О чём молчали города

Мистические истории

Авторы: Лисенкова Ольга, Корж Дарья, Костина Наталья, Остромина Арина, Данген Виктория, Слауцкая Ольга, Ани Адри, Макарова Ольга, Зорин Виктор, Зорина Екатерина, Искварина Александра, Роз Рената, Платунова Анна

Дизайнер обложки Рената Роз

Редактор Ольга Лисенкова

Корректор Ольга Лисенкова

Фотограф Aleksander Kaasik (фото к рассказу «На другом берегу Наровы»)

© Ольга Лисенкова, 2017

© Дарья Корж, 2017

© Наталья Костина, 2017

© Арина Остромина, 2017

© Виктория Данген, 2017

© Ольга Слауцкая, 2017

© Адри Ани, 2017

© Ольга Макарова, 2017

© Виктор Зорин, 2017

© Екатерина Зорина, 2017

© Александра Искварина, 2017

© Рената Роз, 2017

© Анна Платунова, 2017

© Рената Роз, дизайн обложки, 2017

© Aleksander Kaasik (фото к рассказу «На другом берегу Наровы»), фотографии, 2017

ISBN 978-5-4490-1391-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступительное слово

Что такое городская легенда?

Это современная сказка, передаваемая, как и её предшественники, из уст в уста – или, по велению времени, через интернет. Пожалуй, это сестра анекдота, но если анекдоты нас смешат, то городская легенда, напротив, пугает. С ней в родстве и так называемые «пионерские страшилки» (помните: «Одной девочке мама говорила: не покупай чёрные занавески…»? ), и былички, рассказы «очевидцев» о встрече с нечистой силой.

Подумайте: вы наверняка слышали подобные истории о том городе, где живёте. В какой-нибудь старинной усадьбе непременно спрятан клад. На развалинах старого дома слышится плач, и поговаривают, что там повесилась студентка от несчастной любви. А если прогуляться мимо кладбища в полнолуние, вас станет звать туда неведомая сила: хорошо, если есть кому оттащить вас от ограды, а то пропадёте.

У слушателей и читателей нет никаких сомнений в том, что городская легенда основана на фактах: как правило, её героями становятся «друзья друзей», дальние знакомые, как две капли воды похожие на «одну девочку» из страшилок.

Мы не могли пройти мимо замечательного жанра и собрали для вас ровно тринадцать мистических историй о городах России. Перед каждым рассказом вы увидите легенду об этом городе, которая действительно бытует. Остальные подробности – наше творчество, персонажи вымышлены, все совпадения случайны. Но вы же в курсе: это произошло со знакомым знакомого…

Ольга Лисенкова

Москва

Раз в месяц на Кольцевой линии метро после полуночи появляется абсолютно пустой поезд, ржавый и поцарапанный. В кабине машиниста иногда видят человека в форме работника метрополитена старого образца. Поезд останавливается на станции, но двери не открываются.

Хотя иногда поезд всё же открывает двери. И горе тому, кто войдёт туда…

Следующая станция

Дарья Корж

Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся…

(Апостол Павел)

Тяжёлая дверь закрылась за ним мягко, как хорошо отлаженный капкан. Неприятное чувство кольнуло в груди, но тут же забылось. Тёплый, такой знакомый воздух приятно щекотал нос – Антону с детства казалось, что метро пахнет эклерами. Почему – он сам не мог объяснить, эклерами и всё тут…

Как и для всех москвичей, для Антона метро было родным домом. Здесь он просыпался, додрёмывая сладкие утренние сны в одной из первых электричек, здесь же засыпал, возвращаясь домой после утомительного рабочего дня. Но никогда ещё ему не доводилось возвращаться так поздно. Шаги гулким бух-бух разносились по пустому вестибюлю Таганки. Странно, что никто не спешил в этот час с работы или ночной вечеринки. А говорят, Москоу невер слипс[1]…

Неуютная пустота всколыхнула что-то тревожное внутри, паника юрким зверьком заскреблась в клетке груди. Пора заканчивать с этими ночными посиделками, говорил себе Антон каждый день, но каждый вечер по накатанной нарушал обещание. Там прорабы накосячили, тут скандальный заказчик полночи – и не хочет же спать, скотина! – выносил мозг, требуя зависшую на таможне краску. Свой бизнес смотрится круто только в «интернетике», а на практике это красные от недосыпа глаза, испорченный на гамбургерах желудок и постоянная тревога, постоянно эти панические волны, что где-то недосмотрел, забыл о чём-то важном…

Но сейчас тревога была новой, не знакомой прежде. Антон слегка выдохнул и расслабил плечи, разглядев с эскалатора дежурного – седобородого деда с таким мирным выражением лица, как будто он только что прошёл курс йоги и медитаций. Впрочем, намедитируешься тут за день, наблюдая за бестолково снующими муравьями-пассажирами.

На пустой платформе у ближайшего к Антону края стояло двое. Антон повеселел. Начитался в свое время, идиот, «Метро»: и 2033, и 2034. После такого не то что панический зверёк – панический слонопотам должен появляться только при одном виде подземной станции.

Парень, блондин в коричневой потрепанной жизнью кожаной куртке, добродушно глянул на Антона и даже будто подмигнул. Мол, мы с тобой одной крови. Тоже небось мотается, надеясь сколотить бабло. Девушка стояла спиной. Видны были только стройные ножки и короткое серое пальто. И волосы, волосы были необычными – справа рыжие, слева белые, как будто голова принадлежала двум разным людям и каждый покрасил её в свой любимый цвет. Антон видел на улицах девушек с цветными волосами, когда один цвет где-то внизу плавно переходил в другой. Но чтобы вот так, напополам, никогда.

Не будь он таким уставшим, можно было бы подкатить. «Дорогая незнакомка, которую я видел вчера в метро, твое красное платье и рыжие волосы – всё, что у меня осталось!» – начать с такого бородатого анекдота и, если девушка окажется с юмором, жечь дальше. Но сейчас жечь было нечем. Волна паники отступила, оставив пепел адской усталости, и всё, о чём мечтал Антон, – это шлёпнуться на жёсткое сиденье вагона и подремать до своей Октябрьской.

Поезда всё не было. Девушка в сером наконец обернулась, мазнула безразличным взглядом по Антону и «кожаному». Её бледное личико оказалось на удивление хорошеньким, странно покрашенные волосы шли ей, и Антон вдруг подумал, что к чёрту усталость, можно хотя бы спросить, откуда она едет так поздно. Тем более она вдруг напомнила ему одноклассницу Соню, в которую он когда-то был влюблён так, что рядом с ней начинал заикаться. Хорошо, что заикание прошло само собой, поступили в разные институты, жизнь развела, разбросала по городу-миллионнику, где никому ни до кого не было дела…

Антон уже шагнул к незнакомке, когда послышалось шипение и состав нехотя выскользнул из чёрной кишки тоннеля.

Позже он перебрал каждую крохотную деталь, застрявшую в сите памяти, спрашивая себя: неужели он не заметил ничего странного в том поезде? Но нет, он слишком устал… Да ещё эта девушка, похожую на давно забытую любовь всей его детско-юношеской жизни. Правда, он на мгновение задумался над затхлым запахом, окутавшим его, когда двери вагона с натужным скрипом раздвинулись, распахивая грязную пасть… Почему со скрипом, почему его не насторожил этот скрип? Может быть, потому что парень в кожаной куртке пошёл наперерез Антону и отсёк его от девушки в сером. А когда Антон сообразил, в чём дело, парень с девушкой уже входили в соседний вагон. Глупо было бросаться за ними, тем более что тихий голос машиниста уже что-то тарабанил в динамиках, и Антон шагнул в ближайшую дверь.

– Следующая станция… – зашипели динамики и закашлялись.

– Ссс… – натужно выводила связь и гасла, как спичка под дождём. Наконец динамики перестали бороться с неизбежным и смолкли. В наступившей тишине был слышен скрип колес, когда поезд, набирая обороты, покатился во тьму. Да что они там, уже последнее бабло распилили и теперь пускают списанные составы под видом новых, раздражённо подумал Антон. Он вытащил мобильный, намереваясь отправить матери смс, что позвонит с утра, а то обещал ей выяснить, где купить лекарство с непроизносимым названием, и не перезвонил. Что самое обидное, про лекарство он выяснил и приготовился завтра скататься на Пушкинскую в ту единственную аптеку, где его продавали без рецепта. А то мать что-то сдавать стала, а ей ещё внуков нянчить. Если Антон когда-нибудь оторвёт задницу от стула и найдёт себе мать своих детей.

Оторвёшь тут… Он глянул в соседний вагон, сквозь муть стекла увидел, что девушка и парень сели в разных местах. «Кожаный» рылся в мобильном, а «серое пальто» сидело в профиль к Антону, глядя в окно. Кстати о мобильном… Соединение не находилось, даже хвалёный московский вай-фай задрых сладким сном наработавшегося трудяги и отказался повиноваться. Антон заскрипел зубами от злости. Мало ему этого свиста, как будто древняя колымага вот-вот взлетит, мало дряхлого сидения, прогнувшегося под ним, хотя он похудел на пять кило за последний месяц, так ещё и вай-сволочь-фая нет!

Нервы обострились так, что Антон пообещал себе: на следующей станции он выйдет и подождёт другой поезд, нормальный. Чёрт с ней, с бело-рыжей незнакомкой. Хотя… Скорее всего, поезд последний и другого не будет. При этой мысли Антон чуть не застонал. Он стиснул бесполезный телефон в руке и откинулся на спинку сиденья, намереваясь вздремнуть.

– Сследдую… – зловеще зашипел динамик и вдруг рокотнул басом «щая» так, что дрема отскочила от Антона, как ошпаренная.

Происходило что-то неладное… По прикидкам Антона, прошло минуты три, как он сел в вагон, значит, пора подъезжать к Добрынинской. Даже при условии, что поезд снизил обороты и теперь тихо плёлся по тёмному туннелю, тоскливо скуля, как раненое животное.

Как будто почувствовав тревогу Антона, поезд жалобно загудел и прибавил ход. Ещё пара минут, и ладони Антона покрылись липким потом, так что мобильный приклеился к руке. Он всё ещё надеялся поймать вай-фай, но соединения не было. А потом и сам экран погас, хотя он только в обед проверял заряд, была полная батарейка. Чёрт возьми, во что он влип! Где эта проклятая следующая станция?

В голову полезли какие-то глупости: террористы, затопление, обвал, призраки… Да-да, Антон вдруг некстати или, наоборот, кстати вспомнил, как полгода назад девушка Даша, на тот момент они были связаны статусом «в отношениях» на весь честной Фейсбук, подарила ему на день рождения впечатление в подарок. «Какая умница, – громко восхищалась мама, когда пунцовая от смущения Даша презентовала Антону яркий конверт, – другая бы рубашку подарила, а ты помогаешь моему сыну жить интересно, а не накапливать ненужные вещи! О душе заботишься…». Антон тогда ещё усмехнулся про себя: мама так хотела внуков, что, подари Даша рубашку, точно так же искренне восхитилась бы её заботой об Антоновом теле. Какая разница, рубашка, билеты, детей рожай – читалось в глазах мамы, когда она поднимала бокал с итальянским вином за здоровье именинника.

Впечатлением оказалась оплаченная экскурсия в Бункер-42, единственный реальный военный бункер в Москве, доступный для посещения. Ну и местечко выбрала, чтобы впечатлить, посмеялся Антон, но на экскурсию пошёл с удовольствием, даже слегка вздрогнул при имитации ядерного взрыва, но умудрился превратить это в шутку: «Ага, Дашка, испугалась? Я специально дёрнулся, чтобы тебе пострашнее было». Даша доверчиво хлопала глазами – он даже не вспомнил бы сейчас, голубыми ли, серыми, зелёными… Глупенькая милая девочка с её впечатлениями осталась в памяти радужным пятном. А вот экскурсия запомнилась, да.

Так вот, экскурсовод говорил, что из бункера был тайный проход на станцию метро, как раз на Таганскую, и работники бункера иногда возникали на Таганке, словно выбравшиеся из подземелья привидения, вводя в шок пассажиров. Ещё там была какая-то легенда о поезде-призраке, мол, сядешь в него, живым не выйдешь, но в эту чухню Антон уже не вслушивался. Не любил он такие байки.

Может, сейчас он попал в какой-то тайный перегон? Запасной рукав? Шшш – угрожающе шипели рельсы, и свет в вагоне, без того приглушённый, пропал вовсе. Отчаянно нажимая на кнопку мобильника, Антон видел вспыхивающий и гаснущий экран. Вспышки эти освещали что-то странное за окном. Как будто стены тоннеля волшебным образом расширились, и они ехали по местности, которой никак не могло быть под землёй бетонной Москвы. Антону мерещились скалы и деревья, задевающие сухими ветками стенки вагона, мерещились не то птицы, не то летучие мыши. И наконец померещились – конечно же, это не могло быть наяву! – белые, прижавшиеся к стеклу большие, в полтора раза больше человеческих, ладони, а за ними лоб и щёки.

Антон разжал руки, и бесполезный телефон со стуком шлёпнулся на пол. Шшш – поезд набирал ход, а морок не уходил. Белые ладони оставили отпечатки на стекле с той стороны, Антон видел их, видел привыкшими к темноте глазами, и пот холодной змейкой пополз по спине под рубашкой. Некто… нечто прижало лицо к стеклу полностью, Антон рассмотрел белые глазные яблоки без зрачков и зияющий провал на месте рта… и подскочил к динамикам, мокрые пальцы мазнули по кнопке вызова. Как в кошмарном сне, когда хочешь убежать и не можешь, потому что не двигаются ноги. Сейчас ему отказали ватные, глупые, непослушные пальцы, но он исхитрился нажать-таки кнопку.

– Чффыр, – зашуршало внутри, и на удивление бодрый голос машиниста произнёс:

– Слушаю!

– Стойте! Где мы? – лихорадочно крикнул Антон; холодные змейки шевелились под тонким хлопком, мешая дышать, думать, жить. – Тут что-то происходит… Остановите поезд!

– Слледдующщая… – захохотал машинист нечеловеческим голосом…

…и Антон нажал кнопку так, словно хотел выдавить её пальцем, лишь бы адский голос исчез, спрятался обратно в металлическую коробку.

Другие! Вдруг вспомнил он и повернулся к соседнему вагону.

Всё тем же заострившимся в темноте зрением он разглядел, что «кожаный» уже не копается в мобильном, а свисает с сиденья, неестественно вывернув голову. Серебристая вспышка за окном осветила красную ленту на горле «кожаного», и Антон попятился. Движение справа заставило его вздрогнуть, и он увидел девушку, о которой успел забыть. Бело-рыжая незнакомка с широко раскрытыми глазами двигалась к нему, спотыкаясь. Антон рассмотрел тёмные струйки на светло-сером пальто и почувствовал кислый запах ржавчины. И тот же самый инстинкт, который заставил его тогда в бункере притвориться перед глупенькой Дашей суперменом, велел ему действовать.

– Ты ранена? Быстро сюда!

Он передвинулся так, чтобы перекрыть проход и одновременно отсечь незнакомую девушку от того, что творилось за окном. Ужасная голова исчезла, но белые ладони вернулись точно на оставленные отпечатки, и рядом появились ещё одни, теперь уже маленькие, ладошки, которые впились пальцами в стекло с противным визгом. По стеклу побежали трещины, как будто это была яичная скорлупа.

– Ты… – сказала девушка у него за спиной придушенным шёпотом, и он порадовался, что она может хотя бы шептать. Тот, «кожаный», уже ничего не может, а девушка жива…

– Потом… Не бойся… – прошептал он в ответ, пугаясь своего же голоса, срывающегося от подступающей к горлу истерики. Это «не бойся», произнесённое дрожащим Антоновым голосом, звучало так комично, что Антону захотелось расхохотаться. Тоже герой нашёлся! «Антоха успел, завязалась драка, с огромным трудом, но всё ж убил вурдалака… И треснул мир напополам, дымит разлом…»

Антон почувствовал, как шёлковые волосы коснулись его шеи. Как будто незнакомка хотела поцеловать его в плечо, но передумала. Он дернул плечом, всё его внимание было приковано к маленькой ладошке с острыми птичьими когтями, ладошке, которая набрала пригоршню стекла и…

Что-то ударило его сзади. Что-то или кто-то… Голова разлетелась, как стекло, на множество кусочков, или ему так показалось…

Больше он ничего не помнил.

***

– Вроде не бухой, – сказал над Антоном мужской прокуренный голос, и яркое солнце ударило в глаза.

Антон замычал и, не раскрывая глаз, попробовал сесть. Не с первой попытки, но удалось. Ощупал голову, ничего липкого не нащупал… Странно, значит, цела.

– Да живой ты, – насмешливо произнес всё тот же голос, – не жмурик, хотя мог бы им стать, скажи, Семёныч? Или ты, блин, с собой кончал? Оформить тебя как самоубийцу, что ли, пусть к психам забирают… Семёныч, а?

– На учете в психдиспансере состоишь? – буркнул другой голос, старчески высокий, надтреснутый. – Имя, фамилию, адрес назови.

Антон наконец разлепил глаза и увидел, что сидит на платформе. Всё та же проклятая Таганская! Эти стены, напоминающие цветом запекшуюся кровь, Антон теперь не скоро забудет.

Над ним стоял высокий усатый мужчина в форме сотрудника метро. Рядом с ним мялся плюгавый седобородый дедок с фуражкой дежурного по станции. Высокий задумчиво накручивал на палец по-казацки широкий каштановый ус. Дедок, не глядя на Антона, листал его, Антонов, паспорт в обложке с надписью «Рождённый в СССР».

– Ну, не помнишь, что ли? – в голосе высокого прорезалось раздражение, и Антон поспешил отбарабанить паспортные данные, благо знал их наизусть. С этим документооборотом ему приходилось забивать их чуть ли не каждый день – хочешь не хочешь, запомнишь.

– Ты ж не бухой, мужик? – озабоченно наклонился к нему высокий. – Как ты на путях оказался, а? Соври что-нибудь поубедительнее!

Хорошая идея! Антон и сам знал, что не стоит рассказывать про маленькую ладошку, сминающую стекло в горсти. Это даже на банальное опьянение не потянет, ещё оформят как наркомана.

– Возвращался э-э-э… поздно, устал… Пока ждал поезда, ну… Э-э-э…

– Поскользнулся, упал, очнулся, гипс, – протянул высокий, но веселья в его серьезных карих глазах Антон не разглядел. – Мы тебя, конечно, оформим как несчастный случай. Три часа ночи, ёпт, нам только жмуриков тут не хватало… Но ты сам-то на ус намотай, чтоб в первый и последний раз…

На ус только тебе и мотать, мрачно подумал Антон, но покивал, поизвинялся, отказался от помощи врача. Высокий приказал седобородому Семёнычу оформить Антона и, ещё раз пожурив незадачливого «самоубийцу», удалился восвояси.

Семёныч справился на удивление споро. Когда он протянул Антону документы, Антон заглянул ему в глаза:

– А больше на… на рельсах никого не было?

– Никого, – отрезал Семёныч, засовывая ручку в нагрудный карман. На Антона он не смотрел, старательно избегая его взгляда.

– А камера показывает же, что было на платформе? Тут минут двадцать назад вместе со мной стояла девушка, и ещё парень какой-то в коричневой куртке…

– Не было тут никого, – буркнул Семёныч, отворачиваясь, – привиделось…

– А у вас тоже бывают видения? – кинул ему в спину Антон. – Страшные, наверное? Иначе зачем бы вам носить в кармане нож…

Семёныч остановился и таки глянул на Антона голубыми, на удивление насыщенного цвета глазами из-под серебряных бровей. Ну чисто Дед Мороз, только укороченная модель.

– А ты типа умный, да? – он достал из кармана брюк увесистый, не игрушечку, швейцарский нож, пощёлкал лезвиями. – Ну тогда ты понимаешь, что нож – это так, для самоуспокоения. От них не защитит… Так что шёл бы ты, друг, домой.

– От кого от них? – глупо спросил Антон. Голова кружилась, когда он встал на ноги.

– От тварей, которых ты видел… Видел же? По глазам и так всё понятно, вон они какие у тебя, бешеные, – Семёныч криво усмехнулся. – В старый поезд сел, да? Так оттуда не возвращаются, парень. Не возвращаются с него. Конечная остановка – в аду, не иначе. Иди свечку своему ангелу-хранителю поставь.

Говоря это, Семёныч почти неуловимым жестом поправил нагрудный карман, где, кроме ручки, виднелся какой-то квадратик, похожий на иконку.

– А как же девушка в сером пальто, парень тот? Как же другие? Этот… старый поезд не впервые ушёл отсюда?

Семёныч резко развернулся и задрал подбородок, уставившись своими дедморозовскими глазами на Антона. Антон возвышался над ним на голову, и, наверное, со стороны смотрелось комично, как щуплый дедок надвигается на парня.

– Не впервые, нет, паря. Был ещё такой год назад. А ты позвони куда надо, фоторобот составь там, опиши, что случилось! Ты ж свидетель, паря, да? А я что, моё дело – пенсия… Только, – задохнулся Семёныч, – только скажи, когда звонить будешь, лады? Пал Палыч недалеко ушёл, это он у нас дурку вызывает…

Антон вжался в пол под натиском старика, видно, Семёныч почувствовал, что переборщил.

– Иди, Антон, – сказал он, отступая назад, – отдохни.

Когда Антон уже подходил к эскалатору, в спину донеслось:

– А свечку поставь, слышишь?

***

Ночью ему снилась девушка в сером пальто, она стояла к нему вполоборота и весело хохотала над шутками «кожаного» парня.

– Эй, мне тоже интересно, – вступил было Антон в беседу. Они оба повернулись к нему, и Антона прошиб знакомый холодный пот: у девушки было снесено пол-лица, а у парня из правой глазницы вытекала тонкая струйка крови…

Проснулся он совершенно разбитый, что неудивительно. На левом плече обнаружился странный синяк, очертанием напоминающий поцелуй или засос. Вот только Антон уже пару месяцев ни с кем не целовался.

В кое-то веки он не пошёл на работу, сказался больным и поручил программисту Игорьку на пару дней взять на себя звонки и клиентов. После чашки крепчайшего эспрессо в кафе через дом ему полегчало. В приятной утренней тишине кафе легче думалось. Мысли прояснились. Мобильный, заряженный спозаранку, работал исправно. Первым делом после звонка Игорьку Антон зашёл на сайт доставки цветов, заказал огромный букет тюльпанов Даше. Она любит трепетные, недолговечные тюльпаны, а не холодные в своей роскошной красе розы. Он это точно помнил, хоть что-то он помнил об этой бедной Даше, которую так некрасиво «прокатил». Букет – самый большой, какой только был на сайте – ей доставят на работу. От анонимного дарителя. Даша будет довольна, и его, Антона, отпустило постыдное чувство некрасивого поступка.

Потом он порылся в «Одноклассниках», куда старался не заходить без необходимости. Но сейчас необходимость была: надоело следить за профилем Сони исподтишка. «Привет, как жизнь?» – написал Антон. Она ответила неожиданно быстро, он даже не успел выйти из сети: «Хорошо, ты как?» И смайлик.

Смайлик придал ему духу, равно как и вторая чашка кофе. «Ты в Москве сейчас? Чем занята?» – «Дочь ращу». – «Одна?» – «Допустим, а ты с какой целью интересуешься, Тош?» И ещё один смайлик.

Он заулыбался так, что подходящая официантка расцвела ответной улыбкой и принесла ему комплиментарный маффин от заведения. «Тоша» – так его никто не называл со времен школы. Через пять смайликов они с Соней договорились о свидании. Сегодня вечером.

«Мать, на следующей неделе иду в загс», – отправил Антон смс. И следом на всякий случай приписал: «Я трезв и серьезен, лю». Про то, что внучка у матери появится куда быстрее, нежели та думала, писать уже не стал. А то ещё скорую вызывать придется. Возраст, возраст… Сюрпризы родителям нужно делать осторожнее.

Подумал, посидел. Заказал ещё один букет на вечер, ромашки. И столик в тихом, уютном кафе в центре. При заказе уточнил насчет игровой комнаты: Соня сказала, что девочке пять лет, чего ей скучать за столом. Поулыбался своим мыслям. Вот он какой, Антон. Живой пока, живее, чем когда бы то ни было.

«Следующая станция», – вдруг вспомнилось ночное шипение. Всё-таки как хорошо, что следующая станция для него наступила.

Он расплатился за кофе, оставив щедрые чаевые девчонке-официантке. Сходил подстричься. Напротив парикмахерской стояла маленькая деревянная часовенка. Повинуясь внезапному импульсу, Антон вошёл внутрь. Купил у строгой старушки в чёрном платке три большие свечи и все воткнул в песок у иконы бородатого старца с печальным и кротким взглядом, чем-то напоминающего Семёныча. Спасибо, прошептал Антон. Пока он стоял тут, вдыхая сладковато-горький запах ладана, от которого першило в горле, он вдруг понял, что его беспокоило.

Повинуясь всё тому же безотчетному импульсу, он сел в трамвай и доехал до Таганки. В воздухе уже разливалась предвечерняя синь. Синий час – так, кажется, называют немцы время суток, когда небо синеет, а день идет на убыль. Время отдыха и приятных размышлений. Он тоже отдохнет, когда кое-что выяснит.

Возле входа в метро висела самодельная листовка. Антон сорвал её на ходу, ещё не вгляделся толком, а сердце уже зашлось в тревоге. С листовки на него смотрел вчерашний блондин. «Кожаный»! Антон узнал его даже в чёрно-белой версии. Вчера утром ушёл из дома и не вернулся… Антон вспомнил вывернутую под прямым углом шею.

Не вернется…

Чувствуя тупую боль где-то слева, он спустился вниз по эскалатору, обгоняя людей с усталыми серыми лицами. Ноги шли как деревянные, нехотя, не повинуясь. Я только взгляну, обещал Антон себе. И вот в переходе табличка, на которую он никогда не обращал особого внимания. «Теракт в поезде… унес жизни 23 человек…». Чахлый венок из дохлых пластиковых цветов сбоку и несколько фотографий. Бело-рыжая девушка. Незнакомка в сером пальто, чьё дыхание он ощутил на своем плече. Та, что оставила синюю метку поцелуя. Та, которую он закрыл спиной. Почему он сразу этого не понял… Она была в другом вагоне. Он, Антон, придурок! Мог бы сразу задуматься, как она прошла к нему. Это же поезд в метро, не электричка, здесь нет перехода между вагонами, а она прошла.

Хотя, если бы он понял тогда, если бы испугался, не ринулся играть в героя… Он снова вдохнул застрявший в обонятельной памяти кислый запах ржавчины и почувствовал, что его мутит.

Спасибо, шепнул он фотографии и пошёл по эскалатору наверх. К Соне, к маме, к ночному городу, в котором, хвала небесам, есть трамваи и где он точно услышит название следующей станции.

Владимир

Новый район на южной окраине Владимира (в просторечии ЮЗ) пользуется дурной славой с тех пор, как после сдачи последней высотки с крыш и из окон его домов периодически стали падать и разбиваться люди. Поговаривают, что в этом виновата негативная энергетика места, на котором много веков назад находилось древнее языческое капище, где славяне приносили жертвы своим богам. Только кто же поверит в подобную ерунду?..

Боги крыш

Наталья Костина

Костик отпихнул ногой жёсткий стул и уселся на корточки, прислонившись спиной к стене. Мерзкий холодок тут же пробрался под край кожаной куртки, заставляя поёжиться. Юноша по очереди отёр руки о джинсу на коленях, перевернул смартфон горизонтально и развернул окно с видео на весь экран. Стрим вот-вот должен был начаться, а ночь длинная, надо как-то коротать время. Количество ожидающих начала трансляции уже перевалило за десять тысяч и с каждой секундой только росло.

Вообще, даже если бы не дежурство, Костик всё равно бы не спал и смотрел прямой эфир. Лучшие паркурщики и руферы мира могли заворожить кого угодно, но были так далеки, практически недостижимы, как звёзды Голливуда в кино. А этот парень – богАмон, как он называл себя, – коренной владимирец, похоже, любит свой город и путешествует чаще всего тут, по области. И ночные стримы начал выпускать сразу же, как только подтаял снег в начале марта. Кому нужны эти арабские небоскрёбы или американские трущобы? Когда грудью ловишь ветер, отдаваясь ему душой и телом, подойдёт любая крыша. И любое время суток.

Днём, конечно, безопаснее, удобнее, свободнее и больше открытых дверей. Но особенно Костик любил крыши именно ночью: городские огни, пустые улицы, чёрные окна. Ни души вокруг, только собственное тяжёлое дыхание, бездонный обрыв под ногами, лёд металла под пальцами и острые блики на стёклах, отражением луны освещающие дорогу…

Круглый курсор на экране наконец перестал вращаться, и Костик вцепился в гаджет ещё сильнее. Появившийся богАмон с улыбкой махнул в камеру, сощурил по-южному раскосые глаза, затянул туже небрежный хвост на затылке, коснулся аккуратно выстриженной бородки – его «счастливый жест» – и разогнался на первый финт. Круто развернувшись в воздухе, он запрыгнул на узкий жестяной карниз и выглянул наружу.

Темноту ночи разрезал яркий диодный фонарик, закреплённый на запястье руфера. Бледных бегающих лучей хватало, чтобы заставить светиться эмблему мельницы на спине чёрной толстовки и ядовито-зелёные шнурки кроссовок. Парень медленно обернулся к камере и поманил её за собой, снова набирая скорость. Он подлетел к небольшой кирпичной пристройке, взбежал по стене, наплевав на все законы физики, оттолкнулся и через мгновение снова был на ногах, легко запрыгивая на следующий карниз.

В этот момент совсем рядом грохнуло и заскрежетало. Костик вздрогнул, дёрнулся всем телом и быстро ткнул стрим на паузу, но тут же расслабился: просто в шахте сбоку ожил лифт. Юноша взглянул на цифры в углу экрана: надо же, третий час ночи, а кому-то не спится.

– Затянулась у чуваков вечеринка… – проворчал Костик, сдвинув густые брови к переносице.

Ему самому на вечеринки ходить не к кому. Да и некогда, даже тренировки и паркур пришлось на время бросить: скоро сессия, а с преподавателями по сопромату и квантовой физике он так и не нашёл общий язык. Первый невзлюбил Костика за то, что тот однажды влез по пожарной лестнице на четвёртый этаж и забрался в аудиторию через окно – а как ещё, если опоздавших этот сморчок в очках к занятиям не допускал? Другой в принципе не одобрял молодёжь вроде Костика. Слишком независимые молодые люди, по его мнению, многовато о себе думают и на себя берут, значит, этих зарвавшихся котят надо перевоспитывать и учить уважать взрослых. Теперь экзамены этих двоих точно придётся покупать, а где взять деньги?

Ну вот, например, на работе. Ночной сторож, чем не вариант? Тихо, спокойно, никто на мозги не капает, на нервы не действует. Можно спокойно читать конспекты или смотреть видео очередной горстки экстремалов, забравшихся на заброшенную башню или на заржавевший подъёмный кран.

Костик так и не понял, с чего вдруг поднялся такой кипеж вокруг новостроек на Дуброве. Да, немного странно, что сразу после сдачи комплекса с этих высоток регулярно стали падать люди. По городу поползли слухи о том, что в далёком славянском прошлом на этом месте вроде как находилось капище для жертвоприношений языческим богам. Так сколько веков уж прошло, что за бред! Как будто в других частях города не происходит несчастных случаев. Но народ упорно чесал языки о каждую следующую новость о смерти и причитал, что район проклят. И жилищное управление решило посторожить крыши, покуда не уляжется молва.

Ну и тем лучше, думал Костик, усаживаясь на бетонный пол и снова включая трансляцию. Работа непыльная, а чем меньше желающих тут работать, тем больше денег он получит. В смартфоне богАмон уже карабкался на соседнюю высотку по пожарной лестнице, периодически задерживаясь на декоративных уступах шириной в один кирпич и размахивая фонариком, как олимпийским огнём. Вот ему, наверное, жертвоприношения не нужны, хоть и летает-прыгает он в самом деле как бог. Словно вообще не подчиняется этому миру с его дурацкими страхами, предрассудками и силой притяжения.

Полиция бывала здесь чаще, чем хотелось бы: одиннадцать смертей за последние три месяца. Однажды на допрос нарвался даже Костик. Ему показывали какие-то фото, спрашивали о работе и увлечениях. Почему-то с фотографий чаще всего смотрели молодые парни, иногда девушки, примерно ровесники Костика. Или того же богАмона. Парень предположил, что все они могли быть неудачливыми руферами, которые пришли попытать счастья на новых крышах, но не справились с ветром или коварной скользкой жестью под ногами. Тогда полиция завалила его ещё тонной вопросов, а студент решил в дальнейшем держать свои соображения при себе. Ну нафиг, ещё связываться…

На очередном особо закрученном финте руфера Костик поскрёб пробившуюся щетину на подбородке и оглянулся на чердачную дверь: цепь была тщательно обмотана вокруг ручек-петель и стянута массивным висячим замком. Каменный век, ей-богу. Все нормальные сталкеры давно носят с собой и ножовку, и универсальный ключ для пластиковых окон, и обычные отмычки. Ну кого сейчас напугаешь амбарным замком?

Стремительный и лёгкий богАмон очень рискованно спрыгнул с одного карниза на другой, оставив под ногами двадцать шесть этажей чернеющей пустоты. Камера будто летела за ним по пятам. Костик закусил костяшку среднего пальца. Тут же прогромыхало где-то совсем рядом. Студент вскинулся, вскочил на ноги, зашипев от резкой колючей боли в затекших ногах. Это не лифт, шумело где-то снаружи. На крыше? Да не может быть, он же только что проверил, что цепь и замок на месте. Возможно, кто-то из рабочих оставил там инструменты? Ветром вполне могло раскидать железяки.

На этот раз Костик не стал останавливать эфир. Поглядывая одним глазом в телефон, он достал из нагрудного кармана старомодный ржавый ключ, отпер замок и размотал гремящую цепь, небрежно бросив её на пол. Тяжёлая чердачная дверь со скрипом поддалась и открылась – по звуку и не скажешь, что ей вообще когда-либо пользовались.

Конец мая выдался на удивление тёплый, но ветреный. Дома выше восемнадцати этажей на Нижней Дуброве встречались редко, но даже этой высоты хватало, чтобы прочувствовать, как ужесточается почти летний ветер и как азартно он пытается сбить с ног всё, что попадается ему на пути. Костик прошёл по пустой тёмной крыше и не увидел ни инструментов, которые могли бы упасть, ни людей, которые могли бы шуметь. Он подошёл к кирпичному парапету, облокотился на стальное покрытие. Под кедами неприятно заскрипел рубероид.

– Новостройка, называется, – сплюнул под ноги студент и снова уткнулся в смартфон, где богАмон уже докручивал свою фирменную серию сальто.

Костик вдруг подумал, что было бы классно, если бы этот руфер сейчас припрыгал к нему на крышу. Как Карлсон, которому ни высота, ни расстояние не помеха. Может, у него тоже есть какой-то свой секретный пропеллер? Костик бы задал много вопросов, а богАмону было бы даже интересно с ним их обсудить, ведь студент не такой дикарь в теме руфинга и паркура, как все те, кто просто слепо решает закрывать крыши, краны, обзорки и любые другие высотные площадки от греха. Как будто настоящего экстремала остановит какой-то дурацкий замок на хилой цепи!

Через минуту богАмон достал из кармана толстовки маленькую портативную камеру, похожую на налобный фонарик, одним движением легко набросил её ремень-резинку себе на шею. Подмигнул в кадр и закусил прорезиненный пластик держателя зубами. На экране смартфона тут же появилось второе окошко трансляции – от первого лица. Так гонка с собственной тенью ещё больше будоражила и захватывала: как будто ты сам бежишь навстречу пропасти, чтобы оттолкнуться как можно сильнее и, перебирая ногами в воздухе, гадать, долетишь или нет… Адреналин фонтаном через край!

Костик смотрел на мечущегося по стенам руфера и забывал дышать. Тот, как заводной, прыгал и прыгал с уступа на уступ, с яруса на ярус, падал, группировался, перекатывался и снова прыгал. Кру-уто! Костик ткнул на видео от первого лица и развернул его на весь экран. На мгновение богАмон застыл, стоя на парапете и раскинув руки, взглянул вниз: на тускло освещённой стоянке во дворе толстыми червяками небрежно были раскиданы разноцветные автомобили, а сонно притулившиеся друг к другу высотки комплекса отсвечивали ровным рядом ярких лестничных окон.

Костик тоже поднял глаза и посмотрел на ночной город с его окраины. Южнее начинались бескрайние равнины, о которые тёрлась берегами, словно кошка, извилистая Клязьма. Совсем рядом, к востоку, притаился тихий частный сектор, пуская в небо редкие струи светлого дыма. А за ним вверх по холму взбирались вереницы фонарей, светились сигнальные огни высоток, мелькали фары одиноких машин и мотоциклов. Чёрт… Сейчас бы плюнуть на всё, разбежаться и сигануть вниз по трубе, как богАмон. Долететь до тех же частных домиков, перебудить стуком по крыше спящих людишек…

Все они спят. Все они маскируются под вечно занятых важными делами, но все, на самом деле, спят и уже даже не мечтают проснуться – просто забыли, что это возможно. Опасные мысли в опасной близости от края, который обычно обещает ответы на все вопросы, лёгкое избавление от всех проблем. Сюжет, достойный Матрицы!

Костик снова заглянул в смартфон и в очередной раз восхищённо вздохнул: вечно бодрствующий богАмон вылез из какого-то окна, с двух ног перепрыгнул с карниза на ближайший балкон, подтянулся на решётке вентиляции, ухватился за прутья верхнего парапета и вытолкнул себя обратно на крышу. Крутанулся на месте так, что от смазавшегося видео закружилась голова, и снова остановился, глядя на далёкие огни ночного города и редкие струи светлого дыма.

Стоп, что?!

Костик вскинулся и заозирался: никого, он на крыше один. Он стиснул пальцами гаджет и принялся лихорадочно сверять то, что видит в реальности, с тем, что показывает камера руфера. Один в один, тот же холм впереди, те же крыши частных домов. Ему даже показалось, что в углу экрана мелькнул рукав его куртки – такой же чёрный кожаный… Или всё-таки померещилось? Ведь никого же больше нет. Но где же тогда сам хозяин камеры? Откуда тогда доносится этот топот?..

Студент ещё раз глянул на видео и рванул влево, куда побежал богАмон, не отрывая взгляда от стрима. На кирпичную пристройку – заслон от ветра – они вспрыгнули почти одновременно. Вперёд, к пожарным лестницам, наверх… Нет, не наверх, богАмон в последний момент свернул направо, как будто хотел сбросить «хвост». Ему это почти удалось, но Костик не просто так загонял себя на тренировках до полусмерти – он ловко оттолкнулся подошвой кед от металлических прутьев и в один прыжок нагнал потерянное преимущество.

Руфер в телефоне на секунду обернулся, и Костик, с трудом подавив желание поднять глаза, мельком увидел на экране самого себя и бегущую следом за ним фигуру с развевающимися светлыми волосами. Отвлёкшись, он чуть не пропустил момент, когда вылетел за богАмоном к самому открытому краю крыши, где не было ни парапетов, ни ограждений – один только кирпичный порожек в несколько сантиметров.

Руфер без раздумий спрыгнул в пустоту, сверкнув в камеру ярким лучом диодного фонарика, а ослеплённый Костик едва успел заметить опасность в дёргающемся видео. Он резко затормозил, упал на корточки и вцепился пальцами в кирпич, чудом не выпустив смартфон. И тут в него сзади влетело что-то – или кто-то? – тяжёлое, перевалило через спину юноши и с размаху полетело вниз.

В этот момент Костик понял, что спит. Или бредит, ведь такого не бывает на самом деле. И вовсе не потому, что это противоречит всем известным законам физики, а потому что просто не может быть никогда, и всё. Потому что невидимое тело не становится вдруг видимым от одного столкновения с другим телом. Потому что человек в сознании не может просто лететь с крыши высотки и молчать. Потому что молодые девушки вообще не должны падать с крыш…

Костик смотрел вниз и не мог выдавить ни звука. Ему казалось, что само время остановилось, и только исчезающая в ночных тенях светлая фигурка заставляла в этом усомниться. Девушка так и не закричала. Или студент просто оглох от нахлынувших и затопивших мозг паники и страха – в уши и правда словно ваты набили.

Краем глаза он заметил движение сбоку: богАмон легко подтянулся на руках и как ни в чём не бывало выбрался на карниз. Разжал зубы, вытащил камеру – Костик даже не заметил, в какой момент прервался стрим, – выключил слепящий фонарик на запястье, спрятал руки в карманы толстовки, постоял, посмотрел за край и вдруг, цокнув языком, хрипло пробормотал:

– Ну почему всегда здесь? Такие виды пропадают…

Подозрения о проблемах со слухом росли и множились. Костик посмотрел на вполне себе материального руфера и моргнул. Послышалось или нет? Или ему и впрямь нет дела до только что разбившейся помощницы? Сам богАмон поднял голову к звёздному небу и повысил голос, как будто его там кто-то мог услышать:

– Эй, Стрибог, всё в хозяина играешь? Это давно не ваши земли и души, угомонитесь уже!

Почему-то мысль, что он не единственный тут спятил с ума, немного успокаивала. Костик поднялся, убрал телефон в карман джинсов, отряхнул ладони и куртку и уставился на богАмона, ожидая объяснений. Тот смотрел в ответ тяжело и оценивающе, словно прикидывал, стоит ли тратить своё время или проще скинуть случайного свидетеля с крыши следом за той девушкой.

– Ты где-то занимаешься? – спросил наконец руфер, скрещивая руки на груди.

Это было последнее, что Костик ожидал услышать, но всё же ответил:

– Эм… Да, немного. Только две недели не ходил, скоро сессия, а мне…

– Пойдёшь ко мне в операторы? – перебил богАмон и сощурился.

Так она была оператором. Студент вспомнил, как внешняя камера, не отставая, летала по воздуху за руфером, как будто на привязи. Тут нужна не только недюжинная сноровка, выносливость и прыгучесть – нужно уметь всё то же, что умеет сам бог ветра и крыш.

– А она?

У Костика не хватило духу ещё раз взглянуть на упавшее тело, поэтому он просто мотнул головой в сторону карниза.

– Она знала, на что идёт, – сурово ответил парень, отводя взгляд. – Они все знают риски, но всё равно вызываются со мной по ночам. Я никого не держу силой.

– Они?..

Костик перестал что-либо понимать. Выходит, у него реально уже не в первый раз так оригинально сменяются операторы. И все они разбились тут? Одиннадцать погибших за три месяца. И ещё одна сегодня. Итого дюжина – примерно столько, сколько ночных трансляций за то же время провёл богАмон…

– Да кто вы, чёрт возьми, такие?

Юноша невольно сжал кулаки и напряг ноги, чтобы хоть как-то унять нервную дрожь в теле.

Руфер помолчал, разглядывая свои ядовито-зелёные шнурки, а затем заговорил так буднично, будто сообщал о вчерашней сводке новостей:

– Мои предки были жрецами самого бога Амона, занимали высокое положение в обществе. Но им пришлось бежать, когда в Египте начались гонения на язычников. После долгих скитаний они осели в здешних местах. Я родился уже во Владимире, всего через несколько лет после его основания, но, как видишь, славянские боги до сих пор припоминают мне старые обиды.

Костик завис: что несёт этот парень? Владимир был основан больше тысячи лет назад. Это сколько же тогда ему сейчас?

– Секреты древнего жречества помогли нам не стареть, – продолжал богАмон, – мы научились скрываться от посторонних глаз. Через много столетий мы нашли наконец свою стихию, превратились в настоящих богов крыш, мечтали покорить Вавилонскую башню.

Руфер мечтательно поднял лицо к небу, распахнул тёмные раскосые глаза, в которых тут же отразилась сияющая звёздная бездна.

– Совсем недавно, лет двадцать назад, высота и экстрим даже стали модным веянием, а технический прогресс шагнул так далеко, что мы смогли не прятаться, как раньше, а наоборот, вести прямые трансляции со всего мира. Ты наверняка видел их, если следишь за мной.

Костик заморгал, отгоняя навязчивое видение красочных пейзажей из популярных стримов: крыши небоскрёбов в Эмиратах, заброшенные заводы в Детройте, разноцветные рекламные щиты на высотках в Токио. Все эти знаменитые руферы, неужели…

– Одна беда, – совсем тихо сказал богАмон, сверля студента тяжёлым взглядом. – Бог грома, упавший с Олимпа, – низложен. Бог крыши, упавший с крыши, – мёртв. Мы не сразу поняли это, но всё рано не отказались от высоты. И теперь места ушедших занимает молодёжь вроде тебя. Способная, свободолюбивая, бесстрашная.

Что, так и правда бывает? Чтобы вся жизнь – одно сплошное свидание с небом. Чтобы мерить отведённый срок сотнями метров под ногами. Чтобы без перьев и крыльев летать, куда вздумается, да ещё и невидимым всему миру.

– А как… как вы это делаете? – Костик поводил по воздуху рукой, не в силах подобрать слова, но руфер понял его и так.

– Я тебя научу, если захочешь. Если не струсишь.

Студент коротко хмыкнул:

– На слабо берут только малышню.

– Я же сказал, если захочешь, – повторил богАмон. – Я никогда никого не принуждал, просто те, кто пришли ко мне, больше не хотят возвращаться. И всё же, если ты останешься один, перспектив у тебя не так уж много.

Костик обернулся к выходу с крыши. Каковы его перспективы? Если по ту сторону от чердачной двери его ждёт жёсткий стул, очередное дежурство и деньги, которые он потратит на подкуп преподавателей, то по эту ему обещают ветер, свободу, любую крышу на выбор… и возможность разбиться, как та девушка. Все они знают риски, но всё равно идут. Потому что верят в себя, свои силы, ловкость и удачу. В свою свободу и адреналиновый допинг в крови. Так разве ответ не очевиден?

– Ну так что, согласен? – богАмон притопнул кроссовкой и по-птичьи склонил голову набок.

– Согласен, – твёрдо сказал Костик.

Руфер довольно оскалился, подошёл ближе и протянул руку с зажатой в ней камерой на ремне-резинке. Костик коснулся её и стиснул зубы, чтобы не зашипеть от внезапной боли: казалось, что чёрный пластик прожигал ладонь до самой кости.

– Призываю тебя в ряды своих верных последователей, – как-то заунывно и пафосно провыл парень, закатив глаза. – Иди по пути великого бога Амона и будешь одарён его благословением. Да сотрётся людская память о тебе и твоих деяниях. И да не падёт твоя душа данью чужим богам древнего капища…

С каждым его словом фигуры парней становились всё тоньше, легче, прозрачнее, пока наконец не растаяли в ночном воздухе окончательно и бесследно.

А на следующее утро полиция снова опрашивала весь комплекс, безуспешно пытаясь найти очевидцев очередной трагедии или хотя бы установить личность разбившейся молодой девушки. Никто из жильцов не узнал в ней ни соседки, ни чьей-нибудь знакомой. Как никто не вспомнил, что каждую ночь сюда приходил один юноша, которому поручили охранять выход на чердак. Но дверь на крышу была крепко заперта, а её ручки – надёжно обмотаны старой цепью с тяжёлым висячим замком.

Ивангород

В старинной легенде рассказывается, как рыцарь Индрик фон Беренгаупт двадцать лет копал подземный ход из Нарвской крепости в Ивангородскую, чтобы вернуть своего сына. Семья так и не воссоединилась, отец и сын погибли, а своды туннеля рухнули, и теперь никто не знает, был ли под рекой подземный ход между Нарвой и Ивангородом.

На другом берегу Наровы

Арина Остромина

Всю неделю накрапывал мелкий питерский дождик, и на выходные солнца не обещали. Дима решил съездить к родителям в Ивангород. Семестр только начался, учёбой третьекурсников ещё не загрузили, можно и расслабиться на пару дней. Приехал в пятницу вечером, а в субботу вся семья собралась на дачу с ночёвкой. Дима остался дома, ему хотелось побыть одному. Улёгся на диван с ноутом, почитал Фейсбук, поболтал с френдами. В комнате стемнело. Дима подошёл к окну, приоткрыл раму. С улицы доносились обрывки разговоров, смех загулявших прохожих, шум машин. Постепенно всё стихло. Ветер трепал ветки деревьев, носился над рекой, подбрасывал над асфальтом рекламные листовки и обёртки от мороженого. Начался дождь. Диме показалось, что за окном звучит голос, одинокий и заунывный. Как будто под деревьями стоит старик и устало бормочет. Кто там бродит в такую погоду? Дима прислушался, попытался разобрать слова.

«…сын, прости… из-за меня ты остался без матери…»

«…сын, прости… из-за меня ты остался без матери…»

Дима вздрогнул: что за нелепые шутки. Если это розыгрыш, то чей? Бывшие школьные приятели понятия не имели о Диминых семейных тайнах. Соседи – тем более. Тротуар перед домом скрывался за густыми тополями, листья ещё не облетели, сверху ничего не видно. Да и вряд ли кто-то прячется под деревьями в такую погоду. Дима вздохнул: а, ерунда, почудилось. Закрыл окно, вернулся на диван. Отодвинул ноутбук, лёг на спину, уставился в потолок. И что этому старику дома не сидится… С кем он там разговаривал? Кто остался без матери из-за него? Но ведь не отец же стоит там, под окном. Нет, конечно. Это невозможно.

Уж лучше бы на дачу поехал, подумал Дима, а то мерещится дичь какая-то. Он встал, зажёг верхний свет – прямоугольник окна почернел и отрезал комнату от уличной тьмы. Дима прошёл по коридору, достал из холодильника бутылку пива. Включил телевизор, защёлкал пультом и перестал думать о старике.

* * *

Раннее детство Дима не помнил. Разве что пару эпизодов: белый домик у моря, нарядная комната с запахом ванили, высокая худая женщина ставит на стол вазочку с печеньем, бородатый мужчина в тельняшке сидит на скамейке во дворе и гладит лохматую собаку. Но как Дима туда попал, он не знал. Похоже, что гостил у бабушки с дедушкой – но они ведь не у моря живут, а здесь, неподалёку. Может, родители комнату у той семьи снимали, когда в отпуск ездили.

А ещё иногда вспоминал красивую молодую женщину: она смеётся и обнимает Диму, что-то спрашивает, а он вдыхает запах её духов и молчит, не хочет отвечать. Он счастлив, хоть ещё и не знает такого слова. Женщину эту Дима видел на фотографиях у мамы в альбоме. Это мамина сестра. Она погибла в аварии, когда Диме было три года.

Зато школу он помнил отчётливо: сначала бесконечно длинные уроки, неудобные парты, галдящая толпа одноклассников в коридоре. Потом первые друзья, первая сигарета в закутке за гаражами, первый вызов к директору из-за драки. К последнему классу Дима даже успел полюбить школу, но она внезапно закончилась. Экзамены, выпускной, обещания встречаться почаще. Дима уехал в Питер, поступил в университет, обзавёлся новыми друзьями.

После первого курса одногруппники решили всей компанией прокатиться в Финляндию, а у Димы визы не было. Раньше этим родители занимались, а тут пришлось самому всё делать. Анкету скачал в Интернете, распечатал, начал заполнять. Быстро продвигался, пока не дошёл до места рождения родителей. Задумался: отец в деревне родился, надо район указать. Этот, как его… Бокситогорский, что ли? Или Лодейнопольский? Название точно длинное, но какое именно? Родители ушли на работу, отвлекать их звонками Дима не хотел, поэтому решил сам поискать в шкафу документы. Наверняка там и копии паспортов есть.

На полке стояла плотная картонная коробка. Давным-давно маме на день рождения подарили чайный сервиз из прозрачного фарфора, с яркими птицами на невесомых чашках. Сервиз стоял в кухонном буфете, а коробка пригодилась для семейного архива. Дима вытащил несколько пухлых папок, разложил на родительской кровати. По дну коробки рассыпались поздравительные открытки – раньше на все праздники родственники их присылали, но давно уже перестали, теперь у всех Интернет. Рядом с открытками белела тонкая стопочка старых бумажных писем. Дима прочитал адрес на верхнем конверте. Соне Староверцевой от Полины Сеппанен. Это от маминой младшей сестры, которая давно погибла. Конечно, нехорошо читать чужие письма. Но дома же никого нет, никто не узнает. Дима достал из конверта сложенный тетрадный листок. Красивый крупный почерк, простые короткие фразы.

«Привет, сестричка! Как у вас дела? Как погода в Питере? Не скучаешь по дому? Юлечка уже пошла в ясли после простуды? А я в выходные к родителям ездила. У них всё хорошо, не волнуйся за них. Мама шьёт тебе платье. Из того шёлка, что я в Хельсинки купила. Завидую, ты у мамы на юбилее будешь самая красивая! А у нас всё по-старому, я пока так и не решила, куда идти работать. Выбираю, мучаюсь…»

Дима сложил листок и начал засовывать обратно, но что-то мешало, пришлось приоткрыть конверт. Там лежала фотография: Полина сидит на скамейке, смеётся, длинные светлые волосы растрепал ветер, белый сарафан облепил стройные колени. Рядом со скамейкой стоит малыш в панамке и рассматривает игрушечный самосвал. Сердце заколотилось, во рту пересохло. Дима узнал малыша по панамке в корабликах и по самосвалу. В мамином альбоме есть несколько его детских фото, сделанных в тот же день. «А что такого? Ну, гуляли в парке вместе с маминой сестрой. Ничего особенного. Я ведь её даже немного помню», – успокаивал себя Дима, но уже догадывался: тут что-то не так.

Он снова развернул письмо, пропустил дежурные фразы про погоду и здоровье, стал читать дальше.

«Знаешь, в последнее время у нас с Иваром как-то не клеится. Ссоримся часто. Никогда такого не было. На работе у него неприятности, но он мне не рассказывает. Ничего не знаю толком, но вижу, что он на всех злится. И на меня, и даже на Димку вчера накричал за раскиданные игрушки! Боюсь я что-то…»

Письмо упало на кровать, плавно соскользнуло на пол. Дима сидел неподвижно, смотрел в одну точку. Потом быстро сложил всё на место, убрал коробку в шкаф и ушёл гулять.

Визу он тогда так и не получил. Сказал друзьям, что передумал ехать.

* * *

Поговорить об этом с родителями Дима решился нескоро. Больше года молчал, прокручивал в голове строки из письма Полины. Может, это ошибка? Может, её сына тоже звали Димой и он вместе с ней погиб в аварии? Могли обе сестры одновременно родить сыновей и назвать одинаково? Вряд ли. Значит, он всё правильно понял.

Каждый раз, когда смотрел на себя в зеркале, хмурился: бросалось в глаза сходство с Полиной. Что Дима не в отца пошёл, это все видели. Зато с матерью – одно лицо, так Дима всегда думал. Теперь понял, почему: Софья очень похожа на сестру. Правда, красота у неё не такая яркая: волосы другого оттенка, чуть темнее, и глаза не такие синие, как у Полины.

Дима мучительно рылся в памяти, пытался найти ниточки к своей потерянной семье. Казалось, стоит только уцепиться за одно воспоминание, потянуть – и весь клубок размотается. Но ниточек не хватало: только женщина, которая пекла печенье, и бородач с собакой. Наверное, это родители его настоящего отца. Где они теперь, живы ли, почему Дима их больше никогда не видел? И где его отец?

В Ивангород Дима теперь приезжал редко, все выходные проводил в Питере с друзьями, на зимние каникулы уехал кататься на лыжах. Маме говорил, что учиться на втором курсе тяжело, времени совсем нет. А на самом деле просто боялся выдать себя: мама всегда замечает, когда Диму что-то тревожит. Начнёт расспрашивать, а он ещё не готов говорить о секрете, который случайно раскрыл.

И только следующим летом, когда приехал к родителям на каникулы, однажды не выдержал, спросил:

– Мама, я сын Полины?

Софья выронила чайник, заварка потекла по столу, крышка звонко шлёпнулась на пол и разлетелась на куски. Мама опустилась на стул, вздохнула, подняла глаза на Диму, тихо сказала:

– Да. Как ты узнал?

– Письмо с фотографией нашёл.

– В моём шкафу? Зачем ты туда полез?

– Анкету на визу заполнял, хотел папино место рождения посмотреть.

– Спросил бы. Позвонить мог. Не надо было чужие письма читать.

– Мама! Они для меня не чужие. Это моя настоящая мать писала. Про меня, между прочим!

Дима встал, повернулся спиной, сжал тонкими пальцами край подоконника, поднял глаза: боялся, что слёзы потекут.

Софья подошла к сыну, обняла за плечи.

– Прости, что раньше не рассказали. Но мы с папой боялись.

– Чего боялись?

– Ну как же… ранить тебя боялись. Такая трагедия.

– Ага, «тайна усыновления», всё как положено, – горько усмехнулся Дима.

Софья вернулась за стол, обхватила голову руками, молча заплакала.

В тот вечер Дима узнал историю своей семьи.

В середине восьмидесятых Софья уехала учиться в Ленинград, вышла замуж за однокурсника, устроилась на работу в своём институте. Её младшая сестра Полина осталась в Ивангороде с родителями, учиться не захотела, мама устроила её к себе в отдел кадров. С Иваром Полину познакомили друзья. Влюбилась с первого взгляда, мысленно называла его «мой викинг». А он и вправду выглядел как викинг: высокий и статный, с длинными светлыми волосами, с аккуратной рыжеватой бородой. Да ещё и одевался модно: недавно переехал в Нарву из Таллинна – ему сразу после института предложили хорошую работу, согласился ради денег. Родители и друзья жили в Таллинне, Ивар часто ездил туда на машине. В Нарве он не знал никого, кроме мужа Полининой подруги. Только начал обзаводиться новыми друзьями, а тут как раз Полина – очень кстати. Упускать такую красавицу нельзя, Ивар это сразу понял. Изображал прекрасного рыцаря так умело, что Полина растаяла – ей ещё не попадались такие внимательные и заботливые поклонники, – и вскоре вышла замуж. Переехала из Ивангорода на другой берег Наровы, в Нарву, где Ивар снимал квартиру.

Через год после свадьбы родился Дима. Сначала всё шло прекрасно, Ивар возился с малышом, гулял с ним на детской площадке. А потом у Ивара начались неприятности – то ли на работе, то ли с одной из его подработок, о которых Полина толком ничего не знала. Ивар постоянно злился, ссорился с Полиной, кричал на Диму. Полина верила, что всё уладится, молчала во время ссор. Остальное не изменилось: они всё так же навещали родителей Ивара по выходным, всё так же несколько раз в год ездили на машине в Финляндию через Питер.

Раньше Полина с Иваром всегда заезжали по пути к Софье, иногда даже с ночёвкой: в пятницу вечером от Нарвы до Питера, переночевали, а в субботу рано утром на финскую границу, пока очередей нет. Сонина дочка Юля родилась через год после Димы. Дети пока ещё толком не умели играть вместе, но сёстры наблюдали за ними и мечтали, как малыши подружатся, когда подрастут.

А в тот день Ивар сказал, что ему некогда ехать к родственникам, он торопится, у него дела. Полина расстроилась. Ивар разозлился, начал кричать, отвлёкся, не заметил красный свет на перекрёстке. Справа грузовик ехал, не успел затормозить. Полина погибла, Ивар с Димой попали в больницу. Началось расследование. Оказалось, что Ивар сел за руль пьяным. Дальше – больше: в машине нашли спрятанные старинные иконы. Оказалось, краденые. Следователь начал давить, Ивар во всём признался: работал на перекупщиков, тайно перевозил через границу вещи для коллекционеров. В Хельсинки отдавал связному и получал деньги. А это уже контрабанда, да ещё и групповая. Так и получилось, что срок дали большой.

Пока Дима лежал в больнице, родственники решали его судьбу. Родители Полины отказались отпускать внука в Таллинн, к бабушке и дедушке по отцу. Софья с мужем сразу подали заявление на усыновление, а сотрудницы опеки, женщины сердобольные, помогли сделать всё быстро: все жалели малыша, у которого погибла мать по вине отца-преступника. Трёхлетний Дима поселился в новой семье и получил другое имя: Дмитрий Юрьевич Староверцев. Тайну усыновления в те годы все строго соблюдали, и Софья с Юрой тоже считали, что так лучше.

Вскоре они решили переехать из Питера в Ивангород, поближе к Сониным родителям. Да и Диме лучше жить рядом с дедушкой и бабушкой, ведь в первые три года он рос неподалёку, на другом берегу Наровы.

* * *

Ивар обмакнул кисточку в банку с прозрачным лаком, прошёлся по выпуклой поверхности, промазал изгибы завитка на конце фигурной ножки. Откинулся на спинку стула, полюбовался на свою работу. Почти готово, осталось ещё две детали прокрасить, потом подшлифовать мелкой шкуркой, когда лак высохнет, и можно будет собирать кресло. Пора сделать перерыв, кофе выпить. Вот только лаком очень сильно пахнет, надо проветрить. Ивар открыл окно, перегнулся через подоконник, вдохнул прохладный вечерний воздух. С реки тянуло сыростью, ветер ворошил листья и хлопал почтовыми ящиками на заборах.

Запах свежего лака теперь смешивался с запахом речной воды, за окном изредка проезжали машины, с набережной доносились голоса: вот женщина звонко возмущается, а ей спокойно отвечает мужчина, и всё стихает; вот ребёнок громко рассказывает о чём-то, а женщина поддакивает, и опять всё стихает. Ивар не пытался разобрать слова, он сосредоточенно водил кисточкой по маленькой изогнутой детали. Но потом заметил, что голос за окном всё время один и тот же, очень жалобный. Молодой мужчина, или даже юноша, стонет – печально, безнадёжно.

«…отец, прости, я не хотел… ты напугал меня, я растерялся…»

«…отец, прости, я не хотел… ты напугал меня, я растерялся…»

Выглянул из окна: пусто, ни души. Да и откуда бы – полночь, нормальные люди в такое время не гуляют. Чей это голос? В бога Ивар не верил, но почему-то перекрестился. Что за чертовщина лезет в голову? И ведь не пил сегодня. Кстати! Не пил. Ивар достал из тумбочки бутылку виски и стакан. Посмотрел на свет: не сполоснул в прошлый раз, на дне засохшее пятно. Ничего, сойдёт. Налил немного, выпил маленькими глотками. Голос за окном молчал.

Работать после виски Ивар не стал, ушёл в спальню, лёг на кровать, не зажигая лампы. Уличный фонарь залил половину потолка желтоватой мутью. На освещённом прямоугольнике извивались тени: ветер сердито махал ветками, словно спорил с невидимым собеседником.

Тот голос за окном… Кто-то звал отца, просил прощения. Как бы Ивар хотел услышать голос своего сына – он высокий, низкий? Может, Дима слегка картавит, как Полина. Ивар закрыл глаза, попробовать представить жену. Ему это редко удавалось: прошло много лет, фотографий не сохранилось. Когда Ивар вышел из тюрьмы и приехал в пустую родительскую квартиру, ни одного фотоальбома там не нашёл. Соседи, у которых ключи хранились, ничего не знали. Ивар почти забыл, как выглядела жена. Каждый вечер он надеялся увидеть Полину во сне. Иногда это получалось, и тогда весь следующий день он улыбался.

* * *

О сыне Ивар долго ничего не знал. В тюрьме получил письмо от родителей: Диму забрала семья Полины, встречаться с внуком им не дают. Прошли годы, родители умерли, у Ивара никого не осталось – ни друзей, ни родственников. Повезло только в одном: удалось сохранить родительскую квартиру. После тюрьмы Ивар прожил там несколько тяжёлых месяцев: воспоминания, косые взгляды соседей, да и на работу его никто не брал. Решил вернуться в Нарву – туда, где прожил лучшие пять лет: сначала с Полиной, потом и с Димой. Продал большую квартиру в Таллинне, купил поменьше, на берегу Наровы. На разницу в цене квартир собирался жить первое время, пока доходы не появятся.

