Купавна

…Он Родину

сердцем своим

защитил,

Простым человеческим

сердцем.

Алексей Фатьянов

ПРОЛОГ

— Спасибо, вы… первым приехали, — тихо произнесла Светлана Тарасовна Шатайкина, молодая смуглолицая женщина в накинутом на голову траурном кружевном шарфе, встретив меня в библиотеке сельского Дома культуры.

Ветер, проникший в распахнутое окно, шевельнул на столе газету с портретом в черной рамке. Светлана Тарасовна поджала дрогнувшие губы:

— Не стало Николая Васильевича… вчера… Завтра привезут сюда… хоронить…

— Но что с ним?.. Отчего он умер?

Светлана Тарасовна скорбно повела головой.

— Отчего же умирают фронтовики?! — не то переспросила, не то упрекнула она меня в наивности. — Вот и он… умер, хотя… Нет, не то это слово «умер». Ему бы жить и жить! А тут…

Она подошла к окну, устремила взгляд на вершину кургана, утопающую в сизом потоке полуденного марева.

— Мы похороним его вон там…

Глухо пробили где-то за книжными стеллажами настенные часы. Показалось, они пробили трижды, и их звон проник мне в самое сердце: три года назад я впервые появился там, куда смотрела сейчас Светлана Тарасовна, с которой тогда состоялось у меня не совсем приятное знакомство.

— Вот так, — как бы в ответ моим мыслям глухо донесся до меня ее голос.

Она вдруг обернулась ко мне. Глаза ее увлажнились.

— Не надо плакать, — отозвался я.

Светлана Тарасовна помолчала, словно все еще не решаясь сказать что-то очень глубоко скрытое от меня, и произнесла чуть слышно:

— Да-да, не надо плакать… Теперь уж все равно… Сказать по правде, он говорил, что у меня глаза как две черные терновники после дождя. Такое случалось со мной: нет-нет да и поплачу от тоски и одиночества… А он ведь и сам был одинок. Впрочем, что это я?.. — Голос ее обрел проникновенность. — Да-да, я любила его! И люблю… Уж кому-кому, а вам-то известно, что я могла быть… его дочерью. Могла бы стать и женой. И сегодня это у меня, как вчера.

Я не то чтобы удивился, что на свете есть особенная любовь этой женщины, но при последних ее словах ощутил такую радость, от которой сердце мое забилось легко и ровно.

Сегодня, как вчера… Вчера и сегодня!

Всякий раз, когда мы встречались, он рассуждал примерно так: «Что такое «вчера и сегодня»? Интервал так себе, считай, сутки — ровно восемьдесят шесть тысяч и четыреста секунд. За это время, скажем, скоростной самолет пролетит не менее двадцати тысяч и двухсот километров. Скорый поезд Москва — Киев простучит в два конца. И даже твоя древняя машиненка, при средней скорости километр в минуту, забросит пассажира на тысячу четыреста сорок километров…» Он полюбился мне с той самой первой встречи, три года назад. Тогда я «забросил пассажира», то есть его, к кургану, у подножия которого уже сегодня вырыта могила, чтобы завтра этот человек навсегда скрылся в ней.

Светлана Тарасовна сказала:

— Николай Васильевич позавчера позвонил мне из больницы, попросил, чтобы я привезла ему томик Ленина. Вчера я привезла, но… немного опоздала. Какие-то минуты!.. Я знаю: это из-за меня. Была бы я рядом, я бы успела дать ему нитроглицерин. Я бы… Я бы вдохнула ему свою жизнь…

Я подумал: может быть, это сон?! Все — сон: телеграмма о смерти друга, получив которую, я тут же сел в свою «древнюю машиненку» и повел ее со скоростью, как он говорил, превышающей все моральные возможности; и черный кружевной шарф на голове Светланы Тарасовны; и сам я — рядом с ее безутешной печалью. Я хотел бы, чтобы это было так, если бы она еще не сказала, как ей стало страшно, когда она увидела Николая Васильевича мертвым…

Вокруг нас залегла такая тишина, в которой вдруг неимоверно громко стали раздаваться звуки маятника настенных часов, неумолимо отсчитывающих дольки времени среди стеллажей с книгами уже умерших и еще остающихся жить авторов…

Мы молчали долго и тяжело…

Часть первая

КУПАВНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В тот год на Херсонщину пришла необычно поздняя весна. Потом растянулись майские холода и зарядили проливные дожди. Лишь где-то в середине июня высветилось небо, и только-только припекло солнце — на обочинах проселочных дорог разом заполыхали полевые маки. Народная примета возвещала — быть богатому урожаю! Впрямь, широко и могуче раскинулась степь и предтече затянувшегося начала страдной поры.

Поля пшеницы, обрамленные броской зеленью лесозащитных полос, издали смотрелись точно гигантские пласты старательно начищенной бронзы.

Я вел свою старенькую «Победу» наедине со степью, думал о том, что и она имеет живую душу и, должно быть, способна разделить мою радость оттого, что я не полег здесь когда-то, а выстоял и вот — живу на свете. Быть может, поэтому здесь я чувствовал себя, как ни было жарко под открытым небом, намного лучше, чем там, на большой дороге, где густые, прохладные тени акаций и тополей мелькали перед глазами узорными дрожащими пятнами. Но вскорости и тут потемнело. Как-то сразу потускнела бронза пшеницы, будто на нее выпал пепельный снег. Степь тревожно загудела, словно кто тронул басистый набатный колокол. Вдали хлестко сплелись белые молнии, громыхнула гроза. Навстречу мне понеслись громоздкие, лилово-фиолетовые, низко толпящиеся облака. Потоки ливня низверглись на крышу машины, ударили в ветровое стекло. Я вырулил на обочину дороги, в посеревшие полевые маки.

Ни раскаты грома, ни беспрерывные росчерки молнии, окажись я где-либо в другом месте, не помешали бы мне прилечь на отдых: я люблю поспать в грозу, однако… Здесь нельзя было уснуть: в такую же грозу довелось мне побывать в этих краях много лет назад. Поистине, жив человек не только тем, что происходит с ним в какой-то момент, но и запасом в кладовой памяти былых впечатлений. И как бы ни дремали они в тайниках души, достаточно к ним лишь слегка прикоснуться, как воспоминания приобретают силу живых существ, начинают двигаться и расти, принимая порой огромные, самые неожиданные формы, невероятно яркую реальность и свежесть.

Тогда, выполняя задание командования, я удачно перешел линию фронта, чтобы наладить связь с партизанами. Помню, укрылись мы в сооруженной на скорую руку землянке, если так можно назвать выкопанную в скате балки яму, едва прикрытую легкими жердочками и присыпанную тонким слоем земли — даже дверь не успели навесить, так внезапно разразилась гроза.

Я был среди людей, бородатых и юных, в потертых и застиранных, без мыла, рубищах, по-своему одинаковых и неповторимых в поступках и характерах.

Время близилось к полночи. Партизаны дружно уснули — вповалку, а я примостился за самодельным столом из необструганных досок. Тускло светил фитиль в сплюснутой гильзе от снаряда. Зато ночное небо, обозреваемое через дверной проем, не просто вспыхивало от молний, а словно бы горело судорожным огнем. И в этом огне вдруг появился молодой партизан по кличке Ястребок — рослый, в брезентовой плащ-накидке.

Ястребок тяжело перешагнул через высокий порожек, сбросил с широких плеч плащ-накидку, снял с груди трофейный автомат. Затем, пригладив лапчатыми ладонями свои русые кудри, присел рядышком со мной. Взяв лежавшую на столе краюху хлеба, отломил от нее кусок.

Ястребок по-крестьянски неспешно, но с нескрываемым удовольствием жевал хлеб, прихлебывая воду из металлической кружки.

— Спасибо, хоть хлебушка раздобыли, — подмигнул он мне.

Я искренне удивился: к кому относилось его «спасибо»? Ведь это он, и часа не прошло, сумел «конфисковать» у фрицев автомашину с хлебом. Не удалось вражескому шоферу провести ее с этим хлебом от продовольственного склада до передовой, так и остались фрицы без своего пайка.

— Хлеб предназначался для них, но ведь испечен на нашей земле. И взращен на ней. Нам чужого не надо, — коротко улыбнулся Ястребок. — Пришлось уйти очень далеко, несколько дней и ночей провести в засаде, чтобы добыть этот хлеб.

Ястребок жевал хлеб и смотрел на меня, смотрел не моргая, и я огляделся — нет ли кого позади меня?..

— Ну, а кому ж «спасибо» твое за этот хлеб? — невольно спросил я.

— Кому ж?! — усмехнулся Ястребок. — Небушко наше ко времени разверзлось, не на потребу фрицам, а нам — только и действуй в такую погодушку…

— Только ли в погодушке причина! — возразил я. — Сам-то ты… Ты-то ведь совершил боевой подвиг! Вот и расскажи о том, а я в газету напишу, чтоб все люди о тебе узнали.

— Ну-ну, — нахмурился Ястребок. — У нас тут на каждом шагу столько подвигов, что и газет не хватит…

Тотчас в землянке появился посыльный. Он поднял всех партизан на ноги по вызову командира, а Ястребку сказал:

— Тебе приказано отдыхать.

Мы остались вдвоем. К тому времени гроза поутихла, лишь издалека доносилось ворчание грома.

— Каково-то придется хлопцам, — так же, как бы издали, задумчиво проворчал и Ястребок. Одним глотком допив воду из кружки, он бережно, точно она была хрустальной, поставил ее на стол и разговорился: — Скажу я тебе самое-самое, что случилось со мной. Война началась для меня негаданно. Встретился я с ней при особенных обстоятельствах. О том как хочешь суди: подвиг там какой или еще что-то такое… Весной сорок первого работал я в Донбассе, на шахте. Отбойный молоток в моих руках был вместо игрушки — очень уж легким мне казался. Однако тогда и произошел несчастный случай — обвал, меня угольком и придавило. Отнялись ноги. Лежмя лежал я, когда в нашу хату нагрянули фашисты. Махом прибрали они все, что еще оставалось в хозяйстве, до последней зернинки!.. Стало быть, лежу я и думаю: «На что ж так-то?!» И такая злость во мне поднялась — так бы подхватился и набил им морды! Хозяйничают, сволочи, как в своем доме… Ушли они, а я, кажется, от одной злости на ноги встал. И болезнь мою как ветром унесло. — Он немного помолчал, не сводя с меня больших, вопрошающих глаз. — А что бы ты думал?.. Точно так было!.. И еще говорят, якобы у меня вся душа — в зеньках, в очах, стало быть. А откуда такое?.. Не иначе от мамани!.. Когда я был совсем маленьким, чуть повыше коленей маманиных доставал, то почему-то страх как боялся смерти. Наверное, потому, что при мне бабуся моя глазыньки свои навсегда закрыла. Так после все и чудилось: зажмурюсь — сердечко мое заколотится и будто во-о-от станет. Ну так маманя возьми и посоветуй: «Ты, мое дитятко, как углядишь, что смередушка крадется к тебе, то ни в каком разе не закрывай зеньки, а наперекор — гляди на нее прямиком. Она ласково будет говорить тебе: «Закрой, закрой глазыньки!» — а ты не слушайся — и будешь жить назло ей».

Странным показался мне Ястребок.

— Ну и… — улыбнулся я ему.

Он двинул широкими плечами, мотнул кудрявой головой.

— Без никаких «ну»! Потому как в шахте придавило, меня — не закрыл я глаз и живым остался. И нынче вот…

Ястребок вдруг как бы осекся на слове, прикладывая, точно от боли, руку к груди.

— Однако ж прощай… Передай там нашим на Большой земле — хоть через газету, хоть так расскажи: не скиснем мы тут перед фашистами, зеньки не закроем! Мне пора…

Ястребок никуда не пошел, а завалился, не снимая сапог, на нары. Уткнулся подбородком в грудь, подтянул к ней колени, обхватив их руками. Рассмеялся, как ребенок. И тогда поубавилось лихости на его обветренном лице, но добавилось вроде бы доброты. Из сурового воина он превратился как бы в совсем миролюбивого человека. И на душе у меня стало покойно, потянуло прилечь возле него, так же безмятежно вздремнуть.

— И надо же еще такому случиться! — между тем поднялся Ястребок на нарах и, свесив ноги, присел. — Когда немцы заняли наши места, то тут же всю семью одного моряка в расход пустили. Говорила маманя: пожилого с женой и молодайку, должно быть их дочку. Постреляли бедолаг в балке, да так и оставили. Три дня пролежали покойнички, пока фрицы не пошли дальше… Не знаю, как девчатко годков о двух уцелело. Маманя моя подобрала ту маляточку и в хату принесла — совсем никудышную, в полном беспамятстве. Говорила, что нашла девчушку под бочком застреленной молодайки. Наши селяне, конечно, похоронили и моряка с женой, и молодайку. Однако я сам, чуешь, при том не присутствовал, потому как на ноги еще не совсем ставал… Вот, значит, маманя и принесла ту девочку в нашу хату и молвила мне; «Считай, сынок, за дочку сойдет тебе. Бог милостив, так и ты — замени родителя…» Бог-то бог, да у девчурки той — ни фамилии, ни имени, ни отчества. Выходило так, что будто она без роду и племени, потому — при пострелянных никаких документов не нашлось. Стало быть, кому-то понадобилось оставить их личность в безвестности, одна лишь тельняшка на пожилом человеке могла удостоверить, что он — морского племени… И все же, чуешь, самое интересное: в рубашечке девчурочки зашитый медальон, и не какой-нибудь, а самый настоящий, из чистого золота, маманя нашла. А в медальоне том малюсенькая фотокарточка убитой молодайки, должно быть, по словам мамани, мать она той девчурочки. Уж каким образом золотая вещица от немцев убереглась, про то никто из наших не проведал. Касательно ж фото, то женщина на нем — красавица!.. Поглядел я на нее и сказал мамане своей: «Быть по тому: имячко давай сама, а отчество — пускай бедняжечка по моему имени проживает». То есть, когда, значит, подрастет, чтоб ее Тарасовной величали… Не знаю, как они там сейчас, есть ли у них хлебушко. А мне-то каково?! По правде сказать, тяжко мне. Ой как сердце колет по Тарасовне моей. И болит душа, потому как позабыл на прощание передать ту маманину науку, чтоб в случае чего моя Тарасовна глаз не закрывала… Ну да ладно, благо маманя моя с ней. Может, научит… — Ястребок пристально посмотрел на меня: — И ты тож поимей в виду науку мамани моей. Да и другим передай. — Он потянулся до хруста в плечах. — Так что, стало быть, бывай здоров. Прощай, до утра…

На том Ястребок уснул. Я набросил для тепла на него кусок старой дерюги. После его рассказа мне самому стало не до сна. А он… Он долго о чем-то бормотал во сне и под утро все еще продолжал улыбаться, вероятно, той же своей Тарасовне, когда я выскочил из землянки на звуки воздушного боя.

Давным-давно не стало Ястребка, но он не идет из моей головы. Я стараюсь думать о его гибели как о самой нелепой случайности. Между тем вижу и свою вину: почему я не разбудил его? Смерть настигла его при закрытых глазах! Тогда, сбитый немецким «мессером», наш самолет врезался в партизанскую землянку…

Нестерпимо больно вспоминать о том. Вот и не знаю, как и чем искупить свою вину не только перед ним, а и перед его Тарасовной. И сегодня все кажется: где-то непременно мы должны повстречаться, я повинюсь перед ней, а может, и Ястребка заменю ей. Впрочем, разве можно заменить такого человека? При этой мысли у меня появляется такое чувство, точно я должен вернуть ему жизнь. Оно порой преследует меня с такой силой, что возникает даже неверие в его смерть и я готов искать его на всех дорогах. Такие, как он, не должны умирать! Они не могли остановиться на середине пути, не отдавши людям всех своих сил.

Теперь, спустя много лет, когда гроза настигла меня в степи под Херсоном, как и тогда, накануне смерти Ястребка, всю ночь я думал о нем. Он возникал в ослепительном свете молний, в дверном проеме землянки, промокший до нитки… И вновь слышался его голос: «Спасибо, хоть хлебушка раздобыли…» Я думал о его подвиге, как ему удалось «конфисковать» фашистскую автомашину с хлебом, о котором в то время так ничего и не успел узнать. Теперь я лишь мог о чем-то догадываться, строить какие-то предположения, цепляться за незначительные на первый взгляд детали. Но нее это тут же отлетало прочь, как ничего не значащее в сравнении с той силой любви, с которой он беспокоился о судьбе своей маленькой Тарасовны.

…Последний путь Ястребка был коротким. Гроб, покрытый Боевым Знаменем отряда, подпираемый плечами друзей, медленно двигался.

Гроб слишком медленно и трудно несли потому, что до вырытой могилы было лишь несколько десятков метров. Партизаны шли так, точно противились неминуемому и тянули с расставанием.

Кто-то сказал: «Какого доброго товарища хороним!» И в моей памяти остается его улыбка, приобщающая всех к своей страстной вере в доброе начало человека.

* * *

Гроза прошла под утро. И затих ветер. Над степью, плотно обложенной белым туманом, засмуглело небо. Я тронул машину.

Волны тумана перекатывались на дороге. Я завидел на ней человека и, подкатив к нему, нажал на тормоза. Он обернулся ко мне, и я обратил внимание на пустой правый рукав его сорочки. Понял: передо мной — инвалид.

— Далеко вам? — исполненный сострадания, спросил я.

— Сорок пять с половиной… Без гака.

«Гак» у местных жителей составляет подчас довольно внушительную цифру. Этот же человек без правой руки решительным голосом исключил неопределенность, тем самым как бы дал понять, что принадлежит к категории точных и деловых людей.

— Садитесь, подвезу, — пригласил я.

— Благодарствую… Предпочтение отдаю собственному транспорту: «НО-два». Ногам, значит.

Глаза незнакомца хлестко сверкнули, показались недобрыми; может, уловил в моем голосе жалость к себе, как к инвалиду, и в нем вспыхнула обида?.. Или отнес меня к тем водителям — «левакам»?

— А вы не беспокойтесь, денег не возьму с вас, — сказал я.

— С меня?! А с других берете? — спросил он с язвительной усмешкой.

Право, в нем сказалась обида, и я не выдержал, почти прикрикнул:

— Да садитесь же!

— Понимаете ли, для меня сесть к вам в машину — не пуговицу пришить к пиджаку, а, наоборот, пиджак приставить к пуговице.

— Сам ты три дня не умывался! — вскипел я и тронул машину.

Навстречу, на лобовое стекло, налетела волна тумана, будто пританцовывая на капоте. Меня сильно тряхнуло на ухабе. Я сбросил газ, мотор заглох.

— А, черт! — выругался я.

— Вы, дружба, хотели еще что-то прибавить? — спросил незнакомец несколько изменившимся тоном — таким, каким добродушные люди обычно разговаривают с детьми. Но больше всего меня ошеломило слово «дружба», и потому, наверное, мне стало стыдно.

— Только то, что хочу еще раз пригласить вас в машину, — не растерялся я. — Не бойтесь…

— Странно! — перебил он меня. — Имейте в виду, что самый смелый человек — это пассажир. Куда бы он ни сел — в автобус, самолет или поезд, — такой человек не испытывает боязни по самой простой причине — своего неведения, что может с ним случиться. Ни один бы не пустился в путь, заведомо зная, что ему не избежать аварии. Ну, а с вами… — Он покачал головой, на которой была кепка в виде огромного блина. — Так и быть, уважу вашу просьбу. И только потому, что вижу: скучно, вам в одиночестве. Только, чур, поберегите свою машиненку, старушка ведь.

Он уселся на сиденье рядом со мной. Я осторожно повел машину, искоса поглядывая на него. Хотя солнце еще и не поднялось, но горизонт прояснялся. И спутник мой разговорился:

— Не в деньгах суть, дружба. Редко какой шофер от них откажется. Да и мне заплатить не жаль. Вся соль в ином. Очевидно, вы куда-то торопитесь — к своей цели. Я же шел к своей — неторопливо. Уверяю, получил бы много больше истинного удовольствия, чем от быстрой езды с вами. Могу признаться: люблю по-армейски штудировать расстояния — восемьдесят три целых и триста двадцать три тысячных метра в минуту.

Этот скрупулезный подсчет до тысячных рассмешил меня: веселый благо попался попутчик!

— Проще — пять километров в час, — заметил я.

— Вот-вот! — воскликнул он. — Надо понимать, и вам пришлось потопать в армии?!

— Топалось…

— Тогда зачем это «проще»? Давайте вспомним: в армии рассчитываешь секунды — выигрываешь минуты, а то и часы, так сказать, от малого — к большому… значению…

В его словах я уловил глубокий смысл той расчетливости, без которой немыслима воинская служба. Люди, отдавшие ей много лет своей жизни, ведут себя особо: даже облачась в гражданскую одежду, они остаются по-воински обязательными и точными. Безусловно, мой попутчик — один из таких. Кто же он сейчас? Ученый, быть может, математик? Ничего удивительного: многие мои однополчане стали доками в разных науках. И этот…

— Едут люди, спешат — на машинах, самолетах, — между тем продолжал он. — А очень важно  х о д и т ь  по земле. А кому-то даже и приостановиться не мешает в каком-нибудь месте, чтобы поразмыслить. О чем?.. Да хотя бы о самом простом и вечном: что было, когда ты еще не родился на свет, и что стало при тебе. Какое полезное дело совершил ты для тех, кто появится после тебя. Иным баловням судьбы, пришедшим в жизнь на готовенькое, может показаться, что всегда так и было, как сейчас. А уж если, к примеру, у кого какой-то талантишко и повезло ему, то и вовсе подавай такому все самое лучшее, вплоть до персональной машины… Д-да, разве не так?

Мне стало неловко: неужто он так подумал обо мне?

— Короче, — вел он свое, — надо определить себя во времени. Надо, чтоб в будущем и на твое дело потомки посмотрели как на памятник полезной старины. Важно, чтобы, поразмыслив, они могли сказать спасибо — было сделано что-то. Н и ч т о  не пишет историю, а пишут ее всякие деяния человека. Скажем, десятки лет назад урожайность в наших местах не из года в год. Да и колосок-то был не один к одному, хиленький больше. А нынче — колос к колосу! Приостановись, подержи его на ладони — зримо, весомо!.. И произведено это людьми, которым свои особые памятники поставят, получив такое наследство. Нет, что я — памятники?! Верю, потомки будут увеличивать наследство, как всякое богатство, полученное от отцов и дедов: такой еще колос произведут, что возьмешь на ладонь — руку оттянет… Такой будет хлебушко…

Я с возникшим во мне беспокойным восхищением посмотрел на него. Он напомнил Ястребка, о котором я думал всю ночь. Но тот выглядел промокшим до нитки. Я невольно обратил внимание на сухую одежду удивительного попутчика, подумал: «Странно, где же он успел обсушиться?»

Наверное, он почувствовал мой взгляд и тоже уставился на меня.

— С вас как с гуся вода! — брякнул я.

— Как понимать вас? — нахмурился он.

— Как же, такой ливень провести в степи, а на вас — и ниточки влажной!

— А-а, — протянул он. — Не задача! У меня куреньки тут — почти у каждого кургана.

— Стало быть, в куреньках и проживаете. Кто же вы, не селекционер ли?

Он широко улыбнулся:

— Что ж, пора познакомиться. Николай Васильевич Градов, сотрудник краеведческого музея.

— В таком случае мне повезло! — искренне обрадовался я и назвал себя: — Писатель…

— Будем считать, мне тоже…

По-прежнему непокорно ложились ухабы под колеса машины, но я стал чувствовать себя за рулем много свободнее, чем в первые минуты нашего знакомства.

Утро в степи, точно костер на ветру, разгоралось быстро. Поднялось солнце. Сразу погасли огоньки в испарившейся росе, на обочинах дороги вновь ярко заполыхали полевые маки. Раскрылась неоглядная степь — светлая, золотисто-зеленая. Вдалеке возникла седая от ковыля вершина какого-то кургана. У меня невольно прорвалось:

Лежит под курганом,

заросшим бурьяном,

Матрос — партизан Железняк…

— «Матрос Железняк — партизан»! — заерзал на сиденье и даже вскрикнул Градов. Он хлопнул меня по плечу левой рукой: — У нас, дружба, так не поют…

— А как же? — удивился я.

Словно рассерженный кочет, Градов прицелился в меня бойким глазом:

— Понимаете, величайшая ответственность петь о павших. Это все равно что петь о подвигах народа. А народ, известно будет вам, не терпит фальши. К тому ж нельзя такие песни мурлыкать себе под нос. Должна присутствовать святость в душе. — Он повел перед собою рукой. — Она, эта святость, — вокруг, поглядите!.. Двенадцать тысяч курганов было в нашей херсонской степи. На беду, количество этих памятников уменьшилось почти вдвое. Э-эх, трудно о таком говорить!.. — Градов шумно вздохнул, чем, как я понял, выразил и свою причастность к случившемуся. — Что ж, многих не стало в целях науки. Раскопали их ученые с разумом, на пользу. К сожалению, неблаговидная участь постигла значительную часть неповторимых святынь. Разрушены они в целях, далеких от науки. Скажем, понадобилась земля на какое-то строительство — плотину или что другое возвести, — пошли крушить, валить как непотребное. Преступно… Ой как преступно!

— Так ли это? — усомнился я.

— А никак не иначе! Хотите доказательств? Пожалуйста. Что дала государству разумная раскопка лишь одной «Гаймановой могилы»? Знание — раз! Притом неповторимые золотые и серебряные предметы стоимостью в семь миллионов рублей. Но для этого надо было приложить много терпения и труда. Понимаете, следовало не ковшом экскаватора разгребать курган, а по горсточке просеивать земельку… Да только ли в материальной ценности вся суть? Нет, наш человек не одним рублем жив! Есть у него еще святое понятие — душа народа, его память, история. Самое ж главное — культура, которую надо понять и сохранить для потомков. Знать надо: культура народа определяется тем, как он относится к своему прошлому. На беду, не все это знают!.. Что сохранил в себе какой другой курган, стертый с лица степи по воле строителей? Какие тайны древнего бытия берег он тысячи лет?.. Нельзя обрывать нити к ним. Вот тут — и мое действие. Попробуй переступи через меня какой строитель! Он мне: «У меня свой план, твердый срок. Мне некогда ждать каких-то ваших раскопок!» А я ему: «Памятники старины охраняются советским законом!..»

Николай Васильевич посмотрел на меня, точно спросил: «Как тебе это нравится?» Он будто внутренне прощупывал меня — кто я на самом деле? Не соврал ли, называя себя; может, такой же «строитель»?! Может, шастая по степи, высматриваю очередную жертву?

— Не-ет, меня не переступишь. Нет у меня правой руки, я и левой вдвойне силен. На горло мне не наступишь, — сказал он, продолжая приглядываться. Но видать, в конце концов остался доволен мною и, наверное, поэтому заговорил таким доверительным тоном, словно решил сообщить сердечную тайну: — В войну погребена моя правая рука, но я до сих пор ощущаю ее при встрече с добрым человеком — пробежит жар души, так, и зачешется ладонь для дружеского рукопожатия.

У меня закружилась голова от этих его слов. Солнце хлынуло прямо в ветровое стекло, и я зажмурился, тут же ощутил его крепкую левую руку на моем плече.

— У людей, дружба, немало таких святынь, с которыми связана вся их жизнь, — произнес он приподнято. — Есть курганы совсем молодые. Тут уж дело касается высокой социально-нравственной позиции…

На время Николай Васильевич погрузился в задумчивость. Потом вынул из кармана брюк кисет, положил его себе на колени. Я подумал: ему нужно помочь изготовить самокрутку. Протянул к нему руку. Рулевая баранка осталась в одной моей левой руке. Тотчас под колеса машины подвернулся не замеченный мною ухаб и нас изрядно тряхнуло. Кисет свалился под ноги.

— Ах ты ж! — воскликнул Градов. — Чтоб ты был… счастлив! Чтоб тебя жена до смерти… любила!

Вероятно, он уж очень рассердился, перейдя со мною на «ты».

— Ни печенки, ни селезенки не жаль! — Он указал пальцем на рассыпавшуюся у ног махорку: — А это же свежачок, свежачок ведь, дружба!

Мотор заглох. Моя старательность вновь завести его оказалась безуспешной.

— Перегрев! — с упреком заметил Градов, — И машина что конь, загнать можно. Дай поостыть.

Он выскочил на обочину дороги, проворно взбежал на пригорок, расстегнул ворот украинской сорочки; обнажилась его заросшая черными, с проседью, волосами грудь, которую он не то поскреб, не то потер, как после сильного ушиба.

— Давай, давай сюда! Передохнем малость. — И добавил, встречая меня: — Да и мое «Че» терпит. Знаешь про такое — «время Че»?

Меня слегка покоробило оттого, что он спросил так, будто обращался к школьнику, и я буркнул в ответ:

— Это время, обозначающее начало наступления или атаки.

— То-то! — воскликнул он с искренней радостью за мою осведомленность. — Так вот, мое «время Че» — сегодня в девятнадцать ноль-ноль. — Он протянул руку в сторону виднеющейся на горизонте возвышенности. — К этому времени я должен прибыть к тому кургану.

— И пойти в атаку на какого-нибудь строителя? — слукавил я.

— Никак нет! — возразил он. — Там и без меня хватит сил, чтобы скрутить руки любому браконьеру. Разгромят, как говорится, на подступах. Тот курган — современная святыня. Насыпан он руками ныне живущих. Это понимать надо! И о том скажу тебе, авось пригодится в будущем, возьми в арсенал своих писательских заметок.

Действительно, Градов сообщил то, что вызвало во мне самый живой интерес.

— В народе у нас утвердилось поверье, — говорил он. — Когда смерть заносит косу над каким-либо человеком, то в доме останавливаются часы. Бывает, их никто не останавливает. Это происходит независимо от человека. Точно так в самом начале войны остановились старинные часы в моем доме — вон в том селе, что рядом с курганом. И случилось это сегодняшним числом, ровно в девятнадцать ноль-ноль. Замерли стрелки, хотя пружина и была заведена, в то мгновение, в которое не стало моих родных — отца и матери…

Он заглотал ком в горле, потер рукою грудь.

— Болели они или что другое? — спросил я.

— А нет, у самого дома взорвалась фашистская бомба.

— Потому, наверное, часы и остановились, — заметили.

— В этом случае могло быть так, — не сразу ответил Градов. — Конечно могло… Отца нашли придавленным обвалившейся балкой с потолка. А мать смертельно ранило осколком. Она еще была жива, даже подползла к отцу, хотела поднять ту балку, чтобы освободить его, но… У нее не хватило сил. Отец к тому ж при падении ударился виском о какой-то острый предмет. Словом, нашли их люди рядышком, еще дышали. Мать даже говорить могла, успела сказать подробности, да тут же и скончалась. Ну, а отцу никакой помощи не потребовалось, поздно было. Так-то, в девятнадцать ноль-ноль смерть занесла косу в моем доме, и часы остановились… А война продолжала косить людей в нашем селе. Да только ли в нашем?! Сколько солдат и гражданских полегло на дорогах отступлений в первые военные дни! Но ведь оставались сотни и тысячи обстрелянных людей. После войны они и насыпали курганы на местах братских могил. И этот, который перед нами…

Голос Градова дрогнул, лицо выражало нескрываемое страдание.

— Ну и…

Он даже не кинул взглядом в мою сторону. Видно было, что он и мыслью; и воображением залетел куда-то далеко от меня.

— Не так давно мне пришлось побывать в Хиросиме, — продолжал он неторопливо сипловатым от волнения баском. — Там я слышал бой городских часов. Незабываемое впечатление:, схоже с набатом. Да-да!.. Часы начинают бить ровно в восемь часов и пятнадцать минут. Точно, потому что в какое-то мгновение последней минуты над городом взорвалась атомная бомба… Я не мог смотреть без слез, как шли к памятнику люди. Они несли хризантемы, зажигали поминальные свечи. Каждая свеча, каждый цветок — знак чьей-либо утраты. Так ежегодно шестого августа люди отмечают День скорби. В этот день со всех улиц города текут людские ручьи. Они как бы сливаются в скорбную реку, которая устремляется к памятнику под многоголосый хор заводских сирен и автомобильных гудков. Видал бы ты, дружба, — жуть берет, когда с первым ударом курантов в небо взлетают стаи разом выпущенных голубей! Не иначе на своих крыльях птицы подымают в небо звуки хиросимского набата, чтоб весь мир слышал: свыше ста сорока тысяч убито и ранено в одно мгновение…

Николай Васильевич внешне не очень волновался, рассказывая о своей поездке в Хиросиму. Но порой посматривал на меня пристально, точно учитель, который привык наблюдать, какое впечатление производят на слушающих его слова. Он говорил, и я подумал: «Не только те, кто выпускает в небо голубей, а все честные люди требуют бить в набат, чтобы адские вспышки не повторились».

Я подумал так и почему-то кинул взгляд в небо, увидел в нем раскачивающихся, словно маленькие самолетики, степных птиц; ясное украинское небо, а какое оно бывало в войну?! И повсюду, где она проходила… Мне стало не по себе. А каково ему, Николаю Васильевичу? Я перевел глаза на него: он тяжело смотрел на купающуюся в лучах яркого солнца вершину кургана.

— Ну и, — прокашлялся я, встревоженный его долгим молчанием, — чем этот курган приметен?

— Что? — встрепенулся он, но тут же голос его окреп: — Там — о н и… которые пали… Бессмертие там…

Он опустил голову, потом вскинул ее и с судорожной растерянностью стал озираться по сторонам, словно собирался позвать кого-то на помощь. Что-то кольнуло мое сердце, и на память пришел Ястребок, макающий кусок хлеба в кружку с холодной водой, хлеба, взращенного в этой вот украинской степи.

— Что это с тобой? — с неожиданным участием вдруг спросил Николай Васильевич.

— Ничего…

Пряча от него глаза, я смотрел на залитую солнечным светом степь и видел в ней… Да, все это было: землянки, партизаны, война…

Степь, обступившая нас с Градовым, казалось, притихла, будто прислушивалась к нам. В ее безмолвии с особой тоской чудилось небытие павших. Прошлое нередко воспринимается как умершее. Но оно дремлет в человеке и заявляет о себе при первом удобном случае.

Я круто вырулил с полевой дороги на мостовую, дал машине полный газ.

— Значит, подбросишь? — крепко стиснул Градов своей пятерней мое плечо.

— Угу, — отозвался я, — согласно солдатскому братству. — На душе у меня улеглось, и я пошутил: — Или не заплатишь? Так и быть, дорого не возьму.

И Градов оживился:

— Не сомневайся! Нашей украинской горилочки о трех перцах выделим на гостинец. Без ущерба народному хозяйству. Или нашу не употребляешь?

— В пределах фронтовой нормы, так и быть, приму, — ответил я и добавил: — Если к тому будет причина.

— За этим дело не станет! — подхватил он. — Поначалу — за приезд, потом — за отъезд.

— Этак и не выбраться мне отсюда. За рулем-то строго возбраняется.

— Вот и хорошо, что не выберешься! — хохотнул Градов. — Мы тебе тут и устроим постоянную прописку. Люди у нас добрые.

Курган надвигался на нас. Николай Васильевич забеспокоился, кинул на колени старенькую командирскую сумку, тронул меня за локоть:

— Поживешь у нас — смотри, и книгу какую напишешь. Глянь, вблизи кургана, справа, виднеется здание. Что бы ты думал?.. Это, дружба, постройка восемнадцатого века. Была она собственностью запорожского куренного атамана. После революции разместили в ней школу. Партизаны не дали белякам разрушить ее. И гитлеровцы хотели взорвать. Мины с часовым механизмом заложили. Не вышло и у них. Вовремя подоспели наши бойцы, разгадали вражескую хитрость.

Вымощенная булыжником дорога, виляя, устремилась в ложбину. Солнце успело прогреть напоенные ночным ливнем ее крутые склоны, густо поросшие узколистной осокой и желтоцветной чередой. Но туман все еще стлался по дну ложбины, струился под колесами. Позади скоро остался и добротно сколоченный деревянный мост — я вырулил на аллею осокорей. Отсюда рукой подать до вершины кургана. Еще одно усилие мотора — и, на полном ходу преодолев взгорье, мы оказались на… кладбище. Сердце мое екнуло. И лицо Градова посерело, осунулось.

— Чего испугался?! — прохрипел он, посмотрев мне в глаза.

— Не думал, что здесь… кладбище.

— Не  п р о с т о  кладбище… Ж и з н ь  здесь!

Он уже стоял возле машины, устало опустив плечи; ветер шалил с пустым рукавом его сорочки — ему невдомек было подоткнуть рукав за поясок.

Градов поднес руку к груди, словно прикрыл ладонью неуемное сердце, и направился к одной из могильных плит. И я подошел к нему.

— Под этим камнем мои отец и мать, — сказал он. — Первое, можно сказать, захоронение, после того как в нашем доме остановились часы… Не успела тогда мама белье достирать, отца собирала в дорогу. Рассказывали люди: когда вошли в нашу хату, то в корыте вода была еще теплая…

Наступило тягостное молчание. С противоположной стороны кургана послышался плеск волн, будто вместе с Градовым тяжело вздохнул и сам Днепр. Легкие облачка плыли по небу. Степной орел парил над нами. Порой он стремительно падал и вновь набирал высоту; точно так то куда-то падало, то подскакивало к горлу мое сердце, и я закурил. Но тут же услышал:

— Я здесь не курю, дружба.

Николай Васильевич укоризненно покачал головой и указал рукой, в которой держал картуз:

— А под той плитой, на которой высечен колосистый сноп, лежит старик Лепетюхин. Прозывали его Лепетюхой — любил поговорить. Шустрый был. Ему было за восемьдесят, а он со всеми и хлеб сеял, и в плавнях камыш рубил, и рыбачил на Днепре. Не ходил дедок — летал… Он же первым и народ собрал в доме моих родителей после взрыва бомбы. На похоронах сказал, что с той секунды, как остановились часы наши, он завел свою пружину большого счета фашистам. И сдержал слово крепко. Однажды привел в нашу хату десяток гитлеровцев, угостил их так, что, нахлебавшись украинской пшеничной, те вповалку залегли спать. Добрый дедок и пустил в хату «красных петухов»… Жестоко казнили гитлеровцы старого человека: на кресте распяли… И такое было. Повел он меня, еще малыша, ранним утром в степь. Подвел к полю пшеницы и сказал: «Запомни, дитятко любезное. Хлеб есть чудо из чудес земли. Мал колосок, а пока вырастишь его, сколько страхов натерпишься! И мороз тут, и засуха. И град, и гололед. И ветры буйные. А он, хлебушко, гляди как спелостью набирается! Почему? А потому, что люди в него свои души вложили. Оттого он и стоек». Сказал дед да и уши надрал мне, потому как накануне видел: шариками, собственноручно скатанными из хлеба, стрелял я куда ни попало. Выдувал я эти пульки из камышовой трубки. Забаву, вишь, какую я себе нашел. Ну, а дедок мудрый был. Любили его у нас все, а это в шутку — Лепетюха! Слова о хлебе, что на могильной плите высечены, — его слова. Нет Лепетюхина, а он с живыми разговаривает. Вот какое это кладбище.

Нет, не исчезли во прахе погибшие люди. Если, как мне после стало известно, слова, о хлебе на плите старика Лепетюхина были делом Градова, то и все живущие в селе не отстали от него. Не иначе в знак памяти о близких и родных, кого не стало в войну, односельчане решили за счет личных сбережений возвести курган и поставить на его вершине обелиск, достойный деяний павших.

— И пусть под этим курганом нет золотых или там каких других слитков, — рассуждал Градов. — И его не потребуется спустя века раскапывать в целях науки. Он будет стоять долго, потому что в нем — особый смысл: призыв помнить о жертвах войны не только в нашем селе, а во всем мире. И у нас не просто требуют «Миру — мир!», а с пониманием того, какой ценой людям всего земного шара досталась победа. А она, эта цена, ой-ой какая! И каждый в нашем селе знает: более пятидесяти миллионов жизней унесла война со стороны всех народов да еще восемьдесят миллионов осталось изувеченными. Стало быть, сто тридцать миллионов пролило кровь, в том числе двадцать миллионов погибло наших советских граждан. И это в течение одной тысячи и четыреста восемнадцати дней. Результат леденит сердце! В среднем на каждые две с половиной секунды приходится преждевременно лишенный жизни человек на земле. А в течение примерно шести и одной десятой секунды погибал один наш советский человек. Такой подсчет однажды произвели ученики в этой школе, в которой до войны и я учился. И пошли ребята по домам о том самом толковать, всех за сердце взяли. С того и стал расти этот курган, чтоб, значит, был он на белом свете в назидание тем, кто спокойненько хлебец жует. Потому нынче в селе и не встретишь спокойненьких…

Впрямь, такой подсчет взял и меня за сердце.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы прилегли на траву, под тенью развесистой старой шелковицы, росшей у здания школы, недалеко от кургана.

— Доживем до вечера… Посмотришь большу-ущий костер, — сказал Градов. — Соберутся молодые и старые. Будет вечер памяти и — торжества жизни. У нас так принято. Знаешь ведь, провожают воина до могилы с траурной музыкой, а потом — походный марш… Придут и старшеклассники из нашей школы — этой вот. И я… до сих пор считаю себя учеником ее. Моя школа никогда не станет для меня, по выражению некоторых, бывшей. Для меня она существует как самая настоящая. Видать, потому, что я всегда ношу в себе частицу души своих учителей. Ведь они передали мне самое лучшее, что было в них. И я благодарю их за то, что они передали мне свою жажду жизни, жажду любить, чувствовать, думать и никогда не сидеть сложа руки. Верю: то, что они воспитали в нас, передается и нынче юным — тем, кто сегодня придет к костру… Ученики недаром создали при школе музей Боевой славы. Понимать надо — инициативу проявили… Дело, конечно, неновое. Однако как его поставить. Так вот и я… — Он выдержал многозначительную паузу, вопросительно поглядывая на меня. — Негоже нам, фронтовикам, уходить в сторонку от такого дела! Я приготовил ребятишкам кое-какие фотографии. На первый взгляд они вроде ничего бы и не значащие. Но какая жизнь за ними!.. Правда, время вдосталь поработало — пожелтило их. Хотя… Не пощадило оно и меня! Тем не менее… — Градов вдруг весело подмигнул мне: — А что бы ты думал? — Николай Васильевич Градов — ветеран войны! — внезапно как бы превратился в маленького шалуна: растянул рот в улыбке и зашевелил ушами.

— Вот здорово! — воскликнул я в изумлении.

— Представь, и на голове могу стоять! — рассмеялся он.

— А ну-ка…

Но тут он сдал.

— Всякому овощу — свое время, — произнес он в раздумье, расстегивая командирскую полевую сумку. — Эх, юность, юность…

Он достал из сумки фотокарточку с чуть подпаленным краем, точно ее вовремя успели выхватить из огня. Несмотря на сетку мелких трещинок, которыми она давно, видать, покрылась, на меня весело глянул красноармеец.

— А нет никакого сходства…

— С кем? — удивился Градов.

— С кем же, как не с тобой.

— Чудак!.. Это же не я, — угрюмо сказал он и решительно возразил: — Но сходство есть. Есть оно, это самое сходство, в том хотя бы, что ему, как и мне, в свое время пришлось пойти на военную службу — сразу после окончания вот этой самой школы, которая перед нами… Это Степа Бездольный… Степка… Степан Кузьмич!.. Выпросил я для музея это фото у Степиной мамы…

Градов устремил взгляд вдаль — куда-то за здание школы, где раскинулось село. Солнце припекало, и там зыбилось марево.

— Знаешь что, дружба, — тяжело вздохнул Николай Васильевич, — можно один вопрос?.. Вот и ты — человек уже в годах. Скажи, пожалуйста, что в твоей жизни больше всего для тебя памятно?

Я не смог сразу ответить, а он продолжал:

— То-то же… Конечно же война — это неоспоримо. Ее, проклятой, след неизгладим — особенно у нашего с тобой поколения. Но ведь прежде было еще что-то… Взгляни вот на эту тетрадку. Для меня она…

Он взял из моих рук фотографию, спрятал ее обратно в сумку и подал довольно объемистую тетрадь в черной клеенчатой обложке. Раскрыв ее, я сразу же обратил внимание на убористый почерк. Так писали, как я знаю, кадровые командиры, особенно разведчики-артиллеристы. И почерк такой особо ценился штабистами, ведь пишущих машинок на передовой не было.

Он будто перехватил мои мысли.

— Нет, это не боевые донесения. И не дневник, а… Словом, воспоминания.

Николай Васильевич тихо, с легким смущением улыбнулся.

— Правда, не писатель я, не журналист какой-то там. Но все тут от души. Время ограничивает, чтобы выискивать слова и подбирать выражения; пишу так, как пишется. Все ж полюбопытствуй…

Из тетради Н. В. Градова

«…Подружились мы со Степой Бездольным так, что водой не разлить, еще в детстве, когда пешком под стол ходили. Тогда гражданская война полыхала, люди жили в отчаянной бедности. Голод, болезни…

Помню такой случай: отец воевал где-то, а мы с матерью дома хозяйничали, когда вдруг из-за Днепра пушки загрохотали. Снаряды над нашими головами летели. Один совсем недалече ахнул. Мать ни жива ни мертва. А мне отчего-то весело стало.

— Ого! — заорал я. — Вдарь еще, покрепче!

Мать цыкнула на меня, по попе шлепнула:

— Тише ты… Может, по отцу стреляют!

И я заревел: не от боли после маминого шлепка, а от страха — как бы не убили отца.

Но отец нагрянул в тот день, под вечер. Сказал, что поблизости с беляками сражался. Помню его слова:

— Мы их сюда больше не пустим.

Отец принес буханку хлеба. Был он такой вкусный — из пшеничной муки! И теперь его запах чудится.

…Отгремела гражданская война. Мы, малята, узнали от родителей, что земля стала  н а ш е й, чувствовали себя ее хозяевами. Я и Степа часто бегали в степь. Нам было хорошо, вольготно: радость при виде наливающегося спелостью колоса на пшеничных полях переполняла наши сердца. Я осторожно прикасался к какому-нибудь колоску, целовал его и чувствовал запах той буханки, которую принес мой отец со словами: «Мы их сюда больше не пустим». Тогда-то и произошла запомнившаяся мне встреча с интересным парнем. Он сидел широко раскинув ноги у одинокого тополя с родничком под ним. Рядом валялась пара старых истрепанных опорок. И они, как и ноги парня с потрескавшимися пятками, казалось, отдыхали после утомительного пути. В руках его была раскрытая книга. Он смотрел в нее, не замечая нас, и бубнил себе что-то под нос. И книга выглядела такой же потрепанной и старой, как и его опорки.

В то время в степи появлялись всякие люди.

— А мы тебя и не знаем! — окликнул я парня, не решаясь подойти близко к нему. — Из каких краев?

— Это неважно. Не бойтесь. Я не вор и не бандит какой, — ответил он. — Важно — куда я иду. Для вас это интересно?

— А ты скажи! — подал голос Степа.

— Присаживайтесь, поговорим, — сказал парень.

На тополе щебетала какая-то птичка. А степь была окутана легкой дымкой. В чуточку смешливых, умных глазах парня светилась доброжелательность, с которой он как бы сошел к нам со страниц читаемой им книги — собрания чудесных сказок, а его опорки показались волшебными скороходами.

— О, хлопчики, много людей носило эту мою обувку, — вероятно заметив мой взгляд, заулыбался парень. — Мне она досталась от старшего брата.

— А книга? — спросил я.

— Книга?.. И книга от него. Убили его беляки, замучили. Только и всего, что осталось от него, вот эта книга да опорки. И еще… Хочу быть таким, как он… — Парень вдруг обратился к Степану: — Вот, скажем, ты… Кем ты хочешь быть, когда окончишь школу?

— А мы нынче осенью только пойдем… в первый класс, — смутился Степан.

— Но пройдет время…

— А кем был твой брат? — смело спросил Степан.

— Мой брат был в Красной Армии.

— И я буду красноармейцем.

Тогда парень спросил меня:

— А ты?

— А мы со Степкой всегда вместе. Где он, там и я буду.

— Стало быть, в Красную Армию подадитесь. Это хорошо. Но что для этого надо сейчас вам делать?

— А что ты скажешь? — спросил Степа.

— Да, что скажете? — подхватил я.

— Вам нужно хорошо в школе учиться… И я вот иду в город. Хочу учиться на агронома. Люблю я, хлопятки, землю. Советую и вам полюбить ее.

— Мы и так любим, ведь она — наша! — выпалил я.

— Вот ж славно! — воскликнул парень. — Правильное понятие у вас. Но любить надо с умом…

— Про то, наверное, В книге твоей написано? — спросил я.

Парень поднялся, шагнул к родничку, умылся, пофыркивая, и продолжал:

— Человек должен всегда быть чистым и светлым душой, как эта родниковая вода. Для этого надо жить на свете. И вы должны быть такими. Неплохо, что вы хотите стать красноармейцами. Но прежде учитесь, станьте прилежными пахарями, ибо без хлеба нет жизни. И армии нашей необходим хлеб… И вот в этой книге, которая так заинтересовала вас, хлопятки, очень правильно сказано: «Земля любит мозолистые руки и сторицей воздает человеку за пролитый им в труде пот. Человек будет всегда хорошо жить, если по-настоящему полюбит землю». То-то!

Было это в той книге, или сам парень придумал те слова, но только они залегли в мою память на всю жизнь. Я больше никогда не встречался с ним, однако помню: быстро надев опорки, легко ступая, он зашагал по дороге к городу.

Скоро подоспела пора и нам со Степой идти в школу.

Размещалась наша школа в красивом здании — в старинном двухэтажном особняке с колоннами.

Особняк будоражил ребячье воображение: в селе ходили слухи, будто хозяин особняка — помещик Троепольский — хотел спалить его, когда заявился сюда с бандой «зеленых». Но вроде бы сам легендарный матрос Железняк подоспел со своими товарищами — застрелил собственноручно в нашей школе помещика…

К первому заливистому школьному звонку мы со Степой прибежали живо, и не с пустыми руками.

— А у меня — рыбец! — похвастался Степа. — Чуешь, какой? Жирнющий! Отец поймал. А я — из погреба эту рыбину. Понимаешь — тайно… Регинка Кочергина во-он какой букетище учителке поволокла. Да что цветы?! Ими кендюх не набьешь. А это же — рыбец! Над всеми рыбами рыба, на семерых хватит… Пускай учителка знает наших! Думает Регинка — если и мать ее учителка, так и цаца.

А моя торбинка была полна яблок — одно к одному, краснобокие, сочные.

Степа твердым шагом прошел между партами и положил на учительский стол торбинку с рыбцом.

— Это вам от меня… подарок!

Я же, смущаясь, сунул молча свою торбинку в самые руки Капитолины Леонидовны, покраснел как рак, шмыгнул носом. И вдруг, точно ошпаренный, метнулся к задней парте, еще никем не занятой. За мной не спеша двинулся Степа, угнездился рядом, выжидательно поглядывая на учительницу.

Тут она, как мне показалось, вроде бы начала приходить в себя от изумления. Губы ее вздрагивали, не сразу она проговорила:

— Подойдите… ко мне… мальчики! — и поманила нас скрюченным указательным пальцем. — Отнесите все это туда, где взяли. Ну же, Бездольный!

Теперь пришла очередь Степе покраснеть под взглядом учительницы, но, пожав плечами, он неторопко подошел к нашим подаркам, сгреб их в охапку и, возвращаясь на свое место, хитро подмигнул мне.

— Так это ж не только от меня. И… от батька, — соврал Степа.

— Ты меня понял?.. А яблоки, Градов, от твоего отца? — спросила Капитолина Леонидовна. И совсем сердито, но мне уже не было страшно, сказала: — С тобой будет особый разговор. Эти яблоки я лично верну… хозяину.

Капитолина Леонидовна Балабон стояла на квартире у того «хозяина», на сад которого я неоднократно совершал набеги и которого в нашем селе все с презрением называли нэпманом.

— Стыдно, должно быть, Градов! Можно ли такое предлагать?!

Затем вот что произошло. Она приказала пересесть мне со Степой на первую парту, подняв с нее двух девчонок — черноглазую Регинку Кочергину и светловолосую Дусю Гончаренко. Уж слишком унизительной показалась нам эта мера наказания.

Капитолина Леонидовна, начав первый урок, спросила, знает ли кто песню о Железняке. Я тут же забыл про обиду: любимая песня моего отца! Я и слова ее знал — до единого. Потому и первым поднял руку.

Учительница явно удивилась, но все же предложила мне произнести первый куплет. Я лихо продекламировал, после чего мы стали разучивать песню всем классом.

К концу урока Капитолина Леонидовна подошла ко мне, пригладила мою колючую шевелюру:

— Верю, Коля, ты будешь хорошо учиться…

Незаметно бежало время. Изменялись подрастая и мы.

К началу занятий в четвертом классе Степа так вырос, что казался с виду парнем призывного возраста. Я же не вышел ростом, и мы, находясь рядом, выглядели очень смешно: Степа сидит за партой — гора горой, а я чуть виден, что опенок перед боровиком. Однако так устроен человек: чем крепче кто физически, тем он покладистее и нестроптивей, рассудителен, неспесив, послушен. И всегда последователен, и все у него дельно горит под руками; Степа за что бы ни взялся, все делал терпеливо, с усердием взрослого человека.

А каким тогда был я?.. Почти не изменился росточком — мелюзга! Но и какой задира! Правда, на уроках моей любимой учительницы Капитолины Леонидовны я был тише воды, ниже травы. Зато отъявленная задиристость появлялась во мне на переменах, после занятий в школе. Произошла куча мала — все знали: там я. Ну, а задирам, известно, перепадает больше всех.

Перепадало и мне. Крепко перепадало. Спасибо Степе — выручал. Бывало, зажмут меня старшеклассники где-либо в темном уголочке и давай учить уму-разуму. Я терпеливо сносил побои, никому ни слова: от отца перенял (он был простым типографским наборщиком) презрение к кляузничеству. Памятным уроком тому послужили не только его нравоучения, но и действие: единственный раз за всю жизнь отец крепко выпорол меня, когда я пожаловался ему на некоего Остапка Оверченко, который (со мной тогда не было Степана) наставил мне синяков. Тотчас отец внушил мне: «Умей сам постоять за себя, вырабатывай характер». В драке, бывало, слишком невмоготу становилось, но стоило кликнуть на помощь Степана: «Наших бьют!» — появлялся мой друг, и все обидчики — вразлет. Я же становился в позу и орал им вслед: «А-а, что-о, слабо? Наша взяла!»

Мы дружили с черноглазой одноклассницей Региной Кочергиной. Странная девчонка эта Регинка. Как-то Капитолина Леонидовна оставила меня с ней на «после уроков», а сама куда-то отлучилась из класса. Я добросовестно углубился в решение трудной арифметической задачи, с которой не мог справиться на уроке. То же было и с Регинкой. Характер у этой девчонки был необыкновенно переменчивый, никто не мог определить, что она отмочит в следующую минуту: только что смеялась и вдруг — надуется.

Я настолько увлекся решением задачки, что совсем позабыл о присутствии Регинки. И каково было мне: она вдруг поцеловала меня в щеку.

— Ты что?! — остолбенел я.

— А то, что у меня тимтатура! — крикнула она.

Мне показалось, в ее больших бездонных глазах блеснули черные огоньки.

— И то самое… Книги больше читать надо, — вздохнула она. — Приходи, дам почитать. — И убежала.

С того и началось. Я увлекся чтением книг. Втянул в это и Степана. Читали мы без разбора все, что давала нам Регинка.

Читали о героях, заброшенных в страшные пещеры; о высаженных на необитаемые острова отверженных, приговоренных умирать голодной смертью; о воинах Спартака, распятых на крестах в древнем Риме вдоль Аппиевой дороги… Моя голова разламывалась от мыслей, принявших одно направление — непременно совершить такой подвиг, чтобы заговорил весь мир, чтобы и обо мне были написаны книги, чтоб и Регинка… Короче, каждый день у нас был четко расписан: часы учебы в школе, время занятий боксом вдали от посторонних глаз, чтение книг про героическую борьбу индейцев за свободу и независимость, которыми мы особенно увлеклись. В результате Степан получил от меня имя Великий Могикан, а я… При утренних встречах у нас перестали существовать обычные человеческие приветствия: «Доброе утро» или «Здравствуй». Эти слова подменяли фразы, сопровождаемые энергичным поднятием рук.

— Солнце взошло, Великий Могикан! — приветствовал я Степу. — Свобода угнетенным племенам!

— Добро, Бледнолицый Брат мой! — ответствовал он, кладя на мою голову свою могучую пятерню.

Начитавшись книг об индейцах, воспылав желанием помочь им в борьбе за свободу, мы решили покинуть дом, добраться до порта, сесть на корабль и достичь Америки. В один из дней мы вышли за околицу села в полночь. Накануне вечером я постарался встретиться с Регинкой, рассказал ей о нашей задумке, и она проводила нас в путь. (Эх, Регинка, Регинушка! Пришлась ты на мою беду!)

Шли, пока не рассвело. Весело улыбались поднимающемуся солнышку, и оно нам, казалось, тоже.

Заряженный непреклонной энергией, я торопил Степана уйти подальше от дома. Однако переоценил свои силы: может, от слишком большого чисто мальчишеского душевного горения или, скорее всего, от того же припекающего солнышка ноги мои начали подкашиваться. Но глаз у Великого Могикана был проницательный. Он посмотрел на меня и дал команду сделать привал.

— Пампасы! — теперь уже не я, а он фантазировал. — Там — прерии, нас ждут лихие мустанги!

«Пампасами» и «прериями» оказалась небольшая долина, заросшая густой шелковистой травой и окруженная «джунглями»: деревца маслин, увешанные созревающими светло-серыми ягодами, будто мелкими фасолинами, свисали над ручейком. Вода в нем ледяная — пьешь, аж зубы ломит — и прозрачная как слеза.

Мы уже намеревались провозгласить клич первооткрывателей, но, увы, не наши ноги первыми ступили здесь. Перед нами появилась могилка с деревянным крестом. Признаться, я немного струхнул. Степа же смело пошел к ней.

К кресту была прибита овальная дощечка. Великий Могикан громко прочитал надпись на ней:

— «Здесь покоится прах неизвестной путницы, скончавшейся в голодное лето 1921 года. Прохожий, испей чистой водицы из криницы, помяни страждущую душу усопшей».

Таинственно-потусторонним миром, в существование которого Капитолина Леонидовна учила нас не верить, внезапно пахнуло на меня. Сделалось жутко… Но сгинь, темная сила! Разве у меня нет верной защиты, отважного вождя славного индейского племени! И я как бы встряхнулся, закричал:

— Да будет пухом земля тебе, неизвестная бедная тетенька! — Переводя глаза со Степана на могилку и обратно, дополнил: — Кланяются праху твоему вождь непобедимого свободного племени индейцев Великий Могикан и верный, неразлучный с ним Бледнолицый Брат.

— Истинно так! — подхватил Великий Могикан.

С этим он развязал заплечный мешок, вынул из него самого большого соленого окуня, отломил от буханки хлеба увесистую краюху (нож, второпях уходя из дома, забыл прихватить) и, произнеся: «Прими дар сей!» — возложил все это возле креста.

Отойдя в сторонку, мы тихо присели. Искоса посматривая на могилку Неизвестной, съели по рыбине с хлебом. Закусили терпкими, еще не созревшими маслинами. Напились прямо из родничка.

Я прихлебывал водицу, набирая ее в пригоршни, а позади, в ветвях кустарника, чуть дышал ветерок. И не то он дохнул на меня, не то вдруг шепот Неизвестной: «С-с-спи, с-с-славненьки-ий…»

С испугом глянул я на Великого Могикана. До, застыдившись, лег возле него.

Надо мной веял легкий ветерок, и, окончательно успокоенный, я задремал. Однако вскоре вновь почудился голос Неизвестной: «Глупый, дурной мальчишка! Мама твоя разве не опухала от голода, но она отдавала тебе последние крошки, чтоб ты не умер. Ты же как жестоко поступил с ней! Зачем убежал из дома? Зачем обижаешь маму?» Тут же привиделась и сама моя мама: идет ко мне, протягивая руки, говорит с грустной и доброй улыбкой: «Сынок! Какой злой дух вселился в тебя? Разве дома плохо?»

Моя мама заплакала…

Я проснулся, вскочил на ноги, дрожа всем телом и озираясь по сторонам. Но все вокруг оставалось на прежних местах: зеленела могилка Неизвестной, позванивал светлый родничок, спокойно светило солнышко. И что-то изменилось… У подножия креста я не увидел снеди, оставленной Степаном для Неизвестной, — ни краюхи хлеба, ни окуня! Испугался, не подумав тогда, что все это могло стать поживой ворон, и кинулся к Степану.

— Степ, а Степ! — затормошал я его.

— Чего тебе, Бледнолицый Брат мой? — не открывая глаз, спросил он.

— Степа, не называй меня так больше! — захныкал я.

Он нехотя поднялся с земли:

— А как же?

— Зови просто… по-маминому… Коля. Потому как я… отродясь Колька… Градов… К маме надо вернуться… — Я весь горел. — И… к папе…

Сердце мое сковал страх.

— Эх ты, сосулька! — вздохнул Степа и пристально посмотрел на меня.

Он так никогда не смотрел на меня, и я впервые струхнул основательно — вот-вот ударит!

Я бросился бежать в сторону проезжей дороги. Но в тут меня подстерегла новая опасность в лице милиционера Кирилла Фомича Гонтаря, восседающего на школьной белой лошади.

— Ага, попался, индеец? — крикнул Кирилл Фомич, осадив передо мной коня и ловко соскакивая с него.

На меня снова напал страх, будто и милиционер тотчас схватит за шиворот.

Кирилл Фомич был в дружбе с моим отцом, частенько заглядывал в наш дом. В те годы учителей в школе не хватало. И Гонтарь, будучи работником милиции, одновременно преподавал физкультуру. На уроках любил говорить о себе: «За неимением гербовой пишут и на простой. Потому обойдемся до лучших времен, когда подоспеют новые «Лесгафты». А меня и Степу при встречах с родителями всегда нахваливал: «Вот она — достойная смена!»

Это был невысокого росточка человек, чрезвычайно крепкий телом, очень строгий, но и справедливый. Авторитет его среди нас, ребятишек, был незыблем. Даже учителя с немалым почтением говорили: «У Кирилла Фомича удостоверение с гербом Советской власти». Неудивительно, мне было отчего перед ним сникнуть, и я даже обратился за помощью к боженьке.

— Дяденька Гонтарь! — забыв его имя и отчество, взмолился я. — Я больше не буду! Я… я больше не инде-е-ец!

— Кто же ты такой будешь?

Его ласковые, но и настороженные глаза все еще держали меня под прицелом; возможно, он подумал, что во мне просыпалось мальчишеское притворство.

— Отвечай, кто ты такой? С кем имею честь разговоры разговаривать? — Он важно надул щеки: — Предъяви документ!

— Нет у меня документов.

— Эт-то почему ж такое?!

Совсем тоненьким голоском, будто не я, а кто-то другой, произнес:

— Я ведь не дорос еще…

— А бегать от родителей дорос? — гремел в моих ушах голос Кирилла Фомича. — А всю милицию на ноги… Эт-то почему ж такое?!

— А потому что я — Коля Градов… Без никаких документов… Вы же знаете меня…

— Такого и знать не знаю.

— Ну, разве вот… Деньги у меня… Возьмите вот.

Лицо Кирилла Фомича построжало, исчезла ухмылка.

— Взятку суешь?! Да я тебя за такое!..

Ноги мои задрожали, подкосились, и я едва не упал перед ним на колени.

— Дяденька, это ж не мои деньги!.. Я у папы в столе… Ей-богу, не взятка. От чистого сердца это я, чтоб вы передали отцу. Все тут они до копеечки. Я больше не буду… Я домой хочу…

— Ну это совсем другая статья. Выходит, к родителям просишься?! Так-так… Понимать надо: не разучился почитать и любить отца и мать свою?

В голосе Кирилла Фомича появилась сердечность. Я знал, у него были уже взрослые дети, и он, наверное, разговаривал с ними вот так — ласково, когда они приезжали к нему из города на побывку.

— А я и не разучивался! — воскликнул я, смелея.

Лед, как говорится, тронулся. Кирилл Фомич не взял у меня деньги, а приказал положить их в карман и лично вернуть отцу.

— Повинную голову меч не сечет, — легонько погладил он меня по голове. — Твою тем более. Вижу, Коля, достойный ты паренек. Ну, а второй индеец где?

У меня совсем отлегло от сердца: строгость Кирилла Фомича в начале встречи со мной была отнюдь не злой — надо же было как-то проучить. Да и каково ему пришлось по жаре скакать, да еще и по пыльной дороге!

— Вон там, в маслиннике, Степка, — ответил я.

— Сейчас мы и его к ответственности, — решительно заявил Кирилл Фомич. — Ну-кось, бери коня под уздцы, попридержи Орлика, пока я за твоим Степкой сбегаю. Не бойся, Орлик — конек тихий, не то что я. И сильный. Всех троих нас живо на сбор пионерский доставит.

Кирилл Фомич зашагал к маслиннику. А я, разинув рот от удивления, неотрывно глядел на него и думал: «Добрый он, хороший. А сердится понарошку».

— Кирилл Фомич! — позвал я. — Теперь я непременно поступлю в пионеры!

Он крикнул в ответ, скрываясь в маслиннике:

— Это мы еще посмотрим!

Степан вышел из «прерий» и «пампасов» смиренным и тихим. Теперь я вдруг перестал видеть в нем воинственного и могущественного вождя индейских племен. Кирилл Фомич вел его за руку.

Я с жалостью смотрел на друга. В тоже время возникло и неприятное чувство своей вины… Придерживая за узду мирно помахивающего хвостом Орлика, я с понурой головой встретил Степу:

— Не сердись, а?

— А этого не хотел? — показал он мне кулак. — Предатель!

В глазах у меня потемнело.

— Ну же, будьте молодцами, «Лесгафты», — сказал Кирилл Фомич. — Хорошие вы люди. А с людьми чего только не бывает. Главное — вовремя остановиться.

— Хорошие люди и расходятся по-хорошему, — вдруг сказал Степан, и я понял: хладнокровие и рассудительность вернулись к нему. Но это ничего мне не предвещало хорошего: конец нашей дружбе!.. Как же быть?.. Скорее бы домой, что будет, то и будет…

Дома даже не ругали. Но, принимая от меня деньги, отец сказал:

— Твой поступок мог бросить тень на всю нашу семью.

Это запомнилось. Оказалось, деньги, которые я унес из дому, были собраны родительским комитетом с целью приобретения инструментов для школьного духового оркестра.

Со Степой мы не встречались, а без него будто унеслось куда-то мое шустрое детство. Избегал встречаться и о Регинкой.

Я выходил на околицу, ложился на траву, смотрел на замысловатую беготню муравьев среди былинок, и тяжким становилось мое одиночество… Однажды возвратился в село лишь к вечеру. Когда совсем стемнело, направился к дому Бездольных, заглянул в освещенное окно, надеясь хоть издали увидеть Степана. Совестился зайти к нему… Наконец решился… Я написал другу зажигательное письмо, но получил уничтожающий ответ: «Предательство не прощаю!»

Вот какой характер стал у моего Степы.

Под 5-й «А» класс отвели комнату на втором этаже, о четырех окнах, прямо над входом в здание школы. Накануне занятий я попросил Кирилла Фомича помочь мне помириться со Степаном. И обстоятельства начали помогать мне.

Степа пришел задолго до первого звонка, сел за парту. По совету Кирилла Фомича я занял свободное место на той же парте, слева от Степана. Но он, видимо, все еще кипел и воспринял мое появление, что называется, в штыки: повернулся ко мне спиной, всем своим видом как бы провозглашая: «На тебя и смотреть противно!» Стало опять горько и досадно…

Антонина Сергеевна Зацепа, новый классный руководитель, литераторша, попросила Степана сидеть за партой как подобает. Затем дала всем нам задание: написать сочинение на традиционную тему: «Как я провел(а) летние каникулы».

Конечно, Степану было о чем написать. Между тем он почему-то не шелохнулся, лишь задумчиво глядел в тетрадку. Тогда я решил: настало время действовать мне. На внутренней стороне тетрадочной обложки написал: «Дорогой Степка! Будет тебе куражиться. Давай снова дружить до гробовой доски. Колька Градов». Он прочитал, вернул тетрадь, долго смотрел в потолок, затем написал на своей тетради и подсунул ее мне. «Хоть ты и Колька Градов, а дурак! Твой Степка». Я воспрянул духом: слово «твой» было выделено особенно крупными буквами. Значит, наша дружба не кончилась, он готов ее продолжать, дело за мной — не будь «дураком», и я ответил: «Дорогой Степушка! Не совсем я согласен с тобой, потому что я не просто дурак, а страшный дурень, каковым больше никогда быть не собираюсь. Клянусь тебе!» Он отписался одним словом: «Врешь!» Я отшутился: «Не в рожь, а в пшеницу!» Поступил его ответ: «Не ловчи!» Я ответил: «Клянусь жизнью моих родителей!» «Дай бог, как говорит моя мамка, нашему теленку волка съесть», — написал он. Упрямый Степа преподнес мне еще одну горькую пилюлю, но я мужественно проглотил ее, сообщая ему: «Шуточки перестань шутить! Поверь, говорю на полном серьезе и что ни на есть по чистой правде!» И тогда он: «Чего ж ты хочешь от меня?» Мне стало жарко, и я ответил: «Чтобы поверить — набей мне морду!.. Я заслужил этого, потому что совершил позорные поступки». Степа спросил: «Признавайся, какие?» Я давно был готов для откровенного разговора с ним и написал в его тетради: «Я попытался увести у папы денежки, а они принадлежали совсем не ему — это раз. Второе: тяжкие страдания причинил я необдуманным своим побегом отцу и матери. Спрашивается, была ли в том нужда у меня, поросенка?.. А сколько полезного времени потратил Кирилл Фомич Гонтарь (он же — представитель Советской власти, за которую сложил свою буйную голову матрос Железняк!) на поиски «индейцев»! Да и тебя, Степушка, я зря подбил на побег, в чем очень виноват перед тобой. И как же права твоя милая бабушка, которая однажды сказала мне: нельзя тратить попусту жизнь, чтоб потом не случилось «хвать — похвать»…»

Я знал, как мой друг Степа привязан к своей бабушке. С расчетом на это чувство я и напомнил ему о ней. И не ошибся. «Спасибо, Коля! — гласила его записка в моей тетради. — Бабушка у меня очень разумная. И даже папа с мамой всегда прислушиваются к ее советам… Но что ты можешь предложить на будущее?» Я ответил: «Предлагаю следующую программу:

1) Навсегда покончить с безответственностью за свои действия, что означает — пионер подает хороший пример! Стало быть, записываемся в пионеры.

2) Учимся на круглые пятерки.

3) Готовимся к поступлению в ряды Ленинского комсомола, чтобы быть, как говорит Кирилл Фомич, достойной сменой нашим отцам.

4) Безусловно, продолжаем свою физическую закалку, то есть разумно занимаемся боксом, а также всеми видами спорта: нужно быть сильными духом и телом, чтобы категорически побеждать всякую капиталистическую нечисть — врагов родной Советской власти и мирового пролетариата… Что ты можешь дополнить?» «Это ты здорово придумал! — сообщил Степан. — Постараемся сдать нормы на значок ГТО. После школы поступаем в сельскохозяйственную Академию. Но прежде проходим службу в Красной Армии». «Ур-ра!!! — расчеркнулся я. — С дополнением согласен». «Ты опять несерьезен, — ответил он. — Не уракай попусту, дурень!»

Пришлось мне еще раз поклясться, ссылаясь на мою любовь к родителям. И Степа поверил, правда, выразил сомнение по поводу поступления в пионеры. «Думаю, сегодня на сборе тебя не примут», — написал он. Я возмутился: «Эт-то почему же?!» «Так мне сказала Регинка Кочергина», — сообщил Степа. О, как я возненавидел эту девчонку в ту минуту! «Слабо Кочерге до нас! И я ее презираю!!» — ответил я.

Так в течение всего урока мы исписали свои тетради до корочек, обсуждая и некоторые другие вопросы новой программы нашей дружбы.

Антонина Сергеевна потребовала сдать ей сочинения. Все под звонок на перемену кинулись к столу учительницы. Я растерялся, ведь никакого сочинения о проведенных каникулах мы не написали. Как быть?

— А вы, Градов и Бездольный? — обратилась к нам Антонина Сергеевна. — Где ваши тетрадки?

