Игорь Алексеев

Спецназ Берии. Первый бой

© Алексеев И.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В коллаже на обложке использована фотография: © Kozlik / Shutterstock.com

* * *

Наша главная ошибка этого года заключалась в том, что мы наступали на Сухиничи. Не Сталинград и Кавказ, не «генеральное наступление» против Советского Союза в целом, а Сухиничи!

Адольф Гитлер. 12 декабря 1942 г.

Каждый помнит по-своему, иначе, и Сухиничи, и Думиничи, и лесную тропу на Людиново – обожжённое, нелюдимое…

Семён Гудзенко. 1942 г.

Пролог

В квартире 97-летнего ветерана раздался телефонный звонок. Сиделка подала трубку:

– Вас, Евгений Александрович.

Ему звонили нечасто. В основном перед 9 Мая и в сам праздник. В эти дни вспоминали сразу все: телеканалы, газеты, школы, активисты. Впрочем, был ещё один день – 7 Ноября. Накануне он традиционно получал приглашение от правительства Москвы на реконструкцию парада, в котором участвовал в далёком 1941 году. И неизменно откликался на это приглашение, каждый раз переживая своё прошлое.

Правда, в последний раз его сильно подморозили. Посадили на пластиковый стул и оставили одного. Ветер был пронизывающий. Он сидел и дрожал. Вспомнили, когда появился мэр. Помогли привстать, поздороваться. Затем репортёры, как всегда… Не слушают… Прерывают на полуслове… Всё быстрей, быстрей… Никто из них и не поинтересовался, как он себя чувствует. А его буквально колотило от холода. И несколько дней потом он провёл в постели с температурой и кашлем.

Да, вспоминали нечасто. Всё свободное время он в основном проводил в компании сиделок, которые работали посменно и в вечерние часы покидали его квартиру. Далее для него начиналась мука. Он оставался один в пустом, безлюдном пространстве. От этого одиночества хотелось выть.

Всю жизнь занимавшийся интеллектуальным трудом, профессор, доктор философских наук, он не выносил умственного бездействия. Его мозг требовал постоянной подпитки. И хотя немного спасали книги и свежие газеты, ему надо было не только брать, но и отдавать. Не хватало живого общения с заинтересованным собеседником. Хотелось рассказывать и рассказывать о пережитом. Пока жив, поскольку в его возрасте каждый прожитый день был подвигом.

Неужели никому не интересна правда о войне? То, что он видел собственными глазами? Сколько лжи и грязи заполонило экраны телевизора. Сколько сомнительных книг и публикаций выпущено о том времени. Сколько непотребностей вылезло наружу. Одну из таких статей не так давно он прочитал в своей любимой «Литературке». «Правда солдата Никулина» – так, кажется, она называлась. Он читал и задыхался от возмущения. Ну разве можно печатать такое!

Вот он действительно никогда не врал. Говорил только правду. Всегда. Всю жизнь. В глаза. Любому. Таков характер. Такая закалка. Военная. «Жить не по лжи» – хороший девиз, жаль, принадлежит одному из самых подлых людей современности. Если бы конкретно его, Евгения Ануфриева, спросили, какое напутствие он хотел бы адресовать потомкам, он бы ответил: «Живите честно!» Это было его кредо. Прислушается ли кто-нибудь к нему сегодня? Вряд ли. Времена другие…

– Евгений Александрович, вы слышите? Вас спрашивают, – повторила Галина.

Ах, да! Он взял трубку.

– Алло.

– Здравствуйте, Евгений Александрович.

Хотя Ануфриев и пользовался слуховым аппаратом, но сумел различить приятный мужской голос.

– Здравствуйте, – ответил он.

– Моя фамилия Аверкин. Не могли бы мы с вами встретиться? Я хочу подробнее узнать о своём дяде. Я знаю, вы воевали вместе с ним…

«Вставай, страна огромная»

– Какая ночь! Это просто сказка!

Тоня подпрыгивала от радости, цепко ухватившись за его руку. Подол её платьица развевался от этих движений, оголяя коленки. Белые туфельки гармонировали с тканью в мелкий горошек, а каштановые локоны делали и без того миленькое личико настолько очаровательным, что он постоянно пытался найти предлог приблизиться к ней на расстояние дыхания, а может, и ближе.

Сегодня уже третья ночь, которую они, гуляя по Москве, проводят вместе. Третья после успешной сдачи экзаменов и получения аттестата о среднем образовании. Очередная тёплая июньская ночь. И ему кажется, что сегодня он непременно должен её поцеловать.

– Даже не верится, что всё позади! Все эти экзамены, переживания, зубрёжки… – Тоня кружила и кружила не переставая. – Ты хоть понимаешь, что мы вступаем во взрослую жизнь? Настоящую взрослую жизнь! Где все решения предстоит принимать самим!

– Эка невидаль! Получается, я чуть ли не с семи лет живу взрослой жизнью. – Он улыбнулся, чтобы его слова не выглядели бахвальством.

– А и правда, Жень, расскажи о своей семье. Я только слышала, что ты с малых лет без родителей. Каково оно? Трудно небось?

«Какая она наивная, эта Тонька, – подумал он, – наивная и непосредственная». Может, этим она и подкупила его. А ещё лёгким характером и неугасимым оптимизмом.

– Пойдём-ка присядем, – предложила она, видя, как ухажёр от такого предложения слегка сконфузился. – Давай рассказывай! Мне правда интересно.

Это прозвучало так доверительно, что он невольно сдался.

– Маму я вообще не помню. Два года мне было, когда её не стало. Знаю, что трудолюбивая была очень. Да у нас вся семья трудолюбивая. Мы же родом из-подо Ржева, тверские. Дед с бабкой ещё в крепостных ходили, но потом выкупили у помещика землю и такую ферму отгрохали, ты бы видела! Хутор практически! И всё своим трудом. Пять коров, три лошади, овцы, пасека своя. Двухэтажный дом.

– Ух, куркули какие! – незлобно сказала Тоня.

Но, видно, эта тема для Жени была болезненной.

– Какие ж куркули? Нас, почитай: дед, бабка, мать с отцом и девять детей от мала до велика. И все с утра до вечера либо в поле, либо на хозяйстве. Всё своим горбом. А после революции свою же землю и свой же хутор пришлось у государства взять в аренду. Второй этаж в доме заняла коммуна. Так вот представь, наши старшие уже с поля идут, а коммунары только глаза продирают. Из-за них небось отец-то и пошёл по этапу. Кто-то во время продразвёрстки в его зерно грязь подсыпал. Сам бы он никогда такого не сделал. Пять лет с конфискацией. 1928 год. Вот с этого времени я и остался без родителей. Отец хотя и вернулся потом, но прожил недолго.

– Так ты, наверное, должен люто ненавидеть советскую власть?

– По логике, вроде так, но на самом деле в нашей семье этот вопрос даже не поднимался. Все всё понимали. Лес рубят – щепки летят. А власть – она народная, своя власть. Как её не любить? Мы всегда были патриотами.

Женя вдруг осознал, что от рассказа об истории семьи незаметно перешёл к пролетарским лозунгам и решил немедленно исправиться.

– А знаешь, какие у меня братья и сёстры? Это же просто уникальные люди. Все получили воспитание и хорошее образование, достигли больших успехов. Старший брат, Иван, который мне практически вместо отца, так как разница у нас в возрасте двадцать лет, окончил МВТУ. Инженер-строитель. Правда, не могу тебе сказать, каким он строительством занимается, это закрытая информация. Второй брат, Иннокентий, тоже инженер, только литейщик, на «Станколите». Третий – Николай – геодезист. Ну и сёстры от них не отстают. Татьяна окончила сельскохозяйственный институт, Шура – педагог, а ещё Мария, Тоня, Нина… Что-то я тебя совсем заговорил. Ты небось из вежливости поинтересовалась, а я и давай распинаться.

– Ну что ты, что ты, очень интересно!

– Да? – усмехнулся Женя. – А хочешь, скажу, к чему меня братья пристрастили?

– Угу, – почти по-детски заморгала глазами подружка.

– К охоте! – многозначительно сказал Женя. Было видно, что он придаёт этому очень важное значение и считает чуть ли не главным достижением для своего молодого возраста.

– Мы и на уток, и на зайцев ходили. Знаешь, как сложно в бегущего зайца попасть, когда он из стороны в сторону по кочкам шарахается? А в утку? Надо уметь высчитывать траекторию её полёта. Я и белок бил. Не в глаз, конечно, но добывал.

– Ой, Жень, они же все такие милые. Как можно? Жалко же!

– Знаешь что, Тонь, это извечное мужское занятие. Можно сказать, самая древняя мужская профессия. Мужчина – всегда добытчик. Да и навыки, между прочим, очень даже могут пригодиться, всё-таки в неспокойное время живём. А природу я не меньше любого другого люблю. А подмосковную природу так вообще обожаю.

– Слушай, Жень, – Тоня вдруг решила перевести разговор в другое русло, – давно хотела тебя спросить… Не знаю, удобно ли?

– Валяй, чего там… – Жене было хорошо с ней, не напряжно. По крайней мере, какого-то подвоха с её стороны ждать не приходилось.

– Что у тебя с пальцем? Чем это ты его?

– Ах, это… – сказал Женя в задумчивости. Он даже демонстративно повертел перед глазами указательным пальцем правой руки. Фаланга была укороченной и слегка искривлённой. – Да уж, красивого мало…

– Да я не об этом, ты не подумай! Больно, наверное, было?

– А я и не помню даже. Мне ещё и двух лет не было, когда это случилось. Говорят, кричал как оглашенный. Ну ещё бы!

– А что произошло-то?

– Что произошло? А вот ты, к примеру, знаешь, что такое медогонка?

– Нет.

– Ну да, откуда тебе? Ты ж городская, – ухмыльнулся он незлобно. – Это такой металлический бак для отжимания мёда. Я же тебе рассказывал, что у нас пасека была. Так вот, к баку приделана ручка, при вращении которой центробежная сила выталкивает из сот мёд. Но, кроме ручки, в этом баке ещё есть шестерёнки, и все такие красивые. Я в детстве очень любил наблюдать за их вращением, а однажды просто не сдержался и сунул палец. А брат знай себе крутит, не сразу остановился.

Тоня даже поморщилась, представив эту жуткую картину. Женя, заметив это, решил приободрить подружку.

– Но ничего, как видишь, жив-здоров, – сказал он весело. – Даже неплохим охотником заделался.

– Как же ты стреляешь? Это же как раз этим пальцем и надо давить…

– Приспособился другим, средним. Вот, правда, само ружьё сложновато на двух оставшихся удерживать, но при определённой сноровке и с этим можно справиться.

Женя улыбался открытой улыбкой. Ему нравилось выглядеть перед сверстницей, к которой он испытывал симпатию, не лишённым мужества человеком.

– Слушай, я о тебе так много узнала. А то обычно всё хиханьки да хаханьки. А сегодня ты мне открылся совершенно другим. Интересным. Глубоким. Надёжным.

Глаза молодых людей встретились. Он разглядел в её взгляде что-то такое, что и без слов заставляет следовать взаимному притяжению…

Блаженство первого поцелуя прервал грубый старческий голос:

– Эй вы, голубки! Ишь ты, расселись тут! Ещё неприличия всякие вытворяют. А ну кыш, пока не наподдал!

Парочка вскочила и понеслась от свирепого ревнителя нравов, который хоть и махал им вслед метлой, но делал это без злобы и даже посмеивался в густые прокуренные усы.

Женька Ануфриев был не из тех, кто пасовал в подобных ситуациях. При других обстоятельствах он бы нашёл что ответить напустившему на себя суровость дворнику, но тут сработали молодецкое озорство и солидарность с не на шутку испугавшейся спутницей.

Пробежав не меньше квартала, Женя и Тоня остановились и на сбивчивом дыхании стали в голос смеяться.

– Хорошо провели время, – немного отдышавшись, сказал Женя.

– Ага, и даже с приключениями, – как всегда, сверкнула белозубой улыбкой Тоня.

– Смотри-ка, шесть уже, – глянул он на часы. – А спать совершенно не хочется. Сейчас забегу домой, позавтракаю и махнём с ребятами куда-нибудь. Воскресенье всё-таки.

– Куда, если не секрет?

– Ну, либо на «Динамо», либо в Сокольники. На «Динамо» сегодня парад и массовые соревнования физкультурников. В Сокольниках тоже какое-то молодёжное гулянье.

– К институту-то готовиться думаешь?

– А как же! Обязательно! Сейчас от школы немного отдохну – и вперёд!

– Ну ладно, пока. Ты не подумай ничего такого…

– Да что ты! Это была самая сказочная ночь в моей жизни! Вечером на этом же месте?

Тоня ничего не ответила, за неё говорила её улыбка.

Евгений с сестрой обитали в районе Никитских ворот. Комнатушка была совсем маленькой – около девяти метров. Отопление печное, как у многих. Жили хоть и нелегко, но хорошо, дружно. Да и много ли нужно было?

Поелозив ключом в замочной скважине, он открыл дверь и позвал:

– Шура! Ты дома?

Никто не ответил. Всё понятно: уже убежала. Она с утра мыла полы в какой-то конторе – подрабатывала. Какая ни есть, а копеечка в дом. Хотя братья и подкидывали ей на содержание младшего отпрыска семейства Ануфриевых по 50 рублей каждый месяц, но всё равно приходилось крутиться, чтобы ни в чём не знать нужды. Парень рос, затрат требовалось всё больше. Вон даже на прошлогоднюю демонстрацию на Красной площади пришлось надеть чужой костюм, своего не нажили ещё.

Спать не хотелось. На столе, накрытая белым вафельным полотенцем, стояла тарелка с варёной картошкой и аппетитно пахнущей курочкой. Правда, в этой, по сути, роскошной пище Евгений поковырялся совсем немного. Но зато с удовольствием выпил большую кружку чая.

Ел он обычно мало, ровно столько, сколько было нужно для нормальной жизнедеятельности. Женя всегда был худым и подвижным. Любил спорт, но спорт скоростной – бег, лыжи. В школе в этих состязаниях ему не было равных.

Многие девчонки заглядывались на парня. Он не был красавцем, стеснялся своего крупного, с горбинкой носа, но была в нём другая привлекательность, то, что принято называть обаянием. К тому же глаза выдавали умного и эрудированного юношу. Речь его хоть и была быстрой, но пустословить он не любил.

«Ладно, покемарю. Хотя бы часик. Ребята тоже небось всю ночь куролесили».

Его разбудил стук в дверь.

– Дядь Жень, дядь Жень!

– Чего орёшь! – закричал Ануфриев, недовольно протирая глаза. Он узнал по голосу соседского Лёшку, неугомонного мальчишку, которому до всего было дело.

– Дядь Жень! – продолжал стучать Лёшка, будто не слыша окрика.

«Ну я те щас накостыляю». Женька решительно направился к двери.

– Ну, чего расшумелся? – Он резко открыл дверь. – Давно по шее не получал?

Лёшка от неожиданности потерял дар речи. Он только моргал и молча, как рыба, открывал рот.

– Что случилось-то? – Женя перешёл на более миролюбивый тон.

– Там, это… По радио…

– Чего по радио?

– Важное сообщение…

– Ну и что?

– Война будто…

– Чего-чего? Война? Это кто тебе такое сказал?

– Во дворе говорят. Сейчас Молотов выступать будет.

Женька мельком глянул на часы – 12.00.

– А ну, пойдём, малец. – Он потянул с вешалки кепку.

Они вышли во двор, где было непривычно людно. И ладно бы народ куда-то спешил или просто прогуливался, выходной день всё-таки, ан нет, все стояли кучками и переговаривались. Мужики сосредоточенно курили.

Женька увидел компанию знакомых ребят и примкнул к ним.

– Чего ждём? – спросил он, обменявшись рукопожатиями.

– С минуты на минуту передадут важное правительственное сообщение… – выдал один из мальчишек. – С утра ждут.

«Вот те на… Неужто правда?..» – только и подумал Женька.

На часах было 12.05, но радиоточка у памятника Тимирязеву на Никитских воротах молчала. 12.10 – эфир по-прежнему безмолвствовал.

Пока народ томился в ожидании, по ту сторону репродукторов шло приготовление к выступлению народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Молотова.

Сам Вячеслав Михайлович прибыл в здание Радиокомитета в 12.08. К этому времени все выходы и коридоры в доме на улице Качалова были оцеплены чекистами.

Молотов сел за стол, раскрыл папку и пробежал глазами приготовленную для эфира речь. Это был отредактированный членами Политбюро черновик, который набросал сам Молотов. Слова «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!», впоследствии ставшие крылатыми, были сформулированы лично им.

В 12.14 Молотов встал и прошёл в студию к микрофону. Страна к этому времени затаила дыхание, готовая внимать каждому его слову.

К Молотову подошёл дежуривший в этот день корреспондент «Последних известий» Николай Стор и налил в стакан нарзана.

– Уберите всё лишнее! – резко сказал Молотов.

Наконец в репродукторах зазвучал голос Левитана:

– Товарищи! Внимание! Прослушайте важное правительственное сообщение! Слово предоставляется заместителю председателя Совнаркома СССР, народному комиссару иностранных дел СССР Вячеславу Михайловичу Молотову.

Волнение стало заметно с первых же слов.

– Граждане и гражданки Советского Союза… – сказал он, поставив ударение в слове «гражданки» на первый слог. Потом в течение речи он ещё несколько раз путался в ударениях и запинался.

Тем не менее слова Молотова доходили до сердца каждого слушателя. Большинство из них ещё до конца не осознавало трагичность момента, поэтому люди искоса поглядывали на соседей, следили за их реакцией.

После слов о вероломном вторжении фашистских захватчиков в толпе послышался ропот: «Война… война…»

Когда Молотов вошёл в кабинет Сталина, тот встретил его словами:

– Ну и волновался ты. – Однако сразу же добавил: – Но выступил хорошо.

Сам Сталин отказался выступать, мотивируя тем, что политическая обстановка неясна и будет лучше, если он выступит позже.

Ещё девять раз в этот день вплоть до окончания трансляции в 23.00 заявление правительства зачитывал Левитан.

Но народ уже был погружён в свои хлопоты. Жизнь внезапно приобрела другие краски. Всё, что происходило до этого дня, вдруг показалось людям мелким и никчёмным. Впереди была пугающая неизвестность.

Добровольцы

Психологически уже многие были готовы к предстоящей войне. Не был исключением и Женя Ануфриев. Наступление войны было всего лишь вопросом времени. Вот только никто не мог представить, что это будет за война, какого неимоверного масштаба бедствие для всех и для каждого. Испытание на живучесть, на твёрдость характера, на силу воли.

Всё плохое из людей война вытащит наружу. Так же станет и с хорошим. Просто в подобных испытаниях невозможно быть наполовину хорошим или наполовину плохим. В таких случаях полумер не бывает. Ты либо опускаешься до низости и предательства, либо возвышаешься в каждом своём поступке, не преследуя какой-либо выгоды, просто потому, что не можешь иначе. Только самоотдача, только жертвенность, чаще всего ведущая к погибели. Но именно в такой жизни и есть какой-то смысл. Не прозябание, а поступок!

Как потом запишет в своём дневнике его будущий однополчанин Семён Гудзенко: «Война – это камень преткновения, о который спотыкаются слабые. Война – это камень, на котором можно править привычки и волю людей. Много переродившихся людей, ставших героями».

А пока Женя находился на стадии постижения этих незыблемых истин. Впрочем, как и каждый человек, ставший на путь суровых испытаний.

Ещё несколько часов после официального объявления о начале войны город как будто бы жил мирной жизнью, но всё равно это был уже не тот город. На лицах горожан появилась озабоченность, все вдруг куда-то заспешили.

Остальные объявления по радио касались в основном организационных вопросов, связанных с мобилизацией на фронт, бдительностью, соблюдением мер безопасности и прочим. Зачитывались бесконечные постановления различных инстанций. Например, приказ № 1 заместителя председателя исполкома Моссовета, начальника МПВО Фролова гласил: «В связи с угрозой воздушного нападения на город объявляю в Москве и Московской области с 13 часов 22 июня 1941 года угрожаемое положение». Так и было сказано «угрожаемое положение», что было даже как-то не по-русски. Но кто тогда обращал внимание на такие мелочи. Всему населению, руководителям предприятий, учреждений и домоуправлений города и области надлежало точно и в срок выполнять правила МПВО и приводить в боевую готовность убежища.

Во многих учреждениях и на предприятиях начались стихийные митинги. На улицах можно было заметить мчавшихся на мотоциклах фельдкурьеров с полевыми сумками.

Вернулась Шура.

– Ах, Женя, что же это такое? Ты слышал?

– Да слышал я, Шур.

– Что же теперь будет?

– Да ничего не будет. Воевать будем. Родину защищать. Сказано же: «Наше дело правое! Победа будет за нами!»

– Всё равно страшно.

– Не волнуйся, всё будет нормально. – Чтобы приободрить сестру, Женя даже приобнял её, что делал крайне редко. – Поехал-ка я, ребят поищу. Надо что-то предпринимать. Вон в военкоматах уже очереди – люди на фронт рвутся. Что же, сидеть ждать, что ли?

Шура не возражала. Брат всегда был самостоятельным, и переубеждать его было бесполезно.

Учитывая обстановку, Женя решил поехать в школу. Его расчёт оказался верным: там он застал основной костяк своих друзей-одноклассников. Вопрос у всех был один: «Что делать дальше?»

– Ребята, чего тянуть, айда в военкомат! Прямо все вместе! – запальчиво призывал Витя Пастернак. – Возраст у нас призывной, нас просто обязаны направить на фронт. Может, и служить вместе попадём. А там мы дадим этим фрицам! Они ещё не знают, с кем связались!

– Да понятно, Вить, но ты всё-таки не горячись, – заговорил более рассудительный Серёжа Овсянкин. – Мы все хотим поскорей оказаться на фронте. Но ты же слышал, в первую очередь призываются лица 1905–1918 годов рождения. Пока их не выберут, нам в военкомате делать нечего.

Женя уже готов был выразить своё мнение, но тут появился школьный комсорг Миша Межибовский.

– Так, чего судим-рядим, а, герои-добровольцы? – с насмешкой сказал он.

Никто особо не отреагировал на его издёвку, и Межибовский решил взять быка за рога:

– А ну, кто хочет Родине послужить, шаг вперёд!

Все аж повскакивали от таких слов:

– Говори, что делать!

– А дело, ребята, самое что ни на есть ответственное, – перешёл он на заговорщический тон, что ещё больше подзадорило компанию. – Мы с вами пойдём в военкомат… – Он сделал многозначительную паузу.

– Ну, не тяни! – толкнул его под локоть Пастернак.

– Ну, правда, Миш, чего тянешь-то? – с еле скрываемой обидой в голосе сказала Маша Бычкова.

– Пойдём в военкомат и будем разносить мобилизационные повестки, – выпалил Михаил. – Нам поручено доставить их адресатам нашего района.

Раздался всеобщий вздох сожаления.

– Да-да, это тоже очень важная и ответственная работа. А вы как думали! От нас с вами будет зависеть бесперебойная работа мобилизационной кампании. Сами понимаете, сейчас каждый час, каждая минута до́роги.

– Да что ты нас уговариваешь! Надо – значит, надо. Да только мы и сами бы на фронт не прочь попасть.

– Пока будем разносить, я всё как следует узнаю. Так сказать, прощупаю обстановку. Что-нибудь придумаем.

– Ну вот, это другое дело.

– Где там твои повестки?

– Это завтра. Сегодня они только выписываются. Сами понимаете, с таким количеством народа надо ещё разобраться. Всю ночь, наверное, будут работать. Встречаемся завтра в десять часов у военкомата. Сретенка, 11, помните? И попрошу без опозданий! – пригрозил пальцем Межибовский. – А сегодня пока по домам.

Что же происходило в пограничных районах Советского Союза, принявших на себя первый удар агрессора?

На рассвете 22 июня 1941 года специальные разведывательно-диверсионные подразделения германских вооружённых сил захватили основные мосты на приграничных реках Мемель, Неман, Буг, Сан и Прут. Лишь несколько мостов на 1600-километровой линии западной границы СССР (от Балтики до Чёрного моря) советские сапёры успели взорвать вовремя.

Начался блицкриг, то есть молниеносный прорыв вглубь территории СССР трёх групп армий фашистского вермахта. Главная цель «молниеносной войны» – окружить и разгромить основные силы Красной армии в полосе 250–300 километров от границы и затем перейти к такому же молниеносному наступлению на Ленинград, Москву и на южном участке фронта выйти к Кавказу и Волге.

По расчётам фашистских стратегов, после начала военных действий Красная армия должна быть разбита в двухмесячный срок, то есть до конца лета 1941 года. Приказ Гитлера за восемь недель выйти на рубеж Астрахань – Архангельск должен быть выполнен во что бы то ни стало. На острие главных ударов действовали специальные подразделения особого диверсионного соединения гитлеровцев – полка «Бранденбург-800».

Специальное подразделение германских вооружённых сил – 800-й строительно-учебный полк особого назначения «Бранденбург» – было создано при активном участии руководителя Абвера адмирала Вильгельма Канариса. Наименование «строительно-учебный» было присвоено соединению исключительно для конспирации. Главные задачи подразделения в условиях военных действий – диверсии в тылу противника, глубокая разведка, уничтожение коммуникаций, узлов связи, захват мостов, аэродромов, бункеров, стратегических объектов любого уровня охраны.

Уже в первой декаде июля 1941 года немцы форсировали верховья Днепра в районе Могилёва, Рогачёва и Орши, и не последнюю роль в успешном наступлении на этом участке фронта сыграли диверсанты «Бранденбурга».

16 июля пал Смоленск. Именно в этот день советский разведчик Шандор Радо сообщил радиограммой из Женевы в Центр: «Цель наступления немцев – Москва».

Утром 23 июня в магазинах выстроились огромные очереди. Скупалось всё: крупа, сахар, мыло, соль, спички, керосин. Продукты не успевали подвозить. Очереди появились и в сберкассах – люди снимали денежные накопления.

Ровно в 10.00 вчерашняя компания собралась у входа в Ростокинский районный военкомат.

– Вот и молодцы! – похвалил Мишка. – Сейчас всё организуем.

И скрылся за дверями учреждения, которые между тем не закрывались. Люди, мужчины и женщины, сновали туда-сюда почти не переставая. Все друг с другом о чём-то спорили, что-то друг другу доказывали – все были необычайно возбуждены.

Через некоторое время с пачкой повесток из дверей военкомата вышел Михаил.

– Ну, друзья-товарищи, вот и наше с вами комсомольское задание. Строго подотчётные документы. Каждому адресату – лично в руки. Осознаёте ответственность?

– Кончай, Миш, не дети малые, – сказал кто-то из ребят.

Настроение у всех было паршивое. Не самое это приятное занятие – разносить повестки. Но и это кому-то надо делать.

Каждому досталось по семь-восемь адресов, которые были расположены достаточно кучно. По многим из них гонцов уже ожидали и даже встречали словами: «Ну, где вы ходите?» Повестка была той необходимой формальностью, которая требовалась для решения организационных вопросов, связанных с увольнением с работы. Но были адреса, где на курьера смотрели с нескрываемой неприязнью, хотя за получение повестки всё равно расписывались.

С 25 июня в Москве было введено военное положение. Воздушные и учебно-боевые тревоги постепенно становились нормой. Город начал привыкать к условиям военного времени.

К Ануфриеву зашёл его одноклассник и самый близкий друг Ваня Жаров.

– Слышал о новом постановлении Совнаркома? – сказал он, доставая из-за пазухи газету.

– Что за постановление?

– О добровольной сдаче велосипедов, фотоаппаратов и радиоприёмников. Да вот, сам почитай. – Он бросил на стол свежий номер «Сталинского знамени». – На первой полосе, внизу.

«Вниманию владельцев радиоприёмников, – прочитал Женя заголовок. – Согласно постановлению СНК СССР от 25 июня 1941 года № 1750, все без исключения граждане, проживающие на территории СССР, обязаны не позднее 30 июня сего года сдать органам Народного комиссариата связи на временное хранение, на время войны, под соответствующую квитанцию радиоприёмники и радиопередатчики всех без исключения типов и назначений, в том числе автомобильные».

– А где про фотоаппараты и велосипеды?

– Там, дальше, на второй.

– «За несдачу радиоприёмников и передатчиков в установленные сроки, – продолжал читать Женя, – виновные несут уголовную ответственность по законам военного времени».

– Да, серьёзно, – протянул он. – Ну ладно, приёмники и фотоаппараты, а велосипеды-то тут при чём?

– Ты что, не понимаешь? Всё нацелено на борьбу с диверсантами! Любой с виду обычный гражданин может на поверку оказаться диверсантом. Нельзя давать ему и шанса реализовать свои планы!

– Согласен. Но всё-таки при чём тут велосипеды?

– А при том! Пешком по городу перемещаться несподручно, так?

– Ну да.

– Вот! А при отсутствии велосипеда он волей-неволей будет вынужден воспользоваться метро или трамваем. А там так или иначе попадёт под внимание. Да и установить за ним скрытую слежку таким образом легче.

– Это ты сам придумал?

– Но это же очевидно!

– Ну да, конечно, – согласился Женя, чтобы не спорить с другом. Всё-таки какая-то логика в его словах была. – Вот только сдавать нам с тобой особо нечего, – продолжил он. – Ни радиоприёмников, ни фотоаппаратов, ни тем более велосипедов мы пока не нажили.

– Это да. А у тебя ведь была мечта купить велосипед.

– Ну вот и пусть пока остаётся мечтой. Ты лучше думай, как нам на фронт попасть.

– А что тут думать? Надо в райком комсомола идти.

– А как же военкомат?

– Через военкомат, по-моему, не скоро получится.

Целую неделю ребята носили повестки, пока Женя не задал Межибовскому вопрос:

– Слушай, Миш, помнишь, ты обещал поговорить насчёт нас с военкомом?

– Ах да, конечно! Заработались мы что-то с вами, ребята. Давайте я в понедельник схожу и всё узнаю. Я уже там вроде как свой. Да и вы успели примелькаться.

И действительно, 30 июня он вышел из военкомата уже без привычной кипы листков.

– Так, команда! Все – за мной! Сейчас будем окучивать военкома. Я упросил его об аудиенции.

Первым пошёл Пастернак. Однако по истечении двух-трёх минут вышел расстроенный. Можно было даже не спрашивать о результате. Но Маша всё же поинтересовалась:

– Ну что, Вить?

– Молод ты ещё, говорит, надо будет – вызовем. И вообще, не мешай работать. Это мы-то мешаем!

– Ребята, а пойдёмте все вместе! – предложил Овсянкин. – Насядем как следует, глядишь, и сдастся.

– Пошли! – поддержали остальные, и вся компания ввалилась в кабинет военкома.

– Это ещё что такое! – встретил их грозным окриком хозяин кабинета.

Все тут же спасовали. Нашёлся только Межибовский:

– На войну хотим, товарищ майор!

– На войну? Я же только что объяснил вон тому, долговязому, что рано вам ещё, молоды вы слишком. Или я каждому отдельно должен это объяснять?

Все смолкли, не зная, что сказать.

– Ладно, присаживайтесь, – военком сменил гнев на милость. – Слушайте меня, пацаны. И девчонки, – покосился он на Машу. – Тут дело такое. Враг силён и коварен. Не могу я вас сейчас, таких зелёных, посылать в самое пекло. Война только набирает обороты. Как оно дальше будет – неизвестно. Вернее, известно, что мы костьми ляжем, но страну не сдадим. Но для этого надо рассчитать силы. А не бросать сразу всё, что имеем, на врага. Сейчас первая волна уже бывалых вояк схлынет, и мы начнём обучать военному делу именно вас, новичков, чтобы вы уходили на фронт подготовленными, а не на верную гибель. Понятно вам это?

Присутствующие понимающе закивали.

– Поэтому давайте договоримся. Вы пока не будете отрывать меня от работы. Уж поверьте, мне её без вас хватает. Я уже неделю практически не сплю. А как только всё наладится, и вам найдётся дело. Ещё героями станете! Вы же хотите быть героями? – улыбнулся он.

Ребята засмущались.

– Да ладно, это я так, для поднятия духа. В общем, надеюсь, мы друг друга поняли. А чтобы вы не сомневались в искренности моих слов, вот вам бланки заявлений, заполняйте, я их передам в райком комсомола, как только время подойдёт, вас обязательно вызовут. Договорились?

Ребята закивали, разбирая бланки. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Молодёжь тоже повскакивала с мест и, попрощавшись, направилась к двери.

Из кабинета все вышли вдохновлённые. Может быть, именно такой разговор им и был нужен – честный, мужской, не напористый и в то же время без сюсюканий.

Теперь они были спокойны – их заявления приняты в работу. Каждому представлялось, как эти заполненные неровным от волнения почерком бумаги проходили инстанцию за инстанцией, приближая отправку на борьбу с фашизмом. На самом же деле заполненные ими бланки заняли своё место в неровной пачке таких же бумаг на столе военкома. Их дальнейшая судьба была неизвестна даже ему самому.

Время шло, каждый день был насыщен событиями. 3 июля ознаменовалось тем, что по радио наконец-то выступил сам товарищ Сталин. Это было его первое с момента начала войны обращение к народу.

Догадки у людей по поводу затянувшейся реакции вождя на такое важное событие, как война, были разные. Естественно, не обошлось и без самых абсурдных. Многие полагали, будто бы у Сталина началась нервная депрессия. Но, если обратиться к записям в журнале посещений кабинета главы государства, только 22 июня состоялось 29 визитов высокопоставленных государственных лиц и военачальников. В их числе были Жуков, Ворошилов, Молотов, Ватутин и другие. Мог ли правитель, находясь в депрессии, вести такую активную работу?

Как известно, Иосиф Виссарионович был сторонником взвешенных решений, и в конечном счёте жизнь доказала, насколько была оправданна такая политика. Отсрочка его обращения к народу только усилила степень глубины содержания самой речи. Каждое слово в ней, каждая мысль несли конструктивный характер.

Речь начиналась словами: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Одно это уже говорило о многом. Если опустить малоподходящее для официальной речи «друзья мои», то сугубо православное «братья и сёстры» наводило на мысль об ослаблении религиозной разобщённости на фоне надвигающейся опасности.

Далее Сталин рассказал о тяжёлом положении на фронте, о занятых врагом областях, бомбардировках городов и так далее. Важно было, что в своей речи он дал несколько ответов на главный вопрос: «Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, какие меры нужно принять, чтобы разгромить врага?» В его понимании – это осознание народом глубины опасности, стремление мобилизоваться, недопущение паникёрства и трусости, перестройка экономики на военный лад. Одним из тезисов речи Сталина звучал призыв создавать народные ополчения и вести партизанскую войну в тылу врага.

В тот же день речь Сталина была опубликована в газете «Правда», а 4 июля вышло постановление ГКО «О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения».

Ребята продолжали ставшую уже привычной работу. Доставление повесток особого восторга им не приносило, но все относились к этому как к безусловной необходимости.

4 июля Овсянкин пребывал в явно приподнятом настроении.

– Ну что, почтальоны, не надоело бумажки разносить? – сказал он заносчиво.

– Знаешь что, кончай издеваться, – недобро зыркнул на него Виктор.

– А никто и не издевается. Вы вчера выступление Сталина слышали?

– Ну?

– Что «ну»? Появилась реальная возможность попасть на фронт!

– Как? – Глаза ребят заблестели.

– Всё понятно. Слушали невнимательно. Или недопоняли. А фраза «народное ополчение» вам что-то говорит?

– Да не тяни ты резину! – не выдержал Женька.

– В общем, так. – Сергей по примеру Межибовского перешёл на заговорщический тон. – Ростокинский райком партии с сегодняшнего дня начал формировать народное ополчение. Так вот, я узнал, что туда берут всех от мала до велика.

– С пелёнок, что ль? – съязвил Женька.

– Ну, это я образно. Набирают разных возрастов, чуть ли не с 15 лет, если, конечно, припишешь себе год-другой, ну и совсем уже пожилых. В общем, это наш шанс.

– Пожалуй, да. А то так и будем всю войну повестки таскать. – Витька загорелся идеей.

– Куда идти? – Женьке, как и многим, не терпелось начать действовать.

– Не поверишь, один из пунктов набора в народное ополчение – наша родная школа. Там уже вовсю идёт запись. Так что предлагаю не медлить.

На школьном дворе они застали невиданное оживление. Прямо у главного входа были установлены столы, накрытые бордовыми скатертями. За столами восседали «столоначальники», которые вели приём всех желающих вступить в ополчение. На запись каждого добровольца отводилось от силы две-три минуты. Вопросы к новобранцам были стандартные и по большей части формальные.

– Фамилия, имя, отчество?

– Ануфриев Евгений Александрович.

– Фамилия через «а» или через «о»?

– Через «а».

– Число, месяц, год рождения?

– 3 января 1922 года.

– Состав семьи?

– Сирота. Только сёстры и братья. Живут в основном отдельно.

– Жалобы на здоровье есть?

– Нет.

– Предварительно зачисляетесь бойцом. Вот вам памятка, что нужно иметь при себе. Необходимо явиться 6 июля к заводу «Калибр». Знаете, где это?

– Конечно.

– К 9.00. Не опаздывайте. Следующий!

В памятке было написано: «При себе иметь необходимый солдатский набор: вещевой мешок, две пары белья, полотенце, мыло, зубную щётку и порошок, бритвенный прибор, две пары носков, запасные портянки, одеяло, простыню, котелок, кружку, ложку, ремни, верхнюю одежду (шинель, пальто или плащ), запас продуктов на сутки».

В конечном счёте из 18 человек их последнего предвоенного школьного выпуска желающих податься в народное ополчение набралось 7.

Встречаясь с Тоней, Женя понимал, что этой идиллии подходит конец, их ждёт неминуемая разлука. Они ходили по городу, обсуждая новости и наблюдая за тем, как меняется столица.

А менялась она буквально на глазах. Окна повсеместно крест-накрест заклеили бумажными полосками, что делалось во избежание ранений от разбитого стекла. Плотные шторы изнутри создавали светомаскировку. У кого не было штор, вешали одеяла. Витрины магазинов закладывались мешками с песком. Расчищались пожароопасные завалы. На чердаках домов размещались ящики всё с тем же песком, которые в дальнейшем стали просто незаменимы при тушении «зажигалок».

На заборах и на стенах домов расклеивались агитационные плакаты. Они не оставляли равнодушными никого. Люди проявляли живой интерес к наглядной агитации, и каждый новый плакат становился темой отдельного обсуждения.

Машины и городской транспорт с наступлением темноты соблюдали светомаскировку. Фары зачехлялись так, что были видны лишь узенькие щели, и те прикрывались козырьком, чтобы свет падал вниз, под колёса.

Салон в транспорте уже не освещался, как раньше. Кондукторши принимали деньги и отрывали билеты практически на ощупь. А ещё Женя с Тоней обратили внимание на такую особенность: почему-то в транспорте люди начали разговаривать вполголоса.

Трамваи передвигались, непрерывно звеня, давая знать о себе припозднившимся пешеходам. Вокруг не светилось ни одно окно, не горел ни один фонарь. Прохожие в такой темноте иной раз натыкались друг на друга.

На очередном свидании Тоня сообщила, что её записали в аэростатную группу.

– Ну вот, хоть ты при деле, – Женя искренне порадовался за подругу. – Попробовала уже?

– Да, вовсю уже таскаем.

– Как хоть вы справляетесь с такими махинами?

Аэростат воздушного заграждения действительно выглядел внушительно, а между тем манипулировали им всего несколько человек, чаще девушки.

– Да ты что? Это совсем не сложно. Ну, конечно, если нет сильного ветра. И ещё важно, чтобы в команде было не менее двенадцати человек. Одной не будет – можно потерять аэростат.

– Так вы его и отпустили, – подмигнул Женя.

– Нет, конечно, – заулыбалась она. – Но такой риск существует.

Накануне отправки Шура чуть не со слезами собирала брата.

– Да куда же ты так торопишься? Ну сказали же, успеешь ещё. Потом бы вместе со всеми своими пошёл. А за это время худо-бедно обучился бы, чему надо.

– Я уже и так достаточно умею. А чего не знаю, тому на месте обучат, – бодрился Женька, хотя понимал, что логика в рассуждениях сестры есть. Они шли воевать не абы с кем, а с регулярной армией, вооружённой до зубов, которая уже покорила пол-Европы. От этих дум он слегка даже рассердился на сестру. – Так, Шура, кончай эти разговоры. Не деморализуй ополчение в отдельно взятой квартире!

У «Калибра» 6 июля уже с утра было людно. Ребята сбились в кучку, стараясь держаться вместе. В какой-то момент Пастернак сказал, мотнув головой в сторону группы более старших новобранцев:

– Ребята, смотрите-ка – Глобус.

Так они за глаза называли учителя географии Михаила Андреевича Куницкого, добродушного сорокавосьмилетнего мужчину с густыми светлыми бровями и лишённой всякой растительности головой.

– Точно! И он здесь. Надо же, – отозвался Женька.

Подошли, поздоровались.

– И вы в добровольцы? – Куницкий явно обрадовался бывшим подопечным. – А родители-то в курсе?

– В курсе, Михал Андреич, – ответил за всех Межибовский.

– Ну что ж, занимайте место в строю. Ну и давайте вместе, что ли, держаться. Мы с вами теперь практически отделение, – усмехнулся он.

Ребята знали, что у Глобуса ещё за Гражданскую имелся орден Красного Знамени. Геройский был учитель, с таким и на войну не страшно. Поэтому они с удовольствием окружили своего педагога и с гордостью стали поглядывать на остальных.