Вспомнил, чем занимался раньше: до аварии он не просто перевозил иконы, он их сначала реставрировал. Теперь попробовал обновлять старую мебель. Получалось хорошо, клиенты рассказывали о мастере друзьям, без работы Ивар не сидел. Потом понял, что ему интереснее миниатюра. Большие антикварные вещи – это, конечно, выгодное дело, можно иногда ради денег брать заказы. Но в остальное время Ивар сидел, как часовщик, с мощной лупой на лбу и мастерил крохотные креслица в стиле ампир или рококо, натягивал пинцетом обивку, шлифовал завитушки специальными инструментами. Коллекционеров в Интернете хватало, надо было только места знать. Пришлось английский подучить, но с этим Ивар справился легко.

Он быстро привык к новой жизни, педантично работал по часам: с полудня до шести и с восьми до полуночи. Ничего, кроме работы, Ивара не интересовало. Выходные устраивал нечасто – только когда надо хозяйством заняться, прибрать, в магазин сходить. Работа его увлекала, он умел больше ни о чём не думать в это время. А вот по выходным Ивара мучили мысли о сыне. Где он теперь, как живёт?

* * *

Однажды ночью, когда Ивару опять не спалось, он не выдержал: начал искать Диму в Интернете. Сначала под своей фамилией: Дмитрий Сеппанен – ничего, под девичьей фамилией жены – тоже ничего. А у сестры её как фамилия? Вспомнил Сониного мужа, добродушного увальня с белёсыми ресницами. Ивар, когда с ним познакомился, спросил Полину: и как это Софью угораздило за такого выйти? Полина даже обиделась: нельзя же людей по внешности судить. Юрой его звали. Юра Староверцев. Фамилия редкая, по ней Ивар быстро нашёл в Фейсбуке Дмитрия Староверцева. Как только увидел фото, сразу понял: это он. Такие же пышные светлые волосы, как у Полины. Такие же тонкие брови. И даже взгляд: смотрит так, будто сейчас рассмеётся.

Под своим именем Ивар не решился начинать общение, пришлось завести фейковый аккаунт. Имя выбрал говорящее, «Рави Икс»: анаграмма реального имени и слово «икс» как намёк, как желание скрыть настоящую фамилию. Ивар надеялся, что сын обратит внимание на странный ник и догадается переставить буквы. Конечно, если он вообще помнит имя своего настоящего отца. «Рави» читал все посты Димы, всегда ставил лайки, иногда комментировал. Дима иногда отвечал – мягко, иронично. Ивар копировал его ответы в отдельный файл и часто перечитывал: догадывается ли сын, что это я? Помнит ли меня?

С каждым днём Ивару всё больше хотелось написать сыну правду. Он искал подтекст в ответах Димы, пытался увидеть там намёки: да, я понял, это ты! Однажды ночью, перечитывая свежий комментарий сына, Ивар не выдержал и написал:

«Дима, я твой отец. Прости, что скрывался за другим именем. Боялся признаться. Я очень хочу тебя видеть».

Рано утром Дима отправил Рави короткое сообщение:

«Забудь обо мне. Ты мне не отец».

Ивар попытался оставить комментарий, но уже не смог: Дима его забанил. «Вот и всё, – подумал Ивар, закрывая крышку ноутбука. – Вот и пришёл конец нашей переписке. Зря я открылся».

Прошло несколько месяцев. Ивар уже свыкся с мыслью, что вернуть сына невозможно. Старался думать о нём как можно реже. А тут – это наваждение, этот стон за окном.

* * *

Следующей ночью Ивар снова услышал тоскливый голос. Разозлился: мне работать надо, ещё не хватало галлюцинаций! И пить нельзя, на сегодня самая сложная часть работы осталась: соединить крошечные детали миниатюрными штифтами. Рука дрогнет, и всё будет испорчено. Ивар встал, с силой захлопнул окно. В комнате стало тихо, только мерно жужжало сверло: вжжжж-жи, вжжжж-жи… оооотец-проооости, оооотец-проооости… Ивар сам не заметил, как начал бормотать слова, которые неслись с набережной. Пришлось включить музыку. Долго выбирал: что-нибудь знакомое, с текстом, чтобы подпевать.

Will you still need me… will you still feed me… when I’m sixty-four[2]…

По вечерам погода портилась, в конце сентября это обычное дело. Темнело рано, поднимался ветер, жалобно выл над Наровой, швырял в стёкла пригоршни листьев, а к ночи нагонял тучи и выкручивал их, как мокрые тряпки, прямо над рекой.

Вместе с ветром приходил и обладатель голоса. Ивар слышал его каждую ночь.

«…отец, прости, я не хотел… ты напугал меня, я растерялся…»

«…отец, прости, я не хотел… ты напугал меня, я растерялся…»

Сначала Ивар злился и наглухо закрывал все окна. Потом решил разобраться, что происходит. В призраков он не верил, для розыгрыша это слишком долго тянулось. Оставалось только одно объяснение: он сошёл с ума. Но почему тогда он так спокойно об этом размышляет? Ивар открыл ноутбук, начал гуглить – сначала наугад, по слову «призрак», потом постепенно сужал круг поисков: «призрак просит прощения у отца», «призрак сына говорит с отцом» – тоже не помогло. Попробовал найти легенды о Нарве, зачитался: столько интересного! Вот хотя бы история о рыцаре Индрике фон Беренгаупте.

«Когда в крепость ворвались русские, рыцарь отважно защищал свою семью. В замке бушевал пожар, враги не отступали. Рыцарь убил красавицу-жену, чтобы она не досталась врагам, потом повернулся к маленькому сыну, чтобы заколоть его, а потом и себя. Но комната уже заполнилась дымом, и рыцарь потерял сознание.

На другой день Индрик очнулся и узнал, что гроза потушила пожар, но сына увели с собой вражеские воины. Тогда рыцарь Индрик дал обет: отомстить русским за жену и сына. Двадцать лет Индрик копал подземный ход под рекой Наровой, чтобы проникнуть в Ивангородскую крепость и увести сына домой, в Нарву.

Но сын отказался идти. Он рассказал воеводе о подземном ходе, русский отряд вошёл в подземелье и двинулся в сторону Нарвы. В это же время им навстречу вышел отряд Индрика. Началась битва. Индрик бросился к сыну с мечом, но сын оказался проворнее и сильнее.

Как только Индрик погиб от руки сына, подтекающие своды туннеля рухнули, воды Наровы затопили подземелье, и оба отряда погибли. С тех пор по ночам, особенно в осеннюю ненастную погоду, над рекой раздаются стоны: сын Индрика не находит покоя, он ждёт, что отец его простит…»

Так вот чей это голос! Неужели он до сих пор мечется над рекой, ищет отца? Ивар попробовал представить себя на месте Индрика: двадцать лет не видеть сына, всё это время прокладывать дорогу на другой берег Наровы, а потом узнать, что ты больше не нужен своему сыну. Какая нелепая судьба. И только теперь Ивар понял, что думает не об Индрике, а о себе: ведь он тоже не видел сына почти двадцать лет, искал способ вернуть его, а потом получил ответ «ты мне не отец». Разница только в том, что Ивар всё ещё жив. Но почему призрак приходит именно сюда? Ивар открыл окно, завернулся в плед, сел на подоконник. Ветер тревожно захлопал ставнями соседних домов, взъерошил остатки листьев на ветках, рванулся к реке и привёл за собой знакомый голос.

«Где ты, отец? Отзовись. Я был зол на тебя. Ты убил мою мать, ты лишил меня семьи. Я вырос, я привык к новой жизни, я забыл тебя. Но ты нашёл меня, ты нарушил мой покой.

Я не мог вернуться, но ты не понял этого, ты хотел завоевать меня. Мне пришлось защищаться. Я растерялся. Я не хотел тебя убивать.

Прости, отец».

Ивару казалось, что это Дима говорит с ним из ночной тьмы, что это его голос звучит над рекой. Ивар приставил ладони ко рту и закричал, как в рупор, пытаясь перекричать пронзительный свист ветра: «Я прощаю тебя! Я больше не буду тебе мешать. Живи, как привык, и будь счастлив».

И сразу стало тихо.

* * * * *

Через неделю после того, как Дима впервые услышал голос призрака, ему снова пришлось поехать к родителям: Юлька замуж собралась, в субботу ждали гостей – семью жениха, и невеста никак не могла обойтись без старшего брата. Поздно вечером, когда все разошлись, Дима ушёл в свою комнату и открыл окно. Погода, днём ещё по-летнему тёплая, вечером совсем испортилась, ветер метался по аллее у дома, деревья били друг друга ветками. Дима вспомнил, как в прошлый его приезд домой, в такую же ненастную ночь, ему почудился голос невидимого старика.

Сегодня было тихо, только ветер играл с тополями. Дима сел на диван, начал читать френдленту, увлёкся интересной темой, быстро стучал по клавишам, спешил высказаться. Дописал комментарий, ждал ответа. Краем глаза увидел, как за окном мелькнуло светлое пятно. Птица? Такая крупная? Повернулся – конечно, там никого нет, просто показалось. Пошёл дождь: сначала редкие капли посыпались на листья и на асфальт, потом застучали всё чаще, всё сильнее, и скоро слились в сплошной гул. Но в шуме дождя отчётливо звучало что-то ещё. Дима прислушался: опять тот же голос.

«Осень опять наступила. Которая уж по счёту? Полтысячи лет прошло, сколько этих осеней я перевидал. И погода, как тогда: ветер воет, дождь льёт. А я всё ищу тебя, год за годом, век за веком.

Где ты, сын? Чую, ты меня слышишь. Чую, болит у тебя душа – по матери твоей убиенной, по детству загубленному, по родной семье.

Но… ты живой! Кто ты?»

В прошлый раз Дима подумал, что это злой розыгрыш: кто-то узнал о смерти его настоящей матери. Но сегодня голос разговорился. Что он там бормотал про полтысячи лет? Может, и правда старик тут жил пятьсот лет назад? Конечно, Дима не верил в привидения. Конечно, всё это не могло быть правдой. Но факт есть факт: за окном звучал голос и говорил про убитую мать. «Гугл тебе в помощь», – сказал себе Дима и начал искать легенды о реке Нарове. Не сразу, но нужная история в Интернете нашлась.

«Двадцать лет Индрик копал подземный ход под Наровой, чтобы пробраться к сыну и увести его домой, на другой берег. Но когда Индрик пришёл к сыну, оказалось, что всё было напрасно. Сын вырос среди русских, считал отцом человека, который его вырастил, и возвращаться в Нарву с Индриком не собирался».

Дима закрыл ноутбук, вскочил, походил по комнате, подошёл к окну. Бедный Индрик. При жизни сын его так и не простил, а теперь уже ничего не поделаешь. Так и будет призрак отца летать над рекой, искать сына. Но почему он именно сюда прилетает? Зачем ему Дима? Неужели больше не с кем поговорить о сыне?

Дима о своём отце старался не думать, особенно теперь, после сообщения в Фейсбуке. Оказалось, что назойливый зануда Рави Икс – это его отец. Дима его давно заметил: незнакомец явно пытался привлечь к себе внимание, ни одного поста не пропускал. Сначала Дима думал: ладно, пусть, мне не жалко. Даже отвечал ему иногда. Но когда узнал правду – забанил, не хотел его больше видеть.

И вот теперь этот голос за окном. Поневоле задумаешься: зачем он здесь? Дима всё чаще вспоминал Рави-Ивара. «Зачем он меня разыскал? На что надеется? Что хочет мне сказать?» – спрашивал себя Дима. Ответов у него не было.

* * *

Осень выдалась дождливой: что в Питере, что в Ивангороде. По выходным Димины друзья сидели в общаге, а он чуть ли не каждую неделю ездил к родителям. «Девушка у тебя там, что ли?» – спрашивали, но Дима отмахивался, ничего им не рассказывал. Да и что рассказывать? Что ездит в Ивангород слушать голос мёртвого старика? Чушь. Даже самому себе стыдно признаваться в таком. А старик не умолкал. По вечерам, когда родители и сестра уже спали, Дима открывал окно, прислушивался к жалобным стонам ветра и вскоре начинал различать слова.

Потом подолгу лежал без сна и думал об отце, сравнивал его с Индриком. Ведь если задуматься, Индрик не так уж сильно виноват перед сыном: всё могло сложиться по-другому, и жил бы он спокойно со своей семьёй. И не понадобилось бы двадцать лет рыть туннель на другой берег Наровы. Ну, Индрику уже ничего не поможет, он уже пятьсот лет как мёртв. Но Ивар-то пока жив. И ведь хотел встретиться. Зачем? Может, надо было согласиться?

В один из выходных, после очередной бессонной ночи, Дима решил написать Ивару. Зашёл в Фейсбук, нажал на «Сообщение», но колебался, глядя на пустое окошко. А надо ли это делать? Может, оставить всё как есть?

В дверь постучали.

– Да! Заходи!

Софья стояла на пороге, смущённо теребила ворот свитера.

– Мам? Что-то случилось?

– Да вот… знаешь… Я тут подумала… Мы с папой подумали… В общем, вот. Мы его нашли, – она быстро подошла к столу и положила перед Димой листок бумаги.

– Что это?

– Тут адрес Ивара. Твоего отца. И телефон.

В тот вечер Дима в последний раз услышал голос старика.

«…сын, прости… из-за меня ты остался без матери…»

«…сын, прости… из-за меня ты оста…»

Пятигорск

Существует легенда, что в первые годы советской власти во Второ-Афонском монастыре, что стоит на горе Бештау (Пятигорск), пытались укрыть свои сокровища богатые купцы и банкиры. Осенью 1927 года большевики реквизировали монастырское имущество, но золота-серебра оказалось так много, что верным ленинцам не хватило транспорта, чтобы вывести сокровища за один раз. Было решено сделать в монастырь второй заход. За одну ночь монашествующие спрятали более 500 килограммов ценного металла в районе горы. Столько лет прошло, но так никому и не удалось отыскать хоть намёка на захоронение.

Муза

Виктория Данген

…Кавказ,

Где пасмурный Бештау, пустынник величавый,

Аулов и полей властитель пятиглавый,

Был новый для меня Парнас.

(А. С. Пушкин)

Эта удивительная история произошла с одним журналистом во время его командировки на Кавказ. Но обо всём – по порядку…

Если верить в то, что у каждого человека есть талант, то всегда найдёшь для себя утешение. Талант, как Божья искра, согреет в самые ненастные дни твоей жизни. Одиночество, нищета, болезни – ничто не страшно человеку с частичкой Бога в груди.

Специальный корреспондент столичной полужёлтой газеты «Неизведанная Россия» Игорь Ленник верил в это. Тем более что ему приходилось писать о вещах редких, непонятных или вовсе выдуманных им же самим. Конечно, у него имелся кое-какой талант – куда без этого? Вот только маленький, незаметный, скромный… И размер таланта, к сожалению, имел значение! Получалось, что его таланта хватало только на журналистскую работу: поиск и анализ информационного повода да преображение этого повода в интересный текст. Немало, если равняться на обывателей, но и немного, если сравнивать себя с настоящими писателями. Игорь боялся заходить в книжные магазины. Нет, у него не было редкой фобии или аллергии на запах полиграфической краски, – его мучила зависть. К тем счастливчикам, что смогли пробиться в элитный клуб Писателей. Да, вот они все, эти тщеславные везунчики! Стоят на полочках: в твердых полноцветных переплётах или в мягких глянцевых. Сверкают довольными физиономиями на задней стороне обложки, выпячивают свои фамилии на корешке. Большие фолианты или тоненькие брошюрки, современные авторы или давно почившие классики, – Игорь ненавидел их и завидовал каждому. Книги он, конечно, читал, но предпочитал электронные версии бумажным, это раз; а два – он принципиально не платил. Пытался найти пиратскую версию в интернете или выбирал классику. Не из экономии, нет, деньги на книги у него имелись. Игорь не хотел оплачивать чужой труд, увеличивать популярность автора, поощрять своим кошельком издательства. В то время, когда есть Он – настоящий писатель: интеллектуальный, ироничный, тонко чувствующий потребность сегодняшнего общества в настоящей литературе. Так он думал про себя, проходя мимо ярко освещённых витрин книжных магазинов или скромных уличных лавок.

На деле непризнанный писатель творил «в стол». В его активе были шесть незаконченных рассказов, три очерка о путешествиях и один большой исторический роман в детективном жанре. Игорь загорался какой-нибудь идеей и так же быстро терял к ней интерес. Всем его произведениям не хватало глубины. Проблемы героев были надуманными и неправдоподобными, да и сами герои были плохо «прочерчены». Вид чужого успеха злил Игоря, а после того как пена злости оседала, приходила меланхолия. Работа оттесняла творчество на второй план, дедлайн мешал заниматься рукописями, идеи новых произведений всё реже и реже посещали нашего автора, а продолжать старые записи становилось скучно.

Утро дня, с которого всё началось, вышло серым и однообразным. Большинство журналистов «совы», и Игорь не был исключением. Работать он предпочитал ночью и ложился спать, когда тусклый рассвет слегка размывал небо. В офис приползал последним и ещё час-полтора находился в коматозном состоянии, накачивая себя сублимированным кофеином, но и это не всегда помогало.

Заместитель главного редактора Всеволод Алексеевич Фисов разбудил отключившегося Игоря, звонко похлопав широкой ладонью по столешнице:

– Ну, всё, Ленник, просыпайся. Опять сидел допоздна, зенки в монитор таращил?

При этом «зенки» самого замглавреда сузились настолько, что остались одни зрачки.

– Давай поднимайся и пошли в мой кабинет. Дело для тебя есть.

Всеволод Алексеевич был худощавым невысоким мужчиной предпенсионного возраста. Его лысина представляла собой образец прически «озеро в лесу», когда по бокам ещё остались посеребренные курчавые пряди, но центр сверкал гладью. Острые кончики ушей, длинный тонкий нос и хищный прищур глаз придавали ему сходство с лисой. Его так и называли: Старый Лис. За глаза, разумеется. А о его журналистской хватке в редакции ходили легенды: если Лис учуял след, это будет бомба!

Спецкор встрепенулся: возможно, наклюнется интересная работёнка.

– Значит, так, Игорь, – замглавред «проиграл» пальцами на крышке стола неслышную мелодию. Он вообще любил постукивать, похлопывать, поглаживать руками различные предметы.

– У меня есть для тебя задание. Поедешь на Кавказ.

– В ссылку? – сострил Игорь.

– В отпуск! Тем более ты уже три года в нём не был. Отдел кадров негодует! Мол, заездил сотрудника, нарушение трудового законодательства, трудовая инспекция нам головы оторвёт и прочее. Пакуй чемоданы, парень. Совместишь приятное с полезным, так сказать. Соберёшь какой-нибудь остренький материал, ну, знаешь, чтобы с перчиком! И заодно водички минеральной попьёшь, свежим воздухом подышишь. Может, выспишься наконец-то… – мужчина строго и укоризненно взглянул на спецкора.

– Отпуск? В ноябре? Да ещё и на Кавказ?? – возмутился Ленник. – А куда потеплее нельзя?

– Во-первых, – начал менторским тоном замглавред, – у нас газета называется «Неизведанная Россия». Россия, понимаешь ли, а не Таиланд. Во-вторых, Кавказ – это же юг! По сравнению с другими округами нашей страны там тепло. Ну, относительно, конечно. И в-третьих: ты же молодой! Кровь кипит! Не замёрзнешь!

– Ясно. И что мне там делать? Йети в горах ловить? – фыркнул Игорь.

– А хоть бы и Йети! Поездишь по экскурсиям, по горам побродишь, глядишь и найдёшь какого-нибудь Йети-маньяка-расчленителя, – и Старый Лис разразился мелким то ли кашлем, то ли хохотом. – В общем, для меня главное – твой отдых. Я уже и приказ соответствующий подписал. Но и про материал интересный тоже не забывай. Дерзай, Игорёк! – и начальник дружески хлопнул журналиста по плечу.

Ноябрьский Кавказ встретил спецкора неласково. Пегое, с пятнами облаков, низкое небо, ледяной ветер и пустая, не прикрытая снегом, земля. «Вот тебе и юг», – с досадой подумал Игорь и повыше поднял ворот пальто. Возле аэропорта, словно от холода, жались друг другу разномастные автомобили с шашечками. Мужчина поспешил к первому авто, передал свой чемодан водителю и с удовольствием юркнул в тепло салона.

– Куда? – задорно спросил водитель.

– Пятигорск, гостиница «Интурист». Знаешь такую? – отозвался Игорь.

– А то! – подмигнул в зеркало заднего вида таксист. – В командировку?

Водителю явно хотелось поболтать.

– В отпуск, – недовольно процедил Игорь.

– Кавказ – благодатный край! – таксист широко развёл руками, как бы приглашая гостя оценить красоты природы. Но природа была не готова к встрече «дорогого гостя» и вела себя очень сдержанно.

– Что-то благодати не видно, – кисло заметил пассажир.

– А вот зря вы так! – водила постарался отразить на лице обиду, но уже через секунду довольная улыбка вернулась на свое место. – Мне боги обещали всю неделю тёплую. Вот увидишь, завтра будет солнышко!

«О! Жизнерадостный шизик!» – подумал Игорь, но решил уточнить:

– Какие же боги Вам наобещали эдаких чудес?

– Как «какие»? – водитель удивлённо пожал плечами. – Обыкновенные. Боги природы: ветра, огня, земли, воды. Я у них что-то прошу, они обещают и всегда выполняют. Вот верите – всегда! Я иногда даже хочу, чтобы обещание не исполнилось. Потому как… знаете, что они мне тогда должны будут?

Игорь отрицательно мотнул головой.

– Вот-вот, не знаете, а тогда!.. Но никогда не бывало такого. Пока не бывало. Они же должны подношения отработать. Мою жертву, так сказать. Ведь боги очень любят жертвы. Вы знали об этом?

– Догадывался, – сухо ответил Игорь и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Таксист несколько раз внимательно взглянул в зеркало заднего вида и обиженно замолчал.

Автомобиль приближался к пункту назначения. Вдалеке вырастали тёмные горы с голыми склонами. Суровый Машук упирался телевизионной вышкой-пикой в пасмурную высь. Чуть дальше – пятиглавый Бештау, тёмный и грузный, вершины которого больше похожи на осколки зубов древнего чудовища. «И что мне здесь ловить? – грустно подумал Игорь. – Расположусь в номере и пойду искать зацепки для нового материала. А то я сдохну от скуки в этой глуши».

Машина остановилась перед «Интуристом». Спецкор с радостью отметил, что ему хотя бы не придётся жить в клоповнике, и эта мысль привела его в доброе расположение духа. Игорь решил распрощаться с водителем на дружеской ноте.

– Позвольте полюбопытствовать: а какую же жертву принимают ваши боги? – спросил он.

Словоохотливый в начале поездки водила нахмурился и серьёзно взглянул на своего пассажира.

– Такую же, как и все остальные: кровь и плоть, – без капли иронии выдал странный водитель, усаживаясь в машину. – И с тебя она спросит то же самое… – бросил таксист на прощание и захлопнул дверь.

«Шизик!» – беззлобно подумал спецкор, подхватил чемодан и направился к гостинице.

Следующее утро выдалось на удивление солнечным. Игорь выглянул в окно, зажмурился от яркого света и поплотнее задёрнул гардину. На какое-то мгновение он вспомнил слова таксиста и непроизвольно поёжился. Шизик оказался прав. Или… Или просто посмотрел прогноз погоды на неделю! Ха-ха-ха! Вот и всё его «вангование». Тупой приёмчик, рассчитанный на приезжих идиотов. «Нужно будет его опробовать на местных тёлочках», – подумал Игорь и направился в душ.

День был совершенно свободный, и Ленник стал придумывать работу, чтобы занять себя. В первую очередь журналист решил наведаться в архивы городской библиотеки, прошерстить местные легенды и предания, после заглянуть в музей. Потом, следуя заветам Старого Лиса, отправиться по экскурсиям. Каким именно – он решит после.

Городская библиотека, как и большинство культурных провинциальных сооружений, была выстроена в стиле «советский ампир»: высокие потолки, узкие коридоры, белые колонны и затёртый трескучий паркет. К счастью, посетителей не было, и Игорь направился в отдел специальной литературы. Две пахнущие нафталином жрицы культа знаний были рады поговорить с молодым московским журналистом. Узнав о предмете его интереса (мифы и легенды Кавказа), наперебой потащили ветхие книги.

– Вот, молодой человек: этой литературы вам должно хватить. Посмотрите записи фольклористов, легенд о Кавказе очень много, – проворковала первая жрица с седыми буклями и в вязаном плотном жакете.

– А вообще, – вторила ей библиотекарь помоложе, – пройдитесь по классикам. Ведь у нас на Кавказе перебывали практически все великие русские писатели: Толстой, Чехов, Лермонтов, Пушкин!

– Кстати, Пушкин очень любил прогулки по Бештау, – поддакнула «букля». – В своих мемуарах он сравнивал Бештау с греческим Парнасом и говорил, будто там его посещают музы!

– Пушкин был знатный враль, дамы, – осклабился спецкор. Великий классик раздражал его не меньше остальных удачливых «коллег».

Женщины удивлённо переглянулись и оставили посетителя наедине с книгами. Часы пролетели незаметно. Игорь познакомился с нартским эпосом, со всеми мифами Кавказских гор, даже нашёл парочку легенд, связанных с горой Бештау. Одна легенда его особенно заинтересовала: про монастырский клад. Игоря, как и любого мужчину, манили приключения, тайны. А тут целый клад! Ну как устоять? «А из этой легенды, при должном старании, может выйти интересный материальчик на две полосы. Монахи, большевики, несметные богатства. Читатель такое любит!»

После библиотеки спецкор отправился в местный краеведческий музей. За двадцать рублей он прослушал прескучную лекцию про становление и развитие города-курорта Пятигорска. Единственное, что его заинтересовало во всей экскурсии, так это короткий рассказ про ландшафтные особенности и геологическое строение горы-лакколита Бештау. Оказывается, на горе есть небольшое озеро: оно находится чуть ниже мужского монастыря и носит название Монастырского. Начинающий кладоискатель вспомнил вычитанные в библиотечной книге «водяные замки»: любимый способ сокрытия кладов на Кавказе. «Не там ли припрятаны сокровища? Нужно изучить!» – отметил про себя спецкор. Он отправился в гостиницу писать черновики. На следующий день у него была запланирована экскурсия. Что именно посетить, Ленник определил ещё в музее: озеро близ монастыря.

– Молодой человек! Вы на экскурсию? Тогда скорее заходите в салон! – бойкая женщина-экскурсовод указала сонному Игорю свободное место в микроавтобусе.

Он лениво зевнул и осмотрел скромную публику: преобладала женская аудитория пенсионного возраста. Наверняка припозднившиеся курортники. Какая-то дамочка энергично вскочила в салон и, нацепив очки на нос, стала сверяться со списком фамилий экскурсантов. Все были на месте, и автобус плавно тронулся. Женщины тут же достали платки, суетливо повязали их на голову. «Ну да, ну да, – подумал спецкор, – экскурсия же в монастырь». Дорога до монастыря была на удивление хорошая, без ям. Она плавно извивалась, не доводя путешественников до дурноты. Вид ноябрьской природы с остатками былой осенней роскоши тянулся за окнами авто. Вот и ворота мужской обители. Экскурсанты высыпали из душного салона и окружили экскурсовода. Игорь не стал слушать: экскурсовод ничего полезного для него не расскажет. Водитель микроавтобуса вылез из кабины, надсадно крякнул и закурил. Игорь направился к нему, стрельнул сигаретку, затянулся.

– Тоже кефирник? – пуская табачное облако, пробасил водила.

– Не понял вопроса?

Шофер хмыкнул.

– «Кефирники» – это отдыхающие по-нашему, приезжие на курорт. Полечиться, значит, и попить кефиру.

– Понял, но нет. Я в командировку приехал, – не моргнув соврал Игорь, – веду журналистское расследование.

– О, – водила оживился, – журналюга, значит! Под кого копаешь?

Ленник поморщился от грубого «журналюга», но решил на этом не заострять внимание.

– Ничего интересного: так, легенды местные собираю. Вот как раз хотел узнать у вас про монастырское озеро. Далеко оно отсюда?

– А-а-а, – разочарованно протянул шофер. – Да тут оно, чуть ниже. Вон, по той тропинке пойдёшь вниз и прямо к нему спустишься. Только, мужик, смотри! Мы в час отправимся, я тебя ждать не буду! – прокричал водитель в спину спецкора.

Тропинка, а скорее козья тропка, утопала в жухлой листве и сухоцветах. Пару раз мужчина чудом удержался от падения на скользкой и мокрой листве. Водила не обманул: озеро действительно находилось недалеко от монастыря. Небольшое, овальной формы, обрамленное низким забором камышей, оно было спокойным и тихим.

«Озеро как озеро, – подумал спецкор, – ничего особенного». Он прошёлся по пологому берегу с одной стороны и по крутому с противоположной. Задержался возле огромной старой ивы, посмотрел на вкрапления яблочно-зелёной тины у берега и тёмное пятно озерных кувшинок в центре водоёма с крупными бледно-розовыми чашечками цветов. «Ни-че-го», – вздохнул он и, вывернув на козью тропку, медленно стал подниматься к экскурсионному автобусу.

Вечером того же дня в номере Игорь безуспешно пытался написать интересный материал для статьи. Изюмины в этой истории не хватало. Игорь размышлял: «Закопать клад можно, но чем прикрыть свежую землю? Палево. В легенде говорилось про общий вес ценного металла до пятисот килограммов. Прилично. Далеко не унесёшь. По горам с такой ношей не походишь. А что если не вверх тащить, а вниз? Спустить вниз, а там… Озеро! Спрятать клад в воде сложно, но возможно. Сделать плотину, прямо на дне водоёма выкопать яму поглубже, зарыть сокровища, а плотину сломать – вода закроет захоронение!»

Спецкор возбужденно заходил по комнате. От лихорадочных мыслей стало жарко, он открыл окно и выглянул на улицу. По-зимнему холодный ветер обжёг носоглотку и наполнил легкие. «Горный воздух», – подумал спецкор. И тут в памяти всплыли нежно-розовые бутоны, качающиеся на мутной воде озера. Кувшинки? В горах?! В ноябре?! Игорь захлопнул окно и потер виски. Привиделось? Нет, он точно помнит. Ленник схватил лэптоп и вышел в сеть. Так и есть: кувшинки – теплолюбивые растения, цветут с июня по август в зависимости от вида. В горах не растут. Он снова задумался. Как странно. Почти невероятно! Может, кувшинки – это знак? Своего рода отметка. Может, несметные сокровища спрятаны под ними?! Но точно ли они ему не привиделись? Возбуждение было настолько велико, что спецкор схватил куртку и выбежал из гостиницы. На улице прыгнул в первое попавшееся такси и, не дожидаясь вопроса, протянул тысячную купюру, коротко бросив: «На Бештау!».

Осенний вечер радостно, без сопротивления, уступил место холодной ночи. Таксист остановил автомобиль на том месте, где этим же днём высаживалась экскурсионная группа.

– Извините, – обратился спецкор к водителю, – у вас есть фонарь? Я заплачу.

– Штука за прокат, – не раздумывая долго, отозвался водила.

Спотыкаясь, проскальзывая и ругая жадного таксиста, Игорь вприпрыжку достиг озера. Бледно-жёлтое яблоко луны освещало тёмные воды, оглушающая тишина обволакивала гору. Ветер пробежал по кронам полуголых деревьев, взъерошил оставшиеся листья, да и убрался восвояси. Новоявленный сталкер пробрался к пологому берегу, чтобы лучше рассмотреть кувшинки, и включил фонарь. Бутоны тонконогими свечами возвышались над водой, правда, они уже закрылись.

– Я не ошибся, – выдохнул спецкор, – кувшинки в ноябре. Я такое напишу – Старый Лис охренеет! Да что там статья! Я напишу рассказ. Нет! Целую книгу! Исторический детектив. Со столичным следователем в главной роли. Он приезжает в курортный городок на воды, а тут проходит слух про мистическое исчезновение огромного состояния…

Вдохновение накрыло спецкора. Погружённый в замысел нового бестселлера, он и не заметил, как проговаривает все мысли вслух. Вдруг от кувшинок отделилось тёмное пятно: что-то непонятное быстро и бесшумно приближалось к берегу. Из воды выскользнула удлинённая фигура. Ленник испуганно отступил, но неловко зацепился за выступающую корягу и рухнул на землю, выронив фонарь. Нечто извивающееся стремительно подползло к спецкору, и он увидел перед собой женоподобное безносое существо с большими выпуклыми глазами. Существо уперлось руками в землю и нависло над бедным журналистом.

– Значит, писатель, – пропела нежным голосом озёрная дева. – Не пугайся. Я наяда, дух этого озера, и я преклоняюсь перед талантами, можно сказать, служу талантам. Была у меня одна встреча… – наяда задумчиво подняла глаза к луне. – Много-много зим назад возле этого озера бродил поэт, возлюбленный музы Эвтерпы. Она щедро одарила его талантом! А я, любуясь её даром, пела поэту прекрасную грустную песню о неразделённой любви молодой черкешенки к русскому пленнику. Художники, поэты, писатели: многие находили вдохновение у вод этого озера. Ах, как давно это было! И теперь ты…

Тело спецкора сотрясала дрожь. Существо приблизилось к самому его лицу, и он почувствовал душный запах болота, тины и прелой травы. Нимфа не сводила с него тёмных глаз.

– Очень давно один странник набрёл на дикое озеро в лесу. В тёплых прозрачных водах его он умылся, отдохнул в тени деревьев, что росли неподалёку. И захотелось страннику увезти домой частичку этого места. Он не нашёл ничего лучше, как прихватить с собой корни кувшинок, росших в этом же озере. А в корнях жемчужной икринкой спала я. Путешественник посадил кувшинки в это горное озерцо, и… видит Зевс, как тяжело мне оберегать нежное растение в суровых холодных водах! Знал ли ты, писатель, что тёплая человеческая кровь хорошо питает и согревает не только диких зверей? Ты тщеславен, я хорошо это вижу. Грезишь о великих произведениях, что покорят умы твоих соплеменников. Вот только ни одна из муз не выбрала тебя. А значит, ты только-то и годишься на корм моим кувшинкам!

Она оскалила широкий рот, усеянный мелкими острыми зубами, – жуткое подобие улыбки на потустороннем лице. Мокрой ледяной ладонью наяда стиснула руку спецкора и потянула к тёмной воде. Игорь не мог сопротивляться. Только беззвучно открывал рот, тщетно пытаясь издать хоть один звук.

– Господи Иисусе!!! – пронеслось в голове у журналиста.

Боковым зрением он уловил движение света за густыми зарослями кустарника. Тварь ослабила хватку, словно к чему-то прислушиваясь, а свет быстро приближался. В окружении яркого свечения появился низенький старец. Он приблизился к Игорю, лежащему у самой кромки воды, посмотрел на наяду и просто сказал: «Отпусти».

Существо отшатнулось, зашипело и скрылось в толще ледяной воды. Тяжело дыша, перепуганный спецкор отполз от озера на сколько хватило сил.

– Вставай. Всё закончилось, всё закончилось… – ласково сказал благообразный старец.

В его умиротворённом лице было столько любви, что при виде его страх отступал и мрак рассеивался. Не только в лесу, возле страшного озера, но и в душе неудачливого кладоискателя.

***

Молчаливая луна заглянула в окно братской кельи, осветив своим мертвенно-бледным светом всё вокруг. Монаху Сергию не спалось. Он подошёл к окну и выглянул в сторону монастырского озера. «Всё как в ту памятную ночь», – подумал монах. Воспоминания всколыхнули его душу, и жажда покаяния подвела к образам. Сергий склонился перед иконами и долго благодарил Господа Бога за милосердный дар жизни и за наставление на путь истинный. Завершит он как обычно, горячей молитвой за избавление людского рода от греха гордыни. Греха, которым и сам был когда-то отравлен монашествующий Сергий, в миру Игорь Ленник.

А сокровище… Он действительно нашёл его, обретя свое истинное предназначение. Не обманула старая легенда. Да и легенда ли это?

Нефтеюганск

Стела Комсомольской славы в Нефтеюганске, расположенная в центре города, была построена в 1978 году к 60-летию ВЛКСМ. В день открытия в памятник заложили капсулу времени с посланием к комсомольцам 2018 года. Этот исторический факт и послужил основой для создания новой городской легенды, которых не так много в городе, отметившем в 2017 году свое пятидесятилетие. Реальные события из богатой истории Югры и Нефтеюганска переплетены с авторским вымыслом. Все персонажи в рассказе вымышлены, а совпадения непреднамеренны и случайны.

Проклятие старого шамана

Ольга Слауцкая

Старик провёл иссохшей ладонью по неровностям бетонного барельефа. За долгие годы он выучил каждый изгиб рисунка, малейший выступ, мельчайшую трещинку на изображениях тех, кто носил гордые и громкие имена: комсомольцев, первопроходцев, покорителей Западной Сибири, первооткрывателей её богатых земных недр. Символы ушедшей эпохи… Но разве мог он тогда, ослеплённый жаждой мести, предвидеть падение страны, казавшейся нерушимой?

– Время истекает, – шептали губы, пока старый хантыец шаркающей походкой совершал очередной ритуальный обход вокруг памятника, который стал его надеждой и проклятием.

Слезящимися глазами старик смотрел на идущих мимо прохожих: молодых женщин с колясками, шустрых велосипедистов, подростков, на ходу уткнувшихся в телефоны, симпатичную парочку, примостившуюся в тени на скамейке. Никто из них не подозревал, какую страшную тайну хранит этот проклятый памятник в самом сердце города. А узнал бы, не поверил. Ведь не осталось никаких доказательств, кроме ветхих воспоминаний, сохранившихся в дряхлеющей памяти. Лишь он один видел внутри бетонной глыбы чёрный клубок дремлющих змей, ждущих своего часа, чтобы вырваться на свободу и впиться ядовитыми жалами в любого, кто окажется рядом.

– Бегите, безумцы, – хотел крикнуть старик, но лишь надсадный кашель вырвался из его горла, словно сжатого злой холодной ладонью. Нет, ОН никогда не позволит ему повернуть назад. ОН изголодался и ни за что не упустит жертву, которую ждал так долго. И хочет, чтобы старик дотянул и увидел своими глазами, как свершается месть и настигает людей гнев древних забытых богов.

«Елта-ку не может отказаться от своего призвания, – звучал в ушах голос старой хантыйки. – Иначе духи ему отомстят».

Но разве по своей воле он оказался оторван от корней, от наследия своих предков, уготованного ему от рождения? Пришельцы, чужаки… Упорные и бесстрашные, опьянённые жаждой черного золота, они пришли осваивать суровую землю его народа и с самоуверенностью победителей совлекли с неё один за другим сакральные покровы тайны, веками хранимые и хранившие жителей бескрайней тайги. Они вырубили леса, иссушили болота, построили города. И так глубоко вгрызлись в землю их железные буровые, что потревожили даже грозного повелителя подземного мира. Но древние духи оказались бессильны перед оглушительным неверием дерзких пришельцев и их яростным отрицанием всего, что выходит за рамки материального мира. Священные озера осквернены, святилища в тайге заброшены и забыты, память предков стирается из поколения в поколение. Лишенные жертв и приношений духи утратили свою силу и спрятались в укромных местах. Случилось то, о чём предупреждал семью дед, когда в тайге, на берегу одного из притоков Казыма застучали топоры чужаков…

Старик с ненавистью посмотрел на каменные лица, навеки застывшие в бетоне. Они сами виноваты в том, что на их детей и внуков падёт проклятие Куль-Отыра. И пусть свершится уготованное.

***

Володя давно уже выбрал удачный ракурс и нацелился объективом, но маленький, сморщенный, как сушёная груша, старикашка всё никак не отходил от памятника, появляясь в кадре снова и снова.

– Мне эта стела Комсомольской славы скоро в страшных снах будет являться, – устало вздохнула Катя у Володи за спиной. – Надеюсь, на этот раз снимки никуда не исчезнут.

Он не ответил, хотя досадовал не меньше. Второй раз им пришлось тащиться в центр города, чтобы сделать фото, поэтому Володя хорошо запомнил прямоугольное сооружение из бетона. С одной стороны памятника выстроились друг за другом люди разных профессий. С другой – вслед за горнистом в шинели и будёновке шагали к светлому будущему комсомольцы. Центральную часть венчало изображение Павки Корчагина и надпись «ВЛКСМ».

– Интересно, – спросила его тогда Катя, разглядывая шесть орденов комсомола, – сколько горожан без Википедии расшифруют эту аббревиатуру? Вот ты можешь?

– Честно? – ответил он. – Для меня эти картинки всё равно что иероглифы на египетской пирамиде.

Он вообще в тот день впервые внимательно пригляделся к стеле, которая была всего лишь привычной частью городского пейзажа.

Наконец старикашка куда-то убрался, и Володя сделал вдвое больше кадров, чем в прошлый раз. В его практике фотографа и раньше случались внезапные исчезновения ценных снимков, но обычно по вполне объяснимым причинам. А сейчас он не понимал, как двадцать файлов бесследно пропали из памяти не только совершенно исправного фотоаппарата, но и недавно купленного ноутбука. Поэтому сразу после съемки, пристроившись на скамейке прямо напротив злополучного памятника, Володя принялся копировать файлы на все имеющиеся в наличии носители информации и по электронке отправил копии себе, Кате и ещё паре приятелей. На всякий случай.

Пока Володя возился с ноутбуком, Катя изучала свой исписанный вдоль и поперек блокнот, которому в последнее время доверяла больше, чем современным гаджетам. А потом принялась бродить вокруг памятника не хуже того старикашки. Все они в своем краеведческом музее немного одержимые. Подрабатывая внештатным фотографом, Володя знал, что в последнее время в музее творилась какая-то загадочная истерия, скрытая от непосвящённых обетом молчания.

– Слушай, а что не так с этим памятником? – небрежно поинтересовался он, укладывая фотоаппарат в сумку, когда хмурая напарница снова села рядом.

– Да всё с ним не так, – обречённо махнула рукой Катя.

На её симпатичном лице отобразилась сложная гамма чувств, и после секундного колебания она добавила:

– Понимаешь, его открыли в 1978 году в честь шестидесятилетия Ленинского комсомола, девятнадцатого октября. То есть сорок лет назад. И не просто открыли, а заложили в него капсулу времени с посланием от комсомольцев семидесятых комсомольцам двухтысячных, понимаешь?

Володя кивнул. Но всё это он уже читал в интернете и хотел знать больше.

– В прошлом году, кажется, что-то подобное с капсулами времени было.

– Ну да, – оживилась Катя. – В Курске, Красноярске, Новосибирске, да много где.

– Ещё в соцсетях глумились, что вот, мол, наивные люди. Думали, в 2017 человечество на Марсе коммунизм построит, а мы всё ещё на Земле копошимся. Общество потребления…

– Только в других городах капсулы в год столетия Революции вскрывали. А у нас – в год столетия ВЛКСМ. Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодёжи. В этом году её вскроют, в 2018, понимаешь?

– А ни комсомола, ни коммунистической партии уже давно нет, – усмехнулся Володя. – Даже страны такой – Советский Союз – тоже нет. Эпик фейл.

– Главный эпик фейл не в этом, – Катя помрачнела и спрятала блокнот в сумку.

Узнав, в чём дело, Володя ещё долго распугивал хохотом голубей и прохожих. А вот Кате было совсем не до смеха.

***

Директрису музея не зря начинало трясти от злости при упоминании о стеле Комсомольской славы. Ещё бы, ехидно хихикали сотрудницы в подсобках, заветная должность зама в городском департаменте культуры уплывала от неё, как белый парус в тумане. У самой Кати тоже уши начинали гореть, стоило вспомнить тот крайне неприятный разговор, который случился в городской администрации на заседании оргкомитета по подготовке к празднованию столетия ВЛКСМ. Угораздило же директрису взять тогда с собой именно её, молодую неоперившуюся сотрудницу.

В честь памятной даты планировалось пафосное мероприятие с приглашением всей политической элиты города и даже губернатора округа. И вдруг внезапно выплыло, что никто не знает, в какой именно части памятника замурована капсула времени. Через два месяца на глазах у всего города мэр должен её торжественно достать, а откуда – неизвестно. Сконфуженные члены оргкомитета сидели с пунцовыми лицами, когда замглавы города, выставив журналистов за дверь, высказал всё, что думает о компетентности подчиненных. Всех собак в конечном итоге спустили на директрису музея, а она – на своих сотрудниц, которым дала поручение в кратчайшие сроки выяснить, где замурована злосчастная капсула, пригрозив лишением премий и прочими карами.

Хотя Катя в корне была не согласна с такими методами мотивации, она любила свою работу. Историческое расследование, пусть даже начатое не по своей воле, пробудило в ней азарт исследователя. И она стала копать. Вскоре большая пробковая доска над ее рабочим столом сплошь пестрела стикерами и ксерокопиями старых газет и фотографий. Пришпиленные цветными кнопками листы бумаги были вдоль и поперёк исписаны таблицами, схемами и прочими ей одной понятными каракулями.

Однако с каждой новой попыткой восстановить события сорокалетней давности она словно упиралась в бетонную стену. Ответ на самый главный, мучивший её вопрос ускользал меж пальцев, как рыба на мелководье.

– Понимаете, Светлана Игоревна, – отчитывалась она директрисе на очередной планерке, веером выложив стопку бумаг. – Упоминания о капсуле времени есть в книгах, газетах, в телерепортажах, в интернете. Правда, все они однотипные и в основном копируют друг друга. Но никаких документальных свидетельств о месте закладки капсулы не сохранилось.

– Невероятно, – поджимала алые губы директриса и стучала наманикюренными пальцами по глянцевой столешнице раритетного стола из массива дуба, неисповедимыми путями попавшего в её кабинет. – А как же архив?

– В конце девяностых в архиве случился пожар. Все документы, касающиеся памятника, сгорели.

– А библиотека?

– В 2008 году, когда городская библиотека переезжала в новое здание, один ящик с документами был бесследно потерян.

– А может, и не один… Хорошо отмазались, – бормотала директриса, откидываясь в большом кожаном кресле.

– Что?

– Старожилов, говорю, опрашивали? Не может быть, чтобы не осталось очевидцев. Памятник строила целая бригада! На открытии присутствовала половина города! Хоть кто-нибудь да видел, куда засунули чертову капсулу?!

Успокоить директрису, которая после подобных бесед запиралась в кабинете, не желая никого видеть, Кате было нечем. Она сбилась с ног, разыскивая очевидцев, но всё без толку. Имена одних не сохранились, другие переехали, третьи умерли. А из тех, кого удалось найти, никто не помнил точное место. Словно какая-то повальная амнезия поразила жителей города, точечно ампутировав одно маленькое воспоминание о самом важном событии девятнадцатого октября 1978 года.

Но однажды ей повезло.

***

– Это был настоящий праздник, – говорил Виктор Павлович, и его взгляд ностальгически туманился. – Как сейчас помню: народу! Вокруг транспаранты с лозунгами, красные флаги… Собралась вся городская партийная верхушка. Речи сначала, как водится, говорили. Сам монумент белым полотном закрыли. А снять его доверили лучшим комсомольцам города. Это ж такая честь! И вот, помню, звучит гимн Советского Союза, к подножию стелы несут памятную гирлянду с красной лентой, стоит почётный караул из старшеклассников… Их в форму пограничников и матросов, помню, одели. А вечером пионеры из «Алого паруса» с зажжёнными факелами пришли.

Впитывая каждое слово, Катя старалась даже не дышать, чтобы не спугнуть поток воспоминаний очередного старожила. Сиротин Виктор Павлович. Бывший работник городского комитета комсомола, ныне пенсионер, подрабатывал гармонистом в нефтеюганском хоре «Ветеран». По Катиной просьбе они встретились около музейного комплекса на набережной после творческого вечера, посвященного первопроходцам, основателям города. Виктор Павлович был весел и, устроившись на ближайшей скамейке, охотно поведал подробности того далёкого октябрьского дня.

– А вы видели, как капсулу времени в памятник замуровали? – дождавшись паузы, Катя приступила к теме, интересующей её больше всего.

– Разумеется, видел. Я же всё это дело на плёнку снимал.

Диктофон едва не выскользнул из внезапно вспотевшей ладони. Никто из сотрудников музея знать не знал о существовании записи с открытия памятника.

– Да, – продолжал старик, явно довольный, что ему удалось полностью завладеть её вниманием. – Мне как раз приятель с большой земли привёз списанную старенькую видеокамеру «Аврора». Небольшую такую… Ну, по тем временам небольшую. Вот я по поручению горкома партии и снимал.

– А у вас сохранилась запись? – с замиранием сердца спросила Катя.

– Да там такая история произошла… – Виктор Павлович пригладил седую макушку ладонью, и Катя похолодела от нехорошего предчувствия. – Снимаю я, значит, как наш первый секретарь горкома КПСС говорит речь в микрофон, потом ему помощники подают записку с посланием. Сам-то текст я уже не помню…

– «Мы комсомольцы семидесятых, верные идеалам родной коммунистической партии. Мы обращаемся к вам, комсомольцам 2018 года: чтите святые традиции советского народа, крепите дружбу великой многонациональной страны», – процитировала Катя текст, который успела вызубрить не хуже, чем пионерка-отличница клятву перед вступлением в комсомол.

– Верно, – уважительно кивнул собеседник. – Так вот. Прочитал он эту бумагу, свернул, положил внутрь капсулы. Она, знаешь, вроде термоса алюминиевого. Ну, тут аплодисменты, фанфары. И только секретарь поворачивается к памятнику, чтобы капсулу в нишу положить, вдруг у него прям из-под ног птица вроде голубя как порхнёт! Откуда только взялась. Секретарь капсулу-то и выронил. Я и сам камеру чуть с перепугу не упустил. Конфуз! Хорошо Степаныч неподалёку стоял, капсулу-то эту подхватил, да секретарю обратно и отдал. Ну, и замуровали её, как планировали, всё честь по чести.

Катя выдохнула. Вот так история. Ничего подобного об открытии памятника не сохранилось в тех обрывках информации, которые ей удалось найти. Это в нынешнее время неприятное происшествие засняли бы сотнями мобильников и пустили гулять по интернету с глумливыми комментариями, а тогда быстро замяли. Катя покосилась на диктофон, который исправно фиксировал каждую секунду разговора.

– Значит, вы видели, куда именно капсулу замуровали? – её ладонь непроизвольно вцепилась в край скамейки.

– Как куда? В памятник.

– А куда конкретно, вы можете указать?

Виктор Павлович напряжённо потер переносицу, и его молчание показалось вечностью.

– Нет, – наконец изрёк он. – Хоть убей, не помню.

– А плёнка?! Где она сейчас?

– А плёнка засветилась вся, – виновато развёл руками Виктор Павлович. – Как так получилось, сам не понимаю. Но выговор получил от начальства знатный. Премии лишили.

Все Катины надежды снова рухнули и покрылись пеплом разочарования. Закусив губу, она с трудом сдержала злые, досадливые слезы, пытаясь в очередной раз смириться с неудачей. И вдруг её осенило:

– А кто такой Степаныч? Который капсулу поднял?

– Юхлымов. Иван Степанович, – поспешно ответил Виктор Петрович, словно желая загладить свою невольную оплошность сорокалетней давности. – Водителем работал у председателя горкома. Мы с ним близко знакомы не были. И я много лет его не видел. А тут недавно встретил. Как раз у того самого памятника. Ходил вокруг него кругами, руками махал, бормотал что-то. А меня заметил – сделал вид, что не узнал, и в другую сторону ушёл.

– Кругами ходил? – переспросила Катя, пытаясь ухватить какое-то смутное воспоминание.

– Он вообще на почве этого памятника свихнулся малость, – тихо добавил Виктор Павлович.

Тогда Катя и не подозревала, в какие дебри приведёт её новый след.

***

Иван Степанович Юхлымов оказался «темной лошадкой». В Обществе старожилов и в Совете ветеранов, где Катя наводила справки, о нём знали очень мало. Любые приглашения поучаствовать в мероприятиях старик неизменно отвергал. Даже в день своего девяностолетия он наотрез отказался от визита мэра города, который лично хотел вручить юбиляру поздравительный адрес от президента. Нелюдимого старика оставили в покое и забыли. Лишь у знакомой из Управления соцзащиты, услуги которой Юхлымов, несмотря на преклонный возраст, тоже не принимал, Кате удалось узнать его телефон.

Эта же знакомая косвенно подтвердила нездоровый интерес Юхлымова к стеле Комсомольской славы. Ходили слухи, что в начале девяностых он обратился к главе города с просьбой снести стелу. Что он наплёл в кабинетах новоиспечённой власти, неизвестно, но избавляться от символов недавнего коммунистического прошлого тогда было модно, и его идею поначалу поддержали. Но к счастью, дело быстро заглохло за неимением средств, а потом властям и вовсе стало не до памятника. Уже в двухтысячных он несколько раз добивался приёма у депутатов и даже мэра города, но нёс там такой бред, что его едва не упекли в психушку. Какой именно бред нёс старик, служащая соцзащиты не знала, но у Кати теперь был шанс выяснить это лично.

***

Голос Юхлымова в трубке походил на карканье старого ворона. Сразу стало неуютно и зябко, несмотря на тёплый августовский вечер, солнечными бликами проникавший в кабинет сквозь пыльные оконные жалюзи.

– Что вам от меня нужно? – спросил старик, когда Катя, не вдаваясь в подробности, объяснила причину своего звонка.

– Мы хотели бы пригласить вас на церемонию торжественного вскрытия капсулы времени, как очевидца тех событий…

– А вы откуда знаете, что я очевидец?

– Мне рассказал о вас Сиротин Виктор Павлович, – выпалила Катя и запоздало прикусила язык.

– Сиротин, значит, – протянул Юхлымов. И Кате не понравилось, как он это сказал. – Выходит, капсулу всё-таки вскроют?

– Ну, да. Её ведь для этого и замуровали.

– Свершилось! Я ждал этого сорок лет! – воскликнул старик и заговорил, словно обращаясь к кому-то, стоящему рядом:

– Ты – глупец! Ты делал всё, чтобы люди забыли. Но тебе ли со мной тягаться?!

И вдруг старик рассмеялся. Долго и неприятно. Смех то стихал, то наполнялся новой силой, пока не перешёл в сиплый кашель. Катя невольно отстранила телефон от уха, будто частички слюны собеседника могли пролететь сквозь разделявшее их пространство. Но нездоровое любопытство и желание довести дело до конца не давали отбросить трубку. Внезапно смех оборвался, и на том конце повисла гнетущая тишина. Лишь фоном доносился раздражающе монотонный ритмичный рокот и бормотание, словно Юхлымов включил радио.

– Иван Степанович? – позвала Катя, ни на что уже не надеясь, и вздрогнула, когда тот откликнулся.

– Вы слышите? – голос Юхлымова звучал неуловимо иначе, словно трубку взял другой человек. – Бубен нижнего мира уже стучит для меня. Куль-отыр будет зол, если я не завершу начатое. Ему нужна жертва. Но я… не хочу… чтобы от его гнева пострадали… люди. Это… это неправильно…

Безумная речь прервалась тяжёлым дыханием астматика.

– Вам плохо? – испугалась Катя. – Давайте я перезвоню…

– Нет! Не кладите трубку!

– Хорошо, хорошо! Я слушаю, только успокойтесь…

– Нельзя вскрывать капсулу! В ней – смерть! Проклятие Куль-отыра…

Потрясенная Катя молчала.

– Вы должны прийти. Я вам всё расскажу. Пока ещё могу…

Катя долго сидела в кабинете с умолкнувшей трубкой в руках. И не сразу вспомнила, на кого походил старик. На Голлума из фильма про хоббитов. А ещё поняла, что никакая премия на свете не заставит её встречаться с Юхлымовым.

***

Утро рабочего дня Катя начала с того, что нашла одну из сотрудниц музея, которая разбиралась в мифологии ханты и манси, и поинтересовалась, кто такой Куль-отыр. Сотрудница удивилась, но рассказала, что знала, и даже провела по экспозиции и показала куклу-фетиш из чёрных и синих лоскутков. Катя покрутила в руках тряпичную фигурку. Не самый приятный персонаж. Бог нижнего, подземного, мира, создатель червей, жуков и комаров, властитель болезней и злых духов – кулей, владыка мёртвых. Мог навести на человека безумие, довести до самоубийства. В то же время его, как и любого духа, можно было сделать своим покровителем и задобрить хорошим приношением, а ещё лучше жертвой.

– Человеческой? – вырвалось у Кати.

– Оленей было достаточно, – поджала губы собеседница и усадила тряпичное божество обратно над входом в импровизированное хантыйское жилище.

Поразмышлять в кабинете за чашкой кофе не удалось. Директриса созвала планерку и во всеуслышание сообщила, что проблема решена и местонахождение капсулы известно. Выразительно поглядывая на удивлённых сотрудниц, Светлана Игоревна посетовала, что была вынуждена взять дело в свои собственные руки и лично отправиться в командировку в Екатеринбург. Там, по её словам, она нашла сына одного из свердловских скульпторов, создававших памятник, и разузнала всё, что нужно.

Катя чувствовала себя, как марафонец, которому перед самым финишем поставили подножку. Директриса сухо поблагодарила её за проделанную работу, но на очередное заседание оргкомитета в администрации не взяла и в состав группы по подготовке к празднику не включила. Окончательно Катю добило известие о том, что старика Юхлымова минувшей ночью отвезли в реанимацию с обширным инсультом. Когда на стол перед директрисой легло заявление о недельном внеочередном отпуске, та отвела взгляд и безропотно поставила подпись.

Накупив кучу всяких вкусных вредностей и пару бутылок кагора в придачу, Катя хотела одного: валяться в свое удовольствие на диване, смотреть сериалы и не думать ни о каком памятнике. Но не думать не получалось.

***

Володя сбился со счёта, сколько кругов они сделали вокруг фонтана, пока Катя от души не выговорилась. Слегка успокоившись, она присела на широкий гранитный бортик. Глядя на её просветлевшее лицо, Володя понял, что не зря перенёс очередную фотосессию на другое время и кинулся спасать подругу, узнав последние новости из музея. Втайне он был даже немного благодарен этому злополучному памятнику, который дал им возможность сблизиться.

Семнадцатиметровая стела Комсомольской славы хорошо просматривалась от фонтана. Там, около памятника, толпились подростки, орал мегафон, гремела музыка: молодогвардейцы в синих жилетках с единороссовской символикой репетировали флэш-моб. Они ничего не знали и не боялись.

– Представляешь заголовок в интернете? – кивнул на них Володя. – «Членов „Молодой Гвардии“ поразило проклятье старого шамана!».

Катя хмыкнула и снова нахмурилась.

– Ну чем они хуже? – не сдавался Володя. – Комсомольцы двадцать первого века. Или ты думаешь, на них даже проклятие не подействует?

– Не смешно, – буркнула Катя.

Он подсел поближе, чувствуя, как лёгкий рукав её платья под порывами ветра щекочет ему руку.

– Вот и я говорю: всё это – бред параноика.

– Тогда почему столько совпадений? – снова принялась нервно жестикулировать Катя, не замечая его взгляда. – Вдруг с капсулой вправду что-то не так? Он ведь держал её в руках – факт. Кто знает, что он с ней сделал?

– Допустим. И что ты предлагаешь?

– Даже не знаю…

Володя встал, ловко вскочил на бортик фонтана и прошёлся из стороны в сторону.

– А давай священника пригласим на церемонию! – заявил он, балансируя на краю. – Ну, если ты так боишься этого Куль-отыра. И – да будет батл! Посмотрим, кто сильнее.

– Ты издеваешься? – наконец-то рассмеялась Катя. – Священника на столетие комсомола?

– А что? Сейчас это в тренде, – он спрыгнул вниз. – Вообще у этого старика офигенное чувство юмора. Проклятие в подарок от шамана к юбилею самой атеистической организации в мире.

– Какой смысл насылать проклятие на атеистов? Они же его просто не заметят.

– Для этого их нужно очень сильно ненавидеть.

– Интересно, за что? – и Катя снова собралась уйти в раздумья.

– Он задумал страшную месть! – зловеще проговорил Володя. – Все, кто придут на открытие капсулы времени, умрут страшной смертью!

По Катиному лицу понял, что переборщил, и добавил:

– Если верить, что проклятие реально.

– Для старика оно было реально. Не стоило ему звонить… – Катин голос предательски дрогнул.

Володя поспешно присел рядом.

– Так, вот это ты брось, – он слегка встряхнул её за плечи и приобнял. – Ты ни в чем не виновата.

Она повела плечом, но его руку сбрасывать не стала. Со стороны памятника из колонок снова грянула музыка. Под сюиту Свиридова «Время, вперёд» бодрый девичий голос скандировал речёвку.

– Давай больше не будем об этом, – сказал Володя, поправляя притихшей собеседнице непослушный локон. – Пойдём лучше фильм посмотрим.

К кинотеатру они шли, держась за руки.

***

Но неугомонная Катя не собиралась на самом интересном месте бросать поиски, которым отдала столько сил. Через несколько дней она вызвонила Володю посреди ночи и попросила приехать, сообщив, что у неё голова лопнет, если она с кем-нибудь не поделится.

На кухонном столике едва умещались раскрытый ноутбук и стопка книг по истории Ханты-Мансийского округа, так что с краю еле нашлось место для двух чашек с чаем, который приготовил Володя. Он побоялся доверить это действо Кате, которая не хуже чайника кипела и бурлила новыми сведениями о старике Юхлымове. Взъерошенная и домашняя, она нравилась ему гораздо больше строгой и серьёзной сотрудницы музея, какой являлась днем. Он уже не жалел, что приехал, и готов был слушать сколько угодно.

Забыв о дымящемся чае, Катя рассказала, что ей удалось разузнать по своим каналам. Всё детство Иван, а точнее Юван, Юхлымов провёл в школе-интернате для детей ханты на Казымской культбазе, расположенной недалеко от устья реки Казым, которую построили в 1930 году. Такие островки советской цивилизации тогда ставили по всему северу.

– Понимаешь, что это значит? – спросила Катя, указывая точку на карте округа гораздо севернее Нефтеюганска.

Володя не понимал.

– Эту самую культбазу построили, сейчас скажу… – Катя схватила блокнот и прочла:

– «Для работы с беднотой по отрыву её от кулацко-шаманского влияния, развития советской культуры среди хантыйского населения Казымского туземного районного совета». Вот.

Володя с умным видом кивнул и подлил ещё чаю. А Катя продолжала исторический ликбез:

– Ханты категорически не хотели отправлять своих детей в советский интернат. Власти там тоже накосячили: обманывали, угрожали, судили, даже ружья отбирали у тех, кто детей не отдавал. И угадай почему?

– Почему?

– «Куль» на одном хантыйском диалекте значит «чёрт». А как звали их бога подземного мира?

Катины глаза горели воодушевлением.

– Куль-отыр, – вспомнил Володя.

– Ну! Культ-база – понимаешь?

Володя хлопнул себя рукой по лбу.

– Они думали, детей чёрту отдают, что ли? – осенило его.

– Именно! – Катя чуть не смахнула со стола чашку. – Мало того, там ещё Красный чум поставили. Это такой образцово-показательный чум со всеми удобствами, где местным показывали последние достижения советской власти. Газеты читали, даже фильмы крутили. Казалось бы, всё для блага людей. Но в их мифологии Красный чум – место, где живут мертвецы.

Володя присвистнул. Он вошёл во вкус и понял, что от разгадывания увлекательной исторической головоломки можно получать своеобразный кайф. Но связи между Культбазой, Юхлымовым и капсулой времени он пока не видел.

Катя повернула к нему ноут, и под её комментарии он узнал о Казымском восстании 1931—1934 годов. Конфликт между официальными властями и местным населением достиг накала. У ханты отбирали оленей, заставляли сдавать пушнину, возить лес и ловить рыбу в священных озёрах. Вспыхнул кровавый бунт, который назвали мятежом кулаков и шаманов. Подавить его в бескрайней тайге оказалось непросто, но советская власть справилась. Волна репрессий и расстрелов накрыла Югру.