— У меня, — промямлил я, пряча свою тетрадь под парту. — Я хотел сказать, у меня не вышло сочинение. И у Степы…

— Но вы же писали с таким увлечением! — изумилась учительница, вскидывая брови и переводя глаза с меня на Степана. — Или боитесь заработать по двойке?

— Коля сказал неправду! — воскликнул Степан. — Берите, вот моя тетрадка.

— А твоя, Градов?

— Ну и пускай! — решился я. — Возьмите и мою. Только там не все правильно.

— Что же?

— Можно, я вам по секрету скажу? — спросил я. — После, когда все выйдут из класса.

— Хорошо, расскажешь, — согласилась Антонина Сергеевна.

Ребята быстро выбежали из класса. Недовольный мной, вышел и Степан, хотя я и просил его остаться.

— У меня там все правильно, — сказал он.

Я понял так Степана: он заподозрил меня в неискренности. Но была лишь одна неправда — относительно Регины Кочергиной, к которой я никак не был равнодушен. Об этой маленькой неправде я и отважился сказать Антонине Сергеевне. Учительница обещала вымарать из «сочинения» строчки о Регине, когда будет проверять его. Это успокоило меня, но лишь на какие-то минуты — до раздавшегося звонка на следующий урок. Войдя в класс, Степан молча уселся за парту. Я попытался заговорить с ним:

— Степа, посмотришь, все будет как надо…

— Посмотрим, — отмахнулся он. — Но ты пока не трогай меня.

Весь день, до последнего урока, он хмуро молчал. И по домам мы разошлись врозь.

Придя домой, я не находил себе места. Скоро мне предстояло вернуться в школу на сбор пионерского отряда, на котором будет рассматриваться мое заявление о приеме в пионеры. Что-я скажу, если спросят об этом злополучном уроке? Мне почему-то казалось, что «маленькая неправда» уже стала известна и самой Регине. Ну что ж, если так, то я наберусь смелости покаяться перед ребятами. Должны же они понять меня.

С этими тревогами я и пришел на сбор.

Что там было?

После нашего неудавшегося побега я стеснялся встречаться с Региной, но чувствовал, что и она стороной обходила меня. Это задевало, и в то же время еще сильнее влекло к ней. Ее отчужденность раздражала. Поэтому, чисто по-мальчишески, я и обругал ее, переписываясь со Степаном на том уроке. Не знаю, на кого грешить, но, судя по ее поведению на сборе, она узнала об этом. Может, были и другие причины, но Регинка наговорила столько неприятного обо мне!.. Даже обвинила в способности, имея в виду мой побег к «индейцам», «ломать кумедию». И вот тут уж я почувствовал к ней полное отвращение.

Да и Степан тоже хорош! Ни за что ни про что обидел меня, оставив одного с Антониной Сергеевной после того урока. Ясно — он в сговоре с Региной! Не случайно я увидел их вместе на большой перемене в школе. О чем они могли говорить, что у них общего?.. И по какой причине он не пришел на сбор? Что ж, вероятно, заговорила и в нем совесть — стесняется посмотреть мне в глаза. Как бы то ни было, но я растерялся. Мне бы следовало собраться с мыслями и сказать ребятам, что эта самая девчонка, год назад принятая в пионеры, сама позорит это звание: не кто другой, как она подбивала меня на побег. Да еще и поцеловала!.. «Впрочем, — подумал я, — нельзя же выдавать секреты, тем более что она — девчонка».

Вконец расстроенный, я попросил отсрочить разбор моего заявления до лучших времен, выбежал из школы и помчался домой.

Вечером у нас в доме неожиданно появились Антонина Сергеевна и Кирилл Фомич. О чем у них шел разговор с моим отцом, я так и не узнал. Всю ночь проплакал, но тайком, чтобы никто не заметил.

Утром, глянув мне в глаза, мать встревожилась:

— Что с тобой, сыночек?

— Голова болит.

Она дотронулась ладонью до моего лба:

— Да-да, сегодня тебе нельзя идти в школу… А я-то?.. Не подошла ночью к сыночку, не укрыла его тепленьким одеяльцем…

Ее жалость раздразнила меня. Поступил наперекор — пошел в школу.

Степан занял место на свободной задней парте. Я уселся на своей — посередине ряда, в абсолютном одиночестве. Сидел, потупя глаза. Казалось, все одноклассники пронизывали меня своим презрением.

В класс с кипой тетрадей вошла Антонина Сергеевна. У меня появилось желание сигануть в окно! Разобьюсь — пусть, не велика беда, может, потом оценят… Но произошло что-то странное: учительница, положив тетради на свой стол, как раз в момент моей душевной смуты направилась к окну. Некоторое время она смотрела куда-то вдаль, будто на что-то решаясь… И вдруг, повернувшись к классу, сказала:

— Бездольный, займи свое место!

«Вот оно, начинается! — насторожился я. — Верить или не верить своим ушам?!»

Степан, подчиняясь требованию Антонины Сергеевны, безропотно сел рядом со мной. Мне стало легче. Между тем начался урок. Я услышал совершенно спокойный голос учительницы, словно ничего не произошло. Не обращая на меня и Степу внимания, она называла фамилии ребят, возвращала им тетради, с разной интонацией произнося: «Хорошо», «Отлично», «Посредственно». Назвала и Регинку.

— У тебя, девочка, преотлично написано. Вижу, провела каникулы с пользой — много читала…

Так всем были возвращены их сочинения.

— Градов и Бездольный, встаньте!

Я поднялся с трудом.

— Вам я пока никакой оценки не поставила, — сказала Антонина Сергеевна. — И тетради получите позже. Я сперва расскажу о ваших сочинениях на родительском собрании. Обязательства, которые вы взяли на себя, очень нелегки и весьма ответственны. Тем не менее, ребята, их надо выполнить… Я верю — вы их выполните…

Тогда я, не стесняясь класса, заплакал. Видно, я почувствовал детским сердцем, что Антонина Сергеевна поняла, как глубоко я и Степа переживали наше немудреное затаенное горе, даже отчаяние. О том забыть нельзя, как она «вытянула» нас на родительское собрание, прочитав лекцию «Что такое настоящая дружба», поставив меня и Степу в пример. Перед родителями мы огласили все пункты нашего обязательства.

Ну, а потом?

Вскоре меня и Степу приняли в пионеры…

Спасибо этой учительнице! Антонина Сергеевна чутко оберегала человеческое достоинство всех своих подопечных — с первого дня появления в 5-м «А» классе до окончания нами школы.

Так бывшие взбалмошные шустрики обретали вечное и доброе — чувство долга людей перед людьми.

Мы со Степой окончили школу на «отлично». Могли бы поступить в институт. Но предпочли иное: не напрасно занимались спортом и мечтали о службе в Красной Армии. И потому сказали: «Даешь службу мужества!»

…Ехали мы в теплушке по железной дороге, пели песни о партизане Железняке, об Орленке, взлетающем выше солнца, и никак не была скорбной наша дорога новобранцев от порога отчего дома до красноармейской казармы».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Убывало утреннее время, начинался знойный день. В небе ни облачка. Синева за курганом сгустилась до того, что, когда я оторвал глаза от тетради Градова, этот сгусток показался огромной, заступившей весь горизонт тучей.

— Ух ты!

Николай Васильевич, улыбнувшись, выразил беспокойство:

— Устал или нет интереса?

Меня разобрал смех.

— Мой славный дружище! Читал я и в чем-то видел себя, — поспешил я с ответом. — И буду читать, как тот старый пастух, которому всегда приятно хлопать бичом.

— То есть будешь ругаться? Нет, ты скажи по чистой совести!

— Да, по чистой совести хочу спросить: когда ты начал писать все это и зачем?

— Дело такое было… Попросили меня малятки из этой самой нашей школы рассказать о том самом-самом, ну, стало быть, каким я был в их возрасте. Я и поговорил с ними. А они мне: «Это же так интересно!» И потянуло меня на воспоминания. Взял я вот эту тетрадь и пошел строчить, чтобы выполнить просьбу ребятишек: оставить это самое-самое в школьном музее, как бы в назидание всем маленьким потомкам. Писать начал, а оно звено за звеном потянулось. И вышло такое, что малятам и несподручно показывать. Разве что взрослым… Эх, грехи наши тяжкие! — Градов смахнул ладонью со своего лба крупные капли пота. — Душновато, — протянул он. — Ты вот что, дружба… Времени у нас довольно. Предлагаю спуститься к старику Днепру. Он, Славутич, гостеприимен. Лекарь добрый, выкупаться — самое благое средство от разжижения мозгов. А после и винегретиком закусим, пальчики оближешь. Есть тут у нас мастерица угостить — Марина Остаповна, дочка того самого Остапки Оверченко, который меня в детстве отдубасил. Ну, айда за мной!

Градов схватил меня едва ли не за шиворот, приподнял с травы.

— А плавки! — спохватился я. — Они ж в машине. Да и машину надо на ключик.

— А, не надо. Пускай себе так отдыхает.

— Как так?

— Да так. Здесь почти у каждого машиненка, — лукаво подмигнул Градов. — И есть поименитее твоей «Победы». А мотоциклы с колясками давно прописку приобрели. Так что никуда твоя собственность не денется.

— Тогда добро. Я мигом.

Вскорости, прихватив плавки, я застал его на плоской вершине скалы. Отсюда было хорошо видно, как чайки то стремительно падали и садились на воду, то взлетали в слепящую синеву неба, переполненного солнцем.

Гу-у!.. Гу-у-ух! — пронеслось над рекой.

Из-за поворота показалось буксирное судно: караван барж спускался вниз по течению. Он двигался быстро на стрежне реки, чайки с радостно-пронзительным криком кинулись встречь ему.

Градов сидел, покуривая и уперев локоть в колено, наблюдал за птицами.

— Великолепен старик! — воскликнул я, кивая в сторону Днепра.

— Таковский он! — живо подхватил Николай Васильевич. — Работяга! — И позвал меня: — Пойдем!

Осторожно ступая, мы двинулись по крутизне к подножию скалы. Тропинка, шелестящая мелким гравием и шипящая песком, вывела нас к деревянному помосту. От него к берегу вели аккуратно вырубленные в скале, удобные для спуска ступени.

— О, да тут купальня! Но почему нет ни души? — спросил я.

— Немыслим Славутич без людей! — горячо возразил Градов и, тут же впадая в тихое раздумье, кивая головой на левый берег, добавил: — Все там. Покос нынче, массовый выход на косовицу. А малятки со стариками собирают лекарственные травки. Кто постарше — в пионерском лагере. Они тож при деле.

Я присел на черный, выплеснутый весенним паводком и обожженный солнцем топляк. Прислушался к шелесту его заплесневелых ветвей, утопающих в воде. Николай Васильевич между тем сбросил с ног полотняные сандалеты, разделся и вошел по щиколотку в реку. Широко расставив свои длинные ноги, он положил ладонь левой руки на правое плечо, точно хотел на своей широкой груди скрестить руки, да не хватало правой.

— Остановись, мгновенье! — крикнул я и осекся: глубокими извилистыми шрамами была исполосована почти вся его спина.

Он отозвался не сразу, долго не поворачивая ко мне головы, а упрямо смотря перед собой на тот, левый, берег.

— Оглянись каждый из нас назад, то увидишь: прошлое сложено вот из таких мгновений.

— Человек волен размышлять о себе по-своему, — сказал я и начал раздеваться, подавленно поглядывая на его спину.

Градов вышел из реки.

— Люди живы и своим прошлым и настоящим. Но каким бы сумрачным не представлялось минувшее, с годами оно всегда приобретает бо́льшую ясность и яркость, чем сегодняшнее.

— О чем ты? — спросил я.

— Да о том, над чем ты, я понял, смеялся в душе, читая мою кропатню, — ответил он и, помолчав, продолжил: — Что ж, не все проливается на бумагу так, как хотелось бы. Иное и совсем не выходит. Есть такое, о котором можно говорить лишь наедине с самим собой, и то как бы глядя на себя со стороны. И ругая… на чем свет стоит… Однако денек-то выдался! Айда, искупаемся! Пока мы тут одни…

В старомодных, почти до колен, трусах Градов вошел в реку, неожиданно метнул в меня пригоршню брызг. Я взвизгнул. Почти одновременно с вершины скалы донесся звонкий смех — кто-то за нами наблюдал.

— Не бойся, пока я тут, она глаз не покажет, — поспешил успокоить меня Градов. — Боится меня как черт ладана. Она, чую!

Он окунулся с головой, после чего шумно отфыркнулся и захлопал рукой по воде, будто отбивался от чего-то.

— У некоторых рыб, — между тем говорил он, — существуют так называемые спутники. Например, у промысловой рыбы необычного названия — рексия, обитающей в Тихом океане, есть свой постоянный спутник — странное животное красного цвета, такая тварь, что не сравнишь даже с самым поганым чертом. А живущая на тунцах дидимозоида может перепугать до смерти. У нее две головы. Она впивается в жабры тунца и совершает с ним тысячекилометровые путешествия. Ухватится — не оторвешь.

— Надеюсь, в Днепре такие твари не водятся! — крикнул я, заходя в воду.

— Слава богу, в Славутиче таких нет. Однако на берегу частенько появляются и пострашнее, — хитровато усмехнулся он, бросаясь вплавь и громко фыркая: — Уф-уф, водица — будьте спокойненьки!

Этот однорукий человек держался на воде легко и лихо — заплывал далеко, на самый стрежень. Плыл на спине, лицом к полыхающему небу, точно ловил ртом летящие от самого солнца жаринки и, чтобы погасить их, хватал ртом воду, поворачивая голову набок, затем выплескивал ее фонтанчиками всех цветов радуги.

Плыл Градов очень быстро, работая и ногами, отчего вскипали бурунчики за ним, будто от невидимого винта моторной лодки. Я едва поспевал за ним, а в обратный путь устремился раньше его. И все же он обогнал меня и вскоре ступил на берег.

Я плыл, не сводя глаз с Николая Васильевича. Его атлетически сложенная фигура была покрыта водяными каплями, сияющими на солнце; создавалось впечатление, точно этот богатырь осыпан бриллиантовой пылью.

Градов замахал рукой, подавая знак выходить на берег, но мне хотелось еще порезвиться в воде. Я подплыл к водяному лапушнику, намереваясь нарвать букет белых лилий, и уже было протянул руку, чтобы схватить белую головку с распушенными лепестками.

— Э-э-эй, дружба, тикай! — закричал Градов таким голосом, точно предупреждал меня о грозящей опасности.

Судорожно отдернулась моя рука от цветка; если не тварь какая-нибудь о двух головах под белым привлекательным цветком, то, может, сам водяной, почудилось, схватил меня и потащил в кипяток. Стремглав я кинулся к берегу, неистово замолотил руками. А Николай Васильевич продолжал кричать с присвистом:

— Ай-ай-ай! Лови его, купня! А-тю-тю!.. Не трогай купавку!

Задыхаясь, чуть ли не наглотавшись воды, я насилу догреб до берега.

— А что, купень, поделом досталось?! — хохотал Градов.

— Хо-хорошо! — с напускной сердитостью ответил я. — Конечно, можно шутить по-всякому. Но при чем «купень» и «купавка» какие-то? Что это за тварь?

Градов сразу поутих, насупился. Спустя немного времени сказал:

— Позволь спросить тебя: зачем ты хотел причинить урон красоте?.. Постой, не перебивай! Как сведущие люди толкуют эти два слова — «купень» и «купавка»? Ну, купень!

Я все еще не мог отдышаться. А он говорил, смеясь глазами:

— Купава, купавка, водяное растение — кубышка, кувшинка с желтыми и белыми цветами. Еще: купавка — цветочная почка, особенно белая, от этого: купавый — белый, чистый. Купава же — пышная, гордая, красивая. Купень — охотник купаться, как мы нынче с тобой, дружба. Так толкует Даль. А славяне когда-то считали кувшинку священным растением, одолевающим нечистую силу, — одолень-травой. Отправляясь в далекое путешествие, они зашивали кусочек корневища в ладанку, такой мешочек, и вешали на шею. Конечно, это только суеверие. Сейчас же саму кувшинку приходится защищать от «нечистой силы» вроде тебя: такими, как ты, несведущими, цветы купавы вырываются, причем большинство из них вскоре выбрасываются. Сорванная купава моментально свертывается в бутоны, и нет такой силы, которая заставила бы ее распуститься вновь. — Подняв голову, Николай Васильевич скользнул взглядом по верху скалы: — Но у нас тут есть еще более существенное толкование…

— Какое же?

— Не объяснишь сразу, надо прочувствовать. — Он кашлянул в кулак, словно что-то стеснило его дыхание. — Погоди, побудешь денек-другой в нашем селе, почуешь, разума не лишен ведь.

— Вот как! — с затронутым самолюбием невольно изумился я. — Ты что, заарканил меня?

— Я — нет, — ответил он. — А люди вот наши… Впрочем, можешь ехать… хоть сейчас.

Я увидел в нем того строптивого школьника, о котором только что читал, и мне захотелось узнать его получше.

— А вот возьму и не уеду! — Я присел на комель топляка. Чтобы разговорить Градова, с натянутой усмешкой спросил: — Скажи на милость, отчего у тебя не хватило пороху рассказать в своей рукописи о не менее, как я полагаю, интересном?.. Ну, скажем, с пятого класса ты перескочил в десятый, и сразу — армия. Где остальные, предыдущие… детали?

Кажется, я достиг своей цели.

— Хо-хо!.. Детали, — ответил он не без запала и ядовито. — Подать тебе еще и детективчик?! Так что ж, милиционер дядя Кирилл налицо. Отчего бы не быть и детективу?! И старик Славутич тут как тут, рядом сидишь. Он чуден не только при хорошей погоде. Так почему бы и его не показать в бурю, во гневе?.. И до Черного моря близехонько…

Николай Васильевич вдруг застыл в неподвижности, всматриваясь в высокое безоблачное небо, где рассыпал свою звонкую трель жаворонок.

— Хорошо-то как! — оживился он, приходя в восторг. — Заливается, певун! Прямо в душу жизнь проливает…

Лицо Градова посветлело. Он присел рядом со мной на комель.

— И в Черном море побывать пришлось, — с заметным дружеским расположением ко мне сказал он. — И было прежде еще… Уж коль на то повернул, то послушай — расскажу.

Передо мной еще несколько: страничек из прошлого Николая Васильевича Градова. Передаю его рассказ так, как он залег в моей памяти.

«…Стол, покрытый красной бархатной скатертью. За столом — председатель комсомольского собрания Дуся Гончаренко, подружка Регины Кочергиной, одна из тех первоклашек, которых а свое время Капитолина Леонидовна пересадила с первой парты на последнюю по вине будущих вождей революции в далеких прериях на Американском континенте, то есть Великого Могикана и его Бледнолицего Брата. Между тем Евдокия Гончаренко о том времени давно забыла…

— Товарищи! — обратилась она к комсомольцам. — Поступило заявление от Николая Градова. Он просит принять его в ряды славного Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи… Товарищ Градов, расскажи свою биографию… Ну-ну, Николай Градов, смелее! Отвечайте спокойно вашу биографию.

Дуся на год с маленьким гачком была старше дружков — Градова и Бездольного, хотя вместе с ними, в один день, пошла в школу. Причина тому — болезнь.

Трудное детство выпало на долю этой девочки. В голод двадцать первого года отец подался из села куда-то на заработки, да так и не вернулся. Вскорости не стало и матери — умерла от сыпного тифа, оставив малышку на попечение какой-то дальней родственницы. И у той, как говорится, ни кола ни двора, Лишь голодные сверчки в развалюхе. Кое-как перебивалась с лебеды на воду, пока не ушла из жизни. И осталась девочка одна-одинешенька. Так и росла Дуся в страшной бедности, хотя добрые односельчане и не забывали ее, помогали сиротке, чем могли, из своего последнего: кто кружку похлебки подаст, кто какие-нибудь обноски. И выросла девочка слабая здоровьем, но с сильным характером. Потому и в комсомол вступила с год назад. И вот теперь с высоты своего положения говорит: «Отвечайте спокойно вашу биографию». Можно ли так?.. И какая у него биография? Ничего особенного… Закончил девять классов. Староста духового оркестра, играть научился почти на всех инструментах. Не случалось такого, чтобы в школьные каникулы бил баклуши: вместе со Степаном и его отцом, выезжал на путины, работал сортировщиком на овощной базе. Словом, не давал рукам роздыху… И бригадмильцем стал, двух бандитов задержал. Степан помог, один бы не справился с василисками, мог бы и погибнуть.

Случилось это, когда Колька шел домой с овощной базы: увидел на обочине дороги женщину в слезах. Остановился, спросил: «В чем дело?» Ответила: «Вон двое бегут по полю, все купленное детишкам в городе у меня отняли». Колька глянул, а у женщины и ноги в крови: сколько верст до города и обратно босяком ей идти пришлось!

Сломя голову кинулся Колька вслед тем двоим. «Не ходи, убьют тебя!» — кричала ему вдогонку женщина… Но долго ему не пришлось бежать за ними, сами остановились: как-никак, а Колька один и легка с ним расправа — так, видно, им показалось. С разбегу едва не напоролся на финские ножи. На миг остановился, застыл на месте. Те и пошли на него. Вот тогда и сработала давняя привычка звать на помощь Степана. И крикнул он во все горло: «Степка, наших бьют!» Двое и растерялись — где же тот Степка?.. Этим Колька и воспользовался: ударом кулака в солнечное сплетение свалил одного. Второй тут же получил пинок в то место ниже пояса, отчего даже самый сильный мужчина теряет сознание. Тут и подоспел Кирилл Фомич Гонтарь.

Обоих сдал Колька Кириллу Фомичу. После сам начальник милиции грамоту выдал Кольке, сказал: «Кончишь школу — и к нам. Отличный чекист может из тебя получиться».

Складно или нет отвечал Николай Градов на вопросы других комсомольцев, но в конце концов Дуся Гончаренко сказала:

— Ладно. Имею предложение: принять Николая Васильевича Градова в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи.

— Возражаю! — сорвалась с места Регина Кочергина.

Эта девчонка опять хочет ему навредить. Почему? Накануне поссорились…

В селе перед самым началом весенней путины появился моложавый человек в новенькой, с иголочки, морской форме. Кудрявая бородка золотистой подковкой обрамляла довольно привлекательное лицо с тонким прямым носом. В школе своим чередом шли занятия. Регинка, хорошо владея немецким языком, «подрезала слабачкам хвосты». В ее помощи нуждались и Колька со Степаном. И в тот день, когда неизвестный морячок нагрянул в село, Кочергина вдруг не пришла вечером на дополнительные занятия.

Совсем стемнело, когда Колька подошел к дому Кочергиных. В ярко освещенном окне, увидел красавца моряка. Рядом с ним, за столом, уставленным закусками, восседали отец и мать Регинки. Тут же — и она сама.

Колька не залез, а взлетел на акацию, что росла напротив этого окна, и пришел в неистовство: Регинка строит красавчику глазки! О, ее черная душонка!

Кровь ударила Кольке в голову. Хотелось закричать: «Степа, наших бьют!» Не помнил, как слез-с акации…

Утром на пути в школу Колька подстерег Регину и спросил: «Ну, как прошли смотрины?» Она подняла на него свои особенные глаза. Он приготовился увидеть в них гневную черную молнию, но… Что-то непонятное произошло с ней, глаза блеснули иначе. «Ты, Коленька, о чем?» Это прозвучало так, точно она вдруг стала намного взрослее его и теперь смотрела на него, будто на несмышленыша. И он крикнул ей: «Бесстыжая, Коленькой называешь!.. Притвора!» «Дурачок ты, Коленька, помолись богу», — с покровительственной мягкостью ответила она, отошла в сторонку и прислонилась спиной к березке.

Возле зазеленевшей березки она казалась Кольке еще красивее и… загадочней. Но зачем она сказала «помолись богу»?

Колька пришел в ярость: «Дева Мария, поддержи Регинку сзади, мы же, архангелы с золотистыми бородками, с боков. Ну, а…» «А спереди кто? — спросила она посмеиваясь и съязвила: — Ты, Колька, что-нибудь понял из этого?!» «Понял, понял! — вскричал он. — Понял, что тебя надо поддержать кулаком спереди, Регинка Авелевна!»

Она не терпела, когда ее называли по отчеству.

«Так вот ты какой тимтатурный дурак! — вспылила она. — Человек приехал к папе наниматься на работу, а ты?! На же тебе, получай!»

Огненно-красным заревом облилась Колькина щека. Показалось, звук пощечины разнесся по всему селу.

«Ну, Колька Васильевич, а теперь… Ты плюнешь мне в лицо, если сбудется то, о чем ты думал, — сказала она, удаляясь и на ходу бросая ему: — Не думай, замуж не пойду».

Что она сказала? За кого не пойдет замуж? За него, Кольку? Иди за того, с которым вчера сидела за одним столом?

Мысль жениться на Регинке в будущем, несмотря на частые раздоры, укреплялась в Кольке. Но сперва он должен получить аттестат зрелости, пройти армейскую выучку, а уж потом… Об этом самом-самом он имел неосторожность однажды признаться ей, что может стать и генералом, и адмиралом. Все у них впереди. И вот…

— Ребята, я не понимаю Регину, — обратилась Дуся к комсомольскому собранию.

— Не защищай… Кольку в угоду его дружку Степке! — взвилась Регина. — Потому как влюбляешься со Степкой… Но влюбляйся по справедливости…

На носу Дуся выступили бусинки пота. Едва сдерживая слезы, Регина продолжала:

— Градов, ребята, грубит со мной. Даже оскорбляет. Его отношение ко мне невыносимо.

Она села за парту, закрыв лицо руками. Но ее слезы не тронули Степана. Со свойственной ему рассудительностью он говорил:

— Не то слово «влюбляйся». Понимаешь, Кочергина, не то это слово! Товарищи, ведь мы все любим Дусю Гончаренко. Без нее нам не достает веселости, немыслима жизнь. Ведь она — Купавна наша — родная, своя. И вот ты — Альба Регия, стало быть, Белая Лилия… Но объясни, что тебе не нравится в Кольке? Отчего ты, Регинка, ведешь себя, как эгоистка какая?!

Регинка не нашла что ответить.

— Коля, думаю, ты объяснишь, — сказала Дуся. — Давай, слово за тобой.

Колька заговорил нескоро и несмело. Он посмотрел на Регину, точно хотел попросить: «Ну, пожалуйста, не нападай больше. И я тебя люблю».

— Да, нехорошо с моей стороны. Извини… те… — И затем обратился к Гончаренко: — Я не только Регину прошу. И ты тоже, Купавна, извини. Прошу…»

— Скажу тебе, дружба, — говорил мне Николай Васильевич, — хотя это и не мной придумано: молодость — бесценный дар, но она слишком скоротечна. Извини, растеребил себе душу… В пору моей юности тут девушек Купавнами называли, цветами то есть, а юношей — Купавыми мо́лодцами. Символика… Чистота и непорочность дружбы, И боже упаси хоть чуточку чем Купавну обидеть!.. Уважали тогда эти качества… А я верен им и сейчас. Для меня и нынче сорвать купавку, словно цвет девичий, значит нарушить святой обычай. А сравнить его можно разве с доброй традицией в нашем селе — подавать руку помощи попавшему в беду. Слово «дружба» у нас высоко ценится…

«Вот почему это слово часто у него на устах», — подумал я.

— Купавка скрепляла нашу дружбу символом ее нерушимости, — разъяснял он далее. — И мы боготворили старика Славутича, как самого доброго деда, за то, что он поил своими соками эти цветы. Купава оставалась неопалимой даже солнцем, каким бы жарким ни выходило лето… Ибо она — символ добра. А добро неистребимо…

Я слушал его и смотрел на реку, будто на какое волшебство: с восторгом глядел на ослепительно белые пятна, на сказочные узоры, придающие Славутичу неописуемую красоту у его берегов. Право, прелестен он с обильно цветущей купавой. Николай Васильевич между тем неторопливо начал облачаться в свою одежду, то и дело произнося с притворной сердитостью:

— Чудо-юдо рыба-кит, жареные гвозди…

Потом он сел на топляк, неловко прикурил самокрутку, задымил, поглядывая на другой берег, где угадывались человеческие фигурки.

— Впрочем, ты, может, хочешь знать лично мое толкование слова «купавна»? — как бы спохватившись, спросил Градов. — Это не просто добро, а и сила, здоровье, долголетие и… любовь, с которой все человеческое обретает вечность.

— Не слишком ли выспренне, друг мой? — возразил я.

— Эх, дружба, у меня не хватает слов, чтобы полно выразить свои чувства о начале нашей жизни. Не пристало говорить о нем словами привычными и обыденными, если сама наша эпоха требует от нас слов возвышенных и исключительных, которые своим эмоциональным накалом были бы под стать тому, что происходит сегодня. — Он повернул голову в ту сторону, где был невидимый нам с берега курган. — И все тут такое… И разве я не сказал, что и то место, откуда мы спустились сюда, называется Купавый луг? И это понять надо…

Я подумал: «Этот человек верен все еще той капризной девчонке-однокласснице — Купавне, верен молодости… Но ведь надо жить своим возрастом», — кольнула жалость к нему.

— Тебя все же приняли в комсомол? — спросил я. — Надо полагать, и с Региной у тебя обошлось благополучно. Ты, наверное, пишешь о том…

— Само собой пролилось, — протянул Градов. — Да так, что детишкам нынче и показать стесняюсь.

— Ну-ка, давай тетрадь, — попросил я. — С удовольствием буду читать.

Он рассмеялся:

— Давай, похлопай бичом!..

Из тетради Н. В. Градова

«Это было вскоре после выпускного вечера в школе. Отец Регины взял нас со Степаном матросами на свое судно. Так, на время — до осени, пока нас не призовут в армию.

…Сразу после выхода в море я заступил на вахту. Глянул на барометр — давление резко падало. Но это не испугало. Напротив, мне даже захотелось поспорить о бурей.

— Попахивает штормиком! — о показной лихостью заметил я старпому Шкреду, тому самому морячку, к которому год назад приревновал Регинку. И про себя подумал: «Не спасую перед тобой, красавчик!»

Но он презрительно глянул на меня и пробасил:

— Без тебя нешто не вижу? Помалкивай, детка!

Шкред раскрыл вахтенный журнал и ручкой с золотым «вечным» пером (по тому времени — редкость) сделал запись о своем дежурстве, размашисто расписался. Водворив в карман куртки самописку, старпом лихо и самодовольно присвистнул, бросил мне с одесским говорком:

— Детка, не тушуйся, исполни вальс «Закрой глазки» и — баюшки-баю под теплым одеяльцем.

В другое время я бы воздал должное зарвавшемуся старпому и врезать по шее мог бы, но не здесь, в море, где вынужден сдерживаться, потому что на рыбацком суденышке в его руках полноправная власть. Наш «Альбатрос» шел из-под Очакова на базу, что под Одессой, имея полный трюм кефали, и, кроме того, на буксирном тросе тащил переполненную рыбой шаланду. Капитан Авель Стенович Кочергин остался на берету — принимал новое судно. Я же имел все основания презирать Шкредуху…

То был последний рейс «Альбатроса» — ветхое рыбацкое суденышко должно стать на капитальный ремонт. Пользуясь неизменной уступчивостью своего отца, Регина захотела побывать в Одессе. Компанию ей составила Дуся Гончаренко. Так вместе с нами вышли в море и подружки, чему мы были очень рады.

В начале пути Регина запевала:

Каравелла, и шхуна, и старый фрегат

На волне колыхали меня…

Дуся подхватывала:

Я — родня океану, он старший мой брат,

А игрушки мои…

…Оставив меня одного у штурвала, Шкред спустился в свою каюту. Вскоре вновь появился на мостике и, отвернувшись от меня, достал из кармана флягу, прямо из горлышка стал пить. Ко мне донесся запах спиртного.

«Зачем он пьет?! — забеспокоился я. — Трусит перед штормом? Взбадривает себя?»

— Корешок! — вдруг позвал Шкред. — Тебе плохо, корешок? Не боись, наставим штормяге нос!

— Да-да, Теодор Карлович, у вас замечательный нос! — откликнулся я.

Он подступил ко мне:

— Мой мальчик, говоря по-одесски, ты выглядываешься, как мой папа! О, мой папа не лез за словом в карман. И мне преподал это. Понимаешь ли, в детстве у меня был нос, такой же почти, как у тебя — сапожком. До чего же он мне надоел! Посмотрю в зеркало — и тошнит. Так мой папа научил меня найти выход из положения. Что бы ты думал?.. На ночь я привязывал свой нос шпагатом к коленке, поджимал ее поближе к бородке. Ясно, так не проспишь всю ночь: нет-нет да и дрыгнешь ногой, а к ней нос привязан! Так мой мерзкий носище и выпрямился. То-то, милаша! Прими эту мою практику, не пожалеешь. Ха-ха…

Когда-то Регинка наделила меня этим прозвищем — Нос сапожком. Выходило, что она об этом рассказала и Шкреду. Иначе зачем бы ему сейчас подтрунивать надо мной, точно над чудаком?! И, несмотря на то что он был старше меня лет на десять и что являл собой старшинство на корабле, я мог бы дать ему пощечину, но не имел права оторвать руки от штурвального колеса.

— Вы, откровенно говоря, мне надоели! — прикрикнул я на него. — Я не христосик, чтобы выслушивать ваши нескладные шуточки. Предупреждаю: поберегитесь, Шкредуха!

Но он не внял моей угрозе.

— Мой ты ласковый! Вижу, ты паренек все же на большой палец, с присыпкой. Потому только и скажу тебе по чистой совести: попомни, эта дырявая посудина, которую ваши девочки поименовали «Каравеллой», не есть драга. Рыба в трюме не есть золото, а ты — не личность, чтобы дерзить мне.

В руках Шкреда щелкнул портсигар. Из вмонтированной в него зажигалки блеснул огонек. Старпом прикурил сигаретку, вытолкнул изо рта в мою сторону сизые пахучие кольца табачного дыма.

— Из чистого золота… самой высокой пробы! — Шкред вертел перед моими глазами портсигар. — Лучшей приманки для женского пола не найти. Как увидит — любая раскиснет. Что поделаешь, золото выше сатаны, миром правит, как сказал поэт… Присмотрел тут одну девочку, да она… А без нее мне и золото — бяка, детка моя. Не понимает, дурочка, что выходить замуж за голодранца лишь так — по-любови — это пуф-ф. — Он выдохнул мне едва ли не в самое лицо клуб дыма. — Воображаю себе, милейший, восемнадцатилетнюю девочку с ярко накрашенными губками, в юбочке выше полненьких коленочек, с этакими симпатичненькими чертиками в глазах, то не надо много раздумывать: она — самая несноснейшая среди подружек. И папашенька ее — хмы-и, антик!..

Я понял: Шкред говорил о Регине и ее отце. Какую обидную неосмотрительность допустили они, особенно Авель Стенович, войдя в близкие отношения с этим подленьким человечишком. В который раз я был готов накинуться на него, но на «Альбатроса» вдруг налетел порыв ветра. Суденышко заскрипело, как от боли, зарываясь носом в волну.

— Степа! — невольно вскрикнул я, будто позвал его на помощь, чтобы разделаться с обидчиком.

— А Степка твой на шаланде, — ответил Шкред. — Кефаль, а не какая-нибудь бяка там. Глаз нужен…

Старпом молча раскачивался, как бы прислушивался: что там, на шаланде? А море дымилось, волнение его усиливалось. Зеленое кружево запенилось на верхушках все круче вздымающихся волн. В любую минуту мог налететь шквал, но Шкред, казалось, не думал о том. В его руках опять появился портсигар. Я увидел на внутренней стороне крышки фотографию Регинки, прикусил от душевной боли губу, руки еще крепче вцепились в штурвальное колесо. Ничего, сойдем на берег — там посчитаемся…

Ветер вокруг «Альбатроса» на какое-то время притих. И волна словно стала пониже, будто умиротворилась под влиянием моей страсти. А мне захотелось как можно больнее досадить этому задаваке с золотым портсигаром.

— Регина будет моей женой! — крикнул я.

Но, к моему разочарованию, Шкред или не расслышал, или ничего не понял, а может, и не желал понять. Он почти вплотную придвинулся ко мне.

— Объясни, в чем дело, иначе я ничем не смогу вам помочь, — сказал он с нажимом на «вам», вероятно подразумевая меня и Регинку. — Поимей в виду, что́ я тебе сейчас скажу, старик… Когда я был совсем маленьким, тогда у меня был старенький дедушка. Однажды старикашка пошел погулять и долго не возвращался. В нашем доме поднялся страшный гармыдер, ну — переполох. И когда наконец мой дедушка возвратился, то моя сестричка возьми и брякни: «Дедушка, ну как тебе не стыдно?! Мы тут все так переволновались: сейчас много стариков умирает на улице». Так что я тебе советую, старик, подумать над тем, что сказала моему дедушке моя маленькая сестричка.

Едкий насмешник Теодор Шкред! Он стоял, заложив руки за спину. И все же я не сдался.

— Приглашаю вас, Теодор Карлович, на нашу свадьбу. Регина просила передать: она приготовит вам отдельный столик с чашечкой кофе — не больше. Напиточек будет черный, как ночь древнего холостяка, горячий, как пощечина девушки, умеющей постоять за свою честь, и пламенный, как несостоявшийся поцелуй.

— А это, салажонок, видел? — помахал перед моими глазами своим портсигаром Шкред. — Могу подарить. Бери же, мальчик.

С портсигара, улыбаясь, глядела Регина.

— Бери же, мой мальчик!.. Бери и фотографию. А мне оставь оригинал.

Он произнес это сорвавшимся голосом. Я восторжествовал — досадил-таки! Оставалось лишь вышвырнуть этого отвратительного интригана за борт… Совсем некстати в ходовой рубке появились Регина с Дусей.

— А вы… зачем? Идите обратно в кубрик! — строго посмотрел я на них. — Не видите, шторм надвигается.

Шкред ловко перехватил мои руки, оторвал их от штурвального колеса, занял мое место.

— Будь спок, корешок! Тут командую только я. Знаешь, что такое дисциплина? Это сознательное умение показаться глупее начальника. Ха-ха-ха…

— Тогда я готов подчиниться вам, — воспользовавшись его оплошностью, ответил я.

Но он не растерялся:

— Так сказано в уставе немецкой, еще кайзеровской, армии. — Он покосился на Регину: — Я подчиняюсь воле вашего папеньки.

Умышленно или нет, но он принизил достоинство ее отца. И она покраснела. Шагнула к нему, подняла руку, чтобы закатить пощечину. В тот миг вновь взвыли снасти от налетевшего ветра. Судно дало резкий крен, Регина едва устояла на ногах.

Все выше вздымались крутые гребни волн. Ветер срывал с них седую пену. Девушки, прислонясь к задней стене рубки, побледнели от страха. И будто только этого и надо было Шкреду. Он посмотрел на них так, словно просил оценить его достоинства передо мной, и повел судно мастерски, ловко разрезая форштевнем «Альбатроса» встречную волну. Но вдруг оттуда, где находилась шаланда, донесся неистовый голос Степана: он или звал на помощь, или предупреждал о грозящей всем нам опасности. В тот же миг, трясясь всем корпусом, судно, ухнуло меж двух валов.

Я бросился к Шкреду, чтобы помочь ему удержать в руках штурвал. Дуся Гончаренко метнулась к корме, на крик Степана. Выскочила из рубки и Регина, как раз в тот момент, когда на палубу обрушилась гора воды и Дуси не стало.

Надо было со спасательным кругом пробраться к дверному ограждению, чтобы точно бросить его Дусе, которая появилась на гребне волны почти рядом с судном, по правому борту, что не всякий моряк смог бы сделать в создавшейся обстановке. Регинка ж, недаром была дочерью капитана, она смогла…

Регинка, та самая девчонка Кочерга, вредная с малолетства, страшно капризная со мной, непостоянная и загадочная, всегда идущая наперекор мне, та самая модница в коротенькой юбочке, тут вдруг пошла наперекор самой стихии, проявив настоящую морскую сноровку. Она ловко и точно бросила подруге спасательный круг, но, к моему ужасу, тут же смытая накатившей новой волной, очутилась за бортом.

Вооружившись вторым кругом, я бросился в кипящее море спасать девчонок. И мне повезло: втроем мы оказались на двух спасательных кругах.

«Альбатрос» быстро удалялся от нас. У меня хватило сил погрозить кулаком в сторону судна со Шкредом, я заматюкался, как самый последний херсонский биндюжник или одесский босяк».

Вспоминаю, прочитав эти странички в тетради Градова, я пришел в недоумение и покачал головой:

— И помогло?

— Что? — переспросил Николай Васильевич.

— То, что ты превратился в самого последнего херсонского биндюжника.

Он тускло улыбнулся:

— Святошей не был.

— Согласен… Думаю, тетрадь с таким откровением не подойдет для школьного музея. Советую: перепиши на машинке первую часть — о детстве. Она очень нравоучительна, сослужит пользу ребятишкам. Все остальное пока у меня вызывает сомнение. К примеру, скажи, почему ты раскидал всех: себя, Регину и Дусю оставил на двух спасательных кругах, а Степана Бездольного заслал в тартарары… Да и ненавистный тебе Шкредуха… Где он с остальным экипажем «Альбатроса»? Непонятно, как ты превратился в моряка, и не в какого-нибудь простого рыбачка-матросика, а в рулевого… Что-то у тебя с этим… не того…

Градов улыбнулся, приподнимая густые, свисающие на глаза брови. Сеть глубоких морщин покрыла его высокий, крутой лоб.

— Хочешь сказать, что я умолчал о том, о чем неудобно говорить? Мол, спрятал концы в воду, — ответил он, сделав движение рукой, точно поправил на носу очки. — Откровенно говоря, дружба, все мои беды — слишком острая восприимчивость и впечатлительность. Отсюда и неровность поведения. Знаю об этом, борюсь с собою всю жизнь, но… никакого сладу.

Я пожал плечами. Он запалил самокрутку в палец толщиной.

— И все же, должен сказать, везло мне в жизни, — продолжал Градов, протирая тыльной стороной ладони свои глаза. — Попал я в полк, командиром которого в то время был изумительный человек, после, во время Отечественной, Герой Советского Союза, генерал-полковник артиллерии Николай Михайлович Хлебников. Был он в дивизии Чапаева лучшим бомбардиром чуть более двадцати лет от роду. Всей чапаевской артиллерией командовал «Никола — крестьянский сын».

— Но тебе-то что Николай Михайлович? — перебил я. — Или крестный он тебе?

— Плохо ль было бы!.. Да Николай Михайлович был для всех нас в полку ближе отца родного, Бывало, выйдет перед строем Хлебников, станет под знамя — мне так и представлялся Железняк.

— Хорошо служить под началом такого командира, — сказал я. — А какое же отношение имеет он к случившемуся с тобой в море?

— Экая непонятливость! — воскликнул Градов. — Боже мой!.. Да то, что таким же вот, как тот Железняк и тоже Хлебников, в общем и Регинушкин папаша был. Преотличный человек! Тоже с белыми бандитами сражался, на канонерке все приднепровские протоки избороздил Авель Стенович Кочергин. Он и создал при нашей школе кружок под названием «Железняки» — в память о самом Железняке. Для нас, конечно, в то время — это романтика. Но не для нашей забавы создал такой кружок Авель Стенович, а с прицелом: кадры нужны были флоту. И мы… Словом, парни что надо, надежные.

Я загнул на своей руке палец, мол, с первым вопросом покончено, отвечай на следующий.

— Не загибай пальцы и не перебивай… Дуся Гончаренко оказалась на нашей посудине потому, что… Почему бы, скажем, ей не находиться вместе со Степаном Бездольным? Очень любила она его. Потому и бросилась на его крик. И Регина… Эх, не было бы ее тогда на «Альбатросе», не появилось бы на свет и вот это письмо.

Он вынул из сумки изрядно потертые листочки. Прежде чем передать их мне, сказал:

— Степа тогда целые сутки провел на сорвавшейся с буксира шаланде в море. Уж как сам остался живехонек, к тому ж и ценный груз сумел сохранить. Нашел его Авель Стенович, приняв на другой день новый теплоходик.

— А Шкредуха?

Градов пристально посмотрел на меня.

— Гм… Никак не трусом оказался Теодор Карлович Шкред. Кружил он возле меня, Регины и Дуси на старике «Альбатросе», пока не поднял нас на борт. Дело было нелегкое… А потом…

Николай Васильевич наконец передал мне пожелтевшие листочки. Рука его вздрагивала.

— Читай, — тихо произнес он. — Этого в тетради тоже не найти.

В моих руках оказалась еще одна давняя памятка.

Письме Регины Кочергиной

«Дорогой Колюшка! Чувствуешь ли ты, что переживаю я в данную минуту и как кристально чисты мои мысли, обращенные к тебе в этот поздний час глухой полночи с яркими звездами в небе над таежным краем? Сможешь ли ты понять то, что я поверяю тебе в час, когда твой светлый образ стоит передо мной? Или я теперь существо, которое, наверное, давно стало мелким и незначительным для тебя? Но не подумай, ради бога, что я с больным своим воображением прошу простить меня — это стать особая… И не удивляйся, адрес твой сообщил мне мой папочка. Он до сих пор любит вас, тебя и Степу. Спасибо ему превеликое!

Все очень просто: пришло время сказать тебе правду. Я страшно одинока. Не только сейчас, а стала такой с того, самого дня, как ушла из дома. И хотя это случилось не так давно, но кажется, что длится оно долго — нескончаемо, целый век. А минуло всего лишь 342 дня.

Я не хотела, чтобы мое сердце все эти дни было пусто и стучало бесцельно. Не хотела, а вышло так!

Ты вправе спросить: что же мне нужно?

Теперь — ничего! Кроме… того, чтобы ты знал, что я стала чувствовать биение своего сердца — больного, истерзанного и превращенного в изодранное гадкое тряпье по моей собственной вине; я поступила очень гадко!

Вы, парни, когда-то называли нас Купавнами. О, до чего же светла была та пора!!! Только Купавый молодец мог броситься в пену морскую, чтобы не дать нам с Дусей утонуть. Ты тогда так поступил. Но зачем? Как я ругаю себя, что не утонула!!!

Зачем ты пришел мне на помощь?

Правда, была я в то время не одна. Со мной за бортом «Альбатроса» находилась и Дуся. При падении за борт она повредила себе руку. Не помоги ей я, она бы долго не продержалась. Да и ты порядком нахлебался воды, пока волна не принесла тебя к нам. Ты ради нас рисковал жизнью. А я?.. И я тогда боялась за тебя. Выходит, что я не думала об одной себе. И то были самые счастливые минуты в моей жизни: я не любовалась собой, что всегда происходило со мной до и после случая в море. И как же скоро я вновь стала прежней — самовлюбленной!

Ты уходил на службу в Красную Армию, а я разругалась с тобой. Вспомни, я хотела в будущем видеть в тебе ученого мужа, требовала, чтобы ты поступил в институт. Ты же поступил по-своему. Так мы оказались вдали друг от друга. Говорят, любовь, как и крест на церкви, требует позолоты. Втемяшилась мне тогда эта дурацкая «истина». В ту пору Шкред оказался рядом. Я увидела в нем человека, за спиной которого, как говорят, может быть любая женщина. Я увидела в нем героя, который спас нас — тебя, меня и Дусю.

Боже, какая я гадкая! Слишком рано созрела во мне женщина. Хотелось быть неотразимой, самообольщалась я своей привлекательностью, витала над всеми. И быстро завила, точно цветок той белой лилии, выдернутый из нашего Славутича.

Как все это нелепо. Нет, страшно это!.. Страшно одинок всякий, кто лишен возможности о ком-то или о чем-то заботиться. У меня нет возможности даже протереть книги от пыли — их просто у меня нет: сжег постылый Шкред всю библиотеку, которую я тут кое-как успела собрать.

Нет у меня никого, с кем бы здесь, на Алдане, я могла хоть словечком перекинуться. Как-то приезжала мама. Она уговаривала вернуться домой. Но мы поссорились из-за пустяка, и она уехала. Ох, мама, мама! Ты прав был, заподозрив мою родительницу в том, что она хотела выдать замуж меня за Шкреда. А я, помнишь, закатила тебе пощечину — прости, родной! Прости, Дружба!!!

Мой хороший! Можешь посмеяться: когда мы с тобой оказались в морской купели и ты уж очень ругался, я вдруг возмечтала родить тебе сына, когда мы поженимся. Я хотела, чтобы он был похож на тебя. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, как сильно я тогда любила тебя. И тогда, может быть, впервые в жизни я была сама собой.

Прощай, мой Колька! Прощай и успокойся!.. Нет твоей вины в том, что мне не повезло в жизни. И, хочешь знать, не вижу в том никакой вины своих близких. Мой отец любил говорить: «Ты появилась на свет, когда шел дождь. Согласно народной примете люди, приносящие с собой дождь, — хорошие, добрые, потому и счастливые. И тебе, моя крошка, доброго пути!»

Быть может, в народе так. Но… видать, я — печальное исключение. И пусть будет так, чтобы меня никогда и никто не повторил.

Устала я, Коленька… Хотя… Вообще-то, трудно уходить из жизни. Полагаю, в последнем бою с беляками не хотелось и нашему Железняку умирать…

Живи! Пока жив ты, жива и я…

Все же устала я, Колька».

Я поближе присел к Николаю Васильевичу, притронулся к его руке.

— Дружба! — окликнул я его.

Он стремительно повернулся ко мне. Лицо его было смягчено кроткой и как бы виноватой улыбкой.

— Ну-ну… Он вздохнул:

— Регина написала еще одно письмо. И читать не надо. До последней буковки оно перед глазами, со всеми завитушками ее почерка: «Дружба! Я в страшной беде. Скоро у меня появится ребенок, а я совсем плоха здоровьем… Проклятый Шкред!!! Он удивил меня. Сделал подарок — где-то раздобыл тонюсенькую книжечку «Жизнь и песни», стихотворения Ивана Абрамовича Назарова, писателя из народа, с его портретом. Как удивительно он похож на Тараса Григорьевича Шевченко! На обложке значится, что книжечка эта издана еще в 1908 году в Суздале Владимирской губернии и что стоимость ее десять копеек. Но Шкред сказал, что заплатил за нее золотым песком. Что ж, она стоит того!.. Зовет поэт на борьбу за правду, за добро. Я нашла у него чудесные строки. Они звучат во мне:

Чтобы смело я шел, не робея,

В бой жестокий с неправдой людской,

В мире доброе семя лишь сея,

Преисполненный веры святой.

Узнай, жив ли поэт, — пересказывал письмо Регины Николай Васильевич. — Суздаль, кажется, находится неподалеку от того города, где ты служишь… Прощай, мой Колька!»

Градову, судя по его виду, было нелегко. И мне стало грустно.

— И что же ты ей ответил? — тихо и осторожно, как бы не сделать ему больно, спросил я.

— Я тогда… Мне тогда и поэт показался каким-то… «Вера святая»… Словеса-то!.. После же… Сошлись наши дороги, мои и Степины, с тем поэтом. И каким человеком он оказался!.. А Регина… Я нескоро ей ответил, каюсь — с большим опозданием. И сейчас вижу ее глаза… И прихожу сюда, будто больной к лекарю. Приду сюда, на Днепр, и…

Словно захлебнулся, приумолк Дружба — Николай Васильевич Градов. И я, ожидая, когда он успокоится, смотрел на Днепр.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Несмотря на воскресенье, на реке разгорался по-своему трудовой день. Гулко шлепали плицы колесных, отживающих свой век пароходов; плыли вверх и вниз по течению винтовые пассажирские и грузовые суда, катера и труженики буксиры; проносились стремительные «ракеты»; точно огромные лебеди, тихо скользили спортивные яхты, хватая сверкающими белыми парусами малейшее дыхание ветерка. На лодках с гребными веслами потешался вырвавшийся из душных объятий города рабочий люд.

У берега, вблизи от нас, река отливала небесной голубизной. Преломляясь в ней, снопы солнечного света устремлялись в придонные пески и камни — серые, фиолетовые, красные, белые… Свет стлался длинными полосами на успокоившейся, без единой морщинки поверхности, играл мягкими отблесками на сверкающих цветах водяных лилий. И лицо Дружбы постепенно прояснялось, но скоро по нему пробежала тень внутренней встревоженности — позади, с вершины скалы, донеслись веселые голоса. Мы разом оглянулись. По тропинке спускались две женщины.

— Дидимозоида! — воскликнул Градов.

Я не успел осмыслить причину его встревоженности, увлеченный неожиданным появлением незнакомок. Одна — смуглая и черноволосая — помахивала над головой букетом васильков. Лицо другой, бегущей за ней, было обрамлено золотистыми волосами и будто светилось.

Чернявая стремительно соскочила с помоста, едва не наткнувшись на меня, вскрикнула. Однако, тут же метнув быстрый вопросительный взгляд, звонко хохотнула, бросила мне в лицо два цветка и помчалась по берегу. Я лишь щелкнул пальцами, проводив красавицу долгим взглядом.

— Гри-и-иппа! — удалясь на почтительное расстояние, позвала черноволосая.

Но золотоволосая не отозвалась. Застыв на месте, она вперила глаза в Градова, нерешительно протянула ему руку, Он как-то нехотя коснулся ее пальцев и совсем хоодно, с дымящимся окурком самокрутки в зубах, процедил:

— А-а… Здравствуйте, Агриппина Дмитриевна… — С явно напускным прохладным спокойствием он поглядел ей в глаза и после длинной паузы присовокупил: — Товарищ Цырулик…

Агриппина Дмитриевна смущенно потупилась. Я заметил, даже покраснел, будто от щелчка, ее слегка вздернутый носик. Странным показалось мне отношение Дружбы к этой привлекательной, стройной, еще совсем молодой женщине.

Свет проливался с самого, казалось, неба на ее белое лицо. Потому вся она выглядела нежно-белесой с бездонной голубизной глаз.

— Мы не очень помешали вам? — больше ко мне, нежели к Градову, тихо обратилась она, открывая в мягкой улыбке ровные, ярко-белые зубы.

— Здесь купальня, — ответил я. — И мы вам не помешаем.

Но Дружба словно ударил меня острым взглядом.

— Пожалуйста, купайтесь, — отчужденно пробормотал он Агриппине Дмитриевне? — Мы сейчас уйдем, не боги какие!

Она не шелохнулась. Только стали нежнее ее глаза. Мне показалось, что она попросила у меня помощи.

— Николай Васильевич, — повернулся я к нему, — останемся?

— Гм… — отмахнулся он, выплевывая окурок и растирая его ногой в песке.

Тотчас я ощутил короткое прикосновение к своему оголенному плечу чьей-то руки.

— Извините меня…

Карие глаза черноволосой, вернувшейся к нам, переметнулись с меня на Градова.

— Извините, мы давно наблюдаем за вами, — сказала она. — Это так интересно. Забавно было смотреть на вас, вы так хорошо плаваете. И потом, должно быть, у вас была душевная беседа. Мы просто боялись беспокоить вас. И вот решились. — Немного помолчав, она весело заключила: — Знаете, вчера были наши именины…

— Еще бы! — перебил он черноволосую с явным ехидством. — Как же, был день святых Агриппины и Аграфены. Понимать надо, вас зовут Аграфена… Постойте, а как по отчеству?

— Тарасовна… Только я не Аграфена, а Светлана Тарасовна! — окидывая его лукавым взглядом, бойко отрекомендовалась она. — Но вы, пожалуйста, зовите меня просто… Света. Гриппа мне очень много хорошего рассказывала о вас.

Я уловил заверение, что с ней можно разговаривать без церемоний. Но Дружба почему-то поморщился. Не обращая внимания на его гримасу, она повторила:

— Света! Мне так нравится… Я тут совсем недавно. Приехала, как говорится, с корабля на бал, то есть на работу. Гриппа все устроила. Здесь так хорошо! И сюда многие просились… — Она замолчала и вдруг произнесла проникновенно: — Нет такой силы, которая могла бы разлучить нас с Гриппой. Ее беда — моя беда, ее радость — моя радость. И вчера была наша радость, наш праздник — ее именины. — Светлана Тарасовна рассмеялась, точно веселые колокольчики зазвенели над водами Днепра. — И почему вас не было вчера с нами?! И-и, какое тут было! Гроза… Знаете, гроза, а мы с Гриппонькой ничуточки не побоялись. Гремело, сверкало в небе, лило на нас… Хо-о-ро-о-шо!

Она была словно актриса на сцене, а мы — завороженная ею публика.

Вот Светлана Тарасовна сунула мне в руки букет васильков и, как бы проверяя свой голос, взяла высокую ноту, запела:

Ой, Днипро, Днипро,

Ты широк, могуч,

Над тобой, Днипро, —

Журавли…

Ее прекрасный голос — контральто — разнесся вокруг, устремляясь в небо к стаям чаек, наполняя неоглядный речной простор…

Но вот перестал звучать ее изумительный голос, и показалось, вместе с ним замер и сам Днепр. Лишь у берега ворковала вода в затонувших ветвях топляка. И Светлана Тарасовна вдруг насторожилась, прислушиваясь к их невнятному шелесту. И сама стала непонятной мне, когда виновато заулыбалась, словно хотела извиниться за собственную озорливость и будто заверяя, что это ее минутная слабость.

— На Агриппину — травы в соку, — наконец пробурчал Градов, глядя на Агриппину Дмитриевну. — И девочка, стало быть, тоже…

Мне стало неловко, точно он незаслуженно оскорбил Агриппину Дмитриевну. Впору было заступиться за нее, но меня опередила черноволосая певунья:

— Могу дополнить высказанную вами народную примету о травах в соку: на Агриппину гречиха мала — овсу порост. Так вот, не овсы нынче у нас, а чудо!.. И еще знаете: нынче, ровно в полночь, папоротник зацветет. Говорят, кто увидит его цвет, клад отыщет.

— Вам, конечно, он необходим! — поторопился я пошутить.

— Мне?.. Клад? — Светлана Тарасовна широко раскрыла глаза. — Мне уже не надо его искать! Я уже нашла его. Разве не так, Гриппочка? Скажи, разве не я стала тут заведовать библиотекой?!

Лицо Градова приобрело желто-лимонный цвет. Светлана Тарасовна посмотрела на него: мол, ты — старый злюка-презлюка!

— Надеюсь, без нас вам не будет скучно, — глухим голосом протянул Градов и прибавил, будто поперхнулся: — Только…

— Что «только»? — прищурила глаза Светлана Тарасовна.

— Ведь это, собственно говоря, что происходит?! — вскипел он. — Полное отрицание всякой порядочности! Извините, Светлана Тарасовна, простите, Света, я не о вас. Вам спасибо за память о старине. Крепко вы приметы усвоили. Видать, на курсах каких-то вам правильное понятие преподали. Но вот вам, Агриппина Дмитриевна… Бывайте здоровеньки! Нам же некогда. Время вышло. — И коротко бросил мне: — Пойдем! — Он сгреб в кучу мою одежду. — Пошли, пошли! В женском обществе негоже плавки менять на трусы… Отойдем подальше, там и обмундируемся.

Дружба зашагал в сторону утеса, подступавшего к самой воде. Я вынужденно поплелся за ним.

Зайдя за утес, я, как он выразился, стал «плавки менять на трусы». Затем надели на себя брюки, рубашки. Пошли берегом в сторону села, то и дело останавливаясь, возбужденно разговаривали, так что со стороны можно было подумать, заспорили два немолодых уже, седовласых мужика.

— Ну и ну! — горячился я. — По-твоему, неприлично было одеваться при них, плавки менять на трусы. Согласен! Но в виду отсутствия на тебе плавок тебе не пришлось их менять, Вот и скажи на милость, прилично ли так вести себя…

Я запнулся.

— Как?

— Здороваясь, красивейшая женщина протянула тебе руку, а ты соизволил подать ей лишь пальчик.

Он словно прикипел на месте, дрожащей рукой посадил на нос очки и воззрился на меня:

— Ты знаешь, что такое дать руку?! Да еще… если она одна, к тому ж и левая!.. Будет тебе известно: выражение «дать руку» в древние времена у нас, на Украине, означало что-либо пообещать. Я же ничего не хочу обещать той самой «красивейшей»… Лучше и не видеть ее.

— Отчего же?

Он не успел ответить.

— Ни-и-икола-ай Ва-а-си-илич! — позвала черноволосая озорница.

Он не откликнулся. Тогда я, сложив рупором ладони у рта, закричал:

— Что-о случилось?

Светлана Тарасовна стояла на помосте, у которого кончались ступеньки в скале.

— Николай Василич! — кричала она. — Зайдите ко мне в библиотеку!.. Буду ждать вас… Обязательно-о!

И он вдруг поднялся на цыпочки:

— За-а-айдем!

— То-то! К черненькой и зайти можно, — сказал я ему. — А что ж не к беленькой?

Он нахмурился:

— Не понимаю, чем она тебе приглянулась?

— Нежностью и… белой тишиной.

— Добавлю: когда была в пеленках.

Он ошеломил меня.

— Нельзя не поклоняться красоте, — возразил я.

— Вижу, ты относишься к тем особам, которые влюбляются с первого взгляда, — сказал он не без подковырки.

— Ничего в том не нахожу плохого.

Он послал меня ко всем чертям.

— Прости, пожалуйста, — сникая, постарался я все же погасить вспышку в себе. — Агриппина Дмитриевна ни одного дурного словечка не молвила, ни о чем не заикнулась даже, а ты к ней, что лютый враг… В то же время не равнодушен, как я заметил, к святой Светлане. Да в ней сам сатана сидит… Крутена, кокетка.

— Понятия у тебя нету о людях. Заметил ты в ней никчемные мелочи, а самого главного не уловил. Ведь она — человек дела!

У меня не было оснований возразить ему. Более того, обе женщины в одинаковой мере вызвали во мне симпатию к ним. Тем не менее я принял сторону Агриппины Дмитриевны лишь потому, что продолжал мысленно видеть ее, словно взывающей о какой-то крайне необходимой помощи.

— Припомни, как она тебя отбрила насчет клада, — продолжал Градов. — Признайся, ты подумал, что черненькая, подарив тебе пару василечков, возмечтала о тебе?.. Да, да! А где ее клад? В книгах, в работе с ними. О, такие люди нужны здесь.

— И ты это понял с первого взгляда? Не ошибаешься ли?

— Никак нет, потому как успел приглядеться.

— Еще бы! И она пригляделась к тебе и в библиотеку позвала, — подтрунил я.

— Не тебя, а меня именно. Что, выкусил?

— Послушай и ты, Дружба, не кипятись. Все-то ты увидел, а не заметил, что черноволосая использовала протеже Агриппины Дмитриевны, чтобы оказаться здесь на работе. Уже одно это свидетельствует о нехорошем. С помощью блата порядочный человек не идет к своему кладу.

Градов перед самым моим лицом замахал пятерней левой руки.

— Этот колхоз, куда мы с тобой приехали, слышь, многие принимают за клад. Не так просто устроиться здесь на работу, не каждого берут.

— Значит, не обошлось без доброго сердца Агриппины Дмитриевны, — стоял я на своем.

— Не доброе сердце, а что-то свое, какой-то личный интерес! — разъярился Градов. — Хищная женщина. Дидимозоида!.. Поганый нарост на дереве добра. Западня, отродье…

Он бы еще сыпал и сыпал.

— Ого-го! — оборвал я его. — Да это у тебя, право, вроде от того самого… Шкредухи… Смешно, но не весело.

Дружба побледнел. Что толкнуло меня пальнуть в него таким зарядом? Безусловно, я хватил через край. Но, к моему удивлению, он нашел в себе собранность и выдержку. Я сумел оценить, чего это ему стоило, искренне попросил простить меня. Лицо его засветилось загадочной улыбкой.

— Председатель моего родного здешнего колхоза Свирид Карпович Цырулик — замечательный человек. Зря говорят, будто добрая слава лежит, а худая бежит. Тут — наоборот, о его добрых делах давно говорит вся округа, чего нельзя сказать об этой самой твоей добросердечной красавице. Ну, к примеру, хотя бы такое… Заболел у нас один человек. Кости так ломило — никакого сладу с болью найти не мог. Узнал о том Свирид Карпович, пообещал помочь. Но время шло, а никакой помощи. Подумал тот человек: забыл о нем Цырулик или просто тая сболтнул. И вдруг приезжает председатель на машине и увозит больного к знаменитому доктору в Одессу. Потом путевку в грязелечебницу на Голую Пристань достал, а потом… Словом, поставил Цырулик того человека на ноги.

— Кто же он?

— Наезжает тут одна личность, — уклончиво ответил Градов.

— Может, родственник…

— Тоже сказал! О себе говорю.

Я спохватился: Градов превозносит какого-то Цырулика за проявленную заботу о нем, но какое это имеет отношение к приглянувшейся мне светловолосой незнакомке? И я мог бы вновь задраться, но он, словно перехватив мои мысли, предупредил:

— Слушай, слушай дальше!.. Мне ли одному помог Свирид Карпович? Нет, о его делах надо книгу писать… Окрест фашисты все селения разрушили и пожгли. В первые послевоенные годы переизбирались председатели, а люди продолжали жить в землянках — на месте пожарищ, многие искали работу в городе. Но вот пришел Свирид Карпович — умница, ученый, счет каждому колоску повел. И начал он, представь себе, с восстановления той самой старой школы, в которой мне, до войны еще, довелось учиться. «Не за то взялся!» — ощерились некоторые людишки. Да Свирид Карпович я бровью не повел. А что ж, прежде ребят надо учить — кадры готовить. Наука — всему голова. Вот какую он повел стратегию. С того и двинулось строительство. Придем в село, увидишь: не село — город вырос. Не какие-нибудь домишки — хоромы. Недавно бассейн отгрохали с фонтанами, благо что Славутич под боком!.. Было и так: говорили, мол, куда же еще торить путь молодежи, как не от села к городу? Однако наши молодые люди к родному селу повернулись лицом. И самое главное, что сделал этот человек, — повлиял на сознание людей. Как же, вокруг землянки, а детишкам, смотри, — школа!.. Не сидится Свириду Карповичу на месте, как, бывало, тому самому дедушке Лепетюхину. Наглядно показал Цырулик, как надо руководить. Ну, известно, доброе дело переимчиво. Подтягиваться стали и остальные вокруг. Так-то!

Поверить в то, о чем так проникновенно говорил Дружба, было нетрудно. Подобные примеры послевоенного колхозного возрождения я нередко встречал. И все же он возбудил во мне самый живой интерес к личности Цырулика, притупил мысли о своей несправедливой антипатии к Агриппине Дмитриевне. Может, я бы и совсем позабыл думать об этой женщине, если бы он сам не повернул разговор к ней.

— В личной жизни, однако, Свирид Карпович — полный профан, — тяжело вздохнув, продолжал Градов. — Надо же было ему, чудаку, повстречать ту самую «святую» Агриппину где-то на железной дороге, в поезде, когда она каким-то фруктом была брошена на произвол судьбы, да еще в самом интересном положении. Родила она Свиридке от чужого мужичка — невелика беда. Принял он ребеночка — похвально. Впрямь, можно сказать: сердце у этого человека полно доброты и доверия. И вывел он Гриппу на большую дорогу: помог институт закончить, и не какой-нибудь, а медицинский.

— Да, весьма похвально! — подхватил я.

— Не дакай, рано восторгаться! — осадил он меня. — На беду себе поступил Цырулик. Не пошла и ей наука на пользу. И государству, и колхозу, и самому Свириду Карповичу большим накладом пришлась она. Ты только что сказал, что Гриппа — белая тишина. То-то — белая, как бы не так! Дидимозоида она, право, о двух головах, впилась ему в сердце, точно та страшная тварь — в жабры тунца… Что так на меня смотришь?..

Как я смотрел на него, ему лучше видеть. Но его суждение о женщине, которую я совсем не знал, и опять же не до конца аргументированное, вновь воспринялось мною с раздражением. Поневоле в голову полезла чертовщина: ну, старый злюка-презлюка, за что ж ты так невзлюбил Агриппину Дмитриевну!

— Должно быть, много зла она причинила тебе лично? — сдерживая себя, спросил я.

Он снисходительно хмыкнул, чуть шевельнув уголками губ и раздув ноздри.

— Мне лично — ничего. А Цырулику и некоторым людям от нее одна беда, боль… Да и я не скоро раскусил этот орешек, вроде как ты вот был очарован. Ее беду с тем балбесом, который бросил бедняжку, даже воспринял за свое личное горе. Да, дружба, очень больно ошибаться в человеке, приняв его близко к сердцу. — В глазах Градова сверкнули печальные огоньки, а в голосе прозвучала строгость. — Закончила Гриппа институт, здесь свой трудовой стаж размочила. И как? Далеко не милосердно. Выхлопотал Свирид Карпович еще одному колхознику-фронтовику дефицитную путевку в санаторий, Гриппа на нее свои виды поимела. Хотела ту путевку кому-то из своих знакомых отдать. Поссорились супруги на этой почве. Вроде из-за пустяка. Вот она какая «белая тишина»! К тому времени у них второй ребеночек появился. Теперь она на двоих детей с Цырулика алименты дерет. А между прочим, оклад у Свирида Карповича — ого-го-о-ой! Да прежде, до развода, на сберегательную книжку сумела предусмотрительно деньги положить немалые.

Мне не хотелось верить в услышанное, таким оно показалось невероятным. Но Градов глянул на меня вдруг такими проницательными глазами, что я нисколько не усомнился в его словах.

— Начинаю понимать твою сердитость, — сказал я. — В чем же тогда секрет так называемого протеже и устройства на работу Светланы Тарасовны? Гриппа ведь пристроила ее сюда, а не кто другой.

— Ей-богу, экий ты непонятливый! — с укоризной воскликнул он. — Да в том самом — в отходчивом и незлобивом сердце Свирида Карповича! Любит он ее, стерву, хотя и на другой женился. И деток с новой женой успел прижить…

— Выходит, что твой Свирид Карпович — почтенный человек — на два фронта действует. Завидный мужчина!

Николай Васильевич с досадой покачал головой:

— А нет же! — Он вытер носовым платком вспотевший лоб. — Могу дать на отсечение свою последнюю руку, если этот мужчина не соблюдает верность второй жене — Вере Павловне. Агриппине уступает лишь в некоторых просьбах. Таков человек, никуда от самого себя не денешься. — Он немного подумал и, умеря пыл, завершил: — Что касается Светланы Тарасовны, то, думаю, не погрешил Свирид Карпович совестью, приняв эту женщину на работу. За то надо спасибо сказать и той же Агриппине Дмитриевне. Хоть раз в жизни принесла добро людям.

Мои резервы для защиты «белой тишины» полностью иссякли. Я плелся вслед за Дружбой по берегу Днепра, не видя самой реки. И сегодня, когда вспоминаю эту встречу с Градовым, вижу себя со стороны беспомощно сгорбившимся, словно не только сам Дружба пригнул меня своими доводами, но и его тетрадь, которую я держал в руке и которая как бы прибавила в весе…

Часть вторая

ПЕРЕД СУДОМ СОВЕСТИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У давнего документа есть особенное свойство: он как бы воскрешает дух минувшего времени, приближает его к нам, делает осязаемым, что в свою очередь позволяет лучше видеть и ценить настоящее.

Передо мной на столе — дневники, письма и записки, вырезки из газет. Я перечитываю торопливые строки Светланы Тарасовны. Думаю, а какой она была, когда сидела за письмами к Николаю Васильевичу? Очевидно, брови ее были задумчиво сдвинуты; она ему писала письмо за письмом и не отправляла их, зато выбегала навстречу, стараясь веселить его улыбкой, полной затаенного трепета молодости… Случалось, они приходили на берег Днепра, узнаю я из писем. Там она пела для него вдохновенно. Но он слушал молча, смотрел на белые цветы купавы, как бы советуясь с ними, обдумывал, что ей сказать, и говорил не те слова, которые она хотела от него слышать: «Ты пела, а в мыслях у меня — жестокие судьбы… Нет-нет, я не о себе думал. Точнее, во мне появилось и будто начало бороться два человека: один из прошлого, подернутого дымной времени, другой из настоящего, ясного, стремительного и требовательного… — Он не договаривал и, когда она хотела поддержать его в этом разговоре, вдруг обрывал ее одной и той же фразой: — Помечтаем о завтрашнем дне, Света! Не надо терновинок в глазах. — И тут же начинал совсем о другом: — Надо заниматься спортом и математикой, дружба. Для меня, например, математика — основа, без которой немыслима меткая артиллерийская стрельба, как немыслим крепкий дом без надежного фундамента. Так говорил мой командир Степа Бездольный. Иной глухой ночью она ни в одном глазу нет — память не дает покоя».