А народ собрался разношёрстный. Вот только совсем юных, как они, было не так много, в основном люди степенные, некоторые даже пожилые.

Объявили построение. Перед строем вышел первый секретарь Ростокинского райкома партии Георгий Жиленков. До недавнего времени – секретарь парткома завода «Калибр».

О том, что Жиленков возглавил Ростокинский райком партии, Женя Ануфриев узнал за год до этого, причём узнал совершенно случайно, просматривая газету, которую ему подсунул Овсянкин:

– Смотри, здесь про меня чуть-чуть, – ткнул пальцем Серёжка.

Но Женьку упоминанием в газете не удивишь, после того как он буквально стал героем одного из номеров «Московского комсомольца», будучи представлен портретной фотографией. А вот новость о Жиленкове отложилась в памяти. Помнится, ещё подумалось: смотри-ка, в гору пошёл человек.

И вот он, этот самый Жиленков, теперь перед ними и, возможно, скоро поведёт их в бой на ненавистного врага. Хотя, скорее всего, командиром дивизии будет человек сугубо военный. Но пока всем заправлял Жиленков.

Первый секретарь произнёс небольшую речь, как важна сегодня солидарность всего народа, как много зависит от каждого в отдельности. Когда он сказал, что задача ополчения будет заключаться в основном в обеспечении защиты родного города, охране его стратегически важных объектов, толпа одобрительно загудела.

– Но учтите, дисциплина в ополчении будет как в любом строевом подразделении. – Георгий Николаевич не обошёлся без назидания, поскольку уже были зафиксированы факты употребления спиртных напитков. – Мы с вами такие же бойцы. Поэтому попрошу уже сейчас, с самого начала, настроиться на выполнение всех необходимых требований. Разброд и шатания будут пресекаться самым суровым образом.

После Жиленкова слово взял кто-то из командиров среднего звена.

– Сейчас, товарищи ополченцы, согласно спискам, вы получите оружие и кое-что из обмундирования. Просим соблюдать спокойствие и дисциплину. Но прежде, чем это произойдёт, необходимо внести некоторые коррективы. – Он сделал небольшую паузу, заглянув в имевшуюся у него на руках бумажку, и продолжил: – Так, слушаем меня внимательно! Ополченцы 1921, 1922, 1923 и 1924 годов рождения, шаг вперёд!

Ребята переглянулись. Они не сразу поняли, что речь идёт о них.

– Ну, чего стоим? Пошли, что ли, – первым опомнился Мишка.

Все семеро вышли из строя. То же самое сделали ещё несколько таких же, как они, парней.

– А теперь мотайте отсюда! – сказал военный нарочито пренебрежительно. – Ну, что смотрите? Рано вам ещё, пацанва. Мы пока как-нибудь без вас разберёмся.

– Не имеете права! Мы уже зачислены! – попытался было возмутиться Межибовский.

– Ещё как имею! – безапелляционно заявил лейтенант.

Спорить было бесполезно. Опустив головы, ребята поплелись прочь.

– Вот и побили фрицев, называется, – бурчал под нос Юра Новосёлов.

– Да будет тебе, – успокаивал его Ануфриев, хотя сам был расстроен не меньше.

Дойдя до начала Сретенки, Лёнька Гайлис опомнился:

– А мне бабка в дорогу пятьдесят рублей сунула. Теперь их что, ей назад возвращать?

– Пойдёмте в кондитерскую! – предложил Женя.

Возражающих не оказалось. Расположившись в пустом зале, они набрали булочек и чая и принялись обсуждать последние события.

– Слушайте, а может, и хорошо, что нас в этот раз не взяли? – сказал Овсянкин. – Вы же слышали – охрана объектов. Скукота! Надо рваться в действующую армию. Вот где настоящее дело!

Было совершенно очевидно, что Серёжка просто пытался успокоить себя и друзей.

Так прошло ещё десять дней. 16 июля к Ануфриеву средь бела дня нагрянул Ваня Жаров.

– Жень, тебя в ЦК комсомола вызывают.

– Знаешь, Вань, скажи им, что ты меня не застал. Не хочется мне опять эти повестки разносить.

С Женей в знаменитое угловое здание на Маросейке поехали и его друзья – Овсянкин и Пастернак. Как выяснилось, они тоже были в числе «приглашённых».

– Где тут на войну мобилизуют? – спросил Серёжка запросто, как только приятели переступили порог заведения.

– На войну мобилизуют в военкомате, – поправили Овсянкина, – а мы только направление даём.

Ребятам указали на второй этаж. Пришлось отсидеть очередь. Такие же, как они, парни входили в кабинет, потом выходили, что-то заполняли за столом, опять входили. Когда наконец подошла их очередь, первым вошёл Женя.

– Проходите, товарищ, садитесь.

Кабинет был очень просторным. Посередине за председательским столом сидели трое. Один был в форме. «Малиновая петличка и одна шпала – капитан НКВД», – сразу отметил про себя Евгений. Двое других в штатском, судя по всему, ответственные работники ЦК.

– Ваша фамилия? – спросил капитан.

– Ануфриев.

– Ануфриев… А, как же, знаем, знаем. – Он поднял глаза и улыбнулся.

От этих слов Женя заёрзал, как на допросе. «Интересно, что они обо мне знают такого, чего я сам не знаю?»

– Так, вы у нас, значит, активист. Имеете прекрасную успеваемость. Ни одной тройки в аттестате. Похвально.

У Жени немного отлегло.

– Пользуетесь авторитетом у товарищей. Всё верно?

– Вроде так… – Он немного смутился.

– Не могли бы вы рассказать о своей семье? – сказал тот, что справа.

Выслушав Женин рассказ, капитан с удовлетворением заметил:

– Да, достойные люди – ваши братья и сёстры. Жаль, что с родителями так получилось…

Выдержав небольшую паузу, он спросил:

– Ну, а чем увлекаетесь?

– Много чем… Читать люблю. Фильмы смотреть. За футбол болею. Сам занимаюсь спортом.

– Каким?

– Лёгкой атлетикой.

– Хорошо. – Говоря это, капитан сделал пометку в своём формуляре. – Это все увлечения?

– Нет. Природу люблю. Охоту.

На последнем слове сидящие многозначительно переглянулись.

– А ну-ка, ну-ка, расскажите.

– А что рассказывать? Братья часто брали с собой, когда ходили охотиться. Ну и поднаторел немного.

Капитан продолжал делать отметки.

– Стреляете метко?

– Братья хвалят, – сказал Женя уклончиво.

– А что, если понадобится, и в лесу заночевать сможете?

– В принципе, да.

– На лыжах ходите?

– Да, конечно.

Жене захотелось было похвастаться своими победами в лыжных первенствах, но он внутренне себя одёрнул – вдруг сочтут бахвальством. И так достаточно наговорил.

– Ну, нам в целом всё понятно, – сказал капитан, переглянувшись с коллегами. – Как считаете, товарищи? Может, ещё есть вопросы?

– Да, – сказал тот, что слева. – Разрешите?

– Пожалуйста.

– А как насчёт армии? Служить хотите?

– Собственно, затем и пришёл.

– Ну что ж, раскрою небольшую тайну, – снова взял слово капитан, – у вас есть возможность попасть в элитные войска. Если, конечно, трудностей не боитесь.

– Не боюсь. Готов! – коротко ответил Евгений, внутренне буквально трепеща от навалившейся вдруг на него удачи.

– Ну, тогда так. Выйдите сейчас в коридор, там лежат бланки заявлений. Вам надо заполнить такой бланк. Заполните – заносите, мы скажем, что делать дальше. А если вдруг передумаете, можете уйти не прощаясь. Вам понятно?

– Да.

– Хорошо. Занимайтесь. А пока пригласите следующего.

Когда Женя вышел, ребята набросились с вопросами, отвечать на которые времени уже не было. Он просто сказал:

– Я согласился.

Прошли процедуру и оба его приятеля. У Пастернака за плечами был аэроклуб, поэтому он первым делом спросил: «Это авиация?» Не вдаваясь в подробности, ему ответили, что нет. Он решил пока не писать заявление. Овсянкину вежливо отказали, поскольку он был очкариком. В итоге из троих собеседование прошёл только Женя.

Когда он вновь появился в кабинете, капитан бегло прочёл заполненный бланк и жестом снова указал на стул. Он вытащил две бумажки, быстро написал на них что-то и протянул Ануфриеву.

– Первое – это предписание явиться 18 июля на стадион «Динамо». Там вам надо будет пройти медкомиссию и в случае положительного результата получить обмундирование. И вот справка о том, что в ряды Красной армии вы вступаете добровольно. Печать поставите в канцелярии. Желаю вам успехов. – С этими словами он встал и протянул Жене руку. – Думаю, мы скоро услышим о ваших подвигах, – добавил капитан с улыбкой.

Женя улыбнулся в ответ и вышел. В руках у него были вожделенные документы. Послезавтра он уже сможет надеть военную форму! После стольких перипетий в это трудно было поверить.

Вечером они встретились с Тоней. Узнав о последних событиях, она заметно погрустнела.

– Ладно, не беда, – успокаивал Женька. – Будем переписываться. Вот увидишь, время пролетит незаметно. Скоро мы погоним всю эту нечисть назад, у них только пятки засверкают.

Тоня припала ему на плечо:

– Эх, быстрей бы всё это кончилось. И снова началась мирная жизнь.

Перед тем как расстаться, они ещё немного прогулялись по привычным местам.

– Помнишь, ты меня спрашивал, как мы справляемся с аэростатом?

– Ну?

– Я тебе ещё говорила, что возможен риск его потери.

– Помню, конечно.

– Так вот, у нас тут недавно случилось ЧП. Один из аэростатов случайно сорвался. И на нём оказался боец, успел зацепиться в последний момент. В общем, полетел на нём, как на ковре-самолёте.

– Выжил?

– Не только выжил, но и приземлил его, не повредив линии передачи и прочего. Несмотря на большую высоту, дождался, пока аэростат пролетит населённые пункты, и только после этого стравил газ. В результате аэростат упал в поле в ста километрах от Москвы. Там же обнаружили и бойца.

– Ты смотри!

– За грамотные действия его представили к награде. Так что и среди нас есть герои, – заявила она не без гордости.

– Не сомневаюсь, Тоня. Я теперь, когда вижу в ночном небе эти ваши гигантские огурцы, всегда вспоминаю тебя. Представляю, что какой-то из них запущен тобой.

Они обнялись и поцеловались. Юность таяла на губах…

Настал назначенный день. Стадион был уже не тем, каким Женя знал его до войны. Теперь он выглядел как настоящий военный объект. Поверх трибун была натянута зелёная маскировочная сетка.

Внутри сооружение бурлило народом. Таких, как Ануфриев, там было большинство.

– Куда мне? – показал он предписание первому попавшемуся военному.

– Вон, видишь вход? – махнул тот в сторону северной трибуны. – Тебе туда.

В этом хаосе с ходу разобраться было непросто. Но, осмотревшись, Женя понял: в подтрибунных помещениях новобранцы проходили комиссию; на трибунах сидели ожидающие очереди и уже получившие обмундирование; на поле происходили тренировочные баталии – шли штыковые бои, отрабатывались приёмы самбо; в помещении тира развернулась подготовка снайперов и стрелков.

Он зашёл под трибуну, подошёл к стоящему у стены столу и протянул предписание.

– Так, Ануфриев… Есть такой! – быстро найдя его в списке, обрадовался такой же, как он, молодой парнишка. – Занимайте очередь в кабинет. Врач приглашает по пять человек. В случае успешного прохождения комиссии вам выдадут жетон, с ним – на получение обмундирования.

– Иди сюда, приятель! – позвал Женю высокий атлет, стоящий у кабинета. Вместе с ним приёма ожидали ещё трое. – Как раз пятым будешь. Сейчас уже вызовут.

Когда Женя приблизился, росляк протянул руку:

– Будем знакомы – Валера.

– Евгений.

– О, а вот и твой тёзка – тоже Евгений, – показал он на симпатичного, с зачёсанными назад русыми волосами соседа.

– Дешин, – представился тот.

Остальные двое оказались Олегом и Владимиром. Женя успел обратить внимание, как они контрастировали между собой. Если Олег, судя по широким парусиновым брюкам и лёгкой светлой рубашке с широким воротником, был явно из местных, то по поводу Володи гадать не приходилось: вид у него был типичного деревенского паренька, а китель железнодорожника красноречиво говорил о его профессиональной принадлежности.

Ждать действительно пришлось не более пяти минут. Медик оказался строгим и дотошным дядькой. Первым делом придрался к бледному виду Дешина. Потом мучил Олега, фамилия у которого оказалась Черний, по поводу развивающегося у того плоскостопия.

– Ты, брат, с этим не шути, – предупредил он. – Разминай, массируй, обувь носи на каблуке. Хотя о чём я? – спохватился эскулап. – После войны теперь уже. Так, кто тут у нас ещё?

– Москаленко, – бойко ответил Валера.

– О, хорош! – разглядывая мускулистый торс юноши, похлопал его по плечу врач. – Каким спортом занимался?

– Греблей.

– Отлично! Теперь ты, – ткнул он пальцем в Володю. – Как тебя?

– Аверкин Владимир Павлович.

Железнодорожник тоже был спортивного телосложения, но ниже Валеры ростом и у́же в плечах.

– Тоже спортсмен?

– Первый юношеский по лёгкой атлетике.

– Орлы!

Следующим был Ануфриев.

– А ты чего такой щуплый? – скривился врач.

– Скорее поджарый, – поправил его Евгений. – А вообще я девятый в семье, вся начинка старшим досталась.

– Ишь ты, ещё один остряк. Насмотрелся я вашего брата, вы тут через одного зубоскалы. – Врач сделал паузу и отцовским тоном добавил: – Всё правильно, пацаны, на войне так и надо. Иначе, ещё не начав, проиграешь. Больше юмора! – Потом хлопнул в ладоши: – Так, а теперь проверим ваше зрение.

В этом плане отклонений ни у кого не было. Женя уповал лишь на одно: чтобы словоохотливый медик не принялся рассматривать его руки. Он всё время старался держать их за спиной. Обошлось! Вскоре все пятеро стали обладателями заветных жетонов.

Пока подбирали форму, познакомились поближе. Оказалось, что Дешин родом из Тулы, а в Москве учился в энергетическом институте. Валерий Москаленко и Олег Черний – студенты МГУ, один – геолог, второй – биолог. Володя Аверкин действительно приехал из деревни, откуда-то из-под Рязани. В Москве уже полгода. Живёт в общежитии. Работает в депо Курской-Товарной и учится в железнодорожном техникуме.

Однако наиболее ценным для Ануфриева стало известие о самом воинском формировании, в которое все они по воле случая попали служить. Оказалось, что их ждёт судьба разведчиков, даже больше того – диверсантов. Женя раньше с предубеждением относился к слову «диверсант». Но, как выяснилось, существуют и хорошие диверсанты – те, что на стороне добра. Такими диверсантами и предстояло стать всем пятерым.

При получении обмундирования кто-то из новобранцев поинтересовался:

– А когда же на фронт?

Этот вопрос, конечно, беспокоил всех, но у большинства хватало благоразумия не произносить его вслух. У Евгения – тоже, после того как он узнал некоторые подробности. Но в любом коллективе всегда найдётся человек, который по наивности выскажется за всех.

– На фронт? – переспросил интендант. – Это ты, дорогой, слегка торопишь события. У вас впереди ещё месяца три напряжённой учёбы и подготовки. Фронт… Ишь ты! – усмехнувшись, мотнул он головой.

Дальнейшие вопросы были излишними.

Домой Женя завалился с охапкой военной одежды. Ему не терпелось похвастаться перед сестрой обновками, но Шуры дома не оказалось.

Он надел галифе, гимнастёрку, не без усилий натянул сапоги, глянул на себя в зеркало и обомлел. Перед ним стоял совершенно другой человек – статный, элегантный, красивый. Потом ещё приладил пилотку и убедился, как же всё-таки форма преображает внешность.

Женя решил безотлагательно наведаться к старшему брату. Не только предстать в новом обличье, но и получить своеобразное благословение, поскольку относился к Ивану как к отцу.

Подпоясавшись ремнём, он вышел из дома. Было немного непривычно. Необношенное обмундирование при ходьбе доставляло неудобства. Ноги в дубовых ещё сапогах плохо сгибались, а гимнастёрка в некоторых местах натирала. Несмотря на обычное в таких случаях смущение, Женя старался выглядеть непринуждённо. Привычно здоровался с соседями, каждый из которых отпускал в его адрес комплимент и долго провожал восхищённым взглядом. Кто-то цокал языком:

– Солдат…

Местных мальчишек вообще пришлось шугануть за слишком активное внимание к его персоне. Но самая большая сложность, с которой столкнулся красноармеец Ануфриев, – это встречи с такими же, как он, военными. Воинскому приветствию он пока обучен не был, да и стеснялся. Поэтому, завидев человека в погонах, пытался спрятаться за спины гражданских. Иногда это удавалось, иногда с трудом, и тогда ситуация становилась нелепой. Но служивые, видя новичка, делали вид, что не замечают его неловкости, возможно, потому, что и сами когда-то были такими же.

И ещё одного не учёл новоиспечённый боец. Его маршрут пролегал через Красную площадь, а каждый военный при прохождении мимо Мавзолея обязан был отдать честь вождю мирового пролетариата. Ануфриева выручило то, что на площади из военных он оказался не один. Приметив, как козыряют в сторону Мавзолея остальные люди в погонах, он тоже приложил правую ладонь к головному убору. Казалось, в этот момент вся площадь смотрела только на него.

Опустив руку, Женя неловко огляделся – никому до него не было дела.

Брат, открыв дверь, в полумраке парадной явно не признал родственника. Он некоторое время смотрел на человека в военной форме и не мог понять, что тому надо.

– Женька, ты, что ль? – наконец проронил Иван.

– Не Женька, а красноармеец Ануфриев!

– С ума сойти! Встретил бы на улице – не узнал бы. И так редко тебя вижу, а тут ещё в форме. Ну, удивил, братец, ничего не скажешь!

Он посторонился, давая Женьке войти в квартиру.

– Проходи, проходи. Дай-ка я тебя получше рассмотрю. А повзрослел-то как сразу. Форма тебе явно к лицу. Зина! – позвал он жену. – Иди-ка, глянь на этого вояку!

– Ух ты, да это же наш Женька! – Невестка тоже не смогла сдержать удивления.

Они обнялись.

– Давай-ка мы с тобой его накормим и расспросим, что да как, – предложил Иван.

За столом Женя навернул порцию голубцов и, довольный, откинулся на спинку дивана.

– Ну так что? Куда попал? – Старшему брату не терпелось узнать, в какие войска угодил младшой.

– Диверсанта из меня будут делать, – гордо заявил Женя. – Я им так и сказал в военкомате, что на меньшее не согласен. Ну, сам посуди, на лыжах хожу бойко, стреляю метко. Я в тылу этим немцам такого шороха наведу!

– Ты серьёзно? – Брат принял всё за шутку.

– Серьёзнее некуда, – сказал Женька уже не таким игривым тоном. – Попал я, брат, в особые войска. Только эта новость не для разглашения, сам понимаешь. Поднатаскают нас как следует и зашлют в самое вражеское логово. И будем мы эту гидру фашистскую изнутри душить.

– Вот оно как. А я уж было подумал, разыгрываешь ты меня. Самому-то не страшно?

Женя немного растерялся от такого вопроса.

– Вот ты меня сейчас спросил, – ответил он, – а я ведь над этим вопросом даже не задумывался. Пока не думаешь, не страшно. Наверное, лучше и не думать. – Он немного помолчал и вдруг словно опомнился: – А знаешь, с какими ребятами мне выпала честь служить! Элита! Лучшие из лучших! К нам так просто не попадёшь! Мне такой отбор пришлось пройти!

– Да я уже понял всё об этом отборе, – Иван усмехнулся. – Если тебя с твоим пальцем в диверсанты записали.

Женя внезапно сконфузился.

– Да ладно, всё прекрасно понимаю. Время сложное. Ускоренный набор. Да и ты там своим перстом не особо размахивал. – Брат всегда как в воду глядел. Что-то утаить от него было невозможно.

– Так ты одобряешь? – Хотя Женя для себя уже всё решил, ему было важно слово брата.

– Воюй, конечно. Защищай державу! Самое последнее дело – в тылу отсиживаться. Я бы и сам не прочь, да кто ж меня отпустит.

Это была правда. Работа Ивана была связана со строительством секретных объектов. Это потом Женя узнал, что его брат трудился сначала инженером у Микояна, потом вместе с Курчатовым строил атомный реактор, после войны был заместителем председателя Госстроя СССР, а затем заместителем министра строительства предприятий угольной промышленности СССР. Ездил по обмену опытом за границу. Такого уровня специалистов на всю страну было раз-два и обчёлся. И сегодня его передовая, конечно, была здесь, в Москве.

– Ну так какие планы теперь у красноармейца Ануфриева?

– За красноармейца Ануфриева теперь думают другие. Сам он уже планов не строит. Пока сидим в Москве. А дальше – куда пошлют.

– Ты хоть сообщи нам о своих передвижениях. По крайней мере, через Шуру.

– Обязательно!

Они обнялись, и Женя, довольный этой встречей, пошёл на прощальное свидание с Тоней.

– Какой ты, Женька, красивый в этой форме! – восхитилась Тоня.

Они опять долго гуляли. Подруга не просто держала его под руку, а как можно сильнее прижимала к себе его локоть и даже изредка склоняла голову на плечо. Она явно испытывала гордость перед окружающими за своего парня.

– Ну чего ты всё вздыхаешь? – не выдержал Женька.

– Ой, боюсь я, вдруг что случится. Война всё-таки…

– Да не бойся ты, дурочка. Ничего со мной случиться не может.

– Это почему же?

– Заговорённый я! Поняла? – Женя сам не ожидал от себя таких слов. Просто захотелось успокоить девушку, вот он с ходу и выпалил первое, что пришло в голову.

Тоня, ошеломлённая признанием друга, смотрела на него с явным недоумением. Он решил, что раз сказал, то останавливаться уже нельзя:

– Да-да, меня бабка в деревне одна заговорила. Теперь ни нож, ни пуля меня не берут.

– А почему ты раньше мне этого не говорил?

– Да как-то речь не заходила, – продолжал он придумывать. – Да и не придавал я этому особого значения, пока однажды не проверил силу заговора.

– Расскажи! – потребовала Тоня.

– Связался с дурной компанией. Но вовремя одумался. А законы в преступном мире знаешь какие? Если ты решаешь покинуть банду, тебя убивают.

Тоня в ужасе хлопала глазами. Он едва сдерживался, чтобы не засмеяться.

– Вот и меня решили убрать. Только ничего у них не получилось – нож сломался! Вот тогда я первый раз и вспомнил бабку-ведунью. После этого ко мне уже не лезли.

По поводу компании была чистая правда. Однажды он действительно чуть не попал в воровскую шайку. Ею заправлял рыжий мальчишка по кличке Бесик. Наглый и бесстрашный, как все лидеры. Компания обитала в основном на Мытищинской улице, в бараках.

Жене сказали: «Пойдём, мы тебе покажем, как это делается». Привели в кинотеатр «Форум» и на его глазах вытащили 20 рублей из дамской сумочки. «Видал? – сказал один из воров, показывая Женьке две десятирублёвки. – И всего делов-то!»

Но Жене это не понравилось, и он прекратил встречаться с ворами. Никто его, конечно, за это не преследовал. Позже он узнал, что воришки вляпались и их посадили по уголовному делу. А Бесик чуть раньше напоролся на финку, возможно, залез не в тот карман…

Как бы то ни было, Женя решил не раскрывать перед Тоней карты, чтобы не оправдываться за свой вынужденный обман. Пусть верит в сказочку о его мнимой заговорённости. Ей так будет спокойнее. Мог ли он знать, что и сам со временем поверит в свою безусловную неуязвимость.

Бригада

В конце концов дело было сделано – своим близким Евгений показался, его решение, пусть и с определённой долей смятения, все одобрили. Теперь со спокойным сердцем можно было погружаться в службу.

Ануфриев начал потихоньку собирать сведения о соединении, в котором ему предстояло проходить службу. Это были войска Особой группы при НКВД СССР, впоследствии переименованные в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН).

Формирование группы началось 27 июня 1941 года. О ней сразу было заявлено как об элитном соединении, поскольку в ряды чекистского спецназа влились настоящие легенды советского спорта. Назывались имена Анатолия Капчинского, конькобежца, многократного чемпиона страны; боксёров Николая Королёва и Сергея Щербакова, знаменитых легкоатлетов Георгия и Серафима Знаменских, штангиста-рекордсмена Николая Шатова, лыжницы Любови Кулаковой, восьмикратного чемпиона страны борца Григория Пыльнова и многих других. Конечно же, было почётно оказаться среди таких именитых людей.

Структурно соединение состояло из двух бригад. Женька был зачислен во вторую, имевшую непосредственное отношение к Коминтерну. В этой бригаде проходили службу представители коммунистических партий Испании, Италии, Польши, Болгарии, Китая, Вьетнама, Чехии, Румынии, не исключая и Германии. Для кого-то лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» был просто лозунгом, а Ануфриеву волей-неволей пришлось воплощать его в действие, воюя плечом к плечу с этими пролетариями против общего врага.

Более того, на первых порах советские патриоты учились у коминтерновцев переполняющей их ненависти к фашизму. Особенно у испанцев. Эти смуглые ребята с ослепительными улыбками мгновенно преображались, как только речь заходила о нацистах. Более других Евгению запомнились партийные работники и представители испанской республиканской армии Анфель Эррайс, Паулино Гонсалес, Фелипс Артуньо, Рональд Эскрибано, неугомонный шутник Хесус Ривас, большеглазая курчавая девушка Хуанита Прот, высокая стройная Мария Фернандес. Вспоминая расстрелянных жён и мужей, голодных детей в лачугах Бильбао, все они рвались в бой с немецкой нечистью.

Некоторые вещи Ануфриеву казались странными. Например, вместо рот в их батальоне были отряды, вместо взводов – группы, вместо отделений – звенья. «Как в пионерлагере, ей-богу», – думалось тогда ему. Как молодой воин, он ещё не мог знать, что такая терминология была введена не случайно. Она объяснялась спецификой чекистского спецназа, когда в ходе спецоперации, условно говоря, роты было много, а взвода – мало. Это была не игра слов, а элемент тактики.

И ещё одна странность смущала Евгения. Известно, что новобранцев в армии стригут наголо, но бойцам войск Особой группы, напротив, запрещали стричься. Выглядело это несколько нелепо. Например, любой гражданский, глядя на такого воина, мог подумать, что перед ним неопрятный тип. А военный патруль вообще мог принять бойца за ряженого или, того хуже, вражеского диверсанта.

Но все эти странности были особенностями воинского формирования, которому предстояло проводить специальные операции в тылу врага.

Новобранцев временно разместили в здании Литературного института на Тверском бульваре, куда продолжали прибывать добровольцы. Насколько же они все были разными – студенты, рабочие, служащие, преподаватели вузов или, как сам Ануфриев, бывшие десятиклассники.

Если ядром группы, её руководящим звеном стали в основном пограничники, то среди личного состава, как ни странно, лидерами сразу определились ифлийцы. Так называли студентов Московского института философии, литературы и истории.

Все они были активные и бойкие ребята. Один Гудзенко чего стоил. Без него не обходилось ни одно мероприятие. Сарик (производное от данного ему с рождения импозантного имени Сарио), или, как потом его начали называть, Семён, всегда находился в центре событий. Что в боевой и политической подготовке, что в художественной самодеятельности, что в стенной и фронтовой печати – неизменно на первых ролях. Запевала, декламатор, талантливый автор – в нём переплелись самые незаурядные способности.

Тягаться с ним в разносторонности знаний мог разве что Лазарь Паперник. Этот рослый, смуглый, кучерявый красавец в сочинительстве, конечно, был не так силён, как Гудзенко, но в спорте мог дать фору любому, поскольку владел и искусством верховой езды, и снайперским делом, был планеристом и лыжником, мотоциклистом и пловцом, мог одинаково интересно и динамично провести комсомольское собрание и концерт. Так что застрельщиков в бригаде хватало.

А ведь и в самом деле, первое время у многих, в том числе и у Ануфриева, создавалось впечатление несерьёзности происходящего. Все они были ещё романтиками. Несмотря на сложившуюся трагическую ситуацию, в молодых людях сохранялось определённое мальчишество. С одной стороны, каждый из них был готов к подвигу, с другой – не прочь был побалагурить. Не зря говорится, что лучшие солдаты – это подростки или даже дети. Они в полной мере ещё не осознают, что такое страх, и способны на самые безрассудные поступки. Таким тогда был, пожалуй, каждый второй.

Может показаться, что первое время новобранцы бездельничали, но это не так. Если полноценный учебно-образовательный процесс ввиду отсутствия оборудованной базы обеспечить для них пока не представлялось возможным, то в азы военной службы их начали посвящать незамедлительно.

Первым делом, конечно же, воинский устав. Его бойцы зубрили от корки до корки. И хотя ифлийцы в силу своих высоких гуманитарных познаний относились к уставу весьма скептически, даже им не надо было объяснять важность и незыблемость этого документа.

К изучению было рекомендовано и «Руководство для бойца пехоты». Вот только в нём встречались презабавнейшие цитаты. Многих Жениных сослуживцев и его самого, например, смутило следующее: «Зимой действия всех родов войск должны отличаться решительностью, смелостью и дерзостью. Прокладывая себе дорогу огнём, лыжники должны стремиться к неудержимому движению вперёд, до полного разгрома противника и выполнения поставленной задачи».

Сам собой напрашивался вопрос: почему «действия всех родов войск должны отличаться решительностью, смелостью и дерзостью» только зимой? А как же в другое время года? Суть второго предложения вообще сводилась к одной фразе: «идти напролом». Просто переть вперёд, и всё, наудачу, несмотря на шквальный огонь противника?

Подобные крамольные мысли, конечно, никто не произносил вслух, но втихую и чаще между собой они обсуждались. Но вот когда спустя время Евгений побывал в реальных боях, он пожалел, что когда-то ему не хватило духа, а главное, опыта раскритиковать абсурд, заложенный в этих, с позволения сказать, тезисах. Дело в том, что, как выяснилось, воевать на лыжах вовсе нельзя! Просто невозможно ехать на лыжах и вести прицельную стрельбу. Лыжи предназначены исключительно для переходов на дальние расстояния по глубокому снежному покрову. Во время же боя их необходимо снимать, и тот, кто этого впоследствии не делал, оставался лежать в глубоких снегах. Жаль, что не нашлось людей, которые объяснили бы это с самого начала, вместо того чтобы подсовывать оторванные от реальной жизни руководства.

Впрочем, помимо фундаментальных основ службы, немало внимания уделялось и более приземлённым вещам. Например, таким, как правильное ношение отдельных элементов форменного обмундирования.

– Есть уже такие, кто успел натереть портянками ноги? – собрав вокруг себя отряд, спрашивал военврач Альберт Цессарский, молодой и нескладный выпускник медицинского института.

Кто-то поднимал руку.

– Вот вы! – показывал военврач пальцем на долговязого Николая Лебедева. – Выйдите сюда, пожалуйста.

Лебедев, которому из-за большого размера ноги и сапоги-то подобрали не сразу, встал на самое видное место.

– Снимайте сапоги, показывайте. Ну, смелее!

Глазам новобранцев представала не очень эстетичная картина – ноги бойца были истёрты в кровь.

– Ну что, видите? – торжествующе говорил Цессарский. – И это задолго до боевого похода с полной выкладкой. А всё почему? Абсолютное отсутствие навыков пользования таким хитроумным приспособлением, как портянка. А между тем это основа основ! Не научитесь мотать портянки – выйдете из строя сами и поставите под угрозу боеготовность подразделения.

Далее медик подробно и по нескольку раз демонстрировал хитроумную науку наматывания портянок, заставлял повторять за ним, а затем указывал на ошибки тем, кому это не давалось, и, напротив, не скупился на похвалы для тех, кто умело справлялся с задачей.

– Вот, берите пример с Аверкина! – восклицал он. – Смотрите, как ловко и быстро накручивает! Даже у меня вряд ли так получится. Кто-кто, а он уж точно не пропадёт! Все должны научиться мотать портянки, как Аверкин! – заключил Цессарский. – Тренируйтесь до исступления, завтра проведём контрольные занятия.

– Ты где так поднаторел? – спрашивал потом Аверкина Женька.

– Так всю жизнь же в колхозе. Там без кирзачей никак, – улыбался Володя. – Это я только здесь на ботинки перешёл. А мастерство-то не пропьёшь.

Женя тоже неплохо управлялся с портянками, так что они с Аверкиным сразу оказались у командования на хорошем счету.

21 июля на Москву был совершён первый вражеский авианалёт, судя по всему, разведывательный. Массированная бомбардировка города началась на следующий день. В ней участвовало около 200 немецких самолётов. Это были лучшие эскадрильи германских военно-воздушных сил – люфтваффе. Часть из них лишь недавно перебросили на Восточный фронт с аэродромов Южной Европы для выполнения поставленной Гитлером задачи: «Москва должна быть стёрта с лица земли!»

Воздушная атака на столицу и её пригороды началась в 22.25 и продолжалась пять часов. Облетев Москву по периметру, бомбардировщики заходили на цели с разных направлений. Они шли эшелонами по 50 самолётов с интервалом в 10–15 минут. В 3.25 утра 22 июля бомбы прекратили взрываться и огонь зенитных батарей стих.

Первая с начала войны воздушная атака на Москву и её ближайшие пригороды была отбита, хотя ущерб, причинённый авиацией противника, был велик. В ту памятную для москвичей ночь немцы разрушили и подожгли почти 70 жилых домов и 17 крупных промышленных предприятий. В свою очередь, Совинформбюро сообщило об уничтожении 22 вражеских бомбардировщиков.

Ровно через месяц после начала войны жители Москвы и прилегающих к столице районов в полной мере ощутили, что война – это уже не далёкая линия фронта.

Женя очень переживал за Тоню. Как она там? Ведь их команда являлась частью подразделений ПВО. Как потом выяснилось, именно аэростаты стали причиной того, что первая бомбардировка Москвы произошла не 21, а 22 июля. Немцы, спасаясь от прожекторов, поднялись на предельную высоту 4500 метров. Пилоты вынуждены были надеть кислородные маски. Но даже там они встретились с нашими аэростатами, что для них стало полной неожиданностью. Ведь когда они бомбили Англию, аэростаты не поднимались выше 2000 метров. И бомбардировщики были вынуждены повернуть назад. Только 22-го, с учётом опыта первой неудачной вылазки, противнику удалось в определённой мере воплотить свои коварные замыслы.

23 июля ближе к вечеру в расположении бригады раздалась команда «По машинам!», и относительно беззаботная жизнь для новобранцев закончилась. Сначала их доставили на Ярославский вокзал, а далее электричкой до станции Строитель.

Несмотря на светомаскировку, Женя сразу узнал Мытищи. Подмосковье он успел изучить как свои четыре с половиной пальца. Где ему только не довелось пожить, пока он кочевал вслед за сёстрами из школы в школу. И вот теперь в окне показались знакомые очертания не самого мелкого подмосковного городка.

– Мытищи, ребята. На динамовское стрельбище везут, – объявил он сослуживцам.

Мытищи

Всё, что происходило с личным составом войск Особой группы, было результатом решений, принимаемых руководством и конкретно генералом Судоплатовым. Именно этот легендарный человек был мозговым центром чекистского спецназа. Хотя само соединение находилось в непосредственном подчинении наркома внутренних дел Лаврентия Берии, а Павел Анатольевич Судоплатов числился всего лишь куратором, без его участия и по большому счёту без его инициативы не принималось ни одно судьбоносное решение.

Войска Особой группы при НКВД отвечали за всю разведывательно-диверсионную работу в тылу германской армии. Перед подразделениями группы ставились задачи развития массового партизанского движения и помощи советскому подполью на временно оккупированных территориях, глубокой разведки в тылу противника, выявления планов командования немецкой армии, помощи Красной армии диверсиями в тылу врага, совершения актов возмездия над изменниками Родины.

Реформирование соединения, особенно на начальном этапе, происходило чуть ли не ежемесячно. Если немного забежать вперёд, можно проследить эту трансформацию. До октября 1941 года войска Особой группы структурно были разделены на две бригады. Затем бригады переформировали в полки: четырёхбатальонный и трёхбатальонный со специальными подразделениями (сапёрно-подрывная рота, авторота, рота связи, отряды спецназначения, школа младшего начсостава и специалистов). Эти два полка и составили Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения – ОМСБОН. Самих же бойцов стали звать омсбоновцами.

Командиром ОМСБОНа был назначен полковник Михаил Фёдорович Орлов, комиссаром – капитан государственной безопасности Алексей Алексеевич Максимов, начальником штаба – подполковник Фёдор Иванович Седловский. Первым полком командовал подполковник Вячеслав Васильевич Гриднёв, вторым – майор Сергей Вячеславович Иванов.

Все решения о реорганизациях и назначениях принимались в высоких кабинетах, бойцам оставалось только исполнять директивы и подстраиваться под стиль руководства командного состава. Впрочем, именно командиры на протяжении всего существования ОМСБОНа являлись гордостью соединения. Каждый был незаурядной личностью и пользовался высочайшим авторитетом среди личного состава. Их послужные списки говорили сами за себя.

Например, уроженец Тульской губернии Михаил Фёдорович Орлов был самого что ни на есть рабочего происхождения. В 1919 году вступил в РКСМ и начал работать уполномоченным укома комсомола (так тогда называлась эта должность), а затем стал председателем райкома комсомола. В декабре 1920-го добровольно вступил в Красную армию и участвовал в боях по разгрому антисоветских мятежей. Был кремлёвским курсантом в Объединённой военной школе им. ВЦИК; в 1924 году по Ленинскому призыву вступил кандидатом в члены ВКП(б), а в феврале 1926 года – в члены партии. В 1930–1931 годах принимал участие в борьбе с бандитизмом в Азербайджане и с басмачеством в Средней Азии. Длительное время служил в войсках НКВД, работал в военных учебных заведениях. Перед началом Великой Отечественной войны возглавлял Себежское военное училище НКВД и заочно учился в Военной академии им. М. В. Фрунзе. На посту командира ОМСБОНа полковник Орлов пробыл с октября 1941 по август 1942 года и с ноября 1943 по октябрь 1945 года.

С августа 1942 по ноябрь 1943 года действиями соединения руководил полковник Вячеслав Васильевич Гриднёв, ещё один достойнейший человек и уважаемый командир. Вехи его жизненного пути весьма примечательны. Он был среди солдат электротехнического батальона при захвате Петроградского телеграфа во время Октябрьской революции. В 1918 году вступил в ряды РКП(б), воевал на Восточном фронте, подавлял контрреволюционный мятеж в Саратове. В 1921 году начал работать в Московской чрезвычайной комиссии. С этого времени вся его дальнейшая жизнь связана с безопасностью страны. После окончания Высшей пограничной школы стал комендантом погранучастка, нёсшего охрану советско-иранской границы. Сражался с басмачами, неоднократно пытавшимися перейти границу. В биографию Гриднёва вписана и ликвидация банды Кябила Касум-оглы. В общей сложности 12 лет прослужил Гриднёв на границе. Коммунист, чекист, в дальнейшем член ЦК Компартии Азербайджана. В лице Гриднёва ОМСБОН имел отличного командира, большевика с огромным опытом партийно-политической работы, пример для подражания молодым бойцам.

Говоря о самых авторитетных командирах бригады, нельзя не упомянуть Михаила Сидоровича Прудникова. Родился он в 1913 году. Детство и юность провёл в сибирской деревне. Работал в колхозе. В 1930 году по путёвке ЦК ВЛКСМ пошёл матросом на буксирный пароход «Новосибирск». В 1931-м добровольно вступил в ряды Красной армии. Каракумские пески. Пограничная застава. Борьба с басмачами. В 1940–1941 годах – слушатель ордена Ленина Высшей школы войск НКВД СССР.

Основная учебная база ОМСБОНа была развёрнута в северо-восточном пригороде Мытищ. Формирование и обучение спецназа НКВД проходило в лесопарковой зоне близ Пироговского водохранилища на стрелковом полигоне НКВД «Динамо» и военно-спортивной базе Осоавиахима.

Это слово в то время знал каждый советский школьник. За ним стояло Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. В рамках программы Осоавиахима устраивались спортивные состязания, в учебных заведениях вводились специальные уроки начальной военной подготовки. Но едва ли не главный упор делался на привлечение молодёжи в самые по тем временам технически оснащённые виды вооружённых сил – моторизованные части, авиацию и артиллерию. Не случайно перед самой войной в Мытищинском районе появились аэроклуб и учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима, а вместе с ними школа по подготовке военных водителей и артиллерийский полигон.

Артиллерийский полигон находился к северу-востоку от Мытищ, в районе платформы Строитель. Возле платформы Челюскинская располагался учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима. Аэроклуб и аэродром Осоавиахима – на юго-западной окраине Мытищ.

К стрельбищу были проложены удобные подъездные пути, в том числе железнодорожные. С одной стороны, как уже отмечалось, находилась платформа Строитель, с другой – платформа Динамо железнодорожной ветки Мытищи – Пирогово. Эта дорога вела к жизненно важному объекту для всей Москвы – плотине Пироговского водохранилища.