– Я тебе больше скажу, – горячилась Катя, открывая один сайт за другим. – Для подавления Казымского восстания из Екатеринбурга отправили карательный отряд. И есть легенда, что эти тридцать чекистов бесследно сгинули в тайге, когда искали идол Золотой Бабы, которую спрятали в болотах хантыйские шаманы. А Золотой Бабой называли богиню Касумими – покровительницу казымских ханты. Улавливаешь?

– Честно говоря, с трудом, – признался Володя, который впервые услыхал столько нового об истории своей малой родины. – И при чём тут Юхлымов?

– Я нашла фамилию «Юхлымов» в списках расстрелянных шаманов, – Катя устремила на него выразительный взгляд.

Володя взъерошил волосы пятернёй.

– Так вот в чём его мотив!

– Бинго!

– Слушай, всё это очень красиво закручено. Но у тебя нет доказательств.

– Я думаю, что они у меня скоро появятся, – сказала Катя и захлопнула ноут.

***

Из распахнутых дверей в дом врывались клубы морозного пара. Маленький Юван скорчившись лежал под оленьей шкурой, куда его поспешно спрятала перепуганная мать. В щёлку он видел огромную фигуру куля, прикинувшегося человеком в больших валенках, овчинном тулупе мехом внутрь и шапке с красной звездой на лбу. От куля разило кожей, табаком и смертью. Он пришёл убивать.

– Что там? – донёсся снаружи голос другого куля.

– Одни бабы, – сплюнул на пол первый.

– Кончай их, шаманское отродье! Чтоб остальным неповадно было.

– Патроны вышли, мать их!

Изрыгая проклятия, в дом вошёл второй куль. Лязгнуло железо. Крик женщин метнулся среди тесных бревенчатых стен, вырвался наружу и растворился в холодном безмолвии зимнего неба. Последнее, что запомнил Юван, – алая полоса на шее его мёртвой матери.

***

В день торжественного приёма в пионеры их выстроили на сцене актового зала под портретами вождей Революции. Из-за стола, покрытого красной скатертью, поднялся учитель в кожанке и начал говорить. Он до сих пор общался со своими учениками через переводчика, но Юван, который жил в интернате с пяти лет, уже достаточно понимал русскую речь. Сначала он внимательно слушал, как смелый Ленин-ойка спас простой народ от злых буржуев-кровопийц и подарил людям светлое будущее. Но вскоре ему стало скучно, и он принялся украдкой пихать локтем соседа Ефима, такого же круглого сироту, как и он сам. Наконец грянули аплодисменты, гармонист заиграл «Интернационал», и вожатый начал повязывать пионерские галстуки. Одному за другим.

Юван смотрел.

Как на шеях его товарищей появляются алые треугольники.

Алые, как кровь.

И Юван вспомнил.

Алую полосу на шее своей мёртвой матери…

Тело свело судорогой, ноги подкосились, а деревянный настил сцены вдруг стал зыбким, как болотная трясина. Последнее, что он увидел, – встревоженные лица сотрудников культбазы, склонившихся над ним. Они расплывались, превращаясь в жуткие хохочущие рожи кулей.

«И забирают они души детей и отдают Куль-отыру на съедение», – раздался в ушах полузабытый голос бабушки.

***

Они пили травяной чай на тесной кухоньке в квартире Юхлымова. Сплошь увешанное разноцветными хантыйскими оберегами, тряпичными куклами-фетишами многочисленных божков и духов, жилище больше походило на отделение краеведческого музея, чем на однушку в обычной пятиэтажной хрущёвке.

Непривычный вкус чая поначалу отталкивал, но после третьего глотка было невозможно оторваться. Катя благодарно глянула на Володю, согласившегося сопровождать её, и снова принялась разглядывать внука хозяина квартиры, который их и пригласил. Его звали Егор. Он был невысокий, поджарый, курносый, с приветливым и немного детским взглядом едва уловимо раскосых глаз на круглом лице с выдающимися скулами монголоида. Некоторое время Егор молчал, собираясь с мыслями.

– Вот, – наконец перешёл он к делу. – Дед просил передать вам перед смертью.

Он протянул толстую потрёпанную тетрадку. От одного прикосновения к чёрному клеенчатому переплёту у Кати закололо кончики пальцев. Следовало сказать что-то вежливое, но у неё перехватило горло. Она пролистала пожелтевшее страницы, исписанные аккуратным почерком, и подумала, что сейчас люди редко пишут так красиво.

– Скажите, а правда, что ваш дед был шаманом? – брякнул Володя, которому надоело молчание.

Катя пнула его под столом, но Егор только улыбнулся кончиками губ.

– Этот дар передаётся в нашей семье по мужской линии из поколения в поколение.

– Вы тоже шаман? – Володю распирало от любопытства.

– Мы ещё поговорим об этом, – сказал Егор. – Но для начала я хочу, чтобы вы прочитали.

– Прямо сейчас? – удивилась Катя.

– Я выполню волю деда, как обещал, но его записи вам не отдам. Я положил много усилий, чтобы наше имя не связывали с этой историей. Но вы, Катя, оказались слишком любопытны, – приятный голос Егора звучал ровно, и всё-таки гостям стало немного не по себе.

– Я просто делала свою работу, – пробормотала Катя.

– Понимаю, – Егор положил на стол смуглые ладони с короткими, слегка заскорузлыми пальцами. Небрежно обстриженные ногти были обведены чёрным ободком. – Поэтому и хочу, чтобы вы поняли всё до конца.

Катя покосилась на Володю: он уже сосредоточенно рассматривал стопку разномастных чёрно-белых снимков и параллельно что-то искал в своём смартфоне. Его всё же удалось втянуть в игру. Она раскрыла тетрадь.

***

Охотники блуждали по осенней тайге третьи сутки. Припасы подходили к концу. Колыванов без умолку костерил проклятого лося, заманившего их в непроходимую глушь. Юван молча поправлял ружьё и заплечный мешок и упрямо шёл дальше, ведомый неясным предчувствием. Среди деревьев показался просвет.

– Опа! Избушка на курьих ножках! – воскликнул Колыванов, выходя на поляну.

Смутное воспоминание из детства подсказало, что небольшое бревенчатое сооружение с односкатной крышей на четырёх высоких столбах может быть хантыйским лабазом. Рядом рос исполинский кедр. Вокруг стояли воткнутые в землю жерди с черепами животных и полуистлевшими шкурами. Юван вздрогнул: пустыми глазницами на пришельцев смотрела вырезанная на стволе личина. Её рот был вымазан чем-то тёмным. Следы кормления жертвенной кровью, вдруг понял Юван. По его телу прошла знакомая дрожь, предвещавшая начало приступа. Таёжная тишина вдруг наполнилась шёпотом оживших духов. Их кормили очень давно. Духи были голодны.

Его отвлёк полный ужаса вопль Колыванова. Молодой напарник уже успел вскарабкаться наверх и с белым лицом стоял на пороге.

– Там, кажись, трупы…

Трупы оказались большими, почти в человеческий рост, тряпичными куклами в цветастых, расшитых бисером халатах. Порывшись в сундучке, найденном в углу, Колыванов извлёк на свет несколько кусков материи, железные подвески, изображавшие животных, старинные монеты, детскую игрушку в виде всадника на лошадке, две упаковки чая, пачку папирос и даже бутылку водки. На самом дне лежала чеканная серебряная тарелка с узорами.

– Ты только глянь! Вот это подфартило! – крикнул он Ювану, который стоял внизу.

Когда Юван снова поднялся, напарник алчно потрошил самого большого идола. В висках застучало эхо шаманского бубна. «Елта-ку не может отказаться от своего призвания. Иначе духи ему отомстят».

– Не тронь. Это сумьях. Священное место.

– Да ты что?!

Одно движение, и стонущий Колыванов валялся на земле. Когда Юван спрыгнул рядом, молодой охотник увидел в его безумных глазах свою смерть.

***

От запаха травяного чая у Кати начала кружиться голова. Казалось, она сама побывала на поляне, где стоит заброшенное святилище идолопоклонников. Теперь она понимала. Мысли снова вернулись к памятнику, скрывающему проклятие безумного шамана.

– А есть способ его снять? Отменить? – спросила она.

– Как вам сказать… – загадочно улыбнулся Егор. – Но, кажется, ваш друг уже всё понял.

– Знаешь, Катя, – растерянно пробормотал Володя. – По-моему, священник нам не поможет.

Он положил на стол потёртую фотокарточку. Рядом с грузовой полуторкой, дружески обнявшись, стояли трое мужчин. Двое незнакомцев улыбались, Юхлымов смотрел исподлобья. В правом нижнем углу читалась написанная ручкой надпись: «1975 г. Свердловск-19».

Катя вопросительно глянула на Володю, и тот без лишних слов дал ей свой смартфон. Перед глазами побежали строчки бесстрастного текста: «Военный городок Свердловск-19. Центр военно-технических проблем бактериологической защиты НИИ микробиологии МО РФ, созданный в 1946 году. Занимался разработкой и производством биологического оружия. Специализировался на создании новых штаммов боевых бактерий сибирской язвы и чумы. В 1979 году из-за утечки спор через систему вентиляции одной из лабораторий в Свердловске вспыхнула эпидемия сибирской язвы».

У Кати запульсировало в висках. История с капсулой времени сделала очередной головокружительный вираж. Она почувствовала себя маленькой белой мышкой, беспомощно бегающей по лабиринту в поисках несуществующего выхода.

– Нет, это фигня какая-то! – вдруг нервно рассмеялся Володя. – Слушай, Катя, пошли отсюда. Хватит уже с меня этих головоломок! Класть я хотел на эту сумасшедшую семейку.

Он хотел вскочить, но, зажатый за столом в самом углу у окна, плюхнулся обратно на стул.

– Нет, погоди, – Катя посмотрела на Егора, сидевшего с непроницаемым спокойствием древнего идола. – В дневнике сказано, что ваш дед работал на секретном военном объекте.

– Всё верно, Катя.

– Но как он вынес оттуда образец?

– В любой системе бывают сбои. К тому же ввести обычного человека в транс несложно для сильного шамана.

– Допустим. Но неужели он подложил его в капсулу времени?!

– Если точнее, он подменил капсулу.

– И вы всё это время знали?!

– А что я мог сделать? – пожал плечами Егор. – Дед вот пытался рассказать, и его никто не стал слушать.

Катя обхватила голову руками. Мысли неслись стаей взбесившихся гончих. Памятник, капсула, церемония, почётные гости, молодёжь танцует, люди хлопают, радуются. Из бетонной ниши вырывается клубок чёрных невидимых змей. Они жалят всех без разбора, но люди пока не чувствуют смертельных укусов и уносят с собой их яд, передавая заразу друг другу всё дальше и дальше. Безумный шаман пляшет на верхушке стелы и хохочет без остановки им вслед, а за спиной у него встаёт гигантская тень в синих и черных одеждах.

– Месть должна свершиться. А Куль-отыр должен получить свою жертву.

Кто это говорит? Неужели Егор?

С его глазами что-то не так. У людей не бывает таких прозрачных глаз цвета льда.

Как дурманит голову запах этого гадкого чая! Словно в него намешали колдовских трав, лишающих способности двигаться. Володя! Почему он сидит, уронив голову на руки?

«Дед просил передать вам перед смертью». Перед чьей смертью?

Из последних сил Катя попыталась встать, но гипнотизирующий взгляд Егора вновь обездвижил её.

– Вы же умная девушка, Катя, – и его голос зазвучал неуловимо иначе. – Нельзя отказаться от шаманского дара. Или духи сведут с ума и замучают до смерти. Дед боролся с ними всю жизнь. Он долго не мог понять, что с ним происходит. Пока не нашёл старую шаманку. Она объяснила ему. К сожалению, в последний момент он снова отступил от своего предназначения. Теперь я завершу начатое, и никто мне не помешает.

Последнее, что запомнила Катя, перед тем как потеряла сознание, – две разноцветные тряпичные куколки на подоконнике.

***

В кабинете директрисы музея раздался телефонный звонок. Светлана Игоревна изящно взяла трубку наманикюренными пальцами.

– Алло!

– Светочка, – раздался озабоченный голос замглавы города. – Я не понял, что вы там намудрили с этой чёртовой капсулой?

– Не переживайте, Сергей Николаевич. Сделаем всё в лучшем виде. Ни одна сволочь не подкопается.

– Я правильно понял, что вы сделали имитацию настоящей капсулы?

– А что вы хотели? Чтобы мы раскурочили весь памятник в поисках оригинала? Вы же сами сказали использовать более гибкие методы в работе.

– Я в вас не сомневался.

– Но это только между нами!

– Разумеется. Подробности доложите после завтрашнего заседания. До встречи.

– До свидания, Сергей Николаевич.

Директриса задумчиво постучала алыми коготками по столешнице и вызвала секретаршу.

– Как там наши Ромео и Джульетта? Вы узнавали?

– Да, врачи говорят, их жизнь вне опасности, только…

– Что?

– Провалы в памяти пока сохраняются.

– Это ерунда. Главное, живы. И какой только дрянью они умудрились так отравиться? Ну да ладно. Скажите водителю, пусть готовит машину. И запишите меня к парикмахеру на утро девятнадцатого. На церемонии вскрытия капсулы я должна выглядеть идеально.

Коломенское

Голосов (Велесов) овраг по одной из легенд служит порталом во времени. Пройдя через него, можно исчезнуть из настоящего и перенестись в будущее… или вовсе не вернуться. Такие случаи неоднократно регистрировались Полицейским управлением в девятнадцатом и начале двадцатого века.

Слово неудачника

Адри Ани

«Только бы никого не было дома, только бы там никого не оказалось…» – словно мантру, мысленно повторяет Толик. Он уже неделю следит за этой квартирой. Хозяин не объявлялся. Но вдруг он пропустил его возвращение? С его везучестью это вполне реально. Руки дрожат, пытаясь вскрыть такой простой, на первый взгляд, замок. На лбу выступает испарина. Он тяжело дышит, то и дело оглядываясь по сторонам. Ему страшно. Нет, не так. Он на грани панического ужаса. Но у него нет выбора. Ему нужны деньги, которых достать неоткуда. Иначе его убьют.

Замок поддаётся. Дверь издает тихий всхлип. В нос ударяет кисло-сладкий запах. Он противный, вызывающий тошноту и ощущение опасности. Толик осторожно переступает порог и прикрывает за собой дверь. Вздрагивает всем телом от её скрипа. С трудом сдерживает крик и тут же приседает на корточки. Зажимает себе рот рукой и вслушивается. Помимо того, что в доме могут быть хозяева и тогда придётся их убить, а ему этого не хочется, его тревожит, что здесь может быть собака.

Самым страшным псом в его жизни стал гладкошерстный чихуахуа. Когда в прошлый раз Толик решил обнести квартиру, он точно знал, что жильцов не будет. Но он не знал, что там живёт маленькая собачка, которая мёртвой хваткой вцепится ему в ногу, и он станет визжать так, что его услышат с первого по двенадцатый этажи. А потому будет вынужден позорно убегать – с псиной, у которой, судя по всему, свело челюсть от напряга. Он пытался её скинуть – честно и безрезультатно. Так и пришлось ему драпать с обезумевшей от собственной отваги собакой. Как он тогда не попался – до сих пор не понял. Благо надо было добраться всего лишь до соседней улицы.

Псина отцепилась от него, только когда он пришёл домой. Сначала он хотел её выгнать на улицу, но потом подумал, что такая мелочь там пропадёт. И, несмотря на свой страх перед этим хищным зверем, оставил её у себя, назвав Доном Хуаном. Подружиться они не смогли, но Толик исправно кормил пса, а Дон Хуан облаивал его что есть мочи.

Убедившись, что ничего подобного в этой квартире не обитает, Толик не дыша проходит внутрь. Заглядывает в комнату. Там, на диване, сложив руки на животе, лежит мужчина лет пятидесяти. Вот чёрт! Значит, он ошибся. И надо уносить ноги, пока его не заметили. Толик уже собирается ломануться на выход, но что-то его удерживает. Большая золотая подвеска, покоящаяся на груди спящего. Это круг, на котором изображены птицы, животные, непонятные знаки, а в самом центре – солнце. На толстой, очень толстой, почти как веревка, золотой цепочке. Да это же целое состояние! Он мгновенно забывает об опасности.

Храбро делает несколько шагов вперёд. Особое бесстрашие ему придаёт нож, зажатый в руке. Толик подходит к спящему. Его пальцы тянутся к массивному украшению. Случайно он задевает щёку хозяина квартиры. Она ледяная.

Толик охает, и догадка, словно мощный фонарик, озаряет его ум. Да этот тип помер! Чувак мёртв! Он проверяет ему пульс, и, убедившись, что его нет, расслабляется.

– Отчего бы ты ни сдох, приятель… – заметив, что на теле нет видимых повреждений, миролюбиво говорит Толик. Он с детства знает, что обижать умерших нехорошо. – Цацки тебе уже ни к чему. А у меня вся жизнь впереди. И её не будет, если я не отдам долг. Только вот помирать в двадцать пять как-то совсем грустно. Ну, ты понимаешь, ты ведь уже умер.

Пальцы легко тянутся к цепочке. Он аккуратно снимает её с шеи покойника, избегая дотрагиваться до его холодной кожи. Чувство брезгливости не позволяет. Толик уже берёт подвеску себе, радуясь такой лёгкой добыче, как вдруг происходит непредвиденное. Мертвец открывает глаза.

В первый момент Толик думает: показалось. Ну не может такого быть, ведь у парня нет пульса! Но чёрные пустые глазницы в упор смотрят на него. Ледяные пальцы хотят вырвать из его рук трофей. Забыв про осторожность, вор издаёт громкое «Аааааааа!» и, собрав все силы, вырывает из лап покойника подвеску.

Сначала пятится, чтобы контролировать ситуацию, а потом, окончательно потеряв голову от ужаса, поворачивается и бежит к выходу. Продолжая голосить, сбегает вниз по лестнице и замолкает, только оказавшись на улице. И то после замечания проходящего мимо подростка.

– Дядя, тебе что, на гланды наступить?

Толик мгновенно закрывает рот. Прячет краденое в карман. Оглядывается, ожидая увидеть погоню, но её нет. Шумно вздыхает и бежит к старым гаражам, где выводит из укрытия свой старый мотоцикл.

Добраться до дома для Толика – тот ещё квест. Он оставляет своё видавшее виды транспортное средство за пару кварталов до него. Идёт по теневой стороне улицы, изо всех сил старясь быть скромным и незаметным. И чем больше он прилагает усилий, тем больше на него обращают внимания. У него спрашивают то дорогу, то время, то какие у него отношения с Господом. А впереди самое сложное – пройти в квартиру незамеченным. Ведь бабушка Славки, которому он должен целых триста тысяч, постоянно сидит на лавочке, словно ей там кто-то под зад каждый день подливает суперклей. Других объяснений такому постоянству у него нет.

Но сегодня его ждёт сюрприз: бабки у подъезда не оказалось. Ликуя от счастья, Толик легко взбегает по лестнице и уже собирается открыть дверь, когда Славка подходит к нему сзади и приставляет нож к горлу.

– Я убью тебя по-дружески – очень быстро, если ты мне завтра же не принесёшь мои деньги, – зло произносит он. У Толика против его воли начинают дрожать ноги. – И то только в память о нашей дружбе с рождения. Где должок, тварина?

– Завтра, завтра всё будет, – еле ворочая языком, бормочет перепуганный Толик.

– Вот не понимаю, какого чёрта я с тобой церемонюсь? Ты ж дебил! Потому что только дебил может спрятать сумку с деньгами в баке, из которого валит дым!

– За мной гналась полиция, – жалобно пищит Толик.

– Ты сунул деньги в огонь! – приближая к нему пылающее от праведного гнева лицо, шипит Слава.

– Я об этом не подумал, – раскаивается Толик.

– То есть дым оттуда валил просто так? По приколу? – обалдевает от такого ответа Слава. – Положа руку на сердце, мне даже убивать тебя стрёмно. Вдруг твой дебилизм заразный и он после твоей смерти перейдёт на меня? Поручу-ка я это кому-то более отмороженному.

– Деньги будут, – с уверенностью произносит Толик, вспоминая о золотой цепочке в кармане. – Слово тебе даю.

– Какое ещё слово? На себя посмотри!

– Слово неудачника.

К Толику внезапно возвращается спокойствие. Он точно знает, что сейчас дружок детства ему ничего не сделает. Он всё ещё надеется получить обратно своё.

Слава закатывает глаза и убирает нож. Матерится себе под нос и, топая ногами, поднимается на свой этаж.

Перед сном Толик всегда принимает на грудь. Чаще всего это полстакана какого-нибудь простенького вина. Но в последнее время с финансами напряжёнка, и ему приходится довольствоваться самым дешёвым портвейном, от которого у него изжога. От пережитого сегодня он не замечает, как выпивает всю бутылку, и, едва успев дойти до постели, падает на неё как подкошенный, чуть не задавив Дона Хуана.

Ночью происходит что-то странное. Кто-то, будто крюком, цепляет его за рёбра и поднимает над кроватью. Толик хочет завизжать, но его словно парализовало. Он висит в воздухе и не может издать ни звука. Точно, алкоголь был палёный! А теперь у него белая горячка.

– Немедленно поезжай в Велесов овраг, – приказывает ему кто-то невидимый. Голос звучит властно, безапелляционно. – Или я раздроблю твои кости одним движением, воришка.

– Зачем? – только и может пробормотать парень.

– У тебя нет права задавать вопрос, – отвечает голос, и невидимая рука швыряет его на пол. Он больно ударяется лбом о ножку стола и тихо стонет.

Потребность поехать просыпается мгновенно и со страшной силой. У него начинается ломка. Кажется, если Толик сейчас не побежит туда галопом, его просто вывернет наизнанку. Ноги сами несут его к двери. Машинально он достаёт мобильник и смотрит на часы. Два часа после полуночи. Он никогда так поздно не выходит на улицу! Додумывает он эту мысль, уже выбегая из подъезда.

Велесов овраг находится в парке Коломенское. Толик слышал о нем и даже пару раз был там на экскурсии. А ещё какой-то умный мужик вещал по телику, что однажды там появились то ли монгольские, то ли татарские войска – у Толика всегда были трудности с запоминанием исторических событий, – когда война уже давно закончилась. Поэтому историки предположили, что в этом самом овраге находится портал, который помогает перемещаться во времени.

Ему в Коломенском не понравилось, и он сам не смог себе объяснить почему. Красивая архитектура, кругом зелень, яблоневые сады. Но было и что-то настораживающее. Исходило оно от самой земли, сочилось между травинок, напитанных жизненной силой. Он тогда почувствовал себя уставшим. Всё, чего ему хотелось, – это убежать оттуда. Но это было неудобно, ему пришлось остаться, и после он два дня страдал сильной головной болью.

До парка Толик долетает как на крыльях. Он запыхался, голова кружится. Входит на территорию, и его начинает бить озноб. Словно кем-то ведомый, он сворачивает направо и спускается вниз, в небольшой овраг. Несмотря на темноту, он знает, куда ему надо идти, и это наводит его на мысль о своём всемогуществе. Потому что ничего подобного с ним никогда раньше не случалось.

Внезапно тьма рассеивается, и Толик оказывается в облаке из плотного тумана, летучем, как пар, с бело-голубым отливом. От тумана слезятся глаза и тяжело дышать. А ещё становится очень-очень холодно. У парня даже зубы стучать начинают. Только простудиться ему сейчас не хватало! Но расстроиться из-за печальной перспективы он не успевает. Кто-то с силой даёт ему пинок под зад. Он летит вперёд и со всего маха плюхается во что-то сырое и противно воняющее. От страха он теряет сознание.

Придя в себя, Толик медленно открывает глаза. Даётся ему это с трудом, потому что веки залеплены какой-то вонючей слизью. Она залезла ему и в нос, и в рот, его тошнит и хочется проблеваться. Подняв голову и приоткрыв одно веко, он с ужасом понимает, что впечатался в распоротое брюхо коровы.

– Ааааа, – начинает голосить Толик и тут же получает по голове. Отпрянув, падает на пятую точку и, жадно хватая воздух, смотрит на того, кто его ударил.

– Ты испортил мне жертвоприношение, – сурово произносит мужчина в белом балахоне, с рисунком на лбу. Боженьки, да это же тот самый покойник, у которого он украл золотую цепочку! – Ты осквернил мою корову!

Пара крепких тумаков быстро приводит Толика в чувство. Он вскакивает на ноги и бежит наутёк от мёртвого психа. Но тот мистическим образом, по-другому не скажешь, вырастает прямо перед ним, преграждая ему путь.

– Мне бы в туалет… – робко произносит Толик, понимая, что попал по-крупному.

– Тебе туда уже поздно, – скептически отвечает живой мертвец и кивает в сторону. – Но если жизненно необходимо, могу отдать тебя им. Они вынут из тебя всё лишнее.

Толик смотрит, как двое мужиков возле пня с неописуемым удовольствием потрошат какого-то парня, вытаскивая из него кишки.

– Как-нибудь обойдусь, – сквозь зубы цедит Толик. Мертвец понимающе улыбается и нежно берёт его под руку.

– Знаешь, я давно хотел встретить такого, как ты, – вкрадчиво произносит он. – Но, несмотря на весь свой жизненный опыт, сомневался, что такие бывают.

Губы Толика расползаются в улыбке. Да он суперзвезда!

– Ну что вы, – скромно произносит он. – Я самый обычный.

– Нет! – горячо возражает мертвец. – Ты феерический неудачник! Я просмотрел твои жизненные перипетии и боялся умереть от смеха! Поэтому у меня для тебя есть очень серьезное задание. Откажешься – и я отправлю тебя к каннибалам. Выполнишь – и останешься живым, прощу тебя и верну обратно в твой мир.

– А где мы сейчас? – интересуется Толик. Ему уже настолько страшно, что кажется, он уже ничего не боится.

– По иную сторону времени, но это неважно. Я и здесь могу убить тебя. Кстати, меня зовут Михолап. А то неприятно фигурировать в твоих мыслях как «труп» и «покойник».

Толик решает не уточнять, почему у чувака такое странное имя и как он его получил. Хотя ему очень хочется.

– А теперь отдай то, что принадлежит мне, – приказывает Михолап. Толик медлит, и мужчина сам суёт руку к нему в карман и достаёт цепочку с подвеской. – Так-то лучше. Никакого инстинкта самосохранения у тебя нет!

Михолап отводит Толика в своё скромное жильё. Это простая изба, в которой висят пучки трав, на полках стоят какие-то странные баночки. В одной из них парень замечает человеческие глаза. От увиденного у него по спине пробегает озноб, а к горлу подкатывает тошнота.

Хозяин дома жестом предлагает ему сесть на лавку, и Толик неохотно подчиняется. Михолап медлит с началом разговора и заставляет вора нервничать сильнее. Вздыхает и наконец начинает говорить.

– Что? – орёт Толик и, вскакивая на ноги, сжимает кулаки. – Да ты с ума сошёл! Я не справлюсь! Пошли кого-то более смелого! Я никого и никогда не убивал!

– Посылал, – Михолап устало улыбается. Взмахивает рукой, и перед взором Толика появляется гора скелетов. Они свалены в кучу, и их пустые глазницы смотрят в пустоту. Жуткое зрелище. – Но они оказались слишком умными для такого сложного дела.

– Почему ты думаешь, что получится у меня? – с недоверием произносит Толик. Ему совсем не хочется умирать от руки какого-то страшного колдуна, которого никто не может победить.

– Потому что умного человека просчитать можно, а ты силён своей непредсказуемостью, – поднимая палец вверх, говорит Михолап.

– Да пошёл ты! – в сердцах бросает Толик.

Он хочет красиво и с пафосом уйти, но цепляется носком ботинка за свою штанину и с грохотом падает на пол. Михолап заходится в хохоте. И Толик понимает, что обречён. Уйти ему не удастся. Он прижимается лбом к деревянному полу и тихо воет.

Той же ночью они собираются в дорогу. Михолап не говорит, куда они пойдут. Толик вздыхает, но ничего не спрашивает. Он чувствует себя маленьким и несчастным. А ещё он с трудом сдерживает слёзы.

Идут они и правда долго. Михолап настолько силён и крут, что даже не снисходит до такой человеческой нужды, как привал. Он уверенно движется вперёд, таща за собой очумевшего от усталости Толика.

Наконец они останавливаются. Место для отдыха Михолап выбирает странное, по мнению Толика. Он решает перевести дух на высоком холме. Ложится на живот и вглядывается вдаль.

– Видишь тот дом? – говорит Михолап, поворачиваясь к Толику. Тот кивает. – Там живёт Твердорук. Он кузнец и сейчас нуждается в подмастерье, потому что по нелепой случайности лишился его. Ты придёшь к нему и наймёшься.

– Но я не умею ковать! – с ужасом подаёт голос Толик.

– Это твои проблемы. Будешь мудрым – переведёшь их в возможности, – сурово произносит Михолап. – Дальше. Тебе надо соблазнить его сестру – Миловею. Она, конечно, страшная, как гром в январе, но в ней – ключ к тому, чтобы убить её брата. Очень многие ломались именно на этом задании. Стань исключением.

– Она совершеннолетняя? – уточняет Толик.

Михолап тихо фыркает.

– Даже слишком. Так вот. Когда ты её затащишь в постель, ты сможешь забрать часть её магической силы, а также медальон, который она охраняет пуще глаза. Если медальона у неё нет, значит, всё намного хуже. И её брат уже подавил её волю и скоро она превратится… Ладно, это сейчас неважно. После этого ты должен будешь убить Твердорука и принести мне его сердце. Как видишь, всё не так уж и сложно.

– Ага, а чего ты сам-то не пойдёшь к нему тогда? – ехидничает Толик.

– Да с радостью бы пошёл, только по определённым причинам мне нельзя, – горюет Михолап. – Если выживешь – узнаешь, почему доверяю это тебе. Только учти, никаких хитрых ходов и лжи. Тебя мгновенно раскусят и убьют. Многие следовали этим путём. Вспомни, что с ними сталось, – сурово напоминает он. – Всё должно быть по любви. И именно это самое сложное.

– Твердорука мне тоже с нежностью убивать? – почему-то расстраивается Толик.

Михолап ничего не отвечает, лишь пожимает плечами.

Толик долго топчется возле кузницы. То сядет на землю, упрётся локтем в колено, подопрёт рукой голову и воображает себя мыслителем. То, воодушевившись собственной крутостью, встанет, развернёт плечи, грудь вперёд – как самый настоящий герой. Но храбрость быстро улетучивается, и он снова возвращается к прежней позе. И так раз пятьдесят.

– Может, хватит уже приседать, словно ты душевно калеченный, – привалившись плечом к дверному проёму кузницы, говорит высокий мужчина.

Твердорук. На вид ему чуть больше тридцати, у него светлые волосы и зелёные глаза. Крепкие плечи, сильные руки. Такой сломает его туловище пополам и не заметит. От этой мысли Толик нервно сглатывает.

– А если силу девать некуда, идём ко мне, поработаешь. Вмиг желание корёжиться отпадёт.

– Да я ничего не умею, – честно признаётся Толик. – И руки у меня кривые от рождения. Родня вообще дураком считает.

– Ну вот и проверим, – добродушно произносит Твердорук. – Вдруг родня ошибается?

Новый знакомый Толику на удивление нравится. Прежде чем начать его обучать кузнечному делу, он кормит его обедом. Расспрашивает, кто он, откуда. Зачем здесь оказался. Толик говорит ему правду: накосячил сильно, поэтому скрывается. Сам не хотел, но бес попутал, а теперь вот не знает, как расхлёбывать. Кузнец ему сочувствует и обещает помочь, если тот будет хорошо работать.

Толику нравится учиться. Он в шоке от этого, потому что раньше обучение давалось ему очень туго и учителя считали его полнейшим олухом. Сейчас же он счастлив слышать, как шипит вода от раскалённой стали, как звучит молот, выбивающий подкову. Это вызывает в его душе радость и какой-то трепет, похожий на детскую влюбленность. Без недоразумений не обходится: пару раз он сильно обжёгся, поранился, потом чуть не убил Твердорука и случайно прикончил козу, за что был сильно бит, но почему-то прощён. Славка бы сказал, что так может везти только идиотам.

Ему удаётся подружиться с Твердоруком. Они много общаются, но при этом кузнец держится особняком. Каждую ночь он собирает котомку и куда-то уходит. Пару раз Толик хочет за ним проследить, но оба раза ему мешает сильный, густой туман. Он теряется в нем, переживая животный ужас, и сломя голову летит обратно, давая себе слово, что больше не будет так рисковать. Попытавшись расспросить Твердорука о ночных вылазках, он оказывается послан очень далеко и решает, что не стоит его злить. Всё равно эта информация в часть его задания не входит, а на личное любопытство можно и забить.

Да и работы у него много. Кузница стоит в достаточно оживлённом месте – недалеко от дороги, ведущей в город. Путники их самые частые клиенты. То колесо сломалось, то лошадь подкову потеряла, то оружие заточить надо, а то и изготовить новое. С каждым новым человеком приходят новые истории, и они далеко не добрые. Поговаривают, что место это проклятое, люди часто пропадают, да так, что потом даже костей не находят. И русалки здесь шалят. Вон, что ни ночь, то сладкое пение заполняет всю округу, аж сердце до боли щемит. Бежать отсюда надо, пока беды не приключилось. Толик внимательно слушает, кивает, но на веру услышанное брать не хочет. Ведь если он в это поверит, то уже не сможет спокойно выйти из дома.

Что до Миловеи, то с девицей ему познакомиться пока не удаётся. Твердорук говорит, что она уехала гостить к дальней родне, но скоро приедет. Учитывая, что Михолап не обозначил Толику никаких сроков, тот решает расслабиться и спокойно ждать, когда она вернётся. А сегодня у него вообще выходной, и думать о делах – ну просто преступление.

Так как привычных развлечений для Толика не находится, он приходит к выводу, что будет неплохо пойти к реке и полежать на солнышке, полениться. От непривычного физического труда его тело меняется. Плечи становятся шире, руки крепче. Он даже начинает гордиться собой.

Растянувшись в зарослях и лениво жуя травинку, Толик в очередной раз размышляет над тем, почему Михолапу так упёрлось уничтожить Твердорука. Что он ему такого сделал? В эту тайну колдун его не посвятил. А ведь интересно же. По его мнению, кузнец хороший мужик – добрый, щедрый, терпеливый. Сколько нищих на ночлег к ним просились – никому ни отказал. Всех кормил, спать укладывал. За что Михолап на него так взъелся? Непонятно.

А ещё он думает о Доне Хуане. Бедняга там, наверное, уже дважды сдох от голода. Жалко его. Хоть и вредная псина, но всё равно живое существо. Слёзы сами наворачиваются на глаза. Пока никто не видит, не грех и поплакать.

Толика смаривает дрёма, когда его блаженное одиночество оказывается нарушено появлением девушки. Она идёт тихо и легко. Ветер мягко перебирает распущенные волосы цвета мёда. Её взгляд опущен, лицо задумчивое. Подойдя к краю берега, она скрещивает руки на груди и уставляется на воду. Топиться, что ли, собралась?

Толик приподнимается на локте, не сводя глаз с незнакомки. Она очень красивая. Золотистая кожа без малейшего изъяна, стройное тело. Его мать сказала бы, что в ней есть гармония.

Девица сбрасывает с себя сарафан, а следом за ним и рубаху. Вытаскивает из волос ленту и бросает её на одежду. Медленно, словно наслаждаясь каждым шагом, входит в воду. Сначала по пояс, потом по плечи – и вот её уже не видно. Толик ждёт. Ни кругов на воде, ни пузырей, ни самой девки. Утонула, что ли, всё-таки? Эта мысль заставляет его подскочить и не разбирая дороги броситься в реку. Пожалуй, единственное, что он умеет по-настоящему хорошо, – так это плавать. Он может долго находиться под водой, плавать разными стилями. С детства вода была его самым лучшим другом.

Нырнув глубже, Толик видит, что девушка камнем идёт ко дну. Она не пытается всплыть, чтобы подняться вверх. Значит, он не ошибся. Подплыв к девице, он обхватывает её за талию и начинает выплывать. Несостоявшаяся утопленница изо всех сил старается вырваться из его рук, но куда там! Он намерен её спасти, и никто ему не помешает сделать это.

Когда Толик выбирается на берег, блондинка, которую он несёт на руках, теряет сознание. Тело обмякает, руки безвольно виснут. Он смотрит в её красивое лицо, коротко вздыхает и кладёт её на траву. Вроде в таких случаях принято делать искусственное дыхание. Задержав взгляд на её груди, он крепко задумывается. А с какой стороны сердце? От волнения это знание вылетает у него из головы. Едят правой рукой, крестятся тоже… Он робко тянется к её правой груди и касается пальцами кожи как раз в тот момент, когда она открывает глаза. От крепкой пощёчины у него темнеет в глазах, а в ушах звенит.

– Ты чего?! – от такого поворота событий Толик отшатывается.

– Рукоблуд проклятый! – кричит девушка, гневно смотря на него.

– Да я просто хотел спасти тебя! – обижается Толик и поднимается на ноги.

– Спасти меня? Меня?! – удивляется девушка, прикрывая руками грудь. – Зачем?

– Ты что, дура? – искренне изумляется Толик. – Конечно, тебя! Или тут есть кто-то ещё? Деревья, например? Но они как бы не собирались топиться!

– Но я тоже не собиралась!

– Со стороны это выглядело иначе!

Толик разворачивается и, убедившись, что никакой помощи от него не требуется, решает убраться от этой сумасшедшей восвояси. Мокрая одежда прилипла к телу и неприятно холодит. За спиной слышатся лёгкие шаги и сбившееся дыхание.

– Ладно, прости меня, – примирительно произносит девица.

– Да пошла ты! – не оборачиваясь, с досадой отвечает Толик и идёт своей дорогой.

С каждым днем Толику всё больше хочется домой. Не сказать, что он здесь чувствует себя несчастным, но… Он скучает по цивилизованному туалету. Его организм, привыкший к комфорту, не хочет вылезать среди ночи на холод и справлять нужду под первым попавшимся кустом. А мечты о горячей ванне и шампуне становятся всё навязчивей. Да и дружба с Твердоруком его уже порядком беспокоит: больно близкие отношения у них завязываются. Неудобно как-то потом будет его убивать. Ладно, это будет уже после того, как он соблазнит его сестру. Не факт, что у него это получится.

Толик весьма смазлив. Девки всегда сами бросались на него, только он не знал, что ему с таким счастьем делать, и старался держаться от них подальше. А Миловею ему придётся обольщать, чего он не умеет. Этот момент ещё не наступил, но уже конкретно его напрягает. К тому же Михолап сказал, что она страшная. И как ему быть с ней искренним? Сказать: ты уродина, но давай сделаем вид, что этого нет и я тебя люблю? Что с ней вообще делать?

– Сегодня возвращается моя сестра, – хмуро сообщает Твердорук, опуская клинок в холодную воду. – Замечу, что ты как-то по-особенному на неё смотришь или распускаешь руки, – убью.

– Угу, – равнодушно отвечает Толик, не отрываясь от работы.

А через пару часов в кузницу входит Миловея. И Толик едва не роняет молот себе на ногу. Инструмент выскальзывает из его внезапно ослабших пальцев и падает на пол. Это та самая утопленница! Ну как он мог упустить такой шанс, который ему послала сама судьба?! Он смотрит на неё разинув рот, совершенно забыв о приличиях.

– Ты, – только и выдаёт девица, делая шаг назад.

Её щёки заливает румянец. Наверное, вспоминает, какой была их первая встреча. Толик подбирает с пола молот и, притворившись, что занят, бурчит:

– Добрый день.

Миловея резко разворачивается и выбегает из кузницы. Толик застывает на месте, и в его голове проносится одна мысль, которая меняет всё: что если она сейчас побежит жаловаться на него Твердоруку? Да, он хотел спасти ей жизнь, но она, судя по всему, думает совершенно иначе! Бросив молот, он бежит следом за ней. Нагоняет её уже в роще.

– Ты, это… Ну того… – он упорно пытается сформулировать то, что считает важным донести до неё, но идея всё время ускользает, а слова вылетают из памяти. – Я не хотел, вот.

– Завтра ночью Твердорука не будет дома, – тихо говорит Миловея, не глядя на него. – Я буду тебя ждать. Не придёшь – обижусь и нажалуюсь брату, что ты вор.

Не дожидаясь его ответа, Миловея уходит.

Толик чувствует себя по-настоящему несчастным.

Ночь он почти не спит, а день проводит как на иголках. Он боится предстоящей встречи с Миловеей. Ведь, по рассказам Михолапа, никто не выжил после того, как попытался соблазнить девушку. Можно, конечно, убеждать себя, что ты особенный, но страшно-то как всё равно! Был бы он у себя дома – тяпнул бы винишка, и стало бы на душе легче и теплее!

На полке у Твердорука Толик находит парочку напитков, на его взгляд, очень похожих на сливовое вино, и делает несколько глотков. Язык щиплет, а в горле тут же начинает першить. Прокашлявшись, он вытирает рот рукой и, сделав глубокий вдох, отправляется к Миловее.

Она встречает его в одной сорочке, босая. Волосы распущены и украшены цветами. На губах играет лёгкая улыбка, в глазах – искорки страсти.

– Знаешь, зачем я тебя позвала? – подходя к нему и касаясь его щеки, спрашивает Миловея.

– Нет, – с трудом скрывая отрыжку, сипит Толик.

Миловея, запрокинув голову, заразительно смеётся. Сбрасывает с плеч сорочку и остаётся полностью обнаженной. От её красоты у Толика перехватывает дух.

– Люби меня, – приказывает она.

Ну как тут отвертишься? Страх на пару мгновений отступает, и этого вполне хватает, чтобы решиться. Они оказываются в постели, и Толик выполняет то, чего ждёт от него Михолап. Только никакой подвески на шее Миловеи нет и в помине.

А потом начинается что-то странное.

Лицо Миловеи начинает меняться. Вместо него – юного и прекрасного – Толик видит перед собой череп с глазницами. Он не хочет верить увиденному. Тщательно моргает. Но видение никуда не исчезает. Парень опускает глаза ниже и с ужасом обнаруживает, что девушка превратилась в скелет! На него накатывает паника. Но что-то шепчет ему, что такого не может быть. Он вспоминает Миловею, когда та шла к реке, когда он выносил её из воды. Она же красавица… Просто не надо было пить из склянок этого проклятого Твердорука! Чёрт знает, какую он там отраву держит! Может, наркотики! Вот и мерещится жуть всякая!

Тем временем Миловея оказывается сверху, и вот он уже видит, как сквозь ребра скелета, коим она ему всё ещё кажется, проглядывает огонь свечей. Он тянет к ней руку и касается её скулы.

– Красавица, – шепчет он, скорее чтобы успокоить себя, чем чтобы отвесить ей комплимент.

И галлюцинация тут же растворяется. Он снова видит перед собой Миловею из плоти и крови. По её щекам разлился румянец, волосы растрепались.

Пожалуй, он больше никогда не станет пить что попало. Никакого алкоголя! Так ведь и насмерть перепугаться можно!

Толик сбегает от девушки ещё до того, как наступает рассвет. Она не хочет отпускать его, уговаривая, что до возвращения брата ещё далеко. Но инстинкты говорят ему, что надо бежать. Он возвращается в свою маленькую каморку рядом с кузницей и, умывшись несколько раз холодной водой, садится на пол. Подвеску ему забрать не удалось, но пункт второй он с честью выполнил. Теперь нужно устранить Твердорука, и можно будет явиться к Михолапу.

Это заставляет Толика в очередной раз задуматься о том, в чем же всё-таки вина Твердорука, что Михолап желает ему смерти. Ему как исполнителю, наверное, должно быть всё равно. Ведь если он не убьёт кузнеца, то никогда не вернётся домой. Но что-то мешает ему безоглядно поверить словам своего похитителя. Ему нужно это знать самому.

Поняв, что он смертельно устал, Толик подкладывает руки под щёку и мгновенно засыпает.

Избегать Миловею сложно, но Толик старается. Она же, несмотря на его холодность, липнет к нему что есть сил. Когда она уходит, у него хватает смелости забраться к ней в комнату и тщательно обыскать её. Ничего похожего на подвеску там нет. Вот чёрт! Он с трудом подавляет досаду и возвращается в кузницу.

Когда наступает вечер, Твердорук снова собирает котомку и выходит из дома. Толик тенью следует за ним. Что за вылазки он совершает из ночи в ночь? На этот раз туман не мешает ему следить за кузнецом. Тот идёт к реке. Туда, где Толик впервые увидел Миловею. Там он останавливается и, достав из котомки вещи, раскладывает их на полотенце.

Приглядевшись, Толик замечает на белой ткани что-то блестящее. Твердорук вздевает руки к небу и произносит заклинание. Слышится шорох листьев, а потом лёгкие шаги, чье-то прерывистое дыхание. Кусты раздвигаются, и он видит Миловею. Она настолько бледна, что кажется мёртвой.

– Опять ты будешь меня мучить… – шепчет девушка. – Я не могу так больше.

– Раздевайся и лезь в воду! – грубо приказывает Твердорук.

– Нет! – решительно возражает Миловея, сжимая пальцы.

Но брат не хочет её слушать. Он сам срывает с неё одежду и сталкивает с берега в реку. Толику жаль девчонку, но он решает, что помогать ей сейчас не время. Нужно разобраться, что происходит. Твердорук берёт что-то с полотенца и швыряет девушке. Та ловит и надевает это на шею. Цепочка с подвеской сияет в лунном свете.

– Ну же, пой! – отходя в кусты, говорит Твердорук. – Соблазняй ночного путника, как только ты умеешь! Мне нужна новая душа и новая энергия! Я голоден!

И Миловея начинает петь.

Её прекрасный голос звучит завораживающе, но в то же время очень жалобно. На глаза Толика наворачиваются слёзы. Он кусает себе губы, чтобы отчаянно не завыть в голос и не выдать себя, столь сильно его сердце переполняют чувства.

Снова слышатся шаги. На этот раз тяжёлые и уставшие. На берегу появляется мужчина лет тридцати. Он опускается на корточки и жадно вслушивается в пение Миловеи.

– А я не хотел верить, что русалки существуют, – задумчиво произносит он.

– Пойдём со мной, – печально зовёт Миловея, маня его рукой. – Мне холодно и очень одиноко. Будешь любить меня?

– До конца дней, – безрассудно отвечает мужчина и сигает в воду.

Миловея обнимает его и уводит с собой на дно. Твердорук вылезает из своего укрытия и довольно улыбается. Толик видит, как блестят в темноте его зубы. Над водой поднимается золотисто-зеленоватая точка. Твердорук ловит её рукой и отправляет в приготовленную склянку. Тут же закрывает её, и точка начинает метаться там, словно мотылёк.

Толик горестно вздыхает. Его промедление стоило человеку жизни. Зато теперь он не сомневается в словах Михолапа. Мерзко это всё. Уставший и голодный, он плетётся к себе. До рассвета у него есть ещё три часа, чтобы поспать.

Ему снится Михолап. Он сидит на камне и прищурившись смотрит куда-то вдаль.

– Чтобы победить Твердорука, тебе нужно выковать меч, – говорит он. – Я не сообщал тебе этого раньше, потому что не был уверен, что ты справишься с испытаниями. Но теперь время пришло. Ты сможешь убить его тем, что создашь сам. Иное не прокатит.

– А если у меня не получится? – затаив дыхание, спрашивает его Толик.

– Ну, значит, умрешь, делов-то, – сухо отвечает Михолап и исчезает.

Миловея сама не своя. Ходит печальная, то и дело вздыхает. Когда Твердорук отправляется в трактир, тут же прибегает к Толику и, схватив его за руку, тащит в рощу.

– Я знаю, что ты тот, кто должен был прийти, – строго произносит она, искоса глядя на Толика. – Ты выдержал искушение страхом, тем видением, которое создал Твердорук. Если бы ты испугался или сбежал, он бы сразу всё понял и убил тебя. Ну и мне бы досталось. Я б месяц не смогла выходить из воды. Но ты остался со мной. А это значит, что ты силён духом и я могу довериться тебе.

Лестно, конечно, но о чем она вообще говорит? Они усаживаются на землю в тени деревьев.

– Чтобы победить Твердорука, ты должен был бы забрать у меня подвеску как часть магической силы, – помолчав, продолжает Миловея. – Но так как уже были другие и пытались украсть её у меня, Твердорук забрал её себе. А пока она у него, он имеет надо мной неограниченную власть. Ему это нравится, а меня это разрушает. Да, я умею превращаться в русалку, я люблю находиться под водой. Но я не хочу никого обманывать и забирать жизни.

– Но почему твой брат так с тобой поступает? Зачем ты живешь с ним? – после долгих раздумий спрашивает Толик.

– Он мне не брат, – хмурится Миловея. – Это для вида, чтобы не было вопросов, почему мы живем вместе. На самом деле он похитил меня, чтобы досадить моему отцу. У них с Михолапом давнее соперничество. Моё присутствие и то, что из-за меня умирают люди, делает его сильнее. Скоро он станет и вовсе неуязвимым, чтобы потом пойти и убить моего отца. А уйти не могу – я привязана к нему магией и смогу освободиться от неё только после его смерти. Ты ведь понимаешь, да?

Толик кивает. Нет, ну не настолько же он тупой, чтобы не понять! А вот то, что Михолап скрыл от него правду, его обижает. Хотя это вряд ли бы что-то изменило. Ну, может быть, заставило бы его ещё больше нервничать, и он бы наделал глупостей. Но всё равно обидно!

– Как выглядит твоя волшебная подвеска? – спрашивает он.

Девушка мгновенно оживляется и начинает рассказывать.

Если бы Толику сказали раньше, что он сможет выковать меч, он бы лишь посмеялся. А сейчас он смотрит на него и с трудом верит, что это его рук дело. Ему приходится это делать тайком, чтобы, не дай Бог, Твердорук не заметил. Тогда всё бы пропало. Но ему повезло. Твердорук всё реже бывает в кузнице, и это даёт Толику больше свободы. А ещё он ненавидит ночи, потому что знает, что это пора мытарств для Миловеи, и очень её жалеет. Ему невыносимо слышать, как она плачет после ночных вылазок.

Теперь, когда оружие готово, самое время приступить к поиску подвески. Он тщательно осматривает все вещи Твердорука, но её нигде нет.

«Наверное, она скрыта при помощи магии».

И тогда он решает, что нужно разобраться со всем одним махом: забрать подвеску и убить Твердорука, когда он пойдёт с Миловеей на реку. Толик не уверен, что у него это получится, но страха нет. Он думает о своей смерти как о чем-то абстрактном. Да, наверное, ему будет очень больно, а потом его просто не станет. Белая тишина, и все мысли закончатся навсегда. А раз не будет мыслей, значит, не будет и сожалений о том, что он мёртв. Всё просто, если подумать.

Но его решение, такое простое, внезапно наталкивается на сложность. Каждый вечер Толик словно теряется. Вот он собирается пойти в свою каморку – и вот уже рассвет нового дня. Как он провёл ночь? Где был? Что делал? Неизвестно. Значит, Твердорук проник в его планы… И старается ему таким образом помешать. Что же делать? В голову Толика приходит только одна мысль.

– Твердорук, мне пора, – говорит он кузнецу следующим утром. – Ты стал мне как брат, но мне нужно уходить.

– С чего так? – настораживается тот.

– Да сон мне приснился, – нахмурившись, отвечает Толик. Врать он никогда не умел, у него все мысли всегда были написаны на лице. – Мать звала, просила навестить. Приболела, похоже. Надо её проведать.

– А-а, – разочарованно протягивает Твердорук. – Ну, дело, да. Поезжай, конечно. Когда выдвигаешься?

– Да вот пообедаю и отправлюсь, – говорит Толик, собирая свои пожитки.

– Ты вернешься?

– Как получится. Я бы хотел.

Твердорук вздыхает, но понимающе кивает. Поверил или нет? Будет устраивать ему ловушки, или всё сложится удачно? Толик начинает нервничать и боится, что кузнец заметит это. Но тот, вспомнив о чем-то важном, уходит.

Толик сухо прощается с Миловеей. Она расстроена его отъездом и изо всех сил старается это скрыть. Неужели талантливо соврал? Они обнимаются с Твердоруком на прощание. Тот желает ему хорошего пути и удачи, советуя места, где надёжный ночлег.

Толик уходит по дороге, ведущей в город. Знает, что Твердорук смотрит вслед, а значит, ему придётся исчезнуть на время, чтобы в его обман поверили и он смог прийти ночью к реке. Теперь, когда он покинул кузницу, у него появляется план.

Прятаться в воде третий час подряд – приключение не из приятных. У Толика зуб на зуб не попадает от холода, а ещё очень сильно зудит кожа. Но так у него больше шансов остаться незамеченным, чтобы напасть. Военный стратег из него, конечно, никакой, поэтому он может полагаться только на своё чутьё. Меч, который он сделал, спрятан у него за спиной. Знает ли Михолап, на каком этапе плана он сейчас? Сможет ли прийти на помощь? Лучше на такое не надеяться.

Толика начинает клонить в сон, когда до его слуха доносятся знакомые голоса. Твердорук и Миловея. Они снова ссорятся. Мужчина повышает на девушку голос, чувствуется, что он очень зол на неё.

– Шлюха! – чётко слышит Толик.

И вслед за этим звук удара. Он приподнимается из своего укрытия, чтобы посмотреть, что там произошло. Миловея упала, Твердорук склонился над ней. Пора.

– Отойди от неё, – выбравшись из воды, говорит Толик. Вытаскивает меч и направляет его на Твердорука. – Сейчас же.

– Как же я не хотел в это верить, – усмехается Твердорук, бросая взгляд на Миловею. Толик замечает у его ног котомку. – В то, что ты, умная и утонченная, могла запасть на такого дурака!

– Я рад, что тебе неприятно, – говорит Толик и, подцепив кончиком меча котомку, швыряет её Миловее.

Та хватает её и высыпает содержимое на землю. Твердорук хочет броситься к ней, чтобы помешать ей найти подвеску, но меч Толика, упирающийся ему в грудь, не даёт этого сделать.

Миловея бросает ему подвеску, и Толик, поймав её, сжимает в кулаке. Твердорук, издав грозный рык, швыряет в него своим поясом, чтобы отвлечь. Толик поскальзывается и падает на задницу. Кузнец выбивает у него из рук меч и, набросившись на него, сжимает руки на шее.

Драться Толик не умеет. Тощий, долговязый – в нем никогда не было физической мощи. Он был слаб здоровьем, и родители посчитали, что мучить такого хлипика физкультурой просто опасно. Развалится. Да, после работы в кузнице он стал сильнее, но знания борьбы ему это не прибавило. Он барахтается изо всех сил, стараясь освободиться от тисков. В глазах темнеет, лёгкие горят и, кажется, вот-вот взорвутся. Изловчившись, Толик надавливает Твердоруку пальцем на глаз и, воспользовавшись его кратким замешательством, откатывается в сторону.

Поднимает с земли меч. Но его ждёт неприятный сюрприз: тот оказывается сломанным пополам. Мимолётной заминкой Толика пользуется пришедший в себя Твердорук. Он несколько раз с силой бьёт его, пальцы роняют сломанный меч. Защищаться от ударов, которые градом сыплются на него то справа, то слева, становится всё сложнее.

Твердорук бьёт его ногой в живот, и Толик, взвыв от боли, падает. Кузнец, подняв из травы кусок сломанного меча, набрасывается на него. Какое-то время Толику удаётся удерживать его руку в сантиметре от своего горла, но он знает, что это ненадолго. Парень отчаянно пытается нащупать на земле острие меча, тот самый кусок, который отвалился.

– С мечом на безоружного пошёл, значит? – шипит Твердорук. По его вискам бегут крупные капли пота и падают Толику на лицо, пробуждая волну отвращения. – А ты бесчестный. Трус и подонок. Впрочем, как и все слабаки.

– Что же ты тогда решил моим оружием воспользоваться? Убивай голыми руками, – хрипит Толик.

Ему кажется, что он вот-вот сдастся. Губы жадно хватают воздух. Вдруг это последний раз, когда лёгкие смогут им наполниться? Ему наконец удаётся ухватить кончик меча. Он влажный от росы и скользит в руках. А ещё больно режет кожу. Неужели у него ничего не получится?

Кривое лезвие уже почти касается его шеи, когда он поудобнее ухватывает кончик меча и с силой вонзает его Твердоруку в шею. Тот вскрикивает, на его лице отражаются испуг и удивление. А потом, обмякнув, всей своей тяжестью кузнец падает на Толика.

– У тебя получилось, получилось, – доносится до него восторженный голос Миловеи. – Я теперь свободна! Больше никто не умрёт!

Если он от пережитого не сдохнет прямо сейчас, то, скорее всего, так и будет.

Толик с трудом выбирается из-под тела Твердорука. Он помнит о том, что должен принести его сердце Михолапу. Но думать о том, как он будет доставать его из грудной клетки кузнеца, ему сейчас совсем не хочется. Его шатает и тошнит.

– Давай спрячем его, – бодро предлагает Миловея. – Забросаем ветками, а сами побежим выпустить из сосудов похищенные души, чтобы они могли вернуться к Источнику и родиться вновь. Это очень важно!

Толик устало вздыхает и подчиняется.

Михолап выглядит очень довольным. На его губах сияет улыбка. Миловея сидит у него на коленях и крепко обнимает его за шею.

– Мне бы домой вернуться, – глядя в землю, говорит Толик. – Как у нас в договоре было. Я тебе – сердце Твердорука, ты мне – свободу.

– Да помню я об этом, помню, – отзывается Михолап, гладя дочь по волосам. – Я рад, что в тебе не ошибся. Вот отпразднуем возвращение моей дочери, и я тебя верну в твою реальность.

Толик согласно кивает. А что ему ещё делать? Терпел столько времени, потерпит и ещё одну ночь.

– Ты будешь меня вспоминать? – спрашивает Миловея, когда они спускаются в овраг. Она печальна, вот-вот расплачется.

– Наверное. Только зачем, мы же больше никогда не увидимся, – растерянно произносит Толик.

Миловея шмыгает носом и смотрит на отца.

– Ну, подари заслуженный поцелуй победителю, нам уже пора, – говорит он.

Миловея подходит к Толику и, встав на цыпочки, целует его в губы. Тот неуклюже отвечает ей. Михолап хлопает в ладоши, давая понять, что время вышло.

Толик приходит в себя уже дома. Он сидит за столом на кухне и в одиночестве пьёт чай. У него невыносимо болит голова. Первым делом он бросает взгляд на календарь. С момента его исчезновения прошла неделя. Он ставит телефон на зарядку. Никто, кроме Славки, которому он должен денег, о нем так и не спохватился. Даже если бы он умер, родственники бы об этом не узнали… Ему становится грустно.

Грозно рыча, на кухню входит Дон Хуан. Как он выжил эти семь дней без еды – непонятно. Собака подходит к нему и вцепляется зубами в штанину. Толик наклоняется к нему и берёт песика на руки, он безумно счастлив видеть его живым.

– Пожалуй, только ты мне и рад, Дон Хуан, – с теплом произносит он и целует пса в макушку. И тот впервые облизывает ему лицо.

Отсутствие еды в доме гонит Толика на улицу. По привычке он крадётся по лестнице. Михолап забрал у него подвеску и теперь ему нечего продать, чтобы заплатить долг. Надо будет снова идти на дело. Потому что даже если он вдруг станет честным и найдёт работу, зарплату в триста тысяч ему никто не выпишет.

Со Славиком он нос к носу сталкивается на выходе из подъезда. Бежать некуда. Тот улыбается и бросает на него хищный взгляд.

– Твой дружбан передал мне бабло, – с ноткой презрения сообщает он. – Ведь можешь же быть сообразительным, когда хочешь.

– Мой дружбан? – Толик лихорадочно соображает, кто бы это мог быть, но, кроме Михолапа, на ум никто не приходит. Ведь никто больше не знает о долге.

– Ну да, такой солидный дядечка в возрасте. Но учти, что больше с тобой дел я иметь не хочу, – Славка отталкивает его и проходит в подъезд.

Накупив еды себе и собаке, Толик возвращается домой. Он рад, что теперь может начать новую жизнь, что идти на грабеж, чтобы выплатить долг, не надо. И от этого ему становится легко и приятно.

Возле подъезда он замечает крутую иномарку. Привалившись к ней спиной, стоит Михолап. В костюме, с напомаженной шевелюрой. Его трудно узнать, но это всё же он.

– У меня к тебе предложение, – вместо приветствия говорит он.

– Нет, – категорически произносит Толик.

– Нужно узнать, кто заставляет людей кончать жизнь самоубийством, прыгая с моста.

– Вот ты этим и займись, – не сдаётся Толик. – Спасибо тебе за то, что заплатил мой долг. Я всегда буду тебе за это благодарен. Но на этом всё. Будем считать, что эта история была галлюцинацией.

– Самой лучшей в твоей жизни, ну признай же это! И Миловея шлёт тебе приветы.

– Нет, – снова повторяет Толик, но решимости уже становится меньше.

– Разве тебе не хочется настоящей жизни? – прищурившись, спрашивает Михолап.

– У меня сейчас собака от голода сдохнет, – уходит от ответа Толик.

– Я всю неделю кормил этого засранца. Потерпит пару часов, – небрежно произносит Михолап, рассматривая свои ногти. – Ну, так что?

– И куда ты хочешь, чтобы мы двинули? – уступает Толик.

– Садись в машину, – воодушевлённо произносит Михолап. – Это такая невероятная история, в которой сам чёрт ногу сломит…

Ессентуки

В России существует давняя традиция повязывать цветные ленты на ветки дерева, чтобы исполнилось желание. Обычно выбирают какое-то особенное дерево, например, растущее на перекрёстке трёх дорог или на берегу водоёма. Повязывая ленточку, девушки чаще всего молятся о счастливом браке или о рождении ребёнка.

Счастливое дерево

Ольга Макарова

Двадцать пять – это вам уже не восемнадцать. Особенно когда весь твой мир – работа и дом, а дом – пустая квартирка. Неплохая такая, правда, не в центре города, но рядом чудный парк. Без родителей: мама с папой уехали жить в деревенский домик, называемый фазендой, чтобы не стеснять Иришку. Маме казалось, что они мешают дочери строить светлое семейное будущее, своё гнёздышко. Но всё было зря. Иришкин маршрут был строг и неизменен.

Иришка дама симпатичная, всё при ней, мама с папой вообще говорили: красавица. Она не могла понять, ну почему ей никак не везёт. Все её подруги замужем, некоторые уже детишек нянчат, а она одна. И не придирчивая она особо, ну так чтобы сморщить носик и, состроив гримаску, протянуть: фи-и-и какой, это не моё. Нет, может, и хотелось так сделать, да выбирать было не из чего, точнее не из кого. Женихи табунами под окнами не ходили, телефон не обрывали и букетами не заваливали.

Двадцать пять – это вам, конечно, не тридцать. Но понимать это начнёшь только в сорок, а когда тебе двадцать пять и ты одна, кажется, что ты одинокая старуха. Пора котика заводить.

Вон Светка, Иришкина одноклассница, уже успела второй раз замуж выйти. И с ребёночком от первого брака. И что ей там, в первом, не сиделось? Вот из-за таких светок нам, Иришкам, и нет пары.

Ну где-то же он должен быть! Ну должен. Для неё, Иришки, должен быть на земле парень, который будет любить только её, чтобы вот раз – и на всю жизнь, чтобы мысли только о нём и счастье до последнего вздоха.

Я к нему поднимусь в небо,

Я за ним упаду в пропасть,

Я за ним… извини, гордость…

Я за ним одним,

Я к нему одному…

Иришка, которая с детства попсу не переносила, третий раз завела песню Дубцовой. «Только мысли всё о нём и о нём, о нём и о нём», – крутилось в голове.

– Счастливая ты Иришка, делаешь что хочешь, а тут с утра круговерть: ребенка в сад, мужа на работу собрать, наготовить, вздохнуть некогда. А у тебя и порядок всегда, – говорила подруга Наталья, убегая к мужу и сыну. – Давай в другой раз сходим в консерваторию, сегодня Пашку некуда пристроить.