Из тетради Н. В. Градова

«Моя беспокойная память отбрасывает меня на десятки лет назад. Воочию вижу однополчан…

Все мы были друг у друга на виду как на ладони, от подъема до отбоя, а ночью под присмотром дневальных по подразделениям и дежурных командиров по полку.

…Попали мы со Степаном в одну часть, расположенную на окраине красивого старинного русского города, попали в артиллерию. Начали красноармейскую службу по-разному: меня направили в полковую школу младших командиров, а Степа, проявляя скромность, попросился определить его в строевую батарею. Нечасто встречались, но скучать не хватало времени. Сойдясь вместе, писали письма домой. Старались в одни и те же часы получать увольнительные в город на Клязьме.

Клязьма, конечно, не Днепр. Но и она прекрасна. Несет эта река свои воды по средней полосе России: ромашки и медовый настой клевера на берегах, кусты ивняка и трели соловьев на утренней зорьке…

Немало таких городов на Руси. Однако этот — со златоглавыми куполами церквей и дивным Успенским собором на круче у Клязьмы — имеет свое, неповторимое историческое лицо.

Проходя по городу, я смотрел на старинные дома, записывал в блокнот рассказы о людях, в чью честь были названы улицы: писателя Николая Николаевича Златовратского; великого физика Александра Григорьевича Столетова и его брата, героя Шипки, Николая Григорьевича; знаменитого композитора Сергея Ивановича Танеева, о котором знал я, занимаясь в шкальном духовом оркестре; русского ученого-географа и путешественника Михаила Петровича Лазарева, полюбившегося мне, когда я подростком воображал себя покоряющим моря и океаны, разумеется, со Степаном и отцом Регины, черноморским капитаном Авелем Стеновичем Кочергиным.

Приходя к Золотым воротам, я как бы слышал голос уроженца Владимиро-Суздальской земли Александра Невского, который разбил на льду Чудского озера немецких псов-рыцарей: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет»; мое воображение живописало его въезд через эти ворота во Владимир на великое княжение.

Однажды в воскресенье, приехав к Золотым воротам, мы со Степой познакомились с человеком, внешне похожим на великого украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко.

— А, здравствуйте, здравствуйте, товарищи красноармейцы! — ответил он на мой поклон. — Откуда будете?

Я ответил, что мы с Украины.

— Значит, приехали на службу в наши края?! — не то спросил, не то похвалил он нас, светло улыбаясь глазами и поднося натруженную, с ярко выраженными прожилками руку к своим «шевченковским» усам. Покрутил их. — Давненько прибыли?

Степан одернул меня, прошипел на ухо:

— Болтун — находка для шпиона!

Мой друг проявил воинскую бдительность.

— Собственно, папаша, вы-то кто будете? — напрямик спросил он.

Человек двинул нижней губой, пошевелил усами, добродушно усмехнувшись, ответил:

— Относительно папаши — как сказать… Пожалуй, я и в дедушки уже могу вам сгодиться.

Он сразу расположил меня к себе. Мне стало обидно за неуместную бдительность Степана, и, чтобы предупредить нарастающую предвзятость к «дедушке», я сказал:

— Вы очень напомнили мне нашего украинского поэта Тараса Григорьевича Шевченко… внешностью своей.

— Некоторые это подмечают, — весело рассмеялся он и продолжил с оканием: — Говорят, что-то и с Горьким есть общее. Однако до этих великих людей мне далеко. Не пришлось дорасти. Портрет Шевченко у меня в доме — в красном углу. Преклоняюсь перед его поэзией и нелегкой долей. От великого же Горького имею подписанный им собственноручно документ, что принадлежу малость к рабочим поэтам. — Он отрекомендовался: — Иван Абрамович Назаров.

Я, потрясенный, не сдвинулся с места, лишь ухватил его за руку: жив поэт, о котором писала Репина.

Все остальное произошло неподалеку от Успенского собора в загорающийся розовый полдень…

По дорожкам в парке, на круче над Клязьмой, прогуливались горожане. Их голоса заглушались гулом льда, несущегося по широко разлившейся весенней реке. К ее рокочущему течению примешивался крик грачей, то взлетающих, то садящихся на кроны старых лип.

Я невольно поднял, глаза на колокольню собора. Вершина ее словно плыла высоко надо мной. Облитый солнцем, ярко сверкал золотом огромный крест. Голова моя закружилась. И в этом кружении будто ожили, задвигались, точно горестные глаза человека, люкарны — круглые окна, обрамленные затейливым орнаментом, — вверху, под самым куполом колокольни. В самом деле, издали вид этих люкарн вызывает впечатление всегда смотрящего лица, с какой бы стороны ни взглянуть на них. Но в ту минуту я увидел не просто человеческое лицо, а показалось, с печальной укоризной смотрела на меня  о н а, далекая Регина.

— Между прочим, мои молодые друга, эта колокольня с высоким золоченым шпилем воздвигнута в 1810 году на месте старой колокольни, в которую ударила молния в 1806 году, — сказал Назаров.

Сердце мое дрогнуло. Я вспомнил стихи этого поэта в письме Регины и вслух произнес их.

Я поймал на себе недоумевающий взгляд Степана, услышал изумленный возглас Ивана Абрамовича:

— Вот как, юноша! Откуда вам известны эти мои давние стихи?

От обострившегося ощущения невосполнимой потери любимой девушки защемило в груди; с трудом переведя дыхание, я ответил:

— Из очень далекого края… — И вдруг захотелось выложить перед поэтом все, что наболело на душе после писем Регины и о чем я не отважился поговорить даже со Степаном. — Там… Там скоро одна девушка должна стать матерью… Стихи ваши прислала… в письме…

Не знаю, как долго и насколько складно я рассказывал о том, что содержалось в письмах Регины.

— И не придумаю, как быть, — расслабленно закончил я.

Назаров помедлил, оценивающе вглядываясь в лицо мне.

— Юноша, я должен заметить, что вы прескверно поступили: сыграли со своей любимой в молчанку — ты меня видишь, а я тебя нет, — заговорил он медленно и строго. — Поступили прямо-таки, что тот вандал… Нелюбимый ею человек разрушил культурные ценности, уничтожив библиотеку, но и вы не лучше. А?.. К вам обращается человек, попавший в беду, а вы его пинаете ногой. Негоже, негоже!.. Сегодня же вы ответьте ей… Напишите, прошу вас!

Он подхватил меня и Степана под руки, повел по аллее. Мы все дальше уходили от собора.

— Впечатляющая красота! — вдруг воскликнул Иван Абрамович, оглянувшись на сверкающий собор. — Да только что за ней таится! Скажем, и у нас в Суздале…

И он принялся рассказывать о потрясающих сценах из мрачной жизни Спасо-Евфимиевского монастыря, куда невольно, по причине крайней нужды в пору своего раннего детства, пристроился переписчиком книг и певчим.

— Там-то и пришлось повидать мне всякие дела и делишки. И сочинил я антирелигиозную молитву. Конечно, монахи тут же вышвырнули меня. Досталось мне на орехи, — усмехнулся Назаров, но продолжил с душевным надрывом: — Да, страшную известность приобрела эта святая обитель. Помещалась в ней самая настоящая тюрьма, куда бросали за «особо важные преступления»… В этом «всероссийском тайнике», например, еретик Золотницкий пробыл тридцать девять лет и был освобожден лишь после того, как сошел с ума.

Иван Абрамович говорил, что в Спасо-Евфимиевском монастыре начиная с 1786 года томились колодники, осужденные за атеистические взгляды, выступления против православия и самодержавия. Сюда, в тюремный замок, был заточен и декабрист Федор Петрович Шаховской. Здесь он и умер, доведенный до сумасшествия в одиночном заключении.

— Вот так… Погиб Федор Петрович в 1829 году. И скольких еще видных людей своего времени после Шаховского постигла подобная участь, уму непостижимо! — воскликнул Иван Абрамович. Немного помолчав, повел рассказ далее: — Представьте себе, молодые люди, одноэтажный, приземистый кирпичный корпус с длинным коридором, а по обе его стороны — казематы и казематы, в каждом единственное зарешеченное оконце, из которого ничего не видно, кроме двух стен: каменной крепостной и за ней еще более высокой стены монастыря. Очень высокая эта стена, более восьми метров, за которую никак не заглянуть. Впрочем, приезжайте ко мне в Суздаль, свожу вас в эту обитель… Ну так вот, собралось коварное духовенство спровадить сюда и Льва Николаевича Толстого. И один из казематов уже было приготовили. Но дудки, накося, выкуси! Коротки руки попов, чтобы дотянуться до такого человека!.. Он-то каков, Лев Николаевич! Мне в четырнадцать лет от роду выпало служить писцом у Николая Алексеевича Маклакова, податного инспектора в Суздале. Семья этого человека была в близком знакомстве с графом Толстым. Жена Маклакова происходила из рода Оболенских, да и прислуга у него была в то время тульская — из Яснополянского имения, из которого Николай Алексеевич привез и служанку Сашу. На кухне в долгие зимние вечера. Саша много рассказывала мне о жизни Льва Николаевича. К сожалению, в то время я не придавал особого значения ее рассказам, не записывал, потому много деталей исчезло из памяти. Однако запомнился один из ваших вечеров. Уж очень смешно рассказала Саша о том, как однажды в зимний день Лев Николаевич колол во дворе дрова. Тут как раз и появился перед ним какой-то господин, видать, до этого никогда не встречавшийся с Львом Николаевичем, не ведавший к тому ж, что такой почтенный, как граф, человек может выполнять черную работу. «Скажи-ка, милейший, где я могу видеть его сиятельство графа Толстого?» — спросил этот господин. А Лев Николаевич посмотрел на него серьезно и ответил ему: «Отчего же… Можно… Глядите!» Господин пришел в недоумение, не понимая, что услышал. «А ты скажи точно». «Точно, он перед вами», — ответил Лев Николаевич. Господину ничего не оставалось, как только опустить голову и попросить прощения: «Извините, бога ради, я полагал, что вы его работник…» Толстой одевался просто, его не отличишь, бывало, от обыкновенного мужика. Он и воду возил, и косил, и даже печи клал — все умел… Много добра делал для людей.

Мы — Иван Абрамович, Степа и я — долго ходили по улицам города. Начало вечереть, похолодало. На столбах вспыхнули электрические фонари. По лицу Назарова пробежали вспышки огней, а я подумал: «Этот человек весь полыхает светом интересных историй. И не просто отражает огонь души человеческой, а сам излучает его, и окружающим от него становится теплее». В этом я утвердился, когда Иван Абрамович сказал:

— Надо жить на свете, чтобы отдавать людям добро однажды и навсегда. Так должно быть в каждой семье. А семья — это ведь маленькое государство. — И прибавил, обращаясь к Степану, но кивая в мою сторону: — Проследите, дружочек, чтобы этот юноша написал ответ, достойный мужчины, туда — в тайгу, той молодой страдающей женщине… Мне думается, она вполне способна понять его — и навсегда, и сложится у них неплохая семья: однажды и навсегда! — Затем бросил мне: — Какой ты… Экая зануда в тебе свила гнездо! Гордыня, вишь, его обуяла, а от нее и бессердечность.

— Постойте, Иван Абрамович! — задетый за самое больное, воскликнул я. — Я напишу Регинушке. Честное красноармейское, отвечу. И расскажу о вас. Вы только скажите, на каких крыльях так далеко, в тот край, занеслись ваши стихи?

— Обо мне что писать?.. Дайте мой адрес. Напишет — я с удовольствием превеликим отвечу ей… А вот о стихах моих?.. О, дружочек, сам не знаю. Подумать надо, а потом уж и ответить. Подумаем… Предположительно скажу: видать, то крылья особенных птиц — дружеских. Были они в тех краях… Милости прошу ко мне в гости, там и поговорим о тех крыльях. Поговорим у меня, в Суздале. Вас начальство отпустит? Чай, я не шпион какой, не покупаю военную тайну. — Иван Абрамович слегка прищурил глаза, вдруг улыбнулся одному Степану: — Относительно твоих слов о находке для шпиона. Что ж, правильно, бдительность нужна. Но в данном случае вы для меня — находка, как для человека, который продолжает, несмотря на преклонные годы, работать и учиться. В этом смысле я молод. Да-да, человека, независимо от прожитых лет, можно назвать еще молодым, если его работа устремлена в будущее, если он сам не устает учиться. Встретился я с вами — и сам молодым стал. А будем встречаться — кое-чему научусь у вас и, глядишь, стихи напишу. — Он протянул руку Степану: — Будем дружить… с обоюдной пользой.

Степан, точно от жажды, облизал пересохшие губы.

…Весь вечер, вплоть до отбоя, мы со Степаном провели в ленинской комнате полковой школы. Бездольный написал письмо в Харьков Дусе Гончаренко, которая тогда училась в медицинском институте. Он написал, как полюбился ему повстречавшийся у Золотых ворот в городе, где мы служим, русский рабочий поэт. И я сочинил письмо Регине. Я писал ей точно в лихорадке, от всего сердца. Но увы! Она не ответила… Что-то произошло с ней?.. Что бы ни было, но я не сказал: «Прощай, моя Купавна».

О встрече с Назаровым я сообщил и в письме домой — отцу и матери, в село мое на Днепре.

И потом много еще писал своим родителям. К сожалению, сейчас нет у меня этих писем. Исчезли они без следа из моего дома. Возможно, в тот миг, когда возле него взорвалась фашистская бомба и остановились часы на стене комнаты, в которой погибли мои отец и мать, А может, исчезли мои письма во время пожара, когда дедушка Лепетюхин в отместку за смерть моих родителей поджег наш дом, где вповалку спали перепившиеся гитлеровцы. Если так (тут уместно сказать — и слава богу!), то я не особо огорчаюсь: сгорели фашисты не только во пламени нашего горящего дома, но и поддали жарку те листочки моих писем о пламенных людях Владимирщины, в частности и об Иване Абрамовиче Назарове. Добрые следы остаются не только на бумаге, а прежде всего — в сердце человека. О, эти следы незабываемы, они глубоки в моей памяти!

…Однажды Степан сказал Назарову:

— Я говорил о вас с комиссаром нашей батареи. Скоро он пригласит вас выступить перед красноармейцами.

— О чем, как ты полагаешь, я должен повести беседу? — спросил Иван Абрамович.

Только что поэт прочитал нам свое стихотворение «Воля», написанное, как он объяснил, по рассказу его деда — бывшего крепостного крестьянина, и Степан, не раздумывая, ответил:

— Да хотя бы о той же проклятой рабской жизни, когда людей до смерти секли на конюшнях.

Вскоре такая встреча состоялась. Проходила она в канун октябрьского парада в Москве, на Красной площади, в котором должен был принимать участие и наш артиллерийский полк. Узнав о том, в заключение своей беседы поэт прочитал недавно написанное им стихотворение «У Мавзолея Ленина».

«Иван Абрамович, дорогой человек, спасибо за дружбу с нами!» — сказали ему красноармейцы.

Дружба! Она навсегда связала нас: меня, Николая Градова, и Степана Бездольного.

…Командование знало о нашей привязанности друг к другу, и, я думаю, по этой причине (а возможно, все произошло по чистой случайности или по инициативе того же Ивана Абрамовича Назарова) меня после окончания полковой школы определили на должность командира отделения разведки во взводе управления батареи, в которой служил Степан.

В батарее шла обычная четкая воинская жизнь. За минуту до шести часов — до подъема — дневальный подходил к зеркалу, поправлял на себе фуражку, разглаживал под ремнем гимнастерку. Он приобретал особо бравый вид: принимал стойку «смирно», набирал полные легкие воздуха, выпячивая грудь, — и ровно в шесть зычно кричал:

— Ба-а-атарея!.. По-о-одъем!

Точно крылья огромных птиц, взлетали над кроватями одеяла. Скоро подавалась очередная команда:

— Строиться на физзарядку!.. Уборщикам приступить к работе!

Бойцы быстро, при любой погоде в одних нательных рубахах, а чаще — голышом до пояса, выбегали из казармы. А здесь распахивались окна. Дневальные приносили тазики, веники, метлы, щетки, «маруськи-лентяйки». На одном дыхании выполнялись все следующие параграфы раз и навсегда установленного распорядка дня: умывание, медосмотр, проверка внешнего вида и личного оружия бойца. Затем — с песней, строем — на завтрак в красноармейскую столовую. После строевая подготовка на плацу, занятия в учебных классах, выход на местность.

В первый день, когда я принял отделение, красноармейцы загадочно переглядывались. Мне казалось, что они посмеиваются надо мной. Неловко было и перед Степаном: я стал выше его по должности и воинскому званию. Между старшими и подчиненными — особые отношения, пришлось призадуматься. Я получил право распоряжаться его временем, осуществлять над ним власть командира. Назови Степан меня Колькой в присутствии подчиненных, как они воспримут такое?.. Вчера для Степана я был Колька Градов, а сегодня стал «товарищем командиром»! Хоть подавай рапорт начальству о переводе в другое подразделение. Однако в каждой артиллерийской батарее — лишь по одному отделению разведки. Стало быть, надо просить перевода в другую батарею…

Но каким оказался Степан!

На практических занятиях, разбирая и собирая винтовку, он показал пример всему отделению. Четкость — выше всякой похвалы: точь-в-точь как когда-то в школьные годы все делал ловко и безупречно. И после, когда я «вывел отделение на местность», решая с ним задачу вступить с «противником» в бой, Степан с возгласом «Ура!» первым бросился вперед.

Он преподал мне еще один урок — умение подчинять дружеское чувство общему интересу красноармейской службы и воинского долга.

— Разрешите обратиться, товарищ отделенный командир! — подошел Степа ко мне после занятий, вытянув руки по швам.

— Уж так сразу товарищ командир! — с упреком помотал я головой. — Зачем ты так, Степушка?

— Зачем же?! — Он приосанился. — Ладно, понимаю… И назову тебя Колькой, чертушка! Но ты запомни: это — в последний раз… Итак, мой друг Колька, мы с тобой должны понимать, что воинская служба есть служба разума, чести и совести перед народом. Где бы мы с тобой ни оказались, ты не Должен забывать, что я нахожусь в твоем подчинении, тем более в присутствии всех красноармейцев. Ты для меня — товарищ командир. Мой долг — выполнять твои приказания. Прикажешь идти в атаку — пойду, не кланяясь пулям.

Мне даже стало смешно.

— Степка! Уж так и не кланяясь пулям?

— Точно так, товарищ отделенный командир! Иначе нельзя понимать. Потому и в доме бойца Красной Армии должен соблюдаться строгий порядок.

Сшиб он меня, что называется, с ног, положил на лопатки.

…Дом бойца Красной Армии — казарма, железные койки спарены, расположены в несколько рядов — повзводно и по отделениям. Место моего отделения находилось, как принято говорить, в красном углу — на виду у всей батареи: разведчики — примерный во всех отношениях народ. Койки — моя и Степана — плотно примкнуты одна к другой. В ногах — тумбочка на двоих. Чистота и порядок в ней поддерживаются обоюдно. В вопросах санитарии — требования без никаких скидок на ранги. Одежда должна быть на всех одинаково подогнанной, отчего в строю разведчики как один, не отличишь.

Относительно характеров, то в этом нет одинаковых. У каждого что-то свое из прошлого. И у меня: как и в детстве, я ночами то и дело вертелся на койке. Степан говорил, что я вертелся «вокруг своей оси». Поэтому одеяло сползало на пол. Дома, бывало, не один раз за ночь мать подходила ко мне, чтобы укрыть. А здесь, в этом доме?.. Случалось, просыпался я с мыслью — на полу одеяло, но оно неизменно оказывалось на мне. Я засыпал с радостью, мол, преодолел свою вертлявость. А на самом деле причина в Степане. Однажды проснулся, подглядел, как он поднял с пола одеяло, накинул на меня и тихонько принялся укутывать мои ноги, что в прошлом делала мать.

Я смешался, прошипел:

— Будто с маленьким обращаешься!

— А ты и есть точно маленький, — прикладывая палец к своим губам, тихо и заговорщицки ответил Степан.

Взыграло мое самолюбие. «Если кто увидит?! Подумают, выслуживается перед командиром красноармеец Бездольный. Обоим позор! — так решил я, но тут же на ум пришла умиротворенная мысль: — Суть не в том, что Степа выступил в роли услужливого «дядьки», характер такой у человека. Он к любому заботу проявит».

Всюду я чувствовал локоть друга. Причем Степан оказывал поддержку таким образом, что я замечал ее лишь после, когда задавал себе вопрос: отчего у меня в отделении так хорошо? И не просто благодарностью проникался я к нему, а чувством глубокого уважения. Оно никак не походило на то, когда, бывало, я затевал драку с ребятней и после, когда он успевал мне на выручку, кричал во все горло: «Видали мы вас, наша взяла!» Тут я не кичился перед командирами остальных отделений в батарее, понимал — не моя, а Степана заслуга в том, что разведчики мои заняли первое место на полковом смотре по всем видам боевой и политической подготовки. Он не случайно приобрел неизменное уважение к себе и всех красноармейцев моего отделения, которое стало дружной семьей.

За достигнутые успехи командир батареи капитан Чаевский предоставил всему личному составу моего отделения суточное увольнение из части. На ту пору у некоторых разведчиков появились в городе знакомые, а кое у кого закрутилась и любовь. Поэтому мнения, как лучше использовать тысячу четыреста сорок свободных от службы минут, разошлись. И тут Степан сумел проявить свои организаторские способности.

— Хлопцы! — обратился он к разведчикам. — Знаете пословицу: можно привести к воде коня, во нельзя заставить его пить?

— Неужто? — как бы удивился разведчик с ягодной фамилией Клубничный, который больше всех ратовал за индивидуальное увольнение.

— Не будет лошадь пить воду, если у нее нет на то нужды, — продолжал Степан. — И человек то же. К примеру, скажу о себе. Что мне сейчас больше всего нужно? Знания, знания и еще раз знания. И чувствую, что жажда моя к наукам с каждым днем все неутолимей. Крепкие знания всего, что происходит вне проходной нашего полка, нужны каждому бойцу. — Он в упор посмотрел в глаза лобастому парню: — Вот ты, боец Иван Хрунов, скажи, что тебя сейчас интересует?

— Устав воинской службы! В середке горит огнем, как бы не припоздать с увольнением, — с явной задиристостью выпалил тот.

— Молодец, хорошо усвоил.

— В зависимости от потребности пищеварения, боец Степан Бездольный, — хмурясь, ответил Хрунов. — Мне бы… Мне бы скорее чайку с ягодкой да с милашкой попить.

— Вот как! — поведя бровью, воскликнул Степан.

— А ты как же понимаешь? — приходя на выручку Хрунову, с не меньшей, чем тот, задиристостью спросил Степана Клубничный.

Бездольный помедлил о ответом. Приняв это за свою победу в споре с ним, Василий Клубничный тотчас крикнул Ивану Хрунову:

— Запевай, Ванятка, про Стешу — и в путь-дороженьку!

Приметна была эта пара — Вася Клубничный и Ваня Хрунов. Пришли в армию из одного села. Заядлые певуны, а село их где-то под Курском, вот и прозвали их «Иван да Вася — соловьи курские». Иногда между ними пробегала черная кошка, вдруг повздорят: у кого дивчина краше и вернее — Иванова Стеша или Васина Граня.

— Исчезни с глаз! — кипятился при том Клубничный.

И, бывало, веселья ради на досуге примирял их балагур Андрей Плацындар.

— У нас на Украине, — говорил он, — есть еще такие бабы, которые в подобной ситуации фиги друг дружке под нос суют, а то и юбки одна перед другой заголяют. И вы того… А ну-ка!

Но Хрунов и Клубничный упрямо не допускали постороннего вмешательства в свои дела.

— Там, где двумя ложками едят кашу, третью и поломать можно, — предупреждал Хрунов.

Он хмурился, потирая в душевной сумятице крутой лоб, а Клубничный добавлял:

— Можем произвести третьего в общипанного петуха! — И вынимал из карманов свои огромные кулаки.

Плацындар изображал струсившего перед ними человечка, семенил в сторонку, хлопал себя по бедрам и кричал: «Ку-ка-ре-ку!»

Подобные шутейные перепалки почти всегда завершались частушками, которые исполняли Иван да Вася «про свои зазнобы». Случалось, у кого-то из разведчиков на сердце становилось неспокойно: быть может, грызла тоска по дому или была другая причина. И тогда обращались бойцы к Ивану с Васей:

— Какая же, соловьи, девка лучше — Граня или Стеша?

И «курские соловьи» исполняли частушки собственного сочинения. Пели «во всю курскую» так, что никому не давали грустить. Видно, весело было с ними и тем девчатам, за которыми они, выпадал случай, ухаживали, увольняясь из части. Эти ухаживания бойцы объясняли по-своему: всякая красотка достойна подать бравому красноармейцу кухоль свежей водицы… Так что Степан привел пословицу о коне и воде к месту.

— Спору нет, хороши ваши девушки Граня и Стеша, — сказал Степа. — Но есть и другое, не менее полезное для души дело…

— Так и я понимаю. Кончайте балагурить! — предупредил на полном серьезе Клубничного и Хрунова Андрей Плацындар.

Андрей Плацындар — без роду без племени, не помнил родителей, воспитывался в детдоме. До армии слесарем трудился на заводе, гордился, как сам говорил, своим пролетарским соцположением. Небольшого росточка, широкоплечий и коротконогий, как бы квадратный, сильный и крепкий от природы, этот боец с первого дня нашей совместной службы льнул к Степану. Поначалу я думал, что Андрей трусоват и в богатырской силе Бездольного хотел найти себе защиту, точно так, как бывало со мной в детские мои годы. Но скоро эта версия рассеялась: Андрей ничего и никого не боялся, умел постоять за себя в любой словесной перебранке, а в борьбе прижать всякого спиной к ковру. Даже Степан пасовал перед его цепкими, будто клещи, руками.

После предупреждения Андрея куряне притихли. И во мне как бы прибавилось решимости.

— Послушаем, товарищи, Бездольного, — обратился я к бойцам и подумал: «Возьми шаг, Степа, не дай в обиду наших!»

И Степан «взял шаг», да еще как твердо и широко.

— Так вот… Относительно желания Ивана да Васи повидаться с местными девчатами возражений не имею. Но лично мое предложение: поедем, хлопцы, в Суздаль, в гости к поэту.

Возражений не было. Так все мое отделение побывало в гостях у поэта.

Несмотря на нездоровье, Иван Абрамович Назаров встретил вас приветливо. Увидя нашу бравую ораву, он будто хватил глоток живой воды.

— Варюшка! — позвал он свою жену. — Подавай-ка моим юношам разносольчику — моих огурчиков да помидорчиков. Чай, соскучились по домашнему!

Мы со Степой бывали не раз в его доме о трех окнах по фасаду. Дом небольшой, но нам не было в нем тесно, потому что каждый сразу чувствовал свободное обращение с ним его удивительно общительного хозяина. И с не менее подкупающей общительностью принялась угощать моих бойцов хозяйка — пожилая, но еще довольно крепкая и подвижная женщина. Накрывая стол, она приговаривала:

— Кушайте, милые. Это не просто суздальские помидорчики да огурчики, а и собственно руками Иванушки взращенные.

В передней, где нас принимали хозяева дома, одна стена была заставлена стеллажом с книгами.

— «Кобзарь»! — вдруг вскрикнул Плацындар. — Глядите, хлопцы, наш «Кобзарь»!

Андрей показывал на стеллаж, и все увидели выставленный на самом видном месте томик «Кобзаря».

Иван Абрамович ухмыльнулся, покрутил усы. Пригласил всех поочередно заглянуть в небольшую комнатку — его рабочий кабинет, где на стенах были портреты Пушкина, Кольцова, Толстого и Горького, написанные рукой самого хозяина дома. И тут же — портрет Шевченко.

— И «Кобзарь», и этот портрет Тараса Григорьевича бесценны для меня, — говорил Иван Абрамович. — Дарены мне замечательным поэтом Иваном Алексеевичем Белоусовым в августе тысяча девятьсот первого года. Вас-то и на свете тогда не было… И этот томик «Кобзаря» — перевод Ивана Алексеевича. Был он в полном смысле образованнейший и смелый человек. Квартира его в Москве представляла редкий уголок уюта, теплоты и радушия. Бывали в нем частенько писатели Антон Павлович Чехов, Николай Дмитриевич Телешов и Николай Николаевич Златовратский, Максим Леонович Леонов и Спиридон Дмитриевич Дрожжин. Белоусов имел близкое знакомство с Толстым, Горьким и Короленко.

Иван Абрамович увлек нас своим рассказом об этих людях. Говорил и о своих творческих планах. Красноармейцы, затаив дыхание, слушали рассказ о его творческом подвижничестве: много лет он собирает малоизвестный материал о писателях из народа, составляет литературно-библиографический словарь, куда вошло уже за тысячу имен простых, но талантливых людей, писавших в неимоверно трудных условиях и сумевших создать богатейшие духовные ценности. Он прочитал нам отзывы о своем труде Алексея Максимовича Горького и Демьяна Бедного. Горячо говорил о поэтах-самородках, стихи которых напечатал еще в дореволюционное время в издаваемом на свои деньги альманахе «Пробуждение», в частности назвал Василия Андреевича Монина, проживавшего в Сибири.

— Вся жизнь этого человека протекала на разных маслодельных заводах Петропавловска, Ишима, Омска, Барнаула… — сказал Иван Абрамович и вдруг прижмурился, помял свое разрумянившееся лицо и встряхнул головой. — Надо же, а! — Он кинул взгляд на меня: — Таким образом, мой юноша, мои стихи могли оказаться в руках твоей любимой. Может, на крыльях того же Василия Андреевича… — Он помедлил, оценивающе переводя глаза на каждого из нас, точно хотел убедиться, способны ли мы правильно понять то, о чем он давно собирался сказать, постепенно подводя к тому беседу с нами, и наконец решился. — Так что ж, придется поговорить с вами о беде вашего командира, — повел он рукой в мою сторону. — С ним вместе, кажется, попал и я в беду…

Все насторожились, приумолкли. А Иван Абрамович не без грусти в голосе принялся говорить о письмах Регины ко мне, потом спросил, глянув на меня:

— Ты написал ей?

— Да, Иван Абрамович, — ответил за меня Степан. — Вдвоем писали…

— И какой получили ответ?

— А никакой, — сказал Степан. — Времени сколько прошло!

— Написал и я, — участливо хрипловатым от огорчения голосом произнес Иван Абрамович. — И недавно получил ответ. Прочитал — и сердце чуть не разорвалось…

— Что же случилось?! — не выдерживая паузы, едва не вскричал я, забывал о присутствующих. — Жива ли Регина?

Он посмотрел на меня много видевшими, но, к моему удивлению, спокойными глазами.

— Должно быть… А ее муженек наверняка жив, подлец. Он вернул мое письмо к твоей Регине с приложением от себя: «Старый хрен! Оставьте мою семью в покое. Ваша книжечка после вашего письма приказала долго жить. Передайте то же салажонку, которому имя Нос сапожком. С искрометным почтением — Шкред». Каково, а?

Достаточно было одного слова «Шкред», чтобы привести меня в неистовство, а тут еще и «Нос сапожком»! В голове моей помутнело, издалека донесся рассудительный, неторопливый голос Назарова:

— Полагаю, шельмецу бы в старой полиции служить: перехватил он наши письма… Теперь, конечно, цензуру жестокую установит… Не завидую твоей Регинушке. Однако тебе надо быть мужественным. Жизнь впереди. Смотри, какие у тебя хорошие друзья. И дела хорошие. А всякое хорошее дело надо и кончать по-хорошему. Жизнь подскажет… Одни теряют, другие находят…

…Несколько дней я чувствовал себя жалким, заброшенным и одиноким, особо виноватым перед Иваном Абрамовичем…

Степан повел себя весьма странно. Он и слова не молвил о Регине. Позже я понял: не хотел он подсыпать соль на растревоженную мою душевную рану, верил — я сам должен справиться со своей болью.

Ну, а бойцы мои?.. И они как-то приуныли, казалось, жалея меня. Занятия наши проходили вяло. Но однажды на перекуре Степан сказал:

— Хорошие были у нас дела, так давайте и продолжать их по-хорошему, как говорил поэт. Позвольте внести следующие предложения: первое — во время каждого занятия не думать о занятии более полезном, чем то, которое проходит; второе — каждый из нас пусть будет убежден в том, что учеба нужна прежде всего для него, а не для командира. Следуя этому, мы удержимся на высоте, не сдадим занятых позиций отличников боевой а политической подготовки… Как, принимаем, товарищи?

Никто не возразил, и Степан обратился ко мне:

— Ваше слово, товарищ командир!

Полковая школа научила меня многому, а Степан как бы дополнил мой опыт своей смекалкой. И будто отболело мое сердце, осталась забота о людях: командиру надо не просто командовать, а прежде быть воспитателем, педагогом.

Степан, как известно, не учился в полковой школе, но умел не меньше моего. Его хвалили старшие командиры. Однако, как и в сельской школе нашего детства, похвала не портила его характера. Между тем командиры называли и меня умницей. Умница?!

Разный смысл можно вкладывать в это слово. Тогда я воспринимал его спокойно, как достойный похвалы, хотя знал, что Степан заслуживает ее больше, чем я. Теперь, спустя десятки лет, я не могу слышать его. Почему?.. Пусть в назидание кое-кому будет исповедь одной женщины. Впрочем, не стану скрывать, кто она, — Агриппина Дмитриевна Цырулик. После того как Свирид Карпович привез ее в свой дом, она поделилась в порыве откровенности со мной (не знаю, чем я заслужил такое доверие!) некоторыми личными секретами. Один из рассказов ее я записываю в свою тетрадь только для себя: она не доверяла свое прошлое даже мужу…

«— Я с детства — умница, — говорила о себе Агриппина Дмитриевна. — Когда родилась и папа впервые увидел меня, я надула щеки, пустила пузыри. Папа пришел в восторг, воскликнув: «Да она прелесть, умница!»

Мама постаралась закрепить этот ярлычок за мной. Приговаривая: «Умница, умница», пеленала и кормила меня, провожала в школу, заставляла учить уроки…

Жила с нами бездетная тетушка Ирма, мама хотела, чтоб она мне подруг заменила. Забавная была «подружка».

«Не знаешь, куда подевалась моя губная помада?» — спрашивала она.

Я, припрятав помаду, напускала на себя озабоченный вид и принималась «искать» ее. Когда измученной тетушке казалось, что поиски тщетны, я восклицала: «Вот она, нашла!»

«Ну, право, какая ты умница!» — восторгалась тетушка, осыпая меня поцелуями и награждая дорогой конфеткой.

Я часто, капризничая, дразнила ее. До поступления в школу я уже умела считать и читать по слогам. Учеба давалась легко. Учителя говорили, что я способная.

Впрямь, мне везло. Я с медалью окончила десятилетку, осталась в нашем городе, поступив в медицинский. Да и родители того же хотели. Я росла болезненной, и они решили, что стану врачом — не буду болеть, научусь беречь прежде всего свое здоровье. Так утверждали моя мама и тетушка Ирма, но папа почему-то хмурился.

«Надо прежде всего думать о людях», — говорил он.

Но его слова не доходили до моего сознания, слишком трогала меня забота мамы и тетушки.

В институте я проявила особенные способности: в детстве еще бренчала на рояле, теперь выступала на студенческих вечерах, была на виду, стала общественницей.

Я не была трусихой. Помню первое занятие в прозекторской. На низком мраморном столе лежал труп.

«Ну, кто посмелее, прошу!» — пригласил к столу ассистент оробевших студентов.

Меня мутило от формалина, но желание всегда быть на виду помогло одолеть это неприятное ощущение. Я подошла к столу первой.

«Поскольку вы самая смелая, — сказал ассистент, — то будете препарировать мышцы лица».

Я внутренне содрогнулась.

«Ничего, ничего, — подбадривал ассистент. — Берите скальпель».

Я препарировала, а после вышла из прозекторской ничего не видя, все было как в тумане. Но никто этого не заметил.

Меня скоро избрали в профком. На заседаниях выступала последней, как бы подытоживая обсуждения. Моя хватка нравилась кое-кому, называли активисткой. Однако общественная работа вышла мне боком, я запустила аналитическую химию и схлопотала двойку. Дома закатила истерику. Решила бросить институт. Тогда и повстречался Алексей — инженер-энергетик по профессии. Я заявила домашним, что выхожу замуж и уезжаю в другой город.

В нашем доме словно разорвалась бомба. Я проявила полное равнодушие к маминым и тетушкиным воплям. Мы с Алексеем уехали не расписавшись.

Те, кто поближе знал меня и Алексея, утверждали, что мы — отличная пара и что нам пора узаконить семейные отношения. Я этого не находила. Мы делали вид, что живем дружно. Но скандалили, оставаясь с глазу на глаз, из-за мелочей, не уступая друг другу. Он хотел идти в кино, я — в театр. Он просил приготовить борщ, я хотела суп (брала из столовой, разумеется).

В конце концов все это надоело: я устала от семейных забот и написала домой. Тут же прилетела мама. Алексей тогда был в командировке, и на наши сборы ушло немного времени. Между тем я и не думала бросать Алексея, а лишь хотела отдохнуть от него. Надеялась на его любовь ко мне, считала, он непременно приедет в ваш город, останется жить у нас, зная о том, что у меня должен появиться ребенок от него.

Этот жестокий человек не прислал ни одного письма. Ах, как я была несчастна!

Папа посоветовал:

«Вот что, моя умница, надо возвращаться к Алексею».

Мне захотелось покапризничать, заявить достойно, что я вправе решать свою жизнь самостоятельно, однако он опередил меня:

«Надо вернуться к Алеше… Понимаешь, здесь тебе нечего делать. Будь умницей…»

О, как мне стало больно! Но ведь он назвал меня умницей, и я решила доказать ему:

«Хорошо, я поеду… Не потому, что Алексей мне нужен. Противно мне здесь с вами».

И уехала… Что же Алексей?.. Он — рыжий, противный — не пожелал даже видеть меня. Но я не вернулась и домой. Право, какая я умница!..»

Записывая исповедь Агриппины Дмитриевны, я хочу верить: придет время, и она предстанет перед судом своей совести.

А что же Свирид Карпович?

Сойдясь с Агриппиной Дмитриевной, он поступил опрометчиво. Почему любит ее? Может, потому, что не знает вот этой исповеди, и я обязан открыть ему глаза на ничтожную женщину вопреки ее просьбе… Постараюсь найти такое время, чтобы не слишком ранить Свирида Карповича. Я должен так поступить? Ведь пришел же я в свое время в канцелярию командира батареи. Пришел потому, что сумел понять: никакой я не умница в сравнении с тем, кем был мой друг Степан Бездольный.

…Канцелярия комбата.

Стол, покрытый красным полинялым сукном. На столе — чернильный прибор из литого чугуна, стеклянный кувшин с водой и разрезанный пополам снаряд как наглядное пособие для занятий. К одной стене примыкал неказистый диван с выпирающими из него, точно горбы, пружинами. Напротив, у другой стены, стоял шкаф, заставленный книгами по военному делу. Красноармейская ленинская комната выглядела много солиднее и наряднее. Между тем обстановка канцелярии будто выражала личность комбата Чаевского — душевную и внешнюю его строгость и подтянутость.

Совсем по-граждански выглядел рядом с Чаевским комиссар батареи старший политрук Салыгин: и звезды на рукавах, и шпалы в петлицах не казались столь впечатляющими, как знаки воинского звания «капитан» комбата — те же шпалы рубинового цвета и нашивки в виде галок из золотой тесьмы на рукавах. Оба они, комбат и комиссар, вроде бы и равны по-служебному положению, но, войдя в канцелярию, я, приняв стойку «смирно», обратился к Чаевскому:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться к товарищу старшему политруку!

— Вольно! — ответил комбат.

Видать, они были заняты каким-то очень важным разговором. Капитан Чаевский положил руку на головку снаряда и, точно меня не было, повернулся лицом к Салыгину.

— Безусловно, покоряя западные европейские государства, Гитлер непременно постарается наложить лапу и на Польшу, — продолжал говорить комбат. — Нам ничего не остается, как скорее оказать помощь нашим западным братьям — украинцам и белорусам.

Надо думать, этими словами комбат как бы подвел итог происходившей беседе, потому что тут же бросил мне:

— Обращайтесь к товарищу старшему политруку.

Я шел в канцелярию, чтобы рассказать о Степане и о том, что я далеко не умница. Только и всего. Но услышанное о Гитлере приглушило мои намерения.

— Неужели воевать пойдем, товарищ старший политрук? — вырвалось у меня.

Комиссар батареи от удивления вытянул шею.

— А что, если нам навяжут войну, будем воевать, — сиплым «гражданским» баском ответил Салыгин. — Затем и служим в армии. Разве иначе думает отделенный командир Градов?

— Никак нет! — подтянувшись, бойко ответил я.

Салыгин поднялся из-за стола, сделал шаг ко мне. Сейчас погладит меня по голове и скажет свое «умница».

— Но вы, командир отделения Градов, пришли сказать что-то другое? — спросил он.

— Так точно!

— Ну так рассказывайте, ангелочек.

Любил старший политрук Салыгин в хорошем расположении духа называть бойцов ангелочками. Но мог и к черту послать. Подобная линия поведения в обращении с подчиненными не укладывалась ни в какие параграфы Дисциплинарного устава. Однако к этой странности привыкли почти все командиры и политработники, разные по званию и должности, а мы, проходящие срочную службу, даже радовались. У меня лично появлялось чувство, будто я прожил с этим простым человеком вместе большую жизнь, всегда хотелось открыть ему самые сокровенные тайнички своей души. Он умел наладить контакт с каждым из нас в любых обстоятельствах: по делу кого похвалит, а иного и к черту пошлет. И тут наладил со мной беседу с этого самого «ангелочка»: я рассказал все о Степане, о нашей давней дружбе, о его авторитете среди красноармейцев. Рассказал и о том, что приключилось с Региной.

— О твоей девушке мы уже наслышались, — заключил комиссар. — Написал нам Иван Абрамович Назаров. С хорошим, надежным человеком твои разведчики подружились. Мы тут с комбатом думали, чем тебе помочь. Как раз сегодня говорили, и ты тут как тут, сам явился. Что ж, в те края командировочку дать не можем. Да и нечего тебе там делать: чужая жизнь — потемки. Но быть по сему: в краткосрочный отпуск съездишь. Домой, конечно. С родителями повидаешься, и отляжет от души. Родине нужны воины крепкие духом. Вот и поезжай… в сентябре.

От неожиданной радости у меня перехватило дыхание. Я выпалил что-то в знак благодарности, но, вдруг вспомнив о цели своего появления в канцелярии, с придыхом спросил:

— А как же с красноармейцем Бездольным? Нам бы вместе с ним…

Салыгин, широко раскрыв глаза, уставился на меня, потом перевел взгляд на Чаевского:

— Петя!

— А ты что думаешь, Володя? — спросил комбат. — Нам это надо поиметь в виду.

Я диву дался: «Володя», «Петя»! Может, и они друзья о детства?

Между тем Салыгин, неопределенно пожав плечами, бросил Чаевскому:

— Ты же знаешь, у меня нет заместителя.

— Не волнуйся, — повернулся ко мне комбат. — С Бездольным будет отдельный разговор.

Спустя немного времени перед строем дивизиона был зачитан приказ о присвоении Степану звания замполитрука с назначением на соответствующую должность в нашей батарее. На рукавах выданной ему новой, с иголочки гимнастерки были нашивки в виде красных звезд, а в петлицах по четыре алых, сверкающих треугольника. Он стал старше меня по воинскому званию. Мне показалось, что и ленинская комната, за порядок в которой Бездольный нес личную ответственность, словно заиграла. В ней появились обновленные стенды с вырезками из журналов и газет о достижениях науки и техники. Здесь начали проводиться часы пытливых и любознательных, всевозможные викторины, конкурсы, встречи с трудящимися города и ветеранами гражданской войны. Мероприятий проводилось много, одно интереснее другого.

Я радовался успехам Степана, готовился к поездке домой, со дня на день ожидая приказа по полку о предоставлении мне краткосрочного отпуска. И вдруг в раннее сентябрьское утро, еще не было шести часов, дневальный крикнул:

— Ба-а-атарея!.. Бо-о-оевая тревога!!!

Мы знали, что 1 сентября 1939 года гитлеровская Германия напала на Польшу. Буржуазно-помещичье правительство Польши вскоре бежало в Румынию, оставив на произвол судьбы народ и страну, которых оно своей недальновидной политикой довело до национальной катастрофы. Гитлеровцы оккупировали Польшу.

Советское правительство вынуждено было осуществить дипломатические и военные акции, чтобы защитить население Западной Украины и Западной Белоруссии от фашистского порабощения. Так 17 сентября части Красной Армии перешли границу распавшегося польского государства. И двинулся наш полк артиллерии ускоренным маршем к границе. А там, на территории Западной Белоруссии, население тепло встретило нас, своих освободителей.

…Кончался год 1939-й. Мы вернулись в свои казармы. И вот долгожданный краткосрочный отпуск. Здравствуй, родная степь! Привет вам, дорогие люди! Все ли вы живы-здоровы?..

Все здоровы, да не все живы: умерла старая Устиньюшка, да так, что Степа и не поспел проститься с любимой бабусей. Одно благо ей — отошла, как сама говорила при жизни, «в чистой сорочечке и на подушечке с беленькой наволочкой».

Не гадал Степан по пути в отчую хату, что встретится с горем. Не предполагал и я, что не свижусь с Авелем Стеновичем, от которого думал услышать, не подала ли ему какую-либо весточку черноглазая дочь его, которую я любил.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Странно, в тетради Градова я не нашел и строчки о его встрече с Авелем Стеновичем Кочергиным. И почему они не повстречались? Ведь не умер же отец Регины!.. О том в одном из своих писем я спросил Николая Васильевича.

Он ответил:

«Не посчастливилось. Уехали Кочергины — Авель Стенович и Марта Густавовна — к дочке своей. А мне тогда подумалось: ловчила Шкред прибрал к рукам и родителей Регины! Эта мысль утвердилась во мне окончательно по возвращении в полк, когда вскоре я получил известие от моего отца, что родители Регины чуть ли не на второй день после моего отъезда возвратились в село, тут же скоропалительно продали свой дом и перекочевали в неизвестно какую местность. Куда? О том никому не сказали. Поговаривают люди, что уезжали Кочергины страшно расстроенными, будто бы с дочерью их что-то произошло. Вроде бы очень больная, а в родном селе жить, где все знают ее, совесть не позволила. Ничего толком не знали и мои отец с матерью, поскольку не пришлось повидаться с родными Регины — уехали по неожиданно полученной путевке на грязелечение в Голую Пристань… После войны прошел слух: погибли Кочергины неизвестно где, а с ними будто бы и сама Регинка. Словом, исчезли все Кочергины бесследно. Да так ли?.. Я не теряю надежды, что когда-нибудь отыщется их след. Мне ли выпадет счастье найти его или кому другому — неважно. Главное — надо узнать правду, потому что к слушку присовокупилась недобрая молва: дескать, изменили Родине Кочергины, перешли к немцам. Но я не верю в такое. Не такой был Авель Стенович, излазивший на канонерке приднепровские протоки, добивая остатки беляков в гражданскую войну. Думаю, все те нехорошие толки о нем — просто наговор. Верю: откроется, отыщется правда об Авеле Стеновиче. Ведь спустя десятки лет отыскиваются безвестно пропавшие. Али, дружба, позабыл, как отыскался Остап Оверченко?!»

Нет, такого забыть нельзя…

Помню, после встречи на берегу Днепра с Агриппиной Дмитриевной и Светланой Тарасовной мы с Градовым поднялись к селу. На самой околице я увидел старательно выбеленную приземистую хату под крышей из пожухлой соломы. С трех сторон этой давней постройки — ухоженный, еще молодой, но уже плодоносящий, сад о отяжелевшими ветвями белого налива, краснобокого кримчака, абрикосов, вишни. Их аромат с примесью дивного запаха меда и свежеиспеченных оладий, источаемого, казалось, самой хатой, приободрил меня после перебранки с Николаем Васильевичем.

Пришли на память стихи Шевченко:

Вишневый садик коло хаты…

Но Градов пресен мой поэтический порыв:

— Да не какой-нибудь хаты! Грамотный, прочитай.

«Корчма» — заметил я между окон вывеску, а с правой стороны ее: «Ласкаво просимо!»

— Ну, какая хата?! — торжествовал Дружба. — Оригинальное заведение, старинушка!

— Можно подумать, что тут по-старинушке и горилочку хлебают, — заметил я. — И может, с горя какого?

Он глянул на меня так, будто сказал: «Тебе не понять происходящего у нас, хоть бы ты из кожи вылез. Тут нужна душа, а у тебя лишь ум, да и тот цыплячий».

— Есть тут и горилка, — снисходительно произнес Градов. — Однако ее не хлебают, а принимают в меру… И никак не с горя. — И кликнул: — Марина Остаповна!

На пороге появилась маленькая женщина с большими серыми глазами.

— Заходите, дорогие гости! — приветливо развела она руки, кланяясь нам в пояс. — Ласкаво просимо!

Удивительно хороши здесь женщины. Вот и эта очаровала меня с первого взгляда — тоненькая, хрупкая, с детски милым личиком и озабоченным выражением в глазах; в них я приметил глубокую душевную красоту, и чистоту приветливости, и ту неподдельную ласку к людям, которая прозвучала в ее голосе при словах «ласкаво просимо».

— Здравия желаю, Марина Остаповна! — по-солдатски вытягиваясь в струнку, приветствовал эту женщину Николай Васильевич.

— Милости просим! — повела она с него на меня глазами. — Пока одни будете с Миколою Василичем.

— Что ж так? — спросил Градов.

— Или забыли? — перекинула она на него веселый, не без кокетства взгляд. — Давненько не были. От малого до старого — все на покосе за Днепром.

В корчме стоял полумрак от приспущенных на окнах домотканых полотен с красивым украинским орнаментом и веяло прохладой. Направляясь к ближайшему столику, Дружба спросил:

— Хорошо бы нам кваску на корочках.

Он многозначительно посмотрел на меня. Таким же многозначительным взглядом Марина Остаповна ответила ему и выбежала из зала для посетителей на цыпочках. Спустя какую-то минуту появилась, поставила на стол пузатый глиняный кувшин.

— Кушайте на здоровье!

— Натуральный квасок, хлебный! — подмигнул мне Градов, прибавляя шепотком, поведя головой в сторону кухни на другой половине хаты, где скрылась хозяйка: — Мариночка, стало быть, дочка Остапа Оверченко, который в школе как-то поколотил меня. Здоровый был, чертяка! Но тс-с!.. Не надо про то с Мариночкой. Без вести пропал он, и дочка до сих пор места от тоски не находит.

Сероглазая красавица проворно выставляла закуски. Появились и пахнущие медом оладьи. Мой аппетит разгулялся. Николай Васильевич между тем, прихлебывая мелкими глотками квасок, сообщил мне, что необходимость реставрировать на селе эту старую хату и открыть в ней корчму возникла по инициативе комсомольцев. Собираются здесь люди разные и всяких возрастов.

— Ни-ни, никаких безобразий, — говорил он. — Марина Остаповна, к слову сказать, женщина живая, веселая, готовая по любому поводу пошутить и ловко откликнуться на шутку, не умеет молча переносить обиды. Потому, когда надо, всегда призовет к порядку.

Марина Остаповна вышла к нам из глубины зала чем-то сильно встревоженная.

Кто-то болезненно вскрикнул в самом дальнем затемненном углу корчмы. Только теперь я заметил присутствие еще одного человека. Подперев голову руками, он грузно восседал за столам и тупо смотрел на графин перед собой.

— А ты говорил, что тут не хлебают горилку, — бросил я Градову. — Во-он какая-то личность высветилась!

Николай Васильевич озадаченно поднял кустистые брови, быстро подошел к окну, откинул полотно и, напялив очки, спросил, вглядываясь в неизвестного:

— А ты, дружба, забрел сюда откуда?

Тот что-то промычал. Градов тронул его за плечо.

— А-а, — отозвался тот сиплым, чуть слышным голосом.

Он скривил свое и так уже донельзя обезображенное лицо, обхватил длинными пальцами кружку и, взболтнув содержимое в ней, поднес ко рту; не пригубил и не просто приложился, а влил в себя махом. Тут же утерся рукавом изрядно поношенной, с заплатой на локте, но отменной белизны и тщательно наглаженной, не обошедшейся без женских рук сорочки.

— То-то! — с гортанным бульканьем в горле воскликнул он, уставясь на Градова. — Глазенапы мозолишь? Ишь ты!.. Нас голыми руками не возьмешь…

Незнакомец еще подлил из графина в кружку. Он пил, хмелея с каждым новым глотком. Его физиономия становилась серой, будто литой из чугуна, и все резче обозначались розовеющие извилины глубоких шрамов.

— Фашисты!.. Потому как я — бог! — наконец вскричал он, ткнулся головой в стол и застыл.

Все затрепетало, заходило во мне. Слово «фашисты» я воспринял как брошенное в наш с Градовым адрес.

Николай Васильевич спохватился.

— Марина Остаповна! — позвал он. — Откуда прилетел такой гусь?!

Она промолчала, точно онемела от удара. На лице — ни гнева, ни удивления. Ее серые глаза округлились, стали огромными от ужаса. Не зная, куда деть свои руки, она покрутила ими у вздрагивающего подбородка, потом спрятала под цветастым фартуком.

— Не узнали, Николай Васильевич?! То ж мий батько, — промолвила она, и слезы блеснули в ее глазах. — Остап Митрофанович… Он и меня не признает… Хожу за ним, как за дитем малым.

Градов, придя в себя и в упор глядя на нее, спросил с хрипом в голосе:

— Да что ж ты, Мариночка, сразу не сказала?

— Зачем? — поникла она. — Кому он такой нужен?.. Мне лишь…

Дружба повернулся к отцу Марины Остаповны, нервно зашевелил губами, с волнением спросил:

— Ты ли это, Остап?

Мир вокруг меня загудел и завертелся волчком. Я не знал, как быть, а Градов, подсев к столу Остапа, стал гладить его по голове, точно встретил самого родного и близкого человека.

— Пришел… Нашелся… Нашелся-таки без вести пропавший, — бормотал он.

Марина Остаповна вяло, вымученно улыбнулась. Дружба вдруг подхватился с места, коршуном налетел на нее:

— Ты что ж такое делаешь?!. — Он едва не задыхался. — Нет, ты лучше скажи: какая необходимость приспела тебе поить человека?! Да еще батьку родного!

Видать, и ей стало невмоготу дышать — дала волю слезам, заголосила:

— Аж ни капелюшечки!.. То ж одна водичка у него… Попробуйте сами, если мне нету веры… Ей-богу, водичка наша, сама из криницы брала…

Жизнь человека полна неожиданностей. Но неожиданный трагедийный поворот в судьбах этих людей потряс меня до глубины души. Он же, Николай Васильевич, еще не верил:

— Говоришь, сама брала… Из криницы?..

Марина Остаповна подошла к нему, приникла лицом к его груди.

— Ночью сильно гремело в небе… Проснулся батько… не в своем уме…

— Ваш отец грозы боится?! — некстати вырвалось у меня.

Она отпрянула от Градова, возразила в беспокойном раздумье:

— Не то… С вечера кино по телевизору пускали, про войну… А теперь… ни-ни! Не допущу татусю к этой машине. Лучше поломаю ее… Хоть единое словечко услышит Остап Митрофанович про войну, так и бьет его лихоманка… На дворе гроза, небо грохотало, горело с края до края, а он глаза страшно выкатил, криком кричал: «Так их, распронатаких, так проклятых фашистов!..» А потом, как рассвело да в небе поутихло, горилки приказал подать. «На рожу мою не гляди, сказал, а подавай за всех безвинно страждущих». Да какая же ему, бедолаге, горилка?! Сами видите, какой он… и от водички из криницы…

Она плакала, утираясь фартуком. Николай Васильевич с горестью смотрел на Остапа Митрофановича, уснувшего за столом.

Мои мысли неприятно для меня самого выстроились в холодный логический ряд: отец Марины Остаповны в результате какой-то трагедии лишился рассудка, ему стало безразлично горе близких людей, он перестал понимать, что является причиной их душевной боли, а человек, который утратил способность понимать чувства других, невольно выпадает из социальных связей и совершенно теряет себя как личность…

— Давно болен ваш отец? — спросил я, выждав, когда Градов и Марина Остаповна поуспокоились.

— В больнице сказали, что с войны это у него. В плену он был. Вторая неделя пошла, как его привезли да под расписку в руки мои сдали. С конца войны запрашивала о нем. — Она посмотрела на Градова. — Вместе с Николаем Васильевичем куда только не писали! Один приходил ответ: «Пропал без вести». А тут в одночасье привезли. Отыскался мой татусь. И кто бы вы думали помог?.. Да школяры! Недаром следопытами величаются… Мыслями видела я его далеко, верила — живой он, а не предполагала, где находится. А татусь оказался рядом, в Херсоне нашелся.

— А так-так! Выходит, Мариночка, спасибо надо сказать детишкам, — с большим чувством произнес Николай Васильевич.

Остап Митрофанович оставался как бы в стороне, умышленно не тревожимый нами, — пусть отдохнет после грозовой ночи. А мы снова присели за стол. Присела с нами и Марина Остаповна.

— Юные следопыты продолжают находить все новых людей, — сказал Дружба. — По какой же метке, Мариночка, нашелся Остап Митрофанович?

— Недавно где-то на рыбалке школьники наши встретили какого-то старичка с самодельной табакеркой, — ответила она. — Ну так вот случилось: привлекла та табакерка внимание ребятишек. Сказывали, уж больно красива та поделка. Полюбопытствовали, попросили в руки им дать. И прочитали на внутренней стороне крышки выцарапанную надпись о том, что табакерка та солдата Остапа Оверченко, 1914 года рождения, И еще там было нацарапано: «Закури и вспомни, боевой товарищ!» Рыбаком оказался бывший санитар психиатрической лечебницы в Херсоне. Он давно вышел на пенсию и объяснил ребятам, что табакерка та у него находится от больного с 1945 года. Так от этого старичка и стало известно: жив Остап Митрофанович, но до сего дня пребывает в лечебнице, так как позабыл место, где появился на свет.

Я слушал Марину Остаповну с особо возникающими у меня мыслями: никакая отдаленность того времени, в которое над нашей страной пронеслись грозовые тучи войны, не сможет ослабить у нынешней молодежи связь с героическим минувшим. Хорошо, что есть на свете красные следопыты, которые разыскивают неизвестно где павших и без вести пропавших. И пусть их даже не оказывается в живых, но их имена будут появляться на гранитных плитах и обелисках воинской славы. Выясняются все новые личности, а порой и совершенные ими подвиги; новые фамилии появляются дополнительно в списках погибших, отпечатанных еще в войну на штабных пишущих машинках, а то и нередко составленных наспех от руки. И будут выстраиваться имена таких людей, точно по команде, по зову полковой трубы: «Становись в строй на боевую поверку!»

Да, будут воскресать имена людей, отдавших жизнь за нас, живущих. Будут находиться и сами люди, как этот солдат Остап Оверченко. Но почему всхлипывает, глотая слезы, солдатская дочь Марина Остаповна?

— Не бойтесь, сказали мне врачи, — донесся до меня ее голос. — Не опасен для общества ваш отец… С вами здравствовать ему теперь. А чего мне бояться?.. Родной же он… И пускай… Пускай живет, хоть и такой…

Я понял: слезы Марины Остаповны не горькие, а от долгожданной встречи, каким бы ни пришел с войны солдат.

Прояснилось и военное прошлое Остапа Митрофановича — человека, которого настигла болезнь, оторвавшая его навсегда от общества. И это произошло в его молодые годы. Что ж, не один он, война унесла молодость многих. Многие состарились на ней, покрылись сединой от огненных ветров и пулеметных метелей. Но вернулись они, сразу войдя в ряды строителей послевоенной жизни. Оверченко ж будто навсегда так и остался на войне с сохранившимся в нем лишь одним-единственным чувством неизбывной ненависти к фашистам…

Что же касается обстоятельств, явившихся причиной умопомрачения солдата Оверченко, то о них коротко сказано в истории его болезни: «В концлагере зверски искусан собакой».

— Сама, своими глазами читала, — объяснила Марина Остаповна. — Ой лихо мне, лихо-то как!

Она говорила, может по-своему домысливая запись в истории болезни, что жил на свете один садист — комендант фашистского лагеря. Человек тот с глазами и руками, как у всех людей. И была у того человека любимая собака… Иной хозяин и хлеба горбушку делит пополам со своей любимой собакой. Да только та собака, ростом с теленка, предпочтение отдавала никак не хлебу. Набалована была хозяином, приучена им вцепляться прямо в лицо. И происходило так: усмотрит комендант какого «провинившегося» пленного, к себе в кабинет потребует, и собака там дожидается. Уж скольких она изгрызла, одному богу известно…

— По всему выходит, — печально молвила Марина Остаповна, — в то время, когда та людоедская собака накинулась на отца, в лагере стрельба поднялась. Комендант выскочил из кабинета, а Остап Митрофанович один на один с тем псом и остался… Ворвались наши, потому и стрельба началась, собаку, видать, успели пристрелить, да батько мой уже не в себе был, лишился разума… Вот с таким мне теперь и жить приходится.

— А так-так, Мариночка, пусть он живет! — воскликнул Николай Васильевич. — И такой он нужен не только тебе… Он должен ходить по земле. Пусть будет живым укором фашизму!

Тяжело переступая с ноги на ногу, точно они одеревенели у него, Градов склонился у столика, возле отца Марины Остаповны.

— Чуешь, Остап?! — звал он его, будто бил в набат. — Давай припомни, когда ты меня в детстве отдубасил! По-справедливости скажу: мне после от моего батьки за тебя досталось, чтоб характер имел… Чуешь меня?! Так возьми же мою последнюю руку… Припомни, как тебя в девятом классе обкорнали чуб за курево. Старостат школьный на то вынес постановление… Сами ребята… Так вот сейчас возьми же мои ноги… Забери и половину жизни моей. А хочешь — и всю жизнь, без остатка, но только припомни… Вернись в разум, Остап!.. Чуешь меня?

Остап Митрофанович молчал. Что было со мной, не знаю, себя самого я видеть на мог, но кровь, казалось, застыла в жилах.

Всяких людей, с их потрясающими судьбами, пришлось мне встречать после войны. Порой трудно поверить, что все так и было. Но война есть война, чего не случалось на ней… И всегда безгранична радость, когда на пороге родного дома спустя много лет после похоронки внезапно появится тот, имя которого давно высечено на обелиске — памятнике погибшим в войну… Скажем, воскресший горел в танке и вернулся с обожженным, изувеченным до неузнаваемости лицом, с грузам многих тягостных лет за плечами, но он узнает своих близких, в полном сознании устремит на заждавшуюся жену свой глаза и скажет первый: «Здравствуй, поседевшая любовь моя!» Что еще более убедительное может быть для подтверждения этого — именно он, и никто другой, вернулся?

А тут история с Остапом Оверченко: узнают его, а он…

У меня все же хватило душевных сил войти в дом Оверченко, что стоял по соседству с корчмой, вместе о Николаем Васильевичем, Мариной Остаповной и ее отцом, которого она с Дружбой привели под руки. Однако не хватило выдержки долго присутствовать там. Мрачные мысли застелили свет яркого дня.

Я вышел из дома и в горьком раздумье побрел по садовой дорожке. Чудилось, что я где-то давно-давно потерял что-то значительное, чего возвратить уже невозможно, как невозможно возвратить разум тому же солдату Оверченко.

Плутая по ухоженному саду при корчме, я вдруг услышал: со стороны Днепра доносились веселые голоса и задорный смех.

«Нет, Остап Митрофанович так смеяться уже не сможет, — горестно подумал я. — Ну что ж, — постарался успокоить я себя, выходя из сада и удаляясь от корчмы и дома Оверченко, — с Остапом Митрофановичем все определилось: он жив и, несмотря ни на что, будет служить людям хотя бы тем, что, по словам Дружбы, должен ходить по земле живым укором фашизму».

Я шел по селу, и все мне казалось удивительным. Но не то было удивительно: ни прямехонькая улица, покрытая асфальтом, теряющаяся вдали, в стороне кургана, будто подпирающего густо-голубую высь; ни разукрашенные разноцветным клинкером фасады домов с ажурными наличниками, обрамляющими большие окна, с телевизионными антеннами на железных или крытых под черепицу крышах, с тополями и цветущими молодыми каштанами вдоль палисадников; ни Дом культуры с библиотекой, отличающийся от жилых домов броскими колоннами перед входной дверью; ни рядом с ним находящееся (чуть поменьше) здание правления колхоза… Подобных сел, а точнее, поселков на Херсонщине немало. Я думал: если у войны была своя страшно разрушительная сила, то у нынешнего мира тоже свое: упрямая трудовая созидательность противостоит ей. И я шел по селу в необъяснимом предчувствии — вот-вот повстречаюсь с чем-то еще более волнующим и интересным: будь оно тревожным, из прошлого, похожим на встречу в корчме, или каким другим…

Перед моими глазами, слева от улицы, на покатом взгорье, за садами и огородами, возник двухэтажный дом с террасой, живописно увитой цветущими беловато-розовыми граммофончиками вьюнка. Чуть в стороне от него вознесся статный дуб. На самой вершине его, в буйной темно-зеленой кроне, расположилось гнездо аиста. Гордая птица, по местным поверьям приносящая людям счастье и радость, став на обе ноги, слегка помахала крыльями, точно заметила мое внимание к ней, и защелкала длинным клювом. В тот миг, будто по сигналу аиста, из дома горохом высыпала детвора. Разноцветные майки и платьица замельтешили на посыпанной желтым песком дорожке, смешались с цветами на клумбах.

Вот уж, право, одно к одному: дуб — символ могущества, аист — вещун радости, а вокруг — цветы нашей жизни, детвора! К тому же престарелый дед, идущий навстречу мне слегка прихрамывая, похожий на дедушку Лепетюхина, каким я представлял его себе. Не обманулся ли Градов, рассказывая, что Лепетюхин был распят фашистами на кресте?

Старик приближался. Стало видно даже суму на перекинутом через плечо ремне — нищий!.. Здесь?! Однако я скоро разглядел — это на нем кожаная почтальонская сумка.

Подойдя ко мне, он чуть наклонил белую голову: по местному обычаю — пожелать благополучия знакомым и незнакомым. Несмотря на преклонный возраст, у него были проницательные глаза. Я подумал восторженно: «Это и есть то, что хотелось увидеть!»

— Дедусь, ты еще работаешь? — невольно поинтересовался я, прикасаясь к его сумке.

Он посмотрел на меня, не без собственного достоинства:

— А ведь кому хочется подольше прожить, тот и работает. Так и я, без дела не сижу. Принимаю за превеликое удовольствие подменить почтаря. Оно общественному хозяйству на пользу, особливо нонче, когда косовица на Ивана Купалу. Известно, как в такое времечко позарез рабочие руки нужны. Штатный почтарь — на сенокос, а мне — благо: косточкам моим как-никак разминочка надобна… И еще сказать тебе, добрый человек…

Со стороны детского сада донеслось щелканье. Старик живо посмотрел туда, весельем зажглись его глаза.

— А так-так, бусел![1] Не давай обижать деток. — Он взметнул взгляд в небо, где, то снижаясь, то вновь скользя ввысь, парил над дубом степной орел. — Ить, разбойник! Не поживиться тебе буслятками. Не таковский там папаша, в обиду не даст… — И посмотрел на меня, довольно тряхнув головой. — Славная птица, что люди — в паре живет. Очень пользительная и разумная. — Он разговорился: — Ить и дуб-то вымахал могуче! Досталось бедолаге… Посадили мы дубочек тот сообща: Климушка Лепетюхин, светлая память ему, да и Василию Ивановичу Градову также. Ну, а я покуда жив еще. То ж и говорю, слышь: хата там стояла Василия Ивановича. Мудрый был человек. В самом Херсоне газеты печатал, а семья тут проживала… О чем, бишь, это я говорил?.. Ага! Стало быть, у нас так заведено с века в век: у кого народился ребеночек, ежели мальчик, то у окошка хаты старики дубочек высаживают, чтоб, значится, вырастал он, ребятеночек тот, могучим как дуб. Ну, а ежели девочка, то березку высаживаем, чтоб росла пригожей… Значит, посадили мы с Климкой тот дубочек, когда у Василия Ивановича сынок Миколушка народился. Сгорела в войну хата Градовых, а дубок выстоял, не дался огню. И по сей день красавцем стоит. И пристанище буслу дал. И сынок Василия Ивановича не забывает родного местечка своего, где на свет появился…

Я хотел сказать, что Николай Васильевич приехал со мной, но старик продолжал:

— Климушка, слышь, хату Василия Ивановича запалил. Ужас сколько немцев тогда погорело. Слава Климушке Лепетюхину!.. Вечная память Василию Ивановичу и жене его Агнии! Убила их бомба фашистская. Климушка потому, в отместку, и немцев пожег в хате.

Старик говорил так, словно бы сам горел, и казался теперь не седым, а пепельно-желтым. И голова его начала трястись, однако голос не потерял звонкости, хотя и сделался немного по-детски тонким.

— Эвон и внучок катит! — прикладывая козырьком ко лбу коричневую и жилистую от старости руку, воскликнул он. — Молодцом, толк в хозяйстве знает, не гляди, что молод. Кандидат по наукам в сельском хозяйстве! — Он многозначительно ткнул пальцем себе в грудь: — Нашенского роду! Только побашковитей, аж два института прошел.

Взвизгивая тормозами, к нам подкатила «Волга» цвета спелого пшеничного колоса. Из машины не просто вышел, а живо выскочил, точно колобок, низкорослый человечек с крупной головой и лицом, какое может быть у младенца, не тронутым ни единой морщинкой.

— А что там, Свиря, колосок грозой не прибило? — встретил его старик и, не дожидаясь ответа, обернулся ко мне: — За пшеницей ноныча, как за дитем малым, глаз да глаз нужон. Какой денек зеву дашь, зернышко драгоценным жемчугом и падет на землю, испробуй его потом взять. Оттого Свиридушка на пшеничных полях и днюет. А минувшей ночью, что солдат на посту, и век не смежил. Оно так, дитятко, не закрывай зеньки, когда лихо к тебе крадется.

Зорко прищуренными глазами старик повел по мне, будто хотел спросить, а так ли, как он сказал, я поступаю.

И кто-то невидимо присутствующий рядом с ним подступил ко мне, взял за горло. С захлестнувшим сердце волнением в голове моей пронеслось: «Ты, дитятко, как углядишь, что смередушка крадется к тебе, то ни в каком разе не закрывай зеньки…» Что это?.. Кто так говорил?

Я вдруг перестал видеть перед собой старика. Там, где он стоял, привиделся Ястребок, тот молодой партизан, беспокойная память о котором привела меня сюда, в степь под Херсоном, но к могиле которого я пока не успел доехать… Вероятно, я об этом что-то сказал, потому что услышал в ответ:

— А хорошо, что помнишь!

Старик взял меня за руку. При этом его сочувствии у меня сразу отлегло от сердца.

— Добро, добро, милый! — между тем кинул старик внуку.

Либо от его похвалы, да при постороннем, незнакомом ему человеке, или от моей заминки; а может, и от чего другого, каких-то своих раздумий, схожих с моей памятью, внук покраснел и неловко затоптался на месте.

— Добрый день! — неожиданно густым, точно из груди великана вырвавшимся басом поприветствовал он меня. — Я Цырулик… Свирид Карпович Цырулик.

Левой рукой он сдернул со своей крупной и голой, как кубышка, головы турецкую многоцветную феску, правую протянул для рукопожатия. И сочный голос, и блеснувшая на солнце его бритая голова, и особенно необыкновенная прочность рукопожатия смутили меня, словно попал я на сеанс иллюзиониста, который может сделать со мной все, что ему заблагорассудится.

Совсем тихо я назвал себя.

— Ага! — гулко произнес он и немедля спросил: — Один или с кем еще к нам пожаловали?

Я назвал Градова.

— О-о! — воскликнул он. — Дедка, чуешь?!

Старик прикрыл ладонями свои уши.

— То-то, Свирюшка! Только того… Не бухай в колокол, оглушишь гостя.

— А где же Николай Васильевич? — спросил Цырулик.

Я сказал, где Градов. Свирид Карпович опять к старику:

— В таком разе, дедка, загляни к Оверченко. Тебе по пути. Скажи Курганному капитану, жду его.

— В правление явиться, что ли?

— Нет, дома буду приветствовать. Ладно? Так и скажи.

— Нешто не скажу?! Скажу да и сам подскочу, — ответил живо старик и прибавил настоятельно: — А ты того… За пшеницей-то приглядывай! Не ровен час… — И, удаляясь, восторженно проговорил: — А Микола Василич! Ай, Микола… Курганный капитан…

«Курганный капитан»! Что бы это еще значило?» — подумал я.

К дому Цырулика подкатили быстро. Я едва успел удовлетворить свое любопытство относительно «Курганного капитана».

— Хо-хо! — громыхнул Свирид Карпович. — Николай Васильевич вернулся с войны в звании капитана. И в нашей степи несет службу по-воински — хранитель истории, командир решительный. Потому сам народ и наделил его этим почетным званием. — Он многозначительно воскликнул: — Ого! Что это у вас в руках?

— Записки вашего Курганного капитана.

— Значит, доверился вам? Это хорошо!.. Кое-что и мне читал. Говорит, мысли надо проверять на хороших людях. Приятно, что вы пришлись по душе ему. Не всякому он доверится. Ну и как, всю тетрадь осилили?

— Ее не надо осиливать, — ответил я, и с искренностью добавил: — Исповедь человека, если она идет от души, всегда трогает.

— Спасибо вам, спасибо! — возликовал Цырулик.

Я понял, с какой сердечностью он привязан к Градову. Видать, здесь не найти человека, кто не был бы рад общению с Дружбой — Курганным капитаном.

Свирид Карпович распахнул передо мной незапертую дверь своего кирпичного дома. Выло в нем комнат пять, но хозяин пригласил меня на кухню, где стоял соблазнительный запах наваристого украинского борща. Сразу же угостил каким-то необыкновенным напитком.

— Чистый нектар, настаивал на тысяче и одной курганной травке, — хитро улыбнувшись, сказал он, доставая кувшин из холодильника.

— Богато живете.

— Не лучше других.

— Разве? Вы же голова.

— Хо-хо! — будто забил в колокол Цырулик. — Нет у нас разницы между головой колхоза и рядовым тружеником. Особенно в таком вопросе, как устройство быта.

— Похвально! — воскликнул я.

— А мы не ради похвалы живем и работаем, — возразил он и разговорился: — Все блага — результат труда, благодаря чему получаем устойчивые урожаи, добиваемся высоких надоев. Ну, конечно, много строим, на денежки не скупимся, благо на доброе дело всегда имеются… Посмотрите наши культурно-бытовые здания!.. Спросите, откуда все это? Суть в главном — это научная основа ведения хозяйства во всех отраслях его. У нас вы не найдете ни одного бригадира, который бы не имел высшего специального образования или не учился заочно, не говоря уже о специалистах… А еще… В копеечку нам вошло приобретение электронной машины. Зато благодаря ей мы знаем, сколько и в какое время требуется внести в почву минеральных и органических удобрений, когда и какой проводить уход за посевами. Ошибок почти не бывает, и машина уже окупила себя. И что еще важно — будущее людей, их образование и культура. В этом смысле главное — постоянная забота о детишках и вообще всей молодежи. В каждой бригаде есть типовые школы, есть даже школа-интернат, вот та, в нашем поселке, в которой за партами сидели еще наши отцы. Реконструкция старого помещичьего дома потребовала много денег. Но зато там теперь, с пристройкой, — сто две комнаты. И Дом учителя на пятнадцать семей. И еще… Представьте себе, в колхозе нет ни одной матери, которая бы несла утром ребенка в ясли или вела бы в детский сад. Быльем поросло такое… Подходит к дому машина со специально работающим в этой отрасли человеком. Он и забирает на весь день ребятишек. На такой работе, к примеру, и моя жена состоит.

— Агриппина Дмитриевна?

— Нет, моя вторая жена, Вера Павловна, — ответил Цырулик и поспешил пояснить: — У нас с ней двое ребятишек — близнята. Они только-только пошли в детский сад. — Он вдруг спохватился: — Что? Послышалось, спросили, откуда в нашем колхозе берутся средства на благоустройство?

Я о том не спрашивал, однако решил не прерывать ход его мыслей. А он, заложив руки за спину, слегка покачивал из стороны в сторону свое маленькое тело и, приподнимаясь на цыпочки, с увлечением продолжал:

— Оттуда же… Значит, так… Женщина, мы так постановили, освобождена от многих домашних забот. Она поспевает и на работу, и в личном хозяйстве…

Мы перешли в гостиную, где был электрический камин, выложенный кафельной плиткой. Свирид Карпович щелкнул выключателем на стене, в камине зажужжал вентилятор, вспыхнули огоньки, точно язычки живого костра; в комнате повеял прохладный ветерок.

— Не уроди, скажем, год-два, — говорил Цырулик, — и это не особо отразится на хозяйстве. Не сочтите сказанное за словесную трескотню, но запасы и в колхозной казне, и на личных счетах колхозников надежные. Почти у каждого тысячи рублей на сберкнижках, в пользовании государства. И человеку, и государству — не убыток. Словом, народ у нас сметливый. И коммунисты головастые. А их у нас под сто пятьдесят. С ними нашим людям смелее самое тяжелое дело тащить в гору — с размахом, не вполовину силы, а на всю мочь…

Захватывающее впечатление производит человек, когда, предварительно наслышавшись о нем, вдруг оказываешься с ним с глазу на глаз. Какой-нибудь скупой жест, интонация голоса открывают много больше смысла, чем самые подробные слухи. И Свирид Карпович увлек меня настолько, что я совсем забыл о Николае Васильевиче. Однако собеседник мой сам напомнил о нем:

— Издавна мы мечтали о такой жизни. Помню, приехал Николай Васильевич Градов к нам на побывку вдвоем со Степаном Кузьмичом Бездольным. Оба — командиры. А у Степана Кузьмича на рукавах красные звезды. Перед финской войной это было. Отец мой тогда колхоз возглавлял. И мне, как видите, спустя много лет, после многих других председателей, этот трон достался… Встреча запомнилась. Степан Кузьмич рассказывал о военной службе. А Николай Васильевич, помню, говорил о трудной жизни старого поэта из Суздаля. Будто тот поэт очень похож на Тараса Григорьевича Шевченко. Постойте… Кажется… Азаров…

— Иван Абрамович Назаров, — уточнил я. — Удивительно, как это вам запомнилось! Память у вас…

— Не жалуюсь! — подхватил Цырулик. — Как же?! Присутствовал тогда и дедушка Лепетюха. Помнил этот старикан жизнь еще при крепостном праве. А при нем известно, как людям жилось. Что у нас, на Украине, что в России. И доля того же Тараса Григорьевича… О, такое надо помнить на века, чтоб не повторялось оно. Вот так и я запомнил… Ну так вот, говорили они о новой жизни, к которой мы сейчас пришли. Мечтали, фантазировали, планы строили, как их претворить в жизнь… На рассвете Бездольный с Градовым повели нас, школьников, в военный поход. Мы пели песню о матросе Железняке…

Он замялся, устремляя взгляд на тетрадь в моей руке.

— Хо-хо! — вдруг громыхнул Цырулик, вкладывая в свое восклицание какой-то свой, непонятный мне смысл.

Я удивленно насторожился.

— Не может быть, чтобы Курганный капитан в своих воспоминаниях умолчал о том времени. Давайте полюбопытствуем.

Цырулик взял из моих рук тетрадь Градова с такой для меня неожиданностью, что я спохватился лишь после, когда она была уже в его руках. Вдруг наткнется на «умницу»! Но Свирид Карпович, точно заранее знал, открыл страницу, прямо относящуюся к нашему разговору о приезде в село Бездольного и Градова, начал читать.

Он читал, мерно ступая по мягкому ковру и слегка наклонив и выставив вперед свою бритую крупную голову; читал не торопясь, с паузами почти после каждой фразы, в каком-то взволнованном раздумье, словно бы говорил о чем-то нелегком, пережитом лично:

— «Побывали мы в гостях у Антонины Сергеевны Зацепы. Гуртом навестили в больнице занемогшую нашу первую учительницу Капитолину Леонидовну… Не без пользы прошло время в нашей школе: по просьбе педагогического коллектива провели двухдневные «маневры» со старшеклассниками. «Воевали» среди припорошенных снегом курганов… Был и походный марш… Мы пошли по той дороге, по которой Великий Могикан и его Бледнолицый Брат бежали из дома, чтобы стать индейцами… Завернули и на могилу «неизвестной»… Маслинник лежал под снегом. Заснеженной — никакой к ней тропочки! — была и могилка… В абсолютной тишине, забытая людьми, покоилась в ней женщина из 1921-го голодного года… Человек!.. Был человек… Мы шли со Степаном, опустив головы… По нашим следам ребята проложили торную тропу к могилке. Огласилась звонкими голосами полянка. Почудилось, стая горлинок прилетела сюда… Завтрак прошел шумно, в разговорах про то, как надо любить отчий край, а не бежать к индейцам. Я положил на могилку пару домашних пирогов…» — Свирид Карпович приумолк, поднял голову, посмотрел мне в глаза. — То-то!.. Было так, — тихо произнес он. — Хороша была водица из незамерзающей криницы. Значит, так… Наполнили мы той водой наши походные фляжки, зашагали дальше. Возвращались домой под вечер. И опять оказались у той могилки. Не столько могилка позвала к себе, сколько звонкий ключевой ручеек — хотелось сказать ему спасибо за живую водицу… А дело-то, после того как мы оттуда ушли, неприятное вышло!.. Как сейчас вижу: к могильному кресту прибит кусок листового железа. На нем, в мастерском художественном исполнении, рисунок — череп человека. И слова страшные: «Грядет смертный час — идет война!» Я так понимаю: неподалеку была деревня, сектанты в ней ютились. Не иначе. Череп их рука рисовала. Зачем, спрашивается?.. Работка одна из тех, что жить и трудиться спокойно не давали. Враги колхозного крестьянства от ружейных выстрелов перешли к прокламациям о «кончине света». А тут — «идет война»! Каково нам, юнцам желторотым?! Да!.. Со мной тогда творилось что-то непонятное. Солнце опускалось за горизонт необыкновенно оранжевое, какое-то близкое, так что чудилось, до него можно дотянуться рукой. При этом оранжевом свете и запал мне в память безглазый череп на кресте. Злобно-торжественный оскал долго преследовал меня, вселял в душу беспокойство и страх… И во сне снился… Был в школе урок анатомии. Не знаю, что было с моими сверстниками, могли ли они смотреть на человеческий череп как на просто наглядное пособие, а мои нервишки не выдержали. Я удрал с того урока, солгав учителю, что заболел… — Свирид Карпович, чуть сгорбившись, приблизился ко мне: — Человеческий череп и кости — это знак войны. Да, да… Она, проклятая, всем дала себя знать… И взрослым, и детям. Должен сказать, мне уж очень особо…

Он рассказывал о себе примерно так.

…Свиридка Цырулик не был на войне. Вернее, был и не был. Не был он на ней солдатом, потому что не вышел тогда возрастом. И был на ней, потому что принадлежал к категории мальчишек, которые, минуя юность, становились взрослыми… К селу подходил враг, и даже была здесь передовая линия фронта. Свиридка рыл окопы вместе с женщинами, стариками и другими подростками, чтобы наши смогли остановить продвижение фашистских полчищ. Но враг был силен. Он взломал оборону и лавиной двинулся дальше — по трупам погибших в жестоких боях советских бойцов и мирных людей. Кромсал их гусеницами танков и тягачей, колесами пушек и автомашин с устрашающей свастикой на бортах, ставшей символом варварства.

Гитлеровцы взяли село, в котором родился Свиридка. Началась зима с необычно трескучими морозами для юга Украины. На фронте у фашистов что-то не ладилось. Как ни были измотаны в жестоких боях советские войска, но сумели остановить врага. В предвидении контрудара гитлеровцы начали окапываться, создавали укрепленные опорные районы на месте населенных пунктов: разрушали дома и постройки, используя всякую доску или бревнышко для строительства блиндажей, землянок и дзотов.

Смесь рубленой соломы и снега, земли и самана разрушенных хат, политая водой, быстро замерзала, не уступая по прочности цементу, и была скользкой как лед. Полагали, что такую горку никакой советский танк не преодолеет. По ее крутизне не в состоянии был ступать шагу даже человек.

На строительство таких рубежей гитлеровцы привлекали все мирное население, невзирая на возраст. Старики и женщины, подростки и даже дети под страхом смерти строили такие «неприступные» рубежи, поливали горки и валы не только водой из ведер, но и горькой своей слезой, замерзали.

Надломился и Свиридка, свалился у ведра с водой. Опомнился от грохота рвущихся артиллерийских снарядов и бешеного стрекотания пулеметов вокруг. То начался один из так называемых на военном языке боев местного значения. В атаку, в сопровождении танков, пошла стрелковая рота советских бойцов. Скользя окоченевшими руками, Свиридка сумел взобраться на бруствер, увидел красные звезды на башнях танков, и силы прибавилось в нем. Ухватил подросток ведро, напялил его на голову залегшего у пулемета фашиста, вцепился в него. И покатились они вдвоем с ледяной покатости в сторону атакующих врага красноармейцев. Какой-то красноармеец и пырнул фашиста штыком…

Свирид Карпович вернул мне тетрадь Курганного капитана.

— Так вот… Кое-кто недооценивает случайностей. Однако они порой много значат в жизни человека. Я бы сказал, даже определяют, быть ему или нет. Так случилось и со мной. Надо же, бой заканчивался, наши, сломив оборону немцев, вперед уходили, а меня ранило. И кто, думаете, мне первую помощь оказал?.. Дуся Гончаренко. Случайно тут оказалась, подоспела с медсанротой. Дуся перед войной три курса медицинского кончила… Что после произошло, по сей день неизвестно. Но относительно ее судьбы, признаюсь, принимаю на себя вину немалую… Так-так! — словно в колокол бил Свирид Карпович, заметив мое недоумение. — Николай Васильевич рассказывал, что была у Бездольного и Гончаренко горячая переписка и самые крепкие клятвы любить друг друга до гробовой доски. Может, и быть бы им в супружестве, если бы не две войны одна за другой: сперва с белофиннами, затем с немецкими фашистами. Не сбылось у Дуси и Степана счастье… Только ли у них!

— А ваша вина в чем перед ними? — спросил я.

— Перед Евдокией Сидоровной моя вина, — помолчав, ответил он. — В большое волнение она пришла, когда я сказал о том, как погиб Кузьма Прохорович — отец Степана Бездольного. Немцы потребовали рыбу ловить для них, а он отказался. Так они ему каменюку на шею — и в Днепр. Сказала Дуся, мстить будет… В разведчицы уйти тут же решила… В самый тыл, значит, врага. После разные слухи ходили: якобы немцы разгромили партизанский отряд, в котором Дуся была. В плен ее взяли, и будто там и народился у нее ребенок. Да и о ребеночке ее — был он или не был? — слыхом не слыхать… А я вот думаю: не будь у нее со мной встречи, не знаю, остался бы я в живых, а она, может быть, была бы жива. Потому совесть моя и неспокойна. Разыскать хотя бы могилку Евдокии Сидоровны, тогда, быть может, не терзался бы так…

Он приумолк, что-то затаив в себе.

«Может быть»!.. Пожалуй, не найти в мире такого человека, который хотя бы раз в жизни не посетовал на это самое «может быть», у кого бы при том оставалась спокойной совесть. И у меня. Как часто я вспоминаю партизана Ястребка, нелепо погибшего лишь потому, что я не разбудил его, перед тем как подбитому самолету врезаться в землянку, где он лежал с закрытыми глазами.

Я вспоминаю о том с большим волнением.

Не знаю, как долго мы молчали, но, взглянув на Свирида Карповича, я увидел в его глазах что-то такое, из чего заключил: он не верит в смерть Евдокии Сидоровны. У меня с Ястребком не то, что у него с ней; если я видел гибель Ястребка, то у Цырулика — лишь слухи… Чтобы поддержать его, я постарался скрыть в себе свою скорбь.

— Все может быть, — сказал я. — Думать надо, нашлись у нее и другие, более веские причины для перехода к партизанам. Конечно, все мы хотели мстить фашистам. И каждый делал это, как мог. Но можно допустить, что для перехода в тыл врага у нее могло быть на то особое задание. И потом, давайте смотреть глубже: может, она и жива, но находится в таком состоянии, скажем, как Остап Митрофанович Оверченко.

— Так! — громыхнул голосом Свирид Карпович. — Остап Митрофанович!.. Воевал солдат…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из тетради Н. В. Градова

«Воевал солдат. Били по нему из пушек, из пулеметов. Досталось и детишкам. И голоса их всюду слышались солдатам.

…Старшина Виктор Курдюмов — командир танка, который первым ворвался в село, — перед той атакой, забираясь в машину, сказал:

— Есть такие волны у человека! Они после войны непременно будут открыты учеными. Посылают эти волны людям такой сигнал, что аж сердце замирает.

Слышался якобы старшине призывный голос его маленького сыночка, будто тот ожидал отца именно в этом селе, которое мы должны были освободить от гитлеровцев. Невероятно! Ибо семья этого танкиста до войны проживала далеко от тех мест, где шли бои. О том я знал, поскольку уже не в первый раз корректировал огонь своей батареи из танка Курдюмова и был в дружеских отношениях с ним.

Скоро танкисты выбили немцев из села и на короткое время были переведены во второй эшелон. К еще не остывшим после боя машинам подбежали ребятишки. Они, точно горох, высыпали из погребов и землянок.

— Дяденьки! — кинулся к нам один мальчуган. — Хотя дом наш и разбит, да мамка припрятала в яме кусок сала. Для встречи с вами приберегла. Идемте к нам!

— А у нас курка одна от немца прибереглась, — стрекотал второй. — Яйцев нанесла. К нам идемте в гости!

— К нам!

— Нет, к нам! У нас папку убили фашисты на войне.

— А мои дедусь и бабушка просят вас!

Приглашения сыпались со всех сторон. Приглашали и взрослые — женщины, прибежавшие к нам вслед за детьми. Сердцу солдата было от чего вспыхнуть огнем. Однако пускай оно себе горит, а голову следовало держать в холоде: свои своими, а фашисты еще неподалеку находятся.

— Спасибо, родные!

— Спасибо сердечное вам!

Благодарили танкисты и сами угощали: кто галетой, кто куском сахара, кто банкой консервов, когда к командиру танка вдруг несмело, слегка скособочась, протиснулся совсем незаметный в толпе мальчонка, похожий на стебелек одуванчика.

— Дяденька, — тихо позвал он, ухватив Курдюмова за руку. — У нас ничего нет — ни сала, ни яйцев. Потому что мы беженцы. Но мамка приглашает вас…

К лихому танкисту подошел старый, весь в лохмотьях, кривоногий с седенькой белой бородкой селянин и объяснил Курдюмову:

— Исстрадался ребятенок. Страсть как исстрадался! Все отца ждет. Потому и приглашает. Да и мамка евойная сколько живет у нас с бабкой, только и разговору, что о муже своем. Говорила, танкист он… И по имени все кличет ночами: «Витя, Витечек мой»… Иэ-э-эх!.. Так что айда к нам, мила-ай! У его мамки ничего нету, дак у моей бабки кое-что найдется для такого гостя. Зашумели в один голос женщины:

— Вон, гляди, и сама мамка бежит! Ириша, скорее сюда!

Побледнел, страшно изменился в лице командир танка.

— Зовут-то тебя как? — спросил он у мальчишки, положив свою тяжелую руку на нечесаную светловолосую его голову.

— Бориской зовется, — ответил старик за мальца, потому что тот, смутившись, будто язык проглотил, сник весь.

Глаза Курдюмова полыхнули огнем.

— Боренька!.. Бориска… Борис Викторович…

Не нашлось других слов у танкиста Виктора Курдюмова. Не выпало и слезы, потому что, как я почувствовал, сердце его в такой неожиданности от слезы захлебнулось.

Там, в другом населенном пункте, никому из наших солдат не выпало такой счастливой встречи. Не довелось повидаться и той маленькой девочке с отцом, а ее матери — с долгожданным мужем.

Убитая девочка лежала на улице, у плетня, возле хаты. Она лежала с протянутыми к плетню ручонками, точно и после смерти все еще стремилась проскочить во двор.

Не подоспел на помощь ее отец — быть может, воюет где-то на другом фронте, а может, и сам лежал вот так — с протянутыми руками… у другого плетня. В одночасье приходилось погибать и солдатам, и мирным жителям, когда шел бой.

Как тут не понять родительских слез, хотя и… не пришлось мне стать отцом.

Не было детей и у Степана.

Я вспомнил о друге потому, что вскоре после боя за село, где была убита девочка, мой друг… Однако что это со мной? Не опережаю ли я события?.. Нет-нет, надо сначала о нем, вернее, о нас…

Многое в жизни человека не зависит от него. Порой стечение обстоятельств рушит планы. Точно так произошло и с нами.

Истекало время нашей срочной службы. Мы, как говорится, почти приготовили чемоданы, с тем чтобы вернуться на гражданку и сразу же податься на учебу в институт (непременно с сельскохозяйственным профилем!), но… Когда наш полк вернулся на постоянные квартиры после похода Красной Армии за освобождение народов Западной Украины и Белоруссии, то эти самые стечения обстоятельств тут же повлияли на судьбу Степана. Проявилось решительное влияние старшего политрука Салыгина. Благодаря его хлопотам Степана направили на курсы младших политруков, которые он успешно закончил перед самым началом войны с белофиннами.

В первый же день этой войны наша батарея была преобразована в дивизион. Командование в нем принял капитан Чаевский, а комиссаром назначен старший политрук Салыгин. На его прежнюю должность в батарее нового состава был определен младший политрук Бездольный. Меня эти перемены почему-то не коснулись. Я как бы остался в тени, продолжал командовать отделением разведки. Так было вплоть до 22 июня 1941 года. Тогда уже майор, Чаевский принял командование полком, а Салыгин в новом звании батальонного комиссара стал его комиссаром. Степану накануне было присвоено звание политрука (по три кубаря в петлицах и по звезде на рукавах).

В первые месяцы Отечественной наш артиллерийский полк часто перебрасывался с одного на другое направление фронта. В нелегких сражениях с гитлеровцами погибали и командиры, и сержанты, и рядовые бойцы. Сейчас почти о каждом боевом эпизоде говорят как о подвиге. Но в то время мужество и бойцовская стойкость воспринимались просто как выполнение боевой задачи, как исполнение воинского долга. Командир или рядовой боец — все готовы были стоять насмерть на огневом рубеже. Но каково-то расстаться с жизнью вне боя?! И мы очень переживали смерть нового командира нашей батареи старшего лейтенанта Алимара Джураева. Погиб он, прошитый пулеметной очередью из немецкого самолета, когда вел батарею на марше.

Узбек Алимар Джураев любил произносить: «Хорманг!»

— Хорманг! — заключал он, отдавая какой-либо приказ или приказание.

Все знали, что на языке его нации это означало: «Не уставайте!», то есть пожелание успеха в боевой работе. И на могиле Алимара Джураева мы сказали:

— Хорманг!

— Не устанем мстить за тебя, дорогой Алимар! — произнес Степан.

С этим Бездольный и принял на себя командование батареей — на то последовал приказ по полку. Скоро и мне было присвоено звание младшего лейтенанта. Я стал командиром взвода управления батареи. Служба нелегкая: тут и связисты, и разведчики, и вычислители. На передовой комбат чуточку позади меня, мое же место безотлучно в боевых порядках пехоты.

Случалось и комбату находиться со мной в одном окопе, а то и вдвоем пробираться вперед стрелковых рот, чтобы лучше видеть цель и точнее, с наименьшим расходом снарядов вести огонь орудий на ее уничтожение. Тогда я становился и связистом, и разведчиком — глазом и ухом комбата Бездольного.

…Впереди сумрачной стеной стоял занятый фашистами лес. Перед ним блестела речка. От самых ее берегов карабкались на бугор к нам серые, покинутые жителями домишки, притихшие и горестно сиротливые. В них притаились бойцы стрелкового подразделения, поддерживаемого батареей Бездольного. Лишь единственный сарайчик как бы взобрался к нам, на безымянную высоту, где находился наш наблюдательный пункт, и застыл, завалившись на один бок.

По обе руки от нас зеленым дымом, прижатым ветром к земле, клубилась ржаная поросль. Утром она скрывалась в низко стелющемся тумане. Пейзаж — залюбуешься. Но оттуда, из этого тумана, того и гляди, хлынет вражеская пехота. Да и река неглубокая — для танков не преграда.

Степан окинул взглядом дома без крыш, с вывороченными рамами, с оторванными дверьми, нахмурился, сдвинул озабоченно брови, вздохнул глубоко.

— Итак, младший лейтенант: и река, и покинутая деревенька, и наш бугорок — все надо использовать максимально… Так-то, Колька Градов.

Что-то промычал я неразборчивое в ответ, голова гудела от постоянного недосыпания. Всю ночь, до прихода Степана, оборудовали НП.

— Да у тебя глаза как у вареного судака! — заметил Степан и искоса посмотрел на сарайчик. — Что там?

— Всякая рухлядь.

— Пойдем-ка.

Войдя в сарайчик, он пришел в восторг:

— Право, дворец! И даже с царской кроватью — железной, с завитушками и никелевыми бубенышками… Гляди, и трюмо!.. Хлебни-ка из фляги, да и быть по сему. Выпей и ложись. Без тебя с разведчиками и связистами управлюсь. Спи, пока не потребуешься, хоть до завтра. Или забыл, что завтра Первое мая?

Кажется, я проспал весь день и ночь. Проснулся нехотя, будто у себя дома. Потянулся до хруста в костях, сладко зевнул. Подумал о Дусе Гончаренко, которая почему-то приснилась без Регины… Никак не хотелось расставаться со сном. Дуся как бы стояла перед глазами, обращаясь ко мне: «Отвечай, Колька, свою биографию. Отвечай по совести!» Я глядел на девчонку из юности, поражаясь янтарным, матовым цветом ее лица и синевой в золотистом отливе волос. Смотрел на ее малюсенькую руку с хрупкими пальчиками, которыми она зачем-то грозила мне, уходя куда-то вдаль, точно растворялась в зеленой хляби волн ржаной поросли у берега реки, по ту сторону которой находились гитлеровцы.

— А, черт! — выругался я, чтоб окончательно проснуться.

Огляделся: посреди сарая — стол, покрытый неизвестно откуда взявшейся цветастой клеенкой. Глянул в трюмо напротив кровати, обнаружил отражение собственной физиономии: красная, распухшая от сна, нос едва не шире скул…

Отворилась дверь, и, осторожно ступая, вошел радист Перепадя. Он положил на стол дощечку, поставил на нее дымящийся котелок с картошкой и посмотрел на меня задумчиво, словно на что-то решаясь.

— Ты чего, Ося? — спросил я.

Перепадя имя имел заковыристое — Осингкритий. Он отличался неуемной работоспособностью. Его звали для краткости Ося. Он не любил вступать в спор с кем бы то ни было, обычно молчал, лишь произнося в разговоре слово «пустяки». Это слово он произносил, когда ему приказывали включить радиостанцию, и оно означало «Для меня это как два пальца обмочить». Когда окликали, называя по имени Ося, тогда он выражал словом «пустяки» свое: «Вы для меня ноль без палочки, не мешайте работать». Во всем полку не было радиста лучше его. Он умел быстро настроить рацию на нужную волну, надежно войти в связь. Молниеносно выстукивал на ключе, когда работал на стационарной радиостанции.

— Что это значит, Ося? — спросил я, кивая на стол.

Перепадя постоял у стола, подумал, закидывая голову назад.

— Ну и спали вы, товарищ младший лейтенант!.. Оно так, поспать вдоволь — этого из жизни не выкинешь, как жарки из моих Саян.

— Зачем это? — Протерев глаза, я показал на стол, расставленные вокруг него венские стулья, прочие атрибуты внезапно возникшего за ночь домашнего уюта.

Маленькие зоркие глаза Перапади вопросительно уставились на меня.

— Это?

— Именно, не пушки же…

Я еще не совсем проснулся, и Перепадя постарался растолковать мне:

— Это… Товарищ комбат приказал, чтоб я, значит, тут такой порядок навел. Сегодня ж Первое мая. Кое что я из деревеньки прихватил. Сейчас и комбат сам придет. На НП полный порядок.

— Спасибо, Ося!

— Не за что, товарищ младший лейтенант. Разрешите идти?

Я хотел душевно поговорить с ним, как бы вознаградить за проявленную заботу.

— Постой, Ося! Присядь вон на тот красивый стульчик… Ты что-то сказал про жарки только что. Где же они, с чем едят эти самые твои жарки?

— А их… Ни с чем не едят.

Взметнулись его брови — щетинистые, рыжеватые, как и волосы на голове.

— Жарки, товарищ младший лейтенант, это у нас на Саянах такие цветочки, — охотно пояснил он. — В июне жарки расцветают. Да еще как полыхают!.. В прошлом году сильно заполыхали, будто кровью облились Саяны наши. Старые люди и сказали — к беде. И точно, вскорости и война…

Он шмыгнул носом, сморщился, как от зубной боли.

— Ну-ну, Ося! — сказал я, будто обидел его. — Теперь буду разуметь.

— Вы ни при чем, — протянул Перепадя. — Тут ведь что произошло!.. Понимаете, нынче ночь была тихая. Я и вздремнул, пригрелся в окопчике. Комбат на то разрешение дал, чтобы по очереди всем передохнуть. И надо ж! Приснились мои Саяны. Сплошь усеяны жарками да цветом черемухи… Хм… Будто птицей лечу я, значит, над горами и распадками. Откуда ни возьмись, снег повалил. Такого не бывало, чтоб, когда жарки цветут, снег сыпал, да еще метельный страшно… Проснулся от холода. Гляжу, и Василек Клубничный зубами клацает. Замерз и наш Ягодка. Я ему, стало быть, про свой сон и скажи. А он и брякни: «На тот свет улетишь скоро, Ося!»

— И только-то?

— Да поддел вроде бы.

— А ты б ему про девку Граню.

— Куда там! Того и гляди, по скуле даст, — махнул рукой Перепадя. — Не пустяки с ним в спор вступать. Как не стало Ванюшки Хрунова, не в себе стал Вася Ягодка — злющий, во сне аж зубами скрежещет.

Напоминание о смерти Хрунова, одного из лучших на батарее разведчиков, болью отозвалось в сердце. Настоящий был герой. Мы со Степаном писали о нем в боевом донесении:

«27 апреля 1942 года гитлеровцы предприняли танковую атаку на высоту с отметкой 197,4, на которой находился передовой наблюдательный пункт батареи с разведчиком И. П. Хруновым и где заняло скрытую оборону орудие сержанта Ключевого А. И. В ожесточенном поединке расчет орудия сумел подбить семь танков, но полностью вышел из строя. А. И. Ключевой был убит, остальные тяжело ранены и контужены, так что не могли вести огонь. Невредимым остался лишь разведчик И. П. Хрунов. Он бросился к орудию и в упор расстрелял восьмой танк. Но с фланга подоспел девятый танк, который раздавил орудие. Однако И. П. Хрунов не растерялся: двумя противотанковыми гранатами он вывел из строя и эту машину. К тому времени подоспело и подкрепление наших бойцов, которые добили остатки вражеской пехоты, не сдав противнику высоты. И. П. Хрунов был тяжело ранен в последние минуты отражения вражеской атаки осколком фашистской мины. Отважный воин скончался при эвакуации в санроту».

Наше командование представило Хрунова посмертно к высокой правительственной награде. Что ж, узнают о том родные и близкие героя и его девушка Стеша. Уймет ли это известие их боль? И мне стало невыносимо тяжко на душе.

— Уф, Ося, душно тут… И мухи, погляди, по стенам расселись.

— В народе говорят: мухи по стенам — к грозе, — сказал Перепадя.

О какой грозе он сказал, я не понял. И причину своей душевной тяжести тогда не распознал. Потом осознал: душа человека способна вынести многое, однако возможности ее не лишены границ, она может устать. Даже металл и тот устает, и он подвержен разрушению. И хотя я проспал всю ночь напролет, сон все же не снял душевной усталости, потому что никаким сном нельзя унять боль и тоску по убитым на войне. Потому об этом не хотелось ни говорить, ни думать. К тому ж, я был командир. А командир не имеет права показывать перед подчиненным свою душевную смуту. И наверное, только поэтому я и подначил Перепадю насчет цветочков жарков:

— Телепень ты, Ося!.. У каждого свое в памяти. У нас, к слову сказать, есть цветы купава. Она что девичья свежесть. В ней все доброе, прекрасное. И мне приснилась такая красивая девушка. Думаю, и ваши девчата, как жарки, красивые.

— Гм… Светлость… Красота… Оно, конечно. Да только подчас черт в ней, в этой красоте, гнездо вьет!.. И про телепеня вы не в бровь, а в самый глаз влепили. Было со мной такое. Откровенно говоря, повстречалась мне перед армией одна особа: с лица — жарки или там ваша купава, а в сердце — чертенок. Чуть не женился… на ней…

Он вдруг нахмурился, будто осекся на слове.

— Интересно, Ося. На красивой — и не женился?

— С лица воды не пить, — рассудил он, вскидывая голову и устремляя взгляд к потолку. — О скромности мечту имею. Чем скромнее красота, тем она надежнее. Чем глубже она в девушке, тем верней для жизни. А на броское всякие мухи летят…

Не помню, согласился ли я тогда с таким рассуждением солдата, но нынче, спустя много времени после войны, не раз вспоминал о том, встречаясь со Свиридом Карповичем Цыруликом, его первой и второй женами. Вот уж, право, кинулся он, как муха на мед, к Агриппине Дмитриевне! Но, слава богу, вовремя образумился: нашел свое счастье с Верой Павловной».

* * *

В тетради Градова воспоминания о пережитом то и дело переплетаются с описанием его переживаний при встречах с самыми разными людьми в послевоенное время, ко всем-то он не безразличен! И особо к судьбе Цырулика. Поэтому, перечитывая эту запись, я мысленно переношусь в дом Цырулика, когда впервые там появился.

Вера Павловна вошла в комнату тихо, так что мы нескоро ее заметили. Свирид Карпович первым увидел жену, застывшую на пороге и терпеливо ожидавшую, когда он закончит разговор со мной.

— А вот и Верушка! Познакомься, дорогая, — сказал он ей, кивая на меня.

Она склонила голову, поздоровалась. Я невольно сравнил ее с женщинами, которых встретил в этом селе, и пришел к выводу: Вера Павловна тем привлекательнее, что не выпячивает свою красоту. Сознавая ее, эта женщина будто боялась утомить ею окружающих.

— Ой, извините! — сказала Вера Павловна после того, как я вежливо отклонил ее предложение отобедать в их доме — отобедал недавно в корчме. — Тогда не смею мешать. Да и дело у меня неотложное… Нашелся мастер.

Свирид Карпович, только Вера Павловна успела скрыться за дверью, объяснил:

— Хлопотунья… Приходится Верочке заниматься бельевым делом. И я вот все думаю, как бы это скорее пустить прачечную. Построена она. Да не хватает кое-каких мелочей…

На пороге скоро опять появилась Вера Павловна с вазой, наполненной гроздьями янтарного винограда.

— Его заслуга, — глянув на мужа, сказала она мне. Затем обратилась к нему: — Пришел мастер, так нужный тебе для пуска прачечной. Гриппа порекомендовала.

Свирид Карпович насупился.

— Где он?

— Сейчас позову.

Вера Павловна, как я понял, не принимала в расчет людские симпатии или антипатии, если этого требовали интересы общего дела. Но тут выявилась еще одна деталь в характере самого Цырулика. Он оказался не таким уж чутким к просьбам Агриппины Дмитриевны, как представлял это Градов. Сам определял истинную цену людей.

Рекомендованный женщинами мастер поначалу был принят доброжелательно Свиридом Карповичем. Долговязый мужчина средних лет, но уже при довольно изрядной лысине, войдя в комнату, улыбнулся нам напряженной, неловкой улыбкой.

— Я, Свирид Карпович, дорого не запрошу, — с ходу начал он. — И обижаться не будете, потому как работаю на совесть. И вообще желаю у вас так и остаться на работе… при прачечной.

Цырулик — я сразу заметил — обладал способностью внимательно слушать собеседника. Он приветливо посмотрел на гостя, приглашая этим его на откровенность, и тот клюнул на нее.

— Люблю, знаете, начальство уважить, если… само начальство совесть имеет. А то иногда как получается?.. Пришлось мне последнее время работать в одной артели…

Гость скороговоркой произнес какое-то название.

— Знаю эту артель, — закивал головой Свирид Карпович.

— Вот-вот! — живо подхватил долговязый, выпрямляясь, отчего становясь еще выше и уверенней в себе. — Последнее время я водокачку ремонтировал. Недели две вкалывал. Ну, правда, один день прогул случился. А директор там, сами знаете какой: не пьет и другим…

— Ну да, конечно, — неопределенно поддакнул Свирид Карпович и выразительно глянул на жену.

— А мы с вами, Свирид Карпович, я думаю, столкуемся, — говорил долговязый. — Агриппина Дмитриевна заверила…

Цырулик быстро взглянул на него:

— Передайте Агриппине Дмитриевне, прачечная уже на ходу.

Долговязый сразу все понял, надулся. Уходя, он забыл пригнуться, ударился головой о притолоку. Вера Павловна лишь махнула рукой, — виновата, ошиблась. Свирид Карпович, глядя на ее растерянное лицо, рассмеялся. Но она все умоляюще махала руками.

— Обещаю, скоро будет у женщин прачечная, — бормотал Свирид Карпович. — Еще чуть-чуть, и пустим ее в ход, как часы заработает.

Вдруг за окнами раздалось детское щебетание. Послышался голос деда Охрыма:

— Сил моих нет с вами! Маричка, Павлик! Ах, бесиголовцы…

Вера Павловна выглянула в окно, мы со Свиридом Карповичем — в другое. На тротуаре, прямо на наших глазах, вцепились друг в друга девочка и мальчик. Старик Охрым, уже без почтарской сумки, разнимал детишек:

— Ая-яй! Поведу назад, к буслам. Они вам клювиками да по ручкам, чтоб не баловали! Ей-богу, не видать вам гостей!

Я догадался, что это детишки-близнятки супругов Цыруликов. А что касается «гостей», это я и Градов.

Заметив нас, старик крикнул:

— Микола Василия через часок, пожалует!.. Диво-то какое у Оверченко: кажись, Остап в разум входит!

Свирид Карпович, ничуть не удивляясь, закивал головой.

— Что я говорил? — сказал он, глядя на жену. — Лучшее средство избавиться от любой болезни — ступить на землю, где родился.

Вера Павловна, ни слова не говоря, вдруг перекрестилась, пошевелив слегка губами.

— Мамочка! — окликнула ее с улицы Маричка. — А Павка нехороший! Посмотри, какую он мне шишку набил!

— То ж не я, — слегка насупившись, возразил малыш. — То ж Маричку комар шачкнул… И дедушка…

— Павлик! — погрозил ему отец. — Я тебе…

Но он грозил не сердясь.

Вслед за Павликом в комнате появилась Маричка, за ней — дедушка Охрым. Мальчик бросился к отцу, прижался к нему и, показывая на старика, сказал:

— Я Маричку даже пальчиком не трогал, а дедушка говорит, что я ее шачкнул. — Он притопнул ножкой. — Неправда, дедушка! Я только хотел раньше Марички домой прибежать. Злой ты! Сверхжитель!

Вера Павловна, прижимая к себе Маричку, прикрикнула на сына:

— Павлик, это что еще такое?! — И обратилась к Охрыму: — Дедусь, сколько раз просила — не называй себя так. Кличка какая-то! Хоть бы гостя постеснялся.

Охрым поманил малыша, и тот сразу же припал к нему.

— Гляди, и лад у нас наступил, — сказал он Вере Павловне и обратился ко мне: — А кто ж я? И есть сверхжитель! Умер человек до шестидесяти лет — преждевременно ушел из жизни. После шестидесяти — своевременно. А я сверхжитель. Помирать пора…

— Не обращайте внимания, — сказала Вера Павловна. — Это он так, для потехи. Спросите, хочет ли помирать?

— Ну, дедуська! — кинулась от матери к Охрыму Маричка, захныкала: — Милый, хороший мой дедуська!

— Ишь, напугала ребятенка! — строго глянул на Веру Павловну Охрым и приосанился. — Ну-ка, инструмент мой! Живьйо-о!

Павлик убежал в другую комнату, тут же вернулся и подал в протянутые руки Охрыма балалайку.

— Гайда, постреленки! — лихо крикнул дед.

Все последовали за ним на веранду.

Охрым сперва играл не то грустно, не то весело, склоняясь то одним, то другим ухом к балалайке, будто еще не доверял ей.

Я невольно засмотрелся на Веру Павловну. В цветастом передничке она выглядела очень миловидной. В меру полногрудая, со вспыхнувшим румянцем на щеках, ясноглазая и с особо заметными ямочками на длинных пальцах, она медленно пошла по кругу, шевеля ими в воздухе, подняв руки, увлекая за собой ребятишек.

Маричка и Павлик сперва затопали на одном месте каблучками сандалеток, затем, хлопая в ладошки, под взвизгивания Охрыма пошли вокруг матери вприсядку.

И тогда Вера Павловна отошла в сторонку. Ребятишки словно забыли про нее. Павлик дробно стучал каблучками. Маричка кружилась вокруг него, приседая, и ситцевое платьице ее с красными и голубыми глазками раздувалось колокольчиком.

Не выдержал и Свирид Карпович: ухнул об пол ногой, запрокинул голову и, прихлопывая руками, завертелся волчком вокруг детей.

— И-и-эх-хо-ха! Ий-е-хви-ах! — повизгивал Охрым, перекидывая балалайку из одной руки в другую.

Наконец Свирид Карпович сдал:

— Ото ж справди натомылысь!

Маричка подбежала к нему:

— Еще, папочка! Еще… моя мушечка!

— Хорошего понемножечку, донечка, — остановила ее Вера Павловна. — Пусть твоя мушечка отдохнет до следующего раза.

— Ну, мамочка!

Вера Павловна молитвенно поднесла руки к груди.

— У папочки сердечко зайдется…

И в жесте ее, и в голосе проявилось столько певучей нежности и мольбы, что она вдруг стала похожей на молодую монашенку, вот сейчас опять перекрестится! Ведь только что была вся огонь, а теперь — воплощение кротости и смирения.

— Хорошо, мамочка, — согласилась девочка. — Пусть до следующего раза.

И Вера Павловна опять ожила:

— Как хотите, а я все же намерена покормить вас, товарищи мужчины.

— Это значит до пояса облиться холодной водой, — поспешил объяснить мне Свирид Карпович.

— Но прежде, — кинула она лукавый взгляд на него. — Одна минуточка!

Вера Павловна быстро открыла люк в подполье веранды. Тут же в ее руках появилась бутыль. С прытью, которой позавидовал бы молодой, дед Охрым выбежал, вернулся с искрящимися на солнце бокалами. Свирид Карпович, приняв от жены бутыль, одним движением открыл ее. Словно истосковавшийся по воле джин, напиток бурно вырвался из горлышка, шипя и пенясь, потек в бокалы. Тонкий запах ковыля, неповторимый аромат степного разнотравья вскружили мне голову.

— А теперь — гайда! — позвала Вера Павловна, когда мы выпили.

В саду, куда мы вышли, хозяйка поливала нам на руки из садовой лейки. А Цырулик снял рубашку, подставил под струю загорелую спину, на которой, к моему удивлению, заиграли крутые бугры мышц, и бухнул колоколом:

— Давай, родная!

Скоро он скрылся в доме, чтобы к столу появиться в другой, праздничной сорочке. Ушла и Вера Павловна.

За калиткой послышался голос Градова:

— А хозяева дома?

На крыльцо высыпали все разом. Детишки подняли визг. Курганный капитан и для них был самым желанным гостем.

Угощались на открытой веранде.

Градов, окидывая всех задумчивым взглядом, сказал:

— Остапа Оверченко поддержать бы надо… всем миром.

— Ждем, что скажете? — ответил Цырулик.

— Ему же, сказал дедка, лучше, — добавила Вера Павловна. — Или не так?

Дружба нахмурился.

— Как сказать. Меня-то, по крайней мере, узнал.

Все замолчали в ожидании.

— Да не тяните же, Николай Васильевич! — попросила Вера Павловна.

— А и тянуть нечего. Уверен, пойдет он теперь на поправку.

Николай Васильевич стал рассказывать о том, что произошло в доме Оверченко:

— Уложили мы с Мариночкой Остапа в постель. Сами поодаль сели, пригорюнились. Не до разговору нам… Ну я возьми да и включи радио. И вдруг — песня: «В степи под Херсоном высокие травы…» Та самая песня про Железняка, которую каждый школьник в наше время пел. Остап, как услышал такое, привстал с кровати и все глядит и глядит на меня. Я к нему: «Чуешь, Остап?!» Глаза у него все осмысленней и осмысленней. А потом как закричит: «Микола, ты?!» Что тут стало!.. Обнимает меня до удушья, продохнуть не могу… Удивительно!..

Я не совсем к месту заметил:

— Закономерно! Я слышал, такое явление медики называют деменция, то есть результат сильного стресса.

Очевидно, это прозвучало слишком обыденно, вопреки всеобщему торжеству, Градов что-то недовольно пробормотал себе под нос, и все остальные, даже Маричка с Павликом, поглядели на меня осуждающе: этакая невыдержанность, суется с какими-то непонятными словами, когда речь идет о более существенном и важном! И даже в прищуре глаз Веры Павловны, обращенных ко мне, мелькнула ироническая искорка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из тетради Н. В. Градова

«Первомайское утро выдалось тихим. Ясное небо сулило хороший денек, если бы не глухо и властно доносившиеся справа по фронту звуки артиллерийской перестрелки.

Я вышел из сарая вслед за Перепадей, чтобы поторопить Степана к накрытому праздничному столу. Но, услышав тяжелый гул в воздухе, застыл на месте. К нам приближались три девятки немецких бомбардировщиков.

Степан стоял в сторонке, жмурился, поглядывая в небо. Я подошел к нему, тоже не сводя глаз с самолетов, стараясь хоть приблизительно определить, идут они на нас или держат другой курс.

— Как думаешь, будут бомбить? — нерешительно спросил я Степана.

— Спроси их! — сердито бросил он и, помолчав, добавил: — Только вчера, под вечер, кружила тут, над нами, их «рама». Могла обнаружить…

С тревожным чувством, которое заронил в меня Перепадя, я продолжал слушать нарастающий гул вражеских самолетов.

— В укрытие! — вдруг подал команду Степан. Самолеты с ходу вошли в пике на домишки внизу, перед нашей высоткой, и на пехоту в них.

Налет был жестокий. После первой же серии сброшенных бомб умолкли все наши зенитки, а в пике входили все новые и новые самолеты. Стены домов, точно карточные, разлетались в разные стороны. От деревушки вскоре не осталось и следа. Ничто не горело, все было разбросано, разметано. Но, точно заколдованный, невредим остался наш наблюдательный пункт — значит, замаскировались мы удачно. Только чуточку скособочился сарайчик, к которому примыкали вырытые ячейки для наблюдения и ходы сообщения меж ними.

Степан приказал мне направиться в пехоту для выяснения обстановки.

— Уточни с командирами сигналы на случай вызова огня нашей батареи. Договорись, чтобы давали зеленые ракеты в направлении предпринимаемых фрицами атак. — После некоторого раздумья добавил: — Если эти атаки будут… А они, черт их возьми, будут. Попомни мое слово.

Я побежал по ходу сообщения в сторону сверкающей на солнце реки; дым и земляные тучи опали, и она, будто ничего и не бывало, покоилась в берегах.

Времени на выполнение приказа комбата потратил немного и тут же вернулся.

— Потери, стало быть, у них большие? — не совсем спокойно спросил Степан.

— Представь, почти нет, — успокоил я его. — Вовремя умахнули в окопы.

— И ладно! — воскликнул он, потирая ладонь о ладонь. — Пошли во дворец, Бледнолицый Брат мой. Может, успеем еще праздничек отметить.

— Степка, дорогой мой, Великий Могикан! — дал я волю своей радости.

Войдя в наш «дворец», мы диву дались: из-под «королевской» кровати, на которой я вдоволь отоспался, выползла худющая — кожа да кости — охотничья собака. Степан улыбнулся, запросто позвал ее свистом. Собака, вернее всего — английский сеттер, приковыляла к нему, изогнулась, забарабанила длинным хвостом, как метелкой, о голенища его сапог, словно хотела навести на них глянец. Потом, будто убедившись, что не в состоянии этого проделать из-за своей немощи, виновато опустила морду.

— Глянь-ка, она же — кормящая мать! — воскликнул я, обратив внимание Степана на ее истощенные, свисающие соски.

— Ясно, — ответил он. — Выкурили ее, видать, фашистские бомбы. Эх, мамка-мамка! Где ж твои детки?

Она заскулила, устремив на нас ярко-рыжие глаза, точно хотела сказать: «Вы живы, а у меня беда непоправимая. Помогите мне!»

Степан погладил ее меж длинных ушей, взял со стола кусок хлеба, бросил ей:

— Подкормись, коли в живых осталась… В общем-то, правильно сделала, что пришла к нам. Мы, англичаночка, люди нелихие. Только вот скажи на милость: отчего твои земляки — англичане рыльца свои припрятывают от войны, что лис в пух, второй фронт никак не хотят открыть? А нам ведь несладко!.. Молчишь? Вижу, стыдно за Черчилля, хитрит, бестия… Да что это я? Ведь это не твоего собачьего разума дело. Ну, давай-давай, ешь спокойно, не отнимем.

Кого только не тронет ласка человека! И собака выразила хвостом самую размашистую признательность. И глаза ее не бегали, не прятались, не моргали, а словно говорили: «Спасибо, но как бы хорошо этот хлеб моим детям». Я смотрел то на Степана, то на нее. Почудилось, в глазах собаки копилась непостижимая тоска. И на лице комбата отразилась боль.

— Побили твоих деток, сволочи!.. Хлеб не лезет в горло. Эх, милая, только ли с тобой так?!

Побледневшее лицо Степана странно осунулось и обострилось. Собака подняла на него голову, коротко проскулила, прижалась к его ногам. Он нагнулся, обнял ее за шею. Потом как-то неестественно разогнулся, точно хотел устранить боль в позвонках, обратил взгляд в настежь распахнутую дверь.

— Степа! — позвал я.

Он отозвался не сразу.

— Вспомнил я, Колька, детство… скворчонка, которого мы с тобой разбитого подобрали… А тут ведь… — Он вновь погладил собаку. — Тут человеческим горем повеяло от этой мамки!

Мне стало жарко. Степан направился к двери, будто хотел принять глоток свежего воздуха. Впрямь, опершись плечом о косяк, он шумно вздохнул.

— Да что эта собачка?! Сколько дней уже, как не идет у меня из головы та девчушка. Помнишь, в кустах мы ее нашли…

Недавно, когда батарея меняла боевой порядок, мы наткнулись на крохотулю лет шести. Натерпевшаяся страха от немцев, она не сразу поверила, что мы — свои. А когда убедилась, то рассказала такое, что потрясло всех солдат.

С неделю тому назад ее мать разрешилась, братика девочке подарила. В чем вина братика перед фашистами? А ведь усмотрели они вину какую-то!.. Вошел ихний солдат в каске с рожками на голове, как у чертика, в дом, взял младенца в руки и придушил на глазах матери. Тут же пристрелил и мать. Сказала крохотуля: «Под кроватью маминой спряталась я… Убежала потом в лес от страха. Долго в дом не заглядывала, боялась. А потом пошла прямехонько по солнышку — к вам, родненькие».

Мы направили девочку в тыл. Конечно, ее жизнь определится. Но сможет ли она когда-либо забыть то, что произошло с ее матерью и братиком?!

— Нет меры нашей человеческой боли, Колька, — сказал Степан.

Мы так и не притронулись к солдатскому котелку с праздничной едой, которую приготовил Осингкритий Перепадя. Людское горе стало комом в горле, потому и не смогли присесть за стол.

Между тем на правом фланге усилилась артиллерийская перестрелка. Стало громыхать все ближе к нам. Связист позвал комбата к телефонному аппарату. Мы выбежали из сарайчика.

Степан, прислушиваясь к голосу в трубке, коротко взглядывал на меня. Я догадался: кто-то старший по службе говорит обо мне, и Степан сейчас пошлет меня в самое пекло, где все яростнее стали грохотать пушки.

— Идти? — спросил я, как только комбат вернул телефонисту трубку.

— Да… Но…

Он на что-то не мог решиться.

— Я готов! — твердо сказал я. — Не будем тянуть, товарищ комбат.

— Ладно. — Как бы глотая ком, все еще застревавший в горле, задвигал он кадыком. — Разговаривал со Сто первым…

Сто первый — это код командира полка, подполковника Чаевского, разговор с которым так обеспокоил Степана. Мне же не привыкать к выполнению самых нелегких заданий.

— Обстановка осложнилась, — продолжал Степан. — Крупные силы немцев перешли в наступление на правом фланге. Приказано тебе с разведчиком Клубничным и радистом Перепадей немедленно отправиться туда. Установишь связь с пехотой. При необходимости будешь управлять огнем батареи, а потребуется — и дивизиона. Чаевский разрешил. Я пока остаюсь здесь.

Я повторил приказание.

— Выполняй! — обнял меня Степан. — Ни пуха ни пера!

— К черту!

У меня настолько поднялось настроение, что я мог послать к черту кого угодно: стрельба дивизионом — мне крупно повезло! Не каждому командиру батареи, не говоря уже о командире взвода, кем я был тогда, может выпасть такая завидная удача. Я же получил возможность ответить на удар гитлеровцев огнем сразу двенадцати пушек-гаубиц дивизиона нашего полка. Каждый залп — более тонны металла обрушивается на врага, десятки тысяч смертоносных осколков.

— Перепадя, Клубничный, за мной! — крикнул я.

Вася Клубничный и Ося Перепадя молча шли следом, сгибаясь так, насколько это возможно при быстрой ходьбе. Изредка через плечо поглядывая на них, я видел: зловеще сверкало солнце на вороненых стволах автоматов. На сердце стало тревожно.

— А вам не холодно, хлопцы? — больше лишь для того, чтобы разрядить молчание, спросил я.

Согнувшись под тяжестью рации, Ося чуть замедлил шаг, будто хотел передохнуть, и коротко бросил свое «Пустяки». Вася Клубничный набрал полную грудь воздуха, тряхнул головой:

— Не впервой!

Вдали прокуковала кукушка — всего один раз.

— Врешь, бесстыжая! — проворчал Клубничный.

Вася будто накликал беду. Позади нас страшно загремело. Я оглянулся: могучие взрывы подняли огромные султаны земли и дыма. В них скрылся сарайчик на высоте, где мы с Перепадей и Клубничным были всего две-три минуты назад.

Высота являла собой зловещий огненный вихрь.

— Назад, к комбату! — прохрипел я.

Осколки снарядов и мин неслись навстречу нам.

— Скорее, Колька, рацию! — закричал Степан, увидев меня.

— Ося! — крикнул я Перепаде.

— Цель номер семь! — подал команду Степан.

Положение на НП осложнилось до крайности. Линейная связь с командирами дивизиона и полка была прервана. Связисты, посланные на восстановление кабеля, гибли под шквальным огнем вражеской артиллерии, даже не подключившись к линии. И теперь Степан лишь по рации направлял огонь своих орудий. А по НП продолжали бить гитлеровские пушки и минометы. Трудно сказать, как долго длилась эта яростная дуэль и когда, в какое время дня вдруг наступила тишина.

— Кажись, они выдохлись, — тронул меня Степан за руку. — Теперь пойдут в атаку. Ну-ка, друже, мотнись в пехоту. Выясни обстановку. Предупреди, что мы живы-здоровы, огоньком поддержим.

Над нами сквозь еще не осевший дым чернело солнце…

— Ну-ка, бегом! — подстегнул меня крик Степана.

И мой комбат был весь черный, сверкали только зубы.

Я успел пробежать, то и дело бросаясь с маху на землю, всего метров тридцать, как на НП налетела стая пикирующих бомбардировщиков. Включив сирены, «юнкерсы» сбрасывали бомбы, поливали высоту из пушек и пулеметов. Сердце кольнула догадка: именно здесь противник выбрал направление своего основного удара…

Самолеты унеслись так же внезапно, как и появились. С трудом я поднялся на ноги, чтобы отряхнуться, и заметил идущие прямо на меня цепи вражеских солдат. При каких обстоятельствах наш НП оказался не прикрытым своей пехотой, я не мог понять. Может, отступили братья славяне, не выдержав огня, может, все погибли в нем? Мне ничего не оставалось делать, как вернуться к ячейке наблюдательного пункта, где оставил Степана. И я пополз к нему.

Весь израненный, Степан истекал кровью, прислонясь к стене окопчика. В его глазах металась отчаянная обреченность.

— Степа! — закричал я, стараясь криком вывести его-из оцепенения.

Тогда осознанная ярость сверкнула в его глазах.

«К рации! — беззвучно шевелились его губы. — Бери огонь на себя…»

Я все понял и бросился к окопу, где был Перепадя с рацией. Там теперь зияла глубокая воронка от бомбы. На вывороченных глыбах полыхало сплошь, точно жарки Саян, множество пятнышек. И вся высота была разворочена, земля дымилась вокруг. Так, лишенные всякой связи с огневыми позициями и командованием полка, мы остались вдвоем со Степаном. Я метнулся к нему.

«Будем стоять… тут», — процедил сквозь зубы Степан.

— Я вынесу тебя, Степа!

«Только мертвым! — Он заметил присыпанный землей автомат. — Подай!»

Немцы приближались к нам.

«Помоги подняться!» — сказал беззвучно Степан.

Он теперь разговаривал со мной не голосом, а лишь жестами, точно глухонемой.

«Бей по гадам… справа, — угадал я по движению его яростно сверкнувших глаз. — Я — лево…»

Гитлеровцы надвигались плотной цепью.

«Бей, Колька!»

Степан упал на дно полуобрушенного окопа еще до того, как в его автомате кончились патроны. И в этот момент рядом рванул фугасный снаряд… Не знаю, как долго я был в беспамятстве. Пришел в себя — первая мысль: где Степан?! Притихла перепаханная, изрытая снарядами и бомбами высота. На земле, где недавно была деревня, догорая, чадило какое-то хламье. Фашисты, понял я, прорвались и ушли в глубь нашей обороны.

Я ползал по разбитому НП, пока не признал место, где был окоп, из которого мы стреляли со Степаном: здесь он засыпан!

Не чувствуя боли в руках, я разгребал землю, и вдруг увидел собачьи лапы. Вместе со мной Найда стала рыть земляную насыпь, тонко повизгивая, точно давала мне знать — тут, тут Степан!

Во мне прибавилось силы. Я даже дал собаке имя, чего мы не сделали утром, при встрече с ней.

— Помогай, Найдочка!

Сперва появилась голова Степана — он лежал ничком.

— Степа…

Найда вдруг завыла, потом схватила зубами меня за рукав. Показалось, она дала мне понять — испить водицы надо Степану!

«Да-да, надо скорее принести воды, чтобы спасти Степу!» Эта мысль вытеснила из моей головы все остальное, и я двинулся напрямую к реке. Шел, не таясь, во весь рост. Ни меня, очевидно, никто не видел, ни я никого не встретил. Карабкался через завалы чадящих бревен, падал в воронки от бомб и снарядов, натыкался на трупы своих и чужих солдат.

Я подошел к берегу реки! Но тут совсем растерялся: при мне ни кружки, ни ведра или какой другой посудины. Но скоро осмотрелся: на берегу — груды рваного металла, подбитые танки, автомашины. «Настрогал Степа!» — мелькнула мысль, приободрила.

Кругом валялись и немецкие каски…

Я нес воду для Степана в немецкой каске, и лишь возле него осознал это. Но не пробудилось во мне ни отвращение, ни брезгливость к вражескому предмету.

Я плеснул горсть воды в лицо Степана. Он не сразу пришел в себя, долго еще бредил в горячке.

— Я здесь, Степа! Испей вот…

Я влил в рот ему воду.

Найда жалобно скулила, точно плача. И глаза Степана приоткрылись.

— Степа, вставай! — попытался я приподнять его.

Он вскрикнул от боли и сказал чужим голосом:

— Конец, Колька…

— Потерпи… Я вынесу тебя…

— Пустое… Душно… — хрипел он. — Пристрели… — И опять потерял сознание.

…Угасало, опускаясь за горизонт, багровое солнце. Казалось, вместе с ним погасла, навсегда закатилась и жизнь Степана.

В левом кармане гимнастерки друга я обнаружил партбилет, а в нем клочок бумаги: «Партии большевиков. Я — коммунист и гражданин Союза Советских Социалистических Республик. Если погибну, это значит, что жизнь свою я отдал за коммунизм, за дело рабочих и крестьян. За это народное дело сложил свою голову в нашей степи, под Херсоном, матрос Железняк, но победил. И мы победим!» Точно такой же листок лежал и в моем партбилете. Эти записки мы составляли вдвоем, услышав по радио голос Сталина, когда уже шла война: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!»

* * *

Собственно говоря, описанием трагической гибели командира батареи Степана Бездольного и заканчивалась тетрадь Николая Васильевича Градова, если бы…

Тогда в селе у меня не то что не было времени прочитать до конца эту тетрадь в черной клеенчатой обложке. Вернее, тому помешали никак не предвиденные и не менее потрясающие события, связанные с войной и проливающие свет на послевоенные судьбы людей, близких Бездольному и Градову. Только поэтому я дочитывал тетрадь Дружбы, которую он доверительно отдал мне, уже вернувшись к себе домой. И больше всего меня удивила концовка его воспоминаний: «Лежал Степа на теплом песке, положив руки под голову, щурясь от солнца, в вздрагивал влажными ресницами. Вот он внезапно открыл глаза, задумчиво посмотрел в небо и сказал: «Знаешь, Колька, а смерти у меня, наверное, не будет. Пускай я умру, но буду жить в этом ясном небе». И засмеялся…»

Как такое понимать? Жизнь Степана угасла при багровом закате солнца, и тот же Степан философствует, лежа «на теплом песке», щурится от солнца и почему-то смеется!.. Неясно, что произошло с самим Градовым? Каким образом он остался в живых, оказавшись в тылу врага?

Чего только ни приходило мне в голову! Как мог, я отбрасывал всякую чертовщину и наконец решился написать Николаю Васильевичу письмо.

Вскоре пришел ответ. Письмо от Градова, к моей радости, привез Свирид Карпович Цырулик. Будучи в командировке в Москве, он заехал ко мне, во Владимир. Однако письмо Дружбы вручил не сразу, а прежде почему-то повел разговор о матери Степана Бездольного.

— Не скоро поверила в смерть сына Прасковья Федосеевна, когда получила похоронку, — сказал Свирид Карпович. — Никак бумажке той не поверила… По мужу Кузьме Прохоровичу сердце болело, но с ним ясно. А с сыночком… Никаким слухам не верила мать Бездольного до той поры, пока не вернулся после войны Николай Градов. Зашел он в хату под вечер. Прасковье Федосеевне нездоровилось. Не поднялась даже с кровати, чтобы зажечь плошку. Во мраке не сразу признала гостя. А выслушав его, запретила светить в хате. С того времени не видно света в ней, хотя давно и электричество подвели… Выплакивает материнское горе в темноте. Да только никто не замечал ее горестной, с заплаканными глазами. Хоть и старая уже, на все на сельской пекарне суетится. Учит молодых пышные караваи выпекать.

Свирид Карпович помолчал, потом сказал с затаенной улыбкой:

— Читал я ваше письмо к Николаю Васильевичу. Только потому и захотел такой разговор повести с вами, чтоб, значит, лучше поняли вы этого человека со всеми его бедами в войну и после. Тогда ведь было что? Хм… Представьте, в нашем селе в первый послевоенный год малятки ходили в школу с каганцами, потому что в школе той стояла такая темень, хоть глаз коли. Как бы вам объяснить?.. Ну, стекло тогда — дефицит. Окна были завешены чем попало, чтоб только сквозняки не гуляли. И бумаги не было, чернил тоже. Делали чернила саморучно, по такому рецепту: немного бурачного соку, чуточку воды и сажа. Словом, и тут — дефицит!.. Товарищ Градов только вернулся из армии и сразу в школу, к детишкам. По десятку чернильных порошков каждому ученику вручил — пиши! Других гостинцев не прихватил о фронта… На весь школьный год тех порошков хватило. Уж как матери благодарили Николая Васильевича за то, что отпала потребность возиться с сажей… А вот в другом деле без каверзы не обошлось. Тогда рабочих рук в колхозе было раз, два и обчелся. Вот товарищ Градов каким-то образом в какой-то воинской части и раздобыл отслуживший свой век трактор-тягачишко. Так под приглядом инвалида войны Градова ребятишки, которые постарше, отремонтировали машину — и в поле, помогать матерям да старикам, которые на себе пахали. Поначалу дело пошло как нельзя лучше. Ну, а потом… Бывало, придет в поле бригадир — никого, один трактор стоит мертвый. В чем дело? Где работяги?! А они, оказывается, поиграть в войну захотели. Сказано, дети. А сколько хлопот, бывало, на ноги утром поднять их! Не добудишься… И с одежей было трудно… Так однажды появился в нашем селе человек. Рассказывал, что встречался на фронте с Николаем Васильевичем, а теперь, дескать, навестить его пришел. У личности той вся грудь в медалях и… чемоданище в руках, рюкзачище с гору на спине. И пошло у него с бабами: мена, купля — продажа. Он им всякое барахлишко, а они ему… Кое-какие продуктишки появились у наших селян, обживаться скоро стали: куры, яйца… Видя такое, Николай Васильевич того медаленосца за шкирку и потащил куда следовало. Не пошел на поводу своего гостюшки-перекупщика. Тут вскорости и прошелестел нехороший слушок: будто Колька Градов на фронте предал Степана Бездольного и добровольно в плен пошел к фашистам. Ясное дело, у поганой молвы — легкие крылья. Словом, потрепали изрядно Градову нервишки злые языки…

«Каверзные вопросики ты, дружба, мне подкинул, — писал в своем письме Градов. — Да, было такое: лежал Степа на теплом песке и весело смеялся, радуясь жизни… Дело-то ведь какое — я всегда смотрю на людей и думаю: у каждого есть свое воспоминание — дорогое, близкое, сокровенное, с которым легче переносить самую невыносимую душевную боль. А отчего она, моя боль?.. Память о смерти Степана не подвластна времени. «Пристрели, Колька!» — бывает, ночами просыпаюсь от его голоса, похожего на прощально-жалобный крик отлетающего журавля. И становится невмоготу: не хочу видеть друга мертвым! Потому оживает он перед глазами в воспоминаниях юности. Было то на берегу Славутича в светлый день, накануне как пойти в армию. Право, воспоминание светлых лет способно исцелить любую рану…

А в остальном… Что ж, вижу, пришло время (нет, не тебе — мне самому) поговорить с самим собой о том, что вроде бы улеглось по полочкам и должно предстать перед судом совести.

Ну так знай же!

Однажды, еще в сорок первом, после бомбежки я наткнулся на строевого коня с распоротым животом. Умное животное не шевелилось, лишь едва поводило ухом и… плакало. Да-да, крупные слезы катились из его глаз, точно преисполненных мольбой: «Человек, я верно послужил тебе. Видишь, я больше не встану. Отдай мне свой долг, избавь от боли — пристрели!» И я тогда не смог поступить иначе: взвел пистолет, выстрелил коню во вздрагивающее ухо. В том случае было все по необходимости: госпиталей лошадиных на фронте поблизости не встречается, а даже и был бы какой — дотащить ли солдату такой груз?! Тут же…

Много позднее я понял: люди с характером Степана умеют здраво оценить любую крайность, находят мужество пустить в себя пулю, как необходимость, скажем, чтобы живым не сдаться врагу. Я понимал и то, что у моего друга осколками бомбы были перебиты все косточки.

Степан, впадая в беспамятство, нещадно ругал врагов, звал маму и… Дусю Гончаренко. Его могучее сердце, с детства закаленное спортом, не тронутое осколками и пулями в прошедшем бою, вопреки сознанию обреченности, продолжало биться, боролось за жизнь. И я верил, что он будет жить, нужно только доставить его скорее врачам.

Скорее?! Но ведь мы оказались в тылу врага! Мимо нас, обтекая высоту, двигались фашистские танки. Я готов был принять бой, но нас никто не замечал: высота с нашим бывшим НП перестала интересовать врага. Что я мог сделать?

Степан умер под вечер на моих руках.

Похоронил я друга и до глубокой ночи просидел у могилы, пока не полил дождь. Тогда о себе вспомнил. Кликнул Найду, а ее и след простыл… Под покровом ненастной ночи решил продвигаться в сторону фронта.

Шел всю ночь. Под утро забрел в какую-то ложбину. Вздыхал под ногами волглый мох. Насторожился, почувствовал врага в кустарнике. Оба затаились: кто кого переждет. Немец не выдержал, что-то сказал по-своему и прямо на меня пошел, в мои лапы.

Я думал, он один. Грубо «работал», матюкался даже, когда мы насмерть схватились. Он уж подо мной лежал, набросилась тут целая свора фрицев. На засаду, видно, напоролся я. Ну и повели меня в плен… На петлицах моей гимнастерки малиновые кубари. Знал, конечно, что с командирами в плену поступают жестоко. Что ж, пусть узнает фашист, умеют достойно умирать красные командиры. И все документы при мне были — полная характеристика личности. Но обрадовался тому, что партбилет Степана я припрятал, вместе с памятной запиской положил в патронный ящик, зарыв его под сосной неподалеку от могилы.

Мне завязали тряпкой глаза, посадили в машину и повезли. Ехали недолго, разумеется, во вражеский тыл. Когда остановились, рук не развязав, втолкнули в какой-то закуток. «Господи, ишо один!» — воскликнул кто-то. «Скорее развяжи мне руки» — попросил я. «Чичас, чичас, милай».

Он долго возился с моими руками, и, когда они стали свободными, я сорвал с глаз своих вонючую повязку. Увидел: нахожусь в чулане, кроме меня еще двое задержанных.

В единственное оконце, в которое головы не просунуть, проливался солнечный свет. Я оглядел товарищей по несчастью. Они были в гражданском, один почти старик, другой помоложе, но тоже с заросшим лицом, бородатый. Не одежда на них — сплошные лохмотья.

Я присел напротив оконца, у самой двери. Прислушался: где-то за стеной едва слышно стрекотала пишущая машинка. В сенях, поскрипывая половицами, кто-то мерно прохаживался, не иначе часовой.

«Кто вы такие?» — спросил у задержанных.

Они оказались из местных жителей — колхозники непризывного возраста. Старший, Антяшев, который развязал мне руки, прилег на полу, устланном соломой, а младший Никифор Приблуда, сидел по левую от меня руку, втянув в плечи голову, словно ожидая удара. Их обвинили в укрывательстве партизан и посулили расстрелять, если не покажут тайную тропу к ним.

Никифор Приблуда вдруг стал на колени, истово крестясь и шепча молитвы. «Верующий?» — спросил я. Он лишь тяжело вздохнул. За него ответил Антяшев: «Кто ж его знает. После вчерашнего стал не в себе. В церкву, бывалочи, из-за ради интересу ходил, а тут…»

Тебе ли, дружба, не знать о том, что делали гитлеровцы с нашими людьми?! Известно, они не просто расстреливали и вешали, а казнили по-своему: издевались над ребенком на глазах матери, могли затолкать в петлю жену на глазах ее мужа, подвешивали вниз головой… Недавно я приобрел книгу «СС в действии». Это документы о самых чудовищных преступлениях германских фашистов. Каких только видов дьявольского садизма не оставила на века в назидание потомкам история минувшей войны! Мы, фронтовики, в то время знали о казни Зои Космодемьянской. Нам были известны ее предсмертные слова: «Эй, товарищи, что смотрите невесело?! Будьте смелее!.. Мне не страшно умереть. Это счастье умереть за свой народ!» Эту девушку, прежде чем повесить, подвергали ужасным пыткам, но она не сломилась. Каким же пыткам подвергли фашисты Никифора, что сломило волю этого мужика?

«Что ж случилось вчера? Били, что ли?» Антяшев сощурился, зашевелил седыми усами: «Хуже… Они тут действуют по-другому: сам сатана не придумает. Скажи, как было, Никифор!» Тот перестал креститься, поднялся на ноги: «Помолился, оно и полегчало… А что говорить-то? Зверюги… Сам скоро спытает…»

Я заметил: у него вокруг глаз разлилась странная желтизна. И сам взгляд, и такая желтизна могут быть лишь у людей, которые в течение многих дней терпели то, что превышает пределы всякой выносливости, не переставая видеть перед собой смерть. Но вот свет в оконце потускнел — видать, солнце зашло за тучку, — и лицо Никифора потемнело, как бы выражая тупую покорность судьбе.

«Говорю, не в себе Никифор после вчерашнего, — как бы в ответ моим мыслям отозвался Антяшев. — Пытали его страшно, а потом посулили двадцать пять тыщей марок, если он укажет дорогу в партизанский отряд какого-то Ивашки. Не то снова пытать будут. А мы, ей-богу, ни он, ни я, и слыхом не слыхали про ту дорогу. И про Ивашку…»

За оконцем вновь просияло солнце. Яркая полоска света, с порхающими в ней пылинками, упала на лицо Никифора Приблуды. Он уставил на меня налившиеся кровью глаза, во взгляде затравленность…

У меня возникло решение: я должен предпринять что-то особенное, чтобы спастись не только самому, но и выручить этих обреченных на смерть мужиков, жалких в своей беспомощности. «Бежать надо», — сказал я. «Сбежишь! — отчужденно ответил Приблуда. — Вкупе с нами… на тот свет!.. Ить какая стража кругом… Расскажи ему, брат Антяшев». «Истинная правда», — поддакнул Антяшев.

Он рассказал: вчера расстреляли группу — человек двадцать — красноармейцев. Гоняли Антяшева и Приблуду на тот расстрел. Когда постреляли ребят, зарыли их эти мужики. Немцы заставили. Некоторые хлопцы были подраненные — каково-то!.. Как же зарывать живого человека?!

«Не надо!» — вдруг закричал Никифор.

Его вопль растревожил часового, тот опять забарабанил в дверь.

Мы притихли.

Новая волна чисто человеческой жалости к этим обреченным, сломленным духом, ни в чем не повинным людям прилила к моему сердцу. «Как далеко до того места?» — спросил я Антяшева. «До какого?» — «Ну, где расстреливают… Куда нас поведут». — «О, через все село… Да там еще с версту. Они аккуратные: полный овраг набьют людей, тогда в другой водят».

…Утром следующего дня меня вывели из чулана. Сопровождаемый верзилой караульным, я ступил всего несколько шагов и оказался в новой, добротно и совсем недавно срубленной пятистенной избе, просторной и гулкой. На кухне жарилось свиное сало с луком. Меня слегка поташнивало — уж сколько во рту макового зерна не было…

Передо мной — два гестаповца. Рукава у них были перетянуты широкими повязками с видом человеческого черепа. Один, со шрамом на щеке, расхаживал по комнате, просторной и по-домашнему уютной: заполненный посудой шкаф, туалетный столик с зеркалом, мягкий диван. Другой немец сидел за тяжелым и обшарпанным канцелярским столом с пишущей машинкой, стрекот которой слабо доносился в чулан, и черным патефоном. Эти предметы при виде черепов на рукавах фашистов враз приобрели для меня зловещее значение: видать, избивают тут под музыку, а потом и донесения о том составляют своему начальству на пишущей машинке!

«Великолепный замысел! — не обращая на меня внимания, говорил на немецком языке гестаповец со шрамом. — Мы не можем допускать такой роскоши, чтобы закапывать трупы. Каждый труп должен сжигаться, а пепел от него поступать в продажу нашим земледельцам в качестве самого высокоактивного удобрения. Для этого надо, чтобы крематорий был в каждом лагере пленных…»

Сидящий за столом откинулся в кресле и потянулся к патефону, затем, пристально посмотрев на меня, положил на пластинку адаптер. Скрипки тягостно заныли, потом сменились гордыми виолончелями, зазвучавшими победно и как-то утробно. И фашисты продолжали развивать мысли о крематориях на оккупированных землях.

Я хорошо понимал их разговор: в школе прилежно изучал немецкий, ведь преподавала его не кто-нибудь, а мать Регины Кочергиной — Марта Густавовна, немка по происхождению. Она с симпатией относилась ко мне. Одобряя нашу дружбу с дочкой своей, разрешала запросто бывать в их доме, тогда мы разговаривали только по-немецки. И вот на этом языке, который я изучал с увлечением и любовным трепетом к Регине и ее матери, разговаривают об удобрении из человеческих тел! Сердце мое переместилось к горлу: неужели Марта Густавовна, ласково обращаясь со мной, втайне смотрела на меня и, конечно, на всех учеников как, в будущем, на пепел в качестве «самого высокоактивного удобрения» для производства хлеба?! И наших родителей тоже!..

Мать говорила мне, еще ребенку, о великом и святом таинстве рождения человека: никак не аист принес меня в дом и не нашла она меня в капусте на огороде, а родила меня она, мама, в муках и любви ко мне по неизбежным законам природы. А временами, занемогая, говорила, что в смерти есть тоже что-то неизбежное — естественное и свято таинственное. Позже я понял, что она просто успокаивала меня, так, на всякий случай, чтоб я особенно не переживал, если ее вдруг не станет… Война как бы придала новый, более глубокий смысл материнскому понятию о таинстве смерти: человек должен умирать так, чтобы мать не покраснела за жизнь умершего сына или дочери, чтобы о том могли сказать: погибший не предал друга, не уронил своего гражданского достоинства перед врагом…

«И пепел ребенка, и пепел сердца матери тоже на удобрение?!» — с закипевшим гневом сказал я по-немецки.

«Да, конечно! — весело воскликнул фашист со шрамом на щеке. — Это будет очень ценный пепел. Он пойдет для производства прекрасных цветов, которыми мы устелем путь фюрера в Москву, все его дороги в России… И на всех континентах земли!»

«Браво, фон Штрипке! — подхватил сидящий за столом офицер. Он высоко поднял руку с пластинкой, сняв ее с патефонного диска, и обратился ко мне: — Очень хорошо, что советский офицер владеет нашим языком. Я доволен. Нам не составит труда найти общее понимание вещей».

Что я натворил? Я окончательно выдал себя! Чего теперь ожидать от них?

«Это не должно никого удивлять, — продолжал развивать свою идею фон Штрипке. — Все неугодное нам должно превратиться в пепел, должно дремать в удобном забвении, помещаясь в уютном пакетике. Затем, когда надо, по желанию чистокровного арийца, купившего этот пакетик за сравнительно сходную цену, пепел попадает в землю, обогащая соки полезных растений, пока…»

Я снова не сдержался: «Да-да, в лагерь человек входит, а оттуда выносят его в виде пепла, в… пакетике!»

Шрам на лице фашиста дернулся. В его руке я увидел листок бумаги, который находился в моем партбилете, — наше завещание, составленное со Степаном на двенадцатый день войны.

«Ну, вы!.. Вот из этого видно, что вы убежденный коммунист. А пепел таких будет в особой цене. Но я надеюсь, что вы не будете столь упрямым. Советую понять: кто не с нами, тот не уходит отсюда живым!» — сказал он резко, всем видом давая понять, что церемонии закончились.

Невозможно без душевной дрожи вспоминать белесые брови фашиста над маленькими льдинками его глаз, неподвижно и проницательно буравивших меня при зловещем молчании.

«Мы видим, господин лейтенант очень разумный человек, — с неожиданной покладистостью вновь заговорил сидящий за столом. — Германское командование предлагает вам сотрудничество. Как бы это сказать?.. Мы отдаем дань вашей храбрости. Мы будем немножечко стрелять русских мужиков — бандитов. Вы будете немножечко смотреть, потом будете сами хорошо работать и… хорошо кушать. — Он позвал: — Эй, Ганс!»

На столе тут же появилась огромная сковорода со шкворчащей поджаристой яичницей-глазуньей… Мой желудок свело судорогой. Я оглянулся — у двери солдат с направленным мне в спину автоматом; неосторожное движение с моей стороны и — смерть. Вместе с жаждой жизни появилась решительная мысль: надо поесть, а потом уж… Нет, так легко я свою жизнь не отдам! Что ж, надо схитрить…

На улице внезапно потемнело, дождь звонко забарабанил в окна. Ганс в белом фартуке, подавший яичницу, тронул меня за локоть, указывая глазами на сковородку, положил сбоку ее добрый ломоть крестьянского хлеба. В голове у меня закружилось.

«Кушайте, кушайте, — донеслось с противоположной стороны стола. — Этот хлеб принадлежит вам…»

Какую бы каверзу ни задумал гитлеровец за столом, но после его слов о том, что хлеб принадлежит мне, я принялся за еду. Ел, обжигаясь, не обращая внимания на гомерический хохот немцев.

«Хорошо, очень хорошо, — сказал фон Штрипке. — Скоро мы дадим вам работу. Мы застрелим двоих. Вы закопаете их в овраге… К сожалению, у нас пока нет крематория».

Меня опять отвели в чулан, где я проспал весь остаток дня и ночь. Крепкий и глубокий сон, как и предполагал я, снял с моей оцепенелой души излишнее напряжение. Припоминая, что произошло со мной вчера, я решил не говорить о нем подробно Антяшеву и Приблуде. Твердая уверенность спасти их или вместе погибнуть укрепила самообладание. «Если нас поведут на расстрел, не отчаиваться, — сказал я. — Будем драться». «Бог милостив!» — немощно произнес Никифор. «Все равно как помирать», — сказал Антяшев.

Я присмотрелся к ним. «Вас-то хоть покормили?» — спросил я. «Спасибо, по кусочку хлебца подали», — ответил Антяшев. «И баландочки, слава богу», — добавил Приблуда. Надежда на их помощь сразу исчезла. Но это не смутило меня. Надо действовать.

Ранним утром четверо немцев во главе с фон Штрипке, с автоматами на изготовку, повели нас за околицу села, к оврагу.

Я шел между Антяшевым и Приблудой. С обеих сторон шагало по одному солдату. Впереди — Ганс, подававший вчера мне яичницу, с засученными по локоть рукавами. Позади — фон Штрипке. Он даже весело подмигнул мне, когда нас вывели из чулана, сказав по-немецки: «После этой работы, если вы оправдаете наше доверие, мы дадим вам настоящее дело». «Буду стараться», — ответил я, имея свое на уме.

Мы уже были далеко от села. С правой стороны дороги рос редкий кустарник. За ним хмурилась черная стена спасительного леса. Тогда-то я и шепнул Антяшеву: «Как только чихну, бросайся на фрица отрава. — И затем Никифору Приблуде: — Ты — на фрица слева. Остальных беру на себя».

Антяшев вроде бы приободрился. Зато голова Приблуды еще глубже ушла в плечи. В его взгляде, мимолетно скользнувшем по мне, — неизбывная отрешенность от всего земного.

Тогда я решил всех четверых гитлеровцев взять на себя, будь что будет. «Чихну — враз падайте на землю!»

Поняли ли они меня?

Шаг… Второй… Третий… Вот он и кустарник, далее овраг, в котором я должен закопать, как говорили фашисты, трупы Антяшева и Приблуды…

Да, вчерашняя высококалорийная еда и глубокий сон восстановили мою былую крепость тела и духа. Я подал условный сигнал и метнулся к гитлеровцу слева, который был на вид послабее других, ударил его левой рукой под дыхало. Так в правой руке у меня оказался автомат. Мне сопутствовала удача: я успел дать длинную очередь на уровне своей груди, прострочил слева направо и обратно. Заметил: прошил всех наповал — и гитлеровцев… и своих. Неужели наши не поняли моего приказа? Особенно сожалею о седоусом Антяшеве…

Я бросился бежать. Бежал, перепрыгивая через канавы, рвы, поваленные деревья; бежал, окрыленный чувством обретенной свободы и одновременно подхлестываемый мыслью, что меня может еще настигнуть погоня. Порой я оглядывался назад. Казалось, что Приблуда и Антяшев бегут следом. Увы, трагична судьба этих людей…

В глубине лесной чащи дышалось полегче. Но и тут, в относительной, так сказать, безопасности, тревога не покидала меня. В душу закрадывались сомнения: куда идти?.. Если пойду на запад, то окажусь в руках немцев, на восток — смогу ли перейти к своим?

Я залег в чащобе под какой-то разлапистой сосной. Не помню, как скоро надо мной вдруг звучно ударил по стволу дятел. Показалось, вблизи застучал пулемет. Сверкнула спасительная, как бы проясняющая обстановку мысль: тут же где-то действует партизан Ивашка, к нему надо идти!

Я вскочил на ноги, подхватил свой трофейный автомат — не безоружным приду к Ивашке!.. Только бы найти к нему тайную тропу!

Неподалеку, точно предупреждая меня об опасности, застрекотала сорока. И откуда-то донесся гул самолетов. По звуку моторов я определил — «юнкерсы». Вскоре раздались и взрывы бомб. Не понимая, зачем немцам понадобилось бомбить в своем тылу, я замер на месте, как вдруг вражеский самолет спикировал прямо на меня. Тут же громыхнул взрыв, и свет померк в моих глазах.

Что было потом, помню смутно, ибо от боли во всем теле часто уходил в забытье. Но явственно слышал голос: «Спокойно, Колька!.. Держись, Купавый молодец!..»

Голос будто принадлежал Дусе Гончаренко.

Я лежал в землянке, и голос этот был первым вестником, проникшим в мое сознание, что я живу на свете. Хотелось верить: обстоятельства начали благоприятствовать мне — не кто иной, как Дуся Гончаренко пыталась сделать все, чтобы сохранить мою правую руку, перебитую осколком бомбы и которую я чувствовал, но никак не уловчился нащупать, протягивая к ней левую. Я хотел спросить, где моя рука, а спросил о другом: «Где Дуся?» «О ком ты, милый? Жена твоя, что ли?» — послышалось в ответ.

Я открыл глаза, увидел склоненную надо мной пожилую женщину, партизанскую сестру милосердия с блестящими, как звездочки, глазами. «Успокойся, родной!» «Позовите мне Дусеньку… Ну доктора — ту, которая говорила со мной», — просил я. «Что с тобой, родимый? — изумилась сестра. — У нас никакой Дуси нет. Тебе причудилось. — Теплой и мягкой, точно бархат, ладонью она провела по моему лицу. — Бывает, бывает… Тебе нельзя волноваться… А доктора увидишь. Она пока нездорова…»

Когда сознание возвращалось ко мне, я все просил и просил позвать Дусю Гончаренко, потому что мне нужно было сообщить ей о Степане. Изнемогая, старался поднести правую руку к лицу, чтобы смахнуть слезы, вызываемые болью в душе и теле. Но не мог этого сделать. Собственно, руки, как таковой, у меня уже не было. И, узнав о том, почему-то спросил: «А как же я воевать буду? Без руки!»

Я не слышал себя, зато услышал однажды сорочий стрекот… Меня до сих пор преследует этот стрекот. Он не придуман мною, он спас меня. Именно по этому стрекоту нашли меня партизаны, группа которых действовала в районе того села, из которого мне повезло убежать.

Партизаны в то утро слышали мою стрельбу и даже видели меня, убегающего от гитлеровцев. Но я в паническом бегстве так сумел запутать свой след, что и враги, и друзья потеряли меня из виду, После, пойдя на сорочьи голоса, партизаны наткнулись на меня в тот момент, когда гитлеровцы приближались ко мне, контуженному взрывом и посеченному осколками бомбы, вступили в бой и буквально из-под носа фашистов унесли на свою временную стоянку.

Несколько недель я провел среди партизан, находясь между жизнью и смертью. Пришлось им повозиться со мной. Отражая нападения гитлеровских карателей, отряд перемещался с места на место, пока не прибыл на основную базу. В числе других тяжелораненых меня переправили на самолете через линию фронта. Так с гангреной плечевого сустава я оказался в госпитале. Лишился правой руки — не слишком велика плата за все, что произошло. Но горько сознавать, что с Дусей Гончаренко не пришлось наяву повидаться.

Ты, наверное, понял: то было лишь мое воображение и… спасение. Ибо нет лучше лекаря, чем явление светлого друга, пусть даже и просто в мыслях. Ведь в канун последнего рокового сражения Дуся приснилась мне. Что ж, как говорится, сон был в руку. И пусть не наша со Степаном Купавна длиннокосая, а совсем другая женщина-врач, только с голосом, похожим на Дусин, произвела мне первую операцию. Спасибо ей и на том…

А ты, дружба, не суди строго, помилосердствуй!

Твой Николай Градов».

Часть третья

ПУСТЬ МЕРТВЫЕ СЛЫШАТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Был удивительный день, когда я впервые появился в родном селе Николая Васильевича Градова. Близился вечер…

Еще недавно переполнялось село зноем и тем крутым ароматом, которым южные сады отдают ранними спелыми плодами, тем дивным ароматом, который при малейшем дыхании ветерка смешивается с запахом дозревающих в степи хлебов и тронутых косовицей трав на склонах укромных балок и распадков. Под вечер синева в небе блекла, исчезала маревая, зыбкая текучесть воздуха и стали четче вырисовываться вдали курганы. Но казалось, и они, точно живые существа, уставшие весь день маячить перед глазами людей, спешили скрыться в ночной тьме. Лишь Днепр как бы сопротивлялся отдыху, гудки и сирены продолжали зазывно звучать на реке.

Стемнело, но не зажглись электрические фонари на улицах села, а кругом засверкали огоньки: наступил час поминовения погибших в войну.

Огоньки в фонариках загорались возле каждого дома. На площади, возле сельского Дома культуры, состоялся митинг. Одним из первых, по установившемуся, как я узнал, обычаю, выступил долгожитель села, или, по его собственному суждению, дед «сверхжитель» Охрым Цырулик. Ему же вменялось в обязанность пригласить собравшихся и на Купавый луг, где неподалеку от здания школы возвышался курган с кладбищем у его подножия.

Направился туда и я с Градовым.

По пути я думал о том, о чем только что говорил дед Охрым, разменявший сто второе лето своей жизни. Вырос он в большой крестьянской семье, в которой никто не изменил любви к земле, не уходил на заработки в город, хотя и кое-как сводил в нужде концы с концами, пестуя каждый колосок. Потому и революцию воспринял всем сердцем. В гражданскую воевал против Петлюры. Потом распределял землю меж селянами. И кулаки, подняв мятеж, жестоко избили Охрыма, вывезли в балку с другими убитыми и смертельно раненными односельчанами-бедняками. Тогда, на диво себе, он все же остался в живых.

Люди, выступившие на митинге после почтенного старца, добрым словом помянули сына его Карпа Цырулика, до Отечественной войны возглавлявшего колхоз, а в войну погибшего от руки фашиста…

Нынче дедуле нет покоя от молодежи: любят послушать его рассказы о давнем и близком прошлом родного села, о становлении колхоза в нем…

Я понимал: не случайно здесь уважение к старому человеку Охрыму. Не случайно и проведение праздника. Здесь люди умеют не только хорошо трудиться, но и сообща отдыхать, отдавая своеобразную дань извечной традиции — и пожилым по душе, и молодым любо развлечься.

Собираясь на Купавом лугу, люди оживленно переговаривались в ожидании чего-то необычного. Всякий раз молодежь умела преподнести свой сюрприз, внести какую-либо новинку в старинный праздник Ивана Купалы.

В центре круга запылал костер. Возле него я приметил неразлучную пару — Светлану Тарасовну и Агриппину Дмитриевну. В трепетных оранжевых бликах бывшая жена Свирида Карповича показалась мне необычно подвижной. Переговариваясь со Светланой Тарасовной, она вовсе не выглядела «белой тишиной», как днем, при солнечном свете на берегу Днепра.

Агриппина Дмитриевна то громко смеялась, то вроде спорила с подругой, размахивая руками, отчего производила неприятное впечатление. Она поглядывала на людей, приподнимала голову с вызовом: мол, смотрите на меня, вот я какая!

Между тем торжества продолжались. К костру подносили хворост, доставили парни деревянного идола, стали одевать его. На нем оказались овчинная шапка, широченные штаны и украинская сорочка с красочно вышитой манишкой. В голове этой огромной куклы загорелась свеча. Тотчас, решительным жестом руки отмахнувшись от подруги, Светлана Тарасовна — заводила праздника — направилась к Хозяйке торжества, которой явился неизвестно когда переодетый в женскую одежду тот же дедуля, «сверхжитель» Охрым Цырулик.

От имени девушек Светлана Тарасовна попросила у Хозяйки разрешения повести хороводы. И когда Хозяйка дала на то свое согласие, я забыл о присутствии Агриппины Дмитриевны.

Закружился хоровод вокруг Хозяйки, послышалось пение.

Девушки в живописных украинских костюмах, с венками в руках, неся их то перед собой, то подымая над головами, направились к идолу, закружились вокруг него. Парни с факелами в руках повели отдельный хоровод.

Хороводы по велению Хозяйки поменялись местами: девушки пошли вокруг костра, парни вокруг идола, затем разошлись попарно.

Курганный капитан, перед этим оставив меня, оказался в хороводе парней. Он держал высоко над собой пылающий факел. Рядом с ним, также с факелом, находился и Свирид Карпович Цырулик. Они были далеко от меня, так что я не мог слышать, что сказал Градову внезапно появившийся перед ним какой-то высокий и стройный парень. Он встревоженно тряс каштановой при свете костра шевелюрой, показывая рукой в степь, в сторону кургана. Николай Васильевич передал Свириду Карповичу свой факел, вышел из хоровода и пропал из глаз.

А в это время грянули оба хоровода.

Дедуля Охрым, почудилось мне, взлетел над хороводом, что-то выкрикнул, взмахнул руками. Парни бросились к идолу, подхватили его, покатили с кручи к Днепру.

Внизу послышался всплеск. То парни бросили идола в реку. Рокот голосов донесся оттуда. Казалось, дедуля Охрым, словно чародей, вызвал его из наступившей на какую-то минуту тишины, и женский хоровод с венками в руках двинулся вокруг костра, как бы преклоняясь силе света.

Хоровод с песней кинулся навстречу возвращающимся с реки парням.

И опять дедуля Охрым взлетел над хороводом Купавны и Купавых молодцев. Купавны низко поклонились им с просьбой уступить путь к реке. Бравые парни покорно склонили головы, образовали своеобразный коридор, по которому девушки устремились с кручи к купальне по тропинке, которой накануне днем и мы с Дружбой спускались к Славутичу.

Наступило время зажигать свечи Купавнам на своих венках и бросать их в воду.

Небо вызвездилось. Я смотрел с вершины скалы на сверкающую речную рябь вдали, а у берега мерцающую огоньками свечей на венках, и вдруг услышал стонущий и точно зовущий на помощь женский голос. Не диво: утонул венок какой-то Купавны, и погасла свеча — не выйти дивчине замуж, вот и скорбит, горемычная!

— Эге-эй, кто там?! — отозвался я, отпрянув от обрыва.

Скорбные звуки доносились со стороны старой шелковицы. Я направился к ней. Подойдя поближе, увидел женщину.

— Не верьте в предрассудки, — сказал я.

— Отстаньте! — Она хотела бежать, но узнала меня: — Ах, это вы…

Там, у пылающего костра, разгорался праздник. Там уже прыгали через огонь парни и девушки. Шло веселье своим чередом. Доносились звуки гармошек, скрипок, бубнов. А тут, у шелковицы, в Агриппине Дмитриевне затаилась какая-то боль, которую громко выплакивала эта непонятная женщина.

— Какое несчастье постигло вас? — спросил я с самой возможной участливостью.

Заметив мое сочувствие, она перестала плакать.

Возле костра кто-то из парней затянул «Дывлюсь я на небо». Пел с особенным чувством — проникновенно, торжественно. И словно эта песня успокоила Агриппину Дмитриевну.

— Устала я, — вздохнула она. — От самой себя устала. Такая нескладная. На руках — двое детей, а сама беспомощнее ребенка. Что со мной сделали!.. С детства чувствую возле себя фальшь. Потому, возможно, и сама фальшивая, ничего не сто́ю… Случайная я.

Его величество случай загадал загадку: что это за женщина? Я слушал ее и думал: «Разве не случайно встретился я с Курганным капитаном? Разве не по воле случая оказался в этом удивительном месте, в том краю, где в войну повстречался с Ястребком?.. И не случай ли подкараулил когда-то Ястребка, когда он спал в партизанской землянке, а самолет врезался в нее?.. И встреча на берегу Днепра с этой женщиной — тоже случай! Воля случайностей».

— Горькая я случайность в жизни, — опять всхлипнула Агриппина Дмитриевна.

Она прильнула к моей груди так неожиданно, что я оторопел. Что ей надо от меня?.. Соскучилась по мужской ласке? Или захотела найти во мне защиту от какой-то подстерегающей ее опасности? Только что подумав о случайной гибели Ястребка, я вспомнил и о случайностях, которые подстерегали и меня на войне. Однажды на колонну, в которой я шел, спикировал, строча из пулеметов, немецкий самолет, но я успел броситься за гранитный валун. Я остался в живых потому, что камень принял на себя всю очередь. Тоже случайность, что каменная глыба оказалась вблизи меня. Может быть, вот так и Агриппина Дмитриевна, пряча свою голову у меня на груди, увидела во мне нечто подобное той гранитной глыбе?

— Что же вы хотите? — не в силах избавиться от гнетущих видений, подавленно спросил я.

— Войдите в мое положение, — подняв голову и заглядывая мне в лицо, попросила она.

— Считайте, я в вашем распоряжении…

— Спасибо, — протянула Агриппина Дмитриевна, решительно заключая: — Хочу видеть его.

— Кого же?

— Да вы, конечно, не знаете — Алексея! Он должен быть здесь, а вот… Не едет.

— Кто?

— Он… Муж мой… Как я себя ненавижу!

Ее можно было принять за человека с расстроенной психикой.

— Обещал ведь… И телеграмму прислал… Не иначе раздумал к ничтожеству ехать…

— Не казните себя, дорогая Агриппина Дмитриевна! Зачем так отчаиваться? — утешал я бедную женщину. — Если обещал, приедет… Куда денется?

— Обещал?.. Конечно обещал!.. Он должен увезти меня отсюда. Вы тут новый человек… Дайте совет: как быть?.. Не я, а он первый написал…

У человека горе, и, если он им поделился с тобой, помоги делом или хотя бы мудрым словом. И я сказал с сердечной искренностью:

— Так стоит ли отчаиваться? Известно, по закону любви первым приходит тот, кто сильнее любит. Вам надо радоваться… И ему, надо думать, нелегко.

— Да, трудно быть первым, — в раздумье согласилась она. — Это так…

Вдали раздался короткий звук судовой сирены, потом еще и еще раз.

— К сожалению, рядом с законом любви есть и закон подлости, — сказала она и будто бросила в меня камень. — Верите, что такой закон существует? Я верю!.. Алексей еще вчера должен был приехать. У него ведь тоже есть машина, что-то случилось с ним… по этому самому закону… подлости.

Глубина ее тоски и сила предчувствия казались безмерными. Я готов был выполнить любую просьбу этой женщины, доверившейся мне в самом своем сокровенном. И припомнилось: точно в таком же безудержном порыве когда-то в войну обратилась ко мне за помощью чужая женщина. После многодневных кровопролитных боев наши войска вошли в Кенигсберг. Я не скоро понял, чего та чужая женщина хотела от меня. Она бросилась ко мне на шею прямо на улице: «Официр!.. Официр!..» Наконец я с трудом разобрал в ее лепете: во время боя обрушилось здание, в подвале засыпаны ее дети. Она звала откопать их. Тогда все мы, я и мои солдаты, хорошо знали, что на нашей земле делали фашисты. Может, она жена, сестра или дочь одного из тех разбойников. Но мы даже не подумали об этом, мы не уничтожаем тех, кто не держит в руках против нас оружия. Мы — не фашисты: не убивали раненых и детей, даже кормили их из своего солдатского котелка, голодных, беспомощных, сочувствуя им. Однажды мое подразделение осталось без ужина, отдав его жителям одного из занятых нами вражеских селений… И мы быстро разобрали завал, передав на руки немецкой женщине ее детей.

Вспомнив о том, я с чувством беспокойства подумал, что и у Агриппины Дмитриевны есть дети. Она же, вскинув на меня глаза, схватила за руки, будто поторопила сказать ей что-то очень важное и безотлагательное.

— Что я должен для вас сделать, Гриппа? — спросил я, наполненный той фронтовой решимостью.

— Ни-че-го, — точно впадая в забытье, протянула она. — Разве я просила вас о чем-то?.. — Агриппина Дмитриевна отпустила мои руки, собираясь что-то сказать, помедлила, оценивающе вглядываясь в мое лицо, и, подбирая слова, добавила: — Ну, хорошо… Наведите справку. Я дам его адрес. Выберите время, повидайтесь с Алексеем, напишите потом мне… Ах, нет, что я?! Помогли бы вы мне и детям моим уехать отсюда. У вас машина. Отвезите на первый случай хотя бы к отцу… в Иваново.

Ее просьба не озадачила меня: от моего города до Иванова немногим более сотни километров.

— Хорошо, — согласился я, наполняясь тихой радостью и счастливой тревогой.

Мы стояли вдали от людей, с которыми она по стечению обстоятельств почти перестала общаться, и теперь, когда они веселились, не обращая внимания на эту несчастную женщину (в их числе и Светлана Тарасовна!), ей не к кому было обратиться, кроме меня.

— Сколько времени вам потребуется на сборы? — спросил я.

— Можно ехать хоть сейчас! — воскликнула она.

— Это, к сожалению, невозможно, — возразил я. — Мне еще нужно…

Агриппина Дмитриевна, не выслушав меня, рассердилась:

— Эх вы! И вы туда же… Да, плохая, скверная я! Боитесь испачкаться… — Она повела головой в сторону полыхающего костра: — Перед ними, должно быть, стыдно!

Я притих в растерянности. Притихла и Агриппина Дмитриевна, повернувшись спиной ко мне и обняв ствол шелковицы, точно хотела излить ему душу, как единственно оставшемуся живому существу, способному еще понять ее. Но и на старом развесистом дереве не шелохнулся ни один листок.

— Вы не так поняли меня, — сделав усилие над собой, заговорил я. — Есть у меня еще дела… Потом, Гриппа, может случиться так: мы уедем, а тут и Алексей ваш…

Озаряемый светом костра, в нашу сторону шел Курганный капитан.

— Вона ты где! — с ходу, как мальчишка, набросился он на меня с упреком. — Схоронился здесь!

— А почему бы и не быть здесь? — невольно огрызнулся я.

— Стало быть, вдвоем подались с глаз долой.

Я промолчал. Но Агриппина Дмитриевна, к моему удивлению, не проявила безответности. Отпрянув от шелковицы, она обратилась к Градову:

— Николай Васильевич, будет вам! Если бы вы знали… Ой, как трудно мне!.. Трудно-то как!.. А вы?.. Не приехал за мной Алексей… И нет больше моих сил…

Она не плакала, не причитала, не жаловалась, но такая сердечная искренность, не без упрека ему, прозвучала в ее голосе, что нельзя было не откликнуться.

— Эх, молодость, молодость, — тяжело вздохнул Градов, но тут же сердито прокашлялся.

Подумалось: и с ним что-то неладное.

— Да-да, Гриппа, тебе надо отсюда уехать, — сказал он. — Надо уехать… навсегда. Чем раньше, тем лучше, Гриппа…

— Уеду… Навсегда, — покорно согласилась она. — Это решено.

— Так-с… — неопределенно протянул Градов, точно какая-то внутренняя борьба происходила в нем.

Его глубокое душевное волнение могло свидетельствовать о вдруг возникшем сочувственном отношении к Агриппине Дмитриевне, тем более и назвал он ее без отчества, и даже не без тепла в голосе. Но я понял и другое: что-то еще волновало Дружбу, потому что тут же, отведя меня в сторону, он сказал, чтобы она не слышала:

— Нужна мне твоя машина. Позарез нужна. Исчезнем… Не будем беспокоить людей.

О чем я мог подумать, увозя Курганного капитана в ночную степь? Уж не решил ли он таким путем помешать моему отъезду вместе с Агриппиной Дмитриевной? Однако как он узнал о ее просьбе? Как бы то ни было, но вел себя он странно.

— На иных погостах из-за оград к могилкам не подойти. Черт-те что сооружают! Есть такие… с причудами. Похоронят какого — родня и тащит на ограду даже медные трубы, а то и самую что ни на есть дорогую бронзу. Сооружают помпезные ограды. Зачем? От избытка денег, можно так сказать.

Градов замолчал. Но скоро мысль его в другую сторону скакнула без видимой связи.

— Однажды нашей батарее нужно было переправиться через реку. По первозимью было дело. Решили по молодому льду волоком на бревнах перетащить орудия. Местность хоть и лесная, но некогда нам было брусья строгать — спешили новый плацдарм занять. И что ты думаешь?.. Неподалеку хата стояла. Глядим, женщина подошла, хозяйка, значит. «Хата моя, — говорит, — разбирайте ее, хлопцы, проживу как-нибудь…» Не пожалела жилья для общего дела. Так вот, скоро переправились мы на тот берег, погнали фрицев. А плохо пришлось бы, задержись мы с пушками возле хаты.

— К чему это вспомнил?

— А к тому, дружба, что Агриппине Дмитриевне не следует жалеть своего… имущества. Уезжать надо, переправиться на другой берег… Нельзя ли побыстрей?

Догадлив Николай Васильевич!

— Я уж пообещал увезти ее от вас, — невольно признался я.

— Это твое дело, — ответил он. — Я говорю, нельзя ли сейчас ходу прибавить?

— Не иначе к какому-то кургану торопишь, на ловлю браконьеров истории?

— Там посмотрим…

Он смолил самокрутку за самокруткой.

Не зная, ради чего такая спешка, и не желая попасть в аварию, порой я сбавлял газ. Но Градов тут же начинал понукать:

— А ну-ка! Ну, дружба! Давай на всю железку. Уже недалеко…

Курган, к которому мы подскочили, высился в нескольких десятках метров в стороне от дороги. Возле него росло огромное дерево, освещаемое огнем костра: неужели и тут Купалу отмечают?.. Но что это?! Добрая половина дерева, будто отщепленная гигантским топором, лежала на земле, прикрывая какую-то бесформенную массу, похожую на груду металлолома. Почувствовался терпкий запах горевшей ветоши и краски, отдаленно напоминавший запах догоравших после боя танков.

Николай Васильевич коршуном налетел на людей, собравшихся у костра.

— Эт-то как понимать?! — Он положил руку на свою голову. — А дерево-то, это ж ясень!

Навстречу ему шагнул мужчина в милицейской форме.

— Привет Курганному капитану!

— А где те? Те, которые…

Милиционер неопределенно махнул рукой в сторону:

— Там… Сгорели. Думаем, опознаете. Может, ваши люди.

— Сюда я никого не посылал, — сбавил тон Градов.

— В таком разе извините, — ответил милиционер. — А все же, Николай Васильевич, осмотрите место происшествия.

Градов не тронулся с места, поглядывая то на уцелевшую половину дерева, то на поваленную часть его.

— Кто ж тебя так разделал, падуб[2] мой старинный? Светлиночка моя!

Вид внезапной смерти какого бы ни было человека всегда потрясает, сметает все иные мысли и чувства, ввергая в пучину душевной боли и скорби. И даже если умирает совсем незнакомый, вид его вызывает протест и напоминает, что и тебя ждет роковой рубеж… Эта мысль придавила меня. Люди сгорели вместе с автомашиной! А ведь и я приехал сюда на машине, не пешком пришел, к тому ж понукаемый Градовым. Мало ли что могло произойти и со мной, и с ним, этим Курганным капитаном…

И что же он? Градов, что баба, причитает по какому-то дереву. Ему совсем не жаль людей!.. Меня возмутили и те, которые равнодушно сидели у костра, не успокоил и рассудительный тон милиционера, отозвавшегося на голос Градова:

— Жаль, конечно, падуб знатный.

— Извини, но я лучше думал о тебе! — дерзко бросил я Градову, затем в сторону милиционера: — И вы, нечего сказать, хороши!

Милиционер, поправив на голове форменную фуражку, даже привстал на цыпочки:

— А вы, собственно, кто будете?

— Гражданин и… человек.

— Это понятно. Нас интересует ваша личность. Или какое имеете отношение к потерпевшим?

— Старшина! — окликнул его Градов. — Оставьте в покое этого гражданина. Он и без вас порядком устал. Скажите лучше, по какой надобности ясенек жжете? Его, возможно, поднять бы…

— Э-э, Николай Васильевич! — резко махнув рукой, возразил старшина. Он сдернул с головы фуражку, ладонью провел по коротким ершистым волосам, повернулся к костру так, что я увидел его лицо — крупное и волевое, с розовеющим, пересекающим наискось высокий лоб недавним шрамом. — Степень опасности была одинакова для погибших людей и дерева… Да только… От вашего падуба хоть половина осталась, которая жить будет и нас с вами переживет. А вот… зачем в грозу под дерево машину ставить? Разве можно так?! Молния — в ясень, а в баке машины — бензин, так что и выскочить не успели. Были бы в открытой степи, не ударило бы, поскольку машина в резину обута… — Старшина надел на голову фуражку: — Нельзя так.

Градов нацепил на нос очки.

— Исто-ория… И спросить не с кого!

— Молнию под суд не отдашь, — утвердительно кивнул старшина. Его лицо сразу обрело озабоченность. — Что было в машине, все погорело. Никакого документа. И лица не распознать… Правда, номерной знак сохранился. Да еще у того, который за пассажира ехал, на груди орден Красной Звезды.

— Так-так-так, — совсем успокоился Дружба и принялся размышлять: — Стало быть, по номерному знаку можно и владельца машины установить. А на всяком ордене тоже номер имеется! Вещи эти весьма существенные в данной ситуации, очень говорящие. У каждой — своя история… Однако посмотрим, пойдемте.

У меня не хватило сил идти к сгоревшей машине. Я представил себе человека с тем орденом: солдат он или офицер, в пропитанной потом гимнастерке, в изношенных до крайности кирзовых сапогах, в выгоревшей пилотке, лихо сдвинутой набок, — фронтовик. Возможно, партизан, один из тех, кто воевал, как Ястребок, в этой степи?

Кем бы ни был сгоревший в машине человек, но он имел боевой орден, значит, прошел сквозь огонь войны. Там он мог презирать опасность, там это было необходимостью. А тут такая роковая неосмотрительность! Я, к примеру, не шарахнулся в сторону от дороги, когда меня настигла гроза. Правда, мне не пришло на ум, что баллоны на колесах моей машины составляют надежную изоляцию во время грозы. Скорее, дала знать о себе фронтовая привычка не бегать, когда вокруг рвутся снаряды или бомбы.

На память пришел случай, происшедший в самом начале войны.

Совершая марш к боевым позициям, наша часть на короткое время сосредоточилась в лесу, ожидая, когда подтянутся тылы. Я получил приказ занять пост на тригонометрической вышке, чтобы наблюдать «за воздухом». Вскоре на горизонте появились вражеские самолеты. Только я успел доложить о том по телефону в штаб, как немецкие пикировщики один за другим устремились к высоте, хотя, кроме меня, тут не было ни одной цели.

«Сейчас будут бомбить меня», — доложил я начальнику штаба. «Сколько самолетов?» — «Девятка». — «Хорошо, мы их встретим». — «А мне что делать?» — «Продолжать наблюдение».

«Э-э, не пойдет такое», — подумал я и — кувырком с вышки.

Я отбежал недалеко. Юркнул в какую-то канавку. Когда самолеты, высыпав бомбы, улетели, тригонометрической вышки как не бывало. Нельзя было находиться на ней. А эти двое сунулись с машиной к кургану, да еще и под высоченный ясень… Потом я рассказал о случившемся со мной на вышке начальнику штаба, он даже посмеялся: «Молодцом, сообразил!» — «Но вы же приказали продолжать наблюдение!» — «Но не сидеть на вышке!.. Во всякой ситуации нельзя терять голову. Соображать надо. Опыта у тебя не было. Теперь, считай, появился…»

Я мог допустить, что человек, сидящий за рулем сгоревшей машины, не успел по молодости своей набраться опыта, потерял голову, выруливая в грозу к ясеню у кургана. Однако что же тот, с боевым орденом, по какой причине утратил способность по-фронтовому соображать?

И вообще, кто они, эти трагически погибшие люди, в особенности тот, с орденом? Почему оказался под Херсоном, зачем, судя по номерному знаку машины, заехал так далеко от места, где проживал?.. Может, потому, что привело и меня сюда, в эту легендарную степь?! Если он человек нашего с Градовым возраста, даже и постарше, то, возможно, подобно мне, хотел соприкоснуться собственной памятью с памятью проживающих здесь людей, чтобы воскресить события, не пережитые его сыном или внуком, которым мог быть тот же водитель автомобиля и в понятии которого война прошла давным-давно, а для него, фронтовика, будто вчера. Быть может, этот почтенный орденоносец — мой старый боевой товарищ, — находясь в кругу своей семьи, по вечерам светло улыбался, радовался жизни того же сына или внука, а потом по ночам мучился бессонницей, вновь и вновь размышляя о соратниках по оружию, сложивших голову в военные грозы. Не потому ли и ехал сюда, чтобы вместе с сыном или внуком возложить венок на какую-нибудь старую могилу, гордо печалясь о тех, кто стоял насмерть в гражданскую и Великую Отечественную войны во имя блага нынешнего поколения?

Кто же они?.. Человек — не иголка в стоге сена. Остап Оверченко нашелся спустя многие годы, после того как пропал без вести. Марина Остаповна, чтобы узнать о нем, выдержала трудное время. А тут легко идти по следам случившейся трагедии. Не составляло особого труда установить личность водителя. С должной оперативностью это сделали сотрудники автоинспекции. Оказалось, автомашина «Волга» принадлежала Алексею Феофановичу Причастнову, которого ожидала Агриппина Дмитриевна.

Эту женщину постигло двойное горе, потому что в машине «от загорания после попадания молнии в рядом стоящее дерево» (выдержка из милицейского акта) погиб и Колосков Дмитрий Ираклиевич… Ее отчим, которому она обязана жизнью…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мне, прошедшему дороги не только одной Великой Отечественной войны, всегда интересен человек в его взаимодействии с обществом, в конфликте с самим собой, с товарищем, другом, знакомым и даже с первым встречным, с благородным чувством к месту, где он родился и куда вернулся доживать свое; не менее важны его душевные качества, моральные ценности, которыми он обладает или должен обладать. Только уже поэтому, войдя в соприкосновение с Николаем Васильевичем Градовым, Агриппиной Дмитриевной и с постигшим ее горем, с другими их близкими и родными людьми, я увидел не один тот жизненный материал, обладателем которого они стали, но и образовал свой поиск того, о чем порознь друг от друга никто из них не знал.

Николай Васильевич Градов и Дмитрий Ираклиевич Колосков не встречались на войне. Дружбе не пришлось встретиться и с Дусей. Но, право, какая разница, кто сделал больше, кто меньше?.. Выходя за пределы сделанного ими, должен сказать: каждый в войну поступал в меру своих сил и возможностей — девочка или старуха, посылающие на фронт связанные слабыми руками варежки, кисет для махорки, или сам рядовой боец, сумевший сразить хоть одного фашиста. Изо всего, даже самого малого и самого разного, составлялось противодействие врагу, и подчас немалой ценой. Потому каждая секунда войны прибавляла морщин и седины у всех людей.

— Одни закрывали своим телом амбразуру, чтобы обеспечить продвижение вперед целого батальона, — любил говорить Градов. — И нынче иные идут наперекор стихии, чтобы подать руку помощи терпящему бедствие. Другие приносят лекарство немощному старику — ветерану войны. Многие каждый день просто делают добро своему соседу — советом или теплым вниманием.

Точно так было и со мной.

На разные голоса журчат родники, вырываясь из недр земли к свету. По-своему говорили добываемые мною документы о людях, которых не стало в войну, близких по родству и духу моим новым друзьям, появлялись на свет, вливаясь в реку по имени Факт. Так было!

Из наградного листа на подполковника медицинской службы Колоскова Дмитрия Ираклиевича

«…Являлся участником Сопротивления, оказывал всяческую помощь содержащимся в концентрационном лагере советским военнопленным, тем самым облегчал нечеловеческие условия их содержания там.

Дмитрий Ираклиевич сумел обеспечить несколько побегов из фашистского плена рядовых бойцов и командиров Советской Армии. В ходе судебного процесса по делу о предательстве и преступной деятельности бывшего военнослужащего Красной Армии Шкреда Теодора Карловича, занимавшего в концлагере пост капо — надзирателя — под именем Шеремета Тимофея Кирилловича, установлено:

военный преступник Шкред Т. К. (он же Шеремет Т. К.) систематически склонял Колоскова Д. И. к службе немецким фашистам, вел за последним постоянную слежку, поставил под угрозу срыва первую его попытку к побегу.

Материалами судебного следствия, а также свидетельскими показаниями доказано:

Колосков Дмитрий Ираклиевич, находясь в фашистском плену, ничем себя не скомпрометировал как гражданин Советского Союза. Успешно осуществив свою новую попытку к побегу, тов. Колосков Д. И. сумел спасти от смерти месячного ребенка, дочь погибшей в плену партизанки — врача Гончаренко Евдокии Сидоровны.

За проявленное мужество Колосков Дмитрий Ираклиевич представляется к правительственной награде — ордену Красной Звезды».

Из газетных сообщений послевоенных лет

«За смелые и решительные действия при задержании опасного преступника лейтенант милиции Виктор Улитин Указом Президиума Верховного Совета РСФСР награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

В тот день лейтенант В. Улитин зашел в больницу по служебным делам и вдруг услышал крик о помощи. Произошло невероятное: во время приема опасный преступник напал на врача Дмитрия Ираклиевича Колоскова.

Улитин устремился вдогонку за убегавшим преступником и вскоре настиг его. В завязавшейся схватке лейтенант был ранен, но сумел задержать преступника, которым оказался некий Т. К. Шкред (он же изменник Родины в военное время Т. К. Шеремет)».

Из донесения обер-лейтенанта Вилли Хофнера в штаб абвера

«Личность перебежчика, советского морского офицера Шкреда Теодора Карловича, не вызывает сомнений.

Отец перебежчика Карл Шкред — австриец по происхождению, по профессии — авантюрист, космополит по убеждению.

В 1915 году Карл Шкред находился в рядах польских легионеров Пилсудского, участвуя в боях против России. Спустя три года оказался в рядах Украинской Галицкой Армии (УГА), после поражения которой переходит на сторону Красной Украинской Галицкой Армии (КУГА). Цель перехода: предать полк и таким образом получить от белополяков отпущение грехов. Однако, прежде чем осуществить эту цель, попадает в плен к пилсудчикам и находится под угрозой расстрела. Лично Пилсудский решил простить ему измену, чтобы устроить его в штаб Петлюры как резидента своей разведки.

Некоторое время Карл Шкред пользовался доверием Петлюры, но был разоблачен и предан казни. Все это не могло не повлиять на биографию сына.

Теодор Шкред — сын Карла Шкреда — пригоден для службы Великой Германии».

Из дневника Д. И. Колоскова

«В детстве я слышал от взрослых, что есть на свете Синяя птица. Не то чтобы она была редкой птицей, однако люди почти не видят ее. Синяя птица даже гнездо свое вьет в недоступных местах: под колесами водяных мельниц, в скалах под водопадами…

Мои родители жили в Таджикистане. Отец врачевал темный люд. Отца очень любили. Многих он спас от опасных болезней, и говорили люди, что он видел Синюю птицу, верили ему. Ходило поверье: тому, кто повидает эту птицу, всю жизнь будет сопутствовать удача, как и тому, кому повезет общаться с этим счастливчиком.

Я не забыл ту таджикскую притчу. И сам в концлагере увидел Синюю птицу… во сне. Большая она или маленькая, не мог вспомнить. Но чувствовал — красивая и юркая. Она подлетела ко мне, далась в руки и сказала человеческим голосом: «Вставай, доктор!» Я открыл глаза, к своему изумлению, увидел перед собой капо Шеремета. Странно: капо и Синяя птица! Что между ними общего?.. Этот человек ужасен. Он злее самого начальника лагеря Августа Кнака: хитер, пронырлив, жесток. И всюду поспевает. Словно зверь носится капо по лагерным баракам. Он безжалостен в обращении с пленными. И приходит в ярость, когда кто-нибудь из местных жителей приближается к строю наших несчастных людей, гонимых под конвоем на разные работы.

Мне сравнительно с другими военнопленными жилось несколько лучше. Однажды Август Кнак, будучи пьяным, упал с крыльца дома, в котором жил, и разбил голову. Я оказал ему первую медицинскую помощь, так как поблизости не было немецких врачей. Кнак распорядился перевести меня на постоянную работу в так называемый лагерный лазарет. Мне отвели отдельную конуру, приказав быть всегда наготове. И питание выделили особое. Но я не съедал всего, делился с больными. Не мог иначе, ведь больных здесь кормили месивом, которое никак нельзя назвать человеческой пищей. Обычно его приготовляли из картофельных очисток.

Однажды я сделал замечание повару: надо бы помыть очистки, больные ведь и без того страдают желудками. В это время вошел на кухню капо Шеремет. Побагровев от злости, он вырвал из моих рук ведро с грязными очистками и вывалил их в котел…

Итак, капо разбудил меня, хотя время было позднее, перевалило далеко за полночь.

— Док, сейчас доставят важную птицу — беременную партизанку. Помоги разбрюхатиться ей, и чтоб в живых осталась. Непременно! Господин Кнак сказал: головой ответишь, если умрет.

Внезапные побудки были нередки. Меня будили, чтобы привести в чувство настолько изувеченных людей, что, глядя на них, я не знал, что делать, сам едва не терял сознание.

На этот раз капо был в настроении. На лице его как бы было написано, что я должен что-то сделать очень важное и очень нужное не столько для Кнака, сколько для него, Шеремета. Он говорил с этаким одесским акцентом:

— Слухай, док! Тебе не приходилось бывать в Одессе?.. Нет!.. Значит, не видал ты настоящих каштанов. И не повидаешь. Не разделить тебе со мной жареных каштанов. Не поделюсь с тобой, если витащу какие из огня. А то, что я их витащу, это точно, как пить дать, дохтур… Вот что, детка! За байстрюка, которого виродит эта особа, не несешь никакой ответственности. Благословляю — придави его. Безразлично, какого бы пола он ни был. Но саму особь! Семь шкур с тебя…

С партизанами здесь не церемонились. Их подвергали страшным пыткам и, удавалось ли выведать какие важные сведения или не добивались того, после уничтожали. Так зачем же бороться за жизнь какой-то очередной жертвы, если ей не суждено остаться в живых?

— Не могу, капо, сердце свое не вставлю ей, — ответил я. — Видишь, я сам болен.

— Не зарывайся, дохтур! — взревел он, но вскоре успокоился, даже повел разговор с необъяснимой почтительностью ко мне: — Прошу вас, док! Можете вставить ей мое сердце. Эту женщину надо спасти во что бы то ни стало. Это… подруга моей жены…

По нему было видно — говорит правду. Что-то в этом ужасном человеке словно сломалось, столь откровенным он еще не был.

— Я очень любил свою жену. Но перед самой войной мы расстались. Моя Регина с малюткой дочкой уехала к своим родным. О, моя Регина!.. Я сходил с ума. Разыскал Регину, когда уже началась война. Я дезертировал с флота, тайком добрался до дома ее родителей, но их там уже не застал: фронт приближался к селу и они ушли. Не иначе сам господь послал мне удачу. Я разыскал их в пути… Мать Регины — немка. Она, как бы сказать, сагитировала свою дочь выйти за меня замуж, потому что я тоже немец. Казалось, я уговорю их начать новую жизнь. Войска Гитлера продолжали победное наступление. Однако Марта Густавовна не так, как я полагал, встретила меня. И Регина прокляла меня как самое последнее ничтожество. А старик Авель Стенович выстрелил в меня из охотничьего ружья. Хорошо, что ружье было заряжено мелкой дробью. Но он посек мне всю грудь. Что оставалось делать?.. Короче, доктор, я застрелил их. Всех, кроме дочери… Не поднялась рука… Ей тогда и двух годков не было… Там-то мне и встретилась какая-то женщина. Я сказал, что послан советскими властями привести приговор в исполнение, и попросил приютить девочку, ни в чем не повинное дитя. В тот же день перешел линию фронта. Впрочем, какая там была линия…

Он говорил о непостижимо страшном. Но я теперь не боялся его.

— Отвечать тебе придется…

Он стукнул кулаком по столу:

— Ну, кретин, полегче!.. Открылся тебе потому, что ты в моих лапах.

Кто же он? Подлец… негодяй отпетый… изощренный садист — это давно мне известно. Изменник Родины! А была ли она у него?.. Я весь оцепенел. У меня не нашлось таких слов, чтобы достойно ответить ему.

Он же вдруг схватил меня за руки, оглянулся на дверь, точно хотел убедиться, нет ли там кого из тех, которых он и сам боялся?

— У меня есть кое-какие планы, — продолжал капо тихо, но решительно. — Эта женщина — подруга моей жены Дуся Гончаренко. Когда-то я спас ее в море. И теперь она должна… Она ранена при перестрелке. Ты спасешь ее, иначе…

— Скажи, капо, зачем тебе ее жизнь?

— Во имя Регины, которая была красивее самой красоты… Во имя ее памяти… Разве тебе хорошо здесь? Ну так я помогу: уйдешь вместе с ней. Поверь, не вру… Христом богом молю!..

Сказано, чужая душа — потемки. Но разве бог не посылал прозрение Иуде?

Капо Шеремет дрожал как в лихорадке:

— Идемте, доктор! — потянул он меня к выходу. — Идемте скорее, пока Кнак ничего не знает…

Он тронул меня: может, совесть заговорила в нем, высокий порыв души человеческой возник в нем, уж коль он вспомнил о своем долге, долге памяти перед той, которую убил своей рукой и теперь терзается сердечной болью?

— Хорошо, пойдемте, капо Шеремет, — невольно, восприняв его боль, как свою, согласился я.

Он остановился на пороге.

— Кой черт Шеремет!.. Я — Шкред. Теодор Карлович Шкред. Уж если хотите, чтоб до конца быть откровенным… Когда она придет в сознание, непременно скажите: Теодор Карлович Шкред второй раз спасает ее. И вообще… надо бояться Клыка.

Клык — это кличка начальника лагеря Кнака, которой наделили его заключенные.

Гауптман Кнак, сердясь или радуясь, всегда осклаблялся, отчего из-под верхней губы показывался длинный, желтый от курения боковой зуб резец, точно волчий клык. Знал или нет об этой кличке сам фашист, но капо Шеремет жестоко наказывал всякого, кто осмеливался произнести ее. Одного из таких подвесил за ноги, бил носком сапога, пока у того не осталось ни одного зуба. А тут сам произнес! Отчего бы?.. Или попал в немилость к начальству?.. Что бы ни было, но во мне проснулось профессиональное чувство, которое возникает у врача, идущего оказывать помощь больному, то чувство, которое заставляет отрешиться от всего постороннего и забыть все неприятности, как бы заключая негласный союз с потерпевшим совместно бороться за его жизнь.

— Хорошо. Мы с ней вдвоем постараемся.

Шеремет крепко пожал мне руку, пожелал всех благ.

Больная встретила меня широко раскрытыми, испуганными глазами, будто увидела во мне свою предрешенность. При скудном свете горящей плошки лицо ее выглядело серым. И я почувствовал себя в неопределенном положении: зачем пришел?.. Люди с таким взглядом, как у этой женщины, в помощи не нуждаются. Что за игру затеял со мной Шеремет?

— Как ваше самочувствие, милая? — все же, побужденный чисто врачебной привычкой так обращаться к больным, спросил я. И удивился своему голосу. Наверное, даже покраснел, потому что еще ничего не понимал. И, лишь услышав ее стон, приказал себе: «Хорошо подумай, доктор! Чего хочет капо? И кто она?»

…Какую прелестную девочку пришлось мне принять! Тихая, спокойная. С первым глотком воздуха она будто поняла, что появилась на свет в очень страшном месте, что мать ее в опасности, вокруг — враги, поэтому нельзя подавать лишнего звука, лишь пускала из чуть приоткрытого рта пузырчики да причмокивала губками, когда просила грудь. И кормилась молча, но с большим прилежанием… Даже натрудила себе мозольчик на нижней губке.

Я посматривал на нее и думал: «Должно быть, умница вырастет из нее». И чувствовал в душе боль: прожил с женой немало лет, а детей не было. Тогда у меня и созрело решение: спасти ребенка, несмотря ни на что!

Капо несколько раз порывался пройти к ней за ширму, но я не разрешал, ссылаясь на то, что больную еще нельзя беспокоить, и он послушно удалялся.

Молодая мать пугалась его гулких шагов, даже теряла сознание… А может, притворялась?

Я не верил, что капо искрение хочет спасти ей жизнь. И в то же время… Здесь рожали и другие женщины. Они рожали прямо в бараках, умирали там, не получая медицинской помощи. А вот к Евдокии Гончаренко такое необычное внимание: отдельный закуток, и медикаменты, доставляемые капо Шереметом по первому моему требованию, и перевязочные материалы, да и я сам постоянно интересовался состоянием ее здоровья… Она врач. Помогла ли она кому здесь?.. А может, она подставное лицо? Но ножевая рана в боку? Не месть ли это ей за предательство? Почему она тогда страшится встреч с капо? Сомнения грызли меня… В лагере находилось много больных. Они нуждались в моей помощи. Однако меня, как бывало, уже не посылали к ним. На мой вопрос, почему так, капо сказал, что за все в ответе он один.

Шеремет, казалось, втянул меня в негласный сговор с ним. Если так, то с какой целью? Не боится даже Кнака, о чем в самом начале история с Гончаренко предупредил меня.

— А что же Кнак? — спросил я.

— О, появился кое-кто повыше Клыка! — хитро подмигнул капо. — Жизнь Дусеньки перестала быть в его зависимости.

— А в чьей же?

— Помолчи, док. Мы еще разделим с тобой каштаны в прекрасной Одессе…

Я начал понимать, что моей подопечной интересуется кто-то вне лагеря, во власти которого, вероятно, находится и тот же гауптман Кнак; быть может, и Шкред успел выйти из его подчинения?!

К тому времени Гончаренко успела привыкнуть ко мне. Я даже как-то намекнул ей о возможности нашего побега, как только она окончательно станет на ноги. Потому и передал ей последний разговор с капо.

— Я знаю, гестапо намерено завербовать меня, — призналась Дуся. — Такой разговор уже состоялся перед тем, как мне оказаться здесь. Но ничего у них не выйдет, пусть я умру от самых тяжких пыток. Жаль вот малютку. Не следовало ее рожать.

— Что же делать? — растерялся я.

— Постарайтесь сохранить ей жизнь, — в полном сознании и с проникновенным спокойствием рассудила она. — Когда меня уведут отсюда, то я уже не вернусь. Но победа наша близка. И я вам верю. Я дам вам адрес, по которому вы явитесь вместе с моей малюткой, если вам удастся бежать. Не бойтесь, там надежные люди.

— А если их уже схватили, как и вас? — усомнился я.

— В таком случае вам терять нечего.

— Даю вам слово!

Большего я не мог обещать.

Шли дня. Однажды я застал за ширмой капо Шеремета. В руках его был золотой портсигар.

Подав мне знак молчать, капо открыл портсигар, передал его Гончаренко.

— Взгляни, Дусенька, на фото. Это она, моя Регинушка. Видишь, я не расстаюсь с ней!.. О, я трижды проклял всех коммунистов! Они обвинили Марту Густавовну и Авеля Стеновича в измене Родине. С ними вместе расстреляли и Регинушку… Расстреляли мою любовь!

Будто набросив на лицо маску, Шеремет стал неузнаваемым. Боже мой, что же это за человек?! Я знал о его изуверствах, а тут он взял на вооружение еще обман и коварство!

Ранее я рассказал Дусе о том, что было мне известно из откровения капо о гибели ее подруги и родителей. Только потому, пристально и строго посмотрев на фотографию, Гончаренко глянула и на меня: мол, где же правда?

Я замотал головой.

Закат пламенел в зарешеченном окне. И лицо Дуси зарозовело не то от солнечных лучей, не то оттого, что, замотав головой, я подал ей знак не верить Шеремету. Губы ее заметно вздрагивали.

— Регинушка! — наконец всхлипнула Гончаренко. — Купавушка наша…

От волнения я затоптался на месте.

— Не топайте, док! — прикрикнул капо. — Из вас бы никогда не вышел порядочный моряк… Даже при ловле раков вредна несдержанность.

— Но я здесь отвечаю за жизнь больной! — вскипел я, забыв о том, что нахожусь не в больнице, а в концлагере.

— Зачем вы так, Теодор Карлович? — спросила его Гончаренко с тихим упреком, будто пожурила близкого человека.

И точно вырвалась из моих рук Синяя птица. И даже «умницу» вдруг будто подменили: девочка громко вскрикнула, а мать повернулась к ней:

— Успокойся, маленькая. Сейчас будем кушать.

Все во мне стало вверх тормашками. Возникла догадка: вряд ли Шкред самолично расстрелял свою жену, не причастна ли к тому страшному событию и Гончаренко, как третье лицо в извечном любовном треугольнике?

О чем они говорили перед моим появлением?

Я бросил на нее вопрошающий взгляд. Но она лишь мягко и доверчиво улыбнулась капо, давая понять, что стесняется кормить ребенка при нем.

— Нам надо торопиться на капитанский мостик, док! — сказал он, поворачивая меня к двери. — Поспешим!

— Но зачем, капо?

— Не наводи на меня тоску, — ответил он. — Топай потихонечку в кубрик. Сегодня тут обойдутся без тебя. — И тоном строгого приказа добавил, когда мы вышли: — При мне не являться к ней! Чтоб и духу твоего не было… Понял, док?

В тягостном раздумье я побрел к своей конуре.

Он продолжал снабжать Гончаренко хорошими продуктами. Их было в изобилии, и она просила меня передавать хотя бы частицу заключенным. Но не таился ли и в этом какой подвох?

Прошло еще немного времени. Гончаренко совсем поднялась на ноги. Зажила рана в боку. Лицо Дуси сияло здоровым материнством. И не подумаешь, что все происходило в концлагере.

Однажды под вечер они, капо и Дуся, зашли в мою конурку. Гончаренко была в приличной одежде. С виду казалось, что она собралась вместе со Шкредом совершить увеселительную прогулку. Капо передал мне из рук в руки ребенка и с небывалой деликатностью сказал:

— Дорогой док, мы просим часок-другой провести в обществе этого прелестного существа. Без тоски, пожалуйста.

Сердце мое упало.

— Возьмите на всякий случай и бутылочку с моим молочком, — сказала Гончаренко, выводя меня из оцепенения. — Если загуляемся, покормите Пиночку.

Меня поразило внешнее спокойствие молодой женщины. И, лишь перехватив ее взгляд, увидя расширившиеся зрачки, заметил ее изнурительную душевную боль.

— Агриппиночку, — дополнила она. — Это имя моей мамочки. Она умерла, когда я была совсем еще маленькой. И я так назвала мою девочку. После войны приезжайте к нам в Херсон. Помните, я говорила о своей бабушке, живет на Суворовской в двадцатом доме…

Дорогая моя девочка!

Не вернулась твоя мать ни через часок или другой, не вернулась к ночи, не пришла и к утру. Не появилась и на следующий день. Ты повела себя, право, как самая настоящая умница: не кричала, не плакала, а лишь пускала пузыри, не издала ни одного неосторожного звука. И тебя никто не обнаружил, даже капо Шеремет, придя за тобой.

Твоя мать была неплохим хирургом, в чем я лично убедился, кажется, на второй или третий день после твоего появления на свет. Самый обыкновенный фурункул вскочил у меня на спине. Требовалась несложная операция: вскрыть гнойник — и вся недолга. Но проделать это на себе не хватает рук. Не совсем еще оправившаяся после нелегких родов, с тяжелой раной в боку, твоя мать пришла мне на помощь. «Позвольте», — попросила она. «Но вы же не в состоянии еще стоять на ногах», — возразил я. И твоя мать сказала, что для этого не надо быть на ногах. Попросила скальпель. Легким взмахом руки она вскрыла больное место: «Вот и все!» Не вставая с постели, она произвела операцию с таким мастерством, что невольно подумалось: «Хирург отменный, с немалой практикой, хоть еще и молода».

Откуда такая практика? Впрочем, шла война. «Материала» предостаточно… Я спросил, где она воевала и как оказалась в плену. Но она пришла в шоковое состояние. Или сдали нервы или, быть может, притворилась… Тогда не доверяли люди друг другу. Ведь находились среди нас людишки — предательские душонки. Откуда брались? Трудно сказать. Может быть, спасовали, когда на горло внезапно наступил фашистский сапог. Может, давно были мечены гитлеровской разведкой… У иных родовая злоба на Советскую власть. Потому меня не оставляло ощущение, будто из каждого уголка, за каждым моим шагом следят чьи-то настороженные глаза. Это чувство обострилось, когда капо Шеремет вдруг появился, в моей конурке, одетый в форму немецкого офицера, и потребовал тебя, моя девочка, а я заявил, что ты умерла… от голода. В этом была доля правды: маминого молочка было в обрез, а ты не хотела принимать подслащенную водичку, и в тебе едва теплилась жизнь…

Шеремет мельком взглянул на тебя.

— Сейчас же на помойку!

— Она только что перестала дышать. Не принимай на душу лишнего греха. И меня не вводи… Пусть полежит, как положено, два часа. Прошу, капо! — взмолился я. — Уступи врачебной этике хоть раз.

Он оглушил меня хохотом:

— Кой черт капо?! Не сходи с ума, док!.. Был капо, да всплыл сотрудник абвера! — Он хлопнул себя по погону: — Не видишь, что ли?! И ты молодец, док! И я тоже!.. В общем, мы оба ладно сработали! Мне есть за что уступить тебе, даже угостить… Могу и расцеловать! О милый док…

Ужасная догадка, что я стал невольным предателем, сразила меня. Ему ничего не стоило схватить меня в обнимку. Он дохнул мне прямо в лицо. Как ни странно, смрад алкогольного перегара вернул мне силы.

— Она пошла к вам на службу?

— Уймись, док!.. Нет нашей с тобой вины в том, что произошло с милой подружкой моей любимой женушки. Всяк, отказав нам служить верой и правдой, подлежит… Понял, док, у нас есть основание помянуть ее коммунистическую душонку!.. Ну и за упокой души младенца… Угостимся.

Раскрыв портфель, с которым пришел, Шеремет выставил на стол бутылку с коньяком.

— Пьем, док! Наш фюрер не забудет и тебя…

Не дожидаясь меня, он выпил прямо из горлышка всю бутылку. Я не знал, что сделать с собой. Хмель заметно ударил ему в голову, все более развязывая язык.

— Помнишь, док, ее разговорчик про любимую бабушку? — Прищуря помутневшие глаза, не без лукавства Шеремет погрозил мне пальцем: — Навели мы справочку… Б-был в Х-херсоне домик д-двадцать… на С-суво-ровскай. Н-но теперь ни д-домика, н-ни б-бабушки… Б-большевички с-сами с с-самолетика р-разбомбили…

Все дни до появления Шеремета я мучительно думал: ни о какой бабушке своей Гончаренко не говорила мне ранее, зачем же ей понадобилось сообщать на прощание какой-то херсонский адрес? В конце концов пришел к выводу, что именно в то место я должен доставить ее ребенка. Легко сказать? Но как нелегко исполнить! Даже если мне и выпадет удача убежать из лагеря, то смогу ли я осилить далекий путь с грудным младенцем на руках, к тому ж в тылу врага? Прежде меня сто раз схватят…

— Стоп, стоп, док! — внезапно воскликнул Шеремет, будто и не был во хмелю. — К черту город Херсон! — Он хитро уставился на меня: — Надо пошарить здесь, в нашем ближайшем городке. И какие же мы с тобой отпетые дураки!

Он осветил мой рассудок, не понимая того.

— Правда, какой я дурак! — вырвалось у меня вместе с появившейся колкой мыслью — отчего я сам не догадался: это же адрес, о котором дала знать Дуся на случай своей смерти, где находятся ее надежные люди.

— Сей миг, док, надо проверить! — решительно сказал Шеремет, направляясь к двери.

— Куда, ведь ночь… — попытался я придержать его. — Подожди до утра, протрезвись.

— Нет, нет, док!

Он был уже у самой двери, как в моих ушах, будто наяву, прозвучал голос твоей матери, моя девочка: «Вам терять нечего!» Еще мгновение, и предатель уйдет. Я никогда ни с кем не дрался, тем более не убивал. А тут мне хватило того самого мгновения, упусти я которое, Шеремет оказался бы в недосягаемости, чтобы свершить очередное зло.

Я схватил со стола пустую бутылку, успел ударить его в самое темя. Потом еще несколько раз, пока он не свалился с ног.

Далее все пошло будто по заранее разработанному плану. И нам с тобой, Пиночка, сопутствовала удача почти на каждом шагу. Будь благословенна память твоей родной мамы! Она как бы наставляла меня, что делать.

Сняв с Шеремета форменную одежду, я переоделся в нее. В моей каморке, под кроватью, был ящик из-под фруктов, которым «вознаградил» меня «за усердие» сам капо, для хранения моих скромных пожитков. По бокам и в крышке его были просверлены дырки, чтобы не портились фрукты. И твое, моя крошка, немощное тельце я поместил в него. Никакое удушье не грозило тебе.

Вот так, с ящиком, в котором ты находилась, я направился к вахте. Только бы на пути нас никто не встретил! И Шеремет… Я постарался успокоить себя: если я не убил предателя, то вряд ли он скоро придет в сознание!

…Помню, рано утром, по холодку, я повел тебя, нашу умницу, в школу — в первый класс. В твоей сумке находился букварь, который ты прочитала уже несколько раз от начала до конца. Я расчувствовался — это же был первый школьный день!.. Вспомнил твою мать и по дороге стал рассказывать о том, как одна маленькая девочка и большой взрослый дядя удирали из фашистского плена. Даже не верится, как им повезло!.. Я говорил тебе, что тому дяде удалось пронести через вахту концлагеря чемодан с маленькой девочкой. При этом дядя говорил страже, что чемодан нельзя открывать, так как в нем трупик ребенка, умершего от неизвестной болезни, и что его необходимо срочно доставить доктору Герману Ботту, квартира которого находилась в городе, мол, для лабораторного клинического исследования.

Фашисты очень боялись заразных болезней. При виде марлевой повязки, прикрывавшей лицо до глаз того дяди в форме немецкого офицера, на вахте сторонились и торопили: «Скорее проходи!»

Разумеется, ни к какому доктору Ботту (был такой, проводил в лагере страшные опыты с пленными) дядя не пошел, а принес чемодан к одной старенькой тетеньке по адресу, известному ему от мамы той девочки, где была партизанская явка. Не вернулся тот дядя за колючую проволоку. Он предупредил старушку о грозящей ей опасности быть разоблаченной в своей принадлежности к партизанам. Старушка, оставив свой дом, привела дяденьку к смелым и добрым людям, у которых нашлось хорошее молочко для маленькой девочки, и она осталась в живых.

И помню, Пиночка, ты пришла домой в слезах: ты рассказала ребятам о той маленькой девочке, которую дядя вынес из фашистского лагеря в ящике, а тебе не поверили. Я сказал, что это истинная правда, и даже назвал фамилию и имя той доброй старушки Надежды Орешкович. «А как звали дядю и девочку?» — спросила ты. Я назвал совсем другие имена; конечно, надо было скрыть от тебя правду о них, зачем тебе преждевременная боль?..

Вот так, без родной матери, началась твоя жизнь. Для всех ты была моей дочерью.

И моя жена Клавдия Поликарповна приняла тебя, как родную. Она сказала: «Как хорошо, что у нас появилась доченька. Право, она настоящая умница!»

Клавдия Поликарповна и тетушка Ирма, моя сестра, очень полюбили тебя, но, к сожалению, слишком баловали; в их слепой любви таился незаметный яд эгоизма. Моя вина в том, что я передоверил им твое воспитание, а сам целиком отдался работе, чтобы прошлое не наступало на пятки…

Но вернусь к тебе. Впрямь, ты выросла эгоисткой: непростительно жестоко обошлась с Алексеем, еще бессердечней со Свиридом Карповичем. А ничего подобного ты не должна позволять себе, ведь ты дочь партизанки.

Особо винюсь в том, что позволил постоянно быть о тобой сестрице Ирме. Но что с нее можно спросить? Эту бедную женщину ни в чем нельзя обвинить, поскольку больная не может отвечать за те галлюцинации и другое искажение действительности, которые возникают при нарушении мозговой деятельности. Она искренне говорит то, что считает правдой. Но суть в том, что у таких больных правда совсем другая. Отчего с ней так, трудно сказать. Отец говорил, в роду его и материнском ничего подобного не было, но за родовое пра-пра не ручался, Вот и думаю, моя умница, не от нее ли, не от твоего ли общения с ней у тебя такой эгоизм, такая поразительная мания: тебе все обязаны, а ты никому.

Каюсь перед твоей родной мамой за испорченный твой характер, ходит она за мной по пятам с укором, точно моя собственная тень. Так и слышу: «Не сберег ты человека в моей девочке!»

…Вчера приезжал Алексей. Я рассказал ему о тайне твоего рождения, попросил прощения за то, что не сделал этого раньше. Алексей ответил: «Надо сделать все, чтобы разбудить в ней погибшую родную мать».

Алеша предложил мне поехать вместе с ним к тебе как раз на праздник Ивана Купалы, когда девчата пытают судьбу, венки в реку бросают…

Алешенька обещал спасти тебя. Дай вам бог, покажись вам Синяя птица!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Факты, содержащиеся в дневнике Дмитрия Ираклиевича, были изложены им в ходе судебного разбирательства дела о преступлениях Шкреда (Шеремета) вскоре после его задержания лейтенантом милиции В. Улитиным. Однако саму дневниковую запись врач Колосков произвел спустя некоторое время после суда, накануне своего отъезда с Алексеем Причастновым к Агриппине Дмитриевне Колосковой-Цырулик.

Я ознакомился с этой записью после того, как вместе с Агриппиной Дмитриевной и ее детьми приехал к Колосковым: к жене уже покойного Дмитрия Ираклиевича и его сестре Ирме Ираклиевне, которая когда-то являла собой забавную «подружку» маленькой Пиночки-умницы.

Ознакомился я и с протоколом судебного заседания. Опасный преступник военного времени вынужден был признать, что решил ликвидировать Колоскова как одного из оставшихся в живых свидетелей своего прошлого.

«Председательствующий. Но почему вы решили напасть на врача Колоскова не где-нибудь, а в самом людном месте, откуда почти невозможно скрыться?

Шкред. Проклятье!.. Теперь вам известно: проживаю я в другом городе… Здесь же оказался проездом, на своей машине. В пути стало плохо — забарахлило сердце. Потому и зашел в поликлинику, совсем не подозревая, что встречусь со старым знакомым. И когда эта старая крыса опознала меня…

Председательствующий. Подсудимый, призываю не оскорблять личность потерпевшего!

Шкред. Не все ли равно теперь?! Ну так вот, должен признаться: сожалею, не сумел сработать, постарел, сдал нервишками… И что мне оставалось делать?.. Удалось бы порешить его, то держал бы ответ лишь за одно это. Да и была возможность скрыться, ведь под окном стояла моя машина. Окно было раскрыто, сиганул бы — и поминай, как звали, если бы не подоспел милицейский мусор…

Председательствующий. У вас, потерпевший Колосков, есть вопросы к подсудимому?

Колосков. Нет… Впрочем, могу спросить: как он остался в живых тогда, после моего удара бутылкой по голове в концлагере?

Председательствующий. Отвечайте, подсудимый.

Шкред. До сих пор казнюсь, как это удалось тебе, старой, вонючей крысе, свалить меня! Видать, родился ты под счастливой звездой, иначе не прошел бы через лагерную вахту. Могу сказать: досталось салагам на вахте, после расстреляли предателей. И домик тот нашелся… Да опоздали мы… Может, скажешь, док, как это ловко у тебя получилось?

Председательствующий. Вопрос не по существу».

Преступник по заслугам получил свое, о чем я немедля написал Николаю Васильевичу Градову. Сообщил, что бывший муж его любимой девушки Регины Кочергиной уже второй год сидит за тюремной решеткой и что, как мне стало известно, несмотря на ранее вынесенный приговор, органы продолжают вести дальнейшую работу по расследованию новых, еще не раскрытых полностью преступлений Шкреда.

Градов в свою очередь также часто писал мне. Но это мое письмо разошлось в пути с его весточкой о «житье-бытье» в селе под Херсоном.

Он писал:

«Наступила страда — горячая пора для хлебороба. И наш Свирид Карпович словно обрел крылья… (Безусловно, Николай Васильевич намекал на то, что Свирид Карпович почувствовал душевное равновесие после отъезда из села Агриппины Дмитриевны).

Нелегкое дело — вырастить пшеничку. Но не менее трудно собрать урожай, когда вдруг раскапризничалась погода. Как и в прошлое лето, при твоем приезде к нам, и нынче полились грозовые ливни.

Рад сообщить: Остап Митрофанович Оверченко окончательно пришел в себя. Он вспомнил, как отдубасил меня в детстве. При встречах мы от души смеемся, вспоминая далекое прошлое, иногда не без искренней слезы, былые радости и огорчения. Главное же — Остап даже начал работать.

Работает человек, да еще как!

Когда-то Марина Остаповна училась на курсах комбайнеров. И почти в каждую страду хлеб убирала. Нынче в поле выехала вместе с отцом. Посылаю, дружба, газету. Погляди, с полосы смотрят отец и дочь Оверченко — мастера жатвы. Порадуйся за них.

Светлана Тарасовна Шатайкина избрана секретарем партийной организации колхоза…»

Дальше Градов возносил ее необыкновенные организаторские способности. Я читал и думал: не слишком ли восторженно он отзывается о деятельности этой не совсем понятной мне женщины, устроившейся на работу в селе благодаря протеже всеми там не уважаемой Агриппины Дмитриевны. Едва дочитав письмо, я накатал ему такой ответ:

«Здравствуй, Николай Васильевич!

Твое письмо несомненно искреннее и интересное. Но твоя восторженность относительно способностей нового секретаря парторганизации кажется несерьезной. Получается, что до Светланы Тарасовны в колхозе существовал застой массово-воспитательной и идеологической работы. А что же Свирид Карпович? А где были остальные коммунисты?..»

Но смутное чувство не совсем обоснованной предвзятости к Светлане Тарасовне вдруг остановило меня. Я смял и выбросил в корзину для ненужных бумаг начатое было письмо, тут же принялся писать другое:

«Дорогой мой Дружба!

Очень рад тому, что проводишь отпуск в родном селе.

Скорее заканчивайте уборку и приезжайте вдвоем со Светланой Тарасовной ко мне. Будет у нас о чем поговорить, а может, и разобраться на месте в кое-каких вопросах, особо важных для тебя и меня интересующих.

Очень прошу: не принимай близко к сердцу мое письмо, отправленное тебе вчера. Не показывай его и Светлане Тарасовне. Пусть она не волнуется за судьбу Агриппины Дмитриевны. Не отвлекай пока своего партийного секретаря разбирательством и твоего прошлого, как я понимаю, от более важных дел, в которых она нашла свое призвание.

Передай Светлане Тарасовне мои самые добрые пожелания. Успехов ей на ответственном посту. Сам же будь достойным имени Купавого молодца и почетного звания Курганного капитана. Так держать, Дружба!»

Через несколько дней я получил телеграмму: «Спасибо. Будем так держать, дружба».

Вслед за телеграммой Градова откликнулась и сама Шатайкина. Письмо ее было весьма кратким, как обычно пишет очень занятой человек. Она напомнила, что скоро коллектив сельхозартели намечает отметить день рождения Николая Васильевича Градова. На новом доме, который поставлен на месте разрушенного в войну старого жилья Градовых и в котором теперь размещается детский сад, будет установлена мемориальная доска с обозначением, что здесь родился ветеран Великой Отечественной войны…

Светлана Тарасовна заключала: «Ежели Вы не имеете возможности пожаловать к нам, то пришлите какой-либо памятный сувенир, хотя бы пучок травы… Желательно, чтобы траву эту собрали на земле, где жил полюбившийся бывшему красноармейцу товарищу Градову рабочий поэт Иван Абрамович Назаров. Да жаль, в нашей библиотеке нет ни одной его книги. С твердой верой в Вашу отзывчивую понятливость — Света».

Ловок Дружба, хитер ветеран! В беседе с ним я как-то проговорился, что у меня сохранился экземпляр избранных стихов Ивана Абрамовича Назарова — книжечка в черном коленкоровом переплете с золотым тиснением, выпущенная Владимирским книжным издательством в 1953 году. Не иначе Градов надоумил Светлану Тарасовну обратиться к моей «отзывчивой понятливости». Что ж, пришлось расстаться с редкой книжечкой. Я тут же поспешил отправить ее. В другой раз, может, и поскупился бы, да уж очень тронула дохнувшая дружеской близостью подпись «Света».

* * *

В семье покойного врача Колоскова нескоро пришли в себя. Накануне своей гибели, вскоре после суда над Шкредом, Дмитрий Ираклиевич затеял обмен квартиры, чтобы переехать из Иванова в Суздаль. Причиной для этого, по словам Клавдии Поликарповны, явилось его желание изменить обстановку на более спокойную.

— Разве ж я могла возразить ему! — объясняла Клавдия Поликарповна. — Жизнь потрепала мужа предостаточно.

Путь до Суздаля невелик. Дружба так бы рассчитал: расстояние от Москвы до этого города современный воздушный лайнер покроет в течение нескольких сотен секунд. От города, в котором я живу, много меньше. Но сюда не проложена железная дорога. Поэтому все оживленнее становится на автотрассе Владимир — Иваново через Суздаль. Правда, дорога проходит в стороне от старинного града, чтобы транзитный автотранспорт не загрязнял в нем воздуха, чтобы древние памятники выглядели первозданно и свежо.

Каких только марок автомобилей со знаками разных государств не встретишь на этой автотрассе! Особенно в субботние и воскресные дни…

Ехал я в Суздаль в комфортабельном «Икарусе». Сделав короткую остановку прямо на обочине дороги, машина устремилась дальше, к Иванову. Тогда вслед за мной сошел еще один пассажир. Он дремал в пути, ни с кем не поддерживая разговор. А тут вдруг протянул руку, отрекомендовался:

— Салыгин… Владимир Иннокентьевич…

Он хотел еще что-то прибавить, но, очевидно, увидел удивление на моем лице.

— Мы с вами где-то встречались, не так ли? — спросил он.

— Вряд ли, — ответил я. — Память на лица у меня отличная. А вот фамилию где-то слышал.

— Скорее всего, читали… На титрах фильмов.

— Сценарист?

— Всего понемножку.

Теперь его появление здесь ничуть не удивило меня: город — чудо истории — давно уже стал своеобразным киногородком, площадкой для съемок. И я просто спросил:

— Типаж прибыли подбирать или на практическую съемку?

— Ни то ни другое.

— Что же?

Салыгин нес объемистый, должно быть, невероятно тяжелый чемодан.

— Ни то ни другое, — повторил Владимир Иннокентьевич, затем поставил чемодан на землю, присел на него, вздохнул: — Знаете… Болен я.

— Давайте ваш чемодан поднесу.

— Благодарствую, — усмехнулся Салыгин. — Я совершенно здоров. Есть нечто иное…

Мы разговорились. Теребя короткую бородку и насупив лохматые брови, он говорил не спеша.

— Есть болезни, которыми не бесполезно переболеть. Скажу вам, к примеру, некоторые люди болеют туберкулезом, хотя и не подозревают этого. Мне пришлось работать над фильмом о медиках. Сюжет, конечно, не без войны. Так вот, есть там реплика: «В легких после болезни остается точка — очаг Гона». По этому очагу медики распознают, что переболевшему туберкулез не страшен. Но у того, кто всю жизнь дышал воздухом гор, в запасе нет этого самого очага Гона. Спускаясь в долину, такой человек может заболеть туберкулезом при первом сквознячке… Что-то такое произошло и со мной. Выйдя в отставку, я с первой ночи перестал спать. Как бы это вам объяснить?.. Оглушенный и ослепленный, я часто стою у окна, приложив лоб к стеклу. Что там — явь или сон? Передо мной с натужным ревом, в дымных снопах света проползают тягачи, лязгают гусеницы, знобко ухают взрывы и багряные сполохи выхватывают из тьмы бетонный монолит обелиска с именами павших людей: солдат, офицеров, генералов, мирных жителей — стариков, женщин, детей… Так я заболел одержимостью. Мечтаю создать такой фильм, чтоб его главный герой сказал: «Дети, ваш погибший на войне отец — это я — вернулся к вам! Не плачьте, сироты. Черт возьми, у плачущих некрасивые глаза. А я хочу — пусть у вас глаза будут всегда ясными. Однако, пользуясь этой привилегией, не забывайте: десятки миллионов отцов и матерей пролили за нее свою кровь…»

Мимо нас по асфальтированной трассе проносились вереницы автомашин. Моторы огромных грузовиков ревели, как у военных тягачей. Кто знает, может быть, именно бешеное движение на дороге подняло у Владимира Иннокентьевича видение войны. Или что-то иное?..

— Вы хотите сказать: ничто не забыто? — спросил я. — Так это неоспоримый факт…

Он не дал мне договорить, с раздражением глянул на меня:

— Знаете, это уже начинает звучать банально!.. Остается один факт: времена меняются, ветераны уходят, кто раньше, кто позже… Понимаете, умирают подчас внезапно, не выполнив какого-то своего долга перед детьми, которые потом вспоминают их не добрым, а лихим словом.

Я не совсем понял его, потому спросил напрямик:

— Надо думать, такие есть в Суздале? К тому ж, какое отношение имеет этот древний городок к войне? Фронтом здесь и не пахло… Правда, некоторое время, сразу после войны, содержался здесь фашистский генерал Паулюс…

— Что там Паулюс! — насупился Салыгин. — Тут были дети, девочки… Попали сюда…

Он приумолк, будто копаясь в собственном словарном запасе, чтобы поточнее выразиться.

— Была здесь колония для малолеток, девочек. Мне довелось с ними работать. Трудно приходилось воспитателям. У воспитанниц удивительно схожи были судьбы. Безотцовщина… Сиротство… Вдобавок дурное влияние разных типов… Да что там говорить?! — Владимир Иннокентьевич подхватил свой чемодан. — Идемте.

Он зашагал по наторенной дорожке, гулко топая ботинками на толстой подошве.

— Где только не приходилось бывать мне с киношниками! Видел под Барнаулом памятник в честь погибших воинов целого района — Шипуновского. А ведь войны там не было, то есть не проходил там фронт, не стреляли пушки. Но какой памятник! Журавлиная стая. В граните передан поэтический образ произведений Расула Гамзатова о войне. Приезжая в Суздаль, я кланяюсь былинной старине, а там я не мог не поклониться журавлям. Точно так же не мог не поклониться Белым Журавлям в Северной Осетии. Там, у самого входа в Куртатинское ущелье, расположилось одно маленькое селение. Около трехсот мужчин из этого селения не вернулось с фронта в дома, которые стоят в зарослях груш и чинар, ореховых и сливовых деревьев. Мимо селения проложена асфальтированная дорога на Алагирь. Кто бы ни спешил по этой дороге, здесь притормозит: семь ослепительно белых Журавлей взлетают с высокого черного пьедестала — придорожного камня — к облакам, молчаливы и печальны… Да, такой памятник — достойная дань живых тем, что ушли в бессмертие в боях за Родину. Это видеть надо! Белые Журавли летят в бессмертие!

Он говорил мне, а я мучительно думал: «Салыгин, до чего же ты знаком мне!» Но напрасно напрягалась моя память…

— Такую же философски-поэтическую устремленность пытались мы вложить и в фильм о медиках. И что же? Не вышло. Почему? Придерживал кто-то… Кое-кто!.. Не раскрывая подробностей, скажу вам: на войне все мы были храбрыми, ни о зарплате не думали, ни о том, чтобы начальству понравиться своим угодничеством. Там мы в бою за правду дрались с отчаянной принципиальностью. А теперь подчас вся принципиальность у некоторых к собственному благополучию сводится. Выгодно ему, он принципиальничает, невыгодно — промолчит. — Он остановился. — Дошло-таки до высокого начальства. С треском уволили нашего руководителя с его своеобразной принципиальностью. Не поп — не одевайся в ризу! — Салыгин показал рукой в сторону города: — Очень хорошо, что уважаем старину. Люди должны знать о ней. Но почему бы не вписать в нее современность, скажем дело революции. Не говорю о фильме, а хотя бы поставить здесь памятник поэту Назарову. Следует вписать в историю Ивана Абрамовича. Какой был человек! Какое влияние имел…

— Вы знали Ивана Абрамовича? — вырвалось у меня.

Глаза Владимира Иннокентьевича цвета лаврового листа, с чуть заметной зеленцой, наполнились каким-то светом юности. Он смотрел на меня и будто бы не видел, словно бы улыбался своим мыслям, которые вот-вот облекутся в слова и заставят задуматься. И со мной стало так, точно произошло у меня неожиданное свидание с другом, никогда до этого не виданным, однако чрезвычайно близко знакомым по рассказам наших общих друзей.

— Постойте! — воскликнул я. — Ничего не говорит вам такая фамилия — Градов?.. Николай Васильевич Градов.

— Вы знаете капитана Градова?.. Николая?..

— Даже подружился.

— Где же он, ангелочек, сейчас? Как сложилась его жизнь? Ну говорите же скорее! — затормошил меня Салыгин и, не дожидаясь ответа, заахал: — Ах-ах, надо же, совсем больной ушел из армии! Точно в воду канул, чертушка! Сразу же, как война кончилась… А время было ой какое трудное!.. Говорите, что знаете о нем? Как ему пришлось?

Владимир Иннокентьевич закидал меня вопросами. И мне было что рассказать.

В своей тетради Градов писал:

«Отец мой — рабочий, а мать — крестьянка. Словом, семья моя — серп и молот.

Придя с войны, я не захотел сидеть на шее ни серпа, ни молота, то есть своего колхоза, членом которого была когда-то мать, ни типографии, в которой работал отец. Не только отказался от их материальной помощи, а и от пенсии: совестился тянуть с государства, ведь голова на плечах осталась. Потому и решил: коль голова уцелела, стало быть, есть возможность идти в институт. И пошло житье мое, точно по солдатскому распорядку: в четыре часа — подъем и подготовка к занятиям; с восьми — в институте; в четырнадцать — в столовой на обеде; с пятнадцати до двадцати двух — на работе (благо устроился вахтером в заводской военизированной охране); с двадцати трех до четырех — сон. Нагрузочка под завязку. Год-другой — совсем сдавать начал здоровьем.

Однажды иду на работу, вдруг подходит ко мне какой-то товарищ: «Папаша, нет ли у тебя огоньку прикурить?» «Есть, — отвечаю, — сынок. Да только ты постарше меня». «Как так?» — удивился прохожий.

В разговоре и выяснилось: он, «сынок», ровно на двенадцать лет старше меня, «папаши».

Вот так, без должного ремонта, я износился…

А под конец институтской учебы произошло еще и такое. Был выходной день. Прогуливаюсь я по городу. Откуда ни возьмись, появилась передо мной фигура в кожаном новом пальто, духами от нее за версту несет, и ко мне: «Не ошибаюсь, ты, Градуша?!» «Я — Градов», — отвечаю. «Да что же не заходишь в мой ресторан?.. Помнишь меня по школе-то?»

Я и вспомнил: учился с ним в полковой школе, совсем недолго, потому что его за неуспеваемость в линейную батарею отправили. И вот теперь-то мы встретились снова.

Не дал он мне опомниться, так сразу и потащил к стеклянной двери ресторана. Швейцар что-то хотел сказать по поводу моей заношенной фронтовой шинельки, но мой старый знакомый сквозь зубы буркнул ему: «Со мной!» Двое официанток на цыпочках или на каблучках, не разобрался подробно, подскочили к фигуре: «Что прикажете?» Фигура в ответ этаким басом: «Сами знаете, устройте на двоих!»

Не успел мне фигура предложить пачку папирос «Кремль», как на столе возник хрустальный графин с водкой, всякая маринованная, вареная и жареная чертовщина в фарфоровых тарелочках.

«У меня тут, брат, знаешь, порядочек! Чуть не по мне — по шеям и долой, — пояснил хозяин и пошел про школу: — Выкинули меня тогда, ну и ладно. Вскорости демобилизовали по чистой в связи с болезнью. Шатался на гражданке долго. По своему нездоровью войну на Урале провел: дядя устроил в магазин, потом в столовую. А нынче вот — директор сего ресторана в самой столице Украины… Ну как, выпьем?»

Подмигнув, фигура поднял руку и пошевелил пальцами. И, точно пучеглазые стрекозы, к нашему столу враз подлетело трое официанток…

Не знаю, сколько то все стоило, но только вынул я из кармана все деньги, которые при мне имелись, бросил их на стол и — ходу: будь ты неладен, пройдоха!

Интересно иногда получается: роешься в выброшенном железном хламе и вдруг находишь какой-нибудь пригодный болт или гайку. Так и меня нашли, по окончании института признали годным в качестве одной из деталей в нашей огромной народно-хозяйственной машине: направили обеспечивать снабжение одной из районных МТС. Работа — день и ночь. Телефон в кабинете, на квартире — тоже. Да что по телефону добудешь?.. Ну и пришлось кое-чего повидать!

Всякий, кто хоть до некоторой степени в то время соприкасался прямо или косвенно с так называемыми некоторыми коммерческими лицами железной дороги, тот поймет меня. Только для того чтобы въехать груженой автомашиной на погрузочный двор, хочешь или не хочешь, а гони на пропитие пятисотрублевую купюру. И потом: «Мест нет в пакгаузе!» — с тебя еще триста. «Не так упаковано, мы это исправим!» — еще двести. «Отсутствуют бирки!» — еще сто пятьдесят. А чтобы приблизить день погрузки, то тут «железнодорожные коммерсанты» полностью положились на мою совесть, не устанавливая «тарифную цену» за столь важную и большую услугу. Я не обижаюсь на всю железную дорогу, но были, были дельцы!.. Смешно и горько вспоминать еще и такое. Как-то потребовалось срочно выехать в столицу. Командировка на руках, и вызов телеграфный из наркомата! Осталось приобрести билет на поезд. Пришлось три дня провожать жалким взором по три пассажирских состава, замечу: с полупустыми вагонами. На четвертый день решил прицепиться на подножку и доехать до станции с большой остановкой, чтобы там достать билет. Удалось! А в вагон не попасть: «Нет мест! Касса ошиблась!» Я к другим вагонам. Звякнул станционный колокол. Поезд тихо тронулся. Вдруг меня заметил какой-то проводник: «Служивый, куда тебе ехать?» Пришлось быстро объяснить свое положение. «Пожалте! Мягкий вагон, купе нумер четыре. Будьте хозяином, ни о чем не беспокойтесь!» Так прибыло в столицу в этом купе со мной четверо. Каждому пришлось выложить по две сотни. Скажете, надо было привлечь «услужливого» проводника к ответственности? Какое там, все четверо и без того опаздывали по служебным делам… В конце концов, не заработав денег, чтобы заменить шинельку новым пальто, упросил я райкомовских работников перевести меня на другую работу. И нужно же было оказаться в «осином гнезде» под вывеской: «Комбинат сахарстрой». Директор ловко распоряжался патокой: сосал в свое домашнее гнездо, заливал ею глаза, кому считал нужным, в районе. Многие уходили из комбината. Состоялся и у меня с директором нелицеприятный разговор, после которого получил приглашение явиться на склад. Кладовщик и говорит: «Вот это директору, это главинжу, а это вам и мне — пополам». Речь шла о трех поросятах килограммов по десять, обжаренных и подвешенных за ножки вниз пятачками. «Деньги не требуются, после сочтемся», — сказал кладовщик… Вот бы его за прилавок поселкового ОРСовского магазина!.. Посетил я тот магазин. За прилавком продавщица, лицо размалевано малиновыми, синими, черными и бог ведает еще какими гримами. Сбоку носа черное пятно — «мушка», а халат недели две, а может, и больше не стиран. Спросила: «А тибе чиво нада?» — «Карточку продуктовую отоварить. Что даете?» — «Чиво видишь, то и даем». Выхватила она из моих рук карточку, ножницами талоны чик и пошла «отоваривать»: вместо мяса потрошки-требушки и что-то еще непонятное. Я возразил. Она и понесла: «Бери, чиво даем, как сказал начальник, кил на кило — и конец!» «А может, еще чем-либо можно заменить?» — спросил я, все же не теряя терпения. Туг опа как громом разразилась: «Откуль такой?! Можа, тибе собой заменить мясо?» Наглая смелость, непробиваемая, со ссылкой на авторитет начальства. Потому от тех трех зажаренных поросят я и метнулся в райком. Пообещали выяснить, расследовать, утрясти, привлечь к ответственности и т. д. Скоро за проявленную бдительность перевели на новый строящийся механический завод. Должность выборная — секретарь партийного комитета. Предприятие немалое, а дела из рук вон плохи! Первая забота: осмотрел все начатые работы и конструкции, потребовал на парткоме от главного инженера график строительства и монтажа оборудования. Выяснилось, что многие руководящие работники не имели соответствующего образования, лишь «личные соображения» директора помогали им держаться на столь высокооплачиваемых должностях. Так возник вопрос о производственной учебе, тут же — об укреплении трудовой дисциплины, в первую очередь среди руководящего состава. Некоторым это пришлось не по нраву, зашушукались. Сразу после парткома поступило приглашение от самого директора пожаловать на вечерок к нему на квартиру, поддержать компанию в партии преферанса, мол, вживаться надо в коллектив, Николай Васильевич! Не посмел отказаться, провел в компании приближенных несколько вечеров, однако в рабочей обстановке продолжал «закручивать гайки». И пошли подбирать ко мне ключики. От директора и иже с ним стали поступать записки в райком: неуживчивый я человек, опасный для коллектива. Пока разбирались со мной, директор между тем вел беспроектное строительство, а подопечные разбазаривали дефицитные строительные материалы и даже узлы производственного оборудования, хапая денежки. Не одну тысячу припрятал в карман и сам руководитель. Хорошо, в районе толковый прокурор нашелся. Но немало труда пришлось нам потратить, чтобы разоблачить расхитителей.

Все бы хорошо, да к тому времени со здоровьем у меня стало совсем плохо. Поневоле запросил помощи. Отлежался в госпитале, а после — в обкомпарт. Прямо к первому секретарю попал. Посмотрел этот добрый человек во фронтовой гимнастерке на меня, горестно покрутил головой и сказал: «Что ж, придет время — люди будут смотреть на нас как на музейную редкость. Ну а пока направим мы тебя в охрану самой истории. Пойдешь в краеведческий музей. В степи нашей не счесть памятников. Вот и присматривай за ними с коммунистическим сознанием: культура народа определяется тем, как он относится к своему прошлому. Это — раз. А второе: силенок тебе прихлынет на степном воздухе, среди пахучего ковыля».

Если бы я не повстречался с Салыгиным, то, может быть, не вспомнил бы эту запись Градова, как мне казалось, излишне субъективную. Потому и пересказал ее с тяжелым сердцем.

— Смените гнев на милость к Градову, — сказал Владимир Иннокентьевич. — Это боль его сердца. Она, такая же боль, и в моем сердце. Сожалею, что в те послевоенные первые годы не имел с собой кинокамеру. Надо кое-кому напоминать, что пришлось пережить людям. Хотя бы и здесь, в Суздале… Были девочки-сироты из колонии малолетних, которая помещалась здесь после войны. Девочки напоминали слепых котят. Тыкались кто куда и во что попало, в мир преступности попадали. Потом, когда глаза раскрывались, говорили: «Спасибо добрым людям! Нам повезло встретиться с ними». По правде сказать, были и совсем безнадежно искалеченные, неисправимые… В общем же… В общем делал свое дело сплоченный коллектив воспитателей, большинство из тех, кто прошел фронт, но перестал быть годным к строевой службе. Это были замечательные педагоги и настоящие друзья девочек.

Владимир Иннокентьевич посмотрел на меня:

— Где решили остановиться? Я — в гостинице.

— И я с вами.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Тут и приключилась забавная «карасиная» история.

В старой гостинице за перегородкой, в закутке, отведенном для дежурного администратора, спорили две женщины. У одной широкое загорелое лицо свидетельствовало о крепком здоровье: в молодости, надо полагать, была хороша собой. Другая рядом с ней выглядела пожилой и увядшей, хотя, судя по голосу, была гораздо моложе другой спорщицы. Тонкий хрящеватый нос и неспокойные черные глаза придавали ей недобрый вид.

— Мест нет! — категорически объявила она. — Какой может быть разговор о местах, если в наш город такой бешеный наплыв туристов?

Она куда-то спешила. Тут же вышла к нам с Салыгиным в вестибюль, спрятала лицо в носовой платок и, раздраженно хлопнув дверью, исчезла на улице. Мне ничего не оставалось, как начать переговоры со второй женщиной. Владимир Иннокентьевич, безнадежно махнув рукой, отошел в сторону и уткнулся в газету, забытую кем-то на столике.

Между тем и эта администраторша ответила мне категорически:

— Ведь слышали же: мест нет.

— Какая интересная информация, — подошел к нам Салыгин. — Послушайте: «История с продолжением. Месяц назад мы рассказывали удивительную историю, которая случилась в Александринске — на Сахалине с рабочим мясокомбината М. П. Качесовым. Возвращаясь с работы во время сильной бури, Михаил Петрович уже возле самого дома почувствовал, как его что-то ударило по лицу. Нагнувшись, он увидел в потоке воды… карася. Как он попал на городскую улицу? Метеорологи предполагают, что карась-путешественник был занесен шквальным ветром из озера, расположенного в нескольких километрах от Александринска по ходу движения тайфуна. Но на этом не кончается история с «летающей» рыбкой…»

Администраторша насторожилась. В любом человеке живет неистребимое желание знать больше, чем он знает. Владимир Иннокентьевич, искоса поглядывая на администраторшу, читал далее:

— «Вскоре в редакцию газеты «Советский Сахалин», где впервые была опубликована эта история, пришло письмо из Мордовии. «Дело в том, — пишет житель Саранска, — что почти тридцать лет назад я служил в Александринске в одном взводе с Михаилом Петровичем Качесовым. Все те годы мы с ним дружили, а потом, после демобилизации, я потерял его след. Не тот ли это человек, с которым я пять лет ел солдатскую кашу из одного котелка?..» Сотрудники редакции позвонили в Александринск, пригласили к телефону М. П. Качесова. Качесов и Елисеев действительно вместе служили. Что ж, друзья будут долго помнить карася, который помог им встретиться после тридцатилетней разлуки».

Лицо женщины просветлело.

— Уговорили! Сделаем даже почти невозможное… Меня зовут Мария Осиповна, фамилия — Огородникова, — сказала она. — А кто из вас Качесов, а кто Елисеев?

Владимир Иннокентьевич смущенно улыбнулся ей:

— Поверьте, эта газетная информация попала мне на глаза совершенно случайно. Здесь нет никакого умысла.

— Вот поэтому я и хочу вам помочь… через почти невозможное.

— Благодарствуем, — сказал Владимир Иннокентьевич. — А Качесов и Елисеев, пожалуй, еще в пути. Посудите, далеко ехать — Мордовия и Сахалин…

— Ладно, караси-путешественники. Говорят, не тот пропал, кто в беду попал… — И опять пообещала: — Что-нибудь придумаем.

— Мария Осиповна, дорогая! Сделайте одолжение. Век будем помнить, — заверил я.

Она отчужденно глянула на меня:

— Да не в том дело, не в благодарности… Не такие мы, суздальские. Просто вот… — Огородникова повернулась к Салыгину: — Растревожили меня своим карасем.

Он поднес руки к груди и поклонился ей. Она кивнула в ответ и стала подыматься по лестнице.

— Ну и ну! — глянул я на Салыгина. — Непостижимая тайна женская душа.

Он заговорщицки приложил палец к губам.

— Ты сейчас чуть не испортил дело, ангелочек. Мария Осиповна — человек что надо. Ее и к черту можно послать.

И тогда меня осенило: вновь вспомнилась тетрадь в черной клеенчатой обложке Курганного капитана. Со страниц ее словно бы поднялся отделенный командир Градов: «Очень хорошо, если старший политрук Салыгин послал к черту. Это значит, что человек по душе ему пришелся. И еще словечко за ним водилось — ангелочек…» Мне тут же польстило, что Владимир Иннокентьевич повел разговор со мною на «ты».

— Конечно, на карася клюнула, — тряхнув головой и еще тая свое удовлетворение от установившегося между нами дружеского контакта, сказал я. — Надо думать, сама лихо видала. Пожилая ведь женщина, вот и посочувствовала.

— Не одними годами определяется суть человека, — возразил Салыгин.

Он оборвал меня вовремя: Мария Осиповна тотчас появилась на лестничной площадке.

— Все уладилось! — весело крикнула она. Потом, зайдя за перегородку, потребовала у нас паспорта и объяснила: — На сутки поселю в забронированном одноместном номере. Одному придется на раскладушке устроиться. Вижу — друзья, не поссоритесь.

— Бывало похуже! — воскликнул Владимир Иннокентьевич. — В землянке, бывало, поболее народу набивалось. В тесноте, да не в обиде.

— Ой и люб ты мне, парень! — ответила Мария Осиповна. — С понятием человек.

Она приняла от нас деньги и напутствовала:

— Отдыхайте с дороги. Не беспокойтесь, найдем места и для ваших товарищей. Пусть приезжают.

— Приходите в гости, Мария Осиповна, если время найдется. Минут через двадцать — на новоселье наше, — пригласил ее Салыгин. — Очень и вы нам на душу легли, поверьте. — А мне, когда с ключом от номера шли по коридору, добавил: — Та, с буратиным носом, какова! Наверняка свара у них крупная происходила. Потому и страдает Мария Осиповна, выговориться хочет. Общение с добрыми людьми ищет…

Переступив порог номера, Владимир Иннокентьевич сразу раскрыл чемодан. Какой только снеди в нем не оказалось: с первого взгляда виден любитель повеселиться, а особенно поесть.

— Да тут на батальон хватит! — удивился я.

— А что ж, может, с кем придется разделить. На то и брал… Присаживайся, поедим и по делам разлетимся до вечера. Я — в отдел культуры. Надо отметиться… Да и в райком партии загляну. Ну, давай-давай, ангелочек, не стесняйся. Для знакомства, вернее, для закрепления нашего фронтового братства начнем с небольшого: по стопочке коньячку.

Разливая коньяк, Салыгин продолжал:

— Все жена!.. Она у меня, брат, такая: еду в командировку на день — собирает на месяц. Бывают жены хуже тесной обуви. Моя же Фросенька все магазины Москвы обежит, отправляя меня в дорогу. И ни-ни, боже упаси что-либо обратно домой мне привезти! Поначалу, давно то было, тяготила меня такая забота. Потом привык. Как ботинок разносился, пообвыкся. Можно сказать, притерся к ее характеру… Ну-с, начнем, пожалуй! — Он поднял небольшую походную рюмку: — За что выпьем?

— Ясно, за что. За здоровье твоей жены.

— Не то, чертушка! — возразил он. — Хотя можно и за нее, но… Скажи, не приходилось ли тебе испытывать странное чувство, словно бы ты всю жизнь ожидаешь встречи с человеком?.. Знаешь, что его уже нет в живых, а ты думаешь, жив он и непременно должен повстречаться…

Испытывал ли я такое чувство?.. Припомнился Ястребок, и я заговорил о нем. Сказал, что память об этом человеке помогла мне повстречаться с Николаем Васильевичем Градовым.

— И получается — жив партизан Ястребок! — подхватил Салыгин, расплескивая по столу коньяк. — Где пьют, там и льют. Не беда, как бы сказала моя Фросенька. Кстати, симпатию особую питала она к Коле Градову. Бывало, перед войной, встретятся они в нашем полковом клубе за шахматной доской, до отбоя не оторвешь от сражения… И Градова теперь я как пить дать найду. Сведу их с Фросенькой, вот радость для нее будет!

Он вдруг поставил рюмку и, точно от внезапной боли в груди, опустил голову, чертыхнулся.

— Я вот по пути сюда говорил тебе о девочках… из той колонии. А ведь пришлось мне работать здесь, в Суздале, воспитателем в той колонии. Бывало, вернусь на свою квартиру где-то за полночь и давай ублажать свое капризное сердце валидолом, каплями Вотчала да уколами, Фросенькиными руками, в незлобивое мягкое место, мимо которого иногда проносилась душа от сердца к пяткам и потом тихо возвращалась назад… И дело-то какое вышло?! Прислали к нам одну малышку. Такая на мордочку — ни в сказке сказать, ни пером описать. По данным в личном деле, мать с отцом погибли в самом начале войны. Подобрала ее какая-то женщина. Воспитывала, пока сама жива была, почти до последнего дня войны. Потом, когда не стало той женщины, приютили девочку другие люди. Видать, лихо пришлось ей с ними, сбежала. Была в нескольких детских домах, тоже убегала. Так в деле и записано было: «Родную маму искала». Ну-ну, не перебивай!.. Кажется, говорил я тебе и про Назарова… Однажды, после встречи наших воспитанниц с Иваном Абрамовичем, девочка та подошла ко мне. Подала что-то в руки и сказала: «Это — золотой медальон, в нем фотография моей мамы. Золото сдайте государству в Фонд мира, чтоб никогда войны не было. А фотографию верните. Если можно, в увеличенном виде». Думаю, что тут не обошлось без влияния поэта Назарова. Но я-то, я каков! Уши бы мне оборвать!.. Случилось, не заворачивая на квартиру, прямо с работы, поехать с товарищами на рыбалку. И там-то… Помню, на утренней зорьке выгреб я на самодельной надувной лодке на середину Нерли, закинул удочки… Жду поклевки… С поплавков глаз не спускаю. И пошло: то окунек, то ершишко, успевай только вытаскивать да насадку надевать на крючки. Не знаю, найдется ли какой рыболов, у которого при такой удаче голова не закружится? Все позабудешь! И я не исключение, вошел в азарт. И тут незадача: окунишко с с мизинец так заглотал крючок, что пришлось ножичком доставать. В спешке я и порезал себе палец в кровь. Вынул платок из кармана, чтоб, значит, перевязаться…

Салыгин умолк, погрузившись в какие-то нелегкие мысли. На лице его возникло нечто такое, будто он несколько ночей не спал. Между нами воцарилось то молчание, которое гнетет не менее самых дурных вестей.

— Вынул платок, — продолжил он осевшим голосом, — а из него золотая вещица в воду — бульк!.. И будто бултыхнулось в воду и мое сердце… С той рыбалки и доставили меня в больницу с инфарктом миокарда. Что ж, покой надобен, а у меня… Нет, наверное, мучительнее чувства, чем ощущение невозможности, безотлагательно предпринять что-то чрезвычайно важное, отчего зависит не только чистота твоей совести, но и судьба других людей. Ладно, стоимость той золотой вещицы я мог восполнить. Моя Фросенька внесла в Фонд мира пятьсот рублей. И квитанцию мне, чтоб успокоился, предъявила. А фотография?.. Ведь девочка разыскивала по ней свою маму!.. — Владимир Иннокентьевич схватил себя за уши: — Голову бы мне оторвать вместе с ушами!

Он глубоко переживал, зашагал по номеру, гулко топая своими ботинками на толстой подошве. Гнетущая тяжесть легла и мне на душу. Чувство его неоплатной вины перед неизвестной мне сиротой в колонии для трудновоспитуемых коснулось меня так, точно и я совершил нечто такое постыдное и неизмеримо большее, чем могли мы совершить оба. И меня осенило: Ястребок в степи под Херсоном, которого я не догадался разбудить вовремя и до сих пор маюсь!.. Его Тарасовна с золотым медальоном в рубашечке… Мало ли каких стечений обстоятельств не бывает в жизни! Но сказать об этом я не решился, скорее потому, что побоялся усилить его переживания и находился в ожидании, пока он успокоится.

— И на жену с неудовольствием нет-нет да и поглядываю, — наконец сказал он, добавляя: — Правда, к черту не посылая.

— Жена-то при чем? — с напускным спокойствием спросил я.

— А и спрашивать незачем! — воскликнул Салыгин, опускаясь на стул, и, помедлив, все же ответил: — Сам видишь, какая она у меня заботливая. Тут же махнула к высокому начальству, в самую Москву чуть не под конвоем препроводила меня. Ну, а там, в клинике… К белохалатникам попади только! Пошли они подкручивать: где гайки, где старые износившиеся винтики во мне заменяли. А время, чертушка, за уши не схватишь, не остановишь. И пришлось мне расстаться с прежней работой, не появившись с повинной к бедняжке. И теперь о всяких болестях я ни слова не говорю своей Фросеньке, к самой кузькиной матери, а не к черту посылаю. Считаю, что по ее вине поселился в Москве, как она блажит, поближе к светилам, стоящим на охране здоровья трудящихся. А у меня?.. Нервишки час от часу сдают: с каждым годом все меньше шансов на встречу с обиженной бывшей моей воспитанницей. Теперь, поди, не узнал бы, встретясь. — Он помялся, неловко улыбнувшись: — Как же, сама, наверное, уже своих детей постарше, чем была у нас, имеет… А и узнает она меня, что скажу? Извини меня, девочка, подлеца этакого! Ей-то что из такой встречи со мной?!

Постепенно переставая кипеть, Владимир Иннокентьевич усмехнулся с протяжным вздохом:

— Прошу, ангелочек, давай выпьем за честных людей, за настоящую совесть человеческую!

После его слов улеглась моя взволнованность и я почувствовал, как появилась у меня возможность возвысить мысли до такой степени, чтобы проложить отсутствующие мостики между разрозненными фактами, которыми я располагал.

— Ты не сказал мне самого главного — фамилию, имя и отчество той девочки, — сказал я.

Он вскочил, громко двинув стулом.

— Разве?

— Точно, не сказал.

— Ах ты боже мой!.. В деле почти каждой девчонки значилось по нескольку имен, отчеств и фамилий. У них всякий раз новое, что в голову взбредет.

— Все же?

— Запомнились имя и фамилия: Зина Шевардина.

Так рухнул тот мостик, который я было хотел перекинуть от Владимира Иннокентьевича к Тарасовне Ястребка.

— Тогда постарайся вспомнить и другие, — все же попросил я и, чтобы поддержать его поднявшееся настроение, провозгласил тост: — А пока поднимем бокалы за жен наших!

Мы разом подняли рюмки, однако не успели пригубить.

— Вот вы какие! — появилась на пороге Мария Осиповна и — руки в боки. — Караси-путешественники, приглашаете, а сами…

Салыгин прямо-таки пошел стелиться перед нею:

— Милости просим! Водочки ни-ни, не примет душа. А коньячок вот божественный, для расширения сердечных сосудов.

В его тоне прозвучала искренняя доброта. И то, что он прихватил с собой громоздкий чемоданище, наполненный разными московскими деликатесами, готовый поделиться ими с первым встречным, и как гостеприимно встретил сейчас Марию Осиповну, и как искренне переживал, рассказывая о девочке из колонии, — все говорило, что доброта его беспредельна. А беспредельное невозможно предугадать, отсюда и неожиданность поведения.

— Поди, удивил! Знаю, коньяк не водка, — несколько грубовато сказала Мария Осиповна. — Да меня не совратишь!

Салыгин не обиделся. Наоборот, с еще большей проникновенностью провозгласил:

— За вас, Мария Осиповна! И за женщин, заветных жен наших!

— А она у тебя есть? — слукавила Мария Осиповна.

— Как же!

— И сколько же лет твоей жене?

— У любимых жен нет возраста. Правда, она немного старше меня, но ей всегда сорок, порода особая. Отец ее прожил все сто десять лет. Похоронив жену, другой раз женился в свои восемьдесят лет. Нынче, о чем любит говорить моя Ефросиньюшка, где-то бродит ее дядюшка, много моложе ее.

Мария Осиповна взяла налитую ей рюмку.

— В таком разе выпью, лишь бы ты был не с чужой женой, — сказала она. — Не терплю контрабанды!

— Ни-ни, дорогая Мария Осиповна, по части искушения никак не допустим. Устоим, хоть сама Ева восстань тут! — заверительно, стукнув себя рукой по колену, сказал Салыгин. Затем, приглаживая бородку, прибавил: — Только с вами посчитаем не за грех по махонькой пропустить. По нашей, по фронтовой.

— Оно так! — живо согласилась она, но тут же в глазах ее отразилась печаль. — Да надо сказать, что ни мне, ни моему мужу, не привелось пить по этой самой, по фронтовой… Эх, что там, пригублю с вами!

Выпив, Мария Осиповна вновь обратилась к Салыгину:

— Всякие к нам сюда едут. Пришлось повидать и таких, которые едут словно по делу, а с собой, гляди в оба, и куколку прихватят. Отчитала уже по этому кое-кого. Одной дамочке так и сказала: «Ворвалась ты в жизнь мужика-туриста бенгальским огнем. Завлекла, а зачем? Твой огонь в истоках своих мертвый. Оставь человека, не то жене его сообщу и на работу твою напишу». Послушалась куколка, уехала тотчас. С понятием оказалась…

— Браво, Мария Осиповна! — засмеялся Салыгин, — Только позавидуешь вашему мужу.

— Спасибо, добрый молодец!

Она поставила на стол недопитую рюмку, рука слегка дрогнула, а глаза опечалились.

— Давно я овдовела… — Помолчав, поведала такую историю: — Потеряла мужа — один страх вспомнить, душа леденеет… До войны еще пареньком призвали его на солдатскую службу. В Сибирь отправили. Демобилизовался, там и на работу по хорошей специальности устроился. Скоро возвратился в Суздаль, чтоб жениться, значит, на мне да и забрать в Сибирь. Поначалу, стало быть, я воспротивилась. Странной казалась людям. Затворницей, недотрогой, плаксой меня обзывали. Бывалочи, трещат от мороза бревенчатые стены, завывает за окнами ветрище, а я сижу себе, и так хорошо да приятно мне плачется… Летом то же… забьюсь на сеновал и ревмя реву. Все боялась парней, а Герасима в особенности. Казалось, смертно обидел он меня, в любви ко мне объяснившись. Да и то: на свободу мою посягнул, за три ветра от родного гнезда захотел увезти. Но вскорости снизошло на меня просветление: «А чего это я плачу? Все равно меня никто не видит! Пойду-ка я лучше погуляю». Вышла на улицу к девчатам, на скамеечке посидеть. Только успела подойти к ним, а они, что птички, вразлет от меня, будто от ведьмы. Оглянулась — посреди улицы громадная собака мчится. Рыжая на вечерней заре, с опущенной головой и зубы оскалила, прямо на меня несется. Все было в ней: и собачье безумие, и бешеная злоба. Бежать бы мне, а у меня и ноги пристыли, будто чугунные стали. Все, конец моим слезам пришел!.. Лишилась бы я тогда жизни, но, откуда ни возьмись, Герасим. Прямо как по щучьему велению явился. В солдатских сапогах, вещмешок за плечами. Неважен он из себя, однако бог дал силенку и удаль. Схватил бешеную собаку за загривок, поднял и ка-ак ша-андарахнет о столб. Из животины и бешеный дух вон. Успокоил меня: «Не бойся, Машенька, голубка моя. Когда я рядом, никого не бойся». И пошла я за ним. Так и уехали в сибирский край. Что ж, и там можно жить… Забеременела, а тут война. В один из первых дней ее наш поселок сгорел. Жили там всякие баптисты, хлысты. Может, кто из них и запалил в богомольном угаре. С полсотни дворов сгорело. И мой Герасим был на пожаре… Только добра и осталось, в чем на улицу выскочили. Сам он при тушении огня сильно обгорел. Вскорости и помер. А я мертвым ребеночком разрешилась. Все к одному… Всю войну там пробыла. Кто ни сватался — не пошла. Все горевала по Герасиму, иссушила себя всю. Боялась с другим быть. Однажды в ночь будто услышала мужнин голос: «Человек, подобно птице, стремится туда, где родился. Езжай обратно в Суздаль. Тут от меня, мертвого, не радость, а одна беда тебе, Машенька». Может, подумала тай, а показалось, будто Герасим подсказал. Не поверите, каждый год в тот поселок езжу мужнину могилку проведать, цветочками украсить. За год деньжат скоплю — дорога-то дальняя — и еду к нему.

Она вдруг смутилась и даже рассердилась. Вероятно, на саму себя, на свою излишнюю доверительность и простоту; и ругала, видно, себя за нахлынувшую внезапно на нее откровенность: перед кем разоткровенничалась — перед чужими мужиками!

— Ну, ладно. Разболталась тут у вас. Как есть старею. Прощевайте, гости. Извините за беспокойство.

И никуда не пошла, а пригорюнилась-призадумалась и, само собой вышло, еще рюмку опрокинула и опять разоткровенничалась:

— А вот в прошлом году не проведала Герасима. Обедняла, право слово. Племянница замуж вышла, пособить пришлось. А тут тетю, мамину сестру, значит, паралич разбил после смерти мужа. К себе в дом приняла. Пригляд нужен. — Мария Осиповна внезапно встрепенулась: — Да что это нынче нашло на меня, нюни распустила?! — Она решительно поднялась и уже с порога погрозила пальцем: — Напоили бабу, проказники! Пойду узнаю, не ждет ли кто в дежурке. С вашего разрешения вернусь — дело есть, караси-путешественники.

Вскоре, не успели мы прийти в себя и собраться о мыслями после этой удивительной женщины, она вернулась.

— Дело у меня необычное, вроде как с тем карасем… С неделю тому купила я щуку на базаре фунтов на шесть. Сказал рыбачок: в Нерли, тут, недалеко от города, поймал. Собственно, заплатила за нее десятку какую-то, а в брюхе такое, что и цены не придумать…

— Оловянный солдатик! — рассмеялся Салыгин. — Али свадебное колечко царя нерлинского?

— А ты прикуси язык! — не без обиды одернула его Мария Осиповна. — Язви те…

Владимир Иннокентьевич и тут проявил свой всепрощающий, добрый характер, прильнув губами к ее руке в кротком поцелуе.

— Что же там, в том щучьем брюшке, Мария Осиповна? — тихо спросил он и затаился, вновь припадая к ее руке.

— Господи боже мой! — воскликнула Мария Осиповна, отдергивая руку. — Она ж у меня, гляди, шершавая…

Она рассмеялась, закинув голову, по-детски морща чуть широковатый нос. Так смеются только непосредственные, с молодой душой люди, несмотря на свой возраст. И это подчеркивалось пробившейся сединой в ее волосах, блеском глаз и задорной живостью речи, покоряющей прямотой и доброжелательностью.

— Шершавая! — сквозь смех повторила она. — Недавно был тут один залетный. Мужчина видный, среднего роста, брюнет с бледным интеллигентным лицом, красавец! Так он тоже руку мою поцеловал, а потом и бац мне в глаза: «У вас рука-то горячая, но до странности очень шершавая. Отчего бы?» Вишь, шершавинка ему втемяшилась! Я и ответила: «Оттого, милый, что огурчики суздальские выращиваю». Боюсь, не ударит ли и тебе в нос моя шершавость.

— Каждый все воспринимает в меру своей испорченности, — сказал Владимир Иннокентьевич, молитвенно поднося руки к своей груди. — Я вас понимаю, как собака.

Не поняв, к чему это он сказал, Мария Осиповна словно приклеила к нему строгий взгляд.

— Нет друга, преданней этого существа! — спохватился Салыгин. — Вот и принимайте меня таким, каков я есть.

Он посмотрел на нее так, будто давно потерял и вдруг нашел. И она зарделась.

— Так что же это за щука попалась вам, Мария Осиповна? — начиная понимать Владимира Иннокентьевича, спросил я не без вспыхнувшего во мне интереса.

— Ах, да-да! — воскликнула она, возвращаясь к прерванному разговору. — Ума не приложу, как быть!.. Бывало, потрошишь рыбу, чего только не найдешь. Особенно в щуках. Падки они на все, что блеснет перед глазами. Но в этой… Золотая вещь, а в ней фотокарточка. Уж больно красивая женщина! Кто-то, поди, страдает по ней. И мне — страдание: не знаю, как найти хозяина. Теперь вы подсказали — написать надо, вроде как о том самом карасе. Так что дайте ход этой моей истории. Напишите в газету…

Владимир Иннокентьевич, слушая ее, ходил по комнате, точно маятник, но вдруг остановился, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Надо же, а! — Он подскочил к Марии Осиповне и, несмотря на ее сопротивление, поцеловал в горящую румянцем щеку. — Кажется, крут замыкается!.. Если это так, приезжайте ко мне, я вас озолочу взамен этой щучьей вещицы. В Москву ко мне приезжайте!

— Не жена ли твоя любезная потеряла?! — изумилась Огородникова. — В таком разе я рада вернуть тебе свою находку. Только без всякого озолочения. И в Москве твоей мне делать нечего. Все там куда-то спешат, торопятся. Нет-нет, как ни говори, а большой город — это большой каламбурный дом без ограды, нечего нам там делать. А пока скажи толком: по какой такой причине твоя золотая вещица могла оказаться в Нерли?

— Не моя она! — откровенно признался Салыгин. — И не жены моей Фросеньки…

Сбивчив был рассказ его о девочке из колонии малолеток, но глубоко тронул Марию Осиповну. И этот своенравный и нетерпеливый человек пристал к ней с просьбой немедленно пойти на квартиру, чтобы хоть одним глазком взглянуть на ту находку.

— После сдачи дежурства, — постаралась унять его горячность Огородникова, принимая деловитый вид. — Но только «хоть одним глазкам» глянешь, а в самые рученьки твои передам вещицу, потому как доверие внушаешь. И даже угощу огурчиками. Хоть руки у меня и шершавые, зато огурчики вкусные.

Она назвала свой адрес. Оказалось, проживает на одной улице с Колосковыми, как раз через дорогу напротив их дома.

— Не знакомы ли вы с Агриппиной Дмитриевной? — вдвойне за себя и Салыгина обрадовался я, но тотчас проглотил язык при мысли, что могу услышать про нее что-нибудь недоброе.

— Не то слово «знакомы»! — запальчиво возразила Мария Осиповна. — Одышкой много лет страдаю. С той поры, как погорели в Сибири. Плохо со мной бывало. Однако теперь, как у нас поселилась Агриппина Дмитриевна, много полегчало. Прямо к ней на дом прихожу. Безотказная докторша!.. Да вот недели две уж у нее не бывала. Со здоровьем ладно, спасибо ей. Правда, тетушка ее по вечерам заглядывает ко мне. Приятная старушка. Огородникова смотрела на меня с радостными веселинками в глазах, выкладывая слова про женщин Колосковых, точно удивительные для меня, неожиданные гостинцы.

— Вечор приходила ко мне тетушка Ирма, — говорила Мария Осиповна. — Грызет ее тоска по своему братцу. Страшной смертью он умер. Сказывала, знаменитый доктор был Димитрий Ираклиевич, а не уберегся, сгорел вдали от дома. Горюют старые женщины. Ох-ох, нет горше горя, как видеть страдания. Потому я всегда стараюсь повернуть разговор к Агриппине Дмитриевне, и нам радостнее становится. Светлеет Ирма Ираклиевна. И мне… Нет красивее радости, как видеть счастье человека, тогда и сама красивее делаюсь.

— В чем же счастье Агриппины Дмитриевны? — невольно поинтересовался я.

— Как же, великое уважение к себе снискала!

Легко и покойно стало у меня на душе, будто громадную тяжесть сняла Мария Осиповна с моих плеч.

Мы договорились с Салыгиным: я, не теряя времени, иду к Колосковым, он подождет, пока Мария Осиповна сменится с дежурства, вдвоем они пойдут к ней. Потом вместе зайдут к Колосковым. Огородникова, пользуясь случаем, рада будет лишний раз повидаться с милой докторшей.

Агриппину Дмитриевну я увидел издали, подходящей к калитке во двор усадьбы, и громко окликнул. В нарядном розовом платье она выглядела по-девичьи очаровательной. Быстрым шагом я пересек улицу и подошел к ней.

— Вы?! — удивленно развела она руками и покачала головой.

В ее голосе мне послышалась неискренняя радость. Подумалось: «Странно, почему же Мария Осиповна так восторженно о ней отзывается? Нисколько не изменилась эта лицемерная женщина! А я-то мечтал увидеть по-настоящему «белую тишину», при встрече с которой людям легко делается, так что и никаких лекарств не надо». Заметив ее фальшивую улыбку, я пожалел, что пришел сюда. Но она тоже, вероятно, заметила на моем лице выражение растерянности и разочарования, вдруг покраснела. На память мое пришли слова Дружбы: «Пути этой женщины неисповедимы, бойся: завлечет — погибнешь!»

— Как вы себя чувствуете? — по-докторски, точно по обязанности, спросила она.

И фальшивый тон этот снова пробудил в моей памяти слова Николая Васильевича Градова: «У нее одна забота — ранить человека и спросить: «Ну, как себя чувствуешь?» Однако тут же припомнилась Светлана Тарасовна: «Всмотритесь попристальней! Гриппа нашла себя в труде. А сегодня очень устала, было много работы». Впрямь, я заметил синие тени, никак не от грима, под глазами Агриппины Дмитриевны. Лицо ее словно увяло, совсем не гармонировало с модной прической — густые белокурые волосы были кокетливо уложены. Этот контраст поднял во мне странное чувство противоречия самому себе: тени под глазами могут свидетельствовать и о затянувшейся встрече в веселой компании… А с такой прической принимать больных?.. И туфельки — модерн!

Но Светлана Тарасовна однажды обмолвилась: «Женщина и на работе должна быть красивой», А почему бы не так?.. И еще чей-то голос опрашивал меня с укоризной: «Собственно, кто вы такой, чтобы предъявлять Агриппине Дмитриевне какие-то претензии?»

— Вы что-то сказали? — спросила Агриппина Дмитриевна.

— Нет, — вздрогнул я. — Кажется, нет…

Она посмотрела так, что я невольно прочел в ее глазах: «А вы глядите на меня и сейчас через очки Николая Васильевича, всего не видите, не все понимаете…» Кто-то еще дополнил со стороны: «Экой ты жестокий человек! Чему смеешься? Ведь каждая женщина хочет быть женщиной интересной».

Агриппина Дмитриевна провела рукой по лбу, тряхнула головой, точно хотела освободиться от каких-то тяжелых мыслей.

— Ноги у меня дрожат, как листочки на ветерке, — смущенно произнесла она и странно потопталась на месте, будто собралась сбросить с ног свои туфельки на высоком каблучке. — Сутки отдежурила, затем отсидела на врачебной конференции, и еще кое-что… Пойдемте. Во дворе есть лавочка, я соорудила ее. Люблю посидеть на ней после работы.

Между тем двора в подлинном смысле этого слова не было. Мы вошли в добротно ухоженный сад. Возле увитой цветущими вьюнками беседки — скамейка. Присаживаясь, Агриппина Дмитриевна заглянула в беседку.

— Тут любит уединяться тетушка. Немного глуповата, из-за чего и бывает не в духе, прячется в беседке. — Агриппина Дмитриевна скинула о ног туфельки, улыбнулась новой, просветленной улыбкой: — Они очень забавны, и тетушка, и мама, не родная, конечно… Вам нравится наш город?

— Какой город? — удивился я внезапному скачку ее мысли.

— Разумеется, наш, вот этот древний русский городок.

— Он так быстро стал вашим?

— Да, здесь я научилась легко сходиться с людьми.

— И конечно, это замечательные люди! — подхватил я. — На собственном опыте убедился. К примеру, в гостинице работает…

— Мария Осиповна?.. Премилый человек Огородникова. Во многом я обязана ей…

Я обрадовался, что разговор переключился на Огородникову, и хотел было предупредить Агриппину Дмитриевну, что ей надо ждать еще гостей, но она, опередив меня, продолжила:

— Когда я поступила на работу в больницу, Мария Осиповна работала в ней санитаркой. Вошла я в отделение. Мария Осиповна, приняв меня за посетительницу, которая явилась в неположенное время на свидание к больному, задержала на пороге: «У нас тихий час!» — «Очень хорошо, но мне надо пройти. Я — врач». Она удивилась: «Врач, а не понимаешь, что такое тихий час. Покой больному нужен!» Потом мы стали большими друзьями.

— Вы и на дому ее лечите?

— Астма — болезнь нелегкая. Приходится…

Вот это и было то новое, что мне хотелось обнаружить в Агриппине Дмитриевне, — сочувствие к людям. А она будто подслушивала мои мысли.

— После приезда сюда, в Суздаль, после всего, о чем вы знаете, я как бы освободилась от отжившей кожи… Верите, как благодарна я хотя бы той же Марии Осиповне! Что стоит одно ее замечание: «Какая ты врач?» Правда, надо понимать, что сказала она так без умысла ущемить мой профессионализм. Ранее мне так прямо в глаза никто не говорил. Наверное, потому что была я подобна той бесполезной вещи, которая находит себе место в комнате лишь потому, что о ней забывают. Но я же — человек, всегда напоминала о себе. И тогда в силу моей бесполезности меня просто отбрасывали, ничего не говоря. А тут: «Какая ты врач?» Именно тогда, при входе в новую больницу, я почувствовала что-то особенное в жизни: буду заметной с плохой стороны, меня не потерпят, отбросят решительно. И во мне пробудилась непримиримость к тем коллегам, которые бездушно исполняли свой долг ради зарплаты. Сейчас в моем отделении таких не стало.

Нет, ничего не осталось в Агриппине Дмитриевне от прежней «белой тишины». Горел в ней нетерпеливый священный огонь душевного очищения.

— Именно тогда, — продолжала она, — при встрече с Марией Осиповной, я призналась себе: «Слабая я перед этой санитаркой!» И стало хорошо… А что было, когда я выходила замуж за Свирида Карповича, когда впервые появилась в его селе. Помню, под звуки оркестра вошли в его дом. Включил Свирид Карпович электрический камин, как символ семейного счастья. И потянуло меня на беззаботную жизнь… Тут же никто не зажег камин, даже напротив. И я почувствовала: кончился какой-то кошмарный отрезок моей жизни. Поняла, что наконец-то увидела Синюю птицу, которую, как говорили, однажды увидел доктор Колосков… Забыть бы скорее прошлое со Свиридом Карповичем, вычеркнуть бы его из моей жизни…

— Так нельзя, Агриппина Дмитриевна! — остановил я ее.

— Что нельзя?

— А хотя бы то, что вы никогда не вычеркнете из своей жизни того же Свирида Карповича — от него у вас ребенок.

— Вы правы, — смутилась она, сдавливая виски ладонями. — У меня, признаюсь, начинает часто побаливать голова.

— Вы устали со мной?

— Нет-нет! — заторопилась она. — Ничуточки… Вернее сказать, не голова болит, а происходят какие-то непонятные явления… — Она запнулась, поднеся руку к груди.

— Кому другому, а вам, как врачу, следовало бы знать причину таких явлений, — усмехнулся я.

— Если это касается больного… Сегодня был у меня на приеме один больной… — Агриппина Дмитриевна слегка передернулась. — Реактивный психоз. Это острое состояние возникает в ответ на какую-то тяжелую ситуацию, на какую-то психическую травму, которое, однако, почти всегда обходится, проходит со временем почти бесследно. Но в остром периоде такой больной может совершить самые неожиданные поступки, способен даже на суицид — самоубийство, и его, разумеется, лучше изолировать в психиатрической больнице, проводя курс лечения под самым строгим надзором…

— Страшное заболевание! — воскликнул я и тут же спросил: — Конечно, вы его постарались изолировать?

— А что делать? Да, я направила его в больницу. Но я сказала о нем к тому, что и некоторые наши общие знакомые страдают этой болезнью с рождения.

— Не замечал! — изумился я. — Кто именно?

— Подождите… Больной, который был у меня на приеме, родился в семье, в которой отец и мать когда-то перенесли опасное инфекционное заболевание. Кроме того, отец получил травму черепа на фронте, после злоупотреблял алкоголем. Говорил, что до войны ни-ни, в рот не брал спиртного, даже пива. Начал употреблять в финскую… Так вот, сынок его — бравый на вид парнище! Чернокудрый и краснощекий весельчак. Знаете, есть люди, которые не умеют улыбаться про себя. По-моему, такое явление — тоже отклонение от нормы. Этот парнище всегда готов обнажить в улыбке свои крепкие зубы. Он охотно обменяется с вами разумной шуткой, будет смеяться от души. Радость его всегда искренна. Но не все знают, что он может в момент самой бурной радости вдруг упасть на пол и биться головой, всем телом обо что попало. — Слегка прищуря глаза, Агриппина Дмитриевна кольнула меня пристальным взглядом. — Кто знает, куда и как исчезает мужество? Видел ли кто щелочку, через которую вползает маленький, не сразу заметный серый ужас? Как он проникает в сердце и замораживает кровь в жилах? Вы можете сказать?.. А я вот скажу!.. Сегодня так было со мной…

— Вы испугались больного? — усмехнулся я. — В таком случае вам вредна врачебная практика.

— Оставьте, мне не до шуточек. Рассказ о больном это преамбула к главному! — резко осадила она меня, повышая голос и даже цепко хватая за руку.

— Короче, в чем главное?

Глаза ее возбужденно блеснули и даже увлажнились.

— Короче?.. Я получила письмо от Светочки.

— Имеете в виду Светлану Тарасовну Шатайкину?

— Именно!.. Собственно, по этой причине я и позвонила вам, попросила приехать.

В истории моего знакомства с этими женщинами были всякие неожиданности. Можно было ожидать и новые.

— И что, плохое письмо? — с неподдельным беспокойством спросил я. — Уж не собралась ли ваша подруга оставить любимую работу? Или попала в больницу?

— Да что вы, ей-богу, какой-то!.. Света пишет, что готовится выйти замуж за… Николая Васильевича!

— Что ж в этом плохого? В конце концов Дружба нашел свое. А вы-то при чем?

— При том, что у Светочки, в связи с этим, налицо признаки явного отклонения от норм мышления! Принести себя в жертву человеку далеко не ее возраста?! И что скажут люди? Такая красивая и молодая, а он…

Я не выдержал, не дал ей договорить:

— Люди пообвыкнут и станут относиться к ней даже с уважением, потому что Николая Васильевича есть за что полюбить!

— Случается, что люди привыкают к дурному запаху и с течением времени перестают осязать его. Постойте, не перебивайте!.. Подумайте, ко всему у них может быть ребенок.

— Не вижу в этом ничего дурного. Я слышал, один муж был старше жены лет на сорок, и у них были дети…

— Такие, как тот парнище, о котором я уже сказала вам! — воскликнула Агриппина Дмитриевна, хватаясь за голову. — Ай-ай!

Некоторое время недоумевая и даже с отчужденностью мы смотрели друг на друга.

— Откровенно говоря, мне казалось, что вы способны все понять и написать им, как-то повлиять, постараться образумить хотя бы Николая Васильевича.

До меня наконец дошло, почему она позвала меня. Мне стало неприятно, и я решительно возразил:

— Вы и напишите Николаю Васильевичу.

— Но для вас не секрет его отношение ко мне: не распечатав конверт, отправит обратно, а то и забросит в печку.

— Пошлите без обратного адреса на конверте.

— Смеетесь!

— Нет, вполне серьезно. Напишите с врачебной точки зрения. Только немножечко иначе, чем говорили мне… Скажем, постарайтесь втолковать вздорную биологическую несовместимость людей в таком браке, о вредном влиянии его на будущее потомство.

Агриппина Дмитриевна смотрела на меня долгим укоризненным взглядом, пожимая плечами и давая понять, что рассердилась не на шутку.

— Вы знаете, что я родилась в преисподней? Знаете ведь! — На шее ее затрепетала голубенькая жилка. — Разве мои два брака ничего не говорят вам? Или у меня растут физически и умственно нормально развитые дети? Да и я сама… со своим серым ужасом… И та же Светочка!.. Ну что вы знаете о ней? Какие у нее могут быть дети?!

Лицо ее приняло злое и дерзкое выражение. И еще сильнее затрепетала на шее голубенькая жилка.

— Если бы я могла повернуть время вспять, — сказала она жестко, каким-то ледяным голосом, — то… — и осеклась.

Мне надо было что-то сказать, чтобы успокоить ее.

— К сожалению, Агриппина Дмитриевна, время необратимо, — заметил я с искренним участием к ее прошлому. — И оно, это время, летит неудержимо по стремительной дороге жизни, быстрой и прямой как стрела. И мы перемещаемся, несемся по ней, преследуемые подчас страшной истиной: я никогда не могу обратиться вспять, вернуться к тому нехорошему, которое сейчас терзает душу, с тем чтобы не допустить его. Лишь только в мыслях человек способен возвращаться к пройденному, пережитому, вызывать в воображении тени прошлых встреч, радоваться или огорчаться…

Она ничего не ответила, и мы молчали, пока из раскрытого окна дома Колосковых вдруг не донеслись звуки расстроенного пианино. В окне показалось худенькое, болезненное личико девочки. Она будто невидяще глядела в сад грустными, недовольными глазами. Внезапно заметив меня, сперва захлопала ресницами, затем, сообразив, что рядом со мной мать, закивала беловолосой головкой:

— Здравствуйте, дяденька! Хоть вы займитесь Петрушкой. Он никого не слушается, даже мамочки. Бабушки ушли за продуктами, а он мешает мне заниматься музыкой. Идите сюда, пожалуйста!

— Вот вам, полюбопытствуйте, — сказала Агриппина Дмитриевна, указав усталыми глазами на дверь дома. — Пройдите.

В доме Колосковых никого не было, кроме детей Агриппины Дмитриевны Али и Петрушки — карапуза года на два моложе своей сестры.

Пригласив меня в дом, Аля, видать, тут же забыла об этом. Когда я переступил через порог детской комнаты, девочка закричала, чтобы я уходил немедленно, так как бабушки велели заниматься и приказали, чтобы посторонних в доме никого не было.

— Но ты же только что просила меня!

Я обратил внимание на хаос, который устроил мальчик, разбрасывая по полу игрушки.

— А он бросался автобусом, — пожаловалась Аля.

— Вот как, целым автобусом?

Петрушка водил по полу пластмассовый автобус. Я протянул руку мальчику:

— Здравствуй!

Он задумчиво и недоверчиво смотрел на меня темными вялыми глазами, запустив палец в нос. Из уголка рта вытекла слюна, капая с подбородка.

— Утрись, Петруша! — вероятно, заметив мое смущение, сказала Аля. — Дяденька дружить перестанет.

— Что ты раж жа ражом вжводишь: я же могу и выстрелить! — возмутился Петрушка, подымая с пола игрушечный автомат.

Аля улыбнулась мне ласковой, но одновременно и напряженной улыбкой, за которой скрывалась безотчетная робость, беспокойство и немая просьба: не пугайтесь, что мы с братиком такие несуразные, тоненькие и хрупкие, и что мы часто ссоримся, отчего страшно устаем.

— Нет-нет, я буду всегда с вами дружить. Вы же хорошие, — сказал я как можно более тепло, стараясь расположить к себе ребятишек. — Вы такие милые детки!

— А мамочка говорит, что мы у нее фарфоровые детки, — смелея, возразил мне Петруша.

— Правильно говорит мамочка: вы очень красивые! — подхватил я.

— Вовсе мамочка так не говорила, как вы! — возразила Аля.

— А что же она имела в виду?

— Когда Петруша спросил у мамочки об этом, так она ответила, что фарфор — это чудо, которое рождается, когда глина и страшный огонь соединяются вместе, — ответила бойко Аля.

В детской появилась Агриппина Дмитриевна. Окинув комнату беспокойным взглядом и подметив лишь беспорядок в ней, она прикрыла лицо руками, закачала головой. Ребята умолкли, смотря друг на друга с недоумевающей настороженностью. В этот момент в коридор вошли с авоськами в руках две пожилые женщины — тетушка Ирма и жена покойного доктора Колоскова Клавдия Поликарповна.

Тетушка Ирма недовольно покосилась на меня. Клавдия Поликарповна же обрадованно вскрикнула:

— Слава богу, живы-здоровы!

Агриппина Дмитриевна попросила женщин привести в порядок детей, покормить их, а мы с ней вышли из дома и снова уселись на скамейку возле беседки.

У меня не хватило решительности первым начать разговор. Агриппина Дмитриевна почему-то тоже тянула с его возобновлением. Лишь после, сняв с ног туфли, подала голос:

— Видите, и у меня склерозик начинается: забыла переобуться, а эти, новые совсем, не растоптались, жмут… Итак, извините, на чем же мы остановились?

Я думал о Петруше. Мальчик, с вытекающей из уголка рта струйкой слюны, как бы продолжал стоять перед моими глазами.

— Надеюсь, Свирид Карпович ни в чем не виноват, — наконец решился сказать я. — Ведь с Верой Павловной…

— Вот-вот! — воскликнула Агриппина Дмитриевна. — Я поняла вас. Да, более всего я виновата, что мои дети растут неполноценными. К несчастью, слишком поздно я поняла, что мне нельзя, противопоказано иметь детей. Никогда не посмею еще раз выйти замуж…

На шее у нее вновь затрепетала голубенькая жилка.

— Но совсем недавно вы готовы были сойтись с первым мужем, — не пощадил я ее. — И у вас могли быть еще дети.

Агриппина Дмитриевна пнула ногой свою модельную туфельку, которая отлетела в траву.

— Была бы очередная беда, — сокрушенно ответила она и продолжала, потихоньку успокаиваясь: — Я давно испытываю необходимость с кем-либо поделиться своими наблюдениями. Ведь, может быть, я ошибаюсь… Пусть вы будете первым, кому я решилась все-все рассказать… о своей личной беде.

— Догадываюсь… Может быть, о бедах?

— Пусть так.

Она говорила раздумчиво, запинаясь и смущаясь, но с возрастающей убежденностью:

— Прежде всего, об этой маме… О Клавдии Поликарповне… Люблю ее… как няню… Что же касается Алексея Феофановича… Если бы я знала свое прошлое и прошлое моих родителей, то ни за что бы не допустила с ним близости. И со Свиридом Карповичем, и вообще ни с каким мужчиной… Я не могу простить вины так называемой тетушке и названной маме моей, скрывающих от меня тайну моего рождения… Я говорю жестко, как врач… Где я появилась на свет? В каких условиях жила моя мама, когда носила меня в себе? Лишь совсем недавно на некоторые из этих вопросов пролился свет. Вы лично собрали соответствующие документы и показали их мне. Хочу верить, что лишь в связи со своей неосмотрительностью, быть может, или слишком горячей любовью к какому-то мужчине Евдокия Сидоровна, то есть моя мать, допустила беременность. Известно, какая жизнь окружала партизан. Как медик, Евдокия Сидоровна не имела морального права, не глядя вперед, допускать роковую близость ни с каким мужчиной. Не напрасно мы даже сейчас, в мирное время, даем советы мужьям и женам: оберегайтесь при зачатии новой жизни от всяких потрясений и дурных привычек, берегите будущих ваших детей, думайте, каково им будет с вами, а вам с ними… Наконец, я так и не знаю, кто был мой отец, какой он по своим склонностям. Нынче я знаю одно: факт — есть я. Но какая есть я?.. С детства была стрекозой, попрыгуньей, так называемой «умницей», то есть обладала ненормальным талантом причинять себе и людям зло, особенно тем, кто наиболее благоволил ко мне. Тот же Алексей! Или Свирид Карпович! Оба они любили меня настоящей большой любовью, преданной и неизменной. А я чем заплатила?.. Знаю, Свирид Карпович до сих пор любит меня и, наверное, вернулся бы ко мне, позови я его. Но разве это можно позволить?! Нет, нельзя. И не только потому, что мне от рождения не положено иметь потомство, но и в силу того, что пришла такая пора… Прежде всего, хочу остаться порядочным человеком по отношению к нему и его Вере Павловне. Сделав ему плохо, я готова нести тяжкий крест… И я благодарна Вере Павловне за то, что она создала для него нормальные семейные условия, благодаря которым он делает так много полезного для общества. При мне прежней Свирид Карпович не имел бы такой возможности… Странная ассоциация! — воскликнула она, усмехаясь. — Достаточно мне всего лишь подумать о Свиридке, как разом возникает ощущение его первого поцелуя — влажный холодок зубов, бр-р-р!.. Хорошо, что Свиридка не из ревнивцев.

Мне стало неловко за нее — за вспышку такой интимной откровенности. Я хотел выговорить ей, но тотчас почувствовал вблизи постороннего человека.

Тетушка Ирма вышла из-за беседки тихо, крадучись — явно подслушивала. Она подошла к Агриппине Дмитриевне и что-то начала шептать ей на ухо.

— Хорошо! Все обойдется хорошо, милая тетушка! — нарочито громко произнесла Агриппина Дмитриевна. — Спасибо, иди. Мы скоро придем.

Дородная тетушка Ирма оставила нас не сразу. Прежде чем уйти, она уставилась на Меня, оглядывая тщательно, с ног до головы, отчего мне стало совсем не по себе. Взгляд ее мгновенно изменялся в зависимости от того, как она смотрела то на меня, то на Агриппину Дмитриевну: на меня — с подозрительностью, на нее — с чувством умиления и любви. Видать, в ее сознании просто не находилось места для оценки самой себя, как она выглядит со стороны. В глазах такая сила, что можно было поверить: эта женщина не только защитит свою любимицу, но и сторицей воздаст всякому, попробуй только кто ее обидеть.

— Мне бы глоточек водички, — невольно попросил я.

Агриппина Дмитриевна весело прищурилась:

— Угости своим морсом, тетушка! — И обратилась ко мне: — Тетушка умеет готовить изумительные напитки.

— Умри я завтра, если ты сказала неправду! — гортанным голосом произнесла тетушка. Мне почудилось, что рядом прокаркала ворона. — Это я сейчас!

Она отсутствовала недолго. Действительно, морс оказался чудесным. Хотя мне совсем не хотелось пить, но, едва пригубив, я ощутил во рту такую прохладу, что махом осушил до дна.

Тетушка еще что-то шепнула Агриппине Дмитриевне, затем медленно удалилась, искоса посматривая на меня.

Агриппина Дмитриевна звонко расхохоталась.

— Удивляюсь, как это она, напоив вас, не сказала о том, что вы теперь навеки в ее руках.

— Как это?

— А так… Очень давно, еще в пору своей молодости, тетушка прослышала, что в одном из штатов Индии существует обычай: если мужчина принял от девушки ковш воды и выпил его, то обязан жениться. Прослышала и после того любит, в шутку, конечно, но и не без тайною умысла, рассказывать об этом. А из вас какой бы хороший жених вышел!

Вдоволь насмеявшись вместе с Агриппиной Дмитриевной, я спросил:

— Если не секрет, о чем шепнула вам на ушко тетушка?

— Что вы понравились ей.

— Шутите?

— Ничуть. Предупредила, чтоб я не влюбилась в вас. Да впрочем, она всегда так! Боится, а вдруг… — Агриппина Дмитриевна нахмурилась. — Нет-нет, не бойтесь меня. Сделайте одолжение, останемся друзьями. Даже после всего того, что тут наболтала о себе… Наверное, а у вас есть дети?

— Есть, — ответил я. — Не миновала и меня фронтовая любовь. И есть ребенок.

— Надеюсь… вполне здоровый?

— Девочка родилась вполне здоровой… Только жаловалась на зрение: близорукость. Стеснялась очки в школе носить, особенно на уроках. Не видела, что на классной доске… Училась посредственно.

— Вот видите! — воскликнула она, словно радуясь. — Безусловно, и на вашем потомстве сказался фронт. Теперь согласны помочь мне? Давайте вместе подумаем о будущем наших друзей. Посмотрите на Светочку моими глазами. Много лет мы дружили. Даже влюблялись одновременно… Алексей Причастнов понравился нам с первой встречи. Он был прекрасный рассказчик. Обладал удивительной способностью заставить собеседника видеть, слышать и даже осязать то, о чем вел речь. Предметы и явления, о которых он заводил разговор, приобретали неожиданную и яркую окраску, иногда забавную или трогательную, а то и ужасающую, но всегда самую верную. Словом, Алексей покорил меня, так что я начала ревновать его к Светочке. Ревновала страшно и страстно, но в себе, стараясь не обидеть подругу… Она же поступила так, как поется в песне: настоящая любовь надвое не делится. Просто отошла в сторону, даже разругалась с Алексеем. О, мы, женщины, Евины дочери, всегда найдем причину поскандалить! Света поскандалила с Алексеем преднамеренно, чтобы он выбросил ее из своей головы. Разве я могла не оценить такой поступок?.. Я могла не выходить замуж за человека, который нравился ей не меньше, чем мне. Жизнь не получилась с ним: был лишь медовый месяц, содержащий в себе, как однажды сказал Николай Васильевич Градов, ссылаясь на Чехова, ровно двадцать дней, пять минут и шестнадцать секунд. После этого сверхточного срока все у нас пошло кувырком, чему способствовал мой дурной характер, а со стороны Алексея… Да что там говорить? Суть не в нем! Важно то, что и тут я провинилась перед подругой: она сознательно уступила мне любимого, а я подобно собаке на сене…

— Ну-ау, Агриппина Дмитриевна! Не казните себя… Если не секрет, с чего началась ваша дружба со Светланой Тарасовной?

Благодарно, будто только и ожидала этого вопроса, она кивнула мне:

— К этому и приближаюсь. Об этом нельзя не сказать, иначе вам не понять, что никакого брака у Светочки не должно состояться не только с Николаем Васильевичем, а вообще ни с кем… Но прежде о детстве.

В саду заметно потемнело.

— Смотрите, какой на крыше красный шар! — спохватилась Агриппина Дмитриевна.

Солнце опускалось где-то за железной крышей дома Колосковых, выкрашенной в зеленый цвет. И мне показалось, что по ней катился докрасна раскаленный чугунный шар. Он полыхал на фоне простирающегося тусклого и выгоревшего, почти бесцветного неба. И листья деревьев перед нами как бы стали чахнуть.

— Не сокрушайтесь, — душевно произнесла Агриппина Дмитриевна. — Не сокрушайтесь Светочкиным детством. Девочка ни в чем не виновата. Люди, возле которых она вырастала, по ее словам, не знали, кто ее родители. Девочка росла слишком болезненно-восприимчивой, ни с кем не уживалась… Даже очутилась в нехорошей детской компании. Потом ее поставили на ноги. Встретилась я с ней и подружилась, будучи уже студенткой. Правда, Света училась в другом институте на библиотечном факультете, но это не мешало нам часто встречаться. Ну историю с Алексеем вы уже знаете. — Агриппина Дмитриевна пристально посмотрела на меня, будто прикинула, могу ли я правильно ее понять, продолжила: — Однажды Светочка долго плакала, после призналась: хочет найти свою родную маму… Понимаете, в медицине известны случаи врожденного заболевания мозга, когда в сознании человека возникают картины, свидетелем которых он никогда не был. Это, на мой взгляд, есть и у Светы. Сколько я знаю, она постоянно, с какой-то фанатической убежденностью твердит, что помнит хорошо лицо своей родной мамы, что должна непременно разыскать ее, пусть она будет даже плохой мамой. Говорила, что когда-то имела при себе какой-то медальон с ее фотографией и что та вещь пропала, когда Светочка оказалась в детской колонии. Якобы тот медальон похитил у нее злой человек, работавший воспитателем…

У меня перехватило дыхание. Я сделал попытку остановить ее, но она слишком увлеклась ходом своих рассуждений:

— Светино заболевание прогрессирует… И если она выйдет замуж, то может родить больного ребенка… Нельзя ей связываться с мужчиной… Подумаем о детях… Разве не я тому пример?! И я, и Света — мы обе больны. У нас нездоровый мозг…

До меня доносились лишь отдельные, отрывочные от общего смысла фразы Агриппины Дмитриевны; казалось, она вколачивала в мою голову гвозди, и стало невыносимо терпеть ее присутствие.

— Что с вами? Вы бледны!

Ее встревоженный голос вернул меня к действительности. В саду густел мрак. Удивительно, как можно было ей разглядеть бледность на моем лице?!

— Дайте руку! — не попросила, а приказала она.

Она прощупывала мой пульс. А в голове у меня все смешалось: недавнее переживание Владимира Иннокентьевича Салыгина о каком-то медальоне, девочка из колонии, которая до сих пор называет его злым человеком!.. Это же может так думать о нем Светлана Тарасовна!.. Что напоминает это отчество?.. Чем больше говорила Агриппина Дмитриевна и чем темнее становилось вокруг нас, тем ярче высветлялся в памяти партизан Ястребок. Ведь и его ввали Тарас. И была у него маленькая Тарасовна. И вновь послышался мне его голос:

«И надо же такому случиться!.. Когда немцы заняла наши места, то тут же всю семью одного моряка в расход пустили. Говорила маманя: пожилого с женой и молодайку, должно быть их дочку. Постреляли бедолаг в балке, да так и оставили. Три дня пролежали покойнички, пока фрицы не пошли дальше… Не знаю, как девчатко годков о двух уцелело. Маманя моя подобрала ту маляточку и в хату принесла — совсем никудышную, в полном беспамятстве. Говорила, что нашла девчушку под бочком застреленной молодайки…»

Никогда так ярко не возникал Ястребок в моей памяти. Он возник, озаряемый, ослепительным светом молний, сверкающих, чудилось перед самой землянкой в проеме без двери, куда спустя много лет мое воображение вновь забросило меня. Я вернулся к нему и слышал его:

«Спасибо, хоть хлебушко раздобыли». И понимал: не кто-нибудь из-партизан, а он сам «раздобыл» тот «хлебушко», отбив его у гитлеровцев.

Легко ли пришлось Ястребку?! А тем, кто оказался в руках фашистов?.. И, точно в кино, перед моими глазами наплывали одна за другой сцены в немецком концлагере, описанные в дневнике Дмитрия Ираклиевича Колоскова…

Раскаленный шар не упал куда-то за крышу дома, а будто навалился мне на грудь, стало больно глазам, словно их лизнуло пламя, и тут же Агриппина Дмитриевна как бы скрылась от меня в непроглядной тьме.

С закатом солнца в навалившейся на меня темноте, послышалось, налетел ветер. Откуда он?.. Не со стороны ли знойной южной степи, с той стороны, где находилась могилка «неизвестной», появившаяся там сразу после гражданской войны и упомянутая в записках Курганного капитана?.. Не со стороны ли безымянных курганов, насыпанных во время и после Отечественной под Херсоном, не из самой ли войны прилетел в сад Колосковых ветрище?..

Не замечая присутствия Агриппины Дмитриевны, я думал не только о себе, а и о многих знакомых и незнакомых, которым повезло остаться в живых после войны: что этот ветрище навевает нам, израненным ветеранам? Не память ли о таких, как партизан Ястребок и его «маманя», которые умели глубоко сострадать, давать приют сиротам. И как же больно сознавать, что такие люди преждевременно — не сказать иначе! — ушли из жизни по нелепому и жестокому закону войны. По этому же закону смерть могла настигнуть и маленькую Тарасовну, потому что до конца войны оставалось еще много времени. Но она могла остаться и в живых, с памяткой в виде золотой вещицы, которую потерял «злодей» Салыгин…

Светлана Тарасовна (никто иной, именно она!) сумела выжить на зло всем смертям (чему я хотел верить!) и сейчас находится с Курганным капитаном в селе на кручах Днепра, в степи с бесчисленными старыми и новыми курганами. Под ними останки наших далеких и близких предков, которым суждено истлевать. Но ведь не истлевают с ними многие предметы, принадлежащие им при жизни. Спустя годы, сотни лет, тысячелетия эти предметы попадают в руки потомков и разговаривают с ними… И медальон Тарасовны!

— Полно вам, успокойтесь! — порвала вить моих мыслей Агриппина Дмитриевна. — Извините, что расстроила вас. Вижу, с нервишками не совсем ладно. Не следовало мне так глупо вести себя, зная вашу любовь к Николаю Васильевичу… Ладно, бог с вами, я сама напишу Светочке, постараюсь доказать, что, выйдя замуж, ей нужно хотя бы поберечься…

— От чего?! — едва не вскрикнул я.

— Не надо Светочке иметь детей, — упрямо изрекла она.

В особе Агриппины Дмитриевны я решительно понял ту недобрую силу, присутствие-которой рядом с собой посчитал несовместимым, и все во мне воспротивилось ей: почему Светлана Тарасовна не должна быть матерью, началом всех начал на земле?!

Думая о Тарасовне, я не мог не размышлять о Градове и точно так, как голос Ястребка, услышал: «Более пятидесяти миллионов людей не стало в войну на земле. Не стало и многих миллионов, которые должны были родиться от них. Человечеству не легче от того, что и сейчас еще калеки, оставшиеся в живых после атомной бомбы, взорванной американцами над Хиросимой, продолжают рожать неполноценных детей. Это страшное наследие, оно неоспоримо». Я как бы перекликнулся с Градовым: «И ты, Курганный капитан, туда же гнешь! По-твоему, из-за минувшей войны Тарасовна не должна рожать от тебя?» — «Ты, дружба, чудак!.. Таких, как Тарасовна, множество. И все они достойны возведения в святость. Пускай довольствуются этим». — «Предлагаешь открыть современные монастыри?» Что бы он ответил на это?

В окнах дома Колосковых зажегся свет. И опять мне припомнилась людское лихо: «Тут не принято оплакивать горе в темноте. Здесь, за освещенными окнами, наверное, успели забыть многое…» Нет, мне не по силам находиться в этом доме со вспыхнувшими окнами, противно — гиблое место! Я рывком поднялся со скамьи, чтобы тотчас уйти… Но где же Салыгин?

— Будет мне от них! — обеспокоенная какой-то своей новой заботой, произнесла Агриппина Дмитриевна. — Пойдемте в дом. Довольно нам, насиделись.

Она взяла меня за руку и почти насильно потянула за собой

ГЛАВА ПЯТАЯ

Меня охватила такая сумятица чувств и мыслей, что я толком не знал, для чего опять вошел в дом Колосковых и о чем смогу говорить далее с Агриппиной Дмитриевной. Она же, совсем не замечая моей подавленности, отворила дверь и пропустила меня в первую слева по коридору небольшую уютную комнату, только-только оборудованную под домашний рабочий кабинет. Напротив письменного стола с аккуратно уложенной стопкой книг — диван под белым чехлом, к спинке которого привалилась огромная кукла. Точно живая, она сидела с приветливо протянутыми навстречу мне розовыми ручонками.

— Здравствуй, Асенька! — воскликнула Агриппина Дмитриевна, низко склоняясь над куклой.

— Милое новшество детского мира, — предположил я не без иронии.

— Что вы! Это старая кукла. — Агриппина Дмитриевна, отступая немного назад, залюбовалась ею. — Правда, правда. Она всегда свеженькая, часто меняет платьица. Д-да! Ася дважды рожденная. Когда сюда переезжали, мама хотела ее выбросить — старый хлам. Я отстояла Асю. Отдала хорошему мастеру, и он вторично «произвел» девочку на свет. Как видите, совсем новенькая. Она напоминает папу… доктора Колоскова.

— Чем же?

— Доктор Колосков вынес меня из фашистского лагеря точно такой же маленькой, как Ася. Дмитрий Ираклиевич подарил мне Асю, когда только что закончилась война. Я повзрослела, и Ася долго валялась на чердаке вместе с ненужными старыми вещами. Я совсем позабыла о ней и была приятно удивлена, когда, приехав домой после разрыва с Алексеем, увидела ее в кабинете Дмитрия Ираклиевича. Она вот так же сидела перед ним на диване с протянутыми приветливо ручками.

Немного помолчав, Агриппина Дмитриевна дополнила не без проявившейся в голосе сердечной теплоты:

— Не сердитесь ради бога! Признаться, я очень люблю детей… Да и мою теорию, что от больных родителей рождаются нездоровые дети, можно оспаривать… А уж коль рождаются, то они в том не виноваты.

— Кто, родители? — уклончиво спросил я.

— Нет, я имею в виду детей. Мы что ж… И я… Больше суток не видела своих и с вами вот задержалась. Извините, пройду к ним. А скоро и чай заварим по-туркменски, сладкий и душистый. Доктор Колосков не принимал спиртного. Но, поднося к губам пиалу с чаем, говорил: «Пью… здоровье солнечного Ашхабада».

Она вновь покорила меня, уняла душевную смуту.

— Вижу, вы очень любили Дмитрия Ираклиевича.

— Трудно без него…

Агриппина Дмитриевна остановилась возле двери, кивнув на большой портрет в-тяжелой рамке, прикрепленной на стене над письменным столом.

— Мать настаивает обтянуть рамку траурной лентой.

— Коль настаивает — значит, помнит! — невольно заметил я.

Выходят, в этом доме жива память о том, кого не стало. Правда, каждый человек по-своему переживает горе. И я осудил себя за то, что несколько минут назад дурно подумал о женщинах — близких покойного Колоскова, а их дом назвал гиблым местом.

— Но разве ж так можно… с черной лентой? — между тем говорила Агриппина Дмитриевна. — Взгляните, он словно живой… Да-да, в нем была большая душевность. Мне хочется быть такой же, как он…

Портрет словно привораживал: пристальный взгляд, по-детски полные добрые губы, спокойная улыбка…

— Глядя на таких людей, стараешься твердо стоять на ногах и помотать стать на ноги твердо другим. А вы?.. Постарайтесь и вы.

Она умилила меня.

— Я готов.

— Ловлю на слове! — Агриппина Дмитриевна живо направилась к письменному столу и, вынув из верхнего ящика конверт, подала мне: — Только читайте повнимательнее. — Не дав мне опомниться, она шагнула к двери, кинув горящий взгляд на портрет доктора Колоскова. — Покажись и вам Синяя птица! — сказала она мне, прежде чем прикрыть за собой дверь.

Всматриваясь в лицо человека на портрете, я ощущал его присутствие в комнате, как живого. Его глаза, слегка прищуренные и властные, словно преследовали меня, пока я ходил от двери к столу и обратно, выбирая место, где бы пристроиться со стулом так, чтобы освободиться от проницательного взгляда Колоскова. Наконец, начав читать письмо Светланы Тарасовны, позабыл о нем.

«Желаю тебе, милая моя, Гриппочка, и всем твоим домашним, страждущим и уважаемым, от всей души прехорошего здоровья. Остальное приложится. Берегите каждый себя и каждый другого, хотя, к сожалению, в наше быстротекущее время для этого и не всегда находится достаточно времени. Вот в приходят на ум подчас запоздалые сожаления.

И у меня…

Гриппа, мой дружок, если редко буду писать тебе, не обижайся: работы — только успевай поворачиваться…

Накануне ездили с Николаем Васильевичем в Одессу. Печальная вышла поездка. Хоронили его однополчанина Орлова Петра Николаевича — замечательного человека. Никто не минует своей кончины, но зачем стремиться к ней?

Нелепо погубил себя Петр Николаевич!.. Есть на свете дураки и дуры, которые травятся, вешаются, стреляются, делают с собой все, что может взбрести в больную голову. Он же, Петр Николаевич, был совершенно здоров! Но лишил себя жизни во имя науки, в интересах всего человечества, чтобы уменьшить его смертность. Нет, это нечто сверх науки! Он ввел себе в печень раковую клетку, чтобы испытать свой препарат. Можно было бы испытать препарат на животных. Но то животные!

Иные «светила» ведут научные исследования, порой не щадя себя, чтобы хватать с неба звезды ученых степеней. Орлов же поставил на карту собственную жизнь, чтобы скорее открыть путь к спасению людей от страшной болезни. Человек этот успел оказать неоценимую помощь многим больным, возвращая их в строй, когда они, по заключению так называемых светил науки, были безнадежно обречены, жизнь едва теплилась в них.

Жена Петра Николаевича Людмила рассказывала мне: «Когда я узнала о том, что Петр Николаевич уже произвел эксперимент, и когда было поздно что-либо предпринять, с моей стороны, он заявил, ничуть не жалея: «Человек всегда находится перед выбором решений, но всегда надо думать, близок или короток путь к цели; а главное, по какому бы пути ни пошел, надо быть верным своим стремлениям, не колебаться».

Тебя, как представителя медицинского мира, дорогая Гриппа, безусловно заинтересует, что это за препарат Орлова и как этот замечательный человек работал над ним. Постараюсь описать все, что мне стало известно со слов Николая Васильевича.

Кто-то в роду Петра Николаевича занимался народной медициной — лечил ядом и жиром змей. Неизвестно, кто именно передал Петру Николаевичу это умение. Но Николай Васильевич заверяет, что лично сам он, и не один он, испытал на себе мази Орлова еще в начале войны, когда тот был военфельдшером. Заболевания кожи, пулевые и осколочные ранения излечивались намного быстрее с помощью изготовленных Орловым мазей из змей.

С тех пор прошли многие годы.

И вот новая проблема — печень!

Не удалось решить эту проблему Петру Николаевичу как раз в то время, когда ему приготовили для проведения дальнейших опытов специальную лабораторию в Ташкенте.

«Петр Николаевич скончался 26 похороны среду — Люда». Такую телеграмму получил Николай Васильевич Градов от жены своего друга, к которому все собирался приехать, но никак не мог из-за своих неотложных дел. Не тебе рассказывать о них, всюду он считает нужным поспеть. В общем, забот полон рот. И главное, не устает. А я вот устаю. И тянет к домашним делам. Мечтаю, чтоб прибавилось наше семейство…

Наша сельская библиотека все пополняется благодаря стараниям Николая Васильевича. Заказали дополнительные стеллажи. Пыталась уговорить Николая Васильевича передать в библиотеку книги с дарственными надписями, обращенными к Петру Николаевичу. Упрямится, говорит, что это передано ему Людой, женой Орлова, в знак памяти о фронтовом друге.

Очень обеспокоена здоровьем Николая Васильевича. Особенно резко ухудшилось оно после телеграммы о смерти Орлова.

Это произошло на квартире Николая Васильевича в Херсоне. Тогда я пришла к нему впервые. Какие-то дела задержали меня в городе до самого вечера, последний автобус в направлении нашего села давно ушел.

В тот вечер Николай Васильевич обещал быть у себя дома, и я направилась к нему. Хотелось увидеть его в домашней обстановке. В нашей сельской библиотеке он порой допоздна засиживался. Люблю наблюдать за ним: когда читает, словно отключается от всего окружающего, прикладывая к губам карандаш или ручку. Потешный такой…

Уже возле самого его дома хлынул ливень, и в подъезд я влетела вся мокрая с головы до пят… Он встретил меня на пороге, проявляя еще одну из своих самых маленьких слабостей: то сдергивал, то обратно напяливал на нос очки. «Вы… Ко мне?!» «Николай Васильевич, вы же сами дали мне свой адрес», — смутилась я. «Извините, но как добралась?» — «Пешком… Ведь и вы любите… пешком». Он напустил на себя суровость, но голос радостно дрогнул: «Выпороть вас мало!» — «Не надо… Видите, без того наказана — промокла вся».

Боже мой, как тут Николай Васильевич всполошился! Не зная, какую одежду предложить мне, чтобы я переоделась в сухое, он забегал по квартире, открывая настежь шкафы, в которых ничего не было, кроме книг. И вообще в двух комнатах убого, слишком скромно. В одной — старый-престарый диван. Николай Васильевич на какую-то секунду присел на него, чтобы, очевидно, собраться с мыслями, где все-таки раздобыть подходящую для, меня одежду, пружины дивана ойкнули. И тут же жалобно мяукнула кошка, опавшая на диване. «Цыть ты! — погрозил ей пальцем Николай Васильевич и, забыв про одежду, принялся объяснять: — Диван — подарок одного товарища. Удивительно, вся мебель в его квартире сгорела, в войну конечно, а диван уцелел. Товарищ получил новую квартиру, диван ненужным оказался… А Мурочка три раза в год котится, хлопот с ней! Но все-таки живая душа…»

Он, очевидно, тяготился одиночеством. Странно, почему не женат? В молодости он, видать, был очень красив. Да и сейчас… Право, Гриппонька, не ожидая того, я залюбовалась им. А он, робея под моим взглядом, горячо произнес: «Ума не приложу, что с вами делать?!»

Со мной происходило что-то странное — его робость придала мне смелости, я нашла выход из положения: «Наверное, у вас найдется сменная пара белья?.. И брюки, пиджак, сорочка…»

Видела бы ты, дружочек, как он посмотрел на меня! Маленький несмышленыш — и только. Как-то смешно нахмурился, правое плечо задергалось, левой рукой прикрыл глаза, словно защищаясь от яркого света; вновь открыл, когда в них уже не было страха.

«Одну минутку!» Лицо его словно изнутри осветилось.

Он сбегал в другую комнату и вернулся, заливисто смеясь, с брюками в руке: «Переодевайтесь. Только не хныкать, если утонете в них».

Тот же скромный покой царил в затемненной маленькой комнатке, где был лишь обшарпанный, старый бельевой шкаф и по-солдатски заправленная железная койка, словно хозяин напрокат взял ее из больницы.

Очень жаль стало нашего дорогого Николая Васильевича. И немножечко страшно… Не подумай, страшновато стало не потому, что, скинув с себя мокрую одежду, я осталась нагишом, а Николай Васильевич мог позволить себе войти в эту комнатку и увидеть меня, Нет, когда я прикоснулась к его одежде, возникло такое ощущение, будто я забралась в чужую квартиру, как воровка, и надо спешить скорее одеться и удрать из нее. К горлу даже прихлынули слезы, но я постаралась справиться со своим странным состоянием.

«Вот и переоделась, не хнычу… И не утонула», — предстала я перед ним в мужской рубахе с засученными рукавами, в брюках со штанинами, закатанными до колен, и в растоптанных шлепанцах.

Не знаю, насколько забавной я выглядела, но он опять заливисто рассмеялся: «А знаете, Светик, я бы, между прочим, не смог наказать вас, даже если того заработаете. Почему?.. Напоминаете девушку из моей юности — Регину. Так ее знали».

Что-то очень далекое, туманное всплыло в моем сознании. Он как бы приоткрыл окно в мой забытый детский мир с его ощущением близости матери. Нервы, скажешь, шалят?.. Спазмы сдавили горло, и опять я едва удержалась от слез. Мне захотелось пожалеть его, в чем он наверняка нуждался.

«Николай Васильевич, а ведь вам надо жениться».

Он молча покачал головой.

«Извините, можно задать вам не совсем скромный вопрос?.. Вы одиноки, вероятно, потому, что обижены какой-то женщиной?»

Он глядел исподлобья, ушел от ответа: «А вы?.. Любили кого-нибудь?»

Я рассказала о том, о чем ты знаешь, Гриппа: ради твоего счастья с Алексеем Причастновым переборола себя. Николай Васильевич слушал, сердито хмыкая. Потом посоветовал: «Пора поставить точку на своем одиночестве и вам. Алексея для вас, Светлана, давно не стало, еще при его жизни. Вы почувствовали это, потому и сбежали загодя с корабля любви…»

Он сравнил меня с крысой — это уж слишком!

«Нет, не сбежала!.. И что оставалось делать? Отбивать у подруги мужа? Или… стать его любовницей».

Николай Васильевич помалкивал, по привычке хмыкая, снимая и надевая очки, что-то бормоча. А когда я притихла, погладил по голове, как обиженного ребенка. «Бывает… Как говорится, любовь — не картошка… Выйдешь замуж, какие твои годы… Найдешь еще свою судьбу».

Он задел меня за живое.

«Не подскажете, где же мне найти свою судьбу?.. На танцплощадке? Или в доме отдыха? Может, в турпоходе?.. Находят, конечно, и там, и там, и там; и еще в десятках мест. Да ведь все обычно по случайному стечению обстоятельств. А они, эти обстоятельства, потом, как говорится, выходят боком…»

Не знаю, что бы я еще намолола, если бы в коридоре не раздался звонок. Николай Васильевич пошел открывать дверь, а когда вернулся — не узнала его, так он был взвинчен.

«Вот, смотрите! — Он выкладывал на стол какие-то странные предметы. — Сейчас принесли! Наш сотрудник нашел в овраге выброшенные кем-то эти черепки и костяные булавки. Как они попали в овраг? Загадка!.. Думаю, какой-то кладоискатель нашел эти вещи в одном из курганов и, не зная им цены, выбросил. Ах, подлец!.. А вещи-то интересные, но откуда они взяты, что еще было рядом с ними?.. Задали мне работку!.. Только специалистам, которые имеют необходимый опыт по раскопке захоронений, эти вещи откроют свою тайну. Браконьер-кладоискатель нанес непоправимый ущерб науке!»

Он бы еще долго тужил о черепках, не переведи я разговор на другую тему: «Вчера пустили у нас прачечную. Сдержал свое слово Свирид Карпович». — «Превосходно! Я бы на месте женщин расцеловал Свирида Карповича. Да и мне радостно: помог достать кое-какие деталишки». — «Значит, и вас надо расцеловать!»

Во мне словно проснулся бесенок. Не успел Николай Васильевич опомниться, как я бросилась к нему, поцеловала в щеку. Но нам стало неловко. Он, сердясь, ушел на кухню готовить ужин. А я, чему-то про себя улыбаясь, прилегла на диван, незаметно уснула.

Проспала до утра…

Было еще рано. Николай Васильевич тихонько похрапывал в спальне. У меня был выходной, торопиться некуда, решила похозяйничать в этой забытой женщинами холостяцкой квартире. На кухне и в большой комнате протерла оконные стекла, смела пыль по углам, полы вымыла.

«Это кто там безобразничает?» — проснулся он, когда на сковородке заскворчала моя любимая яичница-глазунья.

Затем Николай Васильевич, умываясь, сердито фыркал. Я догадывалась, что это у него была напускная сердитость.

«Света, а тебе не приходило в голову, что можно более полезным делом занять свое личное время?» — говорил он, вытирая лицо полотенцем, свежим, выглаженным в прачечной: я успела повесить его в ванной до пробуждения Николая. Васильевича.

Он был, конечно, доволен, благодушничал. «Ты, дружба, и кофейку сваргань. Да покрепче».

Ему было, как я поняла, легко со мной.

Сели завтракать. Он настроился на свою волну — мысли о людях, только не о самом себе. «Молодцы вы со Свиридом Карповичем! Денежки изыскала… При Доме культуры работает служба быта… Кафе открыли…»

Я сказала, что работаем не без подсказки того же Николая Васильевича. Он свел брови на переносице — лицемерка, дескать, но опять блаженно заулыбался: «Гляди-ка, и не узнать квартиру… Ишь, распорядилась! Ну-ну, хозяйка… Кому-то достанется счастье».

Право, от его слов мне стало жарко. Но он вновь переключился на свою волну: «Возникла у меня одна мыслишка. Давай осуществим ее. Значит, так… По селу — объявления, а на фасаде Дома культуры — реклама: «Вечер встречи с ветеранами гражданской и Великой Отечественной войн, с ветеранами труда». И каков он должен быть, на мой взгляд, этот самый вечер ветеранов? Слушай!.. При входе в Дом культуры пионеры торжественно вручают гостям красные гвоздики. Чуешь, непременно, гвоздики!.. Ну так, красиво оформлена сцена. Звучит Гимн Советского Союза. Затем раздается речь Владимира Ильича Ленина «Что такое Советская власть». Такую пленку я уже раздобыл… Потом исполняется «Интернационал», после чего секретарь партийной организации, то бишь Светлана Тарасовна Шатайкина, проводит перекличку. При глубокой тишине в зале на сцену выходят, ветераны, каждый в ответ произносит: «Здесь я!» Минутой молчания отмечается память погибших и тех, кого не стало в послевоенные дни… Первое слово престарелым. Они рассказывают о трудном времени перед революцией. Кто-то из самых юных читает стихи Ивана Абрамовича Назарова. Можно и других дореволюционных поэтов… После них выступают участники коллективизации, комсомольцы того времени, ветераны труда. На фоне песни «Священная война» — такая пленка у нас тоже есть — ведут рассказ о борьбе народа за независимость своей Родины те, кому пришлось быть на фронтах. Можно предоставить такое слово тому же Остапу Митрофановичу Оверченко. Говорят и те, которые перенесли тяжкие муки в нашем селе… Надо, чтобы с фронтовиками по дорогам войны мысленно прошли те, кто ее не знал. Этот голос минувшего должен иметь большое значение для понимания души советского человека, прошедшего такой сложный, трудный, но славный путь, для истории этого пути, наконец. Для воспитания тех, кто идет на смену старшему поколению… В заключение предоставляется слово секретарю комсомольской организации. Он торжественно заверяет, что молодежь будет достойной сменой своих отцов, дедов и прадедов. Думаю, Света, что такой вечер надолго запомнится всем, явит одну из блестящих крупиц нашей партийной работы…»

Милый, неугомонный Николай Васильевич! Как хорошо мне с ним! Светлая у него голова…

«Спасибо вам…» Я хотела еще что-то сказать, но в коридоре раздался резкий звонок. Он прервал меня на полуслове, отстранил от себя чашку с кофе, нехотя поднялся, опираясь своей единственной рукой о стол.

Вернувшись на кухню, Николай Васильевич положил передо мной бланк срочной телеграммы, заверенной врачом: «Петр Николаевич скончался 26 похороны среду — Люда».

«Орлов не был с нами на линии огня. Петр Николаевич не был под пулями потому, что мы его не пускали, как ни порывался этот человек к нам, на передовую. Мы все считали, что он больше нужен нам как волшебный лекарь. Но зато он вывел себя на самую-самую опасную линию борьбы за жизнь человека потом, когда зачехлились пушки. Наверное, мы, солдаты, для этого и берегли его». Больше Николай Васильевич не мог произнести ни слова, лицо его словно одеревенело. Низко склонив голову, не находя в себе сил скрывать слезы, по-стариковски горбясь, зашмыгал, еле передвигая ноги, к дивану.

Я вызвала по телефону «скорую помощь», решив всегда, всю жизнь, быть рядом с этим дорогим человеком…

Такие-то, подружка, у нас дела. Еще и еще раз желаю тебе душевного покоя и счастья, счастья. Искренне всегда с тобой — твоя Светлана».

Ровно час я находился наедине с письмом Тарасовны в комнате Агриппины Дмитриевны. Скорее бы она появилась! Заявлю ей: «Отказываюсь вмешиваться в личные отношения Градова и Шатайкиной». Скажу в глаза: «Не особо изменились вы, «белая тишина»! Главного не понимаете — души своей подруги. Нет у вас ни малейшего основания сбивать с толку Светлану Тарасовну, не путайтесь у нее под ногами!»

— Какое, в конце концов, Агриппина Дмитриевна, мне дело до ваших теорий о наследственности заболеваний, — бормотал я, прохаживаясь по комнате и вроде бы обращаясь к кукле Асе, временами даже щелкал ее по носу: — Вот вам!.. Однажды вы изволили стать между Светланой Тарасовной и Алексеем Причастновым. Теперь опять чудите!.. И вообще в вашем доме только обещают быстро подать душистый чай, а угощают черт-те чем — отвратительным настроением!

Мое внимание привлекла большая литография «Русская зима в Суздале» с новогодним видом Торговой площади. Эта литография в багетной раме помещалась на стене над диваном.

Я глядел на литографию, припоминая свои посещения этого замечательного города, и, казалось, будто делился впечатлениями с Агриппиной Дмитриевной. Даже бормотал себе под нос нечто вроде этого:

— Вы повесили на стену, Агриппина Дмитриевна, «Русскую зиму», но уверен, не соизволили видеть таковую зиму наяву!.. А меж тем традиционные праздники русской зимы манят в Суздаль гостей, даже зарубежных. К вашему сведению, Агриппина Дмитриевна, на тех праздниках я имел удовольствие встретиться с Константином Занковецким из Польши, которого знал еще в Отечественную по корпусу имени Ванды Василевской. Константин тогда был командиром зенитного орудия. Видели б вы, как он здорово сшибал фашистские самолеты: выстрел — и нет стервятника!.. Сейчас Костя профессор. Радуюсь за него… Встречался в Суздале и с Франсуа Доде из Франции. Не опутайте его, пожалуйста, с писателем Доде. Франсуа даже не родственник Альфонсу Доде. Франсуа — боец одного из отрядов французского Сопротивления. Теперь сотрудничает с нашими учеными в области освоения космического пространства… Встречался на празднике и с Карлом Метнером из Германской Демократической Республики. Метнер не имеет никакого отношения к нашему известному композитору и пианисту Николаю Карловичу Метнеру. Карл Метнер служил в гитлеровской армии — не ужасайтесь, дорогая! Служить можно по-разному. Карл носил форму гитлеровского офицера, но… Короче, Агриппина Дмитриевна, вы смотрели фильм про Штирлица? Ну и отлично! Штирлиц — собирательное лицо… Немало было ему подобных… Бывают на этом празднике гости из Чехословакии, Бельгии, Швейцарии, Австралии… Тогда на празднике был Дед Мороз. И была его юная помощница Снегурочка. Они приглашали гостей принять участие в разнообразных увлекательных затеях. Конечно же, раздавали подарки. У нарядной елки, в центре Торговой площади, водили хоровод под задорную музыку. В его живую цепочку, не выдержав, входили и зарубежные гости. А на помосте выступали местные и приезжие артисты. Кто хотел, мог промчаться на санках с крутой горы. Прокатился и я. Аж дух захватило!.. И еще веселье: перетягивание каната… То же самое будет и на следующем таком празднике, когда помимо всего прочего, Агриппина Дмитриевна, вы сможете проверить свою ловкость и смекалку, участвуя в разных аттракционах. Полагаю, вам будет приятно просто погулять среди веселого, празднично настроенного люда. Поверьте, забавно проведете время. Приценитесь к товарам в расписных коробках «офеней». Постарайтесь не упустить возможность покататься на тройке. Представьте себе: лихо мчатся, с сизым парком на спине, легконогие кони. Летят из-под копыт комья снега, а вам все трын-трава, совсем не страшно — разлюли малина!.. Вдоволь нагулявшись, загляните, скажем, в ресторан. Отведаете блюда, составленные по старинным рецептам, всласть откушаете медовухи, споете с друзьями песню… Вы говорите, что в этом городе у вас еще не появились подходящие друзья, с которыми можно было бы развлечься?.. Ничего, обзаведетесь. Мария Осиповна Огородникова поможет в этом, глядишь, и жениха подходящего сосватает! — она женщина с понятием, общительная и дурного не посоветует. Ну-ну, не сердитесь, Агриппина Дмитриевна!.. Да поимейте в виду: в ресторане не засиживаться. На другой день будет много работы — экскурсии по суздальским достопримечательностям. Познакомитесь с уникальными памятниками, с многочисленными музейными экспозициями. Будьте уж до конца умницей! И помните: хорошо в Суздале в любое время года — и летом, когда город-музей красуется луковками куполов среди зеленых лугов или желтеющих полей, и зимой, когда удивительно гармонично сочетаются между собой чистота снега, белый камень древних построек, мягкость солнечных лучей, пробивающихся сквозь пелену облаков. В Суздале, верьте мне, всегда хорошо. Один мой знакомый сказал: «Я люблю Москву, преклоняюсь перед Ленинградом, но жить могу только в Суздале…» Молодо выглядит древний Суздаль. И тянутся к нему люди. Да и вы, милейшая Агриппина Дмитриевна, никуда больше не уедете отсюда…

Не знаю, сколь долго длилось это мое похвальное слово древнему городу Суздалю, но вдруг услышал за спиной легкий смешок:

— Браво!.. Бра-аво!

Агриппина Дмитриевна захлопала в ладоши. Надо полагать, вошла она в комнату давно и слышала мой монолог.

В простеньком ситцевом в голубую крапинку платье о розовым бантиком на груди, она показалась мне совсем девочкой, спрятавшей за спиной руки с какой-то вещицей и спрашивающей с лукавинкой в глазах: «А ну-ка, отгадай, что у меня?»

«Пустышка!» — подумал я и хмуро посмотрел на нее.

— А знаете, вы не без артистических способностей! — воскликнула она, и сразу у меня пропало желание ссориться с ней. — Идемте, чай готов. Но прежде я хочу спросить: прочитали письмо Светочки и?..

— И даже осмыслил… вполне.

— И что же? Что можете добавить к тому, что я узнала из вашего монолога?

Она вызывала меня на открытый бой, и я его принял.

— Должен сказать, что во мне вы потеряли союзника окончательно и бесповоротно.

Она хихикнула в кулачок, продолжая зачем-то прятать правую руку у себя за спиной.

— Уж так и бесповоротно?! — лукаво заулыбалась она, обнажая свои красивые белые зубы. — А вдруг одумаетесь!

Агриппина Дмитриевна как бы продолжала играть со мною в кошки-мышки. Ну и женщина!

— Подняли вы, дорогая, бурю в стакане воды, — с напускным спокойствием постарался я отчитать ее. — Иными словами, затеяли пляску черного таракана вокруг стакана. Вот мое мнение: ваше отношение к судьбе своей подруги по меньшей мере легкомысленно. Не навязывайте своего мироощущения другим. Нет на свете двух одинаковых людей, ибо даже близнецы и те идут своими дорогами. — И прибавил к тому: — Не сердитесь на меня.

— Спасибо и за это! — Она откинула на лоб упавшую светлую прядь.

Я обрадовался: выиграл бой! Это коварная женщина больше не станет вмешиваться в жизнь Дружбы, и сущие пустяки, как она после нашего разговора будет относиться ко мне. Но, вопреки ожидаемой враждебности, она протянула мне правую руку, проговорила миролюбиво:

— Нам повезло, читайте, только громко. Я так рада, что даже не верю своим глазам.

Это была телеграмма.

— «Делегацией колхоза еду ВДНХ вместе Градовым тчк Первой возможности постараюсь навестить тебя вероятно вместе Николаем Васильевичем горячо целую — Света», — прочитал я.

Не дав мне опомниться, она спросила:

— Вы надолго приехали к нам? — И попросила: — Постарайтесь задержаться. Они могут приехать в любую минуту.

Не скрывая своей радости, я развел руками:

— Но тут не указан срок приезда.

— А вы обратите внимание на дату отправления телеграммы. Она отправлена два дня назад.

— Что же вы молчали?! — вспыхнул я.

— Мне только что ее вручили.

— Ну и ну! Почта…

— Почта ни при чем. Я уже говорила вам, что более суток не была дома, дежурила в больнице. Старушки мои получили телеграмму, ну и позабыли: склерозик. Приходится простить милых старушек. Не сердитесь же и вы.

— Ничего себе, «милые старушки»! — возразил я. — Этак можно сорвать всякое мероприятие. Даже на похороны приехать, когда покойника уже зароют…

Не поняв моей иронии, она нахмурилась.

— Зло шутите! Хватит мне, двоих сразу похоронила…

Я внезапно понял глубину трагедии Агриппины Дмитриевны, у нее все еще продолжала кровоточить душевная рана — смерть близких людей, Дмитрия Ираклиевича и Алексея Причастнова.

Пришлось извиниться.

* * *

Клавдия Поликарповна, тетушка Ирма, Агриппина Дмитриевна, я и Владимир Иннокентьевич Салыгин пили в просторной гостиной чай, заваренный по-туркменски, душистый и сладкий. Но непринужденной беседы, к которой обычно располагает чаепитие, долго не получалось. Между мной и Агриппиной Дмитриевной чувствовалась неприятная натянутость. Настороженно поглядывали на гостей и старушки. Особенно внимательно присматривалась тетушка Ирма к Салыгину. А тот, человек компанейский, на этот раз, будто на зло ей, играл в молчанку, лишь громко прихлебывал из пиалы.

Я понимал причину замкнутости Салыгина. Еще в коридоре, перед тем как появиться здесь, он успел удрученно шепнуть мне:

— Сбежала от меня Огородникова. Сказала, куда-то ей надо зайти по неотложному делу. Подвела меня к этому дому, и след ее простыл. Однако побожилась скоро прибежать сюда. Боюсь, как бы не наврала: я ей — про карася, она в ответ — про щуку. Рассказала сказочку… Странная бабенка! Небось посмеивается: вот, дескать, как ловко провела москвича.

— Не сгущай краски, — сказал я, но все же подумал: если история со щукой — выдумка Марии Осиповны, то права Агриппина Дмитриевна: никакого медальона не было у Светланы Тарасовны, он — плод ее больного воображения.

Между тем, чтобы не портить компанию, Салыгин заулыбался и отодвинул в сторону пиалу.

— Представьте себе, мои ангелочки, что мы снимаем фильм. Пожилой холостяк покупает на рынке преогромную золотую рыбину, и в животе ее… О, ужас! Что вы думаете?.. Нет, не оловянный солдатик, а — женщина!

Клавдия Поликарповна от страха замахала руками:

— На ночь глядя такие анекдоты!

— Ну и заврались вы, дорогой! — заметила Агриппина Дмитриевна не без фамильярности. — Ни к чему на ночь путать мою матушку. Признайтесь, что пошутили!

— Ничуть! — заупрямился он. — Более того, доложу: той женщиной, которую проглотила аку… Извините, оговорился!.. Проглотила щука… Понимаете, щука проглотила вашу милую соседку Марию Осиповну Огородникову. Ей бы под старость замуж выйти, а щука бац — и в воду! Каково, а?

— В чем смысл вашей аллегории? — пожала плечами Агриппина Дмитриевна. — Даже для кино… неподходящий сюжет. И при чем тут Мария Осиповна?.. Еще не закончили сценарий?

— То-то, ангелочек! Сценарий при мне, в голове моей, много лет. И нет покоя… Ищу маленькую деталь. Сегодня будто бы нашел, а вот… Надо же!

Его прорвало, понесло на откровенность. Трогательно выражал он свою сердечную боль, то и дело вытирал носовым платком со лба обильный пот, рассказывая о том, что произошло с ним, когда он работал в колонии для малолеток. Сказал, что по его вине утерян золотой медальон, который одна из девочек просила передать государству в фонд мира. И видать, уж очень защемило сердце Агриппины Дмитриевны. С искаженным от сострадания лицом она с трудом произнесла:

— Погодите, Владимир Иннокентьевич!.. Я поняла, что в свое время вам пришлось именно здесь, в Суздале, работать воспитателем в колонии девочек… Боже мой, его невероятно!

Агриппина Дмитриевна, будто задохнувшись, откинулась на спинку стула, прикрыла лицо дрожащими руками. Наверное, дрогнуло и сердце Клавдии Поликарповны. Она также поднесла руки к своему лицу, прижала пальцы к вискам, словно силилась вспомнить что-то свое, и вдруг, вспомнив, заторопилась в свою комнату. Тут же вернулась, держа в руках вместительную шкатулку из красного дерева. Подала ее Салыгину:

— Поищите, дорогой человек. Здесь кое-что имеется из золотых вещиц. Подарки мужа. А кое-что сама покупала, на зубы. Свои-то побаливают…

Она не успела до конца выразить свою мысль, а Владимир Иннокентьевич заглянуть в шкатулку.

— Слышите, в окно кто-то барабанит! — вскричала тетушка Ирма.

Клавдия Поликарповна ахнула и выронила шкатулку. Все, что было в ней, рассыпалось по полу. Мы оцепенели. Оживилась лишь одна тетушка Ирма, кинулась к двери на вновь раздавшийся настойчивый стук.

— Владимир Иннокентьевич!.. Ба, товарищ комиссар!

— Был таким, был, Микола… Дорогой мой!… — обнимал Салыгин Градова.

— Ого-го-го! — заливался тот на весь дом.

Одинаково рослые и видные, словно молодые парни, кружились они, то присматриваясь друг к другу, то отступая назад, то обнимаясь.

Вместе с Николаем Васильевичем в доме Колосковых появилась и Светлана Тарасовна. Их тоже захлестнула горячая радость встречи. И они кружились по комнате в обнимку. Только Клавдия Поликарповна да тетушка Ирма на некоторое время притихли, переглядываясь и кидая недоумевающий взгляд на пол.

— Стойте! — наконец, когда Клавдия Поликарповна подняла оказавшуюся у ее ног какую-то вещицу из шкатулки, крикнула тетушка Ирма. — Стойте, бегемоты, умереть бы мне завтра! Золото топчете!

Только после этого фамильные ценности приковали к себе всеобщее внимание. Особенно насторожился Николай Васильевич. В нем как бы сказалась профессиональная жилка.

— А что тут?.. Или какой курган раскопали?! — сверкнул он очками.

— Помогите собрать! — попросила гостей Клавдия Поликарповна.

Все мы помогали. Расползлись на корточках по полу. Вскоре на столе перед Клавдией Поликарповной образовалась горка всяких вещиц, она подозвала нас.

Мы дружно окружили Клавдию Поликарповну.

— Моя девочка! — обратилась она к Агриппине Дмитриевне. — Покойный Дмитрий Ираклиевич когда-то сказал мне, что мы с ним не вечны на земле, и если вам придется уходить из жизни, то надо уйти так, чтобы оставить людям добро. Это добро он видел в тебе. И потому сказал: «У нас нет своих детей. Давай сделаем жизнь этого ребенка счастливой». Ну так вот, если я когда-либо причинила тебе несчастье, в чем провинилась, ты прости меня…

— Что с тобой, мама?! — заволновалась Агриппина Дмитриевна.

— Все хорошо… Даже очень хорошо…

Клавдия Поликарповна, смахнув с глаз навернувшиеся слезы, устремила взгляд на Салыгина.

— А вас поблагодарить хочу. Спасибо, что появились в нашем доме.

— За что бы? — смущенно затеребил Салыгин свою бородку.

— Если та ваша бедная девочка решилась отдать государству какую-то свою драгоценность, то что мне, старухе, остается делать…

Клавдия Поликарповна протянула руки к столу и отодвинула от себя горку фамильных ценностей.

— Пусть это будет от всех нас, всех Колосковых… От Дмитрия Ираклиевича, от меня и нашей с ним девочки… И от ее тетушки Ирмы… Передайте это государству… Только смотрите не потеряйте… Завтра же передайте… Принесите нашей Пиночке счастье и деткам ее… Аленьке и Петруше…

Кого бы не тронул такой поворот?! И у меня запершило в горле. Мне стало стыдно за себя. Тягостное чувство моей ошибочной несправедливости придавило меня: только-только, когда в окнах этого дома зажегся свет, я подумал о нем, как о гиблом месте! И вот… Мне бы искупить дурные мысли, упасть бы на колени перед Клавдией Поликарповной! Может быть, я так бы и поступил, но вдруг хлопнула дверь, на пороге появилась Мария Осиповна Огородникова.

Салыгин метнулся к ней.

— Извини, карась-путешественник! — встретила она его, не обращая на всех остальных внимания. — По делу своему задержалась. Вот принесла, смотри. Не влюбись только, покой потеряешь. А не то, возврати по-честному.

— То, то!.. То самое! — не просто воскликнул, а вскричал Салыгин, глянув на поданный ему предмет.

Да, это был утерянный им медальон. Раскрыв его, Владимир Иннокентьевич продолжал торжествовать, обнимая Марию Осиповну:

— Спасибо, чертушка!.. И фотография целехонька. Какой удивительный случай! Право, ожил я… Непостижимо!

И от внезапной радости человек может потерять силы. Точно так было и с Владимиром Иннокентьевичем. Я вовремя успел заметить это и поспешил подать ему стул.

Салыгин присел, оглядывая нас такими глазами, будто хотел сказать: видите, я не запятнал свою совесть, хотя такое и стоило мне инфаркта!

И Градов стал неузнаваем, весь побледнел, взглянув на медальон. Сумел только прошептать:

— Регинушка!.. Купавна…

— Мамочка… Мама моя, — едва пошевелила губами Светлана Тарасовна, когда медальон оказался в ее руках. И, словно лишь сейчас увидя Салыгина, вскрикнула, бросаясь к нему: — Вы!.. Живы?! Здравствуйте!.. Я узнала вас, Владимир Иннокентьевич!.. Милый, славный, спасибо вам! — Тут же переметнулась к Агриппине Дмитриевне: — Гриппочка! Я же тебе рассказывала, а ты… Посмотри, это же моя мама! — Потом кинулась к Градову: — Николай Васильевич, смотрите же, какая у меня была мама!

Кому ж еще, как не ему, знать, какой была ее мама в те далекие годы.

Часть четвертая

ЕСТЬ И ТАКАЯ ПАМЯТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Светлана Тарасовна написала мне:

«…Приболел Николай Васильевич. И у меня болит душа за него. Он стал для меня точно кладезь с живой водой. И трудно без него по вечерам. Все думаю: вот сейчас откроется дверь, войдет он, поразительно застенчивый с той поры, как в его руке оказалась фотография моей мамы.

Николай Васильевич не говорит со мной о моей маме, но в его рассказах о молодости, о прошедшей войне за каждым словом видны судьбы людей, которых разбросала война по разным сторонам света, а у кого и жизнь отобрала…

Мне слышится голос Николая Васильевича из его детства: «Кулаки у Степы Бездольного — бык не устоит. Но он не применял силу свою во имя зла. Наши с ним воинственность, мужество и воля были устремлены на защиту справедливости. Мы всегда думали о том, как сделать человека еще счастливее, духовно богаче и красивее. И я ничуть не ропщу на прошлое нашей юности, когда мы отдали должное красноармейской службе, а не бегству в тайгу за золотом». Он сказал так, но не упомянул имени моей мамы, не упрекнул ее в измене. Но я поняла: он думает о ней. Чутьем и догадкой сознаю: они продолжают любить друг друга, и со мной происходит такое, будто я листаю волшебную книгу, в которой разговаривают живые с мертвыми.

Я вижу, как улыбается моей маме Николай Васильевич одними глазами, и лицо его от этой искрящейся улыбки становится необыкновенно привлекательным и даже прекрасным. И будто мама приготавливает ему крепкий горячий кофе. Она вся в заботе о нем, не сводит с него влюбленных глаз.

И я возле них. Он подхватывает меня, малышку, на руки, широко улыбается мне, открывая зубы цвета осеннего палого листа. Это оттого, что он курит махорку. Но зато как сохранил Николай Васильевич звучность и полноту голоса и зоркую твердость взгляда! Свое тело он держит прямо и бодро, позавидовать можно… Но отчего он вдруг произносит: «Пусть в человеке находится хоть сто относительно средних, отведенных ему от рождения природой жизней, однако всему существует предел: раны и увечья дают о себе знать — это напоминание о смертном часе»?..

И все же, даже произнося подобные слова, Николай Васильевич остается оптимистом: «До встречи с тобой, моя Купавна! У меня есть только «вчера» и «сегодня», но я всегда знаю: должно прийти и «завтра». Оно придет. Захочется взять небо в ладони, чтоб испить его голубизну, затем хорошо будет размашисто ткнуться в родную землю, отдать ей свое тепло и навсегда замолкнуть!»

Жестока у него болезнь сердца. Николай Васильевич не говорит об этом, а я чувствую его боль. Но он невероятно цепок. И когда я думаю о нем, ранее не подозреваемая сила появляется и во мне. Я готова ради спасения этого человека пожертвовать своей жизнью, отдать ему все тепло своего сердца и навсегда замолкнуть».

Написал мне и Градов:

«…Бродит по земле всякое зло. Знаешь, что на прощание сказала мне Клавдия Поликарповна? «Злые руки производят иногда дорогие вещи. Наверное, так было и со Светочкиным медальоном. Благо наконец-то он попал в добрые руки. Скажите ей, пусть она хранит его, ведь он послужил добру».

Что ж, это, пожалуй, так. Медальон — порождение рук Шкреда. Однако его поделка, причинив зло многим людям, особенно Владимиру Иннокентьевичу, послужила и добру: я теперь знаю — Светлана Тарасовна дочь Шкреда, но я смотрю на нее как на свое родное дитя. Добром поминаю твоего Ястребка — Тараса Шатайко и его матушку…

Злые и добрые дела!.. Зло не надломило мою душу, живет добро. Намного добрее стал я смотреть на людей, побывав в доме Колосковых. Должен сказать, что ехал я в Суздаль с большим нежеланием увидеться с Агриппиной Дмитриевной. Хотелось наяву повстречаться о красноармейским прошлым, поплюхаться в речке Каменке или Нерли. В этих речках купались мы не раз, когда приезжали в гости к Ивану Абрамовичу Назарову, побывали в его домике. Но пришлось уступить настоятельной просьбе Светланы Тарасовны. И теперь не жалею. Как говорится, программа перевыполнена, все улеглось по полочкам: побывал и на Каменке, и на Нерли, поклонился могилке Ивана Абрамовича, побродил по улицам похорошевшего города, а уж то, что пережил в доме Агриппины Дмитриевны… Полагаю, ты понимаешь меня. Остается лишь выразить к тебе горячую просьбу: не оставляй, пожалуйста, без внимания женщин в этом доме, очень, дружба, прошу тебя!

Земной поклон чудесной женщине Марии Осиповне Огородниковой. Пусть богатеет земля такими людьми. Благословляю случай, не без нее проливший свет на мое прошлое (только ли на мое?!). Что ж, все мы во власти случая. И бесконечно прав Александр Грин (с удовольствием недавно прочитал его рассказ «Лебедь»), который сказал: «Все в жизни происходят случайно, но все цепляется одно за другое, и нет человека, который в свое время вольно или невольно не был бы, бессознательно для себя, причиной радости или горя других».

Благословен будь и дом Колосковых, и тот незабываемый вечер нашей встречи в нем!»

Впрочем, Дружба не совсем точен: у Колосковых мы провели не вечер, а всю ночь никто не сомкнул глаз. Когда среди нас, по выражению Градова, все улеглось по полочкам и был накрыт поистине праздничный стол, я опьянел не столько от вина, сколько от восторженных возгласов, особенно от слов Салыгина, который, вскочив на стул посреди комнаты и выразительно жестикулируя, изрек в сторону Огородниковой:

— Кто-кто, а вы, Мария Осиповна, достойны пьедестала почета! Я лично у ваших ног. Примите мою руку и сердце…

— Стоп-стоп! — воскликнул Градов. — А как же Ефросиния Сергеевна? Ты, Владимир Иннокентьевич, разве в разводе с ней?

— А ты, Николай Васильевич, не позабыл ее? — в свою очередь спросил Салыгин и как бы весь обмяк, ковыляя обратно к столу.

— Разве можно забыть первую шахматистку полка?! — ответил Николай Васильевич. — Женщин с таким, как у нее, расчетливым умом немного на свете.

Лицо Владимира Иннокентьевича стало напряженным, как у человека, который пытается скрыть от окружающих сильную боль. Он пощурился на Градова:

— Живет, ангелочек. Полное взаимопонимание у нас. Вдвоем с ней и поживаем. Так-то, дорогой товарищ Градов!.. Одно горе у нее: за братца своего переживает. Подлец, в войну к немцам перешел. Струсил. Потом нашелся, отсидел свое. Сейчас где, не знаем. А вот ты, Микола, понимать надо, до сих пор не женат?

— Никак выбрать не могу. А кого хотел бы, давно не стало.

— Да, жену непросто выбирать, — рассуждал Салыгин. — Для этого надо уметь заглянуть в глаза любимой, чего не умеет парень в запале страсти. Он видят лишь внешность, а глаза всякие бывают — и пугливые, и шальные. Но встретятся и такие, которые будут смотреть на тебя с понятием. Это самый дорогой подарок судьбы. Надо смотреть на жену не как на забавную диковинку, а как на друга, без которого нельзя жить.

Кому он говорил это? Градову? Мне? Но он не смотрел на нас. Стало быть, рассуждал сам с собой; что ж, находят на человека минуты, когда нет сил молча носить что-то в душе.

— Что с вами? — поспешила к нему Агриппина Дмитриевна. — Вы плачете?

Он не сразу нашел что сказать.

— Разве вы не знаете, что плачут от счастья? Хорошо быть среди таких людей.

Владимир Иннокентьевич пощипал себя за бородку, повернул голову к двери в комнату Клавдии Поликарповны, где она вместе с тетушкой Ирмой уже прилегла на ночь.

— Слышите, стонут?! От счастья ведь тоже можно умереть!

— Не беспокойтесь, — рассмеялась Агриппина Дмитриевна. — Это тетушка Ирма храпит. Она иногда такие рулады закатывает, что весь дом ходуном ходит.

Но Владимир Иннокентьевич не успокоился, а деланно напустился на Агриппину Дмитриевну:

— Меня удивляет ваше, ангелочек, равнодушие! Тем более к родным людям… Скажите, каким должен быть военный врач, если даже взорвется атомная бомба?

— Я лично постараюсь оставаться на посту! — приняв его шутку всерьез, твердо ответила Агриппина Дмитриевна.

— А, что, комиссар, выкусил! — захохотал Градов, переводя восторженные глаза с него на Агриппину Дмитриевну.

* * *

«Дорогой дружище!

У нас в Приднепровье заморозки. По утрам иней серебрит поля, акации, каштаны. Не оторвать глаз от старой шелковицы у околицы нашего села, перед зданием школы… Затягивается ледком и вода у берегов Славутича. Словом, всякая пора года по-своему красива. И все бы хорошо, если бы…

Пишу я тебе, дружба, с большой скорбью: не стало деда Охрыма. Умер он. Вечером уплатил партвзносы, говоря, что доживет до столетия Советской власти, а утром, как обычно, встал старик долгожитель вместе с неярким ноябрьским солнцем, собрался по свежему ледку рыбку половить, но только и успел вздохнуть. Отошел совсем легко.

Отнесли мы его по запорошенной первым снежком тропке под курган, на кладбище, и положили рядом с дедушкой Лепетюхиным. Выходит, всякому овощу свое время…»

Опечалило меня это письмо Курганного капитана.

В тот же день приехал ко мне Владимир Иннокентьевич Салыгин, глянул на меня и напустился:

— Что так, будто с креста снятый?!

— А так. На, почитай. Новость прислал Николай Васильевич.

— А и печалиться незачем. Уместно вспомнил вековую истину Микола: всякому овощу свое время. И мы, придет время, помрем, — уж как-то слишком обыденно, может, потому, что не знал дедушку Охрыма, сказал Салыгин, прочитав письмо Дружбы. Заметив мое недовольство, поспешил с советом: — Ты вот что… Когда тебе почему-либо становится невмоготу и появляется непонимание чего-то, которого никто не избежит, обращайся к книгам. Гляди, сколько накопил этого добра! А все ли книги прочитал? Ну-ну, не экзамен принимаю. — Он взял с полки первую попавшуюся ему под руку книгу, раскрыл ее и воскликнул: — Послушай, как отзывается один писатель о нашем Градове! «Прошлое связано о настоящим непрерывною цепью событий, вытекающих одно из другого. И этот человек видит оба конца этой цепи: дотронется до одного конца, дрожит другой. Правда и красота, направляющие его жизнь, продолжаются непрерывно, всегда составляют в ней главное: чувство молодости, здоровья, силы. Потому он живет с невыразимо сладким ожиданием счастья и жизнь вокруг кажется ему восхитительной, чудесной, полной высокого смысла».

— Ну уж так-то и о Градове?! — возразил я. — Дружба, наверное, еще и не родился, когда писались эти строки.

— А хоть бы и так! — заупрямился Салыгин. — Это сказано вообще о каждом порядочном человеке. Давай и мы посмотрим на жизнь распахнутыми глазами. — Он заглянул мне в глаза, улыбнулся и прибавил: — Давай молодеть, здороветь и будем счастливы. Денек-то сегодня какой выпал! Пошли обмундировываться.

Владимир Иннокентьевич вышел в коридор, где оставил вместительный дорожный рюкзак.

У нас в то утро резко похолодало, хотя солнце светило по-зимнему ярко. Я вспомнил о заветной мечте Салыгина: заснять старину в снежном саване — церковь Покрова на Нерли, а заодно и порыбачить.

— Как раз затем и прикатил, — объявил он. — Соответственно и снасти с собой прихватил, и одежонку. Словом, поехали!

В двенадцатом веке в Боголюбове, неподалеку от Владимира, находилась княжеская резиденция Андрея Боголюбского. Здесь он стонал, истекая кровью, пораженный убийцами — братьями Кучковичами. Но прежде на месте слияния двух рек — Нерли и Клязьмы, посреди пойменных заливных лугов, по его приказу возникло дивное творение древних зодчих — церковь Покрова на Нерли. Вряд ли сейчас найдется такой человек, который бы не слышал ничего об этом памятнике русского зодчества. Люди, увидевшие этот шедевр мировой архитектуры впервые, навсегда остаются покоренными его непревзойденной красотой. Я всей душой влюблен в это «чудное видение», называя его «жемчужиной», «белой лебедью», «белоствольной березкой», «невестой». Каждое слово подходит для этой удивительной красавицы, как бы парящей в воздухе на фоне ярко-голубого неба, отражающейся, точно прекрасный белый цветок днепровской купавы, в зеркале воды.

Весной, когда тают снега и разливаются реки Нерль и Клязьма, вокруг церкви, стоящей на возвышении, плещется вешняя вода. Тогда в особенности это белокаменное творение напоминает белоснежную лебедь, плывущую по волнам. Но не менее великолепно оно и зимой, посреди белых снегов: от церкви лучами расходятся в разные стороны тропинки, проторенные людьми — туристами и экскурсантами из дальних и ближних городов и сел нашей страны, нередко и из-за рубежа.

На этот раз Нерль уже покрылась ледяным панцирем. Меня слегка знобило. Зато Салыгину были нипочем ни мороз, ни ветер.

— Эх, ангелочек, гляди на меня, — говорил он, — и наперед не забывай об одежде и обуви рыболова. Все это у меня от Ефросинии Сергеевны. Она у меня какая? Пока снаряжает на рыбалку, лекцию прочитает: «Помни, милок, что одежда и обувь рыбака зимой должны быть непременно теплыми, но сравнительно легкими. Вот тебе ватные брюки и куртка. Разве плохи эти брюки с высоким поясом и двумя перекрещивающимися лямками? Это ж надежная защита для поясницы твоей больной при наклонах, когда будешь пешней рубить лед. А вот тебе рукавицы, к ним перчатки с полупальцами. При небольшом морозе они хорошо согреют руки, особенно если запястья закрыты напуском рукавов фуфайки или шерстяными напульсниками. Обувь не должна быть тесной, чтоб не нарушалось кровообращение. Очень удобны простые валенки с глубокими калошами…» При такой заботе, ангелочек, зимой на рыбалке не пропадешь!

Владимиру Иннокентьевичу пофартило с самого начала: лишь только прорубил он первую лунку и только-только закинул донку, начался у него клев — ерши, окуни, и вдруг попалась… щучка. Но она так заглотала крючок, что удачливый рыбачок неистово вскричал:

— А, к черту тебя! Хоть брюхо вспарывай!

— Ну и вспарывай! — рассердился я. У меня совсем не клевало, а он разглагольствует…

— А что? Распорю вот брюхо, а в нем, глядь… И придется переживать, как… Мария Осиповна.

— Редкий, однако, случай, — поуспокоившись, сказал я. — Чтоб так повезло, надо иметь превеликую святость, а ты без чертыхания не обходишься.

— Я, ангелочек, готов послать эту женщину хоть миллион раз к черту, чтоб ей долго жилось. Сбросить бы мне несколько годков, то лучшей жены и не подыскать.

— А свою Фросеньку куда бы дел?

— А, да-да! — спохватился он. — Никуда от нее не денешься!

Ну и человек! Отчего он, будучи откровенным с людьми, не откровенен с самим собой в вопросе своего отношения к жене? Не откровенен со мной и с другими в своих переживаниях о ней! Какое-то время я находил ему оправдание: ведь даже очень откровенные люди всегда что-то не досказывают друг другу. Причиной этому может быть желание не касаться больного места. Я же щадил его, ранее не вызывая на откровенность, чисто из жалости к нему и даже из-за простой вежливости. А тут, когда он возился со щукой, снимая ее с крючка, мне не терпелось показать ему письмо Дружбы, в котором тот проливал свет на странное его поведение: «…В гаях у нас опавший лист уже слежался на тропинках и почернел. И когда я смотрю на эти подпалины, то почему-то думаю о Владимире Иннокентьевиче. Я вижу его таким, каким он показался мне в Суздале, когда я спросил его о жене Ефросинии Сергеевне, — будто с пятнами на совести.

Сейчас, конечно, у меня совсем иное представление об этом весьма примечательном человеке. Я понимаю его. Думаю, поймет его всякий одной с ним фронтовой закваски, который своей жизнью доказывает, что могила может взять бренное тело, но вместе с ним не может взять человеческую верность».

— Послушай, Владимир Иннокентьевич, ведь неправда все это, — вспомнив эти строки из письма Градова, сказал я.

Щука, уже приказавшая долго жить, выпала из его рук.

— Что неправда?

— Не станешь же ты еще доказывать, что Ефросиния Сергеевна и сейчас собирала тебя на рыбалку?

— А и доказывать нечего. Кто же еще мог?

— Ну-ну…

— Как бы тебе это сказать… — замялся он.

Я вспомнил, что Дружба, сообщая о семейном положении Салыгина, просил держать это в строгой тайне.

— Ладно, пойдем уху варить. Смотри, как солнышко заиграло. Пока почищу рыбу, успеешь отснять несколько кадров, — сказал я.

Зыркнув на меня из-под заиндевелых бровей настороженными глазами, Владимир Иннокентьевич сорвал перчатку с правой руки и достал из кармана ватных брюк какой-то предмет, зажал его в кулаке до синеватой белизны кожи.

— Не смотри на меня так! — предупредил он. — Понимаешь, тут у меня такая штука. Для кого медальон — священная памятка, а для меня… Всегда ношу при себе. Посмотри.

Он разжал пальцы, и на ладони красноватой медью сверкнула пуля.

— Вишь, ангелочек, тоже золотом отливает! Мне предназначалась. От кого бы? От братца моей Фросеньки! Заявился он в наш дом, вскоре как из тюрьмы вышел. Ну и разговор у меня с ним весьма не лицеприятный получился. Не сошлись характерами. Так он схватил пистолет из моего же письменного стола и — бац! Добро, успел я увернуться: целился, подлец, в голову, а пуля в боку застряла. Все из-за Фроси, чтоб не жила со мной, с его врагом, значит.

Салыгин прищурился не то от блеска пули, не то от солнца, а может, оттого, что хотел собраться с мыслями, справиться со своим волнением. И у меня что-то защемило в груди.

— Зачем же пулю с собой носишь?

Вроде бы жестким стало его лицо с оттопырившейся бородкой.

— Такова мера ответственности моей.

— За что?

— За то, чтобы яснее видеть день завтрашний.

Подкинув в воздух пулю, он ловко поймал ее и спрятал обратно в карман.

— Люди, знайте! — вдруг закричал Владимир Иннокентьевич зычным голосом. — Эге-эй, люди-и! Памятки войны не сошли еще с лица земли-и!

Мне стало жутко. Но не я его, а он принялся меня успокаивать:

— Все, ангелочек, закономерно. Успокойся. Подлость не канула в веках. Когда-то Кучковичи — братья жены Андрея Боголюбского — пролили кровь этого человека. И мою кровь понадобилось пролить братцу моей Фросеньки. Бдительность, еще раз бдительность, как воздух, нужна людям.

Салыгин поутих и зашагал к берегу:

— Ну, я пошел. Денек, вишь, благоволит. Кадрик, может, какой выйдет.

Он шел, слегка пританцовывая по хрустящему снежку, направляясь к сторожке, где оставил свой киносъемочный аппарат. Я смотрел в его спину и думал, что он до смешного всегда оживлен, когда сам заводит разговор о своей жене, но порой, стоит кому-то напомнить о ней, все в нем меняется, словно возникает в нем совсем другой человек — настороженно-молчаливый, опечаленный.

Подобрав пойманную им рыбу, я пошел вслед за ним. Он оглянулся, бросил короткий взгляд на меня и вдруг затрусил старческой рысью. Почему он кинулся бежать? Возможно, застеснялся прорвавшейся минутной слабости.

Что же сообщал мне в своем письме с припиской «Сов. секретно» Николай Васильевич?

А вот что:

«…Из Суздаля, дружба, ты тогда не поехал с нами в Москву, а передал меня со Светланой Тарасовной на попечение Владимиру Иннокентьевичу. Не думай, бога ради, что я или Светлана Тарасовна в обиде на тебя.

Два дня мы гостили у Салыгина. Квартиру благо занимает он просторную, есть где гостей встретить. И порядок в ней чисто армейский, самый въедливый старшина не придрался бы. И достаток — холодильник забит продуктами, чего только не выставил Владимир Иннокентьевич на стол! Принялся сам угощать нас, а я, глядя на портрет Ефросинии Сергеевны, возьми и спроси: «А что ж сама-то, что ж она?.» Он и глазом не моргнул: «В командировке. Записочку вот оставила». Подошел к этакому красивому (любой дамочке на зависть) туалетному столику, взял бумажку и прочитал: «Милый Володя! Я отбыла в командировку. Иван Тимофеевич Рысенков уговорил поехать с ним. Когда вернемся, не знаю точно. Но ты не скучай, родной. Видишь, дома все в порядке, все вымыто, прибрано и поесть тебе приготовлено, будут какие гости, не покраснеешь за меня. Целую. До встречи. Твоя Фрося».

Записка как записка. Сразу видно — заботливая жена. Она и раньше была такой. Всегда, помню, старший политрук Салыгин ходил в безупречно чистой и наглаженной гимнастерке и таких же галифе. И все же записочка эта вызвала подозрение. Приметил я краем глаза, что почерк чисто мужской, не Ефросинии Сергеевны. Помню, стенную газету она помогала выпускать замполиту Степе Бездольному: четко писала округлым женским почерком. Выходит, неладно что-то с записочкой придумано. Разучилась писать, что ли, Ефросиния Сергеевна? Я и спросил: «А кто такой Рысенков?»

Он с ходу ответил: «Майор в отставке. Иван Тимофеевич — положительный, самостоятельный человек. С ним любую жену не опасно хоть на край света отправить. — И портретик этого майора в отставке Владимир Иннокентьевич живописал: — У него такой вид, который может быть лишь у человека с добрым сердцем. Идет по дороге всегда чуть нагнувшись, чтобы, увидев камень, отбросить его с пути. И делает это он не потому, что дорога эта его собственная, не потому, что ему кто-то заплатит за это хотя бы добрым словом, а просто, чтоб люди, идущие по его следу, не поранили ноги, чтоб не споткнулись. Точнее — изыскательской работе всецело отдался. Напрасно пенсию не желает получать, всю ее, до копеечки, на поездки расходует. Дома почти что не бывает. Поэтому с женой не сошлись характерами — развелись, квартиру разменяли. Так, изредка наезжая, и живет у нас, стало быть, вместо брата родного Ефросинии Сергеевне».

«Может, и записочку он написал? — не выдержал я. — Под диктовку Ефросинии Сергеевны».

«А ты и заметил! — покраснел Владимир Иннокентьевич, застигнутый врасплох, и, видать, чтоб заглушить смущение, принялся расхваливать меня: — Радуюсь за тебя, Микола! Помню, помню, каким ты тонконюхим бывал!.. Здорово ты тогда, под Москвой, расколол того немца…»

Как не помнить!..

За несколько дней перед воскресеньем 22 июня 1941 года гитлеровская разведка забросила в наши тылы отряды диверсантов. Они были переодеты в форму красноармейцев и даже командиров Красной Армии. Так называемые абвергруппы действовали во многих приграничных районах: взрывали мосты, нарушали телефонную связь между штабами пограничных советских войск. Конечно, с течением времени такие диверсионные отряды были ликвидированы. Но, к сожалению, оставались отдельные гитлеровские агенты почти до конца 1941 года. С одним из таких мне и выпало встретиться.

Случилось это вскоре после того, как погнали фашистов от Москвы. Батарея Степы Бездольного была на марше. Мой взвод управления на какой-то часок зашел погреться в уцелевшую хатенку, без нас уже порядком набитую пехотой, мороз ведь крепкий держался. Хлопцы мои кое-как разместились в этой хатеночке (в тесноте, да не в обиде!), тут же уснули. Гляжу, входит незнакомец в новеньком полушубке, спрашивает так это, по-нашенски: «Какой части? Какие планы фрицев бить?» Болтает, а меня на сон потянуло. Однако одним глазом сплю, вторым за хлопцами наблюдаю: чтоб не курили, чтоб пожару не наделали. А там, в самом уголке, рядом со столиком, на котором в стопку были сложены десятка три экземпляров только что вышедшей дивизионной газеты, и новенький пристроился. Не выпускаю из поля зрения и его. Гляжу, схватил он один номерочек да и под полу его швырк, этак по-воровски озирается, не заметил ли кто. «Ага, думаю, чужак ты, если газету нашу втихаря тащишь!» Когда под утро он вышел, я кинулся вдогонку за ним. Потом выяснилось: фашистский разведчик он.

Наверняка Владимир Иннокентьевич вспомнил бы из моего прошлого еще что-нибудь, лишь бы прекратить разговор о его Ефросинии Сергеевне, совсем мог бы меня захвалить, но в коридоре раздался звонок. Я так и вскочил на ноги: «Отлично, сейчас сама Ефросиния Сергеевна прибудет!» Между тем в комнату вкатилась орава ребятишек: один к одному, при красных галстуках — пионерия.

Вперед выступил самый удалой, ватажок малолетний: «Не забыли, Владимир Иннокентьевич? Мы из группы «Поиск» четвертого «В» класса. Помните, вы обещали рассказать нам о военной жизни вашей жены Ефросинии Сергеевны… Все путем у нас, будем записывать на магнитофон».

«Все путем, — повторил он и отчего-то покраснел. — Но, видите, у меня гости — люди дорогие».

«А у вас всегда люди… Или дома вас не застать!» — загомонили ребята.

Тут и я вмешался в разговор: мол, мы со Светланой Тарасовной не помешаем. Дескать, интересно и нам послушать — в последний раз видел Ефросинию Сергеевну еще перед войной, воды много утекло! И вышло это у меня так, что ему вроде бы и не выкрутиться… Но что ты, дружба, думаешь, с чего он начал? Да с этой самой записочки, которую нам прочитал. Показал ее ребятам, поставив в известность: мол, жена вместе с майором товарищем Рысенковым отбыла проводить большой поиск. Слово «поиск» привело в восторг маляток. Они даже категорически потребовали осветить вопрос, за разгадкой которого уехал Рысенков с Ефросинией Сергеевной.

Интересно рассказывал пионерии Владимир Иннокентьевич. Часа три шел разговор. Кратко изложу суть его, может, пригодится.

Слушай, дружба!

Мощный Миллеровский укрепрайон гитлеровцев, находящийся на стыке трех железных и шоссейных дорог, почти месяц, как лезвие ножа, был нацелен на растянутые тылы Юго-Западного и Донского фронтов, блокировавших группировку Паулюса. Советские воины прекрасно понимали всю важность скорейшей ликвидации этой вражеской группировки и проявляли невиданный героизм в тяжелых боях за овладение юго-западным форпостом Миллерово — станция Красновка (Донская), ставшим ключом к успешному завершению Сталинградской битвы.

Ивану Тимофеевичу Рысенкову удалось разыскать новые документы, благодаря которым он по-новому вскрывает события и находит бойцов, участвовавших в тех событиях и как бы канувших в небытие. Много дней майор Рысенков копался в архивах, что позволило ему приоткрыть занавес и показать тех героев, удостоенных высших правительственных наград посмертно: тридцать пало смертью храбрых в жестоком бою за маленькую станцию на участке железной дороги Миллерово — Ворошиловград 15 января 1943 года. Жители окрестных сел до сих пор помнят жестокий бой у разъезда Усово. Горсточка наших бойцов дралась с танками врага, рвавшимися на помощь миллеровскому гарнизону. Но до сих пор никто не знал фамилий героев. Не было о них сведений и в местном музее, не высечены их имена на камнях на месте сражения — у древнего кургана Грузского. Сейчас майор в отставке товарищ Рысенков Иван Тимофеевич установил документально, кто были эти бойцы и командиры. Теперь родственники, друзья и товарищи героев узнали об их последних часах жизни…

Иван Тимофеевич разыскал материалы и об Ане Усовой. В ночь с 15 на 16 января 1943 года вырвавшаяся из окружения одна из группировок врага ударила в спину нашим подразделениям, наступавшим на Красновку, В одном из домов находились тяжелораненые. Фашисты штыками прикончили их. Лишь одному удалось приползти в расположение своих войск. Он скончался через два часа, но, умирая, просил об одном: «Отомстите, товарищи, за Аню Усову!» Выяснилось, что у нее была возможность уйти от фашистов балками, скрытыми тропами, О том просили раненые, особенно пожилые люди: «Беги, дочка! Нас теперь не спасешь, так спасайся сама, у тебя жизнь впереди». Но отважная патриотка отбивалась от наседавших врагов, защищая раненых, до последнего патрона в диске своего автомата. Разделила с ними трагическую участь. Ее нашли зверски исколотую штыками.

Бойцы отомстили за смерть Ани…

Однако кто такая была Аня Усова, каков ее возраст, откуда она родом, кто вырастил героиню? Это долгое время не было известно. Безуспешным оказался и поиск майора Рысенкова в архиве МО СССР: все боевые документы 58-й гвардейской стрелковой дивизии и ее полков были уничтожены под Лозовой, во время окружения, месяц спустя после боев у Красновки. Так имя Ани Усовой обрастает легендой. Ветераны войны, оставшиеся в живых, говорят о ее бессмертном подвиге, к сожалению называя лишь ее имя. Фамилии ее нет, на памятнике у братской могилы, нет фотографии даже в музее. Но Ивану Тимофеевичу удалось обнаружить документ, свидетельствующий, что в 408-м стрелковом полку 58-й гвардейской стрелковой дивизии действительно служила санитарка Усова Анна Федоровна. Она добровольно ушла на фронт. Родилась в 1923 году в городе Керчи.

Иван Тимофеевич установил, что эта девушка погибла 16 января 1943 года и похоронена в братской могиле под Красновкой.

Майор Рысенков продолжает поиск. Еще пока не найдены люди и документы, которые могли бы засвидетельствовать, что вместе с Аней погибла еще одна девушка — Галина Бондарева.

Галя не раз отмечалась в политдонесениях 58-й гвардейской стрелковой дивизии. За исключительную выносливость, мужество и отвагу она представлялась к правительственным наградам…

Все это и многое другое — дело дальнейшей работы Ивана Тимофеевича Рысенкова. Он ведет поиск новых фактов трудной борьбы партизан в степной зоне, где фашистская авиация всегда могла обнаружить даже самый незначительный отряд народных мстителей. И кое-кто склонен считать, что партизанского движения, как организованной силы, в районе Красновки не было. Майор Рысенков опровергает такую версию. Он документально доказывает, что в декабре 1942 года в боях за овладение станцией Красновка и хутором Донским вместе с частями прославленного Кантемировского танкового корпуса активно участвовал и первый партизанский полк, которым командовал легендарный командир по прозвищу Король. Таким образом, степной ковыль под Красновкой полит и партизанской кровью.

Гитлеровцы держали здесь упорную оборону. Это подтверждают данные: более четырех тысяч убитых солдат и офицеров противника при почти полном отсутствии пленных… Лишь благодаря совместным усилиям воинов и партизан, их беспримерному мужеству и массовому героизму здесь была одержана победа.

Об этом и рассказал ребятам из группы «Поиск» Владимир Иннокентьевич Салыгин.

Ты знаешь, дружба, память у меня крепкая. Ничего не переврал: за что купил, за то и продаю. И малята не переврут. Имеется и пленка с рассказом Салыгина. Между прочим, удивительна детская восприимчивость.

«А мой папа пишет диссертацию, — сказала одна шустрая девчушка. — О поиске ископаемых. Иван Тимофеевич тоже будет доктором наук?»

«Вполне возможно», — ответил Салыгин. А Петя, тот самый мальчик-ватажок, с круглым лицом и мелкими кудряшками, который вошел первым в квартиру, вот как выступил: «Недавно у нас была встреча о поэтом. Так он рассказал, откуда у него берутся стихи… Герой Советского Союза Сергей Александрович Борзенко был в Чехословакии и поделился впечатлениями: там в одном из соборов есть фреска — казнь Зои Космодемьянской фашистами. Не долго думая вот об этом поэт и написал стихотворение. Так он может написать и про Аню!»

Нашелся среди малят еще один. Этот долго думал и вдруг спросил: «А что же, Владимир Иннокентьевич, Ефросиния Сергеевна? Вы все говорили о майоре Рысенкове, а про нее забыли».

Он словно нокаутировал Салыгина. И ребята почувствовали неладное, зашикали на мальчика.

«Погоди, — сказал мальчик-ватажок, старший из поисковцев, — оставим эту тему до следующего раза».

«Так-так. Спасибо. В следующий раз», — с болезненно-гортанным клекотом промолвил Владимир Иннокентьевич.

На том малята и ушли. И тогда Светлана спросила: «Ефросиния Сергеевна, как мне кажется, тоже была участницей тех событий и знала Аню Усову. Не так ли?» — «Нет, знаете… Ее братец… был там… Но не с нами был… с немцами. Слишком легко отделался… Не воздали наши ему сполна».

Светлана Тарасовна удрученно склонила голову: «Очевидно, как вы говорите, воздать сполна не так просто. Иной столько наделает, что никакой, даже самой лютой, смертной казнью не искупить ему того горя, которое он причинил другим. — Она подняла печальные глаза на меня: — Взять хотя бы моего родителя, которого я выбрала себе… этого… Шкреда…»

Веришь, дружба, Света будто полоснула меня ножом по сердцу. Но за меня ответил Владимир Иннокентьевич: «Выбирать можно друга, жену или мужа. Родителей, дорогая, не выбирают». «Что ж, поскольку этого нельзя сделать, то… — Она осеклась, но, немного подумав, как бы набравшись решимости, твердым голосом заключила: — Мне очень хочется взглянуть на своего отца. Я бы вынесут ему свой приговор! Могла бы даже сама привести его в исполнение». «Тогда да-да, — пробормотал Салыгин. — Тогда я помогу вам увидеть его».

«Помогите, Владимир Иннокентьевич! Помогите… Я хочу его видеть! Для меня это очень важно».

Я был не в состоянии участвовать в их разговоре, не слышал, что еще говорила Света, но, глянув в ее глаза, заметил: они стали удивительно схожи с глазами Ефросинии Сергеевны, портрет которой внезапно привлек мое внимание.

«Все же на фотографии Ефросиния Сергеевна совсем не такая, какой я видел ее перед войной, — сказал я. — Тут вроде бы она сама не своя, беспокойная…»

«Этот снимок сделан накануне… как ей уйти», — мрачно произнес Салыгин.

«Что ж, она оставила тебя?» — удивился я.

«Нет, она осталась со мной… как видишь… Кто-то убивал, а у нее сердце не выдержало. Очень уж она любила брата своего — фрондера. Страшно переживала. Куда-то тайком ездила от меня, хлопотала о помиловании. Кажется, добилась своего. И когда он пустил в меня пулю, вскорости и умерла… Умерла Фрося на моих руках. Я сам тогда едва держался на ногах».

Вот какая сейчас жизнь у Владимира Иннокентьевича. Так что ты, пожалуйста, дружба, при встречах с ним поимей это в виду. Может, это до поры до времени, но пока щадить надо. Пускай он сам себе пишет записки от имени своей жены. Пусть их пишет тот же Рысенков. При случае напиши и ты, но так, чтобы он не знал, что записочка от тебя. К счастью людей, есть на свете любовь, которую сама смерть не в силах сгубить. У него же к жене самозабвенная преданность. Такая любовь поддерживает в человеке жизнь, и пусть она послужит примером для всех нас».

В нескольких словах Дружба сообщил, что Владимир Иннокентьевич сумел выполнить просьбу Светланы Тарасовны. Правда, свидания ее с отцом не состоялось. Но в соответствующем органе государственной безопасности на стол перед товарищами Градовым и Шатайкиной положили несколько фотографий. На одной из них Николай Васильевич сразу опознал Теодора Шкреда, за которым слепо по молодости пошла Регина Кочергина, погибнув от его же руки.

«Его уж нельзя увидеть, — сказали чекисты. — Убит при попытке к побегу».

* * *

Перевалило за полдень, когда мы двинулись в обратный путь от церкви Покрова на Нерли к древнему поселку Боголюбову, который как бы примыкает к столь же древнему Владимиру.

Над поймой реки кружились стаи ворон.

— Тепла накричат птички, — заметил Салыгин и подмигнул мне. — Словно по твоему заказу.

— Это почему? — не понял я.

— А потому. Одежонка твоя не по сезону.

— У меня нет Ефросинии Сергеевны…

— То-то! — От удовольствия аж прищелкнул он языком и замедлил шаг. — Постой, тут кто-то…

Что за неожиданность? Перед нами, метрах в ста, стоял человек с ружьем, нацеленным в небо. Выстрел прозвучал резко. Эхо прокатилось по пойме и не скоро утихло где-то за Нерлью.

Что за человек? Охотничий сезон не наступил… Салыгин ринулся на второй выстрел. Но «охотник» с не меньшей прыткостью метнулся в сторону, скрылся в кустарнике.

— Подлец! В войну решил поиграть! — Вернулся Салыгин, бросая к моим ногам трупик серо-сине-черной птицы. — Для потехи убил… Встречаются ведь такие! Общипывают природу, будто не жить им. И человека то же самое… Негодяй!

Он произнес это так, точно негодяй убил не только птицу, но поранил и его сердце. Сердито поскрипывал под ногами снег. Владимир Иннокентьевич в сердцах опять заговорил:

— Трудно встречаться с такими! Взять хотя бы братца моей Фросеньки…

Мы молча шли по центральной улице Боголюбова. Подходя к автобусной остановке, Салыгин придержал меня за локоть:

— Знаешь, как-то мы с Фросей побывали в нашем полку. Там новые бойцы, новые офицеры, новая совершеннейшая военная техника. Но осталось старое знамя. Хм… Вернее, нестареющее знамя. Хм… Посмотрел я на знамя наше, вспомнил войну, и слеза прошибла. Сегодня живые перезахоранивают останки мертвых, погибших воинов. В солдатских могилах находят письма, медальоны, фотографии. На некоторых из них могильная плесень стерла все, что было написано. А надо знать ныне живущим, что́ написал человек в своем последнем неотправленном письме, надо установить его фамилию, имя… Вот чем бы надо заняться некоторым шалопаям, а не птичек стрелять…

Он сдернул с рук варежки, усмешливо фыркнул, смотря себе на ладони:

— Волдыри от пешни. Да еще и кровавые! Удивительно, как отчитаюсь за них? Перепадет мне от Фросеньки.

Владимир Иннокентьевич поднял глаза к залитому солнцем небу, и мне показалось, так можно смотреть лишь на само бессмертие.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В одном из своих писем Курганный капитан написал мне:

«Редко ты пишешь! Ну что ж, я с тобою сыграю такую шутку: пришлю много открыток, на каждой проставлю свой адрес и напишу: «Жив-здоров, того и тебе желаю». Тебе останется только подписаться, покраснеть и опустить в почтовый ящик…» И закончил обычным стереотипом: «Приезжай, дружба, поможешь очки подобрать, и что-то придумаем сообща».

В последнем недавнем письме я не усмотрел этого обычного стереотипа. «Не едешь, не надо! Не хотел цыган кутью есть, так пускай его черти едят…» — писал Николай Васильевич.

Что такое? Едят кутью чаще всего на поминках. Уж не приболел ли? Не сказывается ли неблагоустроенность его личной жизни? Или дает знать о себе возраст?.. Да нет, какие его годы! Он сам вот что пишет в назидание мне: «Мы, дружба, должны всегда быть молодыми: отметил пятидесятилетие — отсчитывай годы в обратном порядке, стукнуло шестьдесят — считай, тебе сорок…» Это последнее письмо, без обычного стереотипа, Курганный капитан написал в годовщину гибели Степана Бездольного:

«По выходе из госпиталя я не пошел на инвалидность. И не отсиживался в тылу, хотя меня и хотели демобилизовать, то есть списать по чистой. Тогда мне повезло: я скоро разыскал свой полк, которым продолжал командовать все тот же Петр Иванович Чаевский. Принял он меня, как отец родной. Так стал я командиром батареи боепитания. Ответственность большая перед всем полком: не сумел обеспечить своевременный подвоз снарядов на огневые позиции батареи — могут погибнуть люди. А хорошо сработал — великая благодарность от рядового артиллериста до самого комполка. Но суть не в благодарностях. В полку бы обошлись без меня, а я без него — нет!

В годину смерти Степана на нашем участке фронта установилось затишье. Ни винтовочного выстрела, ни одного снаряда ни в ту, ни в другую сторону передовой. Тут-то и подъехал в расположение моей батареи полковник Чаевский и — прямо ко мне:

— Подполковник Салыгин пошел на поправку, скоро обещает вернуться в полк. Между прочим, хорошую мысль он подал. Недавно я прислал к тебе на батарею молодое пополнение. Так вот, собирай всех новеньких в машину, поедем на место гибели командира батареи Бездольного.

Ну и Владимир Иннокентьевич! Сам еще не оправился после ранения, а о людях не забывает! Дело, конечно, как я уразумел, не в мертвом Степе, а в молодых солдатах, которых Чаевский решил повезти на его могилу.

Командир полка не произнес траурной речи, а попросил молодых солдат поклониться праху геройски погибшего командира батареи Степана Бездольного и праху тех, кто вместе с ним погиб здесь.

И молодые солдаты поклонились светлой памяти Василия Клубничного, Осингкрития Перепади, Андрея Плацындара и многих-многих других. Даже Вани Хрунова, который был убит совсем в другом месте. Поклонились селам и городам, где родились герои; поклонились их родным и близким, кто говорил тогда: уж как тяжела утрата, а войну выстоим.

Затем был салют…

С месяц тому приезжал ко мне Владимир Иннокентьевич Салыгин. Мы вместе выхлопотали разрешение перезахоронить прах Степана Бездольного. Пришлось хлопотно. Но зато теперь спит Степа возле нашего кургана, на виду всего села. Покоится он рядом с теми, кто отдал свои жизни за то, за что сложил свою голову и он вдали от Херсона. Здесь, неподалеку от кургана, погибли и школьные наставники наши — Капитолина Леонидовна и Антонина Сергеевна. Их немцы расстреляли на круче и бросили в Днепр. Прах покоится, говорят, в одной из братских могил под Одессой.

Жаль, до сих пор не нашли мы могилу Регины и ее родителей. Но по сообщенным тобой координатам нашли могилу партизана Тараса Шатайко, того Ястребка, который погиб на твоих глазах. Не зарастет теперь тропа Светланы Тарасовны к этой дорогой могиле. И тропы к нашему кургану никогда-никогда не зарастут, на склонах его все больше цветов.

Цветы на земле, а земля приняла павших. Их теперь не отнять у нее, и земля живет ими; земля не умирает, и, как у нее, у них не будет старости. Тот, кто познает ату истину, у того не будет страха перед своей старостью. Так и я не страшусь ее…»

Как же понимать: не страшится человек старости, а приглашает на рисовую кашу с изюмом и медом, будто зовет проглотить щепотку кутьи на собственных поминках?!

Всю ночь я собирался в дорогу. На душе, как никогда, было неспокойно.

Я выходил во двор, вглядывался в плачущее небо, молил, хоть бы к утру прояснилось. Но дождь не унимался. Он лил уже вторые сутки, с каждым часом все сильнее, крупный и плескучий.

В который раз я выходил во двор, к гаражу, и вновь возвращался в квартиру, подолгу простаивал возле стены, на которой — большая фотография: костер и люди вокруг него — в ту памятную ночь на Ивана Купалу.

Костер оживал в моем воображении. И свет от него струился, точно розовая поземка, от самого подножия кургана. Оживал и двигался хоровод, и люди как бы разговаривали со мной:

«Память — не только в памятниках на могилах, мы продолжаем отыскивать и тех, о подвигах которых еще пока никто не знает». И будто доносились ко мне вместе с поземкой света голоса из самого кургана: «Хорошо, что не забываете нас!.. И спасибо тем, которые узнают от вас, что мы есть на свете, что есть такая память, которая вечно будет жить на Земле!»

Утром наперекор ненастью я погрузил в машину дорожные вещи, не без грусти напевая про себя тихую и строгую мелодию песни о партизане Железняке — проникла-таки она мне в самое сердце. И думалось об Остапе Митрофановиче Оверченко. Слышался его голос: «Врачи сказывали, мое дело безнадежно, даже если и выздоровею. Да ошиблись они!..»

Говорят, что все дороги к встрече фронтовиков ведут через Москву. И я не проехал бы мимо столицы, не миновал бы квартиру Владимира Иннокентьевича Салыгина, если бы даже он не напомнил о себе телеграммой: почтальон задержал меня, когда я уже выруливал свою старенькую неизменную машиненку на улицу. «Немедленно приезжай. Жизнь Градова опасности. Билеты самолет 22 часа вылетом сегодня приобрел Салыгин».

От моего города Владимира до Москвы рукой подать. Но в то утро не машина меня везла, а, казалось, я тащил ее на себе. Крайне изнуренный, с тяжелым камнем на душе наконец ввалился в квартиру Владимира Иннокентьевича. То, что я здесь увидел, потрясло меня.

В квартире не было обычного порядка, который, по выражению Дружбы, требует самый въедливый ротный старшина. А сам хозяин, уронив голову на стол, будто уснул после оголтелой попойки. О том свидетельствовали разбросанные на полу окурки. Недокуренная сигарета, выпав из руки Салыгина, дымилась перед ним на столе, пепел словно выползал из нее, и огонь оставлял на покрытом лаком дереве узкий черный след.

— Володя! — затормошил я его.

Владимир Иннокентьевич медленно поднял голову и, как бы еще не совсем опомнившись, руками смахнул со стола недокуренную сигарету. Затем, не глядя на меня, протянул руку к нераспечатанной пачке, надорвал ее, жадно закурил.

— А, это ты? — устало протянул он. — Молодец, что приехал!

Что мне оставалось, опрашивать или ругать его?

— Надо ж так-то? — побагровел Салыгин. — Одни люди добывают из земли металл, другие превращают его в оружие, начиняют землю всякой взрывчаткой. А тут еще этот Федор Безъедов.

Впрямь, не пьян ли он? Или с похмелья?

— Какой такой Федор Безъедов? — в недоумении, теряя терпение, спросил я.

— Потише, голова разламывается.

Всплески уличного шума вливались в распахнутое окно. Владимир Иннокентьевич прикрыл его створки с таким злом, что задребезжали стекла. Одновременно зазвонил телефон — непрерывно и настойчиво, так обычно вызывает абонента междугородная станция.

— Наконец-то! — вскричал Салыгин, схватил трубку, назвал себя. С полминуты послушав кого-то, спросил: — Скажите, еще жив? — И опять напряженно слушал. — Хорошо, спасибо!

Забыв положить на рычаг трубку, хотя разговор и был закончен, Владимир. Иннокентьевич сосредоточенно о чем-то думал, не скоро протянул мне руку.

— Ну, здравствуй, — сказал он, будто только-только заметил меня.

— С Херсоном разговаривал?

Салыгин кивнул.

— Удачно, наскочил на самого главного.

— На Федора Безъедова? — беря у него из рук трубку и кладя ее на рычаг телефонного аппарата, спросил я.

— Фу ты! — опять багровея, воскликнул он. Заложив руки за спину, забегал по комнате. — С этим подлюгой еще придется повозиться. Пока удача на его стороне. Но удача никогда не бывает постоянной: либо она уходит от негодяев, либо они сами бегут от нее.

— Да перестань скакать! — прикрикнул я на него. — Объясни толком, с кем разговаривал?

— С главным врачом больницы, в которой лежит Микола Градов, — ответил он, все еще продолжая шлепать тапочками по паркетному полу. — За жизнь не ручается, но обещает сделать все возможное. — Он остановился, пристально глядя на меня: — Давай не будем паниковать, в Херсон мы поспеем к завтрашнему утру. А вот тут сегодня… Не знаю, как быть с Иваном Тимофеевичем Рысенковым. Надеюсь, разберутся. Еще получит свое этот Безъедов, увидит кузькину мать! Но пока каково мне?! Ведь я не о трех жилах… Да, пришла беда — отворяй ворота. И туда надо поспеть, и тут не может обойтись человек без меня. В Херсоне при смерти фронтовой друг, а здесь… Да что же это деется?..

Продолжая бегать по комнате, Салыгин сшиб несколько модных легких стульев, попавшихся на пути. Остановился лишь тогда, когда большие настольные часы с музыкальным отсчетом времени проиграли двенадцать. Раньше здесь не было этих часов. Не случалось, чтобы нашу дружескую беседу нарушала их гулкая, будто пронизанная космическим эхом, мелодия.

Таких часов не было у Салыгина. Но ведь со временем в каждом доме могут появляться новые вещи, иногда с новыми людьми. Скажем, отмечает кто-либо из семьи свой юбилей или какое другое торжество, гости приносят памятные подарки. Оказалось, что и этот оригинальный прибор для измерения времени преподнес Владимиру Иннокентьевичу майор в отставке Иван Тимофеевич Рысенков. Взял человек и подарил приятелю, потому что тот вообще любит уникальные вещи. Само по себе это движение души не составляет чего-то особенного. Может, на это обстоятельство не следовало бы и обращать внимания. Но дело в том, что вместе с майором Рысенковым и его замечательным подарком в квартире Салыгина впервые появился некий Федор Безъедов. Друзья провели вечер славно, не подозревая ничего плохого в будущем.

Ничего плохого не усмотрел и я, выслушав совсем не интересовавший меня рассказ Салыгина о часах и каком-то Федоре Безъедове, потому спросил:

— Так что же с нашим Дружбой?

— А то, что сегодня ночью у меня на квартире раздался телефонный звонок Светланы Тарасовны. Подорвался Микола! — выпалил Салыгин.

Лучше бы он сказал. «надорвался», с этим недугом современной медицине легче справляться. С этой мыслью я поторопился спросить:

— Оговорилась, может быть, Светлана Тарасовна? Или ты ослышался? Дружба ведь опытный фронтовик!

— Э-э, никто не может знать, где надо соломки постелить! — возразил Салыгин. — Иван Тимофеевич тоже маху дал. Можно сказать, тоже как бы подорвался. И приходится еще одного фронтовика спасать. Грозятся исключить его из партии.

Владимир Иннокентьевич насупил лохматые брови, затеребил свою короткую бороденку с появившейся в ней за последний год проседью.

— И у майора Рысенкова есть борода, поокладистее моей. Да только враз она у него побелела, — сказал он, пройдясь по мне таким взглядом, точно попросил моего сочувствия, приглашая в заступничество за фронтового товарища.

— Какое же преступление совершил Иван Тимофеевич, чтоб исключать его из партии?

Салыгин перевел взгляд на портрет жены.

— Нет, Фросенька, еще не все потеряно! Решение партийной организации микрорайона — еще не все. Есть другие высокие инстанции. Они будут решать окончательно, вплоть до съезда партии. Но как долго придется ходить ему с ярлыком виноватости, а? Скажи, пожалуйста!

— Послушай, говори пояснее, что произошло с Рысенковым? Что он натворил?

Владимир Иннокентьевич ожесточился, вспыхнул как порох.

— Не он, а спросить надо с других, что они натворили! В частности, тот же партийный секретарь Безъедов. Формалист, перестраховщик — мало сказать!.. Суть в том, что на Ивана Тимофеевича в парторганизацию поступила куча анонимных писем, якобы он беспробудно пьянствует, является в пьяном виде на квартиру своей бывшей жены, дебоширит и всячески оскорбляет ее женское достоинство. То же самое в своем официальном заявлении описала и эта бабенция, к тому ж прибавила, что Иван берет у нее вещи и пропивает. Ей что? Насолить бывшему — одно удовольствие, уличила в полном моральном разложении. Иван затеял с ней развод якобы потому, что разыскал где-то на Дальнем Востоке жену какого-то погибшего своего фронтового товарища и решил сойтись с ней.

— Постой, браток! — перебил я Салыгина. — Возможно, в этом есть какой-то дымок…

Дело в том, что с Рысенковым я близко познакомился в этой же квартире Владимира Иннокентьевича. Майор в отставке сразу произвел на меня самое благоприятное впечатление. Фронтовики как фронтовики, вспоминают былое. Мы находили слова, созвучные высокому порыву человеческой души, которые раскрывали ее, как сокровищницу, во всей красоте и величии. Говорили о долге памяти перед теми, кого среди нас уже нет, о долге благодарности тем, чьи сердца открывались боли фронтовиков, принимая эту боль, как свою. Разговор зашел о том, что нам в окопах легче жилось, чем нашим родным и близким в тылу, даже там, куда не залетали вражеские самолеты и где совсем не пахло порохом, но где люди переживали голод, трудились по принципу: «Все для фронта, все для победы!» Беседа зашла и о дружбе, любви, верности. В знак женской стойкости пропустили по нашей фронтовой, вспомнили стихи Константина Симонова «Жди меня».

— А знаете, — сказал майор Рысенков, — я знаком о одной женщиной, которая до сих пор живет в беспредельном ожидании. Как-то в патронной коробке мы нашли записку: «Дорогие! Бейте насмерть фашистскую нечисть, а мы, ваши девушки, невесты и жены, ждем вас с победой!» Ничего удивительного: о том, что нас ждали, писалось в письмах, говорилось по радио. Бойцы верили своим недоцелованным девушкам, недолюбленным невестам и женам. Бывало, если к кому-нибудь все же доносился нехороший слушок, что, мол, его любимая не выдержала, изменила, не хотелось принимать такое за правду. Одни давили душевную смуть, как окурок, другие убежденно отвечали: «Моя умеет ждать». Была у моего фронтового друга Кости Привезенцева жена Валентина. В самые первые дни войны у них появился сын. Маленький человечек родился недоношенным. Костя рассказывал: впервые глянул он на хлипенькое тельце с глубокой тоской и сердечной болью. «А ты не особо огорчайся! — поспешила успокоить его Валентина. — Вот увидишь, родной, какого еще человека я из него выращу». «Нет, такие не то чтобы расти, а и жить-то вряд ли способны», — подумал Костя. Но не захотел делать больно жене и отшутился: «Верно, вырастет, весь в маму». С тем Привезенцев и ушел на фронт. И не было границ его радости, когда он получил первое письмо от Валентины. Молодая мать писала, что хотя их маленький Толик и болел, однако сейчас вполне здоров, выглядит богатырем и ждет своего папу. Нетрудно понять, что в эти слова Валентина вкладывала гораздо более глубокий смысл, чем если бы написала: «Я жду тебя!»

Потом мы узнали, — говорил Рысенков, — что фотографию мужа, присланную им с фронта, Валентина поместила над кроваткой сына так, чтобы тот «всегда был с отцом». На ночь она учила: «Давай, сыночек, пожелаем папе спокойной ночи!» А утром: «Папуля, здравствуй!» Таким образом, для мальчика это была не просто фотография, а настоящий живой обитатель его маленького мирка. Эту фотографию он видел первой, открывая утром глаза, с нею прощался вечером, перед сном: «Спокойной ночи, папа!» Всякий раз Валентина находила повод для рассказов об отце. На свой лад пересказывала сказки, и в понятии Толика злой Кащей Бессмертный был фашистом, а сказочным богатырем — папа… Так прошло три года войны. Однажды Валентина вернулась с работы настолько усталой, что у нее хватило сил лишь поцеловать сына, и тут же свалилась в постель. Откликнулась, лишь когда мальчик затормошил ее: «Мамочка, а что ж ты о папе забыла?!» Сердце ее наполнилось радостью, потому что сын сам напомнил матери об отце… Привезенцев безмерно верил жене; случалось, задерживались письма из дома, появлялась тревога. Тогда он давил окурок: «Моя умеет ждать!» Дружба с Костей у нас была, как говорили, водой не разлить и огнем не пожечь. И ранило нас в одном бою, и в госпитале вместе отлежались. Для окончательного излечения нам разрешили на месяц поехать домой. Так вдвоем и в отпуск ехали. «Как она встретит? А сынок, сын мой!» — твердил Костя под перестук вагонных колес. Он твердил это всю дорогу, приглашая по приезде, прямо с поезда, к себе в дом, на бутылочку ради такого торжества. Да у меня и не было другого пути: вырос сиротой, в детском доме, и перед войной жениться не успел. Вот так и переступил вместе с Привезенцевым порог его дома. Помню, Костя окинул беспокойным взглядом комнату и не увидел жены. Лишь какая-то старая женщина недоуменно уставилась на нас. «Кто из вас будет хозяин?» — казалось, спрашивала она. А в детской кроватке поднялась белокурая головка малыша. Костя кинулся к нему: «Сын! Сыночек, Толик!» Но тот смотрел на меня: видать, моя офицерская форма больше привлекла его внимание. «Сынок!» — еще раз позвал Костя. Тогда мальчик посмотрел на него, затем на увеличенную фотографию над своей кроваткой. Слезы побежали к его дрожащим губам, и он рванулся к отцу: «Папочка, родненький!» Ну, как тут не дрогнуть солдатскому сердцу?! Костя растерялся, беспомощно огляделся, словно отыскивая средство от того, что сжало грудь. Старая женщина помогла ему снять шинель, но ведь Костя хотел видеть жену. «Где же Валентина?» — упавшим голосом спросил он. Старуха непонятливо и даже с явной обидой глянула на него: «Неужто, мил человек, и не знаешь, где твоя Валентина? — и продолжила совсем о другом: — С хлебушком у нас больно плохо. Ни крошечки не осталось, хоть шаром покати. А я, вишь, твово мальчоночку обихожу. С осени лебеды припасли, так я из этой травки нет-нет да и щи схлопочу». Она замолкла, точно захлебнулась. В комнате наступила тягостная тишина. «Вкусные щи бабуленька варит», — прижимаясь к груди отца, сказал Толик, глянув на старуху. У меня какой-то горький комок подкатил к горлу. Не знаю, сколько это длилось, но неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина в промасленной рабочей одежде. Она бросилась к Косте и повисла на нем со слезами радости на глазах… После, уже снова на фронте, Привезенцев признался мне: «Я ведь, пока не было Валентины, пережил, быть может, гораздо больше, чем за все прошедшее время войны». «Понимаю, — ответил я. — Можно было подумать, что твоя Валентина вильнула, нашла другого, у кого хлеб был и щи не из лебеды. Некоторые говорят ведь, что война все спишет». Ох и рассердился на меня Костя: «Да ты что?! У меня и в мыслях подобного не было. Я о другом тревожился: больна тяжело или того хуже. Да я в нее верю, как в тебя, как в Ваську Васильева и всех хлопцев, с кем в разведку ходить приходилось!» Меня придавила неловкость, а Привезенцев вовсю рассмеялся: «Знаешь, у меня появилось новое особое чувство, сильное и глубокое. Это смешанное чувство радости, гордости, сбывшихся надежд — мой сын, поросль моего родового корня! И если война повалит меня, то сын будет жить и нести в себе мою силу».

И мне стало легко: пусть бы скорее кончалась война, найду себе жену, и у меня появится мой сын, — продолжал Иван Тимофеевич Рысенков. — А сейчас мне очень больно. Думаю: отчего эта боль? Да только никак не оттого, что не сложилась у меня семейная жизнь, что жена не народила мне сына. Больно потому, что мой друг Костя Привезенцев не вернулся с войны… А что же, спросите, Толик, его сын?.. Недавно я встретил Анатолия Константиновича в чине полковника. Он сказал мне; «Если бы я обладал такой силой, при помощи которой мог бы воскресить отца, его друзей и товарищей, погибших на войне, я бы сделал это даже в том случае, если бы мне сказали — сделай это ценой своей жизни».

— Ничего странного, дети идут дорогой отцов, — заметил Салыгин. — Так сказать, преемственность… Тем не менее что же она, эта самая Валентина? В чем ее, как ты сказал, беспредельное ожидание? Наверное, до сих пор замуж не вышла?

— Это одно. Не будем осуждать тех женщин, которые, потеряв на войне мужей, позаводили новые семьи. Отнесем это на совесть законов природы. — Немного помолчав, Рысенков продолжил: — Третьего дня я встретился с Валентиной в метро. После войны не виделись. Иду это я, а она — навстречу. Ноги так и приросли у меня к полу: ни одной морщиночки у нее на лице, лишь чуточку раздалась в теле. Известно, при хорошем муже жена всегда молодо выглядит. Я и бухни: «Или супруга хорошего нашла?» «То есть как это нашла?! — залилась она краской. — А я его и не теряла!» Вот и пойми ее: Костю я сам хоронил, бросал горсть земли на гроб, а она — «не теряла»! Рассердилась на меня и не долго думая сует мне в руки бумажку, вынув ее из сумочки: «На, читай!» Гляжу — почерк Костин. Что бы это значило? В космос летаем, на другие собираемся планеты. Ну, подумал, нашелся новый человеческий гений, который может подымать мертвых из могил, как хотел этого хотя бы тот же Анатолий Константинович, и возвращать их солдатским вдовам! Однако читаю: «Здравствуй, любимая Валюша, дорогой богатырь — сын Толик! Война кончилась. Ждите, скоро приеду». Обратил внимание на дату — 9 мая 1945 года. Кто из нас, фронтовиков, где бы ни находился в тот день, не посылал домой таких коротеньких писем? Да вся беда в том, что Костя Привезенцев погиб после девятого мая. Сами знаете, бои шли кровопролитные по уничтожению остатков самых оголтелых гитлеровцев так называемой данцигской группировки. Там и сложил мой друг свою голову. У меня чуть было не сорвалось с языка: «Блажишь, Валюша! Мертвые с погоста не возвращаются». Но она опередила: «Костя же пишет, что «приедет». И это слово подчеркнуто его рукой. Я ведь живу далеко, на Дальнем Востоке — пришлось переехать по месту службы сына, а вы где закончили войну? Вот и стала ко мне далекой дорога. Верю, приедет он, обязательно!» Я был бы последним негодяем, если бы посмел разуверить эту женщину. Как хотите, а надо бы написать ее портрет, повесить бы его в красный угол, вместо иконы. И молиться бы на нее. Нет-нет, не на ее внешнюю красоту.

Вот о чем я вспомнил, разговаривая с Владимиром Иннокентьевичем, который гневно осуждал донос бывшей жены Рысенкова в парторганизацию, К тому добавил:

— Да и сам Иван Тимофеевич рассказывал нам о нестареющей красавице Валентине. Завидная женщина. Тут верность не только мужу, но и самой себе.

— Безусловно! Об этом Иван Тимофеевич и бывшей своей мог рассказать. Она и приплела, — умеря свой пыл, сказал Салыгин. — Но не таков фронтовик Рысенков. На одном из собраний он раскритиковал Безъедова, и тот — надо ж так! — невестке в отместку оклеветал и меня, заявив: дескать, сам видел, как Рысенков продал мне эту милую антикварную вещицу, часики с музыкой. И меня, негодник, решил грязью облить. Что ж, иногда противник прибегает к известному приему: вывести человека из игры таким манером, чтоб, стало быть, ослабить позицию не только какой-то отдельно борющейся личности, но и группы. Выводят из строя по одному. И это дает эффект, если налицо разобщенность, отсутствие взаимной поддержки у друзей. Словом, круто повернул мстительный Федор на партийном собрании при разборе поступивших, вернее, состряпанных кляуз. А тут надоумилось же и Рысенкову на люди явиться при всех орденах и медалях, будто на какое торжество. Раздразнил гусака! Федор возьми и выдай ему: «Вы, Рысенков, думаете, что вас спасут ваши ордена?» С того и пошло и поехало. Иван пальнул Федору: «Как это понимать? Неужели мое боевое прошлое позволит мне терпеть всякую стряпню? Или оно не нужно партии?» Страшно понесло моего Ивана неразумного. Каких только глупостей не наговорил, взорвался, ангелочек. И дал повод свалить себя. Подумать страшно: моська в лице Безъедова свалила слона! Да, я понимаю, не он это был, не солдат заговорил в Рысенкове… А Федор помоложе Ивана, и хотя ни одного почетного знака не имеет на груди, да оказался похитрее, посдержаннее. Видно, не напрасно работал до этого в райкоме, собственно, не работал, а, можно сказать, терся там, иначе из аппарата не «ушли бы его». Однако, благодаря своей выдержке, взял в деле с Рысенковым верх: нашел готовые слова и формулировки, перед которыми побледнела сама истина. И взял свое только потому, что Иван Тимофеевич — голову бы ему оторвать вместе с ушами! — на какие-то минуты утратил необходимую для солдата партии выдержку. Чертовски неприятно!

— И мне тоже, — вздохнул я, — Но неужели ты хочешь сказать, что из-за этой гнусной истории может сорваться твоя поездка к Дружбе?

— Но-но! — воскликнул Салыгин. — Долг фронтовой дружбы требует сегодня моего присутствия в Москве — на бюро райкома партии. Ровно в пятнадцать ноль-ноль. Я уже договорился. Но мы полетим и в Херсон. Сегодня ночью будем у Миколы. — Он вдруг уперся в меня глазами. — Постой! А ты что натворил? Черт возьми, ангелочек, почему приехал один?

Я пожал плечами:

— А с кем должен приехать?

— Как с кем?! Почему не заехал за Агриппиной Дмитриевной? Да ведь это такое с твоей стороны, чему и слов не подберешь! Светлана Тарасовна как меня просила! Я и Гриппе взял билет.

— Почем я знал.

— «Почем, почем»! Ты что, не получил мою телеграмму?

— Получил, но об Агриппине Дмитриевне ничего не было сказано.

— Вот те раз, не было! — Салыгин хлопнул ладонью себя по лбу: — Понимаю, понимаю… Ах я, сукин сын! Я же вслед послал вторую телеграмму, вспомнил — не тебе, а ей. Извини меня, ангелочек! Вот тебе ее больничный телефон. Заказывай срочно Суздаль. Проверь, выехала ли? А я побежал… Ах, Рысенков! Ах, Иван… Иван Тимофеевич, что ты натворил?!

Прежде чем уйти, Владимир Иннокентьевич еще некоторое время пребывал в напряженной задумчивости. Он теребил свою бородку, в которой, казалось, с каждой секундой прибывало седины, не сводя вопрошающего взгляда с портрета Ефросинии Сергеевны.

Я заказал Суздаль. Вскоре оттуда ответили, что Агриппина Дмитриевна выбыла по телеграмме в Москву.

* * *

В войну солдаты, бывалые и молодые, шагая по фронтовым дорогам, случалось, подрывались на минах. Оставшимся в живых после таких взрывов наскоро перевязывали раны, и шли опять солдаты, приближая каждым шагом день мира. Казалось, еще шаг — и конец войне, настанет долгожданная тишина. Но взрывы гремят и сегодня: Градов в бинтах!

Давние снаряды, бомбы и мины, захороненные в войну и сокрытые временем, не дают людям покоя, не лежится адским поделкам в земле — ждут своего часа… Как долго они (и сколько их еще остается?) будут давать о себе знать в местах и без того обильно обозначенных курганами и холмами — братскими могилами? Нет, не стерлась до конца линия огня, еще то тут, то там раздается огненное эхо войны.

Эхо войны не минуло и Николая Васильевича Градова.

Агриппина Дмитриевна всю свою чуткость и профессиональное умение отдала вновь пострадавшему фронтовику. Случилось это в одну из ночей, когда сердце Курганного капитана остановилось. Все решали секунды. Она массировала уснувшее сердце, восстанавливая дыхание, и смерть отступила.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проходила одна неделя за другой, здоровье Николая Васильевича улучшалось. Окруженный нашим, моим и Салыгина, вниманием, а также заботами Светланы Тарасовны и Агриппины Дмитриевны, особенно последней, потому что она постоянно находилась при нем, получив на то разрешение как врач, Градов быстро входил в форму. А когда узнал о том, что произошло с Рысенковым, то тут же настоял на немедленном выезде Владимира Иннокентьевича в Москву, чтобы тот довел дело до полной победы над клеветниками.

Вернулся Салыгин радостный и оживленный накануне выписки Николая Васильевича из больницы, сообщил: дело Ивана Тимофеевича Рысенкова приняло благоприятный оборот, с ним разобрались и теперь придется держать ответ Безъедову за грязную стряпню на фронтовика. Казалось, это известие и поставило Дружбу окончательно на ноги.

— Значит, жить еще долго можно на свете! — сказал он.

Но иначе рассудили о его будущем местные врачи при выписке:

— Сердце Градова протянет недолго, — предупредили нас, его друзей.

— Нет, нет, он еще поживет! — не захотела смириться с этим Агриппина Дмитриевна. — Я поборюсь за него.

— Вы, коллега, много берете на себя, — говорили ей.

— Не только я, но и сам больной!

— Мало ли что скажет человек в запале.

Выписали Курганного капитана из больницы под вечер. В тот час огромное зарево от закатывающегося солнца медленно расплывалось по небосводу, окрашивая его в алый цвет.

— Знакомое ощущение, — подметил Николай Васильевич. — Такое, будто застывает кровь. Не одна тысяча снарядов и гранат всяких побывала в моей руке, а тут маху дал.

Из больницы мы ехали в восьмиместном такси. Николай Васильевич разговорился о том, что таил в себе, неделями отмалчиваясь на больничной койке:

— Мать Степана любит степь… Увидит меня Прасковья Федосеевна, в степь зовет: «Пойдем, дитятко, поглядим, где вы с моим сыночком в индейцев играли. Поговорим с душенькой Степочкиной». Выходили мы в степь, и легче старушке становилось. И в тот раз пошли. На закате, вот как сейчас, дело вышло. Мы со Степой в свое время в индейцев тут играли, а нынче мальчишки войну затеяли. Подходим с Федосеевной к балке, где когда-то я наскочил на Регину с самопалом, а навстречу этакий шустрик: «В плен сдавайтесь, дедушка Коля!» На меня, значит. Перепугалась или нет Федосеевна, а я замер: в руке мальца была граната РГД-44. Подумал: учебная или сами ребята сделали? О том и спросил. Услышал от мальца: «А там их много, в земле». Заслонил я собой Прасковью Федосеевну, крикнул: «Ложитесь, мама!» А потом мальцу: «Стой! Не пугайся! У тебя в руке старая граната, взорваться может!» Шустрик понятливым оказался, выполнил мою команду. Я опять к нему: «Давай мне эту штуку, а сам ныряй в балку!» Только передал мне малец гранату и отскочил от меня, как она щелкнула в моей руке, зашипела. Успел подумать: «Подгнила чека, кидать надо гранату!» Я, наверное, так и сделал бы. Но чуть опоздал, рвануло под самыми ногами. Глаза застелила кровавая завеса, вот как сейчас в небе.

Все, что произошло с Курганным капитаном после взрыва залежавшейся с войны гранаты, мы уже знали. И мать Степана Бездольного благодаря тому, что ее заслонил своим телом Николай Васильевич, ничуть не пострадала. Невредимым оказался и мальчишка, и те, кто играл с ним в войну. Найденные ими гранаты были взорваны солдатами-подрывниками. Сравнительно легко отделался и сам Градов: металлическая рубашка гранаты, пролежавшей десятки лет в земле, была настолько подвержена коррозии, что ее осколки не явили особой силы, не проникли глубоко в тело, лишь прибавили несколько новых рубцов на груди. Хуже обошлось с единственной рукой Дружбы — кисти как не бывало.

Все мы — Агриппина Дмитриевна, Владимир Иннокентьевич, Светлана Тарасовна и я — с затаенной болью глядели на него. И он напустился на нас:

— Насупились? Ишь вы! Не узнаю, прямо на глазах стареете…

Агриппина Дмитриевна остановила его:

— Я, как врач, советую, Николай Васильевич, поберегите, бога ради, силы. Давайте помолчим.

— Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! — отозвался он не без напускной веселости, но сразу же обмяк: — Можно и помолчать. Доктора всегда правы.

— Иногда и врачи ошибаются, — вмешалась в разговор Светлана Тарасовна. — Правда, Гриппа?

— Случается, — неохотно согласилась та.

— Дорого обходятся подчас человеку ошибки врачей, — подхватил Салыгин.

— Как и партийных работников, — вставил свое Градов. — Смотри, как бы Рысенков не схватил инфаркт.

— Выдюжит, ангелочек! Крепкий орешек, то бишь товарищ, — буркнул Салыгин. — Но давайте позаботимся о насущном. Что делать будем, Миколушка? Получается не совсем ловко, даже страшновато.

Николай Васильевич принял это на свой счет.

— Со мной частенько случалось так, будто я карабкаюсь на крутую гору, — приподняв забинтованную культю левой руки, заговорил он. — И нынче будем карабкаться!!. Правда, когда у человека нет обеих рук, велико его горе, даже друга нельзя обнять. Однако… Есть у меня в Херсоне два товарища — Чечет и Чечетков. Прозвали их «двадцать медалей», потому что у каждого — по десять боевых наград. Не люди, а кладовая талантов, хотя у того и другого руки без кистей, на войне оставили. Молодцы хирурги! Поработали над их культями, и получилось что-то наподобие клешней. Так этим хлопцам рук других и не надо. Кто в городе не знает, что прекрасный сорт груш «дюшес» они выращивают. А цветоводы какие! И какие замечательные аквариумы изготовляют. Залюбуешься их художественными поделками. Шкатулки там, полочки резные, шкафчики, футляры выпиливают. Фотографируют, снимают любительские фильмы, рисуют. Не перечесть всего, что они умеют делать. А было?.. Растерялись солдатики поначалу, когда из госпиталя их вскоре после войны на инвалидность выпроводили. Тогда, помню, как мог, подбадривал я их. Теперь им цены нет. Большую пользу государству приносят. Думая о них, порешил и я: у хлопцев двадцать медалей, а у меня пять орденов, пусть в общем будет двадцать пять, счастливая цифра! Словом, попрошу хирургов, чтоб из моей культи клешню сделали. Пойду к Чечету и Чечеткову в компанию. Так что, дружба, за меня не страшись. Найду себе дело, Владимир Иннокентьевич… Ну-ка, долой терновины в глазах!

— Я в тебе не сомневался, чертушка! — возразил Салыгин. — Меня не беспокоит, что будешь делать. Я спросил: что мы сейчас будем делать? По-моему, надо подрулить к гастроному. Жаль, нет поблизости моей Ефросинии Сергеевны, некому и запасы продовольственные пополнить. А у тебя дома, насколько мне известно, шаром покати в этом смысле.

— И не стыдно вам?! — обиделась Светлана Тарасовна. — Все у нас есть. И всегда будет. А сегодня какой стол уже накрыли для нас Свирид Карпович с Верой Павловной…

Уезжали мы из Херсона со спокойной душой. Сердечной заботой окружили люди Курганного капитана. Лишь в Москве, расставаясь со мной и Агриппиной Дмитриевной, Салыгин спросил:

— Вы, чертушка Агриппина Дмитриевна, точно убеждены или так, для красного словца, сказали, что Микола еще сможет долго пожить на белом свете?

— И вы о том же, что и мои коллеги в Херсоне?! — возмутилась она. — Грешно загодя хоронить друга! От вас с такими разговорчиками и белого света можно невзвидеть. К черту вас посылаю!

— Характерец, — тяжело вздохнул Салыгин.

— Именно, — ответила она. — Только не у меня. Волнуюсь за Николая Васильевича, с одной стороны, потому, что земля под Херсоном таит еще много старой взрывчатки. Впрочем, все равно будет он бродить по степи. Сказала Свете: присматривать за ним ой как надо! К тому ж с сердечком у него плоховато.

Мы с Владимиром Иннокентьевичем недоумевая переглянулись.

— Но позвольте! — запротестовал Салыгин. — Вы же так спорили…

* * *

Передо мной на письменном столе лежит тетрадь Николая Васильевича Градова в черной клеенчатой обложке цвета траурных платков на головах женщин, которые шли за его гробом. И ворох писем. Читаю их и складываю в стопки. Письма Дружбы связываю белой лентой отдельно от остальных: он любил этот цвет, цвет купавы…

Вот одно из его писем. Дружба не отправил его адресату. Может, постеснялся? Это письмо ему помогали писать друзья.

«Ты, Владимир Иннокентьевич, справляешься о моем здоровье. Отвечаю — ничего себе, спасибо. Как говорится, здравствую тяжелоздоровый. Случается, кожа на голове трещит. Ощущение такое, будто кто-то хватает меня за волосы и начинает скальпировать, а я «руками вожу», следует понимать — руковожу операцией этой: командую собой и этим другим или как бы консультирую, чтоб не так больно было.

Давеча Светлана навестила меня. После ее ухода я уснул. Приснилось, будто нахожусь в лесу, прислонившись спиной к дубу, тому самому, который с буслами у детского сада на месте довоенного нашего дома; но только переместился тот дуб от нашего бывшего дома в лес, точно сами аисты перенесли его и разбросали надо мной в небе свои разноцветные перья, а дуб будто шевелит ветвями, нашептывая мне мои же воспоминания.

Передо мной была та, которую я знал и любил с самого детства и которой сегодня назначил свидание. Мне стало неудобно перед ней, что она застала меня с головной болью. Я извинился: «Прости, моя милая Купавна, что я так встречаю тебя!» И она притянула меня к себе: «Ничего, не беспокойся, мой Дружба! Я все понимаю. Во всем, что произошло с нами, я виновата. И в том, что заставила тебя так долго ждать. Никак не могла переправиться через реки расстояний, что-то не ладилось у перевозчиков». Я осторожно взял ее за плечи: «Да, долго тебя ждал. Отчаялся, думал, не придешь. От этого и голова разболелась, но уходить не хотел. Мне ничего не оставалось делать, как горячо спорить с тем существом, которое засело во мне и которое твердит, что я лгун. Но как Оно не право!.. Я так люблю лес, осень, тебя и нашу прекрасную родину». «Спасибо, родной! — сверкнула она лучистыми глазами и, будто солнышко, окатила меня своим душевным теплом. — О мой Купавый молодец! Ты — моя осенняя песня! Разве тебе не понятно, что ты для меня — вторая молодость, вторая жизнь? Я люблю тебя так, как не любила никого и никогда. И вечно буду любить. — Она горячо обняла меня: — Знаешь, у меня тимтатура!» — И поцеловала…

На душе стало легко, как в детстве. И мой враг словно бы притих во мне.

Мы долго бродили по осеннему золотому ковру. Когда вышли на опушку леса, над нами с прощальными криками пролетела стая черных скворцов. Солнце пряталось за вершины деревьев. Кармин вечерней зари постепенно начал растворяться в лазури небосвода, окрашивая его в сиреневый цвет.

Мы долго шли молча, не нарушая душевного покоя друг друга. Но я все чаще ловил себя на мысли, что пришел на свидание с каким-то определенным намерением, что мне надо было давно что-то сделать и поспешить еще куда-то. Но что и куда, не мог объяснить. Вероятно, моя неопределенность передалась ей. Она остановилась. Губы ее вздрагивали, резче обозначилась ямочка на подбородке, влажно блеснули широко раскрывшиеся глаза: «Милый, почему ты приумолк? О чем грустишь так, что и моему сердцу становится больно?»

Немного подумав, будто опять поспорив с тем, кто засел во мне, я ответил: «О моя Купавна! Ты не представляешь, что пришлось мне пережить и прочувствовать и как много хотелось бы еще чувствовать и переживать. Сегодня, когда я ожидал тебя, вся жизнь моя прошла передо мной, будто фильм на киноэкране. Да только ли моя?.. Скажи, ты, часом, не знаешь, что стряслось с Дусей Гончаренко? Зачем она куда-то ушла со Шкредом, неужто изменила нам?»

Она бережно взяла меня под локоть, точно боялась, что я могу не удержаться на ногах, произнесла вполголоса несколько добродушно-недоумевающих слов, из которых я уловил одно лишь детское, ласковое и успокаивающее: «Тимтатурный». Потом она прибавила: «Ты требуешь от меня быть ветром над твоим нестерпимо жарким костром. Но зачем его раздувать еще больше? Успокойся, Дуся ушла со Шкредом не затем, чтобы изменить нам. Ведь ты же для виду согласился когда-то пойти на службу к гитлеровцам! А чего не сделает мать во имя спасения своего ребенка!» Я невольно перебил ее: «По-твоему, Гончаренко во имя спасения своей девочки изменила нам?» — «Ты же не изменил! Дуся не хуже тебя». — «Ты хочешь сказать, что Гончаренко погибла?» — «Не сомневайся. Она не просто ушла из жизни. Не то что я. Дуся выше меня». — «Но ведь ты со мной сейчас. Значит, ты не умирала, живешь на свете!» — «Это, милый, потому, что ты остался в живых. А Дуся со Степой… Какой ты, право, глупенький! И нос сапожком…»

Вновь появилась боль в моей голове, так что нельзя было не признаться Регине: «Я устал от боли и вот уснул, сидя у дерева, чтобы отдохнуть. Точнее, не просто уснул, как это бывает у нас, у живых людей, а отделился от окружающего, забылся, переселился в воспоминания и увидел всю жизнь. И передо мной встал вопрос: кто мой враг?» Она вроде бы догадалась к чему я клоню. «Скажи, Колюшка, мой Дружба, должно быть, боль твоя происходит оттого, что тебе не с кем поделиться своими горестями?» Она озарила меня, и я ответил: «Да, Регинушка, жизнь моя сложилась именно так, что все горькие переживания я нераздельно несу в себе. Я никому не доверяю их, кроме тебя, высшей для меня благодетели, ибо ты — моя любовь. Делюсь с людьми только тем, что может доставить им радость. Даже не делюсь, а отдаю им все хорошее. И то же — неблагодарным человечкам, за что получаю от них какую-нибудь подлость, особенно когда дрался, уже после войны, за наши степные курганы. Все горькое, ни с кем не разделяя его и ото всех скрывая, ношу в своем сердце, чтобы своей болью не причинять боли другим людям. Стараюсь не просить ни у кого помощи».

В глазах Регины будто вспыхнули молнии. «Но почему еще при моей жизни ты не поделился со мной всем, что у тебя было, не ответил на мои письма? Мне надо знать все — плохое и хорошее — в твоей жизни, чтобы не мучил тебя враг твой — одиночество. Сейчас же расскажи!»

О чем рассказывал, не знаю, ибо вскоре проснулся, и первой мыслью было: мой враг — мое одиночество. И я, очевидно, сказал  е й, что очень виноват в том, что не сразу ответил на  е е  печальные письма, в которых  о н а  звала на помощь, и что тот другой во мне, который терзает пеня, не что иное, как ропот одиночества.

Извини, дорогой Владимир Иннокентьевич! Считай, что все это моя фантазия. Это моя Купавна — Любовь и Совесть, эхо грозной войны, ее напоминание, с которым я сверяю жизнь.

Вот так-то!»

Письма…

В моих руках письма Светланы Тарасовны к Николаю Васильевичу, ко мне и Агриппине Дмитриевне. Тут же короткое последнее письмо Дружбы к Свете Шатайкиной:

«…Я предпочитаю бесконечно видеть тебя как дочь свою, чем писать как опекаемый тобою. Советую: всячески поддерживай начинания Свирида Карповича. Он умеет, сохраняя единоначалие, опираться на опыт партийной организации. За таким человеком люди могут идти смело.

И еще имей в виду: в дружбе, как в оркестре, нельзя фальшивить».

Почтовый штемпель на конверте свидетельствовал, что это письмо Дружба отправил Светлане Тарасовне с южного берега Крыма вскоре как приехал туда на поправку здоровья после выхода из больницы. Буквы на листочке словно бежали вприпрыжку, точно играли в лапту или забавлялись, и разъезжались строки, будто колея от ковыляющих колес телеги жизни на бесконечных ухабах. Вероятно, писал их Градов, еще не умея владеть специально изготовленной для него большой шариковой ручкой, зажимаемой в клешне левой руки.

Это письмо отдала мне после похорон Николая Васильевича Светлана Тарасовна, сказав при этом:

— Тогда совсем пала я духом. Извините, не до вас было. В хозяйстве работы завались, а Николая Васильевича не стало рядышком. И Свирид Карпович ходил точно в воду опущенный.

* * *

Хоронили Николая Васильевича… На траурном митинге были люди со всей округи. Скорбно переплелись в венках ленты черного шелка. Печально глядели цветы. И пронзительной болью вошла в людские сердца минута прощания с человеком, которого знали живым; знали и в то же время, наверное, по-настоящему не знали, ибо при жизни он был просто одним из многих фронтовиков, защищавших Родину. А смерть, как ни страшна она своей безысходностью, вдруг показала, высветила насквозь всю силу, благородство и красоту души человека, пришедшего с войны живым и в мирное время оставшегося Солдатом, который верен Дружбе и Любви к людям.

…Звенела и плакала скорбная медь оркестра. Свирид Карпович шаркал ногами, следуя за гробом, изредка тоскливо вглядываясь в удрученные лица тех, кто провожал покойника, словно говорил им своими глазами: уж лучше бы хоронили его, Свирида Карповича Цырулика, чем Курганного капитана Николая Васильевича Градова. И чудилось мне: не мы со Свиридом Карповичем двигались по дороге, а она, дорога, двигалась под нашими ногами.

Рядом со мной шел Владимир Иннокентьевич Салыгин. Я не встречался с ним на войне, но он стал мне близким, поражал своей непримиримостью ко злу, добротой к человеку и верностью фронтовой памяти — качествами, присущими в высшей степени Градову.

Салыгин прибыл в село уже после меня. В самый день похорон прилетел в Херсон из какой-то дальней командировки. И причину своей задержки в том городе объяснил так: опоздал рейсовый автобус и никакого такси, как на беду, поблизости не оказалось. К великому огорчению, не оказалось даже леваков — частников.

«Он еще может говорить о таких пустяках!» — с укоризной подумал я, когда мы поздоровались. Но тут же понял, что за этим будничным разговором Салыгин пытается скрыть свою боль. И в этом он был схож с Градовым. Даже начал было рассказывать какой-то забавный и свежий, без «бороды», анекдот, но прежней звонкой веселости не было в его голосе. Он, как мог, держался с простецкой непринужденностью. Правда, в последние минуты, при выносе гроба на улицу, с первыми звуками траурного марша, вдруг сдал. Его голова с тоже появившейся за последнее время, как и в бородке, проседью в волосах, стала печально покачиваться на худой шее, с дряблой и желтой кожей, при каждом шаге. А ведь в первые минуты встречи со мной сказал: «Не рыдать, что старый рояль! Ни к чему». И вот сам…

И я сам…

Один за другим умирают друзья-фронтовики. Чей теперь наступит черед? Страшно подумать! Но кто бы ни ушел, каждый, кто пойдет проводить в последний путь друга, будет чувствовать, будто вместе с ним уходит и часть его жизни.

Сотни людей шли за гробом Курганного капитана. Это была та самая дорога, по которой он ходил — от села к кургану — на кладбище, провожая в последний путь умерших односельчан, бывших и не бывших на фронте, но с которыми душевно общался до самой своей смерти. И нынче вот он уже не шел по этой дороге, а его несли, чтобы навсегда положить в землю отцов и дедов, в могилу, приготовленную для него по соседству с могилой Степана Бездольного, прах которого позаботились перезахоронить здесь фронтовики — боевые товарищи Градов и Салыгин.

В жгучей полуденной тишине, лишь оглашаемой медными звуками военного оркестра, тянулось к кургану траурное шествие. Агриппину Дмитриевну и Светлану Тарасовну вел под руки Иван Тимофеевич Рысенков. В последнее время он часто наезжал в Суздаль с Салыгиным — навещали дом Колосковых. Однажды там и я встретился с ним. Он был в парадной форме, при всех своих орденах и медалях.

Я не удержался, спросил его:

— Или, Иван Тимофеевич на партсобрание явился?

Но Салыгин поспешил на выручку:

— Поздравляй его, ангелочка! Сегодня товарищ Рысенков простился со старым партбилетом. Партия выдала ему новую красную книжечку. По такой причине не грех явиться к людям при всех боевых регалиях.

И сегодня Иван Тимофеевич Рысенков провожал в последний путь фронтовика Николая Васильевича Градова, хотя лично с ним никогда не был знаком.

Иван Тимофеевич был в форме майора Советской Армии. Прибыл на похороны вместе с Агриппиной Дмитриевной.

Когда затихал на время похоронный марш, разрывающий душу на части, когда сердце слегка отпускало, невольно думалось при взгляде на Рысенкова и Агриппину Дмитриевну: «Да продлится жизнь в этой замечательной паре!»

Хоронили Курганного капитана… Хоронили инвалида Великой Отечественной войны, капитана Советской Армии Николая Васильевича Градова. Однако Дружба оставался с нами, потому что был вечер Памяти: горели фонарики у каждого дома в память о тех, кто воевал и не пришел с войны, и кого не стало уже после войны, я совсем недавно, даже вот и сегодня…

Как всегда, в этот час не зажегся свет в хате Прасковьи Федосеевны Бездольной, но фонарик горел на двери. Утром эта старая мать проводила нас, как требовал древний обычай, не до калитки, а до самой околицы. Так она провожала и Миколушку Градова, когда он приходил к ней.

— Вы что, плачете? — заглянув мне в глаза, спросила Прасковья Федосеевна.

— Это вам показалось, — возразил я и кивнул на Салыгина. — Это вот он, Владимир Иннокентьевич, махру закурил, дым попал в глаза…

— Ну-ну, извини, чертушка! Фрося моя не смогла снабдить меня приличными сигаретами в эту дорогу, потому и приходится курить Миколушкину махру. Правда, Светлана Тарасовна?.. Спасибо, выручила…

Светлана Тарасовна лишь прошептала:

— Не за что…

Ей ли было много говорить! И Салыгин вдруг сгорбился по-стариковски, смутился.

…Возле наших ног мелькнула тень: аист, покружив над курганом, стремительно опустился на его вершину.

1979—1983.

Примечания

1

Аист (укр.).

2

Ясень (укр.).

Content

Купавна

ПРОЛОГ

Часть первая КУПАВНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Часть вторая ПЕРЕД СУДОМ СОВЕСТИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Часть третья ПУСТЬ МЕРТВЫЕ СЛЫШАТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Часть четвертая ЕСТЬ И ТАКАЯ ПАМЯТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Примечания