Трудный переход

Работникам милиции Казахстана, самоотверженным и целеустремленным, отдававшим все свои силы борьбе за создание нового социалистического общества, посвящается эта скромная книга.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Поздняя ночь. Кажется, районный центр Кармакчи спит глубоким сном. Лишь изредка слышится лай собак да порывистый прохладный ветер, набегающий со стороны Каракумов, шумит в листве стройных тополей.

Шел третий год Великой Отечественной войны. Во дворе Кармакчинского отдела внутренних дел торопливо седлали лошадей, сноровисто вьючили верблюдов боеприпасами и провизией. Группа оперативных работников и приданное ей подразделение НКВД собирались в дальний путь. Руководивший операцией по ликвидации банды Каражана Молдабай Ермеков и командир подразделения Петр Очкасов отдавали последние распоряжения.

…Безлюдны каракумские просторы Центрального Казахстана, раскинувшиеся между грядами Улыкума и Кишикума. Полтора месяца отряд Ермекова шел по следам банды. День за днем усталые всадники и изнуренные лошади оставляли бархан за барханом. Песчаные холмы казались бесконечными. Впадины среди обнаженных каменистых сопок с обширными такырами встречали их пыльным ветром, забивающим глаза и уши всадников, ноздри лошадей. Обжигающий воздух иссушал кожу, чернил лица, от знойного дыхания пустыни трескались губы. Лишь изредка встречались колхозные фермы, удаленные друг от друга на сотни километров. За это время отряд, обследуя каждый затерявшийся в пустыне уголок, где могли укрыться бандиты, объездил пустыню Кызылкум и Сарысускую долину, Арыскумскую степь и подножия Улытауских гор. Но бандиты, знавшие, что по их следам идет возмездие, были осторожны и ускользали, словно песок сквозь пальцы.

Тревожные мысли беспокоили Ермекова. Он знал, что весь отряд живет ожиданием встречи с коварным и хитрым врагом; понимал и то, что его люди измотаны долгой и безрезультатной погоней в песках. Зачастую Молдабай, оставляя отряд на привале, в сопровождении оперативников уезжал на встречу с людьми, заранее направленными в пески для установления пристанища бандитов. Обычно после таких отлучек отряд снимался по «тревоге» и, меняя направление, вновь уходил в пески.

Вот и сегодня Ермеков, молоденький милиционер и проводник Тохтар в полдень покинули стоянку. Проехав километров десять, группа поднялась на небольшое возвышение; люди спешились и ослабили подпруги лошадей.

— Мазар Есет-батыра, да будет память о нем вечной, там, вон за той сопкой, — указал камчой проводник на один из лысеющих невдалеке холмов.

— Тохтар! Ты с милиционером обогнешь, сопку справа и, если все спокойно, дашь мне знать взмахом своего борика[1]. Старайтесь подъехать как можно незаметнее, более чем на прицельный выстрел к мазару не приближайтесь. Давайте одежду, — приказал Ермеков своим спутникам.

Милиционер, подавая Молдабаю старенький чапан и борик, которые тот надевал в таких случаях, спросил:

— А если на банду нарветесь, товарищ начальник?

— Да уж скорее бы! Ты бы и один до смерти перепугал бандитов своим видом, — глядя на осунувшееся, прокопченное до черноты лицо молодого милиционера, улыбаясь, ответил Ермеков. — Ну а если что… выстрелы, надеюсь, услышите? — одеваясь и засовывая наган за ремень, добавил он.

Через полчаса, заметив условный сигнал проводника, Молдабай закинул за спину двустволку и, не торопясь, двинулся к сопке.

В этот день у мазара известного в округе Есет-батыра его должен был ждать охотник-беркутчи Сапар, который хорошо знал все тропы, колодцы, забытые временем пещеры, курганы и развалины этой местности. Надеясь, что охотник наткнется на следы или пристанище бандитов, Ермеков поручил ему охотиться в Арыскумских и Каракумских степях.

Подъезжая к мазару, Молдабай увидел пару пасущихся возле него лошадей и слабый дымок, вьющийся сквозь обвалившийся свод гробницы. Спешившись, он привязал коня и осторожно приблизился к входу. «Кто бы мог быть хозяином второй лошади? Очень она худа и слишком уж на ней убогое седло. Вряд ли на такой кляче будет ездить бандит», — решил Ермеков. Из мазара, между тем, донесся знакомый бас охотника Сапара. Молдабай уловил почтительное обращение: «Агай». «Агай? Значит, второй, должно быть, какой-то старик», — заключил он и вошел в мазар.

У небольшого костерка сидели Сапар и седобородый старик, который, увидев за плечом Молдабая ружье, тревожно приподнялся и настороженно посмотрел на пришедшего.

— Ассалаумагалейкум! — уважительно приветствовал их Ермеков, протягивая руки старику и охотнику.

— Просим к нашему костру, дорогой Бореке, — радостно пригласил Сапар, называя Молдабая условленным между ними именем.

— Вообще-то у меня срочное дело, время поднимает. Но немного отдохнуть и выпить чайку я бы не отказался.

— Эх, сынок! О душистом, крепком чае сейчас можно только вздыхать. Времена сам знаешь какие: три года как началась эта проклятая война, пьем пустой кипяток. Одно радует: дела на фронте пошли на лад, и в народе поговаривают о скорой победе.

— Не беда, ата[2], у меня есть немного и кок-чая, и черного чая. Сапар, пойдем со мной. Возьмешь у меня в сумке заварку, а я ослаблю лошади подпруги, — обратился Ермеков к охотнику. Они вышли из мазара, и Молдабай тихо спросил:

— Что за человек?

— Этот несчастный старик из моего аула. Он совсем одинок: старуха его скончалась, на сына получил недавно черную бумагу[3] — погиб под Сталинградом. Аксакал едет к снохе на ферму. Я его специально задержал здесь, чтобы вы могли поговорить с ним. По-моему, старик видел людей, которых вы ищете. Да и у меня, начальник, есть для вас новости. Я расскажу попозже.

Ермеков и Сапар возвратились в гробницу Есет-батыра. За чаем старик разговорился и, действительно, как и предполагал охотник, дал ценные, представляющие оперативный интерес сведения.

— Вчера вечером, — рассказывал старик, — в местности Калмак-Крылган меня нагнали и остановили неизвестные мне люди. Расспрашивали, кто я, откуда, куда и зачем еду, интересовались, далеко ли до колхозных отгонов и много ли людей на фермах. Видимо, в песках они давно, да и одеты они как-то странно: кто в драную шинель, а кто и просто, в баранью шкуру. Сожрали, наглецы, всю мою провизию, захваченную в дорогу, и уехали.

— Ата, — осторожно поинтересовался Молдабай, — а много ли их было? Охотники, видимо?

— Нет, сынок. Не похожи эти люди на охотников, хотя все пятеро хорошо вооружены. Я рассказывал о них Сапаржану, а он-то знает всех охотников в округе. Ох и чаек! Давненько не пивал такого! Ты сам кем будешь?

— Я, отец, работаю заготовителем в райпотребсоюзе. Еду на отгоны по заготовке шкур и пушнины. Но теперь, после вашего рассказа, придется вернуться обратно. Не дай аллах, еще беда какая со мною приключится. Вот, возьмите от меня этот маленький подарок, — улыбаясь, ответил Молдабай и передал старику две плитки чая.

Ермеков попрощался с аксакалом. Сапар, провожая его, рассказал, что и он столкнулся в степи с подозрительными людьми:

— Сюда, к мазару Есет-батыра, я прибыл еще вчера утром. Решил дать поохотиться моему беркуту. Километрах в пяти перед заходом солнца меня внезапно окружили десять вооруженных всадников. Заставили слезть с коня, отобрали все, что у меня с собой было. Хорошо, что я основную часть провизии спрятал в мазаре. Одеты они, как и описал аксакал, в какие-то лохмотья. Видимо, поэтому не погнушались моим стареньким ватным чапаном. Вопросы задавали те же, что и старику. Один из них хотел забрать моего коня, да, сделав на моем «Тайбурыле»[4] круг, слез и, усмехаясь, сказал: «Для быстрой езды этот скакун слишком молод, на мясо слишком нежен. Так и быть, беркутчи, владей». Посмеялись и уехали.

— Это все? — коротко спросил Молдабай.

— Зачем обижаешь, начальник? Вы ведь меня не первый год знаете! — нахмурившись, протянул Сапар. — Как и следует истинному степняку, я, с признательностью за «ласковое» обращение, проводил «дорогих гостей». Уверен, сейчас они в местности Калмак-Крылган.

— Ну-ну, Сапаржан! Какие между нами могут быть обиды, — похлопал Ермеков охотника по плечу. — Вот, здесь тебе запас продуктов.

Договорившись с Сапаром о времени и месте следующей встречи, Молдабай присоединился к тревожно ожидающим его милиционеру и проводнику, и они, не теряя времени, тронулись в обратный путь.

Итак, Калмак-Крылган — на карте Ермекова появился новый ориентир. Возвратившись в отряд, он коротко рассказал командиру подразделения о результатах своей поездки и приказал поднять людей по «тревоге». За время поиска банды в тяжелых условиях пустыни Молдабай сдружился со своим заместителем Петром Очкасовым. Ему нравился молодой, исполнительный офицер, успевший в свои двадцать пять пройти через огненное жерло войны и на которого можно было во всем положиться, Вот и сейчас, Ермеков благодарно отметил про себя, время его отлучки Очкасов использовал максимально: отряд снялся быстро, без суеты, люди накормлены и отдохнули, амуниция я оружие приведены в порядок.

К Калмак-Крылгану пробились через пески лишь под вечер. Молдабай приказал Очкасову выслать вперед и по флангам дозорных. Отряд подтянулся и медленно приближался к лысеющим сопкам. Напряженные лица людей выдавали волнение: многие из них впервые участвовали в подобной операции.

Молдабай и Очкасов, ехавшие впереди отряда, настороженно вглядывались в даль. Неожиданно Очкасов коснулся его плеча, указывая плеткой на один из холмов, возвышающийся метрах в двухстах от них. Там, на вершине, появилась группа людей, но, заметив всадников, быстро скрылась за сопкой.

— Очкасов! Обходи с флангов! Командуй! — приказал Ермеков, а сам с группой всадников устремился к холму.

Собравшись у подножия, соблюдая меры предосторожности, оперативники овладели вершиной сопки, где обнаружили два трупа — завернутые в кебин[5] тела старика и девушки.

Ермеков не раз видел смерть и рисковал жизнью. Но сейчас, глядя в юное лицо девушки и изборожденное морщинами, изуродованное пулей лицо старика, он содрогнулся от жалости.

Внизу, у подножия холма, белели купола четырех юрт, возле которых окруженные подразделением Очкасова стояли люди. Когда Молдабай подъехал, они сбивчиво объясняли, что это аул-ферма одного из колхозов Джалагашского района, перекочевавший сюда только вчера. Колхозники сообщили, что ночью на них напади какие-то люди, угнали лошадей, забрали много овец и отобрали провизию. Бандиты надругались над девушкой-комсомолкой, заведующей фермой, а затем зверски убили ее и старика отца, пытавшегося защитить свою дочь. Их тела аульчане хотели похоронить на вершине сопки.

К Ермекову, стоявшему среди аульчан, причитая, подошел седобородый аксакал:

— Не думал я, начальник, что в такое время найдутся гады, которые поднимут руку на свой народ. Эти звери отняли у нас все, до последнего зернышка. Будь проклят, сын свиньи и шакала, ты, Каражан, убийца моего брата и племянницы! О аллах, покарай негодяев!

Глаза старика застилали слезы.

Что мог ответить, чем мог утешить аксакала и аульчан Молдабай? Чувство вины, вины за необратимость свершившегося тяжелой ношей легло на его плечи.

— Не плачьте, ата! — только и смог выдавить, сдерживая волнение, Ермеков, пожимая аксакалу руки. — Мы найдем убийц!.. А за остальное не беспокойтесь, наши люди поделятся всем, чем только могут. О случившемся сообщим в районный центр, помощь вам будет.

Темнело. Успокоенные аульчане старались как можно лучше устроить людей отряда на ночлег. Ермекова и командиров аксакал — родственник убитых, пригласил в свою юрту. Очкасов, проверив караулы, явился последним.

Согбенный горем и несчастьем, воспоминаниями о пережитом, аксакал, сидевший за дастарханом, медленно поднял голову:

— Сынки! Вы понимаете и разделили наше горе. Не знаю, как отблагодарить вас. Чем могу я ответить на вашу заботу? Послушайте старое предание. «Много-много лет назад казахи-кочевники страдали от частых набегов калмыков. Доведенные до отчаяния, степняки решили объединиться и принять какое-то решение. Бии того времени: Старшего жуза Толе-бий, Среднего — Каздаусты Казыбек, бий и батыр Младшего жуза Сарыбай собрали сардаров и поехали к калмыкам на переговоры. Их поездка увенчалась успехом: племена стали жить мирно. На обратном пути, на одном из привалов гонец сообщил, что у Каздаусты Казыбека умер любимый сын. Толе-бий решил, что Старший жуз устроит застолье в честь Среднего, а представитель от Младшего Сарыбай должен объявить Казыбеку о горестной вести: смерти сына. Так и сделали. За дастарханом, накрытым в дань уважения Среднему жузу, батыр Сарыбай так объявил Казыбеку о смерти его сына:

— О, досточтимый Казыбек!

Велик ваш табун —

Да пропал жеребец,

Остра ваша сабля —

Да остались лишь ножны,

Велик аллах, подаривший вам сына,

Да сам же забрал его —

В царство теней!

Вернешь ли утрату безутешным горем?

Бий Казыбек, услышав это сообщение, помрачнел, задумался, осмотрел сидящих и ответил: «Когда родился мой сын, Средний жуз поздравил меня с радостью. Теперь он умер, и все три жуза оплакивают его и соболезнуют мне. Значит — я не одинок, со мною народ. Имею ли право горевать?».

— Сынки! — обращаясь к Ермекову и Очкасову, сказал старик. — Схожие чувства охватывают сейчас и меня, с той лишь разницей, что Казыбек радовался трем жузам казахов. Я вижу среди вас русских, и они русские братья, в трудные минуты разделили наше горе. Спасибо за все доброе, что вы для нас сделали, пусть вам во всем сопутствует удача.

— Мы благодарны вам, аксакал, за добрые слова, — ответил Молдабай, глядя на старика, утирающего красные, опухшие от слез глаза. — Скажите, ата! Вы упоминали имя Каражана. Вы узнали его? Не сын ли это бывшего бая Алдажара? Сколько человек с ним было?

— Он, он, сынок! Я узнал его даже после стольких лет, даже в той сайгачьей шкуре, в которую он, будто дикарь, был одет. Его отец Алдажар немало вреда причинил нашему народу. А этот зверь, хоть и глупее своего отца, но еще хуже. Каражан за главного у этих бандитов. И вот еще что, сынок. Случайно я услышал, как Каражан говорил одному из своих подручных, что они должны с кем-то встретиться и объединиться в местности Шихан.

Ранним утром отряд вновь уходил в пески. Женщины, старики, дети — весь аул — собрались проводить их и благодарно махали им вслед.

— Молдаке, — покачиваясь в седле, заговорил перенявший казахскую форму обращения к старшим Очкасов, — из вашего разговора со стариком я понял, что главарь банды Каражан — сын бая Алдажара, о котором до сих пор с такой ненавистью вспоминают местные казахи. Что это за человек, что это за история?

II

История эта уходит своими корнями в 1927 год. По течению реки Сырдарьи, до ее впадения в Аральское море, была земля, на которой с незапамятных времен селились жатаки[6] алимского рода. Они не кочевали, а вели оседлый образ жизни, выращивая просо, ячмень, пшеницу, арбузы и дыни. Им едва хватало небольших сенокосных угодий, чтобы прокормить немногочисленный скот, а в знойное лето, когда мошкара и гнус не давали покоя лошадям и изголодавшиеся верблюды гибли, наевшись ядовитой травы, нужда гнала жатаков с насиженных мест. Собрав скот сородичей, они уходили на джайляу Каракумов.

Были среди этих оседлых алимцев ювелиры, кузнецы, столяры, кожевники. Не было для невест любого рода лучшего подарка, чем украшения, привозимые женихами с берегов Сырдарьи. Но особенно славились сапожники. Их знала вся степь. Это были известные в народе мастера, которые искусно выполняли любые работы по особым заказам и украшали обувь тончайшей серебряной вязью, нитью и узорами…

Семидесятилетний Бокан, один из трех братьев-палуанов, снискавших в народе почет и уважение не только за силу и отвагу, но и за честность и ум, откочевал в Каракумскую пустыню.

Становище Бокана узкой полосой тянулось по бывшему морскому дну. Это пастбище заканчивалось возвышенностью, на которой, по традиции, он ставил свою юрту и жил там со своей старухой и двумя взрослыми сыновьями — Оралханом и Канатханом, младшей дочерью Балханой и внуком Бактыбаем.

В местности Мынбулак становище Бокана граничило с джайляу шомекейского рода. А еще выше, к северу, в глубь Каракумской пустыни располагались кочевники алимского рода.

По казахскому шежре[7] Алим и Шомекей были родными братьями и, по преданию, от одного пошел алимский, а от другого — шомекейский род. Соседи десятками лет жили мирно, причин для родовых споров между шомекейцами и алимцами не было.

Узнав о прибытии соседей на весеннее пастбище, Бокан, по заведенным обычаям, готовился достойно встретить их. Но те нагрянули неожиданно.

Еще издали старик узнал двух знатных баев — Алдажара и Барлыбая. Скакуны ахалтекинской породы наметом поднесли их к юрте и остановились.

Баи с преувеличенным почтением поздоровались с Боканом. Тот пригласил нежданных гостей в юрту. Его старуха заботливо расстелила баям корпеше[8], каждому подала подушки и принялась готовить чай.

— Очень хорошо, что вы сами пожаловали к нам, Алдеке и Бареке. Я собирался к вам сегодня, пригласить, на ерулик[9]. Будьте желанными гостями, сейчас велю заколоть барана.

Старик славился своим гостеприимством. Бокан не был богат, но всегда говорил: «Гость в дом — радость хозяину».

— Спасибо, Боке, за приглашение на ерулик. Ми рады, что казахи чтят этот древний обычай, — начал Алдажар, обратившись к Бокану, а когда тот отвернулся, поторапливая взглядом жену, подмигнул Барлыбаю. — По нашему обычаю, когда на землю одного рода с миром прибывает другой, его наделяют землей и помогают в устройстве. Сложилось так, что шомекейцам из Тенгиза пришлось неожиданно сняться. Там мы терпели притеснения от новых властей и ушли с насиженных мест. За нами последовали люди из табынского рода. Алим и Шомекей — родные братья. А род Табына нам дальняя родня. Сами понимаете, Боке, им нужна земля. На ерулике мы, конечно, побывать успеем, но хотели бы услышать от вас, как лучше устроить табынцев?!

Все это было неожиданным — Бокан насторожился. «Алдажар и Барлыбай известны как хитрые и коварные люди, — подумал он. — Неспроста они пришли ко мне за советом. А я-то, старый, обрадовался гостям».

Стараясь не показать своего волнения, Бокан ответил:

— Алдеке, вы знаете, что я здесь не имею ни клочка своей земли. Моя семья занимает условную границу джайляу алимского рода, я пасу не свой скот, а сородичей. Как же я могу один решить, выделить землю или нет? — не выдержав, он усмехнулся. — Я ведь не бий алимского рода!

В разговор вмешался Барлыбай. Он говорил быстро, казалось, что во рту его перекатывается кусок горячего мяса, и порой трудно было разобрать его невнятную речь:

— Боке, неужели вам, старому уважаемому аксакалу, непонятно? Когда в дом приходит гость, теснится хозяин, освобождая ему место. Мы все говорим, что Алим и Шомекей были братьями. Значит, мы, потомки этих родов, тоже братья. Разве вам не следует потесниться, чтобы принять гостей? Вы перекочуете выше, к джайляу алимцев, мы потеснимся ниже — вот и освободится место для гостей. Неужели для этого нужно решение биев алимского рода?

Намеки на братство не убедили Бокана. Да и то, что Алдажар и Барлыбай не уживаются с новой властью, было для него удивительным: старик впервые видел, чтобы баи и представители власти не находили общего языка.

Горячий и решительный по характеру, он не сдержался, повысил голос:

— Эй, Барлыбай, ты куда гнешь?.. Вы здесь говорите о наших святых обычаях, о родовых отношениях. Но у казахов есть пословица и вы ее прекрасно знаете: «Хоть глупо, но сбудется так, как говорит сын бая». Ты хоть и бай, но я не твой пастух! И слушать тебя не хочу! Я понял вас. Не за советом вы пришли, а прогнать меня, старика, с насиженного места. Этому не бывать! Убирайтесь вон из моего дома!

Алдажар, стараясь казаться невозмутимым, чуть приподнялся с подушки, сел поудобнее, гордо выпрямился и произнес:

— Бокан, ты не намного старше меня, я говорю с тобой, как с равным. Не торопись выгонять нас. А на твою пословицу отвечу пословицей: «Из одного дерева не построишь жилище, а из одинокого не сделаешь бия». Подумай, аксакал, ты один, а нас много. Послушай доброго совета, — притворная улыбка исчезла с его лица. — Убирайся отсюда, здесь поселятся другие!

Старый палуан прищурился: он прекрасно понимал, что баи, сидевшие перед ним, зря никогда не угрожают. Но ответ его прозвучал спокойно и твердо:

— Тебя и Барлыбая я знаю давно. Вы привыкли, чтобы люди склоняли головы и ползали перед вами на коленях. Я не из их числа. Пока жив, отсюда никуда не перекочую. Это мое последнее слово!

— Я уже сказал вам, уважаемый Боке, — неприкрытая ирония звучала в голосе Алдажара, — угодно ли вам будет прислушаться, или нет, но земли эти займут другие. Так велит нам чувство родства и гостеприимства.

Алдажар и Барлыбай поднялись с места. За баями потащилась и сопровождавшая их свита. Распрощались вежливо, оказывая знаки почтения Бокану, но в каждом слове и поклоне сквозила угроза.

Прошел день. Для старого Бокана это был день ожидания. Своим сыновьям он ничего не сказал. Где-то в глубине души еще таилась надежда, что баи не посмеют нарушить степные законы, что все это лишь пустые угрозы, и они хотят запугать его словами.

Ранним утром следующего дня старый Бокан был разбужен шумом и голосами, доносившимися снаружи.

Накинув чапан, старик осторожно, не желая будить сыновей, вышел из юрты. Многое повидал он на своем веку, но представшее его взору сейчас поразило: недалеко от становища, около небольшого островка, заросшего тальником, два рослых молодца развьючивали верблюдов, нагруженных домашним скарбом.

Взяв в руки посох, старый палуан медленно приблизился к пришельцам.

— Сынки, — голос его был тих и скорбен, — эти пастбища моего рода. Закон степи не позволяет занять это место.

Один из джигитов, повернувшись к нему, нагло ответил:

— Старик, разговор с вами был, и вы бы еще успели перекочевать на другое место. Там, вверху, земли намного больше.

Аксакал сделал к нему шаг и хрипло сказал:

— Я, кажется, предупредил этих шакалов, что моя семья не уйдет отсюда.

Не обращая внимания на старика, джигиты продолжали свое дело. Спокойствие оставило старого палуана и, размахивая палкой, он бросился к верблюдам. Несколькими ловкими ударами он разогнал их в стороны, затем пинками стал разбрасывать развьюченные вещи.

Джигиты кинулись на старика. Они пытались свалить Бокана, но былая сила еще не покинула его. Умелым ударом он оглушил одного и, повалив подножкой наземь другого, исступленно стал колотить его палкой. А потом схватил ком земли и в ярости запихал его парню в рот. Джигиту удалось, наконец, вывернуться и он, отплевываясь, бросился наутек. За ним, прихрамывая, кинулся и второй. Убегая, парни испуганно оглядывались.

Пронзительные вопли разбудили сыновей аксакала. Выскочив из юрты, они недоуменно смотрели то на отца, то на убегающих. Бокан, поведав детям о происшедшем, сказал:

— Щенки получили свое. Там, у озерка, куда они побежали, расположилось прибывшее кочевье. Я чувствую, что этих молодцев послали запугать нас или затеять ссору. Сынки, будьте готовы ко всему. От этого воронья можно ожидать всего.

— Канатхан, седлай пегую! Внучек, хоть и мал, сумеет предупредить сородичей. — Старый палуан подозвал к себе десятилетнего Бактыбая и, ласково погладив по остриженной головке, коротко объяснил ему, как лучше добраться до ближайшего джайляу своих сородичей-алимцев. Осторожно подсадил его в седло.

— Доброй дороги тебе, внучек, — напутствовал он ребенка.

Бактыбай, гордый доверием старших, лихо прорысил мимо юрты. Бабушка, глядя ему вслед, утирала накатившиеся слезы.

А к месту, где Бокан расправился с джигитами Алдажара, от юрт, раскинувшихся на берегу озерка, уже стекался народ. Бокан с сыновьями встал перед своей юртой.

По бытовавшему в степи обычаю, противники уселись друг против друга. Старуха Бокана, прижимая к себе дрожавшую от страха девочку, тревожно наблюдала за происходящим из зарослей тальника. После недолгого молчания старейшины табынцев предложили старому палуану:

— Покинь джайляу по-хорошему, иначе нам придется перебить вас. Ты стар, жизнь твоя прожита, но подумай о сыновьях, пожалей их и свою семью.

Бокан с достоинством ответил:

— Если в моем роду останется хотя бы девочка, вам этого джайляу не видать.

Старику Бокану не подобало участвовать в драках, он, стараясь усовестить аксакалов табынского рода, продолжал:

— Нарушив наш обычай, вы втравили в драку со мной своих молодых джигитов. Они годятся мне в правнуки, но не постеснялись поднять на меня руку. Вы осознаете, какой это грех? Чего можно ожидать от таких людей, как вы. Но со мной мои сыновья. В единоборстве они не уступят вашим джигитам.

В таких степных раздорах нападать скопом на малочисленный, отдаленный от своих сородичей аул считалось позором: это приводило к долгой кровопролитной вражде между родами. Поэтому табынцы, посовещавшись, выставили против сыновей Бокана двух дюжих джигитов.

Началась беспощадная драка. Старый палуан видел, как бесстрашно кинулись на противников его сыновья, умело отбивают удары кулаков и дубинок, теснят табынских джигитов. Не с сожалением отмечал, что у Оралхана и Канатхана нет его былой силы.

Устав, в синяках и кровоподтеках, изодранные и обессиленные, соперники разошлись. Подошедшие к Бокану сыновья тяжело дышали, их руки дрожали, словно после непосильной работы. «Ловкие джигиты. Слава аллаху, они целы!» — с гордостью подумал старик. Старуха мать, причитая и украдкой смахивая набегавшие слезы, утирала окровавленные лица своих сыновей, прикладывала примочки к синякам и ссадинам, расстелила нехитрый дастархан, чтобы они могли подкрепиться.

Между Боканом и старейшинами табынского рода вновь возобновилась словесная перепалка.

Чтобы ускорить развязку, табынцы решили выставить новую пару джигитов, заменить же сыновей Бокана было некому. После короткого отдыха бойцы с еще большим ожесточением кинулись друг на друга. Оралхан и Канатхан отбивались, валились наземь от беспощадных ударов дубинок, но вставали и снова шли на новую пару так же отчаянно, как дрались с первой.

Смеркалось. Противники разошлись по своим становищам. Поддерживаемые Боканом и матерью, сыновья еле дошли до юрты и устало улеглись возле нее на подстеленные одеяла. Всю ночь не спали старики, ухаживая за сыновьями, меняя примочки и прикладывая лекарственные настои из степных трав к их ранам и ссадинам.

Аксакалы табынцев никак не думали, что сыновья старого палуана смогут выдержать такую схватку, и надеялись, что они прекратят сопротивление. Но на следующий день они убедились, что Оралхан и Канатхан унаследовали от отца его стойкость и мужество. И скорее примут смерть, чем отступят. Кровавое побоище из-за пастбища, устроенное баями Алдажаром и Барлыбаем, продолжалось. Обычай не позволял табынским джигитам вмешаться в драку, ведущуюся на равных, они поддерживали своих бойцов криками, а их аксакалы, надеявшиеся на быструю развязку, огорченно посматривали друг на друга.

Время клонилось к полудню. Противники разошлись сделать небольшую передышку. Сыновья Бокана, тяжело шагая, подошли к аксакалу и медленно опустились на землю. Старуха мать, еще более постаревшая и сгорбившаяся от переживаний и волнения за сыновей, подала чай. Материнское сердце разрывалось от горя и отчаяния.

Алдажар и Барлыбай, с неудовольствием наблюдавшие за исходом схватки между джигитами родов, подозвали Байнияза — потомка бывшего раба табынцев, прижившегося в степи и верно служившего всем, кто больше заплатит.

— Наш спор затянулся. Досточтимый Барлыбай, не кажется ли вам, что Бокан, хотя и славился в народе когда-то силой, отвагой и, в чем я сомневаюсь, умом, постарел. Один удар камчи, хороший удар, приведет его в повиновение, — выразительно посмотрел бай на преклонившего колено Байнияза.

Байнияз с полуслова понимал желания своего хозяина. Подъехав к юрте Бокана, оы спешился и неторопливо направился к Бокану, сидящему с сыновьями в тени юрты. Внезапно, забежав сзади, он через плечо старика нанес утяжеленной свинцом в наконечнике камчой удар по обнаженной груди Бокана. Кровь залила грудь старика. Бокан, не поднимаясь с места, презрительно посмотрел на Байнияза:

— Ты же, сопляк, ровесник моему сыну, вот и дерись с ним. Безродная продажная шкура, пес, нарушающий степные законы!

Сын старого палуана Оралхан, вскочив, огрел Байнияза дубинкой по его плешивой голове. У того подогнулись колени, уткнувшись лицом в землю, он покатился с холма под ноги баев.

Табынские и шомекейские джигиты кинулись на сыновей Бокана. Драка возобновилась с еще большим ожесточением. Наконец им удалось свалить Оралхана. Они били его, уже лежащего. Канатхан, стараясь отвлечь врагов от поверженного брата, дрался исступленно. Отступая, он поддразнивал противников:

— Ну, подходите, догоняйте мою дубинку! Даст аллах, мы доберемся до первого же аула алимцев. Вот тогда мы вновь померяемся с вами силами.

Но силы его иссякали, свалился и он под жестокими ударами джигитов. Табынцы и шомекейцы окружали холм, на котором стояла юрта Бокана. Старик встал:

— Убейте меня! Вам осталось перебить всю мою семью: только тогда вы получите эту землю. Ваши баи, натравив вас на меня, думали, что этим запугают и добьются своего! Что же вы стоите? Бейте, убивайте нас!

Старый палуан распахнул рубаху, обнажив окровавленную грудь.

Противники смущенно отошли. Бокан, по обычаю, поставил юрту там, где упал Оралхан. Затем перенес Канат-хана и положил рядом с братом.

Через несколько часов пришли старейшины табынского и шомекейского родов с новыми условиями:

— Байнияз до сих нор лежит без памяти. Если он умрет раньше, чем твой сын, мы перережем горло твоему Оралхану, а если он умрет первым — режь горло Байниязу.

— Делайте, что хотите, но джайляу вы все равно не получите. Для этого вам придется перебить всю мою семью. Но запомните, вам это так просто не пройдет. Я не одинок, и мои родственники не простят вам этого, — ответил Бокан.

Аксакалы родов ушли, поняв, что от этого старого алимца они ничего не добьются. Над лежащим без памяти Байниязом они тоже поставили юрту.

Оралхан и Канатхан лежали молча, братья не подавали вида, что раны, полученные в схватках, беспокоят их. Мать, причитая, разрезала и сняла с них окровавленные рубахи, смыла запекшуюся кровь с их тел, перевязала кровоточащие раны. Пришедший в сознание Оралхан, почувствовав ласковое прикосновение материнских губ к своему лицу, медленно открыл глаза и, глядя на скорбные лица стариков, попытался улыбнуться:

— Отец, от своего мы, конечно, не отступимся, но что-то долго нет подмоги от сородичей. Уж не случилось ли с мальчиком чего-нибудь дорогой? Добрался ли он до ближайшего аула алимцев? Что ждет нас завтра?

Долгожданная подмога подоспела к раннему утру. Насколько десятков алимских джигитов, распаленные рассказом о происшедшем нападении, спешились у юрты. Они горели желанием отомстить за нанесенную обиду и проучить табынский и шомекейский роды.

Увидев их, джигиты шомекейского рода ринулись к становищу старого палуана. Алимцы, вскочив на коней, а боевым кличем «Аттан» двинулись им навстречу. Началось побоище. Заклубилась пыль, разгоряченные всадники сталкивались, гонялись друг за другом, выбивая противников из седел. Сбитые ударами камчи джигиты падали под копыта лошадей, стонали искалеченные и раненые.

Подоспевшие аксакалы родов с большим трудом смогли приостановить схватку и растащили в разные стороны сражающихся. Разгоряченные джигиты вызывающе поглядывали на противников, но аксакалы, умудренные жизненным опытом, поняв, что в происшедшем кроются чьи-то козни, бдительно следили за ними.

Начался разбор между старейшинами повздоривших родов. По настоянию Алдажара и Барлыбая табынцы были отстранены от переговоров. Коварные баи обвинили старика Бокана в черствости и отсутствии заботливого отношения к своим соплеменникам. Бокан, уверенный в своей правоте, спокойно отвечал им:

— Род табынцев мог свободно разместиться и ниже джайляу баев Алдажара и Барлыбая. Пусть аксакалы табынского рода примут участие в нашем разборе и ответят, что их заставило сняться с родных земель, пусть обоснуют свои претензии ко мне. За всю мою долгую жизнь еще никто не обвинял меня в отсутствии понимания и чуткого отношения к бедам соплеменников. Со всеми соседями я всегда жил в мире и, по мере возможности, помогал им. Да и не мог я один решить: отдавать пастбища или нет! Пусть решают старейшины наших родов!

После долгих препирательств и споров аксакалы пришли, стараясь избежать новых столкновений, к общему решению: табынцы разместятся ниже по реке, рядом с джайляу Алдажара. Решение старейшин не устраивало бая, но он был вынужден согласиться:

— Раз Бокан оказался таким черствым и бездушным к своим соплеменникам, я и уважаемый Барлыбай вынуждены согласиться с решением досточтимых аксакалов. Мы потеснимся!

— Не торопись, Алдажар, с выводами! Время покажет, кто из нас бездушен, — ответил ему Бокан.

III

Каждый год у маленького родника расцветала раскидистая урючина. Ее корявые ветви покрывались нежными розоватыми лепестками. Она радовала глаз путника или чабана, пасущего здесь свою отару. Знойным летом в мелкой густой листве ярко желтели крупные, сочные плоды. Тяжелый, ароматный урюк, вожделение аульных сорванцов, падал на землю, разбиваясь о каменистую почву. Урючина стояла одиноко, ни один росток не пробился рядом. Она словно охраняла родничок, слабые струи которого, искрясь, текли между ее обнаженных корней. Недалеко от этого родника, на джайляу, раскинулся аул бая Барлыбая.

Алдажар и Барлыбай, сидя в тени кроны урючины, неторопливо вели разговор о последних событиях. Они недоумевали, почему сорвалось задуманное ими дело, почему их родам не удалось завладеть землею алимцев?

Барлыбай тяжело вздыхал. В произошедшей схватке его единственный сын и наследник Еркебай остался без глаза, и до сих пор лежал в бреду, не приходил в сознание. Еркебай не отличался большим умом, не славился силой, рос баловнем, но это был единственный сын, и отец любил его. Бай Алдажар, жалостливо поглядывая на своего единомышленника, думал: «Одинок ты, как эта урючина. Бог наградил тебя богатством, но не дал умных и сильных детей».

Барлыбай и сам понимал, что, будучи таким же богатым, как Алдажар, не обладает силой воли и такой властностью, как его друг. Из года в год, скряжничая и обманывая степняков, он копил свои богатства. Иногда даже отказывал себе в чем-то. Стада его тучнели, земли становилось все больше, но если бы его спросили, зачем все это, он не сумел бы дать ответа.

Бай Алдажар, желая подбодрить сидевшего на ковре Барлыбая, обратился к нему:

— Эй, старый дружок! Что с тобой? Что ты так раскис? Унынием и стонами потерь не восполнишь! Возьми себя в руки, впереди у нас еще и не такие неожиданности, — Барлыбай встрепенулся, но, видя, что он молчит, баи продолжал:

— Бареке, старого Бокана нам запугать не удалось. Но не это главное. Самое страшное, что мы не достигли цели. Нам удалось организовать столкновение наших родов с алимцами, но что толку. Чем оно закончилось? Тем, что беднота начинает подозревать нас, что это мы устроили раздор. Мы пропали, если они объединятся.

Барлыбай понимал, что если тревожится Алдажар — жестокий и хитрый степной коршун, то для этого есть веские причины. Он беспокойно закопошился на ковре и после некоторого молчания спросил:

— Что ж ты предлагаешь предпринять? Ведь не будем же мы сидеть сложа руки и ждать урагана!

— Но и зарываться в песок еще тоже рано, — усмехнулся Алдажар. — Не обижайся на меня, Бареке, постарайся взглянуть на происходящее, забыв личное горе. События складываются так, что каждую минуту можно ждать удара. Все сложно, все против нас. Но мне кажется, два бая умнее сотни жатаков, всю свою жизнь повиновавшихся нашей воле, а теперь полезших в Советы. Ну что ты таращишь на меня глаза? Не трясись, у нас есть на кого свалить вину за побоище между родами. Это не так уж опасно… Самое страшное мне сообщили друзья из района: скоро начнется конфискация скота. Большевики рубят нас под корень. Все наше достояние, накопленное предками и нами, они раздадут оборванцам. Для нас это конец. Что мы без отар, без золота и серебра, без слуг? Что будет с этим сбродом без нас, если он забудет законы шариата и порядки, завещанные нам пророком? Из местности Тенгиз мы ускользнули благополучно. Кто остался там, пусть сами решают свою судьбу. А нам нужно подумать о своем благополучии… Мне кажется, как это ни прискорбно, настала пора уйти и отсюда. Все хорошо, что делается вовремя! Уходить нужно тихо и скорей… — уже шепотом добавил Алдажар.

