Упырь Лихой

Жестокий броманс

В оформлении обложки использована гравюра Павла Лосева из «Морской серии», 1998 г.

© Упырь Лихой, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

Предисловие издателя

Если это первая книга Упыря Лихого, которая попала к вам в руки, и раньше вы о таком авторе не слышали и при этом вас легко шокировать инвективной лексикой, описаниями сексуальных практик и тем более неконвенциональных сексуальных практик, – не то чтобы я рекомендовал вам отложить эту книгу; отчего же, может быть, вы откроете для себя что-то новое – что я рекомендовал бы, так это для начала ознакомиться с предыдущими книгами Упыря Лихого или по крайней мере с моими предисловиями к ним.

Мне не хотелось бы повторяться. И все же, если совсем коротко: Упырь Лихой – сатирик, исследующий самые темные уголки сегодняшней, уже едва ли не наполовину виртуальной, реальности. Сгущая, для пущего сатирического эффекта, краски, он, тем не менее, ничего не берет с потолка – люди, которых он описывает, действительно существуют, и их куда больше, чем вы, может быть, думаете. Описывая быт и внутренний мир своих героев, Упырь Лихой всегда делает это как бы изнутри сознания героя – при этом не так уж важно, использует ли он свободный косвенный дискурс (то есть рассказ идет как бы от третьего, а на самом деле от первого лица) или, как в этом сборнике, Icherzählung (то есть рассказывает от первого лица без затей). Язык, мысли, быт и мировоззрение рассказчиков / героев этой книги не совпадают с языком, мыслями, бытом и мировоззрением автора. Автор никогда не вмешивается в речь героя, который рассказывает о себе самом, никак ее не комментирует и не оценивает – предоставляя эту работу читателю.

Автор «Жестокого броманса» не хочет выступать для своего читателя учителем жизни, ментором или моральным ориентиром, он просто бесстрастный наблюдатель, исследователь – и тем не менее его книги по принципу «от противного» учат нас быть терпимее, ценить человеческую жизнь и индивидуальность, прощать людям то, что они порой слабы и не похожи на нас. Причем делает это незаметно – пока мы перелистываем страницы в нетерпении узнать, как будут развиваться события, и над каждой страницей хохочем до упаду.

Все это лишь конспект, и за подробностями я еще раз отсылаю к моим предисловиям к книгам «Толерантные рассказы про людей и собак» и «Славянские отаку» (и к самим этим замечательным книгам, само собой). Ну а если в этом нет необходимости, то оставляю вас наедине с новым блистательным сборником самого внимательного, острого и печального сатирика современной России.

Вадим Левенталь

От автора

Дорогой читатель, я пишу о людях «дурной наружности и вдобавок с недобрым сердцем», как сказала бы Сэй-Сёнагон. Герои этой книги мыслят нешаблонно, ведут себя непристойно и выражаются неполиткорректно. Что сделало их такими – вот вопрос, который волнует меня. Все эти люди так или иначе не устроены в жизни. Кто-то из них плывет по течению, кто-то пытается спастись, топя других, кто-то стоит на берегу, боясь намочить пальцы. Ненависть к другим – это прежде всего ненависть к себе, и герои этого сборника отчаянно пытаются найти себя, примириться с собой, понять других людей, насколько это возможно. Эта книга не о геях, не о нацменьшинствах, не о трудных подростках, не о политике, не о нуждах простых россиян. Она о людях, которые отчаянно нуждаются в любви, дружбе и взаимной поддержке, но плохо знают, что это такое. Эта книга о социальной дезадаптации и путях ее преодоления.

Автор не имеет цели оскорбить чувства каких бы то ни было социальных групп, разжечь межрасовую, межрелигиозную вражду либо призвать к свержению существующего конституционного строя. Моя единственная цель – открыть обществу глаза на проблемы людей с ограниченными возможностями социализации.

Синий кит плывет по Фонтанке

Конченый

Сегодня 1 января 2018 года, 3 часа дня. Моя маман набухалась с новым ебырем и уехала гулять. Куда – я не в курсе, потому что телефон у нее выключен. Позвонил батя, хотел поздравить с НГ. Я попросил перевести мне две тысячи на карту, потому что нечего жрать. Он начал задвигать, как меня любит, но я сказал, что люблю мужиков только за деньги, и добавил его в черный список. Жрать на самом деле было что, но маман хуево готовит и вообще от майонеза я всегда блюю. Мы с Фарходом договорились встретиться в бургеркинге на 1-й Красноармейской и отметить все нормально, и вот для этого мне были нужны эти две штуки. Маман не дала, то есть она обещала дать, но все потратила в «Ашане», когда закупалась с этим. Я никому нахуй не нужен.

Ну, делать нечего. Натянул узкачи – там еще дыра на заду протерлась, за что Фарход 30 января назвал меня дырявым. Фарход – это мой лучший друг. Не потому, что я такой толерантный, а потому, что кроме фарходов в нашем квартале нет парней моего возраста. Других штанов у меня, кстати, тоже нет. Зато у маман их штук двадцать, ей нужнее. Я уже хотел спереть у нее, но они все со стразами, вышивкой и прочей херней. Нашел чистый свитер, все-таки Новый год, как его встретишь, так и проведешь. Пуховик у меня тоже дырявый – вчера подрался с Магой и Назимом, они меня приложили об ограду, и в меня воткнулся какой-то штырек. Я просил маман зашить, она обещала, но нихуя не зашила, ей некогда. Налепил на это место пластырь, чтобы синтепон не торчал. И пошел. Вчера снега не было, за ночь он нападал, а сейчас уже растаял. На тротуарах жидкая беловатая херня, ну прямо Фарход в момент его зачатия. Он полурусский-полутаджик. Я зову его хачом. Надо же как-то его называть.

Забились с Фарходом в бургеркинге. Он еле на ногах стоит, спать хочет, ему родаки тоже ничего не дали. Ну, мы присели в дальнем зале, положили морды на стол и как бы спим. Заваливаются Мага, Назим, Алишер и Эльдар. Мне видно, как они заказывают. Мага такой дерзкий, захотел четыре эфес пилснер по акции. Ему почти поверили, у него уже борода растет. Но в последний момент потребовали документы. Он взбесился, швырнул Назиму деньги и идет к нам. Я подставил ногу. Мага споткнулся и рухнул между столиками. Орет:

– Хули ты творишь? Ты совсем конченый?

– Он конченый, – ржет Фарход. – Ваще дырявый.

Говорю:

– Я в тебя не кончал. Не нравится – не ходи тут.

– Ты, сука, нарочно ногу подставил! – злится Мага.

– Тебе мои ноги не нравятся?

Мага харкнул мне на ногу и сел за самый дальний столик, в самом темном углу. А чего он хотел, отпиздили меня двое на одного, у меня теперь шрам под глазом останется. Я в травме из-за этих дебилов просидел пять часов. Там под Новый год всегда аншлаг – кто-то на елку мордой напоролся, кто-то салаты резал и что-то себе перерезал, кто-то на корпоративе неудачно сплясал на столе. Конечно, все делились историями. Только я молчал и смотрел ролики на ютьюбе, потому что я среди поциентов был самый мелкий.

И Фарход пересаживается к Маге. Мага с собой что-то принес и раскуривает за перегородкой. Ваще краев не знает, мудак. Он же понимает, что пиво ему еще нельзя, и постоянно таскает эту дрянь. Слышу, они там захихикали.

Я встаю:

– Фарход, что за дела? Ты мне обещал, что вот этой хуйни больше не будет.

– Фарход, ты ему обещал, – ржет Мага.

– Ты конченый, – говорит Фарход. В его глазах такой характерный маслянистый блеск. Он становится еще более сонным, бродит вокруг столиков в середине зала и падает на сиденье напротив меня.

Входит узбечка с тряпкой, убирает подносы со столов. Смотрит с ненавистью почему-то на меня – рана под глазом, понятно. Фарход медленно мотает башкой, как будто на ней паутина и он пытается отлипнуть от невидимых нитей.

Я снова встал, говорю:

– Мага, козлина ипаный, кури у себя дома! Хули ты сюда приперся?

Он:

– А ты тут хозяин, да? Жопу прижми, дырявый.

И Фарход:

– Ты конченый, поэл?

Я говорю:

– Ладно, уебок, если он курит, дай мне тоже дернуть. Хоть узнаю, что там у тебя за говно.

Мага:

– Говно в твоей дырявой жопе… Ладно, нищеброд, иди пососи у меня. Только под столом.

Он думал, я под стол не полезу, но я полез. Он мне ткнул что-то в рот, я затянулся как следует. Вылезаю, надо мной стоят Назим с Эльдаром и ржут. Я выпрямляюсь, вижу, в руках у Назима поднос с обедом «4 за 200» и соусом «барбекю». Фарход смотрит из-за перегородки:

– Ну все, теперь ты точно конченый.

И все вокруг стало мерзко, не просто мерзко, а люто, бешено мерзко. Я понял, что я правда конченый, кругом говно и чумазые рыла, мои родители говно, я говно, моя школа говно, мой район говно, мой город говно и весь мир говно. Я прошел несколько шагов, упал рядом с Фарходом и говорю:

– Все, нахуй. Теперь я конченый. Мне реально больше незачем жить.

Надо мной стоит Алишер, тычет мне в рот соломинку и требует, чтобы я глотнул из стакана, как будто это поможет от того, что жизнь говно.

– Ты конченый, – твердит Фарход.

– А ты хачик, – говорю я. – Я конченый, а ты хачик.

Внезапно какой-то мужик говорит:

– Хачик – это армянское имя. А твой друг таджик.

Интересно, как это он понял, что Фарход таджик. Не в рот ебаться специалист по чуркам, наверное. Ну и я говорю:

– Хорошо, Фарход у нас чурка и наркоман. Так вас устраивает?

Эти, как только услышали слово «наркоман», свалили в другой зал, чтобы не палиться. И я остался наедине с этим мужиком. Говорю:

– А вам-то, нахуй, какое дело до меня?

Он:

– Меня тошнит от таких, как ты.

Я:

– Мерсилон надо было пить. Тогда бы не тошнило.

Так называется противозачаточное моей маман. Я не уверен, что оно помогает, паходу, она уже сама тупо не может залететь после нескольких абортов. А могла бы родить мне брата.

Этот:

– Щас как дам в глаз!

Я ему:

– Ага, только давай в левый, в правый они мне уже дали.

Он сидит.

Я подошел:

– Ну давай, давай. Я сопляк и школоло, а ты весь такой смелый, уверенный в себе мужчина.

Он:

– Пшел вон, сявка недоразвитая.

Иду. Мимо меня – Катька со Светкой, у Светки какая-то хуйня в руке играет на весь бургеркинг. Я говорю:

– Ты хуйню слушаешь.

Вижу, передо мной как раз эти сидят. Говорю:

– Пока, наркоманы.

Фарход жует воппер, эти ему купили. То есть прошло уже достаточно времени, а я не заметил. Алишер мне снова тычет в рот соломинку.

– Да идите все на хуй, – я отталкиваю Алишера и сам чуть не падаю, а он стоит и смеется.

Натыкаюсь на огромного мужика в полицейской форме – у них тут пост ДПС, бегают погреться. Ну, он скала, даже не шелохнулся.

Выхожу. Очень хочется жрать. Эти бы мне купили, раз десять еще назвав дырявым. Но мне у них брать как-то неохота. Встал на середине тротуара:

– Дайте мне двести рублей, пожалуйста. Я очень голодный.

Народ меня обходит. Я бы и сам себя обошел, так что их понимаю. Придется пойти на физический контакт. Схватил какого-то мужика за рукав:

– Мне нужно двести рублей. Купите поесть, пожалуйста.

Он:

– Пойдем ко мне, сладкий шота.

Я ему:

– Шота – это грузин, а Хачик – армянин. А я русский, и меня зовут Иван. Очень странно, что вы меня приняли за какого-то Шоту. Если не заметно, я блондин и у меня голубые глаза.

И он меня куда-то ведет. Ну, я сразу вкурил, что с этим парнем что-то не так. Какой-то он ебанутый. Такому ничего не стоит меня усыпить, сделать нетрадиционные отношения и расчленить. И я его спросил, все ли пункты намеченной программы он намерен выполнить за двести рублей. И он ответил, что готов сделать даже больше, если я буду слушаться. На что я сообщил, что мне похуй, так как я все равно конченый. По дороге я упал раза три, он меня поднимал. Мы дошли до парадной с дырявыми ступенями и чугунными перилами, у него еще дверь была обита какой-то хренью под кожу и высокая, широкая такая, как во всех домах без капремонта. Он меня затаскивает внутрь. Там никого нет – то ли у него отдельная квартира, то ли все уехали. Под ногами паркет елочкой, на потолке лепнина. В спальне на полках везде книги и такие маленькие пластмассовые фигурки. А на кровати большие, длинные подушки с нарисованными мальчиками в матросках. Я еще решил, что здесь, наверное, его дочка живет. И озвучил это.

Он:

– У меня детей нет и никогда не было. А свою благоверную я выгнал, потому что она сидела дома, жирела, наглела, тратила мою зарплату и даже не кормила. А когда я все-таки потребовал обед из трех блюд, сказала: «В столовку сходи, не жди тут разносолов». А когда женился, думал, она идеальна. Ну просто женщина мечты… Хочешь гуся?

– В каком смысле «хочешь гуся»? В том самом или пожрать?

И он меня отвел в гостиную, где лежал этот самый гусь с яблоками на блюде, и еще принес какого-то красного соуса, не то из клюквы, не то из брусники. Я ем, этот сидит смотрит. На столе полно бутылок со всяким дорогим бухлом. Я спрашиваю:

– У тебя гости были?

Он:

– Никто, блядь, не пришел. То у тебя куча друзей, то ты нихуя никому не нужен, когда у тебя проблемы. Всем похуй.

Я:

– Точно, всем похуй. А ты мне наливать не собираешься? Ну и, там, клофелина подсыпать, чтобы иметь доступ к телу?

Он мне налил всего на донышке. Я выпил, но не вырубился. Наверное, клофелин был хуевый. Я озвучил эту мысль. Если я буду в сознании, мне будет некошерно помирать. Я хочу, чтобы он меня тщательно убил, а не на отъебись.

Он:

– Хорошо, я тебя очень тщательно убью. Но сначала надень кое-что. – И приносит мне наряд горничной.

Я честно сказал, что эта херня на меня не налезет, поскольку я поколение селфи и всю жизнь сижу за компом, а стройности это не добавляет. Так что пусть он представит, как я это надел, а я останусь в чем был.

Он:

– Так не интересно. Тогда будешь со мной мультики смотреть, а я тебе за это дам триста убитых енотов.

Оказалось, что убитые еноты – это валюта СШП. В девяностые ее называли «условные единицы». Триста долларов для меня – огромная сумма, мне на карманные расходы никогда не давали больше пятихатки. Он поставил мультик про членодевку в костюме горничной, которого мучил педофил. Я смотрел и ел гуся. Где-то с пятой минуты глотать гуся было все сложнее. Потом я уже из чисто спортивного интереса натянул костюм горничной. Он даже застегнулся, только я в нем не мог дышать. Говорю:

– Давай, расчленяй. Потому что я конченый, а мир вокруг – говно. Домой я не вернусь. Все заебало.

Он говорит:

– Мальчик, ты спятил? Не буду я тебя расчленять, пофоткаю и все. Мы с приятелем из Москвабада поспорили, сможет ли среднестатистический школотун надеть костюм горничной и выполнять приказы хозяина. Ну, в смысле, насколько может быть реалистичен сюжет мультика, пойдет ли школоло на такое, – и достает айфон.

Я ему:

– Ах ты, ёбань! Я думал, ты нормальный, уважающий себя маньяк, а ты какое-то офисное быдло, которое не способно даже зарезать мальчика, когда он сам просит! Ваше поколение всё тоже конченое! Ты какого хуя, сука, развелся с женой и не сделал мне друга? Почему я должен сосать под столом у фарходов, если ты ипаный эгоист и не думал о будущем своей страны? Ты, блядь, живешь для себя, а обо мне ты подумал?

Он, по-моему, перессал от такого монолога.

Я поправил чулки и продолжаю:

– Как ты, сука, думаешь, почему к тебе никто не пришел? Потому что у тебя, сука, нет настоящих друзей! Тебе, блядь, нужны не друзья, а рабы, тебе же насрать на других людей! И им на тебя насрать! Тебе в твоем офисе пиздят, как ты для них нужен и важен, а сами только и думают, как подсидеть. И бухают они с тобой только потому, что корпоратив. Они все тебе врут, понимаешь? А если бы ты сделал ребенка, я бы щас пошел с ним в ипаный бургеркинг, понял? И мне от тебя надо только двести рублей, а своих убитых енотов в анал себе засунь!

Он снимает на айфон, как я выступаю, и ржет.

Я говорю:

– Ну снимай, снимай, отморозок, тут и спаивание несовершеннолетних, и развратные действия, и вся нетрадиционная хуйня. Так что тебе по-любому придется меня убить. Потому что ты, сука, не сделал сына. И теперь меня гнобят разные маги и фарходы, а я изгой в своей стране.

Окончив речь, я уже сам себе налил и сел, отчего корсаж костюма горничной нахуй треснул по всем швам. Венский стул неприятно холодил мои ляжки.

Этот спрашивает:

– Мальчик, а тебе вообще сколько лет? Откуда такое радение за судьбу страны?

Я:

– Не ссы, возраста согласия уже достиг. Паспорт показать не могу, потому что с собой не ношу. Но можешь поверить на слово, что мне шестнадцать.

Он:

– А мне тридцать шесть.

Я:

– Вот видишь, если бы у тебя был сын, я бы не стал единственным блондином в своей школе.

Он:

– Ты правда думаешь, что мой сын пошел бы в одну быдлошколу с тобой? Я, слава Будде, хорошо зарабатываю и могу себе позволить нормальное образование для детей.

Я:

– Ну еще бы, я необразованное быдло из семьи утырков. У меня по физике двойка и по математике тоже. Трабл в том, что плодятся одни утырки, а белые господа живут в свое удовольствие и юзают малолетних утырков. Так что расчленяй меня, сука, и хватит ржать!

Кстати, по физике и математике у меня реально двойки, но это не только у меня, а у всего класса. Нам тупо не у кого списать.

Потом мне резко захотелось блевать, но я не знал, где сортир, так что немного наблевал ему на ковер и в полиэтиленовый пакет. Поскольку я горничная, мне пришлось это убирать. И тогда я решил, что вот уже теперь я реально конченый, а то, что было до того, – хуйня. После я лежал на кровати, и меня крутило, как лопасти вентилятора, а мужик посоветовал поставить одну ногу на пол, чтобы не так колбасило и падать было удобнее. Я попросил меня уже скорее расчленить, чтобы не мучился. И утром второго я еще блевал у него в туалете желтым. А никаких нетрадиционных отношений не было. Так я окончательно потерял веру в старшее поколение.

Я снял чулки и остатки юбки и натянул свои драные узкачи. Этот еще спал. Я вытащил из его телика флешку, чтобы показать мультик Фарходу. Достал из кошелька двести рублей. Потом немного подумал и взял еще три штуки, потому что за вчерашнее выступление имею право купить себе нормальные штаны и перестать уже быть дырявым. Триста долларов, конечно, не взял. Потому что не знал, где они лежат. Потом думаю: «Надо бороться за свои права». Положил рубли на место, разбудил его и потребовал расплатиться за услуги. Потому что я хоть и достиг возраста согласия, но если он меня наебет, то будет бегать, как Ассанж от Интерпола. Этот достал триста убитых енотов из заначки и такой: «Все-таки надо было тебя расчленить». Но я уже не хотел, чтобы меня расчленяли. Паходу, не надо было вчера брать косяк у Маги, и мир не потерял бы все краски.

На улице было очень заебись, светлее, чем вчера, а снег уже весь сошел. В теле разлилась такая слабость, что я присел на поребрик и позвонил Фарходу, чтобы он меня довел до дома. Но Фарход не смог, потому что они вечером все-таки достали бухла и долго искали меня, боялись, что крышу сорвет. И в процессе поисков как следует накидались. Из всех из них более-менее в норме был Алишер, он меня довез на такси. У них какое-то очень дешевое таджикское, можно взять за сто рублей.

Я долго искал себя на ютьюбе по запросам типа «утырок в костюме горничной», но так ничего и не нашел. Вечером мне стало получше, явился Фарход и остался на ночь, потому что у него дома бардак, младшие сестры вечно ссорятся, отец на праздники всегда что-то готовит из баранины с курдючным салом и заставляет жрать. Фарход уже весь этим запахом бараньего жира пропитался, так что я его погнал мыться, выдал чистую футболку и его одежду постирал, реально противно нюхать. У нас хорошо топят, высыхает часов за восемь. Развесив шмотки, я вставил флешку в телевизор, и мы с Фарходом поняли, что конченый – тот мужик, а не я. Мне еще есть куда расти. И кстати, маман оставила много бухла. Мы с Фарходом культурно выпивали, фапали на флешку и смотрели нового «Бегущего по лезвию». Лучше пить, чем курить всякую дрянь.

Сегодня 3 января 2018 года. Утро збс. Вернулась маман с этим и такая: «С Новым годом, сынок».

Я говорю:

– Не делай вид, что тебе не похуй на меня.

Ну, она сразу в слезы, типа как она меня любит и как хочет, чтобы у меня была нормальная семья. Пришлось ей объяснить, что женщин я люблю только за деньги, а ее поиски нового папы мне нахуй не впились, потому что старый уже вот где. И поскольку мои родители конченые уебки, которые всегда думали только о себе, мне нахуй не всралась их нормальная семья.

И этот:

– Ты как с матерью разговариваешь? Она тебя родила, ты ей всем обязан!

Хотел еще мне врезать, наверное, но передумал. Говорит:

– Хоть ты и конченое чмо, я готов быть твоим отцом, чтобы тебя перевоспитать.

Я ему:

– Тогда дай двести рублей.

Он:

– У тебя с головой вообще как?

Я:

– Сорри, ты мне не нравишься. Я с тобой не хочу играть в папу и сына, есть другие кандидаты.

Фарход в процессе этого разговора оделся и убежал так быстро, как только мог. Я тоже оделся, положил в карман флешку и ушел. Поменял деньги, хотел купить себе нормальные штаны и пуховик. Магазины все закрыты, не брать же в «Ленте». Эти ебучие праздники сведут меня с ума. Позвонил Фарходу, у него отец на рынке работает. Фарход меня сводил на склад, мы выбрали там поприличнее, и он мне сделал скидку. Старое я сразу выкинул в мусорный контейнер, чуть не забыл вещи из карманов переложить. Тут ему позвонил Мага. Меня это нереально взбесило. Я сказал «пока» и побежал в сторону Рижского проспекта.

Хоть я и был пьяный позавчера, но хорошо запомнил, где живет этот. И даже номер квартиры помнил. Звоню в домофон:

– Впусти меня.

Этот:

– Еще чего!

– Ты, – говорю, – недавно украл мою невинность. Хочу еще.

Он открывает. За день стал еще более мрачным и ебанутым. Я ему отдал флешку с интересными мультиками, типа мне чужого не надо. И спросил, что еще есть в меню. Он меня заводит в спальню и дает айпад. Там какой-то комикс про маленьких мальчиков с огромными членами, и на этих членах зачем-то маленькие полосочки, типа цензура. И все эти маленькие мальчики в чем-то белом.

Он говорит:

– Мне выйти?

Я:

– Да, пожалуйста. Я стесняюсь.

Минут через двадцать я ему вернул айпад, весь в чем-то белом. Он сказал, что достойная смена растет. И лег на диван – у него от алкоголя башка, наверное, закружилась.

Я спрашиваю:

– Можно у тебя остаться на некоторое время? Я не помешаю, мне надо тупо дожить до конца каникул.

Он такой:

– Мне все равно.

Я так и не понял, что конкретно ему все равно – или он не против, что я останусь, или ему все равно, что я могу до конца каникул не дожить. И пока я думал над этим вопросом и наливал себе, он заснул. И сполз на ковер. И я увидел, что его конкретно штырит во сне, я сначала подумал, что он эпилептик. Он дернулся несколько раз, изо рта пошла белая хуйня. Я увидел на столе коробки от МИГ 400, очистил его рот от рвотных масс и положил так, чтобы не задохнулся. Принес тазик и воду, начал его трясти: «Сука, пей!» Он нихуя не соображал, пришлось ему в рот ложкой вливать. Потом я его заставил еще раз блевануть и повторил процедуру. Ну тупой мужик, кто же таблетки глотает, когда хочет покончить с собой? От них же толку никакого, а печень будет болеть всю жизнь. Скорую я вызывать не стал – наговорят хуйни, как обычно, и в психушку отправят.

Этот очень долго не мог прийти в себя, так что я уже хотел набрать номер МЧС. Открывает глаза:

– Ты кто такой?

Говорю:

– Я Денис. Ты со мной совершал развратные действия.

Он:

– И какого хуя, Денис, ты приперся мешать мне умирать? Я сегодня слушал ту херню, которую ты наговорил, и понял, что хватит тянуть эту бесполезную лямку. Нахуй всё!

Я объяснил, что от двух пачек таблеток он бы все равно не умер, там случаи летального исхода что-то около 10 %. А печень этим угробить – как нехуй делать. То есть он и дальше будет мучиться, но уже не сможет заливать горе спиртом. И вообще, хватит себя вести как подросток, это мне простительно, потому что я малолетний, а он уже большой дядя, так что пусть бухает и тихо ждет цирроза.

Он говорит:

– Послушай, Денис. Я тебе заплачу пятьсот долларов, а ты со мной останешься до конца каникул. Ты помоги мне, а я помогу тебе.

Я ответил, что мог бы бесплатно у него пожить гораздо дольше, но от такой кучи денег не откажусь. На сколько я останусь, мы так и не договорились.

Мы весь вечер играли, он на десктопе, я на ноуте. Почти не разговаривали. Потом он поставил депрессивную хуйню под названием «Печальная Белладонна». Я сказал, что он совсем ебнется, если будет такое смотреть, и повел его гулять.

Мы побродили у отеля «Азимут», перешли реку, он меня довел до какого-то переулка, показывает стеклянную дверь с кирпичным крылечком. Оно облицовано плиткой, которая уже вся раскололась. За дверью видны следы ремонта. Ну, ничего необычного. Наверное, там будет какой-то офис или магазин.

Он говорит:

– Знаешь, что это такое? ХЗ сколько лет назад тоже была аномально теплая зима. Тут был хачмаркет. И его разгромили малолетние гоблины, которым не хватало на траву. Я был постарше, но все равно участвовал, потому что ненавидел барыг. Конкретно в магазине никто траву не продавал. И парень там работал нормальный, он меня бараниной на праздники угощал, у них есть такой обычай – в праздники часть угощения приносить иноверцам. Я теперь вообще не могу понять, зачем мы разгромили этот магазин. И знаешь, что самое интересное? Мелкий, который все это начал, – он был твоего возраста – утром снова пришел в этот хачмаркет.

– И что же тут интересного? – спрашиваю я.

– А ты сам подумай, ты же так круто задвигал про снижение рождаемости.

– Хочешь сказать, дело не в хачах и не в тебе, а во мне самом? Типа я такой дурак, сам не знаю, чего хочу, и во всех своих бедах виню других? А ты не думал, что я родился в говне и у меня нет никаких перспектив выбраться из говна? Батя пьет. У маман тупо нет денег на репетиторов и на взятки. Я даже ЕГЭ не смогу сдать, потому что математику не знаю нихуя.

– Да мне похуй, сдашь ты ЕГЭ или нет.

Вот и поговорили. У меня от этого настроение как-то резко упало, я даже предложил ему взяться за руки и прыгнуть с моста в Неву. Он долго ржал. Мы купили виски и кока-колы в «Пятерочке», стояли на набережной и пили по очереди из горла. Я уже конкретно нажрался и перевесился через перила, этот меня оттащил. Тут звонит Фарход в не ебаться расстроенных чувствах. Говорит, все его заебало и он прямо щас прыгнет с крыши. Я заплетающимся языком спрашиваю, где этот долбоеб. Оказалось, он стоит на крыше дома рядом с костелом. Этот дом уже даже не подлежит ремонту и тупо затянут зеленой сеткой. Там даже бомжи не живут. И вот я вижу Фархода на крыше, он стоит и держится за молодую березку.

Я ору:

– Идиот, здесь три этажа! Ты не убьешься! Только инвалидом станешь!

Фарход упал. К счастью, на крышу, а не вниз. Этот за ним сходил. Фарход пьяный в десять жоп. На лице сопли. Я спрашиваю, что конкретно его заебало, он отвечает, что заебало всё. Ну что ты будешь делать с таким дураком? Притащили к этому. Этот предложил посмотреть вместе что-нибудь. Фарход требует Годара, причем непременно в блюрее, авишка ему не катит. Я его уломал все-таки на Линча. Этот обозлился, что молодежь стала слишком выебистая, и послал нас в спальню с ноутом, а сам сел в гостиной смотреть «Кошачий суп».

Через десять минут не вытерпел, вламывается:

– Мальчики, вы реально любите Годара? Вот честно-честно?

Фарход ответил, что вообще предпочитает Ходоровски. «Фандо и Лис» подойдет.

Мы скачали «Малхолланд драйв», но на самом деле мы его уже смотрели хз сколько раз, так что заскучали, выпили еще, и я залез к Фарходу на колени, типа побороться. Этот за нами наблюдал через дверную щель. В общем, он был не сильно против Фархода. И вот уже Фарход вцепился в меня мертвой хваткой и говорит, что Аллах любит меня, а он любит Аллаха. У него всегда так, когда нажрется. Иногда еще танцует, как дервиш.

Этот спрашивает за дверью:

– У вас такой крепкий броманс?

Фарход начинает мне дрочить. Дальше у нас никогда не заходит, потому что мы все-таки друзья, а не извращенцы. Я вообще не представляю, зачем заниматься половой еблей. По-моему, ебля – это мерзко. Зачем засовывать в кого-то? Кому от этого станет лучше? Перед тобой другой человек со своим внутренним миром, а ты в него вдруг суешь, как в кусок мяса. Это ненормально. С Фарходом я фапаю только потому, что давно к нему привык. На самом деле Фарход няша, он реально очень добрый и всегда мне помогает. Фарход хороший.

– Ну сделай мне рукой, – ноет Фарход. – Я тебе противен, да? Ты не хочешь, потому что я чурка?

– Магу попроси.

Ладно, сделал ему, чисто чтобы не ныл.

Этот в гостиной кому-то жалуется по скайпу на нравы современной молодежи. Бухают, нетрадиционно ебутся, не уважают старших.

Фарход уснул довольный. Тут мне звонит угадайте кто? Мага. Он рыдает. Говорит, что его жизнь сраное говно и у него нет будущего. Поэтому он прямо сейчас режет себе вены лезвием для педикюра. Я ору:

– Мага, никуда не уходи! Я щас приеду!

Тут до Маги две остановки. Он открывает весь в соплях и кровище. Я говорю:

– Мага, ну я еще понимаю Фарход, он культурный, Годара смотрит. Ему всякое в башку могло прийти. Но у тебя-то две извилины! Как ты ими додумался себе вены порезать?

Он всхлипывает:

– Заебало всё! Я теперь конченый, как ты! Мы все конченые! Весь наш ебаный класс! Никто из нас не сдаст ЕГЭ, мы будем стоять в максраке и говорить «свободная касса». Я не хочу торговать на рынке, не хочу, понимаешь? Я не хочу, чтобы меня считали говном в этой ебаной стране!

Я говорю:

– Мага, ты хипстер, что ли?

Мага идет умываться. Тут я вспоминаю, что Фарход спит у опасного извращенца. А когда Фарход пьяный, он хочет обниматься с парнями и гонит про свою любовь к Аллаху. Этот может не так понять. Перевязываю Магу, ноги в руки, две остановки на троллейбусе – и мы уже там. Мага, паходу, сегодня перекурил, так что и у него все стало в черном свете.

Заходим к этому, я их друг другу представил:

– Это Магомед, это Хуйзнаеткто Педофил.

Извращуга заржал. Мага попросил дядю педофила забрать его ебучую жизнь, потому что нет сил терпеть.

Этот снимает на айфон и спрашивает:

– Мальчики, вы вообще что курили? Спайсы, траву, белого китайца? Откуда разом столько бреда?

Мага такой:

– Сам не знаю. У брата спер. Там уже готовые джойнты лежали. Но это точно не трава. Может, это вообще не наркотик, а домашний табак.

Фарход проснулся, полез к нам с Магой обниматься, смотрел нам в глаза и долго и нежно говорил, как для него важны друзья и как он сам не сможет жить, если нас не станет. А этот снимал бедного Фархода на айфон и ржал над нашим бромансом. Я попросил не позорить дурачка, ему будет очень стыдно, когда протрезвеет. Но этот снимал и ржал, а я заткнулся, потому что мне обещали кучу убитых енотов.

Фарход наобнимался и лег баиньки. Я принес бутылку, пьем с Магой и с этим. Включили хентай. Мага почти не смотрел, он быстро нажрался и заснул. Даже я почти заснул. Звонит Катька. У нее тоже жизнь говно, она решила повеситься, чтобы не стать шлюхой. Я где-то полчаса ее уговаривал не вешаться.

Этот спрашивает:

– А ваша Катька ничего или страшная?

– Мне не очень.

Катька там надрывается, вопя, как не хочет жить.

– А ты бы ее трахнул? Ну, чтобы белых стало больше?

– Да не нравится мне эта Катька.

– Вот и правильно, тни не нужны.

Короче, я сказал Катьке, что мне вообще похуй, будет она вешаться или нет. Четыре ебаната в день – это для меня слишком. Пусть позвонит на горячую линию для подростков. Гугл в помощь.

В пять утра мы проснулись, решили взяться за руки и вместе прыгнуть в Фонтанку, потому что реально заебало все, мир говно и будущего нет. Просыпаешься, у тебя сердце холодит от адреналина и такое мерзкое чувство, что жизнь уже заранее проебана. Ты еще не начал, а она уже проебана. Мы сидели в гостиной и делились мнениями, как у кого она проебана. Магу сильно колбасило, он опохмелился текилой, но ему стало еще хуже. Потом я позвонил Катьке, потому что вместе топиться веселее. И озвучил ей эту идею. Она сказала, что мы дебилы и нормальные люди не топятся в пять утра. И она мне по роже надает за то, что разбудил. Бабам нельзя верить. Только крепкий броманс, только хардкор.

Мы оделись, я говорю этому:

– Веди нас, наш рулевой в море перверсий. Пусть в этом мире станет минус четыре отщепенца.

И мы пришли. Стоим на мосту, смотрим на гирлянды, которые протянуты через реку. Там, кстати, не только гирлянды, но и кабели, которые портят всю перспективу. Справа усадьба Державина, слева общага, там постоянно кто-то бухает на улице, потому что есть где сидеть. Мы сели на перила. Взялись за руки.

Этот говорит:

– Когда-то мы ходили махаться берег на берег. Правый берег и левый берег друг друга ненавидели. На другой берег никто один не ходил, чтобы не отпиздили. Потом мы вместе пиздили азеров. Потом азеры обрусели, и мы вместе с азерами пиздили таджиков. А теперь мы сидим взявшись за руки и хотим утопиться, потому что некого больше пиздить. Теперь все – ебаные русские с говном в головах. Даже у последнего таджика есть аккаунт в твиттере. Мы все ебаные утырки и дохнем от скуки.

Фарход говорит:

– Пойдем пожрем перед смертью. А то западло прыгать на голодный желудок.

Я говорю:

– Согласен. Топиться голодным – это зашквар.

И мы уже хотели уйти. Но Мага потерял равновесие и рухнул вниз. А вместе с ним я и Фарход. Этот удержался. Каким-то чудом, повторяю – чудом я упал не в воду, а на гранитный ледорез. Иначе бы я отморозил обе руки, а так только левую сломал. Мага попал в больницу с переохлаждением. Фарход пизданулся рядом со мной, но почти не пострадал. Спасатели долго нас ругали.

А потом я резко стал этому не нужен. Он же ебаный взрослый. У него там счастья полные штаны, обсуждает с приятелями, как трое тупых школоло играли в синего кита, а он весь такой герой, вызвал МЧС. Пока он там радовался, я жил с двумя спицами в руке, болело пиздец как. Конечно, я к нему пришел и потребовал заплатить за растление несовершеннолетнего, подстрекательство к коллективному суициду, спаивание и хранение детского порно. Он сказал, что лучше бы я утонул, потом достал из заначки пятьсот убитых енотов и дал мне в здоровую руку. Так что нам с Фарходом хватит еще на много обедов в бургеркинге.

Бешеный

Меня зовут Михайлов Олег, мне 17 лет, и я ненавижу сорокалетних мужиков. Вот этих козлов, считающих, что они знают, как я должен думать, что говорить, чему учиться, где работать и ТП. Допустим, сука, ты пришел пообщаться в интернете. Потому что живешь в Московской области в маленьком городе на букву Е, что значит «ебеня», и все твои соседи – ебаное быдло и наркоманы, а их дети – гопники и отморозки. Ну и ты ждешь, что там в интернете такие же реальные пацаны, как ты. Которые поймут твою боль. Но нихуя. Там такие же отбитые деградосы, как у тебя на районе. И только дяди за 30 кое-что читали и уже что-то понимают в этой жизни. Но эти дяди по какой-то их глубоко личной причине начинают тебя чморить, называть «быдлопролетарием», «пэтэушником», «пассионарием» и другими ласковыми словами.

Короче, два года назад я пришел на аниме-форум, и там такие дяди с двумя высшими, как в «Теории большого взрыва». Эти дяди типа умные, Джойса и Филипа Дика читали. Но по какой-то глубоко личной причине дрочат на мультики про девочек-волшебниц и мальчиков-пидорасов. Эта личная причина у них так глубоко в подсознании, что они ее сами не понимают. Я им там всем повзрывал пуканы: сказал, что собираюсь ехать в Украину, чтобы освобождать Донбасс от вонючих сепаров и русского быдла, потому что я за Бандеру. Я на самом деле за Бандеру и за независимость Украины от российских оккупантов, и я тупо говорил о своих политических убеждениях. И я правда собирался на ПМЖ во Львов или Ужгород. Но все решили, что я жирный старый тролль, который косит под малолетку. А потом кто-то стуканул дебильному админу, что я разжигаю расовую ненависть, и меня забанили. А эти продолжали дрочить на девочек-пидорасов и обсуждать, у кого трусы в полосочку, а у кого в горошек. Поубивал бы всех нахуй! И тогда я зарегился на Шики и познакомился с Катей.

Катя – это моя невеста. Ей 15 лет, и она, как и я, за чистоту славянской расы. И она разделяет мое мнение, что в сорок первом Сталин должен был сдать Советский Союз Гитлеру. Тогда бы мы все жили в европейской стране, без гопников и чурок, а турки и сирийцы не шатались бы по Германии и не вставляли бы немецким шкурам. Катя живет в очень культурном городе, где мало гопников. Мы с ней несколько раз дрочили по скайпу, и после этого я решил жениться. Пока нас не обвенчает священник, я даже пальцем к этой девушке не прикоснусь. Она тоже еще девственница. Хорошо, что есть скайп. Нам с Катей нравятся одни и те же тайтлы, например, «Коно-суба», «Оверлорд» и «Горничная-дракон». Ну и вообще мы созданы друг для друга. Я пока могу пожить у нее. Короче, у меня все схвачено.

Для начала я купил три китайских планшета на все, что намайнил непосильным трудом и батькиным электричеством. Планшеты я загнал лохам на авито почти по рыночной стоимости. Из-за некоторых шкур в высших эшелонах власти криптовалюта щас вне закона, так что приходится все делать через жопу, но я справился. Потом я продал еще одному лоху видеокарту, она была совсем новая и с очень крутыми характеристиками, я ему так и сказал. Правда, см. выше. Но ему об этом знать не обязательно. Майнить я больше не буду, потому что найду работу, когда мы с Катей поженимся. Я бы продал и остальные, но ждать западло. Так что я взял взаймы еще десять штук с батиной карты – ну, Катюху еще надо в кино сводить. Также я давно мечтал попробовать суши, но в нашем городе на букву Е их не делают. Батя ничего не заметил, потому что спал, а я быстренько отправил себе перевод с его смартфона. Когда заработаю – отдам. Ну и я поехал. Сначала в Москву, потом в их культурный город на мурманском поезде, потому что он дешевле.

Вокзалы в Москве – это пиздец. Там в залах ожидания вообще нет нормальных людей, одни бомжи. Эти бомжи все косят под пассажиров, у них багаж и приличная одежда, но от них воняет и охрана давно знает каждого в лицо, потому и гоняет. Также эти бомжи там сидят во всех забегаловках и жрут всякую гнусь из баночек и пакетов. Можете представить, сколько от них заразы! У них же у всех СПИД, сифилис и туберкулез, и еще специально в твою сторону кашляют, падлы, чтобы внимание обратил. Ну я не знаю, я бы зачистки проводил и ловил таких, как бродячих собак, а потом стерилизовал и заставлял бы трудиться на благо Этой Страны. А особо злостных – сразу в газенваген. Реально достали, нормальным людям уже сесть негде.

И, главное, половина бомжей – это понаехавшие в Первопрестольную чурки. Они себе назанимали лучшие диваны в курячьем ресторане, а одна русская тетенька из-за таких сидела прямо на полу под табло и делала вид, что читает книжку, но на самом деле спала. А на полу, между прочим, очень холодно и дует, и я еще подумал, что она себе так спину застудит из-за этих чурбанов. А еще одна бабуля лет сорока только и делала, что таскала кучу своих сумок с места на место. У нее, наверное, было не все в порядке с головой. Или она очень боялась охраны и косила под пассажирку в три раза упорнее остальных. Я бы на ее месте тоже ебнулся. Вот, а еще там был такой интересный бомж – таджик с седой щетиной. Он все время приволакивал левую ногу и обходил зал по периметру, подмигивал остальным и ругался на своем непонятном языке.

Я на этом вокзале даже садиться не стал. Там каждое кресло уже зашкварено таким вот чуркобомжом или бомжечуркой. Так и простоял полтора часа до поезда.

Мурманский поезд очень удобный, даже белье в купе уже было постелено, я сразу залез к себе на верхнюю полку, закинул рюкзак наверх и заснул. Меня разбудили, чтобы еще раз проверить билет, а потом разбудили уже на вокзале. В купе зашел какой-то старый хмырь, который встречал тетку с двумя детьми и не давал мне слезть и обуться минут десять. Ладно бы они сразу вытащили вещи и свалили, так нет, базарят, целуются, этот растопырился на весь проход. Я не выдержал и говорю:

– А ничего, что вы не одни тут? Может, мне подождать, пока я в сраный Мурманск уеду?

Они на меня ТАК посмотрели… Но ничего не сказали, только вышли из купе и дали мне спуститься. Паходу, эта баба с детьми до Мурманска и ехала, а родственник зашел побазарить.

Ладожский вокзал мне понравился: там значительно меньше бомжей, потому что сам он очень большой, и они как-то рассосались по периметру. Но, конечно, там тоже полно чурок и цыган. Я купил сим-карту с безлимитным интернетом, проложил маршрут по навигатору и спустился в метро. Станция мне тоже очень понравилась: сама большая, народу мало. И люди очень культурные, не бегают по эскалаторам, а терпеливо ждут, когда доедут. А то в Москве всякое быдло несется по ступеням и обязательно тебе норовит врезать сумкой с ноутом. Вообще, Питер намного лучше Москвы, потому что тут раза в четыре меньше чурок и цыган. Правда, здесь полно пейсатых, что немного портит удовольствие от прогулок. Пейсатые сюда понаехали аж в 19 веке, поэтому давно обрусели и уже не так опасны для общества. Но с ними еще работать и работать, пока не отучатся обманывать русский народ.

Я долго ехал на метро и вышел на станции «Технологический институт», это очень удобная станция, совсем не как в Москве, тут можно просто перейти платформу и так пересесть на другую ветку. А то в Москве заебешься искать, куда тебе надо. Ну и снаружи она выглядит круто. И никаких тебе сраных ларьков у метро, все культурно. Рядом институт, куда я собрался поступать в будущем году. Еще тут бургеркинг, маркет-плейс, несколько японских ресторанов в шаговой доступности, курячий ресторан кфс с Троцким на логотипе и макдак. В нашем городе на букву Е вы такого не найдете, и чтобы всё сразу рядом. Вот, а рядом здесь торговый центр, и там все эти закусочные на одном фудкорте. Короче, как в раю, только бы бабки были.

Это, сука, несправедливо, что всем нормальным людям приходится переть в крупные города, и там же весь сервис, а я из-за таких понауехавших должен выбирать в городе Е между ларьком с шаурмой и привокзальным кафе, где тусят всякие дикие уебки, с которыми в одном помещении находиться стремно. Такие обязательно до тебя доебутся: «А чо один сидишь?», «У тя сиги есть?», «Хули на меня так смотришь?» И это ладно, если трезвые доебутся. Они по синей дыне могут стул об тебя расколотить и вообще там все расхерачить, а потом такие бармену кидают пять тысяч и – «купи себе новую мебель, барин сегодня добрый». Но чо-та у меня пока не получилось купить себе новые ребра или новую челюсть. Я из-за таких мудаков в прошлом году месяц в больничке сосал холодные напитки через трубочку. А я, сука, тогда просто очень замерз и зашел выпить кофе. Ненавижу, блядь, убивал бы таких! А самкам быдла надо вырезать яичники, чтобы их ссаные гены не плодились. И только после этого быдлошкур можно ебать. И надо надевать презерватив, чтобы шкура не заразила чем-нибудь. Мне бы не хотелось, чтобы мои арийские гены смешались с ущербным ДНК какой-то шкуры. Она бы еще начала потом кидать предъявы. Со шкурами иначе нельзя.

Короче, вышел на «Техноложке» – это они так свою станцию называют – и отправился в сторону собора. Катя мне объяснила, что это очень большой белый собор с синими куполами, на которые налеплены золотые могендовиды. (И тут пейсатые дотянулись.) Перед собором стоит большая колонна, сделанная из трофейных турецких пушек, вот прямо смотришь и ощущаешь дух истории. Одно плохо: рядом рынок, а на нем чурки торгуют разным барахлом. И летает стая неопрятных голубей. Голуби – это чурки среди птиц, всегда поналетят, все засрут и перезаражают своим орнитозом. Ненавижу голубей. Вот, а Катя живет в большом старинном доме с видом на этот собор.

Звоню в домофон, мне никто не отвечает. К счастью, пожилая тетка с собакой меня впустила в падик (он тут называется «парадное», если кто не знал). Поднимаюсь на третий этаж, звоню. Открывает дядя в костюме и дорогом итальянском пальто, это я заметил название фирмы, он как раз застегивался. Шарфик у него такой стильный, полосатый. Дядя смотрит на меня… нет, не как на говно. Как на таракана, которые тут уже лет двадцать не водятся.

И такой:

– Мы ничего не покупаем.

Я говорю:

– Здравствуйте, я Олег. Вам Катя не говорила, что я приеду?

Этот:

– Не говорила. – И запирает дверь.

Я говорю:

– Вы не поняли, я Олег. Я приехал к Кате.

Этот:

– Очень приятно, Олег. Катя в школе. Зайдите после трех.

Ну, это очень хорошо, что Катя отличница и не хочет из-за меня пропускать школу. Но могла бы, наверное, предупредить всех. Мне как-то западло с вещами носиться по городу и ждать, когда она вернется.

Ладно, я просидел несколько часов в курячьем ресторане Троцкого. Сходил в собор, отстоял там службу, хоть на меня и косились, потому что я с рюкзаком. Захожу в три. Дома никого нет, у Кати телефон выключен. Я уже забеспокоился: вдруг с ней что-то случилось? В ресторан Троцкого мне уже не хотелось, в соборе я всем надоел, свечница мне даже замечание сделала. Зашел в Катин падик, то есть парадное, сел на подоконник и стал ждать. Пока ждал, заново зарегился на том форуме, где очень умные дяди. Показал им вид из окна. И тут один дядя, по имени Дмитрий, мне сказал, что живет совсем рядом, так что я могу зайти часов в восемь. Не буду скрывать, он мне всегда очень нравился. Он круто нагибает новичков и постит рецензии в стиле «смотрел, пока тазик не треснул». Я даже аватарку взял как у него, из фильма Кубрика. Еще он недавно спас трех школоло, которые хотели покончить самоубийством, прыгнув в реку с моста. То есть он вообще герой, каких сейчас очень мало. Всегда протянет руку помощи пацанам вроде меня. Ну а когда он на меня срал, это было для лулзов, на самом деле он не такой.

Сижу, жду. Смартфон разрядился. На улице стемнело. Люди ходят то вверх, то вниз и очень неприятно на меня косятся. Вот вижу, этот мужик в итальянском пальто вернулся. Я ему сразу:

– А где Катя? Вы понимаете, я очень беспокоюсь, мы договорились, что она меня встретит утром, а у нее даже телефон выключен.

Этот:

– Она сейчас на мастер-классе по гончарному делу, зайдите после восьми.

Я ему:

– Слушайте, может, хоть в квартиру меня пустите? Я все-таки такой долгий путь проделал, чтобы увидеть Катю, и мне немного обидно, что я ее жду на лестнице.

Этот:

– А ты вообще кто? Почему я должен пускать в дом какого-то сталкера?

Ну, я ответил, что Тарковского не смотрел, но в курсе, что сталкер – это вроде черного диггера, и я никогда таким не занимался. Вообще, я увлекаюсь языком ava и уже начал учить C#, а по подвалам и заброшенным зонам я не шарюсь, нет у меня такой привычки.

Этот стоит, вертит связку ключей на пальце. Я спрашиваю:

– А вы-то сами кто?

– А я отец Кати, – говорит этот.

Я говорю:

– Ну, тогда я прошу у вас ее руки. Я верующий, поэтому секс вне брака для меня невозможен.

Он:

– Это какой-то особо тонкий троллинг, да?

Все мужики за 40 почему-то считают меня троллем.

Я говорю:

– Нет, я приехал, потому что мы с Катей любим друг друга и хотим пожениться. Я вам не нравлюсь, да?

– Да мне вообще на тебя плевать. – И такой отодвигает меня и проходит в квартиру. И захлопывает дверь у меня перед носом.

Я ушел в полном ахуе. Поймите меня правильно, я не урод, наоборот, довольно симпатичный, даже местами красивый. У меня нормальная фигура, чистая одежда, зубы почти в порядке. Я ему не хамил. Ничего не пытался продать. Короче, не знаю…

Пошел к Дмитрию, мне все равно надо было зарядить телефон. Есть вероятность, что Катя скоро придет домой, я до нее дозвонюсь и она объяснит своему странному бате, что я его будущий зять. Правда, я уже начал сомневаться, что мне нужен вот такой родственник.

У Дмитрия квартира очень заебись, он один живет в трех здоровенных комнатах, на потолке у него старинная лепнина, в гостиной висит бронзовая люстра, как в опере, и резные двери, и везде антиквариат, и на окнах пурпурные бархатные шторы с золотой бахромой, перехваченные шнурами с кистями. Мне особенно понравились стулья из настоящего черного дуба, с львиными головами на спинках, и старинный барометр. Причем он все это купил, а не получил по наследству. И квартиру он не ремонтировал, а реставрировал. Ему деньги было некуда девать. Т. е. когда он о себе рассказывал на форуме и показывал фотки, то не пиздел, как некоторые. И его квартиру я очень хорошо знал еще до того, как приехал. Он открыл со стаканом в руке, из стакана пахло виски. Мне показалось, что Дмитрий мне не очень рад. Я разулся, положил рюкзак в прихожей и прошел в гостиную. Там у него огромный монитор, на нем фото Артема Исхакова[1], это такой фон рабочего стола. Я сказал, что тоже одобряю старое доброе ультранасилие. Он что-то хмыкнул типа «будь как дома» и полез на форум, как будто меня тут вообще нет.

Но я очень сильно замерз и был тупо рад, что он меня пустил погреться. Я решил быть как дома, поэтому поставил чайник и налил себе и ему. Он даже не заметил. Они там обсуждали какую-то криптоту, я поставил смартфон на зарядку, выпил чай, лег на диван и отключился. Открываю глаза – Дмитрия нет, в окне отправки ЛС набрано: «Зацени, наш клоун-фашист из жопы мира приперся». И фото, где я сплю с открытым ртом. Я ничего не сказал по этому поводу, просто лег обратно и сделал вид, что еще не проснулся. Было где-то 11 вечера. Этот вернулся, отправил нашему общему другу ЛС, налил себе еще, взял пульт и сел на мои ноги. Ну т. е. он тупо забыл, что я здесь лежу, и сделал это рефлекторно.

Я смотрю на него, он – на меня. Кстати, он ничего, нормально сохранился, волосы уложены гелем, по виду не скажешь, что колдырь. И парфюм у него какой-то очень дорогой и редкий. Не резкий и агрессивный, как другие одеколоны, а уверенный и насыщенный, я себе тоже хочу такой.

Он:

– Ну, рассказывай.

Я ему рассказал, как меня Катин папа на порог не пустил, этот долго ржал и такой:

– А что ты хочешь, ей 15 лет, тут появляется какой-то понаехавший и заявляет, что хочет жениться на школьнице. Скажи спасибо, что в полицию или в дурку тебя не сдали.

Ну ничего не понимает! Мне самому 17, такая разница вообще не считается. И я же не сразу ебать ее полез, а сначала спросил согласия отца на наш брак. Все сделал по вере, по закону! Раньше в деревнях вообще в 13 лет женились! Даже в «Евгении Онегине» про это есть.

Этот такой:

– Не думал, не думал, что ты на старости лет станешь педофилом…

Ну, я посмеялся над его шуткой. Он спросил, хочу ли я выпить. Я ответил, что не пью. Он заскучал и снова сел за комп, рассказывать, какой я дурак. Пусть рассказывает, главное, чтобы не выпер на мороз. Я позвонил Кате. Она спрашивает:

– Ты кто такой?

Ну, пиздец. Говорю:

– Это я. Ты же знала, что я приеду, так чего отцу не сказала?

Катя, как выяснилось, еще не читала сообщения в скайпе. Ну, ничего, я все простил, я же все понимаю. Спрашиваю:

– Когда встретимся?

И тут она начала ломаться: завтра у нее конкур, послезавтра аквааэробика и сальса, в пятницу снова мастер-класс по гончарному делу, в субботу и воскресенье они с батей едут в спа-отель в Иматру, а на понедельник у нее нет никаких планов. Так что я где-то должен болтаться, как говно в проруби, до этого ебучего понедельника. И Катю ни минуты не волновало, что, может, мне сейчас негде жить, что у меня мало денег и все такое. Шкур это не ебет абсолютно. Вот если бы я пригласил ее в ебучую Иматру вместо бати, тогда другое дело. Я проглотил ком в горле и сказал:

– Окей, тогда до понедельника.

Пять дней мне придется выживать в этом очень культурном городе. Я попросил Дмитрия найти мне дешевый хостел. Конечно, я надеялся, что он пригласит пожить, но он не пригласил и вообще как-то дергался, надеясь, что я поскорее свалю. Нашел какую-то хрень на Литейном и такой: «Ну, заходи еще, если будет время».

Понятно, питерские приглашают тебя только из вежливости. Дмитрий Шамов[2] говорил, что японцы так же пиздят, чтобы их считали радушными и милыми, и не стоит удивляться, что потом никаких обещаний они не выполняют. Если питерец или японец сказал «нам надо обязательно как-нибудь встретиться» или «давайте съездим на горячие источники», это значит «отъебись, дурак, аудиенция окончена». Я такую вежливость вертел на хую. Единственная вежливость состоит в том, чтобы говорить правду, какой бы неприятной она ни была. И я решил сказать Дмитрию правду:

– Мужик, ты мне очень нравишься, и я хочу остаться у тебя на несколько дней. Мне сейчас очень хуево, потому что меня продинамила тян, и я надеялся с тобой поговорить по-человечески, а ты меня позоришь в ЛС. Я тебе совсем не помешаю и сделаю вид, что меня здесь нет.

Он тоже сказал правду:

– Парень, извини, у меня здесь не проходной двор и не сквот для малолетних скинхедов. Если тебя продинамила тян, возвращайся к маме и папе. Бабы – зло. Никогда не доверяй им. Это лучший совет, который я могу тебе дать.

Я спросил: может, он и про ультранасилие пошутил? Может, он на самом деле не разделяет мои взгляды? И Дмитрий такой:

– Малыш, ты не умеешь в иронию.

Очень приятно, когда все тебя считают дебилом. Ну, я наврал, что тоже, конечно, всю дорогу шутил, но у меня это так убедительно получается, что люди начинают меня опасаться. Вот, например, как этот Катин папа. Кстати, у него такая сальная, самодовольная рожа, ну прямо как у Эрнста Рёма.

А Дмитрий такой:

– Не пытайся казаться взрослее, чем ты есть на самом деле. В твоем возрасте нормально быть дураком. Только не надо вываливать на меня все, что ты там чувствуешь, мне это совсем ни к чему, меня это не касается. Расскажи это маме, когда домой вернешься.

Я ему честно сказал, что к маме прямо щас вернуться не могу, потому что у бати подрезал деньги с карты. И надо, чтобы родаки как следует поволновались за меня, потому что иначе будут сильно ругать, а я очень дорожу личным пространством и не хочу ходить по дому поджав хвост.

Дмитрий долго хохотал надо мной, по-моему, он тоже какой-то не очень взрослый. А потом раздался звонок в дверь. Дмитрий открывать не стал. Тогда в замке повернулся ключ. Кто-то сбросил обувь в прихожей, а вслед за обувью, видимо, куртку. Но на этом кто-то не остановился, он протопал в соседнюю комнату, зажег там свет и скинул все остальное. И он был точно не баба, у баб походка другая. Потом он пошел в душ и, судя по всему, не запер дверь. Тут Дмитрий уже занервничал и сказал, что мне пора идти.

А из душа:

– Кому это, блядь, пора идти???

Врывается голый пацан, влепляет Дмитрию пощечину, потом хуяк мне в рыло и:

– Ты, нахуй, кто такой?

Пацан – блондин с фингалом под глазом, больше 16 я бы ему точно не дал. Зато я дал ему в другой глаз, для симметрии. Пацан изловчился и несколько раз врезал мне по печени, а потом побежал на кухню и вернулся с пакетом замороженной вишни на глазу.

Дмитрий говорит:

– Олег, тебе пора идти.

Пацан говорит:

– Нет, твой сраный Олег останется, потому что уйду я!

Дмитрий такой:

– Да валите оба, заебали ваши истерики.

Пацан ему:

– Ну давай, сука, давай, сядь и напиши своим долбоящерам, что из-за тебя малолетние педики дерутся! Ты ведь этого добивался, да?? Тебе меня с Фарходом уже не хватает? Тебе похуй, что Магу из больницы до сих пор не выписали? Ты еще мало детей растлил?

Я говорю:

– Можно я просто посижу на кухне? Я вам не помешаю, просто мне щас реально некуда идти.

И Дмитрий:

– У меня тут не хостел и не хоспис. Где ты будешь доживать свою молодую жизнь, меня не ебет.

Я говорю:

– Блядь, Дима! Мы с тобой знакомы по интернету два года! Я оказался в кризисной ситуации! Ты меня выкидываешь на мороз по непонятной причине. Я ожидал от тебя большего, правда! Я считал тебя другом!

И Дмитрий:

– Ну, бывает. Меня ты считал другом, Оксану – своей девушкой. Хватит выдавать желаемое за действительное. Я тебя позвал чисто чтобы посмотреть. Мы с Ванькой поспорили на четыреста баксов, кто ты – школоло или старая жаба. Ванька проспорил, как обычно.

Тут этот пацан пожимает мне руку и говорит:

– Денис.

– Олег. Ну, ты в курсе.

– Олег, я тебе щас не буду все объяснять, просто посиди на кухне полчаса.

И такой берет Димку за морду и целует взасос. Дмитрий прихуел, как и я. Спрашивает:

– А где Обнимашка?

– У Фархода ларингит, – отвечает Денис и кладет руку Дмитрия себе на жопу. – Выеби меня. Я все обдумал и решил, что готов лишиться девственности с тобой. Я ехал в метро и вспомнил тот ваншот[3], где чикан[4] лапает маленького трапа[5] и сует ему пальцы в анус. И сзади ко мне прижался какой-то мужик, и меня всего нахуй прожгло! Если ты меня не выебешь, я сдохну!

На Дмитрия было просто жалко смотреть, он такой:

– Может, просто хентай поставишь? Вон, иди с мальчиком пообщайся, мне тут один проект скинули, я должен посмотреть до завтра.

Денис такой:

– Хватит фапать, будь мужиком! Нельзя травмировать подростков. Мы ранимые, у нас психика нестабильная!

Дмитрий такой:

– О господи! Возьми в холодильнике банан и отъеби себя сам, только скройся с глаз долой!

Денис орет:

– Дима, ты заебал! Хватит меня дразнить, выеби меня уже, просто нагни меня и вставь! Я хочу твой хуй в свою дыру! Распечатай меня, тварь!

Я считаю, очень глупо просить интернет-задрота, чтобы он тебя выеб. И я пытался объяснить это Денису, пока он нажирался Димкиным виски. Я с Денисом выпил, чисто чтобы его поддержать. Оказалось, этот Денис тоже за чистоту арийской расы, хоть и педик. Еще Денис рассказал, как они на самом деле упали с моста. Получается, Дмитрий не только их не спасал, но сам же в реку и уронил. Обидно, когда у тебя на глазах рушатся легенды.

И вот, сука, два часа ночи, я обнимаюсь с голым педиком, рыдаю в его белое плечо и повторяю, что меня никто не любит, а он тоже рыдает и говорит, что его никто не хочет. А Дмитрий, сука, снимает все это на айфон, чтобы поржать с корешами в интернете. Тут приходит чурка с ларингитом, и мы уже обнимаемся втроем. Но Дмитрий типа не при делах, он натурал, и ему похуй на эти извращения, он нас троих снимает джаст фор лулз. У меня появилась мысль заломить ему руки за спину и отдать эту падлу на растерзание Денису и чурке, но вместо этого я оделся, сказал, что рюкзак заберу позже, и упал. Они через меня перешагнули, поставили в спальне «Бокуно Пико»{Японский мультипликационный фильм, запрещенный к показу на территории РФ из-за наличия откровенных сцен с несовершеннолетними.}, и последнее, что я видел – как этот Денис лежит на кровати, раздвинув ноги, чурка лижет его соски, а Дмитрий пытается ему засунуть банан. Питер – очень культурный город, это я давно понял.

Да господи, куда я попал! Просыпаюсь в коридоре, меня кто-то пинает ботинками. Это Дмитрий, ему пора на работу, и он меня выгоняет, чтобы я что-нибудь не спиздил. А Денису с Фарходом, представьте себе, пора в школу! То есть мне встречаться с одной школьницей нельзя, а этому ебать сразу двух школьников можно! Потому что я никто и звать меня никак, а он авторитетный дядя, полна хата антиквариата!

Ну а я что, я ничего. Лучше у этого Дмитрия в коридоре, чем в хостеле с кучей чурок и сморщенных старых китайцев. Рюкзак я оставил у него, взял пару штук и пошел осматривать город. Через пару часов я понял, что у меня болит горло и я теряю голос. Все из-за Фархода, не надо было с ним пить из одной бутылки. Я позвонил Кате, пока совсем не охрип. Сказал, что очень по ней скучаю и надеюсь встретиться пораньше. Она ответила, что с моей стороны это очень безответственно и эгоистично – подвергать ее инфекционной атаке. Так что до среды, недели мне примерно хватит, чтобы поправиться. И еще она, по-моему, захихикала, ну или просто громко задышала в трубку. Мне это сильно не понравилось, но я сказал: «Целую, пока-пока».

Я долго сидел на втором этаже у Троцкого, потом отстоял службу в соборе, помолился, чтобы Катя не была такой эгоистичной тварью, и пошел в бургеркинг. Там этот Денис с двумя фингалами, Фарход и еще четверо чурок. Я взял «4 за 200»: можно подливать газировки в стакан, пока не лопнешь. Сел рядом. Чурки теснят Дениса, доебываются, и этот Фарход тоже, мужика из себя строит, хотя ночью у них всё было. Денис на них матом ругается. Говорит, у них так каждый день.

Потом левые чурки ушли, а Денис с Фарходом устроились в самом дальнем углу и включили на смартфоне какой-то фильм про штат Айдахо. И я им тогда очень завидовал. И еще Денис очень похож на этого блондина-наркомана из фильма. И тоже постоянно говорит, что любит мужчин только за деньги. Кстати, в бургеркинге продается картофель «Айдахо», то есть по-деревенски, но он дорогой, так что я пробовать не стал. Этот фильм сняли хз сколько лет назад, и он вообще про американцев. Но очень похоже. Я даже сфоткал, как они смотрят это кино. Хотя вообще я педиков ненавижу. Но они не настоящие педики, тут любому понятно, что два парня вместе просто потому, что нужны друг другу. А я, паходу, нужен Кате джаст фор лулз. Смешному дурачку показали сиськи, а он уже влюбился. Вот, и тогда я впервые в жизни почувствовал себя полным идиотом и подумал, кто я, что я тут делаю, зачем я вообще живу и почему все считают меня дешевым клоуном, а я продолжаю доставлять им лулзы. И я сказал:

– Ладно, ребята, я пошел.

Фарход взял меня за руку и заглянул в глаза:

– С тобой все в порядке?

Я ответил, что со мной очень сильно не в порядке, поэтому надо прогуляться. У Фархода большие глаза с мутной радужкой и очень густые черные ресницы. И лицо тонкое и красивое. И волосы курчавые и длинные. И руки теплые и ласковые, как у девушки.

Фарход говорит:

– Если что, мы тут до шести. Потом поедем в Дом кино, смотреть про Сэлинджера. Правда, судя по трейлеру, это полная хуйня, один я бы даже время тратить не стал. Но Денис его фанат.

Я ответил, что хуею с него и что мне надо побыть одному, чтобы во всем разобраться. Ну, как ответил, скорее просипел. И Фарход почти потерял голос.

Я долго бродил по набережной Обводного канала и смотрел на уток, которые плавают в помойной воде и сидят на льду. И ни о чем особенном я не думал. Вообще, хорошо, что я не сразу увидел Катю, зато узнал, какая она на самом деле. И вечером я пошел не к Дмитрию, а к ней.

Звоню в дверь. Она открывает, сама в спортивном костюме и с гантелей. Не знаю, почему только с одной, наверное, чтобы в лоб мне зарядить. И в квартире у них играет очень бодрая музыка. Кстати, вы спросите, где Катина мама. Она умерла от рака, когда Кате было десять. Так что рядом не было женщины, чтобы объяснить дочке, как обращаться с парнями. А такой сволочной батя ничему хорошему не научит.

Я спрашиваю:

– Папа дома?

Катя такая:

– Нет, на работе. А тебе чего нужно? Я же сказала, увидимся в среду.

Я отобрал гантелю, втолкнул шкуру в квартиру и сказал:

– Катя, что у тебя с головой? Думаешь, можно просто так динамить своего парня? Ты хоть понимаешь, где я из-за тебя провел эту ночь?

– И где? – спрашивает Катя.

– Лучше тебе не знать. Это место, где бабы не нужны. Катя хотела, чтобы я скорее ушел, но я попросил дать зарядить телефон и помыться.

Она такая:

– В баню сходи.

Но телефон поставила заряжаться, в прихожей на трюмо. Дальше прихожей она меня не пустила, как будто я опасный педофил, который только и ждет, чтобы порвать ей целку. Я стою, жду. Она тоже стоит. Говорит:

– Если у тебя плохой аккумулятор, купи такую китайскую штуку, чтобы подзаряжать. Еще не хватало, чтобы папа тебя тут увидел.

Я спрашиваю:

– Катя, в чем проблема? Мы с тобой трахались по скайпу. Ты даже разделась до трусов. Это для тебя ничего не значит?

Она такая:

– Ну и?

Тогда я просто взбесился, показал ей фото Дениса с Фарходом и сказал, что ночью трахался с двумя парнями, а шкуры нахуй не нужны.

И у нее бомбануло, потому что, внезапно, это ее одноклассники и она влюблена в Дениса.

Вам знакомо то чувство, когда вас поимели? Я дернул смартфон с зарядки и убежал. Правильно сделал Денис, что забил на эту двуличную шкуру!

Сейчас ночь, на улице пиздец как холодно, у меня температура, я сижу на Балтийском вокзале, тут полно бомжей, от них воняет, и они очень стремные. Мне стыдно перед Денисом и Фарходом, потому что Катя уже растрепала про них всему классу.

На смартфоне осталось 20 % заряда. Я заглянул на форум, там ЛС от Дмитрия: «Почему не пришел?» Я пришел.

Денис и Фарход были уже в жопу пьяные и ласкали друг друга, этот снимал их на айфон. Денис был даже рад, что Фархода теперь чморят вместе с ним. Это лучше, чем когда Фарход его опускал со всей кодлой. А Фарход сказал, что Аллах любит меня и Дениса, и полез меня обнимать. Еще минута – и у меня бы точно встал, уж очень он похож на сасную тянку. Я извинился и лег на диван в гостиной, Дмитрий еще не спал и принес мне плед из верблюжьей шерсти, это было очень кстати, потому что меня колотил озноб. Я попросил укрыть меня еще чем-нибудь и проснулся весь в поту. Было уже утро, Дмитрий стоял надо мной в костюме и трогал мой лоб. Я попросил не гнать меня на мороз, потому что мне плохо и я не такой человек, чтобы воровать у друзей.

Он сказал, что лучше бы я сдох на морозе, и запер меня на все замки. В том числе на тот, который не открывается изнутри. Но я не собирался никуда выходить, мне было сильно хуево. Весь день лежал на диване, грелся в джакузи и дрочил на хентай. Но удовольствие от фапа было неполным, потому что на душе было мерзко.

Тогда я встал на колени перед окном, из которого виден купол собора, и начал молиться. Я просил у Господа послать мир душе р. Б. Екатерины и избавить ее от грехов гордыни и стяжательства. И я просил исцелить ее от лжи и от блуда, потому что православные девушки так себя не ведут и мне самому за нее очень стыдно. Ведь гордыня – смертный грех, она душу напрочь убивает и заставляет смотреть на людей вокруг как на прах под ногами. И люди вокруг мучатся из-за твоего греха, и ищут в себе какие-то недостатки, и тоже пребывают в состоянии вечной смерти. И поэтому мне сейчас так херово.

Я уткнулся лбом в горячую батарею и представлял себе адские муки. Наполовину из Данте, наполовину из аниме про Хладнокровного Ходзуки, это такой секретарь царя японского Ада. У Данте я прочитал только «Ад», потому что в школе задавали, а дальше там не интересно. Я очень долго так стоял на коленях, пока ноги не затекли и холод не разлился в сердце, хотя это странно, потому что батарея-то горячая.

Захожу на Шики. Что за дела? Катя пишет, что хочет покончить с собой, потому что оба ее парня оказались педиками и изменяют ей друг с другом! И целая сотня тупых яойщиц ее жалеет! Это я должен был покончить с собой, потому что она бессовестная тварь. Но не буду, мне похуй на шкур. Пусть эти недалекие существа шликают на меня с Денисом, как на свою недостижимую мечту.

Я еле дождался Дениса. Как я уже говорил, у него свои ключи. Он принес нам суши в коробочках. Тут есть специальные магазины, где таджики за недорого делают японскую еду, поэтому питерские шкуры не такие жирные, как шкуры в городе на букву Е.

Пока Денис наливал ванну и раздевался, я прочитал про себя на форуме много интересного. Оказывается, я участвовал в оргии с двумя голубцами, а Дмитрий угорал от того, какой я тупой гомофоб. Типа, не бывает натуралов, бывает мало водки. Но сам он, конечно, не пил. Он не ебет школоло. Это мы втроем друг друга чпокали. Хотя на самом деле я в коридоре пьяный лежал!

И эти все надо мной ржут и советуют разные снадобья для порванного очка. Ну, так, по-доброму ржут, я для них как сын полка или юнга на корабле. Кстати, именно юнгам и вставляли все кому не лень. И с корабля пацанам было, сука, никуда не деться. Ну и сыну полка тоже особо некуда было бежать – кругом минные поля.

Я на форуме даже не стал отвечать, потому что куда я попрусь с температурой, если Дмитрий меня выгонит? Мы с Денисом сели в ванну валетом, и я даже в горячей воде чувствовал, что у него ноги все еще ледяные. Не знаю, зачем я принимал ванну с парнем – наверное, чтобы доказать себе, что этот мудак Дмитрий неправ и я натурал. Конечно, мне было неловко. Денис тоже смутился, говорит:

– Давай уже вылезай. Тут публики как бы нет, платить никто не будет.

Потом я чуть не потерял сознание, Денис мне что-то накапал, пахло мятой. Когда у тебя температура, нельзя лежать в такой горячей воде. Мы сидели в гостиной, закутавшись в один плед, и смотрели про слона. Я не очень понял, о чем фильм. Слон так и не пришел. Там весь фильм подростки слонялись по школе, а потом два чувака поцеловались в душе и всех перестреляли. Денис объяснил, что их просто заебало это все. Так бывает, что живешь, живешь, и все заебало. Потом Денис берет руками мою морду и долго целует меня в губы. Я не стал выебываться и орать, что ненавижу гомосятину. Потому что меня тупо еще никто не целовал по-настоящему и мне это было нужно. И он это понял.

У него есть Обнимашка, который всегда к его услугам, надо только напоить. Фарход очень ласковый, он хочет, чтобы всем было хорошо. Я не считаю, что они педики. Просто всему миру на них насрать и они живут как могут. А Катя – двуличная шкура.

Мы доели суши, я не выдержал и попросил:

– Расскажи мне про нее, пожалуйста.

– Если кратко – тупая пизда, – отвечает Денис. – Она ко мне уже два года клеится, мне на нее похуй. В начале января еще объявила такая: «Я умираю, чтобы не быть шлюхой». Насмотрелась Линча и считает, что вся из себя такая Лора Палмер и у нее внутри тьма, наполненная мыслями о мужчинах. Так что я, ты и еще пятьдесят юзеров – это у нее вроде гарема. Я бы вообще бабам запретил смотреть Линча, от него одна дурь в голове.

Я признался, что Линча не смотрел, мне больше Кубрик нравится, хотя я и его толком не смотрел, только те два фильма, которые Дмитрий посоветовал. Говорю:

– Блядь, мне так плохо!

И он меня снова обнял, и гладил по голове, и рассказывал про Катю. Как она на нем помешалась и все время выдумывала себе занятия, чтобы убить время, а ее небедный батя оплачивал все ее задвиги. То занялась каким-то пэчворком и завалила всю квартиру цветным мусором, то пошла на конкур за безумные деньги, то начала делать из глины горшки, возможно, даже ночные. Еще Катя два раза в неделю посещает бассейн и танцует сальсу, а на выходные у них с батей всегда мини-брейки. Кстати, она и в теннис играет. А ее батя занимается сквошем. И еще у ее бати есть эллинг в Кронштадте, там два этажа, санузел и кухня, а внизу отдыхает катер. И еще Катя занимается с репетиторами, которые преподают на юрфаке СПбГУ. А в эту школу ходит чисто потому, что она рядом с домом.

Так за полчаса я осознал, какая огромная пропасть между мной и Катей. И еще я понял, что Денис Катю ненавидит. Сложно любить девушку, когда она строит из себя принцессу, а ты все вечера торчишь в бургеркинге и сосешься с таджиком. Но мне похуй, что она принцесса. Сегодня она принцесса, завтра я король. В жизни всякое бывает.

– И как ты думаешь, почему ты ей нужен? – спрашиваю я. – Может, научишь, как ей понравиться?

– Элементарно, Ватсон. У меня нихуя нет. У тебя, как я понял, тоже.

– Все равно не догоняю.

– Олег, ну ты столько аниме посмотрел, сам-то еще не понял? Кате надо, чтобы ей поклонялись, как богине. Поэтому она ходит в минорную школу и делает одолжение быдлу. У нас в классе все такие тупые, что она одна умная. И тебя она выбрала, потому что ты никто. Она мне говорила, что у нее завелся фашик из Усть-Пиздюйска, который не понимает сарказма.

Короче, это всё был сарказм. И когда я сказал, что приеду и женюсь на ней, она написала: «Да-да, конечно, я жду». То есть она и в мыслях не имела, что тупой фашик из города Е придет ногами в ее дом и посмеет ее добиваться. И когда я на самом деле приехал, ее батя перепугался и сразу позвонил ей, а она выключила телефон.

Денис сказал, что его тоже знобит, и мы лежали рядом и грели ноги друг на друге, потому что у Дмитрия очень высокие потолки и в квартире довольно холодно. Про их отношения я даже спрашивать не стал, с этим все ясно. Найти нищего школоло, прикинуться добрым папочкой, дать несколько сотен, унизить и ржать над ним. Вот что нужно Дмитрию. Никому нельзя верить, просто никому.

У Дениса оказалось другое мнение по данному вопросу. Он сказал, что старые дяди жутко одиноки, поэтому очень крепко держатся друг за друга и постоянно ищут молодняк, чтобы пить свежую кровь. И у этого успешного Дмитрия, к примеру, было уже четыре попытки суицида.

И еще Денис сказал, что дурак – это не тот, кто всем верит, а тот, кто всегда говорит правду. Потому что самые открытые люди – самые уязвимые. У таких, как я и Денис, повышенная виктимность. Мы всегда говорим то, что думаем, поэтому нас все бьют и используют. Поэтому нас считают мудаками, а всяких кать – невинными ангелочками.

Пришел Фарход, он сильно кашлял и сразу залез к нам с бутылкой. Обнимашка совсем потерял голос, поэтому просто смотрел мне в глаза и держал меня за руки.

Пришел Дмитрий и сказал:

– Лучше бы вы все трое сдохли, а то у меня температура.

Потом мы вчетвером смотрели «Ветер крепчает», а Денис и Фарход ласкали друг друга. Это у них обязательное условие проживания. Даже если температура или понос.

И мы уже почти заснули, когда Денису позвонила Катя. Он врубил громкую связь, она его долго ругала за измену, а потом говорит такая:

– Я сейчас из-за тебя наглотаюсь таблеток и покончу с собой.

И тут я взорвался нахуй:

– Ты, сука тупая! Хочешь сдохнуть? Я тебе помогу! Я тебя выебу ножом! Я буду резать твою вонючую пизду, пока ты нахуй вся кровью не обмажешься! Я твое лживое ебало разорву, тварь! Я вырву твое сердце и скормлю бродячим псам! Из твоего черепа я сделаю чашу! Жди меня!

Дмитрий хохочет и снимает меня на айфон:

– Понеслась!

Я ору:

– Хули ты ржешь?! Эта пизда до утра не доживет!

Катя орет:

– Заткнись, быдло! У меня папа прокурор! Я все записала! За тобой сейчас полиция приедет!

– Заткни пизду! Ты уже труп, сука! Ты уже труп, ты поняла?!

Денис отобрал и выключил смартфон. Тогда эта шкура позвонила мне:

– Мой папа прокурор! Вали в свою ссаную дыру, гопник ненормальный! Чтоб я тебя здесь больше не видела!

– Сначала я нассу в твою ссаную дыру и порву твое ссаное горло, а потом заставлю пить свою же ссанину, сука, поняла?! А потом я вздернусь, потому что мне на все похуй!

Фарход просто взял меня за руку и заглянул мне в глаза. Тысячелетнюю скорбь арийской расы увидел я в его зрачках. Я понял, что Господь меня любит через него. Господь в его лице послал на землю ангела-миротворца, которому достаточно дотронуться до тебя, чтобы исцелить мятущуюся душу. Я сразу успокоился и отдал ему телефон. Он прошептал:

– Катя, Аллах тебя любит, и мы тоже.

– Друг друга в жопу любите, гомики! – Катя отключилась.

Через десять минут снова звонит и такая:

– Ладно, я вас прощаю, если покажете, как вы трахаетесь втроем.

Ну, Дмитрий был поддатый и переслал этой дуре файл с бананом. Он совсем дебил, не понимает, что сядет на десять лет? Пришлось позвонить ей и наврать, что это я вставлял Денису банан по взаимному согласию. И точно так же я буду вставлять Катерине, только не банан, а швейцарский нож! В открытом виде! Чтобы он у нее там в пизде растопырился!

Дмитрий так ржал, что чуть не помер от перитонита. Трубку взял Катин папа. И говорит очень строго:

– Денис, если тебе девушки не дают, это не повод вступать в нетрадиционные отношения! Я тебя знаю с первого класса, не думал, что ты до такого докатишься! И у Фархода очень интеллигентная мама, а он такими гадостями занимается! Фарход, у тебя папа мусульманин, тебе перед ним не стыдно?

Фарход прошептал, что ему очень стыдно, но когда перед ним голый парень, он уже не владеет собой. Ему хочется обнять весь мир. Вот что бывает, когда таджик смотрит артхаус.

– Учтите, мальчики, я всё расскажу вашим родителям и позабочусь, чтобы вас перевели в разные школы. И это для вашего же блага. А вашего Олега отправим на принудительное лечение. Я сразу понял, что он с приветом.

Я говорю:

– Слушай меня, Эрнст Рём! Никого ты никуда не отправишь, потому что я через десять минут выебу ножом твою тухлую вену и твой поганый интеллигентский рот! Тут только один пидор, и этот пидор – ты, потому что не воспитал нормально свою дочь! А потом я выебу ее в пизду и в сраку, и прорежу дыру, чтобы ебать одновременно в сраку и в пизду, и обкончаю твоей же сучьей кровью твое жирное ебало! Я из тебя, сука, позвоночник вырежу и вставлю вместо него мой хуй! Жди меня, пидор!

У ее бати аж голос задрожал, он такой:

– Успокойся, Олег, у тебя нервный срыв, я сейчас вызову скорую, тебе прокапают что-нибудь и помогут. Только сиди спокойно и ничего с собой не делай. А вы, мальчики, уходите оттуда как можно скорее.

Я отдышался и сказал:

– Извините, это больше не повторится. Я понимаю, что я быдло и недостоин Кати. Спасибо, что сразу мне указали на мое место. Но я здесь останусь, поступлю в БГТУ имени Устинова, и, может быть, Катя поймет, что я не совсем тупое ЧМО.

Он такой:

– Олег, пожалуйста, вернись домой к папе и маме, они за тебя волнуются. Поступить всегда успеешь, ты давай там готовься и приезжай в конце мая.

У меня аж слезы брызнули из глаз, я такой:

– Спасибо, что верите в меня! Я буду очень-очень стараться! Я правда очень сильно люблю Катю! Катя, прости меня за всё, я дебил!

И мы еще наговорили друг другу много теплых слов, а потом я пошел умываться. Тут меня оп – кто-то обнял сзади. И Дмитрий говорит:

– Глупый мальчик, ты так ничего и не понял. Не нужны нам никакие кати, нам нужен только броманс. То есть тесные гомосоциальные отношения несексуального характера.

Я сморкаюсь в джакузи и говорю:

– Может, ты и прав.

Я у него прожил еще две недели, весь по уши в бромансе, он меня даже свозил в аквапарк. Сейчас я дома и посылаю луч поноса всем дядям под сорок и за сорок, которые глумятся над пацанами. В мае я вернусь и буду поступать, но не из-за Кати, а чтобы стать взрослым, сильным и независимым, как он.

А фото этой шкуры в трусах я развесил по всему контакту.

Бача-бази

Меня зовут Фарход Рахимов, мне 16 лет, и я русский. Моя мама работает в Эрмитаже, она специалист по искусству Таиланда и знает пять языков. Мой папа родом из Душанбе и в данный момент продает пуховики на Троицком рынке. Семнадцать лет назад папа был очень красивый. Если вы смотрели фильм Нагисы Осимы под названием «Гохатто», вы примерно знаете, как тогда выглядел мой папа. Я на него похож, только у него волосы прямые, а у меня очень пышные кудри, в которых ломается расческа. Когда я гуляю, на меня засматриваются не только девочки, но и мужчины.

Мы живем в двухкомнатной съемной квартире с моей старшей сестрой Тамано и младшими-близняшками, которых зовут Фарзона и Шабнам, в честь никому не интересных таджикских певиц. Точнее, мама и папа живут в маленькой комнате, а я в большой с тремя девочками. За все 16 лет моей несчастной жизни я ни разу не оставался один дома, и зимой у меня всегда насморк и болит горло, потому что кто-то из сестер обязательно хватает простуду, а я заражаюсь от них. У меня в карманах всех зимних курток лежат леденцы от кашля и салфетки, натыренные из разных кафе. Там я сижу, просто чтобы отдохнуть от сестер.

Мои сестры ведут активный образ жизни. Тамано, которую все зовут Тату, учится в Кульке и занимается лошадьми. Вы иногда можете видеть, как она едет на рыжей кобыле по Митрофаньевскому шоссе или катает кого-то в карете на Дворцовой. И если вам интересно, кто засрал весь Вознесенский и Измайловский проспект, – это сделала моя сестра Тату. Она вечно перекармливает своих кляч.

Тату, как вы поняли, самая нормальная из сестер. А младшие, эти две самки шакала, танцуют в ансамбле. Допустим, ты сидишь, смотришь Годара. Вваливаются шесть девок, твоего Годара сразу нахуй, ставят свой шакалий вой и начинают вертеть перед тобой жопами и трясти животами. И еще в бубен колотят у тебя над ухом. И считают, что ты весь озабоченный, поэтому от их танцев как в раю. Ты идешь в спальню мамы и папы, но девки и там тебя достают, потому что у Шабнам очень симпатичный братик. Но это ладно. Костюмы они шьют сами, у нас же кризис в стране. И плевать, что ткань стоит дороже готовых изделий. У них каждые выходные пэчворк с декупажем, ну я не знаю, как это уже назвать, разложат эту херню, и долбят швейной машинкой, и тычут стразы. В ансамбле 13 девушек, и каждой надо пошить костюм, каждая по пять раз ходит на примерку, а меня гонят на кухню, нюхать папины казаны и сковородки. Как мои сестры орут, это даже объяснять не надо.

Орут они обычно на меня, чтобы что-то принес, вынес, прибил, помыл, подержал. Иногда полчаса клей отскребаешь или стоишь, как средневековый паж, и держишь край очередной юбки, чтобы не валялся на полу.

Но это еще не самое страшное. Страшное – когда вся толпа девок, включая двух твоих сестер, тебя одевает в только что сшитые наряды, красит и заставляет разучивать национальные танцы. В Средней Азии существует древняя и позорная традиция одевать красивых мальчиков в женское платье и выводить их танцевать перед сборищем мужчин. Обычно на свадьбах или каких-то других торжествах. Потом мальчики оказывают сексуальные услуги заинтересованным лицам. Благодаря русским, слава Аллаху, этот прекрасный обычай начали забывать, но в Афганистане и Пакистане красивых юношей дерут до сих пор. Такие парни называются бача-бази.

Если я отказываюсь танцевать, то получаю от Шабнам по башке. И если я плохо танцую, девки меня поправляют и пинают под жопу, чтобы я исправился. На самом деле у этих дур есть где репетировать. Тут недалеко бывший кинотеатр, который переделан в досуговый центр для молодежи. Им просто нравится меня доставать и делать из меня бабу. Папа один раз пришел пораньше и увидел, что они со мной творят. Но ни слова не сказал, просто ушел к себе. Он тоже неконфликтный. Мне было так стыдно, что я перед ним плясал в бабском наряде и с блестящей херней на голове! Я его не сразу заметил. Девки орали, свистели и хлопали в ладоши, а он смотрел. Я побежал к нему и долго просил прощения, хотя на самом деле я не виноват, это все они.

Папа просто сказал:

– Фарход, почему ты не дружишь с мальчиками?

И я поклялся папе, что буду дружить с мальчиками, хоть сдохну, но буду! Потом я обнял папу и разрыдался. Я знал, что это ненормально, когда парень плачет, но не мог остановиться. Папа меня гладил по голове и шептал:

– Ты не виноват, Аллах нас сотворил такими, какие мы есть.

Я сказал:

– Папа, мне это самому противно, просто мне деваться некуда! Я обязательно найду парня и буду проводить время с ним, а не с этими дурами, они у меня уже вот где!

Я еще раз обнял папу, ушел в библиотеку на углу Измайловского и Обводного и до самого закрытия читал «Мир как воля и представление». Я буду поступать на философский в Герцена, там конкурс маленький.

Шопенгауэр – молодец, навалял бабе, которая шумела и мешала ему заниматься. Я бы так не смог. Его очень трудно читать, и когда вникаешь, только себя расстраиваешь. Видишь, как человек бьется от того, что хочет нагнуть всю Вселенную, а достичь ничего не может. Единственный способ справиться с этим – подняться над всем и просто созерцать свои желания, это такой защитный механизм, по Фрейду. Но, знаете, мне очень трудно подняться над своим несчастьем и рассмотреть его интеллектуально в костюме турецкой танцовщицы, когда сестры пинают меня под зад. Зато очень легко сжать свою волю до размеров горчичного зернышка и потерять ее между половицами.

Я совсем не сверхчеловек и никакой воли к власти у меня нет, я просто мечтаю, чтобы меня оставили в покое. И тогда я понял, что они все трое неправы: и Шопенгауэр, и Ницше, и Фрейд. Они были просто очень авторитарными личностями, у которых воля преобладала над остальным. На самом деле важно только то, чтобы к тебе относились как к человеку. Чтобы кто-то хоть иногда спрашивал: «Фарход, а что нужно тебе? О чем ты сам думаешь, что ты чувствуешь?» Я же всех выслушиваю всегда – и Дениса, и Катю, и Магу, и Алишера. Мага, Алишер и Эльдар вообще понятия не имеют, чем я увлекаюсь. Они думают, я дурак, потому что не люблю рэп. Катя считает, что у меня две извилины в голове. Она со мной общается только потому, что я тусуюсь с Денисом.

На самом деле меня и Денис часто утомляет, когда называет хачом. Я хорошо себя чувствую, только когда читаю или смотрю что-то и веду диалог с автором. Например, когда я читаю Фрейда, я представляю, как лежу у него на кушетке и рассказываю, как хотел бы убежать с папой в Парагвай, подальше от сестер. А он такой: «Сынок, да у тебя комплекс Электры».

Я считаю, когда человек страдает от неудовлетворенных желаний, ему не нужно ничего добиваться или переосмыслять. Нужно просто взять его за руку и объяснить, что счастье – не в этом. В чем оно, я пока не знаю, потому что по-настоящему счастлив никогда не был. Если за руку не помогает, его надо обнять крепко-крепко, как будто ты с ним единое целое, и тогда его дурные мысли перейдут к тебе, а тот покой, который у тебя в душе, передастся ему. Если и это не помогает, то он конченый, и ему вообще ничего в этой жизни не поможет, только ранняя смерть как итог бессмысленного существования. Можно еще подрочить и сделать ему ртом, но это крайняя мера. Тогда у человека надолго воцаряется мир в душе. Примерно на сутки.

Однажды Катя меня пригласила в суши-бар, угощала и плакала, что Денис на нее не обращает внимания. Я очень долго ее жалел, потом предложил: «Давай просто пойдем в туалет, и я тебе полижу? Тебя это успокоит, правда». Она назвала меня дикарем и убежала, так что платить пришлось мне. Денег у меня не хватало, пришлось срочно вызывать Дениса. Зато я доел Катину тэмпуру из креветок с устричным соусом. Ну и все ему рассказал про то, как страдает Катя. У Дениса очень трудный характер. Катя ему успела позвонить и наврать, что я предлагал ей секс. Но давать чурке – это ниже ее достоинства. А Денису надо перестать дружить с таким говном, как я.

Мы еле расплатились с официантом, и последние 50 р. я еще дал на чай. Выходим. Денис начинает на меня гнать, что я неблагодарная тварь и приставал к его девушке. К его девушке, понимаете?! Вы бы видели, как он обращается с этой девушкой! А как он обращается со мной! Начал обзывать меня хачом и руки распускать. Хорошо, рядом проходили Мага и Назим, они ему наваляли и порвали штаны. Так что я потом стебался и называл его дырявым, а у него не было денег на новые. Я ему мог бесплатно принести со склада, папе их девать некуда, плохо берут. Денис мог просто извиниться. Я же к ней не приставал, понимаете? Это из-за него же! Я знаю, что если кончить, сразу настроение поднимается. Мне вообще девушки не нравятся, я Кате хотел помочь как друг, от чистого сердца.

Денис мне говорит, что Катя его девушка, а Кате – что ему на нее насрать. Я не знаю, зачем он это делает. Хочет, чтобы я думал, что у него есть девушка? Или хочет, чтобы Катя не слишком много на себя брала? Или на самом деле хочет быть ее парнем, но почему-то не может и поэтому ревнует? Или ревнует, потому что она сама заставляет его ревновать, и поэтому делает вид, что ему пофиг на это? У меня от этого в голове все перемешалось. Одно я точно понял: мне очень сильно не нравится эта Катя. Если бы я ей полизал, меня бы потом тошнило неделю.

Летом мы с Денисом ездили к Кате в Кронштадт и плавали по заливу, причем она сама управляла катером. Круто для девчонки, да? Она такая раздевается на пустынном острове и ложится на камень загорать, вообще без всего, даже без купальника. Мы с Денисом не поняли, как поступить в данной ситуации, поэтому просто зашли за руины форта и подрочили. Он мне, я ему. Мы много лет вместе дрочим. Ничего страшного, по-моему, в этом нет. У него физиологическая потребность, у меня тоже. Мы начали еще до того, как прочитали, что это вот это самое. У нас по умолчанию было принято, что рукой не считается. Рукой – это же не секс, правильно?

Ну так вот. Денис ходил в порванных штанах несколько дней. Я пережил празднование Нового года. Не знаю как. В нашей комнате раздвинули стол и весь его уставили закусками, приперлись подруги сестер, в соседней комнате пытались заснуть мать и отец, а мне даже спать было негде и к Денису я пойти не мог, потому что у его мамы новый любовник и Денис на меня еще обижался.

Мама и папа ничего не пили. Ну, папа вообще не пьет, а мама обычно отмечает шампанским. Я сижу на кухне. Смотрю, мама идет в туалет, и ее там тошнит. Я говорю:

– Мама, ты отравилась чем-то? Мне в аптеку сходить?

Она отвечает:

– Да ничего страшного, у тебя будет братик.

Мама, а это ничего, что нас в двух комнатах шестеро? Я и так с ума схожу, а скоро тут будет орать младенец? А когда он вырастет, эти шлюхи будут его наряжать как девочку? И папа будет смотреть, как будто так и надо?

Мама спрашивает:

– Ты рад, что у тебя будет братик?

– Ооооочень рад!

Родители, вам больше нечем заняться? Зачем плодить нищету? Короче, или он, или я.

Я вышел на лестницу со смартфоном и сказал: «Окей, гугл. Медикаментозный аборт».

Я прекрасно понимал, что в обычной аптеке мне ничего не продадут. Я заказал в интернете мифепристон на адрес Дениса, чтобы никто не прикопался. У меня было 5000, я их собирался растянуть на 10 дней, мне их дали на подержанную плойку. Но плойка мне особо не нужна: играю я редко, это папа хочет, чтобы я побольше общался с парнями и у меня были более мужские интересы. Но, понимаете, на 15 квадратных метрах очень сложно ужиться мужским и женским интересам.

Первого января ближе к вечеру я встретился с Денисом в бургеркинге. Мага дал мне покурить какую-то хрень, мы так и не поняли, что внутри. Денис все это время был как в жопу ужаленный, называл меня хачом и чуркой. Я не выдержал и сказал, что он конченый, ему уже ничего не поможет. Денис вообще жуткий эгоист, хочет, чтобы я был целиком в его власти и носил паранджу. Он не хочет, чтобы у меня были друзья кроме него. Так что я нарочно ржу над всякой хренью с Магой, Алишером, Эльдаром и Назимом. И стараюсь это делать как можно тупее. Дениса это бесит. С Денисом мы еще больше разругались, он отправился искать приключений на свою дырявую жопу.

А я остался с четырьмя настоящими таджиками, которые даже знают таджикский, не то что я. Угадайте, кого они опускают, когда рядом нет Дениса? В полночь с 1 на 2 января они меня напоили, нарядили в платье Алишеровой сестры и заставили плясать на столе. Ну, как плясать… Я потерял равновесие и рухнул головой на стекло серванта. К счастью, затылком, а не лицом. Стекло разбилось вместе с рюмками, салатницами и фарфоровыми пастушками. У Алишера родители тоже снимают, и это была квартира какой-то седой бабушки. Мне перед ней очень стыдно. Наверное, она очень дорожила этим сервантом и статуэтками. Я пополз блевать. Мага такой:

– Я же знаю, что у тебя с дырявым.

Я ничего не ответил, просто блеванул мимо унитаза, это его отвлекло. Зато папа может мной гордиться: я дружу с парнями.

Мне было очень плохо – и физически, и психологически, я кое-как оделся и попытался попасть домой. Внезапно я обнаружил, что я не дома, а у Маги. И у него никого нет дома, кроме Маги, конечно, и меня. Я говорю:

– Мага, что с тобой происходит? У тебя же две извилины в голове! Слушай свой рэп, дрочи на телок! Не лезь ты ко мне, заради Аллаха! Просто дай мне проспаться. Я не просил меня поить и накуривать.

Тут надо кое-что добавить. Для Дениса я таджик, но для Маги я – русский. Ну, такой полукровка, недотаджик, не мужчина. И Мага почему-то решил, что со мной все можно.

Говорит:

– Это правда, что ты с парнями всегда обнимаешься, когда пьяный?

– Нет, неправда. С тобой же не обнимаюсь.

Ну как ему объяснить? Я обнимаю кого-то не потому, что у меня не та ориентация. Я это делаю, если у человека тьма в душе и его может спасти только свет моих глаз и тепло рук моих нежных. А если тебе, Мага, надо слить, дергай сам свой конец.

Мага извинился, еще выпил, начал мечтать вслух:

– Когда мы победим, я приду к этому Денису и скажу: «Дай мне десять тысяч и приведи трех молодых женщин. Это не обязательно должны быть твои сестры, можно просто трех незнакомых школьниц. Если сделаешь то, что я сказал, будешь жить еще полгода. Нет – намотаю кишки на фонарь».

Он еще мечтает вступить в ИГИЛ. Или просто зайти в метро с поясом шахида. Я бы ему советовал с этим поясом явиться не в метро, а в здание, идущее на снос. Тогда бы Мага принес минимальную, но все же пользу человечеству.

Я спал и чувствовал, как Мага трогает мои волосы, потом не выдержал и крикнул:

– Да отъебись ты!

Второе января – кошмарный день, все библиотеки закрыты, половина магазинов не работает. Мне пришлось несколько часов просидеть дома, а папа на кухне готовил тушеную баранину, манты и шавлю. Маме стало плохо из-за беременности, она отдыхала в спальне. У сестер были, как обычно, подруги в гостях, а то им СКУЧНО. Так что пришлось сидеть на табуретке между казаном и электрочайником, и я в итоге сам завонял, как баран. Ненавижу запах баранины. Маму все тошнило и тошнило, у нее поднялось давление. Я почитал об этом в интернете и понял, что мама из-за своего тупого пролайферства может умереть или родить дебила. Мне позвонили, я поскорее оделся и побежал к Денису. Перехватил курьера в подъезде, заплатил ему и побежал обратно. Я думал, куда намешать эти таблетки. Положил в кофе. Мама всегда пользуется подсластителями, они горькие. Кофе мама сделала сама и оставила в спальне на тумбочке, я туда подсыпал эту хрень, пока ее тошнило. Мама вернулась из туалета, все выпила и легла спать. Я сходил к сестрам и очень строго сказал, что мама плохо себя чувствует и не пойти бы им погулять. Я их старший брат, так что меня надо слушать хоть иногда. Шабнам надавала мне поджопников, но гулять они пошли, и я тоже.

Я понимал, что скоро начнется что-то очень страшное и мне в это время дома лучше не быть. Но так намного лучше для мамы, для меня и для всех. Я выключил телефон и прибежал к Денису. С Денисом вообще беда! Его снял на улице извращенец, привел к себе и делал с ним страшные вещи. Я у Дениса переночевал, и мы смотрели нового «Бегущего по лезвию», чтобы хоть как-то его успокоить. Лично я считаю, что это говно не идет ни в какое сравнение со старым, но Денису понравилось.

Я ему все время заглядывал в глаза и просил поделиться со мной своей болью. Денис еще больше взбесился и сказал, что я как американская баба из социальной службы и ни в какой сраной «психологической поддержке» он не нуждается. А если мне так надо быть «психологом», я могу надеть колготки и наняться волонтершей. И еще мне надо поменять пол, если я такая слезливая баба.

Я обиделся и выпил целый стакан черного рома. И сказал, что на проблемы Дениса мне вообще похуй. Пусть он хоть у всех извращенцев в городе сосет. Я к нему больше пальцем не притронусь, если он такая мразь.

У Дениса мало нормальных книг, одни детективы и старье, купленное еще бабкой и дедом. Я взял «Лунный камень» и сел читать в комнате его мамы. Денис извинился. Сказал, что хочет мне кое-что показать.

В общем, мне теперь грозит срок до восьми лет. Я посмотрел мультик с маленькими мальчиками, которые вступают в нетрадиционные отношения. И это-то хрен с ним, но нам обоим понравилось, и мне пришлось выключить, чтобы еще больше не понравилось. Денис снова включил. Это он украл флешку у извращенца. А на мне были только его футболка и трусы, потому что мои вещи Денис постирал. И мы сидели рядом, как обычно. И я понял, что Дениса раздирает похоть и ему плохо. Тогда я обнял Дениса и сказал, что Аллах его любит, и пожелал мира и безмятежности его душе, но Денису это не помогло, так что пришлось сделать ему рукой, чтобы унять его похоть, а он мне делал рукой, чтобы унять мою похоть. А все из-за того проклятого мудака, который воспользовался его беспомощным состоянием и делал с ним неизвестно что!

Бывает, что к тебе приходит человек, которого терзают вечные вопросы бытия. Такие вопросы задаются не от хорошей жизни. Обычно человеку в этот момент очень плохо, его надо успокоить, поговорить по душам, вот Шелдон Купер еще советует предложить горячий напиток. В этот момент люди особенно ранимые и могут повестись на любую твою просьбу. Поэтому настоящий психолог никогда не должен пользоваться таким состоянием пациента. Но я готовлюсь на философский и все равно снимаю стресс рукой. Философия и психология все-таки не одно и то же. Можно рассудить так: что плохого в том, чтобы парни друг другу дрочили? Тот же Платон очень одобрял филию, то есть то, что у нас с Денисом. Но я хочу достигнуть высшего состояния агапэ, чтобы любить всех людей и сострадать им.

С Денисом творилось что-то очень плохое, у него лицо посерело и глаза блестели, как у маньяка. Нам пришлось очень много выпить, чтобы заснуть. Утром вернулись его мама и ее мужик. Они сразу посрались, у Дениса просто талант устраивать ссоры на ровном месте. И вот я дома.

Папа сидит на кухне, положив руки на стол, и постукивает по столешнице зажигалкой. А он недавно бросил курить. Дома больше никого нет. Он очень тихо говорит:

– Сынок, где ты шлялся всю ночь? Мы не могли до тебя дозвониться.

У меня заурчало в животе и сердце как будто упало куда-то вниз. Я сел на табуретку и прислонился к стене. – Маму увезли в институт Отта на сохранение.

Я схватил его за руки:

– Папа, прости меня!

– Ну что ты, Фарходжон, ты ни в чем не виноват… На все воля Аллаха, сынок… Давай помолимся.

Мы были в спальне, и я повторял за папой, потому что не знаю арабского. Я много раз это делал, но так и не выучил ничего. Мне очень хотелось, чтобы маме это помогло.

Позвонил Денис и попросил продать ему одежду. Папа кинул мне ключи от склада и сказал, что в таком состоянии никуда не пойдет, он всю ночь не спал, сидел в больничном коридоре, а сейчас с мамой сестры.

Я бы Денису и так дал, но у него были деньги. У него были деньги, понимаете? Ему мать больше пятисот рублей никогда не дает. То есть все это он делал за деньги! А мог бы просто попросить у меня. Я ему так и сказал, а он ответил:

– Похуй на твои подачки.

Я ему говорю:

– Денис, зачем ты себя убиваешь? Ему же похуй на тебя. Твой подвиг никому не нужен. Не надо мне ничего доказывать, просто, если тебе что-то нужно, я тебе все дам, потому что ты мне как брат.

И тут я вспомнил, что сделал со своим настоящим братом. Он сейчас задыхается от химии внутри матки. Потому что я решил, будто могу распоряжаться чужими жизнями. И я в сто раз хуже и Дениса, и даже этого извращенца. Я чуть не убил маму. Я сделал папу несчастным. И нет мне прощения никогда.

Денис говорит:

– Ну что ты смотришь как говна наелся…

Мне позвонил Мага, Денис толкнул меня под ребра, послал на хуй и убежал.

С Магой все было очень и очень хуево. Я считаю, новогодние праздники вообще не нужны, от них люди дуреют. Мага вот так сходу начал пороть такую хуйню, что даже я не понял, что ему нужно. От него сильно пахло травой. Я нашел и конфисковал все, что у него было. Магу закутал в одеяло и напоил сладким чаем с молоком. Папа говорил, это помогает.

Мага вдруг отшвырнул кружку, уперся лбом в мой лоб и такой:

– Нахуй все это, если все равно умрем? Нахуй эти сопливые стены, это небо, эту школу, эту работу! Нахуй жить, если ты пидорас! Знаешь, чего я хочу? Чтобы меня убил кто-нибудь. Фарходжон, помоги мне! Я сам не могу поднять на себя руку. Давай умрем вместе, ты мне, я тебе!

Я говорю:

– Мага, не будь идиотом, я в Герцена на философский поступать собираюсь. Если тебе охота помереть, помирай один. Ты здоровенный кабан, у тебя уже борода растет, почему я тебе должен сопли вытирать?

Он:

– Тогда просто пососи.

– Не буду я у тебя сосать, ты ваще ебнулся, я натурал! Иди у Катьки спроси, если не веришь. Я ее в сортире «Евразии» трахал.

– Тогда убей меня!

Я сказал:

– Ага, щас, только зубы почищу.

И просто ушел со всей травой. Когда Мага придет в себя, ему точно будет стыдно.

Домой мне не хотелось, там папа, как я буду ему смотреть в глаза? Травы мне тоже не хотелось. Ну, я позвонил по своим каналам в общагу на Фонтанке, обменял траву на пять тысяч и бутылку рома. Пошел в дом, который идет то ли на снос, то ли на капремонт. Там было очень холодно и воняло, и в углу на чердаке я нашел мертвую обледеневшую кошку с целым выводком котят, перепутанных пуповинами. Я долго там сидел и смотрел на мертвую кошку, пока все не выпил. Выбрался на крышу. Поссал вниз. Подумал, что мои друзья – дураки, у них нет никаких причин себя убивать, просто в жизни черная полоса. Зато я весь такой на позитиве, отравил маму и брата, чтобы не мешали смотреть Годара. Я дал себе слово, что если мой брат умрет, я больше никогда в жизни не поставлю Годара. Буду смотреть Ходоровски вместо него. Ходоровски тоже ничего.

Позвонила Тату и сказала, что у мамы случился выкидыш. У нее было сильное кровотечение, но сейчас уже все в порядке, ее выпишут через неделю. Я ответил, что пойду сдам всю свою кровь для мамы. Если раньше не умру от алкогольного отравления. Мама взяла у Тамано трубку и сказала, чтобы я немедленно шел домой и перестал нести чушь. Никакой крови ей не нужно, ей даже не делали переливание.

Я пообещал сразу пойти домой, но остался на крыше.

Я хотел полюбить все человечество, но в итоге:

Отравил маму.

Убил брата.

Расстроил папу.

Обокрал Магу.

Зачморил Дениса так, что он скатился до проституции.

Смотрел запрещенное видео.

Употреблял крепкие алкогольные напитки.

Грешил с мужчиной.

Такой грешник, как я, просто не имеет права жить дальше. Я приношу одни несчастья тем, кого люблю. Поэтому мне надо собраться с силами и покончить с собой. Иначе я так и останусь позорным бача-бази, проведу остаток жизни на сайтах гей-знакомств, меня заразят СПИДом, моя семья от меня отвернется, и я сдохну в хосписе в страшных мучениях от саркомы Капоши.

Перед тем, как прыгнуть с крыши, я все-таки позвонил Денису, чтобы попрощаться. Что я ему говорил и что было дальше, я уже не помню. Я стоял внизу, а какой-то мужчина лет тридцати пяти поил меня кофе из картонного стакана. Там рядом кофейный ларек. Кажется, это было латте. Я допил кофе и упал ему под ноги. Потом меня тошнило, тошнило, тошнило! Я оказался в незнакомой квартире, Денис куда-то ушел, я лежал в кровати, меня снова тошнило, страшно болела голова, этот мужчина стоял рядом и держал тазик.

Потом мне стало немного получше, но голова все равно кружилась. Мы что-то смотрели, я не помню что. Этот мужчина спрашивал, правда ли мне нравится Годар. Как кому-то может не нравиться Годар?

Я хотел рассказать все Денису и облегчить душу, но у него встал, а потом он еще и залез на меня. А этот мужчина, его зовут Дмитрий, за нами подглядывал. Потом я заснул, а Мага в это время порезал себе вены. И я обнимал Магу и Дениса и уговаривал их жить, потому что их будущая жизнь прекрасна и очень ценна для меня, а моя жизнь говно, так что пусть мои друзья живут и радуются вместо меня. Я так и не понял, откуда там взялся Мага. Наверное, один извращенец притягивает к себе всех остальных.

Потом мы все решили, что наша жизнь все-таки говно, и упали с моста. Не буду врать, что вся жизнь пронеслась у меня перед глазами. Я стукнулся головой, Денис сломал левую руку, а Магу мы вдвоем вытаскивали из воды, хорошо еще, льда там не было. Мага попал в больницу с обморожением и двусторонней пневмонией. Ему повезло, что только кожа слезла.

В больницу к маме я так и не приехал, потому что сам неделю провел в дурке и всякого там навидался. Папа приносил мне плов в лаваше и совсем меня не ругал. Я уговаривал своего лечащего врача не назначать мне нейролептики, потому что не хотел стать овощем. В конце недели меня отпустили, хотя обещали продержать месяц.

За неделю все встало на свои места. Я окончательно осознал, что я пидор. Я понял, что люблю не все человечество, а только Дениса. Я решил поступать одновременно на философский и на психфак.

На все воля Аллаха. Если он создал меня таким, кто я, чтобы противиться его замыслу? Мне не нравилось, что сестры учат меня танцевать, но втайне я этого хотел. Я же парень, я мог просто отказаться. Но вышло то, что вышло. Дениса переводят в другую школу. Это долгая история, Катин папа получил видео, где я с Денисом, и настучал вообще всем. Дениса мать избила, мне родители не сказали ничего. Натуралом я все равно никогда не стану, лечить меня бесполезно. И другая школа тоже не поможет. Нам же никто не запретит встречаться после школы.

У Димы хорошая библиотека, и он умнее 99 % людей, которых я знаю. Кстати, Дима мне объяснил, что я не оригинален. Святая шлюха уже была у Ким Кидука в «Самаритянке». Про дрочащих школьников есть у Стивена Фрая. Фарход, ты не уникален, ты один из. Привыкай к своей судьбе.

Я долго считал Диму мудаком, но на самом деле он очень стеснительный. Ему всегда хотелось попробовать с мальчиком, но он никогда, наверное, не решится. Он читал и смотрел об этом все, он миллион раз об этом говорил, но никогда не попробует. Недавно он спросил, что я знаю о бача-бази. Это был чисто научный интерес, дедушка Фрейд не даст соврать.

О бача-бази я знаю все, потому что это я! И вчера я спер старый концертный костюм Фарзоны и показал им обоим бача-бази. Оба делали фейспалм и говорили: «Фу, ну ты и пидор!»

Ее папа прокурор

Меня зовут Дмитрий, и я психопат. С остальным, в принципе, проблем нет. Думаю, я не всегда был психопатом, во всем виноват кризис среднего возраста. Кризис среднего возраста – это такой миф кухонной психологии, как ПМС у баб. Мне все твердят, что у меня он.

На самом деле моя главная проблема в том, что после работы нечем заняться. Все, что бы я ни делал, стремительно надоедает. Я занимался дайвингом, каратэ, дзюдо и кайтингом, я угрохал кучу денег на поездку в Альпы. Я перепробовал все сраные фондю и черные ризотто, я ел здоровенные окономияки в Осаке. Я коллекционировал антиквариат. Я купил участок в Ольгино и третий год строю там дачу. Не знаю зачем, но сам проект, закупка материалов, общение с подрядчиком сильно мне помогли. Это отвлекало от неприятных мыслей, по крайней мере когда было тепло и не шел дождь. Как только первые капли били в стекло, я думал: «И нахуя мне это? Все равно умру».

Не то чтобы я сожалел о конечности человеческого существования – мне не хватает какой-то цели, ради которой я шел бы до конца. Конечно, я не такой идиот, чтобы сдохнуть добровольцем за интересы каких-то олигархов. Я бы отдал свою жизнь, допустим, за спасение кучи испуганных детишек из затопленной пещеры. Я бы вытащил бабу из горящего торгового центра. Когда рядом случились те знаменитые взрывы в метро, я жалел, что поехал в тот день на такси.

Когда-то у нас с парнями была ЦЕЛЬ – избавить город от приезжих. Мы добросовестно ловили черных и били. Иногда они нас – тоже. Сейчас, когда рядом на диване спит Фарход, в это трудно поверить.

Иногда мне хочется купить красный кабриолет, выехать на пустынное шоссе, положить камень на педаль газа и влететь в небытие. Или в отбойник. Или в другую машину. Это как получится. Главное, чтоб на полной скорости и всмятку. Ваня говорит, что я малолетний дурак и не дорожу величайшим даром, который у меня есть. Кстати, мне уже сорок. Ване тридцать, но выглядит он на двадцать. Мы смотрим аниме. Он начал в пятнадцать, я в тридцать семь. По-моему, смотреть японские порномультики – это еще хуже, чем быть геем. Я в свое время исследовал пределы человеческого стыда, искал абсолютный плинтус и наткнулся на хентайный форум. Основная аудитория – взрослые, уверенные в себе мужчины. За все время попался только один школьник, Олег. Забавный мальчик, он приезжал недавно. Хотел жениться на какой-то Кате. Новое поколение еще глупее, чем мы.

Скорбную историю моей женитьбы помнит каждый. Особенно тяжко пришлось Ивану, который у меня вместо доктора Фрейда. Понимаю, что похож на идиота, когда цепляюсь к друзьям со своими проблемами.

Как выяснилось, аналоговых друзей у меня нет, только цифровые. Ваня приезжал три раза, чтобы вытереть мне сопли. Олег приперся из каких-то былинных ебеней – и сразу ко мне. Местные не пришли ни разу, когда мне было особенно хуево. Каждый говорил, что «постарается зайти». Среди них были и мои подчиненные, и школьные друзья, и товарищи по универу. И все они хором «заболели». Такая толпа – и у каждого грипп, и так всю зиму.

Лысый бы пришел. Но – Лысый застрелился в январе прошлого года. Перед смертью он позвонил десяти нашим товарищам, таким же бывшим скинам, с которыми мы не виделись хз сколько лет. Ни один не отозвался. В том числе и я. За неделю до того я ему обещал помочь устроиться к нам. Правда, его выгнали еще на втором курсе и он мало на что мог рассчитывать. Он даже не стал ничего присылать – наверное, заранее решил, что его не возьмут. Когда он позвонил, я был в Швейцарии. В тот день я упал, растянул связки и сидел злой в кафе, наблюдая, как за огромным окном катаются богатые утырки. Только вечером я просмотрел пропущенные вызовы и отправил ему смс: «Меня нет в городе, но ты приходи, не стесняйся, я поговорил насчет тебя». Ответил его брат Максим. Было очень стыдно. Но я давно планировал эту поездку и не мог все бросить только для того, чтобы Лысый прошел собеседование. Мне казалось, такой большой дядя справится сам.

Что же случилось с Лысым? Он, как бы это сказать, выпал из обоймы. Что-то в процессе его социализации пошло не так. Что-то сдвинулось на миллиметр, а потом все стало криво и еще кривее. И вроде мозги у него были на месте. Пил он не больше меня, играл даже меньше. Работал охранником. Понимаю, не я виноват в том, что случилось с Лысым. В этом виноват только он сам. Даже не так: человек не сам творит свою судьбу, он только использует случайные возможности, которые дает ему жизнь. Надо было просто попасть куда надо в первый раз, в остальные разы было бы легче. Но Лысому казалось, что легче всего продырявить свою голову. И мозги у него стали не на месте, а на обоях и на ковре. Я видел фото.

С Лысым связана одна примечательная история: когда сосед-таджик не дал ему траву в долг, он подбил нас всей толпой отпиздить барыгу и разгромить хачовский минимаркет. Накурился, захотел жрать и рефлекторно приперся в этот самый минимаркет. Он уже тогда был немного того. Иногда он мне снится, приглашает покататься на красном кабриолете. Я соглашаюсь, но никогда не успеваю доехать до конца – встаю на заднее сиденье, падаю с кровати и резко просыпаюсь. Эта машина – из какого-то клипа, его крутили в начале нулевых. Не знаю, почему мне постоянно снится эта машина.

Когда это накрывает, у меня как будто темнеет в глазах, учащается дыхание и сердцебиение, я не могу ни на чем сосредоточиться и вижу единственный выход в том, чтобы прыгнуть с крыши, утопиться, повеситься либо нажраться таблеток. Не то чтобы я хотел заставить т. н. друзей стыдиться. Я не хочу манипулировать никем. Проблема в том, что, когда это накрывает, я уже не могу это контролировать. Мне хочется сделать это просто так, от самой бессмысленности существования. Однажды, когда мне было особенно хуево, я даже сходил в ЦС, и стало еще хуевее. Я понял, насколько мне отвратительны эти люди и все люди вообще. Зато у меня появилась мечта. Иметь раба. Ну, такого же ебанутого, но менее авторитетного, чтобы исполнял мои желания и не спорил со мной. Чтобы мы мыслили примерно одинаково.

Первого января, как обычно, никто из моих «друзей» не пришел. Я гулял у Техноложки, и меня схватил за рукав какой-то утырок. Сначала я решил, что это бомж, но от него не воняло. Он попросил двести рублей на еду и заглянул мне в глаза. Я увидел бездну, ночь стала еще темнее, чем была. Он сказал: «Выеби меня и разрежь на мелкие кусочки». Я решил, что окончательно ёбнулся.

Подвел его к фонарю и ощупал, чтобы убедиться в его реальности. Утырок оказался обкуренным школьником. Всю дорогу он упирал на то, что уже достиг возраста согласия, а я маньяк-педофил, который обязан его убить и расчленить. Я пытался объяснить, что мне ничего такого не нужно, просто хочется, чтобы человек был рядом. Этот начал на меня орать и обвинять в какой-то хуйне. Особенно его взбесило, что у меня нет детей. Мол, из-за меня славянская раса вымирает.

Денис оказался в сто раз более ебанутым, чем я. Латентный гей, двоечник, трансвестит, алкаш, психопат, проститут, шантажист и захребетник – это все о нем. Несколько дней мы провели в алкогольном бреду с его таджикским другом. В процессе я вытаскивал из Фонтанки этих двух дебилов при содействии МЧС, а какой-то Мага чуть не стал инвалидом. Я не думал, что они реально прыгнут: все подростки – манипуляторы, много пиздят, но мало делают. Я думал, мы посидим, глотнем адреналина и двинемся дальше.

Мы двинулись дальше. Денис с перевязанной рукой ломился ко мне каждый день, позже вышел из психушки сладкий Фарход. И не просто вышел, а осознав себя геем. Они так меня достали, что пришлось сделать им ключи.

Когда Денис впервые ночевал у меня, я чувствовал сквозь сон, как он роется в моих вещах, берет бумажник, достает деньги. Все ценное у меня в сейфе, мне было любопытно наблюдать за этой обезьянкой. Пацан оказался настолько жадным, что положил рубли на место, разбудил меня и потребовал доллары. С тех пор он только и делал, что требовал. Для Оксаны я был чем-то вроде кошелька с хуем. Денис заменил ее идеально. Меня утешает только то, что у парня не бабские интересы. Но мозг он выносит не хуже моей бывшей.

Сама мысль, что я сделаю это со школьником, мне противна. Я не педофил и хочу, чтобы вы это понимали. Мне просто нужен кто-то рядом, чтобы не сдохнуть.

Так о чем я. Вчера где-то в шесть вечера я сидел в интернете, размышляя, какую материнку взять – не потому, что моя устарела, а чтобы обсудить это с Иваном. Я услышал, как кто-то открывает дверь. Думал, это Денис. Я ему крикнул, чтобы сходил за хлебом.

И вдруг входит винишко-тян. Синие патлы, нос картошкой, очки в черной оправе, низенькая, одета в какое-то мешковатое рядно.

Она говорит:

– Вы подонок!

Весьма архаичное обращение, на мой взгляд. На самом деле я не подонок, а падонак.

Я ей, строгим голосом:

– Девочка, тебе известно, что такое незаконное проникновение в чужое жилище?

Она:

– А вам известно, что такое проникновение в чужое тело?

Говорю:

– Ну, в принципе, я смотрел все части «Чужого», так что могу себе представить в общих чертах.

Она:

– Ты трахал Дениса?

Я:

– Отдай ключи и вон отсюда!

Она:

– На, подавись! – швыряет мне ключи и рыдает.

Я говорю:

– Катя, не пори чушь, здесь никто не трахает никаких денисов, разбирайся сама со своими мальчиками. Мне ваши подростковые проблемы до одного места.

Она:

– Да, я Катя! Но это не твое дело! Твое дело за решеткой в петле висеть!

Однако у девочки богатое воображение, она уже успела себе представить, как меня посадили за педофилию, опустили и довели до суицида.

Я говорю:

– Катя, позволь мне самому разобраться, где я буду сидеть или висеть. А ты лучше разберись со своими мужиками.

Взял ее за руку и потащил к выходу. Эта сучка успела оцарапать мне лицо, я ее вышвырнул и захлопнул дверь.

Минут через десять позвонил Денис и наорал на меня за то, что я трахнул его девушку. На самом деле я бы не стал ее трахать, я бы порезал эту стерву на мелкие кусочки и Дениса вместе с ней. Ненавижу лживых блядей любого пола. Я сразу позвонил Марии Николаевне, нашему юристу, и попросил найти мне хорошего адвоката в случае чего. Также я попросил соседку по лестничной площадке засвидетельствовать, что у меня в квартире никого нет, следов борьбы нет и она не слышала криков – на всякий случай. Соседка очень удивилась, но записала время и сфотографировала меня и мою квартиру на смартфон.

После этого я форматнул хранилище с редким и ценным видео, собранным в течение нескольких лет. У Вани тоже есть, не страшно, может переслать.

Денис позвонил еще раз и снова попытался закатить скандал. Он орал: «Точно ничего не было?»

Я ответил, что проблемы школоты меня не ебут. Кстати, хорошо, что у Дениса теперь нет ключей. Когда я поеду в Тай, они с Фарходиком не вынесут всю хату.

Сижу, беседую по скайпу с Ваней, показываю свою расцарапанную морду. Ваня жалуется, что у него камера сломалась, и размышляет, купить ли новый ноутбук или дешевле отремонтировать. Я, конечно, его подбиваю на то, чтобы купить новый – зачем вкладываться в устаревший хлам?

Ваня куда-то отошел: кажется, он варил грибной суп и пора было закладывать лук с морковкой.

Тут звонок в дверь. Я даже не сомневался, кто это. И очень удивился, что товарищ прокурор приперся без группы захвата. Ведь я – враг общества номер один.

Я открыл. Катин папаша вошел.

Я говорю:

– Что, уже отскребли мою ДНК с граблей своей дочери-шлюхи?

Этот молча обежал квартиру, остановился в спальне и сфотографировал изголовье кровати. Конец 19 века, красное дерево.

Я говорю:

– В чем проблема? Я, кажется, не давал объявления «отдам даром антиквариат».

Он:

– Не дергайся. Тут всего твоего барахла не хватит, чтобы откупиться. Я бы тебя закрыл в любом случае. Даже если у тебя в компьютере ничего нет, мы его увезем и найдем. Потому что я знаю и ты знаешь, что ты растлевал малолетних.

– Ты сам-то веришь, что кто-то мог бы трахнуть твою дочь? Оставим в стороне тот факт, что она страшная. В девушке главное – не внешность. Во-первых, у нее мерзкий характер, во-вторых, она врет как срет. В-третьих, она украла мои ключи и незаконно проникла в квартиру. В-четвертых, напала на меня.

Он снял пиджак и кинул на кровать. Я еще отметил, что такое поведение нетипично. Точнее, типично для старых фильмов, где детектив приходит в чей-то дом и начинает глубокомысленную «игру» с преступником. Я сказал, что не стоит строить из себя Коломбо или Пуаро. Если он так мечтает меня посадить – на здоровье, но не факт, что в итоге пострадаю я, а не он.

Он ответил:

– Дима, ты идиот, я сейчас вообще не об этом.

Я не понял, о чем он, но на всякий случай принес виски. И хорошо так налил, граммов по 200. Этот выпил, снял рубашку с галстуком и тоже кинул на кровать.

Говорю:

– Извини, но у меня ОКР, не мог бы ты повесить свои источники бактерий в прихожей, а не там, где я сплю?

Он сел на кровать и такой:

– Это у меня ОКР, так что я оказал тебе честь, положив свои стерильные вещи на следы твоей спермы. И на следы спермы твоих малолетних сожителей.

– Катин папа, ты совсем с приветом? Ты эти тряпки в лабораторию понесешь?

– Дима-педофил, веришь ли, мне насрать, что ты там о себе возомнил. У меня есть видео с двумя подростками на фоне этой кровати и обоев. Которое ты же мне и прислал.

– И где на этом видео я? По-моему, все логично: два подростка из неблагополучных семей украли ключи и трахались в чужой квартире, пока хозяина не было дома. Потом эти ключи у них украла твоя дочь. Есть возражения?

– И как к ним попали ключи?

– Ну, видишь ли, в январе я их вытащил из Фонтанки. Логично, что я дал подростку свое пальто, поскольку он замерз. А подросток опустил руку в карман и нащупал ключи. Возможно, рефлекторно. Возможно, этот ваш Денис страдает клептоманией и приходит в дом, когда меня нет.

– Да ты просто герой, детишек спас, – Катин папа расстегнул ширинку. – Думаешь, я буду заводить дело на такую мразь? Оно мне надо? Я тебя, сука, научу взрослых любить!

Я уронил стакан.

Катин папа ходит в качалку, я тоже. Весим мы примерно одинаково. Но этот сукан зарядил мне по яйцам. Я только и успел простонать:

– Дерешься как баба…

А этот пидор уже держал меня за волосы. Я сказал, что нахуй откушу его отросток, если он посмеет это сделать. Я, несмотря на боль, схватил с полу осколок. Этот сразу меня отпустил.

Говорю:

– Ну и как, научил меня взрослых любить?

Катин папа застегнулся. И такой:

– Скоро ты будешь умолять, чтобы я позволил тебе сосать. Скоро тебе объяснят, что к чему.

Я тоже приосанился:

– На что ты намекаешь? Что меня опустят? Лично я в это не верю. Пара звонков нужным людям – и опустят тебя.

– Нет, Дима, ты очень сильно ошибаешься, опустят тебя. Ты уже сам себя опустил, когда творил такие мерзости с детьми.

И смотрит на меня жалостно, чуть не плачет. И точно, плачет:

– Дима, блядь! Я не мог себе представить, что ты докатишься до такого!.. Ты меня даже не помнишь!

– С хуя ли я должен помнить разную сволоту?

– Дима, ты совсем дурак? Я отрастил волосы.

– Прости, у меня плохая память на лица.

– Когда Аня умирала, я тебе звонил, а ты сказал, что занят!

Я пытался вспомнить его морду и прикидывал, у кого из знакомых умерла жена. Кажется, несколько лет назад жена померла у Лехи. Он возил ее в Израиль, потому что там «медицина лучше».

– Леха, поверь, я никогда в жизни не ебал детей, – я не был уверен, что это Леха, но, кажется, попал в цель. Я принес ему еще выпить и собрал осколки с полу.

Леха совсем расклеился, часа три рассказывал, как мучилась его Аня. В другое время я бы его попросил заткнуться, но пришлось терпеть. Да, он понимает, что избаловал Катю, но она – его единственный ребенок. Он не представляет, как жить дальше после этой трагедии, он не может забыть Аню, она была для него всем. Я тоже тяпнул, разрыдался и сказал, что не могу забыть Оксану. – Ты же сам ее выгнал, дебил, – всхлипнул Леха.

– Я был для нее пустым местом, – всхлипнул я. – Вот это еще хуже, чем смерть.

Леха полез обниматься. У меня заурчало в животе от ужаса.

К счастью, ему позвонила Катя. Он врубил громкую связь и долго обещал, что поставит злого дядю на колени. Катя его ругала за то, что опять накидался, и спрашивала, когда он, наконец, повзрослеет. И так она его ругала, пока не сел телефон.

– Они ей хотели все вырезать – яичники, матку и даже влагалище. Но она отказалась, из-за меня, представляешь? И тогда метастазы пошли в кишечник… – снова начал Леха.

– Я думал ее тупо повоспитывать, а эта дрянь через месяц переехала к другому мужику! И ему, представь себе, насрать, умеет ли она готовить! У них домработница! Она не могла просто сказать мне, что надо кого-то нанять?

– А я сам готовлю… – Леха вытер нос подушкой. – Катя не умеет. Ей надо учиться, заниматься саморазвитием, а не у плиты стоять. Ты, Дима, нихуя не понимаешь в женщинах.

– Леха, пойми, если ты сам зарабатываешь, сам готовишь, сам убираешь и сам дрочишь… Короче, они не нужны.

– Дима, тут важно другое. Если они сами зарабатывают и крепко стоят на ногах, зачем им готовить, убирать и давать тебе?

К консенсусу мы так и не пришли. Леха заснул на моей кровати. В полночь к нам ломилась школота, но я не открыл.

Катин папа проснулся и попросил водички. Я сообразил, что попить в доме нет. Он надел мою футболку, я тоже что-то надел, и мы вышли в душную ночь, с тяжелым запахом сирени и черемухи. Я пожаловался Лехе, что насажали этой ебаной сирени, дышать нечем.

Он такой:

– Дима, ты как старая дева. Сколько лет не ебался?

Я ответил:

– Не твое дело.

Он такой:

– Понимаю. Я бы мог, но это все не то. Не то, понимаешь?

– А что такое «то»?

К нам подскочили Денис и Фарход.

– Вот у них то самое, – объяснил Катин папа. – На самом деле насрать, что они однополая пара. Эти парни тупо на одной волне, а не как ты с этой твоей Олесей… Короче, пошли за попить, пока я не сдох.

– А не пошли бы вы на хуй?! – сказал Денис.

И мы пошли. Не на хуй и не в сетевой магазин, а в маленький «24 часа» на Садовой. За прилавком никого не было, Катин папа прикрыл голову футболкой, проскочил под камерой и достал из холодильника четыре бутылки пива. В служебном помещении заворочался владелец, его зовут Насим, он там и живет. Мы выбежали на набережную. Я всю дорогу ржал над Лехой. Денис и Фарход не верили своим глазам.

Я объяснил, что мы с дядей Лешей и покойным дядей Лысым делали так постоянно. Малолетки не поверили. Денис говорит:

– Это вы перед нами понты кидаете. Чурка у вас под крышей и тупо вам должен. Если надо, он вам целый ящик пива бесплатно даст.

Я позвонил Насиму и сказал, что должен за четыре «клинского». Так я сбил Лехе весь пафос.

На улице, несмотря на гнусный запах сирени, было очень хорошо. Я разглядел даже звезды в небе. Обычно в такое время меня накрывают мысли о суициде, но сегодня, по случаю обретения Лехи, я решил сделать что-то позитивное.

Леха содрал крышку со своей бутылки и оперся о чугунные перила. Внизу проплыл катер со школотой. Я спросил Дениса и Фархода, почему они не отмечают последний звонок, он же вроде сегодня.

– Мы не хотим, – ответил Денис.

– А в гости хотите? – спросил Катин папа. – У меня эллинг в Кронштадте. Уже можно купаться, наверное.

– Мы там уже были, – ответил Фарход. – Мы с Катей не коррелируем.

– Это почему, интересно, ты не коррелируешь с моей Катей? – завелся Леха. – Ты типа такой гордый, да? Может, тебя отмудохать, чтобы ты стал попроще?

– Пожалуйста, не надо меня мудохать, – попросил Фарход. – Я предпочитаю находиться вне вашего дискурса и вашей системы жизненных координат.

– Давай его хотя бы выпорем, пока ювенальную юстицию не ввели? – настаивал Леха.

Фарход – добрый мальчик, он не любит, когда все ссорятся, особенно из-за него. Он сказал:

– Давай!

– Думаешь, я не смогу? – спросил Леха. – Ты у моей дочки парня отбил.

Леха вытащил из штанов ремень, сложил его и вжарил Фарходу. Фарход вскрикнул и вцепился в перила.

– И мне тоже, – попросил Денис.

Леха матюгнулся и выбросил ремень в воду. И тут случилось страшное: Фарход полез к нему обниматься. У него свое понимание дружбы народов, очень тактильный мальчик. И вот Катин папа мечется по набережной, одной рукой сдирая с себя малолетку, а другой придерживая штаны. А Фарход кричит, что Аллах любит его. Кстати, у малыша священный месяц Рамазан. И сейчас он не пьян, а тупо стебется над Лехой. Денис обнимает Катиного папу с другой стороны и заявляет, что Спаситель наш, Иисус Христос, тоже его любит. Катин папа теперь весь в Господней любви.

Парочка китайцев шарахнулась, увидев это. Фарход сжалился над Лехой, дал ему свой ремень, у него узкачи, ему без надобности. Мы еще минут десять смотрели на катера, на воду и на светло-фиолетовое небо.

– Это всё очень грустно, Дима, – говорил Катин папа. – Национальную идею мы просрали. Моя дочь влюблена в гомика. Я раб системы. Аня умерла. Лысый умер. Давай мы хотя бы тебя сделаем счастливым. Какой адрес у Оксаны?

Оксана живет в таунхаусе, в Павловске. Леха настаивал, что надо поехать к ней и сказать, что она грязная шлюха, но я отказался. Мы вернулись к Насиму и украли еще пива, пока он делал вид, что спал.

Светало. На улицах уже не было ни одной машины, на канале – ни одного катера, пьяные компании все куда-то делись, город как будто вымер после ядерной бомбардировки. Денис и Фарход ушли ко мне домой, только мы с Лехой еще стояли на набережной канала Грибоедова и совершенно не представляли, что нам делать.

– Тут недалеко офис Навального, – вспомнил Леха. – Мерзкий тип! Помнишь, что он ляпнул после пожара в «Зимней вишне»?

– Не помню.

– Короче, общий смысл такой: ему все эти погибшие дети до пизды, они для него только повод, чтобы Путина сместить.

– На самом деле они и мне до пизды, – признался я. – На самом деле единственное, что меня волнует, это я сам.

Леха вздохнул и уставился в бледно-голубое небо. Я решил, что он сильно устал, сейчас рухнет и заснет, но товарищ прокурор в этот момент размышлял о вечном. И так он стоял и стоял, запрокинув голову, и я еще подумал, что выгляжу, наверное, таким же идиотом, когда на меня находят экзистенциальные страдания.

– Ты великий грешник, – изрек наконец он. – Ты используешь детей в своих эгоистичных целях. Ты думаешь только о себе. Я помогу тебе убить себя. Пошли!

Я вовсе не хотел, чтобы Леха помогал мне убивать себя, и несколько раз сказал ему об этом. Мы бродили по Подъяческой и искали кирпич. Возможно, чтобы привязать мне на шею? Я объяснял, что одного кирпича мне не хватит, я не Муму, которая весит три кило. Но Леха продолжал свой бессмысленный поиск.

Мы подошли к грузинской пекарне. Там работает очень странный парень: полдня он дрыхнет, полдня месит тесто. У него все время ни хера не готово, я с ним уже несколько раз скандалил. Сейчас он не дрых, а месил тесто. Я спросил, готово ли у него хоть что-нибудь. Он сварганил нам два огромных хачапури.

– У вас, чисто случайно, нет кирпича или большого хорошего камня? – спросил Леха. – Нам оно нужно для правого дела.

Грузин очень странно посмотрел на Леху и принес кирпич. Они недавно ремонтировали крыльцо, просто беда с этими ступенями, крошатся каждый год.

Леха направился на Вознесенский. В одной руке недоеденный хачапури, в другой кирпич. Я – за ним. И вот мы стоим перед огромным окном, за которым видны ряды компьютерных столов. Днем там обычно тусуется политически озабоченная школота, которая хочет наладить жизнь в стране, а сейчас пусто.

Леха торжественно дает мне кирпич.

– Убей себя, – говорит он.

– Леша, давай я просто отведу тебя домой? Катя, наверное, волнуется.

– Ты должен убить себя, – твердит Леха. – Убить нас. Убить все мерзкое в нас. Убить в себе Навального. Я не о политике. Ты понимаешь, для нас не существует нашей страны, наших детей, нашего будущего. У нас есть только наш эгоизм и наше внутреннее одиночество. Думаешь, я живу ради Кати? Нет, я живу для себя. Катя – лишь способ заполнить этот вакуум. Я знаю, что ты не педофил. Я понимаю, для чего тебе Денис. Ты хотел быть отцом, но не срослось. Ты стал не отцом, а тупо манипулятором. Ты используешь чужих детей. Надо положить этому конец. – Леша, иди домой, ты пьян.

– Кидай, – бормочет Леха. – Убей в себе мудака. Иди к Оксане, попроси у нее прощения и это самое…

И вот я стою на проезжей части перед штабом Навального с кирпичом в руке. Мне плевать на Навального и на мою страну. Мне вообще на все плевать, я спать хочу. Максимум, что мне грозит, это штраф за мелкое административное нарушение. Если это поможет успокоить Леху, я только «за».

– Это не потому, что я ненавижу Навального, – говорю я. – Это ради тебя. Ради всех нас, ради нашего потерянного поколения.

Я бросаю кирпич, он отскакивает от стены и летит на тротуар. Я бросаю еще и еще.

– Давай, забей! Давай, забей! – орет Леха, как будто мы на стадионе. Он выхватывает у меня кирпич. Откуда-то сверху на нас выливают ведро воды.

– Заткнись, задолбал уже! – кричит какая-то женщина.

Леха молча обтекает с кирпичом в руке. Из подворотни выбегает винишко-тян, хватает его за локоть и тащит в дом. Ее лицо в слезах. Я же говорил, что Катя, наверное, волнуется.

– Я давно хотел это сделать, но никак не мог решиться, – объясняет Леха. – Мне противно, что в моем же доме творится такая гнусь. Нельзя использовать детишек! У них психика неокрепшая, им в политику вообще нельзя. От этого все зло, они еще мелкие, у них моральные нормы не усвоены. Будь моя воля, я бы вообще запретил голосовать людям до сорока. Спасибо, что поддержал!

– Да не за что, – ответил я.

Дружба народов

Жених

– Понюхай. – Бахти подставляет мне ухо. – Что, лучше пахнет, чем твой хиюго бос?

Я смотрю в окно:

– Лучше, лучше. Отвянь.

– Контарафакт, – улыбается Бахти. – Прошлый месяц Шахриёр в город ездил, сто рублей на площадь продавали. А ты свой хиюго бос за тыща рублей брал.

– За четыре.

Бахти взвизгивает по-девчачьи – то ли от радости, то ли от ужаса перед такими деньжищами.

Хуршед берет его за ворот и быстро-быстро лопочет что-то на фарси. Бахти пинает его кроссовками:

– Сам он Хуршеда, блять. Что он мне женское имя называет? Скажи ему! Бахти – женское имя.

– Отвянь, Бахти. – Я вытягиваю ноги и кладу свернутую куртку под затылок. Мне по барабану, как его называют – Бахти, Бахтиёр или вообще Гульнара.

– Саша-джон… – Бахти пристраивает голову мне на плечо. Бесцеремонная жопа, вечно лезет, трогает мои вещи – диски, мобильник, одежду.

– Дома плюс тиридцать, тепло. – Бахти зевает.

Гатчинский автобус подпрыгивает на ухабах, мы сидим на местах в конце салона. Еще немного – и я пробью макушкой потолок. Какая-то девка впереди обернулась, косится на моих таджиков розовым глазом, шепчет что-то подруге. Вторая говорит: «Кавай!», обе хихикают. Хуршед поджал губы и отвернулся к окну, как будто едет один.

– Саша-джон? – Бахти хлопает меня по бедру.

– Чего?

– Смотри, что я придумал. Если положить золото внутри мыло, его металлоискатель не найдут?

– Кому ты нужен с твоим золотом…

– Не, смотри, у нас золото дороже. На таможня искать будут. Я ложу внутри мыло и зубная паста другой конец. Никто не найдет.

– Это еще у Артура Хейли было, дурак. Там бабу поймали с кольцом в зубной пасте.

– Что, правда поймали? Штраф платил? – Бахти грустнеет.

– Это в книге! – рявкает Хуршед.

Он сын дипломата и стыдится кузена из деревни. Хотя чего стесняться, если оба тут заливаете бетон? Хуршед – высокий, видный мужик, чем-то напоминает актера из старых индийских фильмов. Огромные глазищи, шнобель – настоящий ариец, а не какая-то там «белокурая бестия». По-русски говорит без акцента, потому что учился в хорошей школе, а потом в вузе, пока не отчислили.

Бахти маленький, худенький и похож на девочку. Он, конечно, всеми силами пытается доказать, что крут. В прошлом году на каком-то празднике участвовал в соревнованиях по борьбе и выиграл козу. Хуршед тогда назвал его деревенщиной и получил от Бахти по морде.

Мне нужно довезти две эти жопы до аэропорта, упаковать, обвешать бирками и отправить на родину. Бахти выдают замуж, то есть женят на приличной таджикской девушке. Он заработал на свадьбу, он не какой-то там кунте. Сейчас папа срочно достраивает его новый дом, мама печет всякую херню к свадьбе, а специально нанятый повар закупает продукты для плова на сто человек. Бахти, несомненно, крут.

– Слышь, – говорит Хуршед. – Золото – это хуйня. Я когда был маленький, у нас героин возили в поезде Душанбе – Москва. А героина было хоть жопой ешь. Ну так вот, проводники придумали его в горячей воде размешивать и пол в плацкартном вагоне мыть. И прикинь, заходят туда менты с собакой, а она ничего не может унюхать, потому что героин повсюду. Посидит, побалдеет – и все, дальше бежит. А если в обморок хлопнется, подумают, что тепловой удар, вроде как намордник слишком тесный, собаке дышать трудно.

– Короче, – говорю я, – автобус подъедет к «Московской». Вы пойдете по переходу, выйдете слева и сядете на тридцать девятый.

– Не напрягайся. – Хуршед хлопает меня по колену. – Самолет не сегодня. Вещи у тебя положим, погуляем, а завтра полетим.

– Саша-джон! – Бахти виснет на моей шее. – Саша-джон, мы будем тихо. Еще невеста подарок купить надо.

Хуршед начинает ржать непонятно над чем.

– Ну? – я заглядываю в его наглые глаза.

– Ничего, ничего, потом скажу. Ты один живешь?

– Один, и что?

– Короче, этот долбоеб еще девственник.

– Ты охуел? – я толкаю его в бок. – У меня не таджикский бордель.

– В багаж. Ты не сдашь духи и лак, – напевает Хуршед. – Мы сейчас поедем к тебе.

– Саша-джон, пожалуйста! – Бахти пританцовывает в проходе, как левретка, – мы ненадолго, я же твой друг.

Пожилая тетка с ведром нарциссов рявкает:

– Молодые люди, хватит скакать, вы и так своими вещами все заставили!

Другие пассажиры перестают клевать носом и смотрят на нас исподлобья. Мы едем дальше молча, глядя в окно.

– Откройте заднюю дверь, – требует Хуршед на площади Победы.

Мы вываливаемся из автобуса как бараны, ручки сумок цепляются за чьи-то ноги, пластиковые пряжки трещат, Хуршед матерится, Бахти постанывает от натуги.

– Куда тебе столько барахла? – я даю ему подзатыльник.

Вещи брошены в коридоре, Бахти с Хуршедом забились в ванную, торчат там уже полчаса. Стучу им:

– Пол не залейте, вы уедете, а мне с соседями разбираться.

Хуршед оприходовал мой фен, Бахти отталкивает его от зеркала и старательно зачесывает свою волосню. Брызгается моим парфюмом.

– Ну, мы пощли?

– Куда это вы пошли?

– Саша-джон, ты обещал! – Бахти смеется и подмигивает мне. У него хорошее настроение. У таджиков всегда хорошее настроение, потому что они курят много травы. – Я тебе все что хочешь привезу. Я вернусь через месяц. Я быстро женюсь. Слушай, Саша-джон, полети со мной?

– Что мне там делать?

– В гости… – они всегда приглашают в гости. Им это раз плюнуть. Гостеприимный народ. Я еще не видел ни одного русского, который бы хотел к ним в гости, но они нам всегда рады.

* * *

– Видел, как этот мудак магазин назвал? – хихикает Бахти. – «Сикаман»! Значт, он всех ебат будет.

– Скажи ему «каракет маймун», – шепчет Хуршед. – Ну, скажи.

Хозяин-узбек щурит и без того узкие глазки. Бахти берет пиво и презервативы, хозяин лыбится:

– У меня вчера таджичка отсосала за двести рублей. На тебя похожа.

– У меня вчера твоя мамаша отсосала за сто, – отвечает Хуршед. – И сам ты конченый пидор.

– Бар кутак та! – узбек показывает ему вслед средний палец.

Бляди водятся недалеко отсюда, в «кармане», где стоят фуры. Вести переговоры приходится, конечно, мне. Чуваки хотят снять одну на двоих. Почему не двух за ту же цену? Меня всегда волновал этот вопрос. Может, они думают, что две бляди возьмут дороже?

Фуры выстроились в ряд, водители полулежат в кабинах, треплются друг с другом, дремлют, скучают. Здесь как-то особенно жарко и пыльно, воняет выхлопными газами, на пожухлой траве – старая резина, посеревшие бутылки, ветошь. Я в этом пекле за полдня сошел бы с ума, а эти еще и ебутся.

У проститутки обычная внешность: худая, на вид лет тридцать, волосы давно не мыты и отливают красным. Похожа скорее на продавщицу или уборщицу. Там стояла и другая, помоложе, но чуваки выбрали эту. Логично: если страшная, значит, меньше берет.

– А может, у вас там еще семь человек? – блядь мнется. – Не, не пойду. Я еще жить хочу.

– Девушка! – ей свистят сверху. Дверь кабины старого «Вольво» открывается, оттуда падают резиновые шлепанцы. – Девушка, идите к нам!

Водила спрыгивает за тапками, на нем мятая клетчатая рубашка и треники, мокрые волосы торчат сосульками. Таджики разглядывают его и смеются.

– Чего это они? – удивляется блядь.

– Настроение хорошее.

* * *

Хуршед предлагает мне поебаться первым.

– Каракет маймун, ты за кого меня принимаешь?

– Как хочешь, – он расстегивает штаны.

Жопа у него знатная – крепкая, ровного золотистого цвета, как из солярия. У белых порноактеров на жопах бывают прыщи, синяки, шерсть, а этот чистенький, хоть сейчас снимай. Я сижу в кресле напротив, пью пиво и наблюдаю, как его темный член въезжает в тело русской дуры. Гастер вставляет продавщице. Тоска…

Бахти примостился рядом, курит, ждет. Хуршед знай себе долбит шмару, даже не вспотел, только джинсы с трусами снял, чтобы не мешали.

– Саша-джон? – шепчет Бахти. – Пошли на кухня, у меня один пакет ест.

– Сидеть! – командует Хуршед. – Смотреть, учиться!

Бахти закатывает глаза.

– Давай. – Хуршед слезает с бабы и брезгливо снимает презерватив.

Бахти потерянно смотрит на меня, на блядь, на двоюродного брата.

– Слушай, может, ты мне скидка сделаешь? У него хуй большой, а у меня маленький.

Тетка трясется от смеха, сжимая коленки.

Бахти тоже хохочет и пытается надеть презерватив, резинка соскальзывает и шлепается на простыню. Хуршед что-то говорит, Бахти вспыхивает и кидается вон из комнаты.

– Отстань, он, наверное, не хочет.

– Не хочет? Такого не бывает!

Тетка мигом одевается и исчезает, я едва успеваю сунуть ей деньги.

Хуршед на кухне орет что-то по-таджикски, Бахти влетает обратно в комнату:

– Ты ее тоже ебат не стал, она уродина! Зачем ебат джаляб, когда меня невеста ждет! Скажи ему!

Хуршед, мерзко хихикая, отвечает что-то обидное, Бахти снова кидается на кухню, через секунду я вижу его с ножом.

– Э, э! – Хуршед отбивается табуреткой.

– Вы охуели?

Маленькие руки Бахти мелькают быстро-быстро, у Хуршеда на плече сочится кровью тонкая царапина.

– Прекрати сейчас же!

Бахти так же внезапно приходит в себя, идет на кухню, сует нож обратно в деревянную подставку и начинает рыться в сумке.

– А если бы ты его зарезал? Нахуя мне дома мертвый таджик? Думаешь, мне охота с милицией разбираться?

– Я не зарезал, он же мой брат. Саша-джон, он мне хуйню говорит.

– Почему хуйню? – Хуршед садится голой жопой на табуретку. – Если у него на женщину не встал, это не хуйня, а объективная реальность. Он не мужик. Бегает за тобой как собачка. Японский хин.

– Трусы надень, – Бахти вытаскивает свой пакет. – Саша, у тебя бумага ест?

– Курите залупу, – скалится Хуршед.

Мы курим, он смотрит. Забирает медленно, мы с Бахти за зиму скурили горы этой травы. Правда, я на этом все равно ничего не сэкономил, для знакомых у них те же расценки.

– Лохи. – Хуршед так и сидит в одной майке и черных носках, от него воняет спермой, дезодорантом и псиной. – Лохи. Долбоебы.

– Он мне завидует, – Бахти выдыхает облачко конопляного дыма. – Восемь лет старше. Дома нет, жена нет, ничего нет.

– Охуенно завидую, – Хуршед кривит губы. – Мне очень нужен дом в ебенях, чтобы жить там две недели в году. И страхоебина из соседнего села, с которой я даже не знаком.

– Она не страхоебина, я фотография видел. Я ее уже люблю. – Бахти снова роется в сумках и достает мятую фотку. Девица жирная и узкоглазая.

– Красавица, – я цокаю языком.

– Ага, и по росту ему подходит. – Хуршед вытягивает ноги. – Зачем тебе жена? Ты с ней ничего не сможешь. Русского мужика себе найди.

– Саша-джон, можно я его убью?

– Нельзя.

Хуршед уставился на меня наглым взглядом.

– Чего? – спрашиваю я. – У тебя же реально нихуя нет.

– У тебя тоже, – отвечает эта жопа. – У тебя даже машины нет. Будь у меня российское гражданство, я бы давно в офисе сидел и за те же деньги нихуя не делал. Я женюсь на русской. Сейчас времени нет на дискотеки ходить, а то давно бы нашел. У вас тут все девушки красавицы…

У меня в животе разливается неприятный холодок. Чурка расселся на моей кухне, свесив яйца, и ржет надо мной в открытую. Русскую блядь он уже натянул, теперь пытается и мне показать, кто в доме хозяин. Я вышибаю из-под него табурет:

– Одевайся.

– Саша-джон! – Бахти влезает между нами. – Не слушай его, он долбоеб.

– Не, нихуя, он тут самый умный.

Я выкладываю из бумажника большую часть денег. Иду чистить ботинки, в сраной области повсюду глина и навоз. У меня уже четыре пары нечищеных, потому что возвращаюсь и сразу падаю в койку, а утром не успеваю. Новые – и те испачкал, пока до автобуса бежали.

– Саша-джон, мне уйти? – Бахти взваливает одну сумку на плечо и поднимает вторую. – Мы тебя достали, да?

– Не, мы едем твоего братца женить.

– Что, серьезно? – Бахти делает большие глаза. – Ты ему невеста найдешь?

– Он сам себе найдет.

* * *

Хуршед тупой. Даже не потому, что его вышибли из РУДН, в который пристроил папа. Оттуда и поумнее выгоняли. Он тупой, потому что думает, что таджики могут ебать русских. Татары ебали – теперь у них от национальности остались одни фамилии. Грузины и евреи ебали. Конкретно так. Полстраны отправили в лагеря, а потом еще полстраны продали. Почему-то никто даже не вспоминает, что страной руководил грузин – мол, русские сами себя истребляли, потому что это нация рабов и стукачей. Нет больше грузин и армян, нет татар и евреев, нет чукчей и немцев, есть только русские.

Единственная заслуга таджиков – в том, что они дешевле азеров. Они дешевле всех и не пьют. На самом деле, конечно, пьют, но стыдливо, по ночам, когда Аллах спит. Или под крышей, когда Аллаху не видно. И эти дешевки думают, что тоже могут ебать русских. Нихуя. Они помогают любому русскому ване чувствовать себя хозяином большой страны. Даже русские бомжи считают, что они круче таджиков. Даже русские бляди знают, что у таджиков маленький хуй. Короче, Хуршед, ты лох.

– Наим? – Бла-бла-бла по мобиле. – Щас Наим за нами заедет, он «восьмерку» купил. – Хуршед пританцовывает у автобусной остановки.

– Охуеть, «восьмерка». Спортивное купе. Почти «порше».

– У тебя и такой нет.

– Да нахуя она мне, в пробках стоять?

– У тебя и прав нет.

– Надо будет – куплю.

Наим действительно подруливает минут через десять на восьмере с дырявыми порогами. Владелец тачки молодой, узкоглазый, выражение лица отрешенное, как будто он ебал тут всех в рот.

– Родственник?

– Не, пазнкомилс прощлм году. – Наим надменно щурит глаза.

Бахти обнимает Наима, Хуршед делает то же самое, но при этом косится на меня – мол, не так поймет.

Мы с Бахти втискиваемся на заднее сиденье, Хуршед на переднем вытягивает ножищи. Сзади он бы просто не поместился. Двери провисают, как во всех восьмерах; когда Наим вставляет ключ зажигания, сама собой включается печка. Пиздатое зубило купил у русских свиней крутой таджик.

– Ехт куда? – Наим выключает свою позорную печку.

– Хуршеда спроси. Он знает, на какой дискотеке русских телок снимать.

– Я на прощл неделя русски девущк пасадил, – говорит Наим. – Отвез ее куда-т в ебеня, Приморск район. Ана ксива дастал и пистолет мне в голову тикат, типа в милиц работает. Хрен знаит, можьт, правда в милиции. Так и довез бесплатн.

– Наш Хуршед найдет не такую. Ему нужна порядочная девушка, правда, Хуршед?

Он выбирает диско-бар в спальном районе. Тоже мне, танцор диско. Я бы на его месте поехал куда-нибудь в Центральный район или на Петроградскую, там публика толерантная. Такие по морде не дадут, а кавайного мальчика Бахти еще и угостят сладеньким.

Наим обещает заехать часов через пять. Спускаемся по бетонной лестнице, в подвале сыро, музыка бьет по барабанным перепонкам. Лет десять назад я бы от такой параши блевал, а сейчас уже ничего не воспринимаю, таджики на объектах слушают смесь «Энигмы» с русской попсой и Шабнам Сураё, мне все равно.

В кабаке довольно мило: чистый туалет, голые крашеные стены, низенькая сцена, микшерный пульт, четыре шеста. На столиках крупными буквами написано «Балтика», и пиво относительно дешевое. Тут уже сидят пацанчики, которые его пьют. Их много, они прилично одеты, выглядят здоровыми и веселыми. Короче, то, что нужно. Девки тоже имеются. Вечер только начался, девицы заказывают себе по маленькому пиву, достают тонкие сигареты. Хуршед сразу дал прикурить двум телочкам, которые сели в углу за барной стойкой, подальше от колонок. Тетки не первой свежести – это правильно, у них стабильная работа, жилплощадь, биологические часы тикают. Официантка приносит пиво. Хуршед складывает ладони рупором:

– А это мой двоюродный брат, он собирается жениться!

– Как интересно! – тетка причмокивает, вынимая изо рта сигаретный фильтр. У нее мелированные волосы и широкое русское лицо, косметики мало, одета достаточно скромно для гопницы.

– У нас до сих пор сохранился обычай, когда жених и невеста друг друга не знают до свадьбы! Вот он завтра летит домой и женится на девушке, которую ему нашла мать! Видел ее только на фотографии! – Хуршед пристально смотрит на тетку.

– Бедный мальчик! – улыбается другая. – Но у вас же, кажется, можно потом второй раз жениться?

– Да, но какой смысл жениться, если между людьми нет духовной близости? – кричит Хуршед. Не зря эта черная жопа три курса отсидела в своей дружбе народов.

– Это точно, в семье главное – взаимопонимание! – кричит тетка с мелированными волосами.

Бедный мальчик зевает и забирается в угол мягкого дивана. Хуршед втирает теткам про межкультурную коммуникацию, я допиваю первый поллитровый бокал. Потом Хуршед идет отплясывать с той теткой, у которой мелированные волосы. Ее зовут то ли Таня, то ли Катя, я не расслышал. Работает кассиршей в строительном магазине. Хрен знает, может, и правда уложит в койку.

Минут через сорок Хуршед тянет меня к себе и орет в ухо:

– Пустишь, если они согласятся?

Смешная чурка, у бабы должна быть своя квартира, иначе это все не имеет смысла.

– К ней поедешь. Ты же крутой. – Я ухожу в туалет.

Закрываю дверь, музыка становится потише. Тут уже ссут какие-то гопнички, целятся в кнопку наверху. Им весело. Я отворачиваюсь и листаю сообщения на мобиле. Звонил один из боссов.

* * *

– Уходите? – спрашивает охранник.

– У вас тут сигнал плохо проходит, – я помахиваю телефоном.

– А я думал, уже все. Ваши друзья вышли.

– Они мне не друзья. – Ишь ты, запомнил. Правильно, азиаты не шляются по таким кабакам, они даже в Новый год пьют на улице из горла.

– Эт правильно, – охранник щурится. – Их вон туда повели, там пустырь за забором. Если вам интересно.

Мне не интересно. Кризис, мало заказов. Таджиком больше, таджиком меньше – без разницы. Боссам насрать.

Я достаю пачку «парламента», выщелкиваю сигарету.

Где-то орет баба:

– Он не приставал! Отвали! Ааааа!

Охранник дает мне прикурить. Я глубоко затягиваюсь и выдыхаю колечки дыма в пахнущую сиренью ночь. – Помогите! – голосит тетка. – Помогите, убивают! Вызовите милицию!

– Вызвать? – охранник вопросительно глядит на меня.

– Не надо.

Я иду вдоль забора, спотыкаясь о торчащую из земли проволоку и арматуру. Где-то там слышны мужские голоса, кто-то матерится, баба воет не переставая.

– Заткнись! – говорит кто-то. – Все, пошла отсюда. Сама не понимаешь, во что лезешь.

Внезапно вылетает Таня или Катя, ее словно выхаркнули из стены.

– Помогите! – она кидается мне на шею. – Вызовите милицию!

Ее волосы лезут мне в рот, ноги подгибаются, морда заревана.

– Вызывайте, что вы стоите? – она роется в сумочке. – Какой тут адрес?

Я отталкиваю тетку и ныряю в проем.

– Саша-джон! – визжит Бахти.

Хуршед лежит на земле, его нехотя пинают четыре мужика лет тридцати. Замечают меня, подходят вразвалочку. Один сообщает:

– Он к русской девушке полез. Ну, вы понимаете.

Я киваю.

– Мы же не хотим, чтобы он ее под нашими окнами изнасиловал, задушил и спать рядом завалился.

– Не хотим, – подтверждаю я.

– Пусть это будет ему уроком, – говорит другой.

Бахти зачем-то нагибается, шарит пальцами в грязной траве.

– Ссука, блять! – он взвивается как чертик и чиркает мужика осколком стекла по горлу. – Сука, убью!

– Охуел, что ли? – парень зажимает шею. – Блять, уберите этого чурку!

Бахти мечется между ними, вырывается, пытается сделать кому-то подсечку, его валят на землю и стелят ногами – по ребрам, по яйцам, по печени. Раненый въезжает ему носком ботинка в челюсть:

– Все, хватит.

Он подходит ко мне, протягивает скользкую от крови руку:

– Короче, нас тут не было.

Я пожимаю плечами.

– Мы не хотели, ты же понимаешь. Пацан еще.

Они исчезают в проеме один за другим. На пустыре тихо, ветер шелестит пакетами, вдоль забора не спеша трусит большая крыса. Их тут, наверное, много, не боятся людей. В области я как-то заглянул к таджикам в бытовку, а там в старом кресле кошка спит. Пригляделся – блядь – это же крыса, здоровенная, как кошка. Показал Хуршеду, он схватил плоскогубцы – первое, что под руку попалось, и прижал крысу к сиденью. Она пищит, царапается, хвостом дергает. Живучая, зараза, тело как резиновое. Я ее сначала отверткой проткнуть пытался – не смог, потому что она елозила туда-сюда. Хуршед все это время ее держал. Я обмотал руку тряпкой, чтобы крыса не укусила, и начал ей башку откручивать. Я не садист какой-то, но не отпускать же ее просто так? Бахти проснулся, смотрит на нас и говорит: «Ей же болно». Как будто сам никогда баранов не резал и курам головы не сворачивал. А кресло пришлось выбросить, крыса его обоссала.

Я правда не хотел, чтобы все случилось ТАК. Я об этом как-то не подумал. Нужно перезвонить боссу.

– Промысловский, отдыхаешь? Чурок своих отправил?

– Еще как отправил.

– Вот и чудно.

Хуршед лежит неподвижно, мордой вниз. Я просовываю пальцы за воротник его рубашки, чтобы нащупать пульс. Он шепчет:

– Руки убери, да?

– Иди на хуй.

Он со стоном поднимается на четвереньки, встает, расправляет плечи. Отряхивает землю с колен, поправляет челку. Ему даже в пятак не дали – наверное, сразу кверху жопой лег, чтобы уйти с минимальными потерями. – Бахтиёр, вставай, – я тормошу мелкого.

– Не хочу, – он морщится, как капризный ребенок.

– Хоть ногами пошевели.

– Зачем? – Бахти скребет землю подошвами кроссовок.

– Ну, слава богу.

Хуршед отходит подальше от забора:

– Алло, Наим?

Наим, хуим. Я осторожно беру Бахти за руки и тяну на себя.

– Не надо, болно, – его губы медленно вспухают, темнеют, истекают соком, как треснувшая черешня. – Посмотри, зубы шатаются?

– Не плачь, детка, мы тебе золотые вставим. – Я сую ему палец в рот, вроде не шатаются. Надеюсь, челюсть не сломана, как ему тогда невесту целовать? Или они на своих свадьбах не целуются?

– Саша-джон, мне дышат болно.

– Давай я тебе скорую вызову.

– Не надо! – Он перекатывается на бок. – Не надо, я дома Точикистон пойду. Паспорт нерусский.

– Дурак, они всех обязаны брать.

– Не надо. – Бахти пытается улыбнуться, у него выходит не очень. Правая бровь рассечена, глазками теперь не постреляешь. – Эт хуйня. Мне два год назад солдат из поезд выкинул, сотрясение мозга.

По траве проплывает полоска света. Хуршед первый понимает, что случилось, и бежит через поле, размахивая телефоном.

– Стоять! – серая фигура срывается за ним.

Второй мент садится на корточки рядом с Бахти:

– Ты пострадавший?

Бахти щурится, прикрываясь ладонью:

– Нет.

– Документы есть?

Мент переворачивает Бахти лицом вниз и шарит у себя в районе жопы, где висят наручники.

Я откашливаюсь:

– Не надо, у него, наверное, ребра сломаны.

Мент поднимает удивленные глаза. Щелк!

– Саша-джон, мне болно, скажи ему.

– Че ты там лепечешь, баран? – мент выпрямляется и поддевает его носком ботинка.

– Не трогайте его, ребро может легкое проткнуть. Или печень.

– Может, может. – Мент чешет бритую щеку. – Он вообще откуда?

– Из Таджикистана.

– Ну, понятно, – отвечает мент. – У преступности есть лицо. И это лицо – таджикской национальности.

Его напарник возвращается, тяжело дыша:

– Быстро бегает, сука… Короче, второй подозреваемый скрылся.

– Ну и заебись, – отвечает наш. – Ты тут посторожи чурку, я с молодым человеком поговорю.

Он деликатно берет меня под локоть и отводит на несколько шагов в сторону. Где-то в районе солнечного сплетения появляется приятное чувство страха.

* * *

Восьмера катится непривычно тихо, Наим курит и стряхивает пепел в окно:

– Эт хуйня. Я, когда на пятерк ездил, падрэзл ментовск тачку. Ани в бардюр заехли. Из мащины витащили, отпиздили нахуй, дэвть тысч атабрали. Все щт с собой было.

Бахти косится на меня:

– Саша, ты сколько дал?

– Не помню.

На самом деле, конечно, помню. Две тысячи восемьсот пятьдесят рублей. Столько стоит один таджик.

Хуршед оборачивается на переднем сиденье:

– Сам виноват, нехуй было рыпаться.

Бахти шепчет:

– Саша, пердай ему, он мудак, я с ним не разговариваю.

Старший, конечно, снова пристроил жопу впереди. Его ведь «тоже избили». Младшего заставил пробираться на заднее, через спинку кресла, согнувшись в три погибели. Бахти рухнул мне на руки, я сам его втащил – он даже рта не раскрыл. Я бы, наверное, так заорал, что у Наимовой тачки повылетали все стекла.

* * *

Я режу старую простыню. Нужно было купить бинты, но я постеснялся сказать Наиму, он и так нас довез бесплатно. Бахти лежит на моей кровати и смотрит двд, где немецкая телка ссыт в рот пьяному бомжу. Это, кстати, не мой диск, мне их дал один друг-азербайджанец, сразу штук десять, потому что у самого их немерено, некуда складывать, а он с матерью живет. Краем глаза я замечаю, что Хуршед включает мой ноутбук. Таджики любят раскладывать пасьянсы, с важным видом, как будто работают на Билла Гейтса.

– Слышь, сделай мне интернет.

– Не «слышь», а «Александр Евгеньевич». Совсем охуел.

Он сам включает вайфай, я продолжаю резать простыню.

– Во я дурааак… – Хуршед цокает клавишами. – Бляяять, какой я идиот!

– Я даже не сомневался, что ты идиот.

Он щелкает мышью и ржет:

– Слышь, иди, посмотри.

Я читаю:

Качественный евроремонт, быстро и недорого.

Одиноким женщинам – скидки.

8 905 580 13 33, Хуршед.

Карие глазищи Хуршеда масляно блестят, он ждет, что я тоже засмеюсь. Он вспотел, от недавно мытых волос тянет овчиной. Закусил губу, постукивает беспроводной мышью о стол – молчание затянулось. У него красивые белые зубы, никакого золота. Золото носят только дикари, он выше этого, он белый человек.

Я закрываю ноут.

– Хуршед, его нужно раздеть.

– Тебе надо – ты и раздевай.

Моя рука с ножницами застывает в воздухе.

– Вон из моего дома.

– И куда я пойду? – он развалился в кресле, не верит, что я смогу его выгнать.

– На хуй.

Бахти на кровати ойкает – наверное, повернулся неловко. Так и есть, приподнялся на локте, хочет слезть. Я укладываю его обратно, он послушно откидывается назад и смотрит, опустив веки, мутными глазами-половинками, маленький, несчастный обкурыш. У таджиков всегда хорошее настроение, я еще ни разу не видел грустного таджика. Нужно загадать желание.

Хуршед лютует в коридоре: пинает сумки, вжикает молниями, раскидывает обувь. На кухне что-то обваливается с жутким грохотом, я бегу смотреть. Плитка вылетела над раковиной, три ряда, клали год назад мои же рабочие. Сверху мне на голову падает еще один кусок кафеля. Хули от баранов ждать, не руки, а копыта.

Хуршед кидает мне в лицо скомканные тысячные купюры:

– На, подавись.

Он хлопает входной дверью, еще один ряд кафеля вылетает из стены, я едва успеваю прикрыться локтем.

Я беру Бахти за руки и помогаю ему сесть, расстегиваю и снимаю рубашку. Он дышит едва-едва, глубже не может. На месте печени темное пятно. Наверное, просто синяк, иначе он давно бы потерял сознание. Ребра прощупывать не нужно, они и так видны. Я вожу пальцами по его груди, Бахти постанывает, когда я попадаю на место переломов.

– Выдохни.

Я туго обматываю его грудь полосками ткани. Надеюсь, я все делаю правильно. Несколько слоев вокруг торса и еще один крест-накрест, на шею. Закалываю английской булавкой. Бахти сидит смешной, как стриженая девочка в белом топике:

– Можно дышат?

– Можно.

Прикладываю ватку со спиртом к его губе, прижигаю рассеченную бровь. Бахти жмурится, по лицу текут слезы:

– Саша, мне болно.

Я не знаю, что ответить. Наверное, когда ломают ребра, это и правда больно.

– Я не хочу домой. Мне там нечего делат. – Его забинтованная диафрагма вздрагивает от рыданий. – А здес я никому не нужен.

– Подумаешь, я тоже никому не нужен. Что из-за этого, вешаться?

– Неее, нихуя, – он улыбается разбитыми губами. – Ты хороший человек. Ты мне нужен.

У Бахти невероятно тяжелые сумки, я чуть коньки не отбросил, пока тащил. Вызвал такси до аэропорта. Он хотел позвонить Наиму, но я запретил. На самом деле мне самому нужна машина, я бы давно ее купил, но меня останавливают две вещи. Во-первых, я не хочу зависеть от кредита, а во-вторых, я жалкое ссыкло, мне страшно, что я помну кого-то или получу в морду от братка, который не хочет уступать дорогу. Если совсем начистоту, мне вообще тут жить страшновато.

Два молоденьких мента облизывают Бахти жадными взглядами. Один русский, второй не очень. Наверное, татарин. Постояли, поглазели на разбитое лицо Бахти, подумали, направились дальше.

Я сдаю вещи Бахти в багаж, он в это время сидит на металлической скамейке и сосет кока-колу через соломинку. Надеюсь, его там встретят или хотя бы помогут донести все это барахло до камеры хранения. Еще я надеюсь, что он стиснет зубы и родит сына своей узкоглазой жене, станет настоящим мужчиной и уважаемым человеком в своем селе. Он хороший мальчик, и я хочу, чтобы хороший мальчик счастливо жил у себя дома.

Смуглые парни с сумками уже подтягиваются к стойке регистрации, держа билеты и паспорта наизготовку. Бахти оглядывается на них, потом вопросительно смотрит на меня.

– Будь счастлив, – говорю я.

– Точно. Бахтиёр значит – счастливый.

За огромными окнами темнеет – похоже, скоро начнется дождь, это очень некстати. Я вспоминаю, что мы так и не купили подарок невесте. Надо будет найти за те три тысячи какую-нибудь цацку и послать бандеролью.

– Саша-джон?

– Что?

– Приезжай ко мне.

Глупенький Бахти, не могу же я все бросить, хоть у тебя дома и плюс тиридцат, и козы с овцами патриархально пасутся на газонах, и плов на сто человек.

Досточтимый Аслан

На улице разом вспыхнули фонари, в глубине отцовского дома зарычал и затрясся старый холодильник. Электричество дали! Мяч полетел в канаву, дети кинулись через широкий асфальтированный двор к новому дому, побросали кроссовки у входа и ввалились в комнату, где спал дядя.

– Я тебя раком ставил, боком ебал! – Фарход оттолкнул младшего, Хашима, и первым ухватил джойстик «Сеги».

– Жопу прижми. – Фарух отвесил среднему брату подзатыльник, с достоинством взял джойстик из его грязных пальцев и сам уселся на подушке перед телевизором.

Бахтиёр с трудом разлепил веки, впереди маячило туманное голубое пятно. Пошарил слева от себя, нащупал прохладный бок чайника.

– Где тетя?

– Озода нам еще не тетя, – сообщил Хашим.

– Мулла сказал, что ты пьяный, – добавил Фарход. – Тебе теперь нужно ждать три дня или принести живую рыбу, чтобы очистить себя от харама.

– Что за чушь… – прошептал Бахтиёр. – Как рыба может очистить от харама? Зачем эта рыба?

– И мы уже ловили тебе рыбу, но ничего не поймали, – продолжал Хашим. – А ты весь день спал. И отец сказал, что русские тебя совсем испортили. И еще сказал про тебя одно нехорошее слово, которое мама сказала не повторять, потому что это стыд. Но мы его все равно уже знаем.

– Раз мама сказала «не повторять», вы и не повторяйте. – Бахтиёр поморщился и налил себе полную пиалу. У чая был привкус меда и перца, пустой желудок заныл и сжался. Каждый глоток царапал горло. Во дворе гавкал элитный белый алабай – подарок двоюродного брата. Хуршед, когда привез щенка, объяснял, что собаки этой породы очень умные, только что говорить не умеют. «И слава Аллаху, что не умеют», – подумал Бахтиёр.

– Фарух, э, Фарух! – Хашим подергал старшего брата за футболку. Тот не обращал внимания, он управлял машинкой. – Фарух, дай мне тоже поиграть?

– Прижми жопу и не тявкай, – сквозь зубы ответил старший. – Поиграешь, когда мне надоест.

– Ему никогда не надоест. – Фарход толкнул старшего локтем в спину и присел рядом на корточки. – Совсем бешеный стал.

За окном вспыхнули и через пару минут погасли разноцветные гирлянды – кто-то запустил и выключил арендованный на время свадьбы генератор.

– Можно увозить? – крикнул кто-то.

– Увози, что еще с ним делать, бля… – ответил Умар. – Сначала он будет очищаться три дня, а потом Рамадан, просрали время. Этот еще в таком виде приехал… – Умар понизил голос, – ему там кто-то по морде надавал за то, что приставал к русской девушке. Мы бы еще месяц назад свадьбу сыграли, стыдно было этого долбоеба невестиной родне показывать. Пока ребра срастались, подождать пришлось. Этот дома весь месяц просидел, только фильмы на дивиди смотрел и по мобильнику с кем-то пиздел, бля. Как свет дадут, он телик врубает и зарядку в розетку, больше ничего не делал. Долбоеб!

Русские маты смешно звучали в речи старшего брата. Отец что-то отвечал Умару, им поддакивал третий голос. Наверное, мулла.

Умар снова орал на весь двор, он не умел говорить тихо:

– Был нормальный парень. Съездил в эту Россию – начал пить, гулять, драться. Если бы тут можно было деньги заработать, я бы сам никогда не поехал и его не пустил. Наша родина здесь.

– Наша родина – СССР, – перебил его отец.

Мулла возразил, что их родина, вообще-то, Таджикистан и неплохо бы присоединить к нему земли узбеков, которым советские руководители отдали территории, по праву принадлежащие таджикам. Тут везде должен быть Таджикистан. Да и вообще, нет такой нации – «узбеки». Это непонятно кто. Они с отцом перешли на обсуждение Сталина, Туркестанской АССР и прочих вещей, о которых Бахтиёр имел слабое представление.

Большая часть гостей разошлась по домам, два брата Озоды уносили столы, снимали гирлянды и убирали их в ящики, тихо матеря будущего зятя, хотя сами накануне выпили не меньше. Через двор прошла жена Умара с двумя светодиодными лампами и сунула их в окно:

– На, заряди, розетки опять не работают. Я говорила: не дергайте за шнур, надо рукой придерживать.

– Я починю…

– Сиди, – ответила невестка. – После свадьбы ночью выходить на улицу нельзя, забыл?

– А кто мне запретит?

– Я не знаю. Просто нельзя выходить. Тетя Зухра говорила, тебе могут навредить.

«Мне уже навредили», – подумал Бахтиёр. Он до сих пор выдыхал спиртные пары. Перед тем, как забирать невесту, отец дал выпить «для храбрости», водкой запивали и утренний плов в доме невесты. Спиртное не подавали к столу, оно стояло рядом в маленькой комнатке, и дядя невесты с хитрой улыбкой показал ему бутылку. Застеленный огромной скатертью пол был уставлен блюдами с пловом, овощами, фруктами, самсой и еще какими-то выпечными изделиями, которые жених не успел разглядеть. Гости двигались как по конвейеру: одни ели, другие ждали своей очереди; в глубине душного зала, у противоположной входу стенки, сидели совсем древние дедушки, которые неторопливо беседовали между собой. Братья невесты бегали туда-сюда с подносами, а заодно прикладывались к бутылкам в заветной комнатке. Повар стоял на улице у раскаленного казана, он художественно подкидывал рис в блюда, раскладывал сверху куски мяса и колбасы. Его кожа была почти черной и блестела на солнце от жира и пота. Кажется, он приходился невесте троюродным братом, его звали Усман.

– Стесняешься? – спросил повар, вытирая лоб. – Ничего, скоро познакомитесь.

Он взял Бахтиёра за руку, отвел в темный угол, вручил полстакана водки и самсу на закуску.

– Выпей, полегчает, – Усман похлопал его по плечу.

Женщины собрались под навесом с другой стороны двора, где-то там же, наверное, была и Озода. В окне мелькнула фата, послышался топот и женский смех.

Пришли музыканты и четверо местных милиционеров, откуда-то набежали дети и стали отплясывать на самом солнцепеке. Отец невесты громко спросил, нет ли у кого-нибудь корвалола, посреди двора толпилось несколько десятков мужчин среднего возраста, они курили и что-то рассказывали друг другу. Их могло быть и больше, но остальные не смогли приехать.

Бахтиёр почувствовал себя немного лишним на этом торжестве. Жара стояла градусов сорок, градус алкоголя в его собственном желудке был таким же. Спирт кипел в жилах и гнал кровь к голове, воротник новой рубашки натирал шею. Пиджак пришлось снять, несмотря на протесты Умара, иначе Бахтиёр просто не дожил бы до церемонии «нико».

Мулла приехал ближе к вечеру, когда настало время перебираться в дом жениха. Бахтиёра подхватили два древних дедушки, отвели в небольшую комнату, дали вышитую тюбетейку и одели в теплый шерстяной чапан с вышивкой. Отец невесты маячил в дверях с чашкой меда, которым полагалось угощать новобрачных, чтобы семейная жизнь была сладкой, за окном промелькнула Озода в европейском белом платье, на которое сверху был накинут роскошный кремовый шитый золотом чапан. Невесту догнала какая-то старушка и надела ей на голову длинную белую накидку из парчи, которая завесила лицо. Обруч европейского платья топорщился под тяжелым шелком, Бахтиёр привалился затылком к стене и подумал, что невесте, наверное, очень жарко в таком количестве одежды. Сам он после нескольких лет в России привык к тому, что столбик термометра не поднимался выше двадцати четырех. В тени было еще терпимо, но на открытом месте начинала кружиться голова, майка становилась мокрой и в глазах вспыхивали разноцветные круги.

Кто-то поставил на низенький стол пиалу с соленой водой и лепешку, вошел мулла. Ему вручили два разноцветных свертка. Священнослужитель нехотя поблагодарил клиентов: наверное, у него дома было навалом этих чапанов и тюбетеек и он не знал, куда это девать.

Сестра Озоды пронесла в соседнюю комнату целый поднос конфет, которыми полагалось обсыпать новобрачных. За ней пробежали еще какие-то девицы, хихикая и толкаясь в узком коридоре. Кто-то постучал в стенку и засмеялся. Бахти догадался, что это его невеста.

Мулла взмахнул рукавами и принялся читать молитву. Он был еще не старый, примерно как отец Бахтиёра, только намного толще, в очках и с седеющей бородкой. Бахти почувствовал, как с висков, щекоча шею, стекают струйки пота. Вспомнил, что золотой браслет для невесты, присланный его другом из России, остался в кармане пиджака, и поискал глазами, кого бы за ним послать. Голос муллы прерывался, было заметно, что почтенный страдает одышкой. Бахти впал в оцепенение, из которого его вывел вопрос, берет ли он в жены эту девушку.

– Да! – выдохнул он.

– Свадьбы не будет, – спокойно сказал мулла. – Он пьян.

Волна русского мата прокатилась по двору.

Отец и Умар принялись уговаривать муллу, в комнату просочились дети Умара, которым было велено оставаться дома. Бахти содрал с себя пропотевший чапан и отправился в уже знакомую кладовку. Привычным движением свернул крышку бутылки и приложился к горлышку.

Отец невесты орал, что прямо сейчас отдаст дочь за любого трезвого холостого парня, раз этот пьяница вогнал всех в такие расходы. Кто-то, взвизгивая от смеха, прокричал, что трезвый мужчина здесь только мулла. Средний брат Озоды полез драться с Умаром, их разняли. Что было дальше, Бахти помнил плохо. Мулла отказался проводить обряд и сообщил, что по новым правилам ему еще нужно свидетельство из ЗАГСа, без него он не имеет права проводить церемонию. Бахтиёра держал в вертикальном положении двоюродный брат Озоды, майор милиции. Усман уговаривал: «Закуси, плохо будет». Потом Бахти висел на шее еще у какого-то мужика из невестиной родни и громко шептал: «Дайте денег этому мудаку».

Сейчас мулла сидел во дворе, трепался с его отцом и ждал непонятно чего. Там же расселись три древних дедушки, Умар понемногу подливал им в пиалы чай. Будь его воля, Бахти сунул бы им в руки полный чайник и сказал: «Валите к себе домой».

Объясняться с родителями не хотелось. Фарух по-прежнему гонял машинку на игровой приставке, младшие сидели рядом, полуоткрыв рты. Бахти поймал грустный взгляд Хашима:

– Дядя, а сколько нужно дней, чтобы заработать три тысячи долларов?

Он только махнул рукой в ответ.

– А зачем надо столько гостей?

– Понимаешь, мне этих гостей вообще не надо. Свадьба – это чтобы все родственники собрались вместе, поговорили, поели, потанцевали, послушали музыку. А потом еще несколько лет смотрели фотографии. Чтобы было о чем вспомнить, понял?

– А папа говорит, он после свадьбы с мамой четыре года долги отдавал.

– Ну, вот видишь, он это запомнил на всю жизнь.

– А зачем это запоминать?

– Да шайтан его знает зачем.

Хашим опустил длинные ресницы, что-то шепнул на ухо Фарходу, и оба вышли во двор.

Бахти нашарил под подушкой мобильник.

– Привет. Я тебя не разбудил?

– Ну что, тебя можно поздравить?

– Саша, свадьбе пиздец. Я через три дня буду на работе. Тебе привезти что-нибудь?

– Не надо привозить ничего, я лучше у других куплю.

– Почему? – Бахти погладил золотой браслет, который надел себе на руку, чтобы не потерять.

– Ты такой везучий, что тебя обшмонают и посадят лет на десять.

Бахти рассказывал про жару сорок градусов, про муллу, про водку и доброго Усмана. Ему становилось лучше. Аккумуляторы заряжались, Фарух играл, дедушки во дворе продолжали пить чай, мать промывала рис, жена Умара и младшие сестры шинковали горы желтой моркови неизвестно для чего, как будто надеялись, что еще не все потеряно. За домом на газоне дремали, поджав ноги, купленные для плова овцы.

Прошло еще часа два.

Невестка крикнула:

– Хашим, эй, Хашим! Спать пора!

Детей нигде не было – ни во дворе, ни на улице. «Они снова пошли рыбу ловить, – догадался Фарух. – Хашим дядю очень жалел».

Еще через полчаса явился мокрый до нитки Фарход и крикнул:

– Мама, дай футболку и шорты!

– Где твой брат? – взревел Умар. – Как ты посмел его оставить одного?

И тут же погасли все фонари.

Фарход начал объяснять, что оставил Хашима совсем не одного, а с дедушкой Асланом, который живет в доме у моста. Это дедушка посоветовал поймать рыбу, потому что свежая рыба очищает от харама. Дедушка сказал, что в темноте лучше клюет, и обещал показать, как правильно закидывать удочку. Фарход учился закидывать, но поскользнулся и упал в воду, а дедушка сказал, что надо переодеться. Когда Хашим поймает для дяди рыбу, дедушка сам отведет его домой.

Бахти побежал в кладовку за большим ручным фонарем. Тихо сказал Умару:

– Пойдем, надо спасать твоего сына.

– От чего? – удивился брат.

Бахти покосился на благообразных старичков и что-то прошептал брату на ухо.

– Хуйня, – ответил Умар. – Не может такого быть. Это только у русских так.

– Как знаешь, – Бахти хлопнул железной калиткой.

Фарход в сухой одежде увязался за ним.

– Иди домой, нет там никакой рыбы, – Бахти повернул племянника за плечи и подтолкнул к воротам.

Луна светила ярко, за заборами гавкали собаки, что-то шуршало в траве, с дичков, растущих у обочины, падали перезрелые плоды. Мимо прошли пятеро соседских парней, они над чем-то громко смеялись, и один из них обернулся, сверкнув улыбкой. Наверное, он тоже был на свадьбе и теперь пересказывал все подробности.

Бахти прибавил шагу. Навстречу брела еще одна компания, эти уже не стесняясь полезли к нему: кто-то сочувствовал, кто-то хлопнул по заднице и бросил то самое слово, которое племянникам запрещала говорить мама.

– Я тороплюсь, – ответил он, и парни начали отпускать тупые шуточки на тему того, к кому он торопится. – Идите на хуй! – он зарядил одному из них в пятак, вырвался и побежал к реке. Кроссовки чиркали по разбитому асфальту, из-под ног летела щебенка, он слышал только собственное дыхание и свист ветра в ушах. Дорога шла то вниз, то вверх, вдалеке показалась автозаправка, за которой кончался поселок. Парень на заправке окликнул его, Бахти пронесся мимо, рассекая воздух. Теперь дорога шла все время под гору, она петляла и плавно спускалась к реке. Бахти, чтобы не терять времени, пробежал по высохшему руслу ручья на склоне, перемахнул через низенький забор и цыкнул на кавказскую овчарку, онемевшую от такой наглости. Темные окна слабо поблескивали в лунном свете, луч фонаря обшарил все углы – в доме никого не было. Старый Аслан жил один: жена умерла много лет назад от рака, детей у них не было, племянники не навещали, они работали где-то в Тольятти, в последний раз вся семья собиралась на похоронах тетки.

Во дворе пахло гнилыми фруктами, Бахти поскользнулся на перезрелом персике. Видно, у старика уже не хватало сил убирать падалицу.

Собака подошла сзади и ткнулась холодным носом в руку, Бахти вздрогнул. Овчарка обнюхала его между ног и слабо вильнула хвостом, как будто ее совсем не учили сторожить хозяйство. Косматая шерсть давно поседела, да и вообще собака выглядела неважно, не то что десять лет назад, когда она валила его на землю и Аслан кричал сверху: «Свои!» Бахти не стал ее гладить, просто вышел через калитку.

– Хашим!

Собака лениво гавкнула и просунула морду между створками ворот.

Бахти побежал по тропинке вдоль берега. Внизу шумела узкая холодная речка, на мосту никого не было. Бахти на всякий случай спустился и посветил под мостом. У одной из опор лежал спиннинг, прижатый камнем; леска зацепилась за торчащий из воды ржавый штырь, поплавок подпрыгивал и исчезал среди осклизлых камней.

– Хашим, эээ, Хашим! – его голос прозвучал слишком тихо.

Бахти взбежал наверх, осыпая песок и мелкие камешки.

– Хааааашииим!

Имя оттолкнулось от склона горы на другом берегу. Бахтиёру послышалось, что кто-то ответил: «Я здесь!» Но откуда шел звук, определить было невозможно.

– Хашим!

На другом берегу, далеко справа, кто-то ойкнул в ответ, покатились и плюхнулись в реку камни; ребенок пронесся по мосту и налетел на взрослого, едва не сбив его с ног.

– Он сумасшедший! – Хашим ухватил дядю за большой палец и потащил прочь, в сторону поселка.

– С сумасшедших спроса нет. – Бахти придержал Хашима. – Он не сумасшедший, а преступник.

– Побежали! – Хашим снова дернул дядю за палец.

– Да стой, дурак. Ты мне руку оторвешь.

Бахти дал племяннику фонарь, нагнулся и поднял камень потяжелее. Аслан не торопился с ним поздороваться, он бежал по дороге в противоположную сторону. Камень врезался в его плоский затылок уже на излете и просто помял черно-белую тюбетейку. Второй камень попал в шею, третий чиркнул по руке, содрав кожу.

Старик остановился и обернулся:

– Тебе уже двадцать пять, а до сих пор бросаешь как девчонка.

Бахти опустил глаза.

Мимо пролетел еще один камень и попал старику в нос – это постарался Хашим. Аслан утер кровь рукавом халата и усмехнулся чему-то.

– Досточтимый, почему тебя до сих пор не убили? – Бахти почувствовал позорную дрожь в собственном голосе. – Ты был красивым и ласковым мальчиком, – ответил Аслан. – И мне жаль, что ты вырос таким дурным и невоздержанным на язык. Будем считать, что я не расслышал твои слова и не видел, как твой маленький родственник оскорбляет старших.

– Скоро ты ничего не будешь слышать и видеть. – Бахти поднял еще один камень.

Аслан подошел к нему вплотную. Он был выше Бахти на целую голову и намного массивнее, в молодости он считался первым в округе игроком в лянгу и даже теперь, наверное, мог несколько раз перекинуть ногами в воздухе козью шкурку.

– Когда-то, много лет назад, одного мальчика в нашем поселке огулял взрослый мужчина, его троюродный брат. Но этот мальчик никогда и никому об этом не рассказывал. Даже если бы насильника наказали, этот позор остался бы с мальчиком на всю жизнь. Это был умный мальчик, он вырос и стал уважаемым человеком. – И кто был этот мальчик?

– Я очень обижен тем, что меня не пригласили на свадьбу, – продолжил Аслан, – но я слышал от троюродного брата, что она не состоялась. Жених боялся, что у него не получится с женщиной. Он так нервничал в день свадьбы, что хлестал водку с самого утра, и досточтимый не захотел слушать ответы из его вонючей пасти. Я полностью согласен с муллой: ты пьяница и не уважаешь старших.

– Я тебя ненавижу, – ответил Бахти.

Аслан пожал плечами:

– Я приду к тебе в гости, и ты меня примешь со всеми почестями, какие полагаются в моем возрасте. Я знаю, что ты хороший парень, и надеюсь, что ты меня понял. А теперь передай мулле, чтобы готовился к церемонии, потому что я так сказал. Иди.

Уже у ворот Бахти попросил Хашима:

– Забудь, что ты видел.

Ворота со скрипом раскрылись, и на улицу медленно выехала машина Умара.

– Все в порядке, я нашел его! – крикнул Бахти.

Он забежал в дом, распотрошил одну из своих сумок и достал триста долларов.

Мулла уже ложился спать, когда Бахти постучал в его ворота. Он вышел в халате, взял деньги и швырнул их в лицо жениху.

– Досточтимый, я готов к обряду, – сказал Бахти.

– Уйди! От тебя воняет перегаром! – ответил мулла.

– Мне помог протрезветь ваш почтенный друг, который живет у реки, – добавил Бахти, избегая называть старика по имени. – Он скоро придет на свадьбу и хочет, чтобы она состоялась немедленно.

– Аслан – мой друг? – Мулла оценивающе взглянул на жениха. – Это он тебе сказал, что я его друг? Я ему просто родственник.

– Простите, я не знал…

– Хорошо, теперь сходи помойся и оденься во все чистое.

Умар во дворе зажигал и раздавал мужчинам факелы, женщины поспешно переодевались в праздничную одежду. Овцы жалобно блеяли, почуя неладное.

– Не зря морковку резали! – сказала невестка, отложив мобильник.

Ворота были открыты настежь, вдоль улицы стояли с включенными фарами машины двоюродных братьев, дядьев, шуринов Умара и мужей двух старших сестер. Детей пытались уложить спать, но Хашим заявил, что никак не может пропустить такое событие, тем более что он и сам оказал дяде посильную помощь.

Озоду разбудили и еле уговорили выйти к гостям, мулла, прочтя приличествующие случаю суры и наставления, благословил молодых. Бахти наконец-то представили невесте, он ей понравился, потому что был хорошенький. Разогрели утренний плов, наскоро поели, и процессия отправилась нарезать круги по ночному поселку, отгоняя злых духов от счастливой четы. Умар снимал все на цифровую камеру. Невеста кланялась гостям, Бахти по обычаю держал руку на груди, пока она совсем не затекла. В этот раз никто из гостей не пил спиртного.

Все сошлись во мнении, что свадьба получилась необычная, но очень красивая. Когда начались вечерние танцы, восходящее солнце уже окрасило в нежно-лиловый цвет склоны соседних гор. Невеста переоделась из национального костюма в свадебное платье, и они вдвоем поехали в ЗАГС на новом «Равоне», а к двенадцати часам дня был готов вечерний плов. Мулла сидел рядом со своим почтенным родственником и чинно беседовал об упадке современных нравов, гости снова ели, музыканты играли, а Усман и три его помощника еле успевали наполнять блюда.

Когда стемнело и разошлись последние гости, Бахтиёр и Озода наконец-то остались одни в своем новом доме. Умар пораньше загнал сыновей спать, чтобы не бегали через двор и не подглядывали. По каким-то древним правилам полагалось, чтобы мать или тетка невесты сидела неподалеку и слушала, выполняет ли зять свой супружеский долг, но Бахти дал теще последние пятьдесят долларов.

Снова дали электричество. Озода заметила приставку:

– Я поиграю?

– Делай все, что хочешь, – ответил Бахти и заснул.

Чурбанский эпос

– Ты сам-то понимаешь, какой ты мудак?

– Нет, – я улыбаюсь телефонной трубке. – А должен?

– Любой нормальный человек должен понимать, что нельзя вешать в сеть интимные фото своих друзей. Руслан, ты меня слушаешь?

Я включаю громкую связь и зажимаю трубку между ног, зеленая занавеска колышется от ветра, экран телевизора отражает свет фонаря. Облизываю пальцы и трогаю вставшие соски. Плюю себе в ладонь, оттягиваю шкурку. Вверх-вниз.

– Руслан, ты меня слышишь? Удали мои фото из своей вонючей галереи, я прошу тебя. Не порть мне жизнь.

– Это бесполезно, дурачок, мою страницу посещает пять тысяч пользователей в день. Твоя мохнатая задница скопирована бессчетное количество раз, твое лицо висит на сайте «фишки нет». Насколько я помню, ты не был против, когда я снимал тебя в Серебряном Бору – с посиневшими от холодной воды губами, кожей в пупырышках и сморщенным членом. Тебя там видела куча других людей. Чем это отличается от фото в интернете? На тебя просто смотрят незнакомые люди. Они не могут тебя пристыдить, велеть прикрыться. Не будь параноиком, твоя мамаша не сидит на «воффках», а сотрудники давно знают, кто ты есть. Кто-то даже захочет познакомиться поближе. Хотя вряд ли.

– Руслан, не думай, что накормил меня говном и я это проглочу. Руслан! Мне есть что показать твоей матери. Удали эту гадость немедленно, ты слышишь?

– И что ты покажешь моей матери? Свой писюн? Думаешь, он ее заинтересует?

– Твою жопу. Жирную жопу под солдатами.

– Там лица не видно, – я улыбаюсь уже непроизвольно, сводит мышцы, дергается правый глаз.

– Там видна мебель. Твоя мебель, которую твоя же мамаша тебе при размене отдала, дебил. Ты бы хоть халат сменил, у тебя в каждом фильме один и тот же. Мамаша тебе купила на Черкизоне. Ты его хоть иногда отстирываешь от спермы?

– А зачем? – Действительно, зачем? После каждого сеанса я заворачиваю этот халатик в пергамент и укладываю в коробку, чтобы запах не выветрился. Будь у меня закаточная машинка, я бы его консервировал, как трусы японских школьниц. Я, конечно, вру. На самом деле халатик скрывает трудовую мозоль 1С-программиста.

– Руслан, я прошу тебя. Я редко о чем-нибудь прошу.

– Проси.

– Хочешь, я тебя трахну, а ты за это сотрешь фото?

– Гыгыгы!

Мать звонит на мобильный в двенадцать, я еще сплю – ночью выпил, слабость во всем теле, голова раскалывается, я не сразу понимаю, что ей нужно.

– Руся! Руся, это правда?

– Что?

– Когда ты умудрился наесть такую попу? Ты же всегда был худенький!

– Мама, бля!

– Мама бля?! Это ты бля, голубчик. У тебя совсем мозгов нет? Ты соображаешь, кого к себе водишь? Они тебя ограбят и убьют!

– И че дальше?

– Я тебе запрещаю этим заниматься!

– Ага, попробуй. – Я зеваю. Перед глазами появляются прозрачные картинки, тела двигаются: вот этот сидит в кресле в одной майке и дрочит на порнуху, второй на диване, курит и ржет, я подползаю к первому так, чтобы лицо не попало в кадр. Если попадет, не страшно, потом вырежу, но не хочется портить эпизод. Моя мечта – снять весь фильм одним планом, как «Веревку» или «Русский ковчег».

– Руся!

Я просыпаюсь.

– Руся, убери фото этого мальчика. И извинись.

– Буду я перед всяким говном унижаться…

– Унижаться? Ты сам себя еще недостаточно унизил?

– Я так не считаю.

Мать на секунду затыкается и дышит как больная собака.

Я спрашиваю:

– Чего?

Она рыдает. Может, завидует, что меня ебут, а ее – нет? Сама виновата, кому она нужна с таким-то характером. То ли дело я. Я очень коммуникабельный. Правда, Валера говорит, что я просто блядь, но он не прав: я всегда сам плачу мужикам. Хоть по пятьсот, хоть по триста, но бесплатно меня не обслуживает никто. Даже Валере я всегда даю на такси. Этим я существенно отличаюсь от бляди.

Но как втолковать ей, что это я ими пользуюсь, а не они мной? Дура, одним словом. Скидываю разговор на мыло бедненькому Валере: что, отсосал? А фото этой скотины удалять не буду из принципа.

Солдаты. Они не такие привередливые, как пидорасы. Обычные парни-натуралы, для которых за штуку один раз не. Я не какой-то там любитель униформы, но с ними реально проще и дешевле. Многие уверены, что когда ты в активе, это вообще не считается. Я бы им объяснил, что пассив как раз может быть натуралом, а актив – настоящий пидорас, потому что у него стоит на парней, но зачем отнимать у гопов их иллюзии?

Еще не люблю пидорасов за тупые вопросы: «Руся, когда ты пойдешь в спортзал?» Да у половины айтишников такие жопы, еще побольше моей. Я что, должен быть дюймовочкой ради случайного мужика? Может, мне ради незнакомой пиды еще и не есть? Кстати, мне не нравятся маленькие жопы, на видео тощий мужик с разведенными ногами и с поленом в анусе похож на лягушку. Тут должна быть пропорция один к восьми, не меньше. В общем, я с этими сучками дела иметь не хочу. Опять же, солдаты не будут пересказывать приятелям, как Руся выла, когда ее ебли, и какие на ней до этого были трусы. Одна пида меня вообще убила: ей, видите ли, не нравилось, что я «выражаюсь». Ругань, видите ли, загрязняет рот. Сумасшедшая пида. На клык она берет и не брезгует золотым дождем, но НЕ МАТЕРИТСЯ. Пида эта, кстати, вся в лиловых рубцах от прыщей и с нервным тиком. Я после нее двое суток мирамистином полоскался.

А солдатики – с чистой кожей, подкачанные, симпатичные. И не хабалят. Правда, до дела дошло только с двумя, да и то один ебал, а второй просто дал пососать. Остальные шлялись по хате, жрали мою еду, пили мою водяру, трясли своими висюльками, дрочили на порнуху с бабами и гыгыкали: «Ыыы, пидорас». Зачем кормить двадцать бугаев, чтобы работали два? В этом – вся загадочная русская душа. Сраные захребетники. Я лучше куплю двух гастеров, чтобы пахали за двадцать.

Сегодня ездил в супермаркет исправлять ошибки после обновления 1С, облизывался на мальчиков, которые собирали тележки на стоянке. Не похожи на азиатов, глаза огромные, кожа выцвела за зиму, совсем белые стали. Я тоже не загораю, это портит кожу. Она у меня от природы желтоватая: одна четверть татарских генов, одна – семитских и две русских. Разрез глаз монгольский, волосы темные. Если начну шляться по соляриям, буду выглядеть как чурка. А я все-таки белый человек.

Мальчики-гастеры так смеются, будто хотят отдаться – лечь прямо на асфальт, закинуть ноги тебе на плечи, тихо постанывать и улыбаться, улыбаться. У них отличные зубы: денег на фиксы не хватает из-за кризиса. Мальчики смеются тихо, с придыханием: хааааа, голосовые связки расслаблены, голова откинута назад, широкие зрачки сверкают – милые, милые мальчики, так бы и затискал, зацеловал. Надеюсь, им нужны деньги.

Когда закончил, пошел проверять систему наблюдения. Этим у них занимается другая фирма, но начальнику охраны кажется, что тамошние ребята их разводят. Приедут, заменят, через три дня снова не работает. Я ему начал объяснять, что камеры беспроводные, они скорее всего исправны, но сигнал плохо проходит.

Выбрал камеру над первой кассой, чтобы не ошибиться. Там еще фальшивок дохуя, весь потолок ими утыкан. Мальчиков поманил, послал за стремянкой. Один возмутился: это, мол, не его дело. А второй принес и еще за ногу меня подержал, там пол неровный, стремянка качалась. Откручиваю, он смотрит, смеется – хорошенький, пальцы нежные, у меня сразу встал. Голова закружилась, я чуть с лестницы не слетел. Этот, похоже, все понял, ухватил покрепче. Потом к приятелю своему подходит, кивает в мою сторону, и оба ржут. Стою как обосранный, уже и не помню, зачем я там. Начальник охраны спрашивает: «Ну, что?» И провал в памяти.

Возвращаюсь в торговый зал, эти двое о чем-то треплются на своем, на птичьем. И мой мальчик второго обнимает, запросто, они же без комплексов – хули, дикари. Смотрит через его плечо, верхняя губка приподнята, зубки сверкают, как в рекламе. Отрывается от дружка, достает из заднего кармана полтинник и вразвалочку идет к терминалу. Я тоже подхожу. Набирает номер – безумно красивые руки, продолговатые ногти с белыми лунками, ровные, как будто делал маникюр. По запястью белой ниточкой – шрам.

Терминал выплюнул чек, я взял его и убрал в портмоне. Медленно, чтобы зайка успел разглядеть капусту.

Он сразу напрягся:

– Позвонишь мне?

– Может, и позвоню.

Набираю его номер, смотрю через стекло – подносит к уху телефон, головка опущена, спинка прямая, стройненький, даже спецовка его не портит. Слышу в трубке:

– Привет. Как тебя зовут?

– Руслан.

– Руслан, люби меня.

Наверное, русский плохо знает.

Говорю:

– Назови цену, за которую я тебя любить буду.

– Три тысяча.

– Пятьсот.

– Две с половина.

– Семьсот.

– Один с половина.

– Девятьсот.

– Мало. Я столько и здес заработаю.

– Хорошо, тысяча двести. Но любить буду долго и больно.

Он смеется:

– Давай.

Я накупил жрачки и бухла, быстренько смотался домой, привел все в порядок и стал ждать, когда мой красавчик освободится. Проверил все камеры, выпил пятьдесят граммов для храбрости и поехал. Вот супермаркет, вот мой красавчик в белой куртке, и с ним еще два барана, которых я не вызывал.

Этот влезает на переднее сиденье, два его дружка рассаживаются на заднем. Уставились на меня и ждут.

– Это что, я каждому по тыще двести должен дать?

Один из баранов, высокий, кучерявый, с тонким носом, отвечает:

– Давай три на всех. У нас не хватает за квартиру заплатить.

Мальчики вроде симпатичные, продаются со скидкой – надо брать. По внешности разные, хоть и азиаты и должны быть для меня на одно лицо. Высокий, Мансур, похож скорее на кавказца, у Алишера черты лица европейские, а мой красавчик – вылитый японец и даже лучше, потому что глаза больше и фигурка стройнее, ест мало, весь день бегает, не то что я. Зовут красавчика Саша, хотя из него саша как из меня Пугачева. На самом деле, наверное, какой-нибудь Фархад или Шавкат.

Мансур оказался деловым пидорасом: еще в прихожей обнял, сунул язык мне в рот. Хочет срубить бабла по-быстрому, гнида, а мне надо медленно и в прихожей темновато.

Говорю:

– Так! У нас тут секс без обязательств, целоваться не надо.

По-моему, он обиделся, но мнение гастеров меня не ебет.

Расставляю бухло и закуски на журнальном столике в гостиной, ставлю порно с бабами, чтобы смотрели куда надо. Алишер с Мансуром раздеваются, Саша приткнулся на краешке дивана, грызет куриное крылышко и смотрит порнуху.

Скидываю одежду в спальне, надеваю свой знаменитый халатик. Мансур притащился следом, снова прижался, гладит – приятно, хоть и не совсем то, что нужно. Эротика и телячьи нежности нам нахуй не впились. Вывернулся, отвел его обратно в гостиную. Алишер лезет мордой в телевизор и дрочит, он мне так весь фильм испортит, дурак.

Указываю на Сашу:

– А этот почему до сих пор одетый?

Мансур отвечает:

– А он стесняется.

Если ты стесняешься, зачем пришел? Катал свои тележки и катай себе дальше, целка тупая.

– А ты не стесняешься?

Мансур хохочет:

– Чего стесняться, у меня трое детей.

Ну правильно, если у тебя трое детей, уже все равно, кому и куда вставлять, главное – не в пизду своей жене-мусульманке.

Алишер начал выяснять, кто будет сверху, я его сразу успокоил. По мне же видно, что я пассив. Он сел на диван немытой жопой и пригнул мою голову – стою на коленях, сосу. Не бог весть что, но приятно, когда мужик понимает, чего от него хотят. Мансур плюет на мою жопу и въезжает без резинки. Не боится, это тоже приятно.

Саша глодает куриную кость и смотрит на меня печальными глазами. Я чувствую, как напрягаются ноги Алишера. Сейчас кончит. Отталкиваю: «Дрочи!» Растираю капли по лицу, он тут же – к столу, жрать. Мансур двигается шикарно, как настоящий порноактер, даже ноги расставил так, что моя жопа в кадре видна. Гладит меня по спине, я приговариваю:

– Молодец, молодец…

Прошло минут двадцать, у меня уже ноги затекли, а этому хоть бы хны, только халатик задирает время от времени, чтобы в задницу не забился. Вдруг ложится мне на спину, прижимается всем телом – горячий, скользкий от пота. Я шепчу:

– Молодец, молодец, сделай меня, давай, мое солнышко…

Дернулся пару раз, и сразу вытащил, и руки убрал. Стало холодно и мокро. Саша сидит с куриной косточкой в руке, как языческий жрец, Алишер наливает водяру, Мансур идет отмываться. В ванной тоже стоит камера, снимает, как он намыливает член и нюхает пальцы.

Меня слегка тошнит, появляется неприятная пустота внутри, как всегда после этого дела. Руки в собственной сперме, облизываю – противно. Звонит мать, выдает очередную порцию хуйни. Алишер в это время щупает мою жопу.

Саша замечает, что я ничего не ем, пытается кормить с рук, как собаку. Лижу его пальцы – вкусно. Алишер развалился в соседнем кресле, ногой поддевает подол моего халатика. Говорит что-то Саше, оба принимаются хихикать. Наглые, как обезьяны.

– Так, я с вами, кажется, по-русски говорю! И вы должны говорить по-русски. Мы в России, если кто-то еще не понял.

Алишер шлепает меня по заднице:

– Что такой злой? Все нормально! Я ему сказал: бабу еби. Бабу, понимаешь? С мужиками не может.

– А нахуя ко мне пришел, если не может?

Сашенька продолжает жрать курицу. Его что, дома не кормят? Алишер ставит меня раком посреди комнаты, подтаскивает Сашу, тот упирается.

– Давай, давай! – Алишер сдирает с него футболку, держит за локти. – Совсем охуел? Давай, работай!

Я сжимаю бедра Сашеньки, пытаюсь расстегнуть его джинсы:

– Тихо, тихо, я тебе больно не сделаю. Просто пососу.

Он кашляет – наверное, простудился у себя на стоянке. Тело горячее, член полумягкий. Алишер тоже кашляет – пиздец, инвалидная команда.

Возвращается Мансур – зря отмывался, еще вся ночь впереди. На моих коленях красные отметины, узор от ковра – больно, пристраиваюсь на диван, так ракурс даже лучше. Мансур – молодец, надо будет у него телефон спросить, ебет как заведенный, только подставляй.

Алишер уже в стельку, хорошенький Саша прикорнул в кресле – Мансур ебет, сходит отлить и снова ебет, и снова, и снова, тычет меня мордой в спинку дивана, шлепает, нагибает, я чуть не плачу:

– Мансур, миленький, я уже пять раз кончил, пожалей меня!

Чурка хохочет:

– Терпи, джаляб!

Я сразу жопу сжал:

– Что за нахуй? Кто из нас джаляб?

Этот мнется:

– Я не знал, что ты наши слова понимаешь.

Я ему быстренько объяснил, что их чурбанские слова мне до пизды, как и он сам. Сунул обещанные три штуки и велел одеваться. У самого от нетерпения ноги сводит, хочется видео смонтировать – и в сеть.

Мансур, уже в джинсах, пытается меня обнять, целует в шею:

– Ну что я такого сказал?

– Ты меня оскорбил.

Он бормочет что-то на своем и отпускает меня, начинает будить Алишера – тот отбрыкивается и посылает его на хуй. Саша стонет во сне, Мансур растерянно смотрит на меня и на них, в глазах – усталость, и я понимаю, что уже не смогу просто так его выгнать.

Он говорит:

– Прости меня.

Начинает зачем-то рассказывать про дом, про своих дочек. У него, оказывается, жена снова беременна – ну пиздец, многодетный папаша. Он из меня слезу, что ли, вышибает или хочет, чтоб я штуку сверху накинул? Еще не хватало, чтобы он фотографии показывать начал. Так и есть, лезет за мобилой. Ну нахуя мне рожи твоих детей? Они даже не мальчики.

– Два года назад регистрация была просрочена, поймали, повели в отделение. Думаю: все, заебало, пусть меня депортируют, что это за жизнь, если я не могу воспитывать собственных детей? Я когда домой звоню, мне им даже сказать нечего. Потом думаю: вышлют из страны, обратно уже нельзя, эти будут рядом стоять, кушать просить. На работу позвонил – хорошо еще, шеф был на месте. И заплатил за меня. Сказал: Мансур, ты нам нужен. И мне потом оформили регистрацию, и ни одна собака до сих пор не остановила.

Я зеваю, в компании трех незнакомых чурок спать стремно, а уходить никто не собирается. Спрашиваю:

– Что ж ты жене изменяешь?

– Да ей наплевать, лишь бы деньги присылал. У меня старший брат есть – он своей жене не изменяет, они еще при СССР поженились.

– А дома ты работать не можешь?

Он пожимает плечами. Говорит, там врачи работают за нормальные деньги только по знакомству. Мне даже как-то неловко стало, я же не знал, что он культурный. Но и слушать про его мытарства тоже было неохота, мы с ним все-таки не друзья, чтобы вот так свои проблемы вываливать. И я сказал, что у меня правило: не связываться с женатыми.

Он:

– Не нервничай, это секс без обязательств.

Я говорю:

– Ну и пошел на хуй без обязательств, зачем ты мне своими сопливыми телегами мозги засираешь? Все, Мансур, тебе пора семью кормить. Приятно было познакомиться с твоим членом.

Проснулся на ковре, рядом на диване храпел Алишер, а Сашенька рылся в баре. Вздрогнул, спросил:

– Таблетка от головы ест?

Какая еще таблетка? Мансур с их деньгами уже свалил и правильно сделал – по большому счету, он один их заработал. Этих двоих я еле вытолкал – мылись, жрали, одевались целый час. Я уже не знал, куда от них деваться, так меня эти два барана достали. Саша больше не казался таким красивым, как вчера, – обычный инфантильный чурка, не понимаю, как я вообще мог такое хотеть. Еще раз спросил, как его на самом деле зовут, он отвечает:

– Бахтиёр.

Так и знал, что у него имя дурацкое. И затылок скошен – их в детстве, пока череп мягкий, к люлькам привязывают, чтобы не выпали, поэтому они вырастают тупые и затылок у них плоский. Мансура, небось, никто не привязывал, поэтому он русский лучше знает. Или у него просто семья культурнее.

Сижу, просматриваю записи с камер. Переставил первую сцену в конец, там вообще здорово вышло, если не считать, что жопа у меня все-таки великовата и про «солнышко» там было вовсе ни к чему. Мансур на записи из ванной получился какой-то грустный, я это даже не стал в фильм вставлять, чтобы настроение людям не портить. Поспал, еще раз в тот супермаркет съездил, Саша на меня даже не взглянул, да и черт с ним.

А потом я приступил к самому приятному – к раздаче фильма. Камментов под утро набежало штук сорок, мои фильмы там на форуме назвали «Приключения Большой Жопы». Жопа им, видите ли, не нравится, но всасывают с бешеной скоростью, быстрее, чем любую другую порнуху. Поздно вечером позвонил Валера, долго матерился и называл меня сумасшедшим. У него просто духу не хватит сделать то же самое, но на самом деле он бы очень этого хотел, потому что это реально здорово – давать и снимать. Они думают, что унизили тебя, выебли белого человека, на видео – самодовольные рожи, смешки за твоей спиной. Но ты-то знаешь, кто кого поимел. Особенно готично там смотрится, конечно, монолог Мансура о детях, этакая социальная чернуха: подлый русский пидор эксплуатирует невинного нацмена, попавшего в трудную ситуацию. Я угорал над ним полчаса и даже звук в этом месте сделал погромче. Вышло не хуже, чем у Пола Морисси. Даже лучше, потому что тут видна трагедия одинокого чурки во враждебном мире белых людей, а у Морисси герой просто дает всем подряд.

В камментах нашелся какой-то моралист, начал мне доказывать, что это было неэтично. Я отвечаю: «С хуя ли? За простую выпивку с хорошей закуской, ночлег и пару бумажек в дорогу эти чурбаны вам арию из „Риголетто“ на языке оригинала исполнят, не говоря уже о съемках в порно. Они же ничем не рискуют – в аулах и селах не смотрят гей-прон и уж точно не сидят на торрентах».

Они и правда классно поют, как в индийских фильмах. Алишер за завтраком напевал что-то очень печальное – наверное, башка трещала с похмелья.

Этот не унимается: «Ты их считаешь дикарями, что ли? Когда предки этих чурбанских юношей жили себе в городах и пользовались всеми благами современной им цивилизации, братья-славяне ползали по лесу с голой жопой и грызли деревья». И кидает ссылку на эпос о Гильгамеше. Полчаса объяснял ему, что этот унылый чурбанский эпос придумали шумеры, а не индоиранские племена, и вообще таджики к благам цивилизации никакого отношения не имеют. Еще в третьем тысячелетии до нашей эры чурбанский Бадахшан был сырьевым придатком развитых стран: предки моих ебырей продавали лазурит в Междуречье. Потом шумеры все повымерли, а китайцы со своим нефритом вытеснили чурок с рынка. Я еще пофантазировал, как китайцы покупали у древних чурок лазурит, обрабатывали и впаривали им же втридорога. А древние чурки массово занимались проституцией, ублажали купцов в своих караван-сараях. В общем, похватали огрызков с Великого шелкового пути и до сих пор огрызки хавают.

Этот сразу: «Расист! Мудак! Забанить его!» Мы с админом поржали и его самого забанили. Думаю, это был Валера, только под другим ником. Остальные хвалили, писали, что это даже лучше и естественней, чем настоящее порно. Это как ебля без резинки, ощущаешь полный контакт с телом. И мальчики у меня всегда симпатичные.

Звоню Валере:

– Ну что, отсосал у Энкиду?

Он отвечает мрачным голосом:

– Энкиду должен умереть.

– С хуя ли?

Он бросил трубку. А нехуй анонимки писать.

На самом деле, конечно, это был культурный народ. Правда, сейчас они в глубокой жопе, которая еще глубже, чем моя. И наша русская жопа – рай земной по сравнению с их жопой. И никакое Шахнаме их от этой жопы не спасет.

Сел пересматривать – здорово вышло, особенно там, где они курят перед еблей. Прямо как у Вонга Карвая, в том месте, где Лесли Чунг зажигает сигарету. Он сидит в такси, пьяный, прикуривает и оборачивается – мне кажется, что он так смотрит в прошлое. Некоторые не оборачиваются, когда попрощались, не перечитывают книги и не пересматривают фильмы. Я всегда смотрю сверху на тех, кто от меня уходит. Ни один еще не взглянул на мои окна.

Не знаю, зачем я снимаю эти видео. Валера думает, что я мудак и эксгибиционист, мама считает, что я псих. Наверное, мне просто нравится вспоминать, как меня ебли, а в сеть я это кладу, чтобы добро не пропадало. Одно такое видео поможет кончить нескольким тысячам мужиков, а мне будет приятно. Какие-то ублюдки даже воруют мои файлы и продают за смс. Я постоянно с ними ругаюсь, это все-таки моя собственность, барыги нарушают мои авторские права.

Кто-то уже спиздил вчерашний фильм и впаривает под названием «Кавказ». Какой еще Кавказ, лахудра? Парни из Средней Азии! Даже Валера, уж на что толерантный дурак, не может азера от таджика отличить, а я всегда угадываю, кто узбек, кто казах, кто осетин. Люблю темненьких. Они все по-своему красивы, и с ними не нужно строить отношения. Не будет мата, угроз, никто не будет пытаться тебя избить, не станет нажираться в слюни и звонить среди ночи, чтобы рассказать, как ему плохо без тебя. Русскому всегда сложно объяснить, что он тебя заебал. Он будет верить, что ты не такой, что ты просто не в настроении, что ты хочешь «остаться другом» и т. д. Валера, например, до сих пор считает, что мы вместе, а я его послал еще год назад и раз в месяц даю из жалости.

На этом пока все, дорогой дневник, я очень надеюсь, что тебя прочитает мой бывший бойфренд. Если он и дальше будет ко мне лезть, я пошлю голожопые фото «Почтой России» в Воронеж, его родакам-славянам, которые грызут деревья и не знают, что такое интернет.

Мне грустно, дождь идет, заказчик не отвечает, а мне как раз нужны деньги. Голодать, конечно, не буду, но все-таки чувствую себя неуютно. Этот не перезвонил, другие тоже могут слить. Моя проблема в том, что я слишком честный, после меня ПО редко глючит. Кто-то звонит в дверь. Надеюсь, я не залил соседей, это было бы уже слишком.

Блядь, приперся Мансур. Тот самый многодетный папаша, который меня отдрючил две недели назад. Он из моей несчастной дыры сделал артезианский колодец, я подвывал: «Все, хватит, больше не могу!», а этот гладил меня по спинке: «Потерпи, сейчас, сейчас». У меня потом еще дня три жопа горела. И вот он стоит, прислонясь к дверному косяку, а я пытаюсь ему объяснить, что никакого секса не будет, потому что денег нет. И он говорит:

– Тебе деньги нужны?

– Нет, блядь, не нужны!

И этот чурка прямо на пороге меня обнимает. Пришлось утянуть его в квартиру и закрыть дверь. А мне сейчас реально секса не хочется, горло побаливает, знобит. Надо будет температуру измерить, если найду градусник.

Мансур сейчас на кухне, роется в холодильнике. Сказал, что у него впереди два выходных и ему не с кем поговорить. Можно подумать, он живет один, а не с четырьмя такими же нацменами в тесной комнатушке. Не понимаю, при чем тут я.

Он кричит:

– Тебе приготовить что-нибудь?

– Как хочешь!

Сука, бесцеремонный. Я его сразу предупредил, что не хочу ничего слышать про трудную жизнь гастарбайтера, про его жену и детей. И мы с ним полдня молчали и даже не еблись, только обнимались и целовались, как два подростка. Я даже камеры включать не стал, что-то мне это приелось. Кстати, он сходил в магазин и все-таки приготовил обед, который мы съели тоже молча. А потом он спросил:

– Можно, я посмотрю порно?

Не знаю, понял он или нет, что это висит в сети. Я сам показал ему видео, потому что я идиот. Меня просто распирало от желания дать ему посмотреть.

Я уже несколько раз просил прощения, он делает вид, что ему все равно. И не уходит. Я не знаю, что ему нужно. Он говорит: «Я думал, тебе плохо одному». Может, ему одному и плохо, а я не знаю, как его отсюда выгнать. Не вызывать же милицию? Он ласковый, ничего плохого мне не сделал. Они вообще добрые, отходчивые парни. Могут вспылить, но потом сразу приходят в себя. Главное, чтобы за эту минуту они не сделали то, о чем потом будут жалеть.

Мансур стоит у столика с микроволновкой и режет сыр. Я пристроился рядом с ноутбуком на коленях, печатаю и поглядываю на него. Наглаживаю его бедра, поворачиваю, утыкаюсь носом в джинсовую ткань. Он откладывает нож, чистой рукой треплет мои волосы: «Подожди, я скоро». У Мансура очень красивое, спокойное лицо – странно, что я не обратил на него внимания в прошлый раз.

Он спрашивает:

– У тебя и сейчас камера включена?

Я говорю:

– А как же!

Последнее домашнее порно с участием Большой Жопы вышло в 2006 году. С тех пор этот персонаж в сети не появлялся. Одни говорят, что Руслана убил какой-то таджик. Другие, более романтично настроенные, считают, что Руслан влюбился, перестал давать направо и налево и сменил провайдера. Сейчас у него все в порядке: Мансур оказался не только хорошим любовником, но и замечательным человеком, у них полное взаимопонимание, они никогда не ссорятся и каждый месяц отсылают приличную сумму на прокормление четырех таджикских девочек.

Глупый пассажир

Паша переел салатов у жены Балабанова. Мать была ее старой подругой, и Паша имел планы на новогодний вечер, но режиссер задержался в Москве. Паша узнал об этом уже после того как выпил. Пришлось наврать про срочную работу, извиниться перед хозяйкой и другими дамами. Пока он делал реверансы, мать сперла ключи от машины. Орать на нее в гостях было бы некрасиво. Бешенство распирало его вместе с газом от шампанского, мать и остальные женщины упрашивали остаться до утра. Голова трещала, он понял, что ни минуты не вытерпит в этой душной коробке. «Поймаю такси», – сказал он, пытаясь придать голосу максимально вежливые интонации.

– Блядь! – выдохнул он, отбежав на два квартала. Салаты с шампанским рывками выходили из его горла. Где-то вдалеке хлынуло стекло, хором завизжали бабы.

– С Новым годом! – проорала в ухо кучка подростков. Рядом взорвалась ракета, Павел шарахнулся в сторону.

– Блядь… – Паша собрал с крыши чьей-то машины мокрый снег, пожевал его и прополоскал рот.

– Держи, братуха! – мужик в оранжевой куртке тыкал его поленом. – Органик груп! На березовых дровах!

За пазухой у мужика глухо брякали бутылки, горлышко торчало из рукава.

– Бери, не удержу! – кряхтел мужик.

– Спасибо, не надо.

– Да бери! Ебали мы этот закон! – Папа Карло сунул ему полено, прижал низ куртки и рванул дальше, скользя и отклоняясь от курса.

– Да что это такое? – крикнул Паша. Поморгал, чтобы согнать с линзы гной, и прочел на бутылке название DROVA.

Паша употреблял только благородные напитки, а не какие-то DROVA. Шел мокрый снег, ветер жалил голую поясницу. Паша одернул свитер и куртку, задница все равно мерзла. Он встал под фонарем, изучил информацию на этикетке, убедился, что полено до него не открывали, и сделал пару глотков. Водка оказалась нормальная. Конечно, не виски, не ром и не текила, но на вкус не совсем говно.

Ветер усилился, до проспекта Энергетиков было очень далеко. Паша достал из сумки айпад, чтобы посчитать километры. Получалось больше штуки даже на самом дешевом такси. Снежные хлопья таяли на сенсорном экране. Полутрезвые гопники пялились на бутыль, на Пашины зеленые ботинки. Водка разжигала ненависть к социальной группе.

Таджиков на улице было великое множество, больше, чем русских. Наверное, на праздники им становится душно в съемных квартирах с пахнущими гнилой картошкой матрасами и нестираным шмотьем. Или что у них там в этих квартирах – Паша не выяснял.

Он думал завалиться в какой-нибудь клуб, но после мамашиной подставы развлекаться не хотелось, а за вход пришлось бы платить как за такси.

Паша выпил треть полена и закурил. На улице стало теплее. Он размышлял: может, открыть машину по телефону, а потом соединить провода? Нет, это было бы глупо. Паша поздравил с Новым годом друзей в фейсбуке и двинулся в сторону дома.

В конце улицы он упал. Паша даже не понял, как оказался сидящим рядом с огромной кучей коричневого снега.

Мир вокруг менялся очень быстро, Паша не успевал замечать, как перед ним появлялись разные люди, тревожно вглядывались в его лицо и исчезали. Алкаш в мерзком пуховике прочел длинный монолог о суках, которые не продают ночью пиво с первого января. Он предлагал помочь и почему-то хватался за полено, а Паша отпихивал его ногой.

Ветер усилился. Паша встал.

К поребрику подкатила коричневая от грязи девятка: ни номеров, ни ее родного цвета невозможно было разобрать. Водитель опустил стекло. Паша матюгнулся от восхищения.

Такого сходства с Вонгом Карваем он еще ни разу не видел. Это был не маститый Карвай без возраста, а совсем еще юный Вонг с округлым подбородком и пухлой верхней губой, слегка поперченной щетиной. Только очки водителя были не черные, как у настоящего Карвая, а желтые, антибликовые. Паша отвернулся, украдкой поднял айпад и сфотографировал себя на фоне водилы.

Карвай ждал. Паша сказал, что у него нет денег, и это чистая правда. Последние потратил на букет для жены Балабанова.

Таджик состроил гримасу, как будто ему все равно.

Паша посмотрел, где находится ближайший банкомат, и влез на заднее сиденье. При этом он, кажется, ушиб голову, но совершенно ничего не чувствовал.

– Куда ехать? – спросил Карвай.

– С Новым годом, – ответил Паша.

Он попросил таджика притормозить у банкомата, запихал карту в щель и начал набирать пин-код. Получилось со второго раза. Пальцы как-то вдруг перестали гнуться, Паша почти не чувствовал экран. Вместо двух тысяч из банкомата вылезла целая пачка.

– Угол Энергетиков и шоссе Революции, – скомандовал Паша, считая тысячные купюры. Их было двадцать, ровно треть его зарплаты.

Карвай кивнул. Это показалось Паше странным. На всякий случай Паша показал ему маршрут на айпаде.

– Знаю, знаю, – кивнул Вонг, слегка улыбаясь. – Убери, а то уронишь.

– На, – Паша отслюнил ему штуку. – Купи себе лапши.

Карвай не счел нужным обернуться, как будто тысяча рублей его сильно оскорбила.

Паша положил айпад рядом на сиденье и отхлебнул из полена. В полене было уже на донышке, Паша сам не заметил, куда исчезла остальная водка, и хотел написать об этом в фейсбуке. Вонг пиздел с кем-то по мобиле, прижимая руль левым локтем. В салоне пахло бензином и ванильным освежителем, от которого заложило нос и заболела голова. Паша тихо обозвал Вонга ванильной жопой, Карвай это услышал и что-то ответил.

Паша не мог понять, где они едут. Во всяком случае, машина шла не в ту сторону, куда указывал айпад. Он хотел сказать об этом Вонгу, но губы не разжимались, как будто у Паши вообще не было рта. Вонг притормозил у растяжки с надписью «ШИНОМОНТАЖ». На переднее сиденье уселся М. Найт Шьямалан, а к Паше на заднее сиденье втиснулся нагловатый Ким Кидок в серой шапке-гондоне. От Кима разило нестиранной одеждой. Ким потыкал Пашино плечо и просипел что-то по-корейски. Шьямалан громко заржал и закурил вонючую сигарету. Все вокруг заволокло дымом, и только печатка на пальце Карвая освещала путь.

Паша понял, что его раздевают. Причем в буквальном смысле. Он сидел на чем-то мокром и холодном, а сраный Ким и Шьямалан сдирали с него куртку, как пацанята в финальной сцене «Кулачного права свободы». Карвай курил, упершись задом в капот девятки. Ким напялил куртку поверх своей. Шьямалан сказал что-то по-таджикски, и Ким достал из внутреннего кармана айфон.

– Да вы охуели! – сказал Паша. – Я вас найду по этому айфону, и вы отсосете. Друг у друга.

– Ебало завали, – Ким швырнул куртку в снег. – У пидара вещи не берем.

– На, соси свой огрызок. – Шьямалан засунул айфон Паше в рот.

Паша схватил Шьямалана за руку и рванул на себя, Шьямалан перекувырнулся и задел его ботинком по лбу. Вонг подбежал в замедленном темпе, Паша успел разглядеть ребристую подошву и ушел в черный экран.

– Здравствуй, отец, – Наим обнял Алимжона. – Вот, купи себе что-нибудь хорошее.

Алим похлопал сына по спине и разглядел через его плечо убитую девятку. Хуршед ковырялся под капотом, Сафарбой, которого все звали Шуриком, сидел на водительском месте.

– Не надо, – Алим сунул деньги обратно. – У тебя карбюратор дрянь, съезди отрегулируй.

– Да хуй с ней, – сплюнул Наим. – Сраное зубило. Я у Джоника бэху возьму.

Русская тачка заглохла прямо перед шлагбаумом и с тех пор не заводилась. Втроем они подняли шлагбаум и закатили ее мимо спящего охранника во двор, где стояли в ряд десять пустых газелей.

Несмотря на праздник, многие парни были в фирме. На конвейере в упаковочном цеху стояли бутылки с пивом и коньяком, пластиковые стаканы и тарелки с толстыми ломтями карбонада. Мохаммед, которого все звали дядя Миша, рубил баранью тушу. На пандусе перед газелями дымили три складных мангала из «Пятерочки».

Бахтиёр, двоюродный брат Хуршеда, помешивал угли. Наим хотел обняться с ним по обычаю, парень почему-то отпрянул и странно посмотрел на Наима. С Хуршедом он даже не стал здороваться.

– Зачем приперся? – спросил Бахти. – Деньги кончились?

Хуршед растер в руках пригоршню снега и смазал грязь на бумажную салфетку. Сафарбой через рукав взял шампур и начал жевать. Мясо быстро остывало и покрывалось жирной пленкой.

– Ебаный шакал, это свинина!

– Не тявкай, – ответил Бахти. – Мусульманин, блядь, нашелся.

Сафарбой ухватил зубами следующий кусок.

Свинину не ел только сильно верующий дядя Миша. Когда через твои руки проходит столько свинины, покупать что-то другое просто глупо. Таджики каждый день массировали свинину, резали, отмывали кровь со столов. А коптильный цех мог совратить любого мусульманина за две минуты.

На пандус вышел очень кучерявый армянин с пачкой сигарет.

– Они у нас работают? – спросил армянин.

Бахти помотал головой.

– Ну так пошли на хуй, кто их вообще пустил?

– Это Наим – сын дяди Алима, это Сафарбой, а вон тот – сын дяди Миши, – Бахти кивнул в сторону Хуршеда. – Приехали с Новым годом поздравлят.

– Вас тут вообще быть не должно, – завелся армянин. – Идите на Дворцовой срать. И ты со своими шашлыками. Развел тут хуй знает что.

Бахти протянул ему шампур.

– Не надо мне ваших шашлыков, валите домой! Конвейер весь засрали! Бутылки кто будет выносить?

– Я вынесу, – нехотя сказал Наим. – Зачем так орешь, давно не ебали?

Армянин щелкнул зажигалкой и уставился на Наима тяжелым взглядом:

– Так, я иду на КПП и зову охрану.

– Ебыря своего позови, – Наим заржал.

Армянин отшвырнул сигарету, прыгнул с пандуса и зашагал в сторону шлагбаума.

Над бетонным забором поднялось красно-синее зарево. Бахти смотрел зачарованно, как будто с неба спустился космический корабль.

– Еб вашу мать! – прошептал он.

Порванный рот болел. Паша стянул мокрый свитер и надел куртку, тоже грязную, но хотя бы не мокрую внутри. Нагреб серого снега на газоне и попытался отчистить штаны. Нашел айфон с корочкой замерзшей слюны. К счастью, он работал. Более того, показывал, куда едет айпад. Айпад покружил немного по спальному району и встал у гипермаркета «Карусель», совсем рядом. Паша понял, что это минимум на час.

От холода он слегка протрезвел. Спросил у друзей в фейсбуке, стоит ли вызывать полицию. Никто не ответил. Паша набрал МЧС.

Через полчаса он ехал на уазике, мигалка переливалась как новогодняя гирлянда. За рулем сидел молодой Хаяо Миядзаки, справа – злой невыспавшийся Дэвид Линч, а рядом с Пашей – Годар средних лет. Наверное, дагестанец.

Сзади на некотором расстоянии ехали три других уаза, что указывало на значительность совершенного таджиками деяния. Линч мрачно смотрел на экран айфона. От «Карусели» айпад поехал обратно к тому месту, где таджики избили Пашу. Постоял у заправки и медленно пополз к группе строений напротив.

Полицейская машина въехала в промзону, Паша разглядел знакомую вывеску «Шиномонтаж».

– Чё ты люстру врубил? – сказал Годар. – Нас плохо видно или как?

Миядзаки выключил мигалку.

Охранник на КПП спал. Через грязное стекло можно было различить включенный телевизор начала девяностых и ноги в шерстяных носках, лежащие на диванном валике.

Подошел очень кучерявый армянин. Он пнул дверь сторожки, внутри кто-то матюгнулся. Вылез алкаш в камуфляже. Он поднял шлагбаум и распахнул ворота.

Армянин что-то объяснял Миядзаки, показывая в сторону освещенных окон. Миядзаки слушал его с нетерпеливо-брезгливым видом. Паша вылез размять ноги, ему страшно хотелось пить. Он бы сбегал на заправку за бутылкой перье или ессентуков.

– Ну, тут все понятно, – сказал повеселевший Линч.

– Идиоты, – добавил Годар. – Восемь лет за двадцать штук. Хоть бы уехали подальше.

Хаяо подрулил к пандусу и остановился рядом с девяткой, которая щерилась открытым капотом.

На пандусе стоял молодой симпатичный таджик, похожий на Лесли Чунга, и ворошил угли в мангалах.

Чунг даже не взглянул на полицейских, как будто ничего не случилось. Паша заранее ненавидел этого мудака. От запаха шашлыков заныло под языком.

Хаяо, угадав его мысли, взял два шампура, понюхал и протянул один Паше. Чунг сделал движение рукой, как бы защищая мясо, и опустил глаза.

– Приведите русского! – заорал Линч. – Кто здесь начальник?

Армянин пытался втолковать полиции, что он тут заведует производством. Его никто не слушал. Таджики сновали по огромному залу между коробок и деревянных поддонов. Минуты через три вышел русский, похожий то ли на Мэтта Дэймона, то ли на Вилле Хаапсало, только намного выше.

– Сразу видно, что начальник, – одобрил Хаяо.

Втащив Чунга с шашлыками, полиция заперла двери. Русский предложил им шампанского, Линч отказался. Паша попросил воды.

– Щас принесу, – ответил армянин.

Хаяо проводил его недовольным взглядом, как будто кучерявый хотел смыться.

– Собирай таджиков, – сказал Линч.

Русский пожал плечами и направился в соседний цех.

Паша уже шатался от усталости и чуть не вырубался стоя.

Армянин вручил ему двухлитровую бутыль воды. Паша присосался к ней так, будто не лежал на морозе, а пересекал пустыню где-то в Средней Азии. За мутными полосками полиэтилена он видел таджиков, которые носились в разные стороны, как духи сажи. Навстречу полиции выступил огромный печальный Тоторо с тесаком. Его левая рука лоснилась от бараньего жира, фартук был весь в коричневатых разводах.

– Дядь Миша, где остальные? – зевнул армянин.

Тоторо нахмурил широкие брови и поклонился Паше.

– Простите, что так получилось. Эти люди не достойны называться таджиками.

Следом за Тоторо вышел старый Карвай, видимо отец водилы, он плакал.

– Я отдам денги, – обещал старый Карвай. – Сколко надо?

– Нисколко, – Хаяо выплюнул жесткий кусок.

– Объясняю, – Линч покосился на тесак. – Ваши бараны действовали по предварительному сговору в составе преступной группировки. Хипстеру нанесли телесные повреждения средней тяжести.

Старый Карвай опустил голову. Паше показалось, что он переигрывает.

– Даже если вот этот потерпевший не напишет заявление, мы все равно должны их арестовать.

– Не тяните время, – предупредил Хаяо. – Вам же хуже будет. Ведите остальных.

– Я принесу, – лопотал старый Карвай. – Всё нормално будет. Ребята половину сейчас соберут.

Линч закатил глаза, как будто устал бороться с беспросветной тупостью:

– Кончай по ушам ездить! Вы совершили уголовное преступление, отдать деньги не получится!

Таджиков собрали в коптильном цеху. Хаяо и Паша просунулись между грязными полосами полиэтилена, которыми был завешен вход.

– Эти все в говне, а мы потом жрать покупаем, – сказал Хаяо.

Паша не слышал: он был готов облизать пустые стеллажи, такой там стоял запах.

– Ну что? – спросил Миядзаки.

Паша вглядывался в побелевшие от питерской зимы лица. Казалось, он попал в фильм Куросавы «На дне». Который, кстати, не входил даже в первую тысячу из Пашиного любимого списка, потому что Паша ненавидел социалку.

Таджики обсирались от страха, Паша это знал. И все же они смотрели на него с презрением. «Пидор, бездельник», – читалось в их глазах. Оранжевые линзы со знаком $, зеленые ботинки, сумка из конопли, штаны от очень крутого, но малоизвестного дизайнера. Он был похож на иностранца, который попал в СССР семидесятых. На одном из таджиков была, кстати, шапка «петушок», как у Пашиного отца в юности.

Паша уже ненавидел их всех. Он не был расистом, как и все либералы. Но конкретно эти таджики его бесили. Они прятали тех гондонов, которые бросили Пашу в ледяную дрисню, избили, ограбили, оставили валяться без сознания. Любой из них мог сделать то же самое.

– Это все? – Линч просунул голову в жалюзи.

– Вроде да, – скривил губы Хаяо. – У Расула спроси.

Годар явился через минуту, волоча Лесли Чунга.

За окнами поднялось новое красно-синее зарево. Паша слышал, как полиция бегает по зданию, до них долетали обрывки переговоров по рации. В цех втащили еще трех таджиков – один прятался в холодильнике, другой в пустой газели. Третий на ходу натягивал штаны.

– Достаем документы, – скомандовал Линч.

Тоторо проворчал, что не носит документы в спецовке.

– Поехали в отделение? – предложил Годар.

Два таджика под конвоем Годара сходили в подсобку за вещами. Духи сажи путались в одежде, открывали бумажники и протягивали карточки из ФМС – неловко, как будто у них замерзли пальцы.

Хаяо прищурился и повертел перед носом чью-то карточку:

– Сколько заплатил?

Двоих сразу увели – у одного разрешение было просрочено, второй не успел купить. Хаяо пристально вглядывался в карточки остальных.

– Ну чо, где твои-то? – зевнул Годар. – Зря, что ли, столько народу нагнали?

Паша вдруг понял: он забыл тех таджиков. Один точно был похож на Карвая, другой на Кунала Найяра… или на Шьямалана – индусы все на одно лицо.

Полицейские ждали. Паша тупо смотрел на лица таджиков. В свете галогеновых ламп они распадались на бесконечные отражения Карвая.

– Где остальные? – спросил Линч. – Сколько человек было на смене?

– Да вроде это все, – ответил русский.

Паша честно сказал, что не видит здесь нападавших. Бежать им было некуда – здание оцеплено. Значит, их прячут где-то еще.

– А если присмотреться? – подмигнул Линч.

– Вот этот, – твердо сказал Паша.

Чунг сразу ему не понравился – возможно, из-за глупой улыбки. Шашлычник попал под раздачу первым. Вторым Паша выбрал высокого горбоносого парня с широкими губами, похожего на верблюда. И третьим – пухлого низенького таджика, который слишком нагло смотрел.

– Все, поехали, – улыбнулся Хаяо. – Остальных – с Новым годом.

Таджики вежливо захихикали и хором начали поздравлять полицию.

– Он врет! – громко сказал русский. – Они тут все после смены!

– И чем докажешь? – спросил Линч.

– Вообще-то, есть записи с камер. Одна висит у главного входа, другая у входа на склад.

– Молодец, – кивнул Хаяо. – Комп забираем.

В цех втолкнули нового таджика, он орал и отбивался. От таджика валил холодный пар, как от замороженных продуктов.

Паша прислонился к стене и закрыл глаза. Стало светло, он лежал на воняющем кровью полу, и никто не обращал на него внимания. Русский спорил с женщиной в песцовой шубе. Он говорил, что сменщик еще не приехал и вообще ему надо встречать маму в двенадцать на Московском вокзале.

Женщина заметила Пашу и подошла к его бездыханному телу.

– Это ваш терпила? – спросила она.

Женщина стояла так близко, что Паша мог унюхать запах новых сапог и тяжелый смрад туалетной воды «Поэм» от Ланком. Такой пользовалась его тетка, пока не началась аллергия.

– Татьяна Николаевна, – женщина брезгливо протянула руку. – Я следователь, поедем побеседуем.

Паша сел.

В цеху не осталось ни одного таджика, только огромный печальный Тоторо махал метлой на заднем плане. Кучерявый беседовал с русским на повышенных тонах. Они решали, кто поедет в отделение.

– Вы трое – собирайтесь, – скомандовала Татьяна Николаевна. – Только курточку снимите и бросьте в багажник, когда будете садиться в машину. Вы на всяком дерьме валялись, а у меня новые чехлы.

Паша послушно снял куртку.

– Да не сейчас, а перед машиной, – Татьяна Николаевна запахнула шубу. Шлейф духов накрыл Пашу, заболела голова.

– А можно я маму встречу и потом приеду? – снова спросил русский.

– Нельзя! – гаркнула женщина.

Когда машина выезжала из ворот, их нагнал Тоторо с айпадом. Паша хрипло сказал «спасибо».

Татьяна Николаевна держала Пашу не больше десяти минут, ей кто-то позвонил, и она помчалась по своим делам. Линч и Годар помогли Паше с заявлением, вывели его в холл и тоже куда-то ушли.

– Подождите полчасика, – сказала Паше девушка в мешковатой форме.

Он спросил, для чего.

– Вас позовут, – сказала девушка и ушла с чайником в туалет.

Паша прождал в холле отделения три часа – непонятно зачем и непонятно кого. Холл был отгорожен от коридора и лестницы турникетом, Паша время от времени перегибался через низкую перегородку, пытаясь рассмотреть, что творится в кабинетах. Девушка сделала ему замечание. Мельком он видел армянина и одного из таджиков в наручниках. Годар спустился и прошел по коридору с тонкой папкой в руках. Еще полчаса Паша спал на стуле и едва не упал с него. Паша очень страдал от того, что не может доехать до дому и принять душ. Хотелось поскорее сунуть штаны в стиральную машину. Кстати, не мешало бы забрать тачку, пока ее не раскурочили новогодние алкаши. Двадцать штук – не такие большие деньги, чтобы ради них терпеть столько неудобств.

В открытом кабинете Паша заметил русского из фирмы, с которым спорили два мужика того же роста и комплекции. Русский с покрасневшим лицом вышел, едва не снес вертушку и со всей силы ударил кулаком стену. Паша отпрянул – казалось, парень готов наброситься на него.

Оперативники поманили Пашу и отвели в один из кабинетов.

Один был похож на Кифера Сазерленда, другой на Пак Чхан Ука.

– Их начальник говорит, что ты был пьяный и ничего не соображал, – сказал Кифер. – И указал не тех, кто был на самом деле.

– А он у нас в базе, – как бы между прочим заметил Пак. – Сенная, в прошлом году.

– Я там ничего не делал, просто стоял, – начал оправдываться Паша. – Я вообще был не с ними.

– Рассказывайте сказки, – отмахнулся Пак.

Паша хорошо помнил, как пил с друзьями в баре «Толстый фраер» и потом они совсем немного покричали в честь убитого чурками Егора или как там звали этого мясного.

– Я правда ничего не делал. Просто взяли, отволокли в этот ваш автозак… И оскорбляли все время. Между прочим, я телеоператор, имею право…

– Не отвлекайтесь, – оборвал его Кифер. – Вы их помните или нет?

У Паши засосало под ложечкой. Он не знал, что значит это выражение, но ощущал маленькую злую ложку, скребущую внутренности.

– Нуууу… – протянул он.

– Понятно! – буркнул Кифер. – Не знаешь – не лезь.

Пак привел русского и водрузил на стол системный блок, после чего открутил кабель от служебного монитора и переткнул клавиатуру с мышью.

Русский двигал запись туда-сюда, ему никак не удавалось застать момент, когда те трое зашли в здание. Лиц на записи не было видно. Кифер чуть не выл от раздражения.

– Короче, – заключил Кифер. – Вся эта хрень пойдет на расшифровку. Гости северной столицы посидят в обезьяннике. Вы никуда не уезжайте недельку, окей?

– Окей, – упавшим голосом повторил Паша. Завтра он должен был вылететь в Хайнань на девять дней. Десяти выходных ему не дали, пришлось взять недельный отпуск за свой счет и договариваться, кто выйдет на замену. Паша уже материл себя за то, что связался с милицией.

– Скажи честно, ты нацик? – спросил Пак. – У Лимонова состоял?

В сопливой юности Паша действительно пил с нацболами, но в их компании, слава Аллаху, ни разу не попадался.

– Этим летом в Москве… – продолжал Пак. – И чего тебе приспичило в Москву, дома надоело? Много денег, да? Негде тратить?

Паша смотрел в пол. Ему сильно хотелось послать Пака на хуй, и про себя он уже сделал это раз сто.

– Я имею право снимать репортажи, – тихо сказал Паша.

– И ходят, и ходят на свои марши, – приговаривал Пак. – Задрали совсем. Чё вам дома-то не сидится, ты голодный, что ли? Бухать не на что? Голый, раздетый? Чё тебе не нравится?

Паша машинально теребил ремень конопляной сумки. Он вспомнил, что фотографировал Карвая на айпад. Но Паша стал умнее, чем вчера, и решил, что айпад, пожалуй, отберут в качестве вещдока, а отдадут хуй знает когда, если вообще отдадут.

Пашу вместе с русским и армянином повели смотреть на таджиков. Карвая среди них не нашлось. Русский достал всех разговорами про «невиновных, которые будут страдать ни за что». Армянин тоже раз пять сказал, что взяли не тех. Паша снова указал на шашлычника и жирного – в конце концов, они все мудаки.

Троицу выгнали в коридор, велев подождать полчаса – зачем, никто не уточнил. Из КПЗ вывели низенького таджика с пухлыми щеками. Полицейский снял с него наручники и легонько толкнул в спину – вали отсюда, свободен.

– Стоять! – заорал армянин. – Это Сафарбой! Он один из них!

Таджик рванул к лестнице, полицейский рухнул на пол. Две сотрудницы шарахнулись в стороны вместо того чтобы ловить таджика. Пак нагнал пухлого у самого выхода – к счастью, дверь была заперта. Кореец вернулся красный от натуги, его серые брюки были замазаны грязью с ботинок. Таджик так вертелся, что рисковал вывихнуть плечо или сломать руку. Он пнул Пака под колено – уже не в первый раз.

– Да еб твою мать! – Пак шарахнул Кима по решетке.

Это был Ким Кидок, теперь даже Паша его узнал.

– Ах ты мразь, – очнулся Кифер. Он схватил Кима за шкирку и тоже приложил пару раз. – А ты куда смотрел, терпила?

– Они все на одно лицо, – мямлил Паша.

Кима увели на допрос, а Пашу снова послали погулять. – Может, я спать поеду? – спросил Паша.

Им всем троим объяснили, что надо дождаться какого-то Игоря Петровича, но зачем, они так и не поняли. На электронных часах в коридоре было уже четыре.

Они втроем побрели к макдачной – было зябко, в животе ныло и сильно хотелось спать. На широком тротуаре валялись обрывки подарочной упаковки, осколки, окурки. У поребрика попадались бутылки с палками от ракет внутри. Посреди тротуара лежал целый флакон духов «версаче еллоу даймонд», только без крышки. Русский вытер флакон рукавом и сказал, что отнесет жене.

– Это фейк, – объяснил Паша. – Унюхала и не дала. Телки эту тему секут.

Русский молча убрал духи в карман.

Многоэтажки казались Паше длинными, как весь Московский проспект. Темнело, с лилового неба сыпалась снежная крупа. Новогодние украшения в виде светящихся снежинок и голубых закорючек опасно качались. Паше не хотелось бы попасть под одну из этих растяжек. Гирлянды на домах мигали так, что могли свалить с ног эпилептика. Из чьей-то форточки, как сорванный ветром листок, мягко упал презерватив.

У свободной кассы стоял Джейсон Бер – худой скуластый парень с острыми ушами и темными инопланетными глазами. Наверное, черные линзы. Он слегка улыбался Паше, а Паша разглядывал его костлявые руки с очень бледной прозрачной кожей, под которой синели кровеносные сосуды. Паша сразу вспомнил фильм Виктора Сэлвы, где Бер играет ахтунга.

– Подрались с кем-то? – догадался Бер.

– Отпиздили…

Паша начал медитировать на салат «цезарь» в витрине. Он знал, что надо поесть, но к горлу подкатывала тошнота, и корнем языка Паша чуял вкус панкреатина.

Джейсон потер свою прозрачную руку, Паша различил белую татуировку: «Céline et ulie vont en bateau». – Интересует независимое кино? – спросил Паша.

– Приглашаешь на кинопробу? – Джейсон вонзил в Пашу свой гуманоидный взгляд.

– Вот моя визитка, – Паша порылся в задних карманах и извлек помятую картонку.

– Тоже мне, Миике, – парень убрал визитку в карман форменной рубашки.

– У меня сейчас нет проектов, но если подвернется что-то стоящее, я позвоню.

– Ебаться не буду, – уточнил Джейсон. – Я не против мужиков, просто испытываю отвращение к физическому контакту.

– Я тоже, – успокоил его Паша. – Сходим куда-нибудь. На предпремьерные показы или еще куда-то.

– В феврале будет «FrameRate», пойдешь? – спросил Джейсон.

Они обменялись телефонами, парень налил Паше диетической колы.

Паша забился на диван в дальнем углу зала и достал из сумки айпад. Русский заказывал целую гору еды, кучерявый торчал в туалете.

В зале было пусто, если не считать спящих бомжей, которые тихо воняли у входа.

Паша привычным жестом снял блокировку. Руке снизу что-то мешало, на футляре вздулся горб. Сняв футляр, Паша охуел: на пол посыпались деньги. Несколько сотенных, купюры по пятьсот, по пятьдесят и даже по десять рублей.

– Блядь, – прошептал Паша. Он вспомнил печального бровастого Тоторо.

Паша сам едва не заплакал, когда пересчитал их. Тоторо набрал ровно двадцать тысяч… Значит, один из тех подонков был его сыном или племянником. Паша вспоминал, как Тоторо вышел извиняться в своем нелепом грязном фартуке. Интересно, чей он отец? Может, шашлычника или жирного, который совсем не при делах? Паше стало мучительно стыдно за свою мелочность. В конце концов, его не так сильно избили, просто пнули пару раз. Таджики не виноваты, что Паша такой слабак.

Паша немного успокоился и включил «Олдбоя».

– И хули мне делать? – спросил он, когда вернулся армянин с мокрыми пятнами на свитере.

– Себе взять, – усмехнулся кучерявый. – Заяву ты все равно подал, сами придурки.

– Я не могу.

– Отдай мне, – стрельнул глазами армянин. – Те чё, самому не надо?

Паша помотал головой.

– Ты кем работаешь?

– Оператором. То есть на самом деле я независимый режиссер, но за это нихуя не получишь.

Армянин кивнул с плохо скрываемой завистью и повернул его руку с олдбоем, русский приволок поднос, бахнулся на стул напротив и стал пожирать картошку. Армянин, не отрывая взгляд от айпада, лазал пальцами в картонное ведерко.

– Угощайся, – недобрым голосом сказал русский. Как будто плюнул в картошку или высморкался в гамбургер и ждал, когда Паша это съест.

– Что со мной не так? – спросил Паша.

Русский нахмурился.

Паша тоже.

– Я сам виноват, что меня избили и ограбили? Я не так одет? Много получаю?

– Рожу попроще сделай, – русский с размаху воткнул трубочку в стакан, – и слушай хоть иногда, что тебе говорят. Я тебе отвечаю: все, кроме этого кренделя, были у нас в фирме. Армен их видел.

– Я тоже видел, – сказал Паша уже не так уверенно. – Даже сфоткал одного.

Русский увидел Карвая и сразу сказал:

– Это Наим. Работал у нас три года. Наглый как павиан.

Армен прищурился:

– Да, рожа знакомая.

– Козлина, – продолжал русский. – Когда его выгнали, ветчину перестали воровать, совсем. Полный багажник увозил. Тварь охуевшая… Я ему один раз сказал, чтобы пол помыл после смены, он лыбится и говорит: «Сам убирай». И швабру в меня кинул.

– Типа, уже всем обеспечен, работать не надо, – кивнул Паша.

– И все норовил пораньше улизнуть, сука. Машины не погружены, а этот уже переоделся. Один раз я за него грузил вместе с экспедитором.

– А Ринат уехал во Всеволожск без трех коробок, – кивнул Армен. – Тоже недогрузили.

«Какого же хрена ты его не узнал?» – подумал Паша.

Армен был заметно смущен. Он упирал на то, что Наим размордел и сильно изменился. Раньше Наим ездил на восьмерке, теперь на девятке – хрен их разберешь. Он не обязан помнить каждого таджика в лицо.

Русский достал смартфон. Макдачный вайфай ловился с трудом, пришлось ходить по залу. Русский показал Паше страницу в контакте, где улыбалась рожа таджикского водилы.

Наим фоткался много и часто, им пришлось отмотать сотни фотографий, прежде чем нашелся Шьямалан. Тот стоял в обнимку с Лесли Чунгом и держал бутылку клинского.

– Значит, я не совсем ошибся, все-таки он преступник, – сказал Паша, ткнув фото Чунга. – Укрывательство преступления ему точно пришьют.

– Бахтиёр нормальный парень, – ответил русский. – Только тупой и похож на бабу.

– Конечно, тупой, – подхватил Армен. – Такая сука этот Бахтиёр, скидку никогда не делает. Даже начальству. А я его мог уже сто раз выгнать, вообще не шарит, падла.

– На что скидку? – спросил Паша.

– Проехали, – отмахнулся Армен.

– Ааа, он барыжит наркотой! – обрадовался Паша. – Ну, значит, ему там самое место.

– Тебе-то какое дело, – окрысился русский. – Он тебя на иглу посадил?

Русский тридцать раз успел пересказать эту историю. Ему все время кто-то звонил – то учредитель, то директор, то жена с тещей, то клиенты, то девочки из офиса. Ему позвонила мама, которая действительно приехала на Московский вокзал и волокла два огромных тюка до метро. Паша боялся даже смотреть в его сторону. Только по интонации русского Паша наконец-то понял, что парень вовсе не против Паши, а даже гордится этим приключением.

– Пора двигать, – сказал Армен, допивая кока-колу. – Мне еще до Тосно пилить, последняя маршрутка уйдет.

У отделения паслась отара таджиков – Паше пригрезилось, что его замочат на месте за то, что заложил их корешей. Таджики пытались под разными предлогами навестить задержанных – один представлялся братом, другой дядей, третий другом. Тоторо и старый Карвай с убитым видом курили на полицейской стоянке.

Паша твердым шагом направился к ним:

– Мне не нужны ваши деньги. Я хочу получить обратно свои.

Тоторо замахал пухлыми руками:

– Берите, берите. Все нормално будет.

Глаза старого Карвая слезились от ледяного ветра и стали похожи на щелочки, как у настоящего китайца. Он ничего не говорил, только улыбался Паше.

– У нас на родине, когда один ворует у другого, мы не вызываем ментов, – сказал Тоторо. – Мы все делаем сами.

– Мне не нужны ваши деньги, я хочу, чтобы его посадили. Этого вашего, не знаю, кем он вам приходится, – ответил Паша. – Я не хочу, чтобы он гулял на свободе и гадил русским.

– Берите, берите, – еще шире улыбнулся старый Карвай.

Паша решил, что у старого Карвая от горя помутился рассудок.

– Если мало, еще принесу, – засуетился Тоторо. – У меня столко нет с собой. Вы мне дайте свой номер телефона, все принесу, все нормално будет.

Тоторо несколько раз пытался схватить Пашу за руку, чтобы показать добрые намерения. Это было невыносимо. Паша даже матери не разрешал себя трогать, а прикосновения грязных рук старого мужика просто бесили.

– Дядя Миша, прекращай, – сказал Армен.

– Еще раз извините, – старый Карвай поклонился.

– Прройдемте! – гаркнул кто-то за спиной.

Таджики отскочили от Паши и заскользили в сторону автобусной остановки.

Пак открыл свою машину и завел двигатель.

– Что, несогласный, память вернулась? – спросил он Пашу.

Паша рассказал корейцу про таджиков в контакте. Пак все время поддакивал, потом достал смартфон, и русский надиктовал ему адреса.

– Так держать, – похвалил кореец. – Теперь мы их надолго закроем.

– Мне точно нельзя никуда уезжать? – спросил Паша на всякий случай.

– Да нет, почему, – кореец наморщил лоб. – Езжайте куда хотите, мы с вами уже все выяснили. Займемся гостями из солнечного Таджикистана.

Паша сделался так счастлив, словно Пак оплатил его поездку и лично вернул те двадцать штук. Как будто не было унизительного ожидания, косых взглядов и вопросов не по теме. Паша думал пожать менту руку, но решил, что она грязная, и ограничился словами благодарности.

– А мне обязательно приезжать в суд? – на всякий случай спросил Паша.

– Успеете. До суда еще далеко, – Пак сел в машину. – С Новым годом и счастливого Рождества.

– И вам всего хорошего! – крикнул Паша с кривой улыбкой.

Русский и армянин уже спешили по своим делам. Паша порылся в таджикских деньгах, нашел четыре сотенные и тормознул девятку.

– Угол Энергетиков и шоссе Революции, – скомандовал он водителю. Кстати, водитель был вылитый Акира Куросава с большими торчащими вперед зубами, даже темные очки такие же, не говоря о кепке. Куросава запросил шестьсот, Паша обозлился. Ему неохота было лезть в лопатник и демонстрировать всю наличку.

Он тормознул маршрутку до метро, которую вел, конечно, таджик. Это был веселый кругломордый тип с красными от анаши глазами. Он тормозил так лихо, будто вчера узнал, где педали. Мужик лет шестидесяти материл водилу, тетка в глубоком климаксе спрашивала мужика, как ему не стыдно. Маршрутку задержали на посту, Паша прождал полчаса и потопал пешком.

Он не понимал, как эти чмошники могли его завалить. Трезвый Паша легко держал стедикам и мог любому зарядить в пятак. Все совпало: водка, плохая погода, случайные деньги, случайные люди. «Сам виноват, – думал Паша. – Посидел бы в гостях до утра и не развалился. Нет, все равно бы ушел».

Никогда еще он не чувствовал себя таким грязным. Как будто его самого забрали в КПЗ и опустили всем отделением. Он вспомнил, что у многих таджиков открытая форма туберкулеза, и был уверен, что уже носит инфекцию. В бронхах скопилась мокрота, в метро у Паши случился легкий приступ удушья.

Дома Паша выключил айфон, включил воду, с наслаждением запихал одежду в стиральную машину и улегся в ванну. Почему-то сильно болело лицо. Когда вода начала хлестать через край, он очнулся, закрыл кран и еле добрел до кровати. Постель качалась под ним, словно он плыл на огромном лайнере. Паша даже чувствовал вибрацию, как будто лежал посреди корабельного дюти фри, а вокруг звонко брякали друг об друга бутылки с элитным алкоголем. Может, это звенело у него в ушах или соседи слишком громко чокались за тонкими стенками.

Ближе к утру Пашу стошнило на ламинат. Он проснулся укрытый полотенцем вместо одеяла, выпил два литра воды, наскоро вытер пол и начал кидать вещи в саквояж. Кое-как утрамбовав шмотки, Паша понесся к матери, забирать ключи. Лицо матери побелело, когда она открыла дверь. «Потом объясню», – Паша побежал дальше. Он успел отогнать машину на охраняемую стоянку и ворвался в аэропорт за пять минут до окончания регистрации на рейс. Рысью пробежал на паспортный контроль. Девушка за стеклом трижды взглянула на фото и на самого Пашу, она не могла уловить сходство.

Уже потом, в гостиничном номере, Паша решил-таки побриться и впервые за сутки встал перед зеркалом. Оттуда выглянул лиловый азиат. К концу отпуска гематомы сменили цвет на желтый, а люди вокруг перестали отводить взгляды. Таджикские деньги успели превратиться в юани и были благополучно потрачены, а девочки на работе решили, что Паша очень удачно загорел. Правда, Пашу совсем не волновало их мнение – его не привлекали ни мужчины, ни женщины. Конечно, он дрочил на порно с транссексуалами, но это совсем не то.

Шло время, Пашу никто не тревожил – ни из полиции, ни из прокуратуры. Он даже не знал, нашли ту троицу или до сих пор держат невиновных. Паша удалил свою страницу в контакте и создал фейковый аккаунт, на всякий случай. Таджики на грязной девятке долго снились ему, он даже задумал фильм о диалоге двух культур, но не нашел спонсора. К тому же эпизод, где три таджика пиздят русского, могли счесть неполиткорректным. Гораздо лучше, когда трое русских быдлоганов стелют ногами трудолюбивого мигранта, такого, как тот шашлычник. И таджик нежно, как Лесли Чунг или Иисус, смотрит в камеру, прощая обидчиков и вызывая сочувствие зрителя. Это мог быть второй «Катцельмахер», нашлось бы только тысяч двести-триста.

С матерью он не общался полгода. Вернувшись из Китая, Паша рассказал, чего стоила ее глупая выходка с ключами. Мамаша рыдала и оправдывалась. Паша сказал, что ездит и более нажратый, но это никого не ебет кроме тупых овец, которые ни хера не смыслят в вождении. Мать обиделась и перестала звонить: мол, сам приползет и извинится. Зато позвонил тот парень из макдачной.

Парень успел уволиться и теперь страдал от сильной депрессии. Паша ненавидел позитивных идиотов, так что это было самое оно. Парень отвлекал от мыслей о туберкулезе и гепатите В. Паше не нравился Бергман, а Джейсон ненавидел Тарковского, их интересы идеально совпали. Потому что любители Бергмана – мудаки, страдающие синдромом Аспергера, а фанаты Тарковского – портянки с бредом мессианства. Паша уже сменил из-за Тарковского пять близких друзей. Хуже портянок – только фанаты Триера, которым место в желтом доме. Риветт ему, кстати, тоже не нравился, но Паша терпел француза, чтобы не ссориться.

Они оба страдали легким неврозом и были подвержены обсессивно-компульсивным расстройствам. Паша не гнушался брать его за руку, а Джейсон в его туалете не стелил бумагу на стульчак, так как был уверен в его чистоте. Дошло даже до того, что они пили из одной бутылки.

В сентябре Паша выиграл тендер на короткую документалку, нечто среднее между фильмом и социальной рекламой. Джейсон еще весной состряпал сценарий: молодой гастарбайтер в оранжевой каске «выходил из тени», начинал учить язык Пушкина и Гоголя, а в финале триумфально устраивался на работу с «белой» зарплатой. Идею друга признали самой креативной. Паша стеснялся даже перечитывать эту хуйню, но выплаты за квартиру и машину грузили еще больше. Джейсон пошел в лобовую атаку: вспоминал Эйзенштейна, ссылался на Лени Рифеншталь. Конечно, если подсластить говно, выйдет не конфета, а сладкое говно. Джейсон это не отрицал. Даже гений вынужден пахать на кровавый режим. Но им обоим надо с чего-то начинать.

Паша знал: друзья-либерасты начнут плеваться. Он выбрал самого нищебродского нищеброда, который считал себя фотографом, и попросил найти интересные лица. За три штуки приятель облазал все стройки в округе, нащелкал таджиков на свой огромный никон и раздал визитки. Другой нищеброд гнал пургу как Тарковский, дал понять, что Паша всего лишь оператор, и предлагал «оригинальные решения», без которых Паша только запорет весь проект. Короче, задолбал. Еще пара приятелей, с которыми он иногда пил в ирландских барах, напрашивались в консультанты по исламу.

Джейсон Бер проболтался, что сдает квартиру таджикам, снимай – не хочу. Только не надо говорить, что это его квартира, они там все засрали. Паша отправил его искать локации, Джейсон тоже прислал кучу фотографий. Насчет разрешений кураторша велела не волноваться.

Паша выбил пустую студию для проб. Договорился со старым и очень крутым осветителем. Звукореж запросил в районе двадцатки, хоть и пил с Пашей довольно часто. Паша сам жалел, что не пошел на другое отделение. Еще один друг смонтирует ему короткий ролик для ТВ и расширенную версию для фестивалей. Хотелось сделать все на уровне, а не как всегда. Паша уже снял за свой счет двадцать две короткометражки, которые смотрело от силы сто человек. Они могли быть безупречны, но дешевка есть дешевка. Здесь же появился небольшой, но шанс развернуться по-настоящему.

Паша отправил смету, составил график съемок. Он три раза рисовал кадроплан, и кураторша его утвердила. Звукооператор, водитель и осветитель выкроили время, локации были найдены, с владельцами помещений уже договорились. Короче, все было на мази.

У входа в телецентр собралась толпа, как перед открытием УФМС в будний день. Подъехала кураторша в норковом жакете, выбритом тонкими продольными полосками. От нее ничем не пахло, что говорило о хорошем вкусе. Она вместе с Пашей рассмотрела кандидатов, человек тридцать пустили внутрь, последовала обычная процедура проверки документов. Половина сразу повернула назад, остальные нехотя достали паспорта.

Таджиков заставили пройтись, сказать несколько слов на камеру, улыбнуться и помахать рукой.

Услышав, что им заплатят меньше тысячи, актеры занервничали. Высокий таджик, похожий на индуса, сказал во весь голос:

– Жиды!

Кураторша отвела режиссера в сторонку:

– Я вас на любую стройку привезу, снимайте забесплатно. Тоже придумали, каждой швали по тысяче давать. Походите там с камерой, поснимайте, как они строят, и все. Пусть еще спасибо скажут, что их покажут по телику.

Она предложила оставить одного, заплатить ему побольше и как следует натаскать.

Паше сделалось нехорошо. Он пытался объяснить, что глупо скакать по неизвестной стройке и снимать незнакомых людей со спины. Женщина стояла на своем: найти одного таджика и снять его на этом вашем зеленом экране, а вокруг присобачить что-нибудь, вы это умеете. Спорить с ней не имело смысла, лучше промолчать и сделать по-своему.

Таджики снова разорались: кто-то решил, что их сейчас уже сняли, а потом сделают фильм и не заплатят. Они обсуждали это кидалово и показывали пальцем на сиськи в норковом жакете. Дама теряла терпение и зыркала по сторонам.

Паша заметил смазливого парнишку среднего роста, который не участвовал в общем сраче и так печально рассматривал аппаратуру, словно раньше снимался у Карвая и скорбит о несовершенстве российской режиссуры. Паша уловил даже сходство с Лесли Чунгом…

«Ах ты сука!» – воскликнул про себя Паша.

– Вот он подойдет, – норковый рукав указал на Чунга. – Единственный симпатичный из них.

Паша кивнул.

– Подержите, я позвонить, – чиновница сняла жакет и вручила ему. – Где у вас тут?

Когда остальные, матерясь, вышли вон, а дама отправилась искать туалет, Паша подошел к Чунгу вплотную:

– Узнаешь меня?

Чунг поднял глаза на невысокого Пашу, потому что сам был еще ниже.

– В чем дело, уважаемый?

Паша на секунду решил, что опять перепутал таджиков. Нет, это точно был шашлычник.

– Денги вам вернули, – вежливо улыбался Бахти. – Дядя Миша извинился. Дядя Алимжон у всей смены собирал, чтобы вам отдать. Меня из-за вас тири дня в полиции держали… Но я на вас не злой.

Таджик почтительно отступил на шаг.

– А ты можешь объяснить, какого хуя твои кореша до сих пор висят в контакте и постят свои говнофотки? Им на нары еще не пора?

Таджик затрясся.

Паша сперва решил, что от нервов, но парень давился от смеха:

– Простите, уважаемый.

Паша орал таджику самые обидные слова, какие только мог придумать, а узкоглазый колотился в припадке, держась за живот, как будто его прохватил понос.

Кураторша вернулась из туалета, на ходу отряхивая мокрые руки. Она тоже засмеялась, решив продемонстрировать открытость по отношению к мигрантам.

– Учтите, со средствами может быть задержка, – бодрым голосом объявила она. – Есть более важные проекты. Сначала, конечно, займемся ими, а то мне голову оторвут. Но я сделаю все, что смогу.

Паша помог ей надеть норковый жакет и проводил даму до машины. Ему захотелось сделать что-то плохое – например, поцарапать дверь отверткой или оторвать рукав ее жакета.

Таджик курил у входа, он хотел сниматься. Автоматические двери то пытались закрыться, то снова раздвигались перед его спиной.

– Ты совсем тупой? – поинтересовался Паша. – Ты же слышал: денег не будет.

– Все нормално, уважаемый, – почтительно ответил таджик. – Я могу бесплатно.

Паша, видимо, должен был восхититься этой восточной щедростью.

– И что, много наворовал? Деньги теперь не нужны?

– Да пиздец, – объяснил таджик. – Я за этих мудаков тиридцать тыщ платил, дядя Миша еще столко же, а дядя Алим сто и еще брал в долг сто пятьдесят. Вы у меня уже вот здес.

Таджик провел ребром ладони по горлу, чтобы показать, где у него засел Паша.

– Дядя Алим говорит: берите сколко надо. Они не берут. Ильхома тоже посадили и еще два чувака. Я думаю: ну все, пиздец. Потом наши позвонили кому надо…

– Кому?

Таджик промолчал с важным видом: русским не полагалось это знать.

Паше хотелось послать на хуй и таджиков, и бритую норку, и фильм, и весь белый свет. Он прошел в вестибюль, таджик просочился за ним и схватил Пашу за плечо.

Охранник, заметив непорядок, двинулся им навстречу.

– Хуршед мудак, – сказал таджик. Как будто их разговор еще не был логически завершен и требовались доказательства, что мудак именно Хуршед, а не белый режиссер.

– Я знаю, – сухо ответил Паша.

– Дядя Миша – это его отец, а мой дядя. Хуршеджон залез в морозилка. Морозилный ларь, болшой такой, – таджик раскинул руки, показывая, какой величины ларь. – Дядя Миша его достал, он весь белий от снега, как свинья. Дядя Миша говорит: иди с повинной, там в полиции твой брат сидит. Хуршед говорит: я что, дебил?

– Кто не мудак, тот непременно дебил, – кивнул Паша.

Губы азиата растянулись в улыбке.

– Так что катись на хуй, чурка.

Таджик медленно переваривал смысл его фразы.

Всему есть предел, и для Паши этот предел наступил. Таджик смотрел на него как герой фильма «Счастливы вместе», который предлагает все начать сначала.

– Все нормално будет, – еще шире улыбнулся таджик.

Паша со всех сил дал ему по морде. Таджик упал. Охранник равнодушно смотрел, как оператор стелит чурку ногами. Когда Паша выдохся, охранник подмигнул ему и вынес актера вон.

Рассказы, не вошедшие в циклы

Шакалий оскал

– Посредственность. – Зина отпила из бокала и прищурила монгольские глаза. На картине были намалеваны железные дровосеки, которые кружились в пляске Матисса. Рядом висела табличка: «Роман Калинов. Технодэнс».

Калинов стоял у нее за спиной, и Зина прекрасно знала, что задрот Ромочка ее слышит.

– Никакой фантазии, – добавила Зина. – Это общая беда так называемых постмодернистов – роняют слюну на чужие шедевры. А своего создать не могут. Правильно, Василий Алексеич?

Зина выжидающе взглянула на члена жюри.

– Не могут, – кивнул седой искусствовед. Он тоже отпил из бокала и уставился на дровосеков.

– Искусство должно отражать жизнь, нашу с вами реальность, насущные социальные проблемы, – продолжала Зина. – А это какая-то полупрофессиональная мазня. На первом курсе изофака какого-нибудь пединститута и то рисуют лучше.

– Лучше, – вздохнул искусствовед. – Простите, вы не помните, где здесь у них уборная?

– По коридору направо и сразу за лестницей, – подсказал Калинов.

Все это время он разглядывал необъятную Зинину юбку с узором «индийский огурец». Больше всего раздражала эта колхозная юбка. «Наверное, другие перестали налезать, – думал он. – Бедняжке нечего надеть». Огурцы напоминали о вечерах его ранней юности с треньканьем на гитаре, коктейлем из водки с инвайтом и песенкой про брезентовое поле, на котором трудится корейский паренек по фамилии Цой. Гопницы тех лет носили ситцевые юбки, «кроссы» и колготки в сеточку, а сверху напяливали бесформенный джемпер «с напуском». Даже прическа Зины была оттуда – художница упорно красила волосы в черный цвет, делала химию и начесывала челку.

Роман уже представлял себе новую картину. Две колхозницы уныло копают картошку под дождем, а третья сидит на мешке, накрывшись брезентом, и сосет соленый огурец. Этот шедевр будет символизировать вымирание российской деревни. Рома не был уверен, что Зина согласится позировать, и тайком снял ее на сотовый. Она как раз подходила к бармену за добавкой.

Зина глотала сухое шампанское и разглядывала оператора с местного ТВ: он стоял рядом с картиной ее мужа и снимал журналистку. Та записывала дежурные фразы начала репортажа. «Надо притащить Ваню, – соображала Зина, – вдруг они захотят взять интервью?»

Сам Иван никуда не торопился, он торчал у выхода с коньячной рюмкой в руке и разглядывал публику. Рядом топтался художник Сливко и что-то рассказывал противным фальцетом, прихлебывая коньяк. Сливко попытался чокнуться с Зининым мужем, но рюмка Вани была уже пуста, и Сливко плеснул туда из своей. Иван пробормотал:

– Мне хватит.

Он поставил рюмку на большой мраморный камин в стиле «модерн» и деловито направился вглубь зала, как будто кого-то искал. Со Сливко ему пить не хотелось – тот недавно опозорился на всю академию, когда пытался отсосать у пьяного студента. Правда, по взаимному согласию, но все равно это было некрасиво и неэтично.

Жена на лету схватила Ваню за руку и поволокла к телекамере.

– Это Иван Дементьев, – Зина поставила мужа перед журналисткой. – Он автор картины «Русская жатва». Возглавляет группу Новых Гиперреалистов.

Оператор, не говоря ни слова, двинулся дальше. Журналистка зыркнула на Зину диким взглядом и шмыгнула в сторону бара. Зина выпустила Ваню и как бы невзначай пошла вслед за журналисткой.

– А вы будете брать интервью у номинантов?

– Посмотрим, – журналистка ухватила бокал шампанского, залпом выпила и побежала к оператору: тот как раз снимал инсталляцию Сливко под названием «Котики в контакте». Отсосник попал в объектив камеры и прикрылся левой рукой, растопырив пальцы.

По стеночке прочь от Зины, мягко ступая в синих кедах, пробирался ее давний приятель Вася Огрызко, гей-фотограф. Остальные камеры повернулись ко входу, где белело костлявое лицо известного актуального художника, почетного члена жюри.

Зину передернуло от ненависти: этот выскочка сплагиатил Ван Гога, отрезав себе мочку уха, прибил свою мошонку к щели между булыжниками на Красной площади, зашил себе рот – одним словом, воспользовался всеми шаблонными трюками, на какие только способна скудная фантазия «современного художника». А за сожженную дверь его вообще следовало колесовать или растянуть на дыбе.

Выскочка заметил Зину на другой стороне зала, в его и без того диких глазах читался ужас.

– Не подпускайте ко мне эту женщину, – вполголоса сказал он организатору, который тряс его руку.

– Она жена Дементьева, – как бы извиняясь, напомнил галерист.

– К черту их, – махнул рукой актуальный художник. – Пусть тогда Иванушка ее держит.

Актуальный художник помнил тот случай в ЦДХ восемь лет назад, когда эта рослая женщина поколотила его зонтиком. Зачем, он так и не понял: в тот день все были пьяны. Кажется, он не так высказался о ветеранах Чечни, а может, Зинаида посчитала это оскорблением Вани, который месяц работал в Чечне фотокором – не бог весть какое геройство, но Дементьева очень этим гордилась.

Пока Выскочку фотографировали, а бармен отвернулся, Зина сперла почти полную бутылку брюта, чтобы скоротать полуторачасовую говорильню.

Церемонию награждения открыла искусствоведша Ольга Медведкова, она десять минут трепалась обо всем и ни о чем, как Горбачев в далекие восьмидесятые. Зина осторожно налила шампанского из бутылки, спрятанной под юбкой, и поискала глазами мужа. Этот трус и подлец где-то скрылся. Скрипнула дверь, художница Ольга Суслова, отряхивая руки, протиснулась через толпу журналистов и встала у того самого камина в стиле «модерн», на котором уже еле помещались пустые рюмки и бокалы.

Зина не ждала многого от конкурса «Артобстрел», но было бы крайне унизительно уступить сучкам вроде Сусловой, Бадейко или Сливко. Ее собственную работу Выскочка отклонил, как «слишком обычную», еще на этапе отбора, хотя двухметровый рельефный портрет Муаммара Каддафи, сделанный из собачьей шерсти методом мокрого валяния, был идеален. Выскочка мстил за тот случай с зонтиком, хотя и корчил из себя беспристрастного ценителя. Еще бы, ведь сам он не умел даже рисовать, а не то что валять из собачьей шерсти.

Чтобы свалять этот шедевр, Зина полгода обходила знакомых, которые держали собак всех мастей, особенно помогли рыжий соседский колли и чау-чау с роскошными кремовыми мехами.

Зина знала, что на многих конкурсах победителям сообщают о решении жюри заранее, Ивану про главный приз ничего не говорили, но хотя бы первое место в номинации «живопись» он заслужил.

Второй выступала Зоя Смирнова-Шнайдер из Израиля, когда-то они с Зиной были хорошими подругами, пока не поссорились из-за Ивана. Шнайдерша долго распиналась о «Котиках» Сливко, которые, по ее мнению, походили на гидроцефалов и ясно говорили о том, что современное общество безнадежно больно и, мало того, умиляется своей болезни, всячески лелеет и развивает это уродливо-мещанско-быдляцкое состояние своей души. О «Русской жатве» Зоя отозвалась сухо, сравнив ее с работами Василия Шульженко не в пользу Вани. Зато похвалила Суслову и Васильева.

Третьей слово взяла Горшкова из Третьяковки – полная брюнетка за пятьдесят. Она говорила, в общем, правильные вещи, но Зина слушала ее вполуха, потому что успела поймать вайфай на айпаде, устроилась на свободном стуле в углу зала и строчила отчет в фейсбуке. Сделав несколько фото, она успокоилась и уже не слушала своих товарищей, которые все равно не могли сказать ничего нового и интересного. За окнами быстро темнело и чернели голые ветки деревьев.

Выступил приглашенный космонавт, выступила чиновница из городской администрации, которая частично спонсировала конкурс – она бубнила о важности развития культуры и ее социальном значении. Мол, искусство объединяет нации и т. д., и т. п. Особенно долго она восторгалась участием представителей других регионов, как будто наличие художников в какой-нибудь Пензе или Воронеже было чем-то из ряда вон выходящим. Старичков-искусствоведов было просто не заткнуть, они подолгу мусолили «Морозное утро» Сусловой – пошлейший и примитивнейший пейзажик, который даже для такой бездари, как Оля, являлся редчайшим отстоем.

Глава оргкомитета зачитал послание премьер-министра, время близилось к раздаче мест и призов. Зина, успевшая вздремнуть над айпадом, дернула ногой и уронила бутылку, которая стояла на полу под юбкой. В ее сторону гневно обернулась школота с факультета живописи, где работала Зина. Встретив черный взор преподавательницы, студент вжал голову в плечи.

Выскочка на сцене откашлялся и сказал:

– Мы немного выбились из регламента. Уже было сказано много хороших слов обо всех номинантах, потому буду краток: «Котики» – это нечто! Сначала мы хотели дать им первое место в номинации «Скульптура», но и так понятно, насколько большое значение имеют «Котики» для современного искусства вообще.

– Да вы охуели! – бормотала Зина. – Да я сама видела, как он покупал эту срань в сувенирной лавке в Крыму, он же просто приклеил этих вонючих котов на постамент и обвалял всяким говном! Он даже деревянную статуэтку сам вырезать не может, Дебрянский, ты совсем опух!

– Думаю, котики скоро захватят мир, – с улыбкой добавил Выскочка. – Первое место в номинации «Живопись» – Ольга Суслова, «Морозное утро».

Пока Выскочка говорил, Суслова с масляной, покрасневшей от радости рожей уже пробиралась к сцене вслед за Сливко. Так и знала, они сообщили ей заранее! И Бадейко пробивался между рядов, чтобы предсказуемо получить награду в номинации «Графика». Как Зина и думала, четвертую награду выдали Ломаско.

Выскочка смущенно добавил, что в связи с кризисом в стране оргкомитету пришлось отказаться от вторых и третьих мест, но для настоящего художника это не главное, его волнует только причастность к культурной жизни родной страны.

– Ах ты блядь, – прошептала Зина.

– Нам очень жаль, – голос Выскочки дрогнул. – Но мы обязуемся в течение ближайших месяцев способствовать дальнейшему продвижению работ наших финалистов. Уже сейчас мы связались с нашими коллегами из Европы и Израиля по этому поводу.

– Так я и думала, нихуя у вас нет, одни амбиции, – громким шепотом сказала Зина, так что ее услышали даже на передних рядах. Кто-то сдержанно захихикал.

«Какие вы все мерзкие», – думала Зина. Гости уже ломились в другой зал, где их ждал фуршет. Впрочем, «ждал» – сильно сказано, если бы у фуршета была душа, он бы в ужасе думал, как оттуда исчезнуть. У Зины пропал аппетит, к тому же она выпила почти два литра шампанского. Иван позорно свалил домой, не дожидаясь фуршета. Зина услышала смешок слева и обрывок фразы:

– Это Дементьева, щас пойдет всем доказывать, что главный приз надо было дать ей…

– Сильно ошибаетесь, – ответила Зина. – Меня не волнуют лохотроны. Собрались, попиарились, попили дешевого шампуня. Пора и по домам. Вам все равно ничего не светит.

Зина пнула пустую бутылку и покинула зал через противоположные двери, в которые не ломился никто.

– И шампунь-то был говно, – бормотала Зина, запахивая дубленку и ловя такси. – Кого они этим жалким конкурсом пытались удивить? Сборище дилетантов и тупиц.

Бомбила подъехал очень быстро, и через несколько минут Зина оказалась дома.

– Ничтожество… – бросила она с порога.

Иван, уже в домашних штанах и тапках, отвернулся со страдальческим видом. Три дочери, унюхав, разбрелись по своим комнатам.

– Лиза, полюбуйся на своего отца! – крикнула Зина. – Твой бесталанный папаша не смог обойти старую дуру Суслову с зимним пейзажиком, ты такие в шестом классе рисовала.

– Мама, я занята, – ответила Лиза из-за двери.

– Вырастила трех кобыл, – пробормотала Зина. – Ни во что не ставят мать.

– Позволю себе напомнить… – откашлялся Иван. – Ну, чисто так, для справки, что я хотя бы прошел в финал. А кое-кого…

Зина швырнула ему в голову гипсовый бюстик Ахматовой, который старшая дочка отлила год назад, и удалилась в ванную. Лиза и Люба в это время подметали в прихожей.

– Твари, – бормотала Зина, раздеваясь. – Бесталанные твари, ничтожества, дармоеды и проститутки, сидящие на шее у государства и сосущие гранты.

Шумела вода. Зина залезла в ванну. Больше она не помнила ничего.

Когда Зина открыла глаза, она лежала в одних трусах на зеленом одеяле из верблюжьей шерсти в уродливый цветочек, а над ней неприятным холодным оттенком светила лампочка в металлической сетке. Зина вскочила с кровати. Кровать эта была с колесиками и поднимающимся изголовьем. «Послеоперационная», – догадалась Зина. Однако никаких повязок на Зине не было.

И тут Зина, наконец, заметила железную дверь с зарешеченным окошком. За окошком стояла каталка с носилками, а рыжеволосая бабуля в белом халате возила шваброй, время от времени окуная ее в пластиковое ведро из-под краски.

– Эй, девушка! – крикнула Зина. – Как я здесь оказалась?

– Я сорок лет назад была девушка, – окрысилась санитарка и молча продолжила таскать швабру по коридору. Когда она помыла с одной стороны, то уперла швабру в ведро и потащила его по полу, как будто играла в кёрлинг. – И, между прочим, у меня радикулит, – добавила санитарка, как будто это кого-то волновало.

– Почему дверь заперта? – крикнула Зина и подергала за ручку. С внешней стороны висел амбарный замок, грохот поднялся такой, что разбудил бы десять других санитарок. Бабуля невозмутимо продолжала размазывать грязь.

– Пусть придет кто-то вменяемый из медперсонала! – потребовала Зина.

Мимо по коридору два сотрудника скорой помощи в пуховиках протащили бомжа-узбека, от которого воняло спиртом, дерьмом и чем-то кислым.

У Зины почему-то болело горло, как будто туда пихали твердый предмет. И вообще вся эта история кое-что напоминала. В Этой Стране творческий человек может ждать чего угодно, и Зина не раз писала об этом в фейсбуке и твиттере, но чтобы ее вот так похитили и заперли в неизвестной больнице – такого она не рисовала себе даже в самых смелых мечтах.

Справа по коридору стояла металлическая скамейка грязно-кремового цвета, на ней сидели узбечка с опухшими от синяков глазами, огромный мужик и молодой усатый дрищ с перевязанной головой. Дрищ одной рукой обнимал велосипед, а другой держал смартфон.

– И прикинь, эти дебилы не хотели брать мой байк в свою скорую помощь, – взволнованно жаловался дрищ. – Типа он будет лежать на улице, и его никто не спиздит. Ваще.

«Допрыгался, экстремал», – поняла Зина.

Когда дрищ закончил изливать другу претензии по поводу работы скорой помощи, Зина крикнула ему, чтобы одолжил телефон. Дрищ протянул смартфон через решетку. Зина позвонила Ивану, но муж не отвечал. Из остальных она помнила только телефон гея Огрызко, так что позвонила ему.

Тот ответил неясным бормотанием вроде «Кто это, почему вы мне звоните?»

– Это я, Зина Дементьева, не узнал, дурак? – обиделась Зина.

– Теперь узнал, – неприятным тоном ответил собеседник. – Чего надо?

– Идиот! Я в какой-то непонятной больнице, в камере, похожей на тюремную. Понятия не имею, как сюда попала, – начала объяснять Зина. – Я вообще заснула в ванне, а просыпаюсь, и я вот тут. Они все с ума посходили, держат меня за решеткой, и никто не подходит.

– А при чем здесь я? – спросил собеседник.

– Как это при чем? Свободного художника, твоего коллегу, насильно запирают в непонятное учреждение! Тебе, как либералу, должно быть не все равно!

– Вообще-то, мне все равно, – ответил собеседник. – Но я приеду.

– И обязательно возьми камеру! – предупредила Зина.

– Гадом буду, не забуду, – пообещал голос.

Зина вдруг поняла, что этот голос принадлежал совсем не Огрызко, Васька Огрызко – любовник Ромочки Калинова, а их номера телефонов отличаются всего на одну цифру, потому что они покупали их вместе. И надо же было ошибиться именно на эту цифру…

– Говори адрес, – потребовал Ромочка.

– Я не знаю, – Зина нажала на «отбой» и вернула смартфон дрищу. Еще не хватало, чтобы сюда приперся Калинов.

– Если кто-то попытается спиздить мой байк, кричите! – попросил дрищ, уходя на перевязку.

Конечно, Ромочка перезвонил велосипедисту и узнал адрес, а Зина снова начала трясти дверь, чтобы подошел хоть кто-то из врачей. Пробежавший мимо низенький еврей в белом халате сделал ей замечание:

– Вы мешаете нам работать!

– Так выпустите меня отсюда, и я не буду никому мешать! – крикнула Зина ему вслед.

– У нас сегодня очень много пациентов! Ждите! – проорал еврей, пробегая в другую сторону с пачкой бланков.

Зина продолжала стоять у зарешеченного окошка и трясти дверь, уставившись на противоположную стену грязно-фисташкового цвета.

Провезли еще одного бомжа – их складировали в соседней палате за блеклой синей занавеской, откуда воняло помойкой.

Блондинка в зеленом халате отдернула занавеску, встала у ближайшей кровати и заорала:

– Имя! Фамилия!

Бомж еле слышно бормотал что-то.

– Имя! Фамилия! – снова заорала блондинка.

– Дементьева Зинаида Абрамовна! – крикнула ей Зина. – За что вы меня здесь держите?

– Понятия не имею! – проорала блондинка. – Ждите своей очереди!

Бомжи мычали и ворочались с боку на бок, внятного ответа блондинка ни от кого так и не добилась.

– Вы же видите, они пьяны! – крикнула Зина. – Дайте бомжам поспать и узнайте, какого хера меня посадили в камеру. Сделайте хоть что-то полезное.

– Не учите меня работать, – блондинка задернула занавеску и ушла.

– Коновалы! Бездари! – крикнула Зина.

– Пошла на хуй! – крикнули из палаты с бомжами. – Заебала, сука тупая, дай поспать!

– Подойди, тварь! – крикнула Зина. – Подойди и повтори мне в лицо, как ты меня назвал!

– Обойдешься, – крикнули из палаты.

К изолятору подошел охранник – низкорослый седоватый мужичок с пропитым лицом, похожий на Стрелкова-Гиркина.

– Попрошу не выражаться, – сказал он.

– За что меня здесь держат? – спросила Зина. – Учтите, я ничего не сделала. Вы не имеете права лишать меня свободы.

– Если в изоляторе, значит, что-то сделала, – ответил Стрелков.

– И что я такого сделала?

– Понятия не имею. Может, зарезала кого-то.

– Не знаешь, так не лезь! – вспылила Зина. – Тебя бы так посадили, я бы посмотрела, как бы ты запел!

Охранник отправился дальше по коридору и через пару минут вернулся со стаканчиком кофе.

– Я, сука, не могла никого зарезать! – крикнула ему Зина. – Я либерал и пацифист, а не быдло, живущее по понятиям и устраивающее пьяную поножовщину!

«А вдруг и правда зарезала? – промелькнуло в ее голове. – Буду теперь как Вождь Швабра у Кена Кизи…» Зине стало страшно. Ведь кроме нее в квартире находились только дочери и Ваня. «Неужели Ваню?» Кажется, перед тем, как пойти в ванную, она запустила в него чем-то. Но точно не попала. Иначе он не наговорил бы ей гадостей из-за двери. Хотя на это много ума не надо, можно и с разбитой головой. Когда Сливко в прошлом году ушибли башку на митинге, он еще давал интервью, истекая кровью. А Ваня? Значит, он позвонил в полицию. Или дочки… Какая низость!

А еще не далее как вчера они клеили коллаж всей семьей и смеялись, когда младшая, Катенька, сжевала букву «Ы», от чего язык у нее стал синим. Она полизала ватман, обрадовалась, начала нарочно макать язык в гуашь и развозить цветные слюни. Ваня сначала поморщился, потом отмыл дочу и сказал, что из Катюхи со временем выйдет неплохой перформансист. А позавчера они с Любой учили Лизу кататься на роликах, и Ваня сделал с нее несколько набросков. А позапозавчера Зина нашла для Вани выгодный заказ – фреску на всю стену для НИИ Полимеров. «Люди помнят только плохое», – подумала Зина и присела на кровать. Ей стало казаться, что потолок с жужжащей лампочкой становится все ниже, а стены сдвигаются.

– Я задыхаюсь! – закричала Зина. Она все кричала и кричала, что задыхается, а из коридора в ответ раздавался мужской смех. Зина бросилась к решетке и уперлась лицом в объектив.

Проклятый Ромочка держал камеру и снимал Зину.

«Ну и похуй на тебя», – решила она.

– Выпустите меня, я ничего не сделала! – заорала Зина и затрясла дверь так, что Ромочка отпрянул вместе с камерой. – Вы не имеете права удерживать человека! Шакалы! Шакалий оскал карательной психиатрии!

Зина услышала шорох осыпающейся штукатурки, по стене побежали трещины. Она все трясла и трясла грязно-белую дверь. Рома поснимал ее, затем переключился на понурую узбечку с посиневшими веками и забинтованной ногой, снял девицу с постепенно проходящим отеком Квинке и унылого Ивана, который приперся с большим пакетом Зининой одежды и стоял в дальнем конце коридора, стыдясь подойти поближе.

– Трусливые шакалы! – кричала Зина. – Вы держите меня за решеткой, потому что боитесь свободных людей! Шакалы! Шакалий оскал российской медицины!

Ромочка заметил Ивана, выключил камеру и подошел к нему поздороваться, потом они вместе пили кофе у автомата.

– А мне не надо? – крикнула им Зина.

– Врач пока не разрешил, мы тебе желудок промывали, – крикнул в ответ Ваня.

Санитарка шикнула на них, чтобы не будили воняющих в соседней палате пациентов. Ваня нехотя подошел ближе, Ромочка включил камеру и поставил ее рядом с окошком.

– Нахуя вы мне желудок промывали? – спросила Зина.

– Потому что ты наглоталась таблеток и пыталась покончить с собой, – объяснил Иван.

– Какая чушь, – рассмеялась Зина. – Я просто уснула в ванне.

– Ты укусила врача скорой помощи, – промямлил Иван. – Он тебе толкал в горло кишку, а ты…

– Какую кишку, неуч, это называется «желудочный зонд», – поправила Зина. – Сам виноват, идиот, с хера он полез промывать желудок от того, чего нет? Так, всё, зови людей, чтобы открыли эту чертову дверь, мы едем домой.

– Им пришлось тебя пристегнуть… к н-н-носилкам, – заикнулся Ваня.

– А на черта было меня пристегивать к носилкам, когда я просто заснула в ванне??? – Зина снова рванула дверь, на макушку Ивана свалился кусок побелки.

– Зина, пойми, я следовал рекомендациям врача, – промямлил Ваня еще более жалким тоном. – Ты вела себя… немного агрессивно.

– Это не я агрессивная, а ты размазня, – отбрила Зина.

И тут Ваня повел себя странно. Вместо того, чтобы замолкнуть с отстраненным видом, он смело уставился ей в глаза.

– Я не размазня, а жертва домашнего насилия, – сказал он. – Я терпел твои выходки семнадцать лет. Вчера ты чуть не убила меня этим бюстиком Цветаевой…

– Ахматовой.

– Один хрен… Ты чуть не убила меня в состоянии аффекта. Я вынужден был защитить себя и детей.

– Вы полюбуйтесь, какую хуйню он несет! – Зина чуть не заплакала. – Лучшие годы своей жизни я потратила на тебя и на воспитание твоих детей. Меня звали в Израиль, в Канаду, в Австрию куратором проектов. Сколько выставок и конкурсов я пропустила из-за тебя! Я оплачиваю аренду лофта! Сколько дополнительных часов мне пришлось взять, чтобы дать тебе возможность… – Знаю, знаю, – отмахнулся Ваня. – Но это не дает тебе права меня бить.

– Да кто тебя бьет, слабак? Разве женщина в состоянии побить мужчину? Это недоноски вроде тебя эксплуатируют женщин, сидя у них на шее, а ты еще нарочно выводишь меня из себя этим твоим молчаливым презрением. Ты меня опозорил вчера, оставив одну с этими… шакалами. – Зина всхлипнула.

– Ты вчера была очень даже в состоянии побить мужчину, – Ваня закатал рукав джемпера и показал ей синяки на предплечье. – Практиканту тоже досталось. Врача, как я уже говорил, ты не била, а кусала. Ты орала на весь дом…

– Еще бы, вы же вломились ко мне в ванную, как я должна была реагировать?

Ваня поставил пакет с одеждой под дверь, край юбки высунулся и оказался на полу.

– Подбери, а то запачкаешь, – сказала Зина.

– Знаешь что! – взвизгнул Иван. – Я еду домой!

– Ну и пошел! Шакал… – Зина упала на кровать и разрыдалась.

Объектив Ромочки осторожно заглянул в камеру через решетку. Бесформенное тело художницы тряслось от рыданий на больничной койке. Иван, естественно, никуда не ушел, он только перебрался к кофейному автомату, чтобы не слышать оскорблений.

Вдоволь наснимав Зину, Роман оставил вторую камеру на штативе у изолятора, прокрался в соседнюю палату и запечатлел сопящих сивухой бомжей. Зина снова грохотала дверью и выкрикивала проклятья шакалам.

Рома снял облицованный старым белым кафелем больничный коридор и дремлющего за столом охранника, похожего на Гиркина.

– Выпустите меня! Шакалы! Я задыхаюсь! – орала Зина.

Гиркин очнулся и подпер подбородок кулаком, делая вид, что ему все равно.

«Хорошо, что камера нормально пишет звук», – подумал Рома.

– В этой стране можно безнаказанно похитить человека и посадить его за решетку! – кричала Зина. – Шакалы! Ненавижу вас всех! Шакалы! Шакалий оскал продажной власти! Шакалий оскал тоталитаризма! Шакалий оскал капитализма! Шакалий оскал массовой культуры! Шакалий оскал современного искусства!

Охранник постукивал ключами по столешнице.

– Я хочу в туалет, – внезапно сменила тему Зина. – Охрана, я хочу в туалет!

Гиркин поднялся с продавленного кресла, не спеша добрел до изолятора и отомкнул навесной замок. Выйдя в коридор, Зина заметила Ваню у кофейного автомата со стаканчиком в руке и Рому с камерой на штативе, про которого она совсем забыла. Пакет с вещами уехал в сторону вместе с дверью.

«Ну и нахуй вас всех, – подумала Зина. – Не буду одеваться только потому, что меня снимает голубой чмырь. Он все равно голубой».

Охранник довел ее до туалета. Зине действительно хотелось по-большому, но туалетной бумаги в кабинке не было.

– У вас даже туалетной бумаги нет, – сказала Зина охраннику. – Нихуя у вас нет, одни амбиции.

Охранник молча потащил ее обратно в изолятор. Зина вывернулась и пнула его по яйцам, за что получила в ухо. Прибежавший на крики врач вдвоем с Ваней затолкал Зину обратно в камеру и швырнул на койку. Полусогнутый охранник пытался навесить замок, пока санитарка и Ваня прижимали дверь.

– Мы разводимся, – мрачно сказала Зина. – Поищи другую дуру, которая будет тебе и кухаркой, и агентом.

– Агент из тебя херовый, – буркнул Ваня.

– Попрошу не выражаться, – просипел Гиркин и защелкнул, наконец, замок.

Все ушли. Только Рома поставил камеру поближе к решетке и уселся на скамейке неподалеку, листая фейсбук.

Велосипедист вернулся с перевязки.

– Молодой человек, можно ваш смартфон? – попросила Зина. – Хотелось бы вызвать полицию.

Диспетчерша хоть и помялась, но вызов приняла: мало ли что может случиться в дежурной больнице. «Ну вот, они скоро приедут», – радовалась Зина. Потом она вспомнила, что менты вытворяют вещи и покруче, чем медики – например, насилуют несогласных с режимом бутылками из-под шампанского и ручками швабр. Но это был единственный шанс выйти из этой камеры, ведь никто не имеет права лишать человека свободы, кроме полиции, а медики и Ваня посягнули на чужую область ответственности.

В животе у Зины страшно урчало, прямо сводило внутренности. Ромочка по-прежнему листал фейсбук, временами ухмыляясь, Ваня сидел рядом с ним и рисовал в блокноте.

«Ну и рожи у них будут, когда приедут менты! – думала Зина. – А на Ваньку я еще подам в суд за насильственное заключение в изолятор».

Минут через двадцать больничный двор озарился синими вспышками, в коридор ввалились два огромных полицейских, неся шлейф холодного воздуха и мокрый снег на ботинках.

– Ну, выкладывайте, что тут случилось.

Ванька бросился им навстречу и торопливо начал объяснять, что его жена пыталась покончить с собой в состоянии аффекта, поэтому пришлось ее изолировать, чтобы она не причинила вреда себе и другим.

– Я не пыталась покончить с собой! – взвыла Зина. – Эти шакалы скрутили меня и притащили сюда! Выпустите меня отсюда!

– Гражданка, надо – значит, надо, – сказал один из ментов. – Оформим как ложный вызов?

– Да, пожалуйста, – Ваня сунул ему паспорта. – Видите ли, я ее муж. Судите сами, в каком она состоянии. Полностью невменяема.

– Шакалы! Выпустите меня отсюда! – Зина потрясла дверь. – Шакалье МВД!

– А вот за это можно и штраф, – пробормотал мент. – Учтите, гражданка, мы при исполнении. Если вас что-то не устраивает в этом учреждении, можете переехать к нам в КПЗ.

– Штраф – до сорока тысяч рублей, – добавил второй. – В ваших же интересах признать, что вы в состоянии аффекта.

Полиция уехала.

– Выпустите меня отсюда! – Зина снова затрясла дверь. – Пустите, ебаные псы! Шакалы, бляди!

– Ну и катись! – заорал вдруг охранник. Он с перекошенным от злобы лицом помчался к изолятору, сорвал замок и выволок Зину за руку. – Задолбала, либерастка херова, кому ты здесь нужна!

Он погнал Зину к выходу, оторопевший Рома с камерой поскакал следом. Зина хотела бы одеться, но пакет с вещами стоял в другой стороне и охранник пресекал все попытки пробиться обратно. Когда охранник выволок Зину на крыльцо с пандусом, они увидели там Ваню с сигаретой.

– Принеси вещи, болван, – сказала Зина.

В течение минуты из-за шока она еще не чувствовала холода, потом сообразила, что стоит босиком на снегу.

К пандусу как раз подъехала скорая, бригада не торопилась – больной стало лучше, и она шла сама.

– Какого черта? – удивился врач скорой и привел врача-блондинку в пальто, накинутом поверх халата.

Зина все еще топталась на улице, ожидая свои вещи, охранник поглядывал на нее через стекло двери.

– Девушка, пойдемте обратно, – строго сказала блондинка.

– Вы с ума сошли? – ответила Зина.

– Тащите ее! – скомандовал врач скорой.

Зина успела укусить обоих, пока ее несли обратно за решетку, а блондинка напоследок смачно ударила Зину по щеке.

– Фашистка! – крикнула ей Зина.

Врачиха тем временем поймала Гиркина:

– Какого лешего вы тут распоряжаетесь самовольно? – выговаривала она. – Назовите ваше имя и фамилию! – Пушкин Александр Сергеевич! – отбрехивался охранник.

– Я все равно узнаю, и эту работу вы потеряете, – пообещала блондинка.

Охранник замолчал с устало-презрительным выражением лица, как будто его войска только что оставили Славянск на разграбление противнику.

– Выпустите меня отсюда, я ничего не сделала! – крикнула Зина. Ее руки тряслись, а ноги не держали, но она продолжала цепляться за решетку. – Вы не должны удерживать меня в этой камере, это нарушение моих гражданских прав!

– Проспись, – сказала санитарка.

Рома и Ваня зевали, раненая узбечка спала на скамейке рядом с операционной.

– Я хочу в туалет! – Зина легонько потрясла дверь. – В ее животе особо пронзительно заурчало, а во всем теле появилась очень странная легкость.

Никто не отзывался.

– Ну и срала я на вас! – Зина повернулась задом к Роминой камере, раздвинула ноги, и на пол полилась пенная коричневая струя. Она забрызгала дверь, стены, койку с зеленым шерстяным одеялом и вообще всё. Лужа коричневой жидкости потекла под дверь по неровному полу и вылилась в коридор.

Рома позвал санитарку.

– И насрала, и нассала, – горевала санитарка, толкая шваброй ведро. – Чего тут только не было, и шизики приезжали, и наркоманы, и белку ловили, но такое в первый раз.

– Так уж и в первый, – обиделся Ваня.

Рома отодвинул штатив и отошел, чтобы не мешать уборке. И очень кстати. Зина снова трясла дверь, стоя в собственном дерьме – ей было уже нечего терять. Трещины ползли по штукатурке, сыпалась краска, старые десятисантиметровые гвозди шатались. Зина, собрав все силы, бросилась на дверь и вылетела вместе с ней. Гвозди, куски стены и брызги поноса разлетелись по коридору, хлынула вода из раздавленного ведра. Даже на объектив попало немного, и Рома вытер его влажной салфеточкой. Санитарка со всей возможной скоростью заковыляла в сторону охранника.

Зина сама нашла душевую, оделась и ушла домой пешком, отказавшись от такси, которое вызвал Ваня. Рома увязался за ней: у него была куча вопросов.

– Ты не против, если я использую отснятый материал? – заискивал Рома, топая по мокрому снегу модными замшевыми ботами.

– Да на здоровье, только авторство не забудь указать, – бурчала Зина. – Смотри, обувь испортишь.

– Но ты уверена, что можно? Ты на меня в суд потом не подашь?

– Подавать в суд в этой стране? Это просто нелепо! Ты видел, какие здесь медики, какая здесь полиция? Думаешь, судебная система принципиально отличается от остальных?

– Отлично, я очень рад, – приговаривал Рома. – А ты будешь мне позировать для новой картины?

– Я подумаю, – обещала Зина.

Ваня был уже дома, он открыл с крайне виноватым видом и приготовил Зине кофе.

– Но я правда думал, что ты не в себе… То есть ты сильно переживала, что я не выиграл, – оправдывался он.

– У меня через час экзамен! – крикнула Люба из своей спальни. – У вас обоих ни стыда ни совести.

– Спи, Любочка, я тебя разбужу, – Зина села рядом с ее кроватью и поцеловала Любу как маленькую. – Твой бездарный папа уже осознал свои ошибки, а ты давай, учись хорошенько. У тебя настоящий талант.

– Ты тоже безумно талантливая, мамочка, – ответила Люба без тени сарказма. – Ты не виновата, что в жюри сидят конъюнктурщики и козлы. Не надо так переживать из-за глупых второсортных конкурсов.

– И то верно, – улыбнулась Зина. – Главное, что у меня есть вы.

Премию «Инновация» в номинации «Произведение визуального искусства» единогласно присудили проекту «Шакалий оскал». Некоторые сцены пришлось доснять в другой больнице без разрешения начальства, так что на Роме теперь висело дело о мелком хулиганстве. Кстати, после первой публикации в интернете дело об оскорблении полиции все-таки было возбуждено, и друзья собрали 100 000 рублей, чтобы оплатить штраф, а остаток раздали жертвам политических репрессий. Кто-то из Минздрава тоже угрожал судом, но поленился продолжать.

Медведкова впервые произнесла осмысленную речь, где отметила, что просто поджечь дверь может каждый, а для того, чтобы ее выломать, нужны большая физическая сила и недюжинный талант. Многие спекулируют на актуальном искусстве, повторяясь, впадая в штампы и демонстрируя одну голую идею, но Дементьевой удалось сочетать реализм, кажущуюся спонтанность исполнения, всю мощь вдохновения и новизну творческих решений. Об актуальности проекта говорить излишне – Дементьева потрясла и сокрушила самые основы прогнившей тоталитарной системы. Медведкова особо подчеркнула, что в этой работе немалая роль уделяется и гендерной проблематике: Дементьева подошла к проекту не только как гениальный художник, но и страстно защищающая свои идеалы феминистка.

Зоя Смирнова-Шнайдер, специально по такому случаю прилетевшая из Израиля, добавила, что авторам проекта, особенно Зинаиде Абрамовне, помимо таланта потребовалось большое личное и гражданское мужество, чтобы воплотить задуманное и с достоинством переносить травлю со стороны некоторых слоев общества, о которых она предпочитает не упоминать.

Зина с новой прической и в красивом платье сидела рядом с подиумом, заранее зная, что премия достанется ей, и жалея, что не может тайком добыть бутылку шампанского, потому что говорильня обещала продлиться часа два, если не три. Рядом восседал довольный Ромочка, а Иван стоял рядом с Огрызко у самых дверей, потому что в число авторов проекта его, конечно, не включили.

Когда объявили победителей, Зине предложили произнести речь.

– Я всего лишь отражаю объективную реальность, – сказала Зина в микрофон. – И мы с Романом постарались сделать так, чтобы мессидж нашего проекта был предельно прост и понятен каждому. Никаких спекуляций, надуманных жестов и дешевого пафоса, это искусство прямого действия, наша с вами жизнь, как она есть.

В зале одобрительно захлопали.

– И, конечно, вдохновение – думаю, оно в тот момент посетило нас свыше.

Зина заметила в третьем ряду лицо Выскочки, бледное и корявое еще сильнее, чем раньше. Казалось, этот стервятник завидует Зине.

После церемонии на Ваню и Огрызко было больно смотреть. Огрызко сказал:

– Что ж не позвали меня, я бы лучше снял.

– Я бы и то лучше снял, – подгавкнул Ваня. – Но считаю эти спекуляции под видом искусства ниже своего достоинства. Кстати, я не вижу принципиальной разницы, выломали дверь или сожгли. Все это уже было у Дебрянского. И, простите, говном никого не удивишь.

Зина снисходительно похлопала мужа по плечу и поспешила съесть пару канапе, пока их с Ромой ждали фотокоры.

На следующее утро, пока Иван спал, жалобно подвывая и пуская слюну на подушку, Зина отправилась на прогулку. Красавчик и Чен уже играли на газоне, рядом стояли их хозяйки с поводками.

– Ну, как сегодня наши дела? – приветливо спросила Зина.

Хозяйка Чена протянула солидных размеров пакет собачьей шерсти.

– Ой, а я забыла, после обеда занесу, – спохватилась хозяйка Красавчика.

Колли подбежал и лизнул руку Зины.

– Ах ты лапочка, – Зина обняла собаку и погладила по длинной морде. – Ты мой помощник, моя умничка, моя пуся-лапуся.

Чен тоже сунулся на поглажку, он привык, что эта добрая женщина все время его чешет и дает разные лакомства.

– А где можно посмотреть… ну, тот фильм, за который тебе дали премию? – спросила хозяйка Чена.

– Да там не фильм, а чушь собачья, – ответила Зина. – Вот сваляю из этой шерсти портрет Ангелы Меркель – вы все упадете, я отвечаю!

Подхватив пакет, Зина легкими шагами направилась дальше по маршруту, конечным пунктом которого был лофт, а промежуточными – квартиры подруг, где линяли собаки всех мастей.

Инцел[6]

Булочка была недоступна. Вован пытался вызвать ее в общий чат в контакте, ждал в дискорде и даже отважился отправить смс на номер, который знал уже два года. Булочка пропала. В ЧС он попал внезапно, он даже не понял, что именно разозлило Илону.

Илона – это имя было слишком пафосным для высокой сутулой девушки с маленькой грудью и пухлыми ляжками. Она взяла себе еще более пафосный ник Молли Блум. Она любила Джойса, которого Вован не читал и не собирался читать. Краткого содержания Вовану хватило, чтобы понять: героиня «Улисса» ходит налево и презирает мужа-слабака. Блум быстро превратилась в Блумочку, а Блумочка в Булочку.

Дул резкий осенний ветер, Вован сидел на городском пляже, подстелив две картонные коробки, и курил, защищая ладонью тлеющий кончик сигареты, чтобы пепел не летел в глаза. По мокрой после отлива гальке бродили огромные жирные чайки, белые, с желтыми клювами. Вокруг никого не было, кроме рыбака на другом конце пляжа и пожилой дамы с голубым термосом, которая приходила сюда каждый день подышать морским воздухом. Облака так быстро перемещались по небу, что становилось то солнечно, то пасмурно, капли слепого дождя падали и через минуту высыхали на ветру. «Что за ебанутая погода», – думал Вован. Природа как будто взбесилась, он даже различал в воде широкий белый след, идущий перпендикулярно берегу, так называемый «тягун». Вован детально представлял, как раздевается, входит в ледяную воду и плывет против течения, пока окончательно не выбьется из сил. А потом ноги сводит судорогой, и его относит все дальше и дальше в море. Он в стотысячный раз проверил, нет ли ответного эсэмэс, на всякий случай заглянул в контакт и дискорд.

Вован сидел на берегу, пока не стемнело. Телефон разрядился. Пора было ехать на автовокзал и домой. Очень хотелось жрать, но не хотелось ничего покупать. Он вспомнил, что в рюкзаке лежит ланчбокс, а в нем два сэндвича с колбасой и огурцами. Управляющая Анжела днем вынесла все мозги из-за акции, которую сама же забыла отменить. Это спасло бутербродам жизнь. Вован открыл ланчбокс, понюхал и закрыл.

Он добежал до остановки, держа ланчбокс в руке, и уже собирался выкинуть завтрак, но поймал на себе неприятный взгляд. Под бетонной крышей тусовались две огромные псины с бирками на ушах, одна напоминала кавказскую, другая – немецкую овчарку. Они не просили, а требовали, чтобы человек отдал им еду. Вован знал, что если им дать, они уже не отвяжутся, поэтому открыл ланч-бокс и швырнул бутерброды туда, где должна была стоять урна. Собаки дернулись за едой, но передумали. Они все еще выжидающе смотрели на Вована.

– У меня ничего нет, вот, глядите! – он показал им пустой контейнер. – Дуры ебанутые.

Овчарка гавкнула.

– Только и знаете, что гавкать и жрать, шли бы, дом охраняли. Мне эта колбаса не на халяву досталась, так с хуя ли я должен вас угощать? Одним словом, бабы…

Собаки минут пять глядели на долговязого сутулого парня, который что-то бормотал и махал руками. Затем пробежали мимо, задев его брюки. Человек вспотел от страха и отскочил. Собаки пролетели мимо еще раз, как бы играя. Одна из них чихнула в его сторону.

Вован дошел до следующей остановки, стараясь не ускорять шаг и не замечать эскорт. Несмотря на отлов и стерилизацию, дворняг в Алуште становилось все больше, каждое лето они паслись у санаториев и гостиниц, жирели и наглели. Когда туристы уезжали, стаи дворняг требовали еду у местных.

– Когда же вас переловят и усыпят, ебань лохматая? – сказал Вован.

Подъехала набитая маршрутка, он едва втиснулся, держа локти врастопырку, чтобы старухи с сумками не жались к его тощему телу. Через несколько минут он сел в симферопольский троллейбус. Вован мог без проблем успеть на свой автобус и доехать почти до дома, но троллейбус шел только по шоссе. Теперь придется выйти на трассе и спускаться в темноте по узенькому, выкрошенному тротуару, ловя брызги говна от летящих мимо машин. Местами на серпантине вообще не имелось тротуара, и Вован боялся, что какой-нибудь неопытный водила его собьет.

Водитель еще не пришел, Вован сидел, широко расставив ноги, чтобы никто не воткнулся рядом. Он подключил к смартфону внешний аккумулятор и срался с Котятками. На форуме Котяток он и познакомился с Илоной два года назад. Обычно на Котятках сидели жирные яойщицы и геймеры-задроты, но иногда попадались дяди за 40, которые учили японский, чтобы читать надписи в хентайной манге. Вован тусовался в яойном разделе, потому что настоящих девочек можно встретить только там, а сладкими тяночками притворяются мужики. Он сам долгое время назывался Микой Сасаки и вешал на аватарку детское фото сестры, пока Алена не приехала на отдых с мужем и случайно не включила ноутбук. С тех пор Алена проводила отпуск у матери в Судаке, а зять величал Вована пидором.

Вован включил третью серию «Котанов на подработке». Наушники лежали глубоко в рюкзаке, а в салоне все равно никого не было, кроме пьяного старичка на заднем сиденье.

– Котяяятки! – сказал приторный женский голос. – У сайта большие расходы, каждый онлайн-просмотр стоит денег. Помоги сайту! Перечисли нам на счет семьсот рублей. Договорились?

– Пошла на хуй, – привычно ответил Вован.

– Да, на хуй их.

Вован вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла жирная яойщица. Девушка лет тридцати, в мешковатом черном пальто, с розовыми прядями в волосах и с очками в черной оправе на курносом носу. Она была похожа на Булочку, только старше и жирнее. Даже ее запах был агрессивным – очень дорогие духи для уверенных в себе женщин, такими обычно поливаются бухгалтерши.

– Она меня тоже бесит, заебала эта реклама, – продолжала яойщица, глядя в его «лопату». – А ты, получается, Сасаки? Я тебя сразу узнала.

Бежать было некуда. Яойщица плотно стояла в проходе. Раньше Вован был уверен, что в таком медвежьем углу вряд ли найдутся любители японских мультиков. Его соседи смотрели старые боевики и сериалы про ментов. Где-то в Гурзуфе жила юзерша по кличке Мидзако, но вероятность встречи с ней равнялась нулю.

– А я Мидзако, – яойщица плюхнулась на соседнее сиденье. – Помнишь, ты мне писала в ЛС и предлагала сходить в «Ван Гога»?

– Да-да, – кокетливо ответил Вован. – Мне правда очень жаль, ты же понимаешь, это было в шутку, я приличная девушка. Я не хотела лизать твою киску, я вообще по мужикам. У меня есть друг в Никите, я как раз сейчас к нему еду.

– Да все ты пиздишь, на самом деле ты стесняешься, – Мидзако хлопнула его по бедру. – Ну шо, обменяемся телефонами? Может, сходим куда-нибудь? Если мы нашли друг друга, это надо отметить.

– У меня денег нет. – Это было почти правдой.

– У меня есть, – наседала Мидзако. – Пять штук на вечер нам же хватит?

– Я очень устал и еду к своему другу, – сказал Вован. – Так что извини, мне надо выйти.

Вован прошмыгнул в открытую дверь и отбежал к ларьку с шаурмой. Повар-армянин как раз опускал роллет, но увидел постоянного клиента и зашел внутрь. – Мне как обычно, – попросил Вован.

Троллейбус тронулся.

– Мудила! – крикнула девушка из окна.

– Я напишу! – крикнул Вован.

Армянин одобрительно глянул на него.

Вован съел шаурму, стараясь не смотреть в глаза трем дворнягам, которые уселись рядом.

Армянин с грохотом опустил роллет и шуганул их палкой. Подошел следующий троллейбус, Вован залез в него, облизывая пальцы. Сел у окна и отключился.

– Ну так что? – широкое лицо Мидзако нависло над ним.

– Господи, боже мой! Чего тебе?

– Это было не очень-то вежливо, – сказала девушка. – Нормальные парни так себя не ведут.

– Я же сказал, что я по мужикам. – Вован закрыл глаза.

– Щас проверим, – буркнула Мидзако.

– Блядь, что ты делаешь, совсем тупая?! – он убрал ее руку со своей ширинки, вытолкнул девушку с сиденья и ушел в конец салона.

Водитель выключил свет, за окнами были видны очертания гор с красными огоньками вышек МТС. Вован стоял и смотрел на дорогу, держась за поручни. Женские руки вцепились в поручни рядом.

– Ты мне на хер не сдался, свинья, – сказала яойщица. – Немедленно извинись, а то я не знаю, что сделаю.

– Когда придумаешь, что сделаешь, дай знать, – ответил Вован. – Я уже говорил, что устал. Я не готов с кем-то знакомиться. То, что у нас общие интересы, не значит, что мы должны встречаться ИРЛ. Прости, что приходится объяснять такие элементарные вещи. Если ты не возражаешь, я сяду и посплю.

Свою остановку Вован проспал, в Ялте его разбудил водитель. На площади не было никого, кроме собак и таксистов. Вован еще успевал на последний троллейбус.

Он сбегал в туалет, сел в троллейбус, позвонил соседке и попросил проведать кота. Маркиз целые дни проводил на улице, но сейчас уже должен был прийти домой. Вован сделал ему кошачью дверцу, которая открывалась ключом с ошейника. Также у Маркиза имелись автоматическая поилка и кормушка. Маркиз, несмотря на солидный возраст, был очень современным зверем. Сейчас Маркиз получил вечернюю порцию еды, но погладить его было некому. Маркиз мог стать грустным котом. Подъезжая к Никите, Вован позвонил Паше:

– Ну что, дружбан, готов принять мой торпедный катер?

– Моя узкая гавань всегда открыта для тебя, – ответил печальный голос.

Хлынул дождь. Вован прошел километр по шоссе и поднялся по мокрой длинной лестнице, обсаженной кипарисами, пахнущей мхом и смолой. Падали листья. Чтобы не споткнуться на щербатых ступеньках, он светил телефоном. Паша жил на скале в маленьком домике из ракушечника, где были только спальня, кухня-гостиная и санузел. Двор был обнесен сеткой, дальше начинался обрыв, а под ним виднелись крыши других домов. Участок друг не покупал, это был «татарский захват». Строиться пошире он сам не хотел: во-первых, это требовало денег, во-вторых, в 2014-м он боялся, что строение отберут или снесут. Паша купил подержанный «логан» для поездок на пляж, но боялся, что на склоне машина сорвется с ручника, и парковался ниже, рядом с соседями.

– Клан МакЛаудов приветствует тебя, горец! – Паша стоял на террасе в сине-зеленой клетчатой юбке в складочку.

– Оооо! Это для меня? – Вован взял его на руки и занес в дом.

– Эй, поставь меня на пол, я тебе не лоли! – все таким же убитым голосом сказал Паша.

Вован усадил друга на диван в кухне, сбросил куртку и начал лапать Пашины ноги, скрученные церебральным параличом. Он всегда хотел спросить, почему парень, который ходит с костылем, забрался так высоко. Видимо, в этом был какой-то свой дзен.

– Есть хочешь? – спросил Паша. – Извини, я тебя не ждал, у меня только чечевица с овощами.

– Можешь меня не кормить, я шавуху захавал. Я лучше съем тебя, – Вован потянул Пашу к себе на колени, тот вяло сопротивлялся.

– Ну хватит, – сказал Паша совсем убитым голосом.

– Что случилось, пупсик? Тебе грустно? – спросил Вован.

– Мне не грустно, я всегда такой. Не дави на меня своим физическим превосходством.

– Бака! – Вован чмокнул его в небритую щеку. – Чем займемся?

Паша высвободился из его объятий, наложил из мультиварки чечевицу в две тарелки, достал из холодильника сметану.

– Ебаный ты в рот, – Паша уронил шмат сметаны себе на юбку.

Вован встал перед ним на колени и с урчанием вылизал сметану, изображая кота.

Друг тяжело дышал:

– Бака, это переходит мои личные границы.

– Ну дай к тебе поприставать! – Вован снова лез ему под юбку, Паша краснел и хохотал. – Есть мнение, что это не килт, а юбка школьницы.

– Это и есть юбка школьницы. Я ее спер в каком-то дворе.

– Ну ты извращуга, – восхитился Вован. – И как бедная лоли в школку пойдет, ты подумал? Надо было панцу брать.

– Это они, – друг задрал юбку, мелькнули розовые кружевные трусы.

У Паши в комоде хранилась целая коллекция женского белья, в основном грязного, с пятнами выделений, заботливо упакованного в воздухонепроницаемые пакеты. Что-то было украдено, что-то потеряно в пляжных кабинках, что-то куплено в контактике или у знакомых тней.

– Хорошо тебе, ты худенький, – сказал Вован. – Покажи еще.

– Ты смерти моей желаешь? – Паша сел, наконец, за стол. – Все остыло из-за тебя, бака…

Вован помыл посуду, снял одежду в спальне и отправился в душ. Паша в это время доделывал что-то в компасе. Вован ему завидовал: бывший одногруппник нашел настоящую, человеческую работу, а не «подай, принеси, иди на хуй». Паша точно так же завидовал ему, поскольку работал удаленно и совсем одичал, а Вован постоянно общался с разными людьми. На самом деле у Павла не имелось никаких причин для грусти. Паша был намного умнее Вована и раз в десять красивее, его не портила даже хромота. Если Паша ставил перед собой цель, он ее добивался. Паша никогда не жаловался на обстоятельства. По меркам Вована это был сверхчеловек.

Помывшись, Вован нашел в шкафу у Паши одну из своих футболок с надписью «без баб» и чистые трусы.

– Хозяюшка, когда переедешь ко мне? – спросил он.

– Я не могу тебя терпеть в больших дозах, – сквозь зубы ответил Паша.

– Пупсик, тебе точно не грустно? – Вован начал массировать его трапециевидную мышцу.

– О, да! – простонал друг. – Разминай меня полностью!

– А ко мне сегодня приставала баба-анимешница, – похвастался Вован. – Прямо за хуй схватила в троллейбусе. Но я ей, конечно, не дался.

– Ну и дебил.

– Сам ты дебил, мне не нужны шалавы. И вообще, у меня есть ты.

Еще полчаса Вован лежал на кровати, созерцал Пашину спину и смотрел котанов на телефоне. Паша жил один, кровать, соответственно, имелась тоже одна, кухонный диван хоть и был большой, но не раскладывался. Закончив, Паша лег к Вовану и включил телик. Они долго выбирали, что посмотреть, и начали второй сезон «Подлого Пита». Через час Паша выключил телик:

– Сорри, у меня режим дня.

Вован отвернулся к стене:

– Паш, почему ты такой хороший, а бабы такие мрази?

– Ответ очевиден: я не баба. То есть на самом деле они не мрази, мы просто слишком разные. Так что у тебя с Илоной? Она мне писала вчера.

– Пошла она на хуй. Фемка тупая. Мало ли что я пишу бабам в интернете, это не значит, что я ИРЛ вскочу на белого коня и припрусь к ней в больничку. Она совсем тупая, если не понимает. Если я написал «Я тебя люблю», это ничего не значит. Я, вон, Маркиза люблю, но я его не шпехаю под хвост. А она тебе правда писала? Я думал, она уже все, отбросила копыта. Туда ей, дуре, и дорога.

– Вовка, не будь цундере, – Паша показал экран своего телефона.

Вован пробежал глазами длинный текст. Там было написано, что он недалекое провинциальное мужло, что его шутки туповатые и он не тот человек, с которым Илона готова связать свою жизнь. Лучше она до самой смерти будет долбить себя здоровенным дилдаком, чем эмоционально обслуживать чсвшное быдло с его тупыми пидорскими шутками про сперму и очко товарища.

– Что мне ей ответить? – спросил Паша.

– Что мне похуй, – Вован закрыл глаза.

Через минуту он схватил свой «меизу», зашел к Котяткам и написал следующее:

«Сегодня со мной произошел примечательный случай. Сижу я, значит, в троллейбусе, никого не трогаю. Подваливает отвратительная жирная яойщица, вся в прыщах и кошачьей шерсти, с волосами, крашенными марганцовкой. Смотрит в мою лопату и говорит: „Ой, я тоже люблю сайт смотреть аниме. Давай познакомимся, меня зовут Мидзако“. Я чуть свой ужин не выблевала. Извинилась перед ней, села в другой троллейбус. Тупая сталкерша влезла на следующей остановке и схватила меня за мой большой клитор. Если ты читаешь это, зайка, то знай: меня не интересуют быдловатые неухоженные бабы, от которых можно подхватить триппер. Я лучше останусь девственницей, чем соглашусь на такое мерзопакостное юри. Ты назвала меня свиньей, но сама ты больше похожа на свиноматку со своими валиками жира на брюхе. Я люблю только мужчин, а отбитые на всю башку фемки могут валить на свиноферму. И да, здесь я Сасаки, а не ты».

– Хватит долбить телефон, – сказал Паша. – Опять нагадил?

Он со стоном взял свой смартфон и начал строчить извинения.

Илона появилась онлайн. Она напечатала:

– Мразь, хватит писать о себе в женском роде, тут все давно знают, что ты мужик! Половые органы у тебя все равно мужские! Ты просто больной на голову инцел, который для лулзов врет, что «чувствует себя женщиной».

– Булочка, зайка, прости меня, – набрал Вован. – Но, насколько я помню, тебе недавно вырезали оба яичника. С одной стороны, это заебись, потому что, если я в тебя кончу, ты не залетишь. С другой стороны, баба без половых органов – уже не баба, а сраное оно. Так что не учи меня говорить.

– Вова, немедленно извинись и спи, – сказал Паша.

– Мне удалили только один яичник, – написала Илона. – Так что я еще смогу родить здоровых и умных детей. Не от тебя, генетический урод.

– Один яичник – это хорошо, – ответил Вован. – Теперь ты полубаба, как я. Может, стоит увеличить клитор? Или отрезать сиськи, чтобы в них тоже не было рака?

– Володя, ты совсем поехавший? – Паша ткнул его в плечо. – Девочка в больнице на химиотерапии. Ей от тебя тупо нужны слова поддержки.

– А кстати, – настрочил Вован. – У тебя после химии облысела только башка или потайное место тоже? Очень удобно, не придется брить, когда я тебя буду чпокать в киску и в зад.

– Тупая ебаная шовинистическая мразь, ублюдок, людоед! – ответила Илона и улетела в бан на два часа.

Вован задвигал рукой под одеялом.

– Ты дебич, – сказал Паша. – Мог бы щас шпехать живую бабу. Или хотя бы фапать не при мне.

– Сегодня баба живая, завтра мертвая, – Вован не сбавлял темп. – Она живет в самой жопе, до Петропавловска один билет стоит как три мои зарплаты. Если я такой сасный, пусть сама пилит ко мне. И вообще, я от тебя никуда не уеду. И у этой дуры аллергия на котов, а я не брошу Маркиза.

– Ты можешь хотя бы не кончать на одеяло? – сказал Паша, слегка повысив голос.

– Подставляй, – пошутил Вован.

– Щас ты на хуй пойдешь, – тихо сказал Паша. – Я уже говорил, не люблю тебя в больших дозах.

Вован навалился на него, чувствуя под собой хрупкие кости.

– Ты совсем идиот? – крикнул Паша. – Пусти меня! Я не могу с тобой драться. Я инвалид, еб твою мать!

– Кстати, о сексе с инвалидами, – Вован сильнее сжал Пашу. – Я недавно смотрел видос, где ампутант шпехает мужика в очко костью, которая от ноги осталась. Найти тебе?

– Вова, прекрати.

– Ну чего ты, я пошутил, – Вован слез с него. – Прости меня, золотце.

– Отъебись от меня, – Паша побежал на кухню, хватаясь за стены. В открытую дверь Вован видел, что он взял нож для чистки овощей, маленький, но острый. – Вова, если ты еще раз позволишь себе такие шутки, я тебя порежу.

– Давай, малыш. Воткни свой ножик в мое сладкое яблочко, – Вован двинулся на него.

Паша стоял опираясь задом о подоконник и выставив ножик вперед. Вован перехватил и выкрутил его кисть, Паша дернулся, и лезвие проехало по левой руке Вована.

– Вова, прости! – Паша едва не плакал.

Вован перетянул руку кухонным полотенцем.

– Прости меня, пожалуйста, – не унимался Паша. – Я сейчас скорую вызову.

– Я сам дебил, – ответил Вован. – Иди ложись, я уберу. Это ты меня прости.

Они четыре года спали в общаге на соседних кроватях, ели из одной миски и вместе смотрели «Наруто», но Паша так и не смог привыкнуть к приколам товарища. В тот недолгий период, когда у Паши завелась девушка, Вован был особенно неприятен.

Вована слегка тошнило. Он уже понял, как нелегко оттирать кровь со светлого ламината. Полотенце уже совсем намокло, Вован обмотал порез еще одним и пообещал купить десять новых. Паша наблюдал за ним, свернувшись калачиком на диване.

– Вот что ты всегда говнишься? – тихо спросил Паша. – Могли бы нормально посидеть, но нет, ты меня довел, поехавшая жопа.

– Больно слышать это от мэна в кружевных трусах, – сквозь зубы ответил Вован.

– Да, я такой, – оживился Паша. Когда Вован поднял глаза, Паша сосал свой большой палец.

– Не провоцируй меня, сучка! – Вован облизал ручку швабры.

Паша поднялся с дивана и, прихрамывая, подошел к бару:

– Ты еще в завязке?

– Бросил это гиблое дело.

Паша налил чивас регал в два широких граненых стакана. Вован поставил швабру в ведро.

– Ну, за твою несчастную любовь! – Паша поднял стакан. – Меня ты не жалел, когда Вика от меня ушла, но мне тебя жаль.

Вован пил медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Они вышли покурить, у Вована закружилась голова. Паша снова свернулся калачиком на диване, а Вован сел на пол, привалившись затылком к его коленям.

– Пашенька, прости меня. Ты святой, ты ангел. Ты лучший парень на земле. Я люблю тебя так, как только парень может любить парня. Ты совершенство.

– Заткнись уже.

– Паша, я тебя люблю, – Вован начал целовать его ноги.

– Господи, за что? – Паша отпихнул его ладонью.

– Блядь, я не могу! У меня из-за нее крыша едет, я все время думаю об этой дуре, я сегодня ошибся из-за нее и меня на две штуки оштрафовали. Понимаю, это для тебя ничего не значит, у тебя одна эта бутылка стоила штуки четыре. Меня заебала эта идиотка, я хочу башку себе дрелью просверлить, чтобы никогда о ней не думать. Паша, пожалей меня.

Парень в кружевных трусах гладил по голове парня с перевязанной рукой.

– Паша, я нищий, я не смогу ее обеспечивать, для нее здесь работа вряд ли найдется, если она, не дай бог, еще раз заболеет, мне будет не на что ее лечить. Продать мне нечего, почки и так ни к черту. Я не могу взять на себя ответственность за другого человека. Ей нечего здесь делать.

– Дурак ты, дурак.

– Жалей меня полностью! – Вован уткнулся лбом в диванную подушку и завыл.

– Выбрось ее из головы, – сказал Паша, продолжая гладить его. – Просто забудь. Ты ей ничем не обязан, все это общение было ненастоящим, на самом деле ты ей не нужен и она тебе не нужна. Она себе кого-нибудь найдет и ты тоже, хотя вряд ли. Посмотрим с другой стороны: допустим, она приехала, ты женился. Зимой она сидит без работы, ты вкалываешь за двоих, приходишь домой уже никакой. Она весь день тратит твои кровные и флиртует с парнями на форумах. Плетет кружева, ходит на пилатес и еще какую-то хрень. Потом бац! У нее появляется друг из Крыжополя, который смотрит с ней фильмы онлайн, шлет ей открыточки с котиками и срет в уши комплиментами. А ты скучный муж, которому по ночам Илонка подпиливает рога. Наступает лето, к вам начинают приезжать ее друзья, она тебя с ними даже не знакомит, потому что ты пустое место. Потом вся эта компашка няшится на пляже, а ты продаешь свои китайские айфоны и слушаешь, как тебя поносит начальница-хуесоска. А потом – жена говорит, что беременна. Ты уже не помнишь, когда няшился в последний раз, но надеешься, что это твой. Спиногрыз не дает тебе спать, она им не занимается, его кормишь и подмываешь ты. Он вырастает, начинает ползать и ломать все на своем пути. Все книги, коллекции дисков и все, что ты не успел убрать, уже его. На полу навалены игрушки, которые ты покупаешь, чтобы показать, какой ты хороший отец. Она требует какие-то особо качественные японские подгузники, модную одежду для тугосери, коляску за тридцать штук. Вывозит его на улицу, чтобы все подруги обосрались от зависти. Через год она снова беременна, и все, ты живой труп.

– Ты щас про какую-то другую бабу, – пробурчал Вован. – Моя – задротка. Она будет целый день шпилить в игры, а я после работы буду точить бутерброды и дрочить.

– Ну, при любом раскладе ты станешь куколдом, детали не важны, – Паша чмокнул его в макушку. – Уже легче?

– Спасибо, ты лучший.

Они выпили еще по стакану, закусывая шоколадкой «фазер». Вовану пришла в голову замечательная идея, он снял трусы и задрал футболку:

– Фотографируй меня полностью.

Друг взял его «меизу» с зарядки и старательно общелкал Вована со всех сторон, но так, чтобы в кадр не попало лицо.

– И жопу крупным планом, – попросил Вован. – Я же рыцарь, хочу послать даме интимные фото.

Паша послюнил пальцы и потянулся к девственному заду Вована, тот напрягся:

– Эй, что ты делаешь?

Паша закрутил шерсть на его копчике как маленький поросячий хвостик и сделал финальное фото. Вышло очень мимимишно.

– Я это повешу себе на рабочий стол, – обещал Паша. – У тебя классная задница, я ею горжусь.

Вован оделся и сел набирать очередной шедевр:

«Дорогая моя Булочка, свет моих очей, моя сладкая нямочка, мой второй сисястый размер! Я хотела поддержать тебя в эту трудную минуту, поскольку у тебя рак, а также тяжелый феминизм головного мозга. С такими неизлечимыми заболеваниями ты вряд ли долго проживешь. Вот тебе мои пушистые лапки и моя задница, думай обо мне, моя золотая девочка, люблю тебя, твоя Сасаки».

Илона вышла под твинком и набрала: «Швабру себе засунь, дегенерат». Она снова улетела в бан, за обход бана.

Паша быстро заснул, Вован почти всю ночь лежал на диване и вспоминал Булочку. Год назад он отправил ей фото пустого пляжа и написал: «Приезжай, я тебя трахну». Она прислала фото бухты на рассвете, с синими вулканами, на которых лежали розоватые снежные шапки, и подписала: «А у нас океан». Увидев его, Вован решил, что Фудзияма, пожалуй, сосет у камчатских гор. Булочка училась на специальности «Экология и природопользование». Она вполне могла стать местной гретой тунберг, поскольку отличалась повышенной тупорогостью, работоспособностью и раздутым ЧСВ. Булочка считала себя интерсекциональной феминисткой, не ела мяса, работала волонтером в собачьем приюте, состояла в партии Навального и защищала права ЛГБТ. То есть в свои двадцать два уже была отбитой на всю голову бабой, совсем не такой, на каких дрочил Вован. В его обычный рацион входили фото колхозных блондинок и трапов.

– Я вызвал тебе такси, – сказал Паша, склонившись над ним. Вован понял, что проспал.

Когда Вован выскочил из машины и рванул роллет наверх, он услышал за спиной голос Анжелы:

– Я десять минут тут стою и жду, ты совсем охуел? Если не можешь приходить вовремя, не забирай ключи.

«Ты специально приперлась без своих, чтобы вынести мне мозги, хуесоска?» – подумал Вован. И сказал: – Анжелочка, извини. Ты лучшая. Какие милые стразики. Очень оригинальное пальто.

– Купила на рынке в Ялте, всего за четыре тыщи, по уценке, – похвасталась Анжела, не поняв подкола. – И советую приходить вовремя, чтобы не пропустить наших первых покупателей. Это очень важно для бизнеса. И хватит надевать эти дебильные футболки, мне на тебя жаловались. Консультант обязан носить футболку и жилет с логотипом. Что у тебя там в стирке, меня не ебет: ты должен каждое утро надевать чистую униформу. Если что-то порвалось, говори мне, я выпишу. А то, что ты сейчас надел, поганит наш имидж. Наши основные покупатели – женщины, ты должен их уважать.

Отчитав сотрудника, Анжела отправилась завтракать в соседнюю шаурмичную. Вован, едва дыша, достал телефон и прочел сообщение Булочки: «Я рада, что ты показал всему форуму свое селфи. У тебя красивое, волевое лицо, но в следующий раз не забудь побриться».

Под ним висел комментарий Паши: «А я люблю волосатые лица». Ответить Вован не смог, так как жирная модерша Милена забанила его на две недели. Он сбегал в туалет, сфотографировал свой эрегированный член и послал Булочке в ЛС со словами: «Я тоже тебя люблю!» Котятки жалели забаныша и восхищались его задницей. Мидзако, казалось, забыла вчерашнее и написала, что хочет полапать эту крепкую жопку. Она долго ругалась с Булочкой, и обе получили бан на неделю. Вован был счастлив.

– А что у тебя с рукой? – спросила Анжела. Она всегда возникала из ниоткуда.

– Так я из-за этого и опоздал. В травме знаешь, какая очередь? Три часа сидел, но меня так и не приняли.

Анжела долго извинялась и отпустила его пораньше. Был довольно теплый солнечный день, Вован пешком добрался до автовокзала. Наверное, нужно было и правда заехать в травму, потому что рука порозовела и слегка опухла, а по краям раны появилось что-то желтое. Вован забежал по дороге в аптеку, купил бинты, салициловый спирт и антибиотик в виде порошка. Он размотал прилипшее полотенце на глазах у недовольных старушек, обработал рану и забинтовал себя как мог.

Дома ждал Маркиз с порванным ухом. Он всегда побеждал соседских котов, так что тут не обошлось без собаки. Вован продезинфицировал его ухо, слегка присыпал пенициллином и ласково поругал кота за то, что связался с какими-то сучками. Маркиз дергал раненым ухом и громко, недовольно урчал. Затем устроился на подушке хозяина и заснул. Вован лег рядом: Маркиз не любил, когда его будили и сгоняли с места.

Дом Вована тоже стоял на скале, но под трассой и намного ближе к пляжу. Он состоял из целых трех комнат, кухни и душа с туалетом, все это досталось ему по наследству от бабушки, санузел он сделал сам, на ремонт всего остального денег не хватало. Мебель была старая, на стенах и на полу пестрели белорусские ковры, выкинуть которые у внука не поднималась рука – бабуля их очень любила и вместе с ним ездила в Ялту покупать новые. Когда Вован делал селфи на полголовы, он всегда старался, чтобы ковры не попали в кадр.

Пришло сообщение от Анжелы:

– Доигрался, мудак? Читай отзыв на сайте!

Вован зашел на их страничку, которую сам же администрировал. Айпи был местный.

«Часто покупаю всякие приборы в вашем филиале в Алуште, у вас всегда был вежливый, внимательный персонал. Сегодня хотела вернуть товар, а продавец-консультант Владимир в очень резких выражениях послал меня в сервисный центр. А на футболке у этого козла было написано – что бы вы думали? „Без баб!“ При мне зашел молодой человек, и этот ваш пробитый пидор-консультант ворковал с ним полчаса про какие-то плойки, а на меня нарочно не обращал внимания. Принимаете на работу какую-то шелупонь! Надеюсь, его скоро уволят».

Вован позвонил Анжеле и сказал, что просто сотрет эту запись, поскольку это наглое вранье и никаких возвратов сегодня не было. Она согласилась. Вован удалил запись и оставил сообщение: «Уважаемые клиенты! Бранные слова в нашей книге отзывов недопустимы. По всем вопросам обращайтесь к менеджерам наших магазинов, спасибо, что помогаете нам улучшать качество предоставляемых услуг!»

Через минуту появился новый комментарий:

«Сасаки – пидор!»

Ниже красовалось фото его задницы.

Вован забанил хулиганку и временно запретил комментарии.

Ему позвонили из другого региона. Дрожащий мужской голос назвал его козлиной и пообещал вырвать ноги, если не извинится перед девушкой. Вован послал его на хуй. Мидзако была еще более чокнутой, чем казалась. Она знала его настоящее имя, его телефон, адрес и место работы. Вован помнил, что на форуме у нее много друзьяшек, и теперь все эти альтернативно одаренные объявили охоту на Сасаки. Позвонил следующий «клиент», этот был местный и картавил. Не дожидаясь остальных, Вован разослал им ЛС: «Для тех, кто в танке, ваша Мидзако вешала на форуме не свои фото. На самом деле она жирная, писклявая и тупая, она предлагала мне секс, но я не согласился».

Через полчаса кто-то постучал в окно его халупы. На террасе стоял смазливый парнишка в очках «райбан», невысокий, с аккуратно подстриженной модной бородкой и крупными кудрями. Он был похож на Ксавье Долана, который снимал фильмы про пидорасов – Вован их смотрел онлайн вместе с Булочкой.

– Я муж Даши, – представился Долан. – Я приехал, чтобы сказать вам, что вы мерзавец.

– А я не муж Даши, – представился Вован. – Сочувствую, но не в силах вам помочь. Это вы мне звонили? Откуда у вас мой номер?

– Не важно, – сказал муж Даши неуверенным тоном. – Одна хорошая девушка помогла.

– Надеюсь, эта хорошая девушка не забыла сказать, что ваша Даша сама хватала меня за член? Поймите, ваши отношения с супругой меня не касаются, я просто хотел оградить себя от ее приставаний. Всего хорошего, приятно было вас повидать, вижу, вы честный человек и все такое, но ничем не могу помочь вашему горю, – выпалил Вован.

Муж Даши смотрел на него большими карими глазами, сейчас он напоминал теленка на бойне.

– Вы насочиняли про мою Дашулю гадостей, – еще более неуверенно сказал Долан. – Немедленно извинитесь.

– Извините, мне очень жаль, – сказал Вован. – Я больше не буду сочинять гадости про Дашулю, я сорвался, потому что у меня был трудный день. Чай, кофе, водка, шампанское?

– Мне кофе, пожалуйста. – Долан переступил порог. – Надеюсь, это небольшое недопонимание не отразится на вашей дружбе с Дашей.

Вован чуть не заплакал от жалости к нему. Он сварил мужу Даши кофе и принес печенье. Долан пил кофе и гладил Маркиза, который проснулся и решил поприветствовать гостя.

– Классный у вас кошак, – сказал Долан. – У нас тоже кошечка, скоттиш-фолд, голубая.

– Маркизу почти двадцать лет, – похвастался Вован. – Когда мне его подарили на день рожденья, я во второй класс ходил. Считай, прожил с ним всю жизнь.

– А что у вас с Илоной? – спросил Долан.

– Все сложно, – Вован вздохнул. – Думаю, ей надо учиться, замуж всегда успеет. Если, конечно, не умрет.

– Понимаю, какой у вас стресс, – кивнул муж Даши. – Я сам по профессии психоаналитик, вы ведь это сделали, чтобы заставить ее забыть о болезни? Ну, начали обесценивать ее проблему?

– Именно так, – сказал Вован. – Я хотел ее отвлечь от переживаний, связанных с ее здоровьем. Я по профессии инженер-конструктор, но сейчас занимаюсь продажами, без психологии там тоже никак.

Вовану снова позвонили, он проверил регион и понял, что это задрот из Хабаровска, который всегда подлизывал Мидзако. Он носил пафосный ник Оябун, но все дразнили его «Язычок».

– Что мне с ним делать? – спросил он Долана. Тот взял его «меизу» и ответил на вызов.

– На хуй пошел! – басом крикнул Долан. – Она замужем, а ты дебил, который ссыт завести живую бабу и лезет к чужой в надежде, что ему дадут. Но тебе не дадут, так с висячкой в грабле и помрешь.

Он включил громкую связь. Язычок матерился, временами заикаясь и тяжело дыша. Вован еле сдерживался, чтобы не заржать.

– Видишь ли, я тоже бываю на форуме, но не комментирую, – сказал Долан, отдав ему телефон. – Ну, я там смотрел «Гаврилу», «Трапецию», «Агрессивную Рэцуко», «Намбаку» и всякие такие упоротые мультики. Так вот. Меня тошнит от всей этой компашки. Я считаю, ты из них один нормальный, ну и этот, Форевералон.

– Он мой друг, – вставил Вован. – Очень классный парень, мы учились вместе. Я ему предлагал ко мне переехать, но он не слушается.

– Хочу, чтоб ты знал, – начал Долан. – Даша неплохой человек, она педагог-психолог. На самом деле она очень добрая и отзывчивая, жалеет эту форумную шелупонь, вникает во все их проблемы. Так она ощущает свою значимость. Возможно, она не понимает, что эти дебилы на нее дрочат. Даша думает, они просто друзья. А я из-за них чувствую себя идиотом.

– У них нет шансов, – сказал Вован. – Я редко говорю это парням, но ты очень красивый.

– Ты не понимаешь. То, что я делаю за деньги, она делает бесплатно. Они, конечно, рады. Пишут: я поспал, я посрал, болит спина, жизнь говно, наглотаюсь таблеток. И она верит, что без ее помощи всем ну никак. Она – центр Вселенной, незаменимая Даша. Она мне даже еду не готовит. Вчера пришел из клиники – Дашуля приносит доширак и чайник. Конечно, я не из тех, кто давит на жену. Я готов взять половину домашнего труда на себя. Но не так же! Кстати, извини, что вломился. Это она попросила.

Вован с диодным фонарем проводил Дашиного мужа до остановки и лег спать. Вскочил он от громкого собачьего лая и кошачьих криков. Схватил бейсбольную биту и выбежал на улицу. Заметил движение в темноте и ударил несколько раз что-то мягкое. У соседки над крыльцом зажегся свет, на фоне общей черноты он был таким резким, что Вован зажмурился.

Огромная дворняга вцепилась прямо в то место, где была повязка. Вован заорал и несколько раз врезал ублюдку по хребту, дворняга выпустила его и исчезла в темноте, волоча задние лапы. Две другие собаки, поменьше, гавкали на всю улицу, Вован принес с террасы цветочный горшок и запустил в одну из них. Соседка вылила на дворняг воду из ведра, и те нехотя ускакали.

Рука адски болела, Вован кинулся в дом за фонарем, чтобы найти кота. Маркиз все так же спал на его подушке. Значит, кот на улице был соседский. И правда, Марья Титовна держала на руках израненного Барсика. Вован установил на кошачьей дверце режим «только на вход» и позвонил Паше.

В травме, как обычно, было полно народу. Паша зевал на кушетке рядом с Вованом. Они смотрели «Героя щита» и обсуждали, какой это на самом деле щит. В это время в ветклинике врач уже зашил раны Барсика, о чем Марья Титовна сообщила по телефону. Она обещала приглядеть за Маркизом и вывести его на прогулку. Рука Вована была промыта жидким мылом, продезинфицирована и перевязана, все это уже сделал Паша.

– Ну, кого там собака кусала? – врач выглянул в коридор. – Щас поставим укольчик, подождите минут пять. – А как же Маркиз? – вспомнил Вован. – Он уже очень старый, его, наверное, прививать нельзя. Я тоже не буду. Жизнь без Маркиза для меня не имеет никакого смысла. Все равно я собирался помереть до тридцати, чтобы не стать скучным старпером.

«Сегодня Сасаки спас соседского кота от бешеной собаки, и она его укусила, – написал Паша на форуме. – Эта тварь волочила задние лапы, так что у нее точно бешенство. Сасаки отказывается от вакцины, потому что хочет сдохнуть. Туда ему, дебилу, и дорога!»

Вован хихикал.

– Заходите! – крикнул врач.

Вован зашел.

Паша хотел удалить сообщение, но уже посыпались комментарии.

– Так ему и надо, – написала жирная модерша Милена. – Стебался над больной девочкой, а теперь мы будем стебаться над ним.

Милену тут же осудили все, кто еще не спал. Дашуля зарегила твинк и начала уговаривать Вована отказаться от суицидальных мыслей. Она грозилась лично приехать в травмпункт и заставить этого дурака вколоть вакцину.

Паша уже вез Вована на работу, а Дашуля все продолжала печатать: «Ты должен ценить свою жизнь!»

– Боже, какая дура, – сказал Вован.

– Да уж, – ответил Паша.

Когда они подъехали к магазину, шел дождь. Анжела стояла под навесом с неизменным стаканом кофе в руках.

– А меня собака укусила, – Вован предъявил в виде пруфа забинтованную руку.

– А я думала, дважды в одну воронку снаряд не падает, – скривилась Анжела. – Обязательно найди эту бедную собаку и вколи ей вакцину от бешенства.

– Анжела…

– У тебя выходной, мог бы просто позвонить.

– Вернемся к вопросу игрового SSD, какой посоветуешь? – спросил Паша, поняв, что они облажались.

– Выбор у нас неважный, – извинился Вован. – По отзывам сейчас лидирует самсунг. Вопрос упирается, конечно же, в практическую надежность твердотельного накопителя. Следует помнить, что надежность двух разных накопителей с одинаковой флеш-памятью может заметно различаться за счет различных внутренних алгоритмов и оптимизаций. Поэтому, говоря о ресурсе современного SSD, нужно понимать, что этот параметр определяется не только и не столько выносливостью ячеек памяти, сколько работой контроллера. Из имеющихся в наличии могу посоветовать 860 EVO, как оптимальное сочетание «цена – качество», но я бы лично не связывался, поскольку компьютер используется для работы, а не только для игр, и купил бы HDD, старую добрую тошибу, на которой информация будет храниться вечно. Учитывая новые разработки, можно предположить, что в ближайшие пару лет твердотельные накопители будут только дешеветь и прибавлять в объеме, так что не стоит на них кидаться, как на горячие пирожки. Ресурс твердотельных накопителей в любом случае конечен, и приобретать их сейчас стоит только в одном случае – если тебя волнует скорость…

Вован потащил Пашу в магазин. Внутри было жарко, Паша снял худи и остался в футболке с надписью «без баб». На него уставилась женщина лет пятидесяти, которая стояла у витрины с бабушкафонами.

– Попробуйте алкатель, – предложил ей Вован. – Я недавно купил для мамы, она уже научилась по нему звонить.

– Засунь свой алкатель себе в зад, – сказала тетка. – Тебя не спросили, сопляк.

Анжела заржала и сделала вид, что захлебнулась кофе.

– Если не боишься купить накопитель по цене подержанной тачки, могу посоветовать Samsung MZ-76P2T0BW, – продолжал Вован. – Конечно, на 32 или даже на 60 терабайт пока замахиваться не стоит, такие монстры не предназначены для ПК, у нас не корпорация, двух терабайт нам вполне хватит.

– А что насчет WD, тоже игровой, те же два терабайта, но дешевле? – спросил Паша.

– Вам шашечки или ехать? Результаты независимого тестирования говорят явно не в его пользу, – сказал Вован, косясь в сторону Анжелы. – Он как силиконовые сиськи, размер большой, но толку никакого.

– Выметайся, идиот, – добродушно сказала Анжела. – Я же знаю, вы все равно по интернету закажете.

– Ну дайте пощупать… – попросил Паша. – Я аккуратно.

– Иди уже, безбаб. – Анжела выкинула пустой стаканчик в ведро. – Инцелы тут не нужны.

Паша вспыхнул и вышел из магазина.

– Она просто охуела! – Паша захлопнул дверь своего рено. – Как она смеет так называть покупателя?

– Ты же знаешь, она тупая злопамятная сука, – успокаивал его Вован. – Наверное, вычитала на каком-нибудь пикабу и решила блеснуть. Конечно, ты не инцел, у тебя девушка была. Вот я настоящий инцел, ни разу не был в бабе.

Паша выехал на трассу. Вершины гор растворялись в темно-серых облаках, кипарисы и гималайские кедры мрачно торчали вдоль дороги, кое-где полыхали желтым и красным деревья, не успевшие сбросить листву. Машина заехала в облако, Паша включил противотуманки. – Куда едем? – спросил Вован.

– Не знаю, просто покатаемся. Остановимся в Ялте. Пожрем где-нибудь. Посмотрим на водопад. Сейчас воды много, можно сделать хорошие фото.

– А я уже почти не думаю о Булочке, – похвастался Вован.

– И правильно, – похвалил его Паша. – Бывших надо заливать бетоном. Главное – ходить все время по разным клубам и не попадаться бабам, с которыми тусил в прошлый раз. Кстати, хочешь вечером куда-нибудь?

– Мне шалавы не нужны, – сказал Вован. – Я просто за компанию схожу.

Он начал искать караоке-бары и стрип-клубы, внезапно «меизу» завибрировал, и Вован чуть не уронил его. – Что мне ей сказать? – спросил Вован.

– Понятия не имею, это твоя жизнь, решай сам.

– Бля, я не могу!

У Вована резко заболела голова, забилась кровь в висках, теперь он мог дышать как бы наполовину. Дождь усилился, Паша снизил скорость.

Булочка позвонила снова, телефон взял Паша:

– Илона, извини, этот бабоненавистник ссыт тебе ответить.

Вован отобрал у него телефон.

– И что, ты решил сдохнуть от своего бешенства? Давно пора! – сказал хрипловатый женский голос.

– Да вроде нет, делаю укольчики, – ответил Вован. – Я не такой дурак, каким кажусь.

– Короче, я прилетаю через два дня. Билеты совсем недорогие, 18 тысяч в один конец.

– Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, – ответил Вован. – Но учти, я держу кота.

– У меня аллергия не на кошек, а на пыль.

– Окей, сделаю уборку. Помою кота.

– Ну все, жди. Привезу тебе японские презервативы. Илона скинула эсэмэской время прибытия и номер рейса.

Паша погрустнел еще больше обычного. Прошло минут двадцать.

– Братка, я тебя все равно не брошу, – робко сказал Вован. – Может, у нас с ней ничего и не получится. Кстати, надо будет скатать все ковры и запереть в кладовку. Ну и там помыть, покрасить, переклеить обои. Одолжишь мне штук двадцать?

– Не вопрос.

Шоссе превратилось в речку, со склонов бежали мутные ручьи, машину сносило потоком. Паша врубил аварийку и протер запотевшее стекло рукавом:

– А вот и водопад. Если вся эта сраная глина поползет и обрушится на нас, ну ты понял…

– Помрем как два глиномеса, – хихикнул Вован.

И на лице его друга мелькнуло слабое подобие улыбки.

Регрессор

– Иди белье сними! – крикнула мать. – Саша, я кому сказала! У меня руки в тесте!

Первые капли прибили пыль во дворе. Саша слышал мать, но не мог оторваться от «Денди».

– Белье намокнет, скотина!

Что-то полыхнуло за химзаводом, раздался треск. Саша краем глаза заметил зеленый всполох за окном.

– Сам будешь выжимать! – мать сорвалась на хрип.

Когда Саша выбежал на крыльцо, там уже лило, как из душа в городской бане. Ветки деревьев отирали старую краску со стен. Казалось, ветер дул во все стороны. Саша вытянул руки вперед и двинулся в сторону столбов, между которыми отец натянул толстую белую веревку. Сейчас она провисла под тяжестью пододеяльников и махровых полотенец. Саша представил себя матросом, который в девятибалльный шторм спускает парус, и потянул на себя мокрую ткань. Пододеяльник треснул посередине, у Саши в руках остался лоскут.

– Ах ты поганец! – крикнула мать. – Ничего нормально сделать не можешь!

Она подбежала, вытирая руки, и дернула наволочку. Та тоже разлезлась на части. Веревка лопнула, и все упало на траву.

– Беги в дом! – крикнула мать. – Чего глазеешь, жить надоело?

Ее большое лицо покраснело, она втащила Сашу на кухню, высыпала полпачки соды в таз с мыльной водой и окатила сына, а затем себя. Содрала с Саши безразмерную футболку и шорты, сбросила халат.

– Гудит?! Я не слышу! – сказала она. – Тихо!

Саша пытался различить звуки сирены сквозь шум дождя. Нигде не выло и не гудело.

– Не гудит, точно не гудит! Мам, прости…

Лампа в голубом абажуре погасла. Мать крикнула:

– Чего встал, иди одевайся. Нет! Неси фонарик! Ищи в кладовке противогазы!

Саша нашел у себя в столе фонарик. Зажегся свет. Кладовка была вся забита деталями и ломаными приборами, которые отец натащил с помоек. Он считал, что каждая мелочь может пригодиться. Саша нашел четыре противогаза – удобный армейский и три беспонтовых, на ремешках и с длинными хоботами.

– Мама, я слон, – промычал он, войдя на кухню.

– Ничего не понимаю, – бормотала мать, выжимая его футболку. – Это не кислотный дождь. Наверное, все дело в порошке. Больше не буду у Вали брать, лучше в магазине куплю.

Саша снял противогаз и протер пальцем запотевшие стекла.

– У тебя бы кожа слезла. Ты же трогала воду в машине…

– А пес его знает, – мать повесила футболку над плитой. – Смотри, полиняла на пузе.

И верно, вокруг аппликации на турецкой футболке расползалось бледное пятно, как будто ее окунули в хлорку.

– Саня, вас чему на ОБЖ учили? – спросила мать. – Хлор скапливается вверху или внизу?

– Хлор не ходит на чердак, подвал не любит аммиак, – пробубнил Саша и снова напялил противогаз.

– Ну чего стоишь, давай на чердак.

Они долго сидели на пыльном диване, пока дождь бил в круглое окно. Мать куталась в махровый халат и листала старые номера журнала «Наука и жизнь», Саша нашел там повесть «Огненный бог Марранов» и читал, светя фонариком. Время от времени мать подходила к окошку и посматривала вниз: отец работал таксистом, и его смена давно закончилась. Стемнело, Саша задремал и проснулся от громкого звука двигателя. По стропилам проехали полосы света, шум затих. Мать уже была внизу, отец рассказывал, как сломался прямо на шоссе и шел два часа под дождем до автомастерской. Там так и не поняли, в чем причина, «Москвич» сам завелся ближе к вечеру.

– Пап, а ты видел зеленую вспышку? – крикнул Саша.

– Этот химзавод нас убьет когда-нибудь, – злилась мать. – Игорь, надо уезжать отсюда!

– Да не в заводе дело, просто от влажности бывают проблемы с электрикой, – возражал отец.

– А ты видел, что с бельем?

– От старости разлезлось! Хочешь, я тебе новое подарю?

Саша тихонько спустился с чердака и выглянул во двор. Дождь уже кончился, с крыши капало. Края листьев почернели и свернулись, трава местами обуглилась и торчала пружинками. Саша надел резиновые сапоги, взял зонтик и побежал исследовать местность, светя фонариком. Метров через двести от дома трава была зеленой и свежей. На другой стороне улицы деревья не пострадали. Казалось, ветер от завода опалил все на своем пути.

У тети Валиной калитки скорчилось мокрое существо, похожее на собаку. Саша решил, что это Ральф, метис кавказской овчарки и лайки. Ральфа часто выпускали погулять по вечерам, и пес терпеливо ждал, когда хозяйка пустит его обратно. Лаял он редко, и Саша не удивился, что Ральф молчит. Мальчик просунул ладонь между досок и сдвинул засов.

– Иди, Ральф! Домой!..

Существо не двигалось.

Саша сам зашел во двор и посвистел собаке.

– Ральф, Ральф! – крикнула с крыльца тетя Валя.

Пес вылез из будки и тонко заскулил.

– А ты чего? – спросила тетя Валя.

– Я ничего, – Саша прикрыл калитку. – А вы видели зеленый взрыв?

– Ой, я чего только не видела, – ответила пенсионерка. – А все потому, что пьют на работе. У нас давеча один парень чуть не убился, четыре поддона с лаком для волос уронил. По всему цеху собирали… Кстати, мамке лак не нужен? Он нормальный, можно пшикать, только мятый.

– Я спрошу.

– А шуба из лисы нужна? Племянница брала за миллион, могу уступить за шестьсот. Ты мамке скажи, пусть примерит. Хорошая, модная шуба. На меня только не налазит.

Тетя Валя скрылась в доме и вышла с огромным пакетом:

– Вот, если подойдет, пусть твой папка на неделе заплатит.

– Пасиб, тетя Валя!

Саня вышел за калитку с тяжелым пакетом. Существо сидело все там же, два желтых огонька светились в темноте.

– Фу! – крикнул Саша на всякий случай. – Фу, я сказал!

Серая масса кинулась на него, Саша упал затылком в грязь.

– Помогите! Тетя Валя! Мама! – кричал Саша, не разжимая пальцы.

Острые когти скользнули по его левой руке. Когда подбежала тетя Валя с граблями, Саша сжимал в руке только разорванный полиэтилен. Примчались мать с ковшом и отец с монтировкой.

– Еб твою мать, – тихо сказала пенсионерка. – Совсем новая шуба была…

– Я найду эту шубу, – обещал Саша. – Я думал, там собака. А оно прыгнуло прямо на меня… И начало рвать, как дикий зверь! Еле отбился!

– Шубу найдет милиция, – сказал отец. – Пойдем домой, а то простудишься.

Из окна кухни они видели, как к дому тети Вали подъехал уазик. Мать уже успела отмыть Сашу в нетопленной бане и смазать йодом три глубокие царапины. Одежду она сунула в стиральную машину, стоявшую в предбаннике.

– Это был оборотень, – шутил отец. – Наверное, облысел от кислотного дождя, и ему понадобилась новая шкура.

Саша долго не мог заснуть: мать злилась из-за пропавшей шубы, ругала воров и клялась, что больше не отпустит ребенка одного на улицу. Когда Саша уже засопел, накрывшись с головой одеялом, мать разбудила его и показала какой-то предмет, обмотанный изолентой:

– Значит, так, тыкаешь его и жмешь на эту кнопку. Только сам не трогай тело, а то и тебя прошибет!

– Мам, я знаю, что такое шокер. Ложись уже!

Саше снилось, что за ним гонится волк-оборотень с катушкой Тесла. Мальчик бежал изо всех сил и слышал, как оборотень пыхтит и пускает газы. Впереди возникла мама в белом кимоно и врезала Саше по лбу чугунной сковородкой. Оборотень громко засмеялся и надел противогаз. Из калитки выбежал на задних лапах Ральф с лаком для волос, и Саша проснулся.

Самодельный шокер лежал на тумбочке.

– Пап! Батарейка новая? – крикнул Саша.

Никто не отозвался: родители ушли на работу. На кухонном столе мать оставила обед и записку: «Ни в коем случае не ходи на улицу, пока папа не приедет!!!!!!!!!!!!!! Если приспичит, писай в ведро!»

Саша умылся, съел три пельменя, надел шорты, забежал в сортир и отправился выносить мусор. Это была его обязанность, и оборотень не мог помешать мальчику выполнить сыновний долг. Шокер Саша сунул в кобуру от дедова пистолета, чтобы боялись.

На улице никого не было. Два ряда частных домов, канавы, гаражи, колонка, из которой подтекала вода, и большой щит с рекламой жвачки «Орбит». Ничего необычного. Саша оглянулся по сторонам и побежал к мусорным бакам, которые стояли на другом конце улицы. На самом деле Саша ненавидел выносить мусор. И вообще любая работа его бесила. Но сидеть весь день дома он не мог.

Шубу он увидел сразу. Ее сшили из непонятного зверя, которого одни торговцы называли песцом, другие лисой, а третьи – китайской собакой. Китайцы щедро покрасили невиданного зверя в малиновый цвет. Лысый мальчик ростом с Сашу был одет в эту самую шубу. Он рылся в контейнере, даже не подвернув длинные рукава. – Песец тебе, чау-чау! – Саша выхватил шокер и приложил лысого по шее.

Лысый, против ожиданий, не дернулся, а тихо застонал, как будто от восторга. Бронзовая кожа на его голове подернулась складками. Саша понял, что у лысого нет ушей, а башка огромная, как у гидроцефала.

Лысый обернулся. Саша выронил мусорное ведро и отскочил. Существо опустилось на колени и вцепилось трехпалой рукой в арбузную корку. Вытянуло коричневые губы и засосало ее целиком все с тем же довольным стоном.

– Е… если надо, я еще принесу… У меня целый арбуз… в холодильнике… – осмелел Саша.

Лысый уставился на него огромными коричневыми зрачками. Носа у лысого не было, только две ноздри на плоском лице. Рот куда-то пропал. Трехпалая рука потянулась ко второй арбузной корке.

– Верни шубу! – крикнул Саша, выставив вперед руку с шокером. – И за это я тебе принесу арбуз. Понятно?

– Понятно? – сказало существо.

– Шубу! – Саша указал на шубу. – Мне! Шуба моя! Понятно?

– Понятно? – сказало существо.

– Обмен! – сказал Саша. – Шубу на арбуз! Бартер! Понятно?

– Понятно? – сказало существо.

Саша подхватил пустое ведро и помчался домой за арбузом. Существо бежало за ним на расстоянии десяти метров. Заглянуло в кухонное окно. Саша вынес арбуз, полинявшую футболку, свою прошлогоднюю куртку и треники с дырявым карманом.

Лысый понял, чего хочет Саша. Он сбросил шубу на землю и оделся в принесенные вещи. Принял из Сашиных рук арбуз, который был больше его головы, и всосал его целиком. В груди у пришельца что-то клокотало. Его трехпалые ноги тряслись. Внезапно лысый рухнул на землю, пуская пену из невидимых отверстий. Его желтая кожа шла буграми, вздувалась и опадала, как пшенная каша на сильном огне.

– Это был арбуз, – сказал Саша.

– Понятно? – ответил лысый.

Из его рта выплеснулась мутная зеленоватая жидкость.

– Если не возражаешь, я отнесу шубу в дом и застираю рукава, – сказал Саша. Ему было немного стыдно, он понимал, что пришельцы, скорее всего, такое не едят. Возможно, теперь трехпалый заболеет. Как индейцы, которые заразились европейскими хворями от переселенцев и все вымерли.

Пришелец лежал во дворе, пока Саша мыл шубу. Мальчик нашел плечики и повесил шубу в кухне над тазом. Что делать дальше, он не знал. Лысый тоскливо смотрел на него желтыми глазами, из которых сочилась слизь. Саше на минуту показалось, что пришелец плачет.

– Хочешь поиграть в денди? – спросил Саша.

Пришелец взмахнул руками и побежал прочь, в ту сторону, где белели высокие корпуса химзавода. «Там его корабль», – догадался Саша. Он понимал, что родители существа могут и убить, но уж очень хотелось поглядеть на летающую тарелку. Он жалел, что не взял фотик – на это не было времени.

Лысый бежал быстро-быстро, высокая трава расходилась волнами, как будто по ней летел катер на подводнях крыльях. Саша, пыхтя, крутил педали отцовского «Харькова», велосипед подпрыгивал в неровной колее грунтовки. Казалось, у мальчика сейчас случится инфаркт. Печеночная колика заставила его подождать немного, желтоватый череп пришельца маячил уже рядом с корпусами. Саша отдышался и поехал дальше. У проходной на него странно поглядел вахтер.

– Вы не видели тут такого лысого, в куртке «Адидас»? – прохрипел Саша.

– Давай домой, пацан, – ответил пенсионер. – У нас тут вредные выбросы.

Какие именно «выбросы», он не уточнил. Саша снова вскочил на велосипед.

– Ватно-марлевую повязку знаешь, как делать?! – крикнул вахтер Саше вслед. – Ты куда, дебил?!!

За корпусами открывался вид на низину, поросшую густой травой. На ней явно выделялся огромный темный след – не круглый и четкий, а расплывчатый и длинный, похожий на комету. Саша понял, что старт был наклонный. За длинным «хвостом» кометы находилось полностью выжженное огромное «ядро», как будто в этом месте и случился тот самый зеленый выброс, после чего корабль пришельцев оторвался от земной поверхности. Саша съехал с пригорка, положил велосипед и двинулся к границе «ядра», где стоял пришелец. Сразу за выжженной землей начинался лес, где верхушки елей были как будто сбриты огромным лезвием.

– Здесь была авария, да?!! – крикнул Саша. – Все погибли, да? Мучились страшно! Сочувствую, братуха! Но надо жить дальше! Я помогу!

Он бежал к пришельцу, спотыкаясь о корни и камни. Метелки мокрой травы хлестали по рукам.

– Я помогу тебе связаться с подмогой! – задыхаясь, продолжал Саша. – У папы в журналах написано, как собрать радиостанцию! Если очень постараемся, зашлем сигнал в космос! Там только нужна специальная антенна!

В глубине души Саша не был уверен, возможно ли вообще своими руками сделать такую антенну и понимает ли его пришелец. Но нужно было как-то помочь!

– Ты и я, мы сделаем это! – крикнул Саша и повалился на колени. – Нам надо держаться вместе, тогда все получится!

– Понятно? – пришелец навис над ним. Трехпалая рука порвала куртку на Сашином плече, желтые глаза существа сузились от гнева. – Понятно? – когти нацелились Саше в лицо.

– Я тебя не боюсь! – тонким голосом крикнул Саша. – Я помочь хотел! Они все погибли, да? Мучились страшно! Я все понимаю! Все-все понимаю!

Пришелец выхаркнул мутную жидкость ему на голову.

Саша зажмурил глаза и упал на бок. Когда он оттер лицо рукавом куртки, в поле уже никого не было. Слизь пришельца страшно воняла, хуже, чем жижа из мусорного бака. Сашу долго тошнило, от слизи щипало глаза, он пытался оттираться пучками травы, трава резала руки, щипало еще сильнее. Наконец он догадался вывернуть куртку и обтереться подкладкой. Саша побрел обратно, еле нашел велосипед и отправился к дому. Вахтер вынес ему воду в ведре и спросил, зачем Саша бежал за тем бомжом.

Саша сполоснул лицо и объяснил, что хотел помочь. Насчет того, что лысый – пришелец, он распространяться не стал. Инопланетное существо могли поймать и сдать КГБ для бесчеловечных опытов.

– А что это у тебя, настоящая кобура? – спросил вахтер. – В войнушку играли?

Саша вспомнил про шокер.

– Дядь Витя, мне домой надо, – сказал он. – Я дверь не запер, когда уходил.

– Валю вчера обокрали, а он дверь не запер, – ворчал вахтер. – Ты езжай давай, пока всю хату не вынесли. Кстати, батю спроси, ему почти новый аккумулятор не нужен? Я вчера говорил с Гариком из сервиса.

– Я спрошу! – Саша встал на педаль и попытался тронуться. Когда он перекидывал ногу через раму, то потерял равновесие и рухнул на асфальт. Отцовский велик был большой и неудобный, но Саша еще ни разу с него не падал. Голова была словно набита ватой, он еле слышал слова вахтера. Было душно, собиралась гроза. Вскоре приехал отец, свозил его в травмпункт и долго ругал.

– А я вернул шубу, – похвастался Саша, когда они подъехали к дому. – Это сюрприз.

– И это вы называете шубой?! – сказал отец, зайдя на кухню. – Запомни, сын: никогда нельзя рисковать жизнью ради вещей. Нет ничего ценнее человеческой жизни.

– Я запомню.

Саша ушел в свою комнату и сел играть в Nuts & Milk.

Хлынул дождь. Отец сделал себе бутерброд с колбасой, зашел к Саше и сказал, что едет за мамой. Саша не ответил – он был сильно занят.

– И не смей никуда выходить! – добавил отец с набитым ртом. – А то приставку отберу. Совсем ополоумел!

Саша хотел объяснить папе, что пришелец не враг и не вор, но решил не спешить с этим. Пусть родители поволнуются. Зато потом они увидят его по телевизору – он будет рассказывать, как наладил первый в мире контакт с внеземным разумом. Потом Саша поедет в Москву учиться и станет известнейшим в мире уфологом. Его будут приглашать на конференции, он сможет жить в самых роскошных отелях и покупать американские вещи. Он купит настоящий компьютер. Возможно, даже лэптоп, как у агента Скалли.

Если только пришельца не найдут другие! Сашу внезапно прошибла эта мысль. Он надел резиновые сапоги, накинул одноразовый розовый дождевик и выбежал во двор. Дождевик был такой длинный, что волочился по земле, и Саша заткнул подол за резинку треников. Можно было обрезать, но не было времени! Придется объяснить Трехпалому, что ему нужно убежище! Папин гараж подойдет. Правда, там стоит дедушкина «Волга», которую папа все никак не может продать, но так даже лучше, потому что папа не может поставить туда свою машину и обнаружить Сашиного друга.

Молнии сверкали над горизонтом, ветер усилился. Саша в сумерках обыскал все закоулки и добежал до помойки, скользя подошвами в грязи. Там никого не было, кроме двух полубродячих котов. Жили они у соседей, но кормились где придется. Саша наблюдал, как белый Кузя осторожно сует лапку в консервную банку, чтобы достать кусочки тушенки. Второй кот, пестрый, нервно глядел на собрата. Оба спрыгнули на землю, когда по бакам скользнул свет фар.

– Ах ты гаденыш! – орала мама. – Тебе жить надоело?

– Я по делу! – оправдывался Саша. – Я искал что-то очень важное, о чем пока что не могу тебе сказать.

Он заметил металлические рейки, прислоненные к контейнеру. Отец тоже приглядывался к ним.

– Как насчет полок в гараже? – отец подмигнул ему.

– Вы хуже бомжей, – повторяла мать, пока они грузили хлам в багажник. – Вас когда-нибудь током убьет. Вы в курсе, что эта ваша дрянь притягивает молнии?

Ни одна прогулка Саши с отцом не обходилась без исследования свалок. Мать ненавидела ломаные приборы, доски и пластик, но ей было некогда это выносить, так что хлам прибавлялся быстрее, чем убавлялся. Полки в гараже нужны были для коллекции резисторов, катушек, аккумуляторов, усилителей, амперметров, разнообразных моторов, фурнитуры, ламп дневного света и прочих сокровищ, которые Саша с отцом надеялись когда-нибудь использовать в хозяйстве.

– И это вы называете шубой? – спросила мать, зайдя на кухню. – Я бы за такое и пятьдесят тысяч не дала. Валя теперь не отстанет. Вы, конечно, большие молодцы, но я еще, слава богу, не деревенская дурочка, чтобы в таком ходить.

– Я ее выменял у бомжа, – гордо сказал Саша. – На обычный арбуз! Я считаю, что шуба отличная. Просто ты не привыкла ко всему новому и революционному.

Отец сказал что-то матери на ухо.

– Больше двух – только вслух, – обиделся Саша. – Между прочим, я ее постирал.

– Послушай, сынок, – начал отец. – Мы не настолько богаты, чтобы платить за плохие вещи. Ты, конечно, молодец, но давай сделаем вид, что эту шубу ты не находил. Отвезем ее в Москву, сдадим в комиссионку и забудем.

– А деньги отдадим тете Вале? – обрадовался Саша.

– Конечно! – улыбнулась мама. – А теперь давай быстренько почистим картошку.

Картошку чистить Саша ненавидел. Мама – тоже, потому что от нее темнела кожа на пальцах. Как назло, картошка сегодня попалась больная, вся в черных точках, которые нужно было вырезать. Плохо отмытые клубни вместе с очистками мокли в миске, отец чистил быстро и тонко, потому что служил в армии, а там, как он говорил, этому быстро учили.

– Пап, а давай сделаем антенну, которая будет передавать сигналы в космос, – как бы между прочим предложил Саша.

– Ты бы лучше математику повторял, двойка же в полугодии, – вмешалась мать. Она уже резала картошку брусками, на плите грелась сковородка.

– Теоретически такую антенну сделать, конечно, можно, – начал отец. – Но она должна быть очень мощной. А какие сигналы ты хочешь передать в космос?

– Наши координаты, – ответил Саша.

– Простите, что прерываю вашу ученую беседу, – сказала мать, – но вы могли бы сделать спутниковую антенну из казана для плова или из тарелки, на которой Саня с горки катался, там все равно ручки оторвались.

– Может, ты принесешь пару дисков с работы? – спросил отец. – Конечно, американские программы ловить не будет, но мы все равно английского не знаем. Правда, Сашка?

– Я не про это говорил. Я про такую антенну, которая может излучать волны в дальний космос, чтобы передать координаты, – Саша отдал маме последнюю картофелину.

Запахло подсолнечным маслом и луком, мать вывалила картошку на сковородку и накрыла крышкой. Теперь она мыла помидоры, огурцы и зелень. За окнами шумел дождь, запах озона и пыльцы смешивался с ароматом жареной картошки. Саша подумал, что пришельцу, наверное, сейчас очень грустно и нечего есть. Но от картошки его тоже может вытошнить. Он высокоразвитое существо, и ему нужна такая же высокотехнологичная еда, возможно, экстракт каких-то белков. Или… Человеческая кровь? Нет, конечно, он не такой!

– Саня, а зачем передавать в космос наши координаты? – спросил отец.

– Это нужно моему другу, – объяснил Саша.

– А я знаю этого друга? – допытывался отец.

– Это воображаемый друг, – громким шепотом сказала мама. – Не приставай к ребенку.

Саша так обиделся, что ему даже расхотелось есть. Мама не настаивала, потому что он все равно был толстый. Сжевав несколько кусочков картошки, он ушел в свою комнату и лег читать Уэллса. Дождь все еще лил. Саша думал, что пришельцу нужен хотя бы зонтик или дождевик. Или Лысый достаточно умен, чтобы найти бомбоубежище, которых в городе немало? А может, он уже устроился в заброшенном доме или в подвале где-нибудь в центре? Так, пожалуй, его найдет какой-нибудь другой школьник и присвоит всю славу себе…

Когда мать и отец заснули, Саша надел куртку и тихонько вышел во двор. Ярко светили фонари, с мокрых веток капало. Он забежал в туалет, подумал немного, вернулся в дом и запихал шубу в большой пакет. Все равно тетя Валя не знает, что ее нашли. Если шуба не нравится маме, Саша отдаст ее тому, кому она действительно нужна. Он взял папин велосипед и поехал. Пакет сильно мешал – Саша еле втиснул его в корзину спереди. Мальчик боялся, что уже не найдет пришельца. Лысый был сильно обижен тогда.

На окраине Лысого не было. Саша искал уже часа два, успел заехать в центр, поискать в городском парке, проехать вдоль реки. Он заглядывал в окна заброшенных домов, наугад заезжал во дворы, где воняло плесенью и кошачьими метками. Раньше Саша комплексовал, что его город слишком маленький по сравнению с Москвой и Петербургом, но теперь понял, насколько он большой. В одном из бомбоубежищ Саша наткнулся на группу очень подозрительных парней, которые что-то грели зажигалкой. – Вали нахуй отсюда, жить надоело? – сказал один из них. – Дверь закрой, пиздюк!

Саша захлопнул дверь, торопливо влез на велосипед, пакет, как назло, выпал из корзины, подбирать его Саша не стал. Он понесся в сторону дома, еле различая дорогу из-за слез. Он потерял пришельца! Конечно, Саша уже никогда его не найдет. Пришелец будет вспоминать, как грубо с ним обошлись земляне. Возможно, еще расскажет своим, что земляне – деревенское быдло.

На проспекте Космонавтов Сашу засекла милицейская машина. Она подъехала с выключенной мигалкой, гаишник средних лет спросил, почему мальчик еще не дома.

– Я искал… своего кота, – наврал Саша.

Гаишник спросил адрес. Сашу заставили сесть в машину и довезли до дома, велосипед остался на проспекте. Родители уже были на нервах, отец отругал Сашу за велосипед и поехал его забирать. Мать сказала, что Саша совсем с ума сошел от своих игр и переходного возраста. Гаишник пожелал им найти кота живым и здоровым, а потом уехал.

– Расскажи мне про своего кота, – нарочито ласково попросила мать. Она была похожа в этот момент на санитара, который заманивает психа в карету скорой помощи. – Где живет этот кот? Как его зовут?

– Я пока что не могу раскрыть такую информацию, – ответил Саша.

– Это коту нужна была антенна для трансляции в космос? – еще более ласково спросила мать. – Я уже нашла твои санки-тарелку. Мы обязательно сделаем такую антенну, но для этого не обязательно убегать из дома. – Да, антенна нужна коту, – признался Саша.

– Вот и прекрасно! – мать повела его в спальню. – Мы обязательно сделаем антенну для кота.

– Это не поможет… – слезы застелили Сашины глаза. – Ему уже не помочь! Надо было раньше искать, я дурак был, что слушался вас!

– Мы обязательно его найдем, а сейчас пора спать! – мать усадила Сашу на кровать и выключила свет. – Ты спи давай, а я подожду папу на кухне.

Саша прекрасно понимал: мама сторожит его. Она шуршала газетой, звенела ложкой, когда перемешивала чай.

– Куда? – зевнула она, когда Саша попытался сбегать в туалет.

Она стояла во дворе, пока Саша пытался выдавить из себя хоть пару капель – он весь день почти не пил и не ел.

– А это что? Почему твоя одежда на заборе? – крикнула мать. – Где ты ее так изгадил?

Саша выглянул в «сердечко» и узнал свою старую куртку. Мать нюхала ее, светя фонариком. У Саши перехватило дух: значит, пришелец был здесь! Пока Саша мотался по городу, разыскивая Лысого, тот сам прокрался к дому и оставил Саше знак! Он где-то недалеко! Он умный и не даст себя поймать кому-то другому, возможно, пришелец даже умеет делаться невидимым для нежелательных взглядов. Да, скорее всего так!

Отец вернулся через час с велосипедом, прикрученным к багажнику на крыше. Велик он отвязывать не стал, просто прошел на кухню и со стоном опустился на шатучий венский стул. Саша выбежал к нему:

– Ты не видел ничего необычного?

Отец зевнул во весь рот и посмотрел на Сашу как на конченого идиота.

– Ты видел каких-нибудь необычных людей или… животных? – допрашивал его сын.

– Если наркоши – это необычные люди, то да, видел, – сказал отец, пытаясь скрыть раздражение. – Если будешь шляться по ночам, сам таким станешь, а потом от СПИДа помрешь. Спать немедленно!

Саша убежал к себе.

Утром он слышал мамин голос на кухне:

– Хватит его баловать! Ты видишь, он совсем нас не уважает. Ни во что не ставит! Пора отобрать эту чертову приставку! У него уже глюки начались! Был нормальный ребенок, начал играть в это дерьмо, теперь не слушается, хамит, убегает из дома, уносит вещи. Сколько можно?!

Когда родители ушли, они заперли обе двери. На кухонном столе ждала записка: «Жди тетю Валю, не смей никуда ходить один!»

Саша ждал до обеда. Когда подошла тетя Валя с ключами, Саша как раз отодрал сетку от комаров и вылезал из окна, громко кряхтя и осторожно свешивая ногу, чтобы не попасть в крапиву.

– Следить за мной не надо, – сказал он, тяжело дыша. – Просто дайте мне какую-нибудь аэрозоль. Если будут нападать всякие наркоманы, я им брызну в лицо. У вас ведь есть бракованные? Кстати, есть мнение, что шубу украли наркоманы. Для дозы.

– Знаю, – ответила тетя Валя. – Изольда Погосян утром за столовой видела эту шубу. А в ней был наркоман. Лысый весь от СПИДа, даже уши сгнили и нос провалился. Страшный, как Носферату. Она, бедная, чуть не обосралась на месте. А знаешь, что он делал? Рылся в мусорных бачках!

– Может, он не наркоман. Может, просто сифилис, от него тоже нос проваливается, – начал рассуждать Саша, чтобы сбить ее с толку. – А может, он просто генетический урод. Ну, как человек-омар из цирка Барнума… А вы знали, что он застрелил свою жену? И его адвокаты потом доказывали, что он не мог это сделать, потому что у него же клешни вместо рук, он не может удержать пистолет. А потом он сам спалился, и все поняли, что может. – Да что ты говоришь! – ответила тетя Валя. – Ладно, я до Ирки сбегаю, пока перерыв не кончился. Она просила крем. Можешь пока борща похлебать, Изольда целый бидон дала. Только разогрей!

Соседка побежала в сторону почты, где работала тетя Ира – мамина троюродная сестра. Вообще, все в этом районе были либо дальние родственники, либо знакомые, потому и новости распространялись быстро. Саша открыл тети Валину калитку. Ему навстречу кинулся Ральф, пес мелко дрожал, поджимая хвост. Саша погладил Ральфа – его холка была вымазана чем-то липким. Ральф скулил и толкал мальчика носом в бок.

– Ну чего тебе? – спросил Саша.

Он взял пса за ошейник и повел к колонке, шерсть Ральфа была густая и длинная, как у всех кавказцев, и Саша долго возился с мохнатым другом, пока не смыл с него всю гадость. Ральф отряхнулся и гавкнул несколько раз, напряженно глядя Саше в глаза. Дверь тети Валиного дома была открыта, Саша помнил, что там есть борщ, а может, и еще что-то из заводской столовой, где жена дяди Гарика работала официанткой. Возможно, котлеты или даже пельмени.

Саша снова вошел через калитку на двор тети Вали. Пес лаял до хрипоты.

– Ты не хочешь, чтобы я зашел? – спросил Саша, обняв Ральфа за шею. – Думаешь, я буду воровать еду? Не, я не буду. Меня пригласили поесть. Если хочешь, я тебе тоже налью. Я не особо люблю борщ.

Ральф завыл. Он выталкивал Сашу мордой со двора. Ральф был очень умный пес, Саша это знал. Пес отбежал на другую сторону улицы и зарычал, шерсть на его загривке стояла дыбом, отчего он казался еще крупнее, чем был.

– Там кто-то есть! – догадался Саша. – Я знаю. Но ты не бойся, он нам не враг, а друг! Скоро нас с тобой покажут по телевизору, ты же тоже его первый увидел.

Первым, что увидел Саша на кухне, была шкура кота. Только шкура, вся облепленная слизью. Наверное, кот чем-то разозлил пришельца. Шуба валялась на полу.

Лысый, стоя на коленях, блевал на пол, было слышно, как когти скребут по линолеуму.

– Зачем ты это сделал?! – Саша разрыдался. – Зачем ты убил Кузю? Он хороший был.

Пришелец громко вдохнул и повернул голову. Все его лицо было вымазано бордовой жидкостью, жуткие пузыри вздувались и опадали.

– Иди на хуй, – сказал он.

Саша споткнулся о коробку, он вспомнил про лак для волос. Наверняка здесь лежит еще бракованный дезодорант, жидкость для снятия лака, шампунь, стиральный порошок. Все коробки были одинаковые. Он открыл одну наугад, там оказалась краска для волос. Саша знал, что в баночке перекись водорода.

– Понятно? – пришелец двинулся на него.

– Мы друзья! – крикнул Саша. – Мы друзья, понятно?! Я помогу тебе вернуться домой! Только не надо никого убивать! Кошки тоже наши друзья! И собаки наши друзья! Мы убиваем только некоторых животных, но это для мяса, потому что с ними мы не дружим! Понял?

– Понятно???! – пришелец открыл свои огромные желтые глаза, из которых сочилась слизь.

– Я знаю, как тебе тяжело! – крикнул Саша. – Ты один, ты не веришь, что кто-то тебе поможет! Но я помогу! Только не ругайся плохими словами!

Три когтя мелькнули в воздухе, Саша увернулся. Он открыл баночку с перекисью и хотел плеснуть, но понял, что это может еще сильнее разозлить Лысого.

– Понятно? – Лысый протянул ему трехпалую руку.

Саша отдал ему баночку. Лысый капнул себе на левую руку, там сразу вспухло кровавое облако. Лысый кинулся на улицу, к колонке. Саша накачал воды и помог ему отмыться, как недавно Ральфу.

– Почему ты пришел именно сюда? – спросил Саша, когда тело пришельца перестало источать багровые пузыри. – Ты просто так или специально выбрал это место? Потому что у тети Вали много бытовой химии, я угадал? И ее дом никто не охраняет, иначе ты пошел бы на завод. Тебе нужно топливо для твоей летающей тарелки или ты не можешь понять, какая пища тебе подойдет?

– Понятно? – сказал пришелец.

– Понятно, – ответил Саша. – Может, попробуем борщ? Там это, белки, жиры, витамины и… пептиды… пурины. Короче, тебе понравится.

Саша пролетел на кухню, плеснул немного из бидона в тарелку и отнес еду пришельцу. Тот посмотрел на щербатую тарелку с синими цветочками по краям, шумно втянул воздух и застонал.

– Кошачье мясо тебе тоже не подошло, – рассуждал Саша, хлебая еще теплый борщ. – Значит, ты не принимаешь белки животного происхождения. Возможно, тебе нужен сахар? Высокоразвитому существу требуется глюкоза для работы мозга. Я щас.

Доев борщ, Саша сбегал на тети Валину кухню за сахаром-рафинадом. Пришелец втянул один кусок, и его тут же вырвало. Лицо подернулось белой пеной, легкая судорога пробежала по его телу.

– Прости, – сказал Саша. – Я правда не знаю, чем тебе помочь.

– Понятно? – сказал пришелец.

– Послушай, Лысый, ты какой-то не очень умный, – обиделся Саша. – Мог бы запомнить хоть что-то еще! Обычно пришельцы быстро учат английский. Ду ю спик инглиш? Ю ундерстенд ме? Ва ду ю хэв зе электрик переводчик?

Пришелец, не обращая на него внимания, вернулся в дом. Было слышно, как он двигает коробки и гремит посудой. Саша сунулся за ним, пришелец швырнул в него коробку, из которой посыпались тюбики с зубной пастой.

– Ну и пошел ты! – крикнул Саша. – Помогаешь тут всяким, а в ответ никакой благодарности! Чтоб ты сдох, как индейцы и марсиане!

Пришелец вытолкнул его из дома и запер дверь на защелку.

– Говнюк! – крикнул Саша.

– А ты жирдяй! – услышал он голос за спиной.

У калитки стоял пухлый Ашот Погосян. Он сосал чупа-чупс с чрезвычайно надменным видом.

– А ты лошара с нинтендо, – сказал Саша. – Сделай лицо попроще. Хотя сложно сделать попроще такую охуенно жирную рожу.

– Между прочим, твоя говноприставка – это пиратская копия настоящего нинтендо, – снисходительно сказал Ашот. – И учти, я все знаю. ВСЁ. Ее видела моя мама.

– Твоя мама сошла с ума и видела барабашку? – сказал Саша с еще более надменным видом. – Иногда лучше сосать, чем говорить.

– Это твоя мама сошла с ума, я в курсе, что она тебя запирает, – сказал Ашот.

Он выдержал паузу и сунул в рот чупа-чупс так же важно, как Шерлок – свою трубку. Пососав, он продолжил: – Так вот, пока ты сидел дома, я кое-кого видел и сопоставил кое-какие факты. Я считаю, очень глупо – замалчивать присутствие на нашей улице инопланетянки.

– Он мужик! – воскликнул Саша. – У него голос мужской.

– Ага, и поэтому он ходит в бабской шубе. Рассказывай сказки! – Ашот выразительно плюнул сиропом.

– Погосян, ты тупой! Ему больше нечего надеть! Вот поэтому он в шубе!

– И поэтому инопланетянка вернула твою вонючую куртку? Пойми, эта женщина не для тебя, – Ашот зловеще рассмеялся. – Очень скоро мы с ней дадим интервью группе очень влиятельных людей из Москвы.

– Мы с НИМ дадим интервью, – уточнил Саша. – Он мой друг. А ты для него никто. Говно на палочке.

– Посмотрим, – Ашот многозначительно улыбнулся.

– Погосян, ты дебил, ему на тебя вообще насрать. Ты хоть в курсе, что он убил вашего кота? Там на кухне белая кошачья шкура, вся в этом его прозрачном дерьме.

Ашот еще раз сплюнул. Он медленно переваривал информацию:

– А где гарантия, что ты не пиздишь?

– Вот! – Саша сунул левую руку ему под нос. – У пришельца огромные когти, и он вовсе не добрый! Это разведчик, которого прислали на нашу Землю с целью выяснить, годятся ли земные организмы и химикаты ему в пищу. Ты в курсе, у тети Вали всякой химии выше крыши.

– Тогда инопланетянке хана, – сказал Ашот. – Она себя заживо растворит. И ты неправ. Она никакой не разведчик, она хочет нам принести передовые технологии. Ей просто надо выучить язык и разобраться, что к чему.

Саша отправился домой. Пусть этот поганый инопланетянин сам ищет, что пожрать, и дает интервью с тупым Ашотом, а лучше пусть вывернет Погосяна наизнанку и сожрет его кишки. А пока можно поесть арбуза.

Стоя на крыльце и сплевывая косточки в траву, Саша видел, как Ашот мнется у калитки, не решаясь войти. К нему подбежала тетя Валя, Ашот что-то начал объяснять ей.

– Саня, в милицию звони! – крикнула тетя Валя. – У меня в доме вор!

Ближайший телефон был на почте. Обычно Саша пользовался телефоном тети Вали, но по понятным причинам сейчас это было невозможно.

– Чего вы ждете, два дурака?! Живо погнали!

Саша заявил, что никуда не пойдет и не оставит ее одну. Тете Вале лучше идти вместе с ними, потому что преступник опасен и уже кого-то убил, а кухня вся в крови. Кстати, у Ашота есть телефон, вот пусть Ашот и звонит. Также он сказал, что ему надо помыть руки, потому что они липкие, и попросил Ашота накачать воды.

Краем глаза Саша видел, как пришелец выходит и исчезает среди яблонь. Он продолжал доказывать, что им лучше идти вместе и не подвергать себя опасности.

– А ведь и верно, идем все вместе, – тетя Валя ухватила Ашота за локоть. – Щас в Москве творятся страшные дела. Если у кого машина подороже и ее решили угнать, то лучше не мешать им, убьют на месте, и никто не поможет, даже менты, потому что они там все в сговоре.

Ашот нехотя согласился. По дороге на почту они встретили тетю Изольду, маму Ашота. Она несла два бидона – с гуляшом по-венгерски и картофельным пюре. Ее крашенные хной кудряшки взмокли от духоты, а блузка прилипла к телу.

– Не хотят есть, – пожаловалась она. – Я на раздаче стояла, больше половины оставили. Уже не знаю, кому отдать.

– Я не голоден, – поспешно сказал Ашот. – Мам, у нас очень важное дело. Ну, ты поняла, кто в этом замешан. Сейчас мы с жирным пойдем к нам и сделаем пару звонков.

– Сам ты жирный, – обиделся Саша.

– Я могу позвонить и один, – многозначительно сказал Ашот.

– Звони, жирдяй, – бросил Саша. – Позорься сколько влезет.

Тетя Ашота, Изабелла Арутюнян, владела местным кабельным каналом, где по совместительству была репортером и ведущим новостей. Саша уже думал позвонить ей лично, но понимал, что пришелец не будет стоять спокойно, пока его снимают. И местное кабельное мелковато для такой сенсации. Сначала нужно приручить пришельца, придумать историю о настоящей дружбе инопланетянина и землянина, о взаимовыручке и о всяком таком. Нельзя вот так сказать, что встретил его на помойке.

Мама Ашота отвела их к себе и усадила мальчиков обедать. Им пришлось съесть по огромной тарелке гуляша с пюре, разогретого в микроволновке. Ашот покраснел, с него лил пот. Тополиный пух прилип к зеленой сетке на кухонном окне, казалось, воздух стал вязким, как слюна инопланетянина. Темнело. Тетя Валя разговаривала с диспетчером, ей обещали, что приедут, как только освободится хоть одна патрульная машина.

– Не хочу вас сильно расстраивать, тетя Изольда, но ваш кот сегодня не придет, – сказал Саша с набитым ртом. – Я видел его шкуру на кухне у тети Вали. Везде кровь и кишки. Мучился ужасно! Этот псих вспорол ему живот.

Изольда Погосян глядела на него с недоверием, Саша давно заслужил репутацию фантазера, как и ее сын.

– Ты козел! – Ашот всхлипнул. – Ты, сука, рад, что убили Кузю! Если им жрать нечего, я бы сам принес, у нас холодильник еле закрывается!

– С Кузей все будет в порядке, зачем ругаться такими словами? Идите, поиграйте, – мать Ашота сунула тарелки в раковину и выставила их на улицу. – Только далеко не уходите, чтоб я вас видела! Скоро гроза начнется.

Во дворе у Ашота висели качели – доска на цепях, прикрученных к двум столбам. Саша сел на них и оттолкнулся ногой, взметнув глиняную пыль.

– А ты заметил, что грозы теперь случаются постоянно? – глубокомысленно сказал Ашот. – Раньше такого не было. Думаю, она способна менять климат – вызывать дождь. Ну, потому что ей нужны тропики. Ее планета вся заросла тропическими деревьями. Они там качаются на лианах. Видел, какая она загорелая?

– Я думаю, ты чушь несешь, – ответил Саша. – В начале августа всегда бывают грозы. И не надо мечтать: он не пойдет с тобой давать интервью твоей тетке. Ты тупо позорнешься и все.

– Не позорнусь. – Ашот посмотрел в небо, которое потемнело уже настолько, что пора было хлынуть дождю. – А еще у меня есть одна теория. Я считаю, нашу планету две тыщи лет назад навещали люди из будущего или какая-то высокоразвитая цивилизация. Они отловили одну аборигенку и сделали ей искусственное оплодотворение. У нее родился сын, который владел всеми передовыми технологиями и пытался устроить более справедливое общество, основанное на мире и взаимопонимании. Но у него ничего не получилось. А потом его воскресили и забрали свои. А люди насочиняли мифов. Но те люди, которые высокоразвитые, решили больше не заморачиваться с дикарями. Дали болезни естественный ход, а не как у Стругацких. Так вот, может, эта инопланетянка – прогрессор? Может, она родит нового Мессию, который сделает наше общество более прогрессивным? Может, мы снова перегоним США?

– Есть мнение, что Стругацкие своим романом «Трудно быть богом» предсказали культурную революцию в Китае, – важно ответил Саша.

Первая капля упала на нос Ашота. Где-то вдалеке завыла милицейская сирена.

– Дебил, они ее раньше написали, что они там могли предсказать? Это вообще против тоталитарных режимов, а не конкретно про Китай, – сказал Ашот, вбежав в гостиную и плюхнувшись на диван перед телевизором. Показывали репортаж из Госдумы. – Вот поэтому наше общество нужно менять, – Ашот ткнул пухлым пальцем в экран.

Саша сел на подлокотник.

– Она давно успела скрыться, – сказал Ашот. – Она же высокоразвитое существо, не будет палиться перед ментами.

– Ты уж определись, кто это – прогрессор или убийца котов, – скромно ответил Саша. – Пока что я не улавливаю никакой логики в твоих суждениях.

Зазвонил телефон, мама Ашота прошла в гостиную и взяла трубку, бросив гневный взгляд на сына.

– Белла, чего тебе? – спросила она. – Тут Валю снова обокрали… Конечно, приезжайте.

– Нам туда, – Ашот вскочил с дивана.

– Ты никуда не пойдешь, еще не хватало, чтобы ты заболел, – мать Ашота прикрыла мембрану рукой.

– Но я свидетель!

– А ну сидеть! – прикрикнула мать. – И ты никуда не пойдешь. Если будете там крутиться, они и до вас доберутся.

Ашот гневно сплюнул на ковер. Ковер был очень дорогой, настоящий ширазский, и этот плевок сильно оскорбил его маму, но на улицу мальчиков так и не пустили. Тетя Валя одолжила зонтик и ушла разговаривать с милицией, Ашот достал нинтендо, Саша, зевая, листал Стругацких.

На веранде звякнуло кошачье блюдце – Изольда выложила туда остатки мяса.

– Кузя, Кузя, кис-кис-кис! – крикнула она, открыв дверь. – Жрать иди, дурак!

– Кузя не придет, – тихо сказал Саша.

Ашот заплакал.

– Какой же это прогрессор, если он убивает котов? Последнее дело – убивать кота, – подначивал Саша.

– Она не нарочно, – всхлипнул Ашот. – Это в исследовательских целях.

– Может, он и тебя распотрошит, в исследовательских целях. Вместе с твоей тетей. Надо сначала объяснить ему, что так делать нельзя. Может, инопланетяне вообще не знают, что такое добро и зло?

– Ты просто хочешь забрать всю славу себе, – Ашот высморкался в салфетку. – Я тебя насквозь вижу.

– Да пошел ты…

Саша выбежал под дождь, Изольда не успела его перехватить. Он видел, как вдалеке переливаются синие и красные огни, но что-то ему подсказывало: идти нужно не туда. Он добрался до автобусной остановки и поехал в институт, где работала мама. Лучше сидеть с ней, чем с отстойным Ашотом. Когда Саша добежал до серо-красного кирпичного здания, дождь уже кончился. Вода капала с листьев и Сашиной челки. Он позвонил ей в лабораторию с вахты, и она вышла в слегка помятом белом халате.

– Я разве не сказала, чтоб ты дома сидел?

– Там какой-то пиздец, – Саша смутился оттого, что у него вырвалось матерное слово. – Снова милиция, кровь на кухне. Кота Погосянов вообще убили. Мучился ужасно!

В сумерках, когда они с отцом ехали по своей улице, там не горел ни один фонарь. В окнах мелькало пламя свечей, у тети Вали на подоконнике стояла керосиновая лампа.

– Осторожно! – крикнул отец, когда мать собиралась выйти из машины. Он отнес обрывок провода подальше от калитки.

«Прогрессор, как же, – подумал Саша. – Регрессор, вот ты кто».

Мать, осторожно ступая, подобралась ко входу на кухню и нашарила фонарик на подоконнике. Под ногами хрустело битое стекло.

Отец сказал, что мог бы соединить провода, но обрывов, похоже, слишком много, и лучше подождать до завтра, а то так можно и убиться.

На кухне все было перевернуто, стиральный порошок был рассыпан по полу, на нем выделялись темные пятна, Саша решил, что это собачья кровь, и где-то, возможно, лежит шкура Ральфа.

– Посмотри в гараже, там должен быть еще фонарь, – попросил отец.

– Нам не нужно туда ходить, – сказал Саша. – Я очень не советую туда ходить. Там что-то очень неприятное, это никому не надо видеть.

– Я боюсь ложиться спать, – сказала мать. – Можем поехать к Ирке в гостиницу и попросить свободный номер. Они же снова могут вломиться!

– Если они вломились к Вале и к нам, то могут вломиться куда угодно, – ответил отец. – Вы спите, а я посторожу.

Они поднялись на чердак, задвинули люк диваном, и Саша почти сразу заснул.

– Понятно? – услышал он. В это время он сажал «Боинг», и все получалось на редкость легко, как будто он всю жизнь этим занимался. Когда шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, Саша ощутил толчок и проснулся.

– Понятно? Понятно? Понятно?

Казалось, голос шел из его собственной головы. В окне была видна розовато-серая полоска зари. Рядом спала мать, отец устроился на полу, на куче старых пальто.

– Понятно? Понятно? Понятно? Понятно?

Саша по-настоящему испугался. Он допускал мысль, что пришелец является обычной галлюцинацией, а те погромы учинил он сам в бессознательном состоянии. Возможно, именно поэтому он не боялся пришельца и всегда находил его в нужном месте? Возможно, он сам расцарапал себе лицо? Что если «пришелец» сейчас проснется в нем и… Только не папа и мама! Саша не стал долго размышлять, он просто выбил слуховое окно, зажмурился и прыгнул.

Когда он приземлился на клумбу под окнами, то сообразил, что ту же галлюцинацию не могла видеть тетя Изольда. Саша довольно сильно ушиб ногу о бордюрчик из кирпичей, заботливо натыканных мамой, и жалел о своей глупости.

– Понятнопонятнопонятно? Понятнопонятнопонятнопонятно?..

Саше все было понятно, сигнал исходил из гаража. Там ритмично ударялось об стену что-то металлическое.

– Мне идти к тебе? – мысленно спросил Саша. – Нужна помощь? Ты мучаешься ужасно?

– Понятно… – сигнал стал слабее.

Саша медленно потянул на себя створку двери гаража. Инструменты валялись в беспорядке, капот дедушкиной машины был вымазан слизью. На водительском месте сидел пришелец, его кожа переливалась коричневым, серым и зеленым, вздувалась и опадала. Грязный пластиковый шприц валялся у правого колеса.

– Идиот! – сказал Саша. – Я знаю, почему тебя выкинули с корабля. Твои соплеменники – высокоразвитые существа. А ты – нет! Ты ни хрена не знаешь, ты даже не смог выучить наш язык, ты обычный космический бомж, ты сифа!

– Понятно? – ответил пришелец.

– Дебил! Вали отсюда! Ширяйся в другом месте! У нас наркош и без тебя полно! – Саша разрыдался. – Я думал, ты нормальный! Отстань от нас! На хрен ты такой не нужен!

Трехпалая рука пришельца дернулась и упала на руль. Желтые глаза осмысленно уставились на Сашу.

– Я немного умею водить, – сказал мальчик. – Но только когда рядом нет других машин, людей и милиции. И бензин мы с папой слили, так что ты все равно никуда не уедешь. И масло не меняли очень давно. И ехать тебе все равно некуда… Ну что? Где твои передовые технологии?

– Понятно? – пришелец как будто выплеснулся из машины, настолько он был расслаблен. Он медленно поднялся с земли и занес трехпалую руку над Сашиной головой. – Толстый мальчик, уйди.

Это были осмысленные слова, и они по понятной причине не радовали Сашу. Даже космический бомж не хотел с ним дружить.

– Сам уйди! Вали отсюда, наркоман! Здесь приличные люди живут! – Саша попятился. – У нас тут нет наркотиков!

Крякнул милицейский уазик. Из-за спины Саши вынырнули два высоких плотных мента, схватили космического бомжа и повалили на траву лицом вниз. На трехпалых руках защелкнулись металлические браслеты.

– Давай отсюда, мальчик, не мешайся, – сказал первый милиционер.

– Я здесь живу, – обиделся Саша.

– Ну вот и иди домой.

– Вы не понимаете! – сказал Саша. – Это не обычный преступник, это космический пришелец! Он еще не знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Просто связался с плохой компанией.

– Послушай меня, мальчик, – начал второй мент. – Это не пришелец, а обычный сифилитик. Может, у него еще и что-то похуже, например, проказа. Видишь, он почти не говорит. Это на мозги очень плохо влияет. Если бы ты видел, что он вчера устроил, ты бы его не защищал. Это было мерзко! Мой тебе совет: иди помой руки с мылом и забудь о нем.

– Это инопланетянин! – не унимался Саша.

– Да, конечно, стал бы инопланетянин в помойках рыться и у нариков тусить, – сказал второй мент. – Обкололся и давай буянить. Еле нашли. Очень быстро бегает, скажу я тебе. Мы на машине еле успевали. Из бывших афганцев, наверное.

– Они там иногда пробовали это дело, – поддакнул его напарник. – В Афгане этого дерьма полно. Ты смотри, пацан, сам никогда не колись. Вон до чего доводит! – Доводит! – повторил пришелец. Он стряхнул наручники со своих пластичных рук и исчез.

– Ебаный ты Дэвид Копперфильд, – выругался первый мент. – Ладно, пацан, если еще увидишь, как эта сволочь тут ошивается, сразу звони 02.

Наверху был слышен скрип дивана, потом ступеней. Отец выбежал с коловоротом.

– Все хорошо, гражданин, – успокоил его первый мент. – Ваш сын в безопасности. Очень смелый у вас мальчик, скажу я вам. Еще бы физподготовка – и через пару годиков в школу милиции. Он за этим наркоманом по всему городу на велике гонял… Смотрите за ним получше, чтобы не было как с тем… – мент потянулся и помотал головой, как будто у него ломило спину.

Виляя хвостом, к Саше подбежал Ральф.

– Что значит «как с тем»? Чья кровь у нас на кухне?! – спросил Саша. – Только честно! Говорите как есть, я уже не маленький!

Второй мент откашлялся:

– С твоим другом все будет хорошо. У него три пореза, до свадьбы заживет… Ладно, мы поедем. Звоните, если что! И на окна поставьте решетки, раз такое дело. У Паши Арутюняна можно заказать недорого. Это муж той бабы с кабельного, которая тут снимала.

Саша ужасно злился на Ашота. Он насколько мог вежливо попрощался с милиционерами, вскочил на папин велик и погнал к тете Изольде, она в это время как раз собиралась на работу.

– Допрыгались, придурки? – крикнула она с порога, надевая босоножки. – Вечно лезете не в свое дело! Нашему дебилу три шва наложили! Тебе тоже охота?

– Да меня там вообще не было. Тетя Изольда, что с Ашотом?

– Как будто сам не знаешь! Приехала сестра с видеокамерой. Ашотик за каким-то хреном полез к вам в дом, а там этот наркоман. Могли бы просто милицию вызвать. Ну, сам все увидишь, новости будут в шесть вечера.

Ашоту сильно повезло, что он решил сделать зрителям сюрприз. Иначе его бы задразнили все дети в городе. Он говорил долго, но не сказал, что видел инопланетянина, а ограничился общими фразами вроде «Угадайте, кто скрывается в этом обычном частном доме на окраине?» Его тетка успела снять, как он сначала посмотрел в окна, завешенные тюлем. Попробовал зайти с главного входа, который обычно был заперт. Постучался в кухонную дверь, приоткрыл ее, заглянул внутрь. Что-то расплывчатое кинулось на него оттуда, Ашот ударил его дверью, полетели стекла, камера упала на траву.

– И так нам почти удалось поймать опасного преступника, – сказала, задыхаясь, молодая армянка. – Возможно, повезет в другой раз?

В кадре показался ее огромный глаз со слипшейся тушью – она проверяла, цел ли объектив. Затем Изабелла сняла разгромленную кухню и кровь, которая накапала с Ашота. Поставила камеру на подоконник и попыталась перевязать его кухонными полотенцами.

– Ах ты зараза, хозяйничает как у себя дома, – возмущалась мать. – Сами виноваты, надо было сразу звонить 02, а не заниматься черт-те чем! Пусть эта корова Белла еще скажет спасибо, что я на нее заявление не написала. Нужно иметь уважение к частной собственности!

Они с Сашей сидели в холле института, вместе с ними телевизор смотрели охранник и лаборантка. В это время отец с мужем тети Изабеллы устанавливал решетки и новые железные двери. Стоило все это ужасно дорого, но дядя Паша согласился на рассрочку.

– При Брежневе такого не было, – вставила лаборантка.

– Было, было, – возразил охранник. – Я лично домушника поймал, когда был в дружине. Принял с вещами прямо из окна. Тогда одежда была еще дефицитом. – Зато тогда наркотиков не было, – сказала мама.

– Были, – возразил охранник. – Наркоманы всегда были, только не наглели, как сейчас. Сидели тихо по углам, а ханки тогда было полно, и шмали тоже, ее к нам хохлы возили… я извиняюсь, это не для детских ушей… Когда-то конопля в любом огороде росла, бабушка в Тернополе масло из нее давила. Да нам бы в голову не пришло ее курить! Мак был везде! И ничего!

– Разруха – в головах, – важно перебил его Саша.

Они еще долго ругали наркоманов, пока их не забрал отец в мокрой насквозь футболке и штанах, заляпанных голубой краской.

– Я самые красивые выбрал, с корабликами, – похвастался он, заезжая во двор. – Теперь мышь не проскочит. То есть мышь, конечно, пролезет, а этот миккимаус пойдет искать другую нору, потому что ему здесь не рады.

Решетки были действительно очень красивые и воняли уайт-спиритом так, что могли убить любую мышь на месте.

У Саши мелькнуло в голове, что Лысый отлично пролезет сквозь любую решетку: его тело состоит из какой-то жидкости, густой, как бланманже, и способной хорошо держать форму. Наручники утром просто упали с пришельца.

– Мама, папа! – сказал Саша. – Вы можете меня спокойно выслушать, не перебивая и не поправляя? Я хочу сказать что-то важное.

– Мы слушаем, – с деланой серьезностью ответила мать.

– Не кривляйся! Я вижу, что ты мне не веришь!

Мать сделала еще более серьезное лицо, посмотрела на отца и надула щеки.

– Короче! Папа, мама, на самом деле он не бомж и не наркоман. То есть он, конечно, бомж и наркоман, но не простой. Ваша решетка его не удержит, он умеет просачиваться в очень узкие щели.

Отец хихикнул.

– Как в первом сезоне «Секретных материалов?» – уточнила мама. – Это серьезная проблема.

– Нет, не как в первом сезоне! – разозлился Саша. – Его тело состоит из геля! Он может растекаться и отвердевать, как…

– Как терминатор, – подсказал отец.

– Я не такой идиот, каким вы меня, наверное, считаете. Это очень плохо – так не доверять собственному сыну. Я все это не выдумал. Я с ним разговаривал. Он меня оцарапал, отнял шубу. Я дал ему за шубу свою старую куртку, мама видела. Потом он на меня плюнул в поле за химзаводом. А трава там так выжжена, как будто совершил посадку и снова стартовал космический корабль. Но вы не подумайте, он не опасен, хоть и убил кота, просто ему сильно хотелось есть. На самом деле он… Да хрен с вами, все равно вы мне не верите!

– На самом деле он?.. – подбодрила его мать.

– На самом деле он просто очень несчастный человек.

– Вот видишь, ты сам сказал, что он человек, – перебил его отец.

– Я не это имел в виду. Конечно, он не человек, а гуманоид. Просто он очень несчастный. Я видел, как он плачет. Он так и не понял, какая земная пища ему подходит. Он хочет есть, ему плохо. Можно он поживет у нас в гараже? Пока за ним не прилетят его соплеменники. Но для этого нам нужно сделать антенну, чтобы позвать их. Наверное, можно просто выкопать большую чашу в земле и выложить ее кровельным железом, она будет работать как параболическая антенна. Вы мне поможете?

– Конечно, поможем! – бодро сказал отец.

Мать подмигнула ему.

– Кстати, у меня для вас кое-что есть, я сейчас. – Отец сбегал в гараж. – Тадам!

– Атас! – восхитилась мать.

Он действительно сделал из круглых металлических санок спутниковую тарелку.

– Есть мнение, что на самом деле эти санки и были бракованными тарелками, которые делали для нужд советской армии, – пояснил отец. – Я уже проверял, работает отлично.

Отец вручил антенну матери, сунул в карман отвертку и полез на крышу.

– Саня, подай тарелку, – крикнул он на середине лестницы.

– Спасибо, я уже понял, что вам на меня плевать. – Саша ушел к себе.

– Саня, извини, – отец постучался к нему. – Нам на тебя не плевать. Мы с мамой рады, что у тебя такое живое воображение. Но нас беспокоит, что у тебя нет настоящих друзей. Ты мог бы дружить, например, с Ашотом.

– Мне не нужны друзья, – Саша включил «Денди».

– Пойдем посмотрим кино с новой антенной?

– Мне не интересно.

– Понятно? – раздалось у Саши в голове.

– Понятно, – подумал Саша. – Ты ловишь очередной приход от своей дряни, а со мной у тебя телепатическая связь. Прошу, не беспокой меня каждый раз, когда тебе охота обдолбаться.

– Помогите! – сказал пришелец.

Саша попытался определить, откуда исходит сигнал, и увидел расплывчатое изображение стиральной машины. – Папа, он сейчас в бане, – сказал Саша. – Он зовет меня. Ему очень плохо.

– Саша, пойми, – перебил его отец. – Мы с тобой не американцы! Нет у нас никаких пришельцев, понятно? У нас домовые да лешие, у нас русалка на ветвях сидит. У нас другое коллективное бессознательное, понял? А в бане у нас, у русских, живет баенник. Это маленький, грязный и злой старичок, весь в листьях от березового веника. Если хочешь его задобрить, оставь ему ломоть хлеба с солью, немного воды и обмылок. И по ночам не ходи в баню, а то он тебе навредит.

– Ну хватит говорить глупости! – крикнула мать. – Лучше бы поставил ванну или душевую кабину! Ты идешь или нет?

– Иду, иду, – отец протопал в гостиную.

– Хоть бы переоделся!

– Хорошо, хорошо!

Родители смотрели «Секретные материалы». Саша потихоньку вышел во двор. Там пахло мокрой зеленью и чем-то кислым, неприятным. Саша добежал до бани, рванул на себя разбухшую от влаги дверь и включил свет в предбаннике. Лысый лежал в неловкой позе, полурастекшись на полу. Капли желтой и бронзовой жидкости кипели на сосновых досках.

– Как я могу помочь? – спросил Саша. – Мне что-то принести? Может, воды?

– Понятно? – сказал пришелец.

Саша заметил в углу пустую бутылочку с надписью «уксусная эссенция».

– Ну ты и дебил, – отметил он. – Надо быть совсем тупым, чтобы пить все подряд. Хотя ты не виноват, ты же такой же глупый, как я. Наверное, ты плохо учился в школе, даже космолетом не знаешь, как управлять. Тебя просто выгнали с корабля за неуспеваемость. Это что-то вроде инициации, чтобы ты выжил в диких условиях и стал мужчиной. Я верно говорю? А потом, когда ты всему выучишься с нуля, они тебя заберут обратно.

Пришелец застонал. У Саши в голове всплыла новая картина: желтая вода, текущая на землю сквозь пол бани.

– Я не понял, что ты хотел мне сказать! – крикнул Саша. – Даже думать о таком не смей! Вы ведь состоите из какого-то геля? У вас на самом деле нет кожи, крови, мышц или костей, вы просто твердеете, когда нужно? Когда вы умираете, вы уже не можете держать форму, я прав? Жидкость впитывается в поверхность вашей планеты или испаряется? На самом деле ты не гуманоид, ты совсем другая форма жизни? Ты ищешь вещества, которые правильно взаимодействуют с твоей молекулярной структурой? Кислоты разрывают ее? Поэтому ты пил кислоту?

– Понятно?

– Чем ты там занимаешься? – крикнула во дворе мать. – Почему мне приходится бегать за тобой, как за трехлетним?

– Мама, подожди!

Желтая масса на полу поднялась и пошла волной. Саша выключил свет и вышел из бани.

– Мам, я просто хотел помыть ноги! Это запрещено?

Мать махнула рукой и вернулась в гостиную.

Саша, поняв, что хуже не будет, зажмурил глаза, схватил пачку стирального порошка и высыпал на пришельца. Пена взметнулась, покрыв мальчика по самую шею. Ему стало страшно, что она накроет его с головой. Но пена опадала, как в давно налитом пивном бокале, а пришелец тихо стонал.

– Они выкинули тебя с корабля и облили кислотой? А потом ядовитое облако от этого вещества прошло через нашу улицу? Я прав?

– Понятно? – ответил пришелец.

– Они это сделали просто по приколу, да? Чтобы поиздеваться?

– Толстый мальчик. Уйди, – сказал пришелец.

– Ага, теперь я тебе не нужен? – обозлился Саша. – Несколько минут назад ты кричал «Помоги», а щас «Уйди, толстый мальчик»? Друзья так себя не ведут! Учти, если мы с тобой хотим чего-то добиться, надо действовать вместе! Нельзя быть таким эгоистом.

Пришелец устало вытек из предбанника и метнулся ручейком в придорожную канаву. Саша понял, почему Лысому удавалось так быстро исчезать.

Ночью Саша проснулся от безмолвного «Понятно» – пришелец снова кайфовал в каком-то темном помещении, похожем на бомбоубежище. Саша заметил там еще несколько фигур. Интересно, почему только он способен воспринимать сигналы Лысого? Возможно, это из-за слизи пришельца, которая попала ему на голову и впиталась в волосы?

– Я не хочу смотреть, как ты там деградируешь, – молча ответил Саша. – Надеюсь, тебе это понятно?

– Иди на хуй, – ответил Лысый.

Саша жалел, что так грубо ответил, и боялся, что пришелец больше не придет. Хотя куда он денется?

Утром Саша снова поехал с мамой в НИИ, он уже начал помогать ей в лаборатории, а мамин начальник величал его «младшим научным сотрудником». Саша три раза намылил голову хозяйственным мылом и еще долго полоскался в той же раковине, где мыл пробирки. Он хотел удалить с волос всю слизь, чтобы она не принимала сигнал. И действительно, Лысый не беспокоил его до вечера.

Дома Саша сразу обыскал двор, баню, гараж. Помог маме с уборкой, расставил все вещи по местам. Лысый не появлялся. Саша догадывался, где он может быть, но ехать в ту часть города не хотелось. «Ну и хуй с тобой, – подумал мальчик. – Мне не нужен в друзьях такой дурак». Наспех поев, Саша ушел играть в «Денди».

Прошел месяц. Саше предложили съездить в пионерлагерь, но он сказал, что не хочет ходить строем, и отец одобрил такое решение. Саша поехал к бабушке помогать с огородом. Родители не спешили его забирать. Бабушка иногда ворчала, потому что он ставил велосипед где попало и она об него спотыкалась, но в целом Саше все нравилось. Ему и хотелось, и не хотелось возвращаться. С одной стороны, у него по-прежнему не было друзей, с другой – нет, таких ему не надо.

Родители приехали тридцатого августа, загорелые после отпуска. Саша не стал спрашивать, почему его не взяли на море. Не хотели за него платить или боялись, что снова начнет «фантазировать»? Или просто хотели побыть вдвоем, а он мешал? Он сделал вид, что совсем не скучал по ним, нехотя поздоровался и ушел читать Диккенса. «Пошли вы все», – думал Саша.

Дома все было по-старому, только поверхности покрылись слоем вязкой пыли, как будто смоченной глицерином. Саша пробовал ее оттирать, на полированном дереве оставались мутные разводы. Возможно, пришелец был здесь. Возможно, нет.

Первого сентября Саша опоздал в школу и подарил классной букет поломанных гладиолусов. После второго урока их отпустили, Саша постоял еще немного во дворе, думая, чем бы заняться дальше, потому что играть ему давно надоело. Можно было сходить в кино или в кафе с Ашотом. Ашот пока что сипло хихикал над чем-то в компании старшеклассников.

– Погосян, долго тебя ждать? – он толкнул его в спину рюкзаком.

– И вот, короче, этот урод у них сосет за героин! – возбужденно рассказывал кучерявый брюнет. – В натуре, сосет. Сам лысый, страшный, даже нос провалился. Но он, блядь, такое вытворяет ртом, ну я не знаю, с чем сравнить. Как будто ты летишь в космос. Каждый день сосет! У меня, конечно, не сосал, я-то не извращенец. Но они говорят, это просто космос.

Саша ощутил сильное жжение в желудке. Он отошел к забору, и его стошнило на пыльные листья подорожника.

Подбежал Ашот:

– Так чего, мы идем в кафе?

– Не, я отравился. Видишь, я блюю?

– Это нервное, – объяснил Ашот. – Я тоже, когда услышал, чуть не блеванул. Надо поесть мороженого, тогда все пройдет.

Солнце палило как летом. Оба мальчика сняли пиджаки, сунули их в Сашин рюкзак и побежали в кафе. Там они отжали столик у сопливой первоклашки с косичками, Саша плюхнулся на стул, а Ашот купил две вазочки пломбира.

– Мерзкая история, – сказал Ашот, ковыряя ложечкой тающий шарик. – Я, честно скажу, надеялся, что она девушка. На самом деле это существо, видимо, бесполое. И знаешь, что самое смешное? Все думают, он генетический урод. Кроме тех, которые считают, что это проказа или сифилис. И все равно к нему уже ходила половина мужиков с завода. Если ты алкаш, тебе же похуй, куда совать? Все равно помрешь от цирроза. Многие даже без гондона, а то ощущения, как бы, не те. И потом еще долго слышат голоса… Я, конечно, не пробовал… Мама в ужасе, каждый день видит вот это на заднем дворе. А ему все нравится. Легкоусвояемые белки плюс деньги на дозу. Пожрал, покайфовал… Влился в коллектив…

– Все равно это мерзко, – сказал Саша. – Хотя, конечно, мы не знаем, что с ним было до этого. Может, он и раньше этим занимался. А потом его выкинули, как плечевую из тягача.

– Не расстраивайся, – Ашот заглянул ему в глаза. – Мы все равно ничего не смогли бы сделать.

– Ашот, спасибо. Я правда очень это ценю, – ответил Саша.

После обеда Саша не утерпел, прошмыгнул в проходную химзавода и побежал к столовой. Мама Ашота вышла, как обычно, с двумя бидонами.

– Иди отсюда, – обозлилась она, – что ты тут забыл, кто тебя пустил?

За мусорными баками Саша разглядел знакомую шубу. Пришелец, сидя на корточках, поджидал клиентов. – Я только поговорю с этим уродом и уйду, не волнуйтесь, – сказал мальчик.

Пришелец держался уже не так неуверенно, как в начале лета. В его огромных глазах появился нагловатый блеск.

– Понятно? – сказал он. – Иди на хуй!

– Нам не о чем говорить! Я более развитое существо, чем ты! – Саша побежал обратно, едва не сбив тетю Изольду с ее бидоном. Зелень и грязно-белые кирпичные стены плыли у него перед глазами.

– Саня, Саня! – тетя Изольда догнала его за проходной. – У нас осталось много азу, хочешь поесть? На! Ашотик совсем плохо кушает. Только потом помой и занести не забудь.

– Спасибо, – всхлипнул Саша. Он взялся за липкую ручку бидона и зашагал к дому.

Жестокий броманс

У Виталика сразу встал. Как только дверь его комнаты отлетела и ввалились два распаренных «космонавта», он понял, что его мечта где-то рядом. Совсем близко. Виталик скинул рваные семейки и натянул чистые, недавно присланные чаечки. Вошел набриолиненный пристав, достал из дорогой эко-кожаной папки документы, откашлялся. Глянул на Виталика, который поспешно водил по щекам электробритвой. Взгляд пристава был одобрительным: этот смазливый поц понимал, что Виталик готов выполнять свой гражданский долг.

– Виталий Владимирович, хватит, вами займется стилист, – проговорил пристав, обмахиваясь бумажками. – Позвольте зачитать постановление суда… У вас что, нет денег на климат-контроль?

– Нету… – Виталик выключил бритву и сел на свою несвежую постель. В ногах правды нет. Он подумал, что надо, пожалуй, накапать валокордина и принять карсил на всякий случай, но постеснялся это делать перед официальными лицами.

– Итак, Сальный Виталий Владимирович. Согласно статье 585 Семейного кодекса Российской Федерации вы, поскольку вы являетесь бездетным одиноким сорокалетним иждивенцем…

– Хикканом, – поправил Виталик.

– Здесь написано «иждивенцем»… Итак, вы приговариваетесь к месяцу исправительных работ по улучшению генофонда нации под наблюдением вашего социального работника и квартального психолога.

– Я писал петицию по внесению поправки, – надулся Виталик. – Называть нас иждивенцами некорректно. Мы хикканы, то есть социальные инвалиды третьей группы, то есть люди с ограниченными психосоциальными возможностями.

– Распизделся, онанист, – буркнул один из «космонавтов», надевая на Виталика стальной ошейник. – Давай уже на педикюр.

Пристав цыкнул полисмену. Виталик натянул тельняшку и шорты. Пуговица отлетела и покатилась по давно не мытому линолеуму, Виталик полез ее искать.

– Одежду вам подберут, – пристав яростно обмахивался постановлением. – Не тяните время. Вы вообще хотите потерять девственность?

– Мне ссыкотно, – Виталик покраснел и вспотел. – Можно подождать еще недельку, морально подготовиться? Тут же, поймите, изменится вся моя жизнь! Пусть она и говно, но, понимаете, я не могу так сразу, это все равно что бросить человека в канализацию, чтобы научить плавать… Я понимаю, что из говна в говно – это, получается, разницы никакой…

– Своими страхами будете делиться с психологом, – успокоил пристав. – У нас высококлассные специалисты, социализация должна пройти мягко и безболезненно.

Виталик вышел на яркий свет, шлепая резиновыми тапками, придерживая шорты. Из глаз его текли слезы. Психолог Аннелиза Аскольдовна подбежала с темными очками.

– Спасибо за все! – всхлипнул Виталик.

– Мужайся, мой мальчик! – Аннелиза пожала его липкую руку.

– Я мужаюсь. Я буду очень-очень стараться! – слова застревали у Виталика в горле, как вчерашний доширак. – Но как же я… Месяц без игр, без кино, без аниме, без Филипа Дика?

– Поверь, Виталик, тебе будет чем заняться! – Аннелиза деликатно отвела его в минивэн и усадила на заднее сиденье.

Виталик как в первый раз оглядел ряд тополей, магазин «Девяточка», три билборда со старухой Челси Клинтон и громадными буквами «Доколе нам терпеть тиранию СШП?»

– А пиццу я хотя бы смогу заказать? – тихо спросил он у Аннелизы.

– Твоя невеста будет тебя радовать блюдами домашней кухни народов мира. Она прекрасно готовит. Тебе очень повезло, малыш!

У Виталика заурчало под тельняшкой от нехорошего предчувствия.

Полисмены и пристав тоже втиснулись в минивэн, пристав был уже в полуобморочном состоянии и стонал, чтобы сделали похолоднее. Социальный работник – Анна Альбертовна – выкинула одноразовую сигарету и села за руль.

– У себя дома подкручивайте, – сказала она. – Нам тут не надо, чтобы дитё из-за вас простудилось.

Аскольдовна и Альбертовна были двумя тетками пенсионного возраста, которые навещали Виталика раз в неделю. Аскольдовна беседовала с малышом за жизнь, а Альбертовна пыталась заставить его делать уборку и правильно питаться. Она даже научила его варить рис в интеллектуальной рисоварке. Еще дамы из собеса соревновались нарядами и увлекались икебаной. Виталику было неприятно наблюдать, как Аннелиза отряхивает стул, прежде чем сесть на него в юбке от Ямагучи. Альбертовну больше волновали ее новые ногти, чем чистота его берлоги. Это были представительницы т. н. потерянного поколения, которые всю жизнь провели в фитнесцентрах, бутиках и салонах красоты. Внешне они были очень похожи – низенькие блондинки с обвисшей после удаления силикона грудью – но в татуировках Аннелизы преобладал цветочный орнамент, а Альбертовна была с ног до головы разрисована синими драконами. И цветы, и драконы пожухли и сморщились вместе с эпидермисом. – А можно мне сигарету? – спросил Виталик.

– Нельзя! – хором ответили все.

Они долго ехали по старым кварталам с блочными домами, вырулили на проспект Яровой и остановились в «кармане» напротив салона красоты. Виталик, все так же шаркая тапками, поспешил туда. Полисмены бежали за ним. Педиковатый юноша усадил Виталика в кресло, надел ему на нос выпрямитель и начал колдовать над его лбом. Виталику казалось, что в его залысины втыкают иглы, но это была всего лишь процедура вживления волос. Полисмены, пристав и социальные работники выстроились в шеренгу за его спиной и наблюдали за процессом. Переносицу Виталика жгло адским огнем, по щекам катились слезы, от боли и соплей он еле дышал.

– Не понимаю, как можно было так себя запустить, – возмущался стилист. – Такое ощущение, что вы впервые занялись собой.

– Может, добавим немного цвета? – спрашивала девушка у другого клиента.

– Нахуй! – ответил тонкий голос из-под маски. – У меня идеальная прическа. Я не нищееб, чтобы портить ее в госучреждениях.

– А может, немного нарастим?

– Мозги себе нарасти.

– Ариночка, как не стыдно, – сказала Аннелиза. – Мы все пытаемся тебе помочь, ты же не хочешь остаться старой девой?

– Я в принципе не могу остаться старой девой, потому что я парень, – ответил Ариночка. – И кстати, вам всем известно, что я ненавижу баб.

– Это нормально для девушки, ненавидеть баб, – залопотала Аннелиза. – Я тебе уже объясняла на прошлой неделе, что по всем психосоциальным характеристикам ты женщина. Региональная система гендерного тестирования не может ошибаться.

– Вам хуй показать? – крикнул Ариночка. – Если я хожу в узкачах, это еще не значит, что я баба! Мне просто так удобно! Я асексуал, мать вашу за ногу!

– Я тоже был асексуалом, пока парня не нашел, – вмешался пристав. – И теперь я безумно счастлив с Димой.

– И я нашла парня, – поддакнула стилистка. – Жить с парнем – очень здорово.

– А я никогда не ставил себе задачи найти тупого самца, – пробурчал Ариночка. – Я вполне самодостаточный человек и могу вызывать эскорт хоть каждую неделю, а в остальное время мне хватает левой руки.

– Так ты левша? – выдавил Виталик. – Я думал, все дрочат правой, а ты, получается, левой? Интересненько… – Ну конечно, если я левша, то дрочу левой, ты просто гений русской мысли, если дошел до этого без Фуко, Соловьева и Маркузе, – Ариночка ловко сплюнул в раковину для мытья волос.

– А ты какой эскорт вызываешь, лолей или шот? – осмелел Виталик.

– В основном шот. Лоли много пиздят. Как и ты.

– На самом деле внутри я лоли. То есть у меня не чисто маскулинный гендер, и я могу понять твою гендерную неконформность, – виновато сказал Виталик. – Иногда я ощущаю себя двенадцатилетней девочкой.

– Заметно, – ледяным тоном ответил Ариночка.

– Вот потому мы и решили, что вы психологически совместимая пара, – осторожно сказала Аннелиза.

Стилист включил бритву.

– Да вы ёбнулись?! – парень в соседнем кресле сорвал с себя накидку и бросился к выходу. Полисмены перехватили его и уронили лицом в пол. Они долго возились, парень матерился, проклиная сраную систему. Защелкнулись наручники.

– За что? – вскрикнул Виталик. – Отпустите его!

– Заткнись и не верти башкой, – велел стилист.

– К сожалению, не все участники государственной программы понимают важность социализации, – объяснял Виталику пристав. – Не все психосоциальные инвалиды такие сознательные, как вы. Практически никто не шлет в полицию письма с повинной. Приходится выявлять девственников по центрам социальной реабилитации и идти на крайние меры ради их же блага.

Виталик сочувственно мычал и давился соплями, потому что стилист запретил ему открывать рот.

– А где сейчас моя невеста? – спросил Виталик, когда стилист снял выпрямитель, вытер остатки пены и побрызгал его одеколоном.

– Он совсем дебил?! – крикнул парень на полу. – Это вы считаете, что единственная совместимая со мной особь – жирный олигофрен, который в сорок дрочит на мультики? Вы серьезно? Я на вас в Лионский трибунал подам! Весь вот этот произвол, который снят на камеру, скоро увидят в Европе. Там осудят ваши людоедские игры.

– Так это я с тобой, да? – догадался Виталик. – Ты, получается, яойщик. Ну, я в свое время переписывался с яойщицами, у меня даже прозвище было такое: «Дед Яой». Так что опыт общения есть. Могу задвинуть про фури-юри.

– Я не ебусь с дефективными! – Ариночка пнул рядом стоящего полисмена. – Прошу занести в протокол. – Возможно, шесть месяцев в ИТК за неисполнение решения суда помогут вам найти менее дефективную пару, – предложил пристав. – У нас там солидные, взрослые люди, за детское порно отбывают. Заодно поможете кому-нибудь выйти на свободу с чистой совестью. Я сейчас запрошу электронный бланк для отказа.

Ариночка в раздумьях теребил свой золотой ошейник. Античный профиль бисёнена исказился от сложности выбора. Что хуже: жирный задрот или толпа старых педофилов?

Виталик вывернул шею, пытаясь разглядеть бунтаря. «Красивый, – подумал он, – этот точно не даст». Он облизал губы, откашлялся и выдал хриплым басом:

– Я не такой. Я не буду приставать, пока сам не попросишь.

– Ааа, ну, тогда ладно, – Ариночка встал без посторонней помощи, хотя его руки были скованы за спиной.

Виталик подумал, что у него, наверное, очень сильные мышцы ног и он может больно врезать.

Похоже, их мысли были на одной волне. Ариночка добавил:

– Будешь приставать – я твои яйца по стенкам размажу. Знаешь, сколько я выжимаю левой?

– Рукой или ногой? – переспросил Виталик.

– Рукой или ногой, – Ариночка напрягся, и цепь между браслетами лопнула. Оторопевший полисмен ткнул кнопку на своем устройстве, чтобы снять остатки наручников.

– Ты, наверное, с утра до ночи на стиме, – оправдывался полис. – Тут, понимаешь, рассчитано на среднюю нагрузку, а не на элефанта. Я вон тоже на стим подсел, «Темные века» – это вещь! Приходишь в участок и качаешь, качаешь… Если в полных доспехах, за полгода можно нарастить реальную мышцу.

– У меня не полные, у меня альфа-четыреста, – добил его Ариночка.

Виталик чувствовал, что его яйца уже размазаны по стенкам. У него не было койнов не то что на альфу или полный доспех, но даже на боевые рукавицы. Он до сих пор возился на первом уровне «Темных веков», разводя кроликов и сажая турнепс для более продвинутых игроков.

Стим был придуман, кстати, специально для того, чтобы у психосоциальных инвалидов не атрофировались мышцы. Виталик читал об этом в «Космо». Не все хикканы были жалким отребьем. Кто-то прилично зарабатывал и мог себе позволить дорогие товары и услуги. Виталик знал даже, что у некоторых хикканов квартиры были с панорамными окнами и занимали целые этажи в престижных районах. Самые стильные бисёнены ворочали миллиардами и хикковали на собственных островах в Тихом океане. Конечно, журналистки из «Космо» привирали, чтобы воодушевить таких юзеров, как Виталик. Но было похоже, что Ариночка – вполне себе легендарный Голден Бой.

– Если хочешь знать, Голден Бой – это я и есть, – сказал Ариночка.

Виталик еле сдержал позыв к дефекации.

– Еще слово, и ты обосрешься, – пригрозил Ариночка. – Мне не нравятся твои влажные мечты.

– Уберите его от меня! – взмолился Виталик. – У нас не может быть совместимость, он же садист-экстрасенс! Он читает мои мысли, чтобы издеваться в особо жестокой форме!

– О чем ты, малыш? – залопотала Аннелиза. – У Ариночки стандартный чип «Солидарность», который помогает нам всем лучше понять друг друга. Правда, ребята?

Остальные понимающе переглянулись.

– На самом деле у меня не стандартный чип, а «Содействие ++», – поправил ее Ариночка. – И я сам его перепаял и перепрошил. То есть я могу вызывать психосоматические реакции, управлять поведением, перемещать предметы.

– Можно в туалет? – спросил Виталик.

– Разрешаю. Кстати, я не Арина, а Андрей, – сверхчеловек сложил руки на груди и наблюдал, как хиккан трусит к белой двери.

У Виталика не было никакого чипа: пособия едва хватало на водку, на сосиски и на дошик из службы «Кики», где работали мускулистые парни в черной униформе с красными бантиками. Моющие средства, медикаменты и одежду собес предоставлял бесплатно. Обычно привозили китайский контрафакт, поэтому Виталик круглый год носил тельняшки из смесовых тканей.

Сидя на унитазе и чувствуя, как в его анус упирается сильная струя воды, Виталик с тоской представлял себе нечто иное. Нет, не о том он мечтал, когда писал заяву в полицию. Виталика утешало одно: внешность ниже среднего вряд ли соблазнит альфа-хиккана. Надо есть как можно больше мучного, чтобы стать максимально непривлекательным.

– ТЫ И ТАК УРОД, – красными буквами отпечаталось в его сознании. – НАДО БЫТЬ СОВСЕМ БОЛЬНЫМ НА ГОЛОВУ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ЕБАТЬ.

– Ааа, ну, тогда ладно, – Виталик, не дожидаясь сушки, натянул шорты.

– Нам надо вместе преодолеть период отрицания, – щебетала Аннелиза, когда они втискивались в минивэн.

На крыше стрекотал геликоптер альфа-хиккана. Виталик успел облачиться в черное свадебное кимоно, хакама, хаори и деревянные сандалии, похожие на скамеечки.

– Распишитесь вот здесь, – пристав сунул ему картонку с брачным контрактом.

Виталик поставил крестик, потому что не умел писать от руки. В графе «супруг № 1» уже красовалось «Идите все на хуй», с завитками и волевым нажимом.

Минивэн снова пробирался сквозь пробки, в конце концов он подъехал к роскошному новому кварталу, в чьих зеркальных окнах отражалась городская свалка с рядами биогазгольдеров. Мусорные холмы напоминали невысокие карпатские горы, которые Виталик видел на фото в «Космо». Воняло метаном, в окнах висели таблички с телефоном отдела продаж. Вокруг не было ни души.

Бисёнен в пентхаусе уже раскладывал вещи по полкам шкафа. В основном это были костюмы девочек-волшебниц. Также имелись костюм горничной, медсестры и жрицы синтоистского храма. Немного подумав, бисёнен стянул узкачи и надел костюм жрицы-лисы с просторными красными хакама.

На пороге появились Анна и Аннелиза с Виталиком, у которого уже промокли от пота новые волосы.

– Все будет хорошо, – объявила Аннелиза, после чего Анна захлопнула и опечатала дверь.

– Не будет, – бисёнен загадочно улыбнулся. – Так ты, получается, сам накатал на себя заяву в мусарню? Из-за тебя я месяц проведу в этом отстойнике, без игр, без книг и без возможности общаться с друзьями?

– Я бабу хотел, – убитым голосом ответил Виталик. – Не бей меня, пожалуйста.

– Крыс не бьют, а убивают, – альфа-хиккан хрустнул длинными пальцами, как бы разминая руки, чтобы задушить «жениха». – А тебе известно, что совместимость определяет компьютер? Короче, если у кого-то запросы высокие, как у меня, считается, что равный по интеллекту с ним жить не сможет, иначе мы друг друга убьем. Сможет только полное дно, которое будет выполнять все мои приказы, чтобы я его не замучил до смерти. От тебя воняет. Живо пошел мыться!

Виталик метнулся в ванную и заперся там. Он мылся полтора часа. Что-то звякнуло. Защелка повернулась, и дверь открылась.

– Ты охуел – на столько ванную занимать? – альфахиккан швырнул в Виталика полотенце.

Виталик мог бы обосраться от страха, но ему было уже нечем. Он знал, что можно проколоть место, где вживлен чип. Но об этом нельзя было даже думать.

– Охуеть, запихнули в какой-то бомжатник на крыше, – жаловался альфа-хиккан. – Короче, поскольку комната тут только одна, а ты мне нахуй не уперся, будешь спать в прихожей на коврике.

– Я могу и на кухне, – промямлил Виталик.

– Твои микробы там нахуй не уперлись.

Виталик ушел в прихожую и сел на полосатый коврик. Альфа-хиккан гремел железками на кухне. Прошло два томительных часа, из кухни тянуло незнакомыми ароматами. Послышался стук столового прибора о тарелку. Еще минут через пятнадцать альфа-хиккан вышел и поставил на пол перед Виталиком металлическое корытце. В корытце лежали остатки невиданной нямки, состоящей из листов теста, чего-то белого и фарша с томатным соусом.

– Кушай, Тузик, – альфа-хиккан пододвинул корытце ногой. Виталик вздрогнул и пересел подальше.

– Жрать, я сказал! – альфа-хиккан схватил Виталика за шею и ткнул мордой в корытце.

– Да ты заебал, не буду я жрать это говно, нихуя готовить не умеешь! – неожиданно для себя проорал Виталик.

– Я все правильно сделал, – оправдывался бисёнен. – Лист теста, слой мяса, слой бешамеля, лист теста, и так далее. А сверху сыр. Может, сыр неправильный? Я напишу, чтобы прислали пармезан.

У Виталика от голода свело кишки, но он понимал, что если притронется к нямке, то не доживет до конца месяца. Он твердил про себя: «Хуево готовишь, хуево готовишь, хуево готовишь!»

– Заткнись! – бисёнен зажал рукой правое плечо. Видимо, там и был чип. – Заткнулся сейчас же!

– Ладно, так и быть, я это съем, если положишь на тарелку, – подумал Виталик.

Через пять минут бисёнен поставил на пол в прихожей тарелку и даже принес вилку. Виталик благосклонно сожрал остывшую лазанью.

– Так-то лучше, – бисёнен унес тарелку и долго поливал ее в раковине дезраствором. – Ублюдки, даже посудомойки нет…

Виталик возник в дверном проеме:

– Выглядишь как баба, – изрек он. – Разоделся тут в бабские штаны… Смотреть противно…

Бисёнен швырнул тарелку в раковину и вытер руки. – Щас ты поймешь, кто из нас баба, – он за шиворот выволок Виталика на середину единственной комнаты и швырнул на пол. – Отжимайся!

Виталик с огромным трудом отжался пять раз, вспоминая ненавистные уроки физкультуры и Николая Алексеевича, который обзывал его чайником и ставил тройки из жалости.

Альфа-хиккан скинул алые хакама и короткое кимоно. Он предстал перед Виталиком во всем блеске своей славы.

«У него в два раза больше», – подумал Виталик, сдерживая спазмы в анусе.

– Рад, что ты это понимаешь, – альфа-хиккан легко, как кошка, упал на руки, отжался двадцать раз на одной, двадцать на другой. Потом он долго отжимался, хлопая в ладоши, как Джеки Чан в одном старом фильме. Виталик уже потерял счет его упражнениям.

– Если нет стима, это еще не значит, что можно запускать себя, как ты, – назидательно сказал альфа-хиккан. Он слегка вспотел, и его тело сверкало в солнечных лучах. – Надеюсь, ты уже понял, кто из нас баба?

Виталик неожиданно для себя самого кинулся к большому зеркальному шкафу, достал оттуда костюм сэйбы и начал втискиваться в узкий трикотаж. Он не хотел это делать, но собственные руки не слушались сигналов мозга.

– Так-то лучше, – альфа-хиккан уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и наблюдал, как Виталик приклеивает железку ко лбу. – А теперь принеси мне мартини, холоп.

Юбка сэйбы только наполовину прикрывала зад Виталика, из-под нее торчали полосатые трусы. Белые чулки сползали.

– Ты самая уродливая баба из всех, что я видел, – подбодрил его бисёнен. – Ну же, не стесняйся, принеси папочке выпить.

Виталик наливал текилу, боясь подумать что-то оскорбительное, чтобы не принять смерть от швабры в прямой кишке.

– Мартини, дебил! – крикнул бисёнен. – Ты делаешь маргариту, а мартини – это вермут! А если делаешь маргариту, надо сначала окунуть стакан в соль! Я сразу понял, что ты некомпетентен!

Виталик выпил все сам и влез на табурет, чтобы достать вермут. Ему в зад ткнулась ручка швабры.

– Ну-ка полетай, как ведьма Мики с горы Хорай, – велел альфа-хиккан.

– Ведьма Мики – голимый новодел и плагиат, – кряхтел Виталик, пытаясь сохранять равновесие. – Строишь тут из себя эстета, а сам, наверное, Миядзаки не смотрел! Школоло сопливое!

Бисёнен хохотал, но Виталику почему-то было не до смеха. Он ругал про себя Аннелизу, которая сосватала этого монстра. На втором круге он свалился со швабры. Альфа-хиккан приземлил его на зад, чтобы спасти напиток.

Виталик, потирая копчик, скрылся в ванной. Он лег в позе эмбриона рядом с унитазом и начал молиться богу Ято об освобождении. Знающие хикканы утверждали, что Ято иногда является нуждающимся в образе гопника с банкой пива. Он помогает за недорого разрешить деликатные проблемы вроде грибка в ванной, убийства соседей или фурункула в носу. Конечно, открыть простой цифровой замок для этого бога – раз плюнуть.

– Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой, – запел в комнате альфа-хиккан. – Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой.

– И если гром великий грянет над сворой псов и палачей, для нас все так же солнце станет сиять огнем своих лучей, – подхватил Виталик.

– Как ты паршиво поешь, Виталик, иди в гостиную, – послышался голос Аннелизы.

Единственная комната вся была залита розовым светом. Закат полыхал над свалкой, алое огромное солнце висело над горизонтом. Виталик залюбовался видом из панорамного окна.

– Итак, мальчики, чему мы научились за прошедший день? – спросила с экрана Аннелиза.

Альфа-хиккан внезапно разрыдался:

– Все мужики одинаковые! Им нужно от красивого парня только одно! Каждый мужик в душе – насильник, он думает, что все красивые парни – шлюхи и обязаны ему давать по свистку! А я не хочу давать утыркам! Вот почему я стал трансфеминисткой! Я презираю свою мужскую природу! Ненавижу вас, мужло вонючее!

– Так это он сам меня пытался на кукан насадить, – промямлил Виталик.

– Погромче, я не слышу, – крикнула Аннелиза. – Что посадить?

– Он меня посадил на швабру, – еще тише пожаловался Виталик. – И вообще, вы видите, что он заставил меня надеть?

– Я не спрашиваю, кто куда поставил. Я спрашиваю, чему вы научились за этот день, – строго сказала Аннелиза.

– Андрей учил меня наливать мартини, – просипел Виталик.

– Виталик, ты совсем дурак? Чему вы научились в психологическом плане? За новые навыки вы будете получать баллы, их можно обменять на гигабайты.

– А сколько баллов и сколько гигов? – спросил бисёнен.

– Один навык – десять баллов. За тысячу баллов – один гигабайт. Подумай, как это выгодно, – улыбнулась Аннелиза.

– Мы потерпим, – сказал бисёнен. – Мне не нужно сто навыков обслуживания вонючего мужла. Я намерен и дальше жить один.

– Я тоже, – промямлил Виталик. – Ну, я, эээ… научился уважать женское достоинство Андрея.

– Так, – Аннелиза загнула указательный палец.

– Я понял, что нельзя говорить нехорошие вещи про то, что Андрей не умеет готовить и носит всякое говно.

Аннелиза загнула средний палец.

– Я понял, что, когда тебя пиздят, надо молчать, – продолжил Виталик. – А то еще больше запиздят.

– Очень хорошо, тридцать баллов и еще десять в подарок, за смекалку, – сказала Аннелиза. – А чему научился Андрей?

– Я понял, что даже такая ничтожная шавка, как Виталий, может укусить, – сказал бисёнен. – Еще я понял, что шавке надо накладывать в тарелку, типа так она себя больше уважает… А гигабайт мы получим только после тысячи баллов или в рассрочку? И можно мне не делиться с чмырем?

– Нельзя, – рявкнула Аннелиза.

– А, ну, это, я еще научился делиться с чмырем, – спохватился бисёнен.

– Итого семьдесят баллов, – сказала Аннелиза. – Приятного вечера, мальчики. Мне на распродажу в Смарте надо успеть до восьми.

– Подождите! – крикнул Виталик. – Вас не смущает, что мы оба парни? У нас же детей не будет! Какой в этом смысл?

– Смысл всегда найдется, – Аннелиза отключилась.

– Это никуда не годится! – Виталик запросил Анну Альбертовну.

– Чего? – спросила Альбертовна, вытаскивая из волос прибор моментальной завивки. Она уже успела вернуться домой и вышла на связь в махровом халате. За ее панорамным окном открывался вид на городскую свалку, над которой парили крупные откормленные чайки.

– Того! – крикнул Виталик. – Какой смысл держать вместе двух парней?! У нас же детей все равно не будет! – Во-первых, не ори, – сказала Альбертовна. – Во-вторых, дети – дело наживное, яйцеклетки мы вам вырастим за недорого. В-третьих, у нас в стране на одну девушку репродуктивного возраста приходится пять мужиков. В-четвертых, из-за вас, тунеядцев, могут пенсионный возраст поднять до семидесяти лет! Уже был такой законопроект! Я и так свожу концы с концами! Работаю как лошадь! Все мое поколение пашет за вас! А вы, здоровые мужики, дрочите на свои картиночки и сидите на пособии! Сколько можно вас содержать? Сколько, я спрашиваю?

– Не знаю, – промямлил Виталик. – И что, если мы поебемся, пенсионный возраст не поднимут? Я же все равно работать не буду, где работа, а где ебля?

– Слушай сюда! – лицо Альбертовны стало багровым. – Вы – бесполезные утырки! Сидите дома и жрете свою дрянь! Эксплуатируете женский труд! От вас государству все равно никакого толку! Но вы можете родить новые рабочие руки и воспитать их! Вы же все равно дома сидите!

– А кто будет рожать? – с деланым равнодушием спросил Андрей.

– Вы оба. Сначала делаем яйцеклетки из стволовых. Потом вы оплодотворяете друг друга. Конечно, в лабораторных условиях, от вас требуется только дрочить. В брюшную полость через пупок вживляется искусственная матка, кожа растягивается, зародыш вводится тоже через пупок. И через семь месяцев искусственные роды.

Андрей молча ушел на кухню, чтобы справиться с новой травмой. Виталик последовал за ним.

– Кожа, значит, растягивается… – думал вслух Виталик. – Это, получается, у тебя будут растяжки на животе. И сосуды наружу. Плюс токсикоз… Это когда все время блюешь и ноги пухнут. Не самое приятное зрелище, н-да…

Андрея стошнило в раковину.

– Заткнись, – попросил он.

Андрей заявил, что готовить сегодня не будет, у него и так сильный стресс. В холодильнике лежали пирожные в трех белых картонных коробках. Он удивительно быстро расправился с первой, а на середине второй подозвал Виталика.

– Ты не боишься разжиреть? – спросил Виталик, давясь эклером со сливочным кремом.

– На себя посмотри, – бисёнен дал ему ложкой по лбу. – Ты жрешь меньше меня, а сам вдвое жирнее. Своя правда глаза не колет?

– У тебя складка на боку, – промычал Виталик.

– Хуйня собачья! – буркнул бисёнен, уминая бриошь. Он украдкой посмотрел на свое отражение в оконном стекле. – Нет у меня никакой складки на боку, это у тебя пузо висит.

– Есть, – упрямо сказал Виталик. – У тебя огромная жирная складка на боку.

– Ну покажи где! – бисёнен задрал кимоно.

Виталик схватил его за бок. Его как будто пробило током, бисёнен зарделся и убрал руку.

– Свинья, ты тупо хотел меня залапать. Больше я не поддамся на твой дешевый троллинг, – бисёнен запихал в рот песочную корзиночку с ананасами.

– Так а я не понял, чего мы обжираемся? – спросил Виталик. – У тебя булимия или пустая коробка нужна? Есть же тарелки, можно переложить.

– Ты прав. – Бисёнен начал перекладывать остальные пирожные на блюдо. – Я как-то сразу не додумался. Бисёнен накрыл пирожные пластиковой крышкой и поставил тарелку в холодильник. Взял из деревянной стойки ножницы и начал резать коробки на аккуратные прямоугольнички. Нарезав достаточно, он закруглил края.

Виталик сидел на табуретке и от скуки наблюдал за ним.

Бисёнен достал из ящика ручки с разноцветными чернилами и начал что-то рисовать на картонках.

– Это пасьянс «косынка», да? – обрадовался Виталик. – Я читал в «Космо», когда-то тни увлекались таким. – Это карты, дегенерат. В них можно играть. Например, в покер. Или в очко.

Виталик помнил, что покер – это какая-то древняя забава с Дикого Запада США, где проигравших расстреливали из кольта. Ему не очень хотелось в покер. «Лучше в очко», – попросил он.

У Андрея получались довольно красивые карты, с косорылыми самураями, монахами и девками в кимоно. На тузе пик он изобразил сцену изнасилования русского солдата японским, а на тузе червей – сисястую средневековую японку в тентаклях. Закончил он уже за полночь и сказал, что в очко они сыграют завтра.

Виталик, лежа на коврике, слушал ровный храп Андрея. Во сне бисёнен не пользовался чипом. Надо было набраться смелости и проткнуть его великолепное плечо. Виталик нашел инструменты и выбрал самую тонкую отвертку, чтобы Андрей не сильно пострадал. Прокрался в спальню и узрел лежащего бисёнена в свете луны. Прицелился, зажмурился и ткнул.

– Ты ебанат?! – Андрей вскочил и швырнул Виталика на ковер. – Ты что, думал, такой важный чип у меня в руке? Это усилитель!

– Не убивай меня! – взвыл Виталик. – Я больше не буду!

– Будешь! – бисёнен нашел набор для БДСМ и приковал Виталика цепью к трубе парового отопления.

– Ты фашист! – ныл Виталик. – Ты за все ответишь в Лионском суде! За семейное насилие теперь сажают!

Андрей обещал засунуть эту отвертку ему в зад, если не заткнется.

Утром Андрей первым делом нажаловался Аннелизе, что Виталик пытался его трахнуть без его согласия. Насильник сидел на цепи и молчал. Он боялся отвертки. – Можно поссать? – спросил он, когда Аннелиза отключилась.

– Щас, – красавец начал рыться в огромном шкафу.

– Что ты ищешь? – не выдержал Виталик.

– Ну, такую хуйню с катетером и трубкой, вставляется тебе в уретру и ты как бы ссышь себе в рот, – объяснил Андрей. – Позволяет экономить влагу, как в «Дюне». – Не зарывайся, уебок, – тихо сказал Виталик.

– Чего? – Андрей навис над ним.

– У таких ебанутых садистов всегда низкая самооценка, – нашелся Виталик. – Если ты над кем-то измываешься, значит, считаешь себя говном. И самоутверждаешься.

– Я не самоутверждаюсь, – обиделся Андрей. – Я подумал, это будет прикольно, когда ты сам себе в рот ссышь. Но если не хочешь весело проводить время, так и скажи. Зануда!

– Это ты зануда! Обсмотрелся эрогуро и строит тут из себя крутого! – Виталик уже боялся чихнуть.

– Ладно, ссы, – скомандовал Андрей.

Виталик терпел из последних сил.

– Да не ссы ты, ссы уже давай! – злился Андрей.

Виталик зажмурился, расслабил сфинктеры и ощутил, как что-то теплое скользит по его лицу. Он завизжал и открыл глаза. Желтая змея обвивалась вокруг его шеи, отрывалась и крутилась в воздухе. Бисёнен смотрел на него сияющим взором.

– Круто я умею, да? Как в «Жожо»! Водяной стенд!

– Он не водяной, – буркнул Виталик. – Ты не уважаешь мое достоинство, так что мне нассать на все твои умения.

Бисёнен чихнул, и золотой дождь пролился на Виталика.

– Извини, я не нарочно, – оправдывался Андрей. – Это ты меня отвлек своим тупым нытьем. Каждое такое действие требует целой серии сложнейших операций, нужно рассчитать сопротивление воздуха, направление волны, плотность жидкости и так далее. Нельзя вот так просто вживить чип и делать что хочешь. Я, понимаешь, год тренировался. Ну, когда ты шпилишь в фаркрай, а тебе приспичило, не будешь же ты делать под себя? Хочешь ссать – умей вертеться. Я для того и купил этот чип, чтобы ссать на дальние дистанции. Вот поэтому меня все зовут Голден Бой.

– Мне похуй, – Виталик отвернулся. – Мне вообще на тебя насрать. Между нами нет ничего общего, я никогда не буду твоим другом, так что подробности твоей жизни мне не нужны. Если смысл твоего существования – ссать кренделями, нам не по пути.

Бисёнен ушел на кухню, Виталик остался обтекать у трубы. Капли мочи вдруг поднялись в воздух, собрались в шар и ударились об стену. За окном хлынул дождь. Моча желтыми слезами стекала по белой стене, сливаясь в слова: «Боже, как все это заебало!».

– ЧМО тупое, – прошептал Виталик. – Ноль фантазии, только ебля и сортирные шуточки.

Цепь упала с его шеи, разомкнутое звено взлетело и начало хаотично царапать мокрую стену. Виталик ушел мыться. Намыливая член, он мечтал о доброй девочке, похожей на волшебницу Юкико с ее розовым кенгуру. Он уже представлял, как она печет ему печеньки в виде сердечек и кормит с ложечки омлетом, говоря: «Ааа!» После чего берет свой зефирный жезл и рвет на куски злобного мудака.

Пожалуй, это было не совсем реалистично. Виталик заменил печеньки на пампушки, а омлет – на украинский борщ. Девочка-волшебница раздалась в талии и облачилась во фланелевый халат.

Виталик обмотал чресла полотенцем и заглянул на кухню. Андрей плакал над свеклой.

– Все будет хорошо, – робко сказал Виталик.

– Нихуя не будет! – икнул бисёнен. – Я пробовал и так, и этак. Я поставил себе цель стать идеальной женщиной… которую все хотят… назло этой суке проклятой! Я поклялся, что у меня будет в тыщу раз больше парней! Все будут обожать меня! А ты ведешь себя как мудак! Ни хера не понимаешь! – Андрей вытер нос, прочертив алую полосу на щеке. – Даже ты, ничтожное ЧМО, не понял, какой я охуенный! А я так старался! Я смотрел курсы домоводства! Учился на заочке! Качал мышцу! Качал магию! Качал койны! Мне двадцать девять, и у меня нет ни одного настоящего друга! Я мог бы строить шаттлы, а вместо этого сижу в четырех стенах, смотрю бессмысленное говно, просираю время на игры и ссу кренделями! Меня хотят использовать как тупую самку! Как ходячий инкубатор!

Виталик попытался обнять его:

– Ты это… Я МГУ кончал заочно, только не помню уже ни хера.

– Уйди, – всхлипнул Андрей. – Мне от тебя ничего не нужно.

Виталик протопал в комнату и растянулся на кровати. Капли мочи на стене слились в слово «прощай». Андрей гремел дверцами кухонных шкафов – наверное, опять искал, чем унизить партнера. Виталик закрыл глаза и снова представил себе девочку-волшебницу Юкико. На этот раз она стояла раком, обмазанная сливочным кремом, и просила войти в нее.

– Твои фантазии убоги, как младшая группа детсада! – крикнул Андрей. – Подтяни подгузник, а то он у тебя уж больно свисает!

Виталик дрочил.

На кухне все стихло, потом что-то упало. Послышался хрип. Виталик продолжал дрочить. Спустив, он задремал. Когда он проснулся, дождь уже кончился, а на соседней стене оплывало слово «помоги».

Виталик побрел на кухню. Альфа-хиккан болтался в петле на фоне окна, придерживая веревку правой рукой. Виталик достал нож и полез на табуретку, чтобы освободить его.

– Дебил! – прохрипел Андрей. – Я не хочу рожать! Бери меня за ноги и тяни вниз! Видишь, у меня силы воли не хватает! Тело сопротивляется разуму!

На плите томился борщ. Виталик снял крышку, понюхал, помешал красное варево:

– А у нас есть сметана?

– Ну что ты за мудила?! – Андрей снова разрыдался.

Виталик налил себе полную тарелку, оторвал кусок багета и уселся жрать. Андрей все никак не мог отпустить веревку. Виталик налил добавки, наелся до отвала и сунул тарелку в раковину.

– Эй, а помыть?! – заволновался бисёнен. – Что ты за свинота?! Ты и у себя дома так делаешь?! Я тебе кто, домработница?! Взял и помыл!

Виталик влез на табурет и отвязал его.

Андрей кинулся к раковине и залил тарелку хлоркой. – Есличо, я девственник. У меня хламидий нет, – сказал Виталик, наблюдая, как бисёнен драит фарфор щеткой. – Ты бесчувственная скотина! – Андрей снова разрыдался. – Делаешь тут все для вас… а вам лишь бы критиковать. Даже помыть за собой не можете. Бесполезное, наглое мужло. Вы хуже баб! Я хочу всю жизнь прожить вдали от людей, в маленькой лесной хижине с собакой и котом. И добывать себе пищу охотой. Собирать грибы и ягоды. Нахуй вы мне не впились с вашим поганым сексом! Ненавижу!

– А интернет в этой хижине будет? – спросил Виталик.

– Будет, – всхлипнул Андрей.

– Тогда я с тобой.

– НЕТ! Там не будет интернета. Вообще никогда!

Виталик обнял Андрея, и бисёнен высморкался в его полотенце.

– Мы найдем этот лес, – обещал Виталик. – Найдем собаку и кота. И горячие источники. Построим хижину и онсэн. Я буду тереть тебе спинку. Только не плачь.

– Очень надо, чтобы всякие утырки терли мне жопу, – всхлипывал Андрей. – Мне нужно понимание, а не чтобы меня лапали.

– Я буду понимать. Я буду очень понимать, – обещал Виталик. – Ты можешь рассказать мне абсолютно всё.

– Шесть лет назад я встретил девушку, – начал Андрей. – Она работала стюардессой на внутренних японских авиалиниях. Всегда мечтал жениться на японке.

– Вот прямо так встретил? – удивился Виталик.

– На форуме, – уточнил Андрей. – Мы вместе шпилили в долбаный фаркрай. А потом обручились. Я послал ей кольцо с огромным сапфиром, под цвет ее глаз… «Почтой России»…

– А она оказалась бородатым мужиком из Саратова?

– Из Ростова, – всхлипнул Андрей. – А я, дурак, не верил, что в интернете девушек нет. Все мужики – твари поганые! Им от нас нужно только одно!.. А я, между прочим, инженер-конструктор! Я МГТУ кончал, с красным дипломом. Заочно! Я даже дипломную сам писал! Я рисовать умею! И тут меня стебет старое ЧМО с нулем интеллекта! Знаешь, как обидно?! Я не для того учился и работал над собой! Чтобы какая-то сволочь надругалась над моими чувствами!

– Все парни – мудаки! – согласился Виталик, гладя его льняные волосы. – Мы не подпустим к нашему онсэну ни одно мужло. Только няшных трапиков. А натурасты, бабы и лжецы будут гореть в аду!

– Они смеялись надо мной! Все эти мудаки! Они говорили, что с моей рожей можно быть только пассивом! Что у меня характер бабский!

– У тебя очень мужской характер, – шептал Виталик.

– Представь себе, этот проститут, который живет за счет парней, говорит, что у меня характер бабский. Если я баба, то кто тогда он?

– Он шкура!

– Правильно, шкура! Шалава проклятая!

Виталик накормил обессилевшего Андрея борщом, сам помыл посуду и отвел бисёнена спать. Андрей вздрагивал во сне и сбрасывал одеяло. Аннелиза вышла на связь, взглянула на машущего руками Виталика и с понимающим видом отключилась.

Виталик проснулся от странных звуков. Сверло, скрученное из вертела для духовки, вгрызалось в дверь. Андрей обливался потом, налегая на ручку, обмотанную полотенцем.

– Какого хуя? – спросил Виталик.

– Я иду к нашей мечте, – объяснил Андрей. – Прямо сейчас.

– А мы не можем подождать месяц и легально пойти к нашей мечте? – Виталик зевнул.

– Мне не нужен друг, который не хочет бороться с системой! – объявил Андрей. – Давай, конформист! Отсиживай жопу, рожай быдло! Не тому нас учила Александра Коллонтай!

За побег им полагалось полгода в колонии общего режима, где мотали срок злостные педофилы. Виталик решил, что это лучше, чем роды. В колонии будут вкусно кормить и показывать порно на общем вечернем сеансе, а дома придется рожать и нянчить рабочие руки. Он стянул с кровати простыню и накидал в нее разные нужные вещи. Вышло тяжеловато. Он переложил часть барахла в пододеяльник. Андрей уже закончил с дверью и ждал его. Гремя деревянными сандалиями, они побежали к лифту.

Против ожидания, их никто не преследовал. Даже ошейники, которые должны были сработать при удалении на километр, не светились и не издавали звуков.

– Может, они изменили дальность? – рассуждал Андрей, сидя в кустах на бульваре Кочаравы. – Или просто забыли ввести данные?

– Есть мнение, что на нас просто забили, – ляпнул Виталик. – Никто не будет следить за каждым хикканом двадцать четыре часа в сутки. В собесе думают, что мы ебемся, поэтому не беспокоят.

– Как они смеют так думать! – взволнованно шептал Андрей. – Я не из тех парней, которые легко доступны! Я девственник! Я прямо щас пойду к ним и скажу, что мы не ебались!

Виталик удержал его за пояс:

– Позволь тебе напомнить! Ты не так давно говорил, что вызывал эскорт. Значит, либо ты не девственник, либо это твои фантазии.

– Вызывал! – крикнул бисёнен.

– И?

– Я заказал красивого мальчика. Приехал бородатый мужик в матроске!

– И?

– Получил пару палок. По голове! – смущенно сказал бисёнен.

– Он или ты? – злорадствовал Виталик.

– Буду краток: с того дня я начал качаться. Слушай, жирный, ты задаешь слишком много вопросов.

По брусчатке пробежал разбуженный криками бисёнена кот. Это был грязный белый кошак, весь в репьях, налипших на густую длинную шерсть. Виталик заметил, что на спине у кота болтается какая-то большая нахлобучка. Кот сел рядом с урной-аннигилятором и принялся нервно вылизывать яйца. Нахлобучка откинулась назад, как полы плаща.

– Это лишние лапы, – прошептал Андрей. – У кота шесть лап! Четыре своих и две от приросшего к спине мертвого эмбриона! Таких котов всего трое в мире, один в Китае, другой в США, а третий в Брянске!

– Я уверен, такой кот приносит счастье, – прошептал Виталик. – Видишь, жизнь налаживается! Кот у нас уже есть!

– Ты знаешь, сколько в коте паразитов?! – бисёнен отпрянул, как будто Виталик уже был заражен ими. – Эхинококки проникают в мозг и в глаза. Их ничем не выведешь. Ничем!

– Ну смотри, какой славный котик! Я назову его Славик… Изяслав… Кис-кис-кис! Славик, ко мне!

Кот медленно приблизился к Виталику и потерся лишними лапами о его хакама.

– Славик, молодец! Киска-умница! – Виталик почесал его за ухом. – Мы тебя надрессируем, будешь ловить голубей на первое время.

Кот понимающе заурчал.

– А ты можешь читать мысли кошаков? – спросил Виталик, выбирая репьи из шубы Славика.

– Могу. Но этот ни хера не думает. Бессмысленная скотина.

– Всем охаё, товарищи сараривумен! – раздалось из динамика на столбе. – Начинаем производственную гимнастику! Кто отсиживает зад в душном офисе? Только не мы, казачки! Вспомним, как наши предки скакали по степи на коне, а по праздникам плясали вприсядку! Начинаем с бега на месте! Джотто маттэ, не забываем надеть спортивное кимоно!

– Блядь, я ненавижу радио, – простонал Виталик.

– Ёбаная смесь японского с нижегородским, – сказал Андрей. – Кстати, я читал «Горе от ума». Знаешь, кто такой Грибоедов?

По центру бульвара пробежала стайка школьниц в розовых клетчатых юбках и блузах с отложным воротником.

– Ноги на ширине плеч, наклоняемся вперед, ниже, ниже, девчонки, не бойтесь показать панцу! – вещало радио «Казачка».

– Присоединимся? – спрашивал Виталик, жадно глядя из кустов.

Школьницы уже делали «ласточку», стараясь задрать ноги как можно выше. Подтянулась толпа пенсионерок в махровых спортивных кимоно и пара теток в красных шелковых ципао. Андрей вылез из кустов, таща за руку Виталика. Они пристроились в последнем ряду, Виталик начал махать руками, пялясь то на юбки школьниц, то на мамку в ципао.

– Какой привлекательный молодой человек! – сказала бабуля в голубом кимоно.

Виталик зарделся и ответил, что всегда старается следить за фигурой.

– Вообще-то, я киберспортсмен, – начал объяснять Андрей. – Я редко разминаюсь на улице, у меня очень напряженный график. Утром Фаркрай и «Темные века», днем я тестирую новинки, вечером «Проклятье Кошака», ночью «Кровь Окаянного Пса». И, конечно, Голден бой, куда без него. Я сплю всего пару часов в сутки. Трижды представлял нашу страну на международных ЛГБТ-играх, ежегодно побеждал на универсиаде по Фаркраю. Если надо, могу и в танки, и в беспилотники.

– Это правильно, мальчик, – улыбалась бабуля в голубом кимоно. – Кто, если не киберспортсмены, будет защищать Родину?

– Вот так я и говорил нашему социальному работнику! – пыхтел Виталик. – А то «задроты», «тунеядцы». Кто, если не мы, ответит китайцам и СШП в день Армагеддона?

– Задроты? – тетка в красном ципао обернулась, вытирая потную шею. – Где задроты? Повбывала бы! Шпилят в свои окаянные псы, а потом позорят нашу страну своим пидерспортом. А мы в это время гнем спину на производстве!

– Дорофея, ну какое производство? Разве сидеть на кассе – это производство? – пыталась ее урезонить бабуля.

– Да на кассе сидеть – это еще хуже, чем кирпичи таскать! У меня после каждой смены спина отваливается. Слышишь, как хрустит? – Тетка начала изгибаться и махать руками, чтобы бабуля послушала, как хрустят ее суставы.

– С этого места поподробнее! Где задроты? Какие задроты? – спросила бабуля в персиковом кимоно. – Это правда, что задроты насилуют детей?

Виталик чувствовал, как пот капает с волос, струится вдоль позвоночника и стекает по ногам. Утреннее солнце и стыд жгли хиккана со всех сторон.

– Девки, здесь педофилы! – крикнула вторая тетка в ципао. – Вот эти два в юбкоштанах! Ишь, разоделись в наши шмотки, спермобаки проклятые! Приперлись объективировать честных женщин!

– Меня от тебя тошнит! – взвизгнул Андрей. – Уродина в китайском шмоте!

Дорофея попыталась заехать Андрею в лицо ногой, он отшвырнул тетку и нырнул в кусты. Виталик бросился за ним. Они перебежали проезжую часть и протиснулись в живую изгородь из стриженых туй. За ней простирался уродливый дикий газон с колкой степной травой. Вдали виднелись многоэтажки с пиксельной облицовкой.

– Выходи, насильник! – кричали тетки.

Виталик и Андрей мчались по газону. Прочные, как проволока, травинки цеплялись за гэта. Виталик сбросил сандалии, но без них стало еще хуже, как будто он шел по гвоздям. Вдали стрекотал геликоптер. Что-то белое мелькнуло в траве.

– Это кот! – обрадовался Виталик. – Он нас выведет, у него инстинкты!

– Ты меня бесишь! – Андрей перекинул Виталика через плечо, подхватил гэта и побежал в два раза быстрее. – Не тяжело? – спросил Виталик минут через десять. – Ты уже в курсе, куда мы бежим?

– Подальше отсюда!

– Ты как баба, сперва делаешь, а потом думаешь!

Андрей сбросил Виталика на копну сена:

– Тысяча извинений, мы забыли спросить благородного дона про его высокоученый план.

В десяти метрах от них стояла живая изгородь из кустов барбариса, за которой начинался квартал бюджетной застройки. Андрей напряженно думал. Внезапно он лег и начал закидывать себя скошенной травой.

– Я хочу спать, – объявил он. – Я потерял много сил, нужно три часа на восстановление. Закопай меня так, чтобы хакама не торчали, а то с воздуха сразу найдут.

Через минуту красавец уже храпел.

Стрекот геликоптера приближался, вскоре показалось и само транспортное средство, низко летящее над газоном. Виталик закашлялся, когда его накрыло облаком инсектицида. Спящего красавца вырвало на землю, его лицо опухло и покраснело. «Помрет», – понял Виталик.

Кот-мутант деловито подбежал к Андрею и укусил его перекачанное бедро. Андрей вскочил и задрал штаны:

– Проклятое животное! Теперь нужна сыворотка от бешенства! Все пропало!

На атласной коже красавца выступили две капельки крови. Андрей пошатнулся и упал.

– Есть мнение, что котик спас тебя от отека Квинке, – сказал Виталик. – Думаю, кот лабораторный, на нем испытывали разные сыворотки, и он сам научился генерировать то, что нужно пациенту. Коты даже от рака лечат! Я читал в «Космо»… Славик молодец!

Кот довольно заурчал и принялся вылизывать яйца. Виталик осторожно выбрал репьи из его лохматой шкуры и как мог расчесал ее пальцами.

– Хочу жрать, – сказал Андрей.

Виталик подумал, что в новом квартале точно найдется пара фастфудов, где можно поесть, пока все фемки на работе. Но где взять деньги? Социальная служба, наверное, уже запросила блокировку счетов. Он вопросительно взглянул на Андрея.

– Чего? – буркнул тот, смачивая ранки слюной. – У меня от твоего чертова кота будет сепсис.

– Ты тупой пидор и баба, – подумал Виталик. – Спорим, ты сейчас не можешь читать мои мысли?

– Щас как дам в лоб, – неуверенно сказал Андрей. – Ты, наверное, думаешь про меня всякие гадости.

– Неплохая интуиция, – похвалил его Виталик. – Ты ведь потратил остатки заряда на тех теток, я прав?

– Не буду отрицать… – Андрей потер переносицу.

Виталик зашел сзади и пнул своего мучителя в правую почку.

– Давай, гиена, рви мертвого льва, – сказал Андрей, усаживаясь в позу лотоса. – Только такие ничтожные людишки, как ты…

Виталик пнул его в левую почку.

– Мразь! – Андрей разрыдался. – Я и без чипа могу свернуть тебе шею, но не делаю это просто потому, что я не такой садист и насильник, как ты! Сначала объективировал, как последнюю шлюху, теперь начал избивать!

– Так ты же сам… Ладно, не важно… – Виталик осторожно просунулся в живую изгородь. Он увидел коричнево-голубую многоэтажку с пекарней на первом этаже. На вывеске от руки было написано: «Гонконгские вафли».

– Хочешь вафлю? – спросил Виталик.

– Не смей! – воскликнул Андрей.

– Вафля не простая, а гонконгская, – объяснил Виталик. – Я, правда, не в курсе, что это такое, но китайцы говна не придумают.

– Ну ты и деревня! – авторитетно сказал Андрей. – Как я за них заплачу, если я разряжен? Хотя, конечно, можно зарядиться и в кафе…

Он перепрыгнул через кусты, Виталик потрусил за ним, брякая гэта и стараясь не наступать на больные места. Кот бежал впереди всех.

Пустое кафе было оформлено в стандартном «неповторимом стиле» готового бизнеса, который Виталик много раз видел в «Космо». Обычно неповторимый стиль различался основным узором, который наносили на все икеевские заготовки, от диванов и плафонов до салфетниц и подсвечников. Узор в свою очередь различался по тону и иногда по цвету. Только очень дорогие заведения могли себе позволить индивидуальный дизайн мебели и аксессуаров. В этом кафе была тема «Бамбук» с зелено-коричнево-соломенным цветовым набором. За стойкой зевала администраторка в голубом ципао, затканном желтыми хризантемами.

– Какая милая киса, – сказала она. – У нас с животными нельзя, придется оставить кису на улице в зообоксе. Или пристегните кису к велосипедной стойке, если у нее клаустрофобия.

– Это очень умная киса, – объяснил Виталик. – Он из лаборатории, может лечить бесплатно. Если у вас остеохондроз или аллергия, Славик поможет.

– Вам не удастся расплатиться услугами кисы, – администраторка напряглась. – Зарядиться тоже не получится.

– Послушай, сучка! – глаза Андрея налились кровью. – Сейчас ты мне дашь зарядку и испечешь две сраные вафли, иначе сильно об этом пожалеешь. Мне терять нечего! Я очень, ОЧЕНЬ известный обзорщик. Я напишу очень, ОЧЕНЬ плохой отзыв у себя в сториз. Ты в курсе, что такое бизнес с нуля?

– Проклятое мужло! – администраторка швырнула ему карточку с паролем и ушла печь вафли.

Виталик в это время устроился за столиком у окна и спрятал кота под диваном. Включился телевизор. Андрей плюхнулся на диван рядом и уставился на экран. Он вытащил из стены кабель магнитной зарядки, обтер его бактерицидной салфеткой из пачки на столе, понюхал и запихал себе в глотку, сдерживая рвотные позывы.

Шли новости. Виталик ощутил внезапную слабость и положил голову на стол, из оцепенения его вывел тычок под ребра.

– Нас ищут?!

– Ххххх! – Андрей ткнул пальцем в сторону телевизора.

– Киберспорт несовместим с материнством, – улыбаясь, говорила дикторка. – Сегодня утром один из участников социальной программы по улучшению демографии решил израсходовать накопленный совместно с партнером гигабайт на онлайн-игру «Темные века». Находясь на седьмом месяце беременности, Ярослав М. не учел опасности, которую таит в себе игра. Вступив в поединок со странствующим рыцарем, Ярослав получил мощный удар в область печени и упал с коня. Чрезмерные физические нагрузки на область таза привели к отслоению плаценты от стенок искусственной матки, бригада врачей из-за пробок прибыла слишком поздно, и родителя спасти не удалось. Ребенку на данный момент ничто не угрожает, он находится в детской реанимации. Заботу о малыше возьмет на себя администрация станицы… Борьба с клещами полным ходом идет в Краснодарском крае. Два миллиарда рублей потрачено на обработку местности с воздуха, на борьбу с вредителем брошено шестьдесят единиц техники. Людям, страдающим аллергией на инсектициды, рекомендуется…

– Вам вафли с чем? – крикнула администраторка.

– Мне с лососем, ему с колбасой, – крикнул Андрей, выблевав кабель. – И еще мне большой макиато.

– Понятно, – крикнула администраторка. – Макиато с сахаром или заменителем?

– Я в себя отраву не пихаю, это вы, бабы, сидите на сукралозе, – возмутился Андрей.

Администраторка вышла из подсобки. Вспыхнула панель кофемашины. Андрей уже было сунул кабель в рот, но схватился за голову и выбежал из кафе.

– Натыкают гаджетов куда попало, а потом воют, – радовалась администраторка. – Понимаю твое удивление. Конечно, чем сильнее сигнал, тем больше фонит устройство, чем ближе к мозгу, тем больнее. У меня, например, Содействие в правой ноге, а у твоего приятеля в левом желудочке его тупого мужского мозга. При этом мой радиус воздействия 15 метров, а его – всего 20.

– Извините, но я вас боюсь, – подумал Виталик. – У меня никогда не было никаких чипов и я без них прекрасно обходился. По-моему, ковыряться в чужих мозгах – это извращение.

– Зато наше общество стало более честным, справедливым и открытым, – возразила администраторка. – Кстати, советую вернуться, на зоне не посмотрят, что тебе сорок.

– Так я пойду? – подумал Виталик.

– Я уже сняла у твоего приятеля за вафли, можешь поесть, пока полиция не приехала.

– Блядь! – подумал Виталик.

Ствол молодой крымской сосны подлетел к витрине и уперся корнями в стекло, с корней валилась земля с кусочками асфальта. Панель кофеварки снова вспыхнула, дерево упало.

– Капучино? – спросила женщина.

– Пожалуйста, не вызывайте полицию! – попросил Виталик. – Мы же вам ничего плохого не сделали? Можно мы просто пожрем и уйдем? Видели в новостях про того мужика? Это же настоящее убийство!

– Сам же виноват, нехер было скакать в своем стиме.

Через кафе проплыл поднос с едой и приборами. На тарелках лежали огромные свертки из теста, напоминающего коричневый пуховик. Внутри одного виднелась колбаса с помидорами и чем-то белым, из другого торчали листья салата и розовые ломтики невиданной рыбы. Виталик ухватил тот, что с рыбой. Вкус ему не очень понравился, но он продолжал жевать, чтобы не досталось партнеру.

– Ах ты тварь! – крикнул Андрей. – Вы уже заодно? Не думай, за предательство срок не скостят!

Он вошел в кафе с газоблоком в руке. Голова красавца была замотана фольгой, вероятно из мусорного бака. – Ёб твою хаха! – женщина метнулась в подсобку и заперлась там.

Андрей швырнул газоблок в барную стойку, посыпались бокалы. Он молча взял тарелку со второй вафлей, поставил на нее стакан с макиато и махнул свободной рукой Виталику. Тот поспешно забрал капучино и недоеденную вафлю.

– С бабами надо жестче, – Андрей мотнул головой, пытаясь поправить шапочку из фольги. – Я думаю, стоит совершить набег на магазин. Купим шлемы и нормальную обувь.

От фольги пахло запеченной свининой.

Они брели по пустынному кварталу с тарелками в руках, за ними неслышно следовал шестилапый кот. Жилой комплекс был совсем новый, в окнах некоторых квартир висели таблички «SALE». В середине двора стояли газовая заправка, пустой магазин и автомойка на пять боксов. Скрипели качели на детской площадке. Солнце поднималось все выше, липкая жара душила Виталика, громко стрекотали сверчки.

– Кстати, наша мечта неосуществима, – вдруг сказал Андрей. – Ну, насчет онсэна в лесу. Дело в том, что этот город находится в степи. Сосна Палласа очень плохо приживается, ей нужен Крым или Кавказ, где она растет в естественной среде. Та, которую я выдрал, была полумертвая… Я скоро оглохну от этих тварей, надо спиздить дихлофос.

Вдали крякнула полицейская машина. Андрей сунул в рот остатки вафли и выкинул тарелку со стаканом.

– Может, просто найдем работу? – спросил он с набитым ртом. – Я инженер-конструктор, если помнишь. Правда, не уверен, что хоть одна из моих разработок сможет взлететь. Нужно вспомнить теорию, потом практика… А брать они предпочитают малолеток без собственного мнения… У тебя какая специальность?

– Философия техники и гражданская авиация… Только я все забыл уже…

– Сгодится кофе наливать. Будешь как эта сучка. Спорим, у нее красный диплом? Сдавала ртом у препода на хате… И всего добилась. Свой бизнес, сильная независимая женщина. Управляет подносом. А главное – ей все равно полагается дотация. Можно работать в минус. Имитация деятельности, это просто мерзость. Допустим, она подняла жопу, донесла ее до кафе и за день заработала ноль, но это все равно работа. Если я целый день бегал в стиме и заработал штуки три, это не считается, потому что я официально не трудоустроен. Она для общества ценный и уважаемый член, а я виртуальное говно. Спорим, тот парень, который умер, зарабатывал больше, чем она? Мизандрия, вот как это называется!

– Можем тоже открыть кафе, – предложил Виталик. – Ты даже лучше готовишь.

– Во-первых, для мужчин дотации не предусмотрены, мы же класс угнетателей. Во-вторых, не для того я пахал в МГТУ, чтобы заниматься тупым механическим трудом.

Полисмобиль крякнул совсем рядом. Две рослые женщины в форме вышли и направились к ним. Виталик понял, что бежать глупо.

– Спасайся, – прошептал он. – Я задержу их.

– Берите меня! – красавец сбросил одежду. – Жрите, радфемки проклятые!

Полисменки попятились. Андрей бросился за ними. Стражи порядка успели залезть в машину и поднять стекла, голый красавец запрыгнул на капот и направил струю в лобовое стекло. Женщины зажмурились и завизжали. Когда упали последние капли, он спрыгнул, сделав сальто. Водительница включила сирену и медленно выезжала из квартала задним ходом.

– Он у тебя не такой большой, как ты думаешь! – крикнула с балкона старушка. – Щас как оболью с чайника! Ссаный акробат!

Оскверненный полисмобиль вдруг остановился и поехал вперед.

– Сдавайся, мужло! – раздалось из громкоговорителя. – Тебе все равно некуда бежать! Вокруг станицы степь! Ты не выживешь в дикой природе!

– Лучше сдохнуть, чем быть инкубатором! – крикнул Андрей.

– А он прав, – сказала одна полисменка другой. – Парень, мы тебе сочувствуем, но пойми: это наша работа. Никто не хочет быть инкубатором. Но без этого мы вымрем. Если ты патриот, если тебе не все равно, вернись и выполни свой гражданский долг.

– Ну так вот он я, берите! Но для этого надо выйти из машины! – Андрей помахал им членом. – То-то же, физическое превосходство мужчин над бабами не миф, а реальность.

Подбежала тетка из кафе, она несла погружной гриль, похожий на раскаленную шпагу.

– Эй ты, шапка из фольги! – крикнула она. – Еще кофе? Или пустим свинью на шашлык?

– ПОЙДЕМ ОТСЮДА, – отпечаталось в мозгу Виталика.

Сильные бритые руки подхватили его и потащили прочь. Полисмобиль мог легко проехать по степи, но дамы отправились в автомойку, громко обещая вызвать подкрепление.

За новым кварталом раскинулась степь с бледной выгоревшей травой и редкими деревьями. Дальше виднелось что-то свежее и зеленое, похожее на поле, если бы не паруса и непонятные летательные аппараты, похожие на дутые парашюты. На горизонте чернели разрушенные многоэтажки старого города. Андрей тащил Виталика минут двадцать, затем силы оставили его.

– Дай штаны, – сказал Андрей, приминая траву и пытаясь лечь поудобнее под высоким деревом. – У тебя рубаха длинная.

– Тебе и так хорошо, – ответил Виталик. – Тут все равно никого нет. Кстати, что это за ягоды там, наверху?

Темно-бордовые ягоды, похожие на малину, змейкой поехали в рот красавца.

– Это шелковица. Мне все равно не нужны штаны с твоей вонючей жирной жопы. Мне нечего стесняться, мое тело идеально. Хочешь жрать – собирай сам.

Большой листок прилип к чреслам Андрея. Через минуту красавец уже храпел.

– Тоже мне, Аполлон, – Виталик пнул ствол невиданного дерева. Ягоды посыпались в траву. Виталик подобрал и съел несколько штук, снял белое нижнее кимоно и укрыл партнера.

Солнце уже пекло вовсю, дул сильнейший ветер, над степью поднялся мираж в виде сверкающей полоски воды. Виталику стало страшно, он решил, что они умрут от обезвоживания. Через час над ними низко-низко пролетел геликоптер все с теми же химикатами. Шестилапый кот возник буквально из ниоткуда и укусил ногу спящего. Андрей вскочил:

– Как эта тварь сюда попала? Ты его нарочно подучил меня кусать? Мелкая, низкая месть ничтожного человека!

Виталик не удостоил его ответом.

Андрей надел кимоно, Виталик остался в хакама и хаори, теперь было уже не так жарко.

– Что ты такое? – спросил Андрей, взяв кота за шею и подняв над землей.

– Поставь меня на землю, – сказал кот. – Вам лучше вернуться. Здесь кончается зона обслуживания. То, что вы видите, фелиноид с набором лекарств и вакцин. Ты аллергик. У Виталия цирроз печени и кардиомегалия.

– А если я откручу тебе башку? – спросил Андрей.

– Умрешь, – ответил кот.

– Это именно то, чего я хочу, – красавец выпустил кота, животное взлетело на дерево. – Эй ты, шерстяная тварь! Нас вообще хотят поймать или нет? Или вы там в вашем собесе просто издеваетесь над двумя несчастными парнями, которые не могут найти свое место в жизни?.. Что ты такое? Ты кто-то из бабья? Я тебя вообще знаю?

– Я не вправе разглашать эту информацию, – сверху посыпались ягоды, листья и мелкие веточки, кот пытался лечь поудобнее. – Поверь, вам некуда бежать. Там нет электричества и пресной воды. Вы оба бесполезны. Кстати, полицию вызвал не я, это была гражданская инициатива на местах.

– Не верю! – красавец высоко подпрыгнул и схватил кота за хвост. Кот отключился и повис у Андрея в руке.

– Просто оставим его тут, – растерянно сказал Андрей. – Как думаешь, нас ищут или нет? Или всем плевать? – Всем похуй, – ответил Виталик. – Но кота нужно взять с собой. Я без карсила долго не протяну.

– Как, блядь, оно открывается? – Андрей, уложив кота на траву, искал зазор в его шкуре. Потянул за лишние лапы, они разъехались в стороны, обнажив стальной каркас с ампулами внутри. Маркировка была сделана на девангари.

– Я только японский учил, – сказал Виталик.

– Застегни мой чехол, – сказал кот. – Я врач неотложной помощи, меня ваш соцработник вызывала.

Виталик с опаской пощупал края шкуры, в них было встроено что-то твердое, шкура сомкнулась сама собой. Он понял, что это магнитная застежка. Лишние лапы поднялись и развернулись в большие крылья. Кот повернул в сторону жилого квартала, разогнался и полетел, приподнявшись над полем сантиметров на пять. Трава за его хвостом расходилась волнами.

– Двуличная тварь! – бросил Андрей ему вслед. – Так убедительно косил под настоящего… Даже яйца вылизывал. Все они врут, что заботятся о тебе, а на самом деле им нужно только одно. Сделать тебя марионеткой правящего режима. Заставить платить рублями вместо крипты. Покупать российское барахло. Смотреть тупые передачи. Я их давно раскусил!

Кот поймал потоки воздуха и набирал высоту, теперь он был похож на белую сову. Он парил над полем, словно выискивая свою жертву.

– Я бы тоже так хотел, – сказал Андрей. – Улететь от этой гнусной реальности. Как Илон Маск.

Долетев до ближайшей крыши, кот уселся на ней, некоторое время его крылья еще можно было разглядеть, потом он сложил их и пропал из виду.

– Пошли, – скомандовал Андрей. – Лучше сдохнуть, чем быть рабом.

Он двинулся в сторону зеленого нечто, по которому плыли паруса. Ветер игриво приподнимал полы его кимоно.

– Ты щас как Навсикая из долины ветров, – подумал Виталик. – Такой же голожопый.

Андрей ничего не ответил, и Виталик понял, что он разряжен в ноль.

Они шли по степи около часа, Виталик весь просолился, как вобла, которую однажды привезли в подарок из службы доставки. Андрей снял кимоно и повязал им голову. Зеленое нечто было уже недалеко, ветер стих, паруса уплыли. На берегу росли одичавшие деревья с какими-то ягодами и плодами, кое-где стояли старые бытовки и заброшенные дома, за открытыми дверями бытовок виднелись почерневшие от плесени унитазы и душевые кабины. Рядом с домами на лавках валялись пожелтевшие и посеревшие подушки, полуистлевшие одеяла и покрывала. Поскрипывали деревянные рамы. На поваленных оградах лежали сломанные ураганом деревья. Над крышами висели обрывки проводов. Ржавые трубы арками возвышались над остатками ворот и калиток.

– Здесь жить нельзя, – прервал долгое молчание Виталик.

– Вали, – ответил Андрей. – И я тебе докажу, что можно. Если раньше от родов не помрешь.

Андрей обследовал каждый дом на предмет плесени, дыр в кровле, наличия/отсутствия стекол в окнах. Открывал краны, приглядывался к электросчетчикам, осматривал и нюхал плиты, словно надеясь, что заброшки еще снабжаются газом.

Беглые хикканы отдыхали на большом дворе со штабелями давно посеревшего бруса и газоблоков. Владельцы, видимо, хотели возвести на участке второй дом или мини-отель и уже залили фундамент, но что-то пошло не так. Посреди двора стояла беседка с кирпичной печью, крепкими скамьями, столом и почти целой черепичной крышей. Андрей улегся на скамейку, подложив локоть под голову.

– Они все погибли, – сказал Виталик. – Смотри! Вот тут их жахнуло взрывом!

На закопченном фасаде виднелись серые силуэты людей, закрывающих лица руками.

– Это граффити, придурок, – ответил Андрей. – Картинки, нарисованные баллончиком с краской, как любительская манга, только на стене. Но что-то здесь точно произошло. Людей, которые здесь жили, явно больше нет. Возможно, эпидемия либо газовая атака. Меня напрягает только отсутствие скелетов. Возможно, тела забрал карательный отряд.

– У этого проклятого государства все возможно, – кивнул Виталик.

– Кажется, этот дом сохранился лучше остальных, – промолвил Андрей. – Тут большие запасы горючих материалов. И есть колодец.

– Я знаю, это такое место, где древние добывали воду, – кивнул Виталик.

– Это вон та бетонная срань у забора, – объяснил Андрей. – Там глубокая как бы шахта и на дне вода.

– Уверен, что не канализация?

– Абсолютно. Здесь нет и быть не может канализации, везде выгребные ямы. Я буду спать, охраняй меня. Вечером поменяемся.

Андрей отключился, через несколько секунд он уже храпел, приоткрыв рот и свесив правую руку на траву.

Солнце клонилось к закату, над водой повисли серые облака, ни одна травинка не шевелилась. В это время Виталик обычно заваривал пятый дошик и открывал третью бутылку пива, а по праздникам и выходным наворачивал пельмени «Хозяин Алтая» с почти натуральной сметаной. Невыносимо хотелось жрать. Он вспомнил, что беременным вроде полагается усиленное бесплатное питание.

– Предатель, – прошептал Андрей. – Не отдавай меня им…

– Я думал, ты разряжен, – сказал Виталик.

– В ноль, – подтвердил Андрей. – Обычное логическое мышление. Сейчас ты надеешься навернуть дошик или пельмешки, залить это говно пивасом и передернуть на свои вонючие моэслайсы. Я вижу тебя насквозь.

– Так я пойду? – Виталик встал, опрокинув скамью.

– Вали. – Андрей лежал, прикрыв лицо ладонью.

Виталик подошел к трехэтажному дому, подергал дверную ручку и не смог открыть. Заглянул в окна. Осмотрел большую емкость непонятного назначения с высокими бортами, внутри которой лежали сломанные ветки и сухие листья. Побродил вдоль забора, срывая одичавшую мелкую малину и крыжовник. Разглядел в темном углу листки земляники. Пнул ствол тутового дерева за забором, набрал в траве белых и розоватых перебродивших ягод. Нашел помойку, а там – несколько пластиковых ведер, садовый шланг, канистру и, что самое важное, – большой моток шпагата из стекловолокна, пожелтевший, но еще годный. Виталик рылся в помойке до заката. Его добычей стали швабра, половинки ножниц из нержавеющей стали, три больших ножа, тронутых ржавчиной, но еще вполне острых, и деревянный ящик с инструментами. У дороги он нашел упаковку с новыми тарелками и стаканами, столовые приборы и нечто в непромокаемом чехле, на котором было написано «Nordway». Все эти сокровища он принес партнеру. Он даже привязал камень к пластиковому ведру, набрал воды и помылся.

Андрей проснулся, похвалил Виталика за смекалку, одним рывком открыл дверь дома и пригласил партнера внутрь. Там не было ничего, кроме голых стен и мешков со стройматериалами. Дождь уже барабанил по крыше. Андрей первым делом раскатал на полу утеплитель и расстелил на нем ту непонятную штуку, объяснив, что это спальный мешок – лучший друг туриста. Лежа на спальнике, Виталик наблюдал, как Андрей осматривает предметы, найденные в доме. Уже совсем стемнело, но Андрей сделал факелы, как в «Темных веках».

– Как я и думал, это насос для воды, – радостно сказал Андрей. – Скажу больше, у нас есть бензиновый генератор. Считай, онсэн уже готов, только я еще не придумал, как воду греть. Видел во дворе бассейн из композита? Надо выкопать яму, выровнять дно и погрузить его туда. Сверху сделать настил. И все.

Виталик проснулся от шума во дворе: Андрей отмывал онсэн из шланга, возя шваброй. Яма была уже готова, по голой спине красавца струился пот, кристаллики соли сверкали на плечах. Ноги Андрея были все перемазаны рыжей глиной. Издав боевой клич, красавец перетащил бассейн в яму по пологому спуску, выровнял края и кинул внутрь шланг. Пока лилась вода, Андрей перемешивал цемент и укладывал вокруг бассейна газоблоки. Получалось что-то вроде ступенек. Зазоры он аккуратно засыпал песком, стараясь не попасть в чашу.

– Очень хочется жрать, – сказал Андрей, когда солнце снова клонилось к закату. – Нормальный парень догадался бы набрать мне ягод или наловить рыбы. Но это не про тебя.

– Ягоды не помогут, – авторитетно сказал Виталик, с которым уже случились два голодных обморока.

– Что это? – Андрей указал в сторону города. – Я думаю, нам лучше спрятаться.

Свет дальних фар горел в степи. Хикканы выбежали со двора и спрятались за помойкой. К дому подъехал джип службы «Кики» с красным бантиком на крыше, оттуда вылез хорошо знакомый Виталику качок и начал выгружать коробки с продуктами. Распахнулась задняя дверь, на траву спрыгнул шестилапый кот. Он сразу направился в сторону помойки.

– Как самочувствие? – осведомился кот. – Приступы не беспокоят? Как продвигается процесс адаптации? – Мне просто интересно, – начал Андрей. – Просто интересно, есть ли в этой стране уголок, куда не лезут социальные службы?

– Сомневаюсь, – ответил кот. – Безопасность и здоровье наших граждан приоритетны для работников социальной сферы. Мы одобряем ваше начинание: очень хорошо, когда молодые люди сами обустраивают мир, а не живут на всем готовом. Я вижу, как растет ваша взаимовыручка, как повышается социальная ответственность. Кстати, как вам спальный мешок? Второй нужен или предпочитаете лежать тесно прижавшись друг к другу?

– Хочу ортопедический матрас, – мрачно сказал Андрей. – И компьютер с игровым шлемом, перчатками и датчиками движения. И генератор в три раза мощнее. И красивого парня, а не это ЧМО. И еще я хочу знать, что ты такое. Ты следил за нами? Ты извращенец? Тебе это доставляет удовольствие?

– А фильтр для бассейна ты хочешь? – перебил его кот.

– И нагреватель.

– А волшебное слово? – прищурился кот.

– Пожалуйста, – сказал Андрей, глядя в сторону. – Мне на самом деле ничего не нужно. Хватит за мной следить. Каждый человек имеет право сам распоряжаться своим телом. Просто забудьте про меня, окей? Я прекрасно жил без вас и вашей соцзащиты. Я сам зарабатывал на играх. Даже налоги платил.

Виталик, не вступая в дискуссии с котом, пробежал во двор и принялся исследовать коробки. В первой он нашел пирожные, пиццу, безалкогольное пиво, три термоса с кипятком, чайные пакетики, горячие пельмени и заветный дошик. Во второй – мясные консервы и готовый шашлык, который нужно было только разогреть. В третьей – универсальное зарядное устройство новейшей модели, такое тяжелое, что он еле мог его приподнять.

Андрей за забором громко переругивался с котом. Виталик притащил одну из скамеек обратно в беседку и сел ужинать. Курьер съел предложенный ему кусок пиццы и уехал.

Красный от злости Андрей вбежал в беседку:

– Жри, продажная свинья! Я объявляю голодовку. Они не получат мое тело!

Кот мягко запрыгнул на стол:

– К сожалению, я не могу разделить с вами трапезу, но рекомендую поесть: следующая доставка будет через двое суток.

– Меня тут уже не будет! – заявил Андрей. – Вы меня не найдете.

– Не забудь снять передатчик, – напомнил кот. – Вместе с головой.

Андрей взял эклер и молча начал жевать. Было уже темно, и зеленые глаза кота освещали беседку.

– Я тоже иногда купаюсь, – сказал кот, ни к кому особо не обращаясь. – У нас в ИТК бассейн 50 метров. Конечно, душевая – место не для слабонервных.

Ему никто не ответил.

– Я благодарен государству за предоставленную мне возможность вести нормальную жизнь хотя бы наполовину… Такие дела… Ну, сладких снов… – кот отключился.

Кругом стояла непроглядная тьма. Было очень тихо, Виталик даже слышал, как Андрей глотает, как потрескивают его челюстные суставы.

– Эй ты, животное, – вымолвил, наконец, Андрей. – Ты говорил, что врач. А на самом деле, получается, зек?

Глаза кота снова вспыхнули зеленым, освещая беседку. Он сел, обернув лапы хвостом, и поднял правую лапу с длиннейшими когтями. Андрей невольно отодвинулся и сунул в рот средний палец, вымазанный в креме.

– Во-первых, я врач, – презрительно сказал кот. – Да, было дело, пришлось осмотреть несколько подростков на предмет внутреннего кровотечения. Но только с их согласия. Во-вторых, я не виноват, что у этих мальчиков оказались ебанутые родители. В-третьих, мой сокамерник передает тебе привет. По-моему, он на тебя запал.

– Я не такой, – смутился Андрей. – А сколько ему лет? Он красивый?

Кот снова отключился. Внезапно он дернулся, один глаз загорелся зеленым, другой красным. Левая лапа кота непроизвольно потянулась к лицу красавца.

– Идиот, прекрати немедленно, – сказал кот, кривя пасть. – Извини, малыш, он хотел сунуть палец тебе в рот. Это недопустимо.

Правая лапа кота ударила левую.

– А вдруг он согласен? – сказал кот другим голосом. – Меня зовут Иван, мне тридцать пять, специальность инженер-программист. Отбываю за порно с малолетними трапами. Хочешь в видеочат?

– Давай, – оживился Андрей.

Кот зажмурил один глаз, на широкой кирпичной трубе появилось изображение подкачанного брюнета с тонкими бакенбардами. Сокамерник помахал Андрею.

– Кстати, малыш! – сказал кот. – Посмотри в коробке под столом, там для тебя подарок.

Андрей вытащил коробку и обрадовался, нащупав ткань. Одежда оказалась нарядом горничной цвета морской волны. К платьицу и белым чулкам прилагались черные туфельки и повязка на голову.

– Думаю, на тебя хорошо сядет, – сказал сокамерник кота. – Ну-ка, примерь.

Виталик ожидал, что красавец возмутится и пошлет зеков на хуй, но Андрей тут же начал натягивать чулки, сославшись на то, что ему холодно. Через минуту он уже сидел на столе в неизвестном косплейном наряде и кокетничал с Иваном.

Виталик кашлянул:

– Так я пойду?

– Да, сделай одолжение, – сказал кот. – Это зрелище не для омежек.

Виталик еще долго наблюдал в окно, как Андрей в лучах кошачьего проектора пытается поставить стакан с кока-колой на свой эрегированный член.

– Шлюха! – крикнул, наконец, Виталик. – Где твоя мужская гордость?

Он подбежал к беседке и получил под зад ногой в белом чулке.

Красавец в платье с заляпанным подолом спал до полудня. Потом он постирал свой наряд и повесил сушиться на забор, попробовал воду в бассейне, пожаловался, что она все еще холодная, и несколько раз проплыл туда-сюда. Кота во дворе уже не было – поднялся сильный ветер, и фелиноид улетел к другим пациентам. Партнеры не разговаривали. Порывшись в коробках, Андрей нашел кроссовки и шорты. Надев все это, он с немыслимой скоростью убежал к огромному зеленому водоему, который виднелся за деревьями. Виталик последовал за ним, преодолев насыпь с рельсами.

Зеленые волны колыхались до самого горизонта, Андрей разделся и прыгнул в воду, так что Виталик испугался. Возможно, красавец после вчерашнего испытывал мучительный стыд и хотел покончить с собой? Андрей скрылся из виду. Виталик немного поплескался в мутно-зеленой жидкости и заметил неподалеку старушку, которая копала что-то черное со дна. Бабуля складывала черную жижу в пластиковое ведерко, после чего легла на берегу и начала себя обмазывать. Виталик решил, что это приносит пользу, не зря же бабуля дожила до столь преклонных лет. Он тоже достал со дна кусок черной жижи, намазался и лег на песок.

Рельсы загудели, послышался длинный свисток. Виталик впервые увидел настоящий поезд, а точнее, один моторный вагон. Наверное, в других не было необходимости. Электричка остановилась, на насыпь спрыгнули восемь мускулистых девиц в гидрокостюмах, они вынесли пластиковые доски, паруса и непонятные орудия в брезентовых чехлах. Виталик почуял опасность. Девушки долго распаковывали свои орудия, разматывали стропы невиданных летательных аппаратов. Наконец одна из них подняла в воздух большого змея и уплыла на доске. Вернулся мокрый и злой Андрей, который пожаловался, что тупая пизда чуть не разбила ему башку. Спортсменки сделали Андрею замечание, но бить его не стали. Вскоре они все уплыли, оставив хикканов в обществе старушки. – Извините, бабушка, – обратился к ней Виталик. – А где все? Ну, то есть где все остальные? Что за катастрофа здесь произошла?

Старуха молча зашла в воду и принялась смывать черную грязь. Виталик последовал ее примеру.

– Я плохо слышу, – сказала старуха минут через пять. – Ты что-то спросил, мальчик?

– Я спросил, куда делись люди, – начал Виталик. – Ну, здесь применяли оружие массового поражения? Или была какая-то эпидемия?

– Это частный сектор, – ответила старуха. – От центра далеко, транспорт ходит плохо, инфраструктура не развита. А в центре всем дают социальное жилье. Зачем чинить свою халупу, если в городе бесплатно?

Стая черных птиц пролетела над водой, то снижаясь, то поднимаясь ввысь, то принимая форму клина, то вытягиваясь в линию. Виталик загляделся на них.

– Только не обижайся, но я пойду в тюрьму, – сказал Андрей, глядя мимо Виталика. – Во-первых, там даже больше игр, чем я мог купить себе дома. Во-вторых, я смогу поддерживать хорошую физическую форму. Ну и у них каждый вечер групповуха с красивыми парнями. По-моему, это лучше, чем торчать одному.

– То есть ты хочешь, чтобы тебя пускали по кругу, – кивнул Виталик. – Ради этого ты учился на конструктора космических аппаратов?

– Роскосмоса больше нет, – тихо сказал Андрей. – Тупые пёзды решили, что надо увеличить расходы на социальную сферу. Короче, план такой. Мы сдаемся, сидим шесть месяцев и каждый возвращается к себе. Может, еще Ивана выпустят по УДО. Правда, он симпатичный?

– Обычный педофил, – фыркнул Виталик. – Не понимаю, что он в тебе нашел.

Ветер усилился. Андрей щурился, чтобы песчинки не попали в глаза. Желтый тростник гнулся, хлопали железные кровли сараев на берегу. Со стороны города плыли дождевые облака.

– Интересно, я могу отказаться от гражданства? – спросил Андрей. – Хотя нет, в ЕС можно сесть, даже если просто посмотришь на бабу, а она в короткой юбке. Как же я их ненавижу…

– Я тоже их ненавижу, – Виталик осторожно обнял его голые плечи.

Андрей разрыдался. Хлынул теплый дождь. Тропинки превратились в русла широких ручьев, за пеленой воды не было видно деревьев и ближайших домов, разноцветные змеи и паруса исчезли.

– Мне некуда бежать, – шептал Андрей. – Везде одно и то же.

Виталик неловко ухватил его член.

– Быстрей давай, дрочишь как пенсионер, – Андрей взял его руку в свою. – Знаешь, я просто попробую распилить этот ошейник. Если он взорвется, хуже не будет.

– Интересно, что с теми бабами, – спросил Виталик через пятнадцать минут, когда у него онемела рука.

– Я точно не поплыву их спасать. Тупые фем-животные, нах они сдались?

Послышался громкий хлопок, змей упал на воду, и девушка с трудом вылезла на берег, таща доску одной рукой и змея – другой. Она злобно взглянула на однополую пару и села рядом на песок. Андрей смутился, но не перестал дрочить рукой Виталика. Девушка напряженно смотрела, как он это делает, и даже сняла небольшое видео на память.

– Я не смогу кончить, – шепнул Андрей. – Пошли отсюда.

Остальные девушки вернулись на берег и тоже разглядывали голых хикканов.

– Может, трахнем того, который красивый? – предложила жирная девица в голубом костюме.

– Возьмите меня! – крикнул Виталик. Но его никто не взял.

Андрей натянул шорты и вылил воду из кроссовок. Девица в голубом попыталась ухватить его за зад, остальные столпились вокруг. У красавца не стоял. Женщины повалили его на песок, одна перевязывала пенис, пытаясь вызвать приток крови, другая угрожала пустой бутылкой. Хиккан не отбивался и не говорил ни слова, то ли он боялся превысить меры самообороны, то ли в глубине души был не против женского насилия.

– Отпустите нас, пожалуйста, – тонким голоском сказал Виталик. – Мы трансгендеры… Она Арина, а я Виталина. Арина уже чувствует себя женщиной, поэтому вы ей не нравитесь!

– Как мужло может чувствовать себя женщиной? – возмутилась девица в синем костюме с черными вставками. – Ты не баба, а обычный вуайерист, который врет, что он баба. Напялит юбку и требует его уважать, а сам творит свои грязные делишки. Мы таких сразу пиздим, чтоб не лезли в наши женские толканы.

– Как вам не стыдно! – старушка с ведерком ковыляла к ним со всей возможной скоростью. – Сейчас же отпустите мальчика!

– Бабуля, хромай отсюда! – сказала девица в голубом.

Старушка швырнула ведро с грязью ей в голову, девица упала на песок и, видимо, ушибла копчик. Они долго переругивались, в итоге девица в голубом извинилась и обещала не насиловать мужло.

Когда хикканы добрались до дома, Андрей уже кашлял. Он закутался в спальный мешок и попросил налить ему чего-нибудь горячего. В окно постучали. Жируха в голубом вывела помадой на стекле свой номер и сердечко. Андрей поперхнулся чаем.

– Меня зовут Люба! – крикнула она. – Я еще вернусь!

Виталик нашел туалетную бумагу и принес Андрею вместо носовых платков. Андрей все время жаловался, что ему холодно, хотя его тело стало очень горячим. Сам Виталик никогда еще не болел, поскольку ни с кем особо не общался. В «Космо» он читал, что болезни бывают заразными, поэтому сотрудники социальной сферы проходят жесткий санитарный контроль. В горле появилось неприятное, скребущее ощущение. Сейчас им очень пригодился бы кот с его лекарствами, но кот не приехал. Весь следующий день лил дождь, во дворе было уже по щиколотку, Виталику приходилось соскребать комья глины с ног, чтобы не наследить на полу. Он ждал кота, кормил партнера и трогал его горячий лоб. Из носа у Виталика текло, живот болел, от сырости ломило кости. Андрей временами бредил – бесполезный чип в мозгу реагировал на высокую температуру. Помогали пакетики с холодной водой из колодца, которые Виталик плотно завязывал и клал ему на лоб. Уже стемнело, но кот не появился. Виталик разговаривал со своим стальным ошейником, надеясь, что его услышат и пришлют помощь.

В полночь раздался стук по стеклу. Виталик зажег факел и выглянул в темноту. Черный ворон влетел в дом. Он расстегнул молнию на спальнике Андрея и бесцеремонно долбанул красавца в зад. Затем настиг Виталика и больно клюнул в руку.

– Борис не придет, – объявил ворон. – После того, что вы тут устроили, он лишен права на непрямое присутствие и помещен в одиночную камеру.

– Так ему и надо! – воскликнул Виталик. – Извращенец проклятый!

– Шучу, фелиноид в такую погоду не взлетит, нужны настоящие крылья. У меня три машины – ворон, кот и летучая мышь. Нетопырь, конечно, самый удобный, но аккумуляторы – дрянь. Зато, допустим, если у кого-то инфаркт, он пролезет в вентиляцию или в приоткрытое окно. Кота я люблю больше всех, за то, что он мимимишный. Ворон пугает пациентов и слишком похож на обычного ворона, в эту модель иногда стреляют.

– А Ваня ничего не хочет мне сказать? – подал голос Андрей.

– Боюсь, что нет, – ворон вылетел в открытую дверь.

Сквозь сон Виталик слышал, как Андрей хлюпает носом и тихо матерится. Утром у красавца сел голос, и он шепотом ругал хуемразей. Вечером он попросился домой. На дикой территории было сыро и холодно, еда кончалась, чувствовал он себя все хуже и хуже.

– Может, еще потерпим? – предлагал Виталик.

– Я хочу умереть, – отвечал Андрей. – Если это единственный способ неповиновения режиму – я сделаю как тот парень. Хочу, чтоб ты видел их гнусные рожи, когда они будут врать, что заботились о нас. Хочу, чтоб ты посмотрел в глаза двуличного кошака. И сраной Аннелизы, которая мне внушала, что я девка.

Кот явился в четыре утра, его шерсть стреляла электрическими искрами.

– Слишком много вызовов, – извинился он. – Дефибриллятор требует большой мощности.

– Хочу ребенка, – сказал Андрей. – Но не от жирного, он алкаш, у него печень больная. У вас там нет непьющего красивого парня, который мне поможет? Он еще не понял, что я – его судьба?

– Видишь ли, мальчик, – кот положил лапу ему на руку. – Мы в ИТК все как одна большая семья. Боюсь, что твой характер не соответствует нормам нашего сообщества. Ты умный, красивый, очень талантливый. Я искренне верю, что у тебя все получится с мужем.

Огни геликоптера прорезали сумерки, глаза Виталика слезились то ли от яркого света, то ли от обиды. Андрея доставили в больницу. Через полчаса Виталик уже лежал на продавленной койке в своей однушке. Впервые в жизни ему не хотелось играть, что-то смотреть или общаться в войсе. Аннелиза пыталась связаться с ним, но Виталик обесточил квартиру.

Через неделю в полдень он впервые включил приложение «карты», нашел ту закусочную, где пекли гонконгские вафли, и отправился туда пешком. Путь занял полтора часа, иногда Виталик терял направление и спрашивал, как пройти, сжимаясь под ненавидящими взглядами баб всех возрастов. Полисменка на бульваре Кочаравы проверила его айди и спросила, как ему удалось зайти так далеко.

– Я уже социализирован, – наврал Виталик.

Его пособие было не большим, но и не таким уж маленьким. Без доставки и ежедневной платы за стим у Виталика скопилась приличная сумма на счету. Он даже купил по дороге новую черную футболку и шорты, а тельняшку выкинул в урну. Горло уже не болело после третьей инъекции. Виталик не потел и не задыхался, хотя было довольно тепло и даже жарко. Программа явно принесла ему пользу. Он даже решил не вызывать больше службу доставки, а закупаться в «Девяточке», хотя там всегда полно женщин. Он обошел поле, свернул у заправки, ощутил в воздухе вонь биогаза и зашагал к кафе. У входа он встретил все ту же тетку в красном кимоно и игровом полушлеме, она усиленно махала руками и бежала на месте. Звякнул колокольчик, она остановилась и сняла с головы устройство.

– А, это ты… Уже беременный? Даже погулять отпустили?

– Что значит «отпустили», нахуй я никому не нужен, – Виталик прошел внутрь и сел у окна. – Мне как в прошлый раз, пожалуйста. С лососем и этой белой штукой.

В служебном помещении включился свет, а в зале – телевизор. Передавали новости киберспорта. Известный на всю страну Голден Бой объявил о приостановке карьеры в связи с уходом в декрет. Минувшим утром он отказался от ежегодных ЛГБТ-игр в Саппоро, но обещал принять участие в весеннем чемпионате Великобритании. «Ну и дурак», – подумал Виталик.

Звякнул колокольчик.

– Отсоси, тупая сука, – сказал бисёнен, упав на диван рядом с Виталиком. – Мне больше не нужен сраный чип для дополнения сверхспособностей. Я просто знал, что мы встретимся здесь.

Включилась кофеварка. Ни один мускул не дрогнул на теле Андрея. Красавец был облачен в черное кимоно с гербами хана Чошу и спортивные тапки с белыми подошвами. Его волосы были уложены в пучок, а из-за пояса торчала резиновая дубинка.

– Мне с черной икрой и сливочным маслом, – сказал он. – И большой стакан макиато. Кстати, я себя прекрасно чувствую без чипа и без игр. И особенно – без общения с так называемыми друзьями. Я их всех послал в игнор. И подал жалобу на Аннелизу – это она своей неправильной линией психотерапии поставила мою жизнь под угрозу.

– Ты уже? – спросил Виталик.

– Еще нет, – ответил Андрей. – Надо месяц не бухать. Сейчас мы пожрем, доедем до ИТК и все выскажем этой виртуальной твари.

Через полчаса к закусочной подъехало желтое такси. Дверь откатилась, и они забрались в прохладный салон. Машина ехала сама, периодически шумя, когда впереди попадались пешеходы. Преодолев пробки, такси свернуло на кольцевую, пронеслось мимо двух гигантских свалок и съехало с магистрали у длинного приземистого здания, похожего на отель, если бы не колючая проволока и пулеметные вышки.

– Райское место, – прокомментировал Андрей.

Они прошли КПП, где их встретила рослая девушка. Рука охранницы при обыске задержалась на заднице Андрея, он привычно вздрогнул.

– А вы у нас уже сидели? – обратилась девушка к Виталику.

– Какие наши годы, – пошутил хиккан.

Обыскивать Виталика охранница не стала. Они прошли через сканер, Андрей едва не закатил скандал по поводу харассмента, но Виталик зажал ему рот.

Пожилой охранник провел их в зал для свиданий, который напоминал гостиную из «Космо».

– Да не хочу я с ним встречаться, – сказал кто-то за дверью.

– Ваня, будь мужиком, – послышался голос кота.

Вошли два зека в оранжевых кимоно. Виталик сразу узнал Ивана, который ИРЛ был шире, чем в проекции. Борис оказался высоким седоватым мужиком с шизофреническим взглядом и тонкими губами. Он был похож на соседа-педофила, который когда-то заставлял маленького Виталика сосать леденец и слизывать мороженое с его футболки.

– Ты подлая хуемразь! – Андрей ударил Ивана по щеке.

Охранник понимающе отвернулся. Из глаз Андрея брызнули слезы.

– Я понял, кто вы такие, – продолжал Андрей. – Ты просто разводишь пацанов на один раз, а ты, ебаный кошак, притворяешься девкой, а потом морально унижаешь парней, которые доверили тебе свои чувства. Это ты та самая Акико!

– Когда я сел, мне было скучно, – смутился Борис. – Кстати, всего два года осталось. На самом деле нет принципиальной разницы между тюрьмой и жизнью хиккана. Здесь даже лучше, потому что ты не можешь остаться один. И камера богаче моей прежней хаты.

Андрей вытащил из рукава одноразовые платочки и утер сопли.

– Ваня, обними меня, – попросил он. – Давай начнем сначала, я хочу от тебя ребенка.

– У тебя с головой не в порядке, – ответил Иван. – Мы просто слили через мессенджер. Это не дает тебе права считать, что мы пара.

– Вот правда, Ваня, мне его жаль, – сказал Борис. – Попробуй, вдруг понравится?

– Ваня, ты сам сказал, что я тебе нравлюсь! Возьми меня, и ты не сможешь оторваться! – Андрей повалил Ивана на пол и впился ртом в его губы, как будто хотел загрызть. Руки Ивана рефлекторно обхватили его талию.

Охранник в раздумьях тронул рукоятку шокера на поясе и снова отвернулся. Андрей уже сдирал с зека кимоно, трещала ткань. Охранник откашлялся:

– Может, вам пройти в приватную комнату?

Зек в разодранном кимоно поднялся с пола и увел посетителя в одну из боковых дверей. Виталик долгих сорок минут сидел в зале для свиданий, разглядывая пол, потолок и фрески на стенах. На фресках двое мужчин средних лет играли в шахматы то в беседке у озера, то на пляже, то в аэропорту, то на фоне Московского Кремля. Борис в это время управлял котом при помощи виртуального экрана с очень хорошим разрешением. Кот успел посетить старушку с бронхитом и ребенка, больного ветрянкой, после чего вернулся на станцию неотложки для дезинфекции.

Андрей вышел в зал, завязывая пояс хакама. За ним брел Иван.

– На меня как будто вертолет упал, – пожаловался зек. – Боря, пропиши что-нибудь от головы.

– И ты ничего мне не скажешь? – спросил Андрей, взяв его за порванный рукав.

– Мне жаль твоего парня.

Охранник вывел Андрея на улицу.

– Чего ты хотел, они же уголовники, – утешал красавца Виталик. – Им нельзя верить. Они тут все извращенцы и садисты. Только и умеют, что глумиться над красивыми парнями. Надеюсь, ты его как следует наказал.

– Я ему дал, и закроем эту тему, – Андрей нырнул в такси. – В этом мире скорби меня греет только одно: моим первым мужчиной стал не ты.

Через месяц они встретились у здания клиники. В приемном покое их ждал уже знакомый мужчина со взглядом маньяка – его выпустили по УДО.

– Я рад, что мне выпала честь оплодотворить легенду, – сказал он, пожимая руки Андрею.

– Давайте без дурацких шуток, – попросил будущая мать. – Мне было нелегко принять это решение, я пожертвовал ради него годом спортивной карьеры и не намерен терпеть унижения от животных.

– А я? – спросил Виталик.

– Ты будешь только дрочить, – успокоил его Борис. – После того инцидента мы снизили детородный возраст до тридцати. Чтобы исключить возможность гипоксии, отслоения плаценты и так далее.

Виталика отвели в комнату с белыми стенами и проектором и дали ему стаканчик. В эту же комнату набился весь мужской персонал.

– Дело в том, – оправдывался Борис, – что, ну, в общем, в научных целях детское порно смотреть можно. Это праздник для нашей больницы.

Остальные врачи дружно хихикали. Свет погас. Виталик почувствовал две руки на своем маленьком друге. Весь экран заняла фигура лоли с пикселями на причинном месте.

– Хочу яой, – сказал Виталик. – Со взрослыми высокими парнями. И чтобы пассив был блондин.

– Ну и дурак, – сказал кто-то.

Лоли на стене сменилась длинноволосым парнем в ошейнике с шипами и цепью. Пожилой извращенец заставлял нарисованного парня сосать, дергая за цепь.

Врачи один за другим выбегали из комнаты, делая вид, что их тошнит.

– Помочь? – спросил Борис.

Послышался скрип резиновой перчатки.

– А по вызовам ты больше не ходишь? – спросил Виталик, чувствуя в анусе холод и пальцы врача.

– Уже нет. Но кошака оставил себе, его списали. Уж очень он мне нравится.

В соседнем помещении стонал Андрей, который отказался от анестезии. Когда Виталик вошел к нему со стаканчиком спермы, огромная неведомая хуйня растягивала пупок несчастного.

– Что мне делать? – спросил Виталик, сдерживая рвоту.

– Залей ему, – велел Борис.

Виталик заглянул в дырку с полимерными стенками, увидел что-то красное в свете софита и вылил туда сперму. Андрей скрипнул зубами, когда сверху спустился поршень и протолкнул сперму поглубже.

– Все, все, – Борис набрал код на стоящем рядом пульте, и неведомая хуйня медленно вытянула из тела Андрея окровавленную трубку. – Ну вот, малыш, теперь тебе семь месяцев нельзя употреблять алкоголь, лекарства и иные вещества. Также советую воздержаться от стрессов и физических нагрузок.

– Попроси Ваню меня разблокировать, – сказал Андрей. – У меня из-за него постоянный стресс, это может навредить малышу.

Он с видимым усилием слез с операционного стола, добежал до раковины и выблевал желтую жидкость. Кровь из пупка тонкой струйкой брызнула ему на ноги.

Виталик спустился в приемный покой, где пожилая феминистка возила шваброй по полу.

– Ты шо бахилы не надел? Ишь, гуляет, спермобак, – проворчала она, тыкая его кеды.

– Да пошла ты! – Виталик разревелся.

– Шо за слюнтяи, – продолжала уборщица. – В мое время мужчины друг друга не чпокали, а щас распустились, как кисейные барышни. Уже и слова им сказать нельзя.

– Я для него никто, – всхлипнул Виталик.

За окном краснели первые листья момидзи.

Виталик бесцельно бродил по улицам, вспоминая лето. Во время одной из прогулок он покинул зону обслуживания и добрался до лимана. Вода, зеленая летом, стала коричневатой, в ней отражались облака, и неведомая черная птица то плыла по волнам, то ныряла и выныривала совсем в другом месте. После удачного заплыва птица вынырнула с рыбой в длинном остром клюве. Хвост рыбы еще шевелился, птица отнесла добычу на камень и начала клевать ее. Виталик чувствовал себя этой рыбой, которая еще жива, но уже пожирается птицей депрессии. Он даже хотел сочинить хайку, но решил, что это глупо.

Пройдя мимо дома, где жил с Андреем, хиккан уронил слезу на рукав.

– Я здесь, – крикнул Андрей со двора.

Изменения впечатляли: двор покрылся плиткой, посередине торчал другой, гораздо более обширный бассейн, с лакированным помостом и джакузи. Это сооружение накрывал раздвижной прозрачный купол. Стены дома были отштукатурены и покрыты розовой краской. – Я оформил это в собственность, – гордо сказал Андрей. – И, только между нами: вода в колодце не простая, она минеральная. Если все пойдет как надо, я дострою отель и буду заниматься реальным бизнесом, а не этой виртуальной хуйней… Зайдешь на пару палок?

– Нет, спасибо, – Виталик убежал.

– Ну и пошел ты! – кричал красавец ему вслед.

Через час Виталику пришло сообщение:

– Мне очень одиноко. Ты бесчувственный мудак, хуже Ваньки.

Сообщения сыпались, как листья момидзи на тротуар перед социальным жильем Виталика. Он их стирал, не читая. Наконец собрался с духом и набрал ответ: «Лучше бы ты остался девственником». Андрей заблокировал его и не писал до поздней осени.

Виталик снова играл в «Темные века» и даже прошел на третий уровень, где получал не облагаемый налогом доход. Он сам теперь посещал «Девяточку» и меньше платил за стим. У него даже мелькала шальная мысль устроиться дворником, но это означало отказ от пособия и тяжелый физический труд за те же деньги. Аннелиза отговорила его от безумной идеи.

Начался декабрь. Старуха Челси на билборде уступила место портрету Генерального Канцлера с надписью «Голосуй за либералов!». На стеклах «Девяточки» пестрели наклейки: «Либеральная партия всегда с тобой», «Моя партия меня бережет», «Либерализм – это феминизм», «Кристина заботится о тебе». Виталик срывал их, пока никто не видит, но агитаторы клеили новые. Однажды он вышел на демократический митинг, его поймали, вежливо отвезли домой и пригрозили урезать пособие.

Когда в окнах девятиэтажек загорелись первые гирлянды, Виталик вызвал такси на сэкономленные деньги. Электрокар забуксовал в поле, пришлось идти пешком пару километров. Все постройки занесло снегом, подурневший Андрей лопатой прокладывал дорожки, жалуясь, что на обогрев уходят космические суммы, так что нужно подрабатывать в стиме. Андрей поклялся иметь онсэн и защищал свою мечту. В данный момент он договаривался с кем-то о поставках минеральной воды и постоянно отвечал на звонки. Виталик ожидал, что ему снова предложат секс, но его отправили разгребать снег. Ночью он отмокал в джакузи, стараясь не смотреть на живот партнера, прикрытый белым полотенцем, и на выросшую из-за гормонов грудь. Кожа родителя номер один стала белее и мягче, льняные волосы казались такими же пышными, как у натурщиц Боттичелли. Над запотевшим куполом сияли крупные звезды, Виталик их не видел, но знал, что они там. Андрей предложил «голландский штурвал», сам Виталик кончил минут через пять, и теперь его рука немела в стальной длани чемпиона.

– Болит, – пожаловался Андрей. – Я хз, на сколько процентов могло отслоиться. Как ты понял, тяжести все равно приходится поднимать. Ну и бегать. Не хочу быть вторым в списке. Какой я был дебил, что оставил ребенка… Лучше бы сидел.

– Ты это… – ответил Виталик. – Когда у нас родится дочка, ты можешь сам ее воспитать. Она никогда не скажет, что ты хуемразь.

– Не уверен, что это дочка, но был бы счастлив воспитать лоли с нуля. Без этого фем-говна в голове.

Золотой ошейник на шее Андрея завибрировал.

– Ёб твою, что это?! – Андрей выскочил из воды и накинул халат. – Беги, а то взорвется! – он сам соскочил с помоста, выбежал за ограду и упал в снег, а Виталик остался на месте. Через пару минут он тоже догадался одеться и отправился смотреть, как там Андрей. Тот лежал без сознания, кровь лилась из пупка. Над степью уже летел медицинский геликоптер, врачи забрали Андрея и оставили Виталика смотреть за хозяйством. Виталик ждал неделю, Андрей не отвечал.

Он вернулся пешком, без ошейника, похудевший и злой:

– Ее забрали. Надо было меньше пиздеть про воспитание. Эта тварь Аннелиза сказала, что я социопат и мне нельзя доверить ребенка. Яночка в детской реанимации, но с ней все будет хорошо.

– Я не социопат, – робко сказал Виталик.

– Ты нищий, – ответил Андрей. – В этой стране мужик всегда неправ.

В новостях долго говорили о легенде отечественного киберспорта и его тяжбе с органами опеки. На суде прокурор упирал на антисоциальный образ жизни молодых родителей, как то: беспорядочные половые связи родителя номер один, хронический алкоголизм родителя номер два, постоянные ссоры и насилие в семье. Родитель номер два подозревался в демократическом экстремизме. Было упомянуто и биполярное расстройство родителя номер один, с приобщением к протоколу всех угроз физической расправой, посланных Ивану и еще нескольким заключенным. Несмотря на это, родитель номер один с блеском выступил в Саппоро и добился положительного решения Лионского суда, которое носило скорее рекомендательный характер, но не могло быть оставлено без внимания ввиду переизбрания Генерального Канцлера. Яночка дозревала в детской реанимации, помещенная в искусственную матку. Когда родители впервые увидели ее, их гнев не знал границ.

– Ебаные фемки, – шептал киберспортсмен так, чтобы не слышала медсестра. – Ты понял, да? Они могли вырастить ее в пробирке, от и до. Но фемкам нужно было не это! Они хотели, чтобы я страдал! Чтобы чувствовал себя как они, смотрел, как меняется мое тело, блевал по утрам и плакал в подушку.

– Это ужасно, – шептал в ответ Виталик. – Надеюсь, ты усвоил урок. Яночка станет настоящей феминисткой и гордостью нашей страны. Я лично позабочусь об этом.

Стальной ошейник все еще украшал родителя номер два, и когда его снимут, никто не знал.

Примечания

1

Девятнадцатилетний студент-программист, убил и изнасиловал подругу Татьяну Страхову на почве неразделенной любви, после чего покончил с собой.

2

Ведущий популярного видеоблога о Японии.

3

Односерийный комикс, опубликованный как самостоятельный выпуск.

4

В Японии – извращенец, трогающий женщин в общественном транспорте.

5

Сленг. Человек в одежде, традиционной для противоположного пола.

6

Инцел (от англ. «Involuntary celibate», «недобровольное воздержание») – представитель популярной в США субкультуры женоненавистников, принципиально не вступающих в какие-либо отношения с представительницами женского пола. Инцелы в основной массе – белые жители экономически развитых стран, обладающие непривлекательной, с их точки зрения, внешностью, которая должна вызывать презрение женщин и препятствовать успешной карьере. Инцелы призывают не вступать в отношения с противоположным полом, не работать и жить на пособие, чтобы не стать рабами женщин и государства. В своих тредах и постах на форумах они поощряют изнасилование, жестокое обращение с женщиной (убийства, пытки и пр.). Аудитория одного из таких форумов насчитывает более шести миллионов человек. Широкий общественный резонанс вызвали два случая массовых убийств, совершенных представителями этой субкультуры.

Content

Упырь Лихой
Жестокий броманс

Предисловие издателя

От автора

Синий кит плывет по Фонтанке

Конченый

Бешеный

Бача-бази

Ее папа прокурор

Дружба народов

Жених

Досточтимый Аслан

Чурбанский эпос

Глупый пассажир

Рассказы, не вошедшие в циклы

Шакалий оскал

Инцел

Регрессор

Жестокий броманс

Примечания