Максим Сонин

Двоица

Popcorn Books, 2021

Cover Art © 2021 by Dan Funderburgh

© Максим Сонин, 2021

© Издание, оформление

Пролог

Раскинувшийся на востоке Москвы завод «Арма» вымер, изжаренный палящими лучами августовского солнца. Раскаленный, режущий кожу воздух размывал липнущий к подошвам асфальт и блестящие бронзовые крыши. Казалось, будто земля покрылась безвкусным, прозрачным потом и с трудом пытается выдохнуть через забитые поры подземных переходов.

Посередине центрального заводского переулка замерла одинокая бездомная кошка. Ее шерсть вздыбилась, застыла пучками еловых иголок. Кошка сделала шаг к зданию, на кирпичном боку которого висел большой синий квадрат с рифленой цифрой 2, и только тут заметила, что улица совсем не пуста. По редким темным углам прятались люди: они выползали из здания, чтобы покурить и отдохнуть от коллег. На часах под огромной цифрой стрелка только перевалила за два и теперь медленно скользила к трем.

Под часами, плавясь даже в тени, курили двое полицейских. Один, младший по званию, с нездоровым цветом лица, объяснял другому, тронутому сединой:

– Пойми, я его не защищаю, но и ты должен понимать, что система совершила ошибку. Человек не должен сидеть в тюрьме за чужие грехи.

Седой, которому не было еще и тридцати, был внутренне согласен с напарником, но чувствовал, что опыт и ранняя, в отца, седина требуют от него высказать авторитетную, а значит, более верную позицию.

– Не скажи, Слава. Ведь в итоге он совершил преступление, бесспорное, убийство. Значит, система просто сработала на опережение, – сказал седой и посмотрел на наручные часы. Черная головка минутной стрелки уперлась в двойку. До обеденного перерыва в конторке «Sys-Тема» оставалось пять минут.

Молодой хотел что-то еще сказать, но заметил время на часах и промолчал. Чтобы чем-нибудь себя занять, попытался вглядеться в тень здания номер три, которое прикрывало улицу полотняным навесом. Там из асфальта вырастала невысокая терраса, изрезанная деревянными скамейками. Людей на скамейках не было, потому что до них нужно было пересечь белую полосу солнечного света.

Стеклянная дверь в стене здания номер два хлопнула, выпустила на улицу девушку-дизайнера. Ее профессия читалась и в солнечных очках с толстой белой оправой, и в широких, будто бы полиэтиленовых штанах, хлопающих при каждом шаге, и в том, с какой уверенностью она пересекла край тени, направляясь к скамейкам.

Девушку звали Вероника, и она считала себя скорее продюсером, чем дизайнером, но если дизайн приносил деньги, то музыка, клипы и рисунки пока оставались любимым хобби. В резюме Вероники, которое она раз в две недели вывешивала в фейсбук, первой строчкой значился именно «дизайн».

Вероника села на скамейку, с которой открывался вид на вход здания номер два и гигантский циферблат. Часы Веронике были не нужны, она собиралась вернуться в офис гораздо раньше окончания обеденного перерыва, но огромные черные цифры всегда привлекали ее внимание. Особенно цифра пять, которую хотелось назвать даже не «бюджетной», а прям-таки «дешевой». Автор часов как будто сдался на полпути, и цифры начиная с пятерки были толще и заметно стандартнее единицы, двойки, тройки и четверки. Вероника лениво думала о том, что, пока большие контракты достаются таким идиотам, она всегда с легкостью сможет найти работу.

Вероника вдохновлялась тем, что в мире еще есть несовершенства, которые она могла бы исправить. Ее не привлекала оригинальность, потому что среди ее друзей было слишком много тех, кто хотел сделать, создать или написать что-то «оригинальное». Все они витали в идеалистических облаках, которые надымили в девяностые трубы сибирских металлургических заводов. Проку от этого дыма было мало. Веронике хотелось улучшать, доводить до конца, достигать совершенства. Не придумывать, а реализовывать.

Она достала из поясной сумки пачку «Собрания» и несколько секунд разминала в пальцах тонкую сигарету. Бумага липла, и Вероника с неудовольствием заметила, что вспотела. Все-таки жара стояла невыносимая.

– Вероника? – спросил кто-то со стороны водосточной трубы. Вероника оглянулась и увидела фигурку, которая отделилась от стены и направилась к ее скамейке. Это была молодая девушка, почти девочка, довольно странно одетая. Кроме светлых джинсов и заправленной в них клетчатой рубашки, на незнакомке была красная зимняя жилетка с большими карманами на груди, которая делала ее похожей на лондонскую телефонную будку.

– Простите, я вас не помню, – сказала Вероника. На вечеринках, куда Веронику иногда приглашали подиджеить знакомые, лица сменялись с невероятной скоростью. Тем более она не помнила по имени всех, с кем в разные моменты курила на этой самой скамейке: в зданиях бывшего завода располагалось несколько десятков контор, в которых работали бесконечно похожие друг на друга парни и девушки.

– Мы не знакомы, – сказала девушка, садясь на скамейку. Между ней и Вероникой осталось довольно много места, и Вероника вдруг подумала, что сейчас девушка достанет из маленького рюкзака коробку шахмат. Вместо этого незнакомка положила на желтые деревяшки сжатый кулак. Несколько секунд ничего не происходило, потом кулак разжался, и Вероника увидела потертый бронзовый ключ.

– Что это? – спросила она.

– Ключ, – сказала незнакомка. Она снова сжала кулак, потрясла им и чуть наклонила голову, будто пытаясь рассмотреть Вероникин подбородок.

– Мириам, – сказала она наконец.

На самом деле друзья с детства звали девушку Мишкой. Имя Мириам досталось ей вместе с фамилией Файнберг от отца, Бориса Александровича Файнберга, который всего через три месяца после Мишкиного рождения уехал с девятнадцатилетней любовницей в Тель-Авив. В четырнадцать лет Мишка поменяла фамилию на Миронову, девичью фамилию матери, и окончательно стала Мишкой, потому что представляться кому-либо Мириам Мироновой было бы просто глупо. Дурацкое имя Мишка вспоминала только тогда, когда нужно было произвести впечатление на собеседника, – не говорить же ментам и вот таким девушкам-дизайнерам: «Здравствуйте, меня зовут Мишка».

Представляясь, Мишка протянула Веронике левую руку. Та не смутилась, крепко сжала Мишкину ладонь.

– Вы из полиции? – спросила Вероника.

– Нет, просто заинтересованное лицо, – сказала Мишка. Она видела полицейских возле циферблата боковым зрением. Еще двое должны были стоять за углом.

– Что вас заинтересовало? – спросила Вероника.

– Расскажите, пожалуйста, о том, что случилось у вас в квартире десятого числа этого месяца, – попросила Мишка. Она устроилась поудобнее и приготовилась слушать.

– Я уже столько раз рассказала все полиции, что вы хотите услышать? – Вероника улыбнулась. Девочка, а Вероника уже решила, что перед ней скорее девочка, чем девушка, ей понравилась. В ее смешной, совсем не летней одежде было что-то домашнее, экстернатское. Будто бы ее одевала старая няня, заставшая еще революцию. На узком запястье Мириам среди кожаных браслетов сверкнул серебряный крестик.

– Ну расскажите еще раз, пожалуйста, – попросила Мишка. Она снова показала Веронике ключ.

Вероника вздохнула и сказала:

– Я поняла. Вас нанял мой отец. Хорошо, я расскажу все еще раз.

Мишка уже слышала эту историю от своего друга Вани. Именно Ванин пистолет нашли полицейские в руке мертвого Гриши Самойлова.

Вероника рассказывала хорошо заученный текст, и слушать его было скучно. Если бы Мишке нужно было кратко пересказать случившееся, например для «Медузы» или ПиС, она написала бы так:

Десятого мая две тысячи восемнадцатого года студентка МГУ Женя (имена не изменены. – Прим. Мишки Мироновой) сидела в своей комнате и готовилась к паре по лингвистике. В соседней комнате ее соседка Вероника монтировала рекламный ролик для одного известного московского пиар-агентства. В наушниках играли повторяющиеся кусочки рекламного джингла. Студенческая идиллия – недорогая и просторная квартира, в которой у каждого свой уголок и есть куда пригласить друзей. Счастье и спокойствие, которым так часто не хватает места в современной Москве. То же говорят о подругах и знакомые: «Счастливые студентки. Всем бы хотелось жить так, не парясь о жилье. Может, и учились бы тогда лучше, а не как в нашей общаге», – рассказал редакции студент Б.

Вероника работала и не обращала внимания на звуки, доносившиеся из комнаты подруги. Возможно, она думала, что та смотрит фильм ужасов, а может быть, и не слышала ничего из-за музыки в наушниках. Но когда в соседней комнате раздался выстрел, Вероника вскочила и бросилась к двери. Та оказалась заперта, как выяснится, ключом, который обычно валялся на столике в прихожей. Позже следователи найдут его в кармане третьего участника этой истории, Григория. Вероника, еще не зная, что случилось что-то непоправимое, позвала подругу, а когда та не ответила, попыталась открыть дверь силой. Замок не поддался. Вероника позвонила Жене и услышала телефон в соседней комнате. Никто не подходил. Несколько минут спустя Вероника позвонила в полицию.

«Мы вскрыли дверь в квартиру, там было еще две двери из прихожей и коридор на кухню. Слева дверь в комнату была распахнута, там лежал Григорий, пистолет было сразу видно в руке. На кровати еще было видно девушку», – описывает страшную картину оперативник.

Тут Мишка улыбнулась, потому что у нее в голове дядя Сережа, следователь, говорил всегда проще и как-то развязнее, чем в жизни.

– Вы что-то сказали? – спросила Вероника.

– Нет, продолжайте, – сказала Мишка.

– Я услышала, что в коридоре что-то сломалось, и позвала на помощь. Почти сразу мне в дверь постучали, а когда я отошла, полицейский выбил дверь и меня выпустили, – сказала Вероника.

– Вы видели тела? – спросила Мишка.

– Почти нет. Женя лежала на кровати, а Гриша на полу, – сказала Вероника.

– Мне очень жаль, что вам пришлось это увидеть. Давайте я сейчас восстановлю всю картину преступления, а вы скажете, если я где-то ошиблась, хорошо? – сказала Мишка. Вероника устало кивнула. – Ваш друг Гриша встречался с Женей. По какой-то причине он решил убить ее. Она его бросила? Он пришел в вашу с Женей квартиру, скорее всего, Женя его впустила. Гриша взял со столика в прихожей ключ, запер вашу дверь, полагаясь на то, что второй ключ не у вас, а у Жени. Он просто не хотел, чтобы вы ему помешали. После этого пошел к Жене и ударил ее в затылок рукоятью пистолета. Потом еще и еще, пока не стало ясно, что она умерла. После этого он застрелился. Так? – Мишка рукой подвела под сказанным черту.

Вероника кивнула.

– Вы не знаете, откуда он мог взять пистолет?

– Нет. – Вероника пожала плечами. – Купил, наверное.

Мишка покивала, потом чуть приподнялась.

– Вы сказали, что меня нанял ваш отец. Это неправда. Ко мне обратился ваш друг, который сказал, что в прошлые выходные вы с Женей и Гришей были у него в гостях и он, ваш друг, показывал вам пистолет, который с большим трудом купил для своей коллекции всякого армейского барахла. После вашего прихода пистолет пропал.

– Почему он не обратился в полицию? – спросила Вероника.

– С заявлением о пропаже огнестрельного оружия? Это срок, – сказала Мишка. – А интереснее то, почему вы не сказали полиции, откуда мог взяться пистолет. Защищали друга?

– Я не знаю, о чем вы, и не хочу больше с вами разговаривать. – Вероника поднялась.

– Еще секундочку. – Мишка цепко ухватила ее за запястье. – Я расспросила ваших друзей и знакомых. Все говорят, что никаких причин для ненависти к Жене у Гриши не было. Наоборот, их отношения все считали идеальными, насколько это возможно в современной Москве. Наверное, обидно, когда у вашей соседки получается то, что не получилось у вас?

Вероника вырвалась и, гордо приподняв голову, направилась к дверям здания номер два.

– Постойте, – позвала Мишка, но было поздно. Полицейские, которые, казалось, дремали под гигантским циферблатом, ожили и пошли навстречу Веронике. Они не спешили, надеясь, что девушка успеет дойти до линии тени. Выходить на солнце им явно не хотелось.

Мишка не рассказала Веронике главного – как из подозрительной свидетельницы Вероника стала серьезной подозреваемой. То, что Вероника знала про пистолет, на суде ничего бы не значило, даже если бы это удалось доказать. Но после того как Мишке написал Вероникин друг, тот самый, у которого пропал пистолет, Мишка попыталась выстроить новую картину преступления.

Сперва она не думала, что Вероника совершила убийство, скорее подозревала в ней бóльшую осведомленность. Мишка опросила друзей и сокурсников убитых – все в один голос утверждали, что Женя и Гриша были счастливой парой. Мишка отказалась от основы следствия – идеи о виновности Гриши. Тогда получалось, что Вероника украла у друга пистолет, забила насмерть Женю и – и тут становилось понятно, почему убийца не стал стрелять в Женю. Ведь если убийцей был Гриша, он мог бы застрелить свою девушку, а потом застрелиться сам. Веронике же нельзя было создавать много шума, потому что Гриша еще только должен был войти в квартиру. Видимо, Вероника точно знала время его прихода и убила подругу за несколько минут до этого. Потом пустила Гришу в квартиру, провела его в Женину комнату и, когда он в ужасе застыл перед кроватью, выстрелила ему в висок. После этого Вероника вложила пистолет ему в руку, в карман засунула ключи, вернулась в свою комнату, заперла ее изнутри и надела наушники. Ей оставалось только вызвать полицию.

С этой версией событий была всего одна проблема: оба ключа от комнаты оказались снаружи запертой двери. Один – в Гришином кармане, другой – на кольце с ключами в Жениной сумочке. Значит, Вероника сделала дубликат, подумала Мишка. Дальнейшее было просто. Вооружившись фотографией Вероники, взятой с ее страницы во вконтакте, и фотографией ключа, полученной от дяди Сережи, Мишка прошла по всем мастерским соответствующего профиля в районе пятиэтажки, в которой жили Женя и Вероника. В третьей же мастерской бородатый мужик не только опознал Веронику, но и вынес со склада еще один дубликат, сделанный про запас. Именно его Мишка и показала Веронике в начале разговора.

После того как Вероникино алиби оказалось разбито, следствие провело новую экспертизу, чтобы установить, могла ли Вероника совершить убийство в соответствии с Мишкиными предположениями. Оказалось, могла. На ключе в Гришином кармане нашли микроскопическую каплю крови и Вероникины отпечатки пальцев. Гришиных отпечатков на ключе не было.

Мишка даже немного расстроилась: убийца оказалась неряшливая, глупая и невнимательная. Вот и теперь, вышагивая по раскаленной плитке, Вероника, казалось, не замечала два черных силуэта на своем пути.

Мишка вздохнула и отвернулась. Вероника была ей неприятна.

Глава первая

Адриан снял с себя мирское и прошелся по квартире так, нагишом. Мелкая лежала на кровати, спала, руки ее дрожали. Брат еще не вернулся.

Смотреть на голую девочку было приятно, хоть и нехорошо. Такой она нравилась Адриану больше всего – беспомощной, тихо бредящей. Если бы не отцовские наставления, Адриан бы уже давно прогнал ее брата и жил бы с мелкой вдвоем, но отцовский закон полагалось блюсти. Адриан посмотрел на икону, висевшую над кроватью, и пробормотал тихую молитву:

О великая Христова угодница, преподобная мати Марие! Услыши недостойную молитву мою, грешного Адриана, прикрой, преподобная мати, очи Христоса Господа Бога моего, честь ему и поклонение.

Закончил уже совсем скомканно, потому что хотелось поскорее присесть к мелкой. Опустился на кровать, почувствовал в простынях пот. Ладонь положил на вытянутую ногу, провел по мокрой коже. Мелкая задрожала сильнее, открыла на мгновение глаза и снова провалилась в сон. Адриан довел палец до девочкиного бедра, постучал по выпирающей кости. Христос, а Адриан всегда его чувствовал, отвернулся, дозволил. Рука скользнула выше, и Адриану пришлось пересесть поближе, чтобы потрогать грудь мелкой. Уже собирался ударить ладонью по белой коже, но тут мелкая что-то пробормотала, попыталась перевернуться на спину. Адриан нагнулся к ее лицу, поцеловал в щеку. Что-то она там говорила тихо. Молилась, наверное.

Мишкина бабушка, Екатерина Наумовна Файнберг, говорила, что Бог дает человеку или страдания, или смерть. Мишкиному дедушке Бог назначил умереть, и дедушка умер, не дожив до тридцати лет. Екатерине Наумовне Бог прописал страдания, и со смерти мужа до рождения внучки в ее жизни не было ни одного счастливого дня. Даже долгожданная женитьба единственного сына оказалась омрачена недобрым предчувствием, потому что Екатерина Наумовна хорошо знала своего Борю и не верила в его семейную жизнь. Лишь когда глупо улыбающаяся невестка Мария дала новоиспеченной бабушке подержать сверток с хорошим именем Мириам, Екатерина поняла, что отведенные на ее жизнь Богом страдания закончились. Для нее началась новая жизнь.

Во-первых, от единственного сына Екатерина благополучно отказалась даже раньше, чем он променял российскую жару на израильскую. Она не стала вычеркивать его из завещания, но перестала принимать у себя дома, что было в семье страшнейшим наказанием. Какие бы конфликты ни разрывали многочисленных Файнбергов и подвластных им Фурманов и Мироновых, дом Екатерины Наумовны оставался нейтральной полосой и тихой гаванью, в которой каждый находил покой и прощение. Может быть, и Боря мог бы вернуть любовь и уважение матери, но для этого было необходимо обзавестись хотя бы одним из уважаемых ею качеств, а это требовало усилий, в то время как Тель-Авив ни о чем таком Борю не просил. Об изгнании Боря не жалел и по матери не скучал.

В семье изгнание чаще всего объяснялось разводом Бори и Марии, но, конечно, Екатерина Наумовна не стала бы отрекаться от сына из-за такой мелочи. Многочисленные разводы Фурманов не мешали им приходить к Екатерине Наумовне на пятничные ужины и семейные празднования вечно меняющимися составами, а скандальный дядя Саша, почти каждый год появлявшийся на можайской даче с новой пассией, считался екатерининским любимцем.

Боря же всегда был непутевым мальчиком, но главным его свойством, которое в конце концов и сподвигло Екатерину на столь серьезные санкции, была бессовестность, граничившая с подлостью. Когда Миша Фурман отказался прописывать в своей московской квартире вторую жену, он не скрывал причины – совершенного нежелания с этой квартирой расставаться. Третьей Мишиной жене это показалось очень умным (что тем не менее не помешало ей обидеться до слез на то, что и ее Миша отказался прописывать в этой же самой квартире пару лет спустя). Несмотря на все эти пертурбации и Миша, и две его жены, вторая и третья (первая уехала в Канаду еще в девяностые), часто и иногда попарно оказывались за тяжелым дубовым столом, который занимал бóльшую часть екатерининской гостиной.

Боря же не предупредил жену о своем отъезде в Израиль. Боря не предупредил маму об отъезде в Израиль. А до этого дважды, также без предупреждения, пропускал празднования Нового года, ссылаясь после на несуществующую работу. В школе Боря обманывал учителей и одноклассников, сдавал других и никогда ни в чем не был виноват.

Иногда в нем ощущалась прямо-таки патологическая ненависть к принесению извинений или признанию вины. Он с легкостью давал обещания, которые не мог сдержать; забывал про дни рождения, крестины и поминки, а после придумывал все более невероятные отговорки. Последней каплей стало данное матери обещание назвать дочку именем его собственной бабушки – Ирины. Боря не только пообещал матери имя, но даже позвонил из роддома и сказал, что дочка благополучно названа.

Позже, узнав от Марии, что ребенка назвали красивым, но совершенно иным именем, Екатерина Наумовна позвонила сыну и попросила объяснений. Боря сказал, что на имени в последний момент настояла жена. Представить себе, что интеллигентная Маша Миронова, дочка Светланы и Георгия Мироновых, могла предложить, а тем более настоять на том, чтобы назвать дочку Мириам, Екатерина Наумовна не могла. Ничего не ответив, она повесила трубку – это был ее последний разговор с сыном.

К Боре был послан парламентарий – скандальный дядя Саша, который и сообщил, что Боря более не будет приглашен в дом к матриарху. То же ограничение распространялось и на можайскую дачу. Боря сперва попытался ответить – запретил жене возить дочку к бабушке, – но вскоре случился отъезд в Израиль, и Мария снова стала бывать у Екатерины Наумовны.

Сперва Мария оставляла дочку у бабушки раз в месяц на пару часов. Потом – раз в две недели. Когда Мишке исполнилось два года, она стала проводить у бабушки выходные. Ее первым словом стало бабушкино имя: «Катерина». Вторым – «стол». Все в доме бабушки строилось вокруг стола: на нем расставлялись цветы и тарелки, за ним Мишка десять лет делала уроки, за ним на новеньком ноутбуке, подарке мамы и дяди Миши, Мишка впервые посмотрела «Стальные кольца» – сериал, который стал для нее вторым толчком в сторону криминалистики. Первым толчком были рассказы маминого брата, дяди Сережи, который работал следователем в московской полиции и часто бывал в гостях у Екатерины Наумовны.

Эти два человека, бабушка Екатерина и дядя Сережа, стали для маленькой Мишки маяками мудрости и спокойствия в безумном океане московской жизни. Бабушка учила Мишку, которую, единственная из всей семьи, называла Мирочкой, тому, что всем в мире управляет Бог, а в каждой отдельной жизни Бог – это сам человек. Дядя Сережа учил, что Бога в мире давно не видно и его место занимает временный управляющий – Уголовный кодекс.

В самом начале их общения дядя Сережа и бабушка Екатерина относились друг к другу с осторожностью. Сережа был в семье человек новый, брат жены непутевого Бореньки. Его работа для клана Файнбергов была необычной: вместо искусства (как Мария, Миша и все его жены, их дети и остальные Фурманы) или на худой конец программирования (как дядя Саша) он занимался уголовным розыском, работал в московской полиции. Сережа говорил чуть «проще», чем дядя Миша (хотя никто, кроме Екатерины Наумовны, этого не замечал), и единственный позволял себе иногда отвечать отказом на ее приглашения, ссылаясь на работу. Впрочем, справедливая Екатерина Наумовна прощала ему эти прогулы, потому что Сережа был единственным членом семьи, у которого имелись строгий график и не менее строгое начальство.

Со временем быстро взбирающийся по званиям Сережа стал бывать у Екатерины чаще, а когда Мишке исполнилось восемь лет, стал захаживать почти каждую неделю. Он любил свою работу и никогда не стеснялся о ней рассказывать, а Мишка, после того как бабушка зародила в ней образовательный интерес, всегда внимательно его слушала. В такие моменты Екатерина Наумовна уходила на кухню заваривать чай и долго звенела чашками. Она считала, что хуже девочке от рассказов дяди не станет, а может, что-то у нее в голове и перещелкнет.

Екатерина Наумовна и сама не сидела сложа руки. В свободное время она решила дать Мишке воспитание, которое ей не удалось подарить Боре. Мишке как раз исполнилось шесть лет и она должна была пойти в первый класс, когда Мария Миронова окончательно определилась со своими жизненными планами, вступила в арт-группу «ТА-РАН» и уехала на восьмимесячные гастроли по Европе и городам Золотого кольца. Дочку она со спокойной душой оставила бабушке, понимая, что так будет лучше для всех. Вряд ли на пользу ребенку могли пойти ночи на парижских улицах или в суздальской КПЗ. Бабушка не возражала: ей представился шанс снова почувствовать себя матерью.

Мишка была пухленьким и ленивым ребенком. Больше всего ей нравилось рисовать пальцами, а потом, когда она подросла, играть на семиструнной дедушкиной гитаре со странной надписью на грифе: «Губер-Кабаевск 72.23». Мишка ложилась на шершавый ковер в гостиной, клала рядом гитару и раз за разом дергала одну и ту же пятую струну.

Бабушка заглядывала в комнату, качала головой и шла на кухню, где в большом шкафу, упирающемся стенкой в холодильник, хранились ее любимые книги. За месяц, пока шестилетняя первоклассница Мишка играла на пятой струне, прерываясь только на еду, школу и сон, Екатерина Наумовна перечитала «Мастера и Маргариту», «Тихий Дон», «Войну и мир», «Идиота», «Преступление и наказание» и полное собрание сочинений Чехова. Именно на этих книгах воспитывался Боря. Когда пятая струна порвалась, Мишка перешла на четвертую, а бабушка взялась за «Сагу о Форсайтах», «Миддлмарч» и творчество Максима Горького. Эти книги любил покойный дедушка Александр.

Когда лопнула четвертая струна, Мишка спокойно взялась за шестую, а бабушка принялась за новую литературу. Из Центрального дома книги она попросила дядю Сашу привезти десяток детективных романов. Сама Екатерина Наумовна таких книг раньше не читала и поэтому совершенно в них не разбиралась.

За краткую жизнь шестой струны Екатерина Наумовна перезнакомилась с Эркюлем Пуаро, мисс Марпл, отцом Брауном, Шерлоком Холмсом, Иоанной, Ниро Вульфом, Огюстом Дюпеном и Раминой Браммом. Приготовившись таким образом, она забрала у Мишки гитару и вручила ей новенькую книжку – «Стальные кольца» Эсфирь Аир.

– Читай, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка послушно принялась читать вслух: «Глава первая, в которой Рамина получает письмо. Утром, а утро в городке наступало поздно, разве что не после обеда, Рамина проснулся и, еще не разомкнув глаз, улыбнулся солнцу, поскольку жизнь показалась ему прекраснее клубничного мармелада, намазанного на свежий кусок деревенского хлеба. До убийства почтальона Жерара оставалось всего четыре часа…»

Екатерина Наумовна сидела на кухне с чашкой чая и внимательно вслушивалась в Мишкин шепот. Мишка читала вслух часами, тихо, чтобы не сорвать голос, который после первых ста страниц «Стальных колец» хрипел несколько дней. «Стальные кольца», «Берега голубых озер», «Последнее лето птиц», «Закат рябин» и «Маски прошлых зим» Мишка осилила за два месяца. Потом ее голос стих: Мишка стала читать про себя, и дело пошло быстрее. Екатерина Наумовна правильно рассудила, что начинать воспитание девочки нужно было именно с детективов: после десятка романов Аир Мишка переключилась на Стаута. На нижней полке кухонного шкафа ее ожидало «Имя розы» Эко. Екатерина Наумовна надеялась, что к лету внучке можно будет подсунуть Достоевского.

Мишка читала с большим удовольствием, потому что за «музыкальную» осень, под звон старых струн, которые каждый день приходилось заново подтягивать, чтобы они издавали хоть какой-то звук, у нее в голове образовалась большая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Лежа на ковре, Мишка задавалась простым вопросом: почему папа бросил ее сразу, когда она родилась, а мама – только когда ей исполнилось шесть лет? Про то, что мама ее бросила, Мишка знала из подслушанного взрослого разговора.

Екатерина Наумовна думала, что Мишка уже заснула, и поэтому решилась расспросить дядю Сережу о путешествии Марии.

– Не вернется она, я думаю, – сказал Сережа. Дальше Мишка слушать не стала: зачем? С мамой все было ясно.

В Мишкиной голове папа уехал в город Тель-Авив, а значит, мама должна была сделать что-то похожее. Перед глазами все время стояло странное «Губер-Кабаевск», и как-то так вышло, что мама уехала именно туда. Мишка представляла себе северный город, в котором собираются разные неудавшиеся художники и актеры. Северный, потому что дядя Сережа однажды назвал маму «отмороженной», а неудавшиеся, потому что дядя Миша, известный и успешный (как говорила Екатерина Наумовна) художник, жил в Москве и Лондоне, но не в Губер-Кабаевске. За месяцы игры на гитаре Мишка успела придумать целый мир вокруг этого городка, хотя ей, конечно, не приходило в голову, что она что-то придумывает. Ей казалось, что картинки у нее в голове складываются из рассказов взрослых и собственных воспоминаний: что-то говорили Екатерина Наумовна и дядя Сережа, что-то Мишка помнила из раннего детства.

Чем больше представляла себе Мишка, тем больше картинки противоречили друг другу. То мама жила в квартире, то в палатке, то ночевала у друзей или родственников, то на улице. Названия – Будапешт, Киев, Суздаль, Новгород, Рублевка – звучали все время разные, Губер-Кабаевск же никогда не назывался, из чего Мишка заключила, что слово это неприличное. Еще дважды от мамы приходили письма, и в обоих она просила у Екатерины Наумовны денег, что было странно, потому что Мишка считала, что в Губер-Кабаевске деньгами не пользуются. Это предположение, по всей видимости, взялось из какой-то сказки, которую мама рассказывала ей еще во время совместной жизни. Чем больше становилось картинок, тем труднее было удержать их в голове и, главное, поверить в то, что все они правдивые.

Когда бабушка подсунула Мишке «Стальные кольца» Эсфирь Аир, город Губер-Кабаевск как раз начал рушиться под давлением неоспоримых фактов. Мама внезапно навестила Москву и даже забежала на пару часов к Екатерине Наумовне и Мишке, у которых как раз сидел дядя Сережа, и ни разу за это время не упомянула своего пребывания в Губер-Кабаевске. По ее рассказу выходило, что она не сидела на месте, а все время куда-то ехала, шла или добиралась.

Мама предупредила, что уедет еще на полгода и постарается писать письма, но ничего не обещает, потому что на Камчатке, а она ехала на Камчатку, может не быть почтового отделения. Тут дядя Сережа засмеялся и впервые на Мишкиной памяти прямо сказал сестре, что она слишком много выдумывает.

– Почта сейчас и в джунглях есть, а с Камчатки можно звонить хоть каждый день, – сказал дядя Сережа. Мама вспыхнула, но тут же нашлась.

– Мы будем все время в лесу, далеко от города, – сказала она. Губер-Кабаевск исчез, распался на отдельные слова и фразочки. В образовавшуюся пустоту Мишка поместила приключения Рамины Брамма. Потом в ее жизни было много сыщиков: и элегантный шовинист Эраст Петрович Фандорин, и прогрессивная шведка Лисбет Саландер, – но именно француз, а точнее араб, воспитанный во Франции, Рамина Брамм, стал для Мишки Сыщиком с большой буквы «Сы».

Сначала это было просто красивое имя. Потом Мишка наткнулась в интернете на форум, посвященный книгам Аир, а оттуда попала на фикбук, где существовало целое сообщество фанатов Брамма.

Русские фанаты книг Аир называли себя рамбрами, калькируя название более обширного англоязычного фандома ea rambram. Они рисовали любимого сыщика и его немногочисленных платонических партнеров, писали фанфики и обменивались конспирологическими теориями. Как вскоре выяснила Мишка, большинство рамбрамов не читало книги про Брамма, а смотрело британский сериал восьмидесятых годов и его ремейк начала двухтысячных. Сериал назывался «Стальные кольца» и, по мнению Мишки, сильно проигрывал книгам. Тем не менее на заставке ее телефона и теперь, десять лет спустя, стоял кадр из последней серии первого сезона «СК»: Рамина, хромая, шел вверх по узкой улочке замшелого французского городка.

Именно на эту картинку смотрела Мишка, пока Вероника разговаривала с полицейскими. Когда они повели Веронику к припаркованной за углом машине, Мишка встала и направилась к метро. Ей предстояло доехать до «Водного стадиона», где находился Митрохинский онкологический центр. Именно там с конца июня жила бабушка Екатерина.

Пробуждение, как обычно, было малоприятным. Раскиданные простыни липли к телу, а во рту чувствовался неприятный металлический привкус, как будто Соня напилась крови. Она встала, медленно, пытаясь размять тяжелые со сна руки. Тело слушалось с трудом, шло дрожью. Нужно было одеться и поехать в «Стулья», но перед этим сходить в душ и привести себя в порядок.

«Вершик? Адриан?» – хотела позвать Соня, но сухое горло отказалось звучать. Тогда Соня беззвучно пробормотала короткую молитву:

Помоги терпеть мне, Господи.

Ей сразу стало лучше. Голова прояснилась.

– Вершик? – позвала Соня, но квартира ответила молчанием. – Адриан?

Ни брата, ни духовника ей видеть не хотелось, но, если они были в квартире, пришлось бы одеваться еще в комнате, натягивать на потное тело белую сорочку. Появляться перед сожителями нагой было совершенно нехорошо. Она и спать собиралась в одежде, но с таким ужасом представила себе вечернее раздевание, липкое, гадкое, что в конце концов решила, что Бог ее простит, если кто-то из мужчин увидит ее спящей.

После душа Соня подобрала на кухне телефон, чтобы проверить теле- и инстаграм. Последний показывал несколько новых лайков, что было странно, потому что Соня туда давно ничего не выкладывала. Она открыла собственную ленту и увидела новый пост, свой пост – фотографию Кати. Соня точно ее не выкладывала. Соня даже не делала этой фотографии и никогда ее не видела.