Помимо ОМСБОНа, в Мытищах дислоцировался 18-й истребительный батальон УНКВД по Москве и Московской области, одной из задач которого была охрана подходов к секретной учебной базе. Каждая из трёх рот батальона прикрывала по одной автомагистрали, ведущей к объектам размещения ОМСБОНа. Крупные силы подразделения выделялись также на патрулирование укрепрайонов и точек противовоздушной обороны, созданных инженерными частями в окрестностях Мытищ.

Лучшее место для тренировочной базы, чем Мытищи, трудно было представить. Полигон под открытым небом в окружении векового хвойного леса был окантован брустверами и рвами. В часы затишья звуки леса лишь слегка заглушались отдалённым шумом электропоездов. В остальное время по территории разносились хлопки одиночных выстрелов, грозные раскаты пулемётных очередей, разрывы гранат и мин. Всё это сопровождалось командами инструкторов и гулко отзывалось в густом лесу.

Стрельбище было разделено на участки. Один из них занимала сапёрная школа, которой руководил начальник инженерной службы бригады энергичный майор Шперов. На северной площадке неуклюже передвигались химики в противогазах и защитных костюмах, толкая перед собой тачки с хлорной известью. В специальном секторе занимались штурмовые группы, тренируясь в метании гранат, а также истребители танков и охотники за «языками» – разведчики.

Партии добровольцев прибывали в Мытищи одна за другой. Попадая в этот заповедный уголок, изнывающие под лучами палящего солнца новобранцы невольно впадали в соблазн насладиться прелестями природы.

– Эх, сейчас бы в водичку с головой окунуться, – говорил кто-то, мечтательно поглядывая на водохранилище.

Все сочувственно вздыхали, и только сержант, как и положено, одёргивал болтунов:

– А ну, отставить разговоры! Водичкой скоро своей начнёте умываться. Она с вас ручьями потечёт.

Через день-два его слова каждый из вновь прибывших прочувствовал на себе. По несколько часов тактики в день! Ох, какая же это была изматывающая процедура! При полной выкладке, а это ни много ни мало 38 килограммов. Перебежки, атаки, наступления. Форсирование водных преград вплавь.

Пловец, мастер спорта Георгий Мазуров и другие инструкторы, обучавшие бойцов тактике форсирования рек, никого не щадили.

– Товарищ сержант, мы уже звеним, как металл.

– Ничего, это только начало! – ухмылялся наставник.

Личный состав первой бригады размещался в одноэтажных бараках, рядом с которыми были сооружены домики для командного состава. От деревянных бараков и домиков вдоль беговой дорожки стадиона протянулись ровные ряды армейских палаток. Этот палаточный городок был местом дислокации второй бригады, в которую и попал служить Евгений Ануфриев. Изначально в палатках были сооружены деревянные нары, но затем их заменили двухъярусными железными кроватями со стандартным набором постельных принадлежностей. И хотя условия быта в бригадах несколько отличались, никто особо не заострял на этом внимания. О благах цивилизации думали меньше всего, потому что каждый день был расписан буквально по минутам.

В 6.45 – подъём личного состава. До 7.10 – физзарядка, общая для обеих бригад. 10 минут отводилось на утренний туалет, и ровно к 7.25 все должны быть готовы к утреннему осмотру. Затем – завтрак в течение 40 минут. За ним, видимо, для утрясания съеденного, – строевая подготовка. Те же 40 минут солдатские сапоги утрамбовывали земляной плац.

Начиная с 9.00 проводились учебные занятия, которые состояли из восьми 50-минутных уроков с перерывами в 5–10 минут. В 16.40 – часовой обед, после которого каждый боец полчаса занимался чисткой оружия. И только после этого давался час на послеобеденный отдых.

Самое интересное начиналось в 19.25. Два часа бойцам отводилось на массовую работу или, проще говоря, культурный досуг. В это время силами личного состава или приглашённых артистов проводились концерты и прочие развлекательные и пропагандистские мероприятия.

Потом довольно продолжительный ужин, минут 40 личного времени и, наконец, вечерняя перекличка. Ровно в полночь красноармейцы отходили ко сну.

По рассказам «старожилов», на первых порах москвичам было разрешено вечером возвращаться домой. Но после нескольких опозданий эту практику прекратили, и в дальнейшем разрешение на выезд домой можно было получить только у полковника Орлова. А для этого требовались веские основания. Евгений не мог припомнить, чтобы кто-то из москвичей особо старался выехать за пределы лагеря, потому что за день все выматывались так, что думать могли только об отдыхе.

Что радовало буквально всех, так это питание. У каждого бойца соединения довольствие было на уровне командного состава Красной армии. Ещё бы, напряжённый учебный процесс требовал повышенного расхода калорий, поэтому продовольственное снабжение спецназовцев осуществлялось по самому высокому разряду. Женя целый день нагуливал аппетит, так что за время пребывания в лагере успел даже поправиться.

Усиленное питание некоторым отчасти вскружило головы, люди забыли, что в это самое время страна голодала. Командование Особой группы в какой-то момент обратило внимание на разбросанные по территории тренировочной базы куски хлеба. Вскоре был издан приказ, который определял виновных в этой непростительной безответственности и требовал обеспечить тщательный контроль за расходованием продуктов. Этим же приказом командирам, военкомам батальонов, командирам отрядов и политрукам предписывалось «провести среди личного состава соответствующие беседы и добиться ясного понимания всем личным составом бригады серьёзности переживаемого нами момента и необходимости экономного расходования продовольствия и других материальных средств».

При всех плюсах не последним было и то, что бойцам выплачивалась зарплата. Для всех добровольцев она составляла 300 рублей. А тем, кто пришёл с производства, первые месяцы сохранялась средняя заработная плата. Так, инженерам платили около 700 рублей.

Наличие денег давало возможность время от времени побаловать себя чем-то вкусненьким. Женя, например, не отказывал себе в лишней шоколадке. Но кое с кем этот невольный соблазн сыграл злую шутку. Например, совершенно случайно выяснилось, что среди бойцов завёлся воришка.

Фамилия этого человека была Сафронов. Он приноровился покушаться на сбережения сослуживцев, когда те занимались отработкой разведки боем. Для курсантов создавались условия, приближенные к боевым, поэтому, уходя в «тыл противника», они сдавали документы, награды и личные вещи, включая деньги.

Как Сафронов погорел, было непонятно, но однажды, вернувшись от командира, он молча забрался на нары и долго сидел там в ожидании своей дальнейшей участи. Оставлять такого, конечно же, не стали.

Воспоминание у Ануфриева об этом случае осталось самое неприятное, и только потому, что ему с этим самым Сафроновым приходилось быть в нарядах по кухне. И на Женьку Василий производил неплохое впечатление, но на деле оказался нечистым на руку.

Жене всегда была интересна природа человеческого поведения, мотивация поступков. Как приличный с виду человек ни с того ни с сего становится подонком? Самым показательным примером подобного перерождения оказался тот самый Жиленков, который набирал их в ополчение.

В июне 1941 года он был назначен членом Военного совета 32-й армии с присвоением ему звания бригадного комиссара. А уже в октябре он попал в плен. И вот этот ярый в прошлом коммунист, пусть и не сразу, не без давления, но в конце концов сделал у немцев головокружительную карьеру – стал правой рукой Власова, лично встречался с Геббельсом. Впрочем, за что и поплатился – сразу после войны вместе с Власовым Жиленков был повешен.

Но как это стало возможным? Почему человек кардинально поменял мировоззрение? Струсил? Или всегда был готов к этому и только ждал подходящего момента? Эти вопросы мучили Евгения на протяжении всей жизни и впоследствии стали сферой его научных интересов.

На овладение ремеслом диверсантов, сапёров и разведчиков курсантам отводилось всего три месяца, хотя по самым минимальным подсчётам времени требовалось в три раза больше. Но все понимали, что через девять месяцев экзамены сдавать, скорее всего, будет уже некому – страна может просто перестать существовать, а её народ превратится в расходный материал. Поэтому – только здесь и сейчас и в самые минимальные сроки!

От бойцов требовались знания минно-подрывного дела и тактики ведения лесного боя, умение стрелять из различных видов оружия, навыки вождения мотоцикла и автомобиля, практика ночных прыжков с парашютом. Их обучали радиоделу, оказанию медицинской помощи, самообороне с оружием и без него, топографии, маскировке на местности, специфике боя в одиночку и малыми группами, тактике засад и особенностям борьбы с танками. Солдат готовили к суровым условиям жизни и борьбы в подполье и в партизанских отрядах.

Стрелковая подготовка проводилась не только на стрельбище, но и в лесу. Овладевать тонкостями этого ремесла помогала команда инструкторов под руководством капитана Старосветова, в которую входили мастер стрелкового спорта Василий Гордюк и чемпион страны по стрельбе Иван Черепанов. Самых метких стрелков комплектовали в отдельные команды снайперов и периодически отправляли для стажировки на фронт.

Благодаря сообщениям в прессе и по радио, а также проводимой с омсбоновцами активной агитационной работе, они были хорошо осведомлены о положении дел на фронтах. Однако возвращавшиеся из фронтовых стажировок сослуживцы были ещё одним источником информации, нередко самой достоверной, без прикрас.

Евгений по стрельбе имел хорошие результаты. Но лучшими стрелками в роте числились Михаил Соловьёв, Николай Худолеев и, конечно же, Лазарь Паперник. Лазарю вообще не было равных ни в чём. Он был лучшим и в прыжках с парашютом.

– Держись меня, пацаны! – говорил он при посадке в самолёт. – Я на этом деле собаку съел.

– Зачем же тогда тебя привлекают к прыжкам? – интересовался кто-то из сослуживцев.

– Для галочки, должно быть. Да и вас, салаг, поддержать, – светился Лазарь открытой улыбкой. – А я и не возражаю, мне лишний раз прыгнуть только в удовольствие.

Его подготовленность и некоторое возрастное превосходство над многими сослуживцами позволяли смотреть на них свысока, но он никогда не злоупотреблял этим. Только в шутку мог назвать кого-нибудь салагой или желторотиком, а потом со всеми над этим посмеяться.

С самолёта сбрасывали по 12 человек. Было важно, с кем ты попадёшь в звено. Например, Семён Гудзенко, даже зависая на стропах в воздухе, умудрялся распевать песни. И те бойцы, что летели рядом, обычно с удовольствием подпевали ему. Поэтому попадавшие в компанию с ним получали от таких прыжков двойную дозу удовольствия.

Посмотреть на десантирование выходили местные жители, а для мальчишек это вообще была своего рода игра в войнушку. Как только парашютисты касались земли, их окружала ватага сельских ребятишек и начинала атаковать с криками: «Немцы! Десант!» При этом они весьма нешуточно орудовали камнями и палками. Но всё равно бойцами это воспринималось с должной долей юмора.

Тема немецких диверсантов была отнюдь не безобидной. За ними охотились и периодически отлавливали. Эта местность была привлекательна для германских лазутчиков в основном из-за мытищинско-московского участка водопроводной трассы, через которую в столицу поступала питьевая вода. По оперативной информации, имевшейся у командования группы и истребительного батальона, гитлеровцы давно вынашивали планы провести диверсию через местный канал водоснабжения – отравить жителей столицы. Собственно, и размещение одной из тренировочных баз спецназа НКВД на мытищинской земле было предопределено не только учебными целями, но и реальной борьбой с вражескими диверсантами.

Ануфриеву запомнился один из таких случаев. Среди ночи батальон был поднят по тревоге. Ставилась задача прочесать лес в районе Зеленоградской, в который, согласно оперативной информации из штаба, был сброшен парашютный десант противника.

Задачу ставил Прудников. После того как прозвучал приказ «Приступить к выполнению!», Женя мимолётом услышал, как Михаил Сидорович дал распоряжение военврачу Илье Давыдову проследить, чтобы санинструкторы захватили сумки. Каким же он всё-таки был предусмотрительным и внимательным, этот Прудников. Очень человечно относился к личному составу.

По лесу бойцы старались двигаться как можно тише, хоть и не у всех это получалось – натыкались на пни, падали в ямы. Под ногами хрустели сучья, ветви деревьев хлестали по лицу. Лес, который был вдоль и поперёк исхожен во время дневных тактических занятий, ночью казался незнакомым и враждебным. Никто никого не видел, слышалось только тяжёлое, как у астматиков, дыхание.

В какой-то момент тишину ночи разорвал выстрел. Он гулким эхом прокатился по лесу и заставил всех замереть. Красноармейцы приготовились к бою, но тут же последовала команда «Отставить!». Оказалось, кто-то из бойцов неаккуратно обошёлся с винтовкой. «Вот где могла бы понадобиться санинструкторская сумка!» – вспомнил поручение Прудникова Женька. Но, слава богу, обошлось.

Под утро, промокшие и озябшие, прочесавшие огромный участок леса бойцы вышли на указанный рубеж. Вражеского десанта не обнаружили. Как и следовало ожидать, это была проверка боеготовности подразделений.

Подобные тревоги повторялись довольно часто. Солдаты должны были учиться!

Ануфриеву тяжелее всего давались силовые тренировки. Всякие турники и брусья были не для него. Он был шустрым, выносливым, но особой силой не обладал. Но что его особенно раздражало, так это методичное протыкание ненавистного соломенного чучела. Сама винтовка с примкнутым к ней штыком была Женьке в тягость из-за травмированного пальца, а ещё приходилось делать эти бессмысленные возвратно-поступательные движения с одновременным выпадом ноги и подачей корпуса вперёд. Какая же это была мука! Но Женя был дисциплинированным воином и гордился этим. Потому соплей не распускал и тяготы службы преодолевал стойко. Надо было учиться штыковому бою – учился, и у него это получалось не хуже, чем у остальных.

Кстати, занятия по штыковому и рукопашному бою проводили мастера-спортсмены. Одним из них был заслуженный тренер СССР по фехтованию и рукопашному бою Семён Колчинский. Помимо него, среди инструкторов и курсантов было немало рекордсменов спорта СССР и мира. Одно отделение, состоящее из таких чемпионов, так и называлось – богатырским. Бойцы «богатырского отделения» легко справлялись с полной боевой выкладкой в дальних походах. Если молодые красноармейцы макет танка обычно «поражали» только одной учебной гранатой, то легкоатлет Митропольский «баловался», как правило, связкой из пяти штук. Именно благодаря целой команде легендарных спортсменов деятельность ОМСБОНа впоследствии покрылась поистине неувядаемой славой.

На занятиях по рукопашному и штыковому бою учили действовать не только штыком и прикладом, но и лопатой, кинжалом, пистолетом. Помимо этого, оттачивались приёмы самбо, вольной борьбы и бокса. Каждое движение отшлифовывалось до автоматизма. У кого-то получалось лучше, у кого-то хуже, но эти тренировки впоследствии спасли немало жизней.

Где точно был в своей тарелке Женька, так это на лекциях по теоретической подготовке, поскольку обладал прекрасной зрительной и слуховой памятью. Ему было проще запомнить материал, как говорится, с лёту, чем тратить время на бессмысленную писанину и зубрёжку.

Однажды на занятиях по изучению устройства пулемёта, проходя мимо него, инструктор спросил:

– А вы почему не конспектируете, товарищ боец? – В его голосе прозвучали нотки зарождающегося конфликта: к нарушениям воинской дисциплины в подразделении относились предельно строго.

– Нет необходимости, товарищ лейтенант.

– Во-первых, когда к вам обращается старший по званию, необходимо вставать и представляться! Вы что, Устава не знаете?

– Виноват! Красноармеец Ануфриев! – вскочил Евгений.

– Во-вторых, что значит «нет необходимости»?

– Память хорошая.

– Ах, вон оно что, – ухмыльнулся инструктор, предчувствуя неминуемое разоблачение. – В таком случае скажите мне, красноармеец Ануфриев, какова масса ручного пулемёта Дегтярёва.

– Восемь с половиной килограммов, – отчеканил боец.

– Хорошо. Масса магазина?

– Два килограмма семьсот граммов!

– Та-а-ак… Длина пулемёта с пламегасителем?

– Метр двадцать три!

– Ёмкость дискового магазина?

– Сорок семь патронов!

– Прицельная дальность?

– Полтора километра!

– Темп стрельбы?

– Шестьсот выстрелов в минуту!

– Ладно. И последний вопрос. Начальная скорость полёта пули?

Сослуживцы замерли. Ответ на этот вопрос даже в конспектах был отражён не у каждого. Выдержав небольшую паузу, Ануфриев отрапортовал:

– Восемьсот метров в секунду!

– Точно! – выдохнул Сорокин. – Вот, учитесь! – обратился он к остальным, показывая на Евгения. – Молодец, Ануфриев! Садитесь. Разрешаю не записывать.

– Есть!

Правда, не все были настолько покладисты и сметливы. На одном из занятий изучали ведение пулемётного огня из различных положений.

– Итак, товарищи бойцы, мы с вами рассмотрели несколько способов ведения огня из ручного пулемёта Дегтярёва, – подвёл итог занятию лейтенант Сорокин. – Но знайте, что в боевой ситуации, чтобы одержать верх над противником и в первую очередь сохранить свою жизнь, вам придётся импровизировать. Например, если обстановка никак иначе не позволяет, можно установить пулемёт на спину товарища и вести огонь по врагу из такого положения.

– Пулемёт не пушинка, товарищ лейтенант! Да и оглохнуть можно от его боя, когда он у тебя на спине-то, – возразил боец Кузнецов.

– Можно, – согласился Сорокин. – Но зато вы выполните боевую задачу и останетесь живы.

– И всё равно, мне кажется, это не очень гуманный способ, – продолжал спорить Кузнецов.

Сорокин намеренно не прерывал полемику: важно было, чтобы каждый осознал, что в бою не пристало думать о собственном благополучии.

– Кто ещё так считает? – обратился он к аудитории.

– Да не слушайте вы его! – выкрикнул с места Гудзенко. – Ему лишь бы поспорить.

И правда, есть такая категория людей, которые всё принимают в штыки. Именно к таким и относился Юрий Кузнецов, или Кузнечик, как его звали в роте.

– А тебя никто в бою уговаривать не собирается! – резонно заметил самый старший из бойцов, командир звена Василий Кнопов. – Командир прикажет – выполнишь как миленький. Иначе сам знаешь что…

– Ну что? Что? – не унимаясь, вызывающе крикнул Кузнецов.

– Ты из себя дурака-то не строй. За невыполнение приказа командира – вплоть до высшей меры!

– Да я его вперёд застрелю! – в горячке выпалил Кузнечик.

– Что? Что вы сказали, товарищ боец? – Сорокин изменился в лице. – А ну, встать!

Кузнецов вскочил:

– Виноват, товарищ лейтенант! Вырвалось.

– Слово не воробей, товарищ боец. – Подумав, Сорокин добавил: – Я отстраняю вас от занятий. Приказываю вам доложить о данном инциденте и моём решении командиру отряда. Повторите.

– Есть доложить командиру отряда! – отчеканил Кузнецов. Но тут же, снизив голос, умоляюще попросил: – А может, не надо, товарищ лейтенант. Я просто погорячился… Я исправлюсь.

– А ну отставить разговорчики! Вы забыли, где находитесь? Кругом! Выполнять! Занятие окончено! – сказал он остальным, когда Кузнецов покинул палатку. – Кнопов, командуйте построение!

Пару дней после этого Ануфриев ещё встречал Кузнечика в столовой, а потом тот пропал, и никто не мог ответить куда. Несомненно, его исчезновение стало следствием инцидента на занятиях.

Нет, не место таким на передовой и в тылу – предаст в самую трудную минуту. А в бою важна взаимовыручка. «Сам погибай, а товарища выручай!» – это незыблемое правило не уставали втолковывать инструкторы. Ещё с суворовских времён оно доказало не только свою живучесть, но и абсолютную неоспоримость. Да и воевать как-то легче, когда знаешь, что в случае чего тебя не бросят, не оставят один на один с твоей бедой. В будущем Евгению не раз предстояло в этом убедиться.

Едва ли не самое пристальное внимание уделялось минно-подрывному делу. На теоретических занятиях Евгений был предельно внимателен. Рядом по записным книжкам шуршали карандашами его товарищи, а он вслушивался и впитывал: нормы расхода тола, конструкция взрывателя, тактико-технические данные мин – всё это было ценно и требовало вдумчивого отношения. Он понимал, что небольшие, похожие на куски мыла толовые шашки, в которых скрыта огромная энергия, различные системы детонаторов и взрывателей станут впоследствии их главным оружием. А умение производить расчёты будет залогом успеха при осуществлении диверсионной деятельности.

В военном лагере Осоавиахима рядом со стрельбищем было оборудовано тактическое поле с установленными на нём фрагментами железнодорожного полотна со стрелками, фермами мостов и переездами. Омсбоновцев обучали вязать и закладывать мины и фугасы, производить разминирование. В ночное время тренировки проводились непосредственно на железнодорожных путях Ярославской железной дороги – в обстановке, максимально приближенной к реальной.

Но минирование и разминирование – это только полдела. Не произведя взрыва, невозможно почувствовать себя настоящим подрывником. Евгению понадобилось немало времени, чтобы появилась уверенность и пропала боязнь перед этим смертоносным оружием. Только полностью осуществив закладку тола, умело замаскировав его и в конце концов подорвав «объект» с помощью бикфордова шнура или подрывной машинки ПМ-2, он ощутил себя готовым к настоящим испытаниям.

Практически каждый вечер в расположении бригады объявлялась воздушная тревога. По этому сигналу личный состав был обязан занимать места в специально вырытых для этого так называемых щелях, то есть небольших окопах. Они появились сразу после первого массированного налёта вражеской авиации на Москву. Но служили щели не только для защиты от бомбоударов, а ещё и для тренировок по уничтожению танков. Железная махина, грозно лязгая гусеницами, переезжала через окоп прямо над головами сидящих в нём людей. Вдогонку танку, имитируя броски гранат и бутылок с горючей жидкостью, летели деревянные болванки. Так вдали от фронта бойцы учились тому, что потребуется выполнять на войне.

Но всё-таки главное предназначение щелей состояло именно в защите от вражеских авианалётов, хотя при объявлении сигнала «воздушная тревога» было непонятно, учебная она или боевая.

Конечно, сидеть молча в щели, особенно во время тренировки, желания ни у кого не было. И в этом плане самой шумной считалась рота старшего лейтенанта Мальцева. Из их первой от барака щели всегда слышались какие-то споры, а чаще всего песни. А всё потому, что в роте Мальцева было много ифлийцев, которые любили порассуждать. Их также называли философами, что было недалеко от истины.

– Из ифлийцев, пожалуй, труднее всего будет воспитать исполнительных и расчётливых бойцов, – говорил военврач Давыдов.

– Но почему же? – возражал ему политрук Михаил Егорцев. – Они просто более эмоциональны, а геройства у них хоть отбавляй.

Время расставило всё по местам. И, пожалуй, Егорцев оказался ближе к истине.

Но если на территорию учебно-тренировочного лагеря попадали в основном залётные бомбы, то юго-западную окраину Мытищ бомбардировщики утюжили с особой тщательностью. После каждой атаки немецкой авиации зарево от горящих строений поднималось на десятки метров. Но этот факт, напротив, только радовал всех, кто был посвящён в детали происходящего. Во время таких бомбёжек от военных да и от местных жителей порой можно было услышать ехидное:

– Смотри! Стараются! Ну-ну, бог в помощь!

Чем же была вызвана такая странная реакция? А объяснялось всё просто. С первых же месяцев войны, едва немецкая авиация стала совершать массированные налёты на Москву, было принято решение замаскировать аэродром Мытищинского аэроклуба под большой военный аэродром. На взлётной полосе и самом поле были установлены макеты ангаров и самолётов, сделанные из фанеры.

О, как же этот ложный аэродром спасал столицу! Сколько он принял на себя бомбоударов, предназначавшихся Москве! Немецкие бомбардировщики порой сбрасывали на фанерные конструкции весь свой арсенал, не донося его до главной цели. А если учесть, что таких бутафорских аэродромов по всему Подмосковью было разбросано множество, то вот и ещё одно объяснение, почему Москва не была стёрта с лица земли в первые месяцы войны.

Сколько ещё таких ребусов создавали защитники Москвы неприятелю, и не сосчитать. «Кто ж это всё придумывает? – размышлял Евгений. – Это ж какой фантазией и смелостью мысли надо обладать!» А придумывали эти ложные объекты и невиданную по своим масштабам маскировку главных городских строений Москвы, изменившую её до неузнаваемости, такие же незаурядные люди, как его брат Иван и многие другие знатоки своего дела. Женя всегда гордился своей страной и её людьми, а в такие моменты особенно.

Не менее значимую часть омсбоновского быта, помимо дневных занятий, составляли ночные дежурства по кухне. За чисткой картошки и другими занятиями шёл своеобразный культурный обмен в виде обращения к песенному фольклору, но чаще просто велись долгие разговоры о довоенной жизни.

– А откуда ты, Володя? – вырезая глазки у картофелины, интересовался у Аверкина Миша Ястребов, светловолосый красавец с тонкими чертами лица.

И начинался подробный рассказ о родных местах рязанского паренька, в котором нет-нет да проскакивали ностальгические нотки. Каждый скучал по дому и близким.

– Село Берёзово Михайловского района. Слышали про такое?

– Я думаю, сёл с таким названием на наших бескрайних просторах и не сосчитать. Но название красивое, ничего не скажешь.

– Наверное, и природа под стать? – вопрошал Ануфриев, питавший давнюю слабость к животному и растительному миру, особенно средней полосы России.

– Ты прав, природа у нас изумительная. Больше скажу – просто чудо, а не природа! Летом всё утопает в зелени. В речушке чистейшая вода. В селе ещё три пруда. Из деревьев в основном клёны да липы. И ивы ещё. Красотища!

– Странно, Берёзово, а берёз нет! – удивился Володя Захаров, совсем ещё юный боец, попавший в бригаду чуть ли не со школьной скамьи.

– Извели берёзовый лес. Лет сто уж как. А название осталось.

– Неужели такое старое село? – не унимался Захаров.

– Если мне память не изменяет, основано ещё в середине прошлого века.

– И большое?

– Когда уезжал, было больше четырёхсот дворов. И народу проживало тысячи две с половиной.

– Да, крупное селение! А сами селяне чем промышляют? – опять включался в разговор Ястребов.

– Хлебопашеством в основном. Овощи, опять же, выращиваем. А ещё камень у нас всегда добывали отменный. Для постройки домов – самое оно. Народ мастеровитый – печники, бондари и прочие. После коллективизации первые трактора появились, комбайны. Потом МТС организовали. Растёт моё Берёзово, развивается. Это я вот, вишь, блудный сын, в Москву подался. – Он виновато улыбнулся.

– Чего ж тебе там не жилось? Приключений захотелось?

– Ну да, жизни бурной, интересной. Профессией, опять же, овладеть полезной.

– Что ни говори, а с профессией ты угадал. Самая востребованная сейчас. Как тебя вообще отпустили? У железнодорожников же бронь.

– В том-то и дело, что не успел я стать полноценным железнодорожником, только обучение начал. К тому же в райкоме комсомола бил себя в грудь, дескать, спортсмен и охотник. Так и проскочил. А мои ребята в депо сейчас действительно пашут не покладая рук. Эшелоны идут сплошным потоком.

– Это точно. Эвакуация… – с сожалением вставил Захаров.

– А как вообще в город переехать сумел? Насколько я знаю, не отпускали же из колхозов. – Женя Ануфриев был посвящён в дела деревни, поскольку какое-то время прожил в Подмосковье.

– О, это целая история. Идея-то появилась давно. Но как? Ты прав, паспорта же не дают, чтоб не разъезжались. Что делать? Тут либо на учёбу, либо в армию, либо…

– …по комсомольской путёвке! – подсказал Женька.

– Точно! Ну я и давай капать на мозги то председателю колхоза дяде Матвею, то главному механику МТС Лаврентьичу. А вода, как известно, камень точит. Пришла в колхоз разнарядка, и меня, стало быть, первым делом…

Володе невольно вспомнился тот день, когда ему объявили, что направляют его на комсомольскую стройку. Тогда, идя домой, он весь сиял от переполнявших его чувств.

«Батя, в Москву еду! – прямо с порога заявил он. – На стройку посылают. Отпустите или как?»

Павел Карпович задумался. Подле него сидела и матушка, но в разговор не вступала – в семье всё решал отец.

«Хорошо подумал, Володька? Сдюжишь ли?»

«Сдюжу, батя. Вот начну зарабатывать и вам ещё стану помогать».

Любовь Фёдоровна чуть слышно всплакнула.

«Цыц, мать! – одёрнул её супруг. – Сын во взрослую жисть идёт».

«Это по этому поводу тебя в сельсовет вызывали?» – снова обратился он к сыну.

«Да. Комсомольскую путёвку вручили. Буду в железнодорожном депо работать. А там поглядим…»

«Ну, дело хорошее. Мы, Аверкины, завсегда трудом себя обеспечивали. И уважение от того имеем. – Он встал, подошёл к сыну. Володя, помнится, привстал ему навстречу, осознавая всю серьёзность момента. – Ладно, смотри не балуй там. Москва, она как поднять, так и поломать может. Смотря как себя поставишь».

Он обнял сына, потрепал его за чуб и вышел из хаты. Только тогда мать позволила себе подать голос: «Сыночек! Как же?»

«Мам, да чего ты в самом деле? Всё ж нормально. Не пропаду! Слесарному делу обучен. Поселят в общежитии. Эх, жизнь начнётся! Тут радоваться надо, а ты плачешь».

«Ладно, ладно, это я так… Не обращай внимания… Ты хоть не забывай весточки слать…»

– Эй, Аверкин, чего замолчал? – вернул его к жизни голос Ануфриева.

– Да нахлынуло чего-то…

– Семья-то большая, спрашиваю?

– Отец с матерью, да нас пятеро братьев. Я средний.

– Остальные тоже воюют?

– Младший только непризывного возраста. А остальные – да. Старший, Алексей, в пехоте. Второй, Павел, уже служил, когда началась война. Финскую прошёл. Сейчас лейтенант, командует артиллерийской батареей. Третий, Яков, тоже срочную служил на Балтийском флоте. Ему, как и Павлу, даже мобилизоваться не пришлось. Он из нас самый богатырь. Под два метра ростом, около ста кило. На кузнице молотобойцем работал. Да и во флот, видимо, не случайно попал. Дыхание мог больше пяти минут задерживать! Нырнёт, бывало, на спор, думают, утонул уже, а он тут как тут. У всех аж глаза на лоб, а ему весело.

– И правда богатырь! Да и ты здоровьем не обижен. У вас, видимо, косточка в семье такая, богатырская.

– Что есть, то есть, – не без гордости согласился Аверкин, бросив очередной ловко очищенный клубень в гигантскую алюминиевую кастрюлю.

В следующий раз о себе рассказывал Лазарь Паперник. Даже не столько о себе, сколько о любимом заводе, на котором прошёл путь от ученика до начальника цеха.

– Эх, ребята, знали бы вы, какое это увлекательное дело – собирать часы! И насколько интересен сам по себе часовой механизм, каждый элемент – залог работы сложной системы. Особенно завораживает, когда смотришь на всё это в микроскоп, разглядываешь, как работает одномоментное зацепление или как передаётся импульс от вилки к эллипсу баланса. Сама база, на которой крепятся мосты, детали и опоры часовых колёс, называется «платина». Она как скелет у млекопитающих, на котором держатся внутренние органы. Самая большая деталь каркаса. Так вот, мой цех как раз занимался изготовлением платин и корпусов. Ребята все как на подбор – комсомольцы и ударники. Лучший цех на заводе! Вот, правда, подвёл я их очень…

– Чем же это, Лазарь? – поинтересовался дежуривший с ним Алексей Олесик.

– Да тем, что на войну ушёл, никому ничего не сказал. Ох и обиделись они на меня, крепко обиделись. И Валя Сибиряков, и Николай Пискарёв, и Вася Ерохин, и Борис Рейзин, Рубинчик, Катя, Люся, Зельма… У всех же бронь! А я к директору – так, мол, и так, хочу воевать. Он поначалу в штыки, а потом сдался. Ну, я ноги в руки – и на «Динамо». Ребята, как узнали, бойкот объявили. А мне что, весь завод за собой тащить? Кто-то же должен работать. А я не мог, раз такая ситуация. Даром, что ли, тренировался.

– И то верно, Лазарь. Такой лоб здоровый, а будешь часики клепать, когда вся страна воюет, – решил подначить его Храпин.

– Э, не скажи. Без часов тоже много не навоюешь. Думаешь, зря, что ль, у каждого командира часы? Для шика? А как атаку одновременно начинать с разных флангов? Так что ты часы не трожь! Это вещь на века. На нашем Первом часовом заводе лучшие в мире часы делают. Куда там немцам и швейцарцам!

– Как ты вообще попал туда? – интересовались товарищи.

– Не поверите. Приехал из своей Славуты в Москву с пятнадцатью рублями в кармане. Мне тогда ещё четырнадцать лет было. А вместе с деньгами лежал заветный адресок дяди-москвича. Он-то меня и определил учеником фабзавуча. Ну и пошло: токарь, фрезеровщик, наладчик станков, техник по инструменту, диспетчер и, наконец, начальник платино-корпусного цеха. Возглавлял заводской комитет комсомола. Эх, интересная жизнь была! Да и сейчас интересно. Только горя много вокруг…

Не менее важное значение, чем учёбе и практическим занятиям, придавалось в бригаде пропагандистской работе. Помимо политинформирования, проводимого чаще всего силами самих бойцов, организовывались встречи с интересными людьми.

Однажды политотдел бригады пригласил выступить перед личным составом Героя Советского Союза чекиста-пограничника Николая Матвеевича Руденко. На сцену поднялся худощавый, уже не молодой человек со шпалой на зелёных петлицах и звездой на рукаве – старший политрук.

Он рассказал, как на границе, в Карелии, в начале войны он с группой бойцов выдержал бой с вражеским подразделением. Потом вдвоём с фельдшером они прикрывали отход своей группы. Немцы окружили его товарища и потребовали сдаться. Но тот крикнул: «Чекисты не сдаются!» – и ответил гитлеровцам яростным огнём.

После гибели фельдшера Николай Руденко продолжал отбиваться в одиночку. Он плохо помнил, что случилось дальше. Но только когда пограничники подобрали потерявшего сознание политрука, на его теле насчитали семнадцать ран! Через три-четыре месяца Руденко снова был в строю.

Рассказ Николая Матвеевича глубоко запал в душу бойцам. Предсмертные слова его друга-героя «Чекисты не сдаются!» моментально сделались крылатыми. Их потом не раз повторяли омсбоновцы, насмерть дравшиеся с врагом.

Зеленоград

В начале сентября омсбоновцев из летних лагерей перебросили на приспособленные для зимнего проживания объекты Московской области. Ими стали детский городок близ Пушкина, дом отдыха «Московский артельщик» на станции Зеленоградская и дом отдыха «Парижская коммуна» в Болшеве.

Батальон, в котором служил Ануфриев, попал в Зеленоград.

– Курорт! – воскликнул кто-то из сослуживцев, оценив новые условия проживания.

Но первое впечатление оказалось обманчивым, и вскоре этот «курорт» повернулся к бойцам одним местом. Отопление было очень плохое, поэтому спать приходилось в шинелях. От ночного холода спасали разговоры.

– Семён, трави давай, – обращаясь к Гудзенко, говорил кто-то из темноты. – Не спится.

Семён никогда не артачился. Если просили почитать стихи, читал не просто с удовольствием, а с упоением и присущим ему темпераментом. Если говорили «трави», значит, просили рассказать историю из жизни или байку, которых у него было множество.

– А вот вы знаете, например, ребята, как мы в бригаду поступали? – немного поразмыслив, начинал Семён.

– Нет, – чуть ли не хором отвечали бойцы.

– О, это, я вам скажу, история так история! Похлеще любого детектива. В общем, слушайте. – Все устраивались поудобнее и приготавливались слушать. – Пришли, значит, мы на стадион. Я, Серёжка Чернов, Эмиль Кардин и Толик Юдин. Не торопимся. Пристроились на травке, ждём. Я посмотрел на них. «Да, – говорю, – хлопцы, дела у нас – швах. Верные шансы только у Сержика. Остальные с дефектами». Тут Эмилька начал говорить что-то про своё отменное здоровье. Я ему: «Знаешь, баки врачам будешь забивать! А нам не надо». В общем, говорю, хлопцы, спасти нас может только взаимовыручка. Главное – не робеть! Врать, не стесняясь. Все согласились. Опасность номер один, говорю, – Толин глаз. Толик на один глаз слеповат был – последствия травмы. «Беру на себя!» – отозвался Эмиль. Смотрю, Толя кивает. Значит, принято! Ладно, говорю, будешь ему подсказывать. А мы уж как-нибудь выкрутимся. А там, вы же помните, главное, заветный номерок получить. Получил – значит, годен. Не получил – привет родителям.

Стоим перед кабинетом, ребят слегка потряхивает. Врач выглянул: «Ну, чего встали? Заходите!» – «Что, все?» – «Все, все…» Сам холёный такой, из-под халата новенькие сапоги гармошкой. Вошли. Тут уж, что скрывать, и меня колотить начало. Ладно, думаю, авось прорвёмся, где наша не пропадала. А врач видит наше состояние и давай подначивать: «Богатыри. Побочные дети Новака, внуки Поддубного». «Ну всё, погорели», – говорю я своим. «Ты чего там бормочешь?» – прицепился ко мне врач. Я делаю вид, что не слышу. «Так, – говорит, – а ну, снимайте-ка рубашки!» Как мы их снимали, это надо было видеть: руки трясутся, половина пуговиц отлетела. А врач встал напротив Чернова, посмотрел на него внимательно и говорит: «Тебе здесь вообще делать нечего». Это Серёжке-то, единственному среди нас спортсмену! «Да, – говорит, – знаю: штангист, спринтер, тяжелоатлет. Но не трудись. Дверь открывается на себя». Мы так и обалдели. Стоим, переглядываемся. Серёжка голову опустил – и на выход. «А ты чего щуришься?» – напал он опять на меня. Ну, тут я не выдержал: «От блеска ваших сапог», – говорю. «Так ты ещё и хохмач! Ну-ну… Я заметил, что хохмачи обычно страдают близорукостью. Вот мы сейчас и проверим. Давайте-ка все к окну!» А сам встал у двери, на которой лист с буквами разной величины. «Это что за буква? – спрашивает. – Эта… эта…» А я что, зоркий сокол? Ну и завалился, естественно. «Ясно, – говорит. – Вместе с вашим другом штангистом будете ковать победу в тылу». И взялся за Толика. Э, нет, думаю, не на того попал. И пока он Толю пытал, я у него со стола номерок-то и увёл.

Бойцы смеются, уж больно рассказ Гудзенко забавен своей непосредственностью.

– Так на что ж ты рассчитывал, Семён? С плохим-то зрением много не навоюешь.

– А очки на что? Это мой оптический прицел. Да к тому же пулемёт не винтовка, знай шмаляй по движущимся целям.

– Ну, а остальные-то как? – подзадоривают рассказчика бойцы.

– Ну вот, я же и говорю. После того как я вышел, эскулап принялся за Толю. Когда проверялся больной глаз, Эмиль ему подсказывал, и всё вроде шло гладко. Но стоило Кардину отойти, как Толян засыпался на здоровом.

Все опять смеются. А Гудзенко продолжает:

– Сам Эмиль отстрелялся, естественно, на отлично. Спускается, довольный такой, в раздевалку, а я там уже гимнастёрку примеряю. У него так челюсть и отвисла. «Серебряные ложечки, – говорю, – при мне можно оставлять на столе, но номерки от вешалки – ни-ни…» Доктор ещё больше близоруким, чем я, оказался. Такое притупление бдительности, когда враг хитёр и коварен.

Хохот стоит уже на всю казарму.

– А ты не заливаешь, часом, Семён? – спрашивает кто-то, давясь от смеха.

– Можете у Кардина спросить. Всё так и было.

– А это не тот ли Кардин, что в первом батальоне?

– Точно, он!

– Да, знатный воин!

Война шла полным ходом. С конца сентября 1941 года ожесточённые бои развернулись в 300 километрах от Москвы. Линия фронта проходила через смоленские Ярцево и Ельню и далее – на юг по руслу Десны.

Но ситуация очень быстро менялась. Со стороны Брянска Гудериан танковыми боевыми частями инициативно начал осуществление гитлеровского плана «Тайфун». Обстановка на фронтах не могла не сказываться на моральном климате в бригаде.

– Как же так! – бил кулаком по столу Семён Гудзенко. В двадцатых числах сентября он узнал, что немцы вошли и в его родной Киев.

Немного успокоившись и уже обращаясь к политруку роты Михаилу Егорцеву, он говорил:

– Вот нам каждый день твердят: «Помните: вы бойцы Красной армии!» Но ведь бойцы – это те, кто ходит в атаки, стреляет. А мы вот уже второй месяц или изучаем уставы, или маршируем на плацу. А ночью, как прозвучит сирена, втискиваемся в щели.

Егорцев был в звании сержанта госбезопасности, что в переводе на армейское звание соответствовало лейтенанту. И звание, и должность обязывали его проводить с личным составом разъяснительную работу, но в данной ситуации он даже не пытался спорить.

– Согласен с тобой, Семён. Воевать надо. Надеюсь, в ближайшее время командование ответит на наши с тобой чаяния. А нет, так я подскажу.

7 октября бригаде было приказано сформировать отряд подрывников для минирования важных объектов и сооружений государственного и оборонного значения в Москве и на подступах к ней. Это была первая серьёзная работа. Хотя от самой специфики работы ни сапёры, ни те, кто остался в расположении тренировочной базы, восторга не испытывали. Такое решение могло означать только одно: Москва близка к сдаче.