Счастливая Иришка понимающе улыбалась, вздыхала и провожала взглядом несчастную Наталью.

Теперь у неё будет целый счастливый свободный вечер. Впрочем, как и всегда.

Подруги знакомили её со своими знакомыми, знакомыми знакомых и знакомыми их знакомых. Но дальше первой встречи дело не шло.

– Вадик, приходи к нам завтра, Иришку позовём, – собирала гостей очередная подруга.

– Ириииишку? – тянул очередной претендент в женихи. – Не знаю, планы были, может, в другой раз.

В школе Иришка мечтала, что обязательно встретит Его. Наигрывая сонатину Гайдна, лелеяла в голове образ молодого Есенина вперемешку с образом Илюши Пряхина, мальчика, с которым познакомились на олимпиаде по биологии.

Никому и в голову не приходило, что отличница Иришка могла думать не о музыке, поэзии и театре, и даже не о школе и экзаменах. А о чем может думать девочка с куцым хвостиком и в ужасных очках, расплакавшаяся на уроке литературы, – потому что она, Иришка, к стыду своему, не сможет повторить бессмертный подвиг Зои, нет у неё той силы и стойкости духа.

– Ирк, ты хоть реснички подкрась, – учила её Светка, – мальчики, они не за оценки любят. Ты что думаешь, весь вечер ему стихи читать будешь? Давай я тебе причёску сделаю. И очки, смени очки, ты так себе парня не найдёшь… – вздыхала подруга, пытаясь изобразить на Иришкиной голове подобие модной прически. – Ну хоть что-то. И улыбайся, улыбайся.

– Может, я просто некрасивая? – делилась Иришка с подругой.

– Да перестань. Ну не красавица, конечно, – Светка многозначительно закатывала глазки, – но очень даже хорошенькая.

Иришка улыбалась, а вечером перед сном перечитывала любимые стихи Есенина и Пастернака. «Не стихи ему читать, хм, а что же… – думала Иришка, засыпая, – может, он любит музыку?»

Иришкина тётка Полина, толстушка и хохотушка, уверенно заявляла Иришке: «Не бойся, такая красотка – одна не останешься, собой будь, собой. Ты что думаешь, я вот за Петра держусь? Ну сбежит Пётр, прибежит Василий, я одна не останусь. А уж ты молодая…»

Тёткина уверенность передавалась Иришке минут на двадцать, потом всё как-то расплывалось мягким облаком и таяло под потолком тёткиной кухни.

– Ой, Ирка, ну ты даёшь, – Наташа развела руками, – ты же в интернете бываешь, там этих сайтов знакомств пруд пруди. Ну зайди куда-нибудь, глядишь – и познакомишься. Вон Лерка из соседнего отдела, она своего по интернету нашла, уже семь лет вместе, живут душа в душу. И ты не теряйся. Надо только фотографию выложить посимпатичней. А то ты всё на форумах садоводов да книголюбов. Кого ты там найдешь себе? Пенсионера-огородника.

Наташа зашла на сайт знакомств, зарегистрировала Иришку и с чувством выполненного долга принялась доделывать проект. А Иришке стали сыпаться письма. Такого внимания со стороны мужского населения планеты она не испытывала никогда. Сообщения сыпались одно за одним. Некоторые было стыдно читать! Как можно писать такое незнакомой девушке? Иришка удаляла их, не дочитывая. Наконец она могла себе позволить сказать: «Фи-и-и какой, не моё» и выкинуть наглеца в чёрный список.

Иришка рассматривала фотографии, но смеси Есенина с Пряхиным не находила. Весь день она переписывалась с незнакомыми ей людьми. Переписка вымотала и опустошила её. Она потратила столько времени и сил, а Его не было.

Пришло сообщение с форума садоводов. Иван Васильевич, знакомый Иришки под ником «Иваси», писал, что достал для её мамы какие-то волшебные семена и с оказией передаст их в город.

Просматривая сообщения, она отметила для себя одно. Новичок спрашивал совета. Иришка что-то ответила, но переписываться настроения не было: она устала от сайта знакомств. Проходя с чашкой чая мимо ноута, увидела, что светится значок «Личное сообщение». Наверное, Василич что-то забыл дописать. Иришка открыла сообщение: нет, это новоиспеченный садовод-любитель уточнял какие-то мелочи в Иришкиных советах. Пришлось сесть и написать ответ.

Переписка заняла её надолго. Уже скоро она знала, что зовут его Алексей, живёт он в другом городе, и ещё много лишних подробностей, к саду-огороду не относящихся. Теперь Иришка «висела» не на сайте знакомств, а только на своём садоводческом. Ждала, когда засветится заветный значок.

– Ну как твой Алексей? – интересовалась Наталья.

«Мой Алексей»! Звучит-то как, «мой». И она принималась пересказывать подробности переписки.

– А он фотку тебе не прислал? Ты попроси, вдруг он страшен как сто чертей, – веселилась Наталья.

Нет, он не может быть некрасивым, он пишет ей такие замечательные письма, называет её «Ирочка», и она готова простить ему его непохожесть на молодого Есенина, и уж тем более на Пряхина. Ей вообще всё равно как он выглядит, потому что она знает: это Он.

Василич нашёл-таки способ и передал волшебные семена. Надо было отвезти их в деревню. Иришка приехала к родителям днем. Сошла с электрички и полем пошла к дому.

Интересное дело – летняя деревенская жизнь. Многие приезжают только на лето, «на дачу», постоянных жителей раз-два и обчёлся. Выберешься летом, встретишь своих друзей-подруг: девять месяцев не виделись, а как будто вчера расстались и зимы как не было. «Привет, как надолго?» – кричит соседка Ленка. Иришка махнула ей рукой, мол, потом поболтаем.

Родители ждали Иришку. Пока обедали, всё про жизнь расспрашивали и свои новости рассказывали.

Иришке не терпелось поделиться новостью про Алексея. Но она сдержалась, решила пока открыться только матери.

– А я тут на днях у магазина бабку Матрёну встретила. Помнишь её, Иришка? Она про тебя спросила. Как, говорит, Ирка ваша поживает? Я прям даже испугалась сначала, что это она? А она говорит: приедет к вам скоро, пусть и ко мне зайдёт, навестит старуху. Зайди к ней, уважь бабушку. Уважь? Да она ведьма, эта Матрёна. Раз сказала зайти – надо идти. Помнишь…

Спросит ведь мама! Матрёна ведьма и есть, раньше, пока люди жили в деревне, она их лечила, и колдовала, говорят, кому на любовь, кому на ребёночка. Люди к ней из города приезжают: дела поправить, узнать, что будет. Она никому не отказывает, но злющая такая! Как зыркнет на человека – все вопросы пропадают.

Иришка с девчонками всё бегали к ней выспрашивать про парней да про скорые свадьбы. Иной раз разложит карты, поколдует, да и выгонит, ничего не сказав. Ещё прикрикнет, чтобы шли вон и не дурили тут. Иришку она называла дурацким словом «вымоленка». Иришка бабку Матрёну побаивалась, про себя звала «старуха Изергиль», и, хоть сходства с литературным персонажем не наблюдалось, Иришке казалось, что имя «Изергиль» подходит для злобной бабки.

Одна Иришка идти к бабке побоялась, договорилась с Ленкой, что пойдут вместе.

Утром, собираясь к старухе, Иришка зачем-то прочитала «Отче наш» и, немного успокоившись, пошла за Ленкой. Подруга веселила Иришку всю дорогу, вспоминала истории из детства и заливисто хохотала. Иришка завидовала Ленкиной лёгкости, смеху, казалось, подруга всегда беззаботна. А я-то что всё копаюсь в себе? Надо, как Ленка, радоваться жизни – и будет мне счастье.

Старуха стояла на крыльце, видела, как подруги шли к дому. На сморщенном, как мочёное яблоко, лице невозможно было прочитать, рада она гостям или нет.

Постарела Матрёна, подумала Иришка, совсем как старое дерево – скрючилась и руки, как ветки. В ногах крутится черный кот, только метлы со ступой не хватает, эх, надо было ещё и «Богородица Дева радуйся» прочитать.

– Заходите, заходите, – проскрипела старушка и внимательно поглядела на Иришку.

Иришка заставила себя улыбнуться, отчаянно завидуя подруге: та, кажется, и не делала над собой усилия, улыбалась и радостно откликнулась: «Здрасть, баба Матрён, как здоровьице?».

В избе за много лет ничего не изменилось. Сушились на веревочках разные полезные травы, бережно собранные Матрёной в определённую минутку. Та травка, что уже посохла, ожидала своей участи на белоснежной скатерти с вышитыми цветами. Запах сухой травы впитался в стены избушки и, казалось, проходил насквозь, окружая дом незримой аурой.

Матрёна предложила гостьям чайку. Иришка с Ленкой даже немного растерялись, вот так неожиданность: бабка гостеприимством не славилась. Потом хозяйка зыркнула на Ленку: «Ну посидела, пора и честь знать, нам с Иришкой поговорить надоть». Ленка обиделась, но перечить не решилась. «Я тебя дома подожду», – бросила она испуганной Иришке, поспешно выбираясь из-за стола.

Иришка сидела ни жива ни мертва. С ужасом смотрела в чашку с ароматным чаем. Старуха долго разглядывала Иришку, думая о чем-то своём или не решаясь завести разговор.

– Что хочешь? – спросила хозяйка неожиданно мягко.

Иришка подняла голову и с удивлением посмотрела на Матрёну:

– Я?

– Ты, ты. Что хочешь? Мужа, деток, работу хорошую?

– Ну да… И чтоб любить, вот раз – и на всю жизнь. Как в сказках.

– Ох, девонька. Вымоленка ты. Есть ты – и нету. Родителям своим в радость, а весь свет к тебе равнодушен. Сложно. Держу тебя. Ты только не спеши. Всё будет. Не спеши, девка, слышишь! А как увидишь своего суженого, не теряйся, не отпускай. Крепче держи, если хочешь быть с ним вместе. Я тебе деревце дам. Посади его в парке, а как пойдёшь на первое свидание, привяжи ленточку и скажи: вместе навсегда. Деревце будет расти, и счастье твое расти будет.

Иришка сидела чуть дыша. Да что там деревце – она сад засадит, лес, всю планету, только бы всё сложилось, как она хочет.

– Только не спеши, не спеши, бегом не беги – тогда всё будет.

Приехав домой от родителей, Иришка первым делом выпросила у Алексея фотографию. И, посоветовавшись с Натальей, решила, что парень очень даже ничего. Решилась попросить у него номер телефона.

Теперь надо было посадить деревце. Иришка присмотрела место в парке, недалеко от дороги. Одна идти Иришка постеснялась и уговорила Наташу с Пашкой составить ей компанию. Пашка крутился и радовался: он сажал дерево впервые, это был маленький праздник. Он гордо нес деревце и крепко держал его, пока мама с подругой копали яму. Иришка смотрела на сына подруги и улыбалась. И у неё обязательно будет сынок. И он будет весело скакать вокруг, а они с Алексеем будут гулять по этому парку.

– Ир, уснула, что ли? – подруга засмеялась. – Что ты Пашкой любуешься, своего пора заводить. Когда твой Алексей-то приедет?

Самым трудным было позвонить ему первый раз, а потом Иришка совсем освоилась, говорила всем «мой Алёша» и спрашивала у него совета по любому поводу. А вечерами Иришка подолгу разговаривала с Алёшей «ни о чем», как шутила Наталья. Они могли говорить обо всём, и не было на всём белом свете человека, способного понимать её так, как он.

Пробегая по дороге на работу мимо деревца, Иришка улыбалась и мечтала, как они с Алексеем будут не торопясь прогуливаться по парку, и лицо её расплывалось в улыбке.

Алексей обещал приехать по делам в Город через три дня. И обязательно сразу заехать к Иришке.

Иришка выдраила всю квартиру, перевернула весь шкаф в поисках самого прекрасного наряда и стала считать минуты до встречи. А минуты тянулись, как назло.

– Ир, ну опять всё напутала, переделывать надо, – ворчала Наташа, – и о чем только мечтаешь.

Иришка загадочно улыбалась. Наталья вздохнула и, улыбнувшись, махнула рукой:

– Ой, толку от тебя, мысли все о нем, хоть бы уж приехал быстрее.

Вечером, обнимая телефон, Иришка в сотый раз перечитывала смску: «Спешу к тебе, постараюсь приехать раньше». Спешит, спешит. Приедет. Завтра.

Иришка хотела надеть самое красивое платье, любимое, легкое, воздушное голубое. Она сама себе очень в нем нравилась. Но прогноз погоды менял её планы. Придётся одеваться потеплее. Однако ни дождь, ни ветер, ни ураган не могли испортить ей настроение. Он едет!

Иришка выскочила из дома, едва не забыв ленточку, которую старая ведьма велела привязать к ветке дерева. «Эх, провозилась у зеркала, а ведь хотела выскочить пораньше! – ворчала на себя Иришка. – Ещё эта ленточка, вроде и мимо бежать, а всё равно минутку потеряю».

Под проливным дождем Иришка побежала в парк, зябко кутаясь в тёмный плащ, зонт в её руках с трудом сдерживал натиск воды. Ветер пытался выхватить ленточку из Иришкиных рук, но она сумела завязать её на ветке и прошептать: «Вместе навсегда».

Если кто-то видел меня, наверное, удивился, думала Иришка, выбегая из парка.

– Тётенька, тётенька, ваша ленточка улетела! – кричал ей мальчишка лет десяти, но она не слышала его из-за дождя.

Он посмотрел ей вслед и прикрутил ленточку как смог, чтобы та не улетела с новым порывом ветра.

«Ну погода! – Иришка посмотрела на часы. – Ох, надо поспешить». Конечно, и ничего бы, если девушка опоздает на свидание, но этого Иришке совсем не хотелось.

Заприметив кафе, где они договорились встретиться, Иришка стала всматриваться в огромные окна: вдруг он уже там и ждёт её. Но сквозь дождь было невозможно что-то разглядеть. Она, не отрывая взгляда от окон, бежала навстречу своему счастью.

Водитель поздно заметил девушку под зонтом, перебегавшую дорогу к кафе.

– Ну погода! – думал Иваныч. – Раз, и нет дождя, как не было.

– Ну что там, Игорь Иванович? – хрипел в рации голос диспетчера. – Живые есть?

Никто не любит выезжать на ДТП. За двадцать лет работы на скорой Иваныч привык ко многому, а вот к авариям не мог. Нелепость, случай, секунда, уносящая человеческую жизнь, всегда вызывала у него внутренний протест. Он злился и тянулся за сигаретой.

Во второй машине скорой помогали водителю. Парень отделался незначительными ушибами, но сильно ударился головой. Ничего, парень молодой, крепкий, выкарабкается, подумал Иваныч и, затушив сигарету, пошёл к машине.

Иришка огляделась. Только что был дождь, и всё, солнце. И она такая вся легкая и воздушная в своём любимом голубом платье! Ах, какая красивая, какая счастливая. Она бежала к кафе, ну конечно, она взглянула в окна, но Алексея не увидела. Он рядом, почувствовала Иришка и оглянулась: две скорые, врач нервно курит у машины.

– Ирочка?

Иришка обернулась и увидела его. Ну конечно, это он. Она узнала его сразу.

– Я так спешил к тебе, – Алексей поднялся с носилок и протянул руку.

– И я, – прошептала Иришка.

Она заметила, что у машины забегали врачи, закричали, захлопали двери скорой. Алексей стал медленно удаляться туда, где командовал молодой доктор: «Разряд. Ещё разряд». Не отводя взгляда от Иришки, он протянул ей руку: «Вот и встретились. Я так спешил к тебе».

«Не теряйся, не отпускай. Крепче держи», – слова Матрёны вывели её из оцепенения. Иришка кинулась к Алексею, крепко схватила за руку: «Вместе навсегда».

Алексей обнял Иришку, вздохнул свободно и улыбнулся: «Навсегда».

Молодой доктор нервно курил третью сигарету подряд.

– Не, ну ты представляешь, Иваныч, – твердил он, сдерживая слёзы, – он же не должен был уйти, ну ничего такого, крепкий здоровый парень, ну сотрясение…

– Ну, ну… Ты сделал всё, что мог, так бывает, – проворчал старый фельдшер, вглядываясь в яркую солнечную дорожку, пробивавшуюся сквозь мокрую листву.

– Мама, мама, смотри, какое дерево смешное! – Девочка лет семи весело смеётся. – А-ха-ха, как будто праздник! Радостное какое!

Малышка, раскинув ручки, скачет вокруг дерева.

– Это счастливое дерево, доченька. Видишь, сколько ленточек разноцветных? Сюда приходят молодые пары, крепко-крепко завязывают ленточку и говорят: «Вместе навсегда». Дерево растёт, и счастье их растёт.

– И я, и я хочу. Кто его придумал?

– Говорят, давно это было. Одна девушка полюбила парня и хотела сохранить своё счастье…

Санкт-Петербург

Пётр Первый желал превратить своё любимое детище Санкт-Петербург в Новую Венецию. Императорская затея провалилась, но на месте вырытых каналов тайно были сооружены подземные ходы со странными комнатами, которые оберегали катакомбы от вторжения извне. Мало кто знает, что в вечной темноте петербургского подземелья пропадали и продолжают пропадать люди.

Заповедник морлоков

Виктор Зорин

До конца своей жизни не забуду то,

с чем мне пришлось столкнуться в подземелье.

(Г. П. Манычев)

«Белый квадрат»

По дну бокала неторопливо плыли облака, не понимая, отчего они плавают в вине и почему им приходится делать это вверх ногами. Многообещающий автор мистических романов Дмитрий Гримм сидел за столом у самого окна своей квартиры и разглядывал облака в бокале. Несмотря на мужественную внешность и складку, придающую его лицу чуть саркастическое выражение, выглядел он моложе своих неполных сорока и одевался соответственно. Сегодня на нём была футболка с надписью по-английски: «Успокойся и пиши!» Его литературные обещания читающему миру сводились к тому, что он с некоторым успехом писал реалистичную мистику или суровый хоррор – всё зависело от настроения, – но сейчас в его творческом настроении был полный провал. Поэтому бокал вина с облаками помогал ему обдумывать не слишком оригинальный вопрос «Что делать?»

Вообще-то фамилия писателя была не Гримм, а Крымов, но кто-то когда-то убедил его, что читателя надо ловить на псевдоним. Сам Дмитрий продолжал думать, что всех потенциальных поклонников нужно ловить на лихо закрученный сюжет, который отказывался плавать в мозельском рейнвейне. Тут же, на столе у ноутбука, картинно разлёгся верный Матвей – британский дымчатый котяра. Он верил, что хозяин обязательно найдёт выход из ситуации, ибо такое милое чудо, как Матвей, надо было чем-то кормить. И он оказался прав, картинное потирание лба кончиками пальцев неожиданно решило проблему вдохновения: зазвонил мобильник.

«Алла» на экране означало, что звонит Алла Лойко – добрый ангел и литературный агент Дмитрия. Официально она работала редактором в журнале «Машины и механизмы», а Крымова и ещё нескольких персонажей считала своим хобби. Авторы должны были писать, а литагент – проталкивать опусы своих подопечных в чужие редакции. Правда, иногда ей приходилось приводить писателей в чувство во время творческой стагнации и лени, называемой в литературных кругах хрустящим словом «прокрастинация», и сейчас был именно такой печальный случай.

– Гримушка, – запела трубка, – привет. Ты знаешь, что я тебе сейчас скажу?

– Привет. Знаю, – пробормотал Дмитрий и хлебнул вина для храбрости. – Как раз думаю над сюжетом…

– Хватит врать! Над стаканом ты думаешь и не знаешь, что я скажу. Тебе нужны эмоции, импульс, толчок, шило в мягкое место и всё такое.

– Мне не нужно шило.

– Ты послушай сначала: туристическое агентство «Белый квадрат» – экстремальный нестандартный отдых.

– Ты хочешь, чтобы я прыгал с тарзанки и летал на параплане за «бананом», прыгающим по волнам?..

– Хуже, Дима: тебя ждёт холодное подземелье, полное нечисти. Тур называется «Заповедник морлоков».

– В абхазских пещерах, что ли?.. – поморщился Крымов.

– Здесь, в Питере, в катакомбах.

– У нас нет катакомб, ты с Одессой путаешь.

– Заткнись, Дима, пожалуйста, – вежливо оборвала его Алла. – Пиши адрес и телефон. Это не тур, а экскурсия, стоит дорого, но ты потянешь. Если не поможет, буду ставить на тебе жирный крест, понял?

– А может, сразу поставить? – с тоской протянул мистик, разглядывая пустой бокал без облаков.

– Молчать! Встал, побрился и – бегом на Марата, там у них офис. Метро «Маяковская», если забыл.

Правду сказать: экскурсия – небольшое приключение и, возможно, импульс для новых идей. Наверное, морлоки будут нестрашные, как в Луна-парке в «Доме с привидениями», но кое-какие мысли могут прийти в голову. Да и сумма в семьдесят тысяч за ночную экскурсию сама по себе пугала.

– Слушаюсь, мой генерал! – отозвался Крымов. – Но если я почувствую подвох…

– Почувствуешь – не ходи, твои деньги, в конце концов. Но вечером жду отчёта, что ты там надумал. Если не будет сюжета, я стану твоей совестью, ты меня знаешь, – в её голосе послышались угрожающие нотки.

– Я всё понял, будем посмотреть.

– Жду.

Ангел и совесть Дмитрия Гримма отключилась, и он вдруг вспомнил, что именно Алла заставила его взять сказочный псевдоним.

Турагентство «Белый квадрат» располагалось недалеко от станции метро и Визового центра на Стремянной улице в одном из знаменитых питерских домов-колодцев. Внутри просторной комнаты стояли три стола с компьютерами, но только за одним из них сидела неопределяемого возраста стройная женщина в костюме цвета кофе со сливками. По всей видимости, она следила за собой так успешно, что на вид ей можно было дать и тридцать восемь, и сорок пять: всё зависело от ракурса и освещения.

– Ирена Истомина, глава фирмы, – представилась она, улыбаясь с профессиональным радушием. – Мы занимаемся экстремальным отдыхом: горы, пустыни, джунгли – Индия, Непал, Монголия, дельта Амазонки, бывшие резервации Австралии, Аляска. Для иностранцев есть зимняя Сибирь и чеченские горы.

– Сектор Газа, – попробовал подсказать Крымов.

– Нет, Сектором Газа занимаются израильские турфирмы. Могу предложить Афганистан, но только Кабул.

– Нет, спасибо, меня интересуют морлоки.

Она прищурилась:

– М-м-м!.. Так вы у нас ценитель ужасов?

– Что-то вроде, – замялся Дмитрий, воскрешая в своём воображении страшилки из Луна-парка.

Ирена быстро ушла в подсобное помещение и вернулась с чашкой горячего кофе, сливками и сахаром для клиента.

– Новое, но очень перспективное направление, – оживилась она. – И не надо лететь за тридевять земель: ночная прогулка по древним подземельям. Только цена кусается, но оно того стоит, поверьте. Спецодежду и экипировку мы выдаём по вашим размерам. Плюс – ночной завтрак или ужин, назовите, как хотите. Вот буклет, а вот договор – прочитайте, пожалуйста, внимательно. В случае форс-мажора возвращаем деньги полностью или частично.

– А как вы отследите форс-мажор? В случае цунами, к примеру.

Ирена улыбнулась:

– Люблю остроумных мужчин. Цунами и землетрясение не входят в форс-мажор, хотя внезапную войну и падение метеорита мы включили в договор по настоянию юриста. Ваш экскурсовод, которого мы называем «сталкер», понесёт на себе видеокамеру. В случае любых претензий запись может быть обнародована в суде. Но мы постараемся избежать ненужных трений: я обещаю, что если накладки будут по нашей вине, деньги верну вам лично в самый короткий срок.

Дмитрий сел в мягкое кожаное кресло и раскрыл буклет. На обложке из-под пунцового шарика выглядывал коварный глаз клоуна Пеннивайза, на последней страничке хищно улыбалась забрызганная кровью Алиса из игры «Сумасшествие возвращается». Она картинно воткнула окровавленный разделочный нож в красивую визитку с надписью «Белый квадрат». Больше никаких рисунков и фотографий не было. Рекламный текст гласил: «Неведомый мир под вашими ногами. Жизнь подземелья и его обитателей. Царство ночи, где обитает страх. Узнайте, насколько вы отважны».

Крымов-Гримм не утерпел:

– В Петербурге же нет подземелий! Больших, я имею в виду, длинных.

– А морлоки существуют? – спросила хитрая Ирена, приподняв идеально нарисованные брови.

– В романе Герберта Уэллса и в кино.

– Тогда вас ждут потрясающие сюрпризы. А пока – прочитайте договор…

Из договора Дмитрий узнал немногое: суть ночной экскурсии сводилась к путешествию по подземным ходам протяжённостью около восьми километров; ответственность за безопасность ложилась на экскурсовода-инструктора, приказы которого следовало исполнять немедленно и беспрекословно. В противном случае турагентство считало себя свободным от всех обязательств перед клиентом. Аудио и видеозаписи запрещены.

– Значит, за восемь километров городских подвалов вы берёте почти тысячу евро? И сколько же времени длится экскурсия? Два часа?

Ирена ничуть не смутилась:

– За два часа ещё никто не успевал всё осмотреть: скорость движения под землёй ограничена. Около четырёх часов, максимум – четыре с половиной. Дело в том, что вы путешествуете не по подвалам. Скорее это катакомбы.

– А потом что? – усмехнулся писатель. – Крик петуха, и чудища убегают в потайные норы?

– Почти. Только – крик морлока. Но вы успеете всё осмотреть до него.

– Вы знаете, я отношусь к происходящему, как к аттракциону, и понимаю, что за развлечение надо платить, но вы требуете сумму, которую, наверное, тратят обеспеченные родители за день приключений в Диснейленде.

– Дело в том, что наши аттракционы – живые, и походы под землю, как и всякие экстремальные ситуации, требуют исключительных мер и приготовлений. Ну, и кроме того, экипировка стоит недёшево. К примеру, в спецкостюмы вшиты вставки с люциферином – это совершенно безвредное для человека вещество, которое в темноте люминесцирует. Вы же не дочитали договор. То же касается необъяснимого, с которым вы обязательно столкнётесь, это не фокусы и не подделки, у нас всё самое настоящее.

«Забалтывает, – решил Крымов. – Жонглирует терминами и завлекухами». Пришлось вернуться к договору. В последнем пункте было указано, что неподчинение командам инструктора, повлёкшее за собою смерть экскурсанта, не считается виной турагентства «Белый квадрат». Впрочем, последнее обязуется доставить тело экскурсанта родственникам.

– Всё интересней и интересней, – подумал Дмитрий и спросил, вглядываясь в Ирену:

– Экскурсия грозит мне смертью?

– Нисколько, если вы слушаетесь сталкера-экскурсовода.

– Вы хотите сказать, что там есть смертельные ловушки и твари, готовые всех сожрать?

– Конечно, там есть ловушки, и там есть опасность, – «Белый квадрат» занимается экстремальными видами отдыха, а по вашей программе мы обязуемся вас напугать. По возможности.

Крымов всё ещё думал, что его пытаются обмануть.

– Вы сами-то видели этих морлоков?

Истомина помолчала, хотя это могло быть актёрской уловкой.

– Да, я была там на пробной экскурсии с несколькими мужчинами. И сильно испугалась, – она опустила голову, словно переживала мгновения прошлого.

– Кто-нибудь погиб?

Она вздрогнула и ответила довольно резко:

– Конечно, нет, потому что мы не отходили от сталкера ни на шаг.

Дмитрий помолчал, глядя на нелепый буклет и суровый договор, лежащие перед ним на столе. Дома его ждали остатки рейнвейна и ленивый Матвей, а под петербургской землёй – странные морлоки и реальная опасность.

– Заверните, – кивнул он, – я беру.

В преисподнюю

Чуть меньше недели понадобилось Ирене, чтобы собрать группу. Договорились встретиться на станции метро «Приморская» у выхода с эскалатора в одиннадцать тридцать вечера. Дмитрий был уверен, что время специально подгадано так, чтобы нагнать на экскурсантов страху в момент перехода из сегодня в завтра, но, как вскоре выяснилось, в полночь ничего особенного не произошло.

В вестибюле станции он сразу же увидел «своих»: Ирена помахала ему рукой, в этот раз она надела бирюзовый костюм. Рядом с ней стояла девушка лет двадцати восьми в платье клюквенного цвета и серой вязаной кофте с капюшоном, она держала в руках небольшой штендер с логотипом «Белого квадрата». С Истоминой о чём-то беседовала красивая миниатюрная женщина с запоминающимся лицом. Чуть в стороне от них держался лобастый «молоденький вьюнош», он уткнулся в свой айфон. Как оказалось, все ждали ещё одного экскурсанта, и вскоре опаздывающий появился: он направился от эскалатора чуть расхлябанной походкой, отчего сразу обратил на себя внимание. На нём был лёгкий чёрный кожаный плащ и такие же штаны в обтяжку, подбородок украшала эспаньолка, а голову – шляпа а ля Челентано, которая приобрела популярность среди европейской молодёжи.

«Где же сталкер? – подумал Крымов, озираясь. – Не эта же пародия на Диму Билана нас поведёт».

Ирена была полна энтузиазма:

– Все в сборе, – подытожила она. – По машинам!

Их ждал новый красный микроавтобус Mercedes Vito. Девушка, державшая логотип, села справа от водителя-Ирены, а народ разместился на комфортных кожаных сиденьях.

– Просьба пристегнуть ремни, – официальным голосом объявила Ирена. – Вы сами отвечаете за последствия.

Все пристегнулись, кроме Билана-Челентано.

– Ничё, – улыбнулся он, – доедем.

Мадам «Белый квадрат» уже была в красных кожаных перчатках без пальцев. Покрышки взвизгнули, и Дмитрию показалось, что он чует запах палёной резины. Мерседес заложил левый вираж и, пролетев Наличный мост, уже нёсся по улице Беринга, ощутимо набирая скорость. Каким-то чудом Билан не упал и ехал теперь, ухватившись обеими руками за подлокотники и уперев длинные ноги в переднее кресло. Микроавтобус в роскошном левом дрифте повернул на Малый проспект и почти сразу развернулся в обратную сторону, ухитрившись поднять пыль на асфальте. Очевидно, левый поворот у Ирены был любимым; весь путь группа проделала буквально за две минуты.

– По договору вы не имеете права убивать нас до начала экскурсии, – проворчал Дмитрий. Ему показалось, что он только что снялся в последнем «Форсаже», и его немного мутило.

– Да ладно! – отмахнулся Билан, первым вылезая на улицу. – Но на обратном пути я пристегнусь.

Группа оказалась у одного из входов на Смоленское православное кладбище, правда, на калитке висел большой амбарный замок. Ирена зазвенела ключами и, выбрав самый большой, открыла ворота.

Стояла чудная петербургская белая ночь, когда всё вокруг видно без фонарей, и бледная луна на желтовато-бледном небе кажется лишней. Кладбище жило по своим законам: здесь по дорожкам и между могил стелился молочный туман, которого не было видно на проезжей части. Из-за этого живого облака, приникшего к земле, возникало ощущение чего-то волшебного; не хватало только подходящей музыки. Вытянувшись в цепочку, они свернули на боковую тропинку и пошли в глубь кладбища, раздвигая ногами ленивый туман. Здесь вкусно пахло травой и листьями, как будто недавно прошёл дождь.

Почти у самой ограды вышли к заброшенному домику, стоявшему в тени древних деревьев. Все с удивлением разглядывали незатейливую одноэтажную рухлядь, обвитую плющом до самой крыши. Наконец Дмитрий заметил и живую душу: она неподвижно сидела на наполовину обвалившемся заборе и не мигая смотрела на гостей блестящими кошачьими глазами. Что-то тоскливо заскрипело, и небольшой навес над крыльцом с треском ухнул вниз, подняв клубы пыли и похоронив под собой густой высохший плющ. Народ инстинктивно отпрянул, а кошка даже не шевельнулась, уставившись в одну точку. Дмитрий вдруг понял, что боится сделать следующий шаг по направлению к дому.

– Ага, испугались! – радостно засмеялась Ирена. – Идите сюда, вход с торца, – она снова достала ключи и открыла дверь. – Фредди, Фредди, беги: я тебе «Китикэт» принесла.

Полосатая кошка, оказавшаяся котом, спрыгнула с руин забора и, не обращая ни на кого внимания, первой зашла в дом. К всеобщему удивлению, интерьер убогой снаружи избы отличался уютом – и даже дизайнерским подходом. Внутри избёнка была обставлена как домик на базе отдыха: столы и стулья из «Икеи», длинный диван, зеркало и вешалки в прихожей, паласы с ворсом, похожим на собачью шерсть, бежевые шторы с ламбрекенами и так далее. Интереснее всего было то, что на стенках вместо «Утра в сосновом лесу» или «Трёх богатырей» висели довольно мрачные картины, изображавшие утопленниц, русалок, одиноких юношей на гребне скалы или посреди кладбища. Из них Дмитрию были знакомы «Утонувшая Офелия» Милле, «Еврейское кладбище» Рейсдала и «Остров мёртвых» Бёклина.

Глава турфирмы продолжала командовать:

– Присаживайтесь за стол, а я сейчас принесу кофе.

Вместе со своей помощницей они расставили приборы, достали вазочки с печеньем и конфетами и оделили страждущих чаем и кофе. Затем Ирена торжественно произнесла:

– Позвольте представить вам вашего сталкера и опытного экскурсовода – Людмилу Кучинскую, или Милу.

Все уставились на девушку, которая на «Приморской» держала в руках транспарантик. Выражение лиц было единодушным: «Она поведёт нас пугать?..»

К чести Милы стоит сказать, что она ничуть не смутилась, а хорошо поставленным голосом объяснила, что является не только опытным экскурсоводом, но и мастером по спортивному ориентированию. Экскурсия «Заповедник морлоков» – авторская, и идея проведения принадлежит ей, поэтому в договоре есть пункт о запрете на аудиозапись и видеосъёмку. Снимать можно, но ни фотоаппарат, ни мобильник не смогут отразить все подробности в почти абсолютной темноте.

Крымов потихоньку разглядывал сталкера: она обладала приятной мужскому взгляду фигурой, короткими тёмно-каштановыми волосами, пушистыми ресницами и карими глазами, чуть выдающимися скулами и очаровательной детской улыбкой, которой, впрочем, редко пользовалась.

– А теперь давайте познакомимся, чтобы легче было идти в связке, – заключила она.

Вперёд, конечно же, вылез опоздавший; он скорчил мутную рожу и противным голосом затянул:

– Меня зовут Лёха, я – алкоголик.

Повисло молчание. Лёха назидательно поднял палец:

– В этом месте все должны похлопать. (Желающих не нашлось). Ну ладно: я Лёха, друзья зовут меня Пират, а пришёл сюда, потому что не верю в эту чертовщину.

Несмотря на некоторое сходство с Биланом, он действительно напоминал характером безрассудно-язвительного Джека Воробья. Ирену его заявление ничуть не смутило.

– Прекрасное начало! Кто следующий?

– Я Дина Колианина, актриса, – подала голос миниатюрная женщина. – Скоро мне дадут роль Панночки в мюзикле «Вий», и мы с режиссёром посчитали, что будет полезно окунуться в атмосферу потустороннего.

– Потустороннего!.. – усмехнулся Лёха. – Что-то я не слышал про актрису Колианину.

– У меня есть псевдоним, но здесь он не обязателен.

Безусловно, она обладала запоминающейся внешностью: на аккуратном овальном личике горели большие глаза, подчёркнутые тенями и длинными вьющимися светло-русыми волосами. С таким лицом можно было играть и прекрасных злодеек, и добрых золушек, и роковых женщин.

Дмитрий решил, что пришла его очередь представляться.

– Дмитрий Гримм, писатель. Надеюсь, что набреду здесь на некоторые сюжеты.

– Прозаик? – ёрничал Пират. – Вы, извиняюсь, стихи пишете или сказки про детей?

– Мистику, в основном.

– А, Шекспир!

– Шекспир-то чем не угодил? – возмутилась актриса.

Мила решила прервать намечавшуюся ссору и обратилась к парнишке:

– А вы?..

Он оторвался от айфона:

– Максим, Макс. Просто интересно стало. Проверка на смелость, как будто, или игра онлайн.

Глаза самого молодого экскурсанта сохранили выражение невинности, и выглядел он довольно трогательно: высокий лоб, короткие рыжеватые волосы, чуть выдающиеся светлые брови, щёки с лёгким румянцем.

– Отлично! – пресекла Ирена очередную Лёхину остроту. – Сейчас я раздам экипировку по вашим размерам. Живенько идём переодеваться: комната мальчиков слева, комната девочек справа, туалет и умывальник – посередине. Есть несколько минут, чтобы покурить, в подземелье не курят в целях безопасности. Вопросы есть? Вопросов нет!

В комнате мальчиков на стенах висели фотографии призраков, взятые из инета. «Любопытно, – подумал Дмитрий, переодеваясь, – а у девочек в комнате – рисунки всяких мерзких чудищ, вроде Ктулху? Надо будет спросить как-нибудь». Он быстро надел на себя жёлтый комбинезон, потом – ботинки с толстым треком на подошве, и отправился на улицу – подышать на прощание свежим воздухом. Вместе с ним пошёл Лёха, а Макс остался в столовой с айфоном.

Перед домом уже стояла Дина и курила что-то дамское; Лёха достал электронную сигарету и поднял вокруг себя клубы пахучего пара.

– Видали?.. – он показал сигаретой на невредимый навес над крыльцом. – Дурят нас, как хотят.

Фредди как ни в чём не бывало сидел на завалившейся изгороди. Да, аттракцион с обрушением удался. Дмитрий отошёл в сторону и стал наговаривать на диктофон в мобильнике отрывочные зарисовки: все спутники показались ему занятными персонажами, и он решил сохранить первые впечатления о встрече.

Наконец все вернулись в дом, и вскоре за столом сидели пять жёлтых человечков и одна бирюзовая Ирена. Слово взяла сталкер Мила:

– Перед вами на столе лежит шахтёрская каска и аудиогарнитура, наденьте её, чтобы проверить. Для включения нажмите на кнопку, громкость регулируется бегунком.

Прибор смахивал на женский ободок для волос: с одной стороны крепился миниатюрный наушник, а с другой – микрофон, как у эстрадных певцов. Дмитрий услышал в своей голове голос Милы и чуть убавил звук.

– Теперь надеваем каску и проверяем работу фонаря: поверните фокус по часовой стрелке, и он включится. Только смотрите в сторону, чтобы не ослепить соседей!

Лёха, конечно же, сначала включил фонарь, направив его на Макса, а потом отвернулся; Макс тихо выругался. Всё работало.

– Выключаем фонари и на время экскурсии прощаемся с Иреной. Она нас встретит и поможет забрать одежду и добраться до метро.

Народ уже собрался выйти из дома, но мадам «Белый квадрат» с таинственным видом приподняла край паласа в комнате и продемонстрировала в полу большой люк с логотипом фирмы. Дмитрий и Макс подняли крышку люка за два кольца, и стала видна лестница, спускающаяся в чёрный подпол.

– Ох уж эти сказочники! – проворчал в микрофон Лёха.

Сразу отозвалась Мила:

– Спуск специально оборудован в этом доме, потому что существование подземных ходов является тайной для жителей Петербурга.

Люк над головами экскурсантов с грохотом захлопнулся, однако фонари неплохо освещали то, что могли выхватывать из темноты. Слабо светились голубым флюоресцирующие полосы на руках и ногах. Все крутили головами, поэтому картинка немного напоминала блуждающие в небе прожекторы во время ночной воздушной тревоги.

– Наше путешествие, как вы понимаете, связано с опасностью. Я не шучу. Поэтому вы должны подчиняться главному правилу: никогда и никуда не лезьте без моего разрешения! Шаг влево и вправо от основного маршрута считается нарушением. Основные команды выполнять немедленно и беспрекословно: «Стоять», «Бегом» и «Туда». Во время команды «Туда» все направляют свои фонари в ту сторону, куда я указываю рукой. Это может быть предмет для изучения и демонстрации, но может быть и опасность, которую следует распознать. Тренируемся! «Туда», – она вытянула руку.

Экскурсанты повернулись, но не сразу собрали лучи в один сноп света.

– Туда!

В этот раз вышло более слаженно.

– Туда, туда! – Мила махнула рукой два раза, и все почти успели вовремя направить свет на точки на пустой стене. А сталкер щёлкнула выключателем, и ряд лампочек под потолком показал направление движения.

– А зачем мы шляпы надевали? – пробурчал Лёха.

– Скоро всё узнаете.

Крымову показалось, что в её интонации проскочила усмешка.

Они прошли несколько метров, по всей видимости выбираясь из-под фундамента дома, и услышали предупреждение:

– Дамы и господа, внимание! Мы в круге первом, он называется «Сад корней». Идти по тропинке строго за мной.

В этот момент линия лампочек над головой закончилась. Дмитрий шёл третьим: впереди он видел небольшую фигурку артистки Дины, а за ним слышалось дыхание Макса.

– Охотники за привидениями, вперёд! – начал Лёха и тут же осёкся. – Чёрт!

Ахнула Дина.

Поразительные откровения

Помня о долге писателя, Дмитрий Гримм старался запоминать во время экскурсии свои впечатления, поскольку надиктовывать во время ходьбы было неудобно. Его окружил запах сырой земли, и со всех сторон навалилась тишина; даже собственные шаги звучали как-то глухо. Он не сразу почувствовал прикосновение чего-то прохладного к голове и плечам, – каска и комбинезон защищали кожу, – но когда по его щекам прошлись чьи-то холодные пальцы, он вздрогнул и приподнял голову. С потолка подземного хода свисали тысячи корней, похожие на лапы, водоросли или корявые руки. Он понял, что Мила вела их точно за собой неслучайно: кто-то подрезал корни над тропинкой так, чтобы взрослый человек мог свободно пройти, и всё же их касание прочувствовал каждый. Дмитрий слышал, как Макс что-то промычал. Скорее всего, корни принадлежали деревьям, живущим на кладбище, поэтому через какое-то время все выбрались на импровизированную поляну, или место, где странный сад закончился.

Мила выстроила всех в шеренгу и известила, что группа подошла к входу в древнее подземелье, и он настолько широк, что все могут зайти в него одновременно, благо никаких ворот здесь нет. Дмитрий сразу почувствовал подвох, поскольку сама сталкер встала чуть позади шеренги, и двинулся вперёд с осторожностью. Медленно переставляя ноги, экскурсанты направились в кромешную тьму. Дмитрий сделал шагов семь и вдруг почувствовал, что ему трудно преодолевать пространство; остальные тоже замедлили шаг и задышали чаще. Что-то ощутимо удерживало их, но ещё усилие – и это «что-то» пропало. Народ остановился с недоумением, оглядываясь вокруг, а Мила шутливым тоном прокомментировала, что они только что порвали паутину подземного паука; она очень прочная, но не липкая. Сотников посмотрел под ноги и увидел обрывки странной паутины, развевающиеся возле ног.

– Дамы и господа! – раздался в наушнике голос сталкера. – Вы уже почувствовали непростой характер объекта, который мы исследуем. Знайте, что всё здесь самое настоящее, и мы больше не встретим аттракционов, подобных тому, что вы видели у кладбищенского домика. Ещё раз предупреждаю об осторожности: ни в одно из ответвлений главного хода заглядывать нельзя. А сейчас – наш первый экспонат. Туда!

Она показала направление рукой, и они подошли к большой серой плите, на которой были высечены непонятные буквы. Рядом с камнем землю выбрали так, что в стене образовалась ниша и длинная земляная скамья, на которую все, кроме Милы, с удовольствием сели.

– Перед нами – плита из серого гранита, на которой создатели катакомб оставили послание потомкам. Можно сказать, что эти подземелья заново открыл для нас советский филолог-славист Георгий Петрович Манычев. В 1967 году до него дошли слухи, что во время прокладки метро в районе станции «Василеостровская» обнаружены какие-то письмена. Манычеву удалось найти метростроевцев, видевших эти письмена. Ему рассказали, что однажды в туннель хлынули грунтовые воды, и когда их откачали, обнаружили подземный ход, заканчивающийся камнем с надписями, которые никто не может прочитать. Перед открытием станции стены туннеля предполагалось укрепить и заморозить, чтобы вода не могла просачиваться на рельсы. Скорее всего, Георгий Петрович дал кому-то из начальников взятку, чтобы добраться до странной плиты, и это ему удалось. Он срисовал то, что мы сейчас видим перед собой, и принялся разгадывать, что же это такое.

Дмитрий всматривался в буквы и не мог определить, к какому алфавиту их можно отнести; были здесь литеры, очень похожие на «M», «C», «X», но они могли быть и цифрами. Встречались буквы, смахивающие на строчное «л» с петлёй наверху, на цифру 8, на «R» без вертикальной палочки, с двойными, одинарными апострофами и без, но… без единого знака препинания и подсказки, где начинаются и заканчиваются предложения. В самом низу текста стоял широкий строгий крест. «Наверное, парни под мухомором писали», – прокомментировал Лёха, но никто не засмеялся. Мила продолжила:

– В конце концов Манычеву удалось расшифровать запись: он предположил, что видит перед собой разновидность стенограммы старославянского языка, и шаг за шагом, в течение нескольких лет, восстановил смысл написанного. В настоящее время существует не так много нерасшифрованных артефактов на европейских языках: наша плита – одна из них.

– Вы же сказали, что Манычев нашёл ключ к этим записям, – возразила Дина.

– Да, он нашёл, но никому не смог его передать: он исчез и унёс эту тайну с собой. Скорее всего – в могилу.

– Нормальный ход! – не утерпел Лёха. – Мы так и не узнаем, что тут нацарапано?..

– Спокойствие, только спокойствие! – процитировала Мила Карлсона, который живёт на крыше. – Манычев оставил записки, в которых рассказал, в чём смысл этого послания.

Голос вдруг подал самый молодой и молчаливый экскурсант Макс:

– У вас же есть переведённый текст. Достаточно сравнить его с тем, что здесь написано, и вывести код расшифровки.

Все посмотрели на юношу: он действительно говорил дело. Но сталкер Мила оборвала его фантазии:

– Проблема в том, что Георгий Петрович в записках передал только смысл текста, но не оставил дословный перевод. Как я уже говорила, структура этого языка основана на сокращённой старославянской письменности. К примеру, «Слово о полку Игореве» начинается словами: «Не лепо ли ны бяшеть, братие», и это – без сокращений.

После небольшой паузы она продолжила:

– Но я всё-таки могу раскрыть вам, что здесь написано…

Что-то жуткое раздалось вдруг над головами экскурсантов; оно возникло где-то в глубине катакомб, стремительно докатилось до них, отразилось от гранитной плиты и скрылось в «Саду корней». Более всего этот звук походил на рёв огромного, но далёкого зверя: «О-а-а-а-о!» Все онемели, а Мила спокойно произнесла:

– Это крик морлока. Сейчас ровно час ночи.

Народ посмотрел на свои мобильники; связь под землёй не работала, но часы показывали один час. Дмитрию показалось, что мимо них прошла волна свежего воздуха, и подземелье ожило, словно кто-то включил наконец громкость. Тихий прерывистый свист, хлопанье далёких дверей, водная капель и другие непонятные звуки вдохнули жизнь в непроглядную тьму. Это было так неожиданно и поразило присутствующих не меньше жуткого вопля.

– Крик морлока раздаётся в час ночи и в пять тридцать утра. Наша экскурсия рассчитана таким образом, что второго крика мы уже не услышим. Предполагается, что мы улавливаем голосовой сигнал о конце и начале работы станций метро.

Объяснение вышло таким парадоксальным, что Крымов не сразу осознал его:

– Этот вопль раненого слона – всего лишь сигнал работникам метро? Сирена?

– Конечно, нет. Манычев считал, что подземные жители криком обозначают самый активный период своего существования. Как фабричный гудок у людей, но его издаёт живое существо. Исследователь решил назвать его Ревун, но никто из людей никогда не видел его во время исполнения сигнала.

– И сейчас эти уроды попрутся на работу? – захихикал Лёха.

– Они попрутся на охоту, – в тон ему ответила сталкер.

Помолчали.

– Вы говорили о расшифровке слов на плите, – подсказала Дина.

– Ах да. Из этого послания Манычев узнал, что подземелье имеет продолжение на другом берегу Невы. И он нашёл его.

– А что тут за крест? – спросил любознательный Макс.

Мила чуть задержалась с ответом:

– Скорее всего, послание заканчивается словами: «Да пребудет с нами Господь Бог!». Надо сказать, что в конце экскурсии мы встретим ещё одну гранитную плиту с надписями, которая сохранила для нас удивительный сюрприз. А сейчас мы должны двигаться вперёд, чтобы не нарушать график.

Спустя некоторое время в коридоре вместо земляных стен стали попадаться каменные. Мила так прокомментировала изменение ландшафта:

– Не удивляйтесь, если увидите части труб: подземелье соприкасается и с теплотрассой, и с канализацией. Настало время узнать, кто был создателем наших катакомб.

Группа повернула направо и оказалась перед широкой подземной дорогой. Пол, стены и потолок были выложены округлыми камнями, отчего казалось, что путь лежит через огромный средневековый подвал.

– Дамы и господа, мы находимся в самой старой части катакомб, прямо над нами – Двенадцатая и Тринадцатая линии. Во время строительства северной столицы Пётр Первый решил превратить Васильевский остров в подобие Венеции и поручил светлейшему князю Меншикову вместо улиц построить на острове каналы. Александру Даниловичу эта затея не нравилась, поэтому он потихоньку воровал казённые деньги и саботировал великие раскопки. В конце концов каналы были вырыты, но… только до Тринадцатой линии. На строительстве Санкт-Петербурга трудились рабочие со всей России, и смертность в те годы просто зашкаливала. Причиной тому были тяжкий труд, плохие условия жизни и болезнетворный климат здешних мест. Сейчас на территории города уже не осталось болот, а раньше они были повсюду.

Дмитрий заметил, что, благодаря каменному обрамлению дороги, появилось слабое эхо. Однако стены вовсе не были сплошными: встречались дыры, норы и проломы, но у него не было никакого желания совать любопытный нос в непроницаемую темноту.

Экскурсовод продолжала:

– На рытье каналов работали преимущественно уроженцы Смоленской губернии, поэтому они и стали первыми обитателями кладбища, которое позднее назвали Смоленским. Устроить венецианские каналы в городе, где почти шесть месяцев в году вода скована льдом, оказалось плохой идеей. Жители Васильевского острова бросали в них мусор и пищевые отбросы, которые летом жутко воняли и распространяли инфекции. Посему Екатерина Вторая, как ни любила Петра Великого, приказала вредные для здоровья канавы засыпать и устроить широкие проезды между домами. Стоять! – вдруг оборвала себя Мила. – Прервёмся ненадолго, чтобы посетить один из самых загадочных залов подземелья. Туда!

Экскурсанты, собрав лучи фонарей в подобие широкого прожектора, потихоньку вошли в овальное помещение, выложенное камнями так же, как и коридор. Зал был замечателен тем, что кто-то притащил в него большое напольное зеркало. Не обошлось без Лёхиных шуток: «Будем стричься перед зеркалом или духов вызывать?»

– Духи сами вас найдут, – парировала Мила. – Выключите, пожалуйста, свои фонари.

В результате источник света остался только на каске сталкера. Она направила луч на зеркало, и Лёха выдохнул: «Ни фига себе!» И было на что посмотреть: на стене, на которую падал отражённый свет, двигались небольшие тени, очень напоминавшие человеческие силуэты. Когда глаза немного привыкли, Дмитрий и в самом луче заметил движение. Действие происходило в полной тишине.

– Да это фокус! – пробормотал Макс.

– Сейчас я выключу свой фонарь, – отозвалась Мила, и тут же наступил мрак.

– Вы что, сдурели? – выкрикнул Лёха, и включились сразу два фонаря – его и Макса. Фокус не исчез: все видели бесконечное движение фигур по комнате, и оно не было механическим, строгим, – казалось, силуэты идут по своим делам и исчезают за стенами зала.

– Думаю, достаточно, – с удовлетворением отметила Мила, – включаем фонари. – Мы называем это место «Комнатой призраков». Сознаюсь, что зеркало принесено для большего эффекта.

– Бр-р! – передёрнула плечами Дина. – Как подумаю, что они проходят сквозь меня…

Все вышли в коридор под сильным впечатлением от увиденного и двинулись дальше.

– Что это было? – не унимался Макс. – Привидения или зрительный обман?

Мила превратилась в учителя, который втолковывает детям сложную тему:

– Мы видели обитателей заповедника, это не иллюзия, а реальность.

Дмитрий решил уточнить:

– Я предполагал, что морлоки – какие-то подземные существа, но надеялся, что они из плоти и крови, а мы только что наблюдали призраков – иначе не назовёшь.

Профессионального терпения гиду было не занимать.

– Морлоки – особые существа. Есть Ревун и Голем, о котором вы узнаете чуть позже, – они материальны, хотя живут скрытно. Существуют некоторые переходные формы, но есть и такие, которые выглядят, как чистая энергия. Вот их мы и встретили в Комнате призраков.

– Вы хотите сказать, – Дина принялась медленно подбираться к разгадке, – что привидения, барабашки и домовые – морлоки, с которыми сталкивается человек?

– Да, это формы энергии и переходные формы; они могут быть условно добрыми, злыми и равнодушными по отношению к людям.

Лёха сразу оживился:

– Тогда скажите нам за вампиров и зомбиков!

Мила пожала плечами.

– В этом случае виноват кинематограф. Все знают, что встречаются люди, которым не хватает в организме красных кровяных телец, и они иногда восполняют их недостачу питьём крови домашних животных. Эта очень редкая болезнь называется порфирия. Зомби – абсолютная выдумка: по сценарию они набрасываются на людей, чтобы их сожрать. Внимание, вопрос: откуда берутся зомби, если всех сжирают?

– Это – укушенные, недоеденные, – попытался объяснить Лёха.

– Тогда, чисто математически, их должно быть гораздо меньше, чем съеденных. Мы ещё вернёмся к этому вопросу, а сейчас продолжим экскурсию. В семнадцатом веке при царе Алексее Михайловиче – отце Петра – произошёл церковный раскол, и, как вы знаете, раскольников или старообрядцев жестоко преследовали. Пётр Первый знаменит тем, что объявил себя императором и подчинил церковь в лице патриарха Стефана Святейшему Синоду, но и во время его царствования старообрядцев притесняли и заставляли платить двойные налоги. Георгий Петрович Манычев, расшифровав уже известные вам надписи, пришёл к выводу, что подземные ходы – дело рук раскольников, которых в России, несмотря ни на что, было множество. Как показывает перепись населения, в январе 1897 года треть жителей Санкт-Петербурга считала себя старообрядцами.

Гид перевела дыхание и продолжила:

– Скорее всего, среди работных людей из Смоленской губернии тоже было достаточно раскольников. Когда Екатерина решила засыпать ненужные каналы, они увидели для себя возможность сбежать от принудительного гибельного труда. Вполне возможно, что управляющие работами были подкуплены, а крупным сановникам достаточно было знать, что работа кипит. Многие из рабочих были мастерами своего дела и укрепили стены и пол туннеля камнями, а затем продлили ход в сторону набережной и кладбища.

– Зачем же им было укреплять туннель, если они собирались просто сбежать? – удивилась Дина.

– Хороший вопрос! – похвалила Мила. – Манычев предположил, что в те давние времена старообрядцы перед лицом постоянного преследования со стороны государства сплотились, как никогда. И работные люди не просто рыли путь к свободе, как граф Монте-Кристо, а, сбежав, продолжили работу на новых хозяев – своих единоверцев. Именно тогда возникло тайное объединение, решившее создать для братьев во Христе систему подземелий в столице Российской империи.

– Ого! – воскликнул Дмитрий. – Прямо смахивает на масонов.

– Возможно, – согласилась Мила, – только масоны во многих странах вели легальное существование, а раскольники скорее уподобились тамплиерам, прячущимся от преследований инквизиции. Катакомбы могли служить как временным пристанищем для старообрядцев в бегах и системой скрытого общения посвящённых, так и тайным ходом для непредвиденного бегства. Так считал Манычев.

– «Так говорил Заратустра», – пошутил Крымов, а Лёха подхватил:

– Да уж: товарищ Манычев стал для нас всевидящим знайкой, вроде Саурона или Гэндальфа.

Мила не смутилась:

– Так и есть: мы здесь благодаря его исследованиям и запискам. Прислушайтесь, пожалуйста.

Увлёкшись беседой, экскурсанты довольно бодро шагали по камням подземелья, хотя ступни уставали от ходьбы по неровному полу. По совету гида все прислушались и уловили далёкий шум воды.

– Из-за того, что совсем рядом с нами находятся подземные воды и Нева, строителям подземелья пришлось усовершенствовать его залами с резервуарами. Туда! – скомандовала она.

Перед группой была арка, ведущая в большой круглый зал, внутри которого сразу за порогом виднелась чёрная спокойная вода: лишь иногда по её поверхности пробегала рябь.

– Огой! – крикнул Лёха, и стены бассейна отразили его голос. Вода вздрогнула и вновь оцепенела.

Между тем шум водопада приближался.

– Мы у Кровавого ручья! – предупредила Мила. – Обходим здесь, возле меня.

Прямо поперёк коридора по каменному жёлобу бежал не очень быстрый, но полноводный ручеёк; слышно было, как чуть дальше вода низвергается с небольшого порога. Несмотря на то, что все смотрели себе под ноги, никто не ожидал коварства от экскурсовода. А зря: человек, подошедший к тому месту, на которое она указывала, поскальзывался на глине и летел вместе с водой вниз. К счастью, высота была не больше полуметра, и Мила подстраховывала очередную жертву. Подземелье огласилось визгом Дины, криками Макса и Крымова и сочными ругательствами Лёхи. Впрочем, все оценили этот природный аттракцион как шутку: актрисе сталкер даже не дала упасть, а мужчины были надёжно защищены от воды комбинезонами.

Когда все оглядели место приземления, стало понятно, отчего ручей назван кровавым: вода намыла целую косу красной глины, и на жёлтых комбинезонах отлично смотрелись «кровяные» пятна.

– Первая часть экскурсии подходит к концу, – раздалось в наушнике. – Мы приближаемся к набережной Лейтенанта Шмидта, где выйдем на поверхность, перекусим и перейдём Благовещенский мост.

Послышался голос бессменного комментатора:

– Я заточил бы чё-нибудь… После морлоковских подвалов.

Вымощенный камнем коридор заканчивался массивной дверью. Мила достала ключ, повернула четыре раза и распахнула створку.

– А если б она не открылась? – пробормотал Макс, но никто его не поддержал, потому что в подземелье ворвался свет белой ночи, лёгкий плеск и пахнущий рекой воздух.

– Стоять! – сказала Мила и принялась разматывать толстую верёвку, лежавшую у самой двери.

Лёха всё же ухитрился выглянуть и сообщил с удивлённой физиономией:

– Там – Нева и ни одной ступеньки.

– Ничего, – весело подмигнула экскурсантам гид, – прорвёмся!

Успеть до развода

Оказалось, что у Милы для каждого экскурсанта припасено по верёвке с карабинами на концах. Сказав «Делай, как я», девушка прицепила один карабин к двум кольцам на кожаном поясе своего комбинезона, а другой защёлкнула на скобе, торчащей из плит набережной над дверью. Она убедилась, что все повторили её действия, и попросила Дмитрия слегка её подстраховать.

– Самое интересное досталось Шекспиру, – съехидничал Лёха.

Задача Крымова особой сложностью не отличалась: он должен был помочь Миле подняться по скобам-ступенькам слева от «выхода» на набережную, находившуюся над их головами. Изредка поглядывая вниз на быструю воду реки, Дмитрий подумал, что в этом походе многое продумано до мелочей. Экскурсанты потихоньку выбрались наверх; Макс, поднимавшийся последним, отцепил все карабины от скобы, а свой соединил со страховочной верёвкой Дмитрия. Шагнув на ступеньки, он захлопнул за собой дверь, отчего та издала протяжное уханье. Замок защёлкнулся.

– Зачем такой странный выход? – спросила Дина, пока Макс карабкался по скобам.

Мила приподняла брови, улыбаясь:

– Во-первых, чтобы вам было чем заняться, а во-вторых, чтобы в экстренных случаях мы могли сесть в лодку.

Ночь выдалась великолепная, словно созданная для прогулок: ясная, тёплая, свежая, с романтическим невским настроением. Прежде всего бросались в глаза гигантские панели разведённого моста, они главенствовали над всей панорамой. Иногда встречались парочки и небольшие компании любителей встречать рассвет и «разводить мосты», однако никто не удивлялся пяти жёлтым человечкам, идущим по своим делам. Крымов взглянул на мобильник: 2 часа 35 минут. Выяснилось, что завершение первой части экскурсии совпадает с недолгим сведением Благовещенского моста и группа должна успеть перекусить и перебраться на другую сторону Невы.

– Что было бы, если б мы не успели? – поинтересовался скептик Макс.

Мила вовсе не переживала из-за такой мелочи:

– Тогда пришлось бы Ирене гнать сюда катер: удобства только на стороне Васильевского острова.

Вскоре экскурсанты набрели на три синих кабинки; как оказалось, только в одной из них находился биотуалет. Мила достала ключи и приоткрыла тайну кабинок: вторая кабинка была оснащена умывальником и зеркалом, на отдельных полках стояли микроволновка и электрочайник, а третья служила кладовкой. Девушка с помощью мужчин достала раскладной стол с зонтиком и стулья, и компания с удовольствием расселась по своим местам. Все сняли каски с гарнитурой и теперь неторопливо пили кофе и чай, наслаждались петербургскими видами и угощались тем, что было доставлено сюда по договорённости с Иреной. Продукты были заказаны в фастфудах и, что удивительно, ещё не остыли: «Белый квадрат» умел работать с клиентами.

Дмитрий отошёл от столика, надиктовал несколько тезисов в диктофон, а потом вернулся и поинтересовался у Милы:

– Не расскажете, как к вам попали записки Манычева?

– Это захватывающая история, – кивнула Мила. – Когда-то Георгий Петрович учился на одном курсе с моей бабушкой, филфак Ленинградского университета. После университета она некоторое время преподавала русский язык, а потом ушла в ГЭБ – городское экскурсионное бюро. Манычев был очень увлечённым человеком и подключал к своим изысканиям знакомых; так потихоньку слухи дошли до КГБ. Его вызвали туда только однажды, и он, естественно, испугался. С бабушкой у него давно не было связи, но жила она с семьёй по прежнему адресу. И вот приходит к ней нежданно-негаданно старый приятель и просит спрятать несколько тетрадей с записками, потому что боится, что труд его жизни может пропасть, а на неё якобы никто не подумает (они же не виделись давно). Бабушка согласилась, а года через три он исчез. Она узнала о его исчезновении случайно, от общего знакомого. Оказывается, у Георгия Петровича были дальние родственники, но когда они попали в его квартиру, там всё было перевёрнуто, и никому не известно, что пропало. Материалов по морлокам и подземелью не осталось. Вот так.

Макс уже поел и, как всегда, был занят событиями в айфоне; Лёха под недовольным взглядом гида подлил что-то в кофе из походной фляжки и теперь, закрыв глаза, прихлёбывал из большой кружки, слушая в наушниках музыку. Только Дина, затягиваясь «Парламентом», следила за разговором. Дмитрий краем глаза заметил, что панели моста стали медленно опускаться.

– Что же было дальше?

– Прошло много лет, и место СССР заняла Россия. Не так давно при переезде бабушка наткнулась на свои «архивы» и рассказала о них мне. Благодаря запискам Манычева я нашла входы в катакомбы и загорелась идеей грандиозной экскурсии. А потом, после долгого блуждания в поисках спонсора, встретила Ирену, которая дала денег на приведение основной трассы в порядок и на обеспечение группы всем необходимым.