— Ты, как всегда, прав, Алдеке, — с готовностью согласился Барлыбай. — Сейчас народ еще верит нам и откочует с нами. Упустим время — не досчитаемся многих.

Оба бая опустили руки в холодную воду родника, затем провели ими по лицу, словно совершая намаз и давая молчаливую клятву стоять в своем решении до конца. Ласково шелестели листья урючины, журчал родник, внизу, в дымке, белели юрты их аулов. Там ждали покорные жены и джигиты. За надежно припрятанное в сундуках золото баи могли бы купить всю округу. Но они понимали, что наступило какое-то смутное время, и люди, пришедшие в степи к власти, не берут взяток, не чтят их заслуг. Страшно было осознавать баям, что кончилось их время, но Алдажар и Барлыбай знали: без борьбы они не сдадутся.

IV

В жаркий летний день на взмыленном коне Алдажар подъехал к своей юрте. Резко осадил скакуна. Его слуга быстро соскочил с седла и помог баю сойти с коня. Хорошо зная нрав своего хозяина, он видел, что тот задыхается не столько от жары, сколько от глухой, бессильной злобы.

Его жена Шекер бросилась навстречу мужу, почтительно сняла с него легкий чапан, но, поняв его настроение, быстро отошла, занявшись хозяйственными делами. Сын Жаилхан, смиренно поприветствовав отца поклоном, встал, ожидая отцовского зова.

Усталым шагом Алдажар прошел в центр юрты и тяжело опустился на корпеше. Шекер заботливо подложила под его локоть плюшевую подушку. Бай мрачно молчал, поглощенный своими мыслями, раздумывая о вестях, которые приносили ему со всех концов степи верные люди. Вести эти были неутешительными. Жена и сын, не смея нарушить его раздумий, молчали. Жена вынесла из юрты самовар и сноровисто принялась готовить чай. Она чувствовала приближение беды, но не могла понять, что случилось с мужем, что заставляет его в последние время быть таким скрытным и отлучаться из дома, покидая в такую жару прохладную юрту. Сейчас ее еще более насторожили тяжкое молчание и угрюмая замкнутость Алдажара.

Накрыв дастархан, Шекер тихонько протянула ему пиалу с чаем. Алдажар приподнялся, улегся поудобнее и неторопливо, маленькими глотками стал пить ароматный напиток. Выпив, он подержал пиалу в руках, словно раздумывая, окинул взглядом жену.

— Готовься в путь, Шекер, — властно проговорил он. — Завтра всей семьей уедем в Караузяк, — и, опережая возможные вопросы, поднял руку, давая знак молчать. Тяжело вздохнул, плечи его устало опустились. Шекер впервые видела его таким. Несмотря на свои семьдесят лет, Алдажар был крепок и все еще статен. Властный и деспотичный, не терпящий возражений, он держал в повиновении не только семью, родственников, но и всех, кто зависел от него.

Щемящая тоска давила душу Алдажара. Мысли — одна страшнее другой — одолевали его. Владелец бесчисленных отар овец, табунов лошадей и верблюдов, он — бай — должен все свое достояние отдать голытьбе, своим батракам, голодранцам, не имевшим даже приличного чапана! Отдать! Эта мысль лишила его сна и покоя. Отдать! Из века в век владели степью его предки. Он старательно умножал богатства и вот… Нет, только не это! Надо найти выход. Спасти от разорения себя, семью, нажитое. Он лихорадочно искал решение, советовался со знающими и преданными ему людьми, встречался с богатыми и влиятельными в степи баями. Множество вариантов перебрал он, но выбрал один. Бежать! Бежать от этой голодной своры, жаждущей в один день растащить все его достояние.

На тайном сборище баев Алдажар выступил за решительные совместные действия. Он, потомок хана Среднего жуза Кенесары, убеждал заговорщиков: «Сейчас самое удобное время для борьбы с Советами. Необходимо сплотиться, сеять недоверие к новой власти, привлекать на свою сторону колеблющихся, вербовать новых последователей, искать лазейки в советские органы управления. Первый шаг к осуществлению этих планов — угон скота за пределы казахских земель. Голод заставит обезумевшее стадо оборванцев понять, чья власть лучше!» Такова была программа Алдажара.

Невеселы были лица собравшихся в красиво и богато убранной юрте бая. Где выход? Стыли на дастархане изысканные степные кушанья. Тревожное, смутное время переживает казахская степь. Спокойно жили баи при белом царе, да уж более десяти лет прошло, как его свергли. Много крови пролито за эти годы: грабили мирные аулы остатки казачьей вольницы атамана Дутова, много бед принесла созданная феодальной верхушкой во главе с Мустафой Чокаевым и Тынышпаевым алашордынская партия. Но и она изжила себя. Советская власть прочно укоренилась в административных центрах Казахстана, но в глубине степи народ во многом жил еще по старинке. Этим и хотели воспользоваться баи. Многие из них горячо поддержали Алдажара, другие отмалчивались, ссылаясь на то, что им нужно подумать. Были и такие, которые решительно высказывались против. Это бесило бая. Вскочив, он обвинил собравшихся в местничестве, в нежелании объединиться, в отсутствии сплоченности перед надвигающейся бедой, в трусости и предательстве. Потрясая кулаками, он словно взывал к небу: «Что для таких, как вы — родная земля? Неужели вам не больно, что она стонет под ногами неверных?»

После долгих препирательств баи, наконец, приняли предложение Алдажара — организовать откочевку аулов и перегон скота и готовиться к решительной схватке с Советами. Только себе мог открыться хитрый бай: главарями восстания он видел своих сыновей. В народе говорят о нем — потомок незабвенного хана Кенесары. Возможно, и про его сыновей степняки скажут: потомки славного Алдажара, а его самого, в знак ханского величия, уважаемые люди степи поднимут на белой кошме.

Но он не торопился открываться сыновьям. Он видел: младший — сдержанный и рассудительный Жаилхан — в последнее время замкнулся, ушел в себя. «Что стоит за всем этим? Что у сына на уме? Старший — Каражан — решителен и горяч. Это хорошо в бою, но ведь восстание — не один бой. Сумеет ли сын, вспыхнув сухою травой, не погаснуть разом? Надолго ли хватит этого огня? Нужно пламя, которое не только зажжет других, а огненным валом пройдет по степи, сметая все на своем пути», — думал Алдажар.

Сомнения мучили бая, порою у него мутилось сознание. Близкие замечали, что взгляд его то вспыхивает зловещим огнем, то становится неподвижным и отрешенным. Течение его мыслей перебила Шекер, со страхом и недоумением смотревшая на мужа:

— Как же так? Как мы оставим дом, хозяйство? Зачем нам перебираться в Караузяк?

Алдажар ждал этих вопросов, но не в его правилах было давать кому бы то ни было отчет в своих действиях. Он гневно перебил жену:

— У лягушки нет хвоста, а у женщины ума. Аллах и тебя не наградил им, а дал тебе уши. Ты слышала, что я тебе сказал? Так надо! Время сейчас такое!

— Прошу тебя, оставь меня здесь, — жалобно взмолилась Шекер. — Я не хочу встречаться с твоей старшей женой.

— Я когда-нибудь спрашивал о том, чего ты хочешь? Если ты забыла, чья ты жена, мне придется напомнить об этом, — указал он на висящую на стене камчу. — В жизни случается так, что и недруги объединяются против общего врага. А вам и подавно делить нечего: Кульнар уже стара, ей не до меня. Нашей семье грозят более серьезные беды, чем ваши бабьи раздоры!

— А как же все же быть о хозяйством? — почтительно спросил Жаилхан.

— Юрты разберите, сложите и упакуйте имущество, остальное сделает Сайлыбай. За нами последуют многие.

— Может быть, мне поехать с кошем, все же будет хозяйский глаз за нашим добром? — в голосе Шекер еще теплилась слабая надежда.

Алдажар грозно прищурился, перевел взгляд на камчу. Жена сжалась и больше не произнесла ни слова. Что-то недоговоренное осталось между ними. Чай пили молча.

Приближался вечер. Шекер занималась хозяйством, но руки не слушались ее, движения были суетливы, ее кроткие глаза застилали слезы. Стараясь подавить рыдания, готовые вырваться из груди, она крепко сжимала припухшие губы. Жаилхан и слуга отца Суранши, хлопотливо снуя по становищу, готовились к отъезду.

Наверное, впервые в жизни Алдажара терзали сомнения: правильно ли он поступает? От охватившего его волнения он поднялся и медленно стал ходить по юрте. Его блестящие, украшенные орнаментом из серебряной нити ичиги утопали в мягком ворсе дорогого персидского ковра.

«Глупый народ! — размышлял он. — На что надеются люди? Кто может изменить то, что создавалось и стоит веками? Сам аллах повелел и устроил жизнь именно так. На что способна эта голь перекатная? Пасти скот! Но без баев нет скота, а без скота нет казаха. Пропадут, как голодные шакалы, все добро, все богатство, как дым, развеет степной ветер. Все превратится в прах. Чтобы владеть богатством, умножать его — нужна голова. А я то-то не видел еще ни одного умного чабана. Правильно говорят: «Взбесится собака, будет кидаться на хозяина!» Столько народу кормил, поил десятки лет. Долго ли продержится новая власть? Будь все проклято! И вы в первую очередь, голодранцы, перекинувшиеся на сторону кафыров и заводящие в степи свои порядки!»

Тягостные размышления Алдажара прервал приезд Сайлыбая — старшины его аулов. Он с порога юрты униженно поклонился хозяину, торопливо засеменил с почтительно протянутыми руками. Бай сдержанно ответил на приветствие. Они вышли из юрты и расположились на кошме. Сайлыбай, умильно улыбаясь, начал докладывать:

— О досточтимый Алдеке, да продлит аллах ваши годы! Я объехал все ваши аулы, дела идут неплохо. Джайляу ваши зеленеют, как никогда, травостой замечательный. И скот, слава аллаху, набирает вес на глазах…

— Сайлыбай! Видимо, я ошибся в тебе. Не сомневаюсь: ты предан мне, но не видишь дальше своего прыщавого носа! Я тебя держу старшиной аулов не для того, чтобы ты щупал курдюки моих баранов, а чтобы зорко смотрел, что творится вокруг. И дело сейчас не в баранах, а в людях, окружающих нас. Вот за ними-то и нужен глаз да глаз!

— Не гневайтесь на меня, хозяин! Который год я верно служу вам. Готов сложить хоть сейчас свою голову, чем дать упасть волосу с вашей, — в голосе старшины слышались неискренние слезы.

— Кому нужна твоя глупая голова? Расскажи-ка лучше, о чем ведут разговоры в аулах? Не затевают ли чего-нибудь чабаны? — И, глядя на недоумевающего Сайлыбая, бай добавил: — Отныне будешь мне докладывать все о сборищах чабанов, о слухах в аулах, о приезжающих в наши края сельсоветчиках, Я должен знать все, понимаешь, все, до мелочи, должен я знать!

— В аулах, слава аллаху, спокойно, — неуверенно ответил байский приспешник. — Правда, недавно… — он неловко помялся. — Тогатай, Жарлыбай и Тышканбай хотели бросить скот и уйти. Но моя плетка надолго отбила у них охоту к своеволию.

Под поощрительным взглядом Алдажара он продолжал:

— Где же они найдут такого хозяина, как вы? У новой власти нет ни пастбищ, ни скота. Одни бумажки, называемые каким-то дурацким словом «декреты». Разве есть в степи, Алдеке, кто-нибудь богаче и щедрее вас? Да продлит аллах ваши дни!

— И это все? — насмешливо посмотрел Алдажар на старшину.

Помявшись, тот нерешительно добавил:

— Старшие аулов Караман, Жарылкап и Торетай высказывают недовольство. Но я научу их уважать порядок. Обнаглели с тех пор, как их выбрали в аулнаи[10]. Камча хорошо помогает в таких случаях.

Бай медленно багровел от гнева. Сайлыбай, поняв, что он сказал что-то не то, растерянно шарил рукой, ища малахай и прикидывая, как бы поскорее выбраться со становища Алдажара. Тяжелая рука бая легла ему на плечо.

— Безмозглый баран! Времена плеток прошли. Нам нужны эти люди — мы будем плакать в душе, но улыбаться им в глаза. Для них тот и хозяин, кто больше даст, кто сытнее накормит. Лучше отдать пару баранов, чем потерять всю отару. Ты это хоть понимаешь?

Алдажар со злостью плюнул. В упор глядя на старшину и словно не видя его, продолжал:

— Разбегутся чабаны, кто погонит скот за кордон? Не плетка нужна, а ум, хитрый, изворотливый. Как там старый палуан? Не готовит ли каких-нибудь пакостей?

— Бокан пока молчит. Его стойбище часто навещают джигиты алимцев. Наверное, охраняют.

— А джигиты шомекейцев и табынцев не посещают его аул? — вкрадчиво поинтересовался Алдажар.

Сайлыбай, словно извиняясь за что-то, развел руками:

— Встречаются, ага. Но, о чем говорят, мне неведомо.

— Эти встречи не случайны, — поучал Алдажар. — Любой ценой дознайся и сообщи мне, о чем они говорят, о чем сговариваются при встречах. А ты все о курдюках… старый мерин!

— Я стараюсь, — испуганным шепотом старался оправдаться старшина, но бай, не слушая его, продолжал:

— Завтра я с семьей уезжаю в Караузяк. Людей нужно склонять на нашу сторону. Не допускать встречаться с сельсоветчиками. Подготовь откочевку всех аулов в пустыню Кызылкум. Люди для этого у тебя есть. Первый аул должен тронуться послезавтра. Сам с нашим аулом снимешься последним. Старшим аулов поясни: кочуем, мол, чтобы занять более лучшие джайляу. Большего им знать не надобно. Когда переправитесь через Сырдарью, я присоединюсь к вам. Торопись, сейчас не только день, но и час дорог.

— Слушаюсь, — раболепно кланяясь, отвечал Сайлыбай. — Я выполню все, как вы приказали. Да поможет вам аллах!

— Молись аллаху, но надейся только на самого себя. Спрос с тебя будет суровый, — движением руки Алдажар позволил старшине уйти. Вслед добавил:

— Заколи черного барана: надо сделать жертвоприношение предкам. Будем просить их о помощи и удаче в пути. И пусть сородичи видят, как мы чтим обычаи и законы шариата.

Сайлыбай ушел. Оскорбления, презрительный тон Алдажара ничуть не унизили его. Не раз гуляла байская камча по спине старшины, поэтому и согнулась она раньше времени, словно в ожидании новых ударов. Многое пришлось вынести ему, прежде чем получил власть над аульной беднотой. Теперь Сайлыбай жил сытно, плетку свою он цепко держал в мозолистых руках и больше смерти боялся, что новая власть отнимет у него то, что досталось такой дорогой ценой.

V

У небольшого озерка, впитавшего в себя влагу дождей и талых снегов, радужным полукругом раскинулись юрты.

…Караман и старый Калкаман медленно поднялись на сопку. Вечерело. Лучи заходящего солнца, словно перепрыгивая с волны на волну, загорались и гасли в серебристой озерной ряби. К аулу тянулись отары овец, косяки лошадей, стада верблюдов и коров. Все это сливалось в цельную картину, близкую и знакомую сердцу каждого степняка. Караман задумчиво смотрел на густую завесу пыли, длинным шлейфом тянувшуюся за гуртами скота. Вот так, за стадами, среди клубящейся пыли, шли его прадеды, деды и отец. Когда-то и он, босоногим мальчишкой, впервые взял в руки длинный чабанский кнут и посох. Он полюбил нелегкий чабанский труд: перегоны на высокие горные джайляу, ночи в степи у костров в короткие часы отдыха и вечный путь.

Старый Калкаман, отслужив вечерний намаз, поднялся с колен и подошел к Караману.

— Отец! — обратился к нему, указывая вниз, Караман. — Посмотрите, сколько отар. И все это принадлежит одному Алдажару. У него десять таких аулов, как наш. Ни мор, ни голод не берет его скот. Отчего он так удачлив?

— Аллах дал богатство Алдажару, сынок. Этим мы и живем. А случись беда со скотом бая, что бы мы стали делать? — вопросом на вопрос ответил старик.

— Несправедливо, отец, все же. У одного всего много, а другой, чтобы купить своей любимой платок, должен целый год гнуть спину на бая.

— Так уж устроена жизнь, — пожал плечами Калкаман. — Не всем же быть богачами. Аллах дал каждому свою судьбу. Если не будет бедняков, таких как мы, кто будет пасти скот? Каждому свое, — наставительно закончил он.

— Отец! Ты многое повидал за свою жизнь. А чего хорошего имел от баев? Пас хозяйские отары в жару и мороз, выхаживал, берег. А баи, обжираясь на своих пирах, тебя награждали лишь плеткой да одаривали жалкими объедками.

Караман говорил мягко и спокойно: ему не хотелось обидеть старого отца.

— Что ж, видно, такая судьба мне выпала, — покорно ответил старик. — Много ли бедняку надо? Кусок мяса да пиалу кумыса.

— Чем же бедняк хуже богатого? Такой же человек. Только и различия: бай родится от бая, а бедняк от бедняка. Значит, отец, аллах несправедлив?

Калкаман нахмурился:

— Ой, сынок, не гневи всевышнего! Он знает, что делает, он все видит, все мы в его власти.

Сын замолчал и задумался. Как ему убедить отца? Ведь он всю свою жизнь прожил по этим проклятым законам, выдуманным жадными муллами, хитрыми биями, жестокими баями. Караман вспомнил, как в красной юрте рассказывали о Ленине, вожде всего трудового народа. Многое было новым, многое непонятным. Когда все вышли из красной юрты, он подошел к портрету, висевшему на степе, и долго, пристально смотрел в глаза этому человеку. Много раз его обманывали, и не только баи, такие же бедняки, как он. Обманывали не из корысти, а потому что были голодны, разуты, дрожали от холода в рваных чапанах. Его охватило непонятное волнение. От имени этого человека ему говорили только правду, не обещая райской жизни ни здесь, на земле, ни в потустороннем мире.

Джигиту хотелось, чтобы и его отец освободился от рабской покорности судьбе, старым обычаям.

— Если все во власти аллаха, почему он не наделит богатством всех поровну? Почему он милостив только к баям? Скота Алдажара хватило бы на всех бедняков. Все бы жили, не зная нужды, холода, и голода. Нет, отец, баи понимают: у кого богатство — у того и сила, а у кого сила — у того и власть. Вчера Сайлыбай, этот паршивый лизоблюд, избил чабанов и мне пригрозил. А кто он такой? Собака, стерегущая байское добро. Собака кидается на вора, а он избивает честных тружеников. Зачем аллах позволяет обижать тех, кто всю жизнь работает, кто живет в стенаниях и нужде? Всевышний всемогущ и справедлив, не так ли? Но где же, отец, справедливость? Ничего, скоро все изменится, и ты узнаешь, как хороша свободная жизнь.

Старый Калкаман внимательно слушал сына. Слова, произнесенные им, пугали его, но где-то в глубине души он гордился Караманом: вот каким джигитом стал его сын! И все-таки старик не мог преодолеть своего смущения:

— Сынок, я честно трудился всю жизнь. Вырастил тебя. Не присваивал чужого добра. Разве это плохая жизнь?

— Ты честный человек, отец. Но именно таких, как ты, всегда обманывали и баи, и муллы, и бии. Ты пас скот, а когда-нибудь в твоем доме в достатке водилось мясо? Ты ходишь согнувшись, а посмотри на Алдажара: ему не меньше, чем тебе, а выглядит молодцом, хоть сейчас молодую жену в юрту. Ему не приходилось гнуть спину, всю жизнь жил в свое удовольствие, не вылазил из-за дастархана, — страстно и возбужденно говорил Караман. — Десять лет, как пришла новая власть. В красной юрте ученые люди говорили: не будет скоро баев, не будет кровопийц! Весь их скот раздадут народу, никого не обидят. Нужно только помогать новой власти, ведь она заботится о нас, бедняках, — убеждал отца джигит.

Старик с сомнением покачал головой:

— Если б ты знал, сынок, сколько обещаний я слышал на своем веку. Всю жизнь прожил надеждою на лучшую долю. Не знаю, хорошо ли все то, о чем ты говоришь? Всегда жили степняки так, и предки, и мы. Как можно отбирать то, что принадлежит другому? Богатство досталось Алдажару от предков, забирать чужое — самый тяжкий грех, — Калкаман беспокойно смотрел на сына. — Я слишком стар. Мне больше думается о смерти, чем о жизни. А ты, конечно, должен думать о своей судьбе. Но я очень тревожусь, как бы с тобой не приключилось чего-либо худого, уж больно ты горяч и всему веришь.

— Не беспокойся, отец, богатство Алдажару нажили и приумножили бедняки. Вот теперь мы и получим справедливую плату за наш труд. Сполна.

— Ох, сынок, сынок! Неспокойно у меня на сердце. Снятся нехорошие сны. Вчера снилось, будто на тебя напал матерый волк, ты борешься, весь искусан, исцарапан, но в страшной схватке побеждаешь его. Видно, жизнь твоя будет трудной, и выпадет на твою долю нелегкая судьба. Это хорошо, что ты победил волка. Возможно, и правда все то, о чем ты говорил. Стар я. Когда был моложе, тоже кровь горячая была, — вздохнул старик.

— А я трудностей не боюсь, — Караман сжал кулаки, — без борьбы не будет победы. Мы должны разогнать черных волков. Когда их не будет, весь народ станет свободным и счастливым. Будем жить в красивых юртах и пасти свой скот. Никто не посмеет поднять палку над нашей головой.

— Сказки все это! — усмехнувшись, отмахнулся старик.

Но Караман, казалось, не услышав его, упрямо продолжал:

— Наши дети будут учиться, станут грамотными людьми. Раз новая власть за бедняков, значит, она справедливая, и мы должны верить ей, — у Карамана весело заблестели глаза. — Тебя, отец, я одену в самый красивый чапан, будешь жить еще сто лет и радоваться внукам и правнукам.

— Какие хорошие слова говоришь, сынок, — глаза старика мечтательно затуманились. — Пусть они сбудутся, пусть аллах даст тебе счастье. Ведь ты у меня единственный сын.

В душе Калкаман гордился сыном: ладный джигит и умом не обижен! Разве мыслимо было раньше, чтобы сын бедняка знал грамоту? И рассуждает джигит умно и ладно. Только бы берег себя. Ведь добром-то баи не отдадут своего богатства.

— Устал я что-то. Пойду в юрту, — опираясь на посох, старик медленно стал спускаться с сопки.

В ауле все пришло в движение: последние табуны и отары овец вошли в него. Женщины доили коров, джигиты и дети привязывали ягнят к когени[11], ловили одичавших лошадей куруком[12].

Усталые, с задубевшими от степного ветра лицами чабаны спешились, расседлали лошадей и ушли к своим юртам на отдых.

Задумавшись, Караман смотрел на далекие холмы. Легкий ветерок играл еще сочными травами, покачивал кустарник — будто зеленые волны пробегали по степи. «Природа не только прекрасна, — раздумывал чабан, — но и справедлива. Травы, кустарники, деревья берут от солнца, облаков, земли все, что необходимо им для жизни и роста. Почему же у людей устроено иначе?»

На горизонте показалась группа всадников, направляющаяся прямо к аулу. Когда они подъехали поближе, Караман, узнав своих друзей, побежал с холма вниз, радостно приветствуя их. Приехали аулнаи Жарылкап, Торетай, Алимбай, Шалхарбай, Казамбай и чабаны Тогатай, Жарлыбай и Тышканбай.

Караман и его жена Зауре приветливо встретили прибывших друзей. Заботливо придерживая лошадей за уздечки, помогли гостям спешиться.

В бедную семью старого Калкамана пришло веселье. Зауре с любопытством прислушивалась к оживленному, шутливому разговору мужчин:

— Что-то вы очень веселы сегодня! Наверное, у вас какая-то радость или хорошая весть. Могли бы поделиться и с женщиной!

Тогатай лукаво взглянул на нее:

— У тебя, Зауре, замечательный муж, видимо, и детки скоро пойдут. Вот, смотри на Карамана и радуйся. Какие еще радости могут быть у женщины?

— Ты прав, Тогатай. У нас пока, действительно, радостей, кроме этой, нет. Но вы, джигиты, много на себя не берите. Придет время, и мы сами решим, в чем наша радость, — шутливо пригрозила Зауре.

— Да, — улыбнулся Караман, — будьте осторожны, джигиты, с женщиной. По новым законам они теперь равноправны. Раньше без калыма нельзя было жениться, а теперь без любви и согласия с ее стороны и вовсе к девушке не подступишься. Зауре, я не отрицаю твоих прав, но не забывай: в новых законах не сказано, чтобы ты морила голодом своего мужа и гостей.

Приехавшие почтительно отдали салем старому Калкаману и, рассевшись на расстеленном корпеше, повели оживленный разговор, обмениваясь новостями. Жена Карамана сноровисто накрыла дастархан, внесла кипящий самовар. После чая на огромном самодельном блюде задымился аппетитный бесбармак.

— Наверное, последнего барана зарезали, — вздохнул Тогатай.

— Наш народ всегда радовался гостям, — заметила Зауре. — Когда в доме друзья, а на дастархане изобилие — это ли не радость. Все лучшее в доме берегли для гостей. Если мой муж говорит правду, скоро все заживем, словно баи. Нужно и своих близких встречать с достоинством.

Чабан Жарлыбай недовольно произнес:

— Одни разговоры. Пока что вместо скота мы получаем одни тумаки. Как был Алдажар баем, так хозяином и остался. А куда от него денешься, погибнешь от голода. А его пес Сайлыбай с царских времен ходит в надсмотрщиках.

Его поддержал и чабан Тышканбай:

— Вот-вот. И я так думаю. Уж более десяти лет живем при новой власти. Русские прогнали своего белого царя, теперь, говорят, у власти такие же труженики, как и мы. А у нас простой народ все еще служит баям. Бьют нас — терпим, унижают — покоряемся и ничего не можем сделать. Все по-старому.

Все смущенно замолчали. Караман подавленно нахмурился. Как было радостно вначале. А теперь гости молчат. Что им сказать? Одно хорошо: не хотят они дальше жить по-прежнему. Значит, будем бороться вместе.

Тягостное молчание нарушил застольный шутник и запевала Тогатай:

— Друзья, — хитро прищурив глаза, произнес он, — вы забыли про бесбармак! О, какой аромат исходит от таба́ка! Придется съесть его одному: барашек от обиды может убежать в отару Алдажара, — чабан закатил глаза, причмокивая, принялся за еду.

Сидевшие за дастарханом заулыбались. Старый Калкаман, произнеся: «Бисмилля!» — взял с блюда голову. Отрезая небольшими кусочками мясо, он, по казахскому обычаю, наделял всех присутствующих и шутливо объяснял, что обозначает каждый опаленный ломтик.

Детям он раздал уши, чтобы у них был острый слух, Тогатаю мозг, чтобы был умным, Жарлыбаю — глазницы, чтобы был зорким. Каждый получил свой ритуальный кусочек и приступили к бесбармаку. Ели со вкусом, похваливая хозяина и его молодую жену. Караман добродушно посматривал на своих друзей. Ему не терпелось поговорить о главном, ради чего они и собрались сегодня.

После бесбармака Зауре вновь подала чай и Караман начал разговор:

— Друзья мои, могу сообщить радостную новость. На днях в красной юрте уполномоченные Советов объявили: «Ваше время пришло. Будем отбирать скот у баев. Но от вас, чабанов, нужна уполномоченным помощь. Следует сначала незаметно провести учет скота и следить, чтобы баи не угнали свои отары».

Собравшиеся чабаны и аулнаи, внимательно слушавшие Карамана, одобрительными возгласами встретили его слова.

— В красной юрте, — продолжал Караман, — сказали еще, что баев больше не будет, их ликвидируют.

— Что за слово такое? «Ликвидируют» — убьют, что ли? — удивился Торетай.

— Достояние бая — его скот. Отберем скот, вот и не будет бая. А как дословно перевести слово «ликвидируют», я и сам не знаю. Лишим хозяина скота, он уже не сможет помыкать нами. Это точно.

— Какой ты быстрый, — вмешался в разговор немногословный аулнай Алимбай. — А я вот слышал, что не только скот, но и жены будут общими, это как? Да и баи так просто не отдадут свой скот. Сами знаете, на что способны эти волки!

— Не слушай наветов на Советскую власть, Алимбай. Что, ты сам не видишь, что к чему. Мы не будем больше пасти байский скот, терпеть побои и унижения. Как бы ни изворачивались баи, мы должны помочь уполномоченным и учетчикам, — уверенно доказывал Караман.

— Теперь я понял, почему Кишкене, Боташ и Елюбай снялись внезапно с места и погнали скот неизвестно куда. Видимо, болтуны есть и в красной юрте. Вот баи и узнали Про учет скота, — огорченно хлопнул себя по лбу Алимбай. — Нужно помешать им.

Торетай с сомнением покачал головой:

— Не успеем: Алдажар и его люди тоже не спят. На днях в ауле Боташа собрались баи. О чем-то совещались. После этого и стали угонять скот. А вы знаете, что Алдажар сегодня со всей семьей уехал в Караузяк? Он явно что-то задумал.

В разговор вступил молчавший до сих пор старый чабан Казамбай. Многих он научил чабанскому ремеслу, и джигиты слушали его с почтением:

— Многое мне сейчас непонятно, и грамоты я не знаю. Мое учение — это моя жизнь, степь, пески, скот и чабанская палка. Что-то странное творится вокруг. Недавно байский прихвостень Сайлыбай назначил меня аулнаем. За что такая милость? Бедный богатому не товарищ. В народе говорят: «Жалует бай, да не балует псарь». Выходит, хотят перетянуть таких, как я, на свою сторону. Сами подумайте! Куда им деться с отарами без чабанов?..

Пока не поздно, нужно переговорить со всеми чабанами и предупредить их!

Это было первое дельное предложение за вечер, и все сидящие за дастарханом согласно закивали головами. Один аулнай Жарылкап сидел задумавшись, видно, какая-то навязчивая мысль не давала ему покоя.

— Что ты все молчишь, словно в рот воды набрал? — обратился к нему Караман.

— Я вот все думаю. Хорошо. Отберем скот у баев, раздадим беднякам. Одним всевышний пошлет удачу и процветание, а у другого мор погубит весь скот. Что тогда? Куда денется казах без скота? Пойдет опять в чабаны к тому, у кого больше баранов и лошадей. И опять получится: богатые и бедные.

— Не будет больше обездоленных. Народная власть не допустит такого. Сам народ решит, как жить, чтобы не появились кровопийцы. В красной юрте рассказывали: русские ведь забрали у своих хозяев заводы, фабрики, землю тоже отдали таким же беднякам, как мы. И всем управляют честные и справедливые люди из народа, — убежденно ответил Караман.

— А я вот совсем о другом мечтаю, — протянул молодой чабан Жарлыбай. — Если мне выделят скот, я его сразу отдам за калым. Мне очень нравится дочь Боташа Бибигуль. По-моему, такой красавицы не найдешь во всей степи. Но без богатого калыма к юрте этого приспешника Алдажара и подходить нечего, — голос джигита дрогнул. — Старший аула Боташ хочет выдать ее за сына Сайлыбая.

Гости заулыбались. О страсти молодого чабана знали все.

— За калым и старики молоденьких жен берут, — шутливо упрекнула его Зауре. — А раз решил жить по новым законам, лучше подумай о том, чтобы твоя избранница полюбила тебя.

Жарлыбай смутился. Он уже не рад был, что высказал сокровенное. Поэтому постарался перевести разговор в шутку:

— Где ты, Караман, нашел такую умную жену? Все законы знает. Ей не бесбармак готовить, а Советом руководить да бумаги важные писать, — и, повернувшись к Зауре, в сердцах добавил:

— Пока в нашем захолустье дойдет до запрещения калыма, Бибигуль выдадут за сына Боташа — Ержигита. А я не хочу уступать ее никому. Ты бы лучше помогла мне встретиться с любимой. Знаешь, как это трудно?

— Ай да джигит! — засмеялась жена Карамана. Глаза ее озорно заблестели. — Молодой степняк в этих делах должен быть еще более решительным, смелым, находчивым.

— Ты не смейся, Зауре, — серьезно ответил Жарлыбай. — Однажды мне удалось договориться о встрече. Поздней ночью с Тышканбаем и Тогатаем пробрались к аулу Боташа. Лошадей оставили в ущелье и незаметно приблизились к юрте аулная. Друзья, понаделав шума, словно дикие куланы, припустили обратно. А я в это время, когда все аульные собаки бросились за ними, подполз к юрте с другой стороны. Бибигуль, хоть и дрожала, как листок тальника, ждала меня. Только и успели объясниться в любви. Она дала согласие бежать со мной, лишь бы не выходить за сына Боташа. Но нужно торопиться, отец Ержигита дает большой калым. Тогда нас едва не застали вместе. Успел лишь прижать ее к груди и попросил ждать моего сигнала. Едва ноги унесли. К Боташу без калыма не подступишься.

Рассказ Жарлыбая развеселил друзей.

— Ему-то хорошо. Он хоть девушку прижал к груди. А мы-то боялись вернуться битыми и без лошадей. Не горюй, Жарлыбай, мы поможем тебе. Не побоялись же мы собак и ружей джигитов Боташа. Только уж в следующий раз постарайся устроить свидание с Бибигуль как-нибудь потише и безопаснее для своих друзей! — хохотнул Тогатай.

— Можно и пригрозить Боташу новым законом. Ведь она не желает выходить замуж за сына Сайлыбая, а любит тебя. Не отдаст добром, что ж, придется украсть для тебя невесту, — развел руками Караман.

Молчавший весь вечер старый отец Карамана засмеялся, утирая заслезившиеся от смеха глаза:

— Как же так, сынок? По новым законам нельзя покупать жену за калым, а красть невест, значит, можно?

Джигиты, переглядываясь, замолчали. Выручила Зауре:

— Ата! Разве мало случаев подобных было в степи? Даже в преданиях рассказывается об этом. Ради любви можно пойти на все. Вспомните свою молодость!

…Над степью опускалась ночь. Яркие звезды и полная луна высветили небо. Пришла пора прощаться. Караман перед отъездом друзей еще раз напомнил им, как нужно держаться в эти дни: предупреждать о замыслах баев, чабанов, узнавать, когда и куда угоняют и собираются угнать хозяева отары овец и табуны лошадей.

Проводив гостей, Караман и Зауре присели у юрты. Он обнял, согревая, жену, и они еще долго сидели, вдыхая пьянящий аромат степных трав. Глядя на Зауре, Караман вспоминал, как еще совсем мальчишкой он увидел эти глаза. Увидел и с тех пор старался чаще попадаться ей навстречу, удивить ее своею удалью в байге, во всех степных играх быть первым.

Бездонный темно-синий купол над ними искрился серебристыми россыпями… Степь спала, только неуемный тихий ветерок, тревожа изредка молодые травы, шурша, замирал в их густой поросли.

Зауре, поняв его состояние, нежно склонила голову на плечо мужа.

«Как хорошо, — думал Караман, — что есть эта бескрайняя степь, о которой можно петь без конца, и ни одна песня не будет похожа на другую. И степь, и небо над ней всегда разные. А ветер, ласкающий степные просторы, звучит, как ласкающие струны домбры. И поля маков, похожие на стайки юных девушек — все это степь, родная и бесконечная. Были бы счастливы люди, живущие в этих просторах!»

VI

В бескрайней, оторванной от цивилизации огромным расстоянием степи трудовые кочевники жили по старинке. Зачастую они не могли разобраться в происходящих в стране событиях: в уездные центры и города ездили в основном баи и их приспешники. Вести, которые они привозили, повергали в ужас самых стойких. Присылаемые Советской властью активисты объясняли, что скот конфискуется только у баев. Но слухи, распускаемые влиятельными в степи людьми, уважение к которым вбивалось степнякам с детства, были иными: скот отнимут у всех, а землю их предков отдадут неверным — кафырам.

В эти смутные, тревожные дни неожиданно для всех Алдажар уехал в уездный центр Кармакчи, а затем, через сутки, выехал в Кзыл-Орду, бывший Перовск. Алдажар всегда отличался предусмотрительностью, куда только не втирались преданные ему люди.

Вернулся Алдажар, к изумлению местных богатеев, из Кзыл-Орды очень быстро. В тот же день разлетелись по степи лихие гонцы бая с известием: Алдажар устраивает ас — торжественные поминки по умершему незадолго до происходящих событий брату.

Шомекейский род — многочисленный и богатый род. Много именитых гостей собралось на это торжество. Целый косяк кобылиц пожертвовал Алдажар мечети, вернее, ее ишану. Пригласил хитрый бай и старого, известного во всей округе акына Сары-жырау, любимого народом. Со всех концов степи стекались к аулу Алдажара богатые и знатные гости из других родов. За многими из них бережно вели подготовленных к байге скакунов. Из самых дальних аулов съехались на ас показать свою силу и ловкость борцы-палуаны. К кокпару был приготовлен черный козел. Победителей в игрищах ждала щедрая награда, каждая — целое состояние для простого степняка.

Не поскупился гордый бай: бесчисленно режется скот, дымят котлы, готовятся изысканные степные кушанья, а в огромных саба шипит и пенится терпкий, иссиня-белый кумыс. Довольны сородичи, довольны богатеи и святой ишан, довольны аксакалы. В такое смутное время не растерялся Алдажар, остался верен себе: мудр и щедр бай, свято чтит он обычаи предков, уважительно относится к аксакалам.

На зеленой лужайке, у озерка, раскинут полог для гостей. Задумчивы лоснящиеся, сытые лица сидящих вокруг дастархана именитых гостей, слушающих Сары-жырау, Старик сказитель устроился отдельно от дастархана на мягком коврике и, любовно зажав в руках старенькую домбру, поет кса[13] «Кобланды», воспевает подвиги легендарного батыра. Взгляд жырау устремлен куда-то в далекую степь, в то далекое прошлое, о котором он поет. Многие кса знает старик, но особенно искусно исполняет любимые народом «Едиге», «Корголы», «Кенесары-Науразбай», Еще крепок голос седобородого акына, далеко по степи летит его песня-быль. Изредка, закончив сказание об одном из эпизодов легенды, жырау прерывает песню, чтобы подкрепиться и выпить пиалу горячего душистого чая. За спиною певца полукругом, кто на тулаке, кто на драной подстилке, а кто и просто на голой земле, расположились простые степняки. На их прокопченных солнцем, обмороженных стужей лицах можно прочесть все, о чем поет старик: и восхищение, и боль, и ненависть, и радость, и отчаяние. Легенда уводит их от суровой и беспросветной степной жизни.