Минирование объектов началось 8 октября, то есть буквально на следующие сутки. Поскольку приказ исходил от самого высшего руководства, необходимое количество боеприпасов выделили в течение 24 часов. А это десятки тонн взрывчатки. Были заминированы главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, правительственные здания, станции метрополитена, стадионы «Динамо» и «Сталинец», гостиницы «Националь» и «Метрополь», некоторые жилые строения.

Для минирования объектов, подпадавших под категорию памятников культуры, представляющих историческую ценность, таких как Дом союзов, Большой театр, Дом Пашкова и даже некоторые помещения Кремля, использовались телефугасы, позволявшие производить отложенные взрывы.

Также минированию подверглись несколько правительственных дач под Москвой. Но, как ни странно, дачи Сталина в этом списке не было.

Сапёры трудились круглые сутки не покладая рук. Даже при таких темпах весь объём запланированных работ был выполнен только к 20 ноября.

Время от времени Евгению приходили письма от Тони. В них она сообщала о положении в Москве. Для него и для его товарищей это была ценная информация. «Воздушные тревоги каждый день, – писала подруга. – Мы с мамой и сестрёнкой сначала бегали в бомбоубежище, а потом стали прятаться в метро «Павелецкая», которое ещё продолжает строиться. Спускаться вглубь приходится по деревянным ступенькам. Их около 200 или даже 300, не считала. В тоннелях деревянные настилы, находим местечко и лежим, прижавшись друг к другу».

«У некоторых элементарно не выдерживают нервы. Вчера на моих глазах арестовали человека. Вошёл в трамвай мужчина, с виду из рабочих, чуть выпивший. Покупая билет, сказал кондукторше, что вот, мол, кричали: «Шапками закидаем», а теперь драпаем! К нему тут же подошли двое в штатском и начали задавать вопросы. Мужчина было отмахнулся, но один из штатских грозно сказал: «Пройдёмте, гражданин!» Потом дёрнул за верёвку, и трамвай остановился. Рабочий начал посылать их чуть ли не матом. Тогда штатские сунули ему под нос красную корочку, мужчина сразу обмяк и покорно сошёл с ними. Свистнули в милицейский свисток, и к ним тут же подбежал милиционер. А трамвай пошёл дальше, и все в трамвае молчали и не глядели друг на друга…»

«Заметила, до войны у нас во дворе было немало полных мужчин и женщин, а сейчас все стали поджарыми. Пиво в ларьках исчезло. Продукты по карточкам. Не до жиру».

Женя знал от сестры, что продовольственные карточки были четырёх категорий. Самыми весомыми были «рабочие», чуть поскромнее – «служащие», самые, можно сказать, тощие – «иждивенческие» и, наконец, «детские» – с талонами на молоко и другое детское питание.

Откуда было знать рядовому бойцу Евгению Ануфриеву, что уже тогда обсуждались вопросы проведения на Красной площади традиционного парада, посвящённого очередной годовщине Великого Октября. Командование ОМСБОНа не стало дожидаться официального объявления, чтобы не пороть горячку в последний момент, в случае если парад всё-таки состоится. Жизнь доказала безусловное преимущество командирской дальновидности над политической близорукостью отдельных бойцов.

Вокруг зеленоградской учебной базы, так же как и в Мытищах, были вырыты окопы. Ночные тревоги, во время которых бойцы должны были занимать места в щелях, продолжались. Кроме того, курсантов обязали нести караульную службу, так как немцы периодически забрасывали в наш тыл своих диверсантов.

Для выброски десанта фрицы использовали планеры. Бесшумность планеров обеспечивала скрытность, и тут наши караульные посты были как нельзя кстати. Но была и ещё одна хитрость. По всему Подмосковью на открытых площадках вкапывали столбы. Благо лесов вокруг хватало. Иногда они были заострённые кверху. Летит такой диверсант, а потом – бац – и превращается в эскимо на палочке. Если же нет, то всё равно травма неизбежна, а тут и караул уже на подходе.

Михаил Егорцев был человеком слова. То, что он обещал Семёну Гудзенко, выполнил. Для этого как раз представился удобный случай.

15 октября комбат провёл совещание сержантов, а военком Шаров созвал комсоргов. Партийно-комсомольское собрание состоялось после ужина. Шаров начал его с обзора положения на фронтах.

– Как видите, – сказал он, заканчивая речь, – Волоколамск, Клин, а тем более Солнечногорск в наших руках, и дальше враг не пройдёт. Наша первейшая задача – лучше овладевать воинским мастерством, быть в постоянной боевой готовности. Вторая, не менее важная, задача – разоблачать вредные слухи, бороться с паникой…

– Это не паника, товарищ военком, – заявил Егорцев. – Красноармейцы усвоили первую истину: солдаты должны учиться. Но есть и вторая истина: солдаты должны воевать! Мы не можем быть спокойными, когда враг подходит к столице. Многим кажется странным, что в такой тревожный момент нас не направляют на фронт.

Егорцев сказал правду. Такое настроение было не только у Гудзенко, но и у большинства омсбоновцев. А покуда командование раздумывало над этим вопросом, своё презрение к врагу бойцы выражали через стенную печать. Сатирические заметки в стенгазетах гневно бичевали фашистов и поднимали боевой настрой личного состава.

Евгению особенно запомнился рисунок, на котором был изображён согнувшийся в три погибели гитлеровский горе-завоеватель в женском одеянии. Стихотворная подпись под картинкой гласила: «О дамском трико и пище вороньей в предстоящем зимнем сезоне». Помнится, столпившиеся у газеты красноармейцы от души хохотали над этой и другими карикатурами.

Тем временем Москва стала настоящим прифронтовым городом. Линия фронта находилась в получасе езды на автомобиле. Обстановка в городе была весьма сложной, даже драматичной. Началась массовая эвакуация фабрик и заводов, научно-исследовательских и учебных заведений, партийных и правительственных учреждений. Все товарные станции и подъездные пути были забиты составами с промышленным оборудованием, культурными ценностями и прочими грузами – всё это не успевали вывозить. Торопились уехать и жители. Столица с каждым днём становилась всё безлюднее.

Но, несмотря ни на что, город продолжал жить. Это была жизнь столицы, осаждённой врагом, но не взятой в полное вражеское кольцо.

Как раз в это время Евгений получил последнее письмо от Тони из Москвы. Она сообщала, что уезжает с родными в Поволжье, в город с очень необычным названием – Йошкар-Ола. Туда эвакуировался завод, на котором работала её мама. Обещала написать, как только обоснуется на новом месте.

Теперь аэростаты воздушного заграждения в Москве поднимались без участия его возлюбленной.

Иногда Тоня приходила к нему во сне. Они снова гуляли, держась за руки, смеялись, целовались, сидя на парковой скамейке…

– Рота, подъём! В ружьё! – голос дневального оборвал очередной такой сон.

На дворе стояла глубокая ночь. «Интересно, боевая или учебная?» – гадал Ануфриев, облачаясь в обмундирование. Видимо, о том же самом думали и остальные. Но вопросов никто не задавал. Да и какая разница? Даже учебную тревогу следовало отрабатывать с полной выкладкой.

Перед тем как схватить карабин и выбежать вместе со всеми из казармы, Евгений мельком взглянул на отрывной календарь, висящий у двери. «15 октября… Нет, 15-е было вчера. Дневальный просто ещё не успел оторвать листок». Женя почти машинально сделал это за него и недолго думая сунул обрывок в карман.

«Вещмешки, противогазы! – подсказывал старшина Пятков. – Каски не забываем! Всё – с собой!»

Внимательным он был, заботливым, хотя и требовательным. Впрочем, все и так знали свои действия по тревоге – неоднократные тренировки не прошли бесследно.

Ануфриев выхватил из пирамиды карабин и выбежал на улицу. Там в свете фонарей уже производилась раздача боеприпасов: по паре гранат, обойме патронов и по пакету с неприкосновенным запасом продовольствия в руки.

– Становись! – послышалась команда.

– Командирам взводов проверить наличие личного состава, доложить, – послышался голос командира роты.

И понеслось по рядам:

– Завалишин!

– Я!

– Скорняков!

– Я!

– Чихладзе…

Хлеставший с вечера мелкий холодный дождь превратился в снег, липкий и неприятный.

– Ануфриев!

– Я!

– Селиванов…

Закончив перекличку, командиры взводов отрапортовали ротному, а тот в свою очередь доложил комбату.

По указанию Прудникова роты выстроились буквой «П», чтобы всем было слышно, что он скажет.

– Товарищи красноармейцы! – начал торжественно комбат. – Все вы осведомлены о положении дел на фронте. Враг подбирается к Москве. На подступах к столице идут кровопролитные бои. Тысячи наших товарищей, не щадя своих жизней, дают гитлеровцам жёсткий отпор. Я знаю, что каждый из вас хотел бы оказаться на их месте. Вы все рвётесь в бой! Но ваше время ещё не пришло. Сегодня партия и правительство ставят перед нами самую ответственную задачу – стать последним заслоном на пути врага к сердцу нашей Родины. Умереть, но не сдать фашистскому отродью самое ценное, что у нас есть, – нашу Москву!

Эти два слова прозвучали с надрывом. Выдержав паузу, Михаил Сидорович продолжил:

– С сегодняшнего дня и вплоть до особого распоряжения Отдельная мотострелковая бригада особого назначения становится ядром обороны внутри столицы. В случае прорыва вражеских войск будем держать оборону на улицах Москвы. Я знаю, многие из вас москвичи. Так что будем защищать наш общий дом, товарищи! Минирование важных стратегических объектов – тоже наша задача. Сами понимаете, какая это ответственность.

Капитан Прудников опять помолчал, а потом зычно скомандовал:

– Батальо-о-он, смирно! Слушай мою команду! Приказываю выступить на защиту столицы нашей Родины – города Москвы! В борьбе с врагом проявлять стойкость, мужество, верность долгу, присяге, своему народу!

На несколько секунд в воздухе повисла пронзительная тишина.

– Вольно! Командиры рот, командуйте!

– Первая рота, напра-во!

– Вторая рота, кру-гом!

– Шаго-о-ом марш…

Батальон направился к платформе Зеленоградская. Дорога была скользкая, бойцы то и дело спотыкались, взмахивая руками. Слышалось глухое звяканье металла. Крепкие руки товарищей подхватывали упавших и возвращали в строй.

Длинный силуэт эшелона возник неожиданно. Вагоны электропоезда словно прижались к платформе. Осветительные приборы внутри состава излучали синеватый свет.

Когда закончилась суматошная погрузка, Николай Худолеев сокрушённо сказал:

– Ребята! А вагоны-то не у той платформы стоят.

Бойцы притихли. Верно: состав стоял возле правой платформы, то есть был направлен не к Москве, а от неё.

– А может, и не в Москву вовсе повезут? – спросил кто-то.

В ответ послышался голос Егорцева:

– Если и не в Москву, то всё равно дальше Загорска не уедем!

Политрук был прав: дальше Загорска электропоезда не ходили. Но как же приказ комбата? Бойцы призадумались.

Тем временем вагон вздрогнул и медленно пополз на север. Но вскоре поезд остановился, затем тихо дал назад, двигаясь в сторону Москвы.

Атмосфера в поезде оживилась. Где-то в дальнем углу вагона зазвенела гитара, послышался приятный басок Рождественского. Однако не прошло и минуты, как голос солиста-гитариста потонул в слаженном хоре, в котором отчётливо различались голоса Семёна Гудзенко и Юрия Левитанского – двух поэтов из МИФЛИ.

На врага вперёд лавиной

Мы по всем фронтам пойдём

И по улицам Берлина

Стяг советский пронесём.

Это было далеко не лучшее произведение молодых авторов, и написано оно было наспех, но в песне звучала уверенность в победе, а это было главное. Позднее Гудзенко и Левитанскому предстояло написать настоящий гимн защитников Москвы, который на какое-то время стал и гимном бригады.

В ночь на 16 октября по тревоге были подняты и направлены в Москву не только «зеленоградцы», но и подразделения ОМСБОНа, размещавшиеся в Мытищах, Болшеве и Пушкине. Это был общий сбор.

Боевой приказ по бригаде от 15 октября 1941 года № 1 гласил: «…Противнику удалось занять города Можайск и Малоярославец… ОМСБОН, составляя резерв 2-й мотострелковой дивизии войск НКВД, к 7.00 16.10.1941 занять районы: площадь Свердлова, Красная площадь, площадь Маяковского – в готовности действовать в направлениях: Ржевский вокзал, Ленинградское шоссе, Волоколамское шоссе…»

Личный состав бригады расселили по разным объектам. Штаб разместился в Доме союзов. Там же, в Доме союзов, а ещё в здании ГУМа и в Комсомольском переулке расположились подразделения первого полка. Второй полк побатальонно занял школу на Малой Бронной, Литературный институт на Тверском бульваре и опустевшее здание Камерного театра.

Бойцы зачастую спали прямо на полу, обвешанные патронташами, сумками с гранатами и зажигательными бутылками. По сигналу тревоги они должны были выступить мгновенно.

В случае прорыва немцев бригаде предстояло сражаться непосредственно на улицах Москвы. ОМСБОН занял ключевые позиции, прикрывавшие Красную площадь, Кремль и главные железнодорожные вокзалы западного, северного и восточного направлений. Главный рубеж проходил по улице Горького. Окопами для бойцов должны были стать квартиры, выходящие окнами на центральную магистраль, ведущую к Кремлю.

Москва

Москва поразила Евгения своим новым обличьем. За те месяцы, что он пробыл вдали от столицы, она сильно преобразилась. Встречу с этой новой для него Москвой даже психологически переживать было непросто. Пять месяцев назад он гулял по её улицам, ходил в кино, встречался с девушкой. Ему и в голову не могло прийти, что когда-то здесь придётся готовиться к бою.

Первые этажи домов и витрины магазинов на улице Горького, где ему с товарищами предстояло держать оборону, были укреплены в основном мешками с песком и кирпичами. Саму улицу перегораживали баррикады. На всём протяжении главной городской магистрали их было несколько.

Самая ближняя к центру была возведена в районе Пушкинской площади и растянулась от кинотеатра «Центральный» до большого недостроенного здания. Баррикада представляла собой нехитрое с точки зрения инженерной мысли сооружение: мешки с песком, кирпичи, обхваченные стальными обручами, верёвками и другим связывающим и цементирующим материалом. Это нагромождение венчали ряды бетонных свай, металлических швеллеров, труб и арматуры.

Справа и слева от баррикад были оставлены коридоры для проезда троллейбусов и прочего транспорта, в частности военных машин, мчавшихся в сторону фронта. На период военных действий эти проёмы планировалось заглушить тем же строительным материалом и усилить противотанковыми ежами.

ОМСБОН сразу же после прибытия в столицу включился в создание городского оборонительного рубежа. Для обустройства огневых точек бригаде выделили сектор, осью которого была улица Горького от Белорусского вокзала до Кремля. Передний край проходил вдоль выемки Московско-Белорусской железной дороги и соединительной ветки. На правом фланге – Бутырская застава, на левом – Ваганьковское кладбище. На площади Маяковского оборудовались огневые точки с широким сектором обстрела. В угловых домах окна магазинов и квартир закладывались мешками с песком и кирпичами. Вдоль выемки железной дороги рыли окопы.

Места для огневых точек выделялись не только в квартирах и чердаках, но и на крышах. В боевой расчёт, как правило, входили три человека, только пулемётное звено состояло из двух номеров.

Евгений попал в компанию с Борисом Перлиным и Валерой Москаленко. Им досталась квартира на втором этаже с видом на баррикаду у Пушкинской площади.

Все трое были ровесниками, в одном звании, поэтому Жене показалось странным, что в процессе работы по обустройству огневой точки в голосе Бориса вдруг начали проскакивать командные нотки. Ведь старшим в их группе всё-таки был Валера.

– Так, ребята, моё место будет здесь, – сказал он без обиняков, показывая на старый кожаный диван с высокой спинкой.

Москаленко с Ануфриевым переглянулись, но промолчали. Предстояло принести и грамотно расположить в оконном проёме мешки с песком.

– Пошли за мешками, – скомандовал Валерий. Но Борис, уже удобно устроившийся на диване, даже не двинулся с места.

Когда ребята подняли по два мешка, он привстал со своего ложа и начал руководить процессом укладки мешков.

– Нет-нет, не так, – входил он постепенно в роль старшего по строительству амбразуры. – Внахлёст давай, так устойчивее.

Валера по натуре был весельчаком, поэтому проявление высокомерия воспринял с иронией.

– Борь, а ты ничего не перепутал? Старшим как-никак назначили меня.

– Да что ж, я подсказать не могу? – возмутился Борис.

– Можешь, – улыбнулся Валерий. – Вот только принеси пару мешков, как мы. Для начала.

Женя оценил такт и выдержку Москаленко. В ближайшем будущем им предстояло вступить в бой, в котором без взаимовыручки пришлось бы туго. Поэтому негоже было ссориться с первого дня.

Правда, Перлин, судя по всему, замечанием остался недоволен:

– Да боже мой! Тоже мне трудность нашли!

С этими словами он пошёл на выход, видимо намереваясь побить стахановский рекорд по переноске мешков. Когда Борис скрылся в дверном проёме, Валера подмигнул Евгению:

– Видал? – И добавил чуть серьёзнее: – Поосторожнее с ним.

Работа над бойницей продолжилась. Чуть позже подвезли гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На боеприпасы не скупились. В квартире стояло четыре ящика с противотанковыми гранатами и восемь с горючими бутылками. Позднее обещали повезти ещё.

– Куда столько? – забеспокоился Перлин. – А если сдетонируют?

– Много – не мало, – как всегда отшутился Москаленко. Было видно, что ему неприятны реплики Бориса.

Инспектирование боевых точек проводил начальник штаба батальона старший лейтенант Шестаков. Его сопровождали командиры рот.

– Ну, как дела, орёлики? – первым делом спросил он, войдя в их импровизированную крепость.

– Смирно! – тут же отреагировал на появление командиров Москаленко.

Ануфриев с Перлиным вскочили и приготовились было вытянуть руки по швам.

– Вольно, вольно, – остановил их начштаба.

Всегда опрятный, подтянутый, он был примером военной выправки для подчинённых. А его любимое обращение «орёлики» обычно сигнализировало о хорошем расположении духа.

– Ну что, неплохо расположились, – продолжил Анатолий Петрович, осматривая помещение.

Подойдя к оконному проёму, он попросил у Москаленко карабин. Положил его то в одном, то в другом месте, попробовал прицелиться.

– Ну вот, смотрите, – заключил он, – вас здесь трое. У каждого по карабину. А если всем троим одновременно придётся вести огонь, вы же друг другу мешать будете. Почему бы не сделать бойницы отдельно для каждого?

– Думали об этом, товарищ старший лейтенант, – смело вступил в дискуссию с командиром старший боевого расчёта. – Но посчитали, что втроём тесно. Решили в соседней комнате соорудить отдельную амбразуру. А здесь максимум двое помещаются.

– Показывайте, – сказал Шестаков и направился за Валерием.

Похлопав по мешкам, прикрывающим оконный проём соседнего помещения, он одобрительно сказал:

– Ну, тогда другой вопрос. Что думают командиры? – обратился он к сопровождающим.

– Надо бы часть боеприпасов перенести в эту комнату, – включился в разговор старший лейтенант Мальцев. – Так сказать, равномерно распределить их на территории объекта.

– Согласен, Алексей Петрович. Ну, слышали, орёлики? – обратился он к бойцам.

– Так точно! – ответил за всех Москаленко.

– Как говорится, не надо класть все яйца в одну корзину, – улыбнулся Шестаков и направился к выходу.

– Кто ещё у нас тут? – спросил он на ходу у Мальцева.

– На чердаке пулемётный расчёт Гудзенко и Левитанского.

– Пошли на чердак.

Два друга, два поэта, воевали бок о бок. Как в поэзии, так в пулемётном звене Семён был первым номером, Юрий – вторым.

Встретив Евгения на лестнице накануне визита проверяющих, Гудзенко буквально завопил:

– Ануфриев, дружище, выручай! Нет ли у тебя какого листка бумаги? Понимаешь, тетрадку в казарме забыл, несколько строк записать надо.

Женя вспомнил про оторванный ещё в Зеленограде календарный листок. «Это я его кстати тогда прихватил». Он извлёк из кармана обрывок и протянул Сарику:

– Такой пойдёт?

Семён взглянул на листок.

– Маловат, конечно, но на безрыбье и рак – рыба.

Пока поднимались по затоптанной, как после ремонта, лестнице, Сарик рассказывал:

– Решили с Юркой песню написать. А то куда дело годится – у бригады нет своей песни. Да и время, видишь, какое. Песня нужна просто позарез. И мелодия уже есть. Осталось только слова придумать. Сунулись, а ни одного листка под рукой. И тут ты как раз.

– Хорошее дело, Сарик! – подбодрил его Ануфриев. – С песней оно как-то сподручней. Успехов вам!

Евгений втайне завидовал таким людям и преклонялся перед их способностью сплетать из обычных слов сюжеты. А сложение стихов для него было вообще тайной, покрытой мраком. Не только подбирать рифмы к словам, но и не лишать повествование смысла.

Стихи Семёна нравились всем. Его часто просили почитать что-то. Он никогда не отказывался и делал это самозабвенно, с воодушевлением. Читал как своё, так и других поэтов. Обычно в тишине казармы голос его звучал взволнованно, как будто он вновь и вновь переживал события, описанные в стихотворных строчках.

В этот же день Евгений и его товарищи стали свидетелями посещения оборонительных сооружений ОМСБОНа командиром бригады полковником Орловым. Из своего окна со второго этажа они наблюдали, как заместитель начальника инженерной службы капитан Гомберг с гордостью демонстрировал Михаилу Фёдоровичу своё изобретение, предназначенное для уничтожения немецких танков.

– Вот, товарищ полковник, – говорил он, показывая стоящую перед ними тележку, – загружаем на неё тол и прячем в подворотне. А трос протягиваем на другую сторону улицы. Когда появятся танки, тросом вытягиваем тележку на середину улицы прямо им под гусеницы, и бабах!

– Ну что ж, толково, Иосиф Ильич, – похвалил Орлов капитана.

Они направились в подворотню, из которой планировалось вытягивать телегу с толом. Маневрируя между противотанковыми ежами, которыми было заставлено всё вокруг, командиры вдруг наткнулись на бойца, вылезающего из раскрытого люка.

– А это ещё что такое? – Орлов был несколько озадачен появлением красноармейца. – Вы чего там забыли?

– Вот, товарищ полковник, примеряюсь. Думаю, если отсюда по танку гранатой или бутылкой с горючей смесью шандарахнуть. По-моему, здорово получится.

– Тоже ваша идея? – Орлов вполоборота обратился к Гомбергу.

– Нет, это они уже сами, – улыбнулся капитан.

– Но всё равно возьмите под контроль, чтобы не было анархии.

– Есть взять под контроль, товарищ полковник!

К вечеру обещанная Семёном песня была готова. Вернувшись в казарму, авторы исполнили её сначала в роте, а потом на бис всем желающим. Чуть ли не полночи бойцы переписывали друг у друга текст песни. Наутро, идя на завтрак, уже весь строй пел знаменитую в то время «Бригантину», но с другими, самыми что ни на есть актуальными словами:

Звери рвутся к городу родному,

Самолёты кружатся в ночи,

Но врага за каждым домом

Встретят пулей патриоты-москвичи.

Мы за всё сполна ответим гадам,

Отомстим за наши города.

Нет патронов – бей прикладом,

Чтоб от гада не осталось и следа!

Наша слава вспоена веками,

В песнях слава воина жива.

На последний бой с врагами

Поднимается рабочая Москва.

После каждого куплета следовал припев:

Слышен гул орудий отдалённый,

Самолёты кружатся в ночи.

Шаг чеканят батальоны.

В бой за красную столицу, москвичи!

С этой песней омсбоновцы стали каждый день ходить на обед и патрулировать улицы Москвы. Прохожие оборачивались, их хмурые лица светлели, выражая надежду. Именно такого оптимистического настроя больше всего и не хватало жителям осаждённого города.

20 октября в столице было объявлено осадное положение. На основании постановления ГКО № 813 под запрет ставилось всякое уличное движение с полуночи до пяти утра. Нарушителей предписывалось немедленно привлекать к суду военного трибунала, а «провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».

Так что, помимо задач по минированию и обороне столицы, омсбоновцам добавилась ещё одна – патрулирование улиц, в процессе которого приходилось проверять у граждан документы. От этой процедуры большинство патрульных испытывали двоякие чувства.

– Конечно, – говорил Гудзенко, – отрадно чувствовать себя стражем города, но иногда неловко становится перед москвичами. Остановишь прохожего, проверишь документы, а он, оказывается, рабочий, спешит на смену.

– Но ведь Москва на осадном положении! – напоминал ему во время таких дискуссий военврач Илья Давыдов. – Бдительность необходима. Любой из этих граждан может оказаться шпионом.

Гудзенко не возражал: ему было известно о фактах задержания патрулями нескольких сомнительных лиц, поэтому приходилось и присматриваться к прохожим, и реагировать на обращения бдительных граждан. Но всё-таки главное он видел в том, чтобы своим присутствием не давать москвичам падать духом. В этом, по мнению Гудзенко, состояла чуть ли не основная задача военного оборонительного ядра столицы, каким в те дни стал ОМСБОН.

Обычно в состав патруля входили шесть человек. Если днём патрульные проверяли документы, задерживали нарушителей и просто следили за порядком, то ночью контролировали соблюдение режима комендантского часа и светомаскировки. Любое окно, из которого пробивался свет, в случае воздушного налёта могло привлечь внимание врага, и тогда объяснять что-то кому-то было бы уже поздно. У патрульных имелся приказ стрелять по таким окнам.

Ануфриеву были особенно интересны ночные патрулирования, когда он попадал в одну команду с Аверкиным. Как выяснилось, у них была общая страсть – охота. Обычно они шли позади ребят и вели разговоры на эту тему. Она была поистине неисчерпаемой. И надо отдать должное, в вопросах охоты Володя был подкован основательно, поэтому Женя чаще слушал, чем говорил.

– Вот, например, обыкновенный лесной кулик. Что ты о нём знаешь? – хитро прищурясь, спрашивал Аверкин.

– Ну, птица как птица, маленькая такая, неприметная, с длинным клювом. Вальдшнепом ещё зовут. Охотятся на неё весной на тяге или осенью на высыпках. Ну и всё, вроде. Что ещё сказать?

– А ты замечал, как она летает? – Евгений пожал плечами. – А она, между прочим, может пролетать сквозь кусты, не задевая их. Благодаря своему уникальному зрению. А во время опасности – при наводнении, пожаре или приближении хищника – самка хватает из гнезда самого старшего птенца и переносит в безопасное место. Возвращается, берёт следующего по силе. И так таскает, сколько успеет. Но самое главное – это единственная птица на свете, которая умеет накладывать гипс!

– Это как?

– А вот так. Она может залечить сломанную ногу другой птице. Сначала пёрышко, потом глину, палочки всякие и так далее. Может накладывать на грудь, на крыло, даже на глаз!

Сколько нового для себя узнал Евгений из этих бесед. «Эх, кончится война, куплю хорошее ружьишко, заведу собаку, какого-нибудь пойнтера, сеттера, а может, и лайку, и только меня и видели дома, – мечтал Ануфриев. – Глядишь, и с Володей ещё поохотимся. Лишь бы живыми выйти из всей этой заварухи».

Здание Литературного института, где разместился батальон, было известно омсбоновцам по предыдущему, пусть и недолгому в нём пребыванию. Казармы для бойцов находились в бывших учебных аудиториях вуза, для чего из них были вынесены и перемещены в подвал шкафы с бумагами. Как потом пронюхали ифлийцы, эти бумаги были не чем иным, как контрольными и дипломными работами студентов литературной альма-матер с пометками преподавателей, а также рецензиями и стенограммами выступлений видных писателей и критиков.

Для ифлийцев это был Клондайк. Всё свободное время они старались проводить среди этих бумажных развалов, которым знали истинную цену. Юдичев, Вербин, Мачерета, Гудзенко, Шершунов, Лукьянченко – все они, спускаясь в «погребок», как вскоре стали называть литинститутский подвал, словно на какое-то время окунались в былую студенческую жизнь.

Помимо ифлийцев, в «погребке» можно было застать военврача Илью Давыдова, видимо тоже питавшего слабость к высокой словесности. Пару раз заглядывал туда и Ануфриев.

– У вас оказался хороший нюх, – обычно приветствовал новых посетителей Семён Гудзенко. – Посмотрите, какое богатство! Можно сказать, неизданная сокровищница советской литературы.

Евгений не оставлял надежды когда-нибудь поступить и окончить философский факультет. А философия и литература – близнецы-братья, считал он. Однако, выбирая наугад папки и перелистывая рукописи, Женя больше думал об авторах этих работ: вот и они сейчас, наверное, где-нибудь на фронтах. До литературы ли им?

Но чаще, чем в «погребок», омсбоновцам приходилось наведываться в большой подвал здания напротив. Это был недостроенный Театр имени Немировича-Данченко на Тверском бульваре. Его цокольный этаж служил бойцам бригады бомбоубежищем. Туда они уходили, как только начинала выть сирена.

Вражеская авиация наглела, налетая на город не только ночью, но и днём. Воздушная тревога объявлялась до пяти-семи раз в сутки.

В конце октября в бригаде начала выходить многотиражка «Победа за нами». В названии газеты точно выражалось главное чувство, владевшее воинами, – уверенность в победе. В специальных рубриках регулярно печатались советы бойцу: «Ведение уличного боя», «Разведка зимой в лесу», «Как выбирать лыжи», «Тактика просачивания мелких групп через линию фронта» и другие. В рубрике «Из опыта фронтовиков» публиковались материалы о находчивости и инициативе, проявленных советскими воинами на фронте. Почти в каждом номере газеты рисовались призывные плакаты и злободневные карикатуры с острыми подписями, сатирическими стихами, фельетонами. «Победа за нами», по сути, стала первым летописцем истории бригады.

Как ни странно, Гудзенко наотрез отказался уйти из роты в редакцию бригадной газеты, куда его приглашали работать. Вместо газетной суеты он предпочёл ночами стоять на часах у литинститутских ворот, нести патрульную службу, а днём, если требовалось, как и все, рыть траншеи.

Полковая столовая находилась в переулке вблизи Центрального телеграфа. Ходили туда по улицам Горького или Герцена. Бойцы всякий раз старательно держали равнение, ловя на себе испытующие взгляды москвичей и иностранных корреспондентов, которые всегда толклись на лестнице телеграфа. Шли так, чтобы ни у кого не возникало сомнения в их решимости сражаться насмерть.

Памятным для многих стал день 30 октября. Позавтракав, омсбоновцы, как всегда, с песней возвращались к месту дислокации. Воздушной тревоги не было с утра. Над Москвой висели хмурые низкие облака.

Через несколько минут после того, как строй второго батальона миновал здание телеграфа, позади послышался сначала нудный прерывистый гул, а затем раздался оглушительный взрыв. Мостовая вздрогнула, из окон посыпались стёкла. Прозвучала команда: «В укрытие!» Бойцы частично разбежались, частично залегли. Вскоре, убедившись, что опасность миновала, омсбоновцы бросились в сторону телеграфа.

В это время на улице Горького творилось что-то невероятное. Возле диетического магазина, где недавно была длинная очередь, ползали и кричали десятки людей. На мостовой виднелись красные пятна. На проезжей части стояло несколько легковых автомобилей со спущенными скатами и побитыми стёклами. В них тоже были пострадавшие. Случайные прохожие, прибежавшие на звук взрыва, завидев жуткую картину, стояли, не зная, что предпринять. К счастью, к спасению раненых сразу же подключились оказавшиеся рядом военные медики.

По случайности с завтрака позднее остальных возвращался военврач второго батальона Илья Давыдов. Он стал очевидцем налёта и сразу взял на себя руководство действиями медперсонала.

Вскоре у места взрыва взвизгнули тормоза полуторки. Из неё выскочили командир полка Иванов, военком Стехов, командир батальона Прудников, медицинские работники. Медсёстры были с сумками.

– Командуйте, доктор! – крикнул Иванов, завидев Давыдова. – Сейчас ещё машины подъедут.

– Только не устраивайте здесь перевязочных пунктов, – резонно добавил Стехов. – Всех на машины и в больницы! Перевязывать только тех, у кого сильное кровотечение. И тоже – на машины!

Среди раненых оказался заместитель командира второго батальона ОМСБОНа капитан Захаров. В первые минуты после взрыва он полулежал на лестнице телеграфа, прижимая ладонь к животу, откуда сочилась кровь. Рядом валялась пробитая осколком полевая сумка. Она, по сути, и спасла капитана от смертельного ранения, хоть несильно, но погасив убойную силу металла.

– Как тебя угораздило, Павел Савосьевич? – присутствуя при перевязке Захарова, спрашивал комполка.

– Шестакова ждал из парикмахерской, – виновато ответил капитан.

– А где он сам?

– Не могу знать. Наверное, в здании ещё.

– Ну ладно, береги силы. Разберёмся.

Иванов махнул рукой, давая приказ на погрузку тяжелораненого Захарова.

– Михаил Сидорович, распорядись найти Шестакова, – вполголоса обратился он к Прудникову.

Через пару минут Прудников доложил, что Шестаков не пострадал, в настоящее время помогает эвакуировать пострадавших. Орлов и сам уже заметил знакомую фигуру старлея, дающего распоряжение бойцам.

Благодаря тому, что военные и милиционеры без промедления бросились направлять к месту происшествия встречные машины, раненые были оперативно доставлены в больницы.

Дворники стали приводить мостовую в порядок.

Прудников и чудом избежавший ранений Шестаков, разделив бойцов и медработников на группы, приказали обойти помещения телеграфа и квартиры ближайших домов. Как оказалось, не напрасно – в квартирах тоже обнаружились раненые.

Позже выяснилось, что в этот день точно такие же фугасы были сброшены на Большой театр, на трамвайную остановку у Ильинских ворот и на угловое здание Центрального комитета партии. И оттуда автомашины увезли десятки пострадавших. Среди них оказался секретарь Московского обкома партии Александр Щербаков – в тот тяжёлый период один из самых авторитетных политиков в Москве.

Парад

Время незаметно приближалось к самой значимой для всего советского народа дате – 7 Ноября. По многолетней традиции каждая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции отмечалась в стране ярко, с размахом. Накануне праздника повсеместно проходили торжественные мероприятия, венчавшиеся неизменным парадом на Красной площади.

Но в устоявшийся порядок неожиданно вмешалась война. Линия фронта находилась в нескольких десятках километров от столицы, поэтому праздничные мероприятия ограничились торжественным заседанием Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями. Проведение парада вообще было под вопросом. На город каждый день совершались налёты вражеской авиации, в результате которых гибли люди и рушились здания. В связи с этим советскому руководству предстояло крепко подумать, не станет ли попытка проведения парада своеобразным подарком врагу, мечтавшему уничтожить одним ударом всех и сразу.

По сути, всё зависело от решения одного человека. И это решение, как оказалось, созрело не в последний момент. Уже в конце октября во все воинские части, и не только московского гарнизона, был разослан секретный приказ о подготовке к праздничному параду, который, как и в довоенные годы, был намечен на 7 Ноября.

Поступил такой приказ и в ОМСБОН. Как раз в эти дни после процедуры переформирования из войск Особой группы НКВД СССР формирование стало называться Отдельной мотострелковой бригадой особого назначения.

Состав парадного расчёта, представляющего войска НКВД, куда входили подразделения бригады, определял военный комендант Москвы Синилов. С командирами и комиссарами задействованных в параде частей он провёл совещание, на котором были оговорены детали предстоящего события, обсуждены варианты действий в случае непредвиденных обстоятельств, особенно связанных с налётом немецкой авиации.

И вот наступило 6 ноября. Поскольку здание Большого театра, в котором обычно проходили особо значимые мероприятия, было к тому времени заминировано, торжественное заседание Моссовета, посвящённое 24-й годовщине Октября, было решено провести в метро. Для этих целей больше всего подходила станция «Маяковская», вестибюль которой вмещал около двух тысяч человек. К тому же «Маяковская» была на тот момент самой глубокой станцией Московского метрополитена.

Для придания подземному вестибюлю соответствующего событию вида пол платформы устлали коврами и ковровыми дорожками, развесили между колоннами плакаты. Установили ряды стульев. Президиум расположили с обратного от эскалаторов торца платформы, установив высокую трибуну и массивный стол. Радиофицировали зал.

В 16.50 участники заседания заняли свои места, а спустя пять минут на «Маяковскую» прибыл весь состав Государственного комитета обороны во главе со Сталиным. Они приехали со станции «Белорусская» в специальном поезде. На противоположной стороне платформы стоял другой состав из 10 вагонов, в котором размещались оркестр, гардеробы, буфеты, а также звукозаписывающая студия.

Вечером накануне праздника бойцы второго батальона, базирующегося в Литературном институте, собрались у репродукторов. Во всех комнатах и коридорах здания, где висели динамики, установилась тишина. Трансляцию торжественного заседания слушали очень внимательно. Слышимость была такая, будто оно проходило совсем рядом.

Доклад Сталина был недолгим, но содержательным. Начав с того, что вместо традиционного подведения итогов года, прошедшего с прошлой годовщины революции, приходится говорить о тяжёлых итогах первых месяцев войны, он быстро перешёл к анализу ситуации в стране и на фронтах. Говорил о провале «молниеносной войны» и о причинах временных неудач Красной армии, о том, что представляет собой немецкий национал-социализм, и о том, что никаких переговоров или соглашений с ним не может быть, а главное, о том, что наша победа в этой войне неминуема.

Поздней ночью, несмотря на воздушную тревогу, батальон не ушёл в убежище. Бойцы и командиры чистили оружие, приводили в порядок обмундирование.

Аверкин с Ануфриевым сидели на соседних табуретах, один натирал пряжку на ремне, другой – пуговицы.

– Жень, а ты Сталина видел? – поинтересовался бывший деревенский паренёк.

– Видел. Правда, издалека.

– Расскажи.

– Да особо и рассказывать-то нечего. Во время первомайской демонстрации на Красной площади, в 1940-м. Он стоял на трибуне Мавзолея, как сейчас помню, в пальто типа шинели и своей обычной фуражке. Сначала прошли парадные расчёты, а в конце – колонны трудящихся. Я шёл в колонне своего района. Сталин улыбался, время от времени помахивал рукой.

– Надо же, повезло тебе. У меня самая заветная мечта – увидеть его хоть краешком глаза. Вот сижу и думаю, неужели завтра получится… Даже не верится.

– Всё может быть. Но ты особо не обольщайся. Если пойдёшь по левому флангу, и сам Мавзолей можешь не увидеть, не то что Сталина. Да и смотреть-то недосуг, ты ж не на прогулке будешь.

– Понимаю. Но всё-таки…

– Ладно, поживём – увидим. Ещё бы с погодой повезло. Вишь, чего на улице творится.

Погода и вправду разбушевалась не на шутку. Завывал ветер, оконные стекла царапала снежная круговерть.

В третьем часу неожиданно раздалась команда «Отбой!».

Кто-то попытался возмутиться:

– А как же парад?

– Всем спать! Парада не будет.

Вот те на! Бойцы, разочарованные, разошлись по своим местам. Больше всех, судя по виду, был расстроен Аверкин. Рухнула его мечта, и неизвестно теперь, когда исполнится, да и исполнится ли вообще.

Но часа через три казарму вновь огласил зычный голос дневального:

– Подъём!

Поправляя ремни на шинелях, бойцы строились и чуть слышно переговаривались:

– Может, на парад?

– Сказали же: отменён!

Едва забрезжил бледный рассвет, строй омсбоновцев от здания Литературного института двинулся к Пушкинской площади. Затем прошёл к Петровским воротам, а дальше по Петровке вниз к Большому театру. Здесь к батальону присоединился парадный расчёт первого бригадного полка, расквартированного в Доме союзов, а со Старой площади подошёл батальон 9-го полка 2-й дивизии внутренних войск НКВД. Сводный полк был в сборе. Теперь он состоял из трёх батальонов по четыре роты в каждом.

Колонна начала движение в направлении Красной площади, куда тянулись и другие расчёты – пехотные, кавалерийские, тачанки, полуторки с прицепленными к ним артиллерийскими орудиями. Где-то позади слышался гул танковых моторов.

Несмотря на раннее утро, на тротуарах уже скопился народ – старики, женщины, школьники. Никто не говорил им о параде, но многие москвичи этой ночью не ложились. Большинство пришли прямо из бомбоубежищ. При виде такого количества войск они ликовали, плакали от радости, махали руками, приветствуя своих защитников.

Снег шёл не переставая. Его постоянно приходилось смахивать с лица, а особенно протирать глаза, чтобы хоть как-то различать впереди идущих.

– Погодка – как на заказ, – комментировал происходящее шедший рядом с Ануфриевым Бриман. – «Мессеры» точно не сунутся.

Участники сводного полка были проинструктированы, что в случае удара противника с воздуха ни один боец во время прохождения по Красной площади не имеет права покинуть строй.

У Исторического музея сделали остановку. Обходя шеренги, комиссар полка Сергей Трофимович Стехов, которого бойцы за глаза называли «наш майор», не преминул напомнить подчинённым о важности возложенной на них задачи. Голос его звучал взволнованно, но свою мысль он, как всегда, выражал ясно и чётко:

– Товарищи, вы все прекрасно понимаете, какая высокая честь выпала нам сегодня. Это честь представлять на праздничном параде не только нашу бригаду, не только войска НКВД, но и всю сражающуюся Красную армию! Сегодня с нами в строю незримо пройдут и те, кто в это самое время, не щадя своих жизней, бьёт врага на всех рубежах и направлениях нашей необъятной Отчизны. Я бы хотел, чтобы каждый из вас проникся этим фактом и тем высоким доверием, которое всем нам оказано.