В голове тут же закружилось очень много мыслей, как случалось каждый раз, когда приходилось быстро перестроиться с духовного на земное. От мыслей о наготе было трудно мгновенно перейти к размышлениям о Кате.

С ней Соня познакомилась почти случайно, через «Стулья». Это была хорошая девочка, хотя и не без проблем и странностей. Приятная, образованная, из сложной семьи. Соня умела мгновенно считывать по человеку класс и статус – именно поэтому ее отправили в Москву.

Телефон звякнул сообщением в телеграме. Писал Вершик: «Катя упала под поезд метро».

Соня опустила телефон на кухонный стол. Нужно было что-то делать, срочно. Кто мог выложить пост? Только Вершик или Адриан. Или нет. Зачем? Это сделал кто-то из них, из тех людей, которые хотели им помешать. Отец много раз говорил Соне, что доверять нельзя никому, кроме братьев и сестер, а она взяла и доверилась этой обычной девочке. Наслушалась ее глупостей. Нужно было сказать Адриану, что в квартире побывал кто-то чужой, взял ее телефон, выложил туда фотографию, чтобы она знала, что скоро их всех найдут и вот так же скинут под поезд. Но почему этот чужой не мог и ее убить? Ведь он же был в квартире? Голова заболела, и Соня снова стала читать молитву. Господь мой, убереги и дай силы… Христос, как всегда, дал быстрый ответ: надо написать Артему и попросить помощи. Потом она все расскажет духовнику, а пока нужно попытаться разобраться самой, потому что Бог помогает тем, кто помогает себе.

Мишка села в первый вагон из центра и тут же достала телефон: ей хотелось поскорее взяться за новое дело. Она открыла «Лабиринт» и быстро просмотрела отфильтрованные входящие. Две кражи, одна измена и одно сообщение со странной темой – «Необъяснимое самоубийство».

Мишка занималась расследованиями давно и еще в начале своей карьеры поняла, что нужно выстроить канал связи, по которому к ней смогут поступать просьбы о помощи. Обычная почта не подходила, потому что там не было возможности нормально сортировать письма. Тогда Мишка обратилась к своему другу Никите, который хорошо разбирался в компьютерах и телефонах, и Никита предложил ей использовать «Лабиринт». В этом приложении, внешне похожем на все остальные мессенджеры, Мишка смогла с Никитиной помощью настроить алгоритм, который задавал любому обратившемуся несколько вопросов и, только получив положительные ответы, направлял заявки Мишке во входящие.

Сперва алгоритм спрашивал, почему заявитель не обратился в полицию, и предупреждал, что Мишка находится в постоянном контакте с несколькими следователями из московской полиции. Потом, если заявитель не разрывал контакт после первого вопроса, спрашивал, знает ли он участников преступления лично. Мишка не рассматривала дела, о которых сообщали лица, не знакомые с ситуацией из первых рук. Если и на этот вопрос человек отвечал положительно, алгоритм спрашивал, есть ли у него какие-то доказательства совершения преступления. Мишка иногда, по просьбе знакомого, могла взяться за дело, в котором не имелось никаких улик, но к ее «Лабиринту» имели доступ совершенно случайные люди, а ввязываться в историю, где ей придется искать, например, чемодан денег, о существовании которого известно только со слов его «хозяина», Мишке не хотелось.

Первое дело о краже оказалось именно таким: на третий вопрос алгоритма человек, зарегистрированный в «Лабиринте» под ником hohel, сказал, что имеет «точные даные о похищение бабушкиного кольца», а в пояснении написал, что «семейную религвию было запрещенно фоткать», поэтому опознать ее может только он сам. Алгоритм, видимо, смутила малограмотность hohel-a, и он побоялся не пускать его к Мишке. Со спокойной душой Мишка отправила мошенника в спам.

Вторая кража была настоящая, с доказательствами, но неинтересная. У студентки МГУ украли ноутбук, и она предполагала, что Мишка воспользуется своими связями, чтобы найти компьютер на подпольных московских рынках. Мишка посоветовала ей пройтись по общежитию и посмотреть, нет ли ноутбука у кого-то из знакомых. В ответ студентка обиженно промолчала.

Изменами Мишка обыкновенно не занималась, но в этом ключе алгоритм был пока недоработан. Молодой человек, скрывающийся за ником pushkinjr, писал, что его девушка связалась с каким-то Владиком из другой группы, но не признаёт этого. Сперва Мишка хотела молча отправить его в спам, но потом сжалилась и скинула ссылку на телеграм-канал «Любовь и я», в котором какая-то студентка филфака раскладывала по полочкам все возможные проблемы современных отношений. Пушкину явно нужен был терапевт, а не детективка.

Последнее непрочитанное сообщение во входящих выглядело так: «Здравствуйте, меня зовут Софья. Вас мне посоветовал друг, АС-2, сказал, что вы поймете. У меня случилась странная история, и я не знаю, что мне делать. Моя однокурсница и подруга, Катя, сегодня упала под поезд метро. На станции „Кропоткинская“, около двух часов дня, вы можете это загуглить. Я в это время была на занятиях в университете, на семинаре по лингвистике. Это важно, у меня не было с собой телефона. Я считала, что забыла его дома, на зарядке. Когда я пришла домой, телефон лежал на кухонном столе. Видимо, его кто-то брал, потому что у меня в инстаграме появилась фотография, которую я не выкладывала. Более того, я ее не делала. Я прикрепляю ее к сообщению. Девушка – Катя, а руку я опознать не могу. АС-2 сказал, что вы помогаете тайно, не делясь информацией с полицией».

Мишка прервала чтение и загрузила фотографию, скриншот поста из инстаграма. На квадратном снимке была изображена девушка в черной кофте, тянущая руку к камере в стиле «follow me». Посередине фотографии ее пальцы встречались с рукой фотографа. Девушка улыбалась, тянула фотографа к раскрытым дверям вагона метро. Мишка присмотрелась к плитке, определила станцию – «Библиотека имени Ленина». Внешность у девушки была незапоминающаяся: волосы русые, длинные; глаза, кажется, карие; губы и нос не выпирающие, обычные. Мишкиным вниманием завладела рука фотографа. Тонкая, скорее женская, незагорелая. На запястье – черный акриловый браслет. Закончив изучать фотографию, Мишка дочитала сообщение: «Я скрыла фотографию из общего доступа, но она осталась у меня в архиве. Я с удовольствием встречусь с вами, чтобы рассказать все что могу. Вам, наверное, захочется узнать, кто имел доступ к моей квартире, – список я вам предоставлю. Спасибо, Софья».

«Какая умная, – подумала Мишка, щурясь. – А почему ей не пришло в голову, что украсть могли не телефон, а только аккаунт?»

Все же было интересно. Мишка ответила Софье: «Давайте встретимся, завтра в десять утра, если вы можете, на Китай-городе в переходе, где музыканты. Я буду в красной жилетке, спутать сложно».

Кроме того что в «Лабиринте» наступило затишье, был еще один важный аргумент в пользу того, чтобы хотя бы поговорить с этой Софьей. АС-2. Арт Псков, студент и друг семьи, ученик дяди Миши, художник. Цифра «2» указывала на то, что в их обмене помощью очередь остановилась на Мишке. Сперва она помогла Пскову с раскрытием сложной коррупционной схемы приемной комиссии, которая никак не хотела брать его в вуз, несмотря на рекомендацию все того же дяди Миши. Потом Арт помог Мишке с опознанием нескольких рисунков в деле об убийстве студийной модели. И вот теперь он решил призвать ее на помощь этой Софье. Если бы Арт не считал дело стоящим, то не стал бы давать свой позывной, а просто скинул бы Софье ссылку на Мишкин «Лабиринт».

Софья ответила почти сразу: «Спасибо большое, буду».

Мишка вздохнула и убрала телефон. До «Водного стадиона» оставалось две остановки, и ей нужно было подготовиться.

Глава вторая

Вершик еле-еле признал Адриана, которого почти всегда видел дома, где духовник одевался иначе. Сейчас на нем были черная рубашка с коротким рукавом и такие же черные джинсы. Под темной бородой виднелась серебряная цепочка. Вместо домашнего креста, тяжелого, на духовнике был маленький серебряный крестик, который иногда поблескивал в вырезе рубашки. Сам Вершик был одет неброско: обычные, чуть потертые джинсы и футболка с застиранным принтом.

– Ну все. – Адриан помахал незажженной сигаретой. – Я теперь поеду в Обитель, а тебе оставляю Москву. Твой будет город, пока временно, а там, может, и благоволение дадут, сделаем тебе лик.

Вершик только кивал, слушая духовника. Он был уверен, что благоволение будет получено, потому что, кроме него, никто на этот гнилой удел не претендовал. Да и Адриан вроде бы его за все простил, а значит, мог замолвить слово. Вершик чувствовал, что телефон в кармане вибрирует звонком, но не хотел перебивать наставника и терпел. Терпение ему всегда давалось легко.

«Хипстер, – думал Вершик, продолжая разглядывать наряд духовника. – Образ с плаката в молельне. Только без бублика на голове. Почему? Волосы пока не отросли».

Плакаты в молельне были красивые, завораживающие. Их полагалось рассматривать и разбирать по частям: почему человек так одет? о чем он думал, когда выбирал одежду? как он будет себя вести? Земных людей было нетрудно узнать – но трудно понять. Для этого требовалось изучить все хитросплетения их характеров и желаний.

Вершик хорошо запомнил одно задание, которое ему дал отец на уроке английского языка:

Девушка тушит сигарету о бордюр и, внимательно глядя по сторонам, идет через улицу к церкви. У входа ее ждет подруга с футляром от скрипки в левой руке. Подруга не видит девушку, потому что стоит к ней спиной и читает объявления на стенде перед входом в церковь.

Полагалось пересказать текст на английском, добавив описание одежды обеих героинь. Именно выполняя это задание, Вершик впервые ощутил исход в земное. Будто бы весь мир вокруг сделался прозрачным, а под ним проступило все то, что он выучил на уроках. Вершик смотрел на двух девушек сверху вниз и отчетливо видел их простые мысли, неуклюжие отношения и наивные заблуждения. Потом уже он посмотрел один сериал, в котором персонаж мог обменять половину своей жизни на то, чтобы узнать истинное имя другого человека. «Очень похоже, – подумал Вершик, глядя на плоский экран, вмонтированный в стену молельни. – Вот что значит исходить в мир».

В юности Екатерина Наумовна Файнберг возвышалась над сверстниками, и даже теперь, неподвижная и спеленатая, она казалась слишком большой для больничной койки. Во сне она напоминала выброшенного на берег кита, легкие которого медленно проваливаются под собственным весом. Она уже не поднималась и говорила очень тихо, так что Мишке приходилось сидеть возле самой подушки. Из-за многочисленных приборов и капельниц туда нельзя было поставить табуретку, поэтому Мишка стояла на коленях, упираясь грудью в металлический бортик. Бабушка говорила о своих планах на ближайшее будущее.

– Я хочу пересказать тебе свое завещание, Мирочка, чтобы, если со мной что-то случится, тебя нельзя было обмануть. Я оставлю можайскую дачу Саше и Мише, поделю поровну и еще куски отдам Марише, Катеньке и Марии, чтобы им не пришло в голову ее продать. Марии еще останутся деньги. Еще останется Боре, совсем по мелочи. Это для того, чтобы он не предъявил прав на квартиру. Квартира целиком достанется тебе. Думаю, ты могла бы сдавать комнату – на эти деньги можно жить. Я говорила с Сережей, он будет за тобой приглядывать и помогать, если что. – Екатерина Наумовна замолчала. Ее грудь вздымалась медленно, словно прорываясь через прохладный воздух палаты. Мишка закусила губу, чтобы не заплакать. Бабушке бы это не понравилось. – Я хочу, чтобы ты устроила прием для семьи в пятницу. Думаю, Боря еще не прилетит, но даже если прилетит, его звать не нужно. Не нужно и пускать, если он надумает прийти, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка очень хотела спросить, отпустят ли врачи бабушку, чтобы и она могла всех повидать, но вместо этого сказала:

– Поняла. А кого позвать?

Екатерина Наумовна задумалась. Даже лежа в больнице, она продолжала отслеживать географические перемещения всех членов своей обширной семьи.

– Вот как, – сказала она наконец. – Ира сейчас в Израиле. Она, наверное, приедет на похороны. Тогда ее позвать нужно будет обязательно, телефон возьмешь у Саши. Сашу позови вместе с Пашей и Лешей, и пусть будет один. Мишу с Катенькой, Маришей и Шурой. Сергея…

Мишке все было ясно, хотя очень хотелось записать список в телефон. Этого делать было нельзя, потому что бабушка всегда держала все в голове и не поощряла вспомогательных инструментов. Ира Фурман, названная в честь Мишкиной прабабушки, – племянница Екатерины Наумовны, дочка ее старшей сестры Елизаветы. Она давно жила в Израиле, еще с начала девяностых, но Екатерина Наумовна так к этому и не привыкла. Дядю Сашу нужно позвать с сыновьями – Лешей и Пашей, – но без его пассий. Дядю Мишу позвать вместе с третьей женой и дочками, Маришей от нынешнего брака и Шурой от предыдущего. В списке отсутствовала Ирочка, вторая жена дяди Миши, с которой бабушка поддерживала хорошие отношения, но которую, видимо, не считала частью семьи. Также бабушка не упомянула родителей мамы, Светлану и Георгия, о которых и Мишка бы не вспомнила, если бы не перебрала в голове всех своих родственников. Старшие Мироновы совсем не участвовали в жизни внучки, точно так же как они не участвовали до этого в жизни своей дочери.

– Хорошо, – сказала Мишка.

– Еще, – Екатерина Наумовна прикрыла глаза, – я составила списки продуктов, вон на столе. – Она моргнула, не указывая направления. – Мише скажи, чтобы принес алкоголь. И следи за ним.

Бабушка имела в виду не дядю Мишу, который обладал удивительно спокойным для художника характером, а алкоголь.

– Хорошо. – Мишка кивнула и тут же замерла. Ей показалось, что она дергается слишком резко, будто имитируя обычную бабушкину подвижность. Екатерина Наумовна попыталась повернуть голову, но ее остановила усталость. Каждое движение приходилось обменивать на несколько слов, а ей еще многое нужно было сказать Мишке.

– На антресолях есть картонная коробка, там дедушкины вещи. Разбери их. Ненужное можешь выбросить, только фотографии оставь, – сказала Екатерина Наумовна.

– Хорошо, – сказала Мишка. Она изо всех сил старалась запомнить бабушкин голос. Екатерина Наумовна говорила сухо, на выдохе выбрасывая слова. Она больше не растягивала ударные, не выжимала паузы из запятых и точек. Ее согласные стали гладкими и округлыми, будто стертыми. Мишка внезапно подумала, что больше никогда не сможет слушать мамбл-рэп, потому что ей открылся весь смысл этого музыкального жанра – предсмертный шепот человека, тонущего в собственной крови.

– Мирочка, – сказала Екатерина Наумовна. Мишке самой пришлось приписывать к хриплому слову вопросительный знак. Она несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться на койке, но белый прямоугольник с подогнутыми металлическими лапами остался размытым пятном, похожим на колорадского жука, которого зачем-то раздули гидравлическим насосом и поместили в мрачную больничную комнату, окружив проводами и стойками. Мишка провела рукой по лицу, развезла слезы по щекам.

– Я постараюсь прийти на встречу, но тебе придется всем руководить, – сказала Екатерина Наумовна.

Мишка кивнула, потом сказала:

– Хорошо.

В палату вошла медсестра и встала у дверей. Она показалась Мишке толстым березовым бревном, которое пьяный лесник прислонил к косяку.

– Иди с Богом, – сказала Екатерина Наумовна. Мишка почувствовала, что бабушка подталкивает ее к выходу, хотя та даже не пошевелилась. Ее руки скрывали простыни.

– Я завтра зайду, – сказала Мишка. Она поднялась с пола, поцеловала бабушку в лоб, схватила с тумбочки список продуктов и быстро вышла в коридор. Слезы катились ручьем, и она не сразу разглядела, что напротив двери стоит какой-то человек в халате навещающего. Он сделал шаг в ее сторону и странно развел руки, будто собираясь обнять воздух над Мишкиной головой.

– Мишка? – спросил человек.

Соня прикрыла лицо руками, но он все равно ее ударил, прямо по пальцам.

– Сейчас же ей напиши, что не придешь. – Вершик упер кулак в стену, чувствуя, что проломит сестре череп, если будет и дальше бить ее.

– Прости. – Соня сжалась на полу, с ее губы капала кровь. – Прости.

– Откуда ты вообще ее взяла? – Вершик собрал в кулак все свои силы и замер. – Почему решила написать?

– Я думала, что это они. – Соня попыталась отползти и ударилась носом о плинтус. – Что приходили, пока я спала.

– Дура. – Вершик опустился на колени и положил руку Соне на плечо. – Так. Успокаивайся. Сейчас мы с этим разберемся.

Его злость была вызвана не глупостью сестры, про которую он всегда знал, а тем, что эта глупость решила проявить себя в самый неподходящий момент, как раз когда Адриан уехал из Москвы. Но, уже успокоившись, Вершик понял, что это всего лишь еще одно испытание, которое нужно вытерпеть, пережить. Духовник оставил ему Москву – вот теперь полагалось иметь дело с Москвой.

– Расскажи про эту Мишку. – Вершик обнял сестру, положил ее голову себе на колени. – И про Артема этого расскажи.

– Что? – Мишка протерла глаза и всмотрелась в расплывающееся лицо. Голос был неприятно знакомый, и она бы сразу его узнала, если бы не думала о другом. Посреди больничного коридора, сгорбившись и по-вратарски расставив руки, стоял Борис Александрович Файнберг.

Мишка отступила и протерла глаза еще раз, теперь уже пытаясь скрыть слезы. Ей совсем не хотелось плакать на глазах у отца.

– Можно к ней? – спросил Борис Александрович. Мишка промолчала. Она с удивлением и страхом рассматривала лицо, которое в последний раз видела вживую пять лет назад. Потом было несколько разговоров по скайпу, но веб-камера плохо передавала старение. Борис Александрович похудел, его темные волосы поредели, но он все никак не решался побриться наголо. Костюм, поверх которого он набросил халат, висел и был стерт в локтях. Складывалось ощущение, что Борис Александрович прилетел не из Тель-Авива, а из Мурманска, до которого добирался несколько часов маршруткой. Пыльный и помятый, отец казался беженцем из восьмидесятых. Мишка дернулась перекреститься, но решила, что это будет слишком явным проявлением неуважения, и вместо этого протянула отцу ладонь. Он осторожно сжал ее и сразу же отпустил.

– Мне пора, – сказала Мишка и, не дожидаясь ответа, пошла по коридору в сторону лестницы.

Уже выйдя из больницы, она остановилась и попыталась успокоиться. Идти в метро с мокрым от слез лицом не хотелось. Мишка поморгала, потерла щеки, чтобы они покраснели. Тогда заплаканные глаза будут меньше выделяться.

Она достала телефон, включила камеру и минуту внимательно рассматривала себя, осторожно протирая остатки слез и туши левой рукой. Теперь она выглядела скорее очень уставшей, чем заплаканной. Под глазами остались темные круги, а щеки горели нездоровым румянцем. Мишка приложила руку ко лбу, к губам, чтобы проверить температуру, но не почувствовала ничего необычного. Заболеть было бы очень не вовремя.

Чтобы отвлечься, Мишка решила позвонить дяде Сереже, потому что он всегда умел поднять ей настроение. Дядя Сережа ответил сразу же и звучал напряженно, пока Мишка не сказала, что у Екатерины Наумовны все хорошо, ну, насколько это возможно. Мишке почему-то не приходило в голову, что кто-то, кроме нее, вздрагивает от каждого звонка, ожидая новостей из больницы.

За пятнадцать минут, которые у Мишки заняло дойти до метро «Водный стадион», они успели обсудить семейный сбор в пятницу, приезд Бориса Александровича и арест Вероники. Дядя Сережа как раз закончил записывать ее признания: после того как Веронике показали ключ с отпечатками пальцев и каплей крови, она сразу же созналась в двойном убийстве, подтверждая Мишкино предположение о своей никчемности. Не смогла даже нормально постоять за себя.

В метро Мишка подключилась к вайфаю, посмотрела бессмысленно долгую рекламу шампуня и написала имейл Кате и Лизе, приглашая их на семейный сбор. Миша и Саша редко проверяли почту, поэтому им Мишка собиралась позвонить, но позже. Сперва ей хотелось попасть домой.

Последние полтора месяца Мишка жила одна, но все время, каждую секунду, ожидала бабушкиного возвращения. На кухне всегда стоял полный электрический чайник, чтобы можно было моментально заварить любимый бабушкин чай – молочный улун, – который хранился в большой плетеной корзине на балконе. По вечерам Мишка сидела на кухне, читала или разбирала материалы к очередному делу и все ждала звонка в дверь. Она была уверена, что если бабушка решит выбраться из больницы, то приедет домой без предупреждения, чтобы ее никто не уговаривал остаться под надзором врачей.

Вначале Мишку расстраивало, что бабушка сразу же легла в стационар и даже не пытается выбраться домой. Вскоре, правда, стало ясно, что это никак не было связано с бабушкиными желаниями. Как всегда, Екатерина Наумовна самой первой сумела здраво оценить ситуацию: если бы она переехала в центр на неделю позже, ее пришлось бы перевозить туда на каталке. Всего за несколько дней она превратилась из крепкой, хоть и хрипло кашляющей женщины в растекающуюся китовую тушу, которая с трудом вставала с койки и говорила голосом станционных объявлений в метро, поставленных на замедленной скорости. «Следующая остановка – „Выхино“».

Мишка с ужасом смотрела на это превращение. Уже к середине июля от бабушки осталась лишь восковая фигура, отдающая бесцветным голосом распоряжения, которые раньше бабушка обязательно бы выполнила сама. Восковая фигура, которая почти не меняла позы между Мишкиными ежедневными визитами.

И все равно до сегодняшнего дня Мишке казалось, что это все временно, что скоро квартира снова станет бабушкиной, а Мишка будет просто жильцом, которому не нужно самому узнавать, когда отключат горячую воду или когда нужно снимать показания со счетчиков. Сегодня бабушка выглядела хуже, чем раньше, а приезд отца означал, что бабушка и дядя Сережа развернули какую-то закулисную интригу, в которую не стали посвящать Мишку. Сложно было представить, чтό они могли сказать Боре, чтобы он прилетел в Москву. Точнее, просто: Мишка хорошо понимала, что именно ему сказали, но думать об этом не хотелось совершенно.

Чтобы отвлечься, Мишка открыла в телефоне фотографию, присланную утром. Сперва она рассмотрела ее целиком, а потом включила в редакторе функцию сетки. Фотография тут же оказалась разрезана на семьдесят восемь квадратов, которые предстояло разглядывать по отдельности. Мишка приблизила левый угол так, что на экране осталось шесть квадратов. Синяя стена вагона метро, поцарапанное стекло и несколько кусков людей. Две головы, один локоть, одна спина, один туристический рюкзак.

Когда с осмотром было покончено, Мишка перенастроила сетку, и квадратов стало в два раза меньше. Теперь нужно было не только рассмотреть каждый квадрат, но и отследить, чтобы результаты второго осмотра полностью совпали с результатами первого. Мишка не ожидала, что в фотографии обнаружится что-то важное, хотя бы потому, что если имело место преступление, то именно преступник и выложил фотографию, а преступники не делятся публично доказательствами своей вины. Тем не менее внимательный осмотр фотографии был хорошим способом настроиться на рабочий лад.

Закончив с квадратами, Мишка снова открыла фотографию целиком. Нужно было выжать из снимка как можно больше информации перед встречей со свидетелем. Мишка представила, что играет одновременно в несколько детских игр. Во-первых, перед ней была картинка, наполненная предметами, некоторые из которых были важнее других. Эти предметы необходимо было найти.

Во-вторых, нужно было понять, что на снимке не так, как должно быть, или не так, как могло бы быть. На пальцах фотографа нет маникюра – почему? Пятнышко на внутренней стороне локтя у девушки – синяк, шрам или родинка? Могла бы девушка стоять лицом к вагону? На все эти вопросы предстояло ответить.

В-третьих, нужно было выявить отличия этого снимка от другого такого же. На антресолях у бабушки хранилась целая коробка журналов «Мурзилка», в которых встречались такие задания – две картинки, отличающиеся друг от друга в пяти или шести точках. Фотография у Мишки была всего одна, но это не мешало ей представить рядом еще одну, похожую. На выдуманной фотографии один человек вел другого в даль, держа его за руку. Не хватало двух вещей: браслета на руке фотографа и поезда метро на заднем плане. Кроме того, человек, тянущий фотографа за руку, был не любой. Девушка с темными волосами и светлой кожей. Возможно, если полагаться на показания свидетеля, погибшая девушка Катя. Также было ясно, что фотограф и девушка знакомы.

Мишка старалась не думать про обстоятельства появления фотографии – это могло помешать процессу выжимания, – но одна мысль все же успела проскочить: фотография подавалась от лица Софьи – миру через ее новостную ленту. Какой же из предметов пытался показать фотограф? Вариантов было несколько. Девушку. Себя. Свои отношения с девушкой. Отношение девушки к вагону метро. Браслет. Он будто приковывал внимание – совершенно черная черточка, пересекающая запястье потенциального убийцы. Или потенциального свидетеля убийства. Потенциального убийства.

Мишка открыла свой канал в «Лабиринте» и набрала текст обращения:

ТП-1 0–827–181–40–00 (0) ЭММR (кр)

рок-н-ролл, Ф2–5М – ТП

маска? око? дизайн? тентакли?

Со своими подписчиками – помощниками и коллегами – Мишка разговаривала на смеси кодов, удобных для фильтрования алгоритмами «Лабиринта», и личных терминов. Не то чтобы Мишка опасалась, что кто-то будет читать ее канал, скрытый несколькими паролями, один из которых Мишка сама вводила в телефон нового подписчика, но эти простые шифры позволяли защититься от случайных взглядов, брошенных через плечо в поезде метро. В первой строчке говорилось примерное время смерти человека и место смерти – Москва, станция метро «Кропоткинская». Во второй описывалось время, когда была сделана фотография Кати, которую Мишка прикрепила к сообщению, и указывалась предположительная причина смерти – несчастный случай.

Смерти Мишка делила по принципу «секс» – межчеловеческие отношения, «наркотики» – отношения человека с миром и «рок-н-ролл» – несчастный случай. Отсюда вырастали разнообразные гибриды, например наркотический секс – социально-политическое убийство, сексуальные наркотики – самоубийство на почве ревности и нарко-сексуальный рок-н-ролл – падение со сцены во время пропитанного экстази рейва. Серия вопросов указывала потенциальным исследователям на точки, которые интересовали Мишку: лицо девушки, личность фотографа, обстановку на фотографии и руки обоих персонажей.

Почти сразу написала ТИ-1, с которой Мишка познакомилась пару месяцев назад, когда расследовала сокрытие сексуального насилия в нескольких школах. Дело было грязное, наказать преступников не удалось. Мишка чувствовала себя виноватой перед ТИ-1 и всегда внимательно читала ее сообщения, которые чаще всего были не особенно полезными. В этот раз дело обстояло иначе.

– Телесный пластырь на локте, пудра, – написала ТИ-1. Мишка открыла фотографию и приблизила локоть девушки. Действительно, то, что она при осмотре приняла за пигментацию кожи или старый шрам, вполне могло оказаться пластырем. Следовало обратиться в полицию и запросить результаты посмертного осмотра тела. К сожалению, рассчитывать было не на что: под колесами поезда руку могло разорвать на мелкие кусочки. Тем не менее если девушку еще не похоронили, то можно было провести химический анализ и установить, принимала ли она внутривенно какие-то препараты.

Из дома Соня вышла после того, как снова приняла душ и хорошенько накрасилась. Разбитая губа саднила, и скрыть ее было невозможно, но у Сони уже была готова версия событий. Никаких падений с лестницы – после сна она случайно ударилась о косяк двери. Любому из ее друзей это должно было все объяснить. Отходняк у Двоицы такой, что еще хорошо, если отделаешься только разбитой губой. Это Соня уже привыкла, поэтому может просто встать, пойти умыться. Другим приходилось долго ворочаться, пытаясь устаканить вращающуюся комнату.

Сейчас Соне необходимо было встретиться с Ваней, чтобы подготовить его к встрече с Мишкой. Потом еще нужно было заехать в университет, договориться о том, чтобы, если там будут задавать вопросы, все отвечали, что она была на парах. Отношения с преподавателями и однокурсниками у Сони были отличные, ей всегда легко давалось общение.

После того как Вершик ее успокоил и помог отмыться, они вместе уселись за кухонный стол и стали придумывать, что делать с этой Мишкой. Отменить встречу, конечно, было нельзя – это бы наверняка усилило подозрения. Необходимо было, наоборот, успокоить детективку, показать ей, что случилось недоразумение, а еще отвести ее внимание от себя и Вершика. Вершик Соне все объяснил, и она поняла, что вела себя глупо. Нельзя, никогда нельзя привлекать земных к своей жизни, кроме как если Бог и ты имеете над ними абсолютную власть. Про фотографию Соня не поняла, только потому что недавно проснулась. Если бы подумала чуть подольше, все бы встало на места.

Мишка задумалась и чуть не пропустила свою станцию. Ей в голову пришли бабушкины слова про то, что можно сдавать комнату, чтобы было на что жить. Бабушка не понимала, что, хотя Мишка никогда не просила денег за расследования, иногда ей все же переводили небольшие суммы на кошелек. Два года назад, после дела о похищенных картинах Артеньева, хозяин известного онлайн-магазина подарил Мишке полтора биткоина, стоивших тогда около тысячи долларов. Мишка ничего не понимала в криптовалютах и сразу же передала управление кошельком Никите, который с нарочитым постоянством извещал Мишку о растущей цене ее небольшого капитала. В начале лета Мишка продала биткоины и, поскольку ее жизнь стоила очень мало, до сих пор не нуждалась в денежной помощи.

Тем не менее представить себя живущей в бабушкиной квартире в одиночестве было сложно. Даже несмотря на то что последние месяцы Мишка именно что жила в ней одна, квартира не казалась ей пустой – она будто замерла в ожидании хозяйки. Мишка знала, что, если бабушка умрет, это ощущение продержится недолго.

Когда Мишка поднималась по лестнице подземного перехода на станции «Китай-город», ей пришло сообщение от АС-2: «Я рад, что ты взялась за это дело. Катя была хорошая девочка».

«А ты сам-то встретишься со мной? Для дачи показаний?» – спросила Мишка.

«А что, приглашаешь? Я ее совсем не знал», – ответил АС-2.

«Но ты же знаешь эту Софью», – сказала Мишка.

«Да, она тоже хорошая. Давай встретимся на неделе, и я все про нее расскажу», – АС-2 отвечал быстрее, чем Мишка успевала осмыслить его предыдущий ответ.

«Хорошо», – написала Мишка и вышла из «Лабиринта». Арт был обычно очень занят, и его сообщения, а особенно желание встретиться, были неожиданными. Мишка думала, что ей придется вылавливать его в толпе у выхода из шаболовского здания Вышки и потом долго уговаривать ответить хотя бы на самые простые вопросы, а он взял и написал сам. Рамина Брамм сказал бы, что такая приятная неожиданность может иметь пренеприятные последствия, потому что, когда свидетель сам хочет что-то рассказать, это чаще всего означает, что он собирается врать.

Мишка представила себе французского сыщика таким, каким изображали его рисунки в старом, еще советском издании «Стальных колец», – в черном плаще и клетчатых шароварах, делающих его похожим на Остапа Бендера, перебравшегося-таки из Ялты в Монте-Карло. На некоторых рисунках Рамина изображался в чалме, но, хотя в книгах довольно часто упоминалось его арабское происхождение, этот головной убор никогда не указывался, из чего Мишка делала разнообразные нелестные выводы о знакомстве художника с текстом. Нигилистически настроенный Рамина никогда не стал бы носить такой яркий признак этнической принадлежности. Ему вообще было свойственно проводить большую часть времени в шелковых халатах, которые напоминали скорее о дальнем, шелковом Востоке.

Образ Рамины всегда поддерживал Мишку в трудные минуты.

«В конце реки всегда будет море, – как бы говорил сыщик. – И то, что сейчас тебя несет, без разбору кидая о камни, не значит, что так будет всегда».

«Как скажешь», – подумала Мишка. Эту же мысль можно было сказать и иначе: основные свойства любого страдания – это его иллюзорная конечность и беспросветная цикличность. Однажды река закончится и начнется море, которое, впрочем, при взгляде из космоса окажется такой же рекой.

«О некоторых берегах лучше и не знать», – сказал бы Рамина. Мишка увидела его всходящим по лесенке к мостику белой яхты, которая упиралась кормой в этот самый невидимый берег. По пряному запаху и горячему, но не яркому солнцу можно было предположить, что яхта пришвартовалась в турецком порту.

«Не знать о берегах и не видеть берегов – это не одно и то же», – сказала Мишка.

«Почему?» – Рамина склонился над пожелтевшей картой Атлантического океана. Мишка хорошо знала, что географией и историей Эсфирь Аир интересовалась мало, поэтому образ не показался ей странным.

«Потому что сложно жить иллюзией, в которую не веришь», – сказала Мишка. Она остановилась перед входной дверью и зашарила в кармане в поисках ключа.

«Подумай, было ли так всегда? Иллюзиям свойственно меняться, а жизни – нет. Если раньше тебе казалось, что море совсем близко, может быть, так и есть», – сказал Рамина.

«Ты запутался. И люди тоже меняются», – сказала Мишка.

Глава третья

Они молились всю ночь. Молились и репетировали показания. Потом Вершик лег спать, а Соня прошла на кухню и встала на колени перед маленькой иконкой, которая висела у окна, чтобы проговорить тайную молитву, над которой думала целый день:

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Прости блуд и призри рабу Свою, прельщенную мирским и земным, исшедшую далее дозволенного. Сохрани в здравии моего брата Вершика, моего духовника Адриана, друга моего Ивана. Прости ему его грешения. На Твое превеликое милосердие уповаю. Пусти меня в мир, позволь не служить больше в Двоице. Даруй сладость воздержания и мирской жизни. Дай мне терпения, позволь помочь брату моему сохранить нашу миссию в тайне, а после отпусти меня, и я всю жизнь буду служить Тебе, только сама. Я от Твоего пути не отступаю и от власти Твоей не отрекаюсь и не отрекусь, но сил больше нет, нет больше терпения. Я наставлю Ивана, верну его в Веру. И других наставлю – только сама, Господи, Бог мой. И прости мне мою молитву. В Твоей власти тело и душа мои. Как Ты повелишь, так я и поступлю.

Мишка проснулась от того, что телефон, на ночь поставленный на зарядку, упал на пол. Видимо, в темноте она положила его слишком близко к краю тумбочки.

«Смотри», – написал АС-2. Он прислал Мишке ссылку на новостную ленту ПиС. Видимо, вибрация от этих сообщений и столкнула телефон с тумбочки.

ПиС опубликовал ссылку на твит американского агрегатора SMT: «Sofia Basquiat confirmed as lead in the new adaptation of the critically acclaimed Esther Ayr novels about suave detective Rameena Bramm»[1].

«Видишь, Рамина, людям свойственно меняться», – подумала Мишка, разглядывая фотографию французской актрисы. София Баскиа, о которой Мишка никогда раньше не слышала, отлично подходила на роль сыщицы. Интересно было только, постригут ли ей волосы короче или оставят до плеч.

АС-2 заметил, что она прочитала его сообщение, и написал: «Ну что? Тебе как?»

Сначала Мишка решила не отвечать, потому что начинать утро со споров об изменении пола любимого персонажа не хотелось, но потом ей пришло в голову, что АС-2 хочет сказать о чем-то еще, но не знает, как начать разговор. Она уже настроилась на то, что ведет он себя странно, и поэтому решила заранее простить его возможные высказывания на тему голливудской погони за равенством полов.

«Мне нравится», – написала она.

«Мне, наверное, тоже», – ответил АС-2, подтверждая Мишкино предположение. Представить себе, что Арту может понравиться что-то, даже столь отдаленно связанное с феминизмом, было сложно.

«Встретимся сегодня?» – спросила Мишка. Все-таки она только проснулась и была не готова участвовать в долгих разговорах вокруг да около.

«Давай. Ты во сколько встречаешься с Соней?» – спросил АС-2. Мишка не удивилась тому, что он уже знает, что они договорились о встрече. У Арта все всегда было схвачено.

Сверившись с перепиской с Соней, Мишка написала: «В десять».

«На Китай-городе? Давай я подъеду к Дамбо к девяти тридцати, и мы быстро переговорим», – написал АС-2. Мишка посмотрела на время: восемь пятнадцать. Ей нужно было десять минут на то, чтобы встать, еще десять минут на душ и пятнадцать на завтрак.

«Хорошо», – написала она, официально переводя АС-2 в разряд свидетелей. Нельзя отказывать человеку, если он так стремится с тобой встретиться. АС-2 прислал смайлик – солнечные очки. Мишка не ответила, а вместо этого принялась за нелегкое дело пробуждения. Она включила в телефоне выпуск новостей, вышедший по московскому времени поздно ночью. Улыбчивый ведущий за несколько минут окончательно разбудил Мишку, и к сегменту о Софии Баскиа она уже встала, и, подобрав с тумбочки телефон, пошла чистить зубы. Пятнадцать минут спустя она сидела за кухонным столом и резала докторскую колбасу бабушкиным ножом.

В квартире вообще все было бабушкино. Мишка заметила это только после того, как Екатерина Наумовна переехала в онкологический центр. На стене тикали бабушкины часы – раньше их нужно было заводить ключом, но в середине двухтысячных Екатерина Наумовна отдала часы мастеру, другу дяди Саши, который заменил заводной механизм на электронный. Бабушкин холодильник чуть кренился рядом с бабушкиным книжным шкафом. Ветер трепал бабушкины занавески. Мишка приподнялась с бабушкиного стула и взяла с бабушкиного стола бабушкину солонку. Соль в ней была новая, купленная Мишкой уже после отъезда Екатерины Наумовны.

Соли Мишка насыпала слишком много, и колбасу пришлось отмывать – Мишка включила в раковине горячую воду и вдруг горько заплакала. В эту секунду она точно знала, что бабушка больше никогда не зайдет на эту кухню.

Умываясь и приводя себя в порядок, Мишка думала о том, что ежедневные поездки к бабушке заменили ей походы в церковь, а это было вредно для внутреннего равновесия. Поправила крестик на запястье, произнесла быструю и простую молитву:

Дай, Господи, сегодня легкости. Я заслужила.

Утро сразу стало светлее, и из дома Мишка вышла в приподнятом настроении. Чтобы не отвлекаться на мир вокруг, включила в наушниках «Revival» Эминема. В музыке Мишка не разбиралась совсем и слушала рэп для того, чтобы лучше разбирать английский язык. К тому же громкая музыка укрепляла боевой настрой – Мишка даже чуть-чуть подвигала руками, будто пытаясь попасть по невидимым барабанам. Потом представила себе, как это выглядит со стороны, и спрятала руки в карманы жилетки. Не потому что стеснялась – бабушка всегда учила Мишку, что стесняться нужно только Бога, – а потому что не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Дядя Сережа уже давно говорил ей, что она недостаточно заботится о собственной безопасности и любой преступник при желании сможет выследить ее дом и квартиру.

С АС-2 Мишка собиралась встретиться возле церкви на Покровке, которую в чате обозначала как «Дамбо», из-за яркой, но не очень ясной ассоциации с розовыми слониками из старого мультфильма. Именно здесь она обычно назначала свидания друзьям и коллегам.

Арт почти не изменился с их последней встречи – только волосы покрасил. Вместо коричневых кудрей по его вытянутой голове теперь скатывались на сторону белые пряди. Его длинная фигура, согнутая буквой «Г», как бы вырастала из церковной стены и больше всего напоминала вывернутый готический контрфорс, случайно затесавшийся в московскую параславянскую реальность. Арт и в манерах напоминал иностранца: все время улыбался и пытался похлопать собеседника по плечу.

Мишка с неудовольствием отметила, что Арт не один. Рядом с ним стояла миниатюрная девушка в черном, коротком даже по летним стандартам платьице. Она курила что-то тонкое и косилась в сторону. Если бы не возраст девушки, которая вряд ли могла быть младше Мишки, они бы напоминали отца и дочь, потому что Арт явно говорил что-то наставительное. Он не смотрел на свою собеседницу и даже не поворачивал к ней головы. Девушка несколько раз кивнула, потом покачала головой.

– Арт? – окликнула художника Мишка.

– Мишка! – Арт оторвался от стены и направился к ней. Его спутница так и осталась стоять, не поднимая головы.

«Это кто?» – хотела спросить Мишка, но Арт ее опередил.

– Это Котя, подруга Кати, – сказал он, кивая на девушку.

– Удобно, – пробормотала Мишка.

– Она случайно тут проходила, и я ее заметил, – сказал Арт.

Мишка покосилась на художника и сжала губы, чтобы он не думал, что она хотя бы на секунду ему поверила. Арт всегда отличался большой наглостью, но Мишке не всегда было понятно, для кого он так выделывается.

– Привет, – Мишка протянула девушке руку. Та ничего не ответила и испуганно посмотрела на Арта.

– Котя, скажи «привет», – попросил Арт.

– Привет, – сказала Котя и тут уже посмотрела на Мишку. – И я не Котя, я Даша.

– Котя-Котя, – задумчиво сказал Арт и вдруг резко добавил: – А я пойду, приятно было повидаться.

– Куда? – спросила Мишка.

Арт качнулся в сторону светофора, но, видимо, заметив, что красный отсчет только начался, решил, что может еще на секунду задержаться.

– Мне нужно на встречу с коллегами по цеху.

– А кто собирался со мной поговорить? – спросила Мишка.

– Котя. А я пойду. – Арт снова качнулся, но уже не стал останавливаться и так и пошел к переходу, меряя плитку журавлиными ногами.

– Эй, – позвала Мишка, но Арт только ускорил шаг. Гнаться за ним у Мишки не было никакого желания, тем более что Котя-Даша вдруг быстро заговорила:

– Я ее не убивала, честное слово. Я ее даже не видела в этот день…

– Что, простите? – переспросила Мишка. Бабушка Екатерина всегда начинала говорить медленно и подчеркнуто вежливо, когда жизнь внезапно подкидывала ей подвыпившего полицейского или взбунтовавшегося сына. Это, как и многие другие бабушкины свойства, Мишка впитала с раннего детства.

– Вы ей скажите, что я этого не делала. Я к Кате очень хорошо относилась, даже когда она не в себе была, всегда-всегда, – быстро говорила девушка, будто соревнуясь с невидимым хронометром.

– Даша, послушайте меня внимательно, пожалуйста, – сказала Мишка. Она встала рядом с девушкой и попыталась повторить позу Арта. Говорить нужно было в сторону, так, чтобы девушке пришлось приблизиться к Мишке. – Я сейчас буду говорить что-то очень важное, хорошо? Хорошо. Слушай меня внимательно. – Мишка почувствовала движение, но не стала поворачиваться. Со свидетелем нужно говорить в привычной для него манере. – Мне нужно, чтобы ты – ты – мне все подробно рассказала, не бойся. – Мишка постаралась сделать очень серьезное выражение лица. – Все – все это очень важно, Даша, понимаешь?

Даша не ответила. Мишка повернулась и никого не увидела – свидетельница сбежала.

Вершик стоял у колонны и внимательно разглядывал Соню, которая, кажется, вообще не спала ночью. Он знал, что после того как он пошел спать, она еще молилась на кухне, но подслушивать за тайной молитвой было нехорошо, к тому же он знал, что она все потом расскажет на вечерней исповеди. Точно так же, как она рассказала ему, что списалась с детективкой.

Приходилось признать, что к встрече сестра готова. Она стояла всего в нескольких метрах от Вершика, рядом с памятником Ногину, и выглядела очень хорошо: популярная студентка, красавица. Даже улыбнулась какому-то парню. Если бы Вершик был не в мирском, он бы перекрестился, но в земной жизни у него совершенно не было таких привычек. Он будто превращался в другого человека, который не замечал церквей и иногда провожал взглядом развратно одетых москвичек.

С Соней Вершик поехал не потому, что не доверял ей, а потому, что хотел немного рассмотреть эту Мириам. Его контакты нарыли про нее что-то очень мутное – вроде обычная школьница, а вроде и нет. Странная девочка.

День определенно не задался, и Мишка направилась к метро в твердой уверенности, что Софья на встречу не явится. Бывает так, что все идет наперекосяк – это река жизни делает очередной поворот. Рамина бы сказал, что за поворотом всегда может оказаться море, но Мишка ему не особенно верила.

Тем не менее, пройдя через турникеты и спустившись по эскалатору, она встала на оговоренном месте и начала рассматривать людей. Особенно ее внимание привлек высокий парень в черной водолазке и черных же брюках. Он шатался без дела у самого эскалатора и периодически поглядывал на телефон. Для этого ему приходилось встряхивать рукой, чтобы высвободить ее из длинного рукава. Мишку привлекла не одежда незнакомца, а его удивительная худоба. Больше всего парень напоминал богомола, который зачем-то зашел на битниковскую распродажу. Волосы у него были коротко острижены, и на шее виднелась татуировка, которую Мишка не успела рассмотреть, потому что ее окликнули.

– Мириам? – спросила девушка, которую Мишка про себя тут же окрестила Осой, потому что на ней была длинная полосатая желто-черная футболка.

Мишка перевела взгляд на лицо Осы и чуть не вздрогнула. На нее смотрели немигающие васильковые глаза. Оса сверлила Мишку всего мгновение, а потом ее лицо расплылось в улыбке. Стали видны ровные белые зубы.

– Мириам, – повторила девушка.

– Мишка, – сказала Мишка, протягивая Осе руку. Та, как и Вероника днем раньше, не запнулась, сжала левую Мишкину руку своей правой.

– Софья, – сказала Оса. Ее пальцы дернулись вперед и коснулись Мишкиного запястья.

– Расскажите, почему мы встретились, – попросила Мишка. Она решила отложить вопросы про Арта и Котю на потом.

– Конечно, – сказала Оса. – Только давайте пройдемся. Не люблю стоять на месте.

Они поднялись по эскалатору и несколько подземных переходов спустя оказались напротив сдвоенных трамвайных путей. Все это время Оса молчала, пристально разглядывая собственные пальцы. Наконец, она махнула рукой и сказала:

– Арт говорил с вами про деньги?

– Нет, – сказала Мишка. – Он ни о чем со мной не говорил.

– Я не знаю, сколько стоят ваши услуги, – сказала Оса. – Но я и мои друзья можем, наверное, собрать довольно много денег, вам нужно только назвать сумму.

– Я обычно работаю бесплатно. Моим клиентам свойственно впоследствии помогать мне в расследованиях, – сказала Мишка.

– Арт упоминал об этом, своего рода «обещание дружбы», хорошо, – Оса пожала плечами. – Обещаю вам свою дружбу.

– Спасибо, но мы еще не начали работать вместе. Сначала вам нужно рассказать мне, что у вас случилось, – сказала Мишка.

– Хорошо. – Оса улыбнулась. – Двадцать пятого числа я была на симпозиуме в университете. Там было много людей, они могут это подтвердить. Около двух часов дня, как раз когда я была на занятиях, моя подруга – Катя – упала под поезд на станции метро «Кропоткинская». Я узнала об этом, только когда пришла домой, мне написал Арт – он всегда обо всем узнаёт первым. Он же спросил меня про фотографию в инстаграме. А я даже не знала, о чем он. Полезла в телефон и увидела фотографию, которую я вам посылала. Сперва я подумала, что кто-то взломал мой аккаунт, но потом открыла галерею и нашла там необрезанный кадр, могу его вам показать. – Оса вынула из кармана шорт телефон, вбила шестизначный пароль и показала Мишке фотографию.

Мишка увидела тот же самый кадр, только теперь он был не квадратным, а прямоугольным, так что над головой девушки виднелись крыша вагона метро и потолок станции. Это и вправду делало версию о взломе аккаунта маловероятной, ведь тогда преступнику пришлось бы еще и взломать телефон Осы, чтобы скинуть туда фотографию. Проще, конечно, было бы просто его украсть.

– Расскажите про фотографию, – попросила Мишка, при этом мягко забирая телефон у Осы. Та послушно разжала пальцы.

– Станцию я не знаю, наверное, что-то на красной ветке. И фотографа тоже не знаю, – сказала Оса. Она улыбалась, но недолго, словно отвлекаясь на какой-то приятный звук.

– А браслет такой вы когда-нибудь видели? – спросила Мишка, внимательно вглядываясь в лицо Осы.

– Нет, – покачала она головой.

– Хорошо, тогда расскажите, кто мог украсть ваш телефон, – попросила Мишка.

– Котя. Она ночевала у меня и утром ушла позже.

– А кто-то еще у вас ночевал?

– Только мой парень Ваня, – сказала Оса и тут же добавила: – Вспомнила, утром еще зашел Арт.

– Расскажите про Ваню, – попросила Мишка.

– Его все называют Рим, потому что у него фамилия дурацкая – Римский. Ваня Римский, это же смешно, – рассмеялась Оса. Уже через секунду ее лицо сделалось серьезным. – Он вне подозрений. Как и Арт.

– Почему?

– Арт не рискнул бы, – сказала Оса, и Мишке показалось, что девушка разговаривает сама с собой.

– Почему не рискнул бы? – спросила Мишка.

Оса словно задумалась.

– Арт не такой, – сказала она наконец. – Не в его это характере.

– А Ваня? – спросила Мишка. Оса остановилась, внимательно осмотрела Мишку с головы до ног. В ней как будто что-то переломилось.

– Он совсем не знал Катю. Не знаю даже, слышал ли о ней. Катя никогда не бывала у меня дома, и мы не особо общались, – сказала Оса.

– А Котя?

– Котя хорошая. Была. Теперь я уже не знаю. – Оса нахмурилась. В этот момент она больше всего походила на китайскую фарфоровую куклу: ее лицо застыло, голова чуть склонилась набок. Мишка поняла, что попала в очень странную ситуацию. Обыкновенно встречи со свидетелями проходили иначе – Мишка выступала в роли мыслителя, который может замереть в любой момент, чтобы проконсультироваться с астральным облаком и выдать собеседнику крупицу мудрости. Именно так вел себя Рамина Брамм со своими клиентами.

Сейчас же все было наоборот – и Мишка с нетерпением ждала того, что свидетельница подарит ей еще один осторожно отмеренный факт. Такое отношение Мишку не устраивало. Оса явно отвела ей роль наемного консультанта, который должен сделать дело и раствориться в закат.

– Я не думаю, что это мог быть кто-то, кроме Коти. Я хочу, чтобы вы ее проверили, – сказала Оса, подтверждая Мишкины опасения.

– Мне кажется, Арт неточно описал вам то, чем я занимаюсь, – сказала Мишка.

– А чем вы занимаетесь? Я вам заплачу, – сказала Оса. – Или вам не нужны деньги? Чего бы вам хотелось?

Мишка проглотила возмущение и попыталась придумать достойный ответ, но Оса вдруг остановилась. У нее в руке внезапно оказался целлофановый пакетик с двумя белыми таблетками.

– Таблы? – спросила она. – Порошки? Может быть, вы рыбалкой интересуетесь? Могу тротил достать…

Оса прищурилась.

– Деньги подойдут, – сказала Мишка. – Про остальное я подумаю. И уж точно не с рук. – Она качнула головой, показывая Осе, что пакетик можно убрать.

Вид наркотиков вызвал у Мишки смешанные чувства, в первую очередь потому, что они всегда напоминали ей о том, как сложна полицейская реальность в России. С одной стороны были преступники – убийцы, насильники, наркодилеры. С другой – коррумпированные, дикие полицейские. В самом начале своей карьеры Мишка вообще не бралась за дела, в которых могло потребоваться вмешательство полиции, – она занималась мелкими кражами, предательствами и недопониманиями. Иногда она помогала дяде Сереже, к которому относилась с большим уважением, если дело, которым он занимался, было из ряда вон выходящим. Убийцу нужно было остановить вне зависимости от того, как с ним будут обращаться полицейские, и даже тогда Мишка долго думала, прежде чем передать все имевшиеся у нее на руках улики полиции. Тем более было сложно принимать такие решения во время расследований, связанных с наркотиками.

– Вот и ладненько, – сказала Оса. Она в очередной раз улыбнулась, но улыбка уже перестала казаться Мишке теплой. Это была скорее гримаса механической маски.

– Мне нужны будут контакты Вани и Коти, – сказала Мишка.

– Я скину в «Лабиринте», – сказала Оса. – И, если вспомню что-то еще, тоже напишу.

– Отлично, – сказала Мишка. – А теперь расскажите, пожалуйста, про Катю. Привычки, отношения, все-все-все.

– Катя была очень хорошая девочка. Ее ко мне привела Котя, они сдружились на каких-то курсах. Катя из очень богатой семьи, собиралась уехать учиться в Англию, но что-то там у нее случилось и поэтому она осталась в Москве. Я сначала ею совсем не заинтересовалась – не мой круг, – сказала Оса.

– Почему не ваш?

– Потому что она очень русская была. – Оса скривилась. – Даже на храмы крестилась, хотя это, наверное, в шутку было. Но очень любила Толстого, ходила в Третьяковку, работала какое-то время в музее ТК экскурсоводом, в общем, непонятно, зачем ей я или даже Котя.

– А потом это поменялось? – спросила Мишка.

– Она появилась в тусовке полтора года назад – и тогда я сказала Коте, что не хочу ее видеть. А в прошлом году мы пересеклись на фестивале в парке Горького и с тех пор общались, хотя и не на постоянной основе. Катя сильно переменилась. Кажется, у нее умер отец, и в семье воцарилась либеральная демократия. С ней стало возможно нормально разговаривать, – сказала Оса.

– Она принимала наркотики? – спросила Мишка.

– Нет, только траву иногда курила, и то редко, – покачала головой Оса. – А что?

– Ничего. – Мишка улыбнулась. – Стандартный вопрос.

– Я бы знала, если бы она что-то принимала, – сказала Оса.

– А вы не знаете, проводилось ли вскрытие? – спросила Мишка.

– Думаю, нет. Катю кремировали сегодня рано утром.

– Жаль, – сказала Мишка. Было очевидно, что про кремацию свидетельница врет, потому что людей не кремируют на следующий день после смерти.

– Не то слово, – сказала Оса.

– Расскажите про Катины отношения с Дашей и Артом, – попросила Мишка.

– Катя и Котя очень разные. Котю вы видели, она этакая кукла-школьница. А Катя была скорее как белогвардейская принцесса, – сказала Оса. Ее сравнения смущали Мишку все больше и больше. – Я странно говорю, да? – спросила Оса, и Мишка поняла, что свидетельница наблюдает за ней с не меньшим интересом.

– Просто интересно, почему так, – сказала Мишка.

– У меня интересное детство, – сказала Оса. – Я как-нибудь потом расскажу, хорошо?

– Давайте вернемся к Кате и Коте.

– Конечно, – сказала Оса. Ее улыбка из насмешливой стала понимающей. – Они сдружились, потому что были такие разные. Их всю жизнь все считали, ну, дурами или чертиками, в смысле странными. А рядом они смотрелись даже гармонично – Котя в черном, Катя в белом.

– Понятно. А что с Артом? Откуда он их знает? – спросила Мишка.

– Через меня. Влюбился в Катю при первой встрече. Она его отшила, наверное, хотя точно я не знаю. Там все за туманом войны, потому что про свою личную жизнь Катя никогда не распространялась, – сказала Оса.

– Расскажите, пожалуйста, про Ваню, – попросила Мишка.

– Рим, – усмехнулась Оса, – это за дело, конечно. Не только из-за фамилии, а потому что он похож на римского сенатора. Я с ним познакомилась на вечеринке в тогах у него дома.

– Вечеринка в тогах? – переспросила Мишка.

– Это им американец один рассказал, что они так в Гарварде делают. Одеваются в тоги и пьют разбавленное вино, – сказала Оса. – Их еще называют «белые вечеринки», только в Америке так больше нельзя говорить, потому что афроамериканцы обижаются.

– Понятно, – кивнула Мишка.

– Он хороший, хотя и выпендривается много. Можешь с ним встретиться, поговорить. Я не заревную.

– Обязательно.

– Что-то еще? – Оса достала телефон и, демонстративно посмотрев на время, покачала головой.

– Я напишу, если мне еще что-то будет нужно, – сказала Мишка. – И узнайте у Вани, не заходил ли кто-то к вам в гости, пока вас не было дома, хорошо?

– Хорошо, но вряд ли, – сказала Оса. – Он обычно спит весь день, особенно после такого вечера, как в эту пятницу.

– А что вы делали?

– Ничего необычного. – Оса пожала плечами. – Просто он выпил много.

– Я обязательно его об этом расспрошу, – сказала Мишка.

– Конечно… – Оса запнулась. – Только не обижай его, пожалуйста.

Мишка кивнула и протянула Осе ладонь.

– До свидания.

– До встречи, – сказала Оса. Она быстро глянула на экран телефона и направилась к Чистым прудам. Мишка несколько секунд смотрела ей вслед, а потом повернулась и пошла домой.

Вершик шел за Мишкой, стараясь двигаться так, чтобы между ними всегда оказывалась пара-тройка прохожих. Ему не очень понравилось то, как вела себя Соня. Он не слышал самого разговора, но видел, что сестра нервничает и дергается, будто ее обливают кипятком. Детективка Вершику была скорее приятна – маленькая такая, с крестиком на запястье. Вроде бы из мира и подросток, а, видимо, думает о Боге. Хотя, возможно, это была какая-то новая мода, которую он не успел отследить. Нехорошо, конечно, если так, потому что ему полагалось всегда быть в курсе всего нового, происходящего в подростковом мире.

Часам к трем Мишка собиралась заехать к бабушке, но до этого нужно было договориться о встречах с остальными свидетелями и принять душ. На улице было жарко, к тому же после разговора с Осой у Мишки осталось неприятное чувство, как будто она шла несколько часов по лесу и вдруг провалилась по пояс в черную болотную слизь.

Дома Мишка помылась и даже почистила зубы. Неприятные ощущения прошли не до конца. Погуглила про смерть девушки, попавшей под поезд: о несчастном случае написали сразу несколько изданий, но ничего интересного из заметок почерпнуть не удалось. Тогда Мишка написала Арту: «Завтра в десять там же, и только посмей не прийти». Арт был как-то во всем этом повязан и наверняка покупал у Софьи наркотики.

«Хорошо», – ответил Арт почти мгновенно, подтверждая Мишкины опасения.

«И никаких фокусов. Никакой Коти», – написала Мишка.

«Хорошо», – повторил Арт.

Мишка поставила на плиту кастрюлю и достала из морозилки пакет пельменей. Телефон завибрировал – Оса прислала контакты Вани и Коти.

Ване Мишка написала сразу: «Здравствуйте, ваш телефон мне дала Софья, она сказала, что вы согласитесь со мной встретиться и рассказать про вашу общую подругу Катю. Возможно ли встретиться с вами завтра?»

Про Котю еще нужно было подумать. Мишка восстановила в голове разговор возле Дамбо-церкви. Девушка была напугана, причем по понятной причине: ее близкие друзья уже признали ее подозреваемой в убийстве и привели на заклание к частной детективке. Возможно, Мишке не нужно было обижаться на Осу и чувствовать себя приглашенной эксперткой, недорогим ревизором. Скорее она выполняла роль шамана, к которому привели провинившегося жителя деревни. Без приговора богов его нельзя было разорвать на куски.

Тем не менее с Котей необходимо было поговорить. Хотя бы потому, что она вполне могла оказаться настоящей убийцей. Вот только сперва Мишке нужно было проанализировать все, что сказала Оса.

Во-первых, в нескольких местах Мишка ей попросту не верила. Про Катю и наркотики, например.

Мишка не смогла понять, насколько свидетельница умна: с одной стороны, в ней чувствовались образование и воспитание, а с другой – она была какой-то будто бы не совсем приспособленной к миру. Для расстройства аутистического спектра Оса разговаривала слишком оживленно и хитро, поэтому Мишка скорее склонялась к тому, что свидетельница просто нервничала.

Еще Мишку очень расстраивал Арт. Он втянул ее в дело, повязанное на наркотиках. Во время совместной работы над делом похищенных картин Мишка несколько раз высказывала свое мнение по поводу распространенного среди художников кокаина и людей, которые его продают. И вот теперь предстояло работать с этой Осой, которая торгует с рук и совсем этого не стесняется.

«Вы Мишка?» – ответил вопросом Ваня. Вот уж действительно – римский сенатор. Не перешел сразу на «ты», как Оса, а честно поддерживает тон собеседника.

«Да», – ответила Мишка.

«Давайте встретимся завтра, когда вам удобно. Отвечу на любые вопросы», – написал Ваня.

«Давайте возле книжного на Лубянке. И приходите один, пожалуйста. Можно я задам вам один вопрос сейчас?» – написала Мишка. Ей хотелось побыстрее с ним разобраться, потому что в ее представлении человек, который встречался с Осой, не мог быть особенно приятным.

«Конечно, спрашивайте», – ответил Ваня.

«Скажите, пожалуйста, кто был в квартире Софьи вечером позавчера и утром-днем вчера. Это очень поможет мне с расследованием. На остальные вопросы вы сможете ответить завтра в одиннадцать», – попросила Мишка.

«Хорошо, дайте подумать только», – ответил Ваня, проявляя удивительную сговорчивость.

Соня чуть не заплакала, когда Мишка наконец скрылась из виду. Во время общения с детективкой все то, что они разучивали с Вершиком ночью, будто вылетело из головы. Особенно глупо вышло про кремацию. Соня должна была сказать, что вскрытие уже было и ничего не показало, а кремация назначена на четверг, но вместо этого зачем-то сказала, что она уже состоялась. Все потому, что она испугалась помолиться перед встречей. Испугалась, потому что неподалеку стоял Вершик, и Соня подумала, что он заметит ее молитву и решит, что она не справляется.

Соня хотела как лучше. Она уже все поняла, даже сама придумала, что можно подсунуть детективке Котю, неумную простушку, которая наверняка повела бы себя подозрительно при допросе. Вершик эту идею одобрил, только добавил, что нужно как-то заманить в показания Артема, потому что тот был единственным, кого детективка уже знала. Артем должен был подтвердить, что это он написал Соне про фотографию. Соня понимала, что история получится очень странная: как это она, придя домой и взяв телефон, не заметила, что у нее что-то новое выложено в инстаграме, – но тут нужно было надеяться на убедительность Артема. Главное же сейчас было – выиграть время.

Мишка уже доедала пельмени, когда Ваня наконец прислал список: «Вечером у Софьи была Нина Суворова, это моя подруга. Она ушла до полуночи. Еще там ночевали Котя, и Катя, и Вершик. Утром заходил Арт, но он быстро ушел. Днем я еще встречался с Ниной у себя дома».

Мишка перестала жевать и уставилась в телефон. Рассинхронизация у Осы и этого Сенатора была невероятная. Оса назвала только два из пяти упомянутых Сенатором имен, и Мишка стала склоняться к ее полной невиновности. Представить себе, что преступник станет так подставляться, было сложно.

Нужно было выяснить, какие причины у нее были для того, чтобы скрывать всех этих людей. Про Катю все было ясно – все-таки девушка умерла в день после ночевки. Наверное, Оса испугалась, что на нее и ее гостей падет подозрение. Вот только непонятно, почему она тогда позволила Мишке выйти на связь со своим парнем, не предупредив его о своих планах. И про Нину и какого-то Вершика было совершенно неясно.

Мишка перечитала сообщение. Про Нину Оса могла не упомянуть, потому что та рано ушла. А на следующий день Оса была на занятиях, могла не знать о Нинином приходе. Тогда удивительно, что Сенатор решил сказать об этой встрече частному детективу. Ведь если это тайное свидание, он должен опасаться, что оно вскроется.

Было еще одно объяснение показаниям Осы. Возможно, она была так уверена в виновности Коти, что не посчитала нужным втаскивать друзей в расследование. Тем не менее все равно было странно, что она не проинструктировала Сенатора на тему конспирации. Или проинструктировала, но он решил не следовать ее указаниям. Рамина Брамм называл такие ситуации «парадоксами семьи»: иногда повязанные личными отношениями свидетели начинали действовать словно единый ум. Оса могла хотеть рассказать Мишке про своих гостей, но опасалась сделать это сама и направила ее к Сенатору. Возможно, в ее показаниях крылось подсознательное желание быть уличенной во вранье.

Мишка покачала головой и отложила телефон – схема получалась слишком сложной, а бабушка всегда говорила, что люди движутся туда, где легче.

Рамина Брамм выражался иначе. «Люди, – говорил сыщик, – бегают по огромной паутине, которая натянута между несколькими вершинами – церковными шпилями, противотанковыми ежами, литературными монументами, сталактитами семейных отношений и столбами электропередач. Под паутиной колышется черная пустота, которой люди боятся, хотя приближение к ней и есть жизнь. Из-за страха пустоты люди выбирают отрезки нитей, расположенные поблизости от центров натяжения – они уходят в религию, посвящают себя войне, миру, семье или литературе. Из-за этого все межчеловеческие отношения обычно имеют вектор. Чем дальше от центра натяжения, тем ближе к пустоте. Одни стремятся вверх, к спокойствию, другие – вниз, к хаосу. Привлекательность хаоса состоит в том, что человек оказывается на пересечении разных нитей, на равном расстоянии от нескольких центров натяжения». Это означало, что люди не всегда выбирают то, где «легче», скорее то, где «проще,» или то, где «сложнее», в зависимости от собственного вектора. Оса тянулась к хаосу – ей хотелось раскрыть преступление, при этом не теряя собственной идентичности и безопасности, а также продолжая оставаться центром натяжения для своих друзей.

Люди бегают по паутине, а выбрав нить или узел, человек начинает плести свой собственный дом. Мишка знала, что вырабатывает тот же материал, что и Оса, – только Мишкина паутина в первую очередь выражалась через «Лабиринт». Сенатор больше походил на человека, который стремится к спокойствию, к умиротворению, – а значит, ему незачем было врать и скрываться. Его дом был построен задолго до его рождения вокруг одной из великих точек натяжения – вот только Мишка пока не знала, какой именно.

Телефон завибрировал сообщением в «Лабиринте»: «Здравствуйте, Мишка. Меня зовут Нина, я подруга Вани, с которым вы недавно разговаривали. Он написал мне, что вы можете интересоваться встречей со мной по поводу гибели нашей подруги Кати. Если хотите, мы можем встретиться с вами завтра, и я отвечу на любые вопросы».

Мишка покачала головой – свидетели будто сговорились и сами вешались на шею. Мишка назначила Нине встречу и стала ждать. Нужно было еще связаться с Котей и неизвестным Вершиком, но Мишка решила не писать им совсем, а дождаться личных приглашений.

И точно, полчаса спустя все в том же «Лабиринте» Мишке написал некий u_versch: «Привет, я от Рима и Софьи, давай встретимся завтра».

Кроме сообщения, u_versch прислал стикер – улыбающуюся антропоморфную терку с куском моркови в руке, усыпанную оранжевой крошкой. Мишка могла только предположить, что это означает «перетрем». u_versch написал на хорошо знакомом Мишке языке, который шел вразрез с утонченностью Сенатора и колкостью Осы. Мишка не стала отвечать, а подождала еще несколько минут и получила в награду сообщение от Коти: «Привет, Мишка, это Даша. Прости, пожалуйста, что сбежала сегодня, я просто разнервничалась. Давай встретимся, завтра например, и я обещаю себя хорошо вести».

Мишка ответила обоим, прикидывая свое расписание на завтра. Получалось неплохо: встреча в десять с Артом, в одиннадцать – с Сенатором, в двенадцать – с Ниной, в час – с u_versch, в котором Мишка подозревала пресловутого Вершика, а в два – с Котей. Главное, что оставалось время съездить к бабушке. Мишка поставила в раковину тарелку из-под пельменей и пошла собираться. Пора было ехать на «Водный стадион».

Глава четвертая

Даша ненавидела свое дурацкое прозвище всей душой, но понимала, что в нем есть некий тайный смысл. У всех настоящих людей Веры были вторые имена.

Сначала Даша собиралась рассказать детективке все, поскольку знала, что сможет доказать, что никакого убийства не совершала, но в последний момент подумала, что Соня не стала бы обвинять ее в убийстве, не получив благословения у Вершика. А если Вершик решил окрестить Дашу убийцей, то сделать ничего было нельзя.

Задыхаясь от страха, Даша сбежала от детективки. Нужно было найти какое-нибудь место и спрятаться, переждать всю эту историю. Помолиться. И только надеяться на то, что Вершик о ней позаботится.

В больничном коридоре Мишка столкнулась с дядей Сережей. Он выглядел усталым, и Мишка только тут подумала, что, если с бабушкой что-то случится, именно дядя Сережа окажется во главе семьи. У дяди Саши было много своих проблем и двое детей, у дяди Миши тем более, а полагаться на маму или папу было бы смешно.

Мишке не приходило в голову, что клан Файнбергов может просто перестать существовать. Конечно, по количеству носителей фамилии в семье уже давно преобладали Фурманы. Но сила клана была не в количестве членов, а в том, кто создает стержень, точку натяжения. Последние тридцать лет вся семья выстраивалась вокруг бабушки.

Теперь дяде Сереже предстояло заново выстраивать эту паутину и надеяться, что остальные пауки не разбегутся.

– Мишка, привет. – Дядя протянул левую руку.

Мишка с удовольствием ее сжала и сказала:

– Здравствуйте.

Еще год назад она говорила всем взрослым в семье «ты», но с тех пор как бабушка заболела, Мишкины отношения с членами семьи стали серьезнее и взрослее.

– Я уже заходил, так что ты можешь идти, – сказал дядя. Бабушка не принимала у себя больше одного человека одновременно, потому что, зайдя вместе, гости скорее начинали плакать и меньше говорили по делу.

– Сейчас пойду, – сказала Мишка. – Только я хотела про расследование рассказать.

– Рассказывай, – сказал дядя. Его лицо осталось таким же усталым и грустным, но на лбу появилось несколько напряженных морщин.

Мишка вкратце изложила суть дела, не вдаваясь в подробности по поводу Софьиной торговли наркотиками – это была одна из немногих тем, на которые мнения у дяди и племянницы сильно расходились. Мишка пока не собиралась просить помощи или полицейской поддержки, поэтому не стала называть имена свидетелей. Катя стала «жертвой», u_versh превратился в Верещагина, а Арт получил кличку Гера. Он однажды упоминал, что немецкий городок Гера – это город-побратим русского Пскова. Память у Мишки была цепкая, особенно на всякие идиотские факты.

Котю Мишка оставила в покое и не стала переименовывать, раз уж ее друзья постарались. Оставалась Нина, которой Мишка, поразмыслив, присвоила имя Принцесса.

– То есть все свидетели сами хотят с тобой встретиться? – спросил дядя, делая упор на слово «сами». Поверить в это и вправду было сложно, но Мишка кивнула. – А что ты сама думаешь, сейчас? – спросил дядя. Мишка чуть не зажмурилась от удовольствия. Еще не так давно она не стала бы ничего ему рассказывать, опасаясь, что дядя Сережа заберет дело себе или запретит ей заниматься расследованиями, но во время прошлогодней истории со школьными учителями дядя Сережа помогал ей с такой осторожностью и уважением, что всякие опасения у Мишки пропали. Теперь она старалась рассказывать ему все, что происходило у нее на работе.

– Я, конечно, со всеми поговорю, но думаю, что мотив здесь направлен не против жертвы, если она правда была убита, а против Осы. Столкнуть человека под поезд очень просто, а вот выкрасть у современной девушки телефон на несколько часов довольно сложно, – сказала Мишка. Она уже давно заметила, что во время разговоров с дядей Сережей идеи приходят ей в голову гораздо быстрее, чем когда она пытается думать в одиночестве. – Я думаю, что жертва довольно случайная, то есть на ее месте мог бы быть любой из друзей Осы. Кто-то пытается послать ей или предупреждение, или угрозу.

– Я бы не стал сразу отметать жертву как случайность, – сказал дядя. – Но ты права, что формат – фотография – это самое главное. Ты прикинула рост фотографа?

Мишка запнулась. А ведь она столько времени разглядывала фотографию и совсем об этом не подумала.

– Нет, – сказала она наконец. – Но я прикину, обязательно.

– Вот и хорошо, – сказал дядя Сережа. – А в остальном как обычно. Осторожно. И помни, что ты хоть и маленькая, но и Мишка.

Мишка улыбнулась, кивнула и направилась к дверям бабушкиной палаты. Нужно было настроиться на больничный лад – Мишка заморгала, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы.

– Мишка, подожди, – позвал дядя Сережа, но, когда Мишка обернулась, он уже качал головой. – Неважно, обсудим в пятницу. Я приду обязательно.

– Хорошо, до свидания, – сказала Мишка.

Хлопок двери напомнил Мишке звук, с которым в фильме «Часы» арктический айсберг смыкался с кормой океанского лайнера.

– Привет, – сказала Мишка. Она моргнула и сфокусировалась на белой койке и бабушкином силуэте.

– Здравствуй, Мирочка, – сказала бабушка тихо. Мишка представила себе, как та протягивает к ней руки, подзывает к себе. Бабушка больше не напоминала кита – теперь ее лицо казалось Мишке прорубью, выбитой в ледяных простынках.

Мишка подошла к кровати, встала на колени возле изголовья.

– Все готово к пятнице? – спросила бабушка.

– Да, – сказала Мишка.

– Это хорошо, – сказала бабушка. – Врачи говорят, что я, возможно, смогу подняться и прийти.

– Это было бы очень хорошо, – сказала Мишка. – Ты уверена?

– Уверена. Я много думала и решила, что после возвращения домой больше не буду жить в твоей квартире, – сказала бабушка.

– А где ты будешь жить? – спросила Мишка.

– На даче, – сказала бабушка. – Твой дядя Саша обещал, что поможет мне с переездом.

– Но зачем? – спросила Мишка и тут же об этом пожалела. Конечно, на даче бабушке будет лучше.

– Там будет спокойно, и там и так собирается бóльшая часть семьи, – сказала бабушка. – К тому же, мне кажется, тебе самое время пожить без взрослых.

– Я могла бы снять квартиру или комнату, – сказала Мишка.

– Нет. Квартира остается тебе, и я хочу, чтобы в ней жила ты, – сказала бабушка. – К тому же я хочу, чтобы ты начала сдавать кому-нибудь одну из комнат. Начни поиск жильцов сегодня, хорошо?

Мишка не стала спрашивать, можно ли подождать до субботы, после семейной встречи. Если бабушка сказала «сегодня», значит, нужно начать сегодня. Чуть подумав, Мишка поняла причину такой спешки. В пятницу бабушка собиралась объявить на семейном собрании о том, что она больше не будет жить в московской квартире, а тогда ей сразу же заинтересуются все остальные члены семьи.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Я попробую найти кого-нибудь.

– Молодец, Мирочка, – сказала бабушка. – С тобой еще хочет поговорить Сережа. Он откладывает это, но в пятницу обязательно все тебе расскажет, так что будь готова.

– К чему? – спросила Мишка испуганно.

– Сережа расскажет, – сказала бабушка. – А теперь давай помолчим, мне нужно отдыхать.

Мишка взяла бабушку за руку и закрыла глаза. В детстве она молилась перед сном – не потому что ее кто-то заставлял, а потому что так делала бабушка.

Стоя на коленях у бабушкиной кровати, Мишка почувствовала, как возвращается в детство. Вот ей семь лет, у нее температура за сорок.

Весь день Мишка провела в кровати, мокрая от пота, обернутая в липкую простыню. У нее болела, раскалывалась голова, а перед глазами сверкали желтые кружки и спирали. Сил не было даже на то, чтобы переложить затекшую руку или откинуть с лица волосы.

Весь день бабушка провела рядом с Мишкой. Приносила ей чай с медом, читала вслух про девочку Сару, у которой сгорел домик, и гладила ее по голове, и держала за руку, когда Мишке становилось совсем плохо.

Мишка не могла вспомнить, вызывали ли ей врача. Кто-то, кажется, приходил, но, возможно, это был дядя Сережа. Какие-то лица плавали над кроватью, какие-то холодные ладони касались лба.

Лучше всего Мишка помнила ночь. Бабушка пошла спать в соседнюю комнату, а Мишка лежала на кровати и пыталась перестать болеть. На мгновение ей показалось, что голова больше не раскалывается, – Мишка резко встала с кровати и тут же упала на пол. Боль вернулась с прежней силой. Мишка лежала на полу, даже не пытаясь забраться обратно на кровать, и думала о том, что так она, наверное, и умрет.

Пол был прохладный и скользкий. Мишка почувствовала, как ее тело срывается куда-то вниз. В ушах засвистел ветер, в висках застучала кровь. Мишка дернулась, задела ногой угол кровати и заплакала то ли от страха, то ли от боли.

«Господи, почему мне так плохо? – подумала она. – Я не хочу болеть, я не хочу лежать на полу, который противный и холодный. Я хочу, чтобы бабушка проснулась, и пришла ко мне, и сидела со мной, и держала меня за руку. Я хочу, чтобы мне было хорошо и тепло и чтобы простынки больше ко мне не липли».

Мишка попыталась позвать бабушку, но у нее ничего не вышло. Для этого пришлось бы поднять голову, а сил совсем не осталось. Перед Мишкиным носом на паркете лежала пылинка, и несколько минут Мишка пыталась на ней сфокусироваться, то открывая, то закрывая глаза. Голова болела нестерпимо, словно кто-то плескался в глаза раскаленным свечным воском, и в конце концов Мишка заснула.

«Господи, дай мне сил или дай мне смерть, – снилась Мишке странная молитва. – Господи, дай мне смерть или дай мне Себя».

Во сне Мишка шла по дороге, держа за руку маленького мальчика. Далеко у них за спиной остался пыльный город, а впереди, в диких болотах, прятались вооруженные до зубов мавры.

«Господи, дай мне страдание или дай мне смерть», – повторил голос, и Мишка сильнее сжала руку мальчика. Он, кажется, только перестал плакать и теперь смотрел по сторонам удивленно и испуганно.

«Не плачь, – сказала Мишка. – Мы все правильно делаем».

«Я не хочу, – сказал мальчик. Мишка крепче сжала его руку и потянула мальчика за собой. – Я не хочу», – мальчик заплакал. Мишка остановилась, обняла его, погладила по голове.

«Я не хочу», – сказал мальчик.

«Мы не умрем, – сказала Мишка. – Мы не умрем, потому что скоро нас встретит дядя, дядя Сережа, наверное. Он отведет нас домой».

Мальчик хотел сказать что-то еще, но тут Мишка проснулась. Она лежала в кровати, завернутая в свежие простынки. Голова почти не болела. Лоб из раскаленного стал теплым.

– Иди, – сказала бабушка, прерывая Мишкино воспоминание.

– Пока, – сказала Мишка, поднимаясь и моргая.

– До пятницы, – сказала бабушка.

– До завтра, – сказала Мишка. – Я обязательно зайду.

Бабушка не ответила, но это было совершенно не важно. Мишка поцеловала ее в лоб и вышла из палаты.

– Что ты ей написал? – спросила Соня.

Ваня пожал плечами:

– Правду.

Соня выдохнула с облегчением. Ваня был хороший парень, несмотря на его расхождения с Верой. Она знала, что его удастся вернуть на правильный путь. Знала, потому что каждый день обещала это в молитвах.

В больничном коридоре Мишка снова столкнулась с Борисом Александровичем. Он стоял у стены и вздыхал, близоруко вглядываясь в экран телефона. Мишка постаралась закрыть дверь очень осторожно, но отец все равно ее заметил.

– Привет, Мишка, – сказал Борис Александрович. Он спрятал телефон в карман пиджака и протянул к Мишке руки.

Мишка качнула головой и направилась к выходу.

– Мишка! – позвал Борис Александрович. Она не стала оборачиваться и пошла быстрее.

Думать про отца не хотелось по двум причинам. Во-первых, Мишке не нравилось, что он так часто навещает бабушку. Во-вторых, мысли об отце навевали мысли о матери. Мишка не опасалась, что Борис Александрович может заинтересоваться ее воспитанием, но его появление могло спровоцировать Марию Георгиевну. Когда Мишке было десять лет, мама попыталась забрать ее у бабушки и увезти в кругосветное путешествие, в которое как раз собиралась отправиться ее арт-группа. В тот раз Екатерина Наумовна сумела отстоять Мишкино право на нормальную жизнь.

Теперь бабушка была тяжело больна, и Мишка опасалась, что мама может внезапно решить заняться своей «Мишенькой». Не то чтобы мама как-то ей интересовалась – они виделись очень редко, потому что нынешняя Мария Георгиевна почти никогда не выезжала с можайской дачи. Но даже маленький шанс возвращения блудной матери приводил Мишку в ужас.

«МИ-0, пустая коробка < ЧК-1+++^^», – написала Мишка в канал, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Это сообщение означало, что Мишка хочет сдать комнату человеку, за которого может поручиться кто-то из ее подписчиков.

Адриан уже подъезжал к Питеру, когда до него дозвонился Вершик, чтобы рассказать про происходящее в Москве.

Первым чувством, которое возникло у Адриана, была ярость, однако он быстро его подавил. Мальчику достались трудное испытание и глупая сестра, но он должен был справиться сам.

Адриан сидел один в двухместном купе и слушал Вершика, закинув ноги на пустую полку. Дверь он запер, потому что хотел поскорее сбросить мирское. В багаже у него был белый обительский халат, но в нем было бы слишком жарко, поэтому пока что он сидел в купе голый, подложив под себя поездное полотенце. Ему бы хотелось всю жизнь находиться в этом состоянии, и, возможно, поэтому-то он и решил вернуться в Обитель. Там можно было, при благословении отца, ходить нагим всегда. При благословении вообще можно было что угодно. А Адриан знал, что заслуживает благословения, потому что в Москве он трудился не покладая рук. Исполнять положения было трудно, иногда невыносимо трудно, но он справился, он прошел все испытания и теперь заслуживал отдыха.

– Сын. – Адриан позволял себе это обращение, только когда хотел поддержать Вершика. – Господь твой Бог испытывает тебя. Посылает к тебе нехороших людей. А ты возьми в руки меч и срази их. Бог с тобой.

Уже когда Мишка выходила из метро на «Китай-городе», ей написала ТИ-1: «Я только что познакомилась с девушкой из Питера, она сейчас ищет квартиру в Москве».

«У меня только одна комната», – сказала Мишка. Это была не совсем правда. Квартира на «Китай-городе» была четырехкомнатная, и после бабушкиного отъезда она смогла бы вместить и трех, и четырех человек, но Мишке не нравилась идея равномерного разделения жилого пространства. Ей сразу представлялась коммунальная квартира из фильма «Стиляги».

«Ей нужна одна комната, – написала ТИ-1. – И она хорошая».

«Я ее совсем не знаю», – ответила Мишка.

«Она хорошая, – снова написала ТИ-1. – Я думаю, ты не пожалеешь».

«Давай я с ней встречусь и посмотрим, хорошо?» – спросила Мишка.

«В субботу подойдет?» – спросила ТИ-1.

«Подойдет. Пусть приезжает на „Китай-город“, около двух, например. Встретимся на улице, возле Дамбо», – написала Мишка.

«Хорошо, спасибо», – написала ТИ-1.

Глава пятая

Вершик смотрел на спящую Соню и думал о том, что больше он не будет звонить Адриану. Сестра хотела уйти в мир. Она сама сказала об этом в исповеди. В мир ее отпускать было нельзя, потому что в мире она могла рассказать про Обитель. Конечно, сестра не знала, где именно Обитель находится, потому что до вокзала в Петрозаводске их доставили в закрытом кузове грузовика, но при большом желании Обитель было нетрудно обнаружить. Во-первых, оттуда каждую неделю в город отвозили одежду и ящики из мастерской. Машины водили братья, но за ними можно было проследить.

Во-вторых, Обитель была видна на гугл-картах. Именно так ее обнаружил сам Вершик, когда в первый раз думал о том, чтобы уйти в мир. Он хорошо понимал, что уйти, не раскрыв существование Обители, невозможно. Его бы нашли и заставили покаяться. Вернули в колодец. Поэтому Обитель необходимо было найти.

Власть у отца была ощутимая, но она не распространялась на космические спутники, фотографирующие поверхность Земли. Вершик разбил пространство вокруг Петрозаводска на квадраты и целый месяц рассматривал их по одному, пока наконец не нашел белый квадратик молельни и четыре дома, выстроенные вокруг нее. На карте можно было даже разглядеть круглую крышку колодца.

В конце концов он решил, что останется, потому что в нужный момент его смятение заметил Адриан. Духовник не стал наказывать Вершика, а положил спать и потом наглядно объяснил, почему ненастоящая жизнь хуже настоящей. После этого разговора Вершик даже стал получать удовольствие от погружения. Вот и сейчас, разглядывая завернувшуюся в простыню сестру, он уже знал, что скоро пойдет на кухню, расколет одну из оставшихся с последней поставки таблеток и провалится в колодец. Он не мог позволить себе целую таблетку, потому что утром ему предстояла встреча с детективкой, но каплю, четверть таблетки, он мог бы переварить за пару часов.

После того как он смел остатки порошка в ладонь и бросил их в раковину, оставалась всего пара минут на то, чтобы дойти до кровати и упасть в нее. Гости всегда удивлялись тому, что в их двухкомнатной квартире стоят две кровати, но близкие друзья знали: во-первых, Вершик и Соня сожительствуют как брат с сестрой, а значит, не могут спать в одной кровати, а во-вторых, падать в колодец лучше в одиночестве, потому что любое прикосновение чужого тела может вызвать невыразимый страх.

Ровно в десять утра Арт ждал Мишку возле розовой церкви. Они пожали руки и вместе направились к Лубянке.

С Артом Мишка решила не церемониться и спросила напрямик:

– Почему ты предложил Софье обратиться ко мне?

На лице Арта отразилась целая гамма эмоций: испуг, облегчение и удивление. Больше всего он напоминал Мишке студента, который вытащил на экзамене единственный незнакомый ему билет.

– Испугался. Я думал, там что-то серьезное случилось, ведь она мне ничего не объяснила. Написала только, что Катю убили. Я сказал, что напишу тебе. Она попросила твой номер, чтобы связаться самой, – сказал Арт наконец. Ему приходилось нагибаться к Мишке, чтобы говорить не слишком громко.

– Ты считаешь, что Катю убили? – спросила Мишка.

– Нет, – сказал Арт. – Это все дурацкое недоразумение.

– В каком смысле? – спросила Мишка.

– Мне кажется, Соня перенервничала. Она много таблеток глотает, может, ей что-то привиделось. – Арт покачал головой. – Это нам всем знак сверху, что пора завязывать.

– Что Софья принимает? – спросила Мишка.

– Да то же самое, что продает, – сказал Арт. – Какие-то таблетки, домашнего производства.

– Она сама делает таблетки?

– Нет, конечно. Где-то покупает, небольшими партиями.

– Что в таблетках?

– Знал бы – не принимал бы.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мишка. Они остановились у пешеходного перехода, и она смогла смерить Арта полноценным осуждающим взглядом. Тот отреагировал правильно – вжал голову в плечи.

– Да они все с ума посходили, кажется. Я у Сони раньше кокаин покупал. Потом пару раз попробовал эти ее таблетки, Двоицы, – сказал Арт. – Но потом вернулся на кокс, потому что ну его нахер.

– Сильный эффект? – спросила Мишка. Кроме нескольких встреч с никотином, Мишка никогда не принимала наркотиков и поэтому старалась говорить на связанные с потреблением темы осторожно. Ничто так не отбивает у свидетелей желание говорить, как необразованность следователя.

– Безбожный, – сказал Арт. – Как будто в колодец падаешь. Первые пару раз прикольно, а потом просыпаешься как-то раз и понимаешь, что всю ночь во сне в тот же колодец падал. Желание принимать быстро пропадает.

– Софья много принимает? – спросила Мишка.

– Да не то чтобы. Но больше нужного, это точно, – сказал Арт. – Вот и когда Катя умерла, Софья весь день была в прострации.

– Софья сказала, что в этот день была на парах, – сказала Мишка. – Под этими таблетками можно ходить на пары?

– Э-э-э… – Арт, кажется, понял, что сморозил что-то не то. – Нет, под ними нельзя. Но она уже на отходняках была.

– А Катя принимала? – спросила Мишка.

– И Катя, и все они. За этим и собирались. Вот я и думаю, что Катя не отошла еще и под поезд упала. А может, и прыгнула, мало ли что там может быть.

– А почему Софья подумала, что это убийство? – спросила Мишка.

– Да она, когда узнала о Катиной смерти, выложила в инстаграм фотографию Катину, старую. А сама не в себе была и потом не могла вспомнить, как это вышло, – сказал Арт. – И там уже додумала про убийство.

– Ты эту фотографию видел?

– Видел. Это их старая, с весны еще. Тогда Соня и Катя ездили по метро весь день и целую кучу наснимали, – сказал Арт.

– Откуда ты знаешь, что это Соня на фотографии? – спросила Мишка, уже догадываясь, что он ответит.

– Браслет, кажется, ее, я видел его у нее дома, – сказал Арт.

– Понятно, – сказала Мишка. Ничего не сходилось, но у нее начало складываться ощущение, что чем дольше допрашиваешь Арта, тем больше правды он говорит. Было очевидно, что, выбирая между прикрытием собственной задницы и чужих, Арт выбирает свою.

– Да уж, яснее ясного. Я говорю, надо кончать с этим. Прости, что тебя втянул в эту фигню. – Арт развел руками. Вот это было совсем странно. Арт никогда не извинялся – свойство человека искусства.

– Не страшно, – сказала Мишка. – Странно только, что Софья мне прям написала, такое длинное сообщение. Не похоже на кратковременное заблуждение.

– Странно, – согласился Арт. – Ну, может, ей хотелось заземления. Чтобы кто-то со стороны глянул, проверил, что у нее шифер на месте.

– А когда она рассказала тебе, что сама выложила фотографию? – спросила Мишка.

– Вчера вечером, написала, чтобы успокоить. Сказала, что все вспомнила, – сказал Арт. – Так бывает с трипом. Вспоминаешь все через день или через неделю.

– Да, я понимаю, спасибо. – Мишка остановилась и взяла Арта за руку. – Послушай меня внимательно. Я все равно встречусь с остальными свидетелями. И я знаю совершенно точно, что что-то в ваших показаниях не сойдется. Ты мой друг. Ты помогал мне в расследованиях. Я не подозреваю тебя, потому что ты не стал бы советовать меня Софье, если бы был виноват сам. Ты знаешь, что я обязательно раскрою это преступление. Но если ты знаешь, кто его совершил, например если ты узнал это вчера, уже после нашей встречи, и сейчас скрываешь это от меня, мы перестанем быть друзьями. И это будет уже навсегда.

Арт колебался всего мгновение.

– Я не считаю, что здесь было совершено преступление, Мишка. Мне кажется, ты ошибаешься, – сказал он. – И я тебе говорю ту правду, которую знаю.

– Да? – Мишка знала, что художника проще взять на слабό, чем расспросить. – Если ты такой честный, скажи, а где находится квартира Сони и Вершика?

– Это не тайна, – сказал Арт. – Я тебе пришлю адрес.

И полез в карман за телефоном.

Чтобы скоротать время до встречи с Сенатором, Мишка зашла в книжный, прошлась по детективной секции. Взяла с полки хорошо знакомую серебристую книжку – «Стальные кольца» Эсфирь Аир, – открыла наугад ближе к концу.

«Рамина улыбнулся и указал девушке на мягкое кресло возле камина. „Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал он. – Я знаю, сейчас прохладно. Могу принести плед“. Девушка благодарно кивнула», – дальше читать не было смысла, потому что четыре предложения спустя наступала развязка, которую Мишка знала наизусть: «Вы убили Жерара! Укололи вот этим самым шприцем прямо в сердце». Как всегда, закрывая книгу про Брамма, Мишка проговорила его любимую присказку: «Мы еще с вами встретимся. Надеюсь, что в этом мире».

Это, конечно, была не молитва, но на Мишку присказка всегда влияла положительно.

Мишка поставила книгу на полку, еще побродила среди шкафов, полистала несколько давно примеченных книг – в основном датские детективы, до которых у нее никак не доходили руки. Потом взяла одну книгу, рассмотрела обложку: две девушки на фоне красной стены. Прочитала описание, поставила книгу обратно. В последний год она все время выбирала расследования в реальной жизни, а не в книгах.

Еще возле книжного Арту показалось, что за ним следят, и он поспешил спуститься в метро. Кто это мог быть? Вчера Соня сказала, что Мишка решила накрыть ее за продажу наркотиков, и теперь Арт боялся, что на него охотится мафия. Да, ему нравился кокс, но не как бизнес. Он почти не торговал сам, если только брал для друзей, и уж точно не хотел участвовать в покрывании наркокартеля.

Раньше Мишка говорила, что не занимается наркотиками, но это легко могло поменяться. Арт видел ее дядю один раз – этот мент был очень похож на человека, которому нравится сажать наркош. Еще вчера Арт избавился от всех своих запасов, очистил даже тайник в сортире «ЧелХ», о котором вообще никто не мог знать, но успокоения ему это не принесло. Нужно было свалить нахер из города на пару недель, да только учебу бросать было нельзя. Арт даже рассмеялся своей прилежности: взвешивать учебу против собственной жизни. И тем не менее он знал, что не уедет. И если в ближайшие дни Мишка это дело не закроет, то он пойдет к ней и все расскажет. Расскажет, что соврал про звонок Соне и что ни на каких парах она не была, потому что, когда он забегал утром к ней на квартиру, Соня лежала в абсолютной отключке.

Перед тем как выйти из магазина, Мишка привела мысли в порядок, настроилась на серьезный разговор. В отличие от Арта Сенатор был подозреваемым в убийстве.

Он ждал Мишку в подворотне у выхода из магазина. На стену не облокачивался, на месте не топтался – стоял как памятник.

Прежде чем подойти и поздороваться, Мишка постаралась составить первое впечатление. Сенатору было около двадцати лет. Он был красив и ухожен – широкое лицо, черные, не слишком длинные волосы и бакенбарды, но никакой щетины. Брюки, не джинсы, и футболка. Сверху что-то напоминающее пиджак, но длиннее и без пуговиц. Легкий и тонкий материал, цвет – темный, возможно, фиолетовый.

Мишка подошла ближе и остановилась, ожидая, что Сенатор ее окликнет, но он смотрел куда-то мимо улицы, будто пытаясь разглядеть под шершавой поверхностью Москвы ее призрачный город-двойник.

– Здравствуйте. – Мишка протянула левую руку. По ее предположению, Сенатор должен был или смутиться, или, что было бы особенно неприятно, взять ее за запястье и изобразить средневековый поцелуй. Некоторые мужчины норовили сделать именно так.

Сенатор взял ее руку собственной левой и крепко сжал. Между ними тут же установилось понимание, частое между людьми с обыкновенными особенностями, вроде леворукости или католического воспитания.

– Я очень много о вас слышал, – сказал Сенатор.

– От Арта? – спросила Мишка.

– Нет. – Сенатор отпустил Мишкину руку и двинулся в сторону «Китай-города», как бы утягивая Мишку за собой. Ему удавалось идти медленнее остальных прохожих, но не слишком вальяжно. В каждом его движении чувствовалась не только уверенность, но и усталость. Да, человек идет гордо, но он явно заслужил эту прогулку, этот отдых. – Я слышал о вас от друзей, с которыми вы работали в прошлом году. – Сенатор помедлил. – Убийство Итковского.

Мишка сморщилась. Дело Итковского было неприятное, потому что закончилось ничем. То есть, конечно, если бы человек, пригласивший Мишку присоединиться к расследованию, сразу рассказал ей все детали дела, она бы и браться за него не стала. А так вышло плохо.

Мишка две недели пыталась разобраться в запутанной жизни московского художника и акционера Владимира Итковского и совершенно внезапно обнаружила, что за несколько дней до его смерти к нему домой заходил известный чеченский боевик Муслим Газиев. Мишка поговорила с теми же свидетелями, которые только что клялись, что никто не мог желать Итковскому смерти, и оказалось, что художник уже второй год жил на чеченские деньги. На такие случаи у Мишки был разработан специальный протокол, который она в шутку называла «Колокольный звон». Мишка собрала всю информацию про Итковского и Газиева и скинула анонимно знакомому, у которого были связи в редакции ПиС. Статья «Личный акционер Кадырова» разлетелась по интернету – Мишкина работа была выполнена. За себя Мишка опасалась не особенно – хотя бы потому, что про убийство и так слышали очень многие, материал мог собрать кто угодно.

И вот теперь оказалось, что Сенатор знает, что Мишка участвовала в этом расследовании.

– У меня друг общался с Володей, не близко, – сказал Сенатор. – Кто ж знал, что он на чеченские деньги чудит.

– Давайте поговорим про Катю, – сказала Мишка.

– Да, конечно, простите, – сказал Сенатор. – Что вам интересно?

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка. Ее мнение о Сенаторе успело немного улучшиться, и она предположила, что, называя качества подруги, он в первую очередь скорее упомянет ее ум, а не внешность.

– Она была очень умной персоной. С ней всегда интересно было, – сказал Сенатор. – Ну то есть она всем нравилась. И внешне тоже.

– У вас с ней был роман? – спросила Мишка. Что-то ей почудилось в этом «Ну».

– Что? – переспросил Сенатор. Мишка подумала, что он станет отнекиваться, но вышло иначе. Сенатор покачал головой: – Романа, наверное, не было. Секс был, пару раз.

– А Софья об этом знает? – спросила Мишка.

– Она там была, – сказал Сенатор. – Так что, пожалуй, знает.

И снова Мишку впечатлило то, что ему удалось не прозвучать хвастливо. Было понятно, что это не просто уверенный в себе, а уверенный в своем мире человек.

– Понятно, – сказала Мишка. – А что еще вы скажете про Катю?

– Если вы про наркотики, то да, принимала, – сказал Сенатор. Он показал рукой – чуть-чуть.

– Какие? – спросила Мишка.

– Софьины, Двоицу, и по мелочи что-то.

– А откуда Софья берет Двоицу?

– Я не знаю, она очень скрытная. Может, даже лично знакома с производителями, – сказал Сенатор.

– Понятно. Расскажите про последний раз, когда вы видели Катю, – попросила Мишка.

– Она пришла к Cофье вечером, поздно, около одиннадцати. Там были Нина, Котя и Вершик. Мы смотрели фильм.

– А когда Катя ушла?

– Утром, вместе с Софьей, – сказал Сенатор. – Или нет, простите. Раньше. Я ушел до Софьи, не знаю, когда она сама ушла.

– Что, вы думаете, случилось с Катей? – спросила Мишка.

– Я думаю, что она упала под поезд. Еще вечером она приняла таблетку, а значит, весь следующий день была еще не совсем в себе, – сказал Сенатор. – Я их обеих уговаривал никуда не ходить, но у Софьи были занятия, а Катя сказала, что у нее встреча или свидание…

– Что вероятнее? – спросила Мишка.

– Я не помню. – Сенатор покачал головой. – Черт.

– Где вы были во время убийства? – спросила Мишка.

– Дома, я живу недалеко от «Кропоткинской». Я весь день провалялся дома. Около двух тридцати ко мне пришла Нина, – сказал Сенатор. – Только я все плохо помню.

– Ничего. А что вы думаете про Софьины подозрения?

– Она очень переживала. Знаете, у Сони очень сложные отношения с религией, она во всем видит знаки. Катя упала под поезд, а за несколько месяцев до этого они вместе наснимали фотографий в метро, вот Соне и показалось, что что-то не так.

– То есть на фотографии Софьина рука? – уточнила Мишка.

– Да, они тогда их много сделали, – сказал Сенатор.

– У вас нет каких-нибудь еще фотографий? Ну, кроме той, которая у Софьи в инстаграме?

– Нет, это нужно у Сони спросить. У нее наверняка сохранились.

– А как вы думаете, почему Соня все равно решила со мной встретиться, даже если знала, что фотография ее собственная? – спросила Мишка.

– Может быть, она хотела заземления, поговорить с кем-то вне тусовки, – сказал Сенатор.

– Заземления? – спросила Мишка.

Вместо ответа Сенатор указал на Мишкино запястье:

– На вас был этот крестик во время встречи с Соней?

– Я всегда его ношу, – сказала Мишка.

– Тогда можете не обращать внимания на все, что она говорила. Ее пугают люди с православной символикой, – сказал Сенатор. И даже здесь он не прозвучал снисходительно.

– Сильно пугают? – спросила Мишка.

– Она может совсем перестать соображать, – сказал Сенатор и, подумав, добавил: – Воспитание.

– Софья воспитывалась в религиозной семье?

– Я почти ничего не знаю про ее детство.

– Жаль. Но вы упомянули заземление.

– У Сони очень узкий круг близких людей. Когда внутри случается какое-то несчастье, ей может хотеться найти кого-то снаружи, спокойную гавань, в которой можно передохнуть, – сказал Сенатор.

– Вы хорошо ее знаете.

– Мы уже два года встречаемся.

– Расскажите про остальных гостей, которые были в тот вечер, – попросила Мишка.

– Нина Суворова – наша общая подруга. Она бывает в гостях довольно часто. Вы сегодня с ней встретитесь, и она вам все расскажет о себе сама. Избежать этого невозможно, – сказал Сенатор.

– Хорошо, а остальные? – спросила Мишка.

– Вершик – это Сонин друг детства. Он не совсем обычный парень, но хороший, – Сенатор улыбнулся. – Как видите, мне все люди из нашего круга нравятся. Тем более не верится в то, что Катю мог кто-то убить. За что?

– У Кати не было ссор? – спросила Мишка.

– Бывали, конечно, ссоры. С Соней и с Котей, но это обычно была какая-то мелочь. Она ко всем хорошо относилась, всегда старалась поступать как лучше, – сказал Сенатор.

– А почему она ссорилась с Соней?

– Сперва из-за того, что не хотела меня делить. Но с этим мы разобрались. Потом – что-то связанное с Двоицей. Катя под дозой становилась подозрительной. Ей казалось, что все про нее сплетничают.

– А про нее сплетничали? – спросила Мишка.

– Да про что? У нас почти ничего не происходит. Тусовка крепкая, меняется мало, а главное, все всё знают, – сказал Сенатор. – Ссоры всегда публичные. За спиной ничего не говорят – всё сразу в лицо.

– А когда Соня и Катя в последний раз ссорились? – спросила Мишка.

– Серьезно? Давно, месяца три назад, наверное. Тогда Катя неделю у Сони не появлялась.

– А с Котей Катя почему ссорилась?

– Из-за бога, – сказал Сенатор. – Катя была неверующая, а Котя у Вершика подхватила. – Слово «Бог» Сенатор произнес на бабушкин манер, с «х» вместо «г».

– Вершик религиозен? – спросила Мишка.

– В какой-то степени. По крайней мере, все время об этом говорит. Да вы и сами услышите при встрече, – сказал Сенатор.

– Это не совсем обычно для московской молодежи, – сказала Мишка.

– Да, в этом смысле тусовка у нас разнообразная. Вершик скорее параправославный – к РПЦ он никакого отношения не имеет. Котя за ним, только ничего не понимает. Соня себе на уме, почти об этом не говорит. Нина и Катя – воинствующие атеисты, а я… – Сенатор засмеялся.

– А вы буддист, наверняка какой-нибудь необычной школы, – сказала Мишка, которая уже заметила кожаную петлю на сенаторском ремне.

– Точно, – Сенатор поднял руки, как бы сдаваясь. – Но я это не очень серьезно воспринимаю. Современный буддизм – это приятная эстетика.

– Не скажите, – сказала Мишка. – Мне иногда кажется, что медитация гораздо выше поднимает человека, чем христианская молитва.

– Так это же и есть эстетика, – сказал Сенатор. Он оживился, и Мишка поняла, что его скука не была наигранной. Напротив, этот парень, по всей видимости, не интересовался расследованием.

– Что вы имеете в виду? – Мишке нужно было время, чтобы осмыслить это перерождение.

– То, как человек общается с высшими силами, – это, выражаясь языком нулевых, гламур, – сказал Сенатор, – А то, что происходит у него внутри, это…

– Дискурс, – сказала Мишка.

Сенатор даже вздрогнул.

– Вы меня не поняли. Не дискурс, а контроль. Важен не процесс и не то, как он выглядит со стороны, а то, как человек в нем участвует.

– И как же нужно в нем участвовать? – спросила Мишка. Сенатор на глазах превращался из медлительной статуи в резвого, хоть и немного оловянного солдатика сознания.

– Контроль. Важно выбрать путь и идти по нему. – Сенатор покачал головой. – Вот вы, сразу видно, уже выбрали и идете. Соня такая же.

– А вы? – спросила Мишка.

– Я пытаюсь, но получается, конечно, не всегда. Да и у остальных тоже.

– И никто не стал бы приносить в жертву воинствующего атеиста? – спросила Мишка напрямик.

– Нет. Мы все люди мирные, вы что. Думаете, мы могли бы сосуществовать, если бы не терпимость? – спросил Сенатор.

– Вы сами сказали, что Котя и Катя ссорились по этому поводу, – напомнила Мишка.

– Да, ссорились. Ругались, не разговаривали по несколько дней, но мирились всегда. Иначе Соня бы просто перестала их к себе пускать.

– Понятно. То есть, если подвести итог – вы считаете, что…?

– Катя упала под поезд. Может быть, ее кто-то случайно толкнул, но никакого преступления там не было. Некому было ее убивать.

– Последний вопрос. Если бы кто-то днем забрал Сонин телефон из дома и потом принес обратно, кто бы это мог быть? – спросила Мишка.

– Да никто. Единственный, кто заходил к ним днем, это Арт, но он не в тусовке, зачем ему это? – Сенатор развел руками. – Не выносил никто телефон, придумала это Соня.

– Хорошо, спасибо. – Мишка протянула Сенатору руку. Он сжал ее, кивнул зачем-то.

– До свидания, – сказал он и, дождавшись Мишкиного ответа, направился к подземному переходу. Мишка бросила взгляд на телефон – до встречи с Ниной оставалось семь минут.

Ваня знал Соню уже два года, но «знал» было слишком сильным словом. В день знакомства в кафе «Стулья» они занялись сексом в одной из подсобных комнат, и с тех пор их отношения как бы просто были. О своих жизнях они не разговаривали, жили раздельно, но виделись почти каждый день. В общем-то, если бы не общественные устои, которые в Ваню хорошенько вбили родители и школа, он бы с радостью воспринимал общение с Соней за дружбу. Никакой эксклюзивности она от него не требовала, переписки не читала. Он отвечал ей тем же, потому что в душе был все-таки настоящим буддистом и считал, что ревность – это бессмысленное сотрясение души.

Он получал от Сони секс, наркотики и даже рок-н-ролл – она отлично разбиралась в современной музыке, а главное, все время каким-то образом доставала бесплатные билеты на разнообразные концерты. С ней Ваня впервые побывал на «Хадн дадн». Взамен Соня знакомилась с его друзьями, находила себе новых покупателей. К торговле наркотиками Ваня относился философски: если кто-то должен это делать, то почему не Соня?

Мишка замерла посередине тротуара, пробормотала молитву:

Господь, успокой мысли и наставь.

Сенатор оказался совсем не таким, как она его себе представляла, и это влияло и на образ Осы, который, казалось, уже совсем сложился. Если эти двое встречались, значит, в них должно было быть что-то схожее. Пока что Мишка из общего видела только гордость, даже снобизм. Хотя, подумав, она добавила в список еще и либерализм, несколько удивительный для парня вроде Сенатора. Нужно было узнать, позволяет ли он Осе заводить интриги на стороне. Мишка дернулась, чтобы перекреститься, просто так, для перестройки, и постаралась развеять туман в голове. Нужно было готовиться к следующей встрече.

Нина Суворова возвышалась над большинством прохожих. Мишка не удержалась и скользнула взглядом по ее ногам – никаких платформ или каблуков.

– Метр девяносто, – сказала Нина, протягивая Мишке узкую ладонь. – И нет, в баскетбол я не играю.

Голос у нее был низкий, приятный.

– Спасибо, что смогли со мной встретиться, – сказала Мишка.

– Вам спасибо, что взялись за это дело. Я очень скучаю по Кате. Это ужасно. – Нина указала на скамейку. – Давайте сядем.

Идти вместе им и вправду было бы сложно.

– Вы первая, кто открыто говорит мне, что переживает по поводу Катиной смерти, – сказала Мишка.

– А с кем вы уже говорили? – спросила Нина.

– С Соней вчера, а сегодня с Артом и Иваном, – сказала Мишка.

– Соня в шоке от всего произошедшего. По-моему, она совсем не соображает. – Нина грустно улыбнулась. – Вчера она мне сказала, что вообще не знает, кто такая Катя.

– Вы считаете, что ее шокировала Катина смерть? – спросила Мишка.

– Да. И, конечно, эта идиотская история с фотографией, – сказала Нина.

– Расскажите, – попросила Мишка.

– А вы не знаете? Соня выложила старую фотографию с Катей. Такую «follow me», снятую в метро. Она в тот день совсем не в себе была. Потом ей показалось, что это кто-то другой сделал.

– Вы видели фотографию? – спросила Мишка.

– Нет, – сказала Нина. – Я не пользуюсь инстаграмом.

– Смотрите, – сказала Мишка. Она достала телефон и открыла фотографию в «Лабиринте».

– Это Сонина фотография, кажется, – сказала Нина, а Мишка вдруг вспомнила, что дядя Сережа посоветовал ей прикинуть рост фотографа. Соня была Мишкиного роста, может, совсем чуть-чуть выше. Катя же, на которую фотограф смотрел сверху вниз, была выше среднего роста, около ста семидесяти – ста семидесяти пяти сантиметров, это было видно по вагону у нее за спиной. Мишка бросила взгляд на Нину, которая угрюмо рассматривала собственные ноги.

Конечно, и Арт, и Иван были выше среднего роста и также подходили на рост фотографа. Нельзя было исключать и того, что тот, кто делал фотографию, специально пытался выглядеть выше, возможно, просто ради красивого кадра. Тем не менее это было интересно.

– Что вы делали в день Катиной смерти? – спросила Мишка.

– Накануне я была у Сони и Вершика, но ушла рано, до полуночи. Взяла такси до дома. Там легла спать, а проснулась поздно, около двенадцати. Умылась, написала Ване, чтобы узнать, встречаемся ли мы днем. Потом поела и на такси поехала к Ване, – сказала Нина.

– И все? – спросила Мишка.

– Да, все, – сказала Нина.

– А каким такси-сервисом вы пользовались? – спросила Мишка.

– «Убером», – сказала Нина.

– Можете показать мне данные поездок? – попросила Мишка.

– Конечно. – Нина достала телефон. – Я еще записывала Ване видео из такси днем, его тоже могу показать.

– Спасибо, – протянула Мишка. Нина показала ей экран телефона. Если убийство и было совершено, то не Ниной. Хотя что-то в ней Мишке все равно не нравилось.

– Пожалуйста. Я думаю, что это все дурацкий несчастный случай, но хорошо, что кто-то этим занимается. Хотя бы Соня успокоится, – сказала Нина.

– С ней часто такое случается? – спросила Мишка.

– Нет. Я надеюсь, она станет меньше принимать. Это какой-то кошмар, потому что ее как будто молнией ударило. – Нина покачала головой. – Кто же знал, что все так далеко зайдет?

– Мне очень жаль, – сказала Мишка.

Несколько секунд они молчали.

– Расскажете о себе?

– Да что рассказывать? – спросила Нина, потягиваясь. – Я человек очень простой.

Разговаривать дальше не было особенного смысла, потому что Нина явно что-то скрывала, причем очень уверенно.

– Спасибо вам за разговор, – сказала Мишка.

– Вам спасибо. И удачи в дальнейшем. – Нина встала. – Напишите, если вам еще нужно будет со мной поговорить.

– Хорошо, – кивнула Мишка.

До следующей встречи оставалось больше получаса. Мишка передвинулась на середину скамейки, чтобы никто не сел рядом, и стала думать.

Для того чтобы считать дело закрытым, необходимо было еще раз встретиться с Осой и удостовериться, что все, что она наговорила Мишке при первой встрече, – заблуждения и бред. Хотя про многое и так уже было ясно. Оса же сказала, например, что Катя никогда не бывала у нее дома. Непонятно, зачем ей было про это врать, если все ее друзья говорят об обратном. Причем не только об обратном, но используя одни и те же слова. Нина не говорила про «заземление», но упомянула удар молнии, и Мишка стала подозревать, что все свидетели получили одну и ту же инструкцию. Только вот в случае, если никакого преступления не было, они бы вели себя точно так же – ведь показания свидетелей сходятся, если они все врут или если они все говорят правду. Хотя в последнем случае не было бы таких совпадений в словах.

Если убийства не было, то выходило так. Девушка Катя падает под поезд. Об этом узнаёт ее друг Арт, который сообщает страшную новость Осе. Вернувшись домой, Оса выкладывает в инстаграм фотографию Кати, возможно, чтобы почтить ее память или пытаясь оживить подругу. Потом она закидывается таблетками, Двоицей, про которую еще предстоит разузнать побольше, и забывает о фотографии. Проснувшись и увидев фотографию, она пугается и предполагает, что ее кто-то разыгрывает. Пишет Арту. Арт предлагает позвать Мишку. Оса соглашается и пишет Мишке. После встречи у Осы вдруг наступает просветление, и она срочно пишет всем своим друзьям, чтобы извиниться и объяснить, что у нее поехала крыша. Вот только она не пишет Мишке – почему? «Да потому, – ответила сама себе Мишка, – что тогда она будет выглядеть еще подозрительнее. Ведь если Оса считает, что никакого преступления не было, уж лучше она даст мне встретиться со свидетелями и разобраться во всем самой. Кроме пренебрежения к моему времени и силам, обвинить ее не в чем».

Мишка открыла «Лабиринт» и набрала сообщение Никите: «Двоица???»

Обычно ее основным экспертом по наркотикам выступал Арт, но в данном случае общения с ним лучше было избежать.

Кроме того, Мишка решила наконец написать Осе: «Софья, ваши друзья говорят, что произошло какое-то недоразумение и никакого преступления совершено не было. Я бы хотела получить от вас подтверждение. Еще мне сказали, что фотография Кати относится к прошлогодней фотосессии. Не могли бы вы прислать еще какие-нибудь кадры, снятые тогда же? Заранее спасибо».

Софья ответила почти сразу: «Да, простите, что втянула вас в эту дурацкую историю. Фотографии сейчас поищу».

Мишка оставила попытки собраться с мыслями и расслабилась, прикрыла глаза. Скоро кончится лето и придется идти в школу, думать про экзамены и поступление в университет. Нужно было решить: браться ли за еще одно дело до конца августа или уже завязать на лето.

– Миша? – спросил незнакомый голос. Мишка открыла глаза, ожидая увидеть человека, говорящего по телефону, но вместо этого встретилась взглядом с молодым парнем, который внимательно ее рассматривал, стоя на самом краю тротуара. Мишка встряхнула головой, посмотрела на телефон и поняла, что провела на скамейке почти полчаса.

– Здравствуйте, – сказал парень. – Мы с вами списывались вчера.

Его лицо Мишке захотелось обозвать «благостным». Светлые глаза, нос пуговкой, широкий рот с полными губами и счастливые ямочки на щеках. Его светлые волосы были совсем коротко острижены и в полуденном солнце напоминали нимб. На парне были черная тонкая куртка и белая футболка с широким вырезом, в котором виднелся серебряный крестик. Футболка была заправлена в брюки, которые показались Мишке знакомыми. Она поняла, что перед ней стоит тот самый Вершик, про которого говорил Сенатор, но ее не оставляло ощущение, что она уже где-то его видела. Особенно выделялись его ботинки – бронзово-бежевые, с широкой подошвой, отсылающие к образам американских поэтов начала шестидесятых, – и худоба. Лицо у Вершика было широкое и светлое, но будто стянутое к ушам. Руки даже в рукавах казались соломинками.

– Здравствуйте, – сказала Мишка, поднимаясь со скамейки и протягивая Вершику руку для пожатия. Он взял ее ладонь обеими руками и крепко сжал, на мгновение закрыв глаза.

«Богомол», – подумала Мишка и тут же вспомнила, что во время встречи с Осой видела кого-то очень похожего возле эскалатора. Она осторожно высвободила руку, сделала шаг в сторону, чтобы посмотреть на шею Богомола. И увидела татуировку – неряшливо заштрихованный круг, чуть прикрытый краем куртки.

Богомол открыл глаза и посмотрел на Мишку.

– Можешь называть меня Вершик, – сказал он, странно протягивая звук «е». У Мишки в голове тут же возникли сцены из фильмов про белое офицерство.

– А меня, пожалуйста, Мишка, – сказала Мишка.

– Хорошо, Мишка, о чем мы будем говорить? – спросил Богомол.

– Давайте пройдемся. Только скажите, как вы меня нашли? Мне казалось, мы должны были встретиться возле метро.

– Мне Нина написала, где она тебя оставила, – сказал Богомол. – Прости, что решил потревожить твой сон, но уже подошло время нашей встречи.

– Не страшно, я даже не знаю, что на меня нашло, – сказала Мишка. – Расскажите про Катю.

– Хорошо. Только сразу предупреждаю, мне еще очень тяжело об этом говорить. Катя мне очень нравилась, да и всем нравилась. – Богомол вздохнул. – Я даже не поверил сначала, когда Соня мне рассказала про поезд.

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка.

– Умная, добрая, красивая – в ней все было, – сказал Богомол. Мишка уже приноровилась к его речи, будто не совсем русской, но при этом совершенно естественной.

– Мне сказали, что у вас расходились взгляды на религию, – сказала Мишка.

– И что? Расходились. Но с Катей всегда можно было поговорить. Она спорила очень уважительно, никогда не переходила на личности, – сказал Богомол. – К тому же в том, что она говорила, есть правда. Ей достались плохие люди, прикрывавшиеся Богом. Так бывает, и мне не кажется, что это верно – говорить, что настоящие христиане не в ответе за тех, кто лишь пользуется христианством, чтобы скрывать или обосновывать свои преступления. Так же как общество часто виновато в существовании преступников закона, так и люди Веры часто виноваты в существовании преступников Веры.

– Необычная позиция, – сказала Мишка, которая и сама часто размышляла о чем-то подобном. – Вы ассоциируете себя с Русской православной церковью?

– Я не часть РПЦ, не хожу в церкви и на службы. Но я и не закрываю глаза на преступления Патриарха и его прислужников, – сказал Богомол. – Я не считаю их людьми Веры, но тем не менее я не думаю, что этого достаточно, чтобы откреститься от критики.

– Интересно, – сказала Мишка. – А Катя?

– Катя… – Богомол улыбнулся. Его улыбка, в отличие от улыбки Осы, держалась на лице и никуда не исчезала. – Прости меня, что тебе хочется узнать?

– Что вы делали в день ее смерти? – спросила Мишка.

– С вечера я был дома с Ваней, Соней и другими. Я ушел утром, около девяти вместе с Дашей. Мы сели в метро, доехали до центра, вышли на «Библиотеке имени Ленина» и прошлись до самого конца Нового Арбата, – сказал Богомол. – Там посидели в «Шоколаднице», а потом разошлись по домам.

– Во сколько вы оказались в «Шоколаднице»? – спросила Мишка.

– Около часа, а ушли около двух тридцати, – сказал Богомол.

– У вас нет чека оттуда? – спросила Мишка.

Богомол покачал головой.

– Я же не знал, что мне придется быть подозреваемым в убийстве. Спросите, пожалуйста, Дашу или официанток в кафе.

– Обязательно, – сказала Мишка. – Но вы пока что не подозреваемый. Вы не знаете, есть ли кто-то, кто мог желать Кате зла?

– Нет, она всем нравилась. Я и к самой идее убийства отношусь с осторожностью. Мне кажется, она скорее случайно упала, а о худшем мне даже думать не хочется, – сказал Богомол.

– В смысле, о самоубийстве? – спросила Мишка.

– Да, и не нужно думать, что я переживаю из-за того, что это грех. – Богомол поморщился. – Просто Катя была близкой подругой, и совсем не хочется думать, что мы могли что-то проглядеть.

– К сожалению, иногда даже близкие люди не замечают самого важного, – сказала Мишка.

– Я знаю, – сказал Богомол. – У меня отец покончил с собой.

– Мне очень жаль, – выдавила Мишка после паузы. Если Богомол пытался сбить ее с толку, то ему это удалось.

– Это было очень давно, – сказал Богомол. – Я благодарен тебе за то, что ты решила во всем разобраться. Я не думаю, что было совершено какое-то преступление, но надеюсь, что хотя бы Соня найдет покой. Катина смерть очень сильно ее взбудоражила.

– А как Соня обычно воспринимает такие ситуации? – спросила Мишка, надеясь выловить ответ, который прозвучал уже в трех рассказах.

– У нее сложная психика, и у нас не то чтобы часто случается что-то похожее. В общем-то, это первая смерть среди наших близких друзей. Соня запускается, словно юла, носится по столу, сметая все на своем пути. Если места достаточно – успокоится и остановится, а если где-то край… Не дай Бог, – сказал Богомол. Ни «заземления», ни «молнии», на которые рассчитывала Мишка, он не упомянул.

– Я очень надеюсь, что вам удастся ее успокоить, – сказала Мишка.

– Спасибо, я тоже на это надеюсь, – сказал Богомол. – Ты поговоришь с ней еще раз?

– Да, – сказала Мишка. – Хочется на нее внимательнее посмотреть на всякий случай.

– Я тебя понимаю. Но советую снять при встрече крестик, это ее раздражает.

– Но ведь и вы носите крестик, – заметила Мишка. – Или вы снимаете его при встрече?

– Меня она очень давно знает.

– Понимаю, – сказала Мишка. – Спасибо, что со мной встретились.

– С удовольствием, всегда было интересно на тебя посмотреть, – сказал Богомол. – До свидания.

– До свидания, – сказала Мишка. Она даже не успела обдумать его последнюю фразу, а Богомол, махнув рукой, уже быстро шел в сторону Политехнического музея.

Вершик знал, что показания всех свидетелей не сойдутся, потому что разговаривала с ними сестра, а на нее нельзя было положиться. Если бы Ваня и остальные были братьями и сестрами, он бы, конечно, сам провел беседы, но приходилось полагаться на Соню, которой гораздо лучше удавалось налаживать общение с мирскими. Вершик знал, что нехорошо умеет это делать.

Но произвести впечатление на детективку ему, кажется, удалось. Он не рассчитывал убедить ее в правдивости всего, сказанного остальными, – он хотел убедить ее в том, что никакого преступления не произошло. Если ее Вера будет достаточно крепка, она проигнорирует любые расхождения.

Только теперь нужно было решить, что делать с сестрой. Поговорить, наставить. Или, даже лучше, когда расследование совсем закончится, запереть ее в спальне на неделю, создать такой домашний колодец. В еду замешивать Двоицу, чтобы она вообще в себя не приходила, а потом посмотреть, что выползет наружу. В Обители так иногда делали с предателями. Человек мог выйти инвалидом, а мог и, наоборот, просветлеть умом. Сестра, конечно, не была предательницей, но ее необходимо было наставить. Может быть, обойтись исповедью и беседой? Вершик не знал.

«Я все узнал, – написал Никита. – Двоица – это такие таблетки, их продают всего несколько человек, причем дорого. Есть место – антикафе „Стулья“ на Чистых прудах, нужно там поспрашивать. А тебе зачем?»

«Спасибо, – ответила Мишка. – Как-нибудь потом расскажу».

Все происходило слишком быстро, а ведь еще предстоял разговор с Котей.

«Понятно, – ответил Никита. – Бывай».

Мишка загуглила «Стулья» и внимательно рассмотрела сначала фотографии интерьера, которые занимали бóльшую часть веб-сайта, а потом краткое описание ближайших мероприятий – поэтический вечер, семинар по лингвистике, лекция об основах современного российского буддизма. «Стулья» оказались именно тем, что могло объединять Сенатора и Осу, – высокомерное московское заведение, которое никогда бы не выдержало здоровой конкуренции в развитом европейском мегаполисе вроде Лондона или Парижа. В Москве, где у богатой молодежи почти не было выбора злачных мест, «Стулья» идеально вписывались в общую атмосферу пира во время чумы – дубовые столы, как бы перебитые из гробов, полуголые нависающие стены с редкими граффити и маленькими картинками без рамок и кривые коридорчики, уводящие из темного центрального зала в комнаты поменьше. Эти самые комнаты и занимали большую часть сайта «Стульев». Мишка просмотрела фотографии «Черной», «Белой» и «Тайной» комнат, но ничего подозрительного не обнаружила. В каждой стояли два стола, десяток стульев и книжные шкафы. Последней шла «Комната со стульями», в которой не было ни одного стула, а на полу валялись блекло-оранжевые пуфики.

Мишка уже собиралась закрыть сайт, когда ее внимание привлекла картинка, прилепленная к кирпичной стене скотчем. Неизвестный фотограф пытался снять коридор и двери комнат, поэтому картинка оказалась размытой, но Мишка все равно узнала простенький рисунок – плохо заштрихованный черный круг.

– Мишка? – тихо спросил кто-то у Мишки за спиной. Она резко обернулась и чуть не ткнула Котю в грудь телефоном.

– Простите, – Котя отпрянула и, споткнувшись, полетела на асфальт.

– Вы меня простите. – Мишка помогла ей подняться. – Я вас не заметила.

– Простите, что я вчера убежала, – сказала Котя.

– Ничего страшного, – сказала Мишка. – Я понимаю, что вам сейчас должно быть непросто.

– Это очень страшно, – сказала Котя. – Когда человек умирает.

– Я знаю, – сказал Мишка.

– Если бы не Вершик, я бы, наверное, с ума сошла, – сказала Котя. – Он для меня специальную молитву написал, К Кате.

– Вершик пишет молитвы? – спросила Мишка.

– Не совсем, он их называет медитациями в словах, но, мне кажется, это именно молитвы, – сказала Котя. – Потому что от них становится легче.

– Я понимаю, что Вершик много для вас значит, – сказала Мишка.

– Очень. Знаете, в некоторых католических монастырях была такая традиция: когда монах достигал определенного возраста, он отправлялся в длительное паломничество в сопровождении одного из старших братьев, – сказала Котя. – Мы с Вершиком как будто такие монахи.

У Мишки возникло неожиданное предположение.

– Как называется такая пара? – спросила она.

– Двоица, – рассмеялась Котя. – Как таблетки. В смысле, конечно, таблетки называются в честь монахов.

– А почему так? – спросила Мишка.

– Я не знаю, – сказала Котя. – Но их часто принимают вдвоем, хотя это скорее что-то японское, чем христианское.

– Потому что ощущение самоубийства? – спросила Мишка.

– Да, ты проваливаешься, падаешь, а кто-то рядом, и с тобой, и туда же. – Котя закрыла глаза и улыбнулась. – Но все когда-то заканчивается.

– Давайте вернемся к Кате, – попросила Мишка.

– Хорошо, только можно я вас за руку возьму? – спросила Котя. Она протянула Мишке ладонь. Мишка взяла ее за руку и почувствовала на запястье ледяные пальцы. Котя продолжала улыбаться, но ее рука казалась мертвой.

– Где вы были в день Катиной смерти? – спросила Мишка.

– У Сони до утра, а потом пошла гулять с Вершиком.

– Где именно вы гуляли?

– По Арбату, а потом сели в кафе.

– В каком?

– В «Шоколаднице», только я не знаю, во сколько точно, около часа, наверное, – сказала Котя.

– А сколько вы там пробыли? – спросила Мишка.

– Часов до двух тридцати, наверное, – сказала Котя. Она крепче сжала Мишкину руку. – Мы пили кофе, а Катя уже лежала мертвая.

– Все будет хорошо, – сказала Мишка и скривилась, мысленно обругав себя за это «хорошо».

– Я знаю, – сказала Котя. – Все будет хорошо.

– Расскажите мне про Катю, – попросила Мишка.

Глава шестая

В больницу к бабушке Мишка поехала в приподнятом настроении, потому что план дальнейших действий в расследовании был примерно ясен. Нужно было еще раз встретиться с Осой и посетить кафе «Стулья». После этого дело девочки по имени Катя, которая упала под поезд на станции метро «Кропоткинская», можно было считать закрытым.

В «Лабиринте» было пусто, но Мишка даже этому порадовалась, потому что решила, что недолгий отдых ей не помешает. Нужно было разобраться с тем, кому сдавать квартиру, и проследить, чтобы семейный сбор прошел без происшествий.

Полтора часа спустя Мишка плакала в подземном переходе. Мимо скользили люди. У стены напротив крутил в пальцах сигарету небритый мужик в спортивном костюме. Просеменила в сторону выхода согнутая практически пополам старушка. Ей навстречу бросился парень с букетом цинний. В последний момент он сделал шаг в сторону, преграждая путь студентке, которая шла, уткнувшись носом в телефон. Старушка замерла, будто пересчитывая в уме ступеньки, а потом быстро пошла вверх, навстречу небу. Парень протянул студентке букет, и дальше они пошли вместе, держась за руки. Телефон студентка спрятала и весело что-то говорила парню на ухо.

Бабушка всегда говорила Мишке, что у Бога не нужно просить прощения. Тем не менее Мишка хотела извиниться перед Богом, потому что однажды, давным-давно, когда ей было девять лет, она попросила у Бога, чтобы отец вернулся к ним в семью.

Об этой молитве Мишка вспоминала с чувством ужаса и отвращения. Она поссорилась с бабушкой из-за какой-то мелочи, потому что пришла из школы злая. Она пришла из школы злая, потому что одноклассник пошутил про ее родителей. Он посмотрел передачу про арт-группу «ТА-РАН», в которой рассказывалось об одной из их последних акций: активисты целый день ходили по Екатеринбургу с огромным плакатом «Е*и людей, спасай Россию», – и сказал, что не удивлен, что Мишкин отец уехал в Израиль. Мишка не знала, как ему ответить. Очень хотелось его ударить или обидеть – отец одноклассника часто заявлялся на родительские собрания пьяный, и Мишка могла бы многое об этом сказать, – но бабушка всегда говорила, что против зла никогда не нужно использовать грубую силу. Поэтому Мишка просто расстроилась.

В тот вечер, еще не разобравшись в себе, а просто чувствуя тупую боль обиды, Мишка встала на колени возле своей кровати и попросила Бога о том, чтобы он вернул домой отца, чтобы никто больше не мог говорить про нее гадости. И вот семь лет спустя «мечта» сбылась. Бабушка простила Бориса Александровича Файнберга и попросила Мишку позвать его на семейный сбор. Не приказала, потому что хорошо знала Мишку, которая не смогла бы отказать, а попросила.

– Нет, – сказала Мишка.

– Хорошо, – сказала бабушка. – Но я хочу, чтобы ты знала, что я на него больше зла не держу. Каждый для себя выбирает счастье.

– Нет, – сказала Мишка. Она закрыла лицо руками и затрясла головой. У нее за спиной открылась дверь, и в палату кто-то вошел.

– Мишка? – отец стоял на пороге палаты с глупой улыбкой на лице, как будто ожидая, что сейчас дочь бросится ему на руки. Вместо этого Мишка вскочила и выбежала из палаты.

Бог никому не должен, говорила бабушка. Бог не должен никого прощать, говорила бабушка. Мишка ей верила, и вот теперь оказалось, что Бог не должен, а Екатерина Наумовна должна. Она сама сказала, что чувствует себя обязанной простить Бореньку. Но Мишка себя обязанной не чувствовала. Спросила у Бога:

Господи, что делать?

Бог, как ему и полагается, не ответил. Мишку это никогда не удивляло – с Богом она разговаривала потому, что так делала бабушка. Она привыкла, что за бабушкой можно повторять все: выбирать по ее вкусу книги и музыку, прислушиваться к ее советам по работе. Мишка посмотрела по сторонам, заметила, что небритый мужик ушел. Нужно было придумать что-нибудь, чтобы отвлечься, – Мишка чувствовала, что сейчас просто не готова думать об отце.

Мишка спустилась на станцию, прошлась из конца в конец. Садиться в поезд не хотелось. Она достала телефон, повертела его в руках. Обычно, если она ссорилась с бабушкой, она писала дяде Сереже, но в этот раз было понятно, что дядя Сережа заранее знал, чтό бабушка собирается сделать. Поэтому-то и хотел с ней поговорить, да, видимо, не решился нарушить данное Екатерине Наумовне обещание. Был еще Арт, но обращаться к нему за личной поддержкой во время расследования было бы неправильно.

Наконец Мишка открыла «Лабиринт» и написала ТИ-1: «Привет, ты можешь сегодня со мной встретиться?»

Почти все люди, которым Мишка когда-либо помогла, чувствовали себя перед ней в долгу, и она понимала, что ставит ТИ-1 в некомфортное положение, но других друзей у Мишки не было, а ТИ-1 сама сегодня попыталась начать какое-то общение по поводу потенциальной соседки. Мишка решила, что не слишком ее обяжет, но все-таки написала еще: «Ничего страшного, если ты не можешь».

«Не знаю, Мишка, – ответила ТИ-1. – У меня дела. Я могу написать попозже. Это срочное?»

«Нет», – ответила Мишка. Она решила, что раз нельзя отвлечься от мыслей общением, то нужно заняться работой. Написала Осе: «Софья, вы говорили, что пришлете фотографии».

Смотреть на фотографии было тяжело. Лицо у Кати теперь было мертвое – на каждой фотографии Соня видела, что глаза у Кати погасли, душа изошла.

Поэтому Соня все откладывала поиски, откладывала и откладывала. Потом ей написала детективка, и тут уж пришлось напрячься, включить телефон. Очень хотелось, чтобы кто-то был рядом, но Вершик куда-то ушел, а Ваня не отвечал на сообщения. Соня знала, что их отношения наверняка скоро кончатся, но все еще надеялась, что это так, временно. Хотя было понятно, что вся настоящая жизнь скоро закончится. Ночью она сделала недозволенное – подслушала тайную молитву Вершика и знала, что он думает о том, чтобы сбросить ее в колодец. В колодце Соня была всего один раз, в далеком детстве, но запомнила этот опыт на всю жизнь. Никогда она не молилась так, как в колодце.

Катя на фотографиях улыбалась, и Соня тоже попыталась ей улыбнуться, а вместо этого заплакала, потому что улыбка у подруги была страшная, как будто кожаную маску растянули на железном каркасе. Видны были швы, черные дыры глаз, в которые Катя будто утягивала Соню. Это тоже был выход – пойти броситься под поезд. Вот только за рельсами Соню ждал ад. А ад она представляла себе очень хорошо. Он прятался под круглой крышкой и пах гнилой капустой. Черная такая дыра, глубокая. И зовущая, прямо как в бабиной сказке про черта с рогом на шее.

Соня пошла на кухню, вскрыла пакетик с таблетками, высыпала горсть на стол. Стала яростно толочь. Когда на столе осталась кучка порошка, примерилась к ней, хотела слизнуть целиком. Потом передумала, чуть-чуть приложила к кучке палец, стянула с него белые крошки. Вырубить ее не должно было. Так, тряхнуть. И вернуть к жизни. Вернуть так, чтобы можно было нормально посмотреть Катины фотографии, не опасаясь провалиться в мертвые глаза.

Поезд уже высадил Мишку на «Чистых прудах», когда Оса наконец ответила: «Знаете, смогла найти всего семь, вот».

Мишка просмотрела присланные фотографии. Да, они все были похожи на первую, из инстаграма Осы, но было несколько отличий, которые тут же бросались в глаза. Во-первых, ни на одной у Осы на руке не было черного браслета. Во-вторых, на всех фотографиях было сразу видно, что фотографка ниже Кати. И в-третьих, Катя была одета иначе. На ней была кофта с длинными рукавами, которая скрывала ее локти. Да, в одном кадре она сняла эту кофту и держала ее в руках. Под кофтой оказалась розовая футболка. Пластырь на локте отсутствовал.

«Мы можем с вами сегодня встретиться?» – написала Мишка в ответ на фотографии. Она уже вышла из метро и теперь шла по направлению к «Стульям».

«Если ненадолго, – написала Оса. – Где?»

«Анти-кафе „Стулья“», – написала Мишка. Она остановилась посередине тротуара, потому что кафе должно было находиться где-то рядом, но никакой вывески на улице видно не было.

«Я могу там быть минут через пятнадцать, – написала Оса. – А вы там часто бываете?»

Мишка обрадовалась такой реакции. Оса явно занервничала.

«Нет, – написала Мишка. – Сегодня в первый раз иду».

Она наконец заметила, что в подворотне, возле трехступенчатой лестницы, курят несколько молодых людей. У них за спиной виднелась дверь, над которой кто-то углем написал «СТУЛЬЯ». Даже при свете дня разглядеть надпись было практически невозможно.

За дверью оказалась узкая темная лестница, по которой навстречу Мишке сбежала угловатая девушка с цветными косичками. На ней были черные брюки и темная футболка, из-за чего в полумраке казалось, будто ее голова парит над лестницей.

Лестница окончилась толстой металлической дверью, за которой Мишку встретили узкая барная стойка и парень с бейджиком «Себ», одетый в ту же самую черную форму, что и девушка на лестнице.

– Имя? – спросил парень. – Комната?

– Мириам, – сказала Мишка. – Я жду подругу.

Парень выдал ей карточку с криво нарисованной табуреткой и указал на дверь за стойкой.

В главном зале «Стульев» было пусто – только за одним из десятка столиков сидела компания из трех человек. Парень с длинными вьющимися волосами что-то объяснял двум скучающим девушкам. Мишка села за соседний столик, положила перед собой включенный телефон и стала прислушиваться к разговору.

– …Мне кажется, это вообще неверный подход к проблеме, – говорил парень. – Да, в кино не хватает красивых женщин, но почему нельзя экранизировать книги, в которых герой уже женского пола. «Джейн Эйр», «Война и мир», «Голодные игры».

– «Голодные игры» уже экранизировали, – устало сказала одна из девушек.

– Вот именно, – сказал парень. – Вот именно.

– Сходи покури, – сказала вторая девушка. Парень на удивление покорно встал и направился к выходу.

– По-моему, у него просто не стоит, – сказала первая девушка. Она оживилась и теперь стучала по столу большим пальцем правой руки. – Врет все.

– М-да. – Ее подруга достала из кофты пачку сигарет. – Пойдем тоже перекурим.

– Пошли. – Девушки встали, но направились не к выходу, куда-то вглубь кафе. Только тут Мишка заметила, что в стену, которая показалась ей сплошной, врезано несколько узких дверей.

Девушки исчезли, и Мишка осталась в зале одна. Несколько минут прошли в тишине, а потом входная дверь распахнулась и в зал ворвалась Оса. Она огляделась и, заметив Мишку, подбежала к ее столу.

– Почему ты захотела встретиться здесь? – спросила она.

– Всегда хотелось посмотреть, что за «Стулья» такие, – сказала Мишка, поднимаясь ей навстречу.

– Это не самое безопасное место, – сказала Оса.

– Почему? – спросила Мишка.

– Пойдем. – Оса протянула Мишке руку.

Они прошли через одну из дверей в задней стене зала и оказались в длинном коридоре, увешанном плакатами и картинками. В самом конце коридора, возле черной двери, исписанной белыми граффити, Оса внезапно обернулась и бросила:

– Больше никогда не приходи сюда одна. – Она хлопнула рукой по стене и распахнула дверь. Мишка задержалась в коридоре всего на мгновение, чтобы посмотреть на последний рисунок на стене, тот самый, на который легла ладонь Осы. На желтоватом листе бумаги красовалась неровная окружность, заштрихованная углем.

За дверью оказалась небольшая комната с голыми стенами. На полу были раскиданы потертые оранжевые пуфики. Из единственного окна, квадратной прорези в стене, прикрытой жестяным листом, на пуфики падала полоска неяркого света. Мишка огляделась в поисках выключателя, но Оса указала на разбитую лампочку под потолком.

– Здесь сумрачно.

– А когда стемнеет? – спросила Мишка.

Оса опустилась на пуфик, пошарила рукой по полу.

– Здесь где-то есть свечи. Садись.

Мишка села рядом.

– Нам с вами нужно поговорить, – сказала она.

– Я знаю. – Оса щелкнула зажигалкой, и через секунду на полу сияли три маленькие свечки. Оса откинулась на пуфике, протянула руку к Мишке, взяла ее за запястье. – Я отвечу на любые вопросы, только, пожалуйста, говори со мной на «ты».

– Хорошо, – сказала Мишка. Она попыталась заглянуть Осе в лицо, но та тряхнула головой.

– Ты что-то приняла? – спросила Мишка.

– Нет. – Оса моргнула. – Неважно. – Она откинулась на пуфике, провела пальцем по Мишкиной руке. – Я хорошая, – сказала Оса. – И я не знаю, что происходит.

– Давай по порядку, – сказала Мишка. – Фотография из инстаграма не относится к вашей майской фотосессии.

– Конечно нет, – сказала Оса. – Я никогда не ношу этот браслет.

– То есть он твой? – спросила Мишка.

– Мой. Только я его не ношу, – сказала Оса. Она помахала рукой, показывая голое запястье.

– Он у тебя? – спросила Мишка.

– Нет, его кто-то выкрал, – сказала Оса.

– Расскажи мне, что произошло, – попросила Мишка. Она поймала руку Осы и прижала ее к пуфику. – Пожалуйста.

– Хорошо, – сказала Оса. – Смотри. Я посадила Катю на наркотики, так? Не специально, не специально, но ты же знаешь, какой у нас плюрализм. Все что-то принимают. Была Катюша, стала Катя.

– Я понимаю, – сказала Мишка. Арт однажды продемонстрировал ей, как профессиональный дилер умеет заболтать потенциального клиента.

– Кто-то решил меня наказать, кто-то хотел показать, что это я ее убила, – сказала Оса.

– Ты имеешь в виду, что кто-то подстроил ее смерть и надел твой браслет, чтобы тебя подставить? – спросила Мишка.

– Нет, нет, нет, – сказала Оса. – Они хотели показать мне, что я подталкиваю людей к смерти.

– Кто «они»? – спросила Мишка.

– Я не знаю. – Оса поднесла свободную руку ко лбу, промокнула выступивший пот. – Но это кто-то близкий, кто-то, кто мог украсть мой браслет и мой телефон.

– Телефон могли украсть Иван, Котя, Вершик или Арт, – сказала Мишка. – Но вернуть его на место не мог никто.

– Рим, может быть? – спросила Оса. – Нет, он очень любил Катю. Очень сильно.

– Он не показался мне расстроенным, – сказала Мишка.

– Он такой. Скрывает все, буддист хренов, – сказала Оса. Ее дыхание участилось. – Только не Рим, только не Рим, скорее Нина.

– Нина не могла выкрасть телефон, она ушла вечером, – сказала Мишка.

– Значит, украл его кто-то другой, а Нина просто вернула в квартиру, – сказала Оса. Она попыталась приподняться, но вместо этого уронила голову Мишке на плечо. – Я засыпаю, Мишка.

– Кто не любил Катю? – спросила Мишка.

Оса рассмеялась:

– Котя.

– Почему она не любила Катю? – спросила Мишка. Оса не ответила.

– Софья? – позвала Мишка, осторожно поворачиваясь. Оса спала, завалившись на сторону. Ее рука качнулась над одной из свечек, на Мишкину ногу брызнул воск.

– Соня? – Мишка взяла Осу за плечо. – Соня?

– Не трогай, – прошептала Оса. – Господи, нехорошо.

Мишка осторожно столкнула ее голову на пуфик и встала, достала телефон, набрала Никиту. Дилер ответил почти сразу.

– Что?

– Как понять, что у человека передоз? – спросила Мишка.

– Что? – спросил Никита. Кажется, Мишка говорила слишком быстро.

– Как понять, что у человека передоз?! – Мишка сжала телефон, боясь его выронить. Пальцы дрожали.

– Спокойно. Проверь, дышит? – сказал Никита. Мишка наклонилась к Осе, откинула ее волосы, попыталась прислушаться, но в телефоне что-то шумело, мешало сосредоточиться.

– Кажется, – сказала Мишка.

– Кажется что? – спросил Никита.

– Дышит, – сказала Мишка. В этот момент у нее за спиной хлопнула дверь.

– Что здесь происходит? – В проеме появился парень, которого Мишка видела за барной стойкой.

– Ей плохо, – сказал Мишка, опуская телефон и сбрасывая звонок. Перед Никитой можно было извиниться после.

– Вон, – сказал парень, отступая, чтобы освободить проход. Мишка покачала головой. Она живо представила себе сцену из «Криминального чтива». Очень не хотелось, чтобы этот парень уколол Осу чем-нибудь в сердце.

– Вон, – повторил парень и махнул рукой. – Я знаю, что делать.

Движения у него были плавные, как будто он уже не раз имел дело с такими ситуациями. Парень опустился на пол рядом с Осой, поднес к ее приоткрытому рту выключенный телефон. По черной поверхности расплылось еле заметное пятно.

– Я вас очень прошу, – парень повернулся к Мишке. – Постойте в коридоре.

Мишка отступила в коридор, но дверь придержала, чтобы продолжить наблюдение. Сзади раздались шаги. Из главного зала к ней спешила девушка в черном.

– Что произошло? – спросила она.

– Там человеку плохо, – сказала Мишка. Девушка оттолкнула ее и, хлопнув дверью, исчезла в комнате. Мишка хотела пойти следом, потом решила, что ссориться с работниками кафе смысла нет. Вместо этого она достала телефон и написала Сенатору: «Соне плохо, возможно, передоз. Мы в Стульях».

Сенатор прочитал сразу.

Он появился минут через двадцать и сразу направился к Мишке, которая вышла в зал и встала у двери.

– Где она? – Сенатор выглядел все так же внушительно, но лицо у него теперь было хмурое.

– В комнате. Там с ней работники, – сказала Мишка. За время ожидания из комнаты один раз появилась девушка, и через приоткрытую дверь Мишка видела, что Оса уже пришла в себя. Она полусидела, опершись о колено парня в форме.

– Спасибо. – Сенатор сжал Мишкино плечо. – Давайте посмотрим.

Он открыл дверь, придержал ее для Мишки, потом уверенно провел ее по коридору.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Свои, – сказал Сенатор. Дверь тут же распахнулась, но девушка встала в проходе. Сенатор осторожно отодвинул ее в сторону, и стала видна Оса. Она сидела прямо, но ее глаза были закрыты.

– Что с ней? – спросила Мишка.

Парень, сидевший рядом с Осой, поднялся.

– Нормально, – сказал он. – Переутомилась.

– Все в порядке, – сказал Сенатор, подходя к Осе и нагибаясь, чтобы заглянуть ей в лицо. – Мишка, уходите.

– Я не могу уйти, пока не удостоверюсь, что жизни Софьи ничто не угрожает, – сказала Мишка.

– Мишка, – сказал Сенатор. – Передоза у Сони не было, она просто отключилась, так бывает после дозы. Нужно проследить, чтобы она спокойно проснулась.

– Можешь проверить, она дышит, – сказал Себ.

Мишка подошла к Осе, встала на колени. Да, девушка дышала, а когда Мишка собралась встать, Оса вдруг открыла глаза и сказала:

– Колодца больше нет.

– Что? – переспросила Мишка.

– Она что-то сказала? – спросил Сенатор.

– Рим? – спросила Оса. – Кто здесь?

– Я здесь. – Сенатор сел на пол, взял Осу за руку.

– Я себя плохо чувствую, – сказала Оса.

– Я знаю, – сказал Сенатор. – Себ, принеси воды.

Парень вышел, девушка последовала за ним.

– Мишка, идите. Здесь все нормально, – сказал Сенатор, гладя Осу по голове. Мишка попрощалась с ним и выскользнула в коридор. В кармане зажужжал телефон, но Мишка достала его только после того, как, оплатив у стойки свой чек, вышла на улицу. Ей хотелось поскорее уйти от этого места.

«Хочешь все еще встретиться?» – написала ТИ-1. Мишка подумала, что странно будет называть ее так вне работы. «ТИ» расшифровывалось как Таня Либерман. «Таня значит Таня», – подумала Мишка и написала: «Да, хочу».

«Это по работе?» – спросила Таня.

«Нет, – ответила Мишка. – Просто думала пересечься».

«Хорошо. Мы с М. и другими сейчас в Черте на Тверской, – написала Таня. – Присоединяйся».

Мишка не раздумывая повернулась спиной к «Чистым прудам» и направилась в сторону Тверской. Нужно было о многом подумать, а главное – проветриться.

Отдых Адриан начал еще в Петрозаводске. До трансфера оставалось три дня, а значит, нужно было как-то их провести. Ну, сходил в «Кухню», потом напился в баре. На блуд еще не получил благословения, поэтому на женщин не особенно заглядывался, хотя одну официантку хотелось зажать в углу да прощупать хорошенько на предмет Веры. Во время пьянства Адриан заводил с Богом другие отношения, панибратские. Мог и прикрикнуть на него. Спрашивал: «Чего мне, дашь отдыха?!»

И сам же отвечал: «Дам».

И молился по-другому, не по-церковному: отче наш, такое. Наоборот, говорил по-московски: «Батя, Папка, клади к моим ногам мир».

Официантка все еще подходила иногда и с каждой стопкой смотрелась все привлекательнее. Можно было предложить ей денег, а потом отмолить. Или можно было не давать денег, а взять как есть. Это и отмаливать не нужно будет, потому что, если Адриан что-то делает, значит, Богу так угодно. С деньгами, жалко, такого нет, потому что они не от Бога, а от самого нехорошего черта.

Все-таки решил. Когда в следующий раз официантка подошла к столику, наплевал на то, что благословения нет, схватил за худую ягодицу, притянул к себе.

Мишка стояла перед входом в «Черту» – полуподвальное помещение, спрятанное, как и «Стулья», в недрах мрачной подворотни.

На этом сходства заканчивались. В «Черте» было светло и шумно: все столики в единственном зале были заняты, а возле барной стойки собралась очередь. Мишка огляделась и заметила возле стены невысокий Танин силуэт. Таня стояла рядом со столом, за которым сидели пять или шесть человек.

Мишка пробилась к столику и тихо встала рядом. Таня, не замечая Мишку, что-то говорила обритой наголо девушке, в которой Мишка с трудом узнала одну из других участниц старого расследования – Ану. Мишка видела всех этих людей в самый сложный период их жизни и теперь с удовольствием обнаружила, что им, кажется, удалось выбраться в светлое будущее. Ана и Таня улыбались. Слева мелькали какие-то незнакомые, но приветливые лица.

– Мишка! – воскликнула Таня, и над столом воцарилась тишина. Все смотрели на Мишку.

– Привет, – сказала Мишка. Таня обняла ее и долго не отпускала.

– Привет, – Ана протянула Мишке руку.

– Это Глеб, это Вера. – Таня указала на парня и девушку, сидевших с ними за столом. – Глеб – мой одноклассник, а Вера – подруга подруг.

– Очень приятно, – сказал Глеб, пожимая Мишкину руку. – Я много о вас слышал.

– Вера, – сказала девушка. – А вы Мишка.

– Мы, кажется, слишком много про тебя рассказывали, – сказала Ана. – Вот Вера стесняется.

Девушка залилась краской, а Таня осуждающе посмотрела на Ану.

– Ана!

– Садись, – сказала Ана, вставая и указывая Мишке на свой стул.

– А ты? – спросила Мишка.

– Я к бару. Кому что? – сказала Ана. Она вытянула над столом руку и уже секунду спустя пробивалась к стойке, сжимая в кулаке несколько сотенных бумажек. Мишка с удивлением смотрела на ее голый затылок.

– А ты не видела? – спросила Таня. – Это она еще в июле стала стричься.

– Ежик, – сказал Глеб. Таня хмыкнула. Вера смотрела на всех немного испуганно, и Мишка осторожно пододвинулась к ней.

– Ты здесь новенькая? – спросила она тихо.

– Угу, – сказала Вера.

– Расскажи, что у тебя нового, – попросила Таня. Все взгляды устремились на Мишку.

– Учусь, работаю, – сказала Мишка. Тут уже рассмеялись все.

– И мы, и мы, – сказал Глеб.

– Вы что-то празднуете? – спросила Мишка.

– А то, – сказала Таня. – Глеб теперь настоящий писатель.

– Не надо. – Глеб прикрыл лицо, будто смущаясь. – Пока не настоящий.

– У него вышла книжка, – сказала Таня. – «Исповедь твоей матери».

– О чем? – спросила Мишка.

– О нас, – сказала Таня. – Ты там тоже есть.

– В каком смысле? – спросила Мишка. Она внезапно почувствовала Верин страх.

– Она шутит, – сказал Глеб. – Просто там есть плюшевый мишка, который занимается расследованиями.

– Спасибо, – сказала Мишка.

– Прости, – Глеб посерьезнел. – Там ничего обидного!

– Верю, – сказала Мишка. Все снова рассмеялись.

Мишка откинулась на стуле и на мгновение закрыла глаза. Рядом тихо и нервно дышала Вера. Таня сквозь смех объясняла Глебу, что ему теперь придется просить у Мишки прощения.

– Только что были первые чтения, – сказала, подходя, Ана. – Мы с них сюда и пришли.

– Понятно. – Мишка невольно улыбнулась. Лица вокруг были счастливые и светлые.

– Пустите, – попросила Ана. Она поставила на стол несколько стаканов с пивом, встала рядом с Мишкой, положила руку на плечо Тане.

– Мишка – вас так можно называть? – спросил Глеб.

– Можно, – сказала Мишка.

– Мне Таня рассказывала про вашу работу, – сказал Глеб. – Это очень круто.

– Что? – спросила Мишка. Ана взяла со стола стакан, сунула его в руку Мишке.

– Бери.

– Я не платила, – сказала Мишка.

– Ничего, – сказала Ана. – Держи.

Вскоре Мишка уже рассказывала Глебу о деле похищенных картин. Она опускала все имена, не упомянула даже о том, что среди украденного был автограф Весценцева, но Глеб все равно слушал, затаив дыхание. Когда Мишка добралась до описания ареста, оказалось, что за столом уже никто не разговаривает и все сгрудились вокруг Мишки. Даже Вера, кажется, расслабилась.

– А где сейчас картины? – спросила Таня.

– Не могу сказать, – пожала плечами Мишка, хотя точно знала, что два полотна выставлены в Третьяковке. Таня и Ана принялись гадать, чьи картины вернула Мишка. Несколько раз прозвучали правильные ответы.

– Я за пивом, – в который раз сказала Ана. Она забрала со стола пустые стаканы и направилась к барной стойке.

– Они скоро закрываются, – сказала Таня.

– Идем гулять. – Глеб махнул в сторону дверей.

– Мишка, пойдешь с нами? – спросила Таня.

– А пиво? – Мишка раскраснелась и боялась, что если она выйдет на улицу, то все то счастье, которое она успела почувствовать за последние полтора часа, рассеется в ночном воздухе.

– Выпьем и пойдем, – сказал Глеб. Ана вернулась, и у Мишки в руке снова оказался стакан с пивом, третий или четвертый за вечер. Бар медленно плыл куда-то в сторону, лица смешались, лампочки под потолком сияли ярко-ярко.

– Вы все такие красивые, – сказала Вера, когда они оказались на улице. Она говорила тихо, так что услышала только Мишка.

– Куда идем? – спросила Ана.

– К Гоголевскому, – сказал Глеб. Мишка заметила, что они держатся за руки, но не удивилась и тоже протянула Глебу руку. Он сжал ее ладонь, засмеялся. Мишка почувствовала легкое прикосновение, обернулась и увидела Веру, которая отдернула руку.

– Не бойся, – сказала Мишка, стараясь следить за заплетающимся языком. Она взяла Веру за руку. Ана и Таня вышагивали впереди, Глеб отстал и что-то читал в телефоне, стоя на самом краю тротуара.

– Глеб? – позвала Таня.

– Я иду! – Глеб остался далеко позади. Мишка с удивлением заметила, что дома вокруг сменились деревьями – они спустились в подземный переход, поднялись по плохо освещенной лестнице и оказались посреди Тверской.

Таня и Ана о чем-то спорили. Глеб шел молча, только иногда поднимая взгляд на Мишку и улыбаясь. Вера крепко держалась за Мишкину руку, будто боясь, что ее забудут посередине улицы.

Мишка почти этого не заметила, потому что внимательно смотрела себе под ноги. Плитка сделалась совсем неровной и все норовила поймать углом носок Мишкиного ботинка.

– Все хорошо? – спросила Вера.

– Да. – Мишка подпрыгнула, чтобы не споткнуться об очередную трещину. – Просто плитка дурацкая.

– Мне тоже не нравится, – сказала Вера. Она взяла Мишку за локоть, и как-то так вышло, что дальше они пошли вдвоем, отделившись от остальных. Ана и Таня кружились в странном танце далеко впереди, Глеб покачивался следом, иногда замирая под фонарями, будто восковая фигура.

– Я люблю Москву, – сказала Мишка.

– И я, – сказала Вера. – Только я еще здесь ничего не знаю.

– Тебе нравится в Питере? – спросила Мишка.

– Дом, все такое, – сказала Вера.

– Я никогда не была в Питере, – сказала Мишка.

– Ни разу? – спросила Вера. – Тебе бы понравилось.

Мишка хотела сказать, что Вера ее совсем не знает, но почему-то не стала этого делать. Может быть, ей и вправду понравится в Питере.

Уже возле «Кропоткинской» Мишка спросила:

– Ты хочешь снять у меня комнату?

– Хочу, – сказала Вера. – Только не могу платить очень много.

Они остановились перед светофором. Вскоре из темноты появился Глеб, а за ним подтянулись и Ана с Таней – а ведь Мишке только что казалось, что они были впереди.

– Метро уже закрыто, – констатировал Глеб. – «Убер»?

– Мы тоже поедем, – сказала Ана.

В ночи замелькали экраны телефонов.

– Ты тоже поедешь? – спросила Мишка.

– Наверное, – сказала Вера. – А ты – нет?

– Я бы, может, прошлась до «Китай-города», – сказала Мишка.

– Одна? Ночью? – удивился Глеб.

– Тут везде полицейские, – сказала Мишка.

– Сейчас бы жить в России и не бояться полицейских, – сказал Глеб.

– Я с тобой, – сказала Вера, беря Мишку за руку. – Пошли.

На светофоре загорелся зеленый свет.

– Пока, – сказал Глеб.

– Рада что ты к нам присоединилась, – сказала Таня. – Пока, Вер.

– Пока-пока, – сказала Ана.

Мишка помахала им рукой, потянула Веру через улицу, боясь, что та передумает.

– Пока! – крикнула Вера. Она рассмеялась и поспешила за Мишкой.

Глава седьмая

– Грех. – Вершик снова прижал подушку к лицу сестры, подержал, отпустил. Пока есть шанс, что с Соней захочет снова поговорить детективка, нельзя было оставлять на сестренке синяки. Приходилось довольствоваться тем, что в детстве называли «духотой». – Грех, – повторял Вершик снова и снова, зажимая сестре рот. Ее широко открытые глаза мешали ему сосредоточиться на наказании, и он прикрыл их ладонью.

Глупая, вместо того чтобы принять таблетку и лечь, поехала в центр, встречалась с детективкой, наверняка наговорила ей не того. Так еще и при свидетелях. Все-таки колодца ей было не избежать, это ясно. Вершик уже думал дальше. Если она из колодца выползет живая, что с ней делать? Так оставлять нельзя, не в себе сестра. И вряд ли колодец ее вылечит. Тут он укорил себя за неверие. Сколько раз уже колодец спасал других, сколько раз перерождал. Сам Вершик в колодце бывал дважды и знал, что это страшно, нехорошо, но в конце концов очень нужно. Каждой душе нужно такое очищение. Ведь смысл колодца не в мучении, а в милосердии, которое человек ощущает, когда ему позволяют вернуться к жизни. Вот она, воля Божья. Вот она, свобода. Вершик знал, что недостаточно силен в Вере, чтобы, как другие, самому запираться в колодец, но знал также и то, что придет к такой Вере. Еще не сейчас, еще не сегодня, но однажды. Однажды он войдет в колодец сам, по своей воле, чтобы ощутить всеблагую Власть и душой и телом.

Утро пятницы началось с телефонного звонка. Мишка увидела время – одиннадцать часов дня – и вскочила, принялась лихорадочно одеваться. До прихода гостей оставалось всего семь часов, а бабушка всегда начинала готовиться за десять. Телефон снова зазвонил, и Мишка бросила на пол шорты, потянулась за телефоном.

– Алло? – спросила в трубку.

– Мишка? Это Миша, я что, тебя разбудил? – раздался в трубке голос дяди Миши.

– Нет, что вы, – сказала Мишка.

– Меня на «ты», Мишка, пожалуйста, – сказал дядя Миша. – Я хотел узнать, хочешь ли ты, чтобы Шура приехала к тебе пораньше и помогла с подготовкой вечера?

– Я справлюсь, – сказала Мишка, надеясь в душе, что он спросит еще раз.

– Давай она подъедет к четырем? – спросил дядя Миша.

– Хорошо, – сказала Мишка.

– Тебе продукты нужно купить, у тебя деньги есть? – спросил дядя Миша.

– Есть, – сказала Мишка.

– Ладно, – сказал дядя Миша. – Давай, я тебя вечером увижу.

Мишка попрощалась и бросила телефон на кровать. За несколько часов она привела квартиру в порядок, накрыла стол в гостиной и созвонилась с Шурой, которая уговорила ее заказать готовую еду, пироги, вместо того чтобы готовить все самой. Конечно, бабушка бы не стала так делать, но Мишка решила, что гости ее простят. Бабушкин список продуктов вообще не содержал ничего, кроме закусок, и Мишка предположила, что, возможно, бабушка и сама понимала, что приготовить ужин на десять человек у Мишки не выйдет.

Шура влетела в квартиру в четыре ноль пять. Ей совсем недавно исполнилось двадцать лет, но рядом с Мишкой она казалась совсем взрослой. Мишка с удовлетворением отметила, что одета Шура хоть и модно, но не слишком ярко, – на семейном ужине она всегда оказывалась в центре споров о молодежи и нравственности, которых Мишке хотелось избежать любой ценой.

Шура быстро распаковала пакеты с хлебом и фруктами, которые Мишка принесла из магазина, и принялась нарезать хлеб, на ходу рассказывая о своих приготовлениях к четвертому курсу. Шура училась в Вышке на факультете «комедии».

Мишка слушала ее не очень внимательно, потому что до поступления в университет ей еще предстояло целый год отучиться в школе, а кроме того, мысли были заняты Осой и расследованием. Нужно было снова встретиться со всеми свидетелями и расспросить их подробнее о Катиной жизни.

Без пятнадцати шесть Мишке написала Вера, с которой они перед самым расставанием возле станции метро «Лубянка» обменялись телефонами.

«Как ты?» – написала Вера.

«Хорошо», – ответила Мишка. Это была правда: на кухне шумела вода – Шура мыла фрукты; стол в гостиной был накрыт; курьер принес пироги в половину шестого, и Мишка, после недолгих размышлений, поставила квадратные коробки под стол, откуда теперь доносился приятный аромат.

«И я хорошо. Только проснулась поздно», – написала Вера. Мишка не знала, что на это ответить, поэтому промолчала.

Полчаса спустя квартиру было не узнать. Только что комнаты казались пустыми и просторными, Шура и Мишка перемещались по ним, словно привидения, переставляя тарелки и столовые приборы, открывая окна. Занавески весело колыхались на ветру. Как только в квартиру вошел дядя Миша, в комнатах стало жарко, а воздух будто потяжелел, повис на коже.

– Мишка! – голос дяди Миши, который в телефоне всегда звучал приглушенно, в жизни разносился по комнатам, словно ураган. Дверь дяде Мише открыла Шура, и Мишке пришлось бежать из кухни ему навстречу. – Мишка, – дядя Миша взял ее за плечи, встряхнул. – Как же выросла!

Мишка не пыталась высвободиться и не стала говорить, что в последний раз они виделись всего месяц назад. Дядя Миша, настоящий художник, почти не воспринимал течение времени.

За спиной у Миши нерешительно топтались его третья жена Катенька и младшая дочь Мариша. В свои тринадцать лет Мариша уже была выше Мишки на целую голову.

– Пап, отпусти ее, – попросила Шура. – И дай им пройти.

Дядя Миша посторонился, виновато развел руки.

– Привет, – сказала Катенька Мишке. Они тоже обнялись. Мариша кивнула, быстро сбросила ботинки и прошла на кухню. Шура поспешила за ней, а Мишка осталась наедине с дядей Мишей и Катенькой.

– Как хорошо, что ты решила всех собрать, – начал дядя Миша, приготовившийся, судя по отведенной в сторону руке, произнести речь, но тут снова затрещал дверной звонок. Катенька взяла Мишу за руку и повела его в гостиную, а Мишка пошла открывать.

На лестничной площадке стоял дядя Сережа. В руках у него был букет белых роз, который он тут же вручил Мишке.

– Спасибо, – сказала Мишка, пропуская Сережу в квартиру. Он осторожно похлопал ее по плечу и, разувшись, пошел в гостиную. Мишка закрыла дверь, да так и осталась стоять посреди прихожей с букетом в руках. Из ступора ее вывел очередной звонок. Из-за двери раздался голос дяди Саши:

– Мишка, пускай нас!

Мишка открыла дверь, ожидая увидеть дядю Сашу и двух его сыновей, Пашу и Лешу, но дядя Саша был один.

– Здравствуйте, – сказала Мишка.

– Привет, Мишка, привет, – сказал дядя Саша. – Я, как видишь, без младшего состава.

– Что-то случилось? – спросила Шура, которая, оказалось, стояла у Мишки за спиной.

– Приболели, но, – дядя Саша сделал загадочное лицо, – я не один.

Мишка приготовилась знакомиться с новой Сашиной жертвой, но все оказалось гораздо хуже. С шелестом и хрустом из-за двери показалась женщина средних лет, веселая и жутко разукрашенная – кроме ярко-красной помады, на ее лице выделялись кружки белил и неестественно черные брови. На женщине было летнее платье, изрисованное странными узорами и случайными закорючками, в которых при близком рассмотрении угадывались черты арабских букв.

– Мишенька, – протянула женщина, разводя руки в стороны. Дядя Саша быстро обнял Мишку и прошел вглубь квартиры, утягивая за собой Шуру.

– Здравствуйте, – сказала Мишка. Она с ужасом смотрела на женщину, которая удивленно разглядывала собственные пальцы.

– Мишенька, что такое? – спросила женщина. Она сделала шаг вперед и чуть не споткнулась о порог. Мишку обдало коньячными парами.

– Я вас не приглашала, – сказала Мишка.

– Саша! – женщина повысила голос. – Саша, вернись.

На шум из гостиной выглянул дядя Сережа. Он увидел Мишку, окаменевшую с букетом в руках, и женщину в дверном проеме. Такого Мишка прежде никогда не видела – все лицо дяди задергалось, как будто он взялся рукой за высоковольтный провод. Потом он взял себя в руки, подошел, встал рядом с Мишкой, сказал:

– Нехорошо приходить в гости без предупреждения.

– Меня Саша привез, он такой галантный, – сказала женщина. – Он сказал, что меня позвали. Саша!

Наконец из гостиной появился дядя Саша. Он выглядел виновато.

– Что ты делаешь? – спросил его Сережа.

– Сереж, она очень хотела приехать повидать дочь, – сказал Саша. Он весь сжался и припал к стене, будто пытаясь слиться с обоями. – Они же почти не видятся.

– Очень редко, – сказала женщина. Она сделала еще один шаг в сторону Мишки и оперлась о стенной шкаф.

– Я не хочу, чтобы она здесь была, – тихо сказала Мишка.

– Не смей так говорить о своей матери. – Женщина подняла руки к лицу, как будто собираясь заплакать. – Я так хотела тебя увидеть…

Голоса в гостиной стали тише, и в коридор выглянул дядя Миша. Моментально оценив обстановку, он толкнул дядю Сашу, который уже, кажется, готовился упасть замертво, и поспешил к женщине.

– Мария, что вы здесь делаете? – спросил он, кладя руку Мишке на плечо.

– Я приехала повидать дочь, – сказала Мария, гордо выпрямившись. Почти сразу ей пришлось снова согнуться и сглотнуть. Мишка поняла, что мать может в любой момент вырвать.

– Мишка, иди на кухню, – сказал дядя Миша, отпуская ее плечо и подходя к Марии. – Помоги Шуре с ужином.

На кухне Мишка поставила цветы в вазу на подоконнике и достала телефон, прочитала новое сообщение от Веры: «Как там семейная встреча?»

Мишка даже не помнила, что рассказала ей о своих планах на вечер. Сперва она хотела соврать, потому что привыкла с детства, что такие дела нельзя обсуждать с людьми вне семьи, но, когда на кухню вошел дядя Сережа и, судя по его лицу, приготовился что-то объяснять, Мишка забила на воспитание.

«Все очень плохо», – написала она Вере.

– Мы ее успокоили, – сказал дядя Сережа. – Но они уговорили меня ее оставить. Вы же правда давно не виделись.

– Я не хочу ее видеть, – сказала Мишка.

– Всего несколько часов, – сказал дядя Сережа. – А потом она уйдет. И Саша обязательно перед тобой извинится.

Телефон завибрировал, и Мишка указала дяде Сереже на дверь:

– Я сейчас приду.

Мишка понимала, что сделать с Марией ничего нельзя. Матери всегда удавалось влиять даже на полицейского брата, что уж говорить о Саше и Мише, которые никогда не отличались большой крепостью духа. Мишка вздохнула, проговорила тихо, так, чтобы не слышала стоявшая у раковины Шура:

– Господи, укрепи.

«Что случилось?» – написала Вера.

«Пришли люди, которых не звали, – ответила Мишка. Из гостиной доносились приглушенные голоса. – И я не знаю, что делать, я не хочу их видеть».

«Хочешь поговорить по телефону?» – спросила Вера.

«А что ты делаешь?» – Мишка посмотрела на дверь в гостиную. Кажется, там все было в порядке.

«Ничего. Шатаюсь по центру», – ответила Вера.

«Я не хочу тебя грузить», – написала Мишка. Телефон завибрировал звонком.

– Алло, – Мишка поднесла телефон к уху, поворачиваясь так, чтобы видеть Шурину спину.

– Привет. – Вера звучала весело.

– Привет, как ты? – спросила Мишка. Она никогда не разговаривала по телефону ни с кем, кроме родственников и свидетелей преступлений.

– Хорошо, только жалею, что мы так про квартиру и не договорились, – сказала Вера.

– Я тоже жалею, – сказала Мишка. В гостиной стрельнуло пробкой от шампанского.

– Что у тебя там происходит? – спросила Вера.

– Пришла моя мама, – сказала Мишка после паузы. – Я ее давно не видела.

– А что не так? – спросила Вера. Шура не оборачивалась, но Мишка чувствовала, что она все внимательно слушает.

– Прости, я пойду, наверное.

– Пиши, – сказала Вера. Она не повесила трубку, и несколько секунд Мишка слушала ее дыхание. – Пока, – сказала она наконец, и в трубке раздались гудки.

– Мишка, тебя все ждут. – В кухню заглянул дядя Саша.

– Я сейчас, – сказала Мишка.

Когда Мишка вышла в гостиную, за столом обсуждали фильм «Весна». Мишка его так и не посмотрела, потому что одной ходить в кино не хотелось, а больше было не с кем. Арт говорил, что это что-то про восьмидесятые и Свердловский рок-клуб.

– Мне Саша показал, – сказала Мария. – Но я этого не понимаю, все же было не так, я помню. Я была на одном из первых концертов НАУ, и там все было не так, все было свежее.

– Маша, тебе было лет восемь, – сказал дядя Сережа.

– Я так не думаю, – сказала Мария. – Я в этом не уверена.

– Мишка! – воскликнул дядя Миша. – А я как раз хотел сказать тост. Держи. – Он протянул Мишке бокал с шампанским, подтолкнул ее к стулу слева от себя. Мишка оказалась напротив Марии, которая притихла и стала внимательно вглядываться в собственную пустую тарелку.

Дядя Миша встал и поднял перед собой бокал.

– Я хочу сказать, что очень рад, что подрастающее поколение… – Он посмотрел поочередно на Мишку и Маришу, потом перевел взгляд на только вошедшую Шуру. – …не забывает нас и не забывает про семейные обязанности. Шурочка уже в этом учебном году выпустится из университета. Мариша пойдет первого сентября в восьмой класс, а Мишка… – Дядя Миша замолчал, вспоминая Мишкины достижения. – Мишка теперь уже самый настоящий детектив!

Мишка заметила, что на глазах у Марии навернулись слезы. Мать всегда легко плакала, и было уже понятно, что сегодня слез не избежать.

– Только сегодня мне говорил один мой старый ученик, что Мишка помогает ему разобраться с возможным убийством, – дядя Миша смотрел куда-то вдаль.

– Давайте выпьем, – сказал дядя Сережа.

– Конечно, – сказал дядя Саша. Над столом зазвенели бокалы.

– Моя Мишенька, – сказала Мария, пытаясь перегнуться через стол, чтобы дотянуться до Мишки. Дядя Сережа удержал ее за плечо.

– А я не рассказала вам, как мы съездили в Лондон, – сказала Катенька, и разговор за столом перетек в безопасное русло.

Дядя Миша нагнулся к Мишке, шепнул:

– Мне Арт Псков сказал, что ты там уж что-то слишком резко всех допрашиваешь. Помягче с ними, это же человеки искусства.

– Я не знаю, о чем вы, – сказала Мишка.

– Отстань ты от парня, он хороший, вряд ли что-то сделал, – сказал дядя Миша.

– Не трогай Мишку, – попросил дядя Сережа, внимательно прислушивавшийся к их разговору.

– Хорошо, хорошо. Просто, Мишка, коней попридержи, – сказал дядя Миша.

– Я вас услышала, – сказала Мишка. Она поставила свой бокал на стол и чуть отодвинулась от дяди Миши. Арт переступил все возможные границы, решив, что может повлиять на нее через семью. С ним Мишке предстоял серьезный разговор.

Вершик улыбнулся и похлопал ладонью по столу.

– Скажи мне, что ты сделал?

– Все как ты просил. – Арт скрестил руки на груди. – Мишка оставит вас в покое.

На Вершика он смотрел осоловело, потому что за пять минут до этого успел юзнуть и теперь никак не мог сконцентрироваться на расплывающейся фигуре дилера.

– Давай я тебе все обрисую, – сказал Вершик. – Как оно будет. Если Мишка еще раз кому-то из нас напишет, для тебя мирская жизнь закончится, причем нехорошим образом. Что-нибудь такое, кровавое.

– А что мы нюхали? – спросил Арт, у которого перед глазами вдруг распустилась красная роза.

– А я не нюхал, – сказал Вершик. – Я на пол смахнул. И Соня тоже. Так?

– Так. – Соня, стоявшая за спиной у Арта, положила руки ему на плечи. Арт почувствовал, что ледяные пальцы тянут его куда-то вниз. Комната медленно сжималась в черную точку.

– Сейчас ты немножко посмотришь на то, как выглядит ад, понимаешь? – донеслось до Арта из пустоты. – А на той стороне мы тебя встретим.

– Мишенька, иди ко мне, – сказала вдруг Мария, когда все пироги уже были съедены.

– Иди к маме, Мишка, – подтолкнул Мишку дядя Миша.

– Иди! – сказал дядя Саша, который от шампанского покраснел и теперь нагибался над столом, пытаясь подцепить вилкой соленый огурец.

– Сиди, Мишка, – сказал дядя Сережа. Он поднялся из-за стола и подошел к Марии, чтобы что-то сказать ей на ухо. Та насупилась. Мишка заметила, что Катенька косится на дядю Мишу и пытается подавать ему какие-то знаки. Мариша сидела, отрешенно глядя в тарелку, а Шура, явно впервые выпившая в присутствии взрослых, смеялась над какой-то шуткой дяди Саши.

– Это моя дочь! – сказала вдруг Мария, вставая. Она покачнулась, оперлась о дядю Сережу, попыталась обойти стол. – В моей квартире.

– Маша, перестань, – попросил дядя Сережа.

– Ты уедешь, и что она будет делать? – спросила Мария. Она махнула рукой и опрокинула полупустую бутылку шампанского. По ковру тут же расползлось бледное пятно.

– Вы уезжаете? – спросила Мишка. Она вспомнила, что бабушка говорила, что у дяди Сережи есть какие-то важные новости.

– Я хотел потом сказать, – дядя Сережа посмотрел в сторону. – Перевожусь в Питер, повышение.

Мишка сидела ни жива ни мертва, глядя, как мама совершает кругосветное путешествие. Мария опрокинула еще одну бутылку, пустую, и наконец оказалась рядом с Мишкой.

– Почему ты меня не любишь? – спросила Мария, пытаясь поднять Мишку со стула.

– Маша! – дядя Сережа бросился за ней. Мария занесла руку, будто собираясь дать Мишке пощечину, и вдруг разрыдалась, упала на пол, схватила ножку Мишкиного стула.

– Маша, встань сейчас же! – сказал дядя Сережа, хлопая по плечу дядю Мишу, который застыл с бокалом в руке. Вдруг все за столом задвигались: Шура побежала на кухню, Катенька бросилась к дяде Саше. Мишка тоже встала, но смотрела не на мать, а на Маришу, которая вскочила из-за стола и часто-часто дышала. В коридоре взорвался дверной звонок, и в гостиной тут же сделалось очень тихо.

Мишка бросилась в прихожую, на ходу указывая Катеньке на Маришу, которая молча открывала и закрывала рот. Звонок замолчал. Мишка открыла дверь и тут же захлопнула ее, потому что на лестничной клетке стоял Борис Александрович, последний человек, которого ей хотелось видеть в этот момент.

– Мишка, пожалуйста, открой, – позвал Борис Александрович. Мишка отошла к стене и закрыла глаза. – Мишка, я по срочному делу, – опять позвал Борис Александрович. В коридор вышел дядя Сережа. Он прошел к двери, открыл ее и встал, скрестив руки на груди. Мишка увидела Бориса Александровича, который почему-то прижимал к груди портфель. Глаза у него были красные и испуганные.

– Что случилось? – спросил дядя Сережа.

– Мама умерла, – сказал Борис Александрович. Его скулы дрогнули, портфель выпал из рук. – Полтора часа назад.

– Нет, – сказала Мишка и тут же повторила громче, чтобы все услышали: – Нет!

– Мишка, – сказал Борис Александрович, – Мишка.

Но Мишка не собиралась его слушать.

– Вон! – крикнула она. Еле хватило сил дойти до дверей гостиной и крикнуть снова: – Вон!!! ВСЕ ВОН!

– Ты что… – начал дядя Саша, но увидел Мишкино выражение лица и замолчал. В коридоре произошло какое-то движение – краем глаза Мишка заметила, что дядя Сережа не пускает Бориса Александровича в квартиру.

– Пожалуйста, все уходите, – сказала Мишка тише. Это подействовало. Дядя Саша поднял с пола Марию, которая тряслась и что-то бормотала. Катенька, прижимавшая к груди Маришу, потащила ее к дверям. Мишка отошла в сторону и дождалась, пока все гости покинут квартиру. Только дядя Сережа задержался в коридоре.

– Мишка, – сказал он, – тебе нельзя оставаться одной. Ты еще маленькая, и тебе сейчас будет очень плохо.

– Сейчас всем будет очень плохо, – сказала Мишка. – Уйдите, пожалуйста.

– Мишка, я не могу оставить тебя одну. – Дядя Сережа виновато развел руками.

– Можете. Я вызову кого-то из друзей. Пожалуйста, уходите. – Мишка оперлась о косяк, достала из кармана телефон.

– Мишка… – Дядя Сережа стоял в нерешительности. – Я не могу оставить тебя одну.

– Уходите, – Мишка собралась. – Пожалуйста. Я буду писать. Я скажу, если мне что-то нужно, только, пожалуйста, уйдите. Мне нужно остаться одной.

– Ты еще маленькая. – Дядя Сережа отступил назад и теперь стоял за порогом.

– Я уже взрослая, – сказал Мишка. – Вы сами так не раз говорили.

– Сейчас плохое время, чтобы быть взрослой, – сказал дядя Сережа. – Сейчас тебе нужна твоя семья.

– Нет. – Мишка шагнула к двери и сказала: – Уберите руку, или я прищемлю вам пальцы.

Дядя Сережа медленно убрал руку с косяка. Мишка рывком захлопнула дверь, заперлась и медленно, пытаясь вдохнуть, сползла на пол.

Соня смотрела на извивающегося на полу Артема с любопытством. Ей редко приходилось видеть людей, принявших Двоицу, со стороны, потому что она обыкновенно ложилась рядом с ними. Процесс это был сложный, потому что любые прикосновения или действия с телом могли отразиться в сознании кошмаром. Обычно, закинувшись, человек ложился в кровать. Артема же Вершик оставил на полу, на холодной плитке. Ему хотелось, чтобы художник запомнил этот вечер на всю жизнь.

Соне полагалось следить за Артемом, пока Вершик не вернется, и иногда поливать тело водой. Это должно было сделать переживания еще ярче.

Графин Соня давно поставила на стол, мучать Артема ей не хотелось. Вместо этого она пыталась понять по его движениям, что ему видится.

Дурак, надо было сбежать куда-нибудь. А вместо этого сам пришел, по первому зову. Наверное, надеялся, что ему все объяснят и окажется, что бояться нечего. Зря. Соня хорошо понимала, что обращается с этими мыслями в первую очередь к себе. Конечно, ей было не плевать на Артема, потому что плевать на людей, даже из мира, нельзя. К тому же вскоре ей самой предстояло жить в мире, а значит, надо было привыкать к обычным, ненастоящим, нехорошим чувствам. Вот только сначала нужно было доделать пару дел, приготовиться к исходу в мир. Прощения у Бога Соня уже попросила. Теперь нужно было попросить прощения у близких.

Телефон в кармане повибрировал, успокоился. Мишка сжалась в комок и попыталась заснуть, просто чтобы больше не думать. Из гостиной пахнуло шампанским и чем-то сладким.

«Господи, успокой мысли и укроти страдание, дай передышку. Дай телу отдых, дай отдых вечной душе, дай отдых мне всей, целиком. Чтобы не болела голова, чтобы сердце перестало биться так часто и чтобы кожа перестала ходить мурашками. Выключи телефон».

Мишка задремала, закрыв лицо руками, и даже во сне чувствовала, как резко работает сердце и как на пол капают слезы. Пальцы сжимали виски, будто пытаясь вырвать глаза из черепа. Где-то совсем рядом раздался звон. Мишка сжалась сильнее, попыталась втянуть ноги, прячась от нестерпимого холода.

– Господи, прости меня, прости, прости, прости, – зашептала Мишка. Звон усилился. Завибрировал телефон. – Прости, прости, прости. – Мишка перекатилась по полу, попыталась заткнуть уши, спрятаться. Кто-то звонил в дверь снизу, с улицы. – Прости, прости… – Мишка попыталась подняться, упала, ударилась головой об пол и так и осталась лежать. – Прости… – В голове что-то разорвалось, и Мишка перестала слышать звон. Ее собственное дыхание будто растворилось. Если кто-то все еще звонил в дверь, Мишка больше этого не слышала, она снова впала в забытье.

Ее разбудила тишина. Не было дыхания. Не было стука сердца. Не было звона в ушах. Мишка поднялась с пола, подошла к двери, увидела мигающий значок возле трубки домофона.

– Кто там? – спросила Мишка. На той стороне что-то ответили. – Вас не слышно, – сказала Мишка. От злости она даже стукнула кулаком по стене. – Вас не слышно!

– Это Нина, – прошуршал домофон. – Нина Суворова, пожалуйста, пустите.

– Что? Сколько сейчас времени? – Мишка огляделась, увидела себя в зеркале, дернулась отвернуться.

– Пожалуйста, мне нужно с вами поговорить, – сказала Нина.

– Завтра, – сказала Мишка, чувствуя, что скоро снова упадет на пол.

– Нет. Прямо сейчас. – Нинин голос задрожал. – Я вам все расскажу, только пустите.

– Что расскажете? – спросила Мишка. Она все еще не понимала, с кем говорит.

– Про телефон, – сказала Нина, и Мишка вдруг поняла, что та сильно пьяна.

– Уходите, – сказала Мишка. – Я не буду с вами разговаривать.

– Пожа… – Нинин голос оборвался на середине слова. Из трубки донесся хрип, за которым последовали гудки.

Мишка бросила трубку, подошла к зеркалу, не узнала себя. Словно во сне она прошла в ванную, включила воду. Десять минут спустя она уже умылась и спускалась по лестнице, потому что ни о чем, кроме странного разговора, думать все равно не получалось. У двери с домофоном Мишка замерла, прислушиваясь. Снаружи не донеслось ни звука.

Осторожно, готовясь отпрыгнуть в любой момент, Мишка нажала на кнопку в стене и открыла дверь. На улице было темно, но подход к подъезду был освещен одиноким фонарем. На земле, сбоку, лежала какая-то черная куча. Мишка сделала осторожный шаг и увидела залитое кровью лицо Нины Суворовой. Почти сразу слева метнулась какая-то тень, но Мишка дернула на себя дверь и что-то железное ударилось о створку, с противным звоном отскочило в темноту. Мишка рванулась вверх по лестнице, перепрыгивая ступеньки. Слезы на щеках совсем высохли, сердце выпрыгивало из груди. Мишка вкатилась в квартиру, захлопнула за собой дверь, повернула замок два раза до упора. Пора было звонить дяде Сереже.

Перед смертью Нина ничего не видела. Она все сделала правильно, как сказал Рим: если ей есть что рассказать, то нужно пойти к этой Мишке и все ей выложить.

Вот только адреса у Нины не было. И она решила, что не будет ничего говорить, а потом напилась и передумала. Подумаешь, брала телефон, ничего больше она не делала. Написала Арту, соврала, что Ивану нужен адрес Мишки, чтобы дать одному чуваку, который может пробить ее по полицейским базам данных. Арт прислал адрес. И откуда только он его знал?

Нина лежала под фонарем. Вокруг что-то шумело и переливалось. Наверное, это вершиковские ангелы приехали, чтобы забрать ее в рай. Если бы она была жива, то рассмеялась бы.

Мишка, уже давшая показания сначала прибывшему патрульному, а потом повторившая их дяде Сереже, сидела на кухне и пила молочный улун, уныло разглядывая выключенный экран телефона.

Дважды, пока она лежала на полу в прихожей, кто-то пытался до нее дозвониться. Мишка подозревала, что это была Нина, но для уверенности нужно было связаться с кем-то из ее друзей. Именно эту проблему Мишка и пыталась решить. Еще вчера она бы не задумываясь написала Арту, но он был единственным, кто знал, где живет Мишка. И убийца знал. Хотя теоретически он мог следить за Ниной и убить ее, поняв, куда она пришла. Подслушал разговор по домофону. Только почему тогда дождался Мишку, а не бросился бежать? Хотя это было ясно. Поняв, что Нина встречается с Мишкой, убийца испугался, что они уже разговаривали, и решил убить обеих. И все же Мишке казалось, что убийца не следил за Ниной, а ждал ее у подъезда. Или как минимум знал, к чьему дому они идут. Ведь Нина не назвала ее по имени – это теперь Мишка вспомнила точно. Убийца не мог узнать, кто слушает на другом конце, и тем не менее остался ждать. Он был хорошо подготовлен – взял с собой нож, а Нине дал поговорить по домофону, хотя мог бы убить ее еще раньше. Видимо, решила Мишка, хотел и меня выманить. Надеялся, что я пущу Нину внутрь. И пустила бы, если бы не смерть Екатерины Наумовны.

И все начиналось по новой, потому что Мишкин адрес знал только Арт. В него в роли убийцы Мишке верилось с трудом. Особенно потому, что он решил сказать о расследовании дяде Мише – вряд ли бы Арт пошел на такое накануне убийства. Ведь теперь он обязательно будет подозреваемым – человек, который дал понять, что Мишка его раздражает. Оставалось всего два варианта: Арт сообщил кому-то Мишкин адрес или преступнику удалось за ней проследить. Второе проверить было невозможно, поэтому Мишка взялась за первое. Хотела написать Арту, но посмотрела на часы – три часа ночи – и решила позвонить.

Арт не отвечал. Мишка настрочила ему сообщение в «Лабиринте»: «Это Мишка. Срочно приезжай ко мне. Прямо сейчас, без разговоров».

По квартире сновали полицейские – Мишка вынесла в гостиную чайник, предложила чаю. Дядя Сережа устало посмотрел на нее, спросил:

– Спать пойти не хочешь?

Мишка покачала головой.

– Тогда садись и рассказывай, что ты расследуешь. – Дядя Сережа подтолкнул к Мишке стул. Она села, поморщилась на еду, которая так и стояла на столе. На ковре темнело пятно от шампанского.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Я все расскажу.

Она в подробностях описала все свое расследование – встречи со свидетелями, поход в «Стулья». Уже в самом конце Мишка сказала:

– Прямо сейчас я поеду к Соне и проведу у нее обыск.

– А если там Ваня или, как его, Вершик? И тебя там же и положат? – спросил дядя Сережа. – Нет, я тебя не пущу.

– Тогда едем со мной. Если там кто-то из них – тут же и допросите, а если их нет – отправитесь домой, а я проведу обыск, – сказала Мишка. Дяде Сереже как представителю правоохранительных органов было бы сложно проводить обыск без ордера. Мишка предположила, что Софья скорее разрешит осматривать квартиру ей, чем полицейскому.

– Мишка. Я с тобой не поеду. Я хочу, чтобы ты понимала: пока никакого дела по Кате не будет. Улик никаких нет, а показания твоих наркоманов не в счет, – сказал дядя Сережа.

Мишка поняла: он оставляет ей Катино дело именно потому, что оно касается наркотиков.

– Пускать я тебя не хочу, – продолжил дядя Сережа, – но знаю, что остановить тебя нельзя. Когда приедешь к Софье, скажи ей, что находишься на постоянной связи с полицией и что я в курсе, где ты. Ты знаешь их адрес?

Глава восьмая

Вершик смотрел на мигалки и молился. Бог его, Христос, не оставил. Сразу сказал, что нужно делать и чего опасаться. Теперь за каждым перемещением детективки будут следить. Нужно было как можно скорее убрать из квартиры Арта.

– Алло? – Соня подняла трубку после первого звонка.

– Скоро к тебе кто-нибудь приедет, – сказал Вершик. – Дай Бог, чтобы одна детективка. Возможно – полиция. Без ордера никого не пускай. Арта нужно вывести на улицу, заказать ему такси, посадить внутрь и отправить куда-нибудь в центр. Водителю скажешь, что он перебрал.

На такие случаи в квартире был свободный телефон. Заказывать такси с Сониного аппарата было бы глупо.

– Хорошо, – сказала Соня. – Я попробую его разбудить, может, проснется.

– Это было бы идеально. – Вершик еще раз посмотрел на полицейские машины. Он стоял в тени соседнего дома, и увидеть его они не могли. – С Богом.

– Кто там? – раздался голос из-за двери.

– Мишка, – сказала Мишка.

– Что случилось? – спросил тот же голос, теперь настороженно.

– Открой, пожалуйста, – сказала Мишка. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Как ты узнала этот адрес? – спросил голос.

– От друга, – сказала Мишка.

– Кто с тобой? – спросил голос. Мишка уже его узнала, это была Оса.

Что-то зашуршало, кажется, Осе пришло в голову посмотреть в глазок.

– Я одна, – сказала Мишка. – Но полиция знает, где я.

– Что тебе нужно? – спросила Оса.

– Мне нужно с тобой поговорить. Иван и Вершик здесь? – Мишка была уверена, что если Оса причастна к убийству, то ее сообщника или сообщников в квартире уже нет. Если бы Оса сама зарезала Нину, вряд ли она стала бы подходить к двери.

– Нет, – сказала Оса. – Что случилось?

– Кто-то убил Нину, – сказала Мишка.

– Нет, – сказала Оса. – Нет…

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила Мишка.

– Нет!

– Открой, пожалуйста, – Мишка положила на дверь ладонь, будто пытаясь надавить на стоящую с той стороны девушку. – Это срочно.

Зашуршала цепочка, и дверь распахнулась.

Мишке открылся вид на маленькую прихожую, за которой виднелась неубранная спальня. Оса в белой ночнушке с черными рукавами переступила с ноги на ногу.

– Ты одна? – спросила Мишка. Оса кивнула.

Мишка заперла дверь на цепочку и сказала:

– Я собираюсь обыскать квартиру.

– Зачем? – спросила Оса.

– За тем, что, возможно, здесь живет убийца, – сказала Мишка. – Ты будешь ходить передо мной, понятно?

Оса сказала:

– Я не хочу обыск. Ты не имеешь права.

– У тебя нет выбора. Или я, или полиция, – сказала Мишка. – И лучше я, потому что, если где-то здесь у тебя есть наркотики, полиции с ними лучше не попадаться.

Оса дернулась.

– Хорошо, – сказала она. – Только не разбей ничего.

Мишка огляделась. Две комнаты, большая и маленькая, которые соединял предбанник с входной дверью. Маленькая комната напоминала пенал – пол вокруг незастеленной кровати был завален одеждой, а на стенах красовались стилизованные под ранний социализм плакаты. Над кроватью – маленькая икона в золотой оправе.

Большая комната, квадратная, была относительно чистой, только в углу валялась груда книг. Видимо, раньше они лежали стопками. Здесь тоже была кровать, но меньше и убранная пледом. Из мебели, кроме кровати, в комнате был узкий шкаф для одежды и стол с вращающимся стулом. В стене напротив большого окна, под которым стояла кровать, было две двери. Одна вела на кухню, а другая – в совмещенный санузел, с которого Мишка и начала обыск.

Сперва она осмотрела раковину и зеркало. На полочке рядом с раковиной обнаружилось четыре зубные щетки, тюбик пасты и косметичка. Косметичку Мишка вывернула наизнанку – ножницы для ногтей, пилочка, несколько пластырей, два тюбика клубничной помады. В кармашке обнаружились предметы первой необходимости: тампоны и пакетик с таблетками. Мишка поставила косметичку на место, взялась за зеркало, осторожно сняла его со стены. Ничего.

Встала на колени, заглянула за унитаз, открыла бачок, пошарила в воде. Ящик с шампунями, который стоял под раковиной, Мишка обыскала особенно тщательно. Встряхнула все бутылки, банки и тюбики, приоткрыла, понюхала.

Обыск шел медленно, потому что все время приходилось следить за Осой. Та вела себя спокойно, следовала за Мишкой по пятам. Конечно, если она заранее знала о том, что к ней заявится полиция, то легко могла успеть убрать любые улики, но Мишка и не искала улик. Она просто хотела что-нибудь понять про хозяев квартиры.

Все стены простучала, так, на всякий случай. В душе отвернула насадку, включила воду. Вроде бы все было на месте. Мишка на мгновение замерла перед зеркалом, вздохнула и вышла из ванной.

– Хочешь кофе? – спросила Оса. Глаза у нее были красные, кажется, она успела поплакать, пока Мишка перебирала ванную.

– Давай, – сказала Мишка. Глаза слипались.

Они вышли в большую комнату.

– Соня, а где кто спит? – спросила Мишка.

– Обычно мы здесь спим. Маленькая спальня – это Вершика, иногда там ночуют гости, тогда мы стелим Вершику на полу, – сказала Оса. – Можно я пойду на кухню?

– Можно, – сказала Мишка. Она на секунду задержалась у дверей, проследила за Соней. Та нажала кнопку на старом чайнике, достала из шкафа банку кофе. Пожалуй, ее можно было оставить одну.

Мишка прошла в маленькую комнату, стала рыться в одежде. У самой стены, под грудой мятых и явно несвежих рубашек, обнаружился черный браслет. Мишке даже не пришлось доставать телефон с фотографией – она была уверена, что именно он был на руке фотографа. Гладкий, блестящий, чуть гнущийся. Браслет Мишка спрятала в карман, одежду постаралась уложить на место.

Дальнейшие поиски ничего не дали: кроме одежды, в комнате нашлась только пачка презервативов и стопка нераспечатанных журналов «Позо/ер». Мишка пролистала журналы – не потому, что интересовалась интервью с Юлией Латыниной и Владимиром Конным, а на случай спрятанных документов, – но ничего не обнаружила.

– Кофе готов! – крикнула Оса. Мишка вернулась на кухню, села к столу. – Что-нибудь нашла? – спросила Оса.

– Пока нет, – сказала Мишка. Она внимательно следила за Осой, но та не дернулась, преспокойно поставила на стол дымящиеся чашки.

– Я включу музыку? – спросила Оса, доставая телефон.

– Прости, я об этом не подумала, – сказала Мишка. – Давай телефон мне.

Оса безразлично протянула ей мобильник.

– Просто предосторожности, – сказала Мишка. Она отхлебнула кофе и встала. – Не скучай.

В большой комнате Мишка сразу направилась к шкафу. Он стоял приоткрытый. Здесь тоже была свалена одежда, по преимуществу женская. Под грудой футболок Мишка наткнулась на что-то металлическое. Раскидала одежду по полу, и оказалось, что на нижней полке шкафа стоит небольшой сейф.

– Соня, что это? – спросила Мишка. Из кухни показалась голова Осы.

– Это сейф, – сказала Оса. – Я там храню деньги.

– Открой, пожалуйста, – попросила Мишка.

– Не могу. – Оса вышла с кухни, подошла к шкафу. – Я не знаю код.

– А кто знает? – спросила Мишка.

– Никто, – сказала Оса. Она скрестила руки на груди, бросила: – Его Катя последней закрывала.

– А почему она не сказала тебе код? – спросила Мишка.

– Мы так договорились, – сказала Оса. – Потому что я бы все равно не запомнила, а если его где-то записать, то какой смысл?

– Там много денег? – спросила Мишка.

Оса покривилась.

– Много. Тысяч двести.

– Сколько? – Мишка посмотрела на Осу повнимательнее. – А почему ты раньше об этом не говорила?

– Думала, обойдется. Код я бы подобрала. – Оса развела руками. – Или отнесла бы в мастерскую.

– Кто знает о деньгах? – спросила Мишка.

– Я, Катя, Ваня, Вершик, – сказала Оса. – Но код знала только Катя.

– Почему я должна верить, что ты его не знаешь? – спросила Мишка.

– Не должна. – Оса махнула рукой. – Но выбора у тебя нет.

– А если я сейчас вызову полицию и они его вскроют? – спросила Мишка.

– Скажу, что Ванины или Вершика, – сказала Оса. – Да и не вызовешь ты. У них ордера нет.

– Хорошо, – отступила Мишка. – Возвращайся на кухню.

Оса хотела еще что-то сказать и даже сделала шаг к книжной куче, но передумала. Мишка проследила за ее мимолетным взглядом, подождала, пока хозяйка квартиры уйдет на кухню.

Книги в «библиотеке» были подобраны совершенно случайно. Попадались и коллекционные издания, и с потрепанными бумажными обложками, явно подержанные. Мишка села на пол и стала по одной перебирать книги, страницу за страницей. Сразу же наткнулась на ящичек, стилизованный под томик Пушкина. Внутри оказалось восемь пакетиков с Двоицей.

Когда даже кофе перестал действовать и Мишка поняла, что еле-еле держит глаза открытыми, ей на колени выпал сложенный листок разлинованной бумаги. Мишка с удивлением посмотрела на книгу, которую держала в руках, – сборник научно-фантастических рассказов, изданный в тысяча девятьсот девяносто первом году. Вкладки в книгах ей уже попадались – но это были или чеки, приспособленные под закладки, или истрепанные библиотечные карточки. Этот же листок был не похож на остальные – его покрывала мелкая скоропись. Мишка села ближе к окну, из которого уже очень ярко светило солнце, и принялась читать:

Милая,

я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, – и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он больше мне не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно.

От нас ушла Катя – ты читала о ней в моем прошлом письме. Это очень плохо, потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца.

Мне очень жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне

Письмо обрывалось на полуслове. Мишка повернулась спиной к кухне, выхватила телефон и быстро сфотографировала листок. Сунула его обратно в книгу. Протерла глаза, встала. Нужно еще было перетряхнуть кровать и проверить пол и стены на наличие тайников.

Господи, открой мне глаза, развей туман.

Мишка опустилась на колени рядом с кроватью и стала прощупывать матрас.

Оса стояла возле раковины, мыла руки.

– Ну как? – спросила она, поворачиваясь.

– Пока ничего, – сказала Мишка. – Расскажи, пожалуйста, как и когда ушел Вершик.

– Вершик? – спросила Оса. – Его здесь сегодня не было. Ко мне заходил Ваня, но он ушел около полуночи. Мы смотрели кино. Он получил какое-то сообщение, тут же собрался и ушел, ничего не сказав.

– На чем вы смотрели кино? – спросила Мишка. Она не заметила в квартире телевизора.

– На ноуте. Он на кровати, под подушкой, – сказала Оса. Мишка кивнула, ноутбук она, конечно, нашла.

– А чей ноутбук? – спросила она.

– Мой. Могу разблокировать, но там ничего нет, – сказала Оса.

– Верю, – сказала Мишка. – Мне нужно, чтобы ты меня сейчас внимательно выслушала.

– Хорошо, – сказала Оса. Она села на стул и по-ученически наклонила голову. – Я тебя внимательно слушаю.

– Ты можешь мне ничего не объяснять, но я думаю, что ты понимаешь, что тебе угрожает опасность, – сказала Мишка. – И эта опасность исходит от кого-то из твоих близких друзей. Если бы я была на твоем месте, я бы заперлась в этой квартире и не выходила на улицу, пока преступник не будет найден. Еду можешь заказывать по интернету. Если тебе нужны деньги – я дам.

– Не нужны, – сказала Оса. – У меня есть на карте.

– Хорошо. Ты не хочешь мне говорить, что произошло, но я все равно узнаю. – Мишка принялась загибать пальцы. – Кто-то украл твой телефон. Его вернула в квартиру Нина, я почти в этом уверена. Она не стала говорить мне об этом, потому что испугалась, что я заподозрю ее в убийстве. И, может быть, ее кто-то запугал. Этот же кто-то хотел послать тебе явный знак – фотография ничего для меня не значит, но она должна что-то значить для тебя, особенно теперь, когда ты протрезвела.

– Я не знаю, о чем ты, – сказала Оса. – И мне нечего тебе объяснять.

– Как скажешь, – пожала плечами Мишка. – Оставайся здесь, запрись, никого не пускай. Даже Рима.

– Не буду, – сказала Оса. – Мы с ним договаривались, что он не будет без предупреждения уезжать к Нине.

– Ты думаешь, что он уехал к Нине? – спросила Мишка.

– Это она ему написала. Я через плечо видела, – сказала Оса.

– Какие у них были отношения?

– Сложные. Иногда она его мучила, иногда он ее, – сказала Оса. Ее губы задрожали. – Но убивать ее не стоило. Не стоило.

– Все образуется, – сказала Мишка. – Я сейчас здесь осмотрюсь и уйду.

– Хорошо, – сказала Оса. – Спасибо.

Мишка подошла к раковине, стала по одному открывать ящики с тарелками и столовыми приборами.

– Ты думаешь, это Нина вернула мой телефон на место? – спросила Оса.

– Я не буду сейчас обсуждать свои предположения, – сказала Мишка.

– Просто, – сказала Оса, – может, Нина видела, что Иван брал мой телефон? Он легко мог ее запугать.

Мишка промолчала. Ничего интересного на кухне найти не удалось. В прихожей Мишка вообще провела минут пять, потому что открывать и переворачивать там было особенно нечего.

– Последняя просьба, и я уйду, – сказала она, вернувшись в общую комнату. Бросила на кровать телефон Осы, сказала: – Я хочу тебя обыскать.

Оса быстро стянула с себя ночнушку и осталась в одних трусах. На груди сверкнул серебряный крестик:

– Разглядывай.

Разглядывать ее Мишка не стала, отвела взгляд.

Арт выбрался из такси и шел по улице куда глаза глядят. Голова совершенно отказывалась проясняться, а руки и ноги болели, словно его всю ночь били. Если бы он мог оглядеться, то понял бы, что находится у самой «Ямы», но оглядеться Арт не мог. Глаза не слушались.

В кармане вибрировал телефон, но пальцы не справлялись его достать. Придется незнакомцу подождать. Арт повернул, будто бы по наитию ощутив, что впереди его ждут менты, и оказался в небольшом скверике. Здесь он подошел к стене и опустился на землю. От улицы его скрывал выступ дома, а значит, от мира Арт был защищен. Голова очень хотела спать, но он боялся, что снова окажется в адском колодце, и поэтому боролся со сном. Достал из кармана зажигалку, поднес к руке, щелкнул. Волосы на запястье обуглились, зажигалка погасла и упала на землю.

Арт провалился в сон мгновенно и пробудился точно так же: будто моргнул. Вот только его закуток уже освещало солнце. В кармане снова вибрировал телефон.

– Что-то она знает. Наверное, про то, кто хотел бы заполучить деньги, – сказал Арт. Говорил он медленно и очень тихо, из чего Мишка сделала вывод, что всю ночь он пробухал. К телефону вот подошел только в девятом часу утра.

– Арт, – сказала Мишка. – Мы с тобой не коллеги. Ты в этой истории в лучшем случае свидетель.

– В чем ты меня подозреваешь? – Арт будто и вправду обиделся.

– Пока только в глупости. Доедешь со мной до «Китай-города», ответишь на пару вопросов и можешь катиться на все четыре стороны, – сказала Мишка.

– Хочу заметить, что я сотрудничаю со следствием, – сказал Арт. – Я, кстати, кажется, рядом с «Китай-городом» сейчас. Только вид неважный, тебе меня лучше сейчас не наблюдать.

– Перетерплю, – сказала Мишка. – Сейчас скажи, где и как Соня покупает наркотики.

– В «Стульях». У кого, я не знаю, – сказал Арт.

– Откуда ты знаешь про «Стулья»? – спросила Мишка.

– Это известная точка, а Соня там часто бывает. Сопоставил два и два, пошел купить сам, чтобы без посредников, – сказал Арт.

– И что случилось? – спросила Мишка.

– А ничего, – сказал Арт. – Я туда пришел. Побродил по залам, в комнаты заглянул, которые не заперты. Посидел за столиком. По мне вроде видно, что клиент, но никто не подошел.

– Ладно. – Мишка хотела посмотреть на Арта вживую. – Прибегай скорее, продолжишь показания. Давай к Дамбо.

Соня убирала квартиру. Утро у нее вышло нервным, потому что код от сейфа и вправду знала только Катя. Так было надо, чтобы Соня не могла воспользоваться деньгами. И чтобы у нее нельзя было на исповеди выпытать код. Вот только она не рассчитывала, что Катя умрет. В конце концов нашла выход. То есть, конечно, не сама. Попросила помощи у Христа. Тот подсказал.

Сразу после того, как детективка ушла, Соня вышла из дома и сняла в банкомате все, что оставалось на карточке. Почти тридцать тысяч рублей.

В квартире собрала для Вершика рюкзак, сложила в него одежду, ноутбук и деньги. Решила, что если она встретит Вершика с уже собранными вещами и конвертом с деньгами, то он не станет лезть в сейф, а сразу уйдет. Так и получилось. Еще он забрал свободный телефон и наказал Соне больше не выходить из дома, а ждать указаний. Соня слушала его, стоя спиной к стене, чтобы он не увидел нож, который она сжимала в руке.

Соня понимала, что брат может ее убить. Теперь ему было нечего бояться. Но Вершик договорил, прочитал молитву и ушел, хлопнув дверью. Соня осталась в квартире одна.

Мишка оглядела Арта с ног до головы: узкие белые брюки, футболка с глубоким вырезом – ничего необычного. Ну, волосы взъерошены, а на футболке пятна, как будто он ночевал на улице.

– И что ты думаешь? – спросила Мишка.

– Пароль у них какой-то. Или пропуск. Надо этому хмырю у стойки показать, – сказал Арт. – Он явно не только менеджером работает.

– Это который? – спросила Мишка. – Себ?

– Ты его знаешь? – удивился Арт. – Может быть, Себ, не знаю.

– А что может служить паролем? – спросила Мишка. Ей было не очень комфортно разговаривать, стоя на месте, но Арт явно еще не до конца проснулся и двигать его было опасно.

– Да что угодно. Карточка, монетка. Слово, фраза, картинка, – сказал Арт.

– Навроде татуировки у Вершика, – сказала Мишка.

– На шее которая? – спросил Арт. – Не, это слишком явное. Какой смысл в пароле, если его всем видно?

– А что это за татуировка? – спросила Мишка.

– Не знаю, – сказал Арт.

– Хорошо. Катя где жила? – спросила Мишка.

– С мамой. Я сам хотел тебе предложить: поехали к ней, – сказал Арт.

– А обычно ты такой занятой, – сказала Мишка. – Поехали.

– Я ей позвоню, договорюсь. Завтра утром сходим, – сказал Арт.

– Спасибо. – Мишка хлопнула Арта по плечу, для чего ей пришлось подняться на цыпочки. – Сработаемся.

– Ты сама сказала, что мы не коллеги, – заметил Арт. Мишка об этом помнила, просто за время разговора настроение у нее заметно улучшилось. Усталость отступила, горе растворилось в летнем воздухе. Мишка понимала, что это временно – просто следующая стадия недосыпа, эйфорический пофигизм.

– Ты сам как думаешь, кто Нину убил? – спросила Мишка. Вспомнила залитое кровью лицо, голос в трубке домофона, опустила голову и перекрестилась:

«Упокой, Господи, душу рабы Твоей Нины».

– Не знаю. Ваня мог, – сказал Арт неуверенно. – За то, что она с Котей дружила.

– При чем здесь Котя? – спросила Мишка, которая совсем успела забыть про тихую Катину подругу.

– Здесь же все повязаны, – сказал Арт. – Котя дружила с Ниной. Познакомила ее с Соней, Ваней. Ваня стал встречаться с Ниной. Соня как бы была не против, Нина тоже. А Коте это все не нравилось, она все пыталась к Ване подкопаться, что он врет им обеим.

– А почему бы тогда он убил Нину, а не Котю? – спросила Мишка.

– А ты когда в последний раз Котю видела? Может, он и ее убил, – сказал Арт.

– Позвони ей сейчас же! – сказала Мишка.

– Хорошо, хорошо. – Арт вытащил из кармана телефон. – Алло? – Он показал Мишке большой палец. – Что? Не кричи на меня.

Мишка внимательно следила за лицом Арта. Сейчас ей было не так важно установить, жива Котя или нет, как до конца разобраться в том, можно ли доверять старому знакомому.

– Пожалуйста, успокойся. Я сейчас… – Арт посмотрел на Мишку. – Я скоро приеду, ты где?

– Что там случилось? – спросила Мишка, когда Арт наконец убрал телефон.

– Вершику ночью позвонил Ваня. Вершик убежал, оставил Котю одну и не вернулся, – сказал Арт. – У нее истерика. Ей Соня написала, что Нину убили, и теперь Котя уверена, что ее и Вершика убил Ваня.

– А у Вани были причины убивать Вершика? – спросила Мишка.

– Какие у буддиста могут быть причины? – спросил Арт. – Да мало ли что ему могло в голову прийти.

– Арт, соберись, пожалуйста, – попросила Мишка. – Мог он их обоих убить?

– Нет, – сказал Арт. – Нет.

– А Вершик? – спросила Мишка. – Вершик мог его убить?

– Наверное. – Арт хлопнул себя по щеке, широко открыл глаза. – Мишка, я умираю.

– Нет, Арт, пока не умирай, – сказала Мишка. – Подожди.

– Мне нужно спать, я с четверга дома не ночевал, – сказал Арт. – Что ты сейчас собираешься делать?

– У меня встреча. – Мишка посмотрела на телефон. – Через два часа.

– Отпусти меня, пожалуйста, – попросил Арт.

– Хорошо, только сначала позвони Ване и Вершику, может, кто-то из них подойдет, – сказала Мишка.

Пять минут спустя стало ясно, что оба не берут трубку. Мишка вздохнула:

– Свободен. Но все дела на сегодня-завтра советую отменить. И пиши мне, если куда-то поедешь.

– Хорошо, – сказал Арт. – Спасибо тебе.

– Не за что, – сказала Мишка. – Только у меня просьба.

– Да? – Арт уже хотел уйти, но остановился и оглянулся.

– Никогда больше не обсуждай мои расследования с моими родственниками, – сказала Мишка. – Никогда, понял?

Даша соврала Арту. Соврала, хотя обещала себе больше не врать. Если бы ей позвонила Мишка, Даша бы сказала ей правду. Сказала бы, что дома ночью она была одна и только утром к ней пришел Вершик и попросил сказать, что виделся с ней ночью. Даже Арту она хотела сказать правду, но в последний момент вдруг передумала. Как заметил бы Вершик, нехорошо было врать, но еще «нехорошее» было говорить правду, потому что, выбирая между Вершиком и Артом с этой его Мишкой, Даша однозначно выбирала Вершика. Он пришел к ней такой утренний, веселый. Сказал, что скоро они смогут жить вдвоем, вместе служить в одной Вере. Он уже столько раз это обещал, а тут наконец сказал, что все, что сегодня же съезжает от Сони и жить будет отдельно. Даша к нему прижалась, почувствовала теплый, домашний запах. И вот именно этот запах вспомнила, когда заговорила с Артом.

Начала врать и уже не могла остановиться. Потом, когда художник повесил трубку, упала на колени и стала молиться:

Христос, Господь Бог мой, на Твое милосердие уповаю, на сердце Твое тело свое отдаю и душу. Помоги и справи мое житие и исход из мира. Помоги рабу Твоему Вершику, помоги рабе Твоей Дарье завершить мирские дела и удалиться от мира.

Всхлипнула, думая о том, что Вершику, наверное, сейчас приходится несладко где-то в Москве, но потом утерла слезы, потому что вечером он обещал зайти.

Дома Мишка оказалась в половину первого и сразу же пошла в душ. Только под струями горячей воды она позволила себе на мгновение расслабиться и заплакать. Бабушка умерла.

«Если я умру, значит, Богу этого хочется», – говорила Екатерина Наумовна.

«Я не умру, пока я вам нужен», – сказал однажды Рамина Брамм своей партнерке, британке Ребекке Тортон.

– Зачем тебе ее захотелось? – спросила Мишка. Кафель на стене не ответил. – Она мне нужна, – сказала Мишка. – Она мне нужна.

Ударила кулаком по стене, чуть не поскользнулась.

– Прости, Господи, но Ты не прав. – Мишка постаралась взять себя в руки, заговорила увереннее. – У Тебя все есть, а у меня – никого.

Бог не ответил. Мишка выбралась из душа, бросилась к зеркалу. Долго рассматривала свое лицо, поднесла к глазам запястье с крестиком, встряхнула. По ванной разнесся тихий звон – крестик бился о цепочку.

Из зеркала на Мишку уставилась испуганная маленькая девочка, которой никогда бы не пришло в голову пойти на заклание к маврам. У девочки были большие карие глаза и темные всклокоченные волосы. Даже после душа они не желали улечься ровно. Мишка закрыла глаза руками, надавила.

– Господи, сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса, – сказала Мишка, – удостой усопшую сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое…

Зарыдала, упала на колени, уперлась лбом в основание раковины. Не смогла дочесть даже и такую простую молитву.

– Дай мне сил, Господи, дай мне. – Мишка вся сжалась, зная, что скоро в груди разгорится праведный огонь. Бабушка всегда говорила, что, если не можешь справиться с чувствами, не можешь обуздать их, значит, нужно дать им волю. Не плакать, не кататься по полу, не корчиться, как вчера, а собраться с силами, бросить свои чувства на дело. Мишка зажмурилась, вздохнула и почувствовала, как бьется сердце, как стучит кровь в висках, как руки сами собой распрямляются. Скользнул по животу крестик, пятки коснулись пола. Мишка распрямилась, снова посмотрела в зеркало.

Глаза у девочки были красные, полные слез. Волосы всё так же топорщились. Но она больше не боялась идти в мир.

– Я за тебя помолюсь, – сказала Мишка. Голос все-таки дрогнул, и кончила она скороговоркой: – Я разберусь с убийствами и помолюсь. Долго.

Из ванной вышла уверенной походкой, набросила свой любимый халат, красный. Такой же носил в «Стальных кольцах» Рамина Брамм. Села за стол на кухне, стала набрасывать дальнейший план расследования. Вскоре пришлось встать, сходить за бумагой и ручкой, потому что мыслей было слишком много.

Взяв лист, Мишка нарисовала в верхнем левом углу круг, заштриховала. Написала имена подозреваемых. Имя Вершика обвела, подчеркнула. Рядом с листом положила телефон с открытой фотографией письма, найденного у Осы. Мишка так и не решила, относится ли оно к расследованию, но, поскольку в письме упоминались деньги, исключать его из списка улик было нельзя. Наконец достала черный браслет, внимательно осмотрела. Он был сделан из какого-то странного материала, похожего на резину. Гнулся совсем немного и имел внутренние неровности – их Мишка чувствовала, проводя по поверхности браслета пальцем.

Минут десять Мишка крутила браслет в руках, поднесла к холодильнику – проверить, нет ли внутри магнита. Конечно, в нем мог быть и какой-то чип, но резать его пока не хотелось. Мишка отложила браслет и взялась за список подозреваемых. Предстояло проверить все алиби на время смерти Кати. Мишка взяла телефон, набрала номер Осы.

Час спустя, когда уже пора было выходить на встречу с Верой, Мишка вычеркнула из списка подозреваемых Осу. Она поговорила с тремя ее однокурсниками и двумя преподавателями. Толкнуть под поезд Катю Оса не могла. Ваня мог, у него алиби не было. Могли и Вершик с Котей, так как разговор с «Шоколадницей» ничего не прояснил. Девушка, с которой разговаривала Мишка, услышав, что звонят по полицейскому делу, позвала менеджера, который сказал, что обязательно опросит работавших в кафе в понедельник, но рассчитывать особенно не на что. Через арбатскую «Шоколадницу» за день проходило очень много народу, а камер у входа в кафе не было.

Мишка смотрела на список и крутила в руках браслет. Казалось, что еще секундочка – и что-то щелкнет, но после десятой минуты стало ясно, что в голову ничего не приходит. Мишка задумчиво посмотрела на браслет, поднесла его к глазам. Понюхала улику, лизнула. Успела улыбнуться своей глупости и вдруг замерла, потому что вкус у браслета оказался неожиданный. Мишка провела по нему языком еще раз, теперь осторожнее. Во рту остался отчетливый вкус клубники. Мишка вскочила и бросилась в ванную, где на полочке над раковиной стояла корзинка с косметикой. Выбрала первую попавшуюся помаду, фиолетовую, открыла тюбик и провела по браслету, осторожно, будто боясь его раздавить. На черной поверхности остался след. Провела еще раз, уже спокойнее и без особенных ожиданий, попыталась замкнуть помадный след, так, чтобы весь браслет оказался измазан. Не вышло. В одном месте, не шире пятирублевой монеты, помада ложиться отказывалась. Мишка помыла браслет, надела его на руку и попыталась натереть помадой лишь тот отрезок, на котором проявлялся круг. Он появился снова.

Мишка взяла из корзинки ватную палочку, макнула в струю воды, провела по браслету. На том месте, где появлялся кружок, вода к браслету совсем не липла.

«Вот он, пропуск», – подумала Мишка. Тут же стала собираться для похода в «Стулья», но в последний момент вспомнила, что совсем скоро должна встретиться с Верой.

Мишка перекрестилась, убрала браслет, пошла одеваться.

Глава девятая

Адриан болел. Глупо вышло с официанткой. Она сперва молчала, но потом стала вырываться, ударила локтем в живот. Охранник в баре разглядел цепь на шее, полицию вызывать не стал, но попросил уйти. Другого бара поблизости не было, поэтому Адриан купил в круглосуточном магазине бутылку водки, спустился по проспекту к озеру, сел на камни и распил. Там же и уснул.

Утром его разбудил собачий лай. По пустынной улице бежала стая дворняг, одна из которых все норовила укусить другую за хвост.

Голова раскалывалась, а тело было тяжелое, потное. Надо было пойти в квартиру, помыться, только там бы пришлось общаться с братьями, а видеть их Адриану не хотелось. Не нравились ему эти братья, которые нигде не бывали, мира не видели. Лица у них были ласковые, глупые, как жестяные ведра. Адриан был воином, а эти, водители трансферов, трудились в мягком и нежном тылу, каждый месяц почти видели отца, и никаких сложных дел в их жизнях не было. Что они могли ему рассказать? А что он мог рассказать им? Как мог объяснить про свою московскую жизнь? Ничто уже не связывало Адриана с Обителью, слишком долго пробыл он в миру. Вот бы только получить благословение, а там уж найдется ему новый труд.

Встреча заняла не больше получаса, потому что Мишка сразу же сказала, что сдаст Вере комнату. Это решение созрело у нее в голове мгновенно, возможно потому, что Мишке очень хотелось почувствовать хоть какую-то власть над собственной жизнью. И потому, что Вера ей очень нравилась.

Успели обсудить плату и даже некоторые правила совместной жизни, а потом Мишка, сославшись на головную боль, предложила продолжить обсуждение во вторник, оговоренный день въезда. Голова и вправду болела, но ушла Мишка не поэтому. Слишком шумели мысли – факты расследования путались с событиями из прошлой, детской жизни. Мишка почти не видела свою собеседницу, с трудом разбирала слова. Нужно было хотя бы пару часов поспать и еще немного поплакать. А еще было страшно, что Вера воспримет эту отрешенность как-то неправильно.

Дома Мишка хотела сразу забраться в кровать, но с неудовольствием обнаружила, что стол в гостиной все еще накрыт и над тарелками роятся мухи. Было совершенно неясно, как ей удалось не заметить этого утром.

Мишка взяла из кухни мусорный пакет, стала скидывать в него объедки. Потом перенесла в раковину тарелки, включила воду. Глаза слипались, руки дрожали. Мишка зашла в спальню, сбросила одежду, забралась под одеяло и мгновенно заснула.

Ей приснилась гостиная, в которой вместо книжных шкафов стены укрывали стеллажи, заваленные газетами и заборными объявлениями. С черно-белых фотографий улыбались детские лица, угрюмо глядели офисные работники, кривились политики. С улицы доносился шум парада. Ветер бросал в притворенное окно пушистый снег. В камине, который чуть выступал из стеллажей, трещало раскаленное полено.

Перед огнем стоял немолодой смуглый мужчина в китайском халате. Он грел руки и иногда оглядывался, будто ожидая Мишкиного появления. Мишка наблюдала за ним из неясного укрытия. Казалось, что если приглядеться, то окажется, что и руки, и ноги на виду, но мужчина ее в упор не замечал, выжидательно тер друг о друга пальцы.

За Мишкиной спиной распахнулась дверь, и в комнату ворвался запах яблочного пирога. Мишка хотела обернуться, но не смогла, только знала, что по коридору, такому же странному, как и гостиная, к ней приближается высокая женщина в платье и платке. Женщина подняла руку, перекрестилась, указала на камин.

Рамина Брамм, которого Мишка уже узнала, покачал головой, указал на пустое кресло, которое еще мгновение назад казалось Мишке невысокой тумбочкой, заваленной газетными листами. Женщина поравнялась с Мишкой, даже задела ее краем платья, но Мишкин взгляд будто магнитом потащило по полкам, она развернулась спиной к камину. Кажется, женщина села в кресло, и сразу же Мишка услышала ее голос – властный, веселый:

– Сядь, в ногах правды нет.

Рамина сел на пол, подоткнул халат под скрещенные ноги.

– Знаешь, в детстве мне казалось, что я никогда не умру, – сказала женщина. – А теперь это же кажется Мишке Мироновой.

Мишка хотела обернуться, сказать, что женщина ошибается, что Мишка готова умереть хоть сейчас и, наверное, уже умерла, но тело будто сковало стальными кольцами. Теми самыми стальными кольцами почтальона Жерара.

– Я не умер, – сказал Рамина. – Умерла женщина, которая писала обо мне книги. Я же навсегда остался на солнечной террасе венецианского отеля.

– Разве это не смерть? – спросила женщина. Мишка хотела крикнуть ей, что нет, что смерть – это страшно, а не солнечно, но губы не размыкались, липли.

– Может быть, – Рамина зевнул. – Простите, что-то я засыпаю. Много пью кофе.

– Спать не страшно, – сказала женщина, и Мишка тут же проснулась. Голова больше не болела. Сердце стучало в груди размеренно, будто зная, что скоро Мишка перетянет его бинтами.

Белые эластичные бинты Мишка хранила в нижнем ящике шкафа. Там же лежали юбки, платья, брюки – вся та одежда, которую Мишка надевала, только когда для расследования нужно было воплотиться в кого-то не похожего на Мишку Миронову.

Костюмы она стала использовать меньше года назад, когда расследовала похищение картин. Нужно было сходить на выставку в галерею, хозяин которой Мишку знал, потому что сам же ее и нанял. К тому времени Мишка была уверена, что хозяина обокрали его собственные работники, которые могли ее видеть во время первых визитов, поэтому пришлось быстро обучаться искусству перевоплощения. Теперь же Мишка собиралась пойти в «Стулья», где уже успела показаться в своем обычном виде в четверг.

Поверх бинтов Мишка натянула такую же белую майку-алкоголичку, выровняла складки. Надела коричневые брюки и легкую куртку. Парик выбирала недолго – вспомнила светловолосого парня, который болтал со странными девушками, и остановилась на крашенных серебром патлах. На косметику ушел целый час, за который девушка с растрепанными волосами в зеркале превратилась в угловатого паренька с косой челкой и недобритой верхней губой. Этой растительностью Мишка особенно гордилась. Примерила солнечные очки, поморщилась. Из-за маленького роста она походила на девятиклассника, который собрался на дискотеку восьмидесятых. У Мишки были ботинки со специальной подошвой, но даже в них она еле дотягивала до ста шестидесяти пяти.

Заменила куртку на черную кофту с капюшоном, надела контактные линзы с чуть суженными зрачками – чтобы собеседник все время пытался заглянуть в глаза. Прошлась по квартире ссутулясь, руки спрятала в карманы, вышло неплохо. Поиграла голосом, остановилась на развязном и будто бы слегка прокуренном. Из того же ящика с одеждой достала пачку красного «Marlboro», спрятала в карман. Надела черный браслет. Осталось принять важное решение – надевать ли крестик. Чуть подумав, Мишка сняла крестик с цепочки и перевесила его на другую, более тонкую и длинную. Посмотрелась в зеркало – крестик исчез под майкой, и понять, чтό висит на цепочке, стало невозможно.

Пора было ехать в «Стулья». Мишка еще раз прошлась по квартире, громко представляясь:

– Гоша, Гоша, Гоша. – Поиграла языком с «Г», поцокала: – Сергей, Серж, Стас. – Голос окреп, хрипота стала естественной. – Ге-оргий, Гриша, Гриша. – Остановилась на последнем. Потянулась, закрыла глаза.

Из квартиры Гриша вышел будто крадучись. Запер дверь, ключ бросил в карман. По лестнице поскакал как каучуковый мячик, через ступеньку. На улице заозирался, будто в Москве в первый раз, достал телефон, сощурился, а пять минут спустя уже катился по эскалатору к китайгородской платформе.

В вагоне метро Гриша встал у дверей, прислонился к поручню. Из-под капюшона постреливал на москвичей, ни на ком, правда, взгляд не задерживал. За тоннель до «Чистых прудов» успел и рекламу почитать: звали в институт на кафедру медиаменеджмента и в машинисты электропоезда, даже деньги предлагали. Гриша их запомнил, хотел записать даже телефон, но опомнился, двери уже начали закрываться. Схватился за створку, выскочил на станцию. К выходу пошел не спеша, считая шаги.

На улице достал сигарету, зажал в зубах, но не закурил. Проводил взглядом двух полицейских. Дождавшись зеленого света, пересек улицу, потом еще одну и оказался напротив подворотни, в которой темнела дверь «Стульев». Телефон достал – время проверить. Было без пяти семь, небо уже начало темнеть.

В подворотню занырнул, сигарету в асфальт втоптал, взбежал по лестнице. За барной стойкой стоял какой-то кислый парень в черной футболке. На груди у него была прилеплена бумажка с надписью «Себ». Гриша Себу представился, попросил номерок, выразительно постучал по стойке браслетом.

– Проходи, – сказал Себ. – Комнату-то знаешь? А то я тебя раньше не видел.

– Проходили, – бросил Гриша. В общем зале он задержался всего на пару секунд, хотел только оценить обстановочку. Обстановочка в зале была так себе – пара таких же кислых в черном у окна, три дамы с наколками, молчат, уткнувшись в телефоны, и девочка-подросток без сопровождения. Гриша дамам кивнул, прошел к своей потайной двери.

В коридорчике шаг замедлил, чтобы дыхание выровнять. Картинку с кружком погладил. Сначала хотел постучать, а потом решил, что была не была, убивать сразу не станут – распахнул дверь.

В комнате было пусто, только на полу, словно грибы, высились шляпки пуфиков. В конце коридора хлопнула дверь, и Гриша поскорее отошел к стене, чтобы, если что, быть со спины прикрытым.

В дверях комнаты показался парень со стойки, Себ. Он оглядел комнату, заметил Гришу, сказал:

– Нет твоих, сегодня не будет.

– А что ты сразу не сказал? – обиделся Гриша. – Небось теперь денег еще возьмешь за пребывание.

– Я с тобой поговорить хотел, – сказал Себ. – Надо было только стойку оставить Насте.

– А мы не знакомы, – сказал Гриша.

– И что? Все равно поговорить хочу. – Себ указал Грише на пуфики. – Посидим давай, за счет заведения.

– Если за счет, то говорить пожалуйста, – сказал Гриша. Он плюхнулся на пуфик, расставил ноги, словно водомерка.

– Вот смотри… – Себ сел рядом, протянул руку. – Ты же из Обители приехал?

– Откуда знаешь? – спросил Гриша. Брови его заиграли, будто Себ шутку пошутил.

– Я тебя раньше не видел, значит, новенький, – сказал Себ. – Я тут давно работаю