А в белой, двенадцатикрылой юрте бая, куда лишь слегка доносится гомон с озера, ибо не подобает почтенному священнослужителю находиться там, где через край плещет веселье, ведут разговоры ишан, Алдажар и его приверженцы. Торопливость, с которой он вернулся из своей поездки в Кармакчи и Кзыл-Орду, спешность устроенного им поминального пиршества озадачила и насторожила баев. Статный, седобородый ишан степенно восседал на почетном месте. Черты его сухощавого, властного лица были строги, а проницательные грязно-голубые глаза недвижно остановились на одной, лишь ему видимой точке. Алдажар, как гостеприимный хозяин, внимательно следил, чтобы у сидящих за дастарханом не пустовали пиалы с кумысом.

— Алдеке! О цели вашей поездки мы знаем. Но нас тревожит ваше быстрое возвращение. Расскажите, что нового, как в Кармакчи, что говорят в Ак-Мечети. Почему у вас такой угнетенный вид? — не выдержав затянувшегося разговора на отвлеченные темы, спросил бай аргынского рода Ахмет.

Он был один из самых влиятельных соперников Алдажара, деливших власть среди кочевников. Ахмет отличался хитростью и нарочитой мягкостью. За это и получил в степи кличку «Ку-Ахмет» — хитрый Ахмет. Его бы радовала тоска в глазах соперника и, если бы несчастья свалились на голову одного Алдажара, Ахмет был бы только рад, — не пожалел, бы за это свой лучший табун.

Собравшиеся в юрте Алдажара одобрительно закивали головами:

— Что нового? Что в Кармакчи? Кзыл-Орде? Что еще придумали кафыры?.. — со всех сторон посыпались вопросы.

Словно очнувшись от задумчивости, Алдажар изучающе обвел взглядом юрту и неторопливо заговорил:

— Тяжелое время выпало пережить нам к старости. Все в воде аллаха, но нам предстоят еще худшие времена. Среди жатаков Советская власть утвердилась прочно, сейчас подбирается и сюда, в нашу степь. В Кармакчи от своих людей я услышал плохие для нас вести. Чтобы удостовериться, спешно направился в Кзыл-Орду. Там верный мне человек подтвердил: прощайтесь со своими отарами, почтенные, забудьте о власти и почтении, к которым вы привыкли с детства. Конфискуют не просто скот, ликвидируют баев, отнимут все наше достояние. Во все кочевья направлены и направляются так называемые красные юрты, ими руководят коммунисты — те, кто скинул белого царя, те, кто, прибрав власть в свои руки, отобрали заводы, фабрики у их владельцев в России и на нашей земле. Очередь за нами — владельцами степей и скота! С красными юртами едут прокуроры, судьи, учителя. Нас первые будут грабить и судить по новым законам, а вторые — учить отпрысков голодранцев читать и писать. Я вернулся так быстро, чтобы предупредить вас. Это — смертельная опасность! Нужно опередить события. О, аллах, чем мы прогневили тебя!

Алдажар скорбно стянул с головы большой цветастый платок, в виде чалмы повязанный поверх бархатной тюбетейки, и горестно обтер выступившие на глазах слезы.

В красочной юрте бая наступила томительная тишина. Сидящие за дастарханом словно окаменели от услышанного.

Тягостное молчание нарушил бай из кабакского рода Хайрулла. Низенький, плюгавенький, юркий, он считал себя непревзойденным хитрецом, но так считал только он. Даже беднейшие батраки называли его «Ахмак-ку» — дураковатый хитрец.

Привлекая внимание присутствующих, он поднял коротенькую ручку с пухленькими пальчиками, подбоченился и напыщенно заговорил:

— Здесь сейчас собрались кабакцы, аргынцы, табынцы, алимцы, бай-улинцы, шомекейцы, найманцы, торткарынцы, тлеувцы, жагалбайлынцы, жапбасцы и некоторые другие роды. Мы золотой слиток казахского народа. Забыть все: раздоры, обиды, счеты. Острый меч навис над нашими головами. Я предлагаю немедленно разъехаться и как песок рассыпаться всем родам в бескрайних Каракумах. Найти песчинку в огромной степи не под силу даже Советам.

Он хотел было вымолвить еще что-то, но аргынский бай Ахмет, пренебрежительно сунув ему в поднятую руку пиалу с кумысом, остановил его разглагольствования:

— Хватит, Хайрулла! За нашу жизнь мы достаточно наслушались твоих глупостей! — сейчас Ахмет не кривил душою. — Дальше песков никуда не уйдешь. Нужно сделать так, чтобы Советы, борясь с нами, столкнулись с народом, пока еще доверяющим нам. А мы сумеем направить борьбу в нужное для нас русло.

Гости Алдажара, перебивая друг друга, заговорили, стараясь перекричать соседей. Каждый из них выдвигал свой план. Предложения, сыпавшиеся со всех сторон, были одно глупее другого, и Ку-Ахмет, казалось, внимательно вслушивавшийся в перепалку, вновь взял слово:

— О, близкие моему сердцу друзья! Помыслы ваши правильны. Многие из вас за газават. Когда-нибудь на нашей земле мы поднимем священное знамя ислама! Но сейчас нужно спасать себя, свои семьи, свои богатства. Куда вы денете свои огромные отары, прочее хозяйство? Кто перегонит ваш скот? Кто перевезет все достояние? Кто будет прислуживать вам? Кто будет охранять вас? — Взгляд его вопросительно остановился на Алдажаре: — Что же нам делать?

Алдажар не торопился с ответом. Степенно оглядел гостей, делая вид, что раздумывает над сказанным, посмотрел на Артыкбая — уважаемого аксакала-старшину одного из аулов Ахмета, и заговорил, словно для него одного:

— До сих пор степняки верили нам, защитникам народа. Теперь, получается, советчики им ближе: интересы простых степняков защищает новая власть, а не мы, радеющие о благе простых людей. Если на нашей земле появятся красные юрты, а многие из мусульман подвергнутся искушению богохульства и отступничества от веры, что мы сможем сделать, чтобы спасти наш народ? В красных юртах голытьбу будут науськивать против нас. Чекисты и сельсоветчики быстро расправятся с нами. Сейчас бедноту раздирают межродовые споры, вражда. Если устроить откочевку, это очень осложнит агитацию среди чабанов и батраков, работу красных юрт. Вот перед нами сидит уважаемый Артыкбай — старшина аула. Он, хоть и не богат, может повлиять на народ, его слова дойдут до бедноты скорее, чем наши.

Почтенного Артыкбая уважали за его честность и справедливость, готовность всегда протянуть руку помощи бедному и слабому, за ум и нетерпимость к несправедливости. Раньше его никогда не приглашали на сходки баев — теперь он понял, почему его вызвали в юрту Алдажара.

— Алдеке, — чуть подумав, отвечал аксакал Артыкбай, — вы ставите меня в неловкое положение, преувеличиваете мое влияние на степняков. До сих пор люди уважали нас, видели в старейшинах своих наставников. Если сейчас посеем смуту, это приведет к страданиям людей. Получится, что мы, злоупотребив доверием, обманем чабанов и батраков, В народе говорят: «Справедливые бии не имеют родственников, а несправедливые лишены чести».

Зная религиозность аксакала, бай Ахмет прервал его:

— Артеке, в вас мы всегда видели свою опору, и думаю, что вы и теперь не оставите нас в трудную минуту. Все, что сейчас творится в степи, исходит от неверных, от русских. Они посеяли в степи смуту, стравливают наш народ, стараются убрать с дороги всех, кто не угоден им, насаждают в степи свои порядки. Мало ли мы терпели притеснений при белых царях. Как эти кафыры унижали нас, издевались над нашим народом. Сейчас твердят о дружбе казахов и русских… Но мы мусульмане, а они, безбожники, хотят попрать нашу религию, разрушить мечети, заставить жить наших детей в неверии аллаху. Не бойтесь, Артеке, всевышний зачтет вам беседы с народом, если вы направите голытьбу по истинному пути. Найдутся и помощники. Мы об этом уж позаботимся!

Артыкбай промолчал, и баи подумали, что смогли уговорить аксакала.

А ас продолжался. Не часты праздники у простых степняков, не часто выпадает вдоволь отведать изысканных степных кушаний, полакомиться тающим во рту казы, сочным карта, ароматным чужуком, вдоволь попить хмелящего кумыса.

Долго продолжалось веселье в ауле бая Алдажара. Щедро наградил он победителей в байге: владельцу лучшего скакуна подарил целое состояние — три верблюда, пять коров, двадцать баранов, вышитый узорами из красного бархата чапан и отделанный серебром пояс — денмент. Не обидел бай и победителя в борьбе — палуан получил персидский, купленный у китайских купцов ковер.

Но уж совсем удивил своей щедростью и озадачил соплеменников Алдажар на утро последнего дня торжественных поминок.

Солнце едва осветило лысеющие сопки, когда старый бай еще твердой походкой взошел, сопровождаемый почтенным ишаном, баями и аксакалами на курган, где одиноко возвышался мазар его брата. Далеко-далеко отсюда были видны бескрайние зелено-золотистые степные разливы. Теплый, вольный ветерок, лаская их, нежно колыхал это безбрежное море. Каждое дуновение приносило с собой целую гамму опьяняющего степного дыхания.

Все становище Алдажара и многочисленные гости собрались вокруг кургана, и бай, воздав хвалу всевышнему, выступил вперед.

— Братья! — торжественно начал он. — Мы отдали дань памяти моему брату, и я благодарен вам за это. Долгие годы я был вашей опорой и защитой, свято чтил обычаи предков, делился с вами горем и радостью. Наступили смутные времена, брат идет против брата, друг против друга, попираются наши степные законы, казахи стали забывать священные законы ислама. Джут прошлого года — кара аллаха за вероотступничество и наши грехи. Сейчас, братья, в трудное для нашего народа время, мы должны быть как никогда сплоченными, помогать друг другу. Я знаю, как тяжело живется моим соплеменникам и, чтобы помочь вам, я решил наделить вас скотом, поделить его между родичами поровну. Сегодня же мои люди займутся этим. А завтра я и мои аулы откочуют в Караузяк, там и выгоны удобнее, и травы обильнее. Я стар, и мне многого не надо, доживу как-нибудь свою жизнь в покое. Мир вам, сородичи! — горестно вздохнул Алдажар.

Изумленные стояли степняки у кургана с возвышающимся на нем мазаром. Виданное ли дело, чтобы человек отказывался от такого богатства? Недоуменно поглядывали на бая богатеи и ишан. У многих возникло сомнение: в себе ли старый бай, сам себя пустил по миру. Но Алдажар властным движением остановил поднявшуюся было сумятицу.

— Это решение подсказал мне сам всевышний! Вещий сон я видел этой ночью. Сам брат являлся ко мне в образе барса. «Не в богатстве счастье, — сказал он мне. — Помоги бедствующим сородичам. Покинь на время эти джайляу, сюда придут мор и несчастья, откочуй подальше». Сказав так, исчез. И последнее слово скажу вам, сородичи, — продолжал растроганный собственными словами бай: — Когда всевышний призовет меня к себе, похороните меня на этом же кургане, рядом с братом…

Долго не могли заснуть в эту ночь сородичи Алдажара, обсуждая происшедшее у мазара и столь неслыханную щедрость, в которой они убедились днем. Разные пересуды шли в юртах, но все были довольны: время голодное, и щедрость бая была кстати.

Этой же ночью невдалеке от аула бая ехали по барханам Караман и старый чабан Казамбай. У берега Тенгиза они спешились, и джигит сказал чабану:

— Кажется, здесь.

— С кем же мы должны встретиться? — спросил Казамбай.

— Сюда должен приехать аксакал Артыкбай. Он хочет сообщить нам что-то важное, что нужно держать в тайне, и чтобы другие не знали о нашей встрече. Ему для дальней дороги нужен надежный человек. Вот я и подумал о вас.

Послышался топот коня, из-за зарослей тальника показался Артыкбай. Караман и Казамбай помогли аксакалу спешиться, и они присели на берегу. Испытывающе посмотрев на чабана, Артыкбай обратился к Караману:

— Как зовут этого человека? Можно ли говорить при нем?

— Его зовут Казамбай, уважаемый Артеке, на него можно полностью положиться.

— Хорошо. Вы видели, меня приглашали в юрту Алдажара. Он побывал в Кармакчи и Кзыл-Орде. Привез кое-какие новости, — усмехнулся старик и рассказал все, о чем договаривались баи. В заключение добавил: — Я, конечно верующий, но не слепец и не хочу, чтобы кучка негодяев дурачила народ. Надо сообщить об этом властям. Эти проходимцы хотели попользоваться моим авторитетом. Конечно, я и сам мог бы поехать в Кармакчи, но это насторожит баев, и они ускорят откочевку. Чтобы разъединить бедняков, они специально вызывали родовые распри. А я-то, наивный старик, ездил и мирил джигитов.

Караман и Казамбай, затаив дыхание, с изумлением слушали его.

— Артеке, пусть едет Казамбай, — предложил Караман.

Сухая ладонь аксакала легла на плечо чабана:

— Медлить нельзя, сынок. Нужно предотвратить беду, отправляйся немедленно. Дай аллах тебе доброй дороги!

Казамбай, вскочив на коня, исчез в ночной мгле.

Начальник Кармакчинского РОНКВД Молдабай Ермеков вернулся из поездки по аулам поздно вечером. Кто-то подбивал жатаков покинуть свои земли. С трудом удалось успокоить взбаламученных людей.

Он зажег настольную лампу и сел за отчет о своей поездке. Вошедший в кабинет дежурный доложил:

— Там, в приемной, к вам просится какой-то джигит, имени своего не называет.

— Пусть войдет, — устало приказал Ермеков.

В кабинет протиснулся широкоплечий незнакомец. Его скуластое обветренное лицо, усталая походка, запыленный чапан и заиндевевшие от конского пота сапоги — все говорило о том, что он проскакал не один десяток верст.

Не ожидая вопросов, джигит заговорил:

— Меня зовут Казамбай, живу у берегов далекого Тенгиза. Я к вам с поручением от аксакала Артыкбая и Карамана, знаете таких?

Молдабай утвердительно кивнул головой.

— Они передали вам вот эту бумагу.

Джигит бережно вытащил из-за пазухи свиток. Ермеков развернул свернутый листок и внимательно прочел текст, написанный арабской вязью.

В письме аксакал Артыкбай сообщал обо всем, что знал, о последних событиях. Свое сообщение он заканчивал словами:

«Баи видят свое спасение во всеобщей откочевке казахов. Постараюсь удержать народ, но опасаюсь Алдажара. Он готов на все. Ускорьте события, отберите скот у баев — и народ вам скажет спасибо!».

Молдабай молча положил письмо аксакала на стол. Задумчиво посмотрел на сидящего перед ним джигита и произнес:

— Устал, видимо, дорогой! От Тенгиза путь не близок. Спасибо за сообщение. Вы привезли важные новости. О вас мне много рассказывал Караман. Есть где остановиться? Завтра предстоит трудный обратный путь.

— Не беспокойтесь, у меня здесь есть родственники, — ответил чабан.

Рано утром на следующий день Ермеков вручил Казамбаю ответ. Лицо его было спокойным, но легкая тревога сквозила в словах:

— Пакет вручите Артыкбаю или Караману. Все, что будет нами предпринято, изложено здесь. И вот еще что. Я знаю: вы человек смелый и находчивый. Помните, что письмо не должно попасть в чужие руки. Передайте аксакалу и Караману, чтобы были осторожны, и сами не допускайте оплошностей. Это может стоить жизни. Что ж, доброго пути, дорогой!

Поздней ночью к Алдажару прибыл запыленный гонец. Сообщение, привезенное им, потрясло хитрого бая: к Тенгизу в срочном порядке направляются красные юрты. «Значит — конфискация, значит, конец! Проклятые чекисты, откуда они узнали обо всем? Остаться здесь, значит, погибнуть. Зачем? Выход один: сняться тайком и пуститься в дорогу только со своими кошами. Ни о какой общей откочевке не может быть и речи. Надо спасаться одному! Сбить преследователей со следа», — напряженно искал выход Алдажар.

Он собрал нужных ему людей и, сообщив о своем решении, отдал необходимые распоряжения. Утром на месте аулов Алдажара остались только дымящиеся угли от костров.

Баи из других родов, узнав об этом, проклинали его. Аксакал Артыкбай, невозмутимый и спокойный, ездил от аула к аулу, сообщая степнякам о замыслах баев, уговаривая соблюдать спокойствие и оставаться на своих джайляу. Не дремали и баи. Ахмет разослал по ближайшим аулам своих посланцев, и они говорили беднякам совсем другое. В степи началось брожение: люди не знали, кому верить, что предпринимать. Многие в нерешительности выжидали, но некоторые собирались в дальний путь.

Старость взяла свое. Усталый Артыкбай вернулся в свой аул и, с трудом спешившись, прилег в юрте на корпеше. В ауле не знали, куда исчез Алдажар, что делается в становищах бая Барлыбая. Смеясь, джигиты говорили, что если и этой старой лисы нет на месте, то он, наверняка, присоединился к кошам Алдажара. Исчезновение аулов хитрого бая тревожило аксакала. Выйдя из юрты, Артыкбай увидел приближающийся к аулу караван верблюдов и группу всадников.

— Да это же те, кого мы ждем! — радостно воскликнул старик, заметив Молдабая.

Приехавшие тепло поздоровались с аксакалом. С Ермековым прибыли председатель комиссии по конфискации Казакбаев, члены комиссии, судья, заведующий красной юртой, два учителя и милиционеры. Собравшиеся джигиты аула помогли быстро разгрузить караван и поставили две юрты: контору и школу по ликвидации неграмотности.

Молдабай почтительно отвел в сторону Артыкбая:

— Обо всем, что делается здесь у вас, расскажите председателю комиссии. Конфискация, видимо, начнется послезавтра. Не знаю даже, аксакал, как благодарить вас за все, что вы сделали.

— О какой благодарности может идти речь, сынок, когда решается судьба нашего народа: его покой, счастье и процветание. О аллах, помоги нам в трудную минуту! Я только беспокоюсь за аулы Алдажара, ведь они откочевали неизвестно куда? Наделал пес смуты и скрылся. О людях не подумал, покарай его аллах! — огорченно сказал старик.

— Никуда он не денется, — усмехнулся Ермеков. — Там же находится Караман, а ваш посыльный Казамбай расскажет ему обо всем на словах. Возможно, даже лучше, что он откочевал. Ведь конфискацию скота будем проводить не сразу у всех баев, а постепенно. Иначе с ними справиться было бы труднее.

Весть о прибытии красной юрты быстро облетела кочевья. Собрание кочевников Казакбаев назначил на следующий день. К этому мероприятию актив красной юрты готовился особенно тщательно. Нашлись помощники и среди степняков.

Откочевка не состоялась. Крадучись, словно степные солки, баи пробирались в юрту Ку-Ахмета. Ахмет обратился к собравшимся:

— Алдажар предал нас: он спасся, а мы сидим, словно лиса в капкане. Времени у нас мало. Единственное, что мы сейчас можем сделать, сорвать собрание. Для этого нужно немедленно идти в каждую юрту, просить, запугивать, обещать награды. Может быть, это стадо согласится начать откочевку ночью. Сам того не подозревая, помните, на нашей сходке, Хайрулла высказался правильно. Надо разбрестись по степи в разные стороны. Только так мы можем спастись. И нам в этом деле как никогда нужен Артыкбай. Его уважают, ему верят.

— Он же снюхался с чекистами! — завопил Хайрулла.

— А ты думаешь, старик станет плевать им в лицо? Его шлепнули бы на месте. Он умнее нас. «Ласковый теленок двух маток сосет». Нам нужно окружить Артыкбая вниманием, посулить почет, золото. Лишь бы бежать отсюда под шумок. А там видно будет!

Эта мысль пришлась по душе всем. Послали за Артыкбаем. К их удивлению, он без особых препирательств согласился им помочь. Но из юрты бая он направился к Ермекову и все ему рассказал.

— Вы незаменимый человек, аксакал, — улыбнувшись, сказал Молдабай, — не зря баи вас так высоко ценят! Нужно выполнить, пожалуй, их просьбу, хотя мне бы не хотелось вновь утруждать вас. Что ж, поезжайте по аулам и проводите разъяснительную работу. В ваши годы одному будет трудно. Вы возьмите с собой надежных джигитов, а я дам вам охрану.

Аксакал Артыкбай отправился по кочевьям.

Всю ночь кипела работа красной юрты. Аулы баев были под надзором милиции и активистов. Наиболее опасные из богатеев были взяты под стражу. По самым дальним кочевьям разъехались активисты-агитаторы.

Казакбаев наставлял их:

— Конфискацию скота у баев можно провести и без собрания. Но нам важно, чтобы каждый бедняк правильно понял политику советской власти. Чтобы каждый бедняк задумался над тем, для чего это делается. Нужно разъяснить народу, что затеянная баями откочевка — явная провокация и она на руку только богатеям. Постарайтесь, чтобы на собрание съехалось как можно больше степняков.

В ту ночь люди, живущие в степи, напоминали гибкий тростник: он то гнется от ветра, то выпрямляется, то покачивается из стороны в сторону. В некоторых аулах уже были разобраны юрты, укладывались вещи, готовились вьючить их на верблюдов.

Но работа красной юрты не пропала даром. К утру стало ясно: степняки остались на месте. С рассветом, со всех концов бескрайней степи к становищу Артыкбая стали стекаться кочевники. С ними возвращались и посланные по аулам усталые активисты. К полудню, усталый, но радостный Казакбаев открыл собрание: простыми, доходящими до сердца каждого словами начал он свою речь, объяснил суть проводимой политики Советской власти, ее цели. Свое короткое выступление он закончил проникновенно:

— Уважаемые отцы и матери, дорогие братья и сестры! То, что происходит на ваших глазах, необычно, но закономерно: закончив собрание, мы начнем конфискацию скота и имущества у баев и все это будет принадлежать вам, простым труженикам. Богатство должно принадлежать тем, кто его создает. Мы понимаем, как вы колебались, не зная, кому верить. Задача Советской власти не только в том, чтобы сделать всех зажиточными. Есть ведь пословица: «Народ не накормишь с чужого стола, не оденешь с чужого плеча». Главная наша задача — вырвать народ из вековой отсталости и вместе с нашими старшими братьями, русскими, построить новую, светлую жизнь на нашей земле. Вот, как вы называете, красная юрта: это школа по ликвидации неграмотности. Здесь вас научат читать и писать. Читая газеты и книги, вы скорее поймете, кого защищает Советская власть, что она дает простым людям. Не верьте баям, всю свою жизнь вы работали на них, не покладая рук, в холоде, голоде создавали для них богатство, а они обманывали вас. Разве не так?..

Среди собравшейся многочисленной толпы степняков прокатился одобрительный гул. Ахмет, Хайрулла и другие баи, посаженные напротив стола, застеленного кумачом, уныло и злобно переглядывались. Выждав, когда народ успокоился, Казакбаев обратился к людям:

— Кто хочет высказаться, откровенно, без боязни?

Через расступившуюся толпу степняков к столу прошел аксакал Артыкбай. Увидев его, баи повеселели. Кое-кто из них даже подмигнул старику. Они знали: своим авторитетом и умением говорить Артыкбай мог увлечь людей на сторону степных феодалов.

— Дорогие сородичи! Наши предки и мы знали одно: постоянные кочевки, уход за скотом, тяжкий труд, бедствия джута. Кусок мяса, брошенный с байского стола, казался нам праздником. Мы не знали всего, что происходит за пределами наших степей, а если и узнавали, то слишком поздно или в искаженном виде. Зато баи знали и понимали все. Когда не стало царя, они, запугивая нас, кричали в каждом кочевье: «Большевики убили Ак-патшу, захватили в земле орысов власть. Что они теперь сделают с нашим народом? Нужно отделиться от России». И мы верили им, считая по традиции, что это наши кормильцы и защитники. Да и сам я лишь недавно прозрел. Они меня сами пригласили на свое сборище, и там я узнал, как натравливали они, эти «защитники», род на род, как эти «кормильцы» решили организовать откочевку лишь для того, чтобы спасти свое богатство. Чем это могло кончиться для нас, простых людей, они не подумали. А мне они поручили обманывать вас, подбивать к откочевке. Я стар и перед всевидящим оком всевышнего врать не стану! Я всегда оставался с вами, простыми степняками, и в горе, и в радости, не мог врать своему народу.

Вдруг, перекрывая голос аксакала, выкрикнул не сдержавший своей ярости бай Ахмет:

— Ничтожный предатель! Аллах покарает тебя!

Его вопль подхватил Хайрулла, исторгая бессвязные ругательства и проклятия.

Старика Артыкбая не смутили эти оскорбления.

— Эх, Хайрулла! Ты даже в злобе не можешь сказать чего-либо путного. Как был «Ахмак-ку», им и остался, годы не прибавили тебе ума, — и, отвернувшись от баев, аксакал вновь обратился к степнякам:

— Друзья! Мои соплеменники! Нам нужно покончить с родовыми распрями. Теперь вы видите, кто наши враги. Пусть ум и сердце подскажет вам, что делать дальше.

Аксакал отошел от стола и демонстративно сел среди самых бедных степняков. После него выступило еще несколько человек, которые рассказали, как прошедшей ночью приспешники баев вынуждали их к немедленной откочевке, сулили за это различные блага, угрожали. Было решено прекратить родовые распри, на собрании выбрали состав аулсоветов и доверенных людей для учета скота баев и их имущества.

Закрывая собрание. Казакбаев объявил о начале конфискации и добавил:

— Эту работу мы начнем сегодня же!

VII

Чуть только заискрились под солнцем умытые росой травы, семья Алдажара вновь отправилась в путь. Дорога предстояла долгая. Ярость и страх подгоняли бая. В памяти проносились картины прошлого. Угрюмо в последний раз перед откочевкой он оглядел джайляу, где столько лет был властелином и законодателем. А какие празднества устраивал он здесь! Равных им не видала степь. Лихие скачки, громкоголосые состязания акынов. Певцы, конечно, воспевали его мудрость и богатство. Что же случилось? Почему он, как вор, должен бежать из родных мест?

Алдажар искоса посмотрел на сына. Ладный джигит и светлая голова, но уж очень безразличен ко всему. Способен ли он понять, какие мысли терзают отца? А может быть, думает в такое время о какой-нибудь красавице, о резвых скакунах?.. И какое ему дело, как унижают сейчас его отца? Понимает ли он, что рушится все, освященное веками, что родная земля уходит из-под ног? Неужели его сыновьям, ветвям Кенесары, суждено стать босяками? В бессильной злобе Алдажар в который раз послал проклятие новой власти.

Бай, пытаясь вызвать на разговор сына, завел было речь о своих бывших владениях, но Жаилхан рассеянно слушал рассказ отца. Не дождавшись от сына ни слова, Алдажар гневно отвернулся. Шекер хотела развеселить мужа, но он ответил ей злым взглядом. Она испуганно отпрянула на своей лошади, в сторону.

Младшая жена бая с самого отъезда была подавлена предстоящей встречей с ненавистной байбише. «Проклятая старуха, — убивалась она, — опять судьба сводит нас вместе». Сколько обид, издевательств пришлось вынести ей от Кульнар. На людях Шекер была женой богатого бая, ей завидовали, а на самом деле она была покорной служанкой Алдажар и байбише. Над постелью бая висела камча, и Шекер знала, как быстро он пускает ее в ход.

Почему-то сегодня ее воспоминания были особенно тягостны и не давали покоя. Как счастлива она была в своей бедной семье! Стройная, юная, черноглазая девушка нравилась многим джигитам. Но она приглянулась и Алдажару. Богатый калым, недвусмысленные угрозы — все это заставило бедняка отца отдать любимую дочь замуж за бая.

Отпраздновали богатый той, и после этого Шекер уже не позволяли навещать отца. Не раз он подходил к ее аулу, стараясь хоть издали увидеть свою дочь. А ее глаза не просыхали от слез. Но ни отец, ни Шекер уже ничего не могли изменить. Байбише же изощрялась в издевательствах. Так и прошла молодость…

Только недавно отделил Алдажар ее с сыном от старшей жены. Шекер легче было бы отсечь руку, чем снова встретиться с Кульнар. Открылись затянувшиеся было раны, с новой силой захлестнули сердце боль, обиды, ненависть…

Суранши, как и положено слуге, ехал в некотором отдалении от семьи хозяина. Его мучали догадки: «Почему меняем стоянку? Что еще задумал хозяин? Что ожидает его завтра?»

Так, день за днем, с короткими привалами Алдажар со своей семьей продвигались все дальше и дальше по степи. На девятый день пути их караван достиг местности Шихан, простирающейся вдоль бывшего морского дна Мынбулак. Вдоль дороги серебрился на солнце небольшой ручеек.

Солнце клонилось к закату. Подъехав к роднику, Алдажар спешился и объявил, что ночлег будет здесь. Суранши отвел лошадей на полянку, отпустил подпруги и начал готовить ночевку.

Шекер постелила у родника попоны, накрыла их корпеше, положила подушки. Алдажар грузно опустился на разостланное. Жаилхан, собрав сухих сучьев и веток кустарника, разжег огонь. При свете костра Шекер принялась готовить нехитрый ужин. Вскоре закипел самовар, и она, накрыв дастархан, подсела к мужу. Рядом с отцом сел и Жаилхан, а Суранши чуть поодаль. Шекер молча разлила дымящийся чай. Неожиданно Алдажар гневно взглянул на сына и заговорил:

— Мы едем уже девять дней по земле наших предков. За все это время я не услышал от тебя ни одного слова. Тебе не жаль покидать родные места?

Жаилхан удивленно посмотрел на отца. Алдажар продолжал, грозно сдвинув брови:

— С этими местами связаны судьбы наших предков: Аблай-хана, Касым-хана, Кенесары-хана. Они воевали с врагами казахского народа, отстаивали свою землю. Я уже стар. А тебе двадцать пять лет. Ты мог бы поднять народ, чтобы защитить нашу землю от этой красной нечисти. Я думаю сейчас не о себе. О вашем будущем. Пора научиться думать. Народ — стадо овец, куда погонишь, туда и побежит. Нужен только хороший вожак с умной головой. А нет головы — растеряешь все стадо. И тогда во власть вступает стихия. Стадо идет по ветру, не зная, что впереди его ждет неминуемая гибель. Сейчас народ идет по ветру, не понимая, что ветер смертельный.

Жаилхан, привыкший беспрекословно подчиняться отцу, напряженно слушал его. Алдажар презрительно скривил губы:

— Посмотри на Суранши. О чем он думает? Чем он отличается от овцы? Аллах наградил его руками, ногами и… пустой головой. Его дело исполнять, прислуживать, только это он и умеет, в этом смысл его жизни. Сейчас смутное время. Надо поднимать народ на борьбу… На борьбу с новой властью. Теперь только в этом наше спасение.

Глаза Алдажара налились кровью, в душе его клокотала ярость:

— Эх, если бы сейчас я был молод! Мне вспоминается сон Аблай-хана: он скачет на своем тулпаре по Сарыарке и неожиданно перед его скакуном появляется лев. Хан не растерялся: выхватив из ножен саблю, распорол зверю живот. В то же мгновение из живота льва выскочил тигр — хан распорол живот и ему. Из чрева тигра выскочил волк, из волчьего брюха выскочила лиса, а из лисьего поползли мерзкие твари: черви, лягушки, ядовитые змеи, пауки и скорпионы. Как по стволам деревьев, карабкались они вверх по ногам коня. Они уже подбирались к груди хана Аблая, он закричал и проснулся…

Все: и Шекер, и Жаилхан, и Суранши — с интересом слушали старинное предание.

— Этот сон Бухар-жырау разгадал так, — продолжал Алдажар. — Ехать на коне тебе положено по происхождению. Перед тобой появился лев — это твой сын, сильный грозный богатырь. Его дети сильны и бесстрашны, как тигры, внуки злы и жестоки, как волки, а правнуки твои будут хитры, как лисы. Но дети лис — отвратительные твари. Это и есть поколение людей, которое захочет уничтожить твой род, чтобы имя твое исчезло навсегда.

Алдажар заскрежетал от злости зубами:

— Теперь вот наступило время, когда степняки начали разрушать традиции и обычаи народа. Забыты прежние обеты. Раньше род Кенесары наводил на всех страх и ужас. Сам Кенесары был беспощаден, уничтожал аулы и целые роды своих врагов. Многих он подчинил своей воле, был сильным и умным. Кто шел против него, тот погибал. Сейчас нужно действовать так же. Но кто поведет людей на борьбу? Если не найдется такой человек, у нас отнимут все: земли, богатство, скот. Казахский народ сольется с неверными и погибнет.

Алдажар замолчал, выжидающе глядя на сына.

Впервые, как с равным, делился своими мыслями отец с Жаилханом. Раньше он не снисходил до откровенного разговора с ним, был жесток, учил не словом — камчой. Сказывалось влияние Кульнар. Коварная женщина умела настроить бая против сына ненавистной ей Шекер. В Жаилхане боролись противоречивые чувства, пришло время высказать отцу все. Он решительно посмотрел на отца и заговорил:

— Мне есть что сказать, отец. Но раньше вы не позволяли мне высказывать свое мнение. Я часто думал, почему вы так относитесь ко мне и моей матери. Наверное, потому, что моя мать — дочь бедняка. Но дело не в этом. Как вы собираетесь бороться? Кого вы привлечете на свою сторону? В том, что беднота ненавидит нас, наше богатство, не верит нам, уже убедились? Ну, соберем кучку людей, а что сможем сделать против всего степного народа. Ничего! Своей жестокостью вы настроили людей против себя. Выход в нашем положении только один — откочевывать дальше, в Каракалпакию, Туркмению, а оттуда в Афганистан. Другого пути у нас, я думаю, нет.

Шекер, внимательно слушавшая разговор, осталась довольна сыном. Бойко посмотрев на мужа, она решила вставить и свое слово:

— О, моя защита и повелитель. Впервые в семье ведется откровенный разговор. Сын прав, сказав вам о нашем бесправном положении. Мы живем давно, сын уже стал джигитом. Но за все это время ни разу ни вы, ни я не были у моего отца. Вы сами знаете, какое положение я занимала в нашей семье. Видно, правильно говорят в народе: «Если бай с баем сватается, друг другу дарят иноходцев; если бедный с бедным сватается, друг другу дарят, что могут; а если бай с бедным сватается, друг другу не дарят ничего».

Алдажар едко посмотрел на жену, но промолчал. Он устало закрыл глаза, плечи его опустились, словно под непомерной ношей. «О аллах, неужели я так стар и беспомощен! В такое время жена и сын еще станут моими врагами». Но он тут же отогнал эту мысль: ведь их объединяет не только кровь, но и богатство.

Бай встал на колени и повернулся в сторону благословенной Мекки и Медины.

— О всевышний аллах! — взмолился он. — Где бы я ни был, ты всегда был со мной. Что бы я ни делал, я всегда вспоминал тебя! Где ты? Почему отвернулся от своего покорного и преданного раба? Если я согрешил, то прости, помилуй меня!

Долго простоял на коленях Алдажар, исступленно взывая к аллаху и справедливости, каялся, вымаливал пощады. Обессиленный, упал на подушки. «Что происходит? — думал он, ворочаясь с боку на бок. — Говорят, рыба начинает гнить с головы, а мы, казахи, начали загнивать с хвоста. Сначала народ разложился, а теперь зараза перешла на ак-суеков, баев и биев. В богатых семьях раздоры, все боятся и ненавидят друг друга. Жены перестают слушать мужей, а молодые уважать стариков…».

— Может, ты и прав, — повернулся Алдажар к сыну, — сейчас сила на стороне новой власти. Но я верю: если сам не доживу, вы вернетесь сюда и отомстите за все. Это земля наших предков, значит, ваша земля. Мы остановимся в Караузяке. За нами следом гонят наши отары и идут коши. Как только они переправятся через Сырдарью, из Караузяка снимемся и мы. Я верю, что все еще изменится, придет наше время, сынок. Путь впереди опасный, нам надо держаться друг за друга, иначе погибнем.

На этом разговор закончился. Томимые мрачными предчувствиями, они долго не могли заснуть, ворочались, но усталость взяла свое. Семья Алдажара заснула глубоким тревожным сном.

Один Суранши не мог заснуть: он честно служил баю, не задумываясь, верно ли он живет. Откровения Алдажара поразили его, он представил себе, как бы бай расправился с беднотой, если бы это было в его силах. «Новая власть, видно, действительно решила дать народу свободу, счастливую жизнь, — думал слуга. — Я же ради нескольких дохлых овец охраняю очаг Алдажара, угождаю ему. А кто я для него, по его же словам, Суранши — глупая овца, которая не думает, не видит, не слышит». У него возникло решение встретиться с Караманом, поговорить с ним, разузнать о новой власти, посоветоваться о своей жизни. Оставаться больше у бая он не хотел: его оскорбили слова бая, вырвавшиеся, видимо, в запальчивости, в нем проснулись чувства, которые долго дремали под бременем нужды и невзгод.

Измотанный долгой дорогой, измученный тяжелыми думами, Суранши, наконец, задремал. Во сне он вздыхал, что-то бормотал, а под утро вдруг соскочил с корпеше и диким, не своим голосом закричал:

— Спасите… Ой, алла! Поги… баю!

— Что с тобой, шайтан паршивый? Чего расшумелся? — ткнул Алдажар его в бок.

— Сон плохой приснился, простите, хозяин. На меня напало чудовище… Дракон… — протирая глаза, полные ужаса, ответил Суранши.

— Уже заря, вставай, бездельник. Седлай коней, поедем по холодку, — распорядился бай.

Суранши привел лошадей, заседлал их. Жаилхан помог взобраться на лошадь матери, Суранши — Алдажару, Ехали быстро и под вечер увидели аул Кульнар.

…Уполномоченные уже добрались до аула байбише. Весь вчерашний день они пересчитывали скот, принадлежавший этой властной, жестокой женщине.

— Как хозяева, шарятся везде, проклятые, — лишь шипела в бессильной злобе Кульнар.