«Лучше не скажешь, – подумал Евгений. – Всё в точку! Комиссар умеет подбирать нужные слова, которые волей-неволей западают в самое сердце. Молодец он, этот Стехов!»

– У всех штыки отомкнуты? – после своей короткой проникновенной речи комиссар переключился на организационные вопросы. – Старшим групп проверить выполнение распоряжения командира полка!

Омсбоновцам перед прохождением в парадном строю была дана команда отомкнуть от винтовок штыки, тогда как общевойсковые соединения шли в полной боевой выкладке. Впоследствии на кадрах кинохроники только по этой несущественной детали и можно узнать бойцов сводного полка НКВД. Во всём остальном они мало чем отличались от обычных красноармейцев.

К 7.30 парадные расчёты выстроились напротив Кремлёвской стены. Коробочка сводного полка НКВД оказалась третьей по счёту с правого фланга всей пешей части парада.

Как только построение закончилось, снегопад начал стихать и буквально за считаные минуты сошёл на нет. Это произошло так неожиданно и так вовремя, что впору было поверить во вмешательство высших сил.

Взорам участников парада предстал во всей своей красе Мавзолей Ленина – фанерный павильон, маскирующий усыпальницу вождя, за ночь был разобран. Теперь он стоял в прежнем своём виде, сверкая полированным гранитом, и казался особенно торжественным и величественно-строгим.

– Смотри, и звезды расчехлили, – шепнул на ухо Ануфриеву Бриман. – И не только расчехлили, но и зажгли.

Женя уважал Бримана за целеустремлённость и въедливость в учёбе. А ещё Сашка умел подмечать детали, что для разведчика было важным качеством.

Преобразования, произошедшие за ночь на Красной площади, не остались незамеченными и их товарищами. Многие вскинули головы и с удовольствием разглядывали сверкающих над кремлёвскими башнями пятиконечных красавиц.

В 7.50 на трибуну Мавзолея поднялись Сталин и члены правительства. Несмотря на холод, Иосиф Виссарионович был не в шапке, а в фуражке. Евгений сразу вспомнил Аверкина. Ануфриев точно знал: где бы сейчас ни находился его товарищ, он во все глаза смотрит на трибуну. Судя по ночному разговору, сегодня для него был один из самых важных моментов в жизни.

Женя и сам пытался всматриваться в стоявших на Мавзолее людей. По правую руку от Сталина можно было различить Молотова, по левую – Берию. Остальных Ануфриев не мог разглядеть. Но обратил внимание, что Сталин периодически обменивается репликами то с одним, то с другим соседом. Из чего следовало, что вождь был возбуждён.

Евгению почему-то подумалось, что вот от этой горстки стоящих сейчас на трибуне людей зависят судьбы миллионов соотечественников. От них зависит, выживет ли страна в этой жесточайшей по своему накалу бойне. Простым гражданам, солдатам, как он, остаётся только уповать на мудрость, дальновидность и хитрость этих незаурядных личностей. Вершители судеб! На них направлены сейчас все взоры.

В 8.00 через громкоговорители по Красной площади разнёсся торжественный голос Левитана: «Говорят все радиостанции Советского Союза. Центральная радиостанция Москвы начинает передачу с Красной площади парада частей Красной армии, посвящённого двадцать четвёртой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции…»

Под бой курантов из ворот Спасской башни на красивом рыжем коне, ноги которого были элегантно оторочены белыми чулками, выехал Будённый. С густыми, вздыбленными усами, в неизменной папахе, маршальском одеянии, со сверкающей на боку шашкой, он выглядел величественно.

Выслушав рапорт командующего парадом генерала Артемьева, Семён Михайлович вместе с ним объехал строй парадных расчётов. Время от времени, останавливаясь перед шеренгами, он зычным голосом обращался к солдатам: «Товарищи красноармейцы! Поздравляю вас с двадцать четвёртой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!» Строй отвечал троекратным «Ура!», и Будённый со своим сопровождением двигался дальше.

Подъехав к Мавзолею, командующий парадом спешился, поднялся на правительственную трибуну и доложил Сталину, что парадные расчёты к торжественному шествию готовы. После этого Будённый занял место среди первых лиц государства. Он встал по правую руку от вождя, Молотов при этом сделал шаг в сторону.

Сталин придвинулся к микрофону и начал речь. Говорил он, как всегда, мягко, без напора, но от этого, как ни странно, его слова звучали острее и значимее. Верховный главнокомандующий выражал, по сути, мысли, которые в этот момент ждал от него народ.

Главные слова в речи Сталина отметил для себя Ануфриев: «тяжёлые условия», «навязанная война», «временная потеря ряда областей», «временные неуспехи», «бывало и хуже» – и важные сегодня: «богатые промышленность, продовольствие, сырьё», «союзники», «замечательные армия и флот», «людские резервы неисчерпаемы». И далее: «не так страшен чёрт, как его малюют», «немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой», «Германия истекает кровью», «ей не выдержать долго такого напряжения», «на нас смотрит весь мир», «великая освободительная миссия» и так далее. Такие слова не могли не вселять уверенность в безусловной победе. Содержание речи было оптимистичным, именно оптимизма не хватало сейчас гражданам страны.

Затем для выстроившихся напротив Кремля военных прозвучала команда «К торжественному маршу!». Далее последовал ещё ряд команд, колонны повернулись направо и, возглавляемые командирами, начали движение. Не доходя до Исторического музея, они делали левый разворот для захода на отведённую для главного шествия полосу.

Парад войск открывали курсанты артиллерийского училища. Идущие в авангарде пешего строя, они, несомненно, ощущали весь груз ответственности, которая легла на их плечи, и поэтому чеканили шаг с особым рвением.

За ними двигалась колонна матросов. На снежном фоне их чёрные бушлаты и шапки смотрелись очень эффектно. Необходимый ритм движению парадных расчётов задавал оркестр штаба Московского военного округа.

Третьим шёл сводный полк НКВД, в основном состоящий из бойцов ОМСБОНа. Возглавлял колонну командир второго полка бригады майор Иванов. След в след за ним на расстоянии полутора метров так же порывисто и энергично вышагивал Стехов. В его руках развевалось знамя спецназа НКВД с вышитыми на нём словами «Победа за нами!» – девизом бригады. Бойцы, выстроенные в шеренги по 32 человека, шагали уверенно и чётко.

– Левой! Левой! – слышались в строю голоса взводных Лаврова и Слаутского.

Когда сводный полк почти поравнялся с трибуной, Сталин приветственно поднял руку. Буквально через секунду Евгений чуть позади себя, но где-то совсем рядом, услышал сдавленный окрик Паперника:

– Аверкин, ногу держи!

«Володя всё-таки отвлёкся на трибуну, – догадался Ануфриев, – не пошли впрок ему мои наставления».

Дальнейшее прохождение сводного полка не сопровождалось никакими сбоями. Бойцы отлично справились с поставленной задачей.

– Полк, вольно! – послышалась команда Иванова, как только расчёт ступил на Васильевский спуск.

– Во-о-ольно! – более зычно и протяжно продублировал команду Стехов.

Бойцы дружно выдохнули и, отчеканив по инерции ещё несколько шагов, перешли на обычный шаг.

Ануфриев огляделся: шедшие рядом с ним товарищи не скрывали довольных улыбок. Всё самое трудное было позади.

– Здорово дали, а, ребят? – послышалось сзади. Голос Семёна Гудзенко нельзя было спутать с чьим-то другим.

– Ага! Сильно! – ответил его друг и соавтор Юра Левитанский.

– Разговорчики в строю! – осадил говорунов старший лейтенант Лавров.

Дальше шли молча. Только ныряя под Москворецкий мост, снова позволили себе развязать языки.

– Домой напишу, что видел Самого! – послышался голос Аверкина.

– Кто же тебе даст об этом написать?

– Ну, тогда расскажу, когда вернусь.

– А вот это – пожалуйста!

– Правда, вряд ли поверят…

– Ничего, мы подтвердим.

Никто уже больше не пытался сдерживать лавину охвативших чувств. Лавров тоже расплылся в улыбке, слушая озорные реплики подчинённых. Он понимал, что каждый из них испытывает сейчас сильный эмоциональный подъём. Что же касается боевого духа личного состава, то в этот момент он был высок как никогда.

– Эх, попадись мне сейчас этот хвалёный ганс! А лучше не один, а сразу с десяток фрицев! Уж я бы их приголубил! – потирая кулаки, выражал свою нетерпимость чемпион по боксу Полынов.

– Не хотел бы я оказаться на месте этих несчастных, – под смех товарищей подзадоривал его неунывающий Копытов. – Под твой знаменитый правый хук попасть – всё равно что оказаться между молотом и наковальней.

– Да уж, никогда ещё так кулаки не чесались! С превеликим удовольствием приложил бы сейчас дюжину-другую!

– Да вас двоих с Чехвадзе выпусти – всем планам Гитлера капут! Вы же голыми руками перекокошите половину его войска!

– Вот и я говорю, чего нас держат? – подыгрывал Копытову именитый боксёр. – Так и война без нас закончится.

Слушая этот разговор, многие бойцы смеялись в голос – уж очень по душе им была эта наигранная бравада.

– А ну, бригадную запевай! – очень кстати скомандовал Лавров.

Бойцы будто бы только этого и ждали. Сначала Гудзенко, а потом и все остальные затянули полюбившиеся уже слова, положенные на мотив известной «Бригантины». И снова над Москвой в сотни голосов разнеслось: «В бой за красную столицу, москвичи!»

Маршрут убытия сводного полка ОМСБОНа с парада после преодоления Васильевского спуска и арки Москворецкого моста пролёг по Москворецкой набережной, затем по Яузскому и Покровскому бульварам и далее – к местам дислокации. Основной же поток войск двинулся с Кремлёвской набережной и улицы Разина к Ленинградскому шоссе, а по нему – на фронт. Впрочем, часть омсбоновцев на следующий день тоже оказалась в прифронтовой полосе. Остальные, в том числе Евгений Ануфриев, присоединились к ним только через неделю.

Парад длился в общей сложности 1 час 2 минуты. Но сколько за это короткое время было пережито теми, кто был на самой площади, и теми, кто слушал репортаж по радио, не только в стране, включая временно оккупированные немцами территории, но и за рубежом.

Задуманная и осуществлённая самым смелым образом, эта, по сути, стратегическая операция сделала своё дело. Парад поднял воинский дух всей армии, всего народа, который был неотделим от своего героического войска. В то же время «грохот советских сапог» по Красной площади произвёл по-настоящему деморализующее воздействие на врага. Сразу же после московского парада в дневниковых записях, письмах и донесениях немецких генералов, офицеров и солдат впервые за все кампании Второй мировой войны появились пораженческие настроения.

Парад советских войск в осаждённой Москве стал колоссальным ударом по престижу гитлеровского вермахта. Фашистская армия, несмотря на все свои победы, не смогла помешать советскому народу отметить очередную годовщину рождения советской власти.

Пока весь мир с разными чувствами и настроениями внимал радиорепортажу из осаждённой столицы Советского Союза, в ставке Гитлера происходило непонятное. Из опасения ранить «нежное» сердце своего фюрера никто из приближённых не рискнул уведомить его о московском параде. Гитлер сам узнал об этом, случайно включив приёмник, и, даже не владея русским языком, понял, что происходит.

В припадке дикой ярости он схватил трубку телефона и велел соединить его с командиром бомбардировочной эскадры, базировавшейся под Москвой. Фюрер отчитал генерала как мальчишку, не слушая его доводов по поводу нелётной погоды. Он велел срочно поднять в воздух самолёты и разбомбить парад. «Немедленно вылетайте всем вашим соединением! Ведите его сами! Лично!» – после этих слов Гитлер в бешенстве бросил трубку. Потом ещё некоторое время скрипел зубами, уставившись в одну точку.

Для немецкого генерала приказ главнокомандующего был равносилен смертному приговору: погодные условия действительно были таковы, что поднимать в небо самолёты, а тем более вести их самому было сродни самоубийству.

Над Москвой бушевала метель. Тем не менее приказ есть приказ: соединение взлетело и со страшным гулом направилось в сторону советской столицы. Но ни один бомбардировщик до неё не добрался. Для защиты парада с воздуха было задействовано более 500 истребителей Красной армии, предварительно отозванных с фронта.

Как сообщили на следующий день в сводке Совинформбюро, на подступах к городу силами 6-го истребительного корпуса и зенитчиками ПВО Москвы было сбито 34 немецких самолёта.

Под клином

К началу ноября советскому командованию стала окончательно ясна тактика немцев: «оседлать» главные автомагистрали и, используя преимущества механизированных частей и танковых групп вермахта, в кратчайшие сроки выйти к окраинам Москвы. Военный совет московской обороны предложил командованию соединений, оборонявших столицу, приступить к устройству на подмосковных рубежах сплошной зоны заграждений. На тот момент специально подготовленных сапёрных частей было ещё мало, поэтому ключевую роль в выполнении этих работ предстояло сыграть минёрам ОМСБОНа.

Для создания минно-взрывных заграждений в полосе Западного фронта из бойцов сапёрно-подрывной роты и боевых групп первого и второго полков бригады был создан сводный отряд, который в приказах Западного фронта фигурировал как Отряд инженерных войск НКВД. В оперативное подчинение отряда также было передано несколько сапёрных батальонов из инженерных сил фронта. Командование сводным отрядом было возложено на начальника инженерной службы ОМСБОНа майора Михаила Шперова. На время выполнения задания отряд поступал в распоряжение штаба 30-й армии.

Состоящий из 770 бойцов, сводный отряд должен был заградить Ленинградское шоссе на участке Ямуга – Клин – Солнечногорск и дорогу Клин – Рогачёво – Дмитров с целью максимально сдержать продвижение главной немецкой группировки к каналу Москва – Волга.

К слову сказать, на юго-западном фланге под Тулой действовал ещё один омсбоновский отряд в составе 290 минёров. Отдельные сапёрные группы бригады были задействованы также на можайском, наро-фоминском, подольском, осташковском и волоколамском направлениях.

Ануфриев попал в боевую группу, руководимую молодым и энергичным старшим лейтенантом Мальцевым, командиром первой роты. Среди подчинённых кавалер ордена Красной Звезды Алексей Петрович Мальцев за свою храбрость и решительность пользовался заслуженным авторитетом. Все испытания на тренировках он проходил наравне с бойцами, был с ними, как говорится, в радости и горе, и за это его уважали и любили. Рота Мальцева была самой сплочённой и боевой не только в полку, но и во всей бригаде.

Перед отправкой на ответственное задание омсбоновцев решили дополнительно поднатаскать в сапёрном деле, тем более что с передовой поступала свежая оперативная информация, которая напрямую касалась минно-подрывных работ. Исследовались, например, новые образцы немецких противотанковых мин, которые имели существенные конструктивные отличия от стоящих на вооружении в Красной армии.

В перерывах между учёбой оставалось немного личного времени. Правда, навещать Евгению было уже некого: все его родственники и Тоня с семьёй к тому времени покинули Москву. Справедливости ради следует заметить, что после нашумевшего парада 7 Ноября жизнь в городе более или менее успокоилась. Хотя и народу заметно поубавилось, но вместе с тем исчезла и та откровенная нервозность, которая присутствовала в середине октября, когда подразделения ОМСБОНа, поднятые по тревоге, экстренно прибыли на защиту родных рубежей.

Во время редких и коротких прогулок Евгений замечал уважительное и даже предупредительное отношение граждан к людям в военной форме. Некоторые, проходя мимо него, почтительно здоровались, на что Евгений дипломатично отвечал воинским приветствием, прикладывая правую руку к головному убору. Людям явно нравилось такое поведение молодого красноармейца.

Как-то зайдя в продовольственный магазин, Женя привычно встал в очередь. Продавщица, оторвавшись от работы, тут же спросила:

– Товарищ боец! Что вы хотите купить?

Несколько смущённый таким вниманием, Женя ответил:

– Булочку за семь копеек.

– Проходите, пожалуйста, без очереди, – сказала продавщица тоном, не допускающим возражений.

Стоявшие в очереди женщины тоже энергично стали толкать его к прилавку. В итоге продавщица дала ему не одну, а две булочки, наотрез отказавшись брать деньги.

– Набирайтесь сил, товарищ боец! – сказала она так, будто речь шла о самом необходимом, без чего солдат точно не победит врага.

– Да-да, – поддержали её остальные, – вдарьте по этим гадам, чтобы им неповадно было!

Женя вышел из магазина смущённый, но с горячим нестерпимым желанием оправдать надежды этих женщин.

Колонна машин с омсбоновцами, направлявшаяся в Завидово Калининской области, выдвинулась от здания школы на Малой Бронной 17 ноября в 7.00. Отряд Мальцева в количестве 30 человек разместился в кузовах двух полуторок с открытым верхом, которые ехали в середине растянувшейся почти на километр колонны.

Миновав Белорусский вокзал, автомашины сразу же за мостом нырнули в своеобразный туннель. Его образовывала сетка, натянутая вдоль шоссе на уровне фонарных столбов. Поверх сетки были набросаны ветки и жёлтые листья. Маскировка казалась немного наивной. В районе Сокола она заканчивалась.

Проезжая под сеткой, бойцы смотрели по сторонам. Шоссе возле стадиона «Динамо» и Боткинского проезда пересекала железобетонная баррикада с пулемётными амбразурами. Так же как и на других баррикадах, в ней были оставлены два проёма для проезда машин. Вдоль дороги торчали бетонные колпаки, противотанковые ежи и надолбы.

На развилке в направлениях к Волоколамску и Ленинграду кипела работа. Сотни женщин, девушек и подростков копали противотанковый ров, укладывали в штабеля мешки с песком.

После парада в городе почти не осталось военных. При виде военизированной колонны у работавших на дороге людей, видимо, создалось впечатление, что Москву покидают последние армейские формирования. Они махали красноармейцам платками, косынками, шапками и кричали:

– Не пропускайте немцев! На вас последняя надежда!

Машины ехали быстро. Жгучий ветер сёк обветренные лица минёров. Бойцы поднимали воротники, нахлобучивали поглубже на глаза шапки, снег прилипал к лицу и плавился, застилая обзор. Но это не мешало сидящим в кузове петь песни и травить солдатские байки. С шутками-прибаутками дорога переносилась легче, и время летело почти незаметно.

– Во время Финской войны, – рассказывал Гудзенко, – на один из участков фронта был направлен корреспондент фронтовой газеты. И вот после успешно проведённой атаки он пишет бойкий репортаж в свою многотиражку и отдаёт в очередной номер. Редактор придумывает к заметке высокопарный заголовок: «Наши красноармейцы выбили до батальона белофиннов!» Всё вроде отлично. Да только при наборе в типографии в текст заголовка закралась ошибка. Наборщик случайно в слове «выбили» поменял местами две буквы в середине.

– Подожди, Семён! И что ж это получилось? – перебил Сергей Копылов.

– А вот и соображай, – ехидно улыбнулся рассказчик.

В кузове дружно засмеялись – бойцы догадались, о чём идёт речь.

– Да, всё понятно! Продолжай, Семён!

– Ну так вот. То, что наборщик ошибся, – это ещё полбеды. Самый ужас был в том, что в таком виде был отпечатан весь тираж газеты!

– Ха-ха-ха! Представляю картину! – давился от хохота Жозев Гречанник.

– Редактора явно по головке не погладили… – вторил ему Василий Лапинский.

– Точно! А знаете, что его спасло? – нагнетает интригу Семён.

– Ну, не тяни!

– Номер газеты и, в частности, крамольную заметку решили показать маршалу Будённому. Семён Михайлович прочитал и остался вполне доволен названием: «А что, – сказал он, – лихой заголовок!»

– Ха-ха! Очень на него похоже! – продолжал заливаться смехом Гречанник.

– Это ещё не всё! Потом, задумавшись, маршал добавил: «Только это слово, по-моему, пишется через букву «е»…»

Бойцы от смеха повалились друг на друга.

– Эй! Вы чего там гогочете? – кричали из едущей следом машины. – Аж здесь слышно!

– Ладно, ребята, – начал успокаивать всех Паперник. – Действительно, как будто бы не на войну едем. Давайте-ка лучше споём.

И затянул любимую:

Ой, при лу́жке, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гулял на воле.

В кузове тут же подхватили:

Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока не поймаю,

А поймаю – обуздаю

Шёлковой уздою…

Потом вновь настала очередь Гудзенко. Что касалось песен, он мог петь в любых условиях, пусть даже пулемёт давит на скатку и трёт шею – ему всё нипочём.

Если завтра война, если враг нападёт,

Если тёмная сила нагрянет,

Как один человек весь советский народ

За свободную Родину встанет.

Семён пел яростно. На припеве к нему присоединился хор товарищей:

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч, и суров:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

Затем следовала «Прощай, любимый город», потом неизменная «Катюша». Ну и, конечно же, ставшая гимном бригады «В бой за красную столицу, москвичи!».

Наконец-то они получили первое боевое задание! За время, проведённое на учебных полигонах, омсбоновцы накопили достаточно боевой злости и набрались необходимых знаний, чтобы как следует бить врага. Женя, как бывший охотник, сравнивал сейчас себя и своих однополчан со сворой гончих, натасканных на дичь, которых после долгого томления вдруг спускали с поводков, и начинался бешеный по своему накалу гон зверя. Каждому бойцу не терпелось сейчас увидеть неприятеля, наброситься на него и погнать с родной земли.

Сколько в этом желании было наивности, Евгений понял уже на вторые сутки их командировки. А пока, продвигаясь знакомым маршрутом по Ленинградскому шоссе, Ануфриев отмечал для себя некоторые удивительные детали. Например, по пути следования колонны он не видел больше укрепительных или оборонительных сооружений. Это было странно. Как будто и не происходило никакого наступления неприятельских полчищ на Москву. «Что это? – думал Евгений. – Опять надежда на русский авось? Или чья-то преступная халатность?»

Проехали Химки. Миновали Солнечногорск. Далее темп движения машин заметно снизился. Следом, пытаясь обогнать бригадную колонну, шли танки и кавалерия. Лошади стояли в кузовах автомашин седло к седлу. Укрываясь от снега и ветра, к ним прижимались смуглые низкорослые кавалеристы.

Певцы и рассказчики вскоре выдохлись, и в кузове повисла тишина. Лишь изредка бойцы делились впечатлениями об окружающей обстановке. Общее оживление произошло, когда на подъезде к Клину навстречу им попались мобилизованные из Средней Азии. Они шли, ведя на привязи экзотических для здешних широт мулов и верблюдов.

«Как? Почему они здесь? – Эти мысли ещё долго занимали Евгения. Но главный вопрос, который не давал ему покоя: – Куда они потом делись?»

Ни в одних мемуарах позднее он так и не нашёл упоминаний о верблюдах.

То и дело мешая продвижению колонны, навстречу попадался порожняк. Но он только выглядел порожняком, на самом деле в кузовах лежали раненые красноармейцы. В каких-то машинах вместе с ними сидели женщины и дети.

Неожиданно встретилось стадо коров, которых угоняли подальше от фронта. Шоссе стало тесным. То в одном, то в другом месте возникали «пробки». Мальцев несколько раз выскакивал из машины, чтобы навести порядок по пути продвижения своей группы. Так же поступали и командиры других групп.

Сутолока на трассе продолжалась до самого Клина.

В городе обстановка оказалась не лучше. На узких улицах было полно артиллерии, автомашин и пехоты. Группы красноармейцев отыскивали свои части. Люди на окраинах копали противотанковые рвы.

После Клина деревни уже стали попадаться реже. Да и те, что встречались, были словно вымершие – без единого огонька. В основном вдоль шоссе тянулись перелески и заснеженные поля.

Со стороны Завидово были различимы гулкие звуки артиллерийских залпов, виден контур кровавого зарева.

Часть машин в районе Ямуги повернула направо, остальные продолжили путь в направлении Завидово. Когда к 16 часам колонна достигла пункта назначения, пушки ухали уже совсем отчётливо.

Прибывшие сапёрные группы сразу же получили задание штаба 30-й армии приступить к минированию. Задача-то была поставлена, да вот только ни мин, ни шанцевого инструмента в наличии не оказалось. К тому же вскоре выяснилось, что часть территории, определённой для минирования, была уже занята противником.

Вот когда Евгений вспомнил про ухающие пушечные залпы. Обстановка в местах соприкосновения менялась очень быстро. Даже штаб 30-й армии часа через четыре после их приезда снялся со своего места и убыл в неизвестном направлении. Это произошло так внезапно, что на какое-то время связь со штабом армии у командования ОМСБОНа была потеряна.

Отряд Мальцева расположился в деревеньке Новокабаново, что в 500 метрах южнее Завидово. Избы, выделенные под ночлег, были тёмные и тесные. Хотя жители и покинули деревню, бойцы старались бережно относиться к их имуществу. По крайней мере, до того момента, пока не придётся менять дислокацию. Немцам, естественно, «деревенских гостиниц» никто оставлять не собирался.

Согласно схеме расквартирования, Ануфриеву предстояло провести ночь под одной крышей с лейтенантом Петром Слаутским, сержантом Алексеем Кругляковым и своими давними знакомцами, а теперь уже закадычными друзьями Чернием, Дешиным и Москаленко. Надо сказать, с момента их первой встречи Олег Черний заметно продвинулся по службе и так же, как Кругляков, носил звание сержанта.

Разместились, затопили печь, наладили светомаскировку. При тусклом свете керосиновой лампы, едва освещавшей видавший виды крестьянский стол, поужинали гречневым концентратом с салом. Что интересно, в этот день впервые за всю службу бойцам выдали по 100 граммов водки. «Что-то будет, – подумал Евгений. – И, вероятно, уже скоро…» Водку разлили по фляжкам, решив оставить на потом.

Думая о грядущих событиях, Женя, конечно, имел в виду предстоящие боевые действия. Но судьба в этот вечер преподнесла встречу, которая у каждого из них оставила в душе неприятный осадок.

Выйдя перед сном во двор, Дешин неожиданно вернулся с каким-то типом в форме красноармейца.

– Вот, говорит, что окруженец, – пропуская гостя вперёд, пояснил он Слаутскому. – Попросил закурить и обогреться.

Незнакомец сухо поздоровался и, подойдя к печке, принялся греть руки. Потом взял предложенную папиросу, нервно размял её, прикурил и, жадно затянувшись, без вступлений процедил сквозь зубы:

– До ручки… дошли! Всех… подчистую! Один я… выбрался.

Находившиеся в хате переглянулись – гость сопроводил свою короткую речь отборной бранью, на которую в батальоне был наложен жёсткий запрет.

– Думаю, товарищ боец, вы преувеличили страх окружения, – с подобающей старшему по званию выдержкой произнёс Слаутский.

– И, пожалуйста, говорите без мата, – добавил Москаленко, тщательно протирая ручной пулемёт.

– Вот попадёте – узнаете! – огрызнулся рассказчик. – Весь полк… накрылся!

– Целый полк?! Не поверю, – возразил Олег Черний. – Это ты, братец, загнул!

Худое щетинистое лицо «окруженца» потемнело. Резким движением он запахнул шинель, бросил окурок и сплюнул на пол:

– Видал героев! В бою бы вас поглядеть! Фрицы дадут вам прикурить! В общем, война проиграна… – Он снова ядовито ругнулся.

Все опять переглянулись, не зная, чем ответить на такие слова. Первым отреагировал Кругляков. Он придвинулся к «окруженцу» и произнёс с расстановкой:

– Ты вот что, как тебя там… а ну-ка, покажи документы.

– А ты не начальство мне! – рявкнул незнакомец. – Сходи постреляй с моё! – И снова выругался.

– Прекратить материться, слышишь! Покажи документы! – В голосе сержанта прозвучала угроза. – И кончай тут панику разводить! Окруженец, видишь ли! Может, ты просто дезертир.

– Но-но! – с этими словами ночной гость растолкал бойцов и выскочил за дверь. Но уйти ему не дали, доставили в штаб батальона.

Наблюдая за всей этой сценой, Евгений испытывал двоякие чувства. С одной стороны, он был горд за своих товарищей. И моральный дух, и культурный уровень у них был, что называется, на высоте. Таких не просто сбить с пути и посеять в их умах панику. С другой стороны, было обидно за духовно опустошённых людей, каким показался ему этот мнимый окруженец. Благодаря таким, как он, агрессоры, во-первых, подпитывали иллюзии о своём расовом превосходстве над другими, во-вторых, чувствовали себя на чужой земле вольготно. Именно из-за таких паникёров и трещал сейчас по швам фронт.

В четыре часа Ануфриев заступил часовым. Предутренние часы – самое трудное в караульной службе время. Сон коварно опутывал, приходилось подключать силу воли, чтобы не потерять связь с реальностью. На Женькиных плечах лежала сейчас ответственность за жизни товарищей, и это заставляло мобилизовывать все силы.

Всё вокруг было белым-бело. Наслаждаясь тишиной и красотой, Ануфриев вскоре обратил внимание на мерцающие вдалеке огоньки.

«Что бы это могло быть? – озадачился он. – Фары машин? Опять же, чьих: наших или немецких?»

Впору насторожиться и приготовиться подать сигнал. Но огни пропали так же внезапно, как появились.

Забрезжил рассвет. Одинокий часовой продолжал любоваться окрестностями, ещё не зная, что наступающий день готовит ему и его товарищам череду трагических событий…

Именно утром 18 ноября началось главное наступление немцев на Москву. Отправной точкой этого наступления на севере от столицы стало Завидово. Основной наступательной силой противника были танки. Задачей подрывников было воспрепятствовать их продвижению.

Пока группа готовилась к выполнению задания, Евгений наблюдал, как мимо них на большой скорости проносились мотоциклисты, ехали фуры с лошадьми.

«Куда же делись кавалеристы?» – думал Ануфриев.

Но задача солдата – выполнять приказы, а не рассуждать. Солдату вообще много знать вредно. Хотя, если бы Евгений был осведомлён, что проезжающие мимо него мотоциклисты вовсе не улепётывали от врага, а в отсутствие проводной и радиосвязи занимались доставлением донесений, его тревога бы заметно ослабла.

Ввиду того что подразделения ОМСБОНа оказались разбросаны на большом расстоянии друг от друга, а имевшиеся у них батальонные рации могли поддерживать связь только на расстоянии до полукилометра, единственным надёжным средством коммуникации стали мотоциклы. Бригадным мотоциклистам Фомину, Сафонову, Габайдулину, испанцу Хозе Гроссу пришлось действовать на широком фронте двух армий. Они развозили приказы и донесения часто под огнём врага. Особенно отличался своей ретивостью связной первого батальона Эдуард Соломон, худощавый парень с чуть приподнятыми бровями, из-за чего его лицо всегда как будто выражало удивление. Впрочем, все они на своих железных конях летали как черти!

А вот с кавалеристами и вправду дела обстояли плохо. Накануне часть кавалерийского корпуса Доватора попала под обстрел и была разбита. Чудом уцелевшие лошади возвращались на исходные позиции за новыми седоками.

Как только подвезли мины и шанцевый инструмент, отряд приступил к выполнению боевой задачи.

О самих минах, которые оказались в распоряжении подрывников, следует сказать отдельно. Дело в том, что это были деревянные мины! С началом войны в стране не хватало металла, и разработка так называемой ящичной мины позволила снабжать фронт противотанковыми минами без использования дорогостоящих материалов.

Конструкция ЯМ-5 была предельно проста. Она представляла собой деревянный ящик с откидной крышкой, закреплённой на петлях. Внутри ящика размещался основной заряд – два брикета взрывчатого вещества в парафинированной бумаге. Между брикетами располагался промежуточный детонатор – шашка из прессованного тротила, в которой имелось гнездо для универсального взрывателя.

При установке мины необходимо было вставить взрыватель в мину так, чтобы кольцевая часть боевой чеки смотрела вниз, затем продеть гвоздь в проволочные петли откидной крышки, пропустив его сквозь кольцевую часть боевой Р-образной чеки. Слегка нажимая на крышку мины, следовало убедиться, что боевая чека не выдёргивается, а крышка мины своими внутренними планками плотно лежит на брикетах взрывчатого вещества.

Мины устанавливались вручную в грунт или в снег и маскировались. В конце работ необходимо было выдернуть предохранительную чеку. При наезде танка на мину крышка ящика под его весом опускалась, выдёргивая чеку из взрывателя, что вызывало подрыв детонатора, инициировавшего взрыв основного заряда мины. ЯМ-5 могла разрушить несколько гусеничных траков и таким образом вывести танк из строя.

Поставлялась мина в не полностью снаряжённом виде – с основным зарядом и промежуточным детонатором. Взрыватели и запалы хранились отдельно. Главным недостатком взрывателя была его очень высокая опасность в обращении. Работа при снаряжении мины требовала от минёров ювелирной точности.

Сапёрам роты Мальцева предстояло заминировать развилку железной и шоссейной дорог на южной окраине села Спас-Заулок, а также моста через местную речушку. Условия работы были тяжёлыми. Мёрзлый грунт с трудом поддавался ломам и сапёрным лопатам. Пальцы на холоде не слушались, это мешало работе со взрывателями. Во избежание несчастных случаев решили снаряжать мины в избах, а затем переносить их на руках и помещать в подготовленные шурфы.

В самый разгар работ окрестности огласила команда «Воздух!».

Женька сначала услышал, а потом увидел в небе вражеские самолёты. Их было три. На фюзеляжах и крыльях этих отблёскивающих на солнце зловещих металлических птиц были нарисованы чёрные фашистские кресты.

Бойцы тут же попадали в снег. В своих серых шинельках без маскхалатов они были прекрасными мишенями для пилотов. Но самолёты пролетели в сторону Клина, откуда вскоре послышались глухие, как удары в большой оркестровый барабан, взрывы.

Только бойцы начали выбираться из укрытий, как самолёты появились снова. На этот раз они уже точно явились по их души, поскольку на подходе к развилке перешли на бреющий полет. Огненный дракон приготовился к смертельному укусу…

Женька вспомнил, как на занятиях их учили противостоять авиации, и взял на изготовку карабин. Он обратил внимание, что его примеру последовали и другие. А Москаленко, используя для опоры ветки берёзы, приготовил свой ручной пулемёт. Добродушное курносое лицо Валеры перекосилось от злобы, руки цепко обхватили приклад «дегтяря».

Из всего отряда не залегли только командир роты Мальцев и его заместитель Михайлов.

«Что за бравада?» – подумал в тот момент Ануфриев.

Между тем два старших лейтенанта стояли, наблюдая за пикирующими на них «юнкерсами», представлявшими собой смесь многоцелевого истребителя, бомбардировщика и штурмовика.

Загрохотал пулемёт Москаленко. Следом раздались одиночные выстрелы. Ануфриев, пока к нему приближался самолёт, тоже успел выстрелить один раз. Крылатая машина была так близко, что Евгений явственно различил в стеклянной кабине силуэт пилота. В него-то он и целился, но шанс попасть в летящую на большой скорости цель был один из тысячи.

Самолёты прогудели над самой головой, и земля вокруг начала подниматься на дыбы. Полетели комья грязи вперемешку со снегом. Одновременно с разрывами бомб снежный покров взрыхляли пулемётные очереди. Экипаж «юнкерса» состоял из четырёх человек. Пока бомбардир, сидящий по правую руку от пилота, сбрасывал бомбы, стрелок-радист бил из крупнокалиберного пулемёта.

Если бы в такой обстановке пренебрёгшие осторожностью люди не пострадали, то в бригаде об их бесстрашии стали бы слагать легенды. Возможно, на это и был расчёт. Но чуда не произошло. Один из взрывов подбросил Алексея Мальцева на несколько метров и завалил его снежно-земляной кашей. Михайлова взрывной волной откинуло в сторону.

Как только, насладившись причинённым ущербом, немецкие лётчики убрались восвояси, все бросились к телам поверженных командиров. Мальцев был убит. А Михайлов, получив тяжёлое ранение ног, находился без сознания.

Позднее в мемуарной литературе все, кто упоминал об этой бомбёжке, писали, что офицеры просто не успели залечь. Но Женька точно видел, что ни тот, ни другой даже не пытались спрятаться, они демонстративно наблюдали за действиями звена люфтваффе стоя. Видимо, уверенность одного передалась другому.

Алексей Мальцев стал первым из омсбоновцев, кто погиб на минировании при защите Москвы. Его похоронили на южной окраине села Спас-Заулок. Михайлова на санитарной машине, хоть и не без приключений, доставили в Клин во временный госпиталь, размещённый в местной школе.

Командование ротой Мальцева временно принял старший лейтенант Анатолий Шестаков, занимавший должность начальника штаба батальона. Его заместителем по политчасти был назначен сержант госбезопасности Михаил Егорцев.

Несмотря на продолжившиеся налёты вражеской авиации, к вечеру развилка и мост были заминированы. Следующими участками минирования стали северо-западная и северная окраины Вельмогова, располагавшегося в непосредственной близости от села Спас-Заулок.

Чтобы избежать неоправданных жертв, было решено в дальнейшем минирование производить в ночное время.

Сборку необходимого количества ЯМ-5 для ночного минирования начали накануне. В нетопленой избе при тусклом свете керосиновой лампы сапёры с аккуратностью часовых мастеров снаряжали взрыватели для мин. Работа филигранная: взвести чеку, привязать её ниткой… Малейшая неточность в движениях могла привести к взрыву, а значит, к гибели людей. И подобные случаи в других подразделениях уже имели место.

Лишь позднее нашёлся в бригаде смекалистый боец, инженер по образованию, придумавший предохранитель, который обеспечивал безопасность при зарядке и установке мин. Приспособление это имело очень простое устройство, и его немедленно запустили в массовое производство.

По этому поводу в бригадной многотиражке «Победа за нами» была опубликована лаконичная заметка под названием «Красноармеец-изобретатель». В ней младший политрук А. Рожнов писал: «Красноармеец И. И. Ивашин из части тов. Орлова изобрёл предохранитель, гарантирующий безопасность при зарядке противотанковых мин. Предохранитель показал блестящие результаты и пущен в массовое производство».

Новаторское решение Ивашина впоследствии спасло немало жизней.

Ночью на окраинах Вельмогова закипела работа. Выдалбливали шурфы, аккуратно переносили мины, при свете лампы помещали их в углубления, а затем припорашивали землёй и снегом. Накануне на комсомольском собрании Лазарь Паперник предложил для лучшей маскировки красить мины белой краской. Идея хоть и не была отвергнута, но развития не получила, поскольку возиться ещё и с краской было совсем не с руки.

Мины устанавливались вдоль железной дороги. В полосе минирования был предусмотрен коридор для возможного отступления наших частей.

Евгению Ануфриеву, помимо общей со всеми работы, была поручена ещё одна ответственная задача – отмечать на карте места минирования. Впоследствии, когда немцев погнали от Москвы, эти схемы пригодились для обезвреживания своих же минных полей.

20 ноября к 7.00 работы были завершены. Учитывая, что противник находился в непосредственной близости от Вельмогова и ожидалось отступление наших частей, для охраны заминированного участка оставили два отделения в количестве 14 человек. Старшим группы назначили помкомвзвода старшего сержанта Николая Свиридова. В эту команду также вошли заместитель политрука Новиков, сержанты Черний и Саховалер, бойцы Паперник, Бошко, Кувшинников, Лапинский, Гречанник, Москаленко, Игошин и другие.

Буквально через полчаса после убытия батальона из Вельмогова оставшаяся на охрану зоны минирования группа оказалась отрезанной от основных сил немецкими танками, подошедшими с запада, со стороны Козлова. Отправленная позднее в Вельмогово машина с пищей для отряда Свиридова попала под обстрел в районе села Спас-Заулок и вернулась обратно.

Проведение боевых операций в условиях окружения – специфика ОМСБОНа. Недаром бойцов бригады натаскивали по всем направлениям разведывательной и диверсионной деятельности. Поэтому сложившуюся ситуацию можно было оценить как практическую отработку приобретённых навыков и знаний.

Когда со стороны Октябрьской железной дороги к Вельмогову подошли пять немецких танков и, обстреляв село, ссадили с брони автоматчиков, омсбоновцы не спасовали. Они заняли оборону одного из проходов через минное поле, так как знали, что без их помощи отступающим частям Красной армии этот участок не преодолеть.

До появления немцев у прохода дежурил Кувшинников. Как только началась стрельба, в качестве подкрепления к нему присоединились Черний и Саховалер. Контролируя ситуацию, на окраине леса затаились остальные бойцы, готовые в любую минуту прийти на помощь товарищам. Омсбоновцы настолько озаботились судьбой окруженцев из 16-й и 30-й армий, что проигнорировали сигнал к отступлению, поданный Свиридовым.

– Там же ещё остались наши, – искренне досадовал Виктор Кувшинников. – Что же им теперь, на своих же минах подрываться?

И действительно, через некоторое время из вражеского тыла выскочил взвод красноармейцев. За ним показались ещё две группы. Все они, спасаясь от пулемётного огня, который противник вёл из Вельмогова, бежали прямо на минное поле. Кувшинников, Саховалер и Черний встали во весь рост и замахали ушанками, указывая проход. Бойцы, пригибаясь, побежали к проходу. Так пропустили несколько групп.

Вскоре появился беглец-одиночка. Он продвигался к минному полю, припадая на ногу и держа винтовку наперевес. Добравшись до поста, окруженец свалился и, проглотив горсть снега, прохрипел:

– Спасибо, хлопцы! А то я уже к смертушке приготовился…

Пожилой красноармеец был ранен и тяжело дышал.