– Ясно. Вы случайно не знаете, как моя агент, Алла, узнала об этой экскурсии?

Сталкер хитро улыбнулась:

– Случайно знаю: это её отец сообщил моей бабушке о пропаже Манычева.

– До чего тесен мир! – изумилась Дина. – А мне подсказал мой режиссёр.

Мила кивнула:

– Они знакомы с Иреной. Макс, как ты разыскал эту экскурсию? Ирена не давала публичного объявления. То есть указание на неё есть, но информация закрыта паролем.

Макс пожал плечами:

– Я просто взломал пароль…

– Продвинутая молодёжь, – усмехнулась актриса. – Лёха!

Кофе с неизвестными добавками уже закончился, но неутомимый шутник завис где-то далеко.

– Лёха, – тронул его за руку Крымов.

Тот вынул наушник из уха и дурным голосом запел:

– «Ай кэйм ин лайк э рэ-экин болл!» [3]Чё надо?..

– Откуда ты узнал про «Заповедник морлоков»?

Лёха осклабился и многозначительно поднёс палец ко рту:

– Не могу вам сказать; я обещал одному человеку молчать до гроба, – и он вставил наушник обратно.

– Шут! – улыбнулась Мила.

– Карта Таро.

– Что? – нахмурила брови Дина.

– Не обращайте внимания, – махнул рукой Дмитрий, – везде ищу аллюзии и ассоциации. Думаю, что Ирена рассказала о «Заповеднике» своим знакомым.

Гид посмотрела на часы и встала:

– Пора! Быстро бросаем вещи в домик и бежим на ту сторону.

С Благовещенского моста уже убрали полосатые заборчики, преграждающие путь недисциплинированным машинам и пешеходам, и самые нетерпеливые гуляки уже перебежали на другой берег. Экскурсанты надели гарнитуру и каски и стали похожи на серьёзных работников «Водоканала», хотя в комбинезонах было жарковато.

– Итак, – продолжила Мила, – мы переходим ко второй части нашей экскурсии. Сейчас мы окажемся на Английской набережной и сразу же спустимся в новое подземелье – то, о котором Манычев узнал из зашифрованной надписи на первой плите. Теперь уже можно сказать, что новый ход начинается здесь, а заканчивается за речкой Пряжкой, на Матисовом острове. Кто знает, что находится на набережной Пряжки?

Все промолчали, а Крымов неуверенно ответил:

– «Жёлтый дом»?..

– Правильно! В народном фольклоре – «психушка», «Пряжка», «Жёлтый дом», правильное название – психиатрическая больница имени святого Николая Чудотворца. Там мы и закончим наше увлекательное путешествие.

– Чё-то мне не хочется «заканчивать путешествие» в психушке! – сварливо заметил Лёха.

– А я вас не оставлю, – улыбнулась Мила. – Мы завершим экскурсию на Матисовом острове, а потом вернёмся обратно.

В это мгновение все услышали гудение механизмов и какое-то пощёлкивание: Благовещенский мост снова принялся разводить свои огромные плоские лапы. Служители выставили заграждения, а любопытные зрители выстроились у парапета набережной, дабы созерцать величественное зрелище.

– Осторожно спускаемся по ступенькам, – предупредила Мила. – У самой воды слева увидите стальную дверь.

Погост и живность

Проникать в новый рукав подземелья оказалось не так уж сложно: те же скобы-ступеньки, только немного ближе к гранитной площадке у спуска к воде. После очередного испытания Мила приказала всем включить фонари и захлопнула дверь изнутри.

Дмитрию показалось, что воздух здесь суше – или это только чудилось после свежего невского ветерка. Коридор, по которому группа продолжила путь, был по-прежнему снизу доверху выложен покатыми камнями.

Экскурсовод рассказывала по дороге:

– На месте психбольницы в старые времена стоял Острог, или тюрьма. В правление Анны Иоанновны, племянницы Петра Первого, на Матисовом острове построили первое здание для содержания заключённых; большей частью его заполняли каторжники. Здесь уместно вспомнить, что раскольников, не желавших платить двойной налог государству, отправляли на каторгу. Многие из петербургских купцов были старообрядцами, и частенько торговые операции совершались под честное слово. Если госчиновники на Руси издревле служили образцом взяточничества, то купеческое слово было сродни обеспеченному векселю. Георгий Петрович Манычев предположил, что деньги на строительство нового туннеля старообрядцы-строители получали от купцов-единоверцев, и это делалось с целью помочь осуждённым раскольникам бежать. Нам неизвестно, насколько эта затея удалась, но новое подземелье было вырыто до самого Острога. Предположительно это случилось в конце XVIII века, ещё в царствование Екатерины Великой. Вспомните, что именно при ней стали засыпать каналы Васильевского острова. В годы правления Николая Первого на месте бывшей тюрьмы архитектор Шарлемань строит большое здание столичной психиатрической больницы, первыми пациентами которой стали душевнобольные заключённые.

– И зачем старообрядцам психи? – подал голос Лёха.

– На самом деле – незачем, – согласилась Мила. – Но задумайтесь над тем, что посвящённый в раскольничьи тайны мог имитировать сумасшествие, дабы позднее попытаться бежать. Смертность в тюрьме тогда была нередким делом; возможно, что те, кто помогал побегу, подкидывали чей-то случайный труп.

– Целая конспирология! – недоверчиво усмехнулся Крымов.

– Возможно. Но как теория – довольно стройная. Вот мы подошли к следующему объекту, который Манычев назвал… Нет, сначала посмотрите сами. Туда!

Коридор ощутимо расширился и в правой части образовал полузал. Когда свет от фонарей разогнал темноту, стало заметно, что камни, которые укрепляли стену, отличаются от традиционных. Вблизи они казались ровнее и имели странный желтоватый цвет. Их продолговатая форма выглядела странно знакомой, и этот цвет…

– Так это же… черепа! – воскликнул Макс. – Вид сверху. У меня было такое в игрушке.

Народ притих, поглядывая на Милу.

– Вы молодец, Макс, – отозвалась она.

– Они что, хоронили людей здесь, хотя могли это сделать на Смоленском кладбище? – поразилась Дина.

– Нет. Манычев считает, что рабочие-землекопы натолкнулись на старое захоронение. Это было или кладбище какого-то племени, населявшего берега Финского залива, или место древней битвы. Поскольку в сплошном слое глины мало воздуха, черепа – и, вероятнее всего, невидимые нам скелеты – хорошо сохранились. А лежат они, как вы уже догадались, один над другим. Мы называем эту стену кладбищем, и учёным предстоит ещё определить, в каком временном слое похоронены эти люди. Не удивлюсь, если там, в глубине глины, остались предметы быта или оружие.

Стена, выложенная верхними частями черепов, действительно производила жуткое впечатление, стоило лишь подумать, сколько мёртвых людей понадобилось для её инкрустирования. Группа исследователей возвращалась в коридор подавленная и притихшая. Что-то мелкое и быстрое вдруг проскочило мимо них и скрылось в дальней норе; все невольно прижались к холодной стене.

– Ничего страшного, – «успокоила» народ Мила. – Это собачка, их тут много.

– Собачек?! – воскликнули экскурсанты.

– Да. Такая странная порода, но они не нападают на людей. Я в первый раз чуть не умерла от страха, когда она проскочила, но Георгий Петрович упоминал о них в записках. …Так мы остановились на середине XIX века. Острог становится «Жёлтым домом» – отчего-то в России было принято красить психбольницы в жёлтый цвет. После Октябрьской революции большевики преследовали верующих, поэтому в начале XX века эпоха старообрядцев завершается: они не смогли существовать даже тайно. Однако подземелье продолжает жить своей жизнью. Собачку вы уже видели, а чтобы все могли посмотреть на остальных обитателей, есть прекрасный зал, который мы называем «Зоопарк» или «Зверинец», потому что там можно наблюдать местную фауну.

Зал, в котором очутились экскурсанты, был самым большим среди тех, в которых они побывали. Любопытно, что вода здесь находилась не вровень с полом, а чуть выше, и её переливанию препятствовала невысокая, но очень длинная стенка, слегка напоминающая парапет набережной, щедро вымазанный красной глиной, с которой группа уже встречалась. Мила указала, в какую сторону направлять свет фонарей, и вода вспенилась от падающих предметов. Неожиданный шум испугал уже привыкших к тишине экскурсантов.

– Мы наблюдаем бегство местных лягушек, – с улыбкой прокомментировала Мила. – Они поначалу боятся яркого света, но быстро привыкают.

И действительно, стало заметно, как скользкие тела выползают на край бассейна.

– Как и всякие лягушки, они питаются насекомыми, но этот вид ещё более прожорливый. Кроме медведок и червей, живущих в почве, они не прочь полакомиться рыбой.

– Разве лягушки едят рыбу? – не поверил Макс.

– Да, они необычные: охотятся с помощью длинного языка с липучкой, как, скажем, у геккона. Видите вон ту толстуху, словно глядящуюся в воду?

Народ сфокусировал свет на лягушке: всё её внимание поглотила тёмная вода. Хлюп! – и во рту хищницы оказалось светлое трепещущее тельце.

– Поймала! – торжествующе сообщила сталкер.

– Кого? – пробурчал Лёха.

– Редкая разновидность слепоглазки; эта рыба почти ничего не видит и ориентируется благодаря сигналам, которые посылает вокруг себя, как летучая мышь. Очень оригинальная пещерная фауна.

– Здесь есть летучие мыши?.. – вздрогнула Дина.

– К счастью, нет.

Внезапно кто-то с повизгиванием выскочил из темноты и стал хватать вылезших на сушу лягушек; вода в бассейне снова вскипела из-за маленьких ныряльщиц. Быстроногие налётчики похватали зазевавшуюся добычу и исчезли во тьме.

– Собачки, что ли? – спросил поражённый скоростью передвижения Дмитрий.

– Они самые, – подтвердила Мила. – Прекрасная иллюстрация для учебника биологии по теме «пищевая цепочка в природе». Иногда в подземелье попадают крысы, и собачки успешно с ними воюют. Правда, существуют хищники, которые ухитряются ловить собачек, но лично я их не видела.

– Откуда ж вы это знаете? – ухмыльнулся Лёха, но настоящего гида таким вопросом не собьёшь.

– Манычев писал, и косточки встречались. Пока идём к следующему объекту, я расскажу, как открытие новых видов повредило Георгию Петровичу. Я уже говорила, что он с доверием относился ко всем деятелям науки – и, наверное, зря. Манычев не был биологом, поэтому ему требовались профессиональные консультации, чтобы понимать, с чем он сталкивается в тёмных коридорах. И вот однажды он принёс рыбку-слепоглазку одному ихтиологу, а тот чуть с ума не сошёл, когда обнаружил вид, который встречается только в пещерах американского континента. Ихтиолог потребовал, чтобы Георгий Петрович немедленно отвёл его в рыбное место, но последний не торопился, видимо, опасаясь за неприкосновенность заповедника. По слухам, возникшим в своё время в университетской среде, именно ихтиолог донёс в КГБ на Манычева, в те времена «проявление бдительности» встречалось нередко.

– Рыбник! – воскликнул Крымов. – Вы помните, как в «Тиле Уленшпигеле» рыбник донёс на родителей Тиля, а потом оказалось, что он настоящий маньяк-убийца?

– Я помню, – отозвалась Дина.

– Караул, маньяки! – завопил Лёха и тут же заржал над своей шуткой. В ответ по закоулкам пробежалось эхо, отчего Дмитрию стало не по себе.

Макс, вероятно, считал себя по жизни скептиком, он спросил с недоверием:

– Откуда здесь, по-вашему, это зверьё? Что-то не вяжется с законами эволюции.

– А вот и нет! – возразила Мила. – Георгий Петрович обосновал появление странных животных, и теперь всё, как в аптеке. Санкт-Петербург – город, построенный не только на болотах, но и на граните. Здесь его множество, а гранит имеет естественный радиационный фон. Мало того, Пётр Первый основал наш город на стыке Балтийской платформы и Русского щита. На границе этих естественных геологических разломов на поверхность выплёскиваются радиоактивные радоновые газы – продукты распада урана и тория. Вы, вероятно, слышали, что в Ленинградской области много залежей сланца – тоже радиоактивного. Петербург спасается от высокого фонового уровня дождями, они мешают выходу газа на поверхность, однако под землёй концентрация радона выше, чем на поверхности.

– Это что, мы сейчас подвергаемся облучению? – заволновалась Дина. – Я не хочу облысеть.

– Нет, для этого нужно долго жить в катакомбах: речь идёт о длительном воздействии радиации.

– Так к чему эта лекция? – не унимался Макс.

– К вопросу об эволюции. Дарвин считал одной из движущих сил эволюции мутацию. Мутация – это быстрое и чаще всего непредсказуемое изменение вида; радикальный и не всегда полезный толчок в развитии. Радиация – естественный импульс для мутации живого существа.

– Грубо говоря, мы столкнулись с радиоактивными монстрами? – уточнил Макс.

– Очень грубо говоря, – улыбнулась Мила, – но мысль верная.

Свой вопрос решил задать и Дмитрий:

– Если следовать вашей логике, Манычев мог бы сделать величайшее научное открытие, но ему мешали интриги и преследование кагэбэшников?

– Я понимаю, о чём вы, – кивнула девушка. – Георгий Петрович не был бойцом, как Солженицын, скорее он был книжным червём, профессором Плейшнером. Но согласитесь, что он сделал всё, чтобы его труды попали в руки честных людей. Если бы советское научное общество было готово принять его дар, возможно, что он стал бы видным учёным и даже академиком. За открытия в биологии и в шифровальном деле, за новое слово в теории эволюции, в конце концов, он заслуживал учёной степени. Думаю, мы не встретим морлоков во плоти, но, как подсказывает логика, они – потомки жителей подземелья, беглых каторжников, вполне возможно, что и сумасшедших. Получив определённую дозу облучения, они превратились в каких-то новых существ.

– А почему мы их не увидим? – возмутился Лёха. – Этих уродов? Денежки-то плачены за ужастики!

– Ужастики ещё будут, не переживайте. Морлоки – скрытное племя; подозреваю, что многие из них отвыкли от света. Не думаю, что встреча с ними выйдет радушной, поэтому обойдёмся без лишних эксцессов, тем более что скоро мы побываем в ещё одной необычной комнате. Но чтобы туда попасть, нужно потрудиться.

Где прячется страх?

Коридор ощутимо пошёл вверх; Мила неутомимо вела за собой группу.

– Совсем скоро мы вновь выйдем на поверхность и переберёмся со Второго Адмиралтейского острова, на котором мы находимся, на Коломенский. Нам предстоит небольшое путешествие по воде через Мойку.

Не успели все удивиться, как сталкер отворила очередную дверь и ступила прямо на маленький плот, к которому была привязана довольно внушительная шлюпка. Крымов с удовольствием выбрался на воздух и отметил, что небо уже совсем прояснилось и ждёт не дождётся рассвета.

На этот раз обошлось без страховочных верёвок, правда, пришлось надеть оранжевые спасательные жилеты, которые выглядели довольно комично поверх жёлтых комбинезонов («Все мы – Асисяи», – пошутил Лёха). Он вместе с Максом сел на вёсла, а Дмитрий расположился на корме.

– Мы совсем рядом с Храповицким мостом и особняком графа Бобринского. Александр Храповицкий был секретарём Екатерины Великой, и поблизости когда-то стоял его дом. Александр Сергеевич Грибоедов упомянул мост в своих записках в связи с ужасным наводнением 1824 года. Подчеркну, что обитатели подземелья, безусловно, сильно страдали от петербургских наводнений, и во время бедствий им приходилось выбираться на поверхность. Скорее всего, энергетические сущности, которых мы наблюдали в Комнате призраков, могли оставаться под землёй в любое время.

– У каждого свои преимущества. – Оказалось, что и Макс может шутить, и все заулыбались.

Водная переправа придала ночному приключению романтические ноты, но, к сожалению, быстро закончилась: молодые люди гребли лихо и споро. Спасательные жилеты оставили возле двери, за которой бушевал оранжево-красный рассвет, и в полной темноте устремились к новым открытиям.

Дмитрий заметил, что, в отличие от туннеля на Васильевском острове, в новом коридоре было больше залов с водой, и следующий объект не стал исключением. Здесь тоже присутствовал небольшой парапет, отделявший зрителей от огромной купели, занимавшей всё пространство. Общее внимание притягивали высоченный потолок и превосходная акустика: самый тихий разговор был слышен во всех углах помещения, как в театре.

Мила заметно понизила голос:

– «Комната страха» – так мы зовём это место. Я требую от всех присутствующих точного выполнения моих команд, потому что любого человека здесь подстерегает опасность.

– Она там, опасность? – Лёха дурашливо-испуганно ткнул пальцем в сторону купели. – Русалка или гигантский спрут?

Гид сохраняла самое серьёзное выражение лица.

– Для начала подойдите поближе к воде и выключите фонари. (Все так и сделали). Теперь посмотрите в глубину…

Дмитрий послушался. Сперва ему показалось, что ничего не происходит, но, когда глаза стали привыкать к абсолютной тьме, он заметил мерцание, словно на поверхность поднимались светящиеся пузыри. Их становилось всё больше и больше, и в глубине появились мелкие вспышки света. Странное сияние не могло охватить весь бассейн, но произведённое им впечатление было сродни волшебству, рождающемуся на твоих глазах. Это фантастически красивое зрелище зачаровало всех.

После паузы в наушниках раздался голос:

– Я вас строго предупреждаю, как только вы почувствуете невыносимый страх, заткните уши и выйдите отсюда.

Крымов не чувствовал никакого беспокойства и с некоторым удивлением переглядывался со своими спутниками: на их лицах он видел потрясение, восхищение, сомнение, но не испуг.

Мила продолжила:

– Снимите на время аудиогарнитуру и просто постойте.

Повесив пластиковый ободок на шею, Дмитрий продолжал наблюдать свечение, которое исторгала удивительная вода: сначала наступило умиротворение и расслабленность, но вскоре откуда-то изнутри в его сердце поползла непонятная тревога. Теперь он уже физически ощущал, что его пульс участился, на лбу выступил пот и по спине пробежали мурашки. Его бросало то в жар, то в холод, и он на самом деле испугался чего-то необъяснимого. Краем сознания он успел заметить, как выбежала из зала Дина, потом заткнул уши Макс, и через мгновение он уже сам очутился в коридоре, обхватив голову и судорожно дыша.

– О-йё! – проорал Лёха, выбегая из жуткой комнаты с криком, похожим на морлоковский.

Последней вышла Мила: она не сняла гарнитуру и одно ухо закрывала рукой. Быстро подойдя к Дине, она обняла её за плечи и только потом обратилась к подавленной группе:

– Придите немного в себя, а я объясню, что вы видели и слышали. По иронии судьбы эффект светящейся воды оказался знаком ихтиологу, который сдал Манычева органам. Он ухитрялся быть одновременно и настоящим профессионалом, и скверным человеком. Сонолюминесценция – вот как это называется. Со дна (кстати, глубину этого бассейна никто не измерял) поднимаются звуковые волны. Проходя через воду, звуковые пузырьки сжимаются и расширяются, провоцируя высокое давление. Да, сонолюминесценция сопровождается и незначительным повышением температуры. Всё заканчивается хлопком и излучением света. Именно поэтому мы наблюдаем свечение в виде живых пузырьков. Явление это крайне редкое и почти неизученное. Представляете, какой экстаз охватил ихтиолога, узнавшего о существовании сонолюминесценции у себя под носом, точнее – под землёй?

Увидев, что Дине стало лучше, Мила отпустила её.

– Это не всё. Отчего же вы испугались? Звуки, которые вместе с пузырьками вырываются на поверхность, не безвредны для человеческой психики. Вероятнее всего, мы чувствуем сверхнизкие частоты, которые недоступны для человеческого уха; на научном жаргоне их называют «голосом моря». А теперь внимание: при частоте один-два Герц у людей появляется сонливость, от пяти до семи Герц возникает дикое чувство страха, а большие амплитуды могут даже повредить мозг.

– Вы чё, совсем с ума посходили? – взревел Лёха. – Опыты на людях ставите?

– Спокойно! – Мила властно подняла руку. – Манычев проверил уровень частот: он не превышает четырёх с половиной Герц и не опасен для здоровья. Просто каждый человек инстинктивно пытается избавиться от опасности и не может долгое время находиться под воздействием «Комнаты страха». Давайте потихоньку пойдём: так вы быстрее восстановитесь. Кроме того, нас ждёт недолгий привал с минимальными удобствами. Надеюсь, вы меня извините, но мимо такой «страшилки» мы пройти не могли.

Неверной походкой экскурсанты потянулись за сталкером.

Распутин и древний морок

– Откуда взялось название «морлоки»? – спросил Крымов. – Как я понял, Манычев так называл всех обитателей подземелья, не относящихся к фауне, включая призраков и Ревуна? Насколько я знаю, самые известные морлоки вышли из-под пера Герберта Уэллса в романе «Машина времени».

Первым откликнулся Макс:

– Во «Вселенной S.T.A.L.K.E.R.» – это мутанты, которых создали учёные для программы «Универсальный солдат».

– К сожалению, «Вселенную S.T.A.L.K.E.R.» Георгий Петрович не застал, – сыронизировала Мила. – Конечно, он читал Герберта Уэллса, поскольку в СССР его романы пользовались огромным успехом, но нужно помнить, что Манычев прежде всего филолог; в записках он упоминает об изысканиях в этой области. Учёный обнаружил, что в Германии существуют люди с фамилией Морлок, состоящей из слогов «mor» – тёмный, грязный и «locke» – прядь, локон. Отсюда возможный перевод – «грязноволосый». Сам исследователь считал, что в случае с Петербургом больше подходят другие немецкие слова: «moor» – болото – и «lockern» – рыхлить, то есть «рыхлители болот». Поскольку он был первооткрывателем подземного мира с неизвестными науке существами, он имел право называть их по своему усмотрению. Обратите внимание на порядок, в котором содержатся основные коридоры: это говорит о том, что морлоки следят за состоянием переходов. В наше время для осуществления своих целей они используют гигантскую сеть городских подземных коммуникаций.

– Чё же они не нападают на нас? – поинтересовался Лёха. – Мы же на их территории?

– Георгий Петрович предполагал, что морлоки боятся людей и не хотят, чтобы те устроили на них охоту и разрушили естественную среду обитания. Сегодня вы стали свидетелями того, что катакомбы имеют мощные средства воздействия на человека, помимо прямого нападения. Но мы всегда должны помнить, что великий учёный исчез безвозвратно, хотя и знал больше нашего об этих местах. Он был уверен, что существует вид плотоядных морлоков, которые не ограничиваются мясом собачек или уловом рыб-слепоглазок, и называл его Голем. В классификации Манычева Голем – самый опасный охотник подземелья, поэтому мы должны держаться вместе и ничего не предпринимать без моей команды.

– Да-да, слышали, – отмахнулся непоседливый экскурсант. – Или не видать нам Кольца Всевластья как своих ушей.

Группа подошла к ещё одной стальной двери в стене основного коридора. За нею находилось просторное помещение, при ближайшем рассмотрении оказавшееся подвалом.

– Привал! – объявила Мила, включила свет, и все с удовольствием приземлились на самые настоящие диваны – не такие комфортные, как в офисе «Белого квадрата», но всё же. В соседней секции обнаружился небольшой туалет с умывальником. Нашлось даже несколько розеток, от которых можно было подзарядить мобильные телефоны, впрочем, бесполезные под землёй. Встреча с цивилизацией ободрила народ, поскольку движение в непроглядной темноте оказывало психологическое давление на каждого участника экспедиции. Крымов задержался возле умывальника и, глядя на своё отражение в зеркале, поведал диктофону последние новости.

Выпили кофе, Дина с Лёхой закурили, а гид продолжила рассказ:

– Как ни удивительно, только здесь туннели имеют выход в подвал жилого дома. Сейчас мы находимся по адресу Английский проспект, три; до революции он назывался доходный дом Веретенниковой. Совершенно точно установлено, что в этом доме ещё до приобретения сильного влияния на семью Николая Второго жил Григорий Распутин. К сожалению, Манычев не нашёл достоверных документов о связи Распутина и старообрядцев, но выдвинул две версии необычного совпадения: первая – старообрядцы пытались тайно договориться с Распутиным о помощи в каких-то делах, а вторая – Распутин узнал о существовании подземных ходов и хотел обеспечить пути к отступлению, поскольку знал о наружном наблюдении за своей персоной.

– Выходит, Распутин подозревал, что его могут убить враги? – спросила Дина, допивая кофе.

– Дело в том, что Пётр Аркадьевич Столыпин, будучи в должности премьер-министра, недолюбливал «старца» с сомнительным прошлым, вмешивающегося не в свои дела; единственной его заслугой можно считать редкое умение своим присутствием снимать боли царевича Алексея во время приступов гемофилии. После убийства Столыпина его дело продолжил министр Внутренних Дел Империи Александр Александрович Макаров: наружное наблюдение за Распутиным продолжалось, но, как известно, не уберегло его от насильственной смерти. …Надеюсь, что все хорошо отдохнули, поскольку в этот раз нам предстоит ещё одно непростое, но любопытное испытание.

– Рау-Рау-Распутин! – напел Лёха старый шлягер и хохотнул.

Дмитрий поднялся с некоторой неохотой, хотя любопытство продолжало подталкивать его вперёд; он чувствовал, что местного материала для новой книги будет предостаточно, и эта мысль его возбуждала.

Через какое-то время стало ясно, что туннель идёт под уклон.

– Конечная цель нашего путешествия – Матисов остров, или Сумасшедший дом, поэтому не удивляйтесь, что мы спускаемся. Под ложем реки Пряжки потолок заметно опустится, несколько метров придётся пройти, пригнув голову. А сейчас мы добрались, пожалуй, до самого впечатляющего и сурового аттракциона Подземелья морлоков.

– Мы же вроде справились с предыдущими испытаниями? – робко улыбнулась Дина.

– Напугайте меня как следует! – скоморошничал Лёха.

Макс посмотрел на Дмитрия и ничего не сказал, а у Крымова в голове пронеслась мысль, что «предыдущие испытания» тоже были не для мальчиков и девочек.

– Туда! – скомандовала Мила, и группа вошла в настоящие каменные палаты. Ровный пол был выложен чёрными плитами, а стены – светлыми, сводчатый потолок поддерживали восемь невысоких полуколонн, образуя равноугольный крест. Посередине зала стоял открытый колодец – то есть кольцо из камней, в котором поблёскивала вода, а вдоль правой и левой стены тянулись длинные скамьи.

– Сейчас мы находимся в одном из самых значимых помещений туннеля. Георгий Петрович Манычев предполагал, что это место раньше использовалось, как баптистерий, или крестильня. Что-то вроде подпольной часовни. Основные службы старообрядцы проводили, конечно, в молельных домах, но тайно крестили своих единомышленников именно здесь. Главная особенность, которую подметил учёный, состояла вовсе не в отправлении обрядов. Вы видите скамьи возле стен: здесь пугают чужаков видениями.

– Мы ведь уже видели, как привидения проходят сквозь нас, – с сомнением в голосе произнёс Крымов.

– Думаю, тут вы встретите призраков, которые живут внутри нас, – откликнулась Мила.

– Что-то они не торопятся, – заметил Лёха.

Гид сделала внушительную паузу, а затем предупредила:

– Действуем строго по плану, никакой самодеятельности, потому что вы испытаете сильнейший удар по психике. Нас немного, поэтому сядьте, пожалуйста, на скамью у правой стены и закройте глаза. У вас появятся видения, скорее всего неприятные, но, как только я замечу, что кто-то из вас закричит или заплачет, я тотчас его разбужу.

– Закричит или заплачет? – переспросил Макс. – Надеюсь, нас не будут бить током?

– Нет, – покачала головой Мила, – вас будут бить эмоциями.

– «Битва экстрасексов», – не удержался Лёха.

– Снимите каски и положите их рядом, свет выключать не нужно.

Дмитрий сел вместе со своими спутниками на жёсткую каменную скамью и слегка откинулся на спинку. Он думал, что с ними произойдёт фокус, похожий на ощущения в Комнате страха, и приготовился силой духа противостоять воздействию извне, однако довольно быстро почувствовал, что его одолевает необоримая дремота…

В жаркий летний день он брёл по песчаному берегу, поросшему соснами и редкой травой, а неподалёку в воде плескались чьи-то детишки. Он услышал своё имя и, обернувшись, увидел Аллу в закрытом купальнике, махавшую ему рукой. Под большим пляжным зонтиком, к своему удивлению, он обнаружил целую компанию: Аллу, своих родителей и невесть откуда взявшуюся Милу. Он хотел спросить своих, откуда они все знают девушку-гида, но в это мгновение на пляж наползла туча и сверкнула молния.

– Там дети! – крикнула Алла. – Молния убьёт их! – и заторопилась к воде.

– Подождите, я возьму лодку! – отозвался Крымов, но она его не слышала.

Тогда он добежал до лодки, что качалась в воде у берега, привязанная к дощатому причалу, и забрался в неё. Бросив последний взгляд на пляж, Дмитрий увидел, что он совершенно пуст. Родители, Алла и Мила брели по пояс в неспокойной воде и звали к себе детишек, продолжавших резвиться на резиновых уточках и надувных матрасах, а молнии уже вовсю сверкали на чёрном небосклоне. И тут Дмитрий вдруг осознал, что у него нет вёсел. Очередная молния ударила ещё ближе и ослепила его; он стал судорожно грести руками, но лодка еле двигалась. Удар! И там, где только что плескались дети, – лишь гладкие волны и бесформенные чёрные предметы. Не было видно ни Аллы, ни родителей. Он заметил протянутую к нему из воды белую руку и каштановые волосы, распустившиеся в воде, словно водоросли.

«Мила!» – заорал он, однако новая молния ударила совсем рядом. Через мгновение Дмитрий оказался в воде, но каким-то чудом успел ухватиться за борт лодки. «Мама, папа, Мила!» – вопил он, однако шум прибоя заглушал призывы, ему никто не отвечал. Волны набросились на него и стали трепать из стороны в сторону, заливая нос, рот и глаза водой…

– Дмитрий, Дмитрий! – услышал он, борясь с раскачивавшей его стихией, и вдруг понял, что Мила трясёт его за плечи. Слева плакала Дина, справа, обняв плечи руками, молча вздрагивал Макс.

– Кончай! Убью! – заорал внезапно кто-то. Мила шагнула в сторону и плеснула водой из пригоршни в лицо кричавшему. Это был Лёха, он тяжело дышал и судорожно вытирал капли, катившиеся по щекам. Дмитрию в темноте почудилось, что парень размазывает по лицу кровь.

«Какой чудовищный спектакль, – вздрогнул Крымов. – Этот чёртов баптистерий окунул меня в Ад».

Какое-то время группа двигалась молча; Дмитрий чувствовал, что каждый боится говорить о том, что случилось. Мила понимала их состояние и просто давала прийти в себя. Наконец Дина всхлипнула и спросила:

– За что они так издеваются над нами?

Мила вздохнула:

– Георгий Петрович считал, что такими способами обитатели подземелья стараются запугать чужаков. Я знаю, какое жуткое ощущение в душе оставляет Комната видений, она всё переворачивает, ставит с ног на голову…

– Она меня вывернула, – отозвался вдруг молчаливый Макс. – Всего. Мой отец работал на каком-то секретном объекте и однажды просто бросил нас с мамой. Я ненавидел его, несмотря на то, что мы никогда не испытывали недостатка в деньгах, отец оставил нам на жизнь приличную сумму. Однажды мама сказала, что его убили, и заплакала; я со всей откровенностью заявил: «Он нам чужой!» А она посмотрела мне в глаза и ответила: «Твой папа знал, что за ним охотятся, он так решил нас спасти». Сегодня в этой комнате я встретил отца и снова его потерял.

Дмитрий по понятным причинам решил ни с кем не откровенничать, как, впрочем, и ушедший в себя Лёха.

– Далеко ещё? – страдальческим голосом спросила Дина.

– Не очень, мы уже почти под Пряжкой. Что-нибудь случилось?

– Угу. Кажется, я натёрла ногу.

– Начинается! – зло прокомментировал Лёха. – Что у нас ещё в программе?

– Самое страшное позади; прогуляемся под речкой и дойдём до плиты с сюрпризом, которой этот коридор завершается. На территорию психиатрической больницы выходить, естественно, не будем, – вернёмся в подвал дома Распутина и выйдем на поверхность. А сейчас делаем так, – командирским тоном продолжила Мила. – Здесь есть пустая безопасная комната, в которой мы отдохнём, а я помогу Дине обработать ногу и заклеить больное место пластырем. У меня с собой походная аптечка для таких случаев.

Действительно, вскоре они набрели на небольшую комнатку с выступом в стене, напоминавшим скамейку. Кроме того, скудный интерьер украшал стул с круглой спинкой и чья-то чёрно-белая фотография в рамке.

Мила села на стул напротив Дины и объяснила диспозицию:

– Пока я перевяжу Дину, все могут отдохнуть и даже поспать, если успеют. Достопримечательностей здесь немного: стул, на котором я сижу, принёс, по-видимому, сам Манычев, – по крайней мере, мне нравится так думать. Фотопортрет на стене – это он сам, Георгий Петрович, незадолго до смерти.

Крымов подошёл к портрету: на него с чуть заметной улыбкой смотрел мужчина лет пятидесяти в очках и в клетчатой рубашке. Он сильно напоминал одного из братьев Стругацких, но которого, Дмитрий вспомнить не мог. Почувствовав усталость, он сел на земляную скамейку, закрыл глаза и стал не торопясь обдумывать, сколько пришлось ему пережить всего за одну белую ночь. Хотя под землёй она была чёрная. Во всех смыслах.

Месть подземелья

Сталкер занялась перевязкой, Макс затих, зато не переставал журчать голос оправившейся от потрясения Дины:

– Скажу честно: сегодня мне пришлось тяжело, как в фильме ужасов, но уверена, что приобретённый опыт пойдёт только на пользу моей роли. Во-первых, я буду выходить на сцену в царапинах и ссадинах на лице и на руках, вы же помните, что Панночка умерла от побоев. Во-вторых, даже днём я буду мерещиться Хоме Бруту: появляться за спиной других персонажей из тёмных углов, это можно сделать при помощи света. В-третьих, ночью в церкви Панночка не просто откроет крышку гроба, а с грохотом сбросит её и до смерти напугает Хому. Ещё я собираюсь без предупреждения пощекотать его во время исполнения музыкальной партии, тогда он даст незабываемого «петуха»…

Если и были в Дининых фантазиях новые пункты, Крымов их не дождался и мирно задремал. В глубине души он надеялся, что сон подкинет ему новые сюжеты и успокоит растревоженные нервы.

Лёхе было скучно. Его деятельная натура требовала движения, и из-за выпитого кофе нисколько не хотелось спать. Наоборот: хотелось чего-то натворить, и после недолгого раздумья он решил всех испугать. Поскольку никаких опасностей, по словам гида, не ожидалось, молодой авантюрист решил спрятаться в одном из боковых ответвлений туннеля. Вообще-то по правилам этого делать было нельзя, но парень очень часто в жизни плевал на общепринятые правила.

Погасив фонарик на каске, он потихоньку выскользнул из комнаты и отправился обследовать коридор. Конечно, двигаться в группе было гораздо светлее, но его глаза уже привыкли к темноте, и одного луча света хватало, чтобы представлять, где он находится. Пройдя метров десять, он увидел боковой туннель, примыкающий к основному. Осторожно ступая, Лёха сделал по нему несколько шагов влево и увидел, что он довольно резко поворачивает направо. Ещё метра три вдоль стены, и стало ясно, что странный ход возвращается в главный коридор. Потрясающая удача! Он спрячется в этом подземном аппендиксе, а когда товарищи вылезут его искать, выскочит и зарычит, как настоящий морлок или даже как сам Голем. Тут он вспомнил, что сочинять с рычаньем или криком ничего не надо, он же слышал при входе в первый туннель душераздирающее «О-а-а-а-о!». Все заорут от страха, а он скажет, что они – первые люди на Земле, которые встретились с Ревуном лицом к лицу… или мордой к морде.

Лёха досрочно захихикал, воображая свой триумф, и тут его взгляд упал на земляную колонну, которую образовывал полукруглый ход, огибая её и возвращаясь в коридор, вымощенный камнями. Он заметил что-то необычное выше своей головы, но не сразу обнаружил мелькнувший в луче света предмет. Да-да, из земли что-то торчало. «Надеюсь, не очередной скелет…» – подумал шутник и невольно вздрогнул. Но при ближайшем рассмотрении эта удивительная вещь напомнила ему торчащую рукоятку меча, не до конца вогнанного в почву. А если это – древнерусский Эскалибур[4], которым владел и сражался, скажем, Александр Невский?.. Настоящее сокровище для потомков! Лёха был уже совсем рядом с «мечом», как вдруг прямо под ноги ему метнулась собачка. Бояться было нечего: собачки никого не трогали и двигались с потрясающей скоростью, однако герой инстинктивно отпрянул и споткнулся. Пытаясь удержать равновесие, он схватился одной рукой за рукоятку и потянул вниз. Сразу же сверху на него хлынул буйный землепад, что-то больно ударило по голове, и всё погасло…

Хватились исчезнувшего Лёхи, как и ожидалось, не сразу, но только одно это известие чуть не ввергло в панику Дину и Макса, пока Дмитрий всё ещё приходил в себя после дремоты. Мила приказала всем держаться вместе, и они, словно антитеррористическая группа «Альфа» на задании, плечом к плечу вышли в коридор. Дина к тому времени уже не чувствовала боли и готова была идти до конца маршрута. Крики экскурсантов отражались от сводов коридора и смешивались в дикий гул, в котором чётко слышался лишь первый слог имени, «Лё». Они прошли ещё несколько шагов, и вдруг послышался грохот; в воздух поднялась целая стена пыли, некоторое время ничего не было видно. Правда, сталкер успела крикнуть: «Держись!», и послушные спутники схватились за ближайшего товарища. Когда пыль немного рассеялась, оказалось, что никто не пострадал.

Наверное, в туннеле на самом деле существовала естественная вентиляция: вскоре видимость совершенно восстановилась, хотя пыль ещё плавала в свете нашлемных фонарей. Решили двигаться в сторону обвала, который бесформенной горой высился впереди. Призывы продолжились, но Лёха не откликался. Выяснили, что совсем рядом с обрушением находится другой коридор – тоже заваленный землёй и камнями. У всех на поясе висели прочные перчатки, которыми, впрочем, до этого момента никто не пользовался. Дмитрий и Макс принялись разгребать землю в надежде увидеть ногу или руку товарища, но, как они ни старались, попытки были тщетны, да и копать руками – совсем не то, что лопатой. Тут-то Мила и вспомнила, что в комнате отдыха, в которой они только что находились, есть какая-то старая лопата.

Максу и Дине было строго-настрого наказано стоять у обвала и прислушиваться, не доносятся ли откуда-нибудь Лёхины крики или стоны, а Мила вместе с Крымовым отправились обратно, благо отошли они недалеко. Лопата нашлась не сразу, но помещение было настолько мало, что поиски не заняли много времени.

Дина продолжала звать исчезнувшего парня, а Макс раздумывал, чем бы ещё расковырять землю. В смежном коридоре он увидел прямо на земле чьи-то кости и вполне справедливо рассудил, что они принадлежат собачке, – ведь где-то в подземелье должны умирать эти странные собачки.

– Я возьму кость подлиннее вон там, – сказал он Дине, направляя луч фонарика на белеющие останки, – чтобы помочь нашему писателю.

И прежде чем она успела ему ответить, Макс решительно шагнул влево.

Мила и Дмитрий уже видели их, когда юноша направился в боковой ход.

– Стоять! – вскрикнула сталкер, и её голос сорвался.

– Да я щас вернусь! – беспечно отозвался парень, протягивая руку за костью, сделал ещё один шаг… и сразу провалился в глубокую яму, заполненную холодной водой. Вышло так, что пыль густым слоем покрыла воду и кости просто плавали сверху. Парень хоть и хлебнул воды, сразу же вынырнул на поверхность; рядом мирно покачивались злополучные кости, а Мила, их верный сталкер Мила, еле удерживала Дину и Крымова от попыток помочь товарищу.

Все орали одновременно: Дина вопила, что Макс сейчас утонет, Дмитрий кричал, что надо протянуть бедняге лопату и вытащить на сушу, а Мила запрещала им приближаться к коварной яме. При этом она заступила дорогу самому сильному – то есть Крымову.

– Да ты с ума сошла! – взвизгнула Дина, оттолкнула девушку и, подбежав как можно ближе к Максу, протянула ему руку.

– Назад! – рявкнула Мила, и тут все заметили, что глаза Макса выкатились из орбит, рот открылся, а прямо над его головой показалось чьё-то мерзкое бледное лицо с бликующими от света фонарей глазами.

Совершенно непредсказуемо повела себя хрупкая артистка Дина: она выхватила из-за пазухи аккумуляторный фонарь и нажала на какую-то кнопку; послышался треск.

– Сейчас получишь, мерзость!

– У неё электрошокер, – пробормотал Крымов, перестав сопротивляться Миле.

– Стоять! – прогремела та. – Убьёшь Макса: он же в воде!

Дина остановилась. Глаза парня сделались совсем нездешними и начали закатываться, а существо блеснуло безумным взглядом.

– Да пошла ты!.. – прошипела Дина, уронила фонарь и ухватила-таки Макса за вытянутую руку.

Дмитрий, похоже, на себе протащил Милу до места трагедии, подхватил с земли фонарь и направил свет прямо в глаза чудовищу. Послышалось гадкое захлёбывающееся рычание, и голова Макса оказалась уже у самого края ямы – оставалось только освободить его от морлока и вытащить на сушу. И тут произошло непоправимое: Макс всё с тем же безумным взглядом схватил плавающую рядом кость и воткнул острым концом Дине в горло. Она жалобно пискнула, схватившись за шею, и упала набок, обливаясь кровью и жутко хрипя.

Крымов и сам уже плохо соображал, что делает; он размахнулся и обрушил фонарь на голову уроду. Фонарь разлетелся на куски, а морлок раззявил пасть и под бурленье пузырей ушёл под воду. Луч света упал на её маслянисто-чёрную поверхность, и стали видны чернильные разводы: это была кровь побеждённого мутанта. Макс перестал таращить глаза и обмяк. Когда Дмитрию удалось выволочь на сушу его мокрое дрожащее тело, он увидел, что Мила, перепачканная кровью, баюкает на руках словно спящую Дину. Горло и грудь артистки залила кровь, глаза её были закрыты, хрипы прекратились.

Он сел, не зная, что предпринять, и спросил:

– Макс опасен, как вы думаете?

– Это был не Макс, – отозвалась Мила чужим голосом, – а Голем. Надо привести парня в чувство и бежать за подмогой, если Лёха ещё жив.

– Что с Диной? – выдавил он из себя.

– Пробита гортань. Она захлебнулась кровью.

Ужас придавил Крымова к влажной земле.

Спустя некоторое время им пришлось пережить истерику пришедшего в себя Макса, который не мог поверить, что несколько минут назад он зверски убил хорошо знакомого ему человека, мало того – женщину, которая пыталась его спасти. После похлопывания по щекам он продолжал дрожать, но уже был в состоянии куда-то двигаться. Требовалось бежать и привести подмогу, чтобы спасти оказавшегося под завалом Лёху, но на деле всё оказалось сложнее. Обратную дорогу измученная троица преодолевала с трудом. Макс, вероятно, ещё не отошёл от шока; в его ботинках хлюпала вода. Дмитрий чувствовал, что ему не хватает сил, потраченных на бесплодные раскопки завала и на спасение Макса. Мила со следами Дининой крови на жёлтом костюме только сейчас осознала, какую чудовищную ответственность она несёт за жизнь подопечных, и у неё не было ни сил, ни желания подгонять мужчин. Почти у самой двери распутинского дома экскурсантов настиг крик Ревуна. Он словно бритвой полоснул по издёрганным нервам, и все, включая Милу, вздрогнули.

Когда троица проникла в подвал дома Распутина, они увидели Ирену. В ожидании группы она беззаботно сидела на диване и пила кофе с печеньем.

По разные стороны обвала

Очнувшись, Лёха не смог ничего разглядеть, но по ощущениям понял, что его засыпало землёй. Особенно напугала мысль, что у него сломана нога или рука: теперь придётся неподвижно ждать помощи извне, и не факт, что она придёт. А вдруг он ослеп? Страхи обрушились на парня, как будто начался второй обвал, только эмоциональный. Он в ужасе дёрнулся всем телом, с трудом встал на колени и вылез из-под кучи земли. Слабо светились голубым люминесцентные полосы на комбинезоне, и хотя с таким светом нельзя было что-то разглядеть, Лёха осознал, что конечности у него работают и зрение в норме.

Чуть-чуть успокоившись, он нашёл в стороне свою каску: она уцелела, но фонарик был вырван из своего гнезда и не работал. Кроме того, электронная сигарета разломилась пополам, что взбесило его ещё больше. Выругавшись от души, Лёха требовательно спросил пустоту: «Почему нам не выдали приборы ночного видения?!» Звук собственного голоса немного успокоил его, и, порыскав по внутренним карманам, он вытащил мобильник. Трубка работала, но напоминала, что запас заряда не бесконечен. Чтобы уяснить ситуацию, пришлось включить фонарик на мобильнике, хотя в этом режиме он жрал много энергии.

Земля завалила оба прохода – и главный, и тот, в котором недавно торчала «рукоятка меча». Лёха оказался в одиночестве. Не хотелось думать, что причиной катастрофы был он сам. Ему пришло в голову, что спасение придёт со стороны психбольницы, поскольку здесь ещё надо раскапывать горы земли, а там нужно всего лишь открыть дверь. Отключив режим фонарика, он стал подсвечивать себе дорогу экраном трубки. Он шёл почти в полной темноте. Единственное, что ему помогало, – вымощенный пол туннеля: где твёрдая поверхность – там и дорога. Происходящее походило на движение на автопилоте: непонятно куда, сквозь затхлую темь подземелья, но – только вперёд, по приборам.

Через какое-то время потолок сильно опустился, так что пришлось несколько десятков метров идти, вжав голову в плечи. «Пройду Пряжку, – рассуждал Лёха, – и приду к двери на выход. Будем надеяться, что сегодня ночью буйных не поведут на прогулку». В конце концов дорога пошла наверх и упёрлась в большую стальную дверь. Рядом с нею обнаружилась вторая гранитная табличка со странными письменами, но вместо креста её завершало изображение какого-то существа, похожего – и непохожего на человека.

Но Лёху всякие археологические ценности волновали мало, он хотел вернуться домой. Достигнув цели, он принялся колошматить сталь ногами и руками и успокоился только тогда, когда серьёзно ушиб правый кулак. Боль его немного отрезвила, и он по сантиметру обследовал дверь, включив режим фонаря. Он даже не знал, в какую сторону она открывается и нет ли с обратной стороны запоров. На стальном полотне не было ни одной щели или дырки, напоминавшей замочную скважину, и парень понял, что с этой стороны помощь к нему не придёт. Телефонная связь с внешним миром по-прежнему отсутствовала. Даже если б за этой дверью нашего героя поджидали тихие сумасшедшие, пожалуй, встреча с ними была бы приятной, потому что сулила освобождение.

Пнув проклятый кусок металла ногой, Лёха уже отправился в обратный путь, как вдруг немоту подземелья прорезал крик морлока. Звук подействовал на одинокого путешественника, как электрический разряд, в голове вновь прокатилась волна паники. Однако вскоре логика заботливо подсказала ему, что Ревун кричит в пять тридцать, а это значит, что помощь уже идёт.

Дорога назад заняла чуть меньше времени: Лёха шёл уверенней, и иногда ему даже казалось, что он узнаёт повороты туннеля. Казалось, после истошного вопля подземелье должно замереть, но ему чудилось, что после обвала обитатели перестали соблюдать режим. Вернувшись к обвалу, он прислушался, но ничего, кроме капели, не услышал. Заново обойдя главный и боковой коридоры, исследователь пришёл к выводу, что самостоятельно прорыть ход, как это делал граф Монте-Кристо, он не сможет из-за недостатка времени: у графа были годы отсидки и, что ни говори, бесплатная, хоть и тюремная, еда.

Почувствовав, что путешествие его утомило, Лёха сел на мягкую землю и прислонился спиной к стене. Что-то холодное и скользкое оказалось под пальцами, и он инстинктивно отдёрнул руку; предмет при свете блеснул. Стекло! Полукруглый осколок или кусок линзы. Память услужливо подкинула недавно увиденную фотографию Манычева в очках. Лёху аж передёрнуло: нельзя, нельзя поддаваться панике, вспомни, как всю экскурсию тебя пытались напугать. Или вода притащила, или какие-нибудь метростроевцы бутылку водки разбили… В конце концов он сам себе поверил и успокоился: выключил мобильник, допил из заветной фляжки остатки коньяка и стал ждать.

Проснулся он от какого-то постороннего звука и сразу же узнал цоканье собачьих когтей по камням; из любопытства включил фонарик в телефоне и посветил прямо перед собой. Он даже обрадовался, когда в луче сверкнули глаза юркого существа, метнувшегося в темноту. Чувствуя себя отдохнувшим и не таким одиноким, он отправился за собачкой, но довольно скоро понял, что она убежала в одно из многочисленных ответвлений от мощёной дороги. Лёха уже решил плюнуть на розыски, как вдруг кожей лица ощутил движение воздуха. Что если где-то рядом есть выход на поверхность?

Медленно-медленно он пошёл, пытаясь уловить, откуда тянет воздухом. Справа донеслись странные звуки, и на всякий случай он остановился. От мобильника было мало толку и ещё меньше света, но всё же в одном из проходов виднелось светлое пятно. Сделав ещё несколько шагов в направлении пятна, Лёха догадался, что слышит доносящееся из темноты тихое чавканье. Небольшое существо сидело на корточках спиной к наблюдателю и что-то жрало. Оно находилось уже совсем рядом, за естественной земляной колонной – только протяни руку, и смахивало на обезьянку, только без хвоста и с небольшой шевелюрой, впрочем, хорошо видна была только спина с колючим хребтом. Как-то само всплыло в памяти изображение чудика, увиденного на второй плите с письменами.

Мысли так и носились в голове у парня: «Детёныш. Настоящий детёныш морлоков, которых никто не видел! Чавкает и грызёт бедную собачонку. А если его поймать и доставить на поверхность в знак доказательства своей доблести?.. Маугли – или чёрт его знает кто – произведёт фурор, а сам охотник на Маугли превратится в медийную личность. Вот разинут рты кренделя, которые придут его спасать!..» Эта воинственная и возбуждающая идея так понравилась Лёхе, что он решил достать брючный ремень, чтобы связать добычу. Однако возникала проблема со светом: мобильник придётся убирать, чтоб освободить руки, а в темноте шансы кого-то поймать были равны нулю. Морлочонок грыз какую-то кость и урчал; казалось, он слишком увлечён процессом. На уровне головы Лёха обнаружил маленькую нишу и решил вставить мобильник туда, чтобы освободить руки. Телефон неожиданно удачно поместился в выбоину, осталось только отрегулировать направление света.

Но маленький морлок вдруг потянул носом и резко повернул голову. Лёха увидел страшное детское лицо, перемазанное кровью собачки; челюсть урода ещё рефлективно подёргивалась. «Хватай!» – прозвучала команда в голове у Лёхи, но только он выбросил вперёд руки, как правое предплечье обожгло болью: существо вцепилось в него зубами и продолжало их сжимать. Лёха взревел, как раненый медведь, от дикой рези в руке и, стащив с головы каску, стал молотить ею коварного выродка по морде. Тот отцепился только после того, как каска разломилась напополам, но тут же вонзил зубы в ногу противника. Тяжёлый сапог ударил его в висок, и череп противно хрустнул.

«Тварь… какая…» – простонал Лёха и пнул ногой труп морлочонка. Только случайность спасла горе-охотника от прокушенной вены, по руке текла кровь. К счастью, ногу защитил комбинезон, и, хотя она тоже ныла, ходить было можно. Кое-как при свете умирающего мобильника удалось перебинтовать запястье: для этого пришлось, вскрикивая от боли, раздеться до пояса, разорвать майку и снова одеться. Все эти процедуры жутко вымотали парня, и он из последних сил вернулся к обвалу, отключил телефон и привалился к стене, надеясь проспать до момента освобождения.

Боль пульсировала в прокушенной руке и мешала заснуть. Тогда Лёха вытащил из нагрудного кармана какую-то таблетку и сказал: «Пригодилась, родимая? Зато будет о чём вспомнить на воле». Проглотив её, он обрёл наконец долгожданный покой и спустя минуту уже мерно дышал, склонив буйную голову.

Чья-то тень бесшумно приблизилась к мёртвому детёнышу, обнюхала его и двинулась по запаху к обвалу.

Похмелье

Вид у прибывшей компании был ужасен: мокрые, грязные, убитые произошедшим у них на глазах.

– Дина погибла, – произнесла Мила хриплым голосом. – Лёха сейчас за обвалом, а может быть, и под. Надо его спасать.

Ирена вскочила, нахмурив брови, и коротко бросила:

– Зайди, умойся. Я сейчас подойду и всё сделаю.

Мила ушла в соседнее помещение, а Ирена приказала Крымову и Максу: «Садитесь, мы быстро» и самолично дотолкала их до дивана.

– Погодите-ка! – она нахмурилась. – Вы ранены?

Только сейчас Дмитрий заметил разорванный на левой руке комбинезон. К счастью, рана была неглубокой.

– А это не опасно? – забеспокоился он. – Гангрена там или столбняк.

– Я всё сделаю, – заявила Ирена. – Столбняк бывает от укуса собаки. Мы сейчас обработаем так, что ни одна гангрена не доберётся.

Она столовым ножом разрезала рукав, ловко обработала рану спиртом и аккуратно забинтовала. Затем Истомина достала откуда-то бутылку водки и разлила по двум кофейным чашкам.

– Выпейте, вам надо, – заявила она, посмотрев на Дмитрия. – Вы остаётесь за старшего, выпейте.

Крымов неловко опрокинул кофейную чашку в рот и, собравшись с силами, проглотил. Потом дал другую чашку в руки Максу. Тот пил маленькими глотками и после каждого хватал ртом воздух.

– Ещё? – спросил Дмитрий, но Макс покачал головой.

– Из-за меня, – простонал он.

Крымов неловко приобнял его и потряс за плечи:

– Нет-нет. Так вышло.

Больше ничего путного не приходило в голову.

Наверное, надо было куда-то бежать, действовать, спасать, но сил уже не осталось; подлый диван словно засасывал в себя человека и его мысли.

Ирена с Милой вернулись довольно быстро. Владелица турбюро, как всегда, держала себя и ситуацию в руках.

– Сейчас Мила отвезёт вас переодеться, и вы отправитесь домой.

После всего, что случилось, слово «домой» прозвучало дико.

– А… Лёха и Дина?

– У меня есть силы и средства, чтобы о них позаботиться.

«Позаботиться» прозвучало весьма двусмысленно и рождало плохие ассоциации, но оставшиеся невредимыми экскурсанты ни в какие спасатели не годились. Ирена была права.

– Вот ещё, – добавила она. – Поскольку экскурсия прошла совсем не так, как мы планировали, «Белый квадрат» вернёт ваши деньги.

– Мои деньги? – переспросил Крымов. – Нет, пусть они лучше пойдут на памятник бедной Дине.

– И мои! Мои тоже, – подал голос Макс. – Обязательно.

– Хорошо, – кивнула Ирена, – так и сделаем.

Когда они выбрались на свет божий, их встретило редкое для Петербурга погожее утро – свежее и бодрое, не ведавшее о людских проблемах и несчастьях. Солнце уже сияло вовсю и даже пыталось пригревать. Яркий свет так ослепил выходцев из подземелья, что они некоторое время просто стояли, пытаясь раскрыть сощуренные глаза. Крымов помог Максу добрести до знакомого красного микроавтобуса.

Мила не лихачила, как Ирена: ехала быстро, но по правилам. Дмитрий смотрел в окно на радостный солнечный город и не узнавал его: где-то в глубине его разума плескались комнаты кошмаров и чёрная неизвестность. Они молчали всю дорогу, не зная, как себя утешить, ведь таких чудовищных дней в их жизни ещё не встречалось.

Молчаливая троица подошла к домику на кладбище и встретила полосатого кота Фредди, нежащегося на солнышке на той же самой полуживой изгороди. Взглянув на измученных людей, он сбежал – просто исчез в пахнущей полем траве. Войдя в дом, Мила села за стол в гостиной и замерла, обхватив голову руками, она даже не расстегнула свой комбинезон. Дмитрий помог Максу войти в «комнату для мальчиков» и раздеться. На левом боку юноши он заметил старый шрам, больше никаких повреждений не было. Крымов достал из шкафчика вещи паренька и сказал:

– Давай помогу.

Макс, сидевший в одних плавках на стуле, попытался встать и, словно под тяжестью свалившихся на него бед, медленно осел на пол.

– Что я наделал? – выдавил он.

Крымов подумал, что у него нет никакого подходящего ответа на этот вопрос. Как объяснить человеку, что его заставил совершить убийство неведомый урод? На стенах комнаты висели беспросветные, мрачные репродукции, которые давили и мешали думать. Он перевёл взгляд на Макса и, потрясённый, увидел, как тот сидит, подтянув ноги к плечам и опустив прикрытую руками голову. Тёмные впадины между плечами и головой выглядели в полумраке как пустые глазницы, а треугольник из разведённых голеней и сомкнутых стоп – как кричащий рот черепа. Перед ним сидел человек, напоминавший страдальческий крик. Чтобы избавиться от страшной картинки, Дмитрий набросил на паренька рубашку.

Скрипнула дверь: в дверях стояла Мила. В этой безумной ситуации, в которую они попали, её появление в мужской комнате вовсе не казалось неприличным.

– Переоденьтесь, пожалуйста, в комнате для девочек, – сказала она, – я с ним побуду.

Дмитрий быстро скинул комбинезон и натянул свою одежду; он поймал себя на мысли, что хочет поскорее сбежать, прежде всего – от своих жутких воспоминаний. Туго забинтованная рука горела, но боли не было. Внезапно он вспомнил, как хотел узнать, какие образы украшают комнату «девочек». Несмотря на нелепость и несвоевременность этого желания, он осмотрелся: на стене висела одна единственная картина, большая, яркая и странная. По вечернему голубому небу плыл чёрный корабль с красными разводами. Из пробитого днища высыпались осенние листья, а носовой частью служила живая девичья фигура с птичьими лапами. Корабль был забит до отказа какой-то нечистью, которая смотрела на проезжавший внизу древний автомобиль.

Пройдя из комнаты в гостиную, Дмитрий растерялся, но Мила уже вышла от Макса.

– Ему легче, – ответила она на вопрошающий взгляд писателя. – Я дала ему таблетку успокоительного, и теперь он немного поспит. Там есть плед, – зачем-то добавила она. – Я вызову такси, они быстро приезжают. Извините, что не могу уделить вам время…

– Что вы говорите?.. – перебил Крымов, но она закончила:

– Я должна сама отвезти Макса домой. Всегда должен быть такой человек. Когда я первый раз побывала в комнате видений, в баптистерии, меня отвозила домой Ирена.

Дмитрий молчал, эхо подземных кошмаров возвращалось.

– Ирена всё сделает, не волнуйтесь. Для чрезвычайных ситуаций есть проверенные люди, и она их знает, а вы должны поехать домой и сразу лечь спать. Обязательно! – в её голосе проскользнули просящие нотки. – Помню, как я тряслась целую неделю, и мне снились ужасы, но это пройдёт. Похмелье – вот что это такое. Его надо просто пережить. Продышаться…

Дмитрий взглянул ей в глаза; ему показалось, что теперь он сможет вернуться и продышаться, и он даже нашёл в себе силы сказать ей твёрдым голосом:

– Я сам. Вызову такси и доберусь до дома. Занимайтесь Максом, ему нужна ваша помощь.

Крымов не умел жать женщинам руки, поэтому он как-то старомодно кивнул под слова «До свидания» и вышел на свежий воздух. Калитку Мила не закрывала, и только он выбрался с территории кладбища, как увидел зелёный огонёк случайного такси.

Странно: после разговора с девушкой-гидом Дмитрий почувствовал в себе новые силы, но стоило ему сесть в автомобиль, как он потерял способность сопротивляться «похмелью», как его назвала Мила. Попросив водителя включить кондиционер, он провалился в дремоту.

Возле своего дома Дмитрий очнулся и просто сунул таксисту пятьсот рублей, так и не разобрав толком, сколько он должен. В квартире его встретил верный друг Матвей, он честно прождал гулящего хозяина всю ночь и, встретив у порога, трогательно потёрся о родные брюки. «Только ты меня и понимаешь», – пробормотал разбитый переживаниями Крымов и, не раздеваясь, упал в кровать, прижав ухо к прохладной подушке. Мягко прыгнул в ноги Матвей.

Следующие три дня превратились в сущее мучение: вывернутая наизнанку душа Крымова так тяжело болела, что иногда казалось, её тошнит от одной мысли выбраться на белый свет. Дмитрий вставал только для того, чтобы поухаживать за сочувствующим ему Матвеем, но и спать он боялся. Чаще всего повторялся кошмар, в котором в Петербург прибывал летучий корабль с живой девичьей фигурой на носу: он был полон морлоков, и они наблюдали за людьми сверху, готовые в любой момент высадиться. Страшный десант сопровождали яркие молнии, грохот и штормовые волны на Неве, заливающие город. Иногда появлялся и Голем. Он карабкался на спину обезумевшему Максу, и Дмитрий видел в подробностях голову морлока: прилипшие к черепу мокрые волосы, глаза с огромными зрачками и кривую скобу плотно сжатых губ.

«Крик морлока»

В первый же день приехала Алла и привезла домашней еды. У неё была дружная семья, и она умела хорошо готовить, так что муж и дети прощали ей случайную заботу о подопечных писателях. Как она своим женским чутьём уловила, сколько нужно еды и корма для кота, чтобы Гримушка успел прийти в себя, – неизвестно, но на третий день Дмитрий нашёл в себе силы побриться, приготовить крепкий кофе и яичницу с беконом. Рана оказалась просто глубокой царапиной и уже потихоньку заживала. Крымов открыл ноутбук и стал писать. Матвей по-кошачьи радовался, что хозяин вернулся к нормальной жизни. Выражалось это в том, что он забрался на рабочий стол и спал, пока Дмитрий постукивал по клавишам ноутбука. В час позвонила Алла и, деликатно узнав, что кризис миновал, поздравила с выздоровлением.

Два месяца он работал, как проклятый, пытаясь выплеснуть страх и боль, которыми наградило его подземелье. Под конец Крымов уже так адаптировался, что сделал вычитку и сдал первую часть романа в редакцию. Как-то он даже поймал себя на мысли, что ему интересно и легко писать про морлоков, и посчитал это хорошим знаком. Алла сообщила, что отзывы редакционных ридеров были «сдержанно-восторженными». Дмитрий уже подбирался к кульминации, как вдруг понял, что ему не хватает важных деталей, чтобы довести сюжет до совершенства.

К тому времени Алла уже развила сумасшедшую деятельность, заручившись согласием издательства и обеспечив продвижение в социальных сетях и на библиосайтах. Ещё она завела переговоры с Иреной, у которой, как известно, водились деньги. Результатом стала печать буклетов, комиксов по первой части романа и в перспективе – выпуск пластиковых фигурок морлоков и одной восковой фигуры для офиса «Белого квадрата». Рекламный маховик крутился так, что дул ветер, но нужны были подробности, которые знал только специалист. То есть… сталкер Мила.

Крымов испытал ощутимые затруднения перед тем, как решился побеседовать с гидом: в конце концов, воспоминания не сулили им обоим ничего хорошего. Но контакт был необходим, поэтому Дмитрий обратился к Алле, а та через несколько минут скинула ему номер Милиного телефона.