Она целые сутки не прикасалась к еде, лежала в постели. Холеное лицо ее осунулось, почернело, глаза опухли от слез. Кульнар проклинала все на свете: новую власть, уполномоченных, самого Алдажара, не сумевшего уберечь от подобных унижений ее, всю жизнь прожившую в роскоши и неге, привыкшую повелевать.

К вечеру она поднялась с постели, оделась в простую одежду, сняв с себя драгоценности, стала перебирать их, долго сидела молча: вспоминала все те радостные события, которые были связаны с каким-нибудь камнем или браслетом. Но и прошлое не отвлекало ее от тягостных дум. Дрожащими руками она перебрала кольца, серьги, браслеты, ожерелья, затем, будто испугавшись чего-то, быстро спрятала их в надежное место и вышла. Каражан угрюмо сидел возле юрты. Мать села рядом с ним, чтобы поговорить о беде, которая пришла в их дом. В это время на горизонте показались всадники. Кульнар настороженно и недовольно нахмурилась:

— Посмотри-ка, сынок, опять кого-то сюда несет. О, аллах! Какое время пришло! Дрожишь в собственном доме, словно мышь в ларе с крупой. Чем все это кончится? Стало тесно в обширной казахской степи. Мы в кольце людей, ненавидящих нас. Вчера они боялись нашей тени, а сегодня смотрят волками, угрожают нам, смеются над нами. Скорей бы приехал хозяин. Эти бешеные собаки перегрызут нам горло!

Каражан, не слушая причитаний матери, наблюдал за приближающимися всадниками.

— Мама! Да это же едут отец с мачехой! — радостно вскрикнул он.

Кульнар неодобрительно покачала головой:

— Видно, и в Каракумах не сладко живется, если он со всем семейством двинулся сюда, да еще и впопыхах. Рано радуешься, сынок! — Она встала и вместе с Каражаном пошла навстречу мужу. По обычаю, Кульнар взяла поводья лошади, на которой ехал Алдажар, и помогла ему спешиться, а Каражан — мачехе.

Обе семьи бая к юрте шли молча. Взаимная неприязнь чувствовалась в этом молчании. Алдажар, взглянув на байбише, отметил перемены в ее внешности и лице, поведении и настроении. Войдя в юрту, Алдажар уселся поудобнее и недовольно посмотрел на старшую жену:

— Вижу, ты не рада моему приезду, — зло проговорил он. — Мы супруги вот уже сорок лет, но такой я тебя никогда не видел. Что с тобой случилось? Почему одета, как служанка? Где твои драгоценности? Что это за угрюмость?

— Хорошо, что вы заметили это, — ответила байбише. — Мы с вами всегда хорошо понимали друг друга. Мне уже шестьдесят лет, но я всегда была достойной женой своего хозяина. Вам никогда не было стыдно за меня. Мои наряды и украшения только подчеркивали вашу знатность, ваше богатство, но сейчас другое время. Теперь у власти голытьба: для меня это большое горе. А когда в семье беда, не пристало женщине наряжаться.

Кульнар с усмешкой взглянула на Шекер:

— А токал-то, видно, наши беды не тревожат, — намекнула она, как всегда, на незнатность и бедность родных Шекер. — Может, ее даже радует то, что происходит вокруг? Не зря она, отправляясь в путь, вырядилась, как на свадьбу.

Младшая жена вспыхнула и хотела было достойно ответить байбише, но грозный взгляд Алдажара заставил ее промолчать.

Кульнар с горестными вздохами и причитаниями рассказала мужу о переписи и конфискации скота в ее ауле.

За дастарханом бай рассказал байбише обо всем, что происходит в Каракумах. Глаза Кульнар гневно сверкали:

— Нет нам места на нашей земле! Что будет с нами? Что делать? Передушила бы своими руками весь этот сброд, голодранцы паршивые! — злобно шептала она.

— Я много думал об этом. У нас нет другого выхода — мы должны бежать. Сыновья, вы знаете, что происходит сейчас. Видите, кто наш друг, а кто враг. Придет время, и вы отомстите за все. Я не сомневаюсь, что это время придет. Советская власть у нас в степи долго не продержится. Когда эти собаки начнут дохнуть от голода, они вспомнят о нас.

— О аллах, какое тяжкое испытание ты послал нам! — запричитала Кульнар, скорбно качая головой.

— Не отчаивайся, байбише. Надо молиться сейчас о том, чтобы аллах дал нам силы в пути. На днях прибудут наши отары и коши. Приготовьте все к отъезду. Откочуем в Афганистан, а там видно будет… — Алдажар устало закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Время было позднее. Каражан ушел в отау, Жаилхан устроился около юрты на свежем воздухе.

VIII

Старшина Сайлыбай метался от аула к аулу. Организовать откочевку десяти аулов — дело сложное. Но в былые времена Сайлыбай быстро бы справился с подобным поручением Алдажара. Сейчас все было иначе. Многие старшие аулов, пастухи и бедняки косились на Сайлыбая, неохотно выполняли его распоряжения.

Степь гудела от противоречивых слухов. Сторонники баев исподволь подготавливали степняков к откочевке; рассказывали небылицы о страшной участи тех, кто пойдет за новой властью. Все громче и настойчивее твердили они, что советская власть отберет скот у всех казахов и все станет общим: жены, дети и имущество. Степняки верили. Верили и тем, кто объяснял им смысл новой жизни, невозможность жить по-старому. Степенные седобородые аксакалы долгими летними вечерами вели свои неторопливые разговоры, обсуждали новости.

Сайлыбай никак не мог решиться сообщить о начале откочевки аулнаям. Он очень изменился. Отличавшийся раньше жестокостью, теперь заигрывал с чабанами, вступал с ними в длинные беседы. Старался выяснить, на кого он может положиться, кого может привлечь на свою сторону подачками, а кого опасаться.

Прошло уже несколько дней, как уехал Алдажар, но ни один кош не тронулся с места. Сайлыбай опасался Карамана и его друзей. Кто знает, как отнесутся они к откочевке! Если что-то заподозрят, пропал старшина! А если промедлить и дальше — это вызовет гнев Алдажара. Решив, что одна голова хорошо, а сообща все-таки лучше, Сайлыбай собрал своих друзей и единомышленников: старших аулов Боташа и Кишкине, других, на которых он мог положиться.

— Как быть? — обратился он к ним. — Срок, назначенный хозяином, уже давно истек, а мы сидим на месте. С каждым днем все труднее и труднее что-либо сделать. Все больше бедняков переходят на сторону новой власти. Теперь они слушают Карамана. Что посоветуете?

— Если будем сидеть сложа руки, не видать нам добра. Надо уничтожить Карамана. Эта паршивая овца одна все стадо портит. Морочит голову чабанам. Если уберем его, легче будет справиться с остальными, — предложил аулнай Боташ.

Кишкене, сидевший в задумчивости, встрепенулся. Глазки его испуганно забегали. Он перевел взгляд с Боташа на Сайлыбая. Неровным, прерывающимся от волнения голосом запричитал:

— Страшные вещи говоришь, Боташ. Я никогда никого не убивал и не хочу, чтобы на моей совести была чья-нибудь кровь, даже такого смутьяна, как Караман. Власти не простят нам его убийства.

Боташ презрительно скривил губы:

— Трусишь, Кишкене? Ну, жди, когда эти голодранцы сами перегрызут тебе глотку. Уже они-то тебя не побоятся и не пожалеют.

Все замолчали. Неожиданно в юрту вошел Барлыбай. Все поднялись, приветствуя его, усадили почетного гостя, подложили под локти мягкие подушки.

Барлыбай оглядел всех насмешливо и укоризненно заговорил:

— Вижу: хорошо вы устроились. Хозяин в пути, а вы отдыхаете. Алдажар мне сказал, что вы откочуете вслед за ним. Или вы решили остаться здесь и завладеть богатством хозяина? — Бай говорил с издевкой, поглаживая реденькую седую бороденку.

Сайлыбай пришел в смятение:

— Ох, недобрые мысли пришли вам в голову, аксакал. Нет людей, более преданных уважаемому Алдажару, чем мы. Вы пришли вовремя. Мы собрались, чтобы обсудить, как лучше провести откочевку. Противников ей немало. Из-за этого ссоры пошли да раздоры. В моих аулах драки чуть ли не каждый день. Что нам делать? Все уважают ваш ум и вашу мудрость. Как скажете, так и будет, — Сайлыбай почтительно склонил голову перед Барлыбаем.

— Чем дольше будете сидеть здесь, тем хуже, — наставительно поучал Барлыбай. — Сейчас все не в нашу пользу. Казахи говорят: «Раздетый воды не боится». Немедленно начать откочевку — и делу конец! А чтобы чабанов отвлечь от ее цели, разжигайте вражду между родами. Тогда эти глупцы забудут, кто бай, а кто бедняк, и каждый будет бороться за честь своего рода. Если это удастся, родовые аксакалы помогут уладить дело так, как нам надо. Сейчас главное — уберечь бедноту от влияния активистов. Действуйте решительнее! Злая судьба преследует нас по пятам. Избежим ее — наше счастье, а нет — погибнем все! Скорее трогайтесь с места!

Сайлыбай нерешительно произнес:

— Аксакал, мы давно хотим уйти, но пока Караман не поднимет свой кош, люди откочевку не начнут. Вот, Боташ предлагает убрать Карамана…

— Это приведет к серьезным столкновениям и с властью, и с бедняками. Ты говоришь, многие пойдут за ним?! Это хорошо. А я слышал, что Караман не против откочевки. Видно, у него свои планы. Дайте ему волю, пусть он поведет своих людей. За ним пойдут остальные. А когда перейдем через Сырдарью, по-другому поговорим с ним…

— Спасибо вам, аксакал, за мудрое разрешение всех наших сомнений, — льстиво заговорил Сайлыбай. — Одна ваша голова умнее десяти. Еще один вопрос: уж больно распоясались у нас два чабана Казамбай и Тышканбай, дружки Карамана. В их аулах больше всего смуты. Один Караман не страшен, а вот когда они соберутся вместе… Я думаю, чем меньше смутьянов, тем спокойнее нам.

Бай Барлыбай задумался было, но затем хитро улыбнулся:

— Вы скорее отсылайте Карамана. Дня через два, как уйдет его кош, пошлите этих смутьянов вдогонку с каким-нибудь поручением. К Караману они поедут с удовольствием. А по дороге их встретят мои люди… Коши этих джигитов отправьте самыми последними…

Совет Барлыбая понравился всем. Оживился даже Кишкене, услышав, что все будет сделано чужими руками. Бай распрощался со всеми. Вслед ему неслись прославляющие его ум и мудрость голоса байских приспешников.

Старшина аулов Сайлыбай отправился в становище Карамана. Уже вечерело, когда он подъехал к юрте строптивого аулная. Караман поил в это время скот. Старшина спешился прямо у колодца, привязал коня к кустарнику и подошел к Караману.

Аулнай удивился нежданному гостю, но, как положено младшему, почтительно поприветствовал Сайлыбая, осведомился о здоровье его семьи и домочадцев. Говорил он коротко, сдержанно, избегая разговоров на другие темы.

— Караман, — вкрадчиво заговорил старшина, — сейчас все откочевывают в Кызылкумскую пустыню, чтобы занять лучшие пастбища. Кто знает, какая будет зима. Завтра твой аул снимется первым. Ты возглавишь нынешнюю кочевку.

— Я? — удивился джигит. — За что мне такая честь, есть люди и поопытнее меня!

— Не скромничай, Караман! Ты у нас человек уважаемый, к тебе прислушиваются. И кто знает дорогу лучше тебя?

Джигит поморщился от сквозившей в словах Сайлыбая лести.

— А остальные аулы?

— Они пойдут следом за тобой.

Караман подумал и согласился:

— Хорошо, завтра же тронусь со своего становища. А где остановиться?

— Надо переправиться через Сырдарью около Кармакчи и ждать нас у тугайника, где останавливались обычно. Ты знаешь те места?

Караман кивнул головой. Не ожидавший, что все образуется так просто, Сайлыбай от радости не знал, что же еще сказать джигиту. Уже отъехав, он осадил лошадь и вернулся к Караману:

— Караман, наконец, ты понял, кто твой друг? Зачем нам враждовать? Если понадобится, я свяжусь с тобой через своих людей, — и, не дожидаясь ответа, старшина пришпорил коня.

Джигит с усмешкой посмотрел ему вслед:

— Ах ты, пес вонючий! Кто нам друг, мы уже давно поняли! Нам в этом разбираться нечего. А вы привыкли играть на родовых чувствах, натравливать род на род. Ничего, я вас сведу за Сырдарьей, а там посмотрим. Узнаете вы, что такое советская власть!

IX

В знойный августовский день два всадника галопом мчались по степи. Они оставили за собой бесконечные песчаные барханы и глинистые ровные такыры Каракумской пустыни и были уже близки к цели: впереди виднелись сопки Сары-Апана, где должен был остановиться кош Карамана.

Это были Казамбай и Тышканбай, посланные к Караману с поручением Сайлыбая. Им и самим очень хотелось встретиться с ним и договориться, как действовать в дальнейшем.

Неожиданно из-за ближайшей сопки показались верховые, которые помчались навстречу джигитам, оставляя за собой длинную полосу пыли. Казамбай и Тышканбай недоуменно переглянулись.

Еркебай, сын бая Барлыбая, и сопровождающие его джигиты остановили коней, полукругом загородив дорогу.

Еркебай был единственным сыном бая от третьей жены. От первых двух у него рождались только дочери, о чем Барлыбай долго горевал. Мечтая о наследнике, он женился в третий раз. Надежды его сбылись: сыну дали имя Еркебай, что значит «богатый баловник». Наследник и вырос баловнем, не знавшим ни в чем отказа, не признающим никаких запретов.

Еркебай, насмешливо оглядев Казамбая и Тышканбая, язвительно произнес:

— Доброго пути вам, бравые джигиты! Далеко ли путь держите?

Друзья поняли: добра эта встреча не сулила. Но отступать было некуда. Они и на самом деле славились удалью, отлично владели в драках камчой. В недавней межродовой схватке они одним ударом выбивали противников из седла. Это был особый прием. Владели им не многие, а прием всегда обеспечивал победу над противником.

— Мы торопимся к кошу Карамана по поручению старшины аулов Сайлыбая. Кош надо остановить в Сары-Апане, — попытался с достоинством выкрутиться из положения Казамбай.

— Да, — зловеще усмехнулся Еркебай, — важное поручение дал вам Сайлыбай. А я-то думал, что вы забыли дорогу к этому смутьяну? Я надеялся, что недавние бои образумили вас! Придется, видимо, повторить урок!

— Ты что говоришь с нами, как с пленниками? У вас своя дорога, у нас своя, — выпрямился в седле Казамбай.

— Смотрите, джигиты, как разговаривает со мной этот голодранец! — выкрикнул Еркебай.

Сидевший на лошади рядом с байским сыном Ерсаин угодливо рассмеялся:

— Посмотрите на этого «богатыря», — указал он сложенной камчой на Тышканбая, — зад нечем прикрыть, а стоит, как ханский телохранитель!

Джигиты Еркебая засмеялись. Тышканбай весь подобрался, готовый вступить в схватку, распрямил плечи. Одной рукой он держал поводья лошади, во второй — твердой рукой сжимал готовую к бою камчу. Он с усмешкой посмотрел на Ерсаина:

— Эй, Ерсаин! И плохой собаке иногда дают кличку «Волкодав», хотя она и с кошкой-то справиться не сможет. Ты, видно, из той же породы: тебе дали имя легендарного батыра, а кто ты на самом деле? Дерьмо! — Тышканбай брезгливо сплюнул в сторону байского приспешника.

— Ах вы, твари! Совсем распоясались! Сейчас вы у меня по-другому заговорите! — в ярости воскликнул Еркебай.

Двенадцатижильной камчой он нанес удар Казамбаю. Но тот успел увернуться, и камча, не задев головы, прошлась по спине. Подавшись всем телом вперед, Казамбай со всей силой нанес ответный удар байскому сыну и выбил его из седла. В это же время ловким ударом Тышканбай свалил с коня на землю и Ерсаина.

Джигиты Еркебая кинулись на друзей. Заранее приготовленными арканами они стащили их с лошадей и, крепко затянув на ногах петли, пустили своих коней вскачь. Пришпоренные лошади неслись галопом, оставляя за собой кровавые следы.

Когда, наконец, всадники остановили коней и спешились, оба чабана, истекающие кровью, лежали без движения. Лица их были изуродованы, окровавленная одежда и кожа висели на них клочьями.

Убедившись, что чабаны недвижимы, истязатели вскочили на коней и поскакали туда, где свалились без памяти Еркебай и Ерсаин. Те с трудом приходили в себя. Еркебай гневно посмотрел на подъехавших джигитов и презрительно сказал:

— Нечего сказать, хороши защитнички! Не можете уберечь своего хозяина!

У него кружилась голова, его тошнило. Лицо байского сына было искажено болью и злобой. Ерсаин молча обтирал сочившуюся кровь. Не слушая оправданий, Еркебай вскочил на коня и вместе со своими подручными поскакал к искалеченным чабанам.

Казамбай и Тышканбай медленно приходили в сознание. Кожа на их лицах была содрана до костей, они не могли и пошевелиться, только с трудом, когда подъехали врага, приоткрыли глаза. Еркебай с помощью одного из джигитов спешился, торжествующим взглядом окинул обреченных.

— У, собаки! — с ненавистью прошипел он. — Свяжите этим красным ублюдкам руки!

— Стоит ли? На них и так живого места нет, — посоветовал Ерсаин.

— Голодранцы подобны псам. Такие же живучие. Связать, да побыстрее! — раздраженно выкрикнул Еркебай.

Подручные палача кинулись к чабанам. Казамбай взглянул на друга и, пытаясь ободрить его, с трудом заговорил. Голос его прерывался, каждое слово стоило больших усилий:

— Держись, дорогой! Мы умираем достойной смертью: чисты наши руки, сердца и совесть. Придет время расплаты!

Услышав слова джигита, Еркебай выхватил нож. Хриплый вздох ярости вырвался из его груди, и он одним взмахом перерезал Казамбаю горло. Затем остервенело всадил нож в шею Тышканбая.

Пиная остывающие трупы, он озверело кричал:

— Это им возмездие! Это им возмездие! Это ждет каждого, кто пойдет против нас! Все видели? Так запомните это! А теперь живо закопайте их! — злобно обратился он к своим джигитам.

Кош Карамана прибыл к переправе первым.

Суранши по поручению Алдажара примчался к броду, где переправляли скот чабаны. Караман, заметив его, насмешливо спросил:

— Что, браток, по-прежнему преданно служишь своему хозяину?

Слуге бая стало не по себе. Но, набравшись смелости, он отбросил сомнения и произнес:

— Караман, дорогой! Выслушай меня, Я много думал, и пришел сюда не как слуга бая, а как брат к брату. Мой отец был честным человеком, и меня учил жить честно…

Караман с удивлением слушал сбивчивую речь Суранши. Сначала он подумал, что тот подослан баем, и хитрит, желая разузнать настроение чабанов, выведать, что те намерены предпринять.

— Я не узнаю тебя, Суранши. Ты словно переродился, — осторожно молвил он, внимательно вглядываясь в лицо джигита. — Что ж, продолжай!

— С детства в нас вбивали покорность и смирение. Приказывают — исполняй, бьют — терпи, отбирают невесту — смирись. Бай сам раскрыл мне глаза. Я думал, что честной службой заслужу его уважение, но это было напрасно. Для него мы стадо овец, будь его воля, перерезал бы нас всех до единого. Нет мочи терпеть. Я тоже человек, у меня есть совесть, гордость. Раз новая власть за таких бедняков, как я, надо помогать ей во всем.

Караман продолжал изучающе смотреть на слугу бая. Он все еще не доверял ему. Суранши опустил голову: «Если открыть все планы бая, — думал он, — не будет ли это предательством? А разве сам Алдажар не предает свой народ?» В его памяти снова всплыли жестокость бая, его разговоры о бедняках, коварные замыслы, и Суранши, решившись, рассказал все.

— Спасибо тебе, Суранши, — проникновенно поблагодарил его Караман, когда тот закончил свою исповедь. — Ты сам не понимаешь, как помог нам, таким же беднякам, как и ты. Мы тебе не враги. Твой первый враг — Алдажар. Мы хотим мирной, честной и свободной жизни. А баям это как нож в сердце. И они на все пойдут, чтобы помешать нам.

…В аул Суранши возвращался окрыленный. Никогда еще степь не казалась ему такой красивой и раздольной, как сегодня, а небо никогда не было таким голубым и чистым.

Кош Карамана и скот благополучно переправились через Сырдарью и раскинул юрты аула в нужном месте. Теперь главным для Карамана было связаться с Молдабаем Ермековым и сообщить ему о замыслах бая.

X

Ермеков только что вернулся из трудной командировки в Тенгиз. Заканчивалось знойное лето, ветер был сух и горяч. Неспокойно было в степи: конфискация скота у баев и раздача его беднякам вызвала яростное сопротивление степных феодалов.

Аулы Алдажара и присоединившихся к нему людей, двигаясь в одном направлении, подходили все ближе и ближе к Сырдарье. Появилась угроза соединения казахского байства с басмачеством, действовавшим тогда на территории Узбекистана и Туркмении, что значительно осложнило бы ликвидацию байства.

Десять лет прошло после революции. В стране началась коллективизация, приступили к ликвидации байства и кулачества… Здесь, в глуши, где народ привык жить в покорности и страхе, не так легко было совершить все это, преодолеть привычные, сложившиеся веками традиции и устои. Феодалы, используя религиозные и родовые чувства, запугивали народ и всячески настраивали его против советской власти.

Обо всем этом и задумался Молдабай, устало сидя за столом в своем кабинете. Прыжки босоногого мальчишки за окном отвлекли его от раздумий над текущими делами и вернули в детство…

Молдабаю было шесть лет, когда его отец Оралбай отдал сына учиться в мечеть ишана Кожаназара. Мулла не мог нахвалиться его успехами в изучении Корана. Вскоре мальчик бойко читал и мог наизусть пересказывать духовные тексты. Но содержание и смысл священных книг оставались для него загадкой.

Ермекову вспомнилась такая картина… Под старыми прокопченными сводами ожре мечети монотонно гудят два десятка мальчишеских голосов. Воспитанники, поджав под себя ноги, сидят тремя группами: старшие изучают суфалдияр и мухтасар, ученики помладше заучивают суры из Корана. Их выбритые до синевы головы неподвижно склонились над священными книгами, их лица сосредоточенны. Ребята твердят и твердят непонятные арабские фразы, боясь сбиться или заснуть от усыпляющего жужжания. Провинившегося тут же ждет хлесткий удар длинной тальниковой палкой наставника — муллы Балмахана, горой возвышающегося среди учеников.

Его оплывшая фигура в засаленном халате застыла, словно изваяние, маленькие колючие глазки на плоском лоснящемся лице прикрыты припухлыми веками и от этого кажется, что грузный священнослужитель дремлет. Но коротенькие пухленькие ручки муллы, перебирающие отполированные четки, убеждают в обратном. Изредка он приподнимает веки, обжигая учеников сверлящим взглядом, от которого у ребят невольно еще ниже к книгам опускаются головы, чешется и оглаживает реденькую бородку…

Отец Ермекова Оралбай искренне радовался, что сын ею становится образованным человеком и будет муллой.

Сам Оралбай не мог выбиться в люди. Семеро детей и скудное хозяйство помешали ему занять место среди «уважаемых» людей. Да и слишком честен он был, а семью нужно было кормить, одевать. И Оралбай, чтобы как-то сводить концы с концами, сапожничал, дубил овчину, понемногу пахал, сеял, собирал урожай. Заветной мечтой его было дать образование хоть одному сыну. Он копил каждый грош и часто говорил Молдабаю: «Научись, сынок, читать и писать, имей мой ум, и этого для тебя достаточно!»

Отгремели где-то далеко революционные бури. В аулах стали работать первые красные юрты и школы по ликвидации неграмотности. С трудом все это вживалось в степь. В городах для степняков открывались семилетние и начальные школы. Степняков обескураживало то, что обучение было бесплатным, доступным для всех. Советским школам кочевники дали название «тоте-оку», что означало «прямое обучение».

А Молдабай все сидел под присмотром своего учителя муллы Балмахана и зубрил суры Корана. И все меньше приносила радости мысль, что когда-нибудь он станет муллой.

Однажды к его отцу приехал близкий друг, мулла Абубакир, когда-то учивший маленького Молдабая азам священного писания. Оралбай обратился к нему:

— Абеке, мой сынок начал учиться у вас, а теперь учиться у муллы Балмахана не хочет! Выдумал какое-то «тоте-оку», но там, как я слышал, учат не верить в аллаха. Боюсь, мой сын станет кафыром. Может быть, возьмете его снова под свою руку? Он неглупый мальчик, Балмахан постоянно его хвалит, но постоянно наказывает за неуместные вопросы!

Абубакир самодовольно ответил:

— «Тоте-оку» — путь к неверию, вы правы! Чему еще может научить вашего сына мулла Балмахан? Молдабай бегло читает Коран, Его выразительное чтение удивляло многих. Я охотно продолжу его обучение, возьму его к себе — из него выйдет хороший мулла, достойный преемник мне, бездетному.

Договор состоялся, и Молдабая начали готовить в дорогу с почтенным муллой. Впервые в жизни ему сшили штаны из самотканки, рубашку из ситцами сапоги из яловой кожи. Мальчик радовался обновкам, но мысль о том, что его снова посадят за зубрежку бесконечных молитв, приводила его в отчаяние. Перед глазами все время стояло ожре в мечети, где происходило обучение, вспоминался монотонный гул голосов, грозный мулла С пучком тонкой лозы для наказания провинившихся.

Накануне отъезда Молдабай, узнав, что в город едут джигиты для продажи скота, решил бежать с ними к дяде Карибаю, живущему на станции. Собрав свой нехитрый скарб, ночью он незаметно выскользнул из родной юрты, решив примкнуть к отправляющимся на станцию. Спрятавшись на кладбище подле дороги, Молдабай до самого утра прождал спутников. У мальчика, напуганного легендами о предках, о их магической силе после отбытия в иной мир, силе и кровожадности, сердце дрожало от страха.

Под утро послышался неясный шум. «Пришел мне конец, — подумал беглец, — это кара предков и возмездие за мое непослушание». Но в серой, предрассветной мгле Молдабай увидел смутные силуэты, приближающиеся к кладбищу. Они весело переговаривались, голоса их не были похожи на возгласы шайтанов, а топот копыт совсем успокоил мальчика. Он, держась на некотором отдалении, пошел за путниками, ехавшими на лошадях и верблюдах. Всходило солнце. Трава серебрилась от капелек росы, звонко пели жаворонки. Высоко в небе, высматривая поживу, кружили ястребы. Степь была удивительно красива в это раннее утро. К полудню прошли уже половину пути и достигли Каракольского озера. Усталый мальчик, чтобы сократить расстояние, пошел через озеро вброд: «Лучше погибнуть, чем вернуться домой». — решил он.

По Казалинску он ходил, как завороженный: дома, базар, улицы, люди — это было невиданное зрелище. Изумленный, Молдабай долго бродил по улицам, забыв даже, что ему необходимо найти своего дядю — дом сапожника Карибая. Голод и усталость взяли свое, к вечеру мальчик принялся его разыскивать. Людей на станции было много, но Карибая среди них не было, и он спросил у первого встречного:

— Скажите, агай, где живет дядя Карибай?

Незнакомец улыбнулся:

— Мальчик, здесь никто не живет. Отсюда уезжают в другие города. Вернись по этой дороге в поселок, зайди на базар, может быть, там кто и знает твоего дядю.

Молдабай чуть не заплакал. Смертельно усталый, голодный, он почувствовал себя одиноким и заброшенным. «А что будет со мною, если не найду дом дяди Карибая», — промелькнула беспокойная мысль. Он долго бродил по базару Казалинска, но все его поиски не привели ни к чему: никто из опрошенных на базаре не знал его дяди. Мальчик устало сел на крыльцо какой-то лавчонки и заревел. Вышедший из лавки хозяин окинул взглядом скорчившуюся на крыльце фигурку мальчика:

— Ты чего плачешь? Что здесь делаешь? — спросил он.

Молдабай, всхлипывая, рассказал о своих бедах. К радости мальчика, хозяин лавки знал сапожника Карибая и отвел его к дяде.

Карибай с радостью встретил нежданного родственника: у него не было детей, и он давно мечтал взять на воспитание одного из детей своего брата. На следующий день, когда мальчик отоспался и отдохнул, дядя расспросил его, зачем он пришел в город. Молдабай рассказал все и об учебе в мечети, о мулле Балмахане, о решении отца отдать его учиться к мулле Абубакиру, о своем желании учиться в «тоте-оку».

— Мальчик мой дорогой! — отвечал на его сетования дядя Карибай. — Твой отец — честный труженик, но самыми образованными людьми он считает мулл и грамотнее их никого не видал. Сейчас опустели многие ожре в мечетях. Все хотят учиться в «тоте-оку». Будь я помоложе, и сам бы пошел туда учиться. Ты сделал правильный выбор. Я благословляю тебя, сынок: ты будешь первым грамотным человеком в нашем роду.

…И Молдабай пошел в школу. Началась новая жизнь: учеба и работа… Время в доме дяди летело незаметно.

Шли годы. Молдабай закончил школу, потом ФЗУ. Работал слесарем паровозного депо, помощником машиниста. Стал коммунистом.

Однажды его вызвали в райком партии и, после долгой беседы, предложили пойти в органы милиции. Считая, что там должны работать особенные люди, он пытался отказаться. Молдабай много читал о Дзержинском, о Менжинском — эти люди были для него эталоном честности и преданности партии. Его выслушали, не перебивая, но пояснили: для начала он обладает необходимыми способностями, ему полностью доверяют, он умен, смел. А умение и опыт придут со временем.

Молдабай весь отдался новой работе. Беспокойные будни увлекли его.

Воспоминания Ермекова прервал стук в дверь. В кабинет вошел Караман. Молдабай, обрадованный его прибытием, встал из-за стола и поспешил навстречу чабану:

— Караман, друг ты мой, — усаживая его в кресло, заговорил он, — я должен бы принять тебя, как дорогого гостя, усадить за дастархан, а потом уже обсуждать наши дела. Но сам видишь, какое сейчас время: баи готовы на все, немало случаев вооруженного неповиновения советской власти. Вчера похоронили двух комсомольцев-рабфаковцев. Я только что вернулся из поездки в местность Тенгиз, заезжал и в другие кочевья. Много родов откочевало с насиженных мест. Все это результат провокационных действий богачей, мулл и биев. Эта свора может заморочить голову любому доверчивому человеку. Обо всем этом мы информировали советские и партийные органы, и, взвесив все, решили не препятствовать откочевке, на которую подбили степняков Алдажар и Барлыбай.

— Да, коши Алдажара, Барлыбая и некоторых других баев уже за Сырдарьей. Признаться, я не понимаю, почему вы медлите с конфискацией скота у них? Баи действуют решительно, и люди начинают сомневаться. Колеблются и многие мои друзья. Перед откочевкой побывал у меня чабан Жарылкап и сказал: «Противиться бессмысленно. Алдажар со своими людьми гонит нас неизвестно куда и никто не смеет препятствовать ему. Стало быть, нам суждено жить, как раньше». Скажи, Молдабай, может быть, он прав? — спросил у Ермекова степняк.

— Всему свое время, Караман! Баи Ахмет и Хайрулла уже арестованы. Скот их роздан беднякам. Бедняки начинают на наглядных примерах понимать, что к чему, — успокоил Карамана Молдабай. — Не беспокойся, Алдажар и Барлыбай никуда от нас не денутся. Мы не позволим им угнать скот в Афганистан. Пусть только все их коши соберутся за Сырдарьей. Передай своим джигитам: пусть будут наготове!

После разговора с Караманом Ермеков собрал своих сотрудников. План действий на ближайшие дни был разработан до мельчайших подробностей.

XI

Алдажар и Барлыбай сумели поднять все свои аулы, коши, перегнать бесчисленные отары овец, табуны лошадей. К ним присоединилось немало других кочевников, подпавших под их влияние.

Наконец это шумное, хлопотливое хозяйство добралось до благодатных берегов Сырдарьи. Быстро, не останавливаясь ни на один час, кочевники переправились на другой берег реки, стали собирать юрты. К Караману, занятому устройством вновь прибывших, подошел один из его друзей — чабанов. Он сообщил, что скоро прибудут последние коши — Казамбая и Тышканбая, которых, по поручению старшины аулов Алдажара, уже давно послали к Караману. Джигит был удивлен, что чабаны до сих пор не прибыли.

Карамана охватила тревога за судьбу своих друзей. Он хотел было припугнуть старого хитреца Сайлыбая и узнать обо всем поподробнее, но сдержался.

Алдажар и Барлыбай, дожидавшиеся последних кошев, решили собрать своих людей и объяснить им, необходимость откочевки в Афганистан. Они хотели заранее предупредить возможное недовольство измученных людей.

Алдажар горячо и проникновенно обратился к собравшимся степнякам:

— Братья-казахи, соплеменники мои! Веками мы жила в этих степях и были сами себе хозяевами. Каждый знал свое место, и все жили в мире. Но сейчас… — голос бая дрогнул, — нас всех постигло несчастье. Власть переменилась, и нами хотят править неверные — кафыры. Они разрушат наши очаги, осквернят наши обычаи и традиции, которые установлены самим аллахом и свято чтились нашими предками. Хотят растоптать нашу веру, и мы не можем оставаться там, где забыли аллаха. Так не лучше ли умереть на чужбине смертью праведника, чем подвергаться здесь позору и бесчестию. Страшное время наступило для нас на родной земле. Проклятие неверным! Снимемся с утренней зарей. Пусть вас не мучают сомнения, мы поступаем так, как велит аллах!

Закончив свою речь, Алдажар ритуально взял горсточку земли и положил ее в рот. Глаза его наполнились слезами. Он скорбно встал на колени и припал губами к земле. Его примеру последовали многие. Горький плач и причитания наполнили степь. Алдажар сумел найти путь к сердцам людей, измученных неуверенностью в завтрашнем дне, противоречивыми слухами, долгой откочевкой. Особенно подействовали его слова об ужасах, которые неверные принесут в степь, о каре аллаха за вероотступничество.

Степняки начали разбирать юрты, упаковывать вещи. Забивался жертвенный скот, чтобы в последний раз на земле предков вспомнить святых, прочитать аяты из Корана, попросить аллаха о помощи в трудной дороге и послать проклятия тем, кто вверг их в беды и страдания.

Караман с болью смотрел на эти спешные сборы. «Да, видно, не сумел я переубедить людей, не смог открыть им глаза на происходящее, — думал он. — Сколько говорил с чабанами, казалось, многие уже поняли, какие козни готовят им баи, какая злая судьба их ждет… Лишь сыграв на святых чувствах верующих, Алдажар свел на нет все мои усилия. Спасает собственную шкуру и богатство, а выступает как благодетель. И ведь ни один не сказал ни слова против… Приедут ли, наконец, Молдабай и его люди? Неужели они опоздают?»

Уже вечерело, когда вдали показалась группа всадников, спешащих к становищу кошей баев. Казакбаев, Ермеков, активисты и большой отряд милиционеров, подъехав к кочевью, разделились на группы и окружили его.

Для Алдажара и Барлыбая их приезд был словно гром средь ясного дня: баи считали, что им уже удалось избежать опасности.

Казакбаев сдержанно, но подчеркнуто вежливо — по всем мусульманским правилам — поздоровался с Алдажаром. Бай, не сумев подавить охватившего его волнения, трясущимися руками принял рукопожатие Кенеса Казакбаева и предложил всем присесть на расстеленный поверх кошмы ковер. Затем, соблюдая обычай, на правах аксакала, льстиво обратился к приехавшим:

— Счастья вам в дороге! Далеко ли путь держите? Спасибо, что завернули к нашему становищу. По обычаю, вы, уважаемые люди, не имеете права продолжать путь, не приняв угощения с нашего дастархана. Этим пренебрежением вы кровно обидите наш аул.

Кенес пристально поглядел в глаза хитреца, чуть заметно улыбнулся, но не стал прерывать бая: люди могли принять это за грубость. Выждав, когда Алдажар закончит, Казакбаев вежливо, но твердо ответил:

— Благодарим за ваш любезный прием, аксакал, но мы приехали к вам не в гости. Нас послала сюда Советская власть. Скот и имущество ваше подлежит конфискации и будут розданы беднякам, а вас придется выслать за пределы Казахстана.

От неожиданности Алдажар привстал, лицо его окаменело и стало пепельно-серым. Гнев, страх, ярость, ненависть — все, смешавшись, отразилось на нем. Будь его воля и доброе старое время, он просто бы плюнул в лицо обидчикам, а его джигиты забили бы посягнувших на его добро камчами. Но сейчас он понимал, что даже самые верные его прислужники едва ли окажут отпор этим людям. «Силой ничего не добьешься, — подумал он. — Нужно выиграть время, впереди еще ночь…»

— Молодой человек! Я понимаю, что вы выполняете не свою волю. Вижу и другое: вы смелый джигит, в ваших глазах светит разум и добропорядочность. Не всех аллах награждает так щедро. Поймите и меня, — в голосе его задрожали притворные слезы. — Я стар, много ли мне осталось прожить на этом свете. Не навлекайте на себя гнева аллаха, он все видит и, в свое время, спросит с каждого.

Он говорил громко, чтобы люди слышали его слова:

— Возьмите из моих отар и табунов столько скота, сколько нужно вам и этим людям, — указал он на Ермекова и милиционеров. — Только об одном прошу: отпустите нас с миром. Не по своей воле мы покидаем родимый край. Гибнет мой народ, и я хочу снасти хотя бы частичку его. Поймите правильно: где нет веры, не может быть правды и добра!

Алдажар рассчитал точно: его слова растравили души людей, собравшихся уходить на чужбину, со слезами на глазах расстававшихся с родиной. Казакбаев и Молдабай почувствовали неприязнь степняков. Послышались негодующие выкрики, визгливо заголосила какая-то старуха…

— О аллах, что за несчастье ниспослал ты на наши головы! В чем мы провинились перед тобой?