– Сами-то тикайте. За мной никого, кроме немца…

Он поднялся и медленно заковылял к шоссе, опираясь на винтовку и уже не обращая внимания на выстрелы.

Саховалер, Черний и Кувшинников сняли с прохода маячки и побежали к своим. Всё, что могли, они сделали.

Забравшиеся на крыши домов немецкие автоматчики открыли было по ним огонь, но меткие выстрелы снайпера Соловьёва заставили гитлеровцев затаиться.

Когда все трое присоединились к остальному отряду, Новиков облегчённо вздохнул.

– Ну, вот и славно! Свиридов приказал отойти к шоссе. А мы знали, что вы вернётесь. С ним только Игошин ушёл.

Командование группой принял на себя Абрам Саховалер. Высокий черноволосый юноша с двумя треугольниками на петлицах, он считался самым опытным, так как в качестве бойца лыжного комсомольского батальона воевал ещё в Финскую кампанию.

Шоссе оказалось блокированным немецкими танками. Пошли через лес, держа курс на северо-восток. В пути к группе то и дело присоединялись красноармейцы, отбившиеся от своих частей. В итоге образовался отряд из пятидесяти человек. Саховалер и Новиков разбили бойцов на два взвода, назначили командиров.

В Спас-Заулке встретилась наша артиллерийская батарея. Когда вокруг начали рваться снаряды, орудия поспешно сняли с позиций. Для группы Саховалера места на тягачах не хватило.

– Ничего не поделаешь, – сказал командир батареи. – Пробивайтесь самостоятельно.

В это время на поле близ села выскочил наш эскадрон. Кавалеристы сразу же попали под огонь вражеских танков, укрывшихся у шоссе. Отряд Саховалера, воспользовавшись суматохой, прорвался в лес.

Карты с собой не было, шли по компасу. Путь безошибочно прокладывал Валерий Москаленко: недаром он учился на геолога. Разведкой в основном занимались Новиков и Паперник.

Лазарь из одной такой вылазки вернулся на коне.

– Принимайте трофеи, братцы!

К коню прилагалась и шашка. Из рассказа Паперника следовало, что одиноко бегающего рысака он повстречал на окраине леса. Конь был из-под нашего убитого кавалериста. А ещё разведчик умудрился раздобыть еды, так что в этот день бойцы сытно поели.

– Лазарь, тебя хоть постоянно в разведку посылай, – восхитился успехами Паперника Саховалер.

После ужина сил у бойцов прибавилось, идти стало легче. А Паперник продолжал гарцевать на коне – недаром за плечами была кавалерийская школа. Находясь в седле, Лазарь иногда вполголоса затягивал любимую:

Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока не поймаю,

А поймаю – обуздаю

Шёлковой уздою…

Паперник с детства любил не только лошадей, но и вообще животных. Обожал возиться с кошками и собаками и не терпел, когда братьев меньших подвергали мучениям.

Однажды, будучи ещё ребёнком, Лазарь выпустил из клетки соседского индюка. Долго он наблюдал за бедной птицей, которая томилась взаперти, и наконец душа сердобольного мальчугана не выдержала, и он, улучив момент, открыл клетку. Сбежав из плена, индюк бесследно пропал. Сосед добился от Лазаря признания и предъявил его родителям претензии. Хайм Паперник согласился оплатить потерю, но сосед в конце концов отказался от денег, и история была предана забвению.

Любовь к лошадям у Лазаря проснулась позднее. Работая на заводе, он, несмотря на сильную нагрузку, находил время для занятий верховой ездой в кавалерийской школе имени Будённого. Как оказалось, эти уроки не прошли даром.

На третьи сутки, потрёпанные и выбившиеся из сил, бойцы отряда Саховалера вышли в расположение советских войск. Когда омсбоновцы вновь примкнули к своему подразделению, их сразу обступили радостные сослуживцы.

– Давайте, давайте… Концентраты готовы. Мешки я ваши сберёг. Сюда! Потеснитесь, хлопцы! Пустите к костру, замёрзли же они, – суетился вокруг уставших товарищей Семён Гудзенко.

В его глазах читались нескрываемая гордость и радость за друзей – они выполнили задание и вернулись живыми. Единственной потерей во всей этой операции стал снайпер Пётр Игошин. Помкомвзвода Свиридов доложил, что Игошин был убит во время перестрелки с противником на шоссе у Ямуги и оставлен на поле боя.

Все эти приключения стали хорошим испытанием для самих бойцов, а для руководства ОМСБОНа ещё и бальзамом на душу. Значит, потраченные усилия не напрасны. Значит, всё делалось правильно. Сам факт, что, оказавшись за линией фронта, бойцы не растерялись, проявили организованность, находчивость и смогли выбраться к своим, был хорошей оценкой работы их наставников.

Немецкое наступление было в полном разгаре. Фашисты захватывали один населённый пункт за другим. Передовые части вермахта двигались к Москве на плечах отступающей Красной армии.

Продолжая минировать Ленинградское шоссе и прилегающие дороги, сапёры достигли Клина. Расположились неподалёку от домика Чайковского. Но задержались там недолго: город непрестанно бомбили.

Наши части упорно сопротивлялись. Командиры бросали в бой не только имеющиеся в их распоряжении войска, но и всех, кто оказывался рядом.

– Кто такие? Куда идёте? – остановил группу во главе с Егорцевым решительно настроенный военный. На петлицах под полушубком у него были видны генеральские звёзды.

Политрук представился и доложил по всей форме о принадлежности группы и маршруте их движения.

– В связи со сложной военной обстановкой приказываю вам задержаться!

– Никак невозможно, товарищ генерал-майор, – возразил Егорцев. – Отряд в настоящий момент находится на выполнении боевого задания.

– А мы тоже здесь не в бирюльки собираемся играть! Через час-полтора вон оттуда, – показал он на простиравшийся до горизонта пустырь, – пойдут вражеские танки. Мы должны лечь костьми, но задержать противника!

– Выслушайте меня, товарищ генерал…

– Прекратите пререкания! Вы только что получили приказ и обязаны его выполнить!

– В настоящий момент мы выполняем распоряжение Государственного комитета обороны и непосредственно приказ командующего 30-й армии. У вас нет полномочий отменять его!

– В данной ситуации у меня есть полномочия расстрелять вас прямо на месте! За невыполнение моего приказа! А потом поздно будет разбираться. Да и не с кем…

Пока продолжался этот спор, Ануфриев размышлял, как вообще в открытом поле можно вести боевые действия против танков? Ни окопов, ни укреплений. Вступать в бой в таких условиях – верх безрассудства. В первые же минуты всех просто сровняют с землёй. Им даже не дадут приблизиться на расстояние броска гранаты, расстреляют издалека из орудий и пулемётов. Поэтому от того, удастся ли Егорцеву убедить генерала, зависела их жизнь.

– Пожалуйста, выслушайте меня спокойно, – как можно мягче старался говорить Егорцев. – Мои бойцы не меньше других рвутся в бой. Но ими нельзя жертвовать. Они сапёры. Учитывая складывающуюся ситуацию, каждый из них сейчас на вес золота. Они в сто раз больше принесут пользы, занимаясь своими непосредственными обязанностями.

Генерал продолжал настаивать на своём, но с каждым доводом Егорцева его спесь угасала.

– Мы уже потеряли половину роты! – продолжал политрук. – Люди не спят вторые сутки. Осуществляют минирование. На наших минах уже подорвалось немало вражеской техники. А вы хотите просто взять и бросить моих ребят под танки?

– Ладно, – махнул рукой генерал. – Ступайте! Сами справимся.

Подвижные сапёрные группы сводного отряда, минируя транспортные магистрали, продолжали продвижение по Ленинградскому и Рогачёвскому шоссе в сторону Москвы. Ими были установлены, а затем взорваны фугасы на 22-километровом участке Ленинградского шоссе, от южной окраины Клина до Солнечногорска. Минёры работали, не считаясь со временем, по 18–20 часов, а иногда и сутками. Делалось всё, чтобы замедлить продвижение вражеской техники.

Оказавшись под Солнечногорском, отряд разместился в деревушке на окраине города, аккурат возле озера Сенеж.

Ануфриев был в карауле, когда в Солнечногорск с западной стороны вошли немцы. Он видел, как обстреляли одну из наших машин, и тут же подал сигнал командирам. Фактически город был взят немцами на глазах омсбоновцев. До Москвы немцам оставалось каких-то 65 километров.

Из Солнечногорска отряд отступил в сторону канала Москва – Волга. А это до боли знакомое Шахматово, в котором Женька когда-то жил вместе с сестрой Марией. Здесь находилось имение Блока, правда сожжённое ещё во время революции. Этот район был также связан с именем Менделеева. В общем, эти места Ануфриев знал очень хорошо, что способствовало удачному продвижению всего отряда.

Сапёры отступали вместе с остальными войсками, но и отступая, продолжали минировать транспортные магистрали. Работы велись по ночам. Где-то приходилось это делать на скорую руку, потому что немцы всё время дышали в затылок. Гул танков слышался совсем рядом. Пару раз омсбоновцы наблюдали неприятеля впереди себя.

Но один эпизод запомнился особенно, потому что впоследствии получил продолжение.

Помимо минирования дорог, отряду было приказано взрывать попадающиеся по пути следования мосты. Один из таких мостов через речушку встретился сапёрам в районе села Рогачёво. Технология минирования была следующей: к деревянным доскам детонирующими шнурами привязывались толовые шашки, а затем эти доски соединялись между собой в единую цепь и устанавливались на опоры и пролёты моста, после чего производился подрыв всей конструкции.

Доски раздобыли в селе и принялись за дело. В самый разгар работы со стороны Рогачёва показались немецкие танки и открыли по взрывникам пулемётный огонь. К счастью, никого из бойцов не задело, но продолжать минирование было уже невозможно, поэтому сапёры побросали мины в снег рядом с мостом и спешно ретировались. Сам мост взорвать так и не успели.

На следующий день, 27 ноября, отряд вместе с другими сапёрными группами отозвали в Москву.

Грозные дни переживала страна и её столица в ноябре 1941 года. Противник продолжал напирать на Москву со всех сторон. Наши войска вынужденно отступали. Но отступая, делали всё, чтобы остановить вражескую лавину. Операция по предотвращению окружения и захвата противником Москвы фактически превратилась в битву за дороги. О результативности действий советских подрывников в тот период можно судить, например, по дневниковым записям командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Ф. фон Бока: «Использование победы под Вязьмой более уже невозможно, налицо недооценка силы сопротивления врага, его людских и материальных резервов… русские сумели настолько усилить наши транспортные трудности разрушением почти всех строений на главных железнодорожных линиях и шоссе, что фронт оказался лишённым самого необходимого для жизни и борьбы…»

Контрнаступление

С момента гибели Алексея Мальцева командиром роты числился старший лейтенант Шестаков, продолжавший фактически выполнять обязанности начальника штаба батальона, поэтому неотлучно с сапёрной группой первой роты находился политрук Михаил Егорцев.

Бойцы успели по достоинству оценить человеческие качества Михаила Тимофеевича. Проявляя неустанную заботу о личном составе, он стал тем человеком, к которому в случае надобности обращались не только по служебным вопросам, но и с житейскими проблемами. Он никогда никому не отказывал.

Формирование личности Михаила Тимофеевича можно проследить по его биографии. Родился в 1911 году. Сын смоленского крестьянина, в 16 лет он переехал в Москву, где выучился на токаря и был направлен на строительство Сталинградского тракторного завода. Заочно окончил рабфак. В 1933 году был призван на срочную службу. После армии вернулся в Москву и четыре года работал литсотрудником в редакции газеты «Лёгкая индустрия». В 1939 году вступил в партию, после чего по путёвке райкома его направили на службу в органы НКВД. С началом войны Егорцев трижды подавал рапорт с просьбой отправить его на фронт. В конце концов просьбу удовлетворили и Михаила зачислили в войска Особой группы при НКВД, где в полной мере раскрылись его незаурядные способности политработника и командира.

В наполненные боевой учёбой жаркие дни лета 1941 года сержант госбезопасности Егорцев с раннего утра до позднего вечера находился с личным составом вверенного ему взвода. На стрельбище и тренировочных полигонах, во время марш-бросков, занятий по штыковому и рукопашному бою – всюду он был вместе с бойцами. Вот и в дни гитлеровского наступления на Москву, будучи политруком роты, он не оставлял личный состав ни на минуту.

Но роте всё-таки нужен был действующий командир. И такой человек нашёлся. Им стал старший лейтенант Кирилл Лазнюк. Невысокого роста, коренастый, с широким лбом и слегка оттопыренными ушами, новый ротный располагал к себе. К тому же, как уроженец небезызвестной Жмеринки, он был не лишён чувства юмора. Но когда дело касалось службы или дисциплины, он становился предельно требователен и строг. К этому Лазнюка обязывал и солидный возраст – 32 года, и имевшийся за плечами командирский опыт. В бригаду он перешёл с должности начальника заставы 30-го пограничного отряда НКВД Казахского округа.

Позднее выяснилось, что Кирилл Захарович, как никто другой, пострадал от фашистских захватчиков. Немцы расстреляли всю его семью – жену, детей и брата…

Благодаря работе сапёров практически все дороги на Москву перед фронтом наступающих германских войск покрылись сплошными воронками и глыбами развороченного асфальта. Группы немецких танков и мотопехоты, лавирующие вдоль разрушенных дорог, медленно продвигались по лесам, неся большие потери при преодолении искусно минированных лесных завалов. По неполным данным, на фугасах и минах, установленных сводными отрядами ОМСБОНа в Подмосковье, подорвались 30 немецких танков, 20 бронетранспортёров, 68 машин с мотопехотой, 19 легковых автомобилей с офицерами, 53 мотоцикла.

Темп наступления немцев в последних числах ноября 1941 года снизился до одного-двух километров в сутки. Однако полностью остановить наступление гитлеровцев советские войска пока ещё не могли.

С падением Рогачёва создалась прямая и непосредственная угроза выхода противника к каналу Москва – Волга. Канал стал бы серьёзным противотанковым препятствием, если бы не Яхромский мост. В случае прорыва немцев к Яхроме мост планировалось взорвать и тем самым преградить путь на восточный берег, к Перемиловским высотам, преодолев которые враг имел бы выход на Дмитров и далее – на Загорск и Ногинск.

Перемиловские высоты получили своё название в честь располагавшейся здесь деревни Перемилово. Они представляли собой крутой изрезанный склон протяжённостью два километра и высотой более 50 метров, буквально нависающий над Яхромским мостом. С противоположного западного берега канала к высотам вёл пологий затяжной подъём. Наступающий противник был виден на нём как на ладони.

Яхромский мост уже был подготовлен к взрыву, но в ночь на 28 ноября подразделения полка «Бранденбург-800» неожиданным налётом захватили его и затем разминировали. Танковые соединения немцев начали переправляться по мосту на восточный берег. В случае их дальнейшего продвижения по Дмитровской и Ярославской автомагистралям создавалась угроза почти полного окружения Москвы.

Командованию ОМСБОНа поступил приказ Ставки: отбросить немцев за канал, а мост в Яхроме взорвать. Спецназ НКВД действовал самоотверженно. В помощь ему были приданы подразделения 1-й ударной армии. Противник быстро был отброшен за канал.

В ночь на 30 ноября две подрывные группы из состава сводного отряда ОМСБОНа на глазах у немцев взорвали мост, чем создали барьер на пути вражеских войск. Одновременно со взрывом моста открыли шлюзы Яхромского и Икшинского водохранилищ, и вода затопила пойму реки Сестра и все дороги, выходящие к Яхроме. Таким образом, перед фронтом наступающих гитлеровцев появилось дополнительное препятствие.

Наступление фашистов на Москву в этом направлении захлебнулось, а 5 декабря 1941 года именно с этого рубежа началось историческое контрнаступление советских войск, был окончательно и бесповоротно развеян миф о непобедимости германской армии.

С криком «Ребята! Наступаем!» в казарму ворвался Гудзенко.

Его моментально обступили: «Что? Как?»

В руках Семён держал обрывок газеты с приказом Военного совета Западного фронта командующим 20-й, 16-й и 5-й армиям.

– Вот, читайте, – восторженно проговорил Семён, размахивая бумажкой. – От обороны перейти к решительному наступлению!

Радости однополчан не было предела. С начала войны это был первый приказ о наступлении наших войск.

Далее последовал другой приказ – о разграждении установленных отрядом инженерных войск НКВД минных полей в полосе наступающих армий. Пробывших несколько дней в Москве омсбоновцев возвратили фактически на те же позиции. Только теперь предстояло проводить обезвреживание как наших, так и немецких мин.

Подмосковье после немецкой оккупации стало неузнаваемым. Вдоль дорог и в населённых пунктах стояло много брошенной вражеской техники. Всё вокруг было усеяно проводами – это немцы тянули связь. На земле валялись какие-то шланги, видимо, для подачи горючего.

Семён Гудзенко отреагировал на увиденное следующими строками:

…Идёт дорога через Клин.

Торчат обугленные трубы.

Среди заснеженных долин

Чернеют брошенные трупы.

Здесь немцев встретили в штыки,

Они здесь по́ снегу кружили.

Стоят на поле у реки,

Обледенев, автомобили.

А ещё вокруг было понатыкано много берёзовых крестов.

– Снести к чёртовой матери! – приказал Лазнюк своим бойцам. – Чтобы и следов их не осталось на нашей земле!

Точно так же с этими крестами поступали все советские люди, как военные, так и гражданские. Пощады врагу не было ни живому, ни мёртвому…

Работа по разминированию оказалась не менее трудной и опасной. Не обошлось без чрезвычайных происшествий и боевых потерь. Так, 21 декабря при разминировании ЯМ-5 погиб красноармеец Меркулов. Его похоронили в селе Семёновское.

Но всё-таки моральный дух бойцов оставался высоким. Они уставали, подолгу были лишены продуктов, но на трудности не жаловались.

19 декабря прибыли в Рогачёво. Картина, которую застали сапёры у невзорванного ими моста, поражала воображение. Всё вокруг было усеяно сожжённой немецкой техникой. Узнав обстоятельства этого побоища, бойцы пришли в неописуемый восторг.

Оказывается, при отступлении немцев в этом месте застряла колонна их военной техники. Причиной пробки стала завалившаяся на мосту десятитонная «Татра». Остальные машины стали объезжать мост по льду и снегу. И тут начали взрываться брошенные сапёрами мины. Их присыпало снегом, поэтому они были незаметны. А затем подоспела и наша авиация. В результате всю колонну разделали под орех. Больше сотни единиц сожжённых машин насчитали омсбоновцы.

Скорее всего, сообщение об этих потерях с немецкой стороны ни в одну отчётность о деятельности сапёрных групп ОМСБОНа не вошло. Но всё равно Ануфриев и его товарищи были горды тем, что их действия имели такой успех.

В конце декабря сапёрные группы ОМСБОНа снова были возвращены в Москву. В это же самое время командир бригады Михаил Орлов и комиссар Алексей Максимов были вызваны к командующему Западным фронтом Георгию Жукову. Бригаде были поставлены новые задачи. Они сводились к следующему: вести в тылу фашистов глубокую разведку для определения количества и рода войск, которые сосредоточиваются и перебрасываются на фронт против Красной армии, выводить из строя и блокировать железнодорожные узлы и линии, уничтожать живую силу и технику противника. Но главной задачей было ведение глубокой разведки.

Наконец-то пришло время бойцам применить свои умения на практике. Тем более к этому времени все уже стали обстрелянными. А, как известно, за одного битого двух небитых дают.

Уже в январе омсбоновцы должны были оказаться в Брянских лесах. А пока их учили мастерить шалаши из еловых веток, избавляться от предательского запаха костра и прочим премудростям. К этому времени уже имелся опыт отряда Медведева и других партизанских формирований.

Ануфриева поначалу зачислили в пулемётчики. Выдали ручной пулемёт Дегтярёва с диском на 42 патрона и к нему ещё наган. Так было положено. Правда, «дегтярь» потом забрали, а вот про наган забыли. Так и остался у Женьки револьвер, который был очень надёжен.

И ещё некоторые виды вооружения довелось испытать Ануфриеву и его товарищам. Например, огнемёт, конструкция которого была весьма интересной: на ствол винтовки надевались маленькие ракетницы, а за спину вешался рюкзак-термос. Пламя полыхало метров на тридцать.

Но, наверное, самым диковинным оружием стал мало кому известный и тогда, и сейчас ампуломёт. На тяжёлой деревянной крестовине держалась труба для метания шаров из толстого стекла, наполненных самовоспламеняющейся жидкостью. Эффект от стрельбы из ампуломёта был сравним с эффектом применения бутылок с зажигательной смесью. Вот, правда, таскать его было крайне неудобно, и бойцы, волоча огромную крестовину, мрачно шутили:

– Вот уж действительно, крест несём.

В общем, все понимали, что их готовят для серьёзного дела.

Последним приятным событием уходящего года для Ануфриева стало посещение Сандуновских бань. Именно там он провёл ночь с 31 декабря на 1 января. И это было не какое-нибудь торжество или застолье, хотя в пережившей осадное положение Москве по случаю Нового года официально были разрешены народные гулянья. Нет, омсбоновцы попали в Сандуны с самой заурядной целью – обеспечить личный состав чистым бельём. Старшине роты Алексею Пяткову понадобился помощник. Этим помощником и стал Евгений Ануфриев.

Женьке и до войны доводилось бывать в Сандунах. Он очень любил это место. После тягот передовой было особенно приятно вновь оказаться в чистой и уютной обстановке, сделать всё что нужно для роты, а затем немного расслабиться. Попариться, помыться и, самое приятное, поплавать в бассейне. В общем, смыть с себя грязь и заботы уходящего года…

Сухиничи

Развивая декабрьское наступление, Красная армия преследовала и громила вражеские полчища уже за сотни километров от столицы. Советское информбюро ежедневно называло крупные населённые пункты, освобождённые от врага.

Но войска вермахта отчаянно сопротивлялись. Они спешно создавали крупные узлы обороны, подкрепляя их свежими силами. К концу 1941 года такой узел образовался в районе Сухиничей Калужской области. Здесь, в зоне действия 10-й армии Западного фронта, оказалась заблокированной фашистская дивизия, на помощь которой с разных сторон спешили подкрепления.

В Сухиничах сходилось три железных и восемь грунтовых дорог. Они вели на Вязьму, Смоленск, Рославль, Брянск, Белёв, Тулу, Калугу. Овладев этим узлом, 10-я армия и весь Западный фронт значительно улучшали базирование своих войск и маневрирование их силами.

Высшее гитлеровское командование хорошо понимало значение Сухиничей и не хотело терять этот стратегически важный объект. 216-й пехотной дивизии генерала фон Гильза, закрепившейся там, была поставлена задача любой ценой удерживать город. Бои за Сухиничи приняли затяжной и напряжённый характер.

На тот период город представлял собой осаждённую крепость, которую гитлеровцы ни при каких условиях не собирались сдавать. Более того, они готовились, перебросив дополнительные силы из Жиздры (в том числе две дивизии из Франции), внезапным ударом пробить 60-километровый коридор и деблокировать Сухиничи, сохранив город в своих руках.

Потеря Сухиничей лишала немцев важной базы, а с перехватом войсками Западного фронта железной дороги Вязьма – Брянск нарушалась оперативная связь двух основных группировок врага, действовавших против Западного и Юго-Западного фронтов.

В январе 1942 года ОМСБОН приступил к формированию четырёх лыжных отрядов для проведения диверсионной деятельности на временно оккупированных немцами территориях Жиздринского и Людиновского районов Калужской области, с последующим выходом отрядов к выгоничским лесам Брянской области для связи с действовавшими там партизанами.

Схема комплектования была следующей. Назначались командир и комиссар отряда, после чего объявлялась запись добровольцев. Если список превышал требуемое количество, среди записавшихся производился отсев, чаще всего по физическим данным и медицинским показателям. Окончательный состав отряда утверждался командиром бригады полковником Орловым.

В первом полку командирами отрядов были назначены капитан Николай Васин и старший лейтенант Михаил Бажанов, во втором – капитан Никита Горбачёв и старший лейтенант Кирилл Лазнюк. Замполитом к Лазнюку назначили сержанта госбезопасности Михаила Егорцева.

Евгений Ануфриев, успевший повоевать под началом того и другого, без особых раздумий записался к ним в отряд. Это же сделали и другие проверенные в боях красноармейцы его роты. Таким образом, первая рота вошла в отряд Лазнюка почти в полном составе.

Медицинский осмотр лазнюковцев проводили военврач второго батальона Илья Давыдов и назначенный военфельдшером во вновь созданный отряд Алексей Молчанов. Увидев знакомые лица, Давыдов не преминул заметить присутствующему на медосмотре командиру подразделения:

– Как же заметно все возмужали и повзрослели!

– Что есть, то есть, – согласился Кирилл Захарович.

И всё-таки у докторского стола многие волновались, как дети. Побаивались, как бы кого-либо не исключили из списков формируемого отряда.

Валерий Москаленко, сняв гимнастёрку, стоически переносил холод. Он был здоров, но Давыдов всё же задал обязательный вопрос:

– Жалобы есть?

– Что вы, что вы!

– Можете одеваться.

Валерий медлил. Военврач не сдержал улыбки, заметив, как он, вытянув голову, словно студент на экзамене, смотрел то на него, то на командира, пытаясь угадать по лицу, какую ему поставили «отметку». Хитровато сощурившись, старший лейтенант Лазнюк сказал:

– Одевайтесь, пойдёте.

К столу шагнул Николай Худолеев.

– Тоже пойдёт. Боксёр и снайпер, – заключил командир.

Один за другим подходили к столу – Соловьёв, Паперник, Лягушев, Захаров. Против фамилии каждого доктор писал по-латински «здоров», а старший лейтенант Лазнюк давал свою аттестацию:

– Орёл! Можете одеваться.

Дешин, как обычно, был немного бледным, в связи с чем его осмотр затянулся.

– Кожа у меня такая… – взмолился боец. – Вы же знаете!

– У него частенько случается так, – подтвердил Молчанов. Пока шёл осмотр, он параллельно что-то записывал в свой блокнот.

– Ну вот и военфельдшер знает! – обрадовался Евгений.

Лазнюк, сдерживая улыбку, посмотрел на своего замполита Михаила Егорцева.

– Дешин не подкачает, – поддержал Михаил Тимофеевич. – Он отлично действовал против танков. К тому же туляк. А туляки – народ стойкий.

Подошла очередь Ануфриева. От зоркого взгляда военврача не ускользнуло его давнее увечье.

– А это что такое? – округлил глаза Давыдов. – Как он вообще попал в войска?

Но все, включая Лазнюка, были уже в курсе дела.

– Ну, что случилось, то случилось, Илья Юльевич, – миролюбиво прокомментировал Кирилл Захарович. – Перехитрил он всех на медкомиссии. Зато бравый вояка! А ещё специалист в топографии. Стрелок опять же отличный.

– Вот мне и интересно, как он умудряется стрелять? Ведь у него почти нет трети фаланги указательного пальца.

– Средним приспособился, – признался Ануфриев.

– Странно, – покачал головой Давыдов. – Ну, если командир роты не возражает…

– Пиши-пиши, Илья Юльевич. Всю ответственность беру на себя.

Вскоре отряд Лазнюка был укомплектован. Списочная численность диверсионного подразделения составила 80 человек. Большое внимание уделялось вооружению и экипировке омсбоновцев.

Каждому выдали лыжи и белый маскхалат. На ноги – валенки. Вот только крепления на лыжах для валенок были неудобные. На это обратили внимание многие, но делать нечего, приходилось приспосабливаться.

Под маскхалатами были тёплые цигейковые куртки, но, что удивительно, гражданского образца, однотонные, чаще всего тёмно-синего цвета. Из ближнего круга знакомых Ануфриева лишь Володе Аверкину досталась клетчатая куртка. Многие обращали внимание на необычный рисунок Володиного полушубка, но на предложение обменять его на обычный с «доплатой» в виде шоколада или консервов Аверкин отвечал неизменным отказом, поскольку необычная расцветка позволяла быстро находить свою куртку среди других.

Основным оружием омсбоновцам служили карабины. Как укороченный вид винтовки, они были удобнее при передвижении на лыжах. Полагающийся к карабину боекомплект составлял 240 патронов. Имелись в отряде и несколько автоматов ППД. Казалось бы, спецподразделение – и автоматы должны быть у каждого. Но ввиду острой нехватки этого вида оружия в войсках обеспечить каждого омсбоновца автоматом не представлялось возможным. Да и те, что имелись, достались обходными путями.

Ануфриев помнил, что поначалу автомат на весь полк вообще был только один. Его доверили чемпиону страны по стрельбе младшему лейтенанту Ивану Черепанову, который ходил по подразделениям, объясняя устройство ППД, а некоторым, но далеко не всем, даже разрешал подержать его в руках.

Позднее командование ОМСБОНа вступило в «частную сделку» с директором одного из предприятий. Он обратился в бригаду с просьбой о выделении людей для пристрелки автоматов. В ответ ему было выдвинуто условие: за каждую тысячу пристрелянных автоматов двадцать единиц передаются на баланс бригады. С этого момента монополия Черепанова на ППД закончилась.

Комичная ситуация возникла при получении первой партии автоматов. На ящиках чёрной краской было выведено: «Московская фабрика металлической игрушки».

– Ну, теперь поиграем! – смеялись бойцы.

В общем, на момент отправки отрядов во вражеские тылы автоматов катастрофически не хватало. Боекомплект везунчиков, которым всё-таки достались ППД, составлял шесть барабанов по 73 патрона в каждом.

Ну и какой диверсант без взрывчатки? Восемь-десять килограммов тола, по шесть гранат – обязательное удовольствие.

Таким образом, каждый боец, отправлявшийся в командировку, был навьючен как мул. Кроме боевого снаряжения, выдавался десятидневный запас продовольствия: консервы, концентраты, сухари, сахар. А ещё санпакет, финка, котелок, фляжка…

Понятное дело, иметь при себе документы во время выполнения задания диверсантам-разведчикам не полагалось. В одежде у каждого были зашиты небольшие справочки, предъявление которых в случае необходимости позволяло подтвердить свою принадлежность к Красной армии.

– Расписок не выдаю, всё равно вам их некуда девать, – поговаривал старшина, принимая у бойцов на хранение документы и кое-что из личных вещей.

Перед отправкой отряда командование организовало тактическое учение «Взрыв моста и ведение боя с превосходящими силами противника». Тренировка проводилась в условиях, максимально приближённых к боевым. Занятие позволило сделать вывод, что подразделения готовы к успешному выполнению стоящих перед ними боевых задач.

Бить оккупантов в их же тылу мечтали если не все, то большинство омсбоновцев. Не случайно количество добровольцев превышало требуемые нормы раза в два. Некоторые особо расторопные при удобном случае обращались непосредственно к руководству бригады с просьбой отправить их на задание.

Накануне убытия отрядов из Москвы в расположение второго полка, дислоцировавшегося в соседнем с Белорусским вокзалом здании, наведался командир бригады полковник Орлов.

– Почему у вас так шумно? – спросил он, едва переступив порог.

На лице дежурного появилась улыбка.

– Отправляем две роты, товарищ полковник, а ехать просится весь полк.

Михаил Фёдорович вскоре и сам в этом убедился. Первый такой желающий перехватил Орлова прямо на лестнице. В его голосе одновременно звучали решимость и отчаяние:

– Товарищ полковник! Красноармеец Строков. Разрешите обратиться! – И, не давая комбригу ответить, выпалил: – Прошу зачислить меня в роту, убывающую на боевое задание!

При всей серьёзности момента Орлов едва сдержал улыбку и как можно строже ответил:

– Во-первых, отряды уже сформированы. Во-вторых, разве вы не знаете, что положено обращаться по команде?

Известный в батальоне радист несколько сник и торопливо, словно боясь, что его уже больше не будут слушать, затараторил:

– Я подавал. Но пока до вас дойдёт по команде, они уедут. Пошлите меня, товарищ полковник, – прибавил он с мольбой в голосе.

Но Орлов был непоколебим:

– Ничего страшного, поедете чуть позже с другими отрядами. А пока занимайтесь по распорядку.

Ещё несколько раз в длинных коридорах здания то робким, то грозным «разрешите обратиться» останавливали Михаила Фёдоровича его подчинённые. В эти январские дни бойцы, остававшиеся в расположении части, по-доброму завидовали тем, кому вскоре предстояло сесть в машины и отправиться в сторону фронта.

Организация и координация заброски подразделений ОМСБОНа в тыл противника легла на плечи комиссара бригады капитана госбезопасности Максимова и заместителя командира бригады полковника Третьякова. Именно они должны были договориться с командованием 10-й армии о месте и времени перехода советских диверсантов через линию фронта.

Тому, что участком для проникновения на занятую врагом территорию избрали именно район наступления 10-й армии, способствовали по крайней мере два обстоятельства. Во-первых, действовавшая на левом фланге Западного фронта 10-я армия глубже других вклинилась в расположение группы фашистской армии «Центр», и поэтому здесь был кратчайший путь в тыл врага. Во-вторых, переход облегчался отсутствием сплошной линии фронта и укреплённых полос.

Первым предстояло выехать отряду капитана Васина. Отряд в количестве 77 человек покинул расположение бригады 12 января. Перейдя в тыл противника, васинцы должны были пройти через Жиздру к Брянску, затем в Рославль и Кричев. На всём пути им предстояло подрывать мосты, дороги, нарушать другие коммуникации противника, включая связь.

Спустя два дня вслед за ними выехали остальные. Подразделение Горбачёва по численности было таким же, как и у Лазнюка. Отряд старшего лейтенанта Бажанова насчитывал 77 бойцов. Таким образом, общий людской ресурс, задействованный ОМСБОНом в предстоящих операциях, составил 314 человек.

Перейдя через линию фронта, отряды Горбачёва, Лазнюка и Бажанова должны были, растворясь в районе Вязьма – Дорогобуж, так же как и васинцы, заниматься нарушением коммуникаций противника, разрушением железных и шоссейных дорог, мостов, уничтожением обозов и мелких групп противника.

14 января стоял 30-градусный мороз. Бойцам было не привыкать в такую погоду передвигаться на машинах с открытым верхом, поэтому по Калужскому шоссе, как водится, ехали с песнями. Но с каждым километром при виде следов фашистских преступлений веселье стихало, а ненависть к врагу усиливалась. О расправах гитлеровцев над советскими людьми во время коротких остановок рассказывали и местные жители.

По их свидетельствам, наведение немцами нового порядка в захваченных населённых пунктах обычно начиналось с постройки виселиц. Затем оккупанты переходили к террору и грабежам, а неподчинявшихся вешали и расстреливали. В качестве устрашения фашисты не снимали повешенных по нескольку дней и даже недель. Так же они поступали и с расстрелянными, запрещая жителям под страхом смертной казни подходить к трупам.

Оккупанты грабили, подвергали насилию и изгоняли из жилищ стариков, женщин и детей. Люди вынуждены были селиться в землянках, в лесу или просто под открытым небом. Фашисты среди белого дня раздевали и разували первых встречных, в том числе и детей. Жестоко расправлялись со всеми, кто пытался оказывать сопротивление. В одной деревне колхозница, возмутившаяся, что у неё отняли последние продукты питания, была ранена из автомата. Когда она принялась кричать и проклинать фашистов, называя их бандитами и грабителями, её добили, после чего расправились с остальными жителями деревни.

Двенадцатилетняя девочка поведала, как два немецких солдата ворвались в их дом и убили почти всех, кто в нём находился.

– В доме, кроме меня, были мама, мой братишка, дядя, бабушка и тётя с ребятишками. Дети сидели в углу. Дядя болел. Немцы приняли его за раненого красноармейца, вытащили на улицу и расстреляли. Бабушка умоляла пощадить их ради детей… её тоже вытолкали на улицу и застрелили прямо у порога. Затем из дома выбросили маму. Она споткнулась об убитых, зарыдала, и её тоже убили. Тётя отбежала в сторону, в неё выстрелили, она упала. Кровь залила ей весь левый бок. Немцы дождались, пока она перестанет шевелиться, и ушли…

Издевательства над жителями фашисты часто сопровождали пьяными оргиями. Целью особого внимания оккупантов в такие моменты становились девушки и молодые женщины. Врываясь в дома, они насиловали их прямо на глазах родных и детей, глумились над поруганными, а после зверски расправлялись с ними. Некоторых уводили с собой. Из одной деревни забрали нескольких женщин, разлучив их, несмотря на их мольбы, с малолетними детьми. Позднее трупы женщин нашли изуродованными в лесу.

В одном селе немцы изнасиловали 25-летнюю мать троих детей, находившуюся на последнем сроке беременности. После изнасилования ей перерезали горло, штыками обезобразили тело. Там же оккупанты расстреляли 13-летнего мальчика и вырезали на его лбу пятиконечную звезду.

В одном из сёл гитлеровцы, связав 17-летнюю девушку, приказали её матери обложить дочь соломой и зажечь. Мать упала в обморок. Тогда фашисты сами обложили девушку соломой и подожгли. Очнувшаяся от обморока мать бросилась в огонь и вытащила из него дочь. Гитлеровцы забили мать прикладами, а дочь застрелили. Потом обеих бросили в огонь.

Убийство детей для подонков тоже являлось своеобразной забавой. Малышей и подростков привязывали к деревьям и устраивали живой тир. 12-летнего Володю Ткачёва изрешетили пулями, открыв по нему стрельбу из автоматов. После этого, войдя в раж, головорезы открыли беспорядочную стрельбу по окнам домов. В другой деревне фашисты убили двухлетнего ребёнка за то, что своим плачем он мешал им спать. В другом месте за это же немецкий офицер убил младенца, размозжив его голову о стену.

Конечно же, особые зверства применялись к пленным бойцам Красной армии. Им выкалывали глаза, отрезали носы, уши, раздевали донага на морозе, обливая водой, превращая в замёрзшие статуи. После ухода немцев местные жители находили окоченевшие трупы советских солдат – раздетых, обезображенных, со вспоротыми животами, разможжёнными головами… Одного из раненых красноармейцев немцы привязали к двум танкам и разорвали на части.

«Уничтожь в себе жалость и сострадание, – говорилось в фашистской памятке солдату, – убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, – убивай, этим ты спасёшь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семье и прославишься в веках».

Сотни изнасилованных женщин и девушек, невинно убитых стариков и детей, замученных пленных красноармейцев, тысячи сожжённых домов – такой кровавый след оставили изверги, хозяйничая на чужой земле.

Для убывающих в немецкий тыл услышанное стало суровой школой ненависти.

Колонна, миновав Московскую область, углубилась в Тульскую. Саму Тулу застали более или менее целой.

На выезде из города за машинами побежали местные мальчишки. Пришлось остановиться. Дали им кое-что из сухпайков, расспрашивали о недавних событиях. Было очень холодно. Один пацан обратил внимание, что Гудзенко, оставивший в кузове рукавицы, дышит на руки, пытаясь их согреть.

– Дяденька! А ты руки сунь в рукава. Теплее, чем в варежках, будет, – посоветовал пацан. Многие потом воспользовались этим советом видавшего виды подростка.

За Тулой глазам проезжающих предстал снежный пустырь, посреди которого торчали две трубы.

– На этом месте посёлок был с красивыми домиками, – с горечью сказал туляк Женя Дешин.

Сровняв с землёй посёлок, немцы не смогли взорвать только трубы – так крепко они были построены.

В Щёкино к машине, в которой ехали Гудзенко, Ануфриев, Паперник и другие, подошёл старик, попросил закурить. Одет он был в лохмотья из овчины, в глазах – оцепенение. Посетовал, что немцы забрали всё.

– Сначала стали отбирать коров, потом свиней, потом за хлеб взялись. Полы во всех домах выдрали на блиндажи. А ведь кругом лес. Так нет же, за полы взялись. Курятину любили, ух как! Как курицу увидят, так цоп её – и в котелок. Водки достанут и лопают…

Сколько таких историй выслушали бойцы, ещё не доехав до пункта назначения. Каждый из них буквально зверел при одной мысли о встрече с выродками, гордо именующими себя представителями арийской расы.

Наконец прибыли в Козельск. Город встретил скоплением машин на вокзале и масштабными разрушениями. Следов пожаров не наблюдалось, и это было странно.

После небольшой передышки направились в сторону Сухиничей. Однако дальше двигаться колонной стало небезопасно – усилились налёты немецкой авиации. Ведущие к фронту дороги обстреливались почти непрерывно, поэтому сначала расстояние между машинами увеличили до 500 метров, а потом и вовсе высадили бойцов. Оставшийся путь им предстояло проделать на лыжах.

При высадке из машин выяснилось, что один из лыжников забыл маскхалат. Это было ЧП. Продолжать путь с отрядом он уже не мог, поскольку демаскировал подразделение. Горе-воину предстояло вернуться в расположение бригады, где его, скорее всего, ждал суд военного трибунала. Никто ни в ком до конца не был уверен: а вдруг боец умышленно оставил средство маскировки? Могло быть и такое.

Чем закончилась история с нерадивым военнослужащим, Женя Ануфриев так и не узнал.

При подходе к деревне Рядики лыжники обратили внимание на странное скопление вооружённых людей. Приняв меры предосторожности, провели разведку, результаты которой вызвали общий восторг: подозрительными людьми оказались бойцы отряда Дмитрия Медведева, возвращавшиеся в Москву после четырёхмесячного пребывания во вражеском тылу.

Взаимной радости однополчан не было предела. Да и сама встреча носила обоюдовыгодный характер. Одни соскучились по невраждебной обстановке, широкому кругу общения, нормальным условиям быта; другие как можно больше хотели узнать о премудростях ведения партизанской войны. Для готовившихся перейти линию фронта со специальным заданием это общение стало своеобразным ликбезом.

Расположившись в избах, омсбоновцы до ночи делились впечатлениями. Евгению особенно легла на душу история о спасении командира отряда «Митя» именитым боксёром Николаем Королёвым.

В ходе одной из операций в районе Клетни Брянской области партизанское соединение Дмитрия Медведева попало в окружение.

– Королёв неотлучно находился с командиром, – вещал рассказчик. – Уж такая у него была обязанность. Если Коля с командиром – все спокойны: с Медведевым ничего не случится. Так и в этот раз. Они засели за поваленным деревом, откуда Медведев руководил отходом основных сил. Как только партизаны проследовали по лесосеке в сторону опушки, где планировалось организовать оборону, немцы сосредоточили огонь на позиции, занимаемой Медведевым и Королёвым. Минные осколки и пули впивались в ствол, за которым залегли командир и его адъютант. Пришло время отходить и им. Николай остался прикрывать отход командира. Убедившись, что Медведев добрался до лесополосы, Королёв двинулся за ним. Рассказывал, будто и сам удивился, что добежал без единого ранения. А вот командиру не повезло – его всё-таки достала немецкая пуля. Николай взвалил его на спину и понёс, благо силушки у нашего чемпиона – хоть отбавляй. Прошли с километр и вдруг слышат сзади: «Хэндэ хох!» Опустив командира на снег, Королёв поднял руки и пошёл «сдаваться». Два эсэсовца держали партизан на прицеле, а третий разоружил Королёва. Подвели к блиндажу. Офицер спустился вниз, видимо, к рации. В этот момент Королёв резко развернулся и двумя коронными ударами вырубил обоих конвоиров. Те рухнули как подкошенные. А через мгновение в блиндаж полетела граната, похоронившая всех, кто там находился. Всё произошло в считаные секунды. После чего Николай спокойно вернулся к командиру, снова взвалил его на плечи и через несколько часов доставил в отряд.

– Вот это герой! – восхищались слушатели. – Это по-нашему, по-омсбоновски!

Так элитное воинское соединение, ставшее родоначальником спецназа, начинало обрастать невыдуманными легендами.

Попрощавшись наутро с медведевцами, отряды двинулись дальше. То, что зима выдалась снежная, было на руку боевым лыжникам, поскольку способствовало их скрытному передвижению в полной боевой экипировке, тогда как регулярные части перемещались только по дорогам-большакам, где нередко попадали под обстрелы или бомбёжки немецкой авиации.

О плачевных последствиях одного такого налёта омсбоновцы узнали совсем скоро. По дороге в штаб 10-й армии машину, в которой ехали Максимов и Третьяков, обстреляли с воздуха. Немецкий лётчик прошил командирский «бьюик» пулемётной очередью, но комиссар и военком успели выскочить. Как это часто бывало, фашистский самолёт совершил разворот и продолжил атаку. В результате полковник Третьяков погиб на месте, а смертельно раненный комиссар вскоре скончался в госпитале.

Их знали как замечательных людей и прекрасных командиров. Алексей Алексеевич Максимов был человеком редкого обаяния. Живой, энергичный, остроумный, он был душой бригады. Иван Максимович Третьяков, бывший преподаватель Высшей пограничной школы, тоже был одним из тех людей, которых уважали не за должность, а за человеческие качества. Их гибель стала большой потерей для всего личного состава ОМСБОНа.

По имеющимся данным, штаб 10-й армии находился в селе Меховое. Однако, прибыв туда, из командования армии омсбоновцы застали на месте только начальника разведотдела полковника Колесова – передовой командный пункт армии к тому времени перебазировался в Охотное.

Колесов посоветовал переходить в тыл врага самостоятельно. Сказал, что помощь оказать не сможет, почему – не объяснил. Из трёх командиров только Бажанов внял этому совету и увёл своих бойцов на Думиничи. Остальные решили непременно встретиться с командармом.

Чтобы добраться до Охотного, потребовалось обойти занятый фашистами город Сухиничи. Мимо него проходили ночью. Отряды вёл замполитрука первой роты Лазарь Паперник. Полная луна светила мягко. Лыжи бесшумно скользили по снегу. Некоторые бойцы тащили на верёвках санки с вещевыми мешками и ящиками с боеприпасами. Один из взводов вёз до отказа нагруженную волокушу.

Ануфриев во время марша успел побывать как в головном, так и в боковом дозоре. Вокруг то и дело взмывали немецкие ракеты. Евгений думал, вот-вот их заметят и откроют огонь, но обошлось.

Совершив 15-километровый марш, отряды Горбачёва и Лазнюка достигли Охотного. По прибытии в село оба командира сразу направились к генералу Голикову. У них не было и тени сомнения, что к помощи в выполнении специального задания Центра в штабе армии отнесутся самым серьёзным образом, и вопрос переброски отрядов решится без промедления.

Командирская изба была не топлена, генерал сидел в тулупе. Вместе с ним находились член Военного совета армии бригадный комиссар Николаев, начальник штаба генерал-майор Любарский, бригадный комиссар Вяземский и начальник разведотдела Колесов, успевший каким-то образом опередить отряды.

Командарм пригласил Горбачёва и Лазнюка к столу, развернул перед ними карту и, не в пример Колесову, откровенно объяснил обстановку:

– Вот, смотрите, товарищи. Здесь проходит линия фронта. Но она достаточно условная, поскольку ситуация меняется ежедневно. Немцы цепляются за каждый клочок земли. А Сухиничи вообще для нас и для них стали камнем преткновения. Противник прорвал фронт на участке Думиничи – Брынь, намереваясь соединиться со своей группировкой, обороняющей Сухиничи. Армия оказалась в трудном положении, фронт её сильно растянулся. Людские потери колоссальны. Некоторые батальоны у нас насчитывают по сорок-шестьдесят активно действующих бойцов.

Филипп Иванович остановил взгляд на представителях ОМСБОНа, пытаясь уловить их реакцию на свои слова, а затем подвёл итог:

– Поэтому в связи со сложившейся обстановкой решено ваши отряды временно оставить в распоряжении моей армии. Вы пока будете действовать здесь, в ближнем тылу немцев. Когда ситуация стабилизируется, мы перебросим вас по назначению.

Оказалось, что своё решение Голиков уже успел согласовать с Москвой. Лазнюку и Горбачёву оставалось только подчиниться приказу.

Вернувшись от командарма, Лазнюк был хмур.

– В чём дело? – спросил Егорцев.

– Отменяется наш переход через линию фронта, Михал Тимофеич, – не сразу ответил Лазнюк. – Вместе с горбачёвцами поступаем в распоряжение командира 328-й дивизии полковника Ерёмина. Будем вести бои здесь.

– Да-а-а… – протянул Егорцев.

Ему как замполиту было не с руки критиковать приказы командования даже один на один с руководителем отряда. А сказать хотелось многое. И то, что общевойсковые операции не их специфика, что каждый из бойцов – штучный товар и бросать их в открытый бой – верх безрассудства. Да и нужны ли были слова? Всё это Лазнюк знал и сам. Скорее всего, именно этим объяснялось его подавленное состояние.

– Какая конкретно поставлена задача, Кирилл Захарыч?

– Пока прибыть в Гульцово, где базируется штаб 328-й дивизии. С утра выдвигаемся. Вместе с горбачёвцами. А там уже слово за комдивом. – Лазнюк отхлебнул из кружки остывший чай и продолжил: – А сейчас спать, Тимофеич. Проконтролируй, чтобы бойцы как следует отдохнули, нам завтра силы ох как понадобятся.

Омсбоновцы рвались в бой с врагом, поэтому не восприняли новый приказ как что-то неприемлемое. Вопрос стоял в другом: их первоначальная подготовка носила специфический характер. А тут, со слов командиров, им предстояло «внезапными атаками, короткими, но быстрыми кинжальными ударами вынуждать противника останавливать наступление и заставлять его переходить к обороне».

К чести командующего 10-й армией следует отметить, что он прекрасно понимал истинное предназначение бойцов-лыжников и отдавал должное их умению и выучке. Поэтому приказал командиру 328-й стрелковой дивизии полковнику Ерёмину довооружить омсбоновцев станковыми пулемётами и использовать личный состав в основном для нанесения ударов по тылам и флангам прорвавшихся войск, запретив бросать в лобовые атаки.

Жаль только, что в итоге всё это осталось благим пожеланием. В плане вооружения лыжники даже потеряли, сдав по приказу командования на склады инженерного имущества имевшиеся у них в наличии подрывные и зажигательные средства. Для ведения боевых действий оставались только ручные пулемёты, гранаты, карабины и несколько автоматов. Ну а вместо внезапных ударов спецназовцам было суждено вести затяжные бои, в которых фланговые атаки мало чем отличались от лобовых.

В Охотном Ануфриев с несколькими товарищами расположились в доме крепкого старика в огромной белой папахе. Хозяин оказался на редкость душевным человеком: накормил бойцов дымящейся деревенской картошкой. Они угостили его концентратами.

Как оказалось, дедуля бил немцев ещё в Первую мировую. Разговорились, и он поведал много интересного из своего прошлого.

– Осенью 1913 года я был призван на военную службу, а в январе 1914-го прибыл в Симбирск, в 163-й пехотный Ленкоранско-Нашебургский полк.

– Ух ты! И как ты это выговариваешь, дедуля? – восхитился Юра Левитанский.

– Ну а как же, на всю жизнь запомнил. Но помню и как тяготило тогда рабское положение солдат. Мы же были полностью бесправны. Например, сидим в помещении взвода, занимаемся своими делами. Взводный унтер-офицер ни с того ни с сего как гаркнет: «Челаек!» По этой команде надо было всё бросать и моментально мчаться к нему. Если кто-то замешкался, следовало наказание. Он мог заставить нас приседать или ходить гусиным шагом столько времени, сколько ему вздумается. Кто не испытал гусиного шага, тому трудно понять, как это унижает человека…

– Дед, а царя приходилось видеть? – любопытствовал Левитанский.

– Было дело. В 1915 году, в Одессе, весной, как сейчас помню. Наш корпус специально отозвали с фронта для встречи с государем. Так вот, представьте, огромная площадь, на одной стороне войска, на другой – «верноподданные». В середине легковая машина, около неё мальчик, царский сынок, стирает перчаткой пыль с капота. Царь идёт по фронту, музыка, «Ура!».

Я стоял на правом фланге роты в первом ряду… На меня царь не произвёл впечатления, о встрече с ним мы вскоре забыли. А вот военные операции не забудешь. Помню Брусиловское наступление в 1916-м. Австрийские армии разбиты – миллион убитых и раненых. Мы после большого сражения идём во втором эшелоне по равнине, усеянной разлагающимися трупами. Страшная картина!

– А с газовыми атаками сталкивались? – включился в разговор Гудзенко. – Я читал одну такую историю, когда наши после применения немцами газов поднялись в атаку и, отхаркиваясь кусками лёгких, пошли на врага. Ее ещё назвали «атакой мертвецов».

– Про такое не ведаю, врать не буду. А с газами ихними дело имели. Немцы травили нас цианом, а это очень лёгкий газ. Чтобы он не рассеивался, сверху пускали тяжёлый газ, который придавливал циан к земле. А у нас винтовок-то – и тех не хватало, что уж говорить о противогазах. Люди гибли целыми полками и дивизиями. Но голь на выдумку хитра – наши солдаты приспособились стрелять в газовое облако, пробивать в нём дыры, через которые циан уходил вверх. Второй способ был ещё проще: жгли костры – тёплый воздух, как известно, стремится вверх, и циан вместе с ним. Но немцы тоже не дураки, днём они обстреливали наши окопы, не давая спать, а ночью проводили по три, а то и четыре газовые атаки. Первая, вторая волна проходили без особых результатов, но к утру люди уставали, засыпали и уже не просыпались…

– А если сравнивать тех немцев с сегодняшними, есть разница? – Семён практически сформулировал вопрос, который интересовал каждого.

– Теперешняя война мало чем отличается от той, только техника получше, оружие поубойнее, а немцы всё те же, такие же жестокие и коварные. Я помню, как они подличали. Иногда под видом братания заманивали в плен. Нашим только посули выпивку или жратву, они и рады. А немцы – хитрые гады, цап – и ваши не пляшут. Потом доказывай, что ты не перебежчик. А за измену солдата его семья, между прочим, лишалась пайка и подвергалась всеобщему осуждению. Что до жестокости, то прекрасно помню, как во время атак немцы выставляли перед собой щит из женщин и детей. Как насильничали, грабили, издевались. Всё это было. Всё это есть и сейчас. Но одно скажу: бить их можно! И нужно! Так что вы, сынки, уж не подкачайте.

– Не изволь сомневаться, старик! – сказал за всех Гудзенко. – Вдарим так, что мало не покажется!

– Вот и славно, – успокоился дед. – Другого ответа я и не ожидал.

Много в этот вечер узнали омсбоновцы от живого свидетеля прошлой войны. Как будто через этого деда к ним обратились солдаты минувшей эпохи.

Кишеевка

В Гульцово прибыли утром 20 января. Командование дивизии размещалось в более комфортных условиях, нежели командование армии. Пётр Антонович Ерёмин принял Горбачёва и Лазнюка в чистой, светлой, отапливаемой избе, устланной вязаными дорожками. На стоящем посередине комнаты столе была разложена карта. Кроме комдива в избе находились ещё несколько представителей командного состава дивизии.

Ерёмин представил им вновь прибывших:

– Это командиры двух лыжных отрядов: капитан Горбачёв и старший лейтенант Лазнюк. Прошу любить и жаловать. – Лазнюк с Горбачёвым переглянулись, но ничего не сказали. – Лыжники переданы нам в помощь до нормализации ситуации с прорывающимися к Сухиничам немецкими частями. А проще говоря, пока мы не погоним эти части с наших рубежей. Позволить им дойти до Сухиничей категорически нельзя. Вы понимаете, что в случае деблокировки города о дальнейшем продвижении 10-й армии можно будет забыть, а это дестабилизирует ситуацию на фронте в целом. Поэтому так важно отбросить противника как можно дальше от Сухиничей.

По имеющимся сведениям, на соединение с засевшей в Сухиничах 216-й пехотной дивизией фон Гильза через наши позиции движутся 208-я пехотная и 18-я танковая дивизии вермахта. Им уже удалось захватить районный центр Думиничи и несколько близлежащих деревень. Командармом Голиковым поставлена задача во что бы то ни стало удерживать рубеж Хлуднево – Гульцово – Брынь. Согласно последним разведданным, передовые части противника заняли находящийся неподалёку населённый пункт Кишеевка. Эта деревня располагается на возвышенности, поэтому наш штаб в любой момент рискует оказаться под обстрелом. – Полковник Ерёмин сделал небольшую паузу, оглядел собравшихся и твёрдо сказал: – В связи с этим слушайте боевой приказ. Частями 1105-го стрелкового полка при содействии приданных нам лыжных команд в ночь с 21 на 22 января овладеть Кишеевкой. Общее командование операцией возлагаю на начальника оперативного отдела штаба дивизии капитана Горшкова. Вопросы есть?

– Разрешите, товарищ полковник! – не замедлил воспользоваться предложением Лазнюк.

– Слушаю вас, – неохотно отозвался комдив.

– Имеются ли разведданные о силах противника, засевшего в Кишеевке?

Было заметно, что вопрос старшего лейтенанта застал Ерёмина врасплох. Помедлив немного, он ответил:

– Эту информацию вам предоставит руководитель операции. Если вопросов больше нет, приказываю приступить к подготовке и выполнению задания!

– Есть! – хором ответили подчинённые.

Ануфриев никогда не завидовал командирам, потому что на них лежала громадная ответственность. Неправильно принятое решение на войне не только грозило проигранной битвой, но и неизбежной гибелью личного состава. Брать на себя ответственность за судьбы людей решался не каждый. По крайней мере, Евгений не относился к тем, кто готов был влезть в шкуру командира. Быть рядовым бойцом всё-таки проще: за тебя думают, знай воюй.

Он по-доброму сочувствовал Кириллу Захаровичу, ему действительно было непросто. С одной стороны, Лазнюк не мог не подчиняться приказам командования, с другой – всё внутри него противилось недооценке уровня подготовки омсбоновцев и важности той миссии, которая была изначально на них возложена.

Тон не совсем корректному отношению к отрядам ОМСБОНа, конечно же, задавал комдив Ерёмин, называя спецназовцев просто «лыжниками», а их диверсионные группы – «лыжными командами». Что это – неумышленные оговорки или намеренное пренебрежение? Понять было трудно. Только его отношение передавалось и остальным.

«Ладно, – думал Ануфриев, – в бою мы вам покажем, какие мы лыжники». Он был уверен за ребят, как за себя самого. Каждый из них действительно стоил десятерых.

После обсуждения с Горшковым плана предстоящей операции Лазнюк объявил личному составу:

– Выступаем завтра в ночь. Пойдут первый и второй взводы. Прошу подготовить боеприпасы, проверить исправность оружия и как следует отдохнуть.

Он умолчал о том, что ввиду отсутствия достоверных данных о численности вражеского гарнизона, засевшего в Кишеевке, на общем совещании командиров договорились провести накануне наступления разведку боем. Осуществить её было поручено горбачёвцам, так что отряду Лазнюка в каком-то смысле повезло: осталось больше времени на отдых.

– В бой берём только самое необходимое, всё лишнее оставляем по местам расквартирования, – продолжал давать указания Кирилл Захарович. – Ответственными за подготовку боевой группы назначаю комиссара отряда и его заместителя.

21 января отряд Горбачёва вернулся с задания в 14.00. В результате учинённого омсбоновцами в Кишеевке переполоха удалось выяснить, что немцев в деревне не так уж и мало – до 300 солдат и офицеров. Все вооружены до зубов, в основном автоматическим оружием, а также миномётами.

– Однако… – поцокал языком Кирилл Захарович.

– Но есть и слабые места, – лукаво прищурился Горбачёв. – Численность и вооружение – это одно, но по такой погоде в летней форме особо не повоюешь.

Оказывается, боеготовность вражеских войск была заметно подорвана повальным гриппом и обморожениями, вызванными отсутствием тёплой одежды.

– Не по нутру им наши морозы, – подмигнул Никита Семёнович. – Когда мы подходили к Кишеевке, вся деревня кашляла.

– Это, конечно, меняет дело, но ненамного, – справедливо заметил Лазнюк. Он привык учитывать все факторы, и новость о заболевших немцах не была лишней, вот только численность вражеского гарнизона всё равно велика. – Пожалуй, выбить-то их будет трудновато. Но попробовать можно.

Атаковать договорились в 2.00. Перед этим пушкари обещали провести артподготовку.

Окончательный план операции выглядел следующим образом. Отряду Лазнюка ставилась задача зайти с тыла и овладеть южной окраиной деревни. Отряд Горбачёва и батальон 328-й стрелковой дивизии должны были атаковать с фронта.

Батальон трудно было назвать батальоном, потому что он насчитывал не больше 40 бойцов. Тем не менее общая численность атакующих не лишала их шанса на победу.

Ночь была тёмная. Мела метель. Атакующие приблизились к деревне метров на 300 и залегли в снегу. Слово было за артиллеристами. Однако в условленное время артподготовка не началась. Ждать не имело смысла, и отряды начали наступление.

Как только группы Горбачёва и Горшкова подошли на 50–60 метров к крайним домам, хаты вспыхнули как свечки, и вокруг стало светло, будто днём. Немцы догадались, что дневным переполохом дело не ограничится, и к очередному нападению русских подготовились заранее. В свете пламени на открытой местности они расстреливали увязающих в снегу красноармейцев, как в тире. «Фоер! Фоер!» – слышалось со стороны засевших в домах фашистов.

Батальон, не выдержав плотного огня, незамедлительно отступил. Горбачёвцы тоже продержались недолго, но всё же успели нанести противнику некоторый урон. Старший сержант Борисевич, уничтожив гранатой пулемётный расчёт, прорвался в тыл обороняющимся немцам, где, сея панику в их рядах, поспособствовал лазнюковцам занять южную окраину деревни. Красноармеец Засосов, будучи раненным в ногу, не оставил поля боя и, прежде чем погиб, успел кинуть гранату в дом, где находилось около десятка вражеских солдат. Из роты Горбачёва также отличились старшие сержанты Свинцов и Минченко, уничтожившие каждый по несколько фрицев.

Но основная схватка развернулась в тылу гитлеровцев, где наступал отряд Лазнюка. Услышав первые выстрелы, лазнюковцы стремительным броском вышли к южной окраине деревни. Здесь немцы тоже применили тактику поджигания домов, но, к тому времени как постройки запылали, отряд уже вёл бой внутри деревни. В дома летели гранаты, а выскакивающие из них фашисты попадали под разящий оружейный и автоматный огонь.

В первые же минуты боя было уничтожено около 30 фашистов. Большинство из них – на счету Лазаря Паперника. Снайперская стрельба была его специализацией. Он и его товарищи винтовками действовали более эффективно, чем их противники автоматами и пулемётами. Конечно, каменные дома служили немцам хорошей защитой, но стоило кому-нибудь высунуться из укрытия или выбежать из дома, как меткие пули Паперника, Худолеева, Ануфриева, Соловьёва, Аверкина и других стрелков разили их наповал.

Зафиксировав чутким ухом пограничника, что стрельба на противоположной стороне деревни стихла, Лазнюк направил туда двоих связных. Вернувшись, бойцы доложили, что батальон и отряд Горбачёва отступили к лесу. Естественно, в сложившейся ситуации противник всю мощь своего огня сосредоточил на зашедшем в тыл отряде.

Положение лазнюковцев ухудшалось с каждой минутой, возникла реальная угроза окружения. Развивать свой первоначальный успех отряд уже не мог, поскольку силы были слишком неравные. А отходить по открытой местности, через поле, под обстрелом противника значило обречь себя на верную гибель. Выход оставался один – с боем прорываться через деревню к своим.

Тактика продвижения омсбоновцев была такова. Если на пути их следования попадался дом, служивший немцам опорным пунктом, его закидывали гранатами, а выбегавших немцев добивали из стрелкового оружия. После этого перебегали к следующему дому. Двигались в основном по правой стороне улицы.

Когда очередной опорный пункт был замечен на левой стороне, туда ринулись помкомвзвода Николай Худолеев с бойцами Головахой и Аверкиным. По ним бил пулемёт, но каким-то чудом они сумели перебежать дорогу, оставшись при этом невредимыми, и подавить огневую точку противника, попутно уничтожив нескольких автоматчиков.

Помкомвзвода и мастер спорта Николай Худолеев в этом бою проявил не только храбрость и навыки спортсмена, но и незаурядную фантазию. Оказавшись в окружении, он принялся блефовать, подавая команды несуществующим подразделениям.

– Первая рота – справа, вторая рота – слева, третья – прямо! Гранаты к бою! Вперёд! – кричал Николай, наводя панику на немцев.

Благодаря этой тактике ему удалось не только выйти из окружения самому, но и вывести с собой четырех бойцов. Присоединившись к группе командира второго взвода лейтенанта Михаила Диденко, они продолжили продвижение.

До окраины деревни оставалось совсем немного, когда Лазнюк заметил, что немцы пытаются сомкнуть перед ними кольцо окружения.

– Егорцев, оставь мне шесть-семь человек, и пробивайтесь с основными силами к лесу! – скомандовал он.

Смельчаки тут же нашлись сами. Сформированный заслон помешал немцам окружить отряд. Несмотря на то и дело вспыхивавшие осветительные ракеты, группа под командованием Егорцева успешно завершила отход.

Лазнюк приказал остававшимся с ним бойцам догонять остальных, а сам принялся прикрывать их отход. Ведя огонь по врагу, Кирилл Захарович не сразу заметил, что в нескольких метрах от него так же методично расстреливает свои обоймы сержант Худолеев.

– Николай, почему не выполнил приказ? – начал было командир, но вражеская очередь прижала его к взрыхлённому снежному покрову.

«Не время сейчас для разбирательств», – решил Лазнюк.

– Отходим, Коля! – окликнул он старшего сержанта.

Оба почти добежали до спасительного оврага у самой кромки леса, но тут в небо взмыла очередная осветительная ракета, и сражённый вражеской пулей Николай Худолеев упал навзничь…

Если кратковременные огневые контакты с противником под Москвой стали для бойцов отряда Лазнюка хорошей школой, которая в первую очередь помогла преодолеть психологический барьер, то бой за Кишеевку был для них, по сути, первым боевым крещением. В этом бою каждый проявил себя геройски. Подводя итоги операции, командир сам удивлялся, говоря своим подчинённым: «Вы будто всю жизнь воевали!» Из уст обычно сдержанного на похвалу командира это звучало как высшая оценка.

В этом бою подразделение уничтожило около ста гитлеровцев. Потери отряда составили семь человек убитыми и столько же ранеными. И хотя это было несоизмеримо меньше, чем у врага, из произошедшего предстояло сделать неутешительные выводы.

Во-первых, настораживали действия командира и бойцов дивизионного батальона, в самом начале боя ретировавшихся в лес. А ведь это не они были приданы для усиления омсбоновцев, а как раз наоборот – отряды ОМСБОНа были даны им в помощь. С логикой такое поведение вязалось не очень.

Во-вторых, из этого боя бойцы вынесли для себя непререкаемую истину: воевать на лыжах категорически нельзя. Невозможно одновременно соблюдать равновесие и вести прицельный огонь! Держать в руках палки и карабин! Странно, что этого им не разъяснили в процессе подготовки.

И третье, что вывели для себя омсбоновцы: нельзя воевать замёрзшим оружием. Об этом бойцов почему-то тоже не предупредили.

Большой опыт приобрели бойцы ОМСБОНа в этом бою. А главное, усвоили некоторые тактические приёмы противника. Убедились, например, что практика поджигания домов при ночных боях за населённые пункты у германских войск была повсеместной. Самой действенной мерой борьбы с этой хитроумной уловкой стало как можно более скрытное приближение к занятым противником позициям, а затем молниеносная атака, что и нашло применение в дальнейшем.

Хлуднево

По возвращении в Гульцово лазнюковцы пребывали в подавленном состоянии. К потерям сложно привыкнуть. Только вчера ты сидел с товарищем за одним столом, разговаривал, шутил, а сегодня его уже нет…

Командир отряда по телефону связался с полковником Ерёминым и доложил ему о результатах ночного боя. Комдив приказал к 23.00 прибыть в расположение 1105-го стрелкового полка в село Которь, кратко оповестив, что предстоит отбить у фашистов деревню Хлуднево.

– Какие силы нам следует задействовать в бою? – уточнил Лазнюк.

– По данным разведки, у них там до двух рот пехоты и несколько танков. Возьмите, пожалуй, человек тридцать. Поддержите моих ребят.

Кирилл Захарович не стал докладывать Ерёмину о противоречивых действиях его «ребят» в бою за Кишеевку. На войне бывает всякое. Мало ли, по какой причине бойцы могли спасовать, в бой-то они всё-таки вступили.

Ближе к вечеру, когда его подчинённые поели и немного отдохнули, Лазнюк объявил:

– В ночь снова идём в бой. Задействованы также первый и второй взводы, кроме раненых и обмороженных. Пулемёты не брать, идём налегке. Побольше патронов и гранат.

В принципе, остальное бойцам знать и не требовалось. Кирилл Захарович и сам до конца не был посвящён в подробности стоящей перед отрядом задачи. Это предстояло выяснить у командира 1105-го стрелкового полка.

Оставив в Гульцово резерв под командованием старшего лейтенанта Кривцова, группа, насчитывавшая 27 лыжников, отправилась в деревню Которь. Раненный накануне Михаил Соловьёв не захотел оставаться в резерве и догнал отряд, таким образом став 28-м бойцом группы.

Своими ближайшими помощниками Лазнюк назначил комиссара Егорцева и его заместителя Паперника. Из командиров в группу также вошёл старший лейтенант Лавров.

Шли полем на север между чернеющими по сторонам лесными массивами. У разъезда Воймирово перевалили через железную дорогу, свернули вправо и углубились в лес. Дальше двинули лесом, то и дело сверяясь по компасу. В головном и боковом дозорах группу прикрывали сержант Серяков, бойцы Аулов, Ястребов и Бриман.

Достигнув Котори, Лазнюк доложил о прибытии отряда командиру полка майору Зарубину. Задача заключалась в следующем: батальону, состоящему из 80 красноармейцев, при поддержке группы лыжников нанести удар по противнику с юго-западной стороны Хлуднева. С северной стороны деревни будет действовать спецрота.

– Можно ли рассчитывать на артподготовку? – поинтересовался Лазнюк.

– Организуем, – сказал майор. – Тем более что местность нашими пушкарями пристреляна. Другой вопрос, что в наличии всего десять снарядов.

Погода была морозная, но безветренная. Лыжники достаточно быстро преодолели расстояние до Хлуднева и бесшумно подошли вплотную к населённому пункту. На месте они застали готовящийся к наступлению дивизионный батальон. Договорившись с комбатом о взаимодействии, Лазнюк со своим отрядом занял колхозную конюшню метрах в 100 от деревни и установил наблюдение.

Деревня Хлуднево была немаленькой. Располагалась она в низине и тянулась вдоль большого природного оврага. Евгений Ануфриев обратил внимание на дым, идущий из печных труб: он поднимался вертикально вверх – верный признак хорошей устойчивой погоды. Такой дым бывает при безветрии и отсутствии плотной облачности.

Немцы были начеку – то и дело тишину ночи нарушали осветительные ракеты. Перед началом наступления требовалось провести разведку. Командир отряда поручил это ответственное дело Соловьёву и Москаленко.

– Задача – выяснить численность живой силы противника, количество техники и вооружения, – наставлял Кирилл Захарович разведчиков. – Понятное дело, что в каждый дом вы заглядывать не будете. Поэтому попробуйте найти кого-нибудь из местных жителей. Они наверняка прячутся где-то рядом, в землянках или сараях. Набросайте план деревни и отметьте на нём расположение штаба, танков и караульных постов. Часовых пока не трогайте, их нейтрализуем перед самым наступлением.

– Всё понятно, командир, – заверил Лазнюка Соловьёв.

Разведчики ползли осторожно, периодически замирая под вспышками осветительных ракет. Белые маскхалаты обеспечивали бойцам почти стопроцентное укрытие.

Окна большинства домов светились, что было необычно для деревенского быта. Приблизившись к крайней избе, Соловьёв подал Москаленко знак подползти поближе.

– Видишь? – показал он маячившую возле избы одинокую фигуру часового. – Берём левее.

Добравшись до противоположного угла избы, который был для часового слепой зоной, бойцы поднялись и, пригибаясь, продолжили скрытное продвижение.

Проходя вдоль стены одной из деревянных построек, разведчики ясно услышали за дощатой перегородкой женский голос. Соловьёв подал напарнику знак замереть на месте. Прислушались. Убедились, что в постройке нет мужчин. Переглянувшись, два опытных бойца поняли друг друга без слов.

Дверь подалась со скрипом. Тесная изнутри постройка освещалась тлеющей керосиновой горелкой. В блеклом свете пламени были едва различимы несколько ютящихся в копне сена фигур.

– Кто тут? – спросил шёпотом Михаил.

– А вы кто? – послышался настороженный женский голос.

На долгие разговоры времени не было, поэтому Соловьёв решил говорить прямо:

– Бойцы Красной армии.

– Ой, миленькие, – запричитала женщина.

– Тихо ты! – осёк её Москаленко.

Фигуры зашевелились навстречу нежданным гостям.

– Меня зовут Ксения… Ксения Трифонова, – перейдя на шёпот, затараторила одна из женщин. – А это дочка моя, Зойка, – добавила она, показывая на испуганную девочку.

– Почему не в доме ночуете?

– Так выгнали нас фрицы проклятущие. Почти все дома в деревне позанимали. А хозяев – на мороз! Хорошо, вот соседи пригрели, пустили в свою сараюшку. А то бы точно замерзли…

– Подожди, тётка, не части! Времени у нас мало, – перебил Москаленко женщину. – Сколько немцев в деревне, сказать можешь?

– Ой, много, солдатик! Шибко много. Почитай, полтыщи будет.

Соловьёв и Москаленко переглянулись.

– Ты, Ксения, не путаешь чего? Неужто пятьсот?

– Может, не пятьсот, чуть поменьше. Да ты сам считай, касатик. В деревне домов шестьдесят. Заняли почти все. Разве что на крайние избы не позарились. Трухнули, видать. Ну, пусть пятьдесят дворов осадили. Да нет, пожалуй, и того меньше – сорок пять. В каждом человек пять-восемь. В бывшем сельсовете фрицев двадцать разместилось. Там у них кто поглавнее. По выправке видно.

– Штаб… – шепнул Москаленко Соловьёву.

– Ну вот, почитай, сотни четыре наберётся. Танки у них есть. Я два видела. Как раз у сельсовета.

– Мам, на окраине деревни ещё два, – встряла в разговор девчушка.

– Молодец, пацанка! – похвалил Соловьёв Зойку.

– Пушки у них есть, – продолжала Ксения. – Сколько, сказать не могу, не считала. Мотоциклеты, опять же… Страшные они, злые. Только и слышно: «Сухиничи! Сухиничи!» Уж очень волнует их наша узловая. Когда наших выбили, было их человек восемьдесят. А сегодня вечером понаехали остальные.

Бойцы опять переглянулись. Вроде маленькая деталь, а как много она объясняла разведчикам.

– Ну, спасибо тебе, Ксения, – сказал Москаленко. – Очень ты нам помогла. А вот оставаться вам здесь больше небезопасно. Уходите-ка вы в лес. Но очень тихо, не попадитесь кому на глаза. Скоро всё закончится, тогда и вернётесь.

– Что ж, опять в бега, – вздохнула женщина. – Ладно, нам не привыкать. Спасибо, миленькие.

– Бывай, тётка! – сказал на прощание Соловьёв. – Береги дочку.

Бойцы вышли. Соловьёв достал планшет и при слабом свете луны набросал схему деревенских построек, выделив предполагаемый штаб и возможные места расположения танков. Записал сведения о количестве живой силы противника.

– Надо бы перепроверить, – нарушил молчание Москаленко.

– Пошли, – скомандовал Соловьёв.

Они ещё некоторое время пробирались между домами, проводя рекогносцировку и отмечая на схеме вражеские позиции, в том числе посты часовых.

Картина складывалась сложная. Вместо обещанных двух рот нападающим противостоит враг, значительно превосходящий их по численности, к тому же занимающий укреплённые позиции.

Лазнюк обсудил с командиром батальона сложившуюся ситуацию. Было решено отослать в Которь связных для корректировки задания.

Время ожидания ответа командования тянулось медленно. Бойцы скучали, теряли боевой настрой.

Лазнюк решил действовать.

– Аверкин! Ануфриев! Ко мне!

Он показал им на рукописном плане Соловьёва места, где у немцев были выставлены часовые.

– Снимите вот этих двоих. Остальные вас не касаются. Но смотрите, если начнётся артобстрел, сразу возвращайтесь назад.

Командир знал, что Аверкин неплохо орудовал финкой, а Ануфриев был лёгкий и быстрый. Они друг друга неплохо дополняли.

По дороге Володя задал Ануфриеву вполне резонный вопрос:

– Послушай, а как же жители? Если начтут бить из пушек, им ведь тоже достанется.

– Не дрейфь! У них всего десять снарядов, – подмигнул Женька.

Это, конечно, успокаивало, но только отчасти.

Они спустились по склону и скрытно приблизились к крайнему дому. Часовой, нахлобучив на себя всё что только можно, прохаживался у угла постройки, периодически постукивая сапогами и подпрыгивая на месте.

– Я пошёл! В случае чего открывай огонь, – шепнул Аверкин напарнику.

Женька видел, как Володя прокрался вдоль стены, дождался, пока фриц появится из-за угла, и набросился на него. Удар ножом пришёлся в шею, поэтому немец даже пикнуть не успел.

– Ловко ты его! – сказал Евгений, когда Аверкин вернулся.

Только они направились ко второму посту, как послышался характерный вой, сопровождающий полёт снаряда, и где-то в центре деревни раздался взрыв.

– Началось! – крикнул Ануфриев. – Отходим!

Пока они добежали до своих, взрывы прекратились. Но деревня ожила – немцы забегали и, применяя излюбленную тактику, запалили крайние дома.

В то время как Аверкин снимал часового, Ануфриев успел рассмотреть, что все дома со стороны планируемого наступления были заняты фрицами. Он доложил об этом командиру.

– Пойдём с запада! – решил Лазнюк.

Для того чтобы атаковать деревню с запада, надо было пройти километра полтора. Лыжи оставили в конюшне. Без них пробираться по снежной целине было намного тяжелее, но в бою лыжи стали бы обузой.

Пока шли, Ануфриев решил поделиться своим запасом гранат с товарищами. Эти 800-граммовые дуры надо было ещё суметь кинуть, чтобы самому не пострадать. Поскольку особенной силой он никогда не отличался, решил избавиться от ненужного балласта. «Пусть кидают те, кто посильней», – справедливо рассудил Евгений.

– Держи-ка, дружище, – протянул он Аверкину пару штук. – В бою пригодятся.

– А ты чего ж? – спросил Володя.

– Не по мне это, – улыбнулся Женька.

Ещё две гранаты он передал Мише Головахе. Тот, как и Аверкин, был крепким парнем и гостинцу обрадовался. Себе Ануфриев на всякий случай оставил только одну гранату.

Лазнюк по ходу движения определил несколько групп и показал направление их действий. Рассредоточившись на 50–60 метров по фронту, омсбоновцы приблизились к домам. Командир со своей командой, в которую вошли сержант Алексей Кругляков, бойцы Владимир Захаров и Михаил Ястребов, взяли на себя немецкий штаб.

Кругляков так удачно кинул первую гранату, что похоронил в здании бывшего сельсовета едва ли не дюжину фрицев. Правда, досталось и Круглякову – от своей же гранаты он получил осколочное ранение в руку.

Тем не менее, дело пошло. Пространство вокруг наполнилось грохотом взрывов и треском автоматных очередей. Фашисты с криками «Рус! Рус!» выскакивали из домов и сразу же попадали под прицельный огонь омсбоновцев.

Ануфриев находился на правом фланге. Он рассчитывал, что как раз с этой стороны должна подойти спецрота, которую собрали им в помощь.

С позиций немцев вёлся мощный огонь, в основном трассирующими пулями. Темень прорезали яркие чёрточки очередей – зрелище по своей красоте завораживающее. Но эта красота была смертельной. Вскоре одна из таких пуль ранила командира. Получили ранения и другие бойцы.

Ануфриев стрелял из своего карабина, как только появлялись цели. В предыдущем бою он уже потратил около полусотни патронов, теперь у него оставалось чуть менее двухсот штук. Евгений чувствовал себя как на охоте и представлял, что стреляет не в людей, а в зайцев. От интенсивности огня даже нагрелась ствольная накладка. «Что уж говорить о самом стволе, если дерево накалилось», – мелькнула у него мысль.

Евгений видел, как ребята ловко орудуют гранатами, и уже сбился со счёта, пытаясь фиксировать вражеские потери.

Но постепенно беспорядочная стрельба со стороны противника сменилась прицельной: немцы оправились от замешательства и начали действовать осмысленно.

Совсем другая обстановка в это время сложилась на участке боевых действий стрелкового батальона. Встретив на своём пути мощный огневой заслон, батальон отступил. Воспользовавшись этим, противник все свои силы бросил на отряд Лазнюка. Была ещё надежда на спецроту, но и она скоро улетучилась, так что с севера не раздалось ни одного выстрела. Что-то подобное было совсем недавно…

В какой-то момент раздался голос командира:

– Егорцев, нас обходят слева!

Женька посмотрел налево и увидел немецкие каски. Фрицы пробирались по лощинам, сжимая вокруг отряда кольцо.

Не сговариваясь, наступающие открыли шквальный огонь по противнику. Это заставило немцев залечь. Однако плотность стрельбы с их стороны только усилилась. В ход пошли миномёты. В довершение из-за домов показался танк – наш советский Т-26!

«Трофейный», – отметил про себя Ануфриев.

Испоганенная немецкой свастикой, машина выглядела непривычно.

– Отходим к конюшне! – закричал Лазнюк. Несмотря на ранение, он не прекращал руководить боем.

Женька настолько вошёл в азарт, что не сразу среагировал на приказ командира. Лишь обратив внимание на отползающих товарищей, он понял, что надо отходить.

Добравшись до заранее присмотренной конюшни, Ануфриев увидел на снегу следы – бойцы уже забаррикадировались в колхозном строении. Стены конюшни, как и большинство домов в деревне, были из плитняка и вполне могли защитить от мин, не говоря уже о пулях.

Женя решил осмотреться. Он подполз к одному из двух одиноко стоящих деревьев и взял на изготовку карабин. Не прошло и пары минут, как метрах в 15 от него мелькнуло несколько чёрных касок. Фрицы подбирались осторожно, и если стреляли, то наверняка.

– Жень, ты? – услышал он сзади. Это был автоматчик Миша Ястребов.

На весь отряд было всего два ППД, тогда как у немцев – почти у каждого автомат.

– Я, кто ж ещё…

Миша пристроился рядом. Но только он приготовился к бою, как по дереву полоснула очередь.

– Чего ты сюда подлез? Тебе что, места мало? – почему-то рассердился Ануфриев.

Ястребов спорить не стал и отполз к другому дереву. Женьке в какой-то момент стало неудобно за свой резкий тон, но извиняться было некогда.