Встретиться договорились в кафе Дома Книги «Зингеръ». Во-первых, оттуда был чудесный вид на скверик Казанского собора с фонтаном, а во-вторых, тщеславный, как все писатели, Крымов надеялся, что Мила «случайно» заметит на полках крупнейшего петербургского магазина его книги.

Удивительно повезло с погодой: стоял умеренно тёплый августовский день. Кое-как приткнув автомобиль на Площади Искусств, Дмитрий прошёл мимо памятника Остапу Бендеру и вышел на набережную канала Грибоедова. Здесь он встретил несчастного вида старушку, которая, похоже, узрела в нём своего спасителя. Бабуля продавала небольшой букет алых маков, видимо, последний из дачного улова, и небезосновательно боялась встречи с полицейскими, которые, мягко говоря, не жаловали самодеятельную беспошлинную торговлю в центре города. Старушке приглянулось мужественное лицо Крымова. Она вскрикнула: «Молодой человек! Ну, купите же вашей даме букетик маков!», и выстрел наудачу попал в цель. Крымов подумал, что Миле будет приятно получить такой неофициально-полевой букет, а кроме того, мужчина после сорока чувствительно реагирует, когда его называют «молодой человек».

Поскольку встреча много значила для писателя Гримма, он заранее зарезервировал столик рядом с пышным деревом в кадке с видом на колоннаду собора и памятник Кутузову. Пришёл он за десять минут до назначенного времени, заказал себе сливочный Рафф – кофе с ванильно-сливочной пенкой – и попросил у официантки вазочку для цветов. Прибытие Милы произвело впечатление на мужской контингент кафе: на ней была белоснежная блузка, подпоясанная рыжим пояском, и светло-коричневая свободная юбка чуть выше колен, в левой руке она сжимала рыжий клатч. Всё это отлично сочеталось с тёмно-каштановыми волосами и выразительно подведёнными бровями.

– Добрый день, дорогая Мила! – вскочил со своего места Дмитрий и придержал спутнице стул. – Это для вас, – он показал на пузатенькую вазу с красными маками. – Вы заметили, как все кавалеры повернулись при вашем появлении?

– Значит, я не зря всё утро выбирала наряд, – улыбнулась в ответ девушка. – Ирена сказала, что вам нужны консультации, чтобы закончить новый роман…

– Да, но давайте не станем относиться к нашим «консультациям» слишком официально, сначала закажем десерты и кофе!

Они так и сделали, добавив в заказ по бокалу домашнего вина. Как оказалось, Мила тоже любила ваниль в кофе, и это отчего-то умилило Крымова.

– Так это вы – автор популярных романов «Проклятый глаз» и «Убийственные фотографии»? – пытливо спросила она. – И ваш литературный псевдоним Гримм?

Что ещё нужно мужчине-писателю? Признание – ключ к его внутренним дверкам. Дмитрий коротко рассказал о своих успехах.

– Обязательно прочитаю ваш роман, – пообещала Мила. – Кстати, как вы его назвали?

– «Крик морлока». Вам нравится такое название?..

Она подумала:

– Да, вполне.

Крымов вздохнул:

– Простите, но я так и не знаю, что произошло с тех пор, как мы расстались. Что с Лёхой?..

Она распахнула ресницы:

– Не знаете?! Алла вам ничего не говорила?

Дмитрий замялся:

– Я был погружён в работу. После «похмелья»…

– Понимаю, – кивнула она. – Лёху не нашли.

– Вообще?!

– Вообще. Обнаружили расколотую пополам каску и кусок белой тряпки в чьей-то крови.

– Как объяснили родственникам? – осторожно спросил Крымов.

– Никак, – Мила увидела немой вопрос в глазах собеседника и продолжила: – Лёха представился в фирме вымышленным именем, точнее, фамилией; наверное, его всё-таки звали Алексеем. Паспорт для оформления не требовался, он же не за границу собирался. Оплатил путёвку – и всё.

– Как это странно… Что же стало причиной обрушения?

– К сожалению, трудно сказать; обвалилась часть потолка, хотя подземелье сделано на совесть, – это Георгий Петрович отмечал ещё в советское время. Возможно, случайность, но я думаю, что не обошлось без Лёхиного вмешательства.

Крымов помолчал: неуёмный парень действительно мог спровоцировать обвал.

– А Дину похоронили красиво, это Ирена рассказывала: много народу, она – прекрасная, как Панночка; почти все плакали, называли ангелом… Говорят, что на памятнике она будет выглядеть, как мученица, с поднятой вверх головой… – Мила осеклась и глотнула вина.

– А что же родные?

Мила поняла вопрос.

– Ирена всё уладила: добавила на похороны ваши и Макса пожертвования, а кроме того, все экскурсанты были застрахованы фирмой на круглую сумму. Документы у неё в порядке, клиенты давали согласие на полное подчинение командам сталкера, есть видео, так что адвокаты не дадут в обиду «Белый квадрат». Но дело не в этом; Ирена сумела так повернуть, что все поняли: Дина умерла, как героиня трагедии. Теперь, кажется, театр собираются назвать её именем – театр Дины Колианиной.

– Звучит неплохо, – неуверенно кивнул Крымов. – Значит, Ирена не потеряла свои деньги.

– Однако и вы с Аллой не теряли времени даром, – пригвоздила его сталкер.

Его уязвил этот выпад, и очень хотелось достойно ответить, но ничего не приходило в голову, тогда он попытался изменить направление разговора:

– Что же сказала полиция?

– При чём здесь полиция?

Дмитрий опешил:

– Дина умерла насильственной смертью, – это же не скроешь!

– Официально она погибла в результате несчастного случая; Ирена переместила её на одну из ближайших строек, а потом вызвала «скорую».

– Это какой-то кошмар! – резко понизил голос Крымов. – Столько людей знают, что это неправда.

– Дмитрий, – сказала Мила твёрдым голосом, – вы хотите, чтобы Макса посадили за убийство?

– Нет, конечно.

– Никто из тех, кто знает правду, этого не хочет. Вы хотите сломать парню жизнь? Или объяснить инспектору полиции, кто такие морлоки?

Ситуация сложилась ужасная, но, как ни крути, сталкер была права.

– Но как к этому относиться?

– Что вы имеете в виду?

– Не поверю, что вы не задумывались над тем, какой вред могут принести морлоки. Ведь они не просто хищники, как мы имели возможность убедиться: они способны подавлять человеческую психику. Скорее всего, ночью они нападают на бомжей или беспомощных людей, на детей, в конце концов! Этого нельзя исключать, согласитесь. Что если прямо сейчас где-то под Домом Книги по вечно тёмным катакомбам пробирается Голем?

– Что же вы предлагаете? Взорвать подземелье или выслать гвардию с пулемётами? А, может, сравнять с землёй уникальные комнаты и всех потравить газами?!

Дмитрий не ожидал внезапной агрессии от симпатичной женщины, сидящей напротив.

– Зачем же газами? – пробормотал он.

– А затем, что вы пришли к ним, а не они к вам! Они защищались, как могли; дикая природа тоже не прощает пришельцев. Думаете, в Африке львы ходят и улыбаются, а крокодилы не лопают людей?

– Так то в Африке. Откуда в Петербурге «дикая природа»?

– Оттуда! – грубо оборвала Мила. – Вы же писатель; как вы не поняли, что Заповедник мог появиться только в одном городе, в единственном месте на Земле – в Санкт-Петербурге? И корень этого явления – в истории города, которую я вам рассказывала.

Крымов сдался:

– Хорошо, хорошо. Я спросил ваше мнение и не собираюсь ничего разрушать. А что там с Максом?..

– Вы и этого не знаете?

Мила округлила глаза.

– Ну да, – Крымов смешался. – Я писал…

На самом деле, ему было стыдно, что он совершенно не интересовался судьбой товарищей по несчастью.

– Ну ваша Алла даёт… – девушка покачала головой. – У Макса сейчас примерно та же терапия, что и у вас: он пишет программу для компьютерной игры «Голем. Из тьмы веков». Он же программист, как вы помните. Все права на игрушку у «Белого квадрата», и, скорее всего, в ближайшее время Ирена попросит вас прописать сюжет.

Дмитрий нахмурился: «Чёрт знает что! Подземелье не отпускает меня», но вслух спросил:

– Вы всё ещё водите?.. Экскурсии?

Она опустила глаза:

– Сейчас нет, но группа уже набирается.

Поразительно: ни один из участников кровавой экспедиции не смог расстаться с Заповедником. Даже Алла, имеющая к нему отдалённое отношение.

Дмитрий допил ароматный кофе и решил закончить с вопросами, ради которых затеял это необычное свидание.

– Вы рассказывали, что после революции старообрядцы пропали, якобы из-за преследований и репрессий. Но они же могли прятаться под землёй?

– Могли, но только недолго: ходы рассчитаны на внезапное бегство или на проведение тайных ритуалов, а жить там мало кто сможет.

– А как же морлоки?

– В своих записках Георгий Петрович высказал крамольную мысль, что кое-кто из укрывшихся от внешнего мира под влиянием мутаций превратился в новый человекоподобный вид. Думаю, генетикам придётся поломать голову над этой загадкой.

– Любопытно. Скажите, пожалуйста, что было на второй плите у выхода к психиатрической больнице? Вы обещали нам какой-то сюрприз, но не успели показать?..

Мила вздохнула:

– Там, в конце надписей на неизвестном языке, видно древнее изображение морлока. Следовательно, кое-кто из этих существ появлялся ещё в девятнадцатом веке!

– Да. Это впечатляет, – произнёс Крымов. – Могу даже похвастаться, что кое-что мне удалось угадать в своём романе.

– Не стану выпытывать, чтобы не испортить впечатление во время прочтения, – великодушно сказала Мила. – Но и у меня есть к вам пара вопросов.

– Постараюсь ответить профессионально, – пошутил Дмитрий.

– Вы рассказали про подвиг Дины?

– Да. Я изменил все имена, кроме Дининого, – это дань её светлой памяти.

– Спасибо, это тот поступок, которого я от вас ждала.

У Крымова потеплело в груди, но оставался ещё один вопрос.

– Что случилось с Лёхой в вашей книге? Он погиб?

– На языке литераторов это называется «спойлер», но вам я отвечу: в книге он назван кличкой, которую сам упомянул, – Пират. Его отрезает от друзей, и он сражается с морлоком один на один.

– И?..

– И – в смертельной схватке побеждает.

Она взглянула на писателя чуть насмешливо:

– Наверное, читателям понравится, но вам не кажется, что вы сочиняете утопию?

– Нет, – покачал головой Крымов.

– Значит, Лёха… извините, Пират победил и исчез?

– Нет. Не хотел говорить, но придётся: Пират попытался выжить в Подземелье и сам стал морлоком.

Возникла довольно долгая пауза. Дмитрий испытующе смотрел на Милу, а та маленькими глотками допивала вино. Затем она внимательно посмотрела на него и кивнула:

– Простите. Теперь я вижу, что вы – хороший писатель.

– Спасибо за комплимент, – улыбнулся польщённый собеседник.

Повисло молчание, и Крымов вдруг испугался, что на этом придётся заканчивать разговор. Поэтому он показал на вазочку с маками, стоящую у самого окна, и сказал заговорщическим тоном:

– Видите, как по дну вазы плывут облака? Приглядитесь: они плывут вверх ногами.

Мила некоторое время смотрела на воду, как заворожённая, а потом повернула к Дмитрию радостно-удивлённое лицо и кивнула.

Теперь у них был ещё один общий секрет.

Внезапно девушка побледнела и уставилась в угол кафе, схватив Крымова за руку. Он посмотрел туда же, беспокоясь, что её кто-то напугал, но там всего лишь стояло ещё одно дерево в кадке. Мила судорожно вздохнула.

– Что с вами? – испугался писатель.

– Мне показалось… – отозвалась она. – Прямо сейчас: маслянисто-чёрная вода, в которую упал Голем, убивший Дину. Дрожащая, испачканная кровью поверхность. А потом – крик морлока.

Дмитрий с тревогой смотрел на Милу, ухватившую его за руку; он чувствовал, как пульсирует кровь в уже зажившей ране.

– Вам показалось, это пройдёт.

Но Мила осталась мрачной и на простые вопросы отвечала невпопад. Она вдруг взяла из вазы цветок и принялась медленно обрывать ему лепестки.

– А ведь вы правы: ничто не стоит человеческой жизни. Дина и Лёха снятся мне по ночам. А вам?

– Нет, – мотнул головой Крымов, вспоминая, как споро у него шли дела с романом. – Я уже так восстановился, что мог бы снова спуститься в подземелье.

– Вы правы, – повторила она, словно не слыша его, – морлоки смертельно опасны, и, возможно, следует просто отказаться от экскурсий и закрыть это направление навсегда. Так и скажу Ирене: «Не буди лиха: мало тебе двух смертей?»

– Не торопитесь, Мила, всё не так плохо… – попытался успокоить её Дмитрий.

– «Не так плохо»? – она повысила голос. – Насколько должно быть плохо, чтобы всё прекратить?! – За соседними столиками на них стали оборачиваться. – Я – единственная, кто всё знает. Просто теперь не будет сталкера.

Девушка уронила на лепестки голый стебель и вскочила:

– Спасибо за угощение и цветы. Надеюсь, ваша книжка покорит читателей.

Она подхватила клатч и вышла из кафе, не оглядываясь.

Заиграл мобильник. Это звонила Алла:

– Привет. Первый том у оптовиков идёт «на ура», все ждут феерического финала. Ты всё узнал у Милы?..

Под впечатлением недавней сцены Крымов ответил с трудом:

– Да, я всё узнал. Скинь мне, пожалуйста, телефон Ирены.

– Тянет егеря в заповедник? – усмехнулась Алла. – Сейчас отправлю.

В ожидании смски в голове Дмитрия молниями проносились мысли: «Только сейчас я смог написать что-то стоящее, благодаря этим катакомбам; они меня выдернули из тухлого прозябания. Там же ещё прорва сюжетов чуть ли не в каждой комнате. Никак нельзя позволить ей…»

Когда он набирал номер Истоминой, его рану дёргало.

– Добрый день, Ирена. Это Дмитрий.

– Добрый день, я вас узнала.

У неё был ровный приятный голос.

Крымов кашлянул:

– Мила собирается отказаться от экскурсий в Подземелье.

– Вот как? – задумчиво произнесла она. – А почему вы мне говорите об этом?

– Я считаю, что она поторопилась с решением…

– Я тоже так считаю. У вас есть какие-то предложения?

Он колебался:

– Может быть, дать ей отпуск, чтобы она подумала?

– Может быть. А вы могли бы выступить в роли сталкера?

Дмитрий опешил от такого напора, но смело ответил:

– Можно попробовать.

– Отлично! Я позабочусь о Миле.

Это Крымову совсем не понравилось:

– Что значит «позабочусь»? В психушку упрячете или… вообще… – он не договорил.

Послышался смех:

– Мне кажется, вы неплохой сочинитель, но есть вполне цивилизованные способы. Например, отправить её гидом в джунгли Мексики по пирамидам ацтеков или что-то в этом роде. С прибавкой к жалованью.

Писатель с облегчением вздохнул:

– Другое дело. Только как вы её из России выгоните?

– Скажу, что после консультаций с юристом оказалось, что видео не отражает попыток Милы спасти Лёху и Дину. И лучшим выходом для неё будет временная эмиграция. Или придётся стать ответчиком в уголовном деле.

Хитра была Ирена со своими подходцами, но её предложение слегка успокоило совесть Крымова.

– Только есть проблема: записи Манычева. Весь фактический материал спрятан у Милы; вряд ли она отдаст нам его добровольно…

– Не беспокойтесь: копии записей есть и у меня.

Дмитрий оторопел:

– То есть как?

– То есть я как специалист по экстремальному отдыху не исключаю, что гид может пострадать во время экскурсии. И принимаю меры для сохранения тура.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что у меня есть снимки тетради Манычева, – оборвала его Истомина, – и не обязательно выносить всё на люди. Уверена, что мы понимаем друг друга. Не переживайте: у меня есть планы по экранизации вашего романа. Кроме того, мы подключим иностранные турфирмы. В Заповедник будем посылать людей с оружием с усыпляющими пулями (твари нужны нам живыми). Это существенно повысит цену экскурсии, но иностранцев только подстегнёт. Вы всё сделали правильно.

После разговора с Иреной Дмитрий чувствовал себя отвратительно. Рану саднило, и ему казалось, что он продал душу дьяволу. Или… сам превратился в морлока. Но он знал, что не мог поступить по-другому.

Нижний Новгород

Улица Рождественская неразрывно связана с именами российского купечества. Братья Блиновы торговали солью и мукой; старообрядцы Бугровы также были хлебопромышленниками, строили дома. Купцы входили в число крупнейших благотворителей России, они отдавали значительную часть своего дохода на устройство в городе канализации и водопровода, прокладывание телефонных сетей и электрических кабелей, строили и финансировали больницы, богадельни, приюты, гимназии. Дети Н. А. Бугрова умерли в младенчестве, и его наследниками стали племянники: сестра младшего Бугрова была замужем за Н. А. Блиновым.

В XXI веке на YouTube появилась загадочная видеозапись: кому-то удалось заснять появление призрака в так называемом Блиновском пассаже, доходном доме на улице Рождественской, выстроенном для братьев Блиновых…

На обратном пути

Ольга Лисенкова

В этот тёплый весенний день они сидели за крохотным столиком возле кафе: Яне захотелось на свежий воздух. Вроде как уголок Франции: круассаны и ароматный кофе, да и цветами торговали тут же. Ничего, что тротуар шириной метр и на нем столик полметра на полметра. Алексей, широкоплечий и массивный, как медведь, перегораживал дорогу пешеходам и скептически смотрел на изящную чашечку, в которую помещалось полнапёрстка кофе. Круассан был более стандартного размера, но цены на всё это – поистине парижские.

– Город у нас старинный, – в запале говорила Яна. – Легенд видимо-невидимо. Чего все прицепились к Кремлю-то? Ну забила девушка целую рать коромыслом, хотя я лично в этом сомневаюсь. Какие там враги были, чем они были вооружены, если одна девица с ними справилась без оружия? Ладно. Предположим. То, что кого-то в стену живьём замуровали, вообще неудивительно. В Европе в каждом городе так рассказывают, и разгадка проста: на самом деле замуровывали. Разве ж это легенда? Это гадость, гадость! А библиотека Ивана Грозного, которая якобы в Кремле у нас спрятана? Люди, ау! Искали, искали, копали, копали, ничего не нашли. Это пустышка.

– Но Кремль на открытке хорошо смотрится, – вяло возражал он. – И на плакатах.

– На биллбордах? Да там что угодно хорошо будет смотреться, только не надо на дизайнере экономить. Вот Рождественская. Вот. Тут и туристы с теплоходов, и всякие разные, центр города. – Она повела рукой. Кафе, где они пировали, располагалось как раз на этой старинной улице. – Тут в каждом доме – клад. Я фигурально выражаюсь. Из каждого дома можно сделать конфетку. А уж если отремонтировать и легендами обложить! Я фигурально выражаюсь.

– Ну церковь красивая.

– Строгановская? Не только красивая, она вообще уникальная. Знаешь легенду? Ага, Строганов позвал к себе мастера – безымянного, заметь, – который эту красоту сотворил, и спрашивает: а лучше можешь? Тот говорит, могу. И тут Строганов его раз – и ослепил. Строганов! Не Иван Грозный! Восемнадцатый век, православный храм! Вы с ума сошли все, что ли? Свистнули легенду о зодчих собора Василия Блаженного и себе присвоили. Своих нету, что ли?

Ему эти разговоры были скучноваты, но Яной он неизменно любовался, особенно когда она горячилась, как теперь. Глаза её светились, щёки румянились, а ореол золотых волос, удерживаемый тонким ободком тёмных очков, превращал её в настоящее лучистое солнышко. И хорошо, что злится она не на него, что его это не касается.

– …Так ты мне поможешь? – спрашивала она тем временем.

Он очнулся.

– Чем? Что? Прости. Ты такая красивая, я засмотрелся просто.

Её серые глаза гневно сверкнули. Он положил свою лапу на её запястье:

– Правда. Ну повтори ещё раз, что тебе стоит.

– Я говорю, поможешь ты мне или нет?

– Да без вопросов. Что делать надо, я не понял.

Алексей знал, что Яна немножко повозмущается и всё ему разжует. Она была как солнечный зайчик: то тут, то там, скачет легче лёгкого, болтает о том и о сём, он просто не успевал за ней. Ну что делать, если он такой увалень, – зато крепкий и надёжный.

– Мне надо улицу Рождественскую пропиарить, понимаешь? Тут же не только церковь, тут вся история Нижнего как на ладони. И Бугровская ночлежка, о которой Горький писал в своей пьесе, и особняк дочки «Пиковой дамы». И Короленко тут, и Маковский. Рестораны, хостелы, кафешки, ну что ещё надо.

– И три матроса идут выпить к Речному вокзалу.

– И пусть идут! Вся история, вся, всё гармонично, ничто друг другу не противоречит, всё переливается одно в другое. Как бриллианты, как ожерелье!

– Я-то что могу сделать?

Он работал простым охранником, дежурил ночью в службе занятости. Да, это было в старинном здании на Рождественской. Насколько он знал, ничего особенного в этом месте никогда не происходило, так, памятник архитектуры. Маковский жил, Горького провожали, телеграф ещё был, банк, склады… По мелочи.

Ну, то есть это исторически ничего особенного не происходило, а в рамках его заурядной жизни именно тут произошло главное – он познакомился к Яной, которая заскочила к своей маме, сотруднице службы занятости. В его жизни зажёгся яркий свет.

Маме-то, Елене Николаевне, он, кстати, приглянулся. Она его привечала и приносила для него пироги. В общем, наверное, не против была, чтобы они с Яной встречались.

– Сделай мне легенду Рождественской, а, чтоб все говорили?

– Да как?

– Вместе подумаем.

– Ну… давай.

Он никогда не мог ей отказать, о чём бы ни шла речь, о напёрстке тошнотворно-горького кофе по такой цене, за которую на распродаже можно было бы купить неплохие джинсы, или об… чего она бишь от него хочет-то?

Он поморгал, потёр лицо руками. Не успевал он за ней.

– Давай сначала, а?

*

Оказалось, что у Яны уже есть план (разумеется). Она придумала «нарисовать на коленке» каких-нибудь призраков и запустить их на улицу Рождественскую. А что, место старое, призраки должны быть. К Строгановской церкви цепляться не захотела, всё-таки православный храм и привидения сочетаются не так чтобы очень. Ночлежка – ну какие там призраки, бомжей и проституток? Неохота иметь с ними дело. Вот Блиновский пассаж, где Алексей работал охранником и в службе занятости трудилась её мама, по её мнению, подходил идеально.

Прекрасный дом красного кирпича с резной башенкой. Внутри и то есть балконы. Красотень. Конец девятнадцатого века. Чего там только не поперебывало – и магазины, и рестораны, и гостиница, и телеграф, и склады, ну и всякие фирмы, по-тогдашнему сказать – конторы и предприятия. Потом коммуналки. Да и за сто с лишним лет неужто там не зацепились хоть чьи-то духи?

Да, она уже почитала о Блиновском пассаже. Там никого не убили и не замучили. По крайней мере, в архивах об этом ничего нет. Ну и что. Призраки не обязательно люди, погибшие страшной смертью. Может, это просто отголоски прошлого. Весёлые такие, красивые. Может, даже и дети играют.

– Откуда я тебе детей возьму?

– Да не надо детей-то! Надо поумнее к делу подойти. Смотри, ты же по ночам там, бывает, один сидишь. Давай снимем на камеры видеонаблюдения какую-нибудь, я не знаю, белую дымку, и ты расскажешь всем, как видел привидения. И вот запись, пожалуйста, мы её в телик пропихнём, у меня друг там работает. Сразу сенсация! Главное – чтобы ты тоже сыграл поубедительнее. Мол, мороз по коже, парализация членов…

– Чего?

– Ни рукой, ни ногой пошевелить не мог, когда их увидел. Весь стоял объятый непонятным страхом.

– Ну, Ян…

– Ладно, я тебе текст напишу, мы с тобой порепетируем, всё нормально будет. Камеры видеонаблюдения же у тебя там есть?

– Ну конечно.

– Вот и здорово. Запустим такую машинку, пшшш! – знаешь, как на эстраде дым пускали.

– Не, не пойдёт. У нас противопожарная сигнализация живо сработает.

– Вот блин.

Яна задумалась. Постучала по каменной столешнице чашкой-напёрстком, заглянула туда в надежде, что кофе ещё остался. Из кафе выглянула официантка – эта хотела втюхать им ещё своей отравы по космической цене. Алексей отвернулся.

– А тепловая пушка? Ведь она тоже мощно дует, если её нормально настроить. Я даже знаю, где взять.

– Но дым-то она же не выпускает.

– А нам тогда дым не нужен. Запустим какой-нибудь пакет полиэтиленовый, пусть летает. Будут такие очертания… ммм… Ну и ты поддержишь со своим рассказом.

Как всегда, она уже всё решила за него, за них обоих. Но идея была странной. Его точно уволят.

– Ян. Уволят меня.

– Ну и пусть. А мой проект примут. Я тогда буду хорошую зарплату получать. Брендмейкер – это звучит, да? Сейчас это в тренде. Тренды-бренды, шерри-бренди.

– Ян, ну уволят меня. Или я сам уволюсь, все же смеяться будут и пальцем тыкать.

– Ну пусть уволят, я тебя сама на работу возьму тогда! У нас знаешь сколько работы будет! Рождественская вот какая длиннющая, там легенд немерено, а мы туристический потенциал Нижнего как поднимем, как все премии за это получим!

Он поморщился. Работать на неё? Не так он видел себе их будущее.

– Ян, ну что за…

– А я за тебя замуж тогда выйду, – сказала она быстро.

И он, конечно же, сдался. Куда бы он делся.

***

Они сделали всё ровно так, как намечтала Яна в уличном кафе.

Приволокли ему на работу тепловую пушку, он отговорился тем, что в здании ночью ужасно холодно, а Яна как-то согласовала это с его начальством, похлопав ресничками. Алексей придумал, как закрепить сверху незаметную нитку, на которой можно будет двигать пакет, чтоб его не сдуло к чертям собачьим.

Они провели первую ночь в репетициях, направляя струю тепловой пушки то туда, то сюда, таская пакет по залу так, чтобы казалось, будто в кадре танцует белёсая фигура. Призрак. Ну и что, что под потолком, зато перемещается по воздуху то выше, то ниже, сразу видно, что нематериальная. Первый пакет Яна забраковала, притащила тюлевую ткань – и сидела-шила, чтобы казалось, что у призрачной дамы пышная юбка. Выдумщица.

Потом ему пришлось ещё стирать эту дурацкую запись с камер, перекрывать старым роликом, где ничего не происходит.

Тюль тепловая пушка отдувала плохо. Яна сказала, что попросит у знакомого маленький дрон. В следующее дежурство репетировали с дроном, едва не разбили его, хотя потолок в историческом здании и был на высоте. После репетиций у них в запасе оставалось ещё время, и они проводили его на продавленной кушетке в уголке, рядом с трясущимся от старости холодильником. Целовались. До умопомрачения.

Потом Яна исчезала, чтобы её не застал утром начальник.

Умопомрачение оставалось.

И вот наступила роковая ночь. Яна уже не показывалась перед камерами, чтобы никто не говорил о манипуляциях с записями. Хихикая в ладошку, она командовала из «слепой зоны», а он послушно запускал дрон. Призрак как призрак. Что тут такого. Вихляется туда-сюда перед камерой.

Потом Яна инструктировала его, заставила прямо наизусть выучить: видит, мол, иногда силуэты, как увидит – сразу трясётся весь от страха, хотя они ему ничего не делают. Женщина полупрозрачная по коридорам ходит, слышится, будто плачет навзрыд. Сквозь стенки просачивается как нефиг делать. А иногда будто дети бегают, топочут, да наряжены по-старому. В общем, и удивляться нечему, старинный дом, старинная улица, старинный город. А с другой стороны, ну его, такую работу, ещё инфаркт к тридцати годам огребёшь с такими паническими атаками.

Потом начался кошмар.

Ничего мистического, сплошной реализм. Телевидение! Ролик с камер прокрутили несколько раз, созывали «экспертов», с умным видом рассказывающих о полтергейстах, барабашках и прочей нечисти. Глядя на них, Алексей всерьёз подозревал, что и им речи сочинила Яна, и заставила выучить. Она заставит.

С работы, конечно, пришлось уволиться. Начальство подозревало мухлёж, а напрямую ему сказали, что в охраннике с расшатанными нервами не нуждаются: то у него галлюцинации, то какие-то страхи потусторонние, тьфу, а не мужик.

Ролик, конечно, попал и в интернет. Сколько было обсуждений на каждой площадке, сколько версий! Конечно, находились умники, которые попадали сразу в точку, но были и те, кто верил. Или это тоже была команда поддержки Яны, которым она промыла мозги. Прославился на весь мир.

Алексей сидел дома, не знал, куда податься. Путь в охранники ему был заказан, а Яна пока ещё не выиграла свой грант. Поэтому он сидел, смотрел «Дом-2» и прочую лабуду. На улицу даже выходить не хотелось: только выйдешь – непременно подойдёт какой-нибудь чудик и начнёт втюхивать за позапрошлый век.

Устал он от позапрошлого века. И от прошлого века устал тоже. По Яне соскучился.

Ей теперь было не до него. То трубку не брала, то не перезванивала, то телефон отключала. А один раз так и не включила. Он уж набирал, набирал её номер – всё «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». А он даже не знал, где она живёт.

Наверное, грант ей никак не одобряли, и Яне было стыдно за то, что из-за неё он потерял работу и она пока не может его трудоустроить.

Оставалось только собраться с силами и двинуть в службу занятости населения – к Елене Николаевне. Но и там его ждала неудача. Елена Николаевна, как и он, уволилась с работы, а куда она ушла – никто не знал.

– Что, Блинов, кинула тебя невеста? – сказали ему ехидно. – И тёщенька кинула, без пирожков оставила? Ну конечно, раз у парня глюки, хреновый из него муж.

Он промолчал, хотя хотелось зарычать, как медведю-шатуну. Краска бросилась ему в лицо. Так Яна не собиралась прославлять Нижний Посад, или Нижний Базар, сиречь улицу Рождественскую, она же Большая Козьмодемьянская, она же Кооперативная, она же Маяковского. Яна хотела выставить его на посмешище, и только. Нет, наверное, она действительно планировала подать на грант, иначе к чему столько суеты? Но ничего не вышло.

Он вышел на Рождественскую. Начинало темнеть. К счастью, теперь здесь устроили на пол-улицы пешеходную зону, иначе он угодил бы под машину. Сейчас он брёл себе нетвёрдой походкой, поглядывая на красивые фонари «под старину». Хрустел под ногой неожиданный весенний ледок. Прогромыхал мимо экскурсионный трамвай – первый трамвай России.

Пропала Яна, скрылась от греха подальше Елена Николаевна, рухнули все его надежды на нормальную жизнь. Ни с работой, ни с семьёй не получилось ровным счётом ничего. В ушах звенел Янин приглушённый смех. А ведь всё почти сложилось! Ещё немного – и они бы вместе с радостью обустраивали родную улицу, с которой была связана вся судьба. Но нет, он обманывал себя, ничего такого у Яны на уме не было, мимолётные обещания, пустые поцелуи. Угас его солнечный зайчик. Без света не станет и тени.

Тяжело, тяжело, как свинцовое облако, обволакивала его вековая память, волна за волной набегала, вот-вот собьёт с ног. Возвращалась, возвращалась к нему.

Солнце уходило, пряталось, скрывалось. Больше он не увидит Яну, больше он не увидит солнца, не в этой жизни. «Тень, знай свое место».

Духи предков, купцов Блиновых (три брата, и каждый – почётный гражданин Нижнего Новгорода), как будто реяли за его плечами, гнали вперед, осыпая упреками: не порадел-де, ничего не сделал ни для Посада, ни для города, пошёл за белозубой улыбкой, за искорками в глазах, послушался легкомысленной девчонки, растратил даром свой короткий век…

Знакомые фасады плыли и сливались перед его глазами. Нарядные гостиницы, банки, доходные дома. Голубой с белыми колоннами и вазонами – купца Пятова, серый кирпичный, с литыми фигурами, – Рукавишникова, дальше, с колоннами и балконами, – Заплатина, потом доходный дом купца Переплётчикова с жёлтым фасадом и чёрными лепными масками… Имена плясали в голове, как заклинания. Несколько раз он сбивался с дороги, путался, налетал на жёлтые бетонные полушария, не пускающие автомобили на тротуар. Сквозь образы отреставрированных домов с аляповатыми витринами кафе и навязчивыми рекламными баннерами проступали настоящие лики зданий, такие, какими они были задуманы хозяевами и зодчими…

Добравшись почти до Скобы, Алексей спохватился, развернулся. Взял курс на дом с флюгером и буквой «Б» на медальоне башенки, что красовался на углу Рождественской и Троицкого переулка, как раз напротив дома купчихи Паниной с жёлтым фасадом. Хозяин этого особняка, мукомол, хлебопромышленник и купец, миллионер и меценат Николай Бугров был внуком основателя династии Петра Егоровича, и с Блиновыми в сродстве. При жизни он заботился о людях, первым выстроил центральный водопровод с канализацией, поддерживал дома призрения и ночлежные дома, условия труда наладил на своих заводах. И посейчас опекал он Нов-Град Нижний. Именно к нему следовало Алексею направить теперь стопы.

Ничего не знают люди о призраках, машут пакетами, катают тюлевые занавески…

Звонить или стучать не понадобилось, он легко проскользнул сквозь запертую дверь. Пора насовсем стать тем, кто он и есть на самом деле… тенью, тенью.

Встретил его, как всегда, портрет купца в парадной. Широкоплечий, с густой седою бородой, он смотрел на гостя сурово.

– Прости, Николай Александрович, – покаялся Алексей, отвесив поясной поклон. – Не сумел я порадеть о людях и о Посаде Нижнем. Да и сам вкорениться не смог, не успел. Подвела меня любовь окаянная.

Любовь, любовь, единственный путь, которым может пройти тень, чтобы укрепиться среди живых. Затянулась тропинка, оказалась мороком.

Отворилась дверь во внутренние покои. Вспыхнул свет в старинных зеркалах, в которых гость уже не отражался.

– Ну что ты, Алексей…

– Подвёл я вас, дядюшка, и своих пращуров подвёл.

– Ведь завещал тебе прадед, помни о нашей чести…

– Хотел я… Но не сумел. Нет теперь света, и тени не будет.

Гость опустил повинную голову. Когда теперь кто из теней в мир живых войдёт, неведомо… Думал Алексей, что обманом сумеет и любовь завоевать, и право на жизнь, но поманил его солнечный зайчик – да сгинул, не было любви, а ложь осталась. Придавила могильным камнем.

– Не тот огонёк ты за свет посчитал… Ладно. Поднимайся. Срок твой, видно, вышел.

Простил.

Алексей выпрямился, взлетел по высокой лестнице, к башенке – и чёрной птицей через реку, только его и видели.

Обнинск, Калужская область

В начале XX века железнодорожному разъезду №15 в Калужской губернии было присвоено название «Обнинское» по фамилии семьи, владевшей большей частью земель вокруг.

Виктор Петрович Обнинский, человек непростой судьбы, видный общественно-политический деятель, депутат первой государственной Думы Российской империи от Калужской губернии, журналист, автор ряда книг. В 1908 г. прошёл посвящение в масонскую ложу…

Усадьба Турилки, больше известная под названием Морозовская дача, – одно из старейших зданий города Обнинска. Усадьба построена на рубеже XIX—XX вв. в новоанглийском архитектурном стиле. В настоящее время из-за неразберихи с правовым статусом имущества не реставрируется. Архитектурный памятник Серебряного века до сих пор не превратился в руины благодаря стараниям неравнодушных граждан: краеведов, волонтёров.

Иногда в полуразрушенном здании, в маленьком окошке у самой земли, появляется огонёк…

«Не обещался ли еси иной невесте?[5]»

Екатерина Зорина

Свадьба

Ника ждала церемонии с нетерпением. Она полюбила отставного поручика Ковалевского раньше всех, даже раньше Маши. Высокий, темноволосый, с офицерской выправкой, гордый, неприступный, с прозрачными серыми глазами – настоящий герой, её герой. Он часто являлся к отцу с отчётами, новыми идеями: умный, серьёзный. И то, что Андрей выбрал сестру, было так нечестно, несправедливо. Как же Ника терзалась, теперь всё в прошлом. Она невеста, а он жених. Всё так, как и должно было быть с самого начала. Правда, иногда, чаще перед сном, в голове возникали нехорошие, тёмные мысли – может, она виновата в смерти Маши? Ведь Вероника больше всего на свете желала, чтобы та… чужая свадьба не состоялась: даже в молитвах просила. И вдруг у сестры внезапный приступ аппендицита. Андрей тогда так и не смог подойти к гробу…

В комнату вошёл обожаемый Пётр Аркадьевич. Известный во всей России строитель железных дорог на самом деле приходился ей дядей, а не отцом. Ника рано осталась без родителей, и семья Борюсовых взяла её на воспитание. Жёсткий, честный и требовательный с другими, он никогда ни словом, ни делом не упрекнул, не выказал недовольства, не сделал разницы между родной дочерью и приёмной.

– Милая моя, ты прекрасна, – он обнял её.

– Спасибо, папенька.

Тепло его рук уняло тревогу.

– Послушай, Ника. Я должен спросить: ты уверена в своём выборе? Ковалевский хорошая партия, но есть в нём что-то. Как говорят, тихий омут… Ещё не поздно всё отменить. Дам ему отступные, и он, уверен, поступит благородно.

– Нет, нет, папенька что вы! Я же люблю его! – Ника страшно испугалась. Теперь, когда счастье так близко…

– А он тебя? Он говорил, что любит тебя?

– Ну да, кажется… – Вероника опустила глаза.

Главных слов она так и не услышала, а ведь прошёл уже целый год.

В карете Пётр Аркадьевич грустно смотрел на юную невесту. Он не был сентиментален или мнителен, просто чувствовал, что на этом союзе всегда будет лежать тень смерти его старшей дочери. Как можно радоваться счастью молодых, там, где отпевали Марусю в подвенечном платье? И Ковалевский… Один мужчина для двоих его девочек: для усопшей и живой. Так почему же он не препятствует?

Андрей нравился Петру Аркадьевичу: молодой человек не кичился образованием или происхождением, работу выполнял добросовестно, был энергичен и жаден до новых знаний, к простым людям относился с уважением и сочувствием, в отличие от многих. Машу искренне любил. Они были такой приятной парой – те немногие, кто могли бы жить в приязни друг к другу до самой старости. Пётр Аркадьевич привык к присутствию Андрея в доме. Утрата породнила, связала их всех. А потом вдруг Ника и её пылкие чувства. Даже горе не смогло удержать молодость и живой нрав в скорби. Она так смотрела, так желала взаимности. Что происходило в душе Ковалевского, он не знал. Несомненно, молодой человек относился к Нике с большим трепетом. Об этих отношениях он говорил мало, смущённо обещал лишь, что сделает всё возможное для благополучной жизни будущей жены. И потом деньги – Пётр Аркадьевич был уверен, Ковалевский не прокутит Никино приданое, не потратит на женщин, не проиграет в карты. Найдётся ли такой другой? Время смутное. После кровавой Ходынки, кто знает, как оно теперь будет?

В церкви под руку с Петром Аркадьевичем маленькая перепуганная Ника, такая красивая во всех оборках и кружевах, шла навстречу Андрею. Мужчины качали головами, женщины ахали.

Началось таинство. В руках загорелись свечи, распевно зазвучали молитвы: батюшка славил Господа, просил не оставлять брачующихся ни в горе, ни в радости. Даже Андрей, который к вере относился сдержанно, выглядел взволнованным. Наконец следовало троекратно обменяться кольцами, символами вечного союза. Массивное мужское украшение неожиданно соскочило с хрупкого девичьего пальчика. В полной тишине кольцо звякнуло о пол. Ника пошатнулась. Страшная примета – предвестник тяжёлого, сложного брака, а то и вовсе смерти одного из супругов. Покатился тревожный шёпот. Священник поднял кольцо, слегка коснулся плеча девушки, чтобы успокоить, и венчание продолжилось.

– Не обещался ли еси иной невесте? – пропел батюшка.

Ника заметила, как Андрей вздрогнул. Он растерянно смотрел на присутствующих и молчал.

Слёзы текли по щекам Ники: когда всё закончится? Пусть уже как-нибудь. Пусть развернётся, уйдёт, только не молчит.

– Не обещахся, честный отче, – выдохнул Андрей.

Подарок

Андрей вышел на крыльцо отдышаться.

– Поздравляю вас, меня зовут Могир Рамзэ, – высокий брюнет доброжелательно улыбнулся. – Я дальний родственник родителей Ники.

– Неужели? Вы хорошо их знали?

– Нет, что вы. Дело давнее. Просто Пётр Аркадьевич ради приличия решил пригласить моего батюшку, а приехал я, – Рамзэ напряжённо рассмеялся.

Поговорили о погоде, о трудностях строительства дороги. После церемонии и бесконечных напыщенных слов беседа была Андрею в удовольствие. Хотелось отвлечься, вернуться к чему-то привычному, обыденному. Собеседник был чертовски обаятелен. Казалось, они давно знакомы. Могир говорил непринуждённо, легко, изящно, к месту жестикулировал. Правда, разговор длился не слишком долго. Приглашённые гости требовали внимания.

– Что ж, не буду вас отвлекать.

Поздно вечером они наконец остались с Никой одни. Сидели в гостиной, молчали – радовались тишине, окончанию суматошного дня.

– Андрей, у меня же для тебя подарок, – девушка достала шёлковый дорогой платок с вышитыми инициалами «А.К.».

– Ника, у меня для тебя тоже: самое ценное, что есть у меня, моя первая книга. Сказки. Странно, да? Взрослый мужчина. Я написал их давно. Они мне очень дороги. Возможно, они помогут тебе лучше узнать меня… – он протянул ей маленький самодельный томик. – Только, Ника, так сложилось, мы ведь не должны забыть, мы ведь вместе любили её…

На первой странице размашистым почерком было аккуратно выведено: «Любимой Марусеньке».

С самого начала Андрей твёрдо определился с подарком. Вероника должна знать, он никогда не забудет Марию. Со временем он начал сомневаться… Понимал, как больно будет трогательной Нике увидеть чужое имя на свадебном подарке. Сегодня вопрос священника будто поставил всё на свои места. Не связан ли обещанием с другой? Связан, на веки вечные. Он солгал всем, но законной жене врать не станет.

Андрей видел, как побледнела Ника, открыв книгу. Она резко встала. Губы её задрожали, костяшки пальцев побелели, сжимая подарок.

– Да, Андрей, мы никогда не забудем. Спокойной ночи!

– Ника…

– Я очень устала, прости.

Вскоре чета Ковалевских должна была уехать к родителям Андрея. Сборы затянулись.

Вероника будто повзрослела – больше не носилась по саду, не хохотала, закидывая голову, стала сосредоточенной и сдержанной. Она часто выходила к завтраку с тёмными кругами под глазами, будто после бессонной ночи.

Андрей заканчивал дела и всё больше сближался с Рамзэ. Их взгляды на жизнь, на Россию были так близки. Ковалевский восхищался осведомлённостью нового знакомого, тактичностью, с которой тот сравнивал уклады разных государств. Рамзэ иногда вскользь упоминал о масонах. Андрей ещё во время учебы интересовался Орденом. Ему были близки принципы гуманизма, просвещения: в то время как другие офицеры могли высечь своих солдат, он себе подобного никогда не позволял. Пришлось уйти. Кнутом он не хотел, а пряника служивые ещё не понимали.

Все знали: ложи после долгого перерыва вновь начинают действовать открыто, но говорить об этом было не принято, даже опасно. Тем более располагающей казалась откровенность француза.

Окончательно собраться удалось лишь через два месяца. Пётр Аркадьевич грусти своей не скрывал – посерел, осунулся. Последняя любимая его женщина покидала дом. Деятельный Рамзэ проявлял неожиданное участие. Расставались они с семейством Ковалевских добрыми друзьями. Андрей пригласил его в гости, как только имение будет готово.

– Надеюсь, свидимся раньше, – улыбнулся француз.

Новая жизнь

Родители Андрея встретили молодых хорошо. Старший Ковалевский не одобрял уход сына из армии, свадьба же на богатой невесте примирила его с решением Андрея. Оставалось только отстроить собственный дом.

Ковалевский нанял толкового архитектора, который приехал из Москвы с удивительными эскизами. Андрею очень понравилась идея с обсерваторией, но чтобы всё обустроить в лучшем виде, требовалось много сил: восьмиметровая башня в центре здания, шутка ли. Вечерами они засиживались допоздна, рассуждая, где лучше устроить зал, а где спальню, сколько сделать выходов и входов, какие инженерные новинки использовать. Андрей обожал всё прогрессивное, интересное. Подвальные помещения были продуманы особенно тщательно, по замыслу должен был получиться ещё один подземный этаж.

Строительство шло с большим воодушевлением.

Ника расслабилась, прошлое отступало. Дом, сад и сам Андрей – он как будто тоже оттаял. Они шутили, смеялись, вместе могли сидеть в беседке, читать или бродить по окрестностям. Только вот супружеской близости пока так и не случилось: в доме Петра Аркадьевича молодые ночевали порознь, а здесь – хлопоты, знакомства.

Вероника страшно переживала: хотела стать настоящей женой и очень боялась. Каждый вечер в красивой расшитой сорочке стояла у дверей своей спальни и не могла ступить за порог. Страх неизвестности, унижения, греха терзал её. Ни матери, ни мачехи уже не было в живых, не с кем было поделиться, спросить, да и разве можно. Андрей же молчал – не хотел нарушать отношения, которые только начали налаживаться.

И всё же она решилась. Ещё днём, вцепившись в край обеденного стола, она спросила:

– Андрей, я вечером хотела зайти к тебе. Помнишь, ты обещал мне книгу, – лицо горело, губы не слушались, по щекам будто прошла судорога.

Андрей внимательно посмотрел на Нику, понял: одно неловкое движение и она точно его никогда не простит. Он отложил газету, подошёл, взял за руку:

– Ника, милая, ты моя жена. Ты можешь заходить в спальню и быть там сколько тебе заблагорассудится. Не спрашивай больше моего разрешения.

И прошла ночь – и всё было совсем не так, как Ника себе представляла. Не было падения, она не чувствовала себя опороченной, но и волшебства, которое намёками описывалось в дурных романах, – не было. Произошло что-то животное, естественное, тайное, то, что сблизило их с Андреем ещё больше.

Жизнь потекла своим чередом: радостные события сменяли печальные, и наоборот. Усадьба была достроена, состоялся долгожданный переезд. Среди соседей Ковалевский слыл большим оригиналом: дом, стоявший на краю оврага, напоминал небольшой рыцарский замок. Вскоре Вероника родила сына, а ещё через пару лет – дочь. Отношения супругов были нежные, доверительные. Дети не испортили ни фигуру Ники, ни нрав. Она по-прежнему любила мужа, только более осмысленно, гордилась им. Андрей со всей ответственностью принял на себя роль главы семейства. Как будто заново с удивлением отмечал красоту Ники, её мудрость. Иногда, оставшись один, он всё же вспоминал Марию, проявляя обычную человеческую слабость – сожалеть о том, что могло бы быть, но не случилось.

Ковалевский с рвением занялся общественной, политической деятельностью. Он будто стал набирать силу, раскрываться. Ему доверяли и высокопоставленные персоны, и простые люди: он не был расточителен или добродушен напоказ, наоборот, привлекал своей собранностью, честностью, верой в то, что делает. Одновременно с заботами губернского земского гласного, он много писал: статьи, проекты; стремился доказать необходимость конституционных преобразований. Чаще стал приезжать Илья с семьёй, давний друг по училищу. И хоть они были по разные стороны баррикад (Андрей считал, что существующий режим неприемлем, а у Ильи уже было высокое воинское звание), им удавалось сохранять тёплые отношения.

Со временем письма, доклады, решения Ковалевского становились категоричными, провокационными. Конечно, долго так продолжаться не могло. Илья предупреждал его: рано или поздно Андрей поплатится за самоуверенность. Посыпались кляузы, доносы. Ковалевский словно упёрся в потолок: чем яростнее боролся, тем больше накалялась обстановка, тем меньших результатов он добивался. Повисла даже угроза тюремного заключения. Два друга – Илья и Могир – были словно ангел и демон. Один просил угомониться, не лезть на рожон, второй поддерживал, искренне негодовал.

Однажды Рамзэ снова завёл разговор о масонах.

– Вы же знаете, члены Ордена особенные люди. Вероятно, они могли бы помочь вам. Как вы смотрите на то, чтобы самому стать масоном, Андрей?

Андрей сомневался недолго. Одна из основных целей вольных каменщиков, по словам Рамзэ, – нравственное совершенствование общества. Для Ковалевского не было задачи более важной.

Посвящение

– Не волнуйтесь, Андрэ: всего лишь формальность, чтобы мы могли оказывать покровительство во всех сферах.

Андрею завязали глаза. Рамзэ вёл его под руку. Ступеньки, запахло сыростью. Они спустились в подвал. Спутник усадил Ковалевского на стул.

– Я помогу вам раздеться, так положено.

Андрей знал. Во всём символы. Рамзэ разул его, на левую ногу надел плетёную сандалию. Потом сорвал пуговицы, раскрыв рубашку на груди.

– Теперь нужно побыть в тишине.

Могир никуда не ушёл, стоял рядом. Сначала Ковалевский прислушивался к звукам, а потом стал слушать внутренний голос: было неприятно находиться в зависимом положении. Что будет? Как всё окажется на самом деле? Кто они, братья? Просто влиятельные люди или нечто большее? Сможет ли он достойно вынести обет?

Размышления прервало прикосновение: Рамзэ взял его под руку.

Только сейчас Андрей почувствовал, как сильно продрог. Сколько прошло времени? Час? Больше? Ноги затекли, бил озноб.

– Пора… Сейчас я уйду, скажите мне вашу последнюю волю. Завещание… Всё земное вы должны оставить здесь. После постучитесь в дверь три раза.

– Всё имущество моё Веронике и детям, все труды, все достижения – Ордену.

– Пусть будет так…

Что было дальше, Ковалевский помнил смутно. Запах свеч, звон металла, бесконечные хождения по кругу, слова, слова… Голова кружилась. Через маску просвечивали всполохи, очертания, силуэты. Андрей чувствовал себя на дьявольском пиру. Он всё повторял за Досточтимым Мастером. Наконец преклонил колено. В грудь, точно там, где сердце, слегка кольнуло холодное острие шпаги, оцарапало кожу. Вдруг как гром прогремели слова:

– Я вижу несдержанную клятву, смерть. Орден может избавить тебя. Великий Архитектор Вселенной всемогущ. Мы можем вернуть твою возлюбленную.

Андрей стал задыхаться от гари, от замкнутого пространства, тошнота подкатила к горлу, он попытался снять маску. Мастер отклонил руку оружием.

– У тебя будет время подумать. Взамен ты отдашь не просто средства и труды, как другие, – ты отдашь душу. Если согласишься – тебе не будет покоя, пока наивысшая цель Ордена не будет достигнута. Сегодня – осталось лишь прибраться. Добро пожаловать, домой, брат.

С Андрея сняли маску. Мастер скрылся в темноте. Ковалевский опустился на пол, рядом стояло ведро с тряпкой. Он стал стирать белые буквы, нарисованные мелом, мутило всё сильнее. Андрей зачерпнул грязной воды, умылся. С трудом затёр оставшийся рисунок. Рамзэ ждал его у двери.

– Ну вот и кончено… Что с вами? – это ведь всего лишь инсценировка. Маленький спектакль.

– Кто? Кто принимал у меня клятву? Кто Мастер?

– Не знаю. Вероятно, очень влиятельный человек. Да что случилось?

– Скажите, за время знакомства с Орденом вы сталкивались с пугающим, необъяснимым, мистическим? – Андрей никак не мог успокоить дыхание. – Я не понимаю – либо всё это балаган, либо, либо… Да ответьте же мне…

Рамзэ отвёл глаза.

– Что бы ни сказал вам Мастер – лгать он не мог. По слухам, у братьев есть поддержка потусто… высших сил. Странно только, что соискатель узнаёт об этом на уровне первого градуса.

В голосе Могира слышалась ревность, даже злость.

Решение

После посвящения ничего не изменилось, и в то же время Андрей чувствовал себя другим человеком, как будто острие шпаги пронзило его сердце, оставило внутри занозу. Ковалевский продолжал писать множество страниц, запросов, статей, стараясь облегчить положение крестьян. И если раньше всё вязло как в болоте, то теперь дело сдвинулось с мёртвой точки. Он уже почти забыл о странном вопросе во время посвящения, списывал на волнение, на воспалённый разум.

Через месяц доставили письмо: «Да или нет?». На печати треугольник с всевидящим оком.

Андрей не спал три дня. Метался. Он ведь не раз думал об этом. Если была бы хоть одна единственная призрачная возможность спасти Марусю тогда, он бы сделал всё возможное и невозможное. Она так долго снилась ему после: лицо… измученное, почерневшее, мокрые от пота волосы на подушке – не Марусины кудри, а клочья.

Теперь его пытаются убедить, что такая возможность есть, а он сомневается. У него же Ника, дети, столько лет прошло. Как это будет? Всё рухнет? Отдать душу – что это значит? А если он не решится? Сможет ли он простить себе, что второй раз предал – не забрал у смерти? Он же клялся у её постели. В конце концов, им необязательно быть вместе. Он просто будет счастлив тем, что она жива.

На все письма с расспросами Андрея ответа не было. Только после согласия пришла записка с датой и местом. Условились провести ритуал в доме Ковалевских, в подвале.

Вероника ничего не знала. В назначенный день не хотела уезжать, видела: Андрей не в себе. Умоляла остаться. Муж был непреклонен. Только вечером, в доме гостеприимных родственников, Ника вспомнила о годовщине смерти Маруси.

К ночи стали съезжаться братья. Из повозок появлялись тёмные фигуры и исчезали в доме. Все были в белых масках, которые закрывали половину лица. Один из присутствующих дал знак становиться в круг.

Ковалевского раздели до пояса, сняли крестик. В центр внесли что-то похожее на человеческое тело, обмотанное грязно-белой тканью. Андрею стало дурно: от головной боли в глазах темнело, страх выворачивал внутренности наизнанку. Кто-то невнятно забормотал. Вскоре к нему присоединились все. Заклинание звучало всё громче. Гул нарастал. Как будто огромный пчелиный улей ожил. Звучание голосов становилось невыносимым. Андрея подвели к белой фигуре, поставили на колени. Мастер подошёл к нему, велел вытянуть руки вперёд ладонями вверх и призывать душу. Андрей не знал как, не мог заставить себя – и всё же закричал какую-то бессмыслицу, посылая Богу скорее проклятия, чем мольбы. После Мастер достал изогнутый клинок и полоснул Андрея по ладоням. Кровь заструилась вниз, на пол, капала на грудь то ли трупа, то ли куклы, расходилась разводами. Из хрустального пузырька Мастер вылил сверху алую жидкость. Голоса стали ещё громче, слились в звериные вопли. Андрей потерял сознание.

Очнулся в одиночестве на холодном полу. Силуэт всё ещё белел неподалёку. Ковалевский из последних сил бросился туда. Израненными, липкими от загустевшей крови руками он разрывал ткань, пытаясь освободить того, кто находился в мерзком коконе.

– Машенька, я сейчас, сейчас…

Внутри ничего не было, просто ветошь, обмотанная саваном.

Женечка

Ковалевский с Рамзэ брели по опушке к дому Коровиных. Семейство переехало сюда летом. Могир настаивал, что Ковалевскому необходимо удостовериться: Маша жива.

– Послушайте, может, закончим уже этот глупый розыгрыш. Я не понимаю, для чего Ордену испытывать мои чувства, тем более таким абсурдным способом. Я поддался искушению, вы устроили маскарад… давайте забудем, – Андрей нервно ускорил шаг.

После случившегося он утратил доверие к Рамзэ, общался вынужденно, неохотно. Француз своим присутствием постоянно напоминал о глупом решении, о предательстве ложи. Ковалевский понял: он не равный, его гнусно используют, манипулируют им.

– Я же уже не раз объяснял вам, Андрей, Мастер никогда не лжёт. Ритуал был проведён успешно, и вы сейчас сами в этом убедитесь.

Они подошли к ограде.

– А теперь взгляните. Вот она.

Андрей посмотрел в глубь сада. Под раскидистой яблоней играла девочка лет десяти.

– Что всё это значит?

– Посмотрите внимательно: это Мария. Или то, что мы успели спасти после стольких лет небытия. Дух не может вернуться во плоти. Ему нужен сосуд. Неужели вы думали, что перед вами предстанет та, прежняя возлюбленная? Может, ещё и повзрослевшая вместе с вами? Тело давно сгнило в земле. Вы же должны понимать. Единственный выход призвать душу – найти подходящую оболочку. Девочка родилась в день и час смерти вашей невесты – подобные обстоятельства иногда неведомым образом связывают людей. Но душа не может вернуться к пышущему здоровьем ребёнку, воспоминания не могут занять чужой пытливый ум. Когда мы узнали, что Женя при смерти, немедленно отправили вам письмо. Повезло, сошлись звёзды, шансы были минимальны.

Иглы вонзились в лицо Андрея, он задохнулся, закашлялся. Нестерпимое желание закончить абсурдные рассуждения отозвались во всём теле: кулаки сжались. Обман, издевательства – всё зашло слишком далеко. Довольное лицо Рамзэ превратилось в омерзительное бледное пятно. И Андрей ударил. Полетели красные брызги.

Как будто из-под воды до него донеслись слова «Ребёнок же увидит…». Ребёнок… Кровь…

– Ковалевский, вы с ума сошли! Вы, кажется, сломали мне нос!

– Радуйтесь, что я вас не убил!

В просторной зале Коровиных собрались самые видные люди округи.

– Познакомься, Женечка, это Андрей Викторович.

– А мы знакомы, ведь так? – прозвенел в ответ холодный тонкий голос-колокольчик.

Для всех присутствующих фраза была забавной детской фантазией, но не для Андрея. Он видел лишь девочку, её пристальный взгляд, русый завиток на шее. Ковалевский покрылся испариной. Слова Женечки пробивали стену недоверия, заставляли поверить в крамольное, невообразимое. Ковалевский жадно искал сходства с Марией. Черты лица были другие, но вот лёгкий поворот головы, походка…

– Вы женаты?

– Да.

– И как же зовут вашу супругу?

– Мою жену зовут Вероника.

– Ах, Вероника! Тогда мне вы не жених! Слышите?! Не жених! Ненавижу вас! – Девочка выбежала из залы.

Повисла неловкая тишина.

– Похоже, вы разбили сердце моей дочери, – неуверенно улыбнулся хозяин дома, – надеюсь, вы не держите зла? Несносный возраст, ужасная выдумщица. После тяжёлой болезни иногда ведёт себя странно, – уже на ухо добавил он. – Буквально пару месяцев назад… мы уже ни на что не надеялись, а потом… Она даже не сразу нас узнала.

Вслед за растерянным отцом семейства Коровиных с облегчением заулыбались и остальные гости.

– Прошу, не надо смеяться, господа, – тихо пробормотал Андрей, опустив глаза, – не надо смеяться.

После знакомства с Женечкой Андрей с Никой стали отдаляться друг от друга. Обман, словно плесень, разъедал отношения. Сначала маленькое пятнышко, а затем всё хуже и хуже, – чернота, глухая стена непонимания. Ковалевский чувствовал себя виноватым и перед женой, и перед маленькой девочкой, и перед Марией. Чем больше он думал о случившемся, тем хуже ему становилось. Что он натворил? Кто теперь этот ребёнок? Исчадие ада? Он погубил душу невинной малышки? Порой мысли становились невыносимыми, причиняли боль – ни одной ночи больше не спал он спокойно: стонал, кричал, звал. На все вопросы – раздражался, выходил из себя. Вскоре Ника всё свое время стала проводить в другой части дома.

Не спасала работа – местные распри, тюремное заключение на три месяца. Сколько было потрачено трудов, становилось только хуже и хуже. Указания, письма Ордена Андрей игнорировал. Он больше не хотел быть вольным каменщиком. Тяжесть данной клятвы убивала его.

Выстрел

– Вы забываетесь, Ковалевский! Вы давно в наших рядах и знаете, с кем имеете дело. Изначально вас выбрали для высшей цели. Вы что, не получаете писем?

Как изменился Рамзэ, когда Андрей оказался на крючке. От дружеского тона не осталось и следа, лишь презрение и холод. Он нервно расхаживал по кабинету и отчитывал Андрея, как нашкодившего школьника.

– Изначально наши взгляды совпадали. Я сделал, что мог, чтобы монархия прекратила существование в своём нынешнем виде. Ни в каком заговоре участвовать не собираюсь. Я хотел, чтобы в России стало жить лучше, старался. Что в ответ? Я боюсь того, что зреет в обществе. Это не выход. И уж, поверьте мне, я не убийца.

Андрей встал из-за стола и подошёл к окну.

– Неужели вы думали, что мы ищем выход? Выход для России? Вы же масон, Ковалевский, вы дали клятву! Должны понимать: главное – Цель Ордена. Если сейчас необходимо пожертвовать судьбой страны, внести смуту ради достижения всеобщего царства любви и истины, необходимо сделать это.

– Заставили дать клятву обманом!

– Все обещания выполнены! Неужели вы хотите, чтобы Мария погибла второй раз? Или, может, Вероника? А о своей душе вы думали? Вы даже не представляете, какие мучения могут ждать вас и вашу семью.

– Вы не посмеете!

В окно Андрей увидел, как к дому спешно подъезжает экипаж Ильи.

– Или вы соглашаетесь, или покидаете Орден. А покинуть Орден, вы знаете, можно лишь одним способом.

Рамзэ подошёл к столу и положил перед Ковалевским револьвер.

Через минуту в доме прогремел выстрел…

– Илья, это не он! Не Андрей! – Ника смотрела на изуродованное лицо. – Какой ужас, Господи, это Рамзэ, он мёртв!

Сомнений не было: тёмная кровавая дыра, пулевое отверстие, раздробленный череп. Веронику захлестнули рыдания, она стала оседать на пол. Илья едва успел подхватить её.

– Вероника! Успокойся, послушай меня внимательно! Я приехал предупредить: через час здесь будет Третье отделение. Андрея приказано уничтожить. Он угроза для Царя, понимаешь! Поступил донос о предстоящем покушении.

– Илья, за что? За что? Где он?!

– Я не знаю, Ника. Не знаю… Вам надо уходить. Собирай вещи, детей. У тебя есть пятнадцать минут. И ещё…

Вероника притихла и взглянула на Илью.

– Для всех будет лучше, если мы скажем, что в кресле сидел Андрей! Я позабочусь об опознании. Да соберись же!

Ника подобрала платье и, пошатываясь, пошла к лестнице.

– Быстрее! – закричал Илья.

Она побежала.

В комнате стала искать документы, драгоценности. Руки тряслись, никак не удавалось вспомнить, где что лежит. Ника полезла в шкаф: там Андрей оставлял деньги. Из угла выпали сказки. Те самые. Ненавистный свадебный подарок. Книга раскрылась, внутри лежал конверт. Ника захлопнула всё вместе и бросила в чемодан.

– Быстрее, быстрее.

Илья ждал их во дворе.

– Куда нам ехать?

– Не знаю. Думай, Ника. Преследовать вас не будут. Здесь оставаться нельзя.

– Но здесь наш дом!

Илья отошёл от окошка и крикнул извозчику трогать.

Прощание

«Ника, милая. Всю жизнь я гнался за предметами эфемерными, несуществующими: за призраком любви, которая давно растворилась во времени, за правдой и справедливостью для России, понятиями совершенно невозможными для нашей страны. Мои политические воззрения, общественная деятельность, успехи – всё ложь. Одна моя надежда на русскую душу, на людей честных и образованных, способных разглядеть верный путь для нашей многострадальной державы.

Я не преуспел ни в чём. Самое ценное, что было в жизни, не разглядел. Ты, дети, наша усадьба лишь страдали от моего безразличия. Мне невыносимо от мысли, какую боль я причинил вам всем, сколько ошибок совершил. Все мои старания совершенно напрасны, моя жизнь лишь кажется наполненной, в итоге после меня останется жалкая тень, пустота и ничего больше.

Главное, что я понял сегодня, когда конец уже так близок, когда выхода и возврата уже нет – я люблю тебя, Ника, и любил раньше. Моя душа всегда будет стремиться в наш дом, единственное место, где я был по-настоящему счастлив.

Прости меня».

Записку Вероника Ковалевская предъявила следователю как доказательство самоубийства мужа. После трагедии с помощью друзей она с детьми покинула Россию.

Во время Второй мировой войны в усадьбе Ковалевский располагался штаб. При оборудовании блиндажа солдаты наткнулись на полуразрушенный подземный ход. Точную протяжённость его установить не удалось.

Дом семейства Ковалевских больше не обрёл любящих заботливых хозяев. После революции усадьба была национализирована. В настоящее время находится в разрухе и запустении. Говорят, иногда в маленьком окошке у самой земли появляется огонёк. Заброшенные дома часто притягивают к себе заблудшие, неприкаянные души.

Виктор Петрович Обнинский после внезапной смерти невесты Марии Борейша женился на её двоюродной сестре – Клеопатре Саловой. Свадебным подарком была рукописная книга с посвящением покойной возлюбленной: «Милая Маруся! Я с благоговением и особенно теплым чувством посвящаю твоей памяти эту сказку…».

В 1916 г. в возрасте 49 лет покончил жизнь самоубийством выстрелом в грудь…

Несмотря на очевидное сходство персонажей с реальными историческими прототипами, рассказ может рассматриваться лишь как художественный вымысел. Андрея и Вероники Ковалевских никогда не существовало.

Самара

За более чем четырёхсотлетнюю историю существования Самара, а тем паче Самарская Лука, обзавелась огромным количеством мифов и легенд. Одни из них касаются всем известных исторических личностей, таких как Емельян Пугачёв и Степан Разин. Другие более походят на удивительные сказки: тут и живые утёсы, и таинственные отшельники — «подземные старцы», и колдуны, превращающиеся в огненные фигуры, и дивный Мирный город, который является в тумане над водами. История XX века сделала наш город «третьей столицей»: во время Великой Отечественной войны сюда эвакуировали заводы, здесь построили знаменитый «бункер Сталина», а также ещё несколько менее известных бомбоубежищ, популярных среди исследователей подземного мира, диггеров. Кроме того, в городе есть дореволюционная канализация, метро, промышленные подземные ходы под Жигулёвским пивзаводом и Бог знает что ещё. Ходят слухи, будто один из подобных тоннелей даже проходит под Волгой и выводит на другой берег. А там, в Жигулёвских горах, – заброшенные штольни и целые сети карстовых пещер. И как знать, что скрывается в этом огромном подземном мире…

Spiritus ex machina

Александра Искварина

– Как это могло случиться, Лёшка?! Почему?!

Светка размазывала слёзы по щекам. А он молчал, бессмысленно таращась в темноту тоннеля. Фонарик валялся на полу, высвечивая осколки штукатурки и кирпичную крошку, кусок заплесневелой стены и вздрагивающую под редкими холодными каплями лужу.

– Так.

Голос предательски съехал в несуразный хрип. Лёшка откашлялся, подобрал фонарик, нашёл под ногами осколок кирпича покрупнее и, как смог, нацарапал на правой стене стрелку.

– Свет, хорош реветь. Эта штука улетела туда, – он махнул фонариком вперёд, – значит, там есть ход. Давай, пошли. Не торчать же тут до завтра.

– А деда как же? – Светка хлюпнула носом и попыталась утереться рукавом, но только размазала по лицу кирпичную и цементную пыль. – Нас искать будут. Надо тут ждать!

Лёха обернулся и посветил назад. Там громоздилась мешанина обвала, под который они умудрились не угодить только чудом.

– Ты представляешь, сколько это будут разбирать? – думать о том, всё ли вообще в порядке со Светкиным дедом, он себе не позволил. – Мы, может, раньше сами выйдем. Давай, пошли.

Светка распустила хвост, вытряхнула из рыжих кудряшек каменное крошево, завязала заново, чуть набок. Оглядела одежду: коленки на джинсах перемазаны, но не порвались, зато левый рукав ветровки разошёлся по шву. Но это тоже ерунда. У Лёшки вон штанина в хлам – три дырки…

А ведь субботнее утро началось так незатейливо и привычно – с Лёшкиного звонка.

– Привет. Чё делаешь?

Светка потянулась, не открывая глаз, и пробурчала с притворным неудовольствием:

– Сплю. У нас каникулы вообще-то, блин. И суббота.

Она лениво перевернулась на спину и втянула носом дохнувший с открытого балкона ветерок: он пах летней пылью и утренней росой.

– Извини. Я уж и так до одиннадцати ждал… Можно зайду?

Что-то в Лёшкином голосе заставило подобраться. Блин, наверное, опять у него дома фигня какая-то. Пьющий папаша – то ещё «счастье»…

– Ща, десять минут, ладно? Умоюсь хоть. А то напугаешься же.

– Ага, давай.

И бросил трубку. Точно что-то не так. В другой раз уж ответил бы на её незатейливое кокетство какой-нибудь шпилечкой. Он такой. Училки вечно злятся на его язвительность. Математичка – так вообще орёт дурниной и из класса выгоняет. Зато пацаны уважают, хоть Лёшка и «задохлик» – тощий, как богомол, сплошные локти, на физре смотреть на него жалко. Но дразнить его зареклись ещё классе в третьем. Так отошьёт в ответ – со стыда сдохнешь, а весь класс ещё неделю будет подгыгыкивать.

Десяти минут Лёха не дотерпел: домофон запиликал, когда Светка, ещё в пижаме, заправляла койку.

– Ма-ам, там Лёшка, открой, плиииз!

Под вежливые приветствия в прихожке поспешно натянула джинсы с футболкой, на ввалившегося без стука друга посмотрела в зеркало, сражаясь со спутавшимися за ночь космами. Лёшка бросил у двери объёмистый рюкзак и плюхнулся спиной на кровать.

– Ты чего это с баулом каким? – удивилась Светка.

Лёха с минуту молчал. Она тайком разглядывала в зеркале его непривычно мрачную физиономию. От этого зрелища за грудиной разлился тонкий холодок, протёк в пальцы, сделав их до того неловкими, что она только с третьего раза сумела навертеть резинку на хвост.

– Я, короче, из дома свалил, – выдохнул Лёха, когда она обернулась.

Светка оседлала стул, сложила руки на спинке и покачала головой.

– Вот блин. Что стряслось?

– Да… – он скривился, отводя глаза. – Отец с утра в хламину. Мать омлет пересолила – он давай орать, руками махать. Мне бы не лезть… Получил, короче, от обоих. От отца по рёбрам, от матери по шее. Велела свалить и не раздражать папочку. Я и свалил. Достали оба.

– И… что теперь?

– Хрен знал, – коротко отозвался Лёшка, зло пялясь в потолок. – В подвал какой-нибудь уйду. Или на чердак.

Светка промолчала, прикусив губу. Он, конечно, не первый раз так убегал и бродил где-нибудь весь день. Но рюкзачище у порога красноречиво заявлял: в этот раз всё куда серьёзнее. Хуже нет, когда видишь, что другу плохо, а помочь никак не можешь…

Спрашивать, позавтракал ли, смысла не было: он и в лучшие-то дни единственный из класса не брезговал столовской унылой жратвой. Сбегала на кухню, наваяла бутеров с ветчиной, умостила рядом на разделочной доске две кружки с кофе и, как на подносе, притащила в комнату. Лёха не стал церемониться, только «спасибо» сказал с морозящей спину взрослой серьёзностью… У Светки аж в глазах защипало.

Она знала Лёшку с детсада: два года ходили в одну группу, жили в соседних подъездах, потом закономерно пошли в одну школу. Все так привыкли видеть их вместе, что даже самым придурошным одноклассникам не приходило в голову дразниться всякими глупостями про «жених-невеста». Ленка, правда, как-то ляпнула, что все девчонки давно считают их парой. Ну да, конечно, в четырнадцать – «просто дружить»? Не смешите их подковы. Да и фиг с ними.

Наевшись, Лёшка немного пришёл в себя. Повтыкали вместе в соцсети, посмотрели пару серий «Доктора Кто». А дальше что? Гулять не пойдёшь – дождь со вчерашнего дня как зарядил, так и льёт. Хотя…

– Слушай, а поехали к деду в Оперный? – предложила Светка.

Её дедушка работал охранником в Самарском театре оперы и балета, и она иногда ездила к нему «в гости на работу». Дед разрешал побродить по пустым днём коридорам – широким и светлым, с ковровыми дорожками. Поглазеть на золотые узоры, наборный паркет и неизменные многоярусные люстры с миллионом подвесок. Торжественная пышность завораживала Свету. Маленькой, она представляла, что это дворец «зверя лесного, чуда морского» из аксаковского «Аленького цветочка», а путаница коридоров в той части театра, куда зрители никогда не заглядывают, – лабиринт Мории.

Лёшка на Светкино предложение сначала хмыкнул скептически:

– Чего там делать? Оперу-балет смотреть?

– Ну, ты, кстати, зря фыркаешь. Я на «Князя Игоря» ходила зимой – очень даже круто было! Но вообще сейчас не сезон. Зато можно слазить в бомбоубежище, если дедушкин друг сегодня тоже дежурит.

Лёха, валявшийся по обыкновению на кровати, живо повернулся на бок, приподнявшись на локте:

– Да ладно?!

– А ты не знал? Оно под всей площадью Куйбышева проходит.

– И прямо из театра вход?

– Ага! И ещё один из конторы за театром, где дедушкин друг работает. А выход в ОДО[6]. Я там несколько раз была. Правда, – Светка понизила голос, – лучше никому не болтать, потому что это секретный объект, действующий. Не музей, как бункер Сталина, а самый настоящий. Говорят, они даже где-то соединяются, но я не видела. Там, в общем, закрыто почти всё, только в несколько кабинетов можно заглянуть. Но коридор с лавками – это нечто! И лестница в шахту чумовая. Там глубина этажей восемь, прикинь! Да чего я говорю – это видеть надо.

– Тогда поехали!

Светка хихикнула про себя: ну конечно, какой пацан откажется слазить в такое место? Хотя про секретность она, честно сказать, слегка преувеличила. Про этот бункер уже даже по телику передачу делали, и даже про секретный радиопозывной объекта «Коломбина» там рассказали – дедушка показывал ей запись. Но Лёшка такой смурной, что хотелось его увлечь да отвлечь.

– Ма-ам, я к дедуле на работу поехала. Ничего не надо передать? – позвала Света уже с порога, затягивая шнурки кроссовок.

– Нет, ничего, – отозвалась мама из кухни. – Ты хоть позвонила, предупредила?

– Конечно, – отмахнулась Светка, копаясь в телефоне в поисках дедушкиного номера, и выскользнула за дверь.

– Когда это он против-то был, – пробурчала она уже на лестнице и – в трубку: – Дедуль, привет! Можно мы с Лёшкой сейчас к тебе приедем? Здорово! Ну жди, мы вышли!

Высокий, ещё не растерявший былой стати мужчина встретил их в просторном фойе, сияющем белизной мрамора. Светке пришлось подняться на цыпочки, чтобы чмокнуть деда в щёку.

– Привет! А это Лёшка – помнишь, я рассказывала?

– Здравствуйте, молодой человек. Павел Дмитриевич. Очень приятно.

Дед церемонно, по-взрослому, пожал Лёхе руку. Тот молча кивнул, стараясь не слишком явно озираться и, кажется, стесняясь своего здорового рюкзака, выглядевшего тут ужасающе неуместно.

Часа полтора они бродили по театру, невольно понижая голос в гулкой тишине роскошных интерьеров. Когда вернулись в дежурку, Светка вдруг спросила у деда:

– А Мультик сегодня не появлялся?

Тот даже не усмехнулся.

– Ещё нет. Он обычно позже шалит.

– Чего за «мультик»? – полюбопытствовал Лёха.

Светка хихикнула:

– Местный «призрак оперы»! Прикинь, натуральный. Его тут все охранники знают. Скажи, дед?

– Да чего говорить? Пойдём в вечерний обход – может, сами увидите. Он в последнее время беспокойный. Вчера Серёгу напугал, шваброй в него швырнул.

Лёшка изумлённо поднял брови, кажется, не очень понимая, как реагировать на глупую байку, рассказанную с таким серьёзным лицом. У него на скуластой физиономии прямо семьдесят вторым кеглем было написано: «Кто вообще в наше время верит в призраков? Разве что бабульки, которые про экстрасенсов любят смотреть». Правда, Светкин дед на суеверную старушку не особо походил… Так что Лёха откровенно хлопал глазами.

Светка фыркнула, потешаясь и над растерявшимся товарищем, и над представившейся картинкой: как солидный дядя Серёжа трусит по коридору под грохот падающей швабры.

После ужина дед позвонил товарищу и повёл ребят по коридорам в заднюю часть здания, потом вниз по лестнице – к толстущей железной двери, выкрашенной в серый. Никакого призрака по пути не попалось. Видно, не нравится ему, когда слишком много народу, подумала Света.

За дверью их встретил мужчина, одетый в старенький зеленовато-коричневый пиджак, показавшийся Свете похожим на военную форму. Кажется, дядя Семён был офицером в отставке. Он и по лестнице шагал, будто маршировал. Миновав ещё одну тяжеленную дверь с длинными рычагами-замками, ребята оказались в прямоугольной комнате. Допотопная лампа накаливания едва освещала пыльный продавленный диванчик, старый обшарпанный стол и стопку казённых журналов в картонных обложках с обтрёпанными уголками. От запаха пыли, мышей и сырой извёстки щекотало в носу.

– Рюкзак-то оставил бы тут, – кивнул на диван дедов товарищ.

Но Лёха упрямо вцепился в лямки и мотнул головой. И чего, правда, потащил его с собой? Не в лес же пошли. Чудик.

Пока их проводник делал запись авторучкой на верёвочке в пустых графах зелёной страницы журнала, ребята оглядывали непривычное помещение. Впереди, в торце длинной комнаты, виднелась лестница куда-то наверх. Видимо, в ту самую контору, где работал дядя Семён. Слева ещё ступеньки, вниз. Светка помнила, что за этим спуском будет коридор, а потом – такой лифт, какого уже, наверное, нигде не увидишь. Вот Лёшка обалдеет!

В сводчатом коридоре с коричневатыми потёками на белёном потолке их настигло дрожащее эхо. Лампочки висели редко, да и горели не все, так что полумрак добавлял атмосферности. Так и кажется, будто весь мир наверху исчез, а они – единственные выжившие – спасаются в тайном бункере… Уф. Светка передёрнула плечами и поёжилась.

Когда оказались на площадке перед белой решётчатой коробкой лифта, Лёха даже присвистнул.

– Ничего себе, раритет!

Железная дверь громко клацнула ручкой-рычагом и заскрежетала петлями. Светка довольно усмехнулась и первая толкнула внутрь деревянные створки кабины лифта, окунаясь в чуть душный запах старого лака, мелкими чешуйками осыпавшегося на истёртый до бесцветности линолеум. Последним вошёл дед, захлопнул железную дверь, потом закрыл двустворчатую и кивнул Свете. Она прижала пальцем большую круглую кнопку. Лифт дёрнулся, моргнул сонной лампочкой и, скрежеща и вздрагивая, потащился вниз. Сквозь стёкла створок и решётку шахты было видно, как уползает вверх бетонный пол покинутого этажа, а под ним открывается бездонное тёмное пространство. Парой этажей ниже на стене едва теплилась сиротливая лампочка. В этом жёлтом сумраке титаническое бетонное кольцо, расчерченное выступающими рёбрами на квадраты, производило особо мрачное впечатление. Оно уходило вниз на необозримую глубину.

– Охренеть «Фоллаут», – пробормотал Лёха восхищённо. – И что, тут правда можно укрыться?

Семён Андреевич – Светка, наконец-то, вспомнила, полное имя дедова товарища – кивнул:

– Пока ещё можно. Сорок два метра глубины, выдержит прямое попадание ядерной бомбы. Правда, техника тут вся на ладан дышит. А если вентиляция накроется – это будет уже не убежище, а братская могила. Только кому оно надо теперь?

Семён Андреевич махнул рукой и смолк.

Лифт с лязгом и скрежетом остановился. Притихшие ребята первыми выбрались из кабины и, не сговариваясь, запрокинули головы, вглядываясь в темноту огромной бетонной шахты.

– Ну, здравствуй, – проговорил вдруг дед. – С каких это пор ты из театра-то выходишь?

Светка обернулась и, ахнув, дёрнула Лёшку за рукав. Слева от затянутой в металлическую сетку шахты лифта убегала наверх лестница. И там, на площадке между первым и вторым пролётом, смутно колыхалась туманная фигура… На человека она была совсем не похожа. Просто длинное серое облако, перетекающее дымными клубами. Но откуда тут взяться дыму?

Лёха помотал головой, явно не веря глазам, но облако никуда не делось – висело там, в полумраке, беззвучно покачивалось и слегка меняло форму. В глубине его Светке почудились смутные, быстро сменяющиеся картинки – то ли кабинет, то ли лаборатория, потом как будто пейзаж, горы, лес, река… Наверное, поэтому дедушкин коллега и прозвал привидение Мультиком.

– Пойдёмте, – позвал Семён Андреевич, кажется, не заметивший странного явления.

Пока шагали по сводчатому коридору, обходя натёкшие с потолка лужи, Светка несколько раз оглядывалась. Ей показалось, что туманное облако следует за ними, но за широкоплечей фигурой деда было толком не разглядеть.

В начале длинного коридора, по обеим сторонам которого вытянулся бесконечный ряд выкрашенных коричневой краской скамеек с подлокотниками, Семён Андреевич велел им идти дальше, а сам свернул в подсобку, где включалась вентиляция. Спустя пару десятков шагов огромные жестяные короба над головой завыли и загрохотали так, что Светка присела от неожиданности. Немного погодя грохот чуть поутих, но завывание воздуха в изношенных конструкциях всё равно наводило нешуточный ужас, а по ногам и спине потянуло сырым затхлым сквозняком. Даже Лёха ёжился. А мрачный коридор, едва освещаемый тусклыми лампочками, тянулся и тянулся в неведомую даль.

Когда впереди замаячил поворот, Светка ойкнула и остановилась. В проёме, на фоне отсыревшей стены с вздувшейся и растрескавшейся крупными чешуями краской, снова плавал давешний туманный призрак.

– Деда? Чего это он? – прошептала Света, вцепившись в дедушкин рукав.

– Кто ж его знает, – пробормотал дед.

Лёшка же вдруг шагнул вперёд и махнул на призрака рукой:

– Брысь, нечисть! Чего пристал?

Облачко покачнулось и беззвучно скользнуло за поворот. Лёха обернулся, изобразив шутовской поклон:

– Милости просим, проход свободен!

Из-за рюкзака за его спиной представление вышло ужасно неуклюжим, так что Светка фыркнула и шагнула вперёд.

– Не дразнил бы ты его зазря, – пробормотал за спиной дедуля.

Девчачий тонкий возглас не дал Лёшке ответить. Метнувшись за угол, он увидел, что призрачное облако, растянувшись, перегородило проход, а Светка стоит прямо перед ним и таращится на проплывающие в тумане мутные образы. Она протянула руку и, наверное, хотела отодвинуть дымную завесу. Но едва тонкие пальцы коснулись полупрозрачных завитков, как что-то сухо затрещало, будто электричество под закоротившим проводом. Светка взвизгнула и отлетела на пару шагов назад, впечатавшись спиной в Лёшку и едва не сбив его с ног.

– Да что ж ты делаешь, окаянный! – воскликнул дедушка. – Светочка, ты не поранилась?

– Н-нет, – выдавила она сквозь застучавшие зубы и уставилась на свои пальцы без единого пятнышка или царапины.

– Чего это он, не пускает нас, что ли? – удивился Лёха.

– Вы чего там встали? – окликнул сзади Семён Андреевич.

– Да Мультик наш тут чудит, – отозвался дед. – Не пускает дальше.

Дядя Семён посмотрел на него и на ребят со странным выражением, потом шагнул к ним и… беспрепятственно прошёл сквозь дымку призрака, словно и не было на его пути никакой преграды. Он лишь укоризненно покачал головой да проговорил сварливо:

– Ну, Пал Дмитрич… Дожил до седых волос, а всё не наигрался. Идёте уже? Сами же просились посмотреть.

Лёшка сделал пару шагов и остановился перед призраком. Протянул руку, но дотронуться не решился.

– Вы что, не видите его?

Семён Андреевич посмотрел на Лёху, пожевал губами, покачал головой.

– Да ну вас, в самом-то деле. Мне обход надо закончить. А вы как хотите. Заблудиться тут негде, надоест – сами обратно выйдете.

Развернулся и, снова шагнув сквозь призрака, ушёл в желтоватый полумрак.

– И чего? Пойдём назад? – обернулся Лёшка.

– Пойдём, раз не пускает, – Светка потёрла пальцы.

– Больно? – опять встревожился дед.

– Не. Колет немножко, будто отлежала…

Они зашагали обратно, но далеко не ушли. Дымная завеса выплыла из стены и снова повисла прямо перед ними.

– Да ты чего вообще? – возмутился Лёха. – Нам что, ночевать тут? Отстань уже!

Но призрак проявил удивительную настойчивость. Сколько бы они ни пытались идти вперёд или назад, туманная кисея неизменно преграждала им путь и кололась током.

– Деда, а там что? – спросила Светка, показав на закрытую дверь слева.

– Да кто его знает, кабинет какой-нибудь или склад.

– А может, там можно как-то в обход пройти? – оживился Лёшка.

– Нет. Тут один сквозной тоннель до самого ОДО. Никогда не слышал ни про какие боковые ходы.

– Деда, давай посмотрим, – потянула его за рукав Света.

– Так ключи у Семёна.

– А зачем ключи? – удивился Лёха и потянул дверь. – Тут же открыто.

И первым шагнул в темноту.

– Лёшка, ты куда?! – Светка метнулась за ним.

В спину дохнуло холодом. Ветер гулко прокатился по тёмному коридору. Сквозняк жутковато присвистнул в щелях и с грохотом захлопнул дверь, лязгнув замком.

Светка ахнула, метнулась обратно, принялась дёргать за ручку и стучать.

– Деда! Де-ед! Открой!

Голос Павла Дмитриевича что-то неразборчиво прогудел, и Света завопила пуще прежнего:

– Дедааа! Выпусти нас отсюда!

Приложив ухо к холодной поверхности, она с трудом разобрала:

– Я… догоню… возьму ключи…

– Зашибись, – резюмировал Лёшка.

– Мамочки… ма-ма… – протянула Света дрожащим голосом.

– Так. Не реви. Кому сказал – не реви! – велел Лёха, цитируя Карлсона из мультфильма.

– Я не реву, – отозвалась Светка машинально.

– Вот так и не реви. У меня фонарик есть, погоди, достану.

Повозившись, он щелкнул переключателем, и яркий луч резанул по глазам. Посветив по сторонам и вперёд, Лёшка сказал удивлённо:

– Гляди-ка, никакой это не склад. Проход куда-то – там вон ещё дверь.

– Лёш, дед велел ждать его с ключами.

Светка осталась стоять у захлопнутой двери, как приклеенная.

– Да я гляну только. Интересно, что там.

– Мальчишки… – пробормотала Света осуждающе, но больше спорить не стала.

Лёшка дошёл до второй двери – тоже деревянной, выкрашенной, как и всё вокруг, дурацкой краской цвета остывшего какао.

– Открыто!

– Блин, Лёш…

– Да чего? Пошли глянем! Ну или стой тут.

– В темноте? Издеваешься?!

Она тут же отлипла от своей двери и подбежала к Лёхе. Он нажал ручку-рычаг, замок протестующе скрежетнул, но проглотил металлический язычок, и дверь открылась. За ней оказался ещё один тоннель. Он был теснее основного и без лавок, лампочек под потолком то ли не было, то ли они просто не горели. Зато недалеко впереди снова маячил Мультик – не завесой поперёк прохода, а опять столбом дыма.

– Вот зараза, да что ж ты привязался! – проворчала Светка. – Лёш. Лёша, ну его, а? Пошли обратно.

– Погоди. Он двигается…

– Ну и пусть себе! Лёш, пошли.

– Светк, тебе совсем не интересно, что это? Ты же не думаешь, что это правда призрак, а? По-моему, это голограмма!

– Господи-и, – выдохнула она с неожиданно маминой интонацией. – Дедушка обсмотрелся передач про полтергейсты, а ты? Фантастики обчитался?

– Нет, ну ты подумай логически! Разве призраку не положено быть похожим на прозрачного человека? А он нам пейзажи показывает, комнаты какие-то! И вообще, по-моему, он нас зовёт куда-то.

– Лёш, ты сдурел?! Я никуда не пойду! Я хочу домой!

Светка схватила его за руку и потащила обратно. И тут, к её ужасу, прямо перед запертой дверью возникла дымная стенка.

– Я же говорю!

Вот что ты будешь делать с этими пацанами?! Он же даже обрадовался, гад! И плевать ему, что у Светки все поджилки уже трясутся и коленки ватные.

– Надо поставить эксперимент! Пошли.

Лёшка опять вышел в боковой тоннель. Призрак тут же собрался в облако и нырнул в глубь прохода, покачался там, приблизился к ребятам – и снова недалеко отлетел.

– Точно – зовёт! А если теперь…

Спустя минут пять топтаний туда-сюда они совершенно уверились в том, что Мультик не выпустит их. Света отчаялась вразумить друга и обречённо поплелась за ним, поминутно оглядываясь. Она даже подумала было, что если сейчас быстро-быстро побежит обратно, то, может быть, призрак не заметит – Лёшка же идёт за ним… Но от идеи трусливо бросить друга одного в подземельях её натурально замутило. Так что она осталась шагать следом, хотя и продолжала прислушиваться, не отпер ли дедуля дверь и не зовёт ли их.

Тоннель, слегка заворачивая вправо, уводил всё дальше. Минут десять спустя Светка опять взбунтовалась. Лёха даже почти согласился вернуться. И тут по полу прокатился едва ощутимый гул. Ребята остановились.

– Лёша…

– Ага…

– Что это было?

Гул повторился – сильнее, так, что вверх по ногам прокатилась вибрация, словно стоишь в старом дребезжащем трамвае.

– Это что… землетрясение? – недоверчиво протянула Светка. – Но у нас же не должно быть…

Лёха не ответил, только крепко сжал её руку и наклонил голову, прислушиваясь. Третья волна уже больше походила на гром – глухой и низкий, но такой сильный, что со стен и потолка посыпалась штукатурка. Лёшка посветил фонариком наверх и выругался. Прямо над головой змеилась и на глазах ширилась трещина. Дёрнув Свету за руку, он выдохнул:

– Бегом! – и потащил её вперёд.

Их настигла четвёртая волна – гул и грохот, и треск, и толчок порывом ветра сзади, такой, что сбил ребят с ног и протащил по полу. Лёшка уронил фонарик, тот откатился далеко вперёд, оставив их в темноте, но Света успела заметить бледно светящееся облако, метнувшееся им за спину и перекрывшее тоннель.

Ещё пару минут стены и пол подрагивали и выезжали из-под ног, вызывая у Светы приступы головокружения. Потом всё стихло, и она разревелась.

– Как это могло случиться, Лёшка?! Почему?!

Светка размазывала слёзы по щекам.

Лёшка откашлялся, подобрал фонарик, нашёл под ногами осколок кирпича покрупнее и, как смог, нацарапал на правой стене стрелку.

– Так. Свет, хорош реветь. Эта штука улетела туда, – он махнул фонариком вперёд, – значит, там есть ход. Давай, пошли. Не торчать же тут до завтра.

– А деда как же? – Светка размазала рукавом по лицу кирпичную и цементную пыль. – Нас искать будут. Надо тут ждать!

Она дрожащими пальцами выцарапала из кармана уцелевший мобильник, но приём был, конечно, нулевой. Лёха обернулся и посветил назад. Там громоздилась мешанина обвала, под который они умудрились не угодить только чудом. Лёшка даже мог бы описать это чудо: дымное, прозрачное, может летать облаком, а может перекрыть обвалившийся тоннель так, что по нему теперь проходит чёткая граница, за которой внезапно начинается чистый пол…

– Ты представляешь, сколько это будут разбирать? Мы раньше сами выйдем. Давай, пошли. Вот, я придумал: оставим сообщение.

Лёшка нацарапал под своей стрелкой:

ЦЕЛЫ

ИДЁМ ВПЕРЁД

– Всё, видишь? Буду чертить стрелки. Пошли.

Честно сказать, Света довольно быстро потеряла счёт времени. Тоннель перестал изгибаться и тянулся прямо, без ответвлений, без единой двери в стенах. Да и стены, кстати, уже совсем не походили на бетонное бомбоубежище: из-под почти сплошь обвалившейся штукатурки зияла источенная сыростью кирпичная кладка. Царапать на ней стрелки было весьма непросто.

– Лёшка, – вдруг затормозила Света. – Это ж, наверное, от храма ход остался!

– Чего? Какой ещё храм?

– Ты не знаешь? На месте Оперного же раньше собор стоял огромный. Деда рассказывал, его построили в честь спасения царя Александра II, после неудачного покушения. А потом, после революции, большевики разгромили. Представляешь, четыре года ломали! Такой он был здоровущий. А под храмом наверняка ходы были. Говорят, даже до самой Волги, а может, и под ней. Лёшка, куда мы идём?!

– Да брось. Не верю я в тоннели под Волгой. Это ж какая технология должна быть, чтоб такое настроить, ты представляешь? В восемнадцатом-то веке?

– В девятнадцатом…

– Да всё равно. Мне кажется, выйдем где-нибудь в бункере Сталина, и всё. Сама же говорила, они соединяются. Пошли.

Он нарисовал ещё одну стрелку на хрупком клочке штукатурки. Они шагали с полчаса, почти не разговаривая. Потом Лёшка остановился, заявил, что голодный как чёрт, сел прямо на пол и достал из рюкзака банку тушёнки с колечком-ключом на крышке.

– Специально такую покупал, чтоб не думать, чем открывать. Давай ешь. На вот, хлеб. Хорошо, что я рюкзак у деда твоего на посту не оставил, а?

– Хорошо, – вяло согласилась Светка.

От мысли о дедушке снова защипало в глазах, и еда стала комом в горле. Но Света заставила себя нормально поесть. Почему-то Лёшкины аргументы её не убедили… Хорошо хоть призрак больше не маячил.

Спустя ещё час стало понятно, что в бункере Сталина они уже не выйдут. Слишком долго, слишком далеко вёл их кирпичный сводчатый ход. К тому же он начал плавно понижаться…

– Лёш, это кошмар.

– Да, как-то… Может, этот тоннель не к Волге шёл, а куда-то вбок? Блин, компас бы…

– Деда рассказывал, этих убежищ по городу далеко не два построили. Ещё одно под Хлебной площадью было, но там всё давно развалено, затоплено и закрыто. Другое на Красной Глинке… Представляешь, сколько туда идти?! Может, лучше вернём… – она вдруг осеклась на полуслове и вскочила. – Ах ты, гад!

Лёшка обернулся и тоже увидел призрака.

– Ты сволочь, ты куда нас завёл?! – заорала Светка так, что дурное эхо метнулось вдоль тоннеля. – Чего тебе от нас надо, Мультик дурацкий?!

Она в бешенстве подхватила с пола кирпичный обломок и метнула в невыразительный столб дыма. Мультик легко увернулся и плавно скользнул к Лёхе. Тот попятился, распластался спиной по стене и не успел отскочить: призрак подлетел к нему, на секунду окутал и… пропал.

– Лёшка!

Света подбежала к другу, схватила за руку и отскочила, пискнув от болезненного щелчка статического электричества. Лёха же остался стоять, как в столбняке, с таким жутким остекленевшим взглядом, что Светка нервно втянула воздух и чуть не заорала.

– Лёшка-а… – позвала она наконец почти шёпотом, потом добавила, начиная сердиться: – Лёш, иди на фиг с такими шутками сейчас, а? Лёш! Лёша, блин! Не смешно!

– И… зви… ннн… – просипел он вдруг диким… не голосом, механическим хрипом, будто сквозь густой шум радиопомех.

Светка попятилась и влепилась спиной в противоположную стену так, что в животе всё неприятно перетряхнуло.

– И… зви… ни… те… – медленно повторил Лёшка, вперив немигающий взгляд туда, где Света стояла несколько секунд назад, словно не увидел, как она отошла.

– Нуж… на… по… мощь… Дол… го… ждал… – с трудом разобрала Света сквозь жуткий хрип и скрежет. – И… ди… те. За… мной. Не… о… пас… но…

Она не выдержала и завопила, зажмурившись и закрыв лицо руками. После оглушительного крика тишина в тоннеле показалась ещё более густой и тяжёлой. Но тут закашлялся Лёшка. Увидев, что его лицо снова приняло живое, осмысленное выражение, Светка подскочила к другу и повисла у него на шее, истерически всхлипывая и невнятно причитая.

– Ладно тебе, – проговорил он через пару минут своим собственным смущённым голосом. – Всё со мной нормально. Он просто хотел тебе ответить, а по-другому не смог…

Придя в себя, Света осознала наконец, что именно услышала.

– Блин, он правда зовёт и просит помощи?..

– Угу, – кивнул Лёшка, вытягивая из рюкзака бутылку минералки. – Он мне… показал кое-что.

Светка вытаращила глаза.

– Как это?

Лёха усмехнулся:

– Ну… телепатически, видимо. Короче. Тоннель правда идёт на ту сторону, за Волгу. Погоди, дослушай! Это не так далеко, как кажется – всего километров шесть, если от Оперного считать. Мы уже почти половину прошли. А может, и не почти. На той стороне есть выход наверх.

– Круто, – отозвалась Света саркастически. – А домой мы оттуда вплавь будем добираться?

– Зачем? – искренне удивился Лёшка. – Дойдём до Рождествено да на пароме переплывём. У меня деньги есть, если что.

– И с чего ты взял, что мы выйдем возле Рождествено?

– Это не я, это он, – Лёха кивнул вперёд по ходу тоннеля, очевидно, имея в виду Мультика.

– Господи… Лёш, кто из нас с ума сошёл? – простонала Светка. – То есть ты хочешь сказать, что Мультик – в самом деле… голограмма?

Лёшка замялся, почесал в затылке, подбирая слова.

– Вообще не совсем. Голограмма нас от обвала вряд ли защитила бы. Он про себя выразился: псевдоматериальная матрица с телепатическим интерфейсом.

– Чего?!

– Ну, такая штука, которая может менять форму и взаимодействовать с предметами, а оператор мысленно ею управляет. Это у них был такой… инструмент. Для работы в труднодоступных и опасных для человека местах.

– У кого это – «у них»? Лёш, ты понимаешь вообще, что говоришь? – она уже почти орала от возмущения, так что у Лёшки от гулкого эха зазвенело в ушах. – Мы это сейчас про кого, про инопланетян разговариваем?! Ушам не верю!..

Лёха вздохнул, спрятал бутылку, затянул завязки рюкзака.

– Знаешь, Свет. Да, я понимаю. Мы тут очень странно встряли. Но, блин, ты же сама его видела. И трогала! И он нас спас вообще-то.

– Ага! Сначала завёл чёрт-те куда, выйти не давал, а потом – спас. Вот спасибочки!

Лёшка опять вздохнул и отвернулся. Помолчав, встал, закинул рюкзак за спину.

– Короче. Какая, нафиг, разница, что такое этот Мультик. У нас всё равно особого выбора нет, кроме как идти туда, куда есть проход. Потому что вернуться и торчать возле завала мне вообще не улыбается. Неизвестно, когда его раскопают. И неизвестно, не будет ли он и дальше рушиться. Оказаться там без Мультика? Чистое самоубийство. Так что можешь верить тому, что я… «услышал» – или забить, но идти всё равно придётся.

– О-фи-генно… – уныло протянула Светка.

Но выбор и правда был не велик, так что она поднялась и зашагала вслед за Лёхой. Минут через десять не выдержала и дёрнула его за рукав.

– Лёш… Извини.

– Да не за что, – улыбнулся он. – Как будто я не понимаю. Если б Мультик тебе в голову влез, я бы, может, тоже не поверил.

– А ты… – она вдруг опять встревожилась, – нормально себя чувствуешь? Не знаю… голова не болит?

– Слегка, – признался Лёха. – Но он сказал, это пройдёт без последствий.

Ещё немного помолчав, Света решилась спросить:

– А он… ну, Мультик… много тебе рассказал?

– Да почти всю свою жизнь.

Светка вытаращила глаза и даже остановилась.

– Как так? За десять секунд?!

– Да? – удивился Лёшка. – Я, честно говоря, не понял, сколько времени прошло. Такое чувство было, как будто вдруг уснул, потом проснулся – и помню огромный подробный сон.

Света заглянула ему в лицо и попросила:

– Расскажи? Обещаю, я больше не буду орать.

– В общем, они тут жили очень давно, ещё когда Жигулёвские горы назывались Яблоневыми. Очень много диких яблонь росло, как будто сад огромный. Он мне показал – весна, и все склоны как в кружевах белых. Красиво! Тебе бы понравилось.

Светка представила и восхищённо вздохнула:

– Жалко, что сейчас не так… Так «они» – это кто?

– Не знаю. Он всё время говорил просто «мы». Местные жители их Подземными Старцами называли. Все знали, что они безобидные, живут в пещерах, стараются без надобности не показываться на поверхности. Но при этом, если было нужно, охраняли природу, зверей. Изредка выходили предупредить про важное – о засухе, например, или особенно высоком половодье, в таком духе. Иногда спасали людей от разбойников. Ходит байка, будто однажды Учитель нашего… хм… проводника… защитил местных рыбаков и охотников от кочевников: вылетел на «летающей лодке» и распугал захватчиков «зелёными лучами». Говорят, он был белым колдуном. Искал вечное счастье и секрет долголетия, создавал волшебные штуки вроде той же лодки или вечных часов, которые нужно было заводить только раз в сто лет, или волшебной печки, которая превращала что угодно в золото. Атомные часы и атомный реактор, короче говоря.

– То есть всё-таки инопланетяне?

Вопрос прозвучал разочарованно, и Лёшка даже слегка обиделся:

– Да что они тебе так мешают-то? Может, инопланетяне. Может, древняя раса. Сказал же – не знаю. Да и какая разница? Сидели в горах, изучали геологию и прочую биологию, пользовались продвинутой техникой.

– Извини, – Света виновато тронула его за плечо. – Ну просто пришельцы – это как-то… избито. Но ты рассказывай, мне интересно, правда!

– В общем, учёные они на самом деле. Образцы собирали. Там, в горах, есть пещеры, где всегда холодно и много льда. Они его улучшили, чтобы не таял и был прозрачнее, и в этих кристаллах сохраняли животных, птиц, растения, начиная с какой-то дикой древности. Мультик сказал, однажды в такое хранилище советский учёный нечаянно попал: геолога отрезало от остальной группы обвалом, и он там пять дней блуждал, пока не набрёл на точку выхода – и его телепортнуло на поверхность.

– А мы-то ему зачем? Надеюсь, не экспонатами в музей? – неудачно пошутила Светка.

– Блин, да того музея уже, наверное, нет давно. Когда Жигулёвскую ГЭС построили, большую часть пещер затопило на фиг. Да и мага этого белого, Учителя, давно в живых нет. Собственно, и Мультика – тоже.

Света даже остановилась.

– Это как?

– Ща расскажу. Призрак же – это не человек, а… ну, инструмент, да, я уже объяснял.

– Но им же кто-то управляет?

– Грубо говоря, сейчас им рулит компьютер. Я не очень понял, как это получилось – то ли Ученик сознание своё в него загрузил, то ли так долго работал с программой, что она «выучила» его привычные действия. Хотя больше похоже на первое. Потому что он нас позвал, чтобы мы его тело похоронили.

– Чего?!

Светка опять встала, а Лёха вдруг рассердился:

– Блин, ты слушать будешь или как?

У неё на языке вертелся ещё десяток вопросов, но Света заставила себя извиниться, и Лёшка продолжил:

– Короче, история такая. Учитель работал тут очень давно, ему, наверное, сотни две лет было, а может, и больше. Но бессмертия они ещё не открыли, поэтому ему прислали Ученика. Он сначала вроде учился, но ему больше хотелось лёгкой жизни. Узнал, что у нас тут золото очень дорогое, а у Учителя – эта их атомная «чудо-печка». Он и стал тайком там слитки делать и продавать. Купил себе дом в городе, стал сбегать туда, жил барином. Учитель когда узнал, разозлился и собрался отослать Ученика обратно. Кончилось тем, что они сильно разругались и Ученик толкнул наставника в «печку»… Золото из него сделал…

– Ой, мама…

– Ну да… В общем, ему довольно быстро пришлось понять, что он натворил. Он же остался недоучкой, поэтому не увидел, что «печка» в тот момент была настроена неправильно, и это золото получилось жутко радиоактивным. Ученик получил такую дозу, что серьёзно заболел. Тем, кто его послал сюда, он, разумеется, сообщил, что Учитель просто умер. Его оставили продолжать и сохранять работу. Про болезнь ему тоже стыдно было признаваться, ну, и опять же, пришлось бы про Учителя объяснять. В общем, он заперся, совсем перестал выходить на поверхность и всё время, что ему оставалось, архивировал собранные Учителем данные и придумывал способ сохранить свой разум. Перед самой смертью – он показал мне, как несколько дней сидел перед компьютером, пока не свалился. Наверное, хотя бы частично у него получилось. Только вся техника уже пришла в упадок, энергии почти не осталось, и он смог только вот этого Мультика выпустить и довести до города. Ну, дальше – понятно. «Призрак оперы». Кто ж его всерьёз воспримет?.. Не знаю, сколько он тут так болтался, пока мы не попались. В общем, он просит, чтобы мы похоронили его тело, а всё, что загружено на комп, – отправили, если получится, в его… ну, институт, наверное.

Светка несколько минут топала молча, потом попросила:

– Дай-ка мне водички. А то что-то… нехорошо.

Лёха вытащил бутылку, протянул ей.

– Да. Невесёлая история…

Света сделала несколько жадных глотков, плеснула немного в горсть и умыла лицо. Вернула воду Лёшке, спросила, сосредоточенно хмуря брови:

– Значит, отправить информацию и похоронить напортачившего бедолагу? Ну ладно. Надеюсь, он сумеет нам объяснить, как это сделать…

– Смог же он всё это мне рассказать, – кивнул Лёха.

– Ладно. И сколько нам ещё идти?

– Да вроде уже недолго.

Лёшка оказался прав: минут через пятнадцать впереди показалась лестница. Призрак скользнул вверх и пропал из виду. Светка вздохнула устало:

– Интересно, сколько теперь подниматься?

– Ну считай, на какой мы глубине: убежище было на сорок два метра, потом ещё тоннель вниз спускался.

– Вот зачем, кстати? Как будто мало было, – проворчала Света.

– А между прочим, мало. Ты представь, допустим, Оперный на одном уровне с площадью Славы, а от неё спуск-то к Волге какой! Метров тридцать пять, кажется, до Волжского проспекта, потом ещё Набережная тоже спускается аж в три яруса. Вот они, все наши сорок с хвостиком. Если бы глубина осталась та же, тоннель упёрся бы прямо в воду. Так что, наверное, десятка полтора метров можно добавлять.

Когда впереди забрезжил зеленоватый отблеск на стенах, Светка не поверила глазам: уже? Но Лёха выключил фонарик, и сомнений не осталось. Через несколько минут они оказались в тамбуре, залитом диковатым травянисто-зелёным сиянием от двух ламп на стенах. Сначала ребятам показалось, что это просто тупик. Потом Лёшка вгляделся в стену напротив входа и заметил сбитый рисунок кирпичной кладки – перед ними определённо была потайная дверь. Правда, запертая.

– Эй! – возмутился Лёшка, обращаясь к исчезнувшему Мультику. – Тебе, конечно, хорошо сквозь стены летается, а мы так не можем! Как открыть-то?

Он стукнул кулаком по стенке, и… рука нырнула в неё аж по плечо. Светка пискнула и дёрнула Лёху за куртку обратно. Он без малейшего труда освободил руку.

– Техника, блин, на грани фантастики, – проворчал Лёшка недовольно и добавил громче: – Предупреждать надо, блин! Наставили голограмм… Пошли, короче. Обманка это, а не стена.

Света опасливо протянула руку: пальцы погрузились в «кирпич», не встретив сопротивления и вообще ничего не почувствовав. Но всё равно входить в «стену» было ужасно неуютно, и она зажмурилась, уцепившись за Лёшкин рукав. Позади фальшивки оказался тёмный проход, словно вырубленный в камне.

– Пещера, что ли? Или опять декорации?

Лёшка посветил фонариком и потрогал влажную стену – оказался обычный камень.

– Прощения просим за неуют, – прозвучал вдруг над головой густой, окающий мужской голос. – Извольте следовать прямо.

– Мамочки, – выдохнула Светка, крепче стискивая Лёшкино плечо.

А ему хоть бы что! Усмехается да бормочет что-то про подключение к голосовому интерфейсу. Умник, блин. Начитался фантастики, думает, круче всех теперь? Но тут Лёха обернулся, они встретились глазами, и Света поняла, что ему тоже ой как не по себе. Но разве ж мальчишка в таком признается?

Они шагали по всё расширяющемуся каменному коридору минут пять. Потом стены резко разошлись в стороны, а над головой вспыхнул густой зелёный свет.

– Эй, как тебя… Ученик! Твои лампочки, надеюсь, не радиоактивные? – окликнул Лёшка.

– Свет сей совершенно безвреден, – убедил их голос.

– Круто. Ну, показывай, чего делать теперь? Светка, пусти уже, неудобно.

Она заставила себя отцепиться от Лёхиной руки и осмелилась оглядеться. Помещение оказалось скорее большим залом пещеры, чем комнатой. Но тут, в отличие от коридора, было тепло и сухо. И даже пахло не мокрой извёсткой, а луговыми цветами и свежескошенной травой. В центре зала сгрудились столы с непонятными предметами. Слева Света заметила ещё один неосвещённый проход.

Пока она озиралась, Лёшка уже подошёл к одному из агрегатов и под окающие указания голоса принялся нажимать кнопки. Агрегат замигал, развернул над столом голографический экран и запищал непонятными сигналами. Лёха окончательно перестал нервничать и явно получал удовольствие от происходящего – поминутно охал и восклицал то «офигеть!», то «кру-уть». А Светка почувствовала себя не у дел и слегка обиделась. И зачем тогда надо было её тоже сюда тащить, если Лёшка и без неё отлично справился?

И тут в дальнем углу, справа, она заметила на полу что-то… Подойдя ближе, Света наклонилась и тут же шарахнулась в сторону: перед ней лежал ничком скелет в тёмной, покрытой пылью одежде. Точнее, не скелет, а всё-таки мумия. «Как, оказывается, в играх их похоже рисуют, – мелькнула у Светы неуместная мысль, и по спине хлынули мурашки. – В жизни больше в такие играть не буду!»

– Лёш… Я нашла его, – позвала она, не решаясь прикоснуться к останкам.

– Ага, отлично. Я почти закончил, – отозвался он, не поднимая головы.

– Лё-ош…

– Ну чего?

– А нам что, придётся его наверх нести?

– Зачем?

– Ну… похоронить же…

Она содрогнулась от этой мысли и попятилась ещё дальше.

– Да нет, – отмахнулся Лёха. – Ща, погоди, он мне всё сказал… Вот. Короче, тут есть специальная капсула. Надо его туда положить и отнести в… блин, не знаю, как это по-нашему будет. Короче, туда, где они экспонаты во льду хранят.

Значит, всё-таки придётся его трогать… Брр! А если он… развалится?!

– Эй, помоги! Эта штука тяжёлая.

Капсула против Светкиного ожидания не была похожа ни на гроб, ни на каменный кокон, какой она однажды видела в древнем фантастическом фильме. Длинный обтекаемый прозрачный контейнер. Светка подумала, это пластик, но весила капсула столько, что они едва дотащили её до останков. Лёшка потянулся было поднять мумию, но тоже замешкался, не решаясь прикоснуться…

– Фу, блин… первый раз в жизни настоящего мертвеца вижу, – признался он.

Наконец собрался с духом и перевернул тело. Лучше бы он этого не делал. Светка с воплем шарахнулась при виде оскаленного черепа, обтянутого иссохшей плотью. Лёшка пробормотал что-то нецензурное, но всё-таки осторожно поднял бедолагу и опустил в капсулу. Только почему-то не закрыл, а наклонился и…

– Ты чего делаешь? – спросила Светка, не решаясь подойти.

– Вот, – он разогнулся, вытянул руку с качающимся на тёмном шнурке то ли медальоном, то ли амулетом и сказал в потолок: – Ты ведь не против, если я его возьму? Я ж потом сам себе не поверю, что тут был, если ничего в руках не будет настоящего, реального.

– Возьми, – коротко отозвался Ученик.

Лёшка закрыл контейнер, и они потащили его в тёмный коридор слева. Тащить пришлось довольно далеко, и чем дальше, тем становилось холоднее, так что начали неметь пальцы на руках, а гладкая капсула норовила выскользнуть. Наконец Лёха остановился, приподнял капсулу за верхний край и так, стоя, прислонил к стене.

– Всё. Он сказал – тут.

Переводя дух, ребята оглянулись и… потеряли дар речи. Перед ними раскинулся просторный зал, заросший огромными прозрачными кристаллами. Лёшка подошёл к ближайшему, посветил фонариком и заметно дёрнулся: из прозрачной глубины скалилась волчья морда! В соседнем, ещё большем, кристалле застыл на задних лапах медведь. В следующем – лось, в другом – бобр, дальше заяц, лиса, сокол. И ещё сотни, нет, тысячи кристаллов с разными животными, птицами, насекомыми и даже растениями.

– Нехилую они тут базу данных собрали, – выдохнул Лёшка, разглядывая какого-то уже совсем непонятного звероящера. – Вот бы археологов сюда!

Света оглядела удивительное хранилище. Блики от Лёшкиного фонарика прыгали по граням кристаллов, выбивая из них то белые, то радужные всполохи. Это было так красиво, что у неё перехватило дыхание.

– Нет, – прошептала она. – Ни за что. Они же всё сломают! Так красиво…

Лёшка обернулся и огляделся удивлённо, только сейчас сообразив, что зрелище и в самом деле потрясающее.

– Да. Правда, – согласился он после недолгого созерцания. – Но бросать всё вот так под землёй – тоже жалко. Надеюсь, те, кому мы отправим архив Ученика, сумеют всё это как-то забрать и сберечь.

Они бродили по хранилищу, пока совсем не замёрзли, а когда выходили обратно, Света заметила, что снизу вокруг капсулы с мумией уже начал нарастать слой прозрачного льда.

В зале с аппаратами было так тепло и сухо, что даже уходить не хотелось. Но Лёшка снова подошёл к полупрозрачному экрану.

– Ну что? Отправляю?

– Да, – отозвался Ученик. – Благодарствую.

– Ладно… Тогда – пока…

Лёшка решительно нажал какую-то кнопку. Экран свернулся и погас. Аппарат ещё некоторое время тихо шуршал, потом выдал серию писков, смолк и выключил все индикаторы.

– Пока, Мультик, – прошептала Светка.

– Всё, – выдохнул Лёха и потрогал амулет в кармане. – Пошли. Он мне сказал, где точка выхода. Ещё полчаса тут всё будет работать на автомате, а потом вырубится. Надо успеть! Не то придётся по пещере вылезать…

Они пересекли зал и зашагали по тёмному прямому коридору с выглаженными стенами. Света оглядывалась всё время, пока позади виднелось зелёное свечение из зала. Ей почему-то было ужасно грустно…

Коридор привёл их в маленький круглый зал, полный сырого воздуха, запаха мокрой извести, камня и растительной прели. С потолка капало, свисали тонкие известковые сталактиты, под ногами тянулись им навстречу сталагмиты. Или наоборот. Светка вечно их путала.

– И что?..

Она хотела спросить, что они должны были найти в этой промокшей пещере, как вдруг – её будто ударили под коленки. Она рухнула… в пустоту и непроглядную тьму, да так стремительно, что не успела ни вскрикнуть, ни ухватиться за Лёшку…

Ребята пришли в себя на краю поля, под огромным дубом. Они лежали в нескольких шагах друг от друга, на мокрой от росы траве. Вроде бы ничего не болело, только немного вело, как бывает, когда разбудят раньше, чем выспишься.

Небо уже посветлело, кажется, вот-вот взойдёт солнце. За полем виднелись деревенские дома. Опомнившись, Светка схватилась за телефон, всё это время бесполезным куском пластмассы провалявшийся в кармане.

– Дедулечка, милый, со мной всё хорошо!.. Спасатели всё разобрали, да? А надпись нашу видели?! Слава Богу… И что, до пещер уже дошли? Как тупик?! Там проход был, пещера огромная!.. Да, мы за Волгой вышли. Лёшка говорит, около Рождествено… Да, с первым паромом приедем. Я всё расскажу! Ой, надо маме… Что? Почему?.. Сказал, я у тебя ночую?! Ужас, она тебя прибьёт… Деду-уля…

Светка всхлипнула и разревелась в трубку. А Лёшка сидел в траве, вертел в руках не то медальон, не то амулет на старом вощёном шнурке и счастливо улыбался.

Замок Шаакен, Калининградская область

Замок основан рыцарями Тевтонского ордена примерно в 1270 году. В настоящее время здание замка почти полностью разрушено, сохранившиеся постройки превратились в руины. На территории замка собрана небольшая музейная экспозиция, проводятся экскурсии и праздники. Работники музея уверены: по замку бродят призраки.

В рассказе упомянуты реальные исторические события. В середине XIV века прусское население приняло христианство, у Ордена появился новый враг – языческая Литва. По Европе прокатилась «чёрная смерть», унёсшая треть населения.

Все персонажи вымышлены, за исключением двух: чёрного кота и призрака замка Шаакен.

Призрак замка Шаакен

Рената Роз

Из «подземелья пыток» раздавался смех. Осторожно, едва касаясь ладонями кирпичной стены, Лена спустилась по узким ступенькам и оказалась в холодном и сыром подвале с низким сводчатым потолком. Кучка детей столпилась у деревянного стула с дыркой посередине. Ничего смешного, на её взгляд, в этом стуле не было. К сиденью и ножкам крепились кожаные ремни. Для чего ремни – понятно. А вот зачем нужна дырка – об этом даже думать не хотелось. Но дети есть дети, для них всё это – игра, так и должно быть. История ещё долго останется для них чем-то далёким и бесплотным, вроде картинок из учебника истории или скучного перечня дат и событий, который нужно вызубрить к экзамену.

Для неё же история была живой, настоящей, из плоти и крови, полной страстей и страданий. Прошлое и настоящее связаны тысячами прочных невидимых нитей: если потянуть за них, можно прорваться сквозь время и дотронуться до прошлого.

Монотонный голос экскурсовода глухо разносился под каменными сводами. «Итак, кто же попадал в подвалы инквизиции? В первую очередь это были так называемые ведьмы, а за ведьму в те времена могла сойти любая девушка или женщина, особенно если у неё были рыжие волосы и зелёные глаза. Есть здесь такие?»

Раздались смешки. Рыжеволосых и зеленоглазых среди посетительниц не нашлось. Лена подумала, что у неё-то были все шансы попасть в лапы инквизиции, несмотря на голубые глаза и русые волосы.

В этом пыточном подземелье она не ощущала вообще ничего. И была этим слегка разочарована. Все эти дыбы, «испанские девы», похожие на утыканные гвоздями гробы, как бы зловеще они ни выглядели, не вызвали никаких отзвуков из тонкого мира. От них не пахло кровью и смертью, у них не было прошлого. Бутафория, не иначе.

– А привидения здесь есть? – спросил тонкий детский голосок.

– Конечно! Но наши привидения добрые, они не причинят вам вреда.

Она усмехнулась. Ну разве так нужно рассказывать детям о привидениях – сухо и прозаично, будто речь идёт о домашних животных? Им хочется тайны и жути, мурашек по спине, холодящих душу подробностей, поведанных зловещим шёпотом.

Если бы она была экскурсоводом, то ответила бы иначе. Она бы сказала… Например, так: конечно, в замке обитают привидения. Сейчас, когда здесь полно людей, они прячутся. Привидения не выносят шума и суеты. Но если прийти сюда ночью, то в тишине и мраке подземелья можно услышать странные шорохи, звон невидимых цепей, тяжкие вздохи. А наверху, меж развалин крепостных стен, мечется в неверном лунном свете призрак прекрасной девы в старинном платье. Дева плачет и стенает; призрачные слёзы струятся по её бледным щекам. Она ищет своего возлюбленного – храброго рыцаря. Ищет уже сотни лет – и не находит. От её горестных стонов кровь стынет в жилах. Но берегитесь! Тот, кого дева коснётся своей ледяной ладонью, умрёт в ту же ночь…

Она очнулась от сна наяву, в который её погрузила собственная фантазия, и вздрогнула: перед ней в каменной нише сидел скелет. Но испугалась она вовсе не скелета, тот даже отдалённо не походил на настоящий. Что-то не так было с самой нишей. Оттуда повеяло холодным, сырым воздухом, от которого волосы на затылке слегка зашевелились.

Лена закрыла глаза, и ощущение тревоги резко усилилось. Она ощутила пространство вокруг себя так, словно оно было продолжением её тела. Она расширилась и заняла его собой целиком. Там, где заканчивалась ниша, её новое тело не встретило преграды. Кирпичной стены за скелетом не было. Там была пустота, длинный и широкий ход. Запах плесени и влаги усилился. Лена поёжилась и открыла глаза. Она нисколько не сомневалась, что за нишей скрывается подземный коридор.

С тех пор как она вошла в ворота замка, её не покидало ощущение тревоги. Оно то притуплялось, то усиливалось, а сейчас нахлынуло тошнотворной волной. Тревога была связана со сном, который ей приснился нынче ночью, но вот беда: она никак не могла вспомнить, что же именно ей снилось. Запомнилось только гнетущее ощущение потери.

Кто-то умер, но она не помнила, кто. И ещё ей снился огонь, вспыхнувшие широкие рукава. Но что значил этот сон? Она никогда не носила одежды с такими рукавами.

Прежде чем выйти из дома, она разложила руны. Она привыкла доверять своим снам, чувствам и рунам. Получилось непонятное. Кому-то грозила опасность, но было неясно, кому. Смертельная угроза и одновременно дар судьбы, потеря и обретение. Разве можно было после этого отказаться от запланированной поездки в замок Шаакен? Да ни за что на свете!

Волна тревоги накатила и схлынула. Камни помнили всё. Память их пульсировала, желала поведать ей нечто важное, посылала сигналы, которые она не могла расшифровать. Ей хотелось поскорее уйти из этого места, и она поспешила наверх. Во дворе замка гуляла и шумела разномастная толпа. От пёстрых одеяний и бутафорских доспехов рябило в глазах. Здесь смешались все эпохи и культуры, но это никому не мешало, лишь добавляло веселья.

Лена давно заметила, что места, подобные этому замку, притягивают странных людей. Ей нравилось стоять в сторонке и наблюдать за ними. Порой попадались такие, которым самое место было в дремучем средневековье. Как тут не поверить в переселение душ? Взять хотя бы вон того пузатого мужика в меховой шапке: вылитый разбойник с большой дороги. Или странный длинноволосый тип, почему-то замотанный в белые лохмотья, – бесноватый или религиозный фанатик, из тех, что секли себя плетьми. А монах в коричневой рясе… Монаху больше пошёл бы костюм палача. Неужели эти люди в обычной жизни сидят в офисах, носят джинсы и куртки, выгуливают собак и детей? Невозможно представить. Нет.

Эта мысль её развеселила. Наблюдая за калейдоскопом лиц и эпох, она забыла о дурных предчувствиях. В целом ей здесь нравилось. А ещё она обожала чёрных котов.

Если бы Илью спросили, водятся ли в замке Шаакен привидения, он бы ответил с самым серьёзным видом: конечно. О привидениях не шутят. Они требуют к себе уважительного отношения, неважно, веришь ты в них или нет. Это как с чёртовой дюжиной или чёрной кошкой. Умом понимаешь – бред, но какой-то первобытный и тёмный голос в голове шепнёт: а вдруг?

Кстати, о чёрных кошках, точнее о котах: вот он, лёгок на помине! Любимец публики и, как подозревал Илья, настоящий хозяин этого места, кот по кличке «Кот» как раз неспешно пересекал дорогу, но, заметив Илью, остановился. Последовал традиционный обмен любезностями. На сдержанное кошачье «мау» Илья ответил: «И тебе здорово, брат». Но вместо того, чтобы вальяжно продолжить свой путь, кот принялся путаться у Ильи под ногами.

– Да что с тобой сегодня, приятель?

Илья наклонился и заглянул в кошачью морду. Кот ответил ему почти человеческим взглядом. Это был взгляд старого, умудрённого опытом вояки. «Шёл бы ты домой подобру-поздорову, – говорил этот взгляд. – Не наигрался ещё в детские игры?» Илья ощутил внезапный приступ беспричинной тревоги, который прошёл так же быстро, как начался. Он аккуратно переступил через вьющегося у ног кота и шагнул в ворота.

Он жил в двух разных мирах. Один – повседневный, городской и ненавистный; другой – волшебный, средневековый. Мир осыпающихся древних стен, звенящих мечей и давно забытых идеалов. Второй был более настоящим, чем первый, и только в нем он чувствовал себя живым. Войдя во двор замка, он сбросил неделями копившийся груз усталости, скуки и раздражения. И воспарил.

Мир обрёл краски. По двору струились дразнящие запахи дыма, жареного мяса и специй. Под звуки волынки прогуливались монахи и рыцари, простолюдинки и дамы, хиппи и шаманы. И не ирония ли это судьбы, а может быть, смех истории, что в месте, бывшем раньше обителью рыцарей-монахов Ордена Пресвятой Девы Тевтонской, теперь праздновали день Пяркунаса, главного божества язычников-пруссов? Значит ли это, что рыцари потерпели поражение?

С другого конца двора, из-под белого навеса, ему приветственно махали ребята из клуба. И только распотрошив спортивную сумку, он обнаружил, что забыл дома кольчугу. Но даже это не могло омрачить его радости.

Кот был настоящий, «ведьмин», без единого белого волоска. Лена опустилась на корточки и провела рукой по густой короткой шёрстке. «Уж ты-то знаешь», – пробормотала она. Ты точно знаешь, что здесь происходит тёмными, но вовсе не безмолвными ночами, когда временные гости разошлись, а постоянные жильцы свободно разгуливают по бывшим комнатам и засыпанным подземным ходам, с лёгкостью перешагивая из прошлого в настоящее. Ты знаешь, что за звуки здесь слышны, когда их некому услышать, и как выглядят те, которых некому увидеть. Кот одарил её равнодушным, полным превосходства взглядом.

Меж тем толпа сомкнулась рваным полукругом вокруг посыпанной песком площадки.

Мужской голос, усиленный громкоговорителем, пробубнил что-то про рыцарскую доблесть. В круг вышли двое. Коротко стриженый крепыш в кольчуге ловко поигрывал боевым топором. Другой парень, темноволосый и высокий, в белой накидке с чёрным тевтонским крестом, был вооружён мечом и щитом. Лена невольно залюбовалась «рыцарем», его развевающимися на ветру тёмными волосами, уверенными движениями и скрытой силой. И снова ей почудилось, что она видит лицо из другого, давно ушедшего времени: как бы пошла ему борода, а ещё его так легко было представить гарцующим на боевом коне и закованным в латы…

Сон. Огонь. Вспыхнувшие рукава. Чёрные кресты на белых плащах. Опасность.

Противники двигались по кругу, не приближаясь друг к другу, словно в ритуальном танце. Лена подошла ближе, заворожённая этим зрелищем, протиснулась в первый ряд.

– Я, великий князь литовский, вызываю тебя на честный бой! Выходи и сразись со мной! Али поджилки трясутся? – не унимался Пашка.

Илья нацепил на руку щит, сделал несколько взмахов мечом, разминая руку, и неспешно вышел на «ристалище».

– Ты осмелился назвать меня трусом? Ты заплатишь за это! Голова твоя, насаженная на кол, будет торчать над воротами замка Шаакен! Ты, предавший истинную веру и вступивший с союз с язычниками, ты смоешь своей грех кровью!

Пашка атаковал первым. Короткий рубящий сверху, затем снизу. Топор со звоном напоролся на меч. Каждое движение было отработано до автоматизма. Выпад – защита, поворот, снова выпад, эффектный прыжок, оружие противника выбито из рук, зрители ликуют.

Они кружились, подпрыгивали, расходились и снова сходились. Топор налетал на вовремя подставленный щит, удары сыпались непрерывно. Пашка ловким движением топора подцепил и отбросил щит, одновременно пинком сшибив Илью с ног. Илья упал и покатился по земле, выронив меч.

Пашка приближался, поднимая топор. Илья приподнялся, потянулся за щитом, готовясь принять удар лёжа. Его взгляд скользнул по толпе зрителей и выхватил из неё одно лицо. Вроде бы ничего особенного не было в этом лице, но почему-то весь свет, струившийся с неба, сосредоточился на нем.

Что-то странное произошло со временем. Оно остановилось. Илья мучительно пытался вспомнить, где видел раньше эту девушку в средневековом головном уборе. Его рука всё ещё тянулась и тянулась за щитом, так медленно, будто он двигался под водой. Он не понимал, что происходит. Почему в наступившей тишине на лицах зрителей отразился испуг и почему у них открыты рты. Почему мир перевернулся и у него над головой вдруг оказалось небо. В небе кружил аист.

Аист выписывал над замком широкие круги, словно прощаясь. Это был последний, другие улетели ещё раньше. Люди шептались: быть беде. И беда пришла.

Генрих фон Хоэндорст, рыцарь Ордена святой Марии Тевтонской и командор замка Шаакен, наблюдал за полётом изящной птицы, стоя у окна приемной залы.

Ото рвов со стоячей водой поднимался туман. Он карабкался по крепостным стенам и просачивался внутрь, неся с собой гнилостные запахи болот, гари и тлена. В деревне жгли костры: то ли отгоняли дымом заразу, то ли сжигали пожитки умерших.

Торжественные звуки колокола нарушили тишину. Он сам дал приказ бить в колокол каждые полчаса. Считалось, что колокольный звон очищает воздух и прогоняет заразу. Верить этому или нет, Генрих не знал. Он не полагался на целительную пользу звона, нет. Он тайно уповал на то, что чистые и жалобные звуки поднимутся до небес и исторгнут у них милость.

Под окном собралась горстка деревенских жителей. Стояли молча, с хмурыми, серыми лицами.

– Созналась ли ведьма? – спросил он отрывисто, не оборачиваясь.

– Ведьма упорствует в своём грехе, Ваша Светлость. Я намереваюсь приступить к пыткам.

За воротами стекалась невидимая, но хорошо слышимая толпа. Отдельные выкрики сливались в сплошной, неумолимо нарастающий гул.

– Что они там кричат?

– Требуют казнить ведьму.

– Дурачьё… – процедил командор. – Трусливый безмозглый сброд. Неужели они думают, что после казни этой женщины мор прекратится?

– Они напуганы.

Да. Они напуганы и от страха опасны, готовы на всё, даже на бунт. Толпа безумцев.

– Посланцы ждут вашего решения, – вкрадчиво сказал священник.

Показания свидетелей были смехотворны. Пьяному подмастерью в ночной темноте померещилось, что «ведьма» нашёптывала над колодцем заклинания. Вполне возможно, что она просто пришла за водой. Вполне возможно также, что подмастерье вообще ничего не видел, что его подговорил кто-то более хитрый и опасный. Взять хотя бы второго свидетеля, трактирщика, – вот уж кто себе на уме. Что скрывается за его сонным немигающим взглядом? Он уверяет, что своими глазами видел, как знахарка обмазывала двери домов «чумной» мазью. Несомненно, врёт. Но зачем?

Командор мерил шагами помещение, не обращая внимания на священника, нервно перебирающего чётки. Он догадывался о мотивах трактирщика. Скорее всего, тот пришёл к знахарке за снадобьем или заговором, защищающим от мора. И не получил желаемого. А может быть, и за кое-чем другим… За тем, что мужчине может понадобиться от красивой женщины. Не получил – и теперь мстит. Он врёт, но от своих слов не отступится. Поздно. Уже ничего не поделать, ничего не изменить.

– Я принял решение. Никаких пыток. Здесь у нас не инквизиция. Завтра утром ведьма будет подвергнута казни на костре.

– Без признания? Но как же…

– Показаний свидетелей достаточно для вынесения приговора.

– Но, Ваша Светлость, нельзя казнить ведьму без покаяния! Наша святая обязанность – позаботиться о её душе. Без признания и покаяния душа ведьмы обречена на вечные муки! Церковь не одобрит вашего реше…

Под гневным взглядом командора священник сжался и потупился. На щеках его выступили два ярко-красных пятна.

– Не тебе указывать, что мне делать, брат Хейндрик, – холодно, сдерживая бешенство, произнёс Генрих. – Я получил полный суверенитет в делах мирских и церковных на вверенной мне территории. Я сам поговорю с ведьмой. Она сознается.

Мгновенная искра промелькнула в глазах брата Хейндрика, но он не посмел ничего возразить. Ещё бы посмел он, безродный монах, возразить ему, Генриху фон Хоэндорсту, потомку славного рода крестоносцев, воевавших в Святой земле.

– Иди и объяви посланцам моё решение.

Священник почтительно склонил голову и удалился. Командор ждал и наблюдал. Он видел, как священник приблизился к посланцам и те поспешили к воротам. Через минуту недовольный ропот превратился в ликующий рёв. Многоголосое и многоголовое чудовище предвкушало обещанную жертву.

Отдавая приказ подготовить помост для казни, занимаясь всеми необходимыми делами, служа вместе с братьями молебен, Генрих сохранял невозмутимое спокойствие, был лишь ещё молчаливее, чем обычно.

За вечерней трапезой вино лилось рекой. Братья праздновали поимку ведьмы, пили за скорое избавление от мора. Генрих сидел молча, пил вино, сдобренное травами.

Пейте, пейте, командор! Нет средства от заразы лучше, чем добрый глинтвейн!

Странное то было веселье – противоестественное, подогреваемое страхом. Братья цеплялись за призрачную надежду, как маленькие дети. Можно ли их за это винить?

В доме у ведьмы нашли колдовские травы и зелья – несомненное доказательство её вины.

Кто, как не дьявол, научил её составлять чудодейственные снадобья? Кто, как не он, дал ей колдовскую силу?

Генрих слушал сумбурные речи, глядел на разгорячённые вином лица братьев, но видел другое: пламя, пожирающее привязанное к столбу тело.

Ворожеи не оставляй в живых.

Он словно окаменел. Пил одну кружку за другой и не пьянел.

Выпьем за упокой души ведьмы!

Брат Хейндрик с грохотом опустил на стол кружку, расплескав вино.

– Душа ведьмы обречена на вечные муки! – вскричал он в лихорадочном возбуждении. – Я говорил с этой женщиной! Я призывал её покаяться, дабы перед смертью душа её примирилась с Богом и церковью и избегла вечного проклятья. Но она не удостоила меня ни единым словом, ни единой слезой раскаяния! Знаете ли вы, братья, что сделала ведьма? Она рассмеялась мне в лицо!

Притихшие братья внимали вдохновенной речи. Кое-кто испуганно вытаращил глаза, иные перекрестились.

– Дьявол завладел её сердцем, слепо и глухо оно к слову Божьему! Эта женщина была рождена язычницей. Она приняла святое крещение, но истинная вера не успела пустить корни в её душе. Слишком велик был соблазн идолопоклонства…

Генрих поднялся из-за стола с каменным, ничего не выражающим лицом. Сделал братьям знак оставаться на местах и направился к выходу. Вслед ему нёсся хриплый, похожий на лай голос священника, вещавшего о закосневших в язычестве душах и об ожидающем их адском пламени.

Генрих открыл тяжёлую скрипучую дверь и спустился по крутой лестнице в подземный коридор. В нос ударил запах затхлой сырости. По обе стороны прохода располагались тюремные кельи, забранные решётками. Когда-то здесь держали пленников, но сейчас они пустовали. Все, кроме одной. Пламя факела выхватывало из темноты ржавые прутья, пустующие кандалы. Гнетущую, гулкую тишину нарушало лишь лёгкое похрустывание крысиных костей под ногами.

– Я слышала, вас назначили комтуром, – произнёс тихий голос. В глубине одной из ниш, едва различимая в мерцающем свете факела, съёжилась на охапке соломы хрупкая, закутанная в накидку фигурка.

– Здравствуй, Магдалена.

– Пришёл поглядеть на ведьму? Ну что ж, погляди!

Звякнули кандалы. Женщина встала и приблизилась к решётке. Годы лишь подчеркнули её красоту, сделали её более завершённой. Она похудела и осунулась. Но кроме этих внешних перемен он заметил в ней другую, внутреннюю. Исчезла весёлая живость, ни следа не осталось от прежнего наивно-удивлённого выражения широко распахнутых глаз. Зато появилось что-то новое, незнакомое и от этого пугающее.

– Завтра утром… – начал он, но застрявший в горле ком помешал ему договорить.

– Меня ждёт костер, – равнодушно закончила она. – Я знаю.

Он ждал слёз, мольб о пощаде или жалобных упреков, и теперь чувствовал облегчение, был даже слегка растерян.

– Я принял решение, которого от меня ждали братья. Я не мог поступить иначе. Свидетели поклялись, что видели тебя за колдовскими занятиями. Теперь все жаждут увидеть ведьму на костре.

Казалось, она вовсе не испытывает страха. Как это возможно? Откуда в простой женщине, не монахине и не святой, столько силы? В её зрачках плясали отсветы факела – словно вспыхивали безумные огоньки.

– Как твоя рана? Не болит?

Она просунула сквозь решётку руку и коснулась его груди – слева, чуть ниже сердца. На это лёгкое касание давно зажившая рана отозвалась болью. И словно не было пяти прошедших лет. Он снова лежал в её ветхой, пропахшей травами избушке, раненый, в бреду и горячке, больше на том свете, чем на этом.

Его разбудила боль: грудь пылала огнем. Прохладная ладонь легла ему на лоб. Она пахла сосновой смолой и горьким соком, прогоняла боль и жар, дарила блаженное забытье. Женская рука поднесла к его рту чашу с горьким отваром и вливала по глоточку, заставляя выпить весь до капли.

Они попали в засаду, прикрывая отход войска на безопасный берег: Генрих, тогда ещё не комтур, а просто один из рыцарей, и его маленький отряд. Конные пруссы налетели стремительно, как волчья стая. Их было много, намного больше, чем братьев. Вероломные наёмники-самбы бежали, оставив его с горсткой людей сражаться против целой орды пруссов. Братья падали один за другим под ударами прусских копий и топоров. Последнее, что он помнил, – удар о землю и острый наконечник занесённого над ним копья.

Пруссы связали его и разожгли под ним огонь, чтобы принести в жертву своим мерзким идолам. Запах дыма щекотал ноздри, костер разгорался, сначала грел, а затем обжигал, он кричал и рвался, и падал куда-то, но маленькие сильные руки подхватывали его и укладывали обратно на ложе.

– Тихо, тихо, спи, – шептал нежный голос с напевным балтским акцентом, и вновь она поила его горьким отваром, и боль отступала, а жар костра уже не обжигал, а грел.

Он видел много снов, и всё чаще в этих снах ему являлась молодая русоволосая женщина, одетая по-простому, как одевались местные крестьянки. Она хлопотала у печи, кормила его с ложки жидкой похлёбкой; часто сквозь сон он слышал, как она напевает на незнакомом наречье, и напевы эти были полны протяжной иноземной прелести.

– Кто ты? – спросил он, когда смог говорить. – Христианка или язычница?

Девушка носила данное при крещении христианское имя Магдалена, и он вознёс за это хвалу Господу. Она нашла его на льду залива, красном от пролитой крови. Он один чудом остался жив, другие братья погибли. Для него так и осталось загадкой, как у неё хватило сил дотащить его, здоровенного воина, сначала по льду до берега, а затем по земле до избушки. И за это он тоже вознёс хвалу Господу.

– Шрамы красят воина, – сказала она беззаботно, обрабатывая рану.

Багровый рубец выглядел устрашающе. Жар бросился ему в голову, но вовсе не от вида раны, а от того, что женщина прикасалась к его обнажённому телу. Данный им обет целомудрия велел спать не раздеваясь и избегать общества женщин. Лишь для одной женщины было место в его сердце – для Пресвятой Девы Марии, – лишь ей одной он служил и любил её со всем пылом души.

Магдалена лечила его рану железной травой и стёртым в порошок янтарём. Смолистым запахом янтарного порошка пропахли её руки и одежда. Светлые волосы выбивались из косы и падали ей на лицо, и вид женских волос доставлял ему новые мучения. Никогда прежде он не встречал женщину с непокрытой головой.

– Где ты выучилась лекарскому искусству? В каком монастыре?

Она насмешливо улыбнулась, покачала головой. И он в который уже раз задумался о том, откуда в ней эта чудесная сила, что приносит облегчение и прогоняет боль. От Бога она или от дьявола? Не берёт ли она своё начало в дубовых рощах, где её предки поклонялись древним идолам, духам, живущим в камне и дереве, в огне и родниковой воде?

Она молилась Иисусу, Пресвятой Деве и Святой Агате-мученице, принявшей смерть на костре. Но, сварив похлёбку, первую ложку выливала в очаг. Огонь вскидывался и благодарно шипел, принимая угощение.

– Зачем ты кормишь огонь?

– Огонь – божий дар, сошедший с неба. За дар нужно благодарить.

Иногда, внезапно очнувшись, он ловил на себе её задумчивый взгляд. Не пристало женщине так глядеть на мужчину, особенно если они одни в доме. Не пристало ему так глядеть на неё, находиться с ней рядом, слушать её голос, ведь голос женщины – это её нагота. Не смотри на неё, говорил он себе, не впускай внутрь сердца эту сладкую отраву, иначе оно смягчится и обмякнет, и перестанет быть сердцем воина. Будь бдителен, рыцарь! Давид и Самсон не устояли перед женскими чарами, и даже мудрого Соломона жена-египтянка склонила к идолопоклонству. Блуд тела есть смерть и погибель. Смерть и погибель. Смерть и погибель.

Он молился Пресвятой Деве, просил укрепить его дух и защитить от помыслов и желаний греховных. Молитва помогала, но ненадолго. Когда Магдалена присаживалась на край его ложа, слова молитвы забывались, а дух слабел. Она меняла повязку, он отворачивался, чтобы не видеть её.

– Священник в церкви говорит, что Бог есть любовь. Почему же Бог запрещает вам любить?

Вот оно, дьявольское и невинное коварство, главное оружие Евы.

– Потому что мы поклялись служить Господу в чистоте и целомудрии. Мы отреклись от мирской жизни, дабы плотские соблазны не смущали дух и не мешали нашему служению.

– В чем же ваше служение?

– В том, чтобы приблизить царствие Божие на земле.

– А когда настанет это царствие?

– Когда души язычников обретут истинную веру. И наполнится земля знанием о Боге, как вода переполняет море.

После этих слов она притихла. О чём-то размышляла, недовольно хмурилась, будто чего-то не понимала. Но с расспросами больше не приставала.

Как только он смог сесть в постели, то сразу же велел ей пойти в деревню и послать кого-нибудь из местных жителей в замок за повозкой. Уезжая, он ни разу не оглянулся. И с тех пор не видел её, до сегодняшнего дня.

– Тебе больно?

Забывшись, он не заметил, как его рука судорожно прижалась к ребрам.

– Нет, рана давно зажила, – ответил он, опуская руку. Боль была лишь воспоминанием, отчётливым, как удар копья. – Ты спасла мне жизнь. Я этого не забыл. Магдалена, послушай… Если ты покаешься… Я знаю, ты не виновна в том, в чем тебя обвиняют! – поспешил добавить он, встретив её гневный взгляд. – Но все мы грешны. Если ты признаешься… Нет, просто скажешь, что раскаиваешься… то перед смертью причастишься Святых Тайн и душа твоя обретёт покой. Это всё, что я могу для тебя сделать.

– Покой? – переспросила она со странным выражением. – Покоя не будет ни моей душе, ни твоей. Ни в жизни, ни в смерти. Я не боюсь огня. Все женщины в моём роду служили священному огню. Да, завтра я умру. И пусть все, кто придёт поглазеть на мою казнь, порадуются хорошенько, потому что радость их будет недолгой. Они все умрут.

От этих слов ледяная дрожь прошла по его спине, будто повеяло холодным ветром из глубин подземелья.

– Поначалу мне было страшно, – продолжала она монотонно и отстранённо. – Они явились ко мне всей деревней – все, кто остались в живых, даже детей привели. Они выволокли меня на улицу, осыпали проклятьями и плевками, а вместо человеческих лиц у них были звериные. Я знала их всю жизнь и не могла поверить, что это те же самые люди, чьи раны и недуги я лечила. Когда к нам пришла чёрная смерть, они звали меня к своим заболевшим близким. Мои настои и отвары оказались бессильны перед чёрной смертью. Только Господь решает, кого забрать, а кого оставить в живых, и неизвестно, чья участь милосердней. Я могла лишь немного ослабить боль, смягчить страдания. На моих руках умирали дети, а их матери проклинали меня, ослеплённые горем. Меня приволокли сюда и заперли в полной темноте. Сколько прошло времени? Мне несколько раз приносили хлеб и воду. День, два? Не отвечай. Это уже неважно. Ты думаешь, я всё время провела в этой тюрьме? Вовсе нет.

Странная, мечтательная улыбка озарила её лицо. И эта улыбка напугала его больше, чем непонятные и страшные слова, которые она произносила. Он молчал, объятый необъяснимым страхом, думая о том, не потеряла ли она рассудок.

– Здесь было так темно! Темнота заползала мне в глаза и уши, просачивалась внутрь. Она поглотила меня. А потом что-то случилось. Я вдруг оказалась высоко над землёй. Не стало ни страха, ни боли, ни горькой обиды. Лишь невыразимая свобода и лёгкость. Я путешествовала сквозь пространство и время. Я видела будущее. Видела, как огонь пожирает крепость, оставляя обугленные стены. Как воздвигают на пожарище новые здания, но и те не смогут противиться времени. Ничего не останется от замка Шаакен, от его башен и форбургов, от крепостных стен и ворот. Осыплются стены, рухнет крыша. Ползучие твари и летучие мыши найдут приют среди его руин. Новый народ придёт на эти земли, и будет у него иная вера и иной язык. Лишь тогда преграды, разделяющие нас, исчезнут. А пока… Моё тело ещё здесь, но душа свободна. Никто из смертных не властен над ней: ни ты, ни брат-священник, ни люди со звериными лицами. А теперь оставь меня в покое. Уходи.

Магдалена отошла в тёмную глубину ниши и свернулась клубочком на охапке соломы.

Генрих осенил себя крестным знамением и прошептал слова молитвы.

– Прощай, – сказал он, прежде чем уйти, но не дождался ответа.

Мрачный и задумчивый вернулся он к братьям. Кое-то уже храпел, положив голову на стол.

– Ведьма проведёт ночь в покаянии и молитве, дабы надлежащим образом подготовиться к встрече с Господом, – сказал он тем, кто ещё мог его слышать. – Я запрещаю до утра входить к ней.

Брат Хейндрик, казалось, хотел что-то возразить, но поспешно склонил голову, прячась за маской смирения.

Мор перекинулся с деревни на замок с той лёгкостью, с какой перекидывается огонь с одного гнилого дерева на другое. Каждый день чёрная смерть собирала свою обильную жатву. Из двадцати братьев-рыцарей в живых осталось пятеро, что же касается услужающих братьев и прочей челяди – тех смерть косила без счёту.

Генрих ел одну с братьями еду и пил вино из одной с ними бочки, говорил с больными, дышал заражённым воздухом. Но болезнь его не брала.

Под лазарет приспособили хозяйственную пристройку у северной стены. Пересекая двор, Генрих слышал доносившиеся издалека крики и стоны умирающих. От едкого дыма першило в горле и слезились глаза: по всему периметру двора горели костры, да и все жилые помещения постоянно окуривались по совету прибывшего из Кенигсберга лекаря.

Самого лекаря Генрих обнаружил тут же, во дворе. Поначалу он принял его за кучу тряпья. Распростёртое на земле тело было с головы до ног обмотано слоями плотной промасленной ткани, оно походило на кокон. Генрих ощупью определил, где находится голова, сдернул капюшон, уже готовясь увидеть мертвеца. Но лекарь оказался жив, был лишь в стельку пьян. Исходящий от него запах перегара и чеснока сшибал с ног. Он застонал и пробормотал сонным голосом, не открывая глаз, но вполне разборчиво: «Mors ultima linea rerum est». Смерть – мера всех вещей. Воистину так. Генрих наподдал носком сапога безвольное тело – впустую. Лекарь даже не пошевелился. Нечего было и думать привести его в чувство.

Когда он распахнул дверь в лазарет, на него пахнуло таким смрадом, что дымный воздух снаружи показался отрадным и желанным. Он прошёл вдоль рядов сложенных на полу тюфяков, стараясь не обращать внимания на скорченные и мечущиеся в горячке тела, на крики и хрипы, на лица, искажённые предсмертной мукой.

Тот, кого он искал, лежал молча и неподвижно, с закрытыми глазами, судорожно и часто дыша.

– Приветствую тебя, брат.

Брат Мартин, верный соратник и оруженосец, поднял воспалённые веки. Его затуманенный взгляд блуждал пару секунд, прежде чем остановился на Генрихе. Мартин попытался что-то сказать, но распухший и побелевший язык, едва помещавшийся во рту, не повиновался ему.

– Скажи мне, брат, правду ли говорят, что ты видел её?

Лицо брата Мартина исказилось страхом и мукой; он отвечал с трудом и так тихо, что Генриху пришлось наклониться к самым его губам.

– Да, мой командор, я видел её… Она пришла ко мне ночью и села на край постели. Она дотронулась до моей щеки, и рука её была холодна как лед. Больше я ничего не помню. А теперь… я умираю.

– Не теряй надежду, брат. Бог милостив…

– Нет, мой командор. Смерть уже подбирается ко мне…

Генрих с содроганием увидел отвратительные красные пятна, расползавшиеся по коже Мартина, там, где в вырезе рубахи виднелась грудь.

– Могу ли я что-то для тебя сделать?

– Я хочу исповедаться и причаститься… пока мой рассудок ещё при мне…

– Я пришлю к тебе брата Хейндрика.

Генрих дотронулся прощальным жестом до плеча оруженосца и выпрямился. Он ничего не мог сделать ни для него, ни для других больных. Их хрипы и стоны, молитвы и крики о помощи раздавались в его ушах ещё долгое время спустя.

Страх поселился в пустеющем замке. Слухи расползались подобно ядовитым змеям – страшные, нелепые слухи. До сих пор Генрих отказывался им верить, запретил даже упоминать в своём присутствии. Но не поверить брату Мартину он не мог. Дело дошло до того, что рыцари боялись ходить по замку поодиночке, а в общей спальне не тушили ночью свет. Генрих же ходил один повсюду. Он не признался бы в этом и самому себе, но иногда он без нужды бродил ночами по тёмным коридорам, почти надеясь увидеть то, что повергало в такой ужас других.

Первым делом Генрих заглянул в капеллу, но священника там не было. Коридоры и покои главного здания сделались непривычно тихи и пустынны, и от этого тяжёлые шаги командора звучали особенно громко и глухо. Из маленьких узких окошек лился скудный вечерний свет.

Внезапно из-за поворота навстречу ему метнулась знакомая фигура в рясе. Священник был страшно бледен и шатался, как пьяный.

– Это она! – хрипло выкрикнул он. – Я видел её!

Он пошатнулся и рухнул на пол, всё его тело сотрясала крупная дрожь.

– Кого ты видел? – спросил Генрих. Он склонился над священником, но тут же испуганно отпрянул. Даже в полумраке он разглядел, как безобразно распухло лицо брата Хейндрика и как красны белки его глаз. Но страшнее этого, страшнее всех признаков смертельной болезни, была маска дикого ужаса, застывшая на лице священника.

– Ведьму… Её неупокоенный дух блуждает по замку и несёт смерть живым. Мы все умрем, все…

– Где? Где ты её видел?

Но священник больше ничего не мог сказать, зашедшись в приступе удушающего кашля.

– Ты болен, брат Хейндрик. Я пришлю за тобой, – Генрих уже спешил дальше по коридору, свернул за угол…

Он не был уверен, видел ли вообще что-то. Что это было? Лишь слабое сияние в дальнем конце коридора, лёгкое, мерцающее нечто, похожее на блики, какие иногда появляются на внутренней стороне век. Лишь дуновение потустороннего ветерка, коснувшееся его кожи; шёпот, отражённый от стен.

Ноги его подкосились, и он опустился на колени, шепча слова молитвы и чувствуя, как по щекам струятся невесть откуда взявшиеся слёзы.

Ему снился кошмар. Языки пламени подбирались к привязанной к столбу фигуре. Он вскочил на помост, ринулся прямо в огонь, хотел освободить женщину, но не успел: вспыхнули одежда и волосы, пламя яростно вздулось, и он очнулся, чувствуя нестерпимый жар во всём теле.

Комната погружена во тьму, но эта тьма обитаема, она дышит, шелестит и скрипит половицами.

– Кто здесь? Это ты, Конрад?

Но нет, это не Конрад. Его денщик на днях скончался. Из тьмы проступают бледные силуэты, обретают плоть и форму. Брат Мартин, Зигфрид, Герман, Отто и другие верные рыцари и братья дружески кивают, протягивают к нему руки. Шёпот, вначале тихий, становится всё громче.

Вставай, командор. Иди к нам, командор.

Брат Хейндрик перебирает чётки худыми, нервными пальцами, его взгляд полон гневного укора.

И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к знахарям, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лицо Моё на ту душу и истреблю её из народа её.

Генрих мечется в постели и мычит сквозь зубы. Прохладная ладонь ложится ему на лоб. Она пахнет сосновой смолой и горьким соком, приносит облегчение, прогоняет боль и дурные сны.

Он открывает глаза. Грудь горит огнем. Но в этот раз боль – ничто по сравнению с нахлынувшим невыразимым облегчением, с пронзительным счастьем снова видеть её.

– Магдалена…

– Нет, – она улыбается такой знакомой, прежней улыбкой. – Я Лена. Лежи, не двигайся, скорая уже едет. Очень больно?

Взгляд у неё тоже прежний, ясный и ласковый, и нет в нем того мрачного огня, что так напугал его при последней встрече. А головной убор какой-то чудной: серебряный обруч с вуалью, прежде она такого не носила. Вокруг волнуются и шумят незнакомые люди, среди них маячит перекошенная Пашкина физиономия. А дальше, на заднем плане, столпились бледные тени: воины с бородатыми, суровыми лицами, загрубевшими в боях и походах. Они едва различимы и всё больше истончаются, словно тают, пока не исчезают совсем. Прощайте, братья, шепчет он.

– Погоди прощаться! – смеётся девушка. – Я остановила кровь, у меня лёгкая рука, так все говорят. Рану придётся зашивать. Будет шрам, но шрамы красят воина. Потерпи немного.

Он готов терпеть сколько угодно. Лишь бы смотреть на неё, ощущать её близость. И всё то время, что проходит в ожидании скорой, они молчат, держатся за руки и думают об одном и том же.

О вещих снах, оживших призраках и таинственных нитях, связавших прошлое и будущее. И о том, что теперь всё будет хорошо.

Пенза

Пензенское музыкальное училище было выстроено на месте уничтоженного кладбища. Когда рыли котлован под здание, останки вывозили на самосвалах и закапывали за городом. Говорят, в музучилище водится нечистая сила. Одну такую потустороннюю сущность студенты прозвали Флейтистом…

А на границе двух районов Пензенской области – Пензенского и Лунинского – есть станция Анучино. В пяти километрах от неё находится лесная поляна, где по ночам слышны приглушённые звуки флейты. Звук плывёт над верхушками деревьев словно свист, а услышать его можно только ночами, которые считаются мистическими. Все, кто слышал этот свист флейты, говорят, что от него становится не по себе, охватывает паника и человек чувствует недомогание. Во время этого свиста всегда видно луну: даже если в пасмурную погоду звучит флейта, тучи рассеиваются.

Флейтист

Анна Платунова

Полина Петровна за свою долгую жизнь успела повидать всякое. Родилась она перед самой войной в маленькой деревушке и из раннего детства более всего запомнила холодные длинные ночи. Угольки едва тлели в печи, и в единственной большой комнате дома было так студёно, что даже вода в ведре, стоящем в сенцах, покрывалась тонкой корочкой льда. Маленькой Поле сильно хотелось есть, и она знала, что если сделать несколько глотков воды, то голод отступит на время и она тогда, наверное, сможет уснуть, но вылезти из-под тёплого одеяла и ступить на холодный пол было так трудно, почти невозможно. Вот и лежала девочка в полузабытьи, закрыв глаза и слыша сквозь сон, как потрескивают щепочки, как поёт о чём-то, пробиваясь сквозь щели окна, ветер. Поёт – свистит, зовёт за собой…

Полина Петровна поняла, что опять задремала, когда рядом с ней на стол обрушилось что-то звонкое, словно колокол упал с неба. Где-то в полусне, ещё не очнувшись, она даже успела увидеть, как летел он вниз с высоты и солнце сияло на его бронзовых боках… Вскинулась, открывая глаза. Причудится же… То, что издавало этот гремящий звон, оказалось связкой ключей, которую кинул мальчишка, взъерошенный, как воробей, и такой же суетливый. Кажется, он даже на месте не мог устоять спокойно, качался с носка на пятку и поминутно оглядывался.

– Эээ… Полина… Петровна? Это ключи…

– Вижу, что ключи.

Полина Петровна улыбнулась, разглядывая мальчишку с тем самым добрым удивлением, с которым старики, чьих сил едва хватало на то, чтобы совершать привычные свои дела, смотрели на молодых и завидовали энергии, что выплёскивалась, билась через край и даже на какие-то секунды заряжала их своей мощью. Неужели и она сама когда-то была такой? Она не могла этого вспомнить.

– Пал Андреич просил вернуть, а нам дать от актового зала, мы сегодня туда репетировать пойдём.

Полина Петровна протянула руку к щитку, где на крючках висели ключи.

– Оркестр, что ли?

– Ага…

– На чём играешь?

Полина Петровна сама удивилась своему интересу, обычно она была совсем не любопытна. Или это парнишка с растрёпанными, словно от сильного ветра, волосами, напомнил ей кого-то из далёкой юности? Но кого?

– Я флейтист.

Что-то смутно знакомое отозвалось в её сердце при этих словах, но Полина Петровна и сама себе не смогла бы ответить, что именно. Она не считала себя любителем музыки, работать в музыкальное училище вахтёром пришла вовсе не из желания быть ближе к искусству, а потому лишь, что это было единственное место, куда её, пожилую женщину, готовы были принять.

Полина Петровна за всю свою жизнь ни разу не бывала на концерте классической музыки – она только сейчас с неприятным изумлением осознала это. Иногда слушала какие-то отрывки, случайно, мимоходом. Но никогда музыка не находила места в её душе, никогда не заставляла плакать, или смеяться, или задуматься. Полина Петровна стремительно бежала по дороге жизни: замужество, дети, выматывающая работа с утра до позднего вечера, потом внуки – надо ведь помогать сыну и дочери, но теперь и они выросли. А она всё брела по дороге, уже почти без сил, не зная куда и зачем, но продолжала свои каждодневные занятия: приготовить обед, сходить в магазин, позвонить родным, и множество других привычных действий, которые заставляли её думать, что всё идёт своим чередом и идёт так, как надо, не лучше и не хуже, чем у других.

И она молча протянула студенту ключи, глядя уже куда-то в сторону, чтобы случайно не вспомнить, что же так растревожило её. Вспоминать отчего-то не хотелось.

Днём в стенах музыкального училища было суетно и шумно. Полина Петровна сидела за своим столом и ощущала себя матросом в лодке, попавшей в сильное течение. Вокруг билось живое море, кипели эмоции, звучали голоса людей и музыкальных инструментов, а она укрылась здесь, за мощной деревянной столешницей, и чувствовала себя в относительном покое и безопасности.

Но вечером поток людей замирал. Стихали шаги, угасали на кончиках смычков ноты. Становилось тихо и хорошо. Полина Петровна очень любила это недолгое время своей вахты – пара часов до того момента, как её сменит ночной охранник. Её совсем не пугала темнота в коридорах, тем более что в некоторых аудиториях ещё оставались студенты, чтобы репетировать наедине с собой: специально выбирали это время, чтобы никто не отвлекал.

Полина Петровна тоже старалась их не отвлекать. Она сидела и прислушивалась к приглушённым мелодиям, представляя, как чьи-то ловкие пальцы бегут по клавишам пианино, прижимают струны к грифу гитары, касаются отверстий флейты.

Он не так давно репетировал, этот невидимый флейтист. Тот ли самый мальчишка, с которым она познакомилась сегодня утром, или кто-то другой? Две недели назад музыка была едва слышна, словно флейтист прятался в самой дальней аудитории. До слабого слуха Полины Петровны долетали лишь отдельные ноты: высокие, пронзительные, они заставляли её поднимать голову и вглядываться в полутьму коридора. Ей хотелось встать и идти навстречу, чтобы услышать всю мелодию яснее, но ноги были больные и старые, и Полина Петровна оставалась на месте, за штурвалом своего маленького корабля.

Но музыка пришла к ней сама: с каждым днём невидимый флейтист перемещался всё ближе. А сегодня, Полина Петровна была в этом уверена, он репетировал прямо за дверью напротив – слышна была каждая нота.

И она представляла, что это тот самый растрепанный, похожий на воробья мальчишка так уверенно и ладно выводит мелодию.

Ночью ей снились тёмные стволы деревьев, ясные звезды в холодном высоком небе, зябкий ветерок закручивал подол юбки вокруг её голых лодыжек. И ноги совсем не болели, легко ступали по влажной от вечерней росы траве. Ей не было страшно, но она знала, что за спиной у неё кто-то стоит. Она даже знала кто, но не могла вспомнить. Надо обернуться и…

Утром пробежала мимо её стола стайка девушек, все они как на подбор были тоненькими и гибкими, как тростиночки. Смеялись чему-то и шептались, склонив друг к другу хорошенькие головки. Полина Петровна с удовольствием наблюдала за ними, а они совсем не замечали её взгляда. Пробежали вперед по коридору, заглянули в пустую аудиторию, снова пошептались, вернулись и встали неподалёку от стола Полины Петровны, продолжая разговаривать.

– …не только я слышала, правда. Вот, Рита тоже слышала. Да?

– Да, – подтвердила черноглазая Рита, покусывая прядь волос, как иногда делают люди, находящиеся в растерянности. – Уже несколько дней играет, многие слышали. Никто и внимания не обращал – думали, репетирует кто-то. Да хоть Колька, например.

– А может, он и был? – светленькая девушка с волосами, заплетенными в косу, видно, привыкла искать всему разумное объяснение.

– Не-а… Так чисто играл. Я не думала мешать, сами знаете, как раздражает, когда лезут под руку в такой момент, но не выдержала, захотела посмотреть на него и сказать, что это было круто… – Рита теперь накручивала прядь волос на палец, и жест этот выдавал её волнение, ей хотелось о чём-то рассказать, но она никак не могла решиться. – В общем, ладно! Я стояла-стояла под дверью, слушала-слушала, а потом толкнула дверь и вошла!

– Ну? – воскликнули одновременно слушательницы.

– А флейта сразу замолчала, и за дверью никого! Совсем никого – темно и пусто!

На лицах девушек отразилась та смесь чувств, которые все мы испытывали, если сталкивались с чем-то, что не укладывается в обычные рамки: сомнение и страх, и желание верить, и восторг.

– Выдумщица! – хихикнула светленькая, та, что любила сомневаться, и все девушки следом за ней рассмеялись, даже Рита, хотя Полина Петровна видела: глаза её оставались серьёзными.

Вот так-так… Неведомый флейтист оказался невидимкой. Само собой, Полина Петровна даже и минуты не стала думать об этом небольшом происшествии, только улыбнулась про себя. В молодости они с подружками тоже любили пугать друг друга такими вот страшными сказочками. То домовой молоко сквасит, то леший водит кругами по знакомому участку леса, где все тропинки хожены-перехожены. А то… «Не иди через овраг на ту поляну, особенно ночью», – вдруг услышала она голос так ясно, словно он произносил слова в самое ухо. Она узнала этот голос сразу, хоть и не слышала уже очень давно: подруга её юности умерла лет тридцать назад.

Про поляну ходило много слухов, и истории, связанные с ней, были одна мрачнее другой. Плохо то, что поляна находилась как раз посередине короткого пути, связывающего две деревеньки. Напрямую, через овраг, через поляну, через лесок – и уже видны из-за деревьев крыши домов. Днём все так и бегали – слухи слухами, но пока светит солнце, пугающие истории оставались лишь историями. А вот ночью, в темноте, идти через овраг было уже не так весело. Находились смельчаки, конечно. В основном парни, чтобы показать свою удаль перед девушками. А потом рассказывали, делая страшные глаза, о том, что слышали, как плывёт над верхушками сосен тихий свист, от которого становится тягостно и томно на душе. А те ночи, когда он слышен, особенно холодны и прозрачны. Поля тоже внимала этим байкам, затаив дыхание, и не знала, верить или не верить. Возможно, хитроглазые мальчишки договорились между собой и выдумывают страшные сказки, чтобы девушки охали, хватаясь за щёки.

– Да не боись, – говорил широкоплечий Алёшка, накидывая на плечи Поли свою куртку. – Я в обиду тебя не дам!

А ещё говорят, некоторые умирали, пройдя ночью по короткой тропе. Но то в основном пожилые и слабые. Вроде и был человек ещё бодрым, крепким, а добравшись до той стороны дороги, вдруг заболевал и сгорал в одночасье. Не от какой-то хвори, а просто так, без видимой причины. Но и эти россказни не принимали всерьёз, потому что старики, бывает, умирают неожиданно.

Поля в страшные истории особо не верила, но по короткой тропе старалась не ходить даже днём. Ну её. А пробежать лишние полчаса по длинной дороге – не велик труд. Не то чтобы она часто думала о странном свисте на той поляне, и без того было о чём подумать, но как-то бессознательно, стоя на развилке дорог, каждый раз выбирала длинную.

Кроме одного случая…

Заболела младшая сестра, и Поля побежала в соседнюю деревню за отцом, что ушел помогать двоюродному брату. Сестру надо было везти в больницу, чтобы показать доктору: своего врача в деревне не было. Всё закончилось благополучно, а причина недомогания Мани даже стерлась из памяти Полины Петровны, но тогда она страшно перепугалась, так что даже темная ночная дорога через запретную поляну её не остановила.

Поля не сразу догадалась, что бежит по короткому пути – как свернула на него, и сама не поняла. А поняла – махнула рукой, не возвращаться же!

Пожилая вахтёрша вдруг вспомнила всё до мельчайших деталей. Желтый круг луны в темнеющем небе, которое уже меняло цвет с синего на чёрный. Солнце закатывалось где-то по ту сторону леса, но края облаков словно забрызганы были алыми каплями. Не холодно – конец лета, а день сегодня был ясный, однако ногам зябко от ветра. Тропинка едва виднеется, спряталась в высокой траве. А дышится в лесу как хорошо! Поле казалось, что она пьет прохладный воздух, как колодезную вкусную воду.

И было что-то ещё, что пока ускользало от памяти, но Полина Петровна чувствовала: ещё немного – и вспомнит.

День на работе тянулся и тянулся. Полина Петровна прочитала уже все газеты, что принесла с собой, детектив в мягкой обложке начала было, но отложила: она не очень любила детективы, а сегодня никак не могла ухватить нить истории – мысли тяжело ворочались в голове, и отчего-то всё вспоминались звезды в высоком небе и стебли травы, щекочущие ноги. Столько лет воспоминания об ушедшей юности не беспокоили её, почему же вдруг нахлынули? Да ещё такие четкие, словно произошло всё только вчера.

И ладно бы Алёшка вспоминался. Тот самый Алёшка, что накинул куртку на её плечи, а потом провожал до дома. Тот Алёшка, что так осторожно и бережно целовал её в первый раз в краешек сжатых испуганно губ. Тот Алёшка, что несколько месяцев спустя стал её мужем, её верным спутником на долгие годы.

И не первые шаги её маленького сына стояли перед глазами. Ведь если уж вспоминать, так что-то важное – правильно? И Полина Петровна вызывала в памяти тёплые большие руки своего мужа и маленькие ладошки своего первенца, и его белые мягкие кудряшки, которые она так любила перебирать.

Но всё заслоняло собой ясное прохладное небо. Уже село солнце, и круг луны горел над головой.

Хорошо, что рабочий день подходил к концу, ещё немного – и Полину Петровну сменит на посту ночной охранник. А она выспится, отдохнёт, завтра будет как новенькая.

Телефон, стоящий перед ней на столе, зазвонил так неожиданно, что пожилая вахтёрша едва не схватилась за сердце. Она, погружённая в свои мысли, отчего-то сильно испугалась этого звука. Но это всего лишь был её сменщик, хотел предупредить о том, что задержится.

– Конечно, Сергей Юрьевич, даже не переживайте, дождусь вас. Мне торопиться всё равно некуда.

Да, торопиться ей некуда, а всё же сегодня как никогда хотелось уйти раньше. Ничего, просто день такой неудачный, какая-то муть навалилась. Выспится, отдохнет, всё пройдёт к утру.

Коридоры пустели. Полина Петровна заметила, что на пятачке лестничной площадки, в круге света, стоят всё те же девушки, что шептались утром у её стола. Стоят и ждут, переговариваются тихонько, поглядывают в сторону учебных аудиторий. Вахтёрша прекрасно понимала, что они здесь делают: ожидают появления невидимого флейтиста. Усмехнулась даже: эх, молодость, молодость.

Она догадалась, что девушки собрались ждать его. И поняла вдруг, что и сама ждёт против воли. Хочет снова услышать звуки флейты.

Обычно флейтист начинал играть как раз в это время, но пока было тихо.

Полина Петровна сидела задумавшись. Почти дремала. Удивительный какой-то сегодня вечер. Она так давно не вспоминала годы своей молодости, а сегодня вот всё сразу вернулось к ней. Счастливые далёкие годы. Они с Алёшей молоды, а дети ещё маленькие. Иногда Полина Петровна сомневалась: неужели всё это было с ней на самом деле? Всё казалось полузабытым сном. А сейчас ясно осознавала: было.

Вот только оставалось ещё кое-что, чего она пока не разрешала себе вспоминать. Может быть, настало время? Может быть, именно сегодня этот день?

Поля бежала через лес. Дорога была ей малознакома, и всё же Поля не думала, что может заблудиться. И страшно совсем не было.

Потому что лес пел. Лес всегда пел для неё. И не только лес. Пело небо, дрова в печи, вода в ручьях. Поля слышала музыку всюду и всегда. Да и сама, не осознавая того, всё время напевала. Раз, задумавшись, перебирала крупу, и потому не сразу услышала позади тихий шорох. Услышала – обернулась, а это Алёшка зашел тихонько в дом и стоит у порога, прислонившись к косяку. Улыбается во весь рот.

– Заслушался тебя, моя птаха, – говорит.

Поля смутилась, закрыла глаза рукой. Она сама не понимала, что ей делать с этой музыкой, которая была частью её души всегда, сколько она себя помнила.

Потому она и не удивилась нисколько, когда услышала над поляной мелодичные звуки, словно кто-то играл на пастушьем рожке, только эта музыка была куда нежней и чище. Она подумала, что это ветер поёт для неё, и улыбнулась. И луна поёт, и сосны подпевают низкими своими голосами. Всё так, как и должно быть.

Всё, да не всё…

– Эй, да ты слышишь меня? – раздался позади неё голос.

«Алёшка?» – радостно встрепенулась Поля, но тут же поняла: откуда взяться Алёшке посреди леса ночью. Разве что из деревни за ней шёл… Оглянулась, ещё не успев испугаться.

На тропинке за её спиной стоял парень. Совсем не похож на Алёшку, даже в темноте не перепутать. Волосы чернее чёрного, кожа белая, аж светится, рубаха тоже белая, а в руке дудочка.

– Это ты на дудочке играл? – напористо спросила Поля, всем видом показывая, что не боится. Вот ещё, каких-то цыганят бояться.

– Это не дудочка, – оскорбился цыганёнок или кто он там был. – Флейта.

– Ты что здесь делаешь?

Он пожал плечами как будто даже удивлённо.

– Я… – начал он было и улыбнулся грустно: передумал отвечать. – Так ты мою музыку слышала? – Перевёл разговор на другое.

– Ага, красивая.

– Я потому и заговорил с тобой. Обычно только старики слышат. Когда приходит время…

– Время? – нахмурилась Поля, не понимая.

Черноглазый словно не слышал.

– А другие только свист в соснах. Но не ты.

Он смотрел на неё, наклонив голову, будто не верил в то, что это действительно происходит.

– Твоё время ещё не пришло, я это всегда вижу. Но ты слышала мою музыку…

Поля отмахнулась, как от ничего не значащей ерунды.

– Да я всегда и везде музыку различаю. Прямо наваждение. Особенно ветер хорошо поёт, даже сейчас. Слышишь?

– Слышу… – подтвердил собеседник, он выглядел смущённым. – Вот только ты так говоришь, словно дар этот тебе вовсе и не нужен.

Поля дёрнула плечом.

– Он и не нужен ведь. Так, баловство…

Черноглазый какое-то время молчал задумавшись. Хмурил тонкие брови.

– Дай хоть сыграю тебе, – сказал он вдруг. – Хочешь?

– Хочу, ага.

Поля всё собиралась спросить, куда он идёт, и предложить проводить её до выхода из леса, а может быть, даже до домов, но не решилась. А ещё Поля думала сказать, что времени у неё немного: надо бежать в деревню за отцом, но музыкант уже начал играть и перебивать не хотелось.

Он чудесно играл, этот загадочный незнакомый парнишка. Так что душа рвалась куда-то ввысь. Потом, позже, Поля слышала слово «воспарила» – и это было именно то самое чувство. Её душа воспарила, никак не меньше. Даже голова закружилась. Но страшно не было ни капли: было волшебно.

Вот только надо бежать скорее, столько дел.

– Пока, – прошептала она одними губами, не прерывая его, и помчалась вперед, сопровождаемая мелодией.

Мучительно хотелось обернуться и хоть ещё один раз увидеть его тонкую фигуру под сенью деревьев. Но с какой бы стати ей оборачиваться? Ещё подумает невесть что.

Дома её Алёшка ждет. Свадьба не за горами. Мама, тайком от дочери, уже начала собирать в сундучок её приданое.

Полина Петровна едва помнила, что случилось потом. Припоминала смутно, что всё благополучно завершилось, и Маня через несколько дней была здорова, и Алёшка скоро сватов заслал. И жизнь завертелась быстро-быстро, так что уже и дни невозможно было отличить один от другого.

Одно только Полине Петровне было непонятно: куда же делась музыка? В какой момент мир вдруг замолчал? Задумалась и ахнула: это ведь всё он, цыган проклятый, забрал её дар. Выманил флейтой. Всю душу вытянуть не смог, так хоть часть её оторвал. И как она тогда не спохватилась? Как могла не понять?

И Полина Петровна вдруг тихо и безнадёжно разрыдалась, прижимая руки к груди. «Верните мне, верните…» – крутилось в голове. И сама не до конца понимала, о чём просит и кого.

Пожилая вахтёрша не думала, что кто-то может увидеть её в этот момент: коридоры были пусты, а девушки стояли далеко и смотрели в другую сторону.

– Не плачь, – сказал тихий голос, и Полина Петровна подняла голову.

Он совсем не изменился за все эти годы, только теперь казался ей совсем юным. Волосы всё так же черны, а в руке флейта. Они смотрели друг на друга и молчали. Первым заговорил флейтист.

– Ты снова меня видишь, – сказал он.

– Глаза твои бесстыжие! – воскликнула Полина Петровна. Она почему-то совсем не удивилась его появлению, словно так и должно было быть. – Явился, не запылился. Ворюга!

Брови незваного гостя взлетели вверх.

– Я?

– А кто же! Не знаю, кто ты, но дар мой ты у меня украл. Тогда, на поляне. Или не помнишь? Я вот всё вспомнила!

Он не оправдывался, молчал, разглядывал её.

По коридору прошла Рита, едва не врезалась во флейтиста и только в последнюю минуту свернула к стене, словно что-то почувствовала. Она его явно не замечала и, кажется, пришла посмотреть на Полину Петровну, которая, обычно такая доброжелательная, ругалась сейчас на кого-то. Рита заглянула в пустую аудиторию, словно та и была целью, и вернулась к подругам.

Полина Петровна проводила её взглядом. Рита не видела флейтиста, вот так-так…

– Я тебе мелодию одну задолжал, – тихо сказал он, перебивая её мысли. – Ты недослушала в прошлый раз.

Она вдруг испугалась.

– Сегодня? Сейчас?

И почему так потяжелело в груди, словно камень положили?

– Не отказывайся. Это мой подарок. Я не всем его готов предложить.

И почему голос его как шелест травы, как шорох листьев в темноте?

– А я ведь знаю… Знаю, чего ты хочешь. Ещё тогда, когда я девушкой была, ты стариков на тот свет спроваживал. И по мою душу пришел, значит… Не достал в прошлый раз.

Полина Петровна знала, что сейчас произойдёт. Он приложит флейту к губам, и мелодия заставит душу задрожать от восторга. Она поднимется так высоко, что старое немощное тело не удержит её больше.

Хотя, если уж выбирать, разве не это лучший способ закончить свою земную жизнь? Действительно подарок…

Рита выглянула в коридор, а вслед за ней её подруги. Теперь, наверное, удивлялись тому, что стало так тихо. Улыбнулись Полине Петровне и снова спрятались.

– Они тебя не видят… Почему они тебя не видят? Кто ты такой вообще?

– А разве это важно? Предположим, я Дух Музыки и когда-то у меня было много имен…

По лицу его скользнула улыбка.

– Или, предположим, я талантливый музыкант, который умер молодым, не успев ещё ничего совершить в этом мире, и все несыгранные мелодии, что умерли вместе со мной, не дают мне покоя. Предположим, я был похоронен здесь когда-то давно, когда на месте музыкального училища располагалось кладбище. Предположим, кладбище уничтожили, а останки мертвых перезахоронили за городом, в лесу. И там в ясные лунные ночи я продолжал играть для всех, кто мог услышать. Вот только слышали меня очень немногие. Старики, чьё время почти истекло. Я знал, что делаю их дорогу легкой, и находил в этом утешение. А молодые, полные сил, музыки не слышали, только свист и шорох. Но однажды пришла ты… Ты сама не понимала, каким даром обладаешь. Но печальнее всего то, что он был тебе совсем не нужен.

– Поэтому ты его забрал?

Флейтист покачал головой, то ли отрицая, то ли сожалея, и вместо ответа приложил флейту к губам.

И с первыми же нотами Полина Петровна почувствовала, как её подхватил невидимый, но мощный поток, который удерживал её и нёс всё дальше и дальше. «Это всё? Всё? Неужели всё?» Она ждала, что сейчас увидит яркий свет, так ведь, кажется, говорят.

Но вместо этого оказалась вдруг в лесу, на поляне, залитой лунным сиянием. Он стоял за её спиной и играл самую прекрасную на свете мелодию, но Поля торопилась и не стала дослушивать.

Все события того вечера и последующих дней вдруг обрели объём и краски, Полина Петровна словно заново проживала их. Ах да, вся жизнь и должна была пролететь у неё перед глазами, так и положено.

Свадьба. Алёшка держит её за руку и смотрит лучистыми глазами. И музыка вокруг, столько музыки. Музыканты играют? Да нет, это мир всё так же волшебно звучит для неё. Странно, она думала, что потеряла свой дар в лесу. Её первенец делает первые шаги, смеётся, и в голосе его звенят колокольчики – такая легкая и светлая мелодия. По ночам их дом укрывает ночь и гулко поёт о невидимых мирах, а утром восходит солнце и играет на свирели.

Но постепенно жизнь как-то выцветает, стирается. Молодость переходит в зрелость. Дети растут. Работа, заботы, круговерть дел. Музыка всё ещё звучит иногда, но всё реже, всё тише. Полина и не вспоминает о ней, мало ли что ей там чудилось в юности. Кто-то стихи пишет, кто-то вот мелодии слышит. Ерунда, глупость… Жизнь настоящая – вот она. Когда бы всё успеть, столько хлопот.

А потом приходит тишина. Наползает на уши, как шерстяная шапка, гасит постепенно все звуки, и вместе с ними всю радость. Нет, Полина Петровна отлично слышит голоса людей, шум на улицах, гудки машин, но она больше не слышит музыки.

И вдруг так нестерпимо, так невозможно больно защемило в груди. И винить некого – сама, сама, всё сама. Не он забрал, а она не сберегла, растрясла, выкинула за ненужностью то, что и было самым важным. А сейчас уже поздно, поздно…

Последняя пронзительная нота прошила её сердце насквозь, как игла.

Но Полина Петровна вдруг с удивлением осознала, что по-прежнему сидит за столом, и даже дышится ей будто бы легче, чем раньше. Встрепенулась, оглядываясь: неужели приснилось?

Но тут же поймала на себе взгляд тёмных, как осколки ночного неба, глаз. Он улыбнулся своей скользящей улыбкой.

– Никогда не поздно.

Полина Петровна шла домой по свежему, только что выпавшему, хрустящему белому снегу и улыбалась. И слушала музыку.

Информация об авторах

9 из 13 авторов нынешнего сборника в 2017 году приняли участие также в создании сборника мистических историй «Девочка, которой не было». Прочитать ознакомительный фрагмент и приобрести книгу в электронном или печатном виде можно тут:

https://ridero.ru/books/devochka_kotoroi_ne_bylo/

Дарья Корж, автор рассказа «Следующая станция»

Журналист, писатель. Окончила МГИМО, получила юридическое образование. Много путешествует, три года прожила в Камбодже. Автор детской повести «Тайна Шоколдуньи» и фантастических рассказов, опубликованных в литературной периодике.

Сайт: http://www.mi-pishem.ru

Наталья Костина, автор рассказа «Боги крыш»

Автор рассказов, детских и мультивозрастных сказок и подростковых повестей. Призёр конкурса «Короткое детское произведение 2015» от Насти и Никиты (2 место). Финалист «Гайдаровского конкурса 2016» (шорт-лист). С работами можно ознакомиться на сайте Проза.ру:

https://www.proza.ru/avtor/khajiit.

Сам автор обитает тут: https://www.facebook.com/khajiit.elf

Арина Остромина, автор рассказа «На другом берегу Наровы»

Жила в Санкт-Петербурге, работала инженером, переводчиком, редактором.

Переехала в Черногорию, начала писать рассказы и повести. Рассказ «Мы не одни» вошёл в сборник «Девочка, которой не было».

Виктория Данген, автор рассказа «Муза»

Пишет и мыслит в жанре хоррор. По словам Виктории, «часто истории приходят целиком, от начала и до конца. Это можно сравнить с информационными носителями для компьютера – кто-то ввел, а ты считал информацию. Ни убавить, ни добавить не можешь, не властен. Все, что мне остается, – это сопереживать героям и записывать, записывать…».

Электронная почта: vassabi777sd@mail.ru

Ольга Слауцкая, автор рассказа «Проклятие старого шамана»

Жительница провинциального сибирского города, в прошлом – педагог, в настоящем – журналист, а в свободное время – писатель. Как мама семилетнего сына любит сочинять сказки, одна из которых в этом году попала в список претендентов на Международную детскую литературную премию имени В. П. Крапивина. Из взрослых жанров предпочитает мистический реализм, по сути те же сказки, потому что верит, что в любом обыденном явлении можно отыскать свою тайну.

С творчеством автора можно познакомиться на страничке на сайте Лит-Эра:

https://lit-era.com/olga-slauckaya-u137749/about

Адри Ани, автор рассказа «Слово неудачника»

Адри делится: «Люблю кошек, собак, тяжелую музыку. Чтобы отдохнуть от обыденной реальности, придумываю истории. Но, к сожалению, совсем не умею рассказывать о себе».

Страничка автора Вконтакте: https://vk.com/adri_ani

Ольга Макарова, автор рассказа «Счастливое дерево»

Живет в Москве. Работает педагогом-психологом. Многодетная мама. Страстный, «запойный» читатель.

Виктор Зорин, автор рассказа «Заповедник морлоков»

Родом из Санкт-Петербурга.

В 2011 году на сервере современной литературы «Самиздат» при библиотеке Мошкова святочный рассказ «Чудо Михаила» получил Первую премию в литературном конкурсе «Встреча».

Публикации в московском литературно-историческом журнале «Голос эпохи»: цикл стихов «Белый альбом» (2012) и рассказ «Чудо Михаила» (2013).

Сборник «Девочка, которой не было» – повесть «Убийственные фотографии» (2017), стихотворный сборник «Белый рассвет» – цикл стихов «Белый альбом» («Традиция», Москва, 2017).

В 2017 году на сервере современной литературы «Самиздат» в конкурсе одноактных детективных пьес КОП-1 пьеса-детектив «Сюрприз инспектора Дюпона» получила Первую премию.

Страница исторических детективов в соавторстве с Дарьей Семикопенко: «Стилет с головой змеи» (2016), «Злодеи и гении» (2017):

https://lit-era.com/viktor-zorin-darya-semikopenko-u73966

Ольга Лисенкова, автор идеи сборника, автор рассказа «На обратном пути»

Филолог из Нижнего Новгорода, любит вплетать в повествование фольклорные и литературные мотивы, вовлекая читателя в игру. В 2017 году межавторский сборник «Девочка, которой не было» (Ольга выступила как автор идеи, составитель и автор одного из рассказов) и авторская повесть «Когда умолкает кукушка» были представлены на Международной книжной ярмарке (ММКВЯ) в Москве.

Авторские повести в жанре фэнтези, или сказочной притчи, можно найти тут:

https://ridero.ru/books/kogda_umolkaet_kukushka/ (книга первая)

https://ridero.ru/books/zhili-nebyli/ (книга вторая)

Екатерина Зорина, автор рассказа «Не обещался ли еси иной невесте»

Поэт и прозаик. Родилась в Алтайском крае, в маленьком городе Славгороде. В Москве получила высшее юридическое образование, в настоящее время живёт и работает в Санкт-Петербурге.

Неисправимый оптимист. Детские воспоминания, любовь к семье и путешествиям часто находят отражение в творчестве.

Рассказ «Котька и предательство» вошёл в шорт-лист Гайдаровского конкурса 2016 г. Рассказ «Разговоры с Элизабет» вошёл в сборник мистических историй «Девочка, которой не было» (Ridero, 2017 г.)

Стихи для детей и зарисовки для родителей публикуются на различных интернет-порталах (журнал «Искорка», проект «Наши Дети» и др.)

ЖЖ: https://wife-dsg.livejournal.com/

http://www.stihi.ru/avtor/zorinak

Александра Искварина, автор рассказа «Spiritus ex machina»

Родилась в Орске, в возрасте от года до четырёх жила с родителями на полярной станции – на острове Муостах в море Лаптевых, недалеко от Тикси. Затем переехала в Самару (тогда Куйбышев) и крепко пустила корни. Вышла замуж, родила двоих детей и стала профессиональной домохозяйкой, а затем и домашним учителем – после полутора лет школьных мытарств забрала детей на семейное обучение.

Всегда много читала и фантазировала. Писать начала лет в тринадцать – стихи и прозу, – но думать о себе как о настоящем писателе осмелилась только теперь, ближе к сорока. Любимые жанры на настоящий момент фэнтези и янг-эдалт.

С другими работами можно познакомиться на странице сайта Author.today:

https://author.today/u/ninaalexandraisquarina/works

Рената Роз, автор рассказа «Призрак замка Шаакен»

Родилась в г. Шарья Костромской области, в настоящее время проживает в Германии. Автор сборника сказок «Колыбельная сердца», который можно скачать в электронном виде или приобрести в печатном виде на сайте издательского сервиса Ridero:

https://ridero.ru/books/kolybelnaya_serdca/

https://ridero.ru/books/kolybelnaya_serdca_1/ (печать по требованию)

Анна Платунова, автор рассказа «Флейтист»

Филолог по образованию, пишет фантастику и повести в жанре фэнтези в формате янг-эдалт. Была три раза номинирована на премию «Писатель года» по версии сайта Проза.ру. Книга «Лесной царь» представляла издательство «Ридеро» на книжном фестивале «Красная площадь» 2016 года.

Приглашает на свою страницу на сайте Лит-Эра:

https://lit-era.com/anna-platunova-u69703

и на страницу автора в Литрес: https://www.litres.ru/anna-platunova-11218316/

Примечания

1

Moscow never sleeps («Москва никогда не спит»), по названию популярной песни

2

Из песни группы «The Beatles» «Когда мне будет 64 года», букв.: «Буду ли я еще тебе нужен, станешь ли кормить меня, когда мне будет 64 года?»

3

«Wrecking Ball» – песня американской певицы Майли Сайрус.

4

Эскалибур – легендарный меч короля Артура, обладающий мистическими свойствами.

5

«Не связан ли ты обещанием другой невесте?»

6

Окружной Дом Офицеров – концертный зал.

Content

О чём молчали города
Мистические истории

Вступительное слово

Москва

Следующая станция Дарья Корж

Владимир

Боги крыш Наталья Костина

Ивангород

На другом берегу Наровы Арина Остромина

Пятигорск

Муза Виктория Данген

Нефтеюганск

Проклятие старого шамана Ольга Слауцкая

Коломенское

Слово неудачника Адри Ани

Ессентуки

Счастливое дерево Ольга Макарова

Санкт-Петербург

Заповедник морлоков Виктор Зорин

«Белый квадрат»

В преисподнюю

Поразительные откровения

Успеть до развода

Погост и живность

Где прячется страх?

Распутин и древний морок

Месть подземелья

По разные стороны обвала

Похмелье

«Крик морлока»

Нижний Новгород

На обратном пути Ольга Лисенкова

Обнинск, Калужская область

«Не обещался ли еси иной невесте?»

Свадьба

Подарок

Новая жизнь

Посвящение

Решение

Женечка

Выстрел

Прощание

Самара

Spiritus ex machina Александра Искварина

Замок Шаакен, Калининградская область

Призрак замка Шаакен Рената Роз

Пенза

Флейтист Анна Платунова

Информация об авторах

Дарья Корж, автор рассказа «Следующая станция»

Наталья Костина, автор рассказа «Боги крыш»

Арина Остромина, автор рассказа «На другом берегу Наровы»

Виктория Данген, автор рассказа «Муза»

Ольга Слауцкая, автор рассказа «Проклятие старого шамана»

Адри Ани, автор рассказа «Слово неудачника»

Ольга Макарова, автор рассказа «Счастливое дерево»

Виктор Зорин, автор рассказа «Заповедник морлоков»

Ольга Лисенкова, автор идеи сборника, автор рассказа «На обратном пути»

Екатерина Зорина, автор рассказа «Не обещался ли еси иной невесте»

Александра Искварина, автор рассказа «Spiritus ex machina»

Рената Роз, автор рассказа «Призрак замка Шаакен»

Анна Платунова, автор рассказа «Флейтист»

Примечания