Приободрившийся бай, пристально поглядывая то на Казакбаева, то на толпу, ожидал ответа уполномоченного. Кенес, не торопясь, обратился не столько к баю, а к степнякам:

— Аксакал, не играйте судьбами людей… Здесь, на словах, вы печетесь о народном благе. А так ли это на самом деле? В народе есть пословица: «Нищий, прославившийся своим умом, счастливее царя, а юноша, продающий плоды своего труда, достойнее старика, торгующего своей бородой». Кто же вы сейчас: царь или старик, торгующий своей бородой? Вы лицемерно говорите о благополучии своих соплеменников, а сами гоните людей через пески в незнакомые земли, спасая свой скот и свое состояние, свою шкуру. Вы предлагаете нам сделку. Напрасно! Это с царскими чиновниками вы смогли бы договориться и подкупить их! Мы конфискуем весь ваш скот и раздадим стоящим здесь людям. Нам от вас не нужно ни одной туши барана. Все, что у вас есть, нажито трудом этих бедняков. И им самим решать, что делать дальше, как жить, народная мудрость поможет им в этом.

Толпа затихла. Раздался чей-то взволнованный голос:

— Алдажар, посмотри в глаза своему народу! Ты же утверждал, что скот отберут у всех, все станет общим, даже наши жены и дочери! Ты обманул нас!

Бай пришел в смятение. Он понял, что почва уходит из-под его ног, что он лишился доверия людей, которых увлек за собой. В ярости, почти теряя рассудок, он закричал в лицо Кенесу:

— Ты еще молод, сопляк, чтобы учить меня, многого не понимаешь! Я прожил жизнь и вижу: не к добру эти перемены. Рушатся основы нашей жизни. Нечистая сила помутила разум этих людей.

Обращаясь к степнякам, он воскликнул:

— Вы поверили этим кафырам, а не своим аксакалам. Но запомните: сегодня они отберут скот у нас и раздадут его вам, а завтра прискачут вот такие же, — кивнул Алдажар на Ермекова, — и отберут его у вас. Нельзя уничтожать целое племя, но глупцов можно подчинить своей воле поодиночке.

И, обращаясь к Казакбаеву, приглушенно добавил:

— Отпусти нас с миром, сынок! Не навлекай на себя и своих людей беды. Ведь мы потомки батыров.

Молдабай, понимая сложность создавшейся ситуации, встал рядом с Кенесом:

— Послушайте, аксакал! Я, из уважения к вашим сединам, называю вас так, хотя вам больше подходит слово провокатор. Шаль, что простые степняки не понимают значения этого слова. По-казахски это значит, приблизительно, «алдауши».

Ермеков посмотрел на Кенеса и вынул из кармана сложенную бумагу, развернул ее и показал притихшим людям:

— Эта бумага подписана людьми, работавшими с Лениным. Сам читать этот декрет я не буду. Пусть прочтет тот, кто умеет читать.

Из толпы вышел Караман:

— Я могу прочесть.

— А, прихвостень красной юрты! — зашипел Алдажар. — Это там тебя научили читать кафырские слова!

Молдабай поднял руку, успокаивая взволновавшуюся вновь толпу:

— Сами решайте, читать ли ему эти слова правды?!

— Читай, читай! Пусть читает! — зашумели степняки.

С каждой строчкой, которую произносил Караман, светлели лица самых недоверчивых. Каждое предложение встречалось одобрительным гулом.

— Считайте наши переговоры оконченными, — вставая с ковра, сказал Кенес Казакбаев поникшему баю. За ним встали все остальные и прошли в юрту Карамана. Алдажар с семьей остался под охраной.

Нескончаемо длинной показалась эта ночь: люда Молдабая, переходя из юрты в юрту, разъясняли степнякам политику партии и Советской власти. Ермеков и Казакбаев с нетерпением ждали утра. В эти тревожные часы Караман рассказал Молдабаю о странном исчезновении своих друзей Казамбая и Тышканбая. Ермеков насторожился:

— Этим нужно заняться немедленно, — сказал он Караману и подробнее расспросил обо всех обстоятельствах дела.

Этой же ночью прибыл последний кош Алдажара. Аулы облетела страшная весть: в пути, остановившись на привал, чабаны увидели два небольших свежих холмика. Это не удивило их, но когда сторожевые собаки начали с воем рыть землю, чабаны, заинтересовавшись, раскопали холмы и увидели два изуродованных трупа. Это были останки Казамбая и Тышканбая.

С первыми лучами солнца кочевники и прибывшие представители власти собрались в ауле Алдажара.

— Товарищи! — обратился к собравшимся Казакбаев. — Десять лет назад революция, начавшаяся в России, принесла свободу и казахскому народу. Но до сих пор вас грабили и обманывали баи. Настало время покончить с этим. Органы Советской власти вынесли решение: конфисковать скот и имущество баев, нажитое вашими руками и потом. Алдажар, Барлыбай и другие баи будут высланы туда, где их научат работать и жить своим трудом. Теперь вы сами хозяева своей земли, своего скота. Каждый из вас будет трудиться и получать за свой труд.

Гул одобрения прошел по толпе. Кто-то из степняков выкрикнул, обращаясь к Алдажару:

— Собака! Да покарает тебя аллах! Всех нас сбил с толку! Чтоб ты подох, старый пес!

Ермеков поднял руку, призывая к спокойствию. Остаток прошедшей ночи он провел за расспросами об исчезновении и убийстве чабанов. Но ему пока не удалось выявить руководителей и исполнителей кровавой драмы в степи. С горечью рассказал Молдабай кочевникам о мучительной гибели Казамбая и Тышканбая. Толпа угрожающе придвинулась к баям, милиционеры с трудом удержали ее от самосуда.

Алдажар и Барлыбай сидели рядом. Круглое, заплывшее лицо Барлыбая смертельно побледнело. Сознание его помутилось: не помня себя, не видя никого вокруг, он запричитал:

— О аллах, неужели на старости лет мне суждено лишиться единственного сына. О всемогущий, если я в чем-то виноват, то виноват только перед тобой! Спаси моего мальчика…

Барлыбай, словно во сне, поднялся с земли и, сжав руками виски, тяжелыми неверными шагами направился в сторону своей юрты. Но вдруг неестественно изогнулся, схватился за сердце и, как подкошенный, грузно повалился на землю. Когда Еркебай подбежал к отцу, тот был уже мертв.

Казакбаев и Ермеков переглянулись: как отреагируют люди на неожиданную смерть бая. У тела Барлыбая засуетились его родственники, заплакали жены, но остальные кочевники стояли в мрачном молчании. Разрывая гнетущую тишину, раздался яростный выкрик:

— Злодеи, аллах все видит! Вот он и покарал одного из этих кровопийц. Чего мы ждем? Нужно прикончить и другого пса!

Толпа возбужденно зашумела:

— Правильно! Сколько несправедливости и крови на их грязных руках!

— Всю жизнь угнетали нас! Будьте вы прокляты! Злодеи!

Кенес, понимая, что все это может плачевно закончиться для Алдажара, обратился к народу:

— Остановитесь! Выслушайте меня! Ваш гнев справедлив, много выпало на вашу долю страданий, горя и издевательств. Но мы не вправе сами вершить суд над баями и их приспешниками. Их покарает Советская власть, наш, народный суд, по нашим справедливым законам. Успокойтесь, преступники не уйдут от возмездия!

Когда волнение утихло, он вновь обратился к степнякам:

— Мы просим оказать нам помощь в учете и конфискации скота и имущества баев Алдажара и Барлыбая.

Уполномоченные, окруженные чуть ли не всем аулом, приступили к конфискации.

Молдабай сам занялся расследованием дела по убийству чабанов Казамбая и Тышканбая. Он еще и еще раз анализировал, кто же мог совершить такое тяжкое преступление: бай Барлыбай в последние минуты жизни упоминал имя сына, а старшина Сайлыбай подтвердил, что он действительно послал чабанов вдогонку кошу Карамана с поручением. Среди чабанов ходили упорные слухи, что это дело рук баев и их сторонников.

Кочевники негодовали. По всей степи только и говорили об этом убийстве. Многие приходили к Ермекову и требовали немедленного ареста байских сынков, удивлялись его медлительности. Но достаточных улик против Еркебая, веских доказательств и информации о том, сколько было участников убийства и какова их роль в совершенном преступлении, у Молдабая не было.

Конфискация шла полным ходом, простые кочевники, поверив и удостоверившись в правоте проводимых Советской властью мероприятий, ликовали. Опыт и чутье подсказывали Ермекову: именно сейчас возможна добровольная явка с повинной какого-нибудь участника преступления.

Шел последний день конфискации. В каждом ауле был устроен той, на который приглашали уполномоченных и работников милиции. Молдабай мягко отказывался от приглашений. Он еще и еще раз просматривал материалы, сопоставлял факты, вызывал нужных ему людей. Его размышления прервал приход юноши.

— Я знаю убийц, — голос юноши дрожал от волнения, он нервно мял в руках шапку. — Это Еркебай и его джигиты. Я могу перечислить их всех поименно. Еркебай не говорил нам, куда мы едем… А потом в степи мы встретили Казамбая и Тышканбая. Их убили Еркебай и его дружки. Привязали арканами к коням и тащили на полном скаку по земле. Джигиты храбро вели себя перед смертью: они плевали байскому сыну в лицо и говорили, что конфискация все равно будет проведена, а Советская власть отомстит за них.

— Простите меня, агай! — юноша упал на колени. — Я не виноват, я был только коноводом у Еркебая. Он всем нам пригрозил расправой.

Молдабай поднял юнца с пола юрты, жестом показал ему на стул и внимательно посмотрел на джигита. «Сколько невинных людей стали жертвами этих негодяев, — подумал он. — Вот и этот, ведь сопливый совсем еще, а стал соучастником. И до конца своих дней будет помнить об этом».

Видя, как волнуется и жмется от страха юноша, Ермеков спокойно сказал:

— Да не дрожи ты так! Будь джигитом! Мы во всем разберемся.

Юноша порывисто вскочил:

— Только поспешите. Они убежали прямо с похорон бая Барлыбая. Сели на коней и ускакали.

— Так что же ты мне сразу не сказал? Кто-нибудь поехал за ними следом? Куда они направились?

— За ними поскакали Караман и еще несколько человек.

— Быстро седлай лошадь, поедешь с нами! — крикнул он, выбегая из юрты.

По сигналу тревоги оперативная группа быстро собралась, и уже через десяток минут отряд отправился в погоню. Молдабай не мог себе простить, что промедлил с арестом Еркебая и не предусмотрел возможности его побега с похорон. Байские последыши использовали это…

К полуночи Еркебай осадил лошадь и остановил джигитов:

— Теперь можно и передохнуть. Они на своих клячах и за сутки не покроют такого расстояния! — рассмеялся он. — Караман, наверное, локти грызет от бешенства. Следил, следил, да вот и не уследил за нами. Я думал, нам уже не вырваться. Как смотрел на меня этот чекист! Словно насквозь все видит! Но счастье и аллах помогли нам. Теперь мы на свободе. Впереди, за этой сопкой, есть колодец. Остановимся там, дадим отдохнуть коням, а завтра пораньше утром снова в путь, нас ждет далекая дорога. Друзья отца — да будет ему земля пухом! — в Узбекистане и Туркмении более решительно ведут борьбу с властью голодранцев. Примкнем к ним.

Еркебай тронул лошадь, его приспешники последовали за ним. В густом саксаульнике они остановились около колодца. Спешились, отпустили подпруги, поводили коней в поводу, чтобы дать им остыть. Затем привязали лошадей и легли отдыхать. Они были уверены в своей безопасности и даже не выставили караульных. Но не успели беглецы заснуть, как их окружили вооруженные верховые. Еркебай и его дружки попытались пробиться и вскочить на коней, но работники милиции в одно мгновение несколькими выстрелами в воздух отбили у них охоту к сопротивлению и связали преступников.

Беглецы напоролись на засаду, выставленную Ермековым на случай бегства баев. Он предусмотрел, что путь баев в любом случае должен пройти через этот колодец. Другого в этом районе степи не было. Расчет оказался верным и оправдал себя.

Наступило утро. Связанный Еркебай злобно поглядывал на своих врагов, проклиная себя за неосторожность и неосмотрительность. Баловень судьбы, он все еще надеялся, что счастливый случай вызволит его из беды. Его сообщники хмуро переглядывались, боясь встретиться взглядом со своим вожаком.

Вскоре к месту засады примчалась группа Ермекова. Кони их были взмылены, лица и одежда серы от степной ныли. После недолгого отдыха у колодца связанных арестованных посадили на коней и пустились в обратный путь.

Еркебай и его приспешники предстали перед судом. Семья Алдажара была выслана в Оренбургскую область, а сам он после суда отправлен в места заключения. Бывший властелин степи был совершенно раздавлен. Чувствовалось, что дни его сочтены.

XII

Пробужденная степь ликовала. Теперь каждый кочевник видел, что Советская власть действительно заботится о благе всех степняков.

Многое знала степь — изведала и бесправное, нищенское существование обитателей этого сурового края до Октябрьской революции. Великий Октябрь принес сюда новые ветры: ветры свободы, братства, созидания и счастья.

Красные юрты, продвигаясь от кочевья к кочевью, несли с собой свет новой жизни, равноправия, братства: женщины, мужчины, старики и дети изучали грамоту, овладевали азами науки.

Нечего было бояться баев — Алдажара, Ахмета, Барлыбая и других. Бедный чабан Жарлыбай, ранее не имевший ничего, кроме чабанского посоха, был озадачен своим новым положением: ему сразу досталось целое состояние — пять верблюдов, пять лошадей и сорок баранов.

Теперь его не покидала мысль о женитьбе на Бибигуль. Время шло, а он все еще не мог предпринять первых шагов. Как и всех влюбленных, его терзали сомнения, не раздумала ли она, не разлюбила ли? Бибигуль — красивая девушка! И каждый джигит будет рад жениться на ней. А калым сейчас может заплатить почти каждый!

Эти мысли приводили Жарлыбая в отчаяние, и он решил не откладывать дело. За советом он отправился к Караману. Тот встретил его приветливо, но удивился:

— Что случилось? Все радуются, веселятся, а ты мрачен и озабочен. Какая печаль терзает тебя?

— Неужели ты забыл, Караман, — укоризненно произнес Жарлыбай. — О чем мы говорили в Каракумах? Все мои мысли о Бибигуль…

— Вот оно что! Я не забыл об этом! Но ведь некогда было думать о свадьбах. А теперь сватай свою Бибигуль, раз вы любите друг друга, и отпразднуем той.

— Не так-то все просто, — покачал головой Жарлыбай. — Боташ, отец Бибигуль, из рода тама, я из рода табын, а Сайлыбай из рода жаппас. И он уже давно заплатил калым за невестку. Если украду Бибигуль, род пойдет на род. А чем это кончится? Если бы Боташ согласился мне отдать в жены свою дочь по-хорошему, я бы отдал все, что у меня есть! Что мне делать, Караман?

Глаза Карамана налились кровью, лицо стало суровым, глаза сузились:

— Никаких калымов. Не для того пролили свою кровь в страшных мучениях Казамбай и Тышканбай! Я до сих пор с содроганием вспоминаю об их ужасной кончине. Не для того мы изгнали баев-кровопийц. Нужно жить по-новому, пусть это будет первая женитьба по обоюдной любви. Конечно, у тебя основательные опасения, но теперь люди не будут ссориться из-за интересов Боташа и Сайлыбая.

Жарлыбай перевел беспомощный взгляд на Зауре и та, рассеяв его сомнения, рассказала, что недавно виделась с Бибигуль. Девушка любит его, тоскует и с нетерпением ждет встречи. Отец хочет на днях выдать ее за сына Сайлыбая Ержигита.

— Торопись, джигит, а не то упустишь свое счастье! — наставляла она парня. — Сегодня я встречусь с твоей суженой, договорюсь обо всем, а завтра будь наготове да возьми с собой несколько ребят покрепче.

Жарлыбай от радости и счастья не знал, как благодарить Зауре:

— Караман, у тебя не жена, а клад. Спасибо тебе, Зауре. Все сделаю, как ты сказала! — только и смог выдавить он.

В тот же день Зауре встретилась с Бибигуль и договорилась о побеге на следующую ночь.

В назначенное время Жарлыбай со своими друзьями приехал в условленное место. Долго ждали Бибигуль, но девушка не появлялась. Прождали до полуночи, и Жарлыбая опять начали одолевать сомнения.

«А вдруг Бибигуль посмеялась надо мной! — думал он. — Девушки способны на такие злые шутки. А бывает, что и снохи, вместо любимой девушки подсовывают ту, которую никто не берет замуж… Нет, Бибигуль не такая, не может она так поступить! Видимо, что-то с ней случилось…»

А в это время Бибигуль металась по юрте. Вечером отец собрал всю семью и объявил:

— Сегодня Ержигит должен забрать мою дочь. Мы с Сайлыбаем уговорились давно. Он уже полностью заплатил калым. Неизвестно, что будет завтра. Все аулы под влиянием уполномоченных, и в них пока неразбериха, вызванная конфискацией. Дальше откладывать нельзя, а устраивать свадебный той сейчас не время. Еще узнают о калыме, могут помешать.

Помолчав, он обратился к дочери:

— Есть одно предание. Когда-то один богатый человек задал своим двум сыновьям вопрос: «Как вы будете хоронить меня, когда я умру?». Старший сын ответил: «Отец, я похороню вас со всеми почестями, как и подобает баю». А младший сын сказал: «Я похороню вас сообразно обстоятельствам того времени». Прошло некоторое время. На аул напал враг. Старший сын одним из первых бежал от неминуемой гибели. А младший стал искать в сумятице своего отца. Вдруг он увидел отсеченную голову отца, которая валялась в пыли. Не долго думая, он засыпал голову землей и сказал: «Отец, обстоятельства сложились так, что больших почестей я вам не могу оказать». И ускакал прочь. Бибигуль, я хотел выдать тебя замуж с почестями, устроить богатый той. Но, видит аллах, сейчас этого сделать нельзя.

Боташа не интересовало, любит ли его дочь Ержигита, хочет ли она выйти за него замуж. Главное — сдержать слово, данное за богатый калым. Бибигуль не перечила отцу, только слезы навернулись у нее на глаза. Отец, не терпевший женских слез, торопливо вышел из юрты, приказав приготовить все к приезду жениха.

Девушка не скрыла от матери своих чувств и сокровенных мыслей. К счастью, Боташ уехал по своим делам, и мать с дочерью договорились обо всем.

Мать благословила дочь и спрятала ее в соседней юрте, где находились ее подружки, а сама осталась. Вскоре к юрте, где находилась мать Бибигуль, подъехали джигиты, чтобы увезти невесту. Увидев, что полог юрты закрыт, они стали поднимать его. Мать завопила истошным голосом: «Кто рвется в юрту? Помогите! Спасите!» Джигиты Ержигита, побоявшись скандала, убежали прочь. А Бибигуль, дрожа от страха, просидела со своими сверстницами до полуночи, боясь, что Ержигит может вернуться.

Но все было тихо и спокойно. Осмелевшие заговорщицы вышли из юрты и направились к условленному месту, Совсем было отчаявшийся Жарлыбай, услышав шорох и приближающиеся шаги, бросился навстречу. Подошла Бибигуль с сопровождавшими ее женщинами. Одна из них напутствовала радостного джигита:

— Жарлыбай, медлить нельзя! От всего сердца вручаем тебе нашу Бибигуль. Береги ее, не обижай. Пусть аллах пошлет вам счастья! А теперь быстрее уезжайте!

Взволнованный жених молча передал женщинам узелок с подарками, склонив голову в знак благодарности. Счастливые влюбленные и друзья Жарлыбая, распрощавшись с женщинами, сели на лошадей и помчались в аул Карамана, где уже давно все было готово к приезду молодых.

Подъехав к аулу, Жарлыбай и Бибигуль немного успокоились. Спешившись за сопкой, стряхнули с себя дорожную пыль. Невеста рассказала все, что произошло накануне в ее ауле.

— Я уже думала, что судьба моя решена. И, наверное, умерла бы от горя, Жарлыбай!

Она опустила глаза. Джигит робко обнял ее и при свете утренней зари увидел, как зарделись ее щеки. Вот и сбылась его мечта… Друзья джигита, посмеиваясь и подтрунивая, стояли в сторонке. Наконец один из них не выдержал:

— Ну, голубки, пора к Караману, там вас ждут. Успеете еще насмотреться друг на друга, ведь впереди у вас целая жизнь.

Караман и Зауре встретили молодых с большой радостью. Как только они вошли в юрту, Зауре разбросала по юрте конфеты и печенье, приговаривая по ритуалу: «Шашу, шашу». Это пожелание счастливой и сладкой жизни. Затем она побежала в соседние юрты просить суюнши — подарок за радостную весть. Джигиты подбирали конфеты и печенье.

Весть о женитьбе Жарлыбая облетела все ближайшие аулы. Ни Сайлыбай, ни Ержигит, ни отец Бибигуль не осмелились препятствовать свадьбе. Но оскорбленный Ержигит поклялся отомстить Жарлыбаю.

Все заботы и хлопоты по устройству свадебного тоя взял на себя Караман. Он посоветовался с аксакалами, с Кенесом и Молдабаем. И они единодушно решили: пусть этот той станет символом новой жизни, торжеством любви, свободной от предрассудков и устаревших обычаев.

Съезжались гости. Беднота радовалась этой свадьбе, каждая семья приносила в дар молодым овцу или корову, лошадь или верблюда. Набралось столько скота, что Караман стал подшучивать:

— Вот так Жарлыбай! Мало того, что женился на самой красивой девушке, так стал еще и богачом. Помогал бороться с баями, а теперь и сам стал баем!

Отец Карамана Калкаман с доброй улыбкой наблюдал за Жарлыбаем. Лицо старого чабана, обветренное степными бурями, обожженное знойным солнцем, совсем сморщилось от этой улыбки и светилось тихой радостью за детей, обретших свое счастье.

— Сынок, — обратился старик к Жарлыбаю, — мое сердце переполнено радостью за всех вас, молодых, за тебя и Бибигуль. Я прожил долгую жизнь, но я впервые вижу, чтобы такая радость выпала бедняку. Ты славный джигит и свое счастье заслужил. Старый человек хочет дать тебе бата[14].

Калкаман вытянул перед собой руки ладонями вверх, то же самое сделали Караман, Зауре, Жарлыбай. Старик заговорил:

— Пусть будет счастливым и светлым твой дом,

Признанье народа добудешь трудом.

И помни, что дети превыше богатства,

Для них — эта степь и просторы кругом.

Пусть красит поступки твоя доброта,

Отказывать в помощи — это беда!

Будь младшим у старших, у младших же — братом,

Позволь мне на этом закончить бата.

Завершив бата, аксакал провел руками по лицу, сел поудобнее и вновь обратился к Жарлыбаю:

— Сынок, у тебя великое счастье, преврати его в торжество для всех. У нас сильные и ловкие джигиты, красивые и умные девушки, пусть они покажут свои таланты в играх кыз-куу, казахша-курес, кокпаре и байге. Той надо справить согласно нашим древним обычаям и традициям, чтобы люди запомнили его на всю жизнь. И пусть сомневающиеся в прочности новой власти поймут: она, советская власть, дала беднякам счастье, свободную жизнь, но обычаи народа — святое дело для нее. А ты, Караман, бери на себя все по устройству тоя.

Караман пошутил:

— Задали вы мне, отец, задачу. Справлюсь ли? Легче было конфисковывать байский скот, чем женить Жарлыбая.

В день свадьбы сорок юрт, поставленных на равнине полукругом, ждали гостей. В центре, на растянутых когенях было привязано восемьдесят голов овец, предназначенных для угощения участников торжества.

Шли последние приготовления. Джигиты тренировали скакунов для участия в байге, кокпаре и кыз-куу. Каждый род выделил своих палуанов на казахша-курес.

Зауре и ее подруги готовили к свадьбе Бибигуль. Девушки позаботились о наряде невесты, и он удался на славу: белое платье, искусно расшитый орнаментом камзол, красивый головной убор — саукеле еще больше подчеркивали красоту Бибигуль. В длинных тугих косах, на запястьях смуглых рук сверкали украшения. Зауре, залюбовавшись невестой, давала ей последние наставления…

Аксакалы определили размеры призов для победителей в играх, была забита и приготовлена туша козы для кокпара. В котлах дымился бесбармак.

Начался той… Гости, отведав угощение в юртах, направились к отау, чтобы увидеть церемонию беташар. Молодые женщины и девушки подвели к отау жениха и невесту. Лицо Бибигуль было закрыто белым покрывалом. Аксакалы поручили беташар другу жениха Тогатаю, славившемуся импровизациями. Тогатай встал напротив невесты и, приподняв кончик шелкового покрывала, осторожным движением приоткрыв лицо невесты, запел:

— О люди, порадуйтесь вести прекрасной:

В ауле у нас молодая сноха.

Как утро весеннее взор ее ясный,

И стан ее тонок, как ветвь тростника.

О милая! Жизнь твоя — в самом начале,

Пусть будет удачной дорога твоя.

Пусть жизнь не приносит и тени печали

И пусть тебя новая любит семья.

Для свекра седого стань дочерью милой

И стань для свекрови подругой родной.

Мы девушкой знали тебя шаловливой,

Так будь же отныне разумной женой!

Для всех, кто с тобою живет по соседству.

Для старших — келин ты, для младших — сноха,

С радушием предков; хозяйка, приветствуй

Ты гостя, пришедшего издалека.

Лукавая праздность тебе не пристала,

И грязные сплетни тебе не к лицу,

И только в труде клад лежит небывалый,

Вот так беташар мой подходит к концу.

Ты тоже сноха нам, и поверь, Зауре

Подобна лучистой весенней заре.

Уж песня пропета, скоро ночь на дворе,

А где ж твой подарок, сноха Зауре?

Завершив последний куплет беташара, Тогатай высоко поднял и откинул шелк покрывала. Собравшиеся одобрительно зашумели.

Аксакалы поглаживали седые бороды, девушки украдкой поглядывали на своих избранников, пытаясь угадать, какое впечатление произвела на них невеста.

Смущенная всеобщим вниманием, Бибигуль стояла, опустив ресницы, щеки ее залил яркий румянец. Зауре передала Тогатаю коремдик — платок, в уголке которого были завязаны деньги.

Жениха и невесту ввели в юрту — отау. Первыми сели вокруг дастархана самые почетные гости. Бибигуль разливала чай, а Жарлыбай передавал гостям пиалы. Эта церемония продолжалась до тех пор, пока все желающие заходя поочередно, не выпили пиалу душистого чая из рук келин.

А на равнине начались игрища.

Кокпар… Игра, рассчитанная на сильных и ловких джигитов. Коза, приготовленная для кокпара, лежала на поляне. По сигналу джигиты на конях начали состязание. Победителем считался тот, кто на полном скаку, опередив всех, сумеет поднять козу с земли и оторвется от остальных. Многие джигиты пытали свое счастье, но безуспешно.

Но вот в игру вступил Шалхарбай — известный кокпарист, равного которому в этой игре не было. Под ним был великолепный скакун Алдажара Кок-каска. Выбрав удобный момент, Шалхарбай на полном скаку рванулся к козе, ловко подхватил ее и, положив на седло перед собой, помчался дальше. За ним устремились другие джигиты, кому-то даже удалось схватить добычу за ноги, но наездник крепко держал ее. Через несколько мгновений он оставил позади всех преследователей, затем, круто развернувшись, подъехал к юрте — отау, бросил козу у входа. Из юрты вышла Бибигуль.

— Тебе посвящается эта победа, новобрачная!

Девушка протянула ему платок с деньгами и ответила:

— Спасибо! Пусть успех сопутствует твоей жизни.

Шалхарбай развязал платок и раздал деньги окружающим его участникам кокпара. Игра продолжалась…

А на другой поляне собрались юноши и девушки для игры в кыз-куу. По условиям этой игры джигит на коне должен догнать девушку и на скаку поцеловать ее. В случае неудачи он бежит от нее, а девушка должна бить его по спине камчой до финиша. Джигиты стояли особняком, поглядывая на девушек, мечтая о победе и поцелуе. Девушки лукаво улыбались им.

На линию выехала первая пара всадников. По команде распорядителя девушка пустила свою лошадь вскачь и стремительно вырвалась вперед. Джигит помчался за ней, изо всех сил подгоняя своего скакуна. Он уже почти настиг ее, но девушка пришпорила своего коня. Джигит, разгадав хитрость, резко повернул коня, спасаясь от ударов. Девушка тоже развернула лошадь, и, несмотря на все старания, ему не удалось избежать удара камчи по спине. Джигит все сильнее подгонял свою лошадь, стремясь быстрее достичь финиша и избавиться от наказания. Смущенный своим поражением, он быстро соскочил с лошади и затерялся в толпе зрителей.

На линию приготовилась вторая пара, вызвавшая особое любопытство степняков. Торетай, ладный, красивый джигит тридцати лет, все еще не был женат. О таких в народе говорят: «сака-джигит» — перезрелый джигит-холостяк.

Лошади под наездниками славились своей резвостью. Под Торетаем — жеребец сына Алдажара Актобель, у девушки — кобыла Акбакай. Зрелище обещало быть захватывающим.

По сигналу девушка рванулась с места и стрелой унеслась далеко вперед. Вслед за ней, пришпорив коня, понесся Торетай. Расстояние между ними постепенно стало сокращаться, но девушка не сдавалась. И только когда поняла, что ее поражение неизбежно, повернула кобылу назад и устремилась к финишу. Торетай был упорен, борьба разгорячила его. Он решил во что бы то ни стало добиться победы: девушка давно нравилась ему. Рывок, еще один… и Торетай на полном скаку крепко обнял и поцеловал юную наездницу. И, решившись, до финиша объяснился ей в любви. Девушка, не задумываясь, как будто давно ждала его предложения стать его женой, кротко ответила: «Да». Взмыленные кони пришли к финишу бок о бок, стремя в стремя.

Вечерело. Подходили к концу состязания палуанов. Казахша-курес имеет жесткие условия. Победителем считается тот, кто переборет всех, независимо от веса противника. Осталась последняя пара: Жарылкап, одержав победу над всеми противниками, боролся в завершающей схватке с выходцем из шомекейского рода. Сам он был из кипчакского, и зрители разделились на два лагеря.

Противник Жарылкапа был уверен в своей победе над изнуренным предыдущими схватками соперником. Обхватив его, он резко рванул вправо и неожиданным приемом хотел положить Жарылкапа на спину. Но тот мгновенно отреагировал и вьюном обвил ногой левую ногу палуана. Собрав оставшиеся силы, громким возгласом призывая на помощь дух предка кипчаков — знаменитого Кобланды, он оторвал от земли соперника и положил его на обе лопатки.

Зрители зашумели, громкими возгласами прославляя силу и ловкость победителя. По борцовскому кругу его на руках пронесли джигиты. Палуану вручили подарок — плюшевый халат и платок с деньгами. Халат Жарылкап почтительно накинул самому уважаемому аксакалу кипчакского рода — Жорабеку, а деньги передал аксакалам и те раздали их всем присутствующим.

А утром началась байга. Тридцать скакунов, на которых сидели мальчики-наездники, выстроились в ряд. Степняки шумной толпой собрались на финише и ждали начала состязания. Самые ярые болельщики расположились вдоль пути, чтобы, в случае надобности, подхватить поводья лошади и помочь ей пройти последние метры. Правила игры допускали это.

Сигнал был дан, и все с нетерпением ждали появления лошадей и маленьких наездников. Сеисы[15] рассказывали, в каком состояний их скакуны вышли на старт, предсказывали победителя, горячо спорили. Многие склонялись к тому, что победителем выйдет скакун по кличке Акбакай, ранее принадлежавший баю Алдажару.

Вдали, на горизонте показалось густое облако пыли. Оно постепенно вытягивалось длинным шлейфом, приближаясь к финишу. Степняки громкими возгласами встретили первую лошадь. Акбакай неслась легко и свободно, мальчик-наездник слился с ней в едином порыве. Еще один, последний рывок — и победа… Ноздри кобылы нервно вздрагивали, глаза дико сверкали, она вся еще была охвачена боевым пылом.

К финишу прискакала еще пара лошадей, за ней друг за другом остальные. Победителей окружили степняки. Джигиты-судьи торжественно вручили подарки победителям.

Три дня длился той в честь новобрачных, по-новому, по велению сердца решивших свою судьбу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Караман ушел на фронт одним из первых.

До войны он работал председателем одного из животноводческих колхозов. Хоть и не имел он специального образования, но хозяйство вел со знанием дела. Колхозники любили своего председателя, они знали его еще подростком, потом юношей, затем зрелым руководителем. Для аксакалов он старался быть сыном, для младших — добрым советчиком и другом.

И хотя хозяин был далеко, по-прежнему тянулись люди в его дом и делились с женой Карамана своими радостями и печалями. Зауре умела поддержать, найти ласковое слово для тех, кто получил похоронные. Самой ей жилось нелегко: она осталась с тремя маленькими ребятишками и с утра до поздней ночи была на ногах. Работала дояркой на ферме, растила детей. Приходила она домой поздней ночью, пальцы от дойки сводило, словно от ревматизма, нестерпимо болела поясница, но надо было еще обстирать ребятишек, приготовить им еду на завтра, и приласкать их хотя бы сонных.

Старый Калкаман, как мог, помогал невестке. Бессонными ночами он слышал, как болезненно покряхтывает в постели сноха, как проливает тихие слезы по мужу. Сжималось сердце старика, и он обращался к аллаху с единственной мольбой, чтобы тот послал ему смерть раньше, чем любимому сыну.

В один из майских дней 1943 года Зауре принесли телеграмму. Порывистым тревожным движением она развернула ее и прочитала: «Встречайте двадцать первого. Караман». Строчки плясали у нее перед глазами.

Эта радостная весть сразу же облетела весь колхоз. В день приезда Карамана на станции Джусалы собрались односельчане. Поезд замедлил ход и остановился. С тревогой всматривалась Зауре в мелькавшие окна вагонов, отыскивая родное лицо. Казалось, сердце не выдержит боли ожидаемой радости…

Из вагона как-то неловко вышел Караман, побледневший, осунувшийся. На его мешковатой гимнастерке поблескивали боевые награды. У Зауре подкосились ноги, она прижалась к плечу свекра. По щекам старого Калкамана покатились слезы.

Караман обнял отца. Аксакал целовал сына в щеки, в лоб, и, все еще не веря своему счастью, слабыми старческими руками трогал его волосы, лицо, плечи и вдруг замер, горестно посмотрев на сына. Караман печально улыбнулся:

— Не вздыхай, отец! Говорят, шрам поперек лица — украшение воина. Вот руку я оставил там, на войне.

Калкаману стоило огромного труда сдержать стон, но он сдержался:

— В нашем народе еще говорят так: «Настоящий батыр страшен для врагов не только силой, но и своим существованием». Ты жив — это главное! Обними же, сынок, свою жену и мальчат.

Зауре, не сдержав рыданий и слез счастья, бросилась на грудь мужу. Караман, обняв ее, гладил приникшую к нему головку и успокаивал:

— Не плачь, родная, теперь мы снова вместе. А где же наши богатыри?

Малыши стояли насупившись, не понимая, почему это плачут дед и мать. Они не узнавали в этом худом человеке в военной форме своего отца. Караман подошел к детям, присел на карточки и, обняв их одной рукой, принялся целовать и трепать их выбритые наголо головки.

В молчании смотрели аульчане на эту встречу, вытирали невольные слезы: у каждого кто-то был на фронте.

В этот день в дом Карамана один за другим приходили колхозники. Зауре едва успевала подавать чай. Не было конца рассказам и расспросам. Почти каждый спрашивал, не встречал ли Караман на дорогах войны его сына, брата, мужа.

До поздней ночи горел свет в доме, не спали возбужденные приездом отца ребятишки. И только когда закрылась дверь за последним гостем и уснули утомленные суетой дети, Караман обнял Зауре. Почувствовал, как гулко бьется сердце в ее груди, ощутил знакомое тепло ее рук, вспомнил, как в окопах в перерывах между боями мечтал о ней.

— Караман, ты дома! А мне все кажется, что это сон, — всхлипывая, шептала Зауре.

Горячими поцелуями Караман осушил ее слезы.

Чуть свет семья Карамана поднялась в радостном настроении. Зауре принялась готовить обильный по тем временам завтрак. Дети, перебравшись в постель отца, то обнимали его, то кувыркались, то дурачились друг с другом. Увидев его искалеченную руку, спрашивали, почему на войне люди убивают друг друга, что случилось с рукой и вырастет ли она вновь. Счастливый Караман лишь хохотал в ответ на эти наивные вопросы, но изредка словно тучка налетала на его лицо.

— Хватит их баловать! Пора подниматься! Ты сейчас сам похож на ребенка, — притворно строго, но не сдерживая улыбки, обратилась Зауре к мужу.

— Ты права, моя повелительница! Но разве с этими бесенятами что-нибудь можно сделать? А ну, джигиты, подъем!

Дети с визгом бросились к матери. Одевшись, Караман подсел к отцу и заботливо спросил:

— Вы спите, отец? Вставайте, уже завтрак готов. Вам плохо?

Калкаман тяжело повернул голову, пристально посмотрел на сына и прерывисто заговорил:

— Вот и дождался я тебя, сынок! Позови сюда Зауреш. И внучат позови. Посмотрю на всех вас и скажу, пока во мне есть еще силы.

К постели аксакала подошла Зауре, притихшие дети прижались к ней.

— Чувствую, что покидаю этот мир. Я прожил долгую жизнь, видел много горя, под старость увидел и счастье. Я ухожу спокойным за вас, — тихо проговорил Калкаман, перевел свой взгляд на Зауре: — О, келин, ты была заботливой невесткой. Твою теплоту я особенно почувствовал, когда Караман был на фронте. Спасибо тебе за это.

Старик поочередно поцеловал всех и произнес:

— Когда я умру, похороните меня рядом с моей старухой. Давно уж она ждет меня.

Он закрыл глаза и, не приходя в сознание, ушел из жизни.

Прошел месяц после похорон старого Калкамана. Раны Карамана постепенно заживали, только в непогоду ныло плечо, да беспокоил оставшийся осколок. Не привыкший сидеть сложа руки, он вставал на рассвете, возился с ребятишками, которые, словно цыплята, ходили за ним по пятам, помогал Зауре по хозяйству.

Председателем в колхозе работал опытный, знающий человек. Поразмыслив, Караман пошел к нему и попросил направить его на любую работу. В кабинете председателя сидел Жарлыбай и несколько членов правления. Жарлыбай только что вернулся с отгона в Каракумской пустыне.