Из конюшни вёлся интенсивный огонь. Её небольшие оконца стали амбразурами, а в дверном проёме залёг второй автоматчик – Миша Аулов. Каменная постройка превратилась в крепость.

«Молодцы ребята! – подумал Евгений. – Вот только надолго ли нас хватит…»

Видя, что пули против засевших в конюшне бессильны, немцы снова пустили в ход миномёты. Если каменные стены ещё сдерживали разрывы мин, то крыша постройки оказалась её слабым местом – вскоре она загорелась и начала проседать.

Почуяв явное преимущество, немцы начали вести себя наглее, всё чаще высовываясь из укрытий.

– Цели, цели давайте! – слышал Ануфриев голос Паперника. Лазарь бил почти без промаха. Женьке это было известно еще по прошлому бою в Кишеевке. Так что он не завидовал сейчас тем, кто попал в снайперский прицел заместителя политрука.

Ястребов тоже короткими очередями неплохо сдерживал врагов. Да и сам Женька не зевал, производя прицельные выстрелы. Беспокоило другое: патроны заканчивались. Большую часть он расстрелял ещё до отхода к конюшне.

– Беречь патроны! – дал указание Егорцев.

В какой-то момент Ануфриев обратил внимание, что автомат Ястребова умолк. Женя глянул в его сторону и увидел Михаила лежащим на спине.

– Миша! – окликнул он. Но Ястребов не подавал признаков жизни.

Происходящее начинало тревожить всерьез.

Женька посчитал: у него оставалось всего шесть патронов. «Ну что, Ануфриев, вот и пришёл твой час. Начался обратный отсчёт. Но разве ты не знал, на что шёл? Поэтому чего тут горевать…» Страха не было. Его подавляла ненависть к врагу.

Вдруг он увидел перед собой ползущего по снегу человека. Маскхалат выдавал в нём одного из бойцов отряда. Но кто это, опознать было нельзя.

«Куда ж ты, родной? – забеспокоился Ануфриев. – Тут же кругом гансы».

Боец находился как раз между ним и укрывшимися в снегу фашистами. Было понятно, что он направляется к нашим позициям, чтобы присоединиться к кучке забаррикадировавшихся товарищей.

Бойцу оставалось уже немного, когда очередь трассирующих пуль вспорола его маскхалат. Ранение пришлось в нижнюю часть туловища. То ли от боли, то ли по инерции он на секунду запрокинул голову, затем упал лицом в снег.

«Всё, – решил Евгений, – ещё один…»

Немцы возликовали от такого удачного попадания и на какое-то время потеряли бдительность. Женька воспользовался моментом и выстрелил в одну из касок. Он стрелял чуть ниже цели, практически в снег и, скорее всего, попал, поскольку каска резко откинулась назад.

Только он начал перезаряжать карабин, как увидел, что боец, прошитый очередью, зашевелился.

«Жив? Ну надо же! А я тебя уже похоронил, браток. Рано, видать».

Жене во что бы то ни стало захотелось прийти на помощь товарищу, оттащить его с линии огня, хотя это и было небезопасно.

Тем временем боец повёл себя странно: начал копошиться, задвигал локтями.

«Что происходит? – не понимал Евгений. – Неужто решил окопаться?»

Но тут раненый приподнялся и сделал резкое движение. Через пару мгновений раздался взрыв. Взрывной волной лыжника подбросило, а когда дымка рассеялась, Евгений увидел его лежащим в неестественной позе. Снег вокруг бойца покрылся бурыми пятнами.

В первый момент Ануфриев подумал, что это прилетела немецкая мина, но, осознав, что на его глазах товарищ подорвал себя сам, испытал потрясение.

«Кто же это мог быть?»

С какими героями, оказывается, ему довелось служить!

Конюшня горела. Крыша её уже обвалилась. Казалось бы, в такой жаровне что-то живое находиться уже не может. Но, судя по голосам, долетавшим до Женькиного слуха, ребята ещё держались.

В какой-то момент он услышал крик Егорцева:

– Лазарь, стой! Не делай этого!

«Чего «не делай?» – не понял Женька. – Что такого мог замыслить Паперник, чтобы Егорцев решил его остановить?»

– Не смей! – снова услышал он крик замполита.

«Да что там у них происходит?» – подумал Ануфриев, но моментально переключился на врага – немцы подобрались совсем близко.

Наконец последний патрон был выпущен по противнику. Оставался только револьвер. Но одним наганом много не навоюешь…

Женька прислушался. Голосов из конюшни уже не было слышно. Впереди голое поле, по которому подбирались гансы. Один из бойцов на его глазах взорвал себя. Что оставалось делать?

Он достал револьвер, взвёл курок и приставил ствол к виску. Последние мысли всегда о главном… «Вот ведь какой короткой оказалась жизнь. А столько было планов. Но всё перечеркнула чёртова война. Что я успел? В принципе, немало. Мог, конечно, больше. Но такова судьба…»

Когда Женька уходил на фронт, он и не предполагал, что всё может закончиться так быстро и просто, что ему самому придётся ставить точку в своём земном существовании. Он ведь не был даже ранен. Но оттягивать развязку уже не имело смысла.

Только он приготовился нажать на спусковой крючок, как краем глаза уловил возле конюшни какое-то движение. Двое наших буквально вывалились из-за угла горящей постройки и упали в снег. Он узнал их. Это были командир отряда и сапёр, а по сути, адъютант командира Алексей Кругляков. Судя по их движениям и пятнам крови на маскхалатах, оба были ранены.

Заметив Женьку, Кругляков махнул рукой:

– Иди сюда!

Женька тут же забыл, что всего секунду назад готов был пустить пулю в висок. Он спрятал револьвер и ползком направился к своим. Проползая мимо распростёртого на забрызганном кровью снегу бойца, Евгений невольно бросил на него взгляд в надежде увидеть лицо. Но, как назло, убитый лежал к нему затылком. Единственное, на что обратил внимание Ануфриев, это торчащий из-под разорванного маскхалата полушубок. Он был клетчатый…

– Давай помогай! – велел Кругляков, как только Ануфриев приблизился.

Они подхватили Кирилла Захаровича под руки и повели в сторону оврага. Пистолет Лазнюка, висящий на ремешке, волочился за ним по снегу.

Лицо командира было в крови. Окровавленным было и плечо. Кругляков ранен в руку. Слава богу, ноги командира были целы. Он переступал ими самостоятельно, хотя это и давалось ему с трудом. Глубина снега была сантиметров 30–40, а в некоторых местах и больше. Они делали несколько шагов и падали.

В какой-то момент Ануфриев заметил впереди маячащую в снегу немецкую каску. Это значило, что в любой момент по ним могли открыть огонь. Женька достал наган и, продолжая поддерживать Лазнюка, с ходу несколько раз выстрелил во врага. Каска исчезла и больше не появлялась.

Преодолев простреливаемый участок, они вышли к оврагу. Спустившись, обнаружили там горстку красноармейцев во главе с командиром, а также лошадь и сани. Это была та самая спецрота, которая должна была поддержать их огнём. Бойцы выглядели растерянными.

– Почему не вступили в бой? – строго спросил Лазнюк лейтенанта.

В этот момент на Лазнюка было страшно смотреть. Окровавленное лицо, верхняя челюсть разворочена, он исторгал гортанные звуки, разбрызгивая кровавые сгустки.

Летёха попятился, ему стало явно не по себе.

– Почему, я спрашиваю? – наседал Кирилл Захарович.

– Я… мы… – промямлил лейтенант.

– Ты понимаешь, что предал моих ребят? Они из-за тебя погибли!

С этими словами Лазнюк схватил пистолет и выстрелил лейтенанту в живот. Прикрыв обеими руками рану, лейтенант начал оседать. Его подчинённые в страхе отпрянули. Краем глаза Ануфриев заметил, как кто-то из них потянулся за оружием, лязгнул затвор.

Мгновенно оценив ситуацию, Ануфриев толкнул Лазнюка с Кругляковым к саням. Ещё немного, и кровавой расправы было бы не избежать. Но Женьке удалось быстро справиться с вожжами, и, пока красноармейцы обихаживали своего командира, он пустил лошадь в галоп.

Вот где пригодились его детские забавы в Бологом, когда они с ребятами шутки ради угоняли у колхозного развозчика молока его лошадь с телегой, а потом катались на ней по полям и лугам. Им, конечно, доставалось за эти шалости, но оно того стоило. И вот теперь эти навыки оказались как нельзя кстати. Не сориентируйся Женька вовремя, неизвестно, чем бы всё могло закончиться.

Ануфриев не осуждал Лазнюка за этот поступок, поскольку видел его состояние и знал вспыльчивую натуру командира. Более того, он и сам был зол на бойцов приданной им роты. Из-за их трусости на глазах Женьки один за другим гибли его товарищи, а оставшихся, как скот, загнали в сарай и безжалостно добили.

Лазнюк не простил предательства. Но надо обладать его характером, чтобы пойти на такое. Смог бы он, Женя Ануфриев, поступить так же? Вряд ли. Не потому, что чего-то боялся в этой жизни. Он уже доказал сегодня обратное. У него бы не поднялась рука на своего. Не успел он ещё зачерстветь сердцем в этой кровавой мясорубке.

Лошадь, насколько ей хватало сил, везла их в Которь, где командиру и Круглякову должны были оказать помощь. Женька помнил, что у них там был развернут медсанбат.

– Как вы, Кирилл Захарович? – поинтересовался Ануфриев.

– Жив пока, – после некоторой паузы угрюмо ответил Лазнюк.

Было заметно, что слова даются ему с трудом. Женя решил больше не беспокоить командира. Тем более что до деревни оставалось совсем чуть-чуть.

– Срочно нужна медицинская помощь! – крикнул он постовому на въезде в село.

– Держись правее, – махнул красноармеец в сторону одного из домов.

Увидев в санях раненых, медики принялись за дело. Дальше от Ануфриева уже ничего не зависело. Он хотел было уже гнать лошадь обратно – вдруг кто-то из ребят ещё жив, но его окликнули:

– А вы, товарищ боец, чего там сидите?

– Так я вроде не ранен.

– Заходите. Мы это сейчас проверим, – настоял военврач.

«Вот те на! – подумал Евгений. – Ни на что не жаловался, а туда же. Ну что ж, хотите проверять – проверяйте».

Он последовал за врачом.

– Люба, осмотри бойца, – военврач дал команду одной из подчинённых.

Женьку усадили на лавку, покрытую белой простыней.

– Жалобы есть? – первым делом спросила приятной наружности сестричка.

– Только на недостаток женского внимания, – улыбнулся Евгений.

Она улыбнулась в ответ, но повторила свой вопрос.

– Да нет, цел я вроде, – заверил Ануфриев.

– А это что? – показала она на рукавицу.

В правой рукавице и впрямь зияла дыра. Отверстие было пулевое. Женя посмотрел на правую руку – она была цела. Он продемонстрировал ладонь Любе:

– Меня пули не берут, я заговорённый.

– Так уж и заговорённый, – усмехнулась медсестра. – А ну, снимайте своё одеяние.

Маскхалат был ещё совсем новенький, Женя не успел его даже испачкать.

– А может, так посмотрите? – предложил он. Уж больно не хотелось ему разоблачаться. Он всё-таки не оставлял намерения ещё раз наведаться в Хлуднево.

Сестра пошла навстречу. Попросила подняться, потом повернуться.

– Поднимите руки, – командовала она. – Здесь не больно?

– Нет.

– А здесь?

– Тоже нет.

Ничего не сказав, она неожиданно вышла и вернулась уже с военврачом и ещё одной медсестрой – женщиной лет на двадцать постарше.

– Вот, смотрите, – стала она показывать им форму Ануфриева. – Рукавица прострелена, но рука не повреждена. Вот здесь, под мышкой на маскхалате, тоже свежий прострел. На теле также повреждений нет. Но самое интересное здесь.

Она подняла капюшон маскхалата.

– Да уж… – сказал военврач задумчиво.

– Что там, доктор? – не выдержал Евгений.

– Что-что! В рубашке вы родились, голубчик! – сказал эскулап. – На вашей одежде в общей сложности четыре отверстия от пуль, а у вас ни одного ранения. Вот смотрите, под мышкой – раз. На капюшоне в двух местах. Как только голову не задело. Ну, и в рукавице. Это же надо было так попасть, чтобы рука осталась невредимой.

– Так я же сказал сестричке, что заговорённый, – опять улыбнулся Евгений.

Ему было приятно, что по его поводу собрался целый консилиум.

– Заговорённый не заговорённый, а жизнь вам, судя по всему, предстоит долгая, – похлопал его по плечу военврач. – Люба, покажи бойцу, где у нас столовая. Пусть накормят от души этого непобедимого вояку.

Всё равно больше одной порции чуть подсоленной картошки Ануфриев не осилил. Ну не охотник он был до еды. Зато чай пил с удовольствием. Горячий напиток приятно обжигал нутро.

Повару уже успели сообщить о необыкновенной везучести лыжника, а тот, в свою очередь, оповестил артиллеристов. Так что вскоре Ануфриева обступили любопытные бойцы.

– А ну, дай глянуть на твои пробоины, – попросили они и громко потом восторгались: – Ну, везунчик! Ну, пострел!

Женьке это быстро надоело, да и надо было заканчивать с посиделками.

– Ладно, ребята, пойду я. Мне, покуда не стемнело, до своих надо добраться.

В Хлуднево он решил уже не возвращаться. В его ситуации важнее было дойти до штаба и сообщить командованию об итогах операции. К тому же в Гульцове оставался резерв – третий взвод под командованием Кривцова. Важно ещё было не отстать от своих.

На войне нет ничего хуже, чем беспризорный солдат. Он, как инородный предмет, вызывал подозрение у всех, с кем бы ни встретился. Все кому не лень начинали его «пинать», ни к чему хорошему это обычно не приводило. Так что одному оставаться никак нельзя.

Артиллеристы показали направление на Гульцово, и Евгений двинулся в путь. Благо он хорошо ориентировался на местности, поэтому шёл уверенно.

Зимний лес был необыкновенным. Несмотря на события прошедшего дня, Женька не мог оставаться равнодушным к красоте природы. Его чуткий слух волей-неволей улавливал каждый звук. Откуда-то сверху, с мохнатых еловых лап, доносилось слабое попискивание. «Корольки», – определил он. Различил и переливные присвисты клестов. По более длинным отрывистым свистам узнал поползня. То и дело попадались заячьи и лисьи следы. В одном месте меж стволов он увидел борозду в глубоком снегу, проложенную сохатым. Лес жил своей, не зависимой от влияния человека жизнью. Хотя мысли о событиях прошедшего дня не отпускали Ануфриева, он шёл, любуясь этой сказочной красотой.

Когда Женька достиг Гульцова, начали опускаться сумерки.

«Кажется, дотопал», – выдохнул он, различив невдалеке деревенские постройки. Это было настоящее облегчение после безумных по своему накалу испытаний.

Он, конечно же, устал – больше морально, чем физически. Пока шёл, перебирал в памяти отдельные эпизоды случившегося за день. Его мозг отказывался верить, что всё это происходило с ним, что всего несколько часов назад он был в такой заварухе, где за его жизнь никто бы не дал и ломаного гроша. Каждый миг мог оказаться последним.

Мозг вообще странная штука. Иной раз Евгению казалось, что его думательный аппарат живёт сам по себе, отправляя в закрома памяти только то, что нужно ему самому. Поэтому, как ни пытался Ануфриев вспомнить в подробностях свои действия в течение последних суток, впечатлений набиралось минут на десять-пятнадцать, не больше.

«Как так? – недоумевал он. – Один только бой длился почти шесть часов! Не говоря уже о переходах и приготовлениях к нему…»

Ему вспоминалось, как ходил в разведку, как после команды Лазнюка по полуметровому снегу подбирались они всем отрядом к занятым фашистами домам, как бросали гранаты, стреляли. Огонь, взрывы, немецкие каски… Потом отход к конюшне, растерзанный гранатой боец, попытка застрелиться и, наконец, спасение командира. Но происходило же ещё много чего!

«Может, просто надо успокоиться, полежать и подумать. – Он надеялся, что в Гульцове ему представится такая возможность. – Лишь бы наши оставались ещё там».

Евгений уже привык к каждодневной резкой смене обстановки, поэтому ни в чём не был уверен до конца.

Прежде чем войти в деревню, Женька понаблюдал за ней издали. Патрульные исправно несли службу. В свете луны были различимы штыки на винтовках.

«Наши!»

Женька смело двинулся к ближайшему дому.

– Стой, кто идёт! – услышал он знакомый голос Осипова.

– Красноармеец Ануфриев!

– Пароль! – Боец взял оружие на изготовку.

– Боря, не знаю я пароля. Я из Хлуднева иду…

– Из Хлуднева… – Борис вгляделся и, различив знакомые черты, воскликнул: – Женёк, ты? А мы тут гадаем: где вы? Что с вами? Вырвались, значит.

– Не совсем. Потом, Боря, потом. Где Кривцова найти?

Осипов указал на дом неподалеку.

Обстучав о ступени валенки, Женька приоткрыл дверь в хату. В свете керосиновой лампы он различил до боли знакомые лица товарищей.

– Женька! Ануфриев! – кинулись к нему ребята. Кто-то обнимал, кто-то одобрительно похлопывал. Встреча была очень тёплой.

Кривцов тоже обнял его как родного. Подскочил Гудзенко:

– Ну, старина! Ну, хорош! Проходи, рассказывай.

Женя воспользовался приглашением Сарика. Но не торопился говорить главное. Сел на лавку. Привалившись к стене, на секунду закинул голову и сомкнул веки. Когда он их открыл снова, на него выжидающе смотрели восемь пар глаз.

– Что с остальными? – за всех спросил Кривцов.

– Нет их больше, – с трудом выдохнул Евгений. – Все погибли. Почти все…

В избе воцарилась тишина. Боевые друзья были ошарашены такой новостью. Никто не мог произнести ни слова.

Тишину снова нарушил Кривцов:

– Знаешь что, садись-ка за стол. Поешь. Отдышись, а потом расскажешь всё по порядку.

Его накормили гречневой кашей из брикетов, напоили чаем. В теле и на душе снова приятно потеплело. Веки постепенно стали наливаться тяжестью. Борясь с навалившейся истомой, он по-военному кратко изложил события прошедшего дня и отправился на печку. До утра его уже никто не беспокоил.

Утром вернулись несколько человек из батальона, принимавшего участие в бою. Остальных, видимо, разбросало по округе. Вернувшихся спрашивать о чём-то было бесполезно. После первого же боестолкновения они отошли к лесу и больше не появлялись. Весь удар принял на себя отряд Лазнюка. Поэтому Женьку то и дело допытывали сослуживцы, что да как там было. Он терпеливо рассказывал, что знал.

А через день появились Борис Перлин и Иван Корольков, что стало неожиданностью и для самого Евгения. Теперь всё внимание с Ануфриева переключилось на них. Они рассказали много того, чего Евгений не мог знать, потому что во время боя находился на другом фланге.

Больше остальных любопытствовал Гудзенко. Слушал и сетовал:

– Эх, меня бы туда! Я бы своим «дегтярём» дал жару этим гадам!

И это была не рисовка. Семён действительно был бесстрашным воином.

Между тем Корольков, который до конца находился с засевшими в конюшне, открыл наконец глаза Ануфриеву на то, что стояло за криками Егорцева, адресованными Папернику.

– Лазарь получил тяжёлое ранение. Тимофеич увидел, что он достал маузер, и пытался его остановить. Но Лазарь сказал: «Я умер честным человеком!» – и выстрелил себе в голову.

– Какой парень! – не сдержался Семён. – Какая воля!

Он всегда восхищался Паперником. Они крепко дружили. Семён, как и все, остро переживал эту утрату, но в то же время он испытывал гордость за поступок друга. Действительно, надо быть очень волевым человеком, чтобы совершить такое.

– А ты что же, Борис? – любопытствовал Гудзенко, обращаясь к Перлину. – Как тебе удалось выжить?

Все обратили внимание, что Борис неохотно вдавался в подробности своего участия в бою. Суть его рассказа сводилась к тому, что, получив ранение в шею, он вынужден был залечь в каком-то сарае. Шея у него на самом деле была перебинтована, но раны никто не видел.

Когда перестрелка стихла, Перлин вышел из сарая и направился к месту недавнего кровопролития. Там среди убитых обнаружил раненого Королькова. Иван был босиком. Впрочем, валенки фрицы поснимали со всех убитых. Кое с кого стянули даже уцелевшие полушубки. Королькова пожалел пожилой немец, не стал добивать, только пробормотал: «Юнге, юнге…»

Ивану соорудили из портянок и обмоток подобие обувки, и они с Перлиным пошли прочь из деревни. Дальнейший рассказ об их похождениях больше походил на выдумку. Хотя на войне чего только не бывает.

Выбираясь из Хлуднева, они по пути встретили какого-то низкорослого фрица, несущего под мышкой валенки. Немца обезоружили и забрали его трофеи. Врага решили пристрелить, но неожиданно карабин дал осечку. Коротышка, воспользовавшись заминкой, дал ходу, только его и видели. Но зато Иван снова облачился в валенки, и они с Борисом благополучно достигли Гульцова.

26 января, так же как и Ануфриев, на ночь глядя в Гульцове появился ещё один выживший после боя в Хлудневе – старший лейтенант Николай Лавров.

Со всех вернувшихся взяли объяснения. После изучения свидетельств особистами бумаги легли на стол члена военного совета 16-й армии дивизионного комиссара Лобачёва, прибывшего с командармом Рокоссовским принимать под своё начало то, что осталось от армии Голикова.

Возмездие

Придавая большое значение Сухиничам, Ставка Верховного главнокомандования, чтобы парировать удар противника и освободить город, 22 января приняла решение перебросить в этот район командование 16-й армии. Соединения армии после завершения операции на гжатском направлении были переданы соседней 5-й армии, а на новое место назначения прибыл практически только «мозг» одной из лучших армий начального периода войны во главе с её командующим Константином Константиновичем Рокоссовским и начальником штаба Алексеем Андреевичем Лобачёвым.

23 января они со своим штабом были в Калуге, а уже на следующий день прибыли в расположение 10-й армии, где занялись решением вопросов, связанных с приёмом войск. С момента передачи командующим 10-й армией Голиковым имевшихся в его распоряжении войск Рокоссовскому фактически состоялось формирование новой 16-й армии. С 27 января все дальнейшие действия под Сухиничами и в окрестных районах вела она.

Отряд Лазнюка после боя за Хлуднево оказался обезглавлен: сам командир попал в госпиталь, а двое его ближайших помощников – Михаил Егорцев и Лазарь Паперник – погибли смертью храбрых. Примерно в это же время геройски погибли и командиры двух других отрядов – Никита Горбачёв и Николай Васин. Среди личного состава потери тоже были большими.

В третьей декаде января 1942 года оставшиеся бойцы из подразделений Горбачёва и Лазнюка в количестве 68 человек были объединены в один отряд, командование которым принял лейтенант Кривцов.

Евгения Ануфриева во вновь сформированном подразделении назначили командиром отделения. Теперь в его подчинении находились 13 бойцов. Одним из них стал Борис Перлин. Евгений не хотел его брать. Почему? Не видел он в нём воина. Не мог на него положиться. Он помнил Перлина ещё по московским баррикадам. А после хлудневских событий окончательно утвердился в мысли, что Борис ненадёжный человек, если не сказать больше. Но Перлин надавил на жалость. К тому же принёс от медиков справку о своём странном ранении. И Ануфриев сдался.

Бои на думиничской земле продолжились. Немцы не теряли надежды соединиться с окружёнными в Сухиничах подразделениями, но эта надежда таяла с каждым днём, поскольку советские воины, сражаясь мужественно и самоотверженно, не оставляли фашистам шансов на прорыв.

В отделении Ануфриева в целом были неплохие ребята. Все дрались смело и азартно. Но на душе новоиспечённого младшего командира тяжким грузом лежало ощущение незавершённости чего-то важного. Он ожидал того часа, когда они снова войдут в Хлуднево, прогонят засевших там фрицев и отдадут последние почести погибшим товарищам.

И вот 30 января возмездие свершилось. Около 200 оставшихся в Хлудневе фашистов были выбиты из деревни одним ударом. В операции, помимо омсбоновцев, были задействованы и общевойсковики. Немцы потеряли 15 человек убитыми, а из красноармейцев никто не пострадал.

Отступив из удерживаемого целую неделю населённого пункта, солдаты вермахта побросали имевшуюся у них технику и вооружение. А это ни много ни мало три танка, пять орудий и целый арсенал стрелкового оружия, не говоря уже об инвентаре и провианте.

На следующий день после взятия деревни красноармейцы разыскали место гибели своих товарищей. Когда разгребли снег, взорам собравшихся предстала ужасная картина: около десяти тел лежали на небольшом пятачке, полураздетые и обожжённые. Рядом в куче валялось переломанное оружие.

Многие поначалу недоумевали: зачем немцам понадобилось сжигать трупы? Неужели из мести? Но объяснение крылось в обстоятельствах гибели омсбоновцев и было связано с пожаром на их последнем оборонительном рубеже.

Ануфриев смотрел и пытался узнать хоть кого-то из друзей. «Вот Дешин… Вот Москаленко… А это Миша Соловьёв…» У Соловьёва была прострелена голова. По фрагментам клетчатой куртки Евгений опознал Аверкина.

«Так вот каким ты оказался, Володя…» – картина гибели товарища на всю жизнь запечатлелась в его памяти. Скромный, неразговорчивый, только с ним, Ануфриевым, позволявший себе быть чуть многословнее, он просто и обыденно подвёл итог своей солдатской жизни. Впрочем, как учили. До конца выполнил долг солдата.

Смотреть на эту картину было очень тяжело. Чувства, переполнявшие в тот момент Ануфриева и его товарищей, как нельзя лучше выразил их собрат по оружию, поэт Семён Гудзенко:

Однополчан узнал я в чёрных трупах.

Глаза родные выжег едкий дым.

И на губах, обветренных и грубых,

Кровь запеклась покровом ледяным.

Мы на краю разбитого селенья

Товарищей погибших погребли.

Последний заступ каменной земли —

И весь отряд рванулся в наступленье.

Испуганно ударил миномёт.

Но разве можно устоять пред нами?!

Нам души жжёт пожара пламя,

Глаза сожжённых нас зовут вперёд.

Погибших похоронили на том же месте, где они приняли последний бой, оказав им все положенные воинские почести. Место захоронения аккуратно застелили хвойными ветвями. На свежевыстроганной доске выжгли пятиконечную звезду и написали фамилии.

– Героев представим к наградам, – сказал у могилы член Военного совета дивизионный комиссар Лобачёв и, указывая в направлении шоссе, вдоль которого ещё недавно располагалось немецкое захоронение, продолжил: – Там было пятнадцать немецких крестов с фамилиями. Мы сровняли с землёй эти могилы и точно установили, что под каждым из этих крестов лежит по десять гитлеровских солдат. Такова истинная цена подвига наших товарищей!

Эпилог

Дивизионный комиссар Алексей Лобачёв, коренастый и широкоплечий мужчина сорока лет, сидел за столом, курил папиросу за папиросой и напряжённо думал. Перед ним неровной стопкой лежали объяснения всех выживших после боя в Хлудневе. Это были пятеро из отряда Лазнюка, включая самого командира, и несколько человек спецроты, которая во время боя должна была поддержать отряд, но не сделала этого.

Общая картина была ясна. В этой истории трусы соседствовали с героями, малодушие оттеняло подвиг. А подвиг был и коллективный, и персональный. Перед Лобачёвым стояла задача грамотно распорядиться полученной информацией, чтобы проявленный на поле боя героизм омсбоновцев стал примером для подражания другим бойцам Красной армии.

В этом и заключалась его роль как политработника: всеми средствами влиять на повышение боевого духа в войсках. Одним из таких средств была пропаганда героизма. Для достижения результата иногда приходилось приукрашивать события. Цель в данном случае, как принято говорить, оправдывала средства. На кону стояла победа над коварным, злобным, расчётливым и жестоким врагом. Такова была миссия, миссия – победить!

«Начнём с того, что основные силы, не придя на помощь отряду лыжников, не выполнили приказ командования, – размышлял он. – Как такое стало возможным?»

Он вспомнил, что в одном из донесений в качестве недостатков при ведении боевых действий 328-й стрелковой дивизией уже указывалось на склонность отдельных её командиров к выжидательным действиям. «Равнение на соседа» тяготело не только над командирами рот и батальонов, но было замечено и среди командиров полков. Так стоит ли удивляться, что батальон отступил ещё до начала операции?

Теперь что касается спецроты. Кого в неё собрали? Каких-то обозников, писарчуков, тех, кто и оружия-то в руках толком не держал. Можно ли было требовать от них чего-то большего? Вряд ли. Тут в основном вина командования дивизии и полка – подошли к вопросу формально. Вот за это с них стоило бы спросить. Но это позже. Сейчас надо решить, как оправдать действия этих горе-вояк.

Он опёрся головой на руки и закрыл глаза. Поток мыслей сам вывел его к правильному решению.

«Что, к примеру, могло помешать им принять участие в бою? Только вмешательство третьей силы. Что бы это могло быть? Может, неожиданно появившаяся немецкая колонна, проходившая рядом с деревней? Допустим, немцы услышали звуки боя и решили прийти своим на помощь. Вот тут у них на пути и встала пресловутая рота. Да, это вариант. Тогда и смерть командира будет оправданной. Погиб в неравном бою. Пусть родные знают и гордятся».

Лобачёв в такие минуты ощущал себя вершителем людских судеб. Перед ним стояла благая цель, ради достижения которой он был вправе возвеличивать не самые благородные людские поступки. Его оправдывало одно: от этих действий все только выигрывали.

«Дальше, – продолжал он свои раздумья. – Этот Перлин, весь бой просидевший в сарае. Кто он, если не трус и предатель? Но надо ли давать этому ход? Человек получил ранение в шею, пусть по касательной, но факт остаётся фактом. Отдашь его под трибунал, и тень падёт не только на отряд, но и на весь ОМСБОН. Непременно вмешается Судоплатов, будет отстаивать честь бригады. И если не сумеет переломить ситуацию сам, подключит Лаврентия Павловича, а он воспримет нападки на своё детище как личную обиду. И тогда несдобровать никому.

Нет, с Перлиным не стоит перегибать палку. Надо будет подсказать ему тет-а-тет, чтобы сочинил какую-нибудь легенду. Например, будто бы бойцы сами попросили его спрятаться. А что? Выбрали одного, который мог бы потом рассказать правду о гибели отряда. Немного нелепая, но вполне жизнеспособная версия. И пусть воюет дальше. Со своей совестью в том числе. Ему теперь с этим жить. А может, ещё и получится из него солдат. Чем чёрт не шутит. Ведь бывали же случаи…

Теперь о героях. Лазнюк. Без сомнения, герой. Вот только бы ещё не махал налево и направо своим тэтэшником, и можно было бы представить к «Золотой Звезде». А так… Надо думать. Егорцев. Героически вёл себя на поле боя. До последнего руководил действиями отряда. Погиб вместе с товарищами. Тоже достоин высшей награды. Надо поднимать вопрос…»

Лобачёв затушил в пепельнице очередную папиросу и потянулся за следующей. Но, едва взяв коробку «Герцеговины», положил её обратно. Неприятная горечь во рту подсказывала, что пора остановиться. Пепельница была уже полная. Хоть с папиросой и думалось лучше, пришлось прислушаться к организму.

«Кто следующий? Ну конечно, Паперник. Вот кто проявил себя действительно геройски. По рассказам товарищей, стрелял без промаха. Не меньше тридцати немцев уничтожил. И это только по самым приблизительным подсчётам. За одно это уже достоин Звезды Героя. И в последний момент не смалодушничал. Получил ранение, трезво оценил обстановку, понял, что будет отряду обузой, и принял единственно правильное решение – застрелиться. Последние его слова говорят о силе характера. Молодец! Тут ничего не скажешь.

Был ещё один. Тот, который подорвал себя. Тоже храбрый парень. Жаль, не удалось наверняка установить его фамилию. Ануфриев утверждает, будто это мог быть Аверкин. А вдруг ошибается? А поступок действительно геройский. Без раздумий и сомнений. Выполнил свой долг до конца. Были бы рядом фрицы, он бы и их заодно… Но эти гады боятся подходить близко, уже поняли, с кем имеют дело. Предпочитают держаться на расстоянии, не рискуя своими шкурами понапрасну. Можно, конечно, приписать, что от взрыва погибло несколько немецких солдат. Но всё равно слабовато. Тут нужен поступок, самоотверженный шаг, осознанный, целенаправленный…»

Он всё-таки достал папиросу. Привычно постучал мундштуком по коробке, чиркнул спичкой и с удовольствием затянулся.

«А что, если представить, что последний оставшийся в живых взорвал гранатой себя и окруживших его врагов? И ещё успел что-то выкрикнуть при этом. Например: «Коммунисты не сдаются!» Банально, конечно. Над репликой надо поработать. А в остальном вполне достойно. Это будет настоящий подвиг. Что же всё-таки вложить в уста герою? Какова должна быть последняя фраза? Надо придумать что-то более приближенное к жизни, к конкретной ситуации. Чтобы люди безоговорочно поверили. Так о чём может думать в последние минуты воин, окружённый врагами? Что может быть страшнее смерти? Для советского патриота… – Лобачёв глубоко затянулся и задержал дым в лёгких. Посидел так секунды три и резко выдохнул: – Ну конечно! Плен! Лучше смерть, чем плен! Чем фашистский плен. Да, так будет хорошо. И как раз Паперник больше остальных подходит на эту роль».

Он ещё раз открыл досье на заместителя комиссара и стал перечитывать: «Лазарь Хаймович Паперник. Родился 1 сентября 1918 года в городе Славута Хмельницкой области Украины. В 1932 году переехал в Москву. В 1934-м окончил школу ФЗУ при 1-м Московском часовом заводе им. Кирова. Трудился токарем, фрезеровщиком, наладчиком станков, техником по инструменту, диспетчером, начальником цеха. Разносторонний спортсмен. В бригаду пришёл добровольцем. Назначен снайпером 2-го мотострелкового полка ОМСБОН. Член ВКП(б). Имеет высокие показатели в боевой и политической подготовке. Пользуется авторитетом у товарищей».

«Судя по характеристике и послужному списку, самый достойный кандидат на роль Героя», – решил дивизионный комиссар и придвинул к себе чистый лист бумаги. Он решил лично написать статью о подвиге отряда, в которой во имя общего дела немного видоизменить трактовку событий, перераспределить роли… Мёртвым уже всё равно, а живым нужны примеры героизма. Чтобы воодушевляли на подвиги. Ради общей Победы.

Чтобы мысль не притупилась, не улетучилось главное, Лобачёв начал с описания финала сражения. И текст пошёл сам собой: «Лыжников оставалось всё меньше и меньше. Всего несколько человек. Гитлеровцы хотели взять их в плен. Они прекратили миномётный огонь и, сжимая кольцо, предлагали: «Рус, сдавайся». – «Советские патриоты в плен не сдаются!» – крикнул кто-то из оставшихся, и в цепь немцев полетели гранаты, последовало несколько очередей из автоматов. Враг рассвирепел и в звериной ярости бросился к сараю».

Алексей Андреевич подумал и продолжил с новой строки: «В живых остался один Поперник. Немцы ринулись на него, желая захватить хоть одного живого лыжника. «Лучше смерть, чем фашистский плен!» – крикнул Поперник и взорвал себя гранатой».

Он ещё раз перечитал написанное, не обратив внимания, что случайно исказил фамилию героя (статья так и пошла в печать). Позже, при составлении официальных документов для награждения, ошибка была исправлена. Но 14 февраля 1942 года, когда в «Правде» вышла статья под названием «Герои-лыжники», вся страна заговорила именно о Попернике, и именно с этим именем стал ассоциироваться подвиг отряда Лазнюка в неизвестной ранее калужской деревне.

В том же году Лазарю Папернику посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Он стал первым бойцом Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД СССР, удостоившимся этого высокого звания.

Политрук роты Михаил Егорцев, командир взвода Пётр Слаутский, командиры отделений Иван Бойченко, Георгий Серяков и Иван Лягушин, бойцы Владимир Аверкин, Михаил Аулов, Павел Бочаров, Александр Бриман, Михаил Головаха, Евгений Дешин, Владимир Захаров, Александр Кишкель, Иван Копытов, Николай Лебедев, Валерий Москаленко, Алексей Олесик, Михаил Соловьёв, Андрей Храпин, Михаил Ястребов и фельдшер Алексей Молчанов, погибшие в бою, были посмертно награждены орденом Ленина.

Кирилл Лазнюк также был удостоен ордена Ленина.

Николая Лаврова и Алексея Круглякова наградили орденом Красного Знамени, а Ивана Королькова – орденом Красной Звезды.

Евгений Ануфриев изначально был представлен к медали «За отвагу», но на его наградном листе чья-то уверенная рука оставила лаконичный росчерк: «Красное Знамя». О принадлежности «властной руки» можно было только догадываться.

Единственным из отряда, кого обошли наградой, был Борис Перлин.

Чествование награждённых состоялось 1 сентября 1942 года. Свои ордена они получили из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Ивановича Калинина. Там же была сделана и памятная фотография со всесоюзным старостой.

Спецназ НКВД (после октября 1943 года – НКГБ) прошёл всю войну. В целом в результате его действий было пущено под откос 1415 вражеских эшелонов с живой силой, техникой, боеприпасами, горючим, а также 5 бронепоездов; уничтожено 1232 паровоза, 13 181 вагон, а также платформы и цистерны; 2323 единицы техники – автомашины, тягачи, мотоциклы; подорвано 92,2 км рельсовых путей; взорвано 335 железнодорожных и шоссейных мостов. Движение поездов приостанавливалось более 450 раз. Было уничтожено 145 танков и бронемашин, сбит 51 самолёт. Выведено из строя около 700 км кабеля телефонно-телеграфных линий, в том числе до 240 км кабеля, связывавшего командование немецкого Восточного фронта с гитлеровской ставкой. Осуществлено более 400 других диверсионных актов, в результате которых, в частности, были взорваны и сожжены 344 промышленных предприятия и склада. Также было проведено 1084 боевых столкновения с противником, разгромлено 122 гарнизона, жандармских и полицейских управлений, комендатур и штабов. В открытом бою и в результате диверсионных актов было уничтожено 136 130 солдат и офицеров противника. Были ликвидированы 87 видных представителей гитлеровских оккупантов, 2045 фашистских агентов и пособников врага. В качестве трофеев было захвачено 45 орудий, миномётов и пулемётов; более 850 винтовок и автоматов; 21 танк, самоходные орудия и тягачи; более 100 мотоциклов и велосипедов.

Были награждены орденами и медалями 7103 военнослужащих ОМСБОНа, свыше 20 стали Героями Советского Союза.

То, что произошло под Сухиничами, в контексте всех битв Великой Отечественной войны можно назвать лишь «секундным сражением», но оно осталось вехой в летописи тех «стратегий секунд», которые в своей совокупности и обеспечили победу над врагом.

На месте захоронения воинов-чекистов у юго-восточной окраины деревни Хлуднево в 1967 году был воздвигнут обелиск боевой славы. Он представляет собой многометровую стелу, в нижней части которой на раскрытой книге из тёмного мрамора высечены 22 фамилии.

Монумент, посвящённый памяти бойцов ОМСБОНа, погибших у деревни Хлуднево, установлен также в Москве, недалеко от станции метро Владыкино. На гранитной плите закреплён барельеф в виде головы советского солдата в каске с пятиконечной звездой. Ниже размещена табличка с надписью: «Люди! Помните, какой ценой было завоёвано счастье!»

В советское время на фасаде западной трибуны стадиона «Динамо» в память о формировании на его территории в годы Великой Отечественной войны отрядов ОМСБОНа была установлена мемориальная доска. На этом месте каждый год в День Победы собирались ветераны бригады. Однако в 2008 году началась реконструкция арены, и доска была убрана с фасада. На своё историческое место она была возвращена в 2019 году. Торжественное мероприятие было приурочено к 78-й годовщине битвы под Москвой.

Евгений Ануфриев прошёл всю войну. До 1949 года служил в пограничных войсках в Таджикистане. Вернувшись к мирной жизни, с отличием окончил Московский областной педагогический институт. Был оставлен в аспирантуре. После защиты кандидатской диссертации работал старшим преподавателем, доцентом, заведующим кафедрой МВТУ имени Н. Э. Баумана. В 1965 году поступил на работу в Московский государственный университет им. Ломоносова (МГУ), где в 1972 году защитил диссертацию на соискание учёной степени доктора философских наук. Получил звание профессора и 22 года заведовал кафедрой.

В 1982 году Евгению Ануфриеву было присвоено почётное звание «Заслуженный деятель науки РСФСР», а в 2003 году – звание «Заслуженный профессор МГУ». В 2017 году за заслуги в развитии науки, образования, за подготовку квалифицированных специалистов и многолетнюю добросовестную работу Евгений Ануфриев был награждён Почётной грамотой Президента Российской Федерации.

Помимо ордена Красного Знамени, награждён также орденом Отечественной войны, медалями «За оборону Москвы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», К. Д. Ушинского и другими.

Умер 5 февраля 2020 года. Похоронен с воинскими почестями на Троекуровском кладбище Москвы.

Content

Игорь Алексеев
Спецназ Берии. Первый бой

Пролог

«Вставай, страна огромная»

Добровольцы

Бригада

Мытищи

Зеленоград

Москва

Парад

Под клином

Контрнаступление

Сухиничи

Кишеевка

Хлуднево

Возмездие