Председатель улыбнулся:

— Караман, дорогой, мы недавно говорили о тебе. Решили назначить тебя заведующим животноводческой фермой. Согласен?

Караман смутился:

— Как же так? Ведь этим делом занимается Жарлыбай. Я могу пойти и чабаном. — Караман вопросительно посмотрел на Жарлыбая.

— Я трудился там, пока не было более подходящего человека. Думаешь, мне легко: я и грамоту-то еле-еле осилил. Да и голова после контузии у меня частенько побаливает. Для меня дело найдется. А ты отдохнул — теперь берись за дело, — ответил тот.

Через несколько дней семьи Карамана и Жарлыбая отправились на отгон. У Карамана было радостное чувство возвращения в далекую юность. Все здесь родное и знакомое…

В высоком небе заливались жаворонки. Копыта лошадей утопали в душистой траве, яркие головки цветов приветливо кивали навстречу. И не верилось, что где-то идут бои, грохочут снаряды, рвутся, уродуя землю, бомбы, огонь пожирает города, села, леса, в воздухе запах гари и смерти, а здесь тишина, чистота, синева…

— Кареке, — окликнул Карамана Жарлыбай. — Смотрите, вон наша юрта. Помните ее? Это та самая, которую вы поставили в день нашей свадьбы. А помните, как подшучивала надо мной женге?

Они весело рассмеялись.

— А я вспоминаю твою орлиную осанку тех дней, когда ты привел в юрту Бибигуль. Такой был вид, словно ты одержал победу над десятью батырами, — пошутил Караман.

— А он и доказал, что батыр. Не напрасно я сватала за него Бибигуль. Теперь ты с ним не шути, — Зауре шутливо погрозила пальцем мужу.

— Сдаюсь, сдаюсь, Жарлыбай. Ты молод, но тебе пришлось много пережить и увидеть. Не забывай ни о плохом, ни о хорошем. Знай цену добру и злу. Да, вот мы и приехали.

Навстречу им выбежала Бибигуль. Она подошла к Зауре, помогла ей спешиться, расцеловала. Из юрты выбежали дети. Меньшие вьюнами обвили ноги отца. Жарлыбай взял на руки малышей:

— Старшего зовут Кенес, совсем большой уже. А вот этого батыра — Женис. Дочку мы назвали Бахыт: она родилась в счастливое время и пусть не знает горя. — А теперь встречайте гостей, дети.

Караман и Зауре расцеловали детей. Зауре подвела детей Жарлыбая к своим сыновьям:

— Играйте дружно, не ссорьтесь.

К вечеру в юрте Жарлыбая собрались гости. Пришли старые друзья Карамана: Алимбай, Шалхарбай, Торетай, а с ними Суранши. Они тоже недавно вернулись с фронта и по случаю приезда Карамана надели солдатскую форму, поблескивая орденами и медалями. Встреча была и радостной, и грустной. У всех позади были фронт, ранения, госпитали. Многих друзей они недосчитались… Под Москвой погибли Тогатай, Жарылкап, Елубай.

— Да, война… Наши друзья отдали свои жизни за Родину. Это были смелые и честные джигиты. Пусть они навсегда останутся в нашей памяти…

Слезы застлали глаза Карамана, остальные тоже не смогли удержаться.

Бибигуль, наливавшая чай, нарушила тягостное молчание:

— Кайнага! Слезами друзей не вернете. Живые люди должны думать о жизни. Вы всегда были твердым человеком. Погибшие джигиты были веселыми, жизнерадостными людьми, и им бы не понравилось ваше уныние и ваши слезы. Мы должны мужественно переносить свое горе.

Слова женщины отвлекли мужчин от тягостных раздумий. Суранши выпрямил плечи, поднял голову, Бибигуль, заметив это, рассмеялась:

— Ой, Суранши, вот сейчас ты действительно настоящий джигит. Оставайся таким всегда!

Суранши смущенно улыбнулся и, не выдержав насмешливого взгляда Бибигуль, отвел глаза в сторону.

— Джигиты бывают разные. Когда батыр храбро сражается на поле боя, говорят: «Вот джигит». Когда человек бережно хранит свою честь, совесть и достоинство, говорят: «Это джигит». Когда в беде человек подает руку другому, или совершает добрый поступок, его тоже называют джигитом. Кто же наш кайны? — улыбаясь и не сводя глаз с Суранши, спросила Бибигуль.

Суранши не нашел подходящего ответа и снова опустил голову. Шалхарбай обратился к Жарлыбаю:

— Слушай, Жарлыбай, твоя жена учинила бескровную расправу над нами. Раньше мы, как огня, боялись острого язычка нашей женеше Зауре, теперь у нас два серьезных противника.

— Не признавай, Шалхарбай, поражения раньше времени. Мы все же мужчины. В конечном итоге побеждает сила. А сила на нашей стороне, — вступил в разговор Алимбай.

— Посмотрите, как он вытянул свою верблюжью шею. Верблюд, Алимбай, конечно, сильнее нас, но за стол же его не посадишь. Сила мускулов разрушает слабину, а сила языка — твердыню, — ответила ему Зауре.

Все весело засмеялись.

Караман посмотрел на жену, глаза его по-прежнему были серьезны:

— Зауре, умница моя. Наши слезы не от слабости. Мы должны всегда помнить о тех, кто остался на поле боя и уже не вернется домой.

Ферма колхоза расположились в местности Тенгиз. Кочевья и пастбища ее, расположенные вокруг, были богаты травами, скот быстро набирал вес.

Наступил август — время откочевки к Сырдарье. Неподалеку от реки была центральная усадьба колхоза. Животноводам надо было сдать мясо и шерсть, а затем — на зимовку в пустыню Кызылкум.

Работы было много, и Караман с утра до поздней ночи был в седле. Неожиданно из районного центра прибыл нарочный и сообщил, что председатель райисполкома вызывает председателей колхозов и заведующих фермами. На совещании им стало известно, что в Каракумской пустыне действует состоящая из дезертиров и бывших уголовников вооруженная банда, которая нападает на фермы, угоняет скот, отбирает одежду и продовольствие. Были случаи убийства активистов и колхозников. Недавно она столкнулась с Карагандинской оперативной группой, но, прекрасно ориентируясь на местности, сумела ускользнуть. Не исключено, что у преступников есть сообщники в аулах.

Вернувшись на ферму, Караман срочно собрал чабанов и рассказал об этой тревожной новости.

— Откочевку начнем завтра. Главное сейчас — бдительность и осторожность. Двигаться и останавливаться нужно только группами. У кого есть ружья, приведите их в порядок. В любой момент мы должны быть готовы к нападению, — закончил свое сообщение заведующий формой.

К Караману обратился Суранши. Он был взволнован, голос его прерывался:

— Ага, я уже рассказал товарищам, что сегодня в местности Шыганак к моей отаре подъехали четыре всадника. За плечами винтовки. Стали спрашивать, кто я такой, какая тут расположена ферма. Я, по своей простоте, все им рассказал. Сейчас, конечно, каюсь. А потом, по обычаю, пригласил их в аул на чай. Один из них зло усмехнулся и сказал: «Если поедем в твой аул, зарежешь по барану на каждого. А сейчас мы в твой аул не поедем. Очень торопимся. Берем из твоей отары четырех баранов, считай, что ты нас угостил». Он только взмахнул рукой, и его люди тут же поймали самых лучших баранов, бросили их поперек седел и ускакали. А вожак на скаку обернулся и крикнул: «Не жалей баранов! Скоро они все будут нашими!» Я стою, руки-ноги онемели, язык будто прилип к гортани. И ничего, друзья, я не мог сделать… — голос Суранши дрожал.

— Успокойся, Суранши. Ты не виноват. Сейчас, видно, без серьезных столкновений не обойтись. Договоримся с соседними фермами держаться вместе: в одиночку нам с ними не справиться.

У Карамана не осталось сомнений, что те четверо — люди, о которых говорил председатель райисполкома.

Он предупредил все соседние фермы, договорился о сигналах тревоги и помощи. Вечером собрал своих чабанов и еще раз наказал им, как вести себя в случае нападения. Все разошлись по своим отарам. Семьи расположились внутри стад, детям строго-настрого приказали не вставать во весь рост, а вещи, чтобы обмануть нападающих, расположили как обычно, вокруг отары. Опутали лошадей, верблюдов положили и связали им ноги, чтобы в панике они не смогли разбежаться.

Наступила тревожная ночь. Никто не спал. Караман поднялся на холм, с которого была видна вся округа Тенгиза. Утихли сторожевые собаки. Свежий ветер гулял по степи, принося уставшим за день людям запахи цветов и трав. Прошел час, другой. Вдруг тишину нарушил лай собак. Все насторожились. Вдалеке послышался топот лошадей. Чабаны приготовили ружья, топоры, кетмени и палки. Караман невольно усмехнулся: дети постарше готовили к бою рогатки. Прошло еще немного времени, и группа всадников подскакала к аулу. Голос из темноты скомандовал:

— Быстро собрать вещи. Навьючить на верблюдов. Наденьте оголовья лошадям. Что-то никого не видно. Ержигит, быстрее! Потом найдем Карамана и Жарлыбая, они от нас не уйдут!

Бибигуль вздрогнула, когда услышала имя человека, поклявшегося отомстить за несостоявшуюся женитьбу. Она заметила, как Караман и Жарлыбай, стоявшие рядом, прижавшись плечом к плечу, переглянулись и приготовили ружья.

Бандиты спешились, бросились к вещам. Как только они приблизились, раздались выстрелы чабанов. Несколько бандитов были убиты сразу. Другие, ошеломленные такой встречей, в панике бросились к лошадям и ускакали в степь. Караман, Зауре, Жарлыбай, Бибигуль и Суранши поскакали за ними в погоню.

В это время подоспели джигиты с соседних ферм и быстро разоружили раненых, связали их.

Бибигуль и Суранши попались хорошие скакуны. Суранши почти догнал бандита, который отстал от других. Еще бы один рывок… Но преступник, обернувшись на скаку, выстрелил. Суранши, покачнувшись в седле, упал.

Бибигуль настигла бандита и метким выстрелом сразила его. Остальные скрылись из виду.

Караман приказал остановиться: можно было нарваться на засаду.

Чабаны подъехали к бандиту, выбитому из седла пулей Бибигуль. Это был Ержигит. Увидев своего злейшего врага Жарлыбая, а рядом с ним Бибигуль, он с ненавистью прохрипел:

— Жаль, что я не расправился с вами еще тогда… Жаль, что я сел не на своего коня. Вы бы не настигли меня. Но ничего, скоро вам придет конец, — глаза его остекленели.

Бибигуль и Жарлыбай переглянулись. Они поняли, что бы ожидало их, если бы Ермеков не предупредил все фермы о возможном нападении бандитов.

Караман, бесстрастно глядя на остывающее тело бандита, проговорил:

— Байский выкормыш нашел могилу там, где хотел опять быть хозяином. Найдут себе могилу и все его сообщники.

Светало. Чабаны подняли труп Ержигита, бросили в ров и засыпали землей.

— Кайнага, зачем вы укрыли тело Ержигита землей? Не лучше ли было оставить его на растерзание хищникам? — спросила Бибигуль.

— Нет, — ответил ей Караман, — издревле по нашему обычаю положено укрыть тело побежденного.

Тело Суранши повезли в его аул и похоронили с почестями.

II

Да, это был тот самый Ержигит, который за большой калым хотел купить Бибигуль. Казалось, давно минуло то время… Баи, невыносимый труд, унижения…

После конфискации скота Молдабаю удалось доказать, что организатором злодейского убийства Казамбая и Тышканбая был Алдажар, а Барлыбай, Сайлыбай, Еркебай и другие баи были лишь исполнителями его воли.

Гуманный приговор сохранил Алдажару жизнь. В местах заключения он, как человек пожилой, к тяжелому труду не привлекался, выполняя лишь посильную работу.

Прошло более десяти лет. Он одряхлел, врачи определили, что главный недуг Алдажара — старость, и совсем освободили его от работы.

Алдажар медленно бродил по зоне, опираясь на посох, подолгу сиживал на лавочке возле барака, К нему часто подсаживались заключенные, которым он рассказывал о своей байской жизни, приукрашивая свою речь казахскими сказаниями и притчами.

Его почтенный возраст, умение вести неторопливые, увлекательные беседы постепенно создали ему среди заключенных авторитет и некоторую популярность. Заключенные знали, за что отбывает столь долгий срок седобородый аксакал, но многое в его натуре оставалось загадкой. Им казалось странным сближение правоверного бая с прибывшим в колонию два года назад Альфредом Кожуховским.

Альфред был осужден на четыре года за квартирную кражу. С первых же дней он строго соблюдал требования лагерного режима, и вскоре администрация назначила его бригадиром овощеводческой бригады.

Кожуховский заводил близкие знакомства лишь с осужденными по политическим мотивам, что с удивлением было подмечено воровской средой. Сошелся он и с аксакалом Алдажаром. Алдажар доверял Альфреду. Когда тот стал бригадиром овощеводческой бригады, Алдажар обратился к нему: «Нельзя ли перевести в его бригаду Сайлыбая, Еркебая и Ерсаина». Через администрацию Альфред добился этого. Алдажар совсем оттаял, радуясь, что рядом близкие ему люди, и чувствовал себя обязанным.

Как-то, выбрав удобный момент, Альфред рассказал Алдажару, что он сын раскулаченного и только обстоятельства сделали его вором.

Наступил сорок первый год. Фашисты стояли у стен Москвы. Кожуховский уже мысленно видел скорый конец войны, поражение Советского Союза и создание самостийной Украины. На очередной встрече он обратился к Алдажару:

— Аксакал, наступил момент для решительных действий.

Алдажар медленно поднял голову, вытащил из кармана платочек и, искажая русские слова, ответил:

— Сынок, я тоже вижу, что сейчас время играет на нас. Но я совсем больной. Мне недолго осталось жить…

— Аксакал, мы с вами сошлись во взглядах. Жить надо, чтобы осуществить наши планы, — Кожуховский подбадривающе похлопал Алдажара по плечу: — Вам надо найти преданных людей, способных продолжить ваше дело. Вон Сайлыбай, Еркебай, Ерсаин — добрые мужики. Ими только надо уметь руководить.

— Не знаю, сынок. Они сидят здесь под охраной. Что они могут сделать?

— Благословите Сайлыбая, Еркебая и Ерсаина на продолжение вашего дела. Все остальное я…

Кожуховский замолк, изучающе ощупывая взглядом лицо Алдажара, потом тихо и осторожно сказал:

— Я постараюсь помочь им выбраться на волю. Может быть, сам уйду следом. Напишите письмо своим сыновьям. Им передадут.

Алдажар выпрямился и, казалось, снова обрел прежнюю силу.

— Хорошо, сынок. Так, и сделаем.

В последние дни Алдажар чувствовал себя совсем плохо. Он пригласил к себе Сайлыбая, Еркебая, Ерсаина и Кожуховского.

— Сынки, — обратился он к ним, голос его был слаб и часто прерывался, — дела мои плохи, я должен лечь в больницу. Советская власть принесла нам много горя. Боритесь с ней и помните: вы не одиноки. Немцы под Москвой, дойдут скоро и до Казахстана. И не только они. Рядом с вами сидит знающий и почтенный человек Альфред Львович. Его люди вам помогут. Много говорить у меня нет сил. Заклинаю вас: слушайтесь во всем Альфреда. Действуйте, как скажет он.

Движением руки он подозвал одного из джигитов:

— С твоим отцом, Еркебай, я дружил всю жизнь. Понимали мы друг друга с полуслова. Вот тебе письмо, доставь его моим сыновьям Каражану и Жаилхану. Ты знаешь, они живут в Оренбургской области. Здесь написано все, что они должны делать. Будь с ними вместе.

Последние слова Алдажар произнес с трудом. Санитары доставили старика в больницу, и через день он умер.

В животноводческих хозяйствах колонии, искупая свою вину перед Родиной добросовестным трудом, работали расконвоированные люди. Здесь же протекала жизнь Сайлыбая, Еркебая и Ерсаина.

Приближалась осень. Поспевали овощи. С центрального приемного пункта колонии отправляли овощи в областной центр. Одна за другой вставали автомашины на погрузочную площадку. Овощи грузила группа заключенных. Затем машина медленно подъезжала к воротам зоны и после проверки выезжала.

Оперативный работник сидел в своем кабинете, изучая материалы на Алдажара и Кожуховского. Его интересовало, на чем была основана их дружба. Настораживала еще одна деталь: после смерти Алдажара Кожуховский, проявляя заботу о похоронах старика, несколько раз был у начальника колонии.

В дверь постучали, и в кабинет вошел запыхавшийся заключенный. Прерывающимся от волнения голосом он сообщил, что с площадки, где идет погрузка овощей, совершаются побеги. Двое уже уехали на машинах, сейчас должен бежать третий.

— Как уехали на машинах?! Они же проверяются часовыми у ворот?! — вскочил оперативник. — Быстро возвращайтесь в бригаду! Я приду на вахту.

Оперативник бросился к телефону и приказал начать преследование. Переодевшись в штатское, чтобы не привлекать внимания заключенных, он пришел на вахту и сел у окна, через которое хорошо просматривалась зона.

Груженная овощами автомашина тихо подошла к воротам и остановилась по знаку караульного. Дежурный проверил у шофера документы на груз, небрежно осмотрел кузов, кабину шофера и дал команду: «Выезжай».

Оперативник, выйдя из комнаты, приказал остановиться.

— Проверьте еще раз! Особенно под машиной!

Надзиратель, нагнувшись, посмотрел под кузов и увидел там человека, обхватившего кожух кардана ногами и руками.

Беглец, поняв, что его обнаружили, опустил ноги, руки и упал на землю. Грузовик чуть подали вперед — и упавший остался лежать на дороге позади машины. Так совершались побеги. Пойманный оказался Ерсаином. Сайлыбай и Еркебай успели уйти.

III

Сыновья Алдажара — Каражан и Жаилхан — поселились в одном из колхозов Оренбургской области. Шли годы. Они работали, у каждого была своя семья. Односельчане не напоминали им о прошлом. Жаилхан, замкнутый по характеру, стал совсем тихим. Его вполне устраивали спокойная жизнь, жена, дети, работа. Иногда мелькали воспоминания о прошлом, но с годами все делалось бледнее, и все реже и реже приходили, на память отец, детство, юность. Безвольный, он так и плыл по течению своей жизни, не зная, где выплывет.

Но не забыл прошлого Каражан.

Незадолго до войны братья побывали на родной земле. Их встретили сдержанно, вспомнили прошлое, похвалились успехами. Поездка в родные края только обострила у Каражана незатухающее чувство ненависти и жажду мести. Каражан потерял покой. Ночами в тревожных снах навещал его отец, и Каражан просыпался в смятении и страхе.

Осенью сорок первого года Каражан стал налаживать связи со своими единомышленниками. На несколько дней исчезал из дома, скрывая причины отлучек даже от брата. И только когда враг уже был под Москвой, Каражан заговорил с Жаилханом. Начал он разговор издалека. Вспомнил прошлое, погоревал об отце, о стареющих в одиночестве матерях. Потом неожиданно перешел к делу:

— Брат, не слишком ли долго торжествует чернь на земле нашего рода? Не пора ли нам взяться за оружие?

— Как понимать тебя? — недоуменно спросил Жаилхан.

Каражан, с ненавистью глядя на брата, заговорил:

— Как понимать? Ты забыл, кем мы были раньше? Для того ли мы родились, чтобы прожить жизнь, как голодные собаки? Нет, я сын бая, потомок ханов, я хочу жить так, как подобает знатному человеку!

— Для этого мало одного твоего желания!

— Знаю. Долго выжидал я, но сейчас пришло время действовать. Надо уходить в Каракумы. Там мы соберем людей и выступим против Советов.

— Где мы найдем таких людей? Ты же сам был на родине, видел: все довольны властью, живут хорошо…

— Ты думаешь, мы одни страдали от этой чумы? — усмехнулся Каражан. — Люди найдутся. Начало уже положено: Керейбай и Рустем уже в Каракумах, они ждут нас. Сейчас там собирают всех, кто обижен Советами.

Жаилхана терзали сомнения:

— У Советов — армия, оружие. А мы безоружны… Нас немного…

— Не беспокойся, оружие будет. Важно начать. Настанет весна, и немцы пойдут дальше. Когда все поймут, что Советам конец, многие сами придут к нам. А немцы нам помогут. У нас один общий враг.

Шли дни. Сыновья Алдажара в поисках оружия выезжали в Кзыл-Орду, Ташкент, Чимкент. Через подставных людей скупали охотничьи ружья и переправляли в Каракумы, где уже собралась почти вся основная группа. На это уходили деньги, тайно припрятанные матерями от конфискации.

Каражан был весел, возбужден.

— Как видишь, — говорил он брату, — дела идут неплохо. Сегодня вечером к нам должен приехать Еркебай.

В полночь приехал Еркебай и рассказал братьям о том, сколько людей уже собралось в Каракумах, что все с нетерпением ждут сыновей Алдажара. Каражан, огорченный смертью отца, поникший, грустный, при этих словах Еркебая оживился. Он нетерпеливо заговорил о том, что готов ехать хоть сейчас.

— Никогда не забуду торжества и ликования босяков, когда конфисковали скот. Не забуду слов вашего отца, не забуду колонии, в которой мучился, пока не удалось бежать. Я поклялся отомстить.

До поздней ночи просидели они, обговаривая мельчайшие подробности будущих действий. Готовились к отъезду несколько дней. Глубокой ночью Каражан и Жаилхан со своими семьями навсегда покинули поселок и двинулись в далекий и долгий путь.

Бандиты расположились в одной из безымянных впадин у сопок, с вершин которых хорошо просматривались все дороги и тропинки, лежащие вокруг. В банде насчитывалось уже около пятидесяти вооруженных винтовками, пистолетами, карабинами, охотничьими ружьями людей. Разные дороги привели их сюда. Основным костяком ее были сыновья баев. Это были люди, ненавидящие советский строй, мечтающие о возвращении былой власти и богатств. Они были готовы на союз с гитлеровцами, на любые действия, способны были на предательство и преступление.

Были здесь дезертиры и те, кто уклонялся от службы в армии. Они бежали от невзгод войны, надеясь переждать здесь трудное время. Нашли здесь пристанище и воры, убийцы, преступники, которым удалось бежать из колонии. Их объединяло одно: все они были вне закона. Пути назад не было. Поэтому ради своего спасения они могли пойти на измену Родине, обман, грабеж… Одно преступление влекло за собой другое…

Кишкене и Боташ, освобожденные из заключения в начале войны, ушли в Каракумы раньше других. Изо дня в день рыскали по аулам, привлекая новых людей, предвещая скорую гибель Советам.

Вскоре в их логове появились Еркебай и Сайлыбай, бежавшие из колонии. Сыновей Алдажара они называли посланцами пророка Магомета, призванными самим аллахом осуществить освобождение правоверных мусульман от власти неверных.

Однако «посланцев аллаха» бандиты встретили без особого энтузиазма. Вечером, в день приезда, Каражан собрал своих будущих воинов. Весь длинный путь до Каракумов он обдумывал речь, которая должна была разжечь в людях боевой дух, укрепить веру.

Правда, вид этого разношерстного сборища и довольно холодный прием несколько остудили его пыл. Но он понадеялся на свое красноречие:

— Братья! Много мук и страданий принесли нам Советы. Нет для нас более страшных врагов, чем они. На нас возложена великая задача — освобождение казахского народа от красной нечисти. Мы братья по оружию. Нельзя надеяться на легкую победу. Впереди нас ждут испытания. Сейчас вы ничего не имеете, но придет день, когда у вас будет все, что вы захотите! Как в доброе старое время, у вас будут табуны лошадей, отары овец! Слава и богатство ждут вас!

Собравшиеся перешептывались, переглядывались, но криков одобрения Каражан не услышал.

А он, распаляясь собственными словами, продолжал:

— Немцы сейчас под Москвой. Советская власть истекает кровью. Дни ее сочтены. Еще один рывок, и немцы будут здесь. Они помогут нам покончить с Советами. Немцам не нужны наши степи. Хозяевами здесь будем мы. Мы организуем казахское ханство и будем жить так, как жили из века в век наши предки — вольной степной жизнью.

Голос Каражана дрогнул от волнения. Он искренне верил в осуществление своих бредовых планов, почти видел себя ханом казахов:

— Сейчас все зависит от нас, — голос его окреп, — мы должны привлекать людей, которые сочувствуют нам. Придет время — и мы выступим. У нас всех — одна цель. Того, кто вздумает предать нас, ждет смерть.

Сидящие переглянулись. Каражан, словно не замечая этого, закончил:

— Зимовать будем здесь. Заготовим продукты, пополним запасы оружия и боеприпасов. За это время нас станет значительно больше. Да поможет нам аллах!

После речи брата Жаилхан прочел аят из Корана.

Речь Каражана произвела впечатление, но цели его, так явно высказанные, противоречили интересам большинства.

Многие, дезертировав, надеялись здесь, в песках, переждать войну, а потом вернуться в свои аулы. Но оказалось, что и в родной степи, далекой от разрывов бомб и гранат, их жизнь под угрозой. Надо ли было бежать с фронта, столько пройти пешком, скрываться в подвалах, сараях, на кладбищах. И все это ради того, чтобы опять воевать в степи?!

Один из дезертиров Жалтакбай обратился к соседу:

— Ойбай, зачем мне ханство? Я хочу жить тихо, спокойно, со своей женой и детьми. Умирать я совсем не хочу!

Не найдя поддержки у соседа, Жалтакбай в горестном недоумении что-то забормотал, взывая к аллаху, прося у него защиты и спасения.

А рядом шел оживленный разговор:

— Смелый человек этот Каражан! Шутка ли, обыкновенный степной казах, сын бая, вдруг станет ханом! А нам-то какая польза от этого? Знаю я их обещания, пока мы им нужны, они щедры на посулы, а потом…

— Эх, голова, голова! Я смотрю, ты начинаешь думать. Нам-то все равно, какая будет власть. Мы вольные джигиты: у нас свои законы. А если Каражан станет ханом, то он будет первым нашим врагом. Сейчас нас к нему привела судьба. Настанет время, и мы пойдем своим путем.

Говорили друг с другом шепотом, никто не решился высказать свои сомнения откровенно. Каражан и его приближенные, внимательно наблюдавшие за реакцией толпы, убедилась, что не достигли желаемой цели. Каражан подал знак Сайлыбаю, тот обратился к сидящим:

— Друзья мои, время позднее, пора отдыхать. Пусть вас не тревожат сомнения. Аллах всемогущий с нами!

IV

Подходило к концу лето 1943 года. Гитлеровские войска отступали по всему фронту. Рухнула надежда Каражана на скорую победу немцев и возрождение казахского ханства в степи. Но он продолжал энергично действовать. Его люди были рассредоточены небольшими шайками в безлюдных местах Каракумов. Тактика преступников пока оправдывала себя. Они совершали налеты на фермы, угоняли скот, убивали людей. Используя безлюдную, бездорожную, пересеченную многочисленными барханами обширную территорию Каракумов, бандитские шайки сравнительно легко ускользали от преследования небольших оперативных групп и исчезали в песках.

Было ясно, что ликвидировать банду можно, только хорошо продумав операцию. Молдабая вызвали в НКВД Казахской ССР. Он был назначен ответственным руководителем операции.

Вернувшись в Кзыл-Орду, Ермеков часами просиживал над картой Каракумов, анализируя поступившие оперативные сведения и отмечая районы действия Каражана и населенные пункты, в которых он появлялся.

Каракумы Приаральские тянутся от подножий гор Каратау до оренбургских степей, и на всей этой огромной территории бандиты оставили свои следы. Ответы на запросы в Оренбургскую область подтвердили предположения Ермекова: Каражан и Жаилхан исчезли в то время, когда начала действовать банда. Один за другим всплывали в его памяти старые знакомые — Сайлыбай, Ержигит, Кишкене, Боташ и их окружение. Теперь картина прояснилась. Вскоре из Каракумов вернулись оперативные работники, которые привезли точные данные со всех участков.

В это же время поступило сообщение о нападении банды на ферму в Кзыл-Ординской области. Небольшая группа оперативников шла по следам шайки, настигла ее, завязалась перестрелка. Бандиты бросили награбленное.

Один из них был ранен, остальным удалось уйти от преследования.

Раненого доставили к Ермекову. Он был бледен, его трясло, словно в лихорадке. Врач, осмотрев бандита, рассмеялся:

— Это у него не от ран, а от страха. Рана-то пустяковая…

Это был Жалтакбай. Когда ему сделали перевязку и привели к Молдабаю, он рухнул перед ним на колени, начал колотить себя кулаками в грудь:

— Не виноват я! Не виноват! Обманули меня! Только не убивай, начальник! Я жить хочу! Я все расскажу…

Ермеков перебил его:

— Прекратить истерику! Встать! Никто вас не собирается убивать!

Жалтакбай поднялся на ноги.

Молдабай предложил ему сесть:

— Успокоились? А теперь рассказывайте все, что вы знаете.

Жалтакбай, путаясь, заикаясь, оправдываясь, рассказал все о численности и расположении банды, о ее планах и действиях. Молдабай сопоставил показания Жалтакбая со своими материалами — сведения совпадали.

Вскоре в Кзыл-Орду приехал заместитель наркома внутренних дел Казахской ССР Амиржан Семенович Мусин.

Молдабай кратко, по-военному, доложил о положении дел:

— Сейчас в банде, по нашим сведениям, нет согласия и постоянно происходят раздоры. Многие люди попали туда случайно. Помимо Каражана, очень большое влияние имеют братья Керейбай и Рустем. Но между ними тоже нет согласия. Рустем, как видно, еще не определил точно своих позиций, он колеблется. — Молдабай на минуту задумался и продолжил: — Там собрались люди разных казахских родов. Значительное место среди них занимают представители кипчакского рода, которые часто выражают недовольство. Проводя работу с ними, мы могли бы отколоть их от банды. Соплеменники и близкие Каражана живут в Теренозекском районе. Родные и близкие Керейбая и Рустема живут в Кармакчинском районе, а у кипчаков все родственники в Чиилийском районе. Они поддерживают с ними связи. Сестра Керейбая Дарига — образованная женщина и трезво смотрит на события. Действий своих братьев не одобряет. Думаю, что и она в какой-то степени нам поможет. В Чиилийском районе живет аксакал из кипчакского рода по имени Жорабек. До революции он окончил Ташкентскую гимназию, пользуется большим авторитетом и влиянием среди соплеменников. Он тоже сможет помочь нам в этом деле.

Мусин внимательно слушал Молдабая, время от времени делая пометки в блокноте, потом, одобрительно глядя на него, сказал:

— Вы хорошо изучили обстановку, разобрались в ней. Но еще раз повторяю: пока мы здесь собираем данные, преступники не спят. Они терроризируют население, ставя перед собой политические цели. Разумеется, они не достигнут желаемого, но сам факт заставляет нас действовать безотлагательно. Вы так и не ответили на главный вопрос, когда и как вы думаете начать операцию.

Ермеков провел большую работу, но пока четкого плана ликвидации банды дать не мог. Все должна была решить встреча с людьми, о которых он говорил заместителю наркома.

Поразмыслив, Молдабай сказал:

— Проведение операции действительно затянулось, но все-таки прошу дать нам еще некоторое время для подготовки.

— Сколько вам надо времени? — спросил Мусин.

— Не менее десяти дней. Мы встретимся с Даригой и аксакалом Жорабеком, выясним, смогут ли они быть нам полезны.

— Ну, что ж, вы меня убедили. Даю вам еще десять дней на подготовку операции, но не более. Да! Мне бы хотелось увидеться с аксакалом Жорабеком.

— Как лучше организовать его прием? — Мусин испытывающе посмотрел на Молдабая.

— С ним лучше поговорить не в служебной обстановке. Аксакал ранее бывал в моей квартире, как вы думаете, может быть, встречу с ним я организую у себя дома?

— Если старик с желанием приехал к нам, надо принять его по-домашнему. Имейте в виду, что главная цель нашей встречи — выяснить, будет ли он честно выполнять наши поручения. Надо дать ему разговориться. О наших делах мы будем говорить лишь в том случае, если у нас о нем сложится положительное мнение. Личное общение всегда дает более верное представление о человеке.

Молдабай увел старика к себе домой, а вечером подъехал Мусин, почтительно поздоровался с Жорабеком, присел на расстеленное корпеше:

— Прошу извинения, аксакал, заставил вас долго ждать…

— Ничего, балам. Зато я успел хорошо отдохнуть с дороги.

Жена Молдабая встречала гостей приветливо, радуясь, что хоть один вечер муж будет дома, отдохнет после стольких бессонных ночей. С тех пор, как в песках объявилась банда, тревога не покидала ее.

Жорабек за столом был очень сдержан и осторожен.

— Аксакал, — обратился Мусин к нему, — мне очень много хорошего рассказывал о вас Молдабай. Поэтому мы с вами сидим за одним дастарханом. Люди обычно познают друг друга, сближаются или отдаляются в общении, в разговорах. Нам было бы приятно послушать вас. А то мы за дастарханом больше молчим, чем говорим.

Аксакал пристально посмотрел на Мусина и ответил:

— Балам, в народе говорят: «Неосторожность в разговоре подобна скоропостижной смерти». Я понимаю, что сижу за дастарханом с заместителем наркома. Не знаю только, для чего оказались мы здесь.

Мусин улыбнулся:

— Аксакал, здесь нет должностных лиц, а есть гости нашей уважаемой Зинаиды Галеевны. За казахским дастарханом старшинство признается по возрасту, а не по должности. Вы меня назвали «балам». Давайте договоримся: здесь вы аксакал, а я для вас бала. Значит, старшинство за вами.

— Человек по природе рождается человеком, — ответил старик, — а не должностным лицом. Я рад видеть вашу простоту. Спасибо вам за это. Казахи, когда встречаются с незнакомым человеком, обычно спрашивают, как его зовут, чей он сын, из какого аула, из какого рода, и в конце концов устанавливают какие-то родственные связи. Отсюда пошла поговорка: «Казахи, расспрашивая друг друга о родоплеменных отношениях, становятся родственниками». Я вижу, что вы не казах, но хорошо знаете наш народ.

Мусин засмеялся и ответил:

— Я по национальности татарин, а воспитывался у казаха Жумадила. Мой брат в знак признательности к приемному отцу принял его имя как фамилию. История моей жизни длинная и нелегкая. Стоит ли об этом говорить? Видимо, немногих людей нашего поколения баловала судьба…

— Ну вот, видите, мы уже оказались родственниками. По мусульманскому шежре татары родились от старшей, а казахи — от младшей жены нашего единого предка. Поэтому казахи татарам приходятся младшими братьями. И во время торжеств и праздников, как старшим, независимо от возраста, подают голову барана, — шутливо сказал Жорабек, отвлекая Мусина от неприятных воспоминаний.

— О, аксакал, я рад, что вы нашли потерянного брата. Но должен вам сказать, что в этом доме обрели и сестру. Зинаида Галеевна тоже татарка, — вставил Молдабай.

Все засмеялись.

Аксакал, прищурив глаза, с отеческой улыбкой обвел всех взглядом:

— Вот и хорошо, что следы усталости и забот покинули ваши лица. Смех — самый искусный врач, он исцеляет от всех недугов, позволяет забыть на время о горестях и печалях.

Так, обмениваясь словами обычного застольного ритуала, все больше сближаясь, перейдя на дружеский тон, сидели они довольно долго.

Но Мусин видел, что старик ждет серьезного разговора, и обратился к Молдабаю:

— Молдеке, ты больше молчишь, чем говоришь. Молча любой может показаться умным. Ум виден, когда человек говорит. Ты нас пригласил в гости. Скажи, чем мы обязаны такой чести?

Молдабай, немного подумав, заговорил:

— Вы много говорили о традициях и обычаях. У казахов есть поговорка: «Умный мальчик меньше говорит, больше слушает и делает для себя выводы». Я не мальчик, но моложе вас обоих. Поэтому считал, что мне бы следовало больше слушать вас, чем говорить.

Мусин понял, что Молдабай предлагает ему самому поговорить с аксакалом на интересующую их тему, и обратился к старику:

— Вы, ата, наверное, слышали, что в Каракумской пустыне действует банда. Мы принимаем меры по ее ликвидации. Но там есть люди, которые попали туда по заблуждению. Их надо спасать. Мы бы хотели, чтобы они поняли свое положение и вернулись домой, чтобы жить так, как живут все честные люди. Зачем им разделять участь бандитов?

Лицо аксакала посуровело, горькие морщины пролегли через лоб.

— Ну, что ж, надо попробовать вернуть заблудших овец в стадо. Я слишком стар, вряд ли сумею поехать к ним для переговоров. А что, если мы пошлем к ним людей с письмом? Не знаю, как другие, но мои соплеменники, видимо, послушают меня и вернутся. Не сомневаюсь, что их уход заставит задуматься и других.

— Амиржан Семенович, как вы относитесь к этому? — спросил Молдабай.

— Я согласен с аксакалом. Он знает своих соплеменников лучше, чем мы. Ему и решать!

— Тогда будем считать, что мы договорились.

Они долго сидели, обдумывая содержание письма, перебрали несколько вариантов. Наконец письмо было готово.

Амиржан Семенович обратился к Жорабеку:

— А что это за люди, с которыми вы хотите передать письмо? Можно ли на них положиться?

— Они не подведут! — убежденно ответил аксакал.

— Понимаете, аксакал, — осторожно, чтобы не обидеть его недоверием, сказал Молдабай, — это очень рискованное мероприятие. От бандитов можно ожидать всего. Ваши люди при малейшей оплошности могут стать жертвами. Давайте встретимся с ними и поговорим. Мы их проинструктируем.

— Это правильно. Кроме того, они будут чувствовать, какая большая ответственность лежит на них, — согласился Жорабек.

Прощаясь, аксакал сказал:

— В народе говорят: «Представитель власти испытывается справедливостью, джигит испытывается на поле сражения, аксакал — мудростью мысли, простой человек — порядочностью и благородством». Мы достаточно испытали друг друга. По сравнению со мной вы еще очень молоды, и должен по-отечески сказать: я очень доволен — вы отвечаете всем пяти требованиям!

Встречу с людьми Жорабека было решено устроить у него в доме. Ранним утром Молдабай вместе с аксакалом вновь отправились в путь.

V

Молдабай встретился с Тажимуратом и Саламатом — людьми, рекомендованными Жорабеком. Это были фронтовики — люди серьезные, честные. Они поняли всю важность задания, проявили готовность его выполнить и на другой же день отправились в путь.

Теперь Молдабай с волнением думал о встрече с Даригой.

По данным, которыми он располагал, все было за эту встречу. Но как отнесется к их предложениям родная сестра двух активных участников банды? Надо ли идти на риск, вступая с ней в контакт? Если она предупредит братьев, может провалиться задуманная операция. Молдабай нервничал, сознавая ответственность. Интуиция оперативника подсказывала ему, что все-таки этот шаг необходим.

Зайдя к заместителю наркома, Ермеков коротко доложил:

— Задание выполнил. Инструктаж с людьми, рекомендованными аксакалом, провел. Они уже уехал в Каракумы. После этого был в Кармакчинском районе, готовлю встречу с Даригой.

Мусин прервал доклад Ермекова:

— Все эти дни я размышлял об этом. Стоит ли нам рисковать, вступая в контакт с сестрой чуть ли не главарей банды? Вы понимаете, как бы там ни было, а родные братья ей дороже нас с вами. Я проанализировал все материалы дела и пришел к выводу, что будет лучше, если мы обойдемся без ее помощи. В наших делах допускается оперативный риск, но на сей раз это слишком дорого может нам обойтись.

Ермеков был готов к возражениям:

— Амиржан Семенович, безусловно, мы идем на риск. И все же данные убеждают, что идти на это не только можно, но и нужно.

Молдабай немного помолчал, потом продолжал неторопливо, взвешивая каждое слово:

— Она живет в одном из колхозов Кармакчинского района, работает бухгалтером. Трудится честно, с душой, активистка. Конечно, есть люди, живущие двойной жизнью. Поэтому мне пришлось устроить ей тройную проверку.

— Ну и как? — с любопытством посмотрел на Ермекова Мусин.

— Я поручил доверенным нам людям познакомиться с ней. Они встречались с ней, беседовали. Один из них — интересный молодой человек. Работает и живет в том же колхозе, что и она. Даригу он знает с детства, и довольно давно молодые люди неравнодушны друг к другу. На последнем свидании он, наконец, сделал ей предложение. Между ними произошел приблизительно такой диалог:

— Ты серьезно делаешь мне предложение? — спросила Дарига.

— Я думал об этом не один день.

— Женитьба или замужество не покупка вещи. Если вещи перестали нравиться, их можно выбросить, заменить или продать. В случае неудачи и разочарований два человека становятся несчастными. Разве мало семей, где муж и жена терпят друг друга только ради детей, хозяйства. Или расходятся, делая несчастными не только себя, но и детей. Не хочу я, чтобы у нас было так!

Молодой человек улыбнулся и ответил:

— У нас так не может случиться. Нами ведь движет не расчет, не корысть. А то, о чем ты говоришь, происходит с теми, кто женится по какому-то расчету, или находятся в плену мимолетных легкомысленных и минутных увлечений.

— А уверен ли ты, что твое чувство настоящее?

— Не пытай меня, Дарига! По-моему, люди друг друга любят такими, какие они есть, со всеми достоинствами и недостатками. Не напрасно говорят в народе: «Красива не красавица, а та, которая нравится».

Дарига задумалась, потом продолжила:

— Мы дружим давно. И верю, что наша дружба была искренней. Но все-таки ты, хоть и без упреков, часто интересовался моими братьями. Я сама им не рада. Встречаясь с людьми, постоянно жду неприятного разговора, — на глаза Дариги навернулись слезы. — Ты знаешь, как я отношусь к тебе, но боюсь: время изменит все. Пройдет чувство, и ты станешь упрекать меня за братьев.

Девушка вытерла глаза и сказала уже с вызовом:

— Так стоит ли говорить нам о женитьбе? Если что-то мешает любви, лучше сразу отказаться от нее.

— Зачем так говоришь, Дарига? Я ценю твой ум. Без тебя я не мыслю своей жизни, и думаю, что она у нас будет счастливая. В твоей честности я не сомневаюсь. Думаю, что тебе надо встретиться и поговорить с братьями…

Молдабай прервал изложение содержания разговора менаду молодым человеком и Даригой, обратился к Амиржану Семеновичу:

— Да и другие данные подтверждают, что Дарига готова поговорить с братьями.

— Какие же? — быстро спросил Амиржан Семенович.

— В Кзыл-Орде живет ее подруга Зулхия. Дарига недавно была у нее и высказала о своем намерении поговорить с братьями. Зулхия — честный советский человек. Она в любое время может вызвать Даригу к себе. Там мы можем встретиться с ней.

Амиржан Семенович ответил не сразу. Некоторое время он, поглаживая лоб, сидел в задумчивости. Затем поднял голову, посмотрел прямо в глаза Молдабая:

— Вы настойчивый человек. Считайте, что вы меня переубедили. Как вы хотите организовать встречу с Даригой?

— Мы встретимся с ней у Зулхии под каким-либо предлогом. Во время беседы и решим, как быть.

— Хорошо. Я согласен, — сказал Мусин.

Через несколько дней Дарига по приглашению Зулхии приехала к ней в гости я удивилась, что стол накрыт на четверых. Зулхия рассмеялась:

— Дарига! Я тебя вызвала выслушать мнение об одном молодом человеке. Посоветуй, стоит ли мне выходить за него замуж. Он придет со своим другом.

— Я аульная девушка, а ты городская женщина, Зулхия, — уклончиво ответила Дарига. — Мы живем в разных условиях. Вряд ли сойдутся наши вкусы.

В глазах Зулхии продолжала играть смешинка:

— Ты, конечно, шутишь. Давно известно, что достоинство человека в его уме и нравственности. Разве мало людей в городах и аулах, внешний вид которых обманчив. Кстати, его друг симпатичный и приятный парень. Можешь с ним познакомиться.

— Зулхия, если женщина полюбила, она не станет искать лучшего. Цену любви определяет взаимная преданность. Я своего Барлыбая люблю со всеми его недостатками и достоинствами.

К восьми часам Амиржан Семенович и Молдабай, одетые в штатское, постучали в дверь. Зулхия встретила их веселой улыбкой, делая вид, что они с Амиржаном Семеновичем давние друзья, и его приход является вполне естественным.

Тем же отвечал ей и Мусин.

Зулхия познакомила их с Даригой, которая, сдержанно улыбнувшись, подала загорелую, сильную руку.

— Очень рада познакомиться, — коротко проговорила опа.

— Но, может быть, мы будем не только знакомыми, но и друзьями, — предложил, улыбаясь, Молдабай.

— Вы слишком торопитесь, — укоризненно поглядела на него девушка.

Зулхия предложила всем сесть за стол.

Редко в те тяжелые, грозные годы вот так, просто, собирались люди за общим столом. Дариге понравился «жених» Зулхии, да и Молдабай простым, задушевным разговором сумел преодолеть барьер замкнутости девушки. Беседуя и шутя, сидели долго. Никто не чувствовал стесненности, Амиржан Семенович и Ермеков за шутками и разговорами пристально наблюдали за каждым движением и словом Дариги, изучая ее.

Дарига повеселела, была остроумна, но в больших глазах ее затаилась печаль. Что-то подкупало в этой простой и открытой девушке. Амиржан Семенович подал условный знак, и Зулхия откровенно заговорила с Даригой:

— Мы с тобой подруги. Наши отношения всегда были искренними. За моим дастарханом ты сидишь с людьми, которые смогут помочь тебе. Расскажи им все, что тебе известно о братьях, и посоветуйся с ними.

Дарига медленно встала, прошла к окну и вдруг тихо заплакала. Молдабай подошел к девушке:

— Я знаю: вы сильный и мужественный человек. Возьмите себя в руки.

— Правильно говорит Молдекен, — добавила Зулхия. — Что ты раскисла? Я тебя никогда такой не знала. В конце концов ты не несешь за них ответственность.

— Разве в ответственности дело? — подняла Дарига заплаканное лицо, — Ведь они родные мне. Как бы ты восприняла весть о гибели брата или сестры?.. Вы работники НКВД?

— Да, — ответил Амиржан Семенович.

— Вот вы говорите, что я не виновата ни в чем, братья — сами по себе, я сама по себе. А вот недавно я была в гостях. Все было нормально до тех пор, пока люди не узнали, что я сестра Керейбая и Рустема. А один из сидящих, оказавшийся работником НКВД, встал и ушел. При этом он заявил, что с бандитами в компании не бывает. Я училась и воспитывалась в советской школе и, может быть, не менее предана советской власти, чем он. Но этот человек нанес мне оскорбление, которое трудно забыть. Моя совесть чиста.

Дарига гордо и независимо посмотрела на всех присутствующих.

Амиржан Семенович улыбнулся, подбадривающе посмотрел на девушку:

— Вот сейчас вы похожи на ту Даригу, которую я видел вначале. Если я правильно понял, вас мучает то, что, видя гибель братьев, вы ничем не можете им помочь. Выслушайте меня внимательно, не торопитесь с ответом. Наша встреча здесь не случайна. Ваши братья являются участниками банды. Мы ищем пути ее ликвидации. Вы поможете нам?

— Я готова оказать вам любую помощь, но я слабая женщина, — растерянно улыбнулась Дарига. — Разве я могу что-нибудь сделать?

— Вы сможете, и многое, если проявите готовность, — мягко, но настойчиво убеждал девушку Молдабай. — Ваши братья, безусловно, должны нести ответственность. Но многое изменит их добровольная сдача. И самое главное — это поможет избежать кровопролития.

— Что я должна сделать? — с готовностью ответила Дарига.

— Связаться с ними, посоветовать, чтобы они явились с повинной.

— Оба брата временами бывают у моей матери… Я и сама собиралась поговорить с ними, но их почти невозможно увидеть. И послушают ли они меня, не знаю.

— Не скрывайте, что мы вызывали вас, что это — наше обращение к их разуму.

— Скажите, как и куда они должны прийти, если согласятся со мной?

— Обычно с повинной приходят к органам власти, но мы можем поговорить с ними в любом месте. Я готов их принять даже в своей квартире, — твердо проговорил Молдабай. — Мою супругу зовут Зинаида Галеевна. Независимо от того, буду я дома или нет, пусть скажут: «Зинаида Галеевна, мы из Кармакчи, приехали по просьбе Молдабая». Это будет паролем. Я живу по улице Ленина, дом номер 63.

VI

Тажимурат и Саламат выехали из поселка глубокой ночью, взяв курс на Мынбулак. По данным Молдабая ближе этой местности банда не могла находиться из-за отсутствия удобного укрытия.

Местность Мынбулак соответствует своему названию. Это бывшее морское дно с множеством невысоких возвышенностей, заросших тальником, откуда берут свое начале маленькие родники. Здесь все усыпано мелкой галькой, которой лошадь утопает почти по колено.

Позади остались безжизненные такыры, песчаные пригорки и впадины. Подъехав под вечер к южной оконечности Мынбулака, джигиты на одной из возвышенностей недалеко от берега озерка остановились на ночлег. Поднялись рано утром, оседлали лошадей, Тажимурат обратился к Саламату:

— Салеке, едем уже несколько дней, но не встретилось нам ни души. Правильны ли расчеты Молдабая? Банда, возможно, где-то здесь, а Мынбулак большой, придется осмотреть его весь. Нам надо быть готовыми ко всему.

— Если надо, умру, — запальчиво ответил Саламат, — но за собой на тот свет отправлю нескольких дикарей, уж это я тебе обещаю…

— Не забывай: нас посылали не воевать, а склонить бандитов к добровольной явке. Задание надо выполнить терпеливо и разумно. Храбрость — хорошее качество, но ей должен сопутствовать разум.

Еще два дня подряд они ездили по мынбулакскому дну, осматривая каждую впадину. На третий день они въехали в местность Донь. Не обнаружив никого, хотели уже повернуть обратно, но в это время неожиданно услыхали окрики: «Остановитесь!», «Стойте!», «Не шевелитесь!» Два вооруженных всадника, выехавших из-за укрытия, взяли их под прицел своих карабинов:

— Откуда вы и кто такие?! Почему здесь?!

Саламат с присущей ему горячностью хотел выхватить пистолет, но вспомнил слова Тажимурата и успокоился. Тажимурат спокойно посмотрел сначала на Саламата, а затем на неизвестных и сказал:

— Джигиты! Уберите оружие! Нас только двое, в руках у нас ничего нет. Мы плохого вам не сделаем. Давайте поговорим, объяснимся.

Один из неизвестных вырвал у них из рук поводья, а другой заехал сзади, под конвоем их повели к той возвышенности, куда они направлялись.

Было понятно, что если это не участники банды, которую они искали, то и не простые чабаны. Казахи гостей так не встречают.

На возвышенности уже стояло несколько вооруженных всадников, и среди них кипчаковец Бокембай. Встреча со знакомым человеком подбодрила их. Когда они спешились и присели на землю, Бокембай спросил их, как они попали в эти края.

Тажимурат ответил ему:

— В жизни бывает всякое. Мы провинились. Нас должны были арестовать, но мы бежали.

— Тажимурат, ты говоришь неправду, — подозрительно ответил Бокембай, — я знаю тебя: ты не умеешь лгать. Если при всех не можешь сказать, давай отойдем.

Тажимурату только этого и надо было. Они отошли.

— Бокембай, я готов рассказать, но только тебе одному. Весь мой сказ написан на этой бумаге. На, прочти. Ты же умеешь читать.

Бокембай взял бумагу, внимательно прочитал текст:

«Уважаемые сородичи! Все вы Для меня одинаковы и, думаю, вы знаете и уважаете своего аксакала Жорабека. В мои годы больше думается о смерти, чем о жизни, но вам, по-моему, следует все взвесить и подумать о своей судьбе.

Одумайтесь! Человек, не живущий интересами и жизнью своего народа, не стоит и гроша и не может быть счастливым. А именно на этот путь вас наставляют недобитые байские волчата.

Поймите! Рано или поздно вас постигнет суровая кара. Но намного ужаснее будет суд вашей собственной совести, когда вы прозреете. Я не знаю законов, но убежден, что если вы обо всем подумаете и явитесь с повинной, то намного облегчите свою участь. Вспомните мудрые слова наших предков:

Дерзание

И молодому открывает волшебный мир красоты.

Живя мирно,

И голодным будешь чувствовать тепло людской доброты.

Затаив в душе своей хоть каплю злобы,

Станешь вечным отшельником.

Вдумайтесь, еще раз вдумайтесь! Думаю, что эти слова не нуждаются в разъяснении. Вернитесь! Не позорьте наш народ! Из вашей затеи ничего не выйдет. Вы обмануты! Если решитесь покинуть банду, ответьте, когда и где вас встретить. Мы будем вас ждать вместе с сородичами.

Вы знаете, что я никогда не лгал, никого не подводил. Если поверите моим добрым советам, вернитесь! А если нет, я отвернусь от вас. Отрекутся от вас и родственники.

До встречи. Ваш Жорабек».

Прочитав письмо, Бокембай нахмурился, некоторое время посидел в раздумье, а затем сказал:

— Тажеке, о том, что привело меня сюда заблуждение, знаю сам. Здесь я так же, как и остальные, не живу, а только существую. Разве это жизнь, когда, словно зверь, боишься всего? Когда мы увидели вас издалека, у нас душа ушла в пятки. Эх! Как хочется хоть один раз окунуться в настоящую человеческую жизнь. Мы уже почти забыли ее. Аксакалу Жорабеку я верю. Всякое дело начинается с малого и доходит до крупного. Мы сначала уклонялись от призыва в армию, а затем свою судьбу связали с этим проклятым Каражаном. Сейчас слишком далеко зашли. Здесь немало людей из кипчакского рода. Они и некоторые другие, из других родов, послушают меня — вернутся обратно. Но не будет ли нам пуля в лоб? Тогда какая разница — погибать здесь или там? Дело лишь во времени!

— Я не представитель власти, а лишь посыльный. Такие вопросы не решаю. Лишь скажу, что с нами разговаривал ответственный работник НКВД Молдабай Ермеков. Он заверил, что для вас — это самый лучший путь. При советской власти мы живем давно. Я не помню, чтобы она обманывала нас. Молдабай — представитель власти. Значит, он не лжет. Такого же мнения придерживается и аксакал Жорабек, — ответил Тажимурат.

Саламат подтвердил слова Тажимурата.

Бокембай помолчал, призадумавшись, затем проговорил:

— О, жизнь! Как ты безжалостно и неумолимо гонишь людей то в одну, то в другую крайность, указывая путь праведным, заводя в свои лабиринты неправедных! Мы заблудились, ища путь к жизни в кустах и каракумских барханах. Теперь нашлись люди, которые указывают нам правильный путь к жизни. Есть ведь пословица: «Лучше с порядочным потерять, чем с хамом найти». Может быть, мы потеряем головы, но лучше потерять их, слушая праведных.

Затем он обратился к Тажимурату и Саламату:

— Я согласен. Мы пойдем к моим людям. Я знаю, что сказать и как действовать дальше.

Они поднялись и, пройдя через гущу кустов по возвышенности, подошли к сородичам Бокембая. Все поняли, что он хочет сообщить какую-то важную новость. Когда все расселись, Бокембай обратился к ним:

— Друзья! Я правильно определил, что Тажимурат и Саламат вовсе не беглецы. Они искали меня и других знакомых в этих безлюдных просторах не для того, чтобы разделить нашу участь, а для других целей. Они привезли письмо от известного аксакала Жорабека. Вот что он пишет.

Он прочитал текст письма, а затем продолжил:

— Я знаю, что Каражан с предложением аксакала не согласится. Как нам поступить, решать должны мы сами. Подумайте!

Воцарилась тягостная тишина. Для всех это было полной неожиданностью. Каждый был занят своими мыслями. Тажимурат и Саламат настороженно сидели, ожидая, что же произойдет дальше и какова будет их судьба, если эти люди не согласятся с предложением аксакала? Один из сидящих обратился с вопросом:

— Письмо подписано аксакалом? И послушают ли его представители власти?

На это Тажимурат ответил коротко:

— Письмо подписано и представителем власти.

Бокембай обратился к своим людям:

— Давайте поговорим, что будем делать дальше?

Никто не ответил. Все, чувствуя какую-то неуверенность, старались не смотреть друг на друга.

Наконец раздался голос:

— Боке, скажи сам, как нам лучше поступить? Мы полагаемся на твое решение. Верно я говорю или нет? — обратился он ко всем остальным.

— Правильно, правильно!

Бокембай призадумался, а затем сказал:

— Если полагаетесь на мое решение, то скажу, что я верю аксакалу и принимаю его предложение. Надоело скитаться в каракумских песках, быть причиной несчастий и горя многих безвинных людей. Лучше умереть, чем жить без чести и достоинства. Другого выхода у нас нет. В душе моей давно поселились сомнения. Мы хуже диких зверей. Зверь хоть чувствует себя здесь хозяином. А мы всего боимся, даже шевеления трав. Если вы не согласитесь со мной, оставайтесь здесь, а я вернусь домой. Что будет, то будет, согласен на все. Но думаю, что хуже, чем в банде Каражана, там не будет. Теперь слово за вами. Я вас слушаю.

Люди молчали, переглядываясь между собой. Ими овладело смятение. Один из парней вдруг зарыдал, упав лицом в землю:

— Кто же там нас ждет с распростертыми объятиями? Перестреляют нас всех там, как зверят.

Бокембай сердито посмотрел на лежащего:

— Дурак! Что же ты плачешь? Человеку голова дана для дум и размышлений. Слабость человеческая привела нас в лагерь Каражана. Твои слезы сейчас можно объяснить только растерянностью. Встань, дурак! Прекрати проливать слезы! Лучше подумай и скажи, что же будем делать дальше?!

Слова Бокембая отрезвляюще подействовали на всех остальных. Согласие вернуться было дано всеми.

Бокембай, выслушав каждого в отдельности, сказал:

— Друзья! Я не был вашим руководителем. Но случилось так, что среди вас я оказался старшим по возрасту. Если вы согласны вернуться обратно, то это должны сделать все из нашего рода и те, кто хочет к нам присоединиться. Я знаю немало людей, недовольных Каражаном. Они тоже пойдут с нами. Заблуждение или случай свели нас с байским сынком. Пришло время одуматься. Надо связаться со всеми остальными, рассказать им о письме аксакала и о нашем решении. Соберемся у сопок Сатпай и Бухарбай. Там мы и расстанемся с Каражаном. Его приближенным пока ничего не говорите. С Каражаном встречусь я сам и договорюсь, чтобы он тоже прибыл туда со своими людьми. Мы совершили большую жизненную ошибку: не нашли в себе силы вместе с народом бороться с врагами нашей Родины. Теперь мы должны добровольно сдаться и искупить свою вину.

Никто не возражал. И в тот же день все разъехались.

Сам Бокембай поехал с Тажимуратом и Саламатом. Они пересекли Мынбулак и через четыре дня были в стане Каражана.

Каражан, увидев новых людей, насторожился: «Что это за люди?»

Бокембай ему ответил коротко:

— Они из нашего рода. Приехали присоединиться к нам.

Больше разговоров о Тажимурате и Саламате не было. Бокембай сказал Каражану, что надо собраться и поговорить с людьми о планах на будущее. Договорились встретиться в местности Сатпай и Бухарбай. Каражан разослал своих людей известить остальных, а сам вместе с Жаилханом, Бокембаем, Тажимуратом и Саламатом выехал в назначенное для сбора место.

Каражан, разбивая банду на мелкие группы, с собой оставил наиболее близких и преданных людей, с которыми первым прибыл на место сбора между сопками Сатпай и Бухарбай. В течение недели стекались бандиты к становищу. Цель сбора для них была загадкой. Главарь с огорчением отмечал, что многих верных ему людей нет среди собравшихся: добывать пропитание, нападая на фермы, стало не таким уж безопасным делом. Чабаны были начеку и зачастую давали дружный отпор, засады, и пули оперативников проредили его «воинство».

В ожидании последних групп Каражан, стараясь поддержать воинственный дух среди «сардаров», как он называл примкнувших к нему джигитов, устроил состязание на меткость стрельбы. Мишенями послужили высохшие черепа овец и диких коз, белевшие среди камней. Сам он был отличным стрелком, каждый удачный выстрел встречался громом истошных выкриков его одичавших приспешников.

Весь следующий день Каражан провел на ногах: расспрашивал о налетах, проверял оружие и амуницию. Он был в хорошем настроении. Кого подхваливал, кого учил, как надо стрелять.

Но ночью сон не шел к нему.

«Как это случилось, что немцы не смогли одолеть Советы? Они были уже так близко, до нас им было рукой подать?! — думал он. — Очень тесно стало в обширных каракумских просторах. Власти сжимают кольцо. Обложили как зверя в логове. А что сделаешь с этими оборванцами? Словно мыши разбегаются при первом выстреле. Они, как стадо животных, лишь бы набить утробу. Что же делать? Может быть, с ними вместе переброситься в оренбургские степи и там незаметно исчезнуть самому, а их оставить? А куда исчезнуть? Там ведь тоже скрыться некуда. Нет, это не выход. Что бы сделал на моем месте отец? Сейчас надо перебраться в Кызылкумскую пустыню и оттуда перейти в Афганистан».

С этими мыслями он уснул.

Тажимурат и Саламат с тревогой ожидали наступления утра, возлагая на него большие надежды. Пока все складывалось удачно. Удалось им добиться общего сбора банды. Правда, Каражан что-то хмуро и подозрительно поглядывал на них вечером.

С первыми лучами солнца Каражан поднял всех. После обязательного утреннего намаза он обратился к собравшимся:

— Братья мои! Мы сошлись сегодня здесь, чтобы обсудить создавшееся положение и найти достойный выход из него. Не скрою от вас, что наши упования на скорую гибель Советов в России и на создание у нас независимого ханства рухнули. Не все, правда, потеряно, и немцы, возможно, еще выиграют эту войну. Но что делать нам? Обстоятельства изменились. Везде, куда бы мы ни сунулись, натыкаемся на высланные против нас заслоны. Здесь оставаться дальше нельзя. Я решил, для нашего блага временно перекочевать в Кызылкум, а затем перейти границу и обосноваться в Афганистане. Когда будет нужно и возможно, мы вернемся и покараем вероотступников.

По толпе прошел неодобрительный гул. Уход за границу не находил среди людей поддержки.

— Перед вами две сопки. Они — напоминание нам об участи всех, кто предает свой народ, — продолжил Каражан. — Когда армия белого царя во главе с генералом Перовским должна была продвинуться к Ак-Мечети, кафырам нелегко было ориентироваться в нашей бескрайней степи: генерал воевал в такой обстановке впервые, противник появлялся и исчезал внезапно. Тогда-то, решив избежать сопротивления наших племен, через владение которых лежал путь этой армии, царский генерал и подкупил нашего соплеменника по имени Сатпай, взяв его в проводники. Сатпай провел армию к Ак-Мечети и получил за это коржун с серебром. Слух о том, что он стал предателем, быстро облетел Тургайскую степь, Известный барымтач Бухарбай поклялся отомстить Сатпаю за измену: убить его, а серебро раздать бедным. И добрые, и худые вести в степи — как птицы. Они летят от аула к аулу, от кочевья к кочевью. Бухарбай был храбр, но излишне доверчив. Своими замыслами он поделился с кем-то и слух о готовившемся покушении узун-кулак разнес по степи, дошел до сородичей Сатпая. Из Тургая к нему навстречу выехали джигиты, чтобы спасти его. Однако Бухарбай опередил их и успел покарать изменника. Правда, и Бухарбаю не удалось уйти живым. Сородичи Сатпая настигли и убили его. Родственники похоронили убитых рядом, на этих сопках, которые и стали называться их именами.

Каражан окинул толпу взглядом и продолжил:

— Счастье без трудностей никогда и никому не доставалось. Вы хотели без осложнений и доброй службы аллаху сразу попасть в рай? Наш великий пророк Магомет во имя служения всевышнему аллаху и мусульманской вере тоже всю жизнь жил в муках, воевал с неверными. В одном из сражений он потерпел поражение, был ранен и потерял свыше девяноста военачальников. На помощь неожиданно пришел наш предок Анес с армией и уничтожил его противников. Аллах не советуется с нами, но поможет в трудные минуты. Нас называют бандитами, а мы освободители народа от неверных! Помните это! Только несколько дней назад к нам присоединились Тажимурат и Саламат. Если бы им жилось сладко, они бы к нам не пришли. Да будет их поступок примером для всех! Кто со мной, встаньте, перейдите на правую сторону, кто нет — останьтесь на месте.

По толпе вновь пошел неодобрительный гул. Но наиболее верные перешли на правую сторону, а остальные продолжали сидеть на своих местах.

Каражан, почувствовав свое бессилие, обратился к Тажимурату и Саламату:

— Что же вы сидите?

Поднялся Бокембай.

— Если они перейдут, мы убьем их. Большинство сидящих здесь из кипчакского рода. Мы никуда не поедем. Никакой Афганистан нам не нужен. Мы уедем в Арыскумскую степь. Там видно будет, что нам делать дальше, Разговор у меня короткий. Кто со мной, встаньте! Седлайте коней! Мы уедем сейчас же!

Каражан выхватил наган и крикнул:

— Мы вас уничтожим здесь же!

— Эй, Каражан! К оружию не прибегай! Оружие есть и у нас. Ты нам немало морочил голову. У нас дороги разные. Радуйся сам, что ты уходишь от нас живым.

Каражан в злом исступлении пригрозил:

— Езжайте, куда хотите! Придет время — встретимся. Мы вас найдем, где бы вы ни были!

— Это нас не пугает, — коротко ответил Бокембай.

На этом разговор окончился. Бокембай и его сородичи, оседлав лошадей, уехали. Неожиданный уход людей потряс Каражана и его сторонников. В какой-то миг от злобы он даже готов был применить оружие, но не решился.

Кипчаковцы отъехали уже от них далеко, а Каражан все смотрел вслед, не теряя надежды на их возвращение. Но никто не вернулся. Каражан продолжал стоять. Остальные сидели в ожидании его последнего слова и тихо переговаривались. Кто обижался на свою судьбу, кто каялся в своих ошибках, кто обращался к всевышнему за помощью, кто проклинал отколовшихся, обвиняя их в измене.

Каражан испытующе посмотрел на сидящих. Он понимал, что сейчас должен казаться отряду сильным и уверенным. Он сел и обратился к отряду с вопросом:

— Ну, что вы об этом думаете?

Никто не ответил.

— Произошло очень хорошее событие. Мы избавились от нечисти. Они в любое время предали бы нас. Теперь здесь остались истинные друзья…

Жаилхан подумал: «Скорее, те люди избавились от нас», — но промолчал.

Каражан продолжал говорить:

— Нам все-таки надо перебраться в Кызылкум, а там дальше, в Афганистан. Не унывайте, мы добьемся своего!

Все молча согласились с ним. Керейбай предложил до перехода съездить домой и попрощаться с родными и близкими. Тем, у кого дом далеко, немедленно переменить место и ждать возвращения уехавших.

Согласились и с этим. В тот же день часть людей разъехалась по домам в разные районы и области, а Каражан с оставшимися людьми поскакал в местность Кулжумур.

Группа из кипчакского рода и присоединившиеся к ним люди стремительно двигались в сторону Арыскумской степи. За несколько дней они проехали Донь, Мынбулак и вышли в местность Шихан, расположенную у бывшей караванной дороги от Кармакчи на Джезказган.

Тажимурат и Саламат предложили Бокембаю дать им несколько человек, чтобы поехать с ними к аксакалу Жорабеку и известить его об их возвращении. Бокембай выделил им пять человек. С этими людьми они уехали в Чиилийский район, а кипчаковцы поехали в Арыскумы.

Перед отъездом Бокембай напутствовал их:

— Тажимурат, Саламат, вы едете домой. Мы поверили вам, нашему аксакалу Жорабеку и представителям власти. Едем обратно, чтобы хоть в какой-то степени искупить свою вину добровольной явкой. Как говорят в народе: «Не осуждай заблудившегося, если он нашел свое пристанище». Мы едем, освободившись от прежних тяжких пут, с чистым сердцем.

Сказав это, он заплакал. На глазах остальных, стоявших до этого молча и слушавших их, тоже были слезы.

Тажимурат пристально посмотрел на Бокембая и ответил:

— Бокембай, мы уже несколько дней находимся среди вас, достаточно наговорились. Решительным ответом Каражану ты еще раз убедил всех, что стоишь на правильном пути. Мы подробно расскажем аксакалу и представителям власти о том, что мы здесь видели. Надо надеяться на лучшее. Большего вам обещать не можем.

С этими словами они расстались. Тажимурат и Саламат через несколько дней были дома и, не заезжая никуда, зашли к аксакалу. Там уже сидел узнавший об их благополучном возвращении Молдабай. Тажимурат подробно рассказал о событиях этих тревожных дней. Аксакал и Молдабай довольно переглянулись и выразили благодарность фронтовикам за добросовестное выполнение важного задания.

На другой день Молдабай с группой работников НКВД, Тажимуратом и Саламатом, захватив с собой пятерых бывших бандитов, выехали в Арыскумы.

Ориентир, который дал им Бокембай, привел их к кипчаковцам, которые встретили их без опаски, молча сложили оружие и окружили Ермекова. Молдабай, не желая ничего обещать, сказал:

— Вы встали на верный путь. Это вам зачтется.

VII

Дарига стала чаще навещать мать. В субботние и воскресные дни жила у нее. Она с нетерпением ждала приезда братьев. Они не появлялись, и это очень беспокоило ее.

«Что подумают Амиржан Семенович и Молдабай, если братья вообще не вернуться? Вдруг решат, что предупредила…», — думала она все эти дни.

Однажды, глубокой ночью, бессонно переворачиваясь с боку на бок, она уловила топот коней вдалеке. Насторожилась, чутко и внимательно стала вслушиваться.

Топот приближался.

«Это они… Иначе кто же приедет к нам в такую позднюю ночь?» — она поднялась с постели и подошла к окну.

Братья спешились, спрятали своих лошадей в конюшню.

Дарига быстро разбудила мать, сама выскочила во двор. Братья осторожно направлялись в дом из конюшни. Когда Дарига распахнула дверь, братья, не разобравшись, в чем дело, испуганно шарахнулись в стороны и схватились за оружие.

Она окликнула: «Не бойтесь, это я, Дарига!», — и быстро подбежала к ним, обнимая то одного, то другого.

Керейбай тихо спросил: «Нет ли дома посторонних?»

Дариге хотелось сказать им что-то язвительное, но она сдержала себя и ответила, что в доме, кроме матери, никого нет.

Зашли в дом. Тут их в слезах встретила мать — Катыра, которая поочередно обнимала обоих, награждая поцелуями. Она хотела приготовить еду, но Керейбай запретил это делать, так как дым из трубы глубокой ночью может привлечь внимание людей. Он попросил только чай и холодную пищу. Затем он наглухо завесил окна.

Когда расселись за дастарханом, Керейбай спросил у матери, не интересуется ли кто-либо ими, не беспокоят ли из-за них Даригу. Мать успокоила, сказав, что никто ими не интересуется.

Керейбай рассказал, как трудно стало в Каракумах, как за последнее время заметно поредел отряд Каражана. Затем он, прервав рассказ, обратился к матери и сестре:

— Мать! Сестра! Случилось так, что судьба нас гонит неведомо куда: мы решили перебраться в Кызылкум, а оттуда, возможно, в Афганистан. Приехали домой попрощаться или взять вас с собой.

Мать и Дарига удивленно переглянулись. Мать, сидевшая до сих пор в слезах, перестала плакать, в ее голосе закипел гнев:

— Я старая женщина! Наши деды и прадеды родились, жили, умирали здесь. О них никто никогда плохого не говорил. Они делали все вместе со своим народом. Я знаю свой народ, его обычаи и традиции. Когда и где это было слыхано, чтобы женщина-казашка стала бандиткой с большой дороги? Стыдно, что среди бандитов — мои сыновья, а тут на старости лет мне предлагают идти к ним самой! О всевышний аллах, когда я просила у тебя детей, разве вместе с ними просила это? За какие же свои грехи я заслужила такую кару?! У людей дети как дети. Кто трудится здесь, кто воюет на фронте, защищая Родину, а мои скитаются где-то в безлюдных песках, приносят страдания людям. Сыновья! За все, что вы причинили мне и своему народу, я отвергаю и проклинаю вас! — она протянула перед собой руки ладонями вниз, чтобы произнести последние слова проклятия. Но ее руки схватила Дарига, и, заливаясь слезами, умоляла не проклинать братьев.

Мать, уже обессиленная, опустила руки и молча заплакала. Керейбай и Рустем сидели, опустив головы. Дарига обратилась к ним:

— Братья мои! Гнев матери имеет основание. «Джигит-герой за честь и достоинство жертвует жизнью, а трус ради существования склоняет голову перед каждым кустом», — говорят в народе. У многих наших знакомых сыновья и братья погибли на фронте, о них говорят с уважением, а вы живы, но о вас говорят плохо. Даже огонь боимся разжечь в очаге. Скажите, кто мы после этого? Почему же мы должны бояться людей? Кому нужна такая жизнь, если презирают все? Нет! Мы с вами никуда не поедем, такой позор мы не примем никогда! Нас в Кызылкуме, тем более в Афганистане, никто не ждет. Нам там делать нечего!

Керейбай и Рустем не ожидали, что их предложение вызовет такой резкий протест со стороны матери и сестры. Рустем не выдержал:

— Хватит, милая сестра! Не знаю, как брат, а я готов провалиться сквозь землю. Мы действительно позорим всех. Было время, мы ошибались, затем залезли в грязь по шею. Теперь уже поздно. Ничем наше положение не исправишь. Нам суждена эта жизнь.

Дарига прервала его:

— Если человек ошибся, даже совершил тягчайшее преступление, но его осознал, можно ли такого человека назвать смелым или даже храбрым?

Они не ответили.

— В таком случае, — продолжала Дарига, — почему бы вам не набраться смелости и не явиться с повинной.

— Что ты говоришь, сестра? Нас они расстреляют тут же, Зачем нам отдавать свою жизнь добровольно?

— Эх, вы! Сказала бы вам, да жаль, что не положено поносить старших. Не лучше ли отдать жизнь так, чем прятаться в кустах! — сердито ответила Дарига.

Керейбай обратился к матери:

— Мать, что она говорит?

— Верные слова говорит ваша сестра. Лучше бы я родила лягушек, чем вас. Разве вы джигиты? В далекие времена много было врагов у казахских аулов. А настоящие джигиты на поле сражения защищали свой аул, свой край, свой народ. И сейчас много счастливых матерей гордятся тем, что сыновья стали героями в борьбе с врагами, А что я? Глубокой ночью, украдкой, пью чай с сыновьями, боюсь спокойно сидеть в своем собственном доме, наглухо завешиваю окна! Разве в этом моя радость? Нет, сыновья! Настоящие люди на жизнь смотрят открытыми глазами, а мы? Как после этого я могу сказать, что родила сыновей, а не лягушек?

Слова матери задели братьев. Воцарилась тишина. Время шло к утренней заре.

— Что же нам все-таки делать? — спросил Керейбай.

Не задумываясь, Дарига ответила:

— Явиться с повинной.

— Правильно говорит Дарига. Она лучше знает жизнь. Надо поступать так, как говорит она, — добавила мать.

Настало утро. Рустем устало сказал:

— Давайте немного отдохнем. Разговор продолжим днем. Нам нужно подумать.

Мать жалостливо смотрела на спящих сыновей и плакала:

— О, несчастные мои дети! Вы же совсем одичали!

Дарига, пока братья спали, приготовила им белье, одежду и вскипятила воду. Они проснулись к обеду, искупались, переоделись. К этому времени был готов и бесбармак. Мать была холодна с сыновьями и сидела с суровым видом.

Дарига сказала, разглядывая братьев:

— Вот сейчас вы похожи на людей. Ваши звериные шкуры я выбросила.

Рустем ответил:

— Сестра права. Я предпочитаю один день прожить человеческой жизнью, чем иметь год той звериной свободы.

Керейбай с ответом не торопился. Хмуро окидывая их взглядом, молча ел бесбармак.

Мать наблюдала за поведением сыновей. Когда перешли к чаепитию, она обратилась к ним:

— Что же вы все-таки решили?

— Мать! Неужели вам не жалко: ведь нас расстреляют там?! — тревожно обратился к ней Керейбай.

— Уверяю, что никто вас расстреливать не станет, — ответила ему Дарига.

— Я ей верю. Поступайте так, как она говорит, — повелительно повторила мать.

За дастарханом на короткое время вновь воцарилась тишина, каждый думал о своем. Тишину нарушила Дарига:

— Я понимаю, что вас разбирает страх. Вы слишком далеко зашли. Но поймите, что рано или поздно вы будете арестованы. Это будет еще страшнее. Тогда уже ничего не поправишь. Ваш переход в Афганистан — пустая затея. Сейчас самый правильный шаг — это добровольная явка с повинной. Другого выхода для вас нет. Если вы это не сделаете, считайте, что у нас с матерью никого нет. Правильно я говорю, мама? — обратилась она к матери.

— Правильно! — поддержала дочь Катыра.

Керейбай вновь спросил у Дариги:

— Ты уверена, что нас не расстреляют?

— Я узнала, что до вас еще кое-кто явился с повинной. Их не расстреляли. Они пошли на фронт, — ответила Дарига.

— Хорошо, мы согласны. Веди нас ты сама, куда нам надо явиться, — сказал ей Керейбай.

— Я вас повезу в Кзыл-Орду, к начальнику НКВД.

— Не знаю, сон это или явь, но сейчас я снова вижу своих сыновей, — сказала старая Катыра, — вы подарили мне право смотреть открыто людям в глаза.

Она вытянула полусогнутые руки ладонями вверх и произнесла: «О, аллах! Прости за грехи и ошибки. Дай счастливый путь моим детям! Аминь!» — заключила она и ладонями провела по лицу.

Стемнело. В квартире Молдабая стояла обычная тишина. Зинаида Галеевна занималась домашними делами, готовила ужин. Бабушка возилась с детьми. Молдабай в этот день уехал в командировку.

Вдруг раздался звонок. Зинаида Галеевна без всяких расспросов открыла дверь.

У двери стояла незнакомая симпатичная девушка.

— Пожалуйста, заходите, айналайын, — пригласила Зинаида Галеевна.

Незнакомка поздоровалась и вошла в квартиру. Зинаида Галеевна провела ее в столовую, усадила на диван. Села напротив.

— Мы из Кармакчи, к Молдабаю.

— Мужа сейчас нет. Он в командировке, но вы не волнуйтесь, можете говорить мне обо всем.

— Апай, хоть вы и в курсе дела, но мне очень неприятно начинать знакомство с вами по такому поводу. Наш великий Абай говорил, что стыд бывает двух видов. Стыд за других, и стыд за себя. Мысль Абая точна и верна. Мне стыдно за своих братьев, за их поступки и деяния, порочащие наш народ и общество.

Девушка, сбиваясь и не поднимая головы, продолжала:

— Мои два брата находились в банде. По поручению Молдабая-ага я поговорила с ними… Мама тоже на моей стороне. Братья здесь, со мной, что же нам делать?

Зинаида Галеевна вместе с мужем перенесла много трудностей. Нередко помогала ему в делах. К приходу людей, решивших порвать с бандой, она была готова. И все же дрогнула, когда подумала, что сейчас в ее дом войдут бандиты, может быть, убийцы. А в квартире, кроме детей и старухи, никого нет… Но она взяла себя в руки и, не меняя выражения лица, вежливо сказала:

— Пусть не боятся, заходят в дом, Молдекена нет. Но он оставил людей, которые ждут прибытия твоих братьев.

Дарига пошла за братьями. Зинаида Галеевна вышла на кухню, поговорила с матерью, та принялась готовить чай, но руки ее дрожали. Разжигая огонь, старуха шептала:

— Бандитов принимать дома! Готовить им чай и бесбармак! Я с ума не сошла! Возьму детей и уйду на улицу.

Бросив все, она начала собирать детей. Зинаида Галеевна пыталась удержать ее, но старая женщина, гневно посмотрев на нее, ушла, взяв на руки детишек.

Зинаиде Галеевне ничего не оставалось, как посмеяться над поступком своей матери. Она только сказала ей вслед:

— Ты не говори никому об этом. Держи язык за зубами.

Лишившись помощницы на кухне, она сама поставила чай и положила мясо в кастрюлю.

Керейбай и Рустем пристально наблюдали за квартирой Молдабая, боясь появления вооруженных людей. Но все было тихо, спокойно. И все же Керейбай еще раз решил проверить все. Он предложил Рустему и Дариге идти на квартиру Молдабая, а сам остался на месте, решив понаблюдать.

Зинаида Галеевна встретила их, провела в столовую, усадила на диван, после обычных приветствий стала накрывать стол. Это удивило Рустема. Когда они сели за стол, Зинаида Галеевна спросила у Дариги:

— А где же твой второй брат? Почему он не идет?

Девушка смущенно посмотрела на Зинаиду Галеевну.

Рустем обратился к сестре:

— Приведи его. Чего он там дурака валяет? Теперь уже не к чему вести наблюдение.

Дарига ушла и вернулась с Керейбаем. Зинаида Галеевна и его приняла очень вежливо, усадила за стол. Керейбай был вначале очень напряжен, потом мирная, домашняя обстановка успокоила его.

— Наверное, за нами должен прийти работник НКВД, — сказал Керейбай, — но давайте посидим немного просто так, как все люди. Давно я не чувствовал себя свободным. И хотя я знаю, что нас ждет, но сейчас у меня как будто груз свалился с плеч.

Они снова вспомнили с Рустемом о своих похождениях в песках, говорили о своей судьбе, вспоминали мать. Дарига плакала.

— Не плачь, сестра, — сказал Рустем, — я добьюсь: люди меня будут встречать по-прежнему, как велит наш гостеприимный обычай. Никто не закроет передо мной дверь, не отведет от меня глаз…

Зинаида Галеевна успокоила Даригу, пристально посмотрела на братьев:

— Вы стали на правильный путь. Не сбивайтесь больше. Помните, что неверно выбранная жизненная дорога всегда связана со страданиями.

Керейбай и Рустем под впечатлением теплого приема сидели в хорошем расположении духа. Нравоучения Зинаиды Галеевны они выслушали, одобрительно кивая головами.

Керейбай обратился к хозяйке:

— Женгей, вы правы. Нас заблуждение действительно затащило в трясину. Мы это поняли, пришли сами и готовы смыть наш позор, лишь бы нас не расстреляли.

— Насколько я знаю, вас никто не собирается расстреливать.

— Тогда мы согласны на все. Пойдем куда угодно хоть сейчас.

— Нет, не торопитесь, мы еще поужинаем. Скоро будет готов бесбармак. Но, если хотите, я приглашу домой людей, которые занимаются вашим делом.

Зинаида Галеевна вышла из столовой и позвонила в управление НКВД. Через полчаса в столовую вошли оперативные работники.

Керейбай пристально посмотрел на Даригу и сказал:

— Сестра! Мы послушались тебя и мать. Думаю, что не ошиблись. Но в нашем положении можно ожидать всякого. Прощай! Передай привет матери.

Затем он обратился к Зинаиде Галеевне:

— Спасибо вам, женгей. Хоть и недолго, но мы у вас чувствовали себя, как дома. Мы никогда не забудем ваше доброе отношение к нам. До свидания!

Дарига, вся в слезах, молча подошла к брату, обняла и крепко поцеловала. Затем она обняла Рустема, Когда уже братья подошли к двери, она сказала:

— До свидания, братья! Удачного вам пути!

VIII

Каражан со своей группой расположился в местности Кулжумур. К установленному сроку ждали возвращения Керейбая и Рустема. Их отсутствие беспокоило и расстраивало его. Он нервничал, ежедневно поднимался на небольшую сопку, прохаживаясь там взад и вперед, подолгу осматривал окрестности, надеясь увидеть братьев.

Иногда он разговаривал сам с собой:

— Они же мои верные друзья, помощники. Что ж с ними случилось? Неужели и они изменили мне? Чего тогда ждать от других? Куда податься? Может, лучше самим добровольно сдаться и сложить оружие? Нет! Это невозможно! Мое происхождение… Ведь я сын бая. Как забыть раскулачивание отца, его наказ?! Никогда не примириться мне с новой властью! Что делать? Неужели мне суждено погибнуть медленной, мучительной смертью в этих бескрайних степях? Ведь казалось, что победа была почти в руках… Я видел ее во сне. А теперь? Совершилось то, что не должно было свершиться. Что теперь делать?

Каждый день он поднимался на сопку, каждый день его голову сверлили эти мысли. Не находя выхода и боясь нового раскола группы, ни с кем не делился и никому не выдавал своих мыслей главарь.

Прошло уже несколько дней. Керейбай и Рустем так и не появились. Каражан, потеряв надежду на их возвращение, однажды вечером вернулся в стан и без объяснений скомандовал своей группе подготовиться для перехода в другое место.

Никто не воспротивился. Собрались быстро. Банда вновь ушла в неизвестном направлении…

Мы начали наше повествование с того, что оперативная группа под командованием Молдабая Ермекова и бывшего фронтовика Очкасова Петра Петровича, преследуя банду в местности Калмак-Крылган, обнаружила разграбленную колхозную ферму.

Замысел разложения банды изнутри завершился успешно. Добровольно сдались кипчаковцы, с повинной пришли братья Керейбай и Рустем.

Теперь активную часть банды нужно было уничтожить боевой операцией. Для выполнения этой задачи оперативные группы вышли из Кзыл-Орды, Кармакчи и Аральска. Их действиями и руководил Молдабай. Использовалась радиосвязь.

Накануне выезда в сторону местности Калмак-Крылган Молдабай получил сведения, что банда в Каракумах разбилась на несколько групп. А теперь все должны были собраться в местности Кулжумур или неподалеку.

Неизвестные, напавшие на ферму, были частью этой банды. Их послал Каражан для связи с отколовшимися кипчаковцами, надеясь на возвращение хотя бы части из них. Форсированно двигаясь в сторону Калмак-Крылгана, Молдабай рассчитывал перерезать им путь и ликвидировать их. По данным Молдабая, бандиты в поисках кипчаковцев должны были навестить еще и другие места. В местность Калмак-Крылган они должны были прибыть для отдыха…

Но случилось неожиданное: банда в Калмак-Крылган прибыла раньше, чем рассчитывал Молдабай…

Ермеков был в нерешительности: «Кто же эти люди?» Те, кого он ожидал, или другие? Нужно ли устраивать за ними погоню? А вдруг это просто кучка дезертиров, напавших на ферму и скрывшихся в горах? И преследуя их, можно потерять следы банды?»

Проводник Тохтар и следопыт Саржан изучали следы неизвестных. Они вывели в сторону Кулжумура. Отряд вновь вышел в путь. Несколько дней следы вели в одном направлении. Молдабай вышел на очередной сеанс радиосвязи с оперативными группами. Всем был дан приказ идти в Кулжумур. Предлагалось вечерами огонь не разжигать, усилить наблюдение, быть готовыми к неожиданному столкновению. Свою группу Молдабай расположил на отдых и провел с ней инструктаж.

— Наши проводники сказали, что до Кулжумура осталась полудневная дорога. Мы прочесали многие подозрительные места, но столкнулись с действиями только одной группы. Следы их привели в этот район. По нашим данным, основная часть банды Каражана и сейчас находится в Кулжумуре или неподалеку от этого места. Нас прикрывают фланговые оперативные группы. Здесь мы отдохнем, отдохнут и лошади, а в полночь тронемся. В Кулжумур мы должны попасть утром. Если банда там, застанем ее врасплох. Если ее нет, мы сумеем определить по следам, куда она ушла. Тактика этой группы хорошо известна. Нельзя давать бандитам выиграть время до темноты. Если банда на месте, будем атаковать сразу. Будьте к этому готовы!

Этим он закончил инструктаж. Люди легли на отдых.

В полночь оперативная группа быстро собралась в путь. Караван с провизией и с запасом боеприпасов шел позади с охраной, а основная группа ускоренно двинулась вперед.

Глубокая ночь. Позади оставались сопка за сопкой, бархан за барханом. Метрах в десяти впереди оперативной группы ехал проводник Тохтар. Он, сосредоточенно вглядываясь в местность, искал известные лишь ему отметины, чтобы не сбиться с пути. Молдабай не сомневался, что Тохтар хорошо знает Каракумы и не собьется с дороги, но все-таки время от времени спрашивал, правильно ли отряд держит путь. На свои вопросы он получал обстоятельные ответы проводника: держим путь правильно, проехали то или иное место, а до назначенного пункта осталось примерно столько километров. Информация проводника подтверждалась с поразительной точностью.

Тохтару уже под семьдесят, но физически он был еще крепок. Однажды Молдабай спросил у него на привале:

— Токе, никто не сомневается, что вы хорошо знаете пустыню, но как вы запоминаете каждую сопку, ложбинку, солончак?

Тохтар хитро улыбнулся, посмотрел на Молдабая и ответил:

— Карагым, чтобы ответить на твой вопрос, нужно заглянуть немного назад, вспомнить уклад жизни нашего народа. Мой отец имел середняцкое хозяйство и со своими сородичами тоже всю жизнь кочевал летом в каракумских, а зимой в кызылкумских степях. Поэтому, когда я еду здесь, мне всегда кажется, что каждая сопка и каждый бархан улыбается, приветствуя меня. Конокрады во многих случаях даже пользовались уважением. Почему? Да потому, что угоном занимались сильные, волевые, удалые, не лишенные ума люди. Угон скота для таких людей не был источником существования, а своеобразным средством борьбы с баями. У бедных нечего красть, обычно крали у баев. Не знаю, была ли во мне сила и воля, но удаль была! — с доброй улыбкой на лице сказал Тохтар, вспоминая свои бывшие «подвиги». — Я в молодости долгое время занимался конокрадством. Ездил по степи и по каракумским степям от Ак-Мечети до Самары. Мне знакомы каждая сопка, овраг и равнина. Мне уже под семьдесят, но я еду с твоими бойцами для борьбы с врагами моего народа. И я рад, что тебе пригодилось мое знание местности, — заключил Тохтар.

Наступили предутренние сумерки. Отряд стремительно двигался вперед. По приказу Ермекова соблюдалась абсолютная тишина, при необходимости люди обращались друг к другу только шепотом. Тохтар как обычно ехал впереди, не отвлекаясь и не вступая ни с кем в разговор. Вдруг он замер и поднял руку. Остановилась и группа, внимательно следя за движениями проводника. Молдабай подъехал к нему:

— Что случилось?

— Молдеке, мы подъезжаем к Кулжумуру, он вот за этой сопкой. Сейчас мы стоим на месте, откуда нас еще не видно. Но если мы поедем дальше, нас уже могут обнаружить.

Расспросив, как лучше подступиться к Кулжумуру, Молдабай разбил оперативную группу на две части. Одной приказал обогнуть сопку с правой стороны, а другой — с левой. Тут же, стараясь производить как можно меньше шума, тронулись к цели — оставаться на месте было нельзя: показались первые лучи солнца.

Быстро обогнув сопку, за которой, по предположениям, должна была находиться банда, остановились в разочаровании: там никого не было. «Куда же они могли скрыться?» — подумал Молдабай.

Но старик следопыт Саржан сохранял спокойствие.

— Не огорчайся, сынок. Банды здесь нет, — обратился он к Молдабаю, — но остались следы. Располагайтесь на отдых, а я изучу их следы и выясню, куда, в каком направлении и как давно они уехали. Только не разжигайте костра: дым от утреннего огня поднимается слишком высоко и далеко виден.

Молдабай дал приказ группе расположиться на отдых в ожидании каравана, а сам внимательно следил за Саржаном, за его действиями.

Старик следопыт долго осматривал стоянку, очаг, где бандиты готовили пищу, брал кусочки конского помета, разламывал их на части, тщательно осматривая. Затем он сел на лошадь, несколько раз медленно объехал вокруг стоянки, постепенно отдаляясь все дальше и дальше, осматривая местность. Затем поехал далеко-далеко в сторону и, вернувшись, уверенно сказал:

— Я все осмотрел. Мне ясно, сынок. Они где-то здесь недалеко. Мы стоим на верном пути и скоро настигнем их.

— Как вы определили все это, Саржан-ата?

— Здесь несколько следов одних и тех же лошадей и животных. Больше всего следов людей и животных оставлено давно. Одни и те же люди малыми группами периодически приезжали и уезжали. Среди них — две женщины и двое детей. У них есть жеребец белой масти и вороная лошадь. У одной из лошадей небольшой порез на копыте передней ноги. Это лошади, имеющие особые приметы. Другие лошади разномастные. Есть у них и верблюды. Питается банда мясом диких коз. Чаще всех здесь бывают всадники, которые ездят на вороном и белом конях. Одну лошадь ведет на поводу, без всадника, наездник на белом коне. Вчера с группой всадников здесь побывал и всадник на вороном коне. Они уехали в западном направлении.

Когда он закончил свой рассказ, Молдабай удивленно спросил:

— Саке, вы удивительно подробно рассказали обстановку. Я не сомневаюсь в правильности ваших слов. Но все же хотелось бы знать, как вы сделали такие точные выводы? Покажите мне эти говорящие следы.

— Сынок, ничего сверхъестественного здесь нет. Человек, если он наблюдателен, раскрывает интересные явления. Сама степная жизнь научила меня разговаривать со следами. Потерявшийся скот ищешь по следам, по приметам, охотишься — тоже ведь ищешь зверей по следам. Я был беден, и без охоты трудно было прокормить семью и себя. Поэтому я с детства неплохо знаю повадки животных. Настоящий следопыт и по очень старым приметам сможет найти потерявшийся скот или выследить зверя. А теперь давай расскажу тебе, как я выяснил обстановку на стоянке бандитов.

Саржан провел Молдабая к месту, где некогда были привязаны лошади бандитов.

— Лошадей у них много, но выделил из них я трех. Вот здесь был привязан белый конь. Посмотри, вот здесь лежит клок белой шерсти. Это, вероятно, жеребец. Почему? Да потому, что он все время рвется не на правую сторону, а на левую. С левой стороны, значит, была привязана кобыла. Вот место, где она была привязана. Помет и моча здесь смешаны. А вот здесь был привязан вороной жеребец, видишь шерсть? Он, должно быть, холощеный. По следам видно, что он стоял спокойно. Его не интересовала ни кобылица, ни жеребец. У них есть и верблюды. Один из них слепой на левый глаз: он рвет траву только с правой стороны, хоть на левой стороне трава гуще. Вот след белого жеребца, рядом идет все время след другого коня и переходит то на левую, то на правую сторону — он не идет прямо. Значит, это ведомый конь. Вот очаг, где они готовили пищу. Здесь следы по размерам меньше, чем мужские, по форме они напоминают след женских казахских сапог. Рядом — детские следы. Вот несколько кусочков конского помета. Эти — сухие, но не окончательно затвердевшие. Дождь и снег еще не коснулись его, значит, это помет нынешнего года. Эти кусочки свежие, а эти — совсем сухие. Вот следы коней и людей. Вот шерстинки белого коня, а вот вороного. Рядом с ними одинаковые следы людей, а остальные следы людей и лошадей — разные. Значит, сюда приезжают два человека все время, а остальные — разные и на разных конях. Я уезжал далеко в сторону, там и вывел их след и направление, по которым мы поедем. Не огорчайтесь, мы их найдем.

— Я очень рад, Саке. Нам, работникам НКВД, нужно читать следы не хуже, чем это делают местные следопыты. Вы заставили заговорить их, как это делает наука. Скажите, в одном ли направлении уезжали прибывшие сюда люди?

— В былые времена, сынок, опытные конокрады запутывали свои следы. Эти люди не менее опытные. Они сначала беспорядочно ездили здесь и только потом брали направление. Я тоже покружил, как и они, брал наиболее характерный след и выводил его на конечную дорогу. Там, откуда я вернулся, соединились все их следы. Что они будут дальше делать, увидим, когда поедем.

Рассказ Саржана заинтересовал Ермекова. Но главной его заботой оставалась организация завершающей части операции. Это было нелегким делом, и Молдабай, вернувшись в отряд, перебирал в уме разные варианты. Он ожидал сеанса очередной связи по рации с Кзыл-Ордой, куда он накануне доложил об оперативной обстановке.

«Как все-таки трудно, когда не видишь перед собой врага. Совсем слабый и ничтожный противник, а сколько с ним канители! Неужели и на этот раз ускользнут от нас?! — с тревогой думал он. — Нет, этого не должно быть! Нельзя представлять врагов глупцами, но они не умнее нас, и сейчас они в худшем положении чем мы. Они деморализованы. Старик, конечно, отлично изучил следы. Но если преследовать врага только по следам, как потерявшийся скот, то противник будет иметь преимущество к маневренности. А мы будем прикованы к следам. Следовательно, мы должны обеспечить себе маневренность. Следов терять не надо, но надо бы ограничить путь движения бандитов, прикрыть возможные места их отхода».

Радист принес ему телеграмму, полученную из Кзыл-Орды:

«Банда в районе, где вы находитесь. Накануне столкнулась с вашей правофланговой группой. Движется в направлении Мынбулака. Преследуйте, прикрывая возможные места отхода».

Молдабай собрал отряд, прочитал им радиограмму и провел с ними инструктаж о дальнейших действиях:

— Время клонится к вечеру. Ночью мы не можем двигаться по следам. Тронемся рано утром, одновременно прочесывая отдельные участки. Наступает самая ответственная пора операции. Будьте готовы ко всяким неожиданностям. Саке, на вас по-прежнему лежит ответственность по изучению следов. Токе, вы будете проводить группы к местам, где скорее всего могут укрыться бандиты. Караван будет двигаться за нами под усиленной охраной. Повторяю, банду надо атаковать с ходу. Иначе она выиграет время и ускользнет от нас. Помните, что каракумские степи, барханы, такыры и заросли для них — как дом родной. В ответственные моменты каждый будет принимать решение и действовать самостоятельно. Смотрите, не растеряйтесь!

Он закончил инструктаж. Оперативная группа Ермекова до захода солнца поужинала, подготовилась к дороге и расположилась на отдых.

К этому времени подоспел сеанс радиосвязи с оперативными группами на флангах. По рации Молдабай передал им следующие указания:

«Банда движется в сторону местности Мынбулак. Прочесывайте вероятные места ее появления. Мы находимся в районе Кулжумура. С утра двинемся по следам. Куда они выведут, пока неизвестно. Докладывайте по расписанию».

И снова с наступлением утра оперативная группа Молдабая вышла в путь. Позади осталось уже много километров, промелькнуло много холмов и сопок.

Саржан двигался вперед, словно по проторенной дороге. На краю такыра, где вообще не было никаких следов, он неожиданно остановился и стал осматривать ровное, глинистое дно такыра. Затем стал оглядывать местность вокруг себя.

Молдабай встревожился, подъехал к старику:

— Что произошло, Саке? Потеряли следы?

— Они все-таки пытаются запутать нас. В такырах обычно следы сохраняются плохо, а после дождя они вообще исчезают. Я спешился, чтобы убедиться, те ли это следы на такыре, что привели нас сюда. Да, это так. И теперь, чтобы не сбиться, надо смотреть не около себя, а далеко вперед. Тогда следы превращаются в блестящую полосу. Почему? Потому, что такыр образуется в низменности в результате стока глинистых дождевых вод. Вода в такыр не впитывается, а испаряется с поверхности. Глина же тонким слоем засыхает. Когда проезжают по такыру, верхний слой стирается, и такой след хорошо заметен издали. Посмотри, сынок, вперед!

Молдабай действительно увидел серебряную нитку следов, переливающуюся в лучах солнца.

— Это и есть их след, — сказал Саржан, — но они хитрецы, как я погляжу. До такыра след тянется в одном направлении, а потом уходит совсем в другую сторону. Петляют, путают следы. Вот увидите, где-нибудь подальше они вновь повернут в сторону.

Когда до конца такыра оставалось не более ста метров, Саржан опять остановился и подозвал к себе Молдабая:

— Вот здесь они повернули направо, скоро должны выйти из такыра. Потом они, видимо, снова возьмут то направление, в котором ехали раньше.

Проводник был прав. Следы банды вывели из такыра в пески. Дальше они тянулись по холмам и терялись в зарослях тальника.

Саржан здесь опять спешился, немного прошел пешком вперед, раздвигая заросли, внимательно осмотрел почву, затем вернулся и сказал Молдабаю:

— Поехали, след есть.

— Где же тут след, Саке, здесь только одни заросли? — полушутя, полусерьезно спросил Молдабай.

— Следы тут есть. Я их нашел. А теперь снова посмотри внимательно далеко вперед, в том направлении, куда я сейчас ходил. Нет ли там чего-нибудь интересного?

Молдабай посмотрел в ту сторону, но ничего примечательного не обнаружил.

— Обрати, сынок, внимание на травы. Только смотри подальше.

Молдабай еще внимательнее вгляделся в том направлении, которое указывал старик, и ответил:

— Вижу какую-то блестящую полосу.

— Вот это и есть их след. Травы с течением времени покрываются пылью. Когда по ним проезжают, пыль стряхивается, и в этом месте трава блестит ярче, чем в других. Там, где блестит трава, обязательно найдется чей-нибудь след. Охотники по таким признакам нередко определяют, где лежит раненый зверь.

Оперативная группа вскоре пересекла заросли, которые, хоть и хранили в себе тайны следов, оказались бессильными перед человеческим опытом, перед его знанием природы.

Позади осталась еще одна сопка. Вдруг Саржан одной рукой дал знак остановиться всем, а другой прикрыл рот, давая понять, что разговаривать и шуметь нельзя.

Все замерли, встревоженные поведением старика. Молдабай тихо подъехал к нему. Саржан стоял около кучка совершенно свежего конского помета, от которого еще отдавало паром. Осмотрев следы, Саржан сказал:

— Только что нам навстречу ехали четыре всадника. Одну лошадь они вели на поводу. У них есть верблюд и собака. Это такие же следы, которые мы видели в Кулжумуре. Они постояли здесь, не спешиваясь, резко изменили курс и поехали в направлении Мынбулака.

— Не иначе, они заметили нас! — прервал его Молдабай.

— Нет, сынок. Нас они не заметили. Видно, советовались, куда ехать — в Кулжумур или Мынбулак.

— Почему вы делаете такой вывод?

— У меня есть основания для такого вывода, сынок. Если человек встречается с чем-либо неожиданным, у него изменяется поведение. И, естественно, изменяется и его след. В данном случае, в их поведении ничто не изменилось. Если бы они заметили нас, сразу же изменили бы скорость движения. Вот следы, оставленные ими до остановки, а вот следы, когда они поехали в направлении Мынбулака. В них нет никакой разницы. Они едут одним и тем же аллюром, спокойно, нигде не останавливаясь, не оглядываясь. Значит, они нас не увидели. Я уверен, что сегодня же догоним их или застанем врасплох на стоянке.

Молдабай взял из оперативной группы несколько человек с хорошими лошадьми. Они ускорили темп: ехали то рысью, то галопом, оставляя за собой километр за километром. Время клонилось уже к обеду. Лошади устали. Следы становились все свежей и свежей. Уже ни у кого не было сомнений, что на этом пути им предстоит встреча с врагом.

Они поднялись еще на один холм, и Саржан взмахом руки дал знак остановки всех. Впереди, на небольшое расстоянии, медленно и беспечно, ехали всадники.

Молдабай разбил своих людей на три группы. Одних направил по правому, других — по левому флангу, чтобы прикрыть отход бандитов в стороны. Сам с остальными понесся напрямую. Они использовали холмики, сопки, чтобы приблизиться к врагу незамеченными.

Оставшиеся пятьсот метров скрываться было уже невозможно. Бандиты, услышав конский топот за спиной, бросили верблюда, на котором сидела женщина с ребенком, и, отстреливаясь, кинулись наутек. На ходу открыла огонь и оперативная группа.

Бандиты заметно удалялись от них, показываясь то на одной, то на другой возвышенности, и снова скрываясь, спускаясь в низины. Один из бандитов явно отставал от всех. Он спешился, бросил лошадь, спрятался в зарослях, а при приближении отряда поднял руки и сдался оперативникам.

Преследование продолжалось. Но бандиты удалялись на все большее расстояние — догнать их было невозможно. Кони окончательно утомились.

Молдабай собрал своих людей и расположил их в удобном месте. А сам занялся допросом задержанного бандита, который подтвердил сообщение из Кзыл-Орды: банда двигалась в сторону южной границы.

Подошло время связи с Кзыл-Ордой. Молдабай передал сообщение о происшедшем. Ответ был лаконичен:

«Задержанного конвоируйте в Кзыл-Орду. Преследуйте эту группу по следам. Не исключайте возможности столкновения с другими мелкими группами. По нашим данным, все они движутся в южном направлении. Попутно прочесывайте возможные места их появления. Пути отхода в сторону Арыскума, Кзыл-Орды, Казалинска и Аральска прикрыты оперативными группами. При столкновении с данной группой вами, видимо, допущена тактическая ошибка. Обдумайте ситуацию. Желаем успеха. До связи».

Анализируя проведенную операцию, Ермеков нашел причину неудачи. Противника не надо было атаковать с ходу на уставших конях. Надо было преследовать их, используя прикрытия, подождать, пока они расположатся на отдых, и напасть на них внезапно.

Стемнело. Оперативная группа была в полном сборе. Люди поужинали и, выставив караулы, улеглись на отдых. А Молдабай все никак не мог успокоиться: «Положение осложнилось донельзя. Теперь мы их уже не догоним. Но все равно придется неотступно двигаться по их следам, не давая им передышки. Одновременно будем прочесывать возможные места их появления».

Утром Ермеков разбил отряд на группы и направил их по флангам. Сам с основной группой отряда двинулся по следам.

Преследование продолжалось около месяца. Оперативная группа шла по следам, прочесывая наиболее вероятные места стоянки бандитов, а те двигались ночью, останавливаясь на отдых днем. Между ними было расстояние полудневной дороги.

Враг применял разнообразные хитрости в запутывании следов. Бывало, бандиты всю ночь прокладывали зигзагообразные, часто меняющие направления следы. Иногда, затаившись недалеко от места остановки оперативной группы и целый день наблюдая за ее действиями, они к вечеру снимались и уходили.

Стояли холодные ноябрьские дни. Все возможные пути отхода бандитов были перекрыты. Все чаще бандиты натыкались на отряд Ермекова и отходили с потерями. В конце месяца они притаились на одной из возвышенностей Мынбулака, заросшей тальником. К Мынбулаку стянулись и все действующие в песках оперативные группы отряда. Кольцо постепенно сужалось.

Накануне операции Молдабай, его заместитель Очкасов и проводник Карамерген засиделись за полночь. Сам собою возник разговор. Очкасов рассказывал о том, как он воевал, как солдаты вынесли его, раненого, из окружения, вспоминал эпизоды из фронтовой жизни, высокий берег Волги, где они стояли насмерть… Молдабай спросил у Очкасова:

— Ведь были ожесточенные бои. Скажи, а мысли, что вы можете дрогнуть, не было?

Очкасов пристально, словно заглядывая в душу, посмотрел на него и ответил:

— Мысли, что мы можем умереть, были. Но мы понимали, что за Волгу нам отступать некуда. Я расскажу вам один эпизод. В штаб Рокоссовского прямо из боев вызвали офицера. В огне Сталинграда человек мог продержаться не более десяти дней. За это время он или погибал, или получал ранение. Этот офицер был в таком аду целый месяц. И вот, представьте, перед генералами стоит смертельно усталый человек в изодранном ватнике, перетянутом ремнем, с автоматом в руке. Он так привык к нему, что даже не выпустил его из рук сейчас, стоя перед командующим фронтом. В штаб его привезли затем, чтобы узнать из первых уст, каково настроение бойцов и командиров. Но, взглянув на него, Рокоссовский понял, что ни о какой долгой беседе не может быть и речи. Он подошел к нему очень близко, так как всем казалось, что офицер стоя спит от усталости и изнеможения. Рокоссовский тихо спросил: «Что передать мне Верховному Главнокомандующему?» Офицер поднял налитые свинцовой усталостью веки и громко, словно отдавая команду, сказал: «Передайте товарищу Сталину, что на том берегу для нас земли нет». Эти слова потом облетели фронт и вошли в легенду.

— А ты откуда знаешь об этом? — спросил потрясенный Молдабай.

— Я сражался в его роте. Потом меня ранили. Конечно, скучаю по боевым товарищам, но сознаю, что на фронт с моим ранением не возвращают. И только сейчас, пройдя по огненным дорогам войны, я понял истинную цену простого человеческого счастья. Вот ликвидируем банду, войду в родной дом, обниму жену и сына, и защемит наполненное радостью сердце.

Молдабай смотрел на испещренное морщинами лицо его и понимал, сколько пришлось пережить этому человеку и как он заслужил того, чтобы прийти домой и обнять жену и сына.

Потом они долго сидели молча, думая каждый о своем. Но вот Карамерген тихонько затянул мелодичную песню о подвигах батыров седой старины. Притихшая степь словно вслушивалась в древний напев, струившийся в ночи. Молдабай переводил слова Очкасову, а тот грустно глядел на огонь костра и будто видел там отблески пожаров Сталинграда…

Утро было пасмурное и холодное. Отряд, соблюдая осторожность, полукольцом двинулся дальше. Благополучно миновала одну возвышенность, затем другую, и это несколько успокоило и притупило настороженность людей отряда. К Ермекову, продвигавшемуся по степи в центре этого полукольца, подъехал Очкасов и, устало улыбнувшись, закурил, а затем протянул пачку «Беломора» бойцам.

Неожиданно со стороны бархана, который еще не успели обойти фланги отряда, раздался залп. Под копыта своего ошалевшего коня с залитым кровью лицом пал командир Очкасов, сжимая в руках окровавленную пачку с папиросами. Рядом с Молдабаем, тяжело охнув, вывалился из седла на раскаленный песок проводник Карамерген, смертельно раненный в горло.

— Всем спешиться! Залечь! — подал команду Ермеков, потрясенный смертью Очкасова и проводника. Сам подскакал к Очкасову, спешился, поднял его голову и увидел, что из уголка рта командира роты вытекает тонкая струйка крови. Молдабай обхватил его голову, прижал к себе.

К Молдабаю подполз помощник и дрожащим от ярости голосом сказал:

— Товарищ начальник, атакуем гадов, перебьем всех до одного! Отомстим за смерть товарищей!

Первым движением Молдабая было встать, выхватить наган и повести людей в атаку. Вдруг одна мысль пришла ему в голову: «Ведь Очкасов не сделал бы так. Он бы берег каждого, по-фронтовому».

Бой разгорался. Оперативная группа окружила возвышенность. Бандиты умело укрылись. В густом тальнике людей не было видно. Лишь заметно было пошевеливание травы после выстрелов. Шла ожесточенная перестрелка.

Оперативная группа медленно, но упорно продвигалась вперед, сжимая кольцо.

Уже было слышно, как кричат и стонут в тальниках раненые люди Каражана. Молдабай дал команду остановиться.

«Больше я не потеряю ни одного человека!» — твердил он себе. Он часто оглядывался туда, где, прикрытый попоной, лежал Очкасов. Ермеков терзался: «Как скажу я жене и сыну, что их мужа и отца больше нет?!»

К концу дня банде отступать было некуда. Молдабай, подозвав помощника, взял у него мегафон и крикнул:

— Сложить оружие и немедленно сдаться!

И, словно ожидая этой команды, из-за кустов навстречу оперативной группе бросилось несколько человек с поднятыми руками. Из зарослей раздался истошный крик:

— Куда вы, изменники, предатели, трусы?!

Но те не останавливались. Они запинались, падали и на коленях с поднятыми руками ползли навстречу своему спасению. И тогда сзади раздался залп. Бандиты повалились со стопами и проклятиями. Один из них, катаясь по траве, кричал:

— Будь ты проклят, Каражан! Ты не брат, а изверг! Куда ты нас завел? Теперь я погибаю от твоих рук. Дурак я, дурак, что пошел за тобой!

Когда Молдабай подполз к нему, он уже замолк — лежал, глядя в небо остановившимися глазами. Молдабай понял, что это был Жаилхан. Другой, стоя на коленях, вопил:

— О аллах! Я верил только тебе и своему хозяину Алдажару. Служил вам верно, предавая свой народ. И эти пули вы уготовили мне за мою верную службу!

— Ложись, — крикнул ему Молдабай, но тот, воздевая руки к небу, словно пророчествовал:

— Каражан, проклинаю тебя за все! За те злодеяния, которые ты совершил…

Пуля ударила ему в шею, брызнула кровь, и он с хрипом повалился на землю. Это был Сайлыбай — человек, всю жизнь служивший Алдажару и его сыновьям.

И снова Молдабай предложил бандитам сдаться. Стрельба прекратилась, но ответа не было. Помощник подполз к Молдабаю и предложил:

— Молдеке, на предложение они не отвечают. Сдаваться не собираются. Может, все-таки атакуем?!

Молдабай отрицательно покачал головой.

— Нет, здесь не фронт. Надо подождать.

Все стихло. И только из стана бандитов раздавались вопли и стоны. Прошло еще несколько минут. Бросив оружие и подняв руки, они поднялись. Каражана, Еркебая Боташа и Кишкене их сообщники связали сами.

Молдабай подошел к Каражану. Тот, увидев наган в руке Молдабая, выпрямился. С ненавистью глядя ему в лицо, Молдабай сказал:

— Ты думаешь, собака, что я убью тебя здесь? Нет, ты на суде еще будешь глядеть в глаза своего народа! В глаза детям и вдовам убитых тобой!

Он сунул наган в колодки и отошел.

Так закончилась эта операция.

Примечания

1

Борик — казахский головной убор.

2

Ата — дедушка.

3

Черная бумага — сообщение о гибели на фронте (простонародное, каз.).

4

Тайбурыл — конь богатыря Кобланды из казахского народного эпоса.

5

Кебин — смертное одеяние покойного.

6

Жатаки — оседлые казахи.

7

Шежре — летопись родоплеменных отношений казахов.

8

Корпеше — маленькое стеганое одеяло.

9

Ерулик — угощение в честь прибывших новых соседей.

10

Аулнай — староста аула.

11

Когень — канат, к которому привязываются ягнята.

12

Курук — шест с петлей для ловли лошадей.

13

Кса — эпос.

14

Бата — благословение.

15

Сеис — специалист по подготовке лошадей к бегам на большое расстояние (к байге).

Content

Трудный переход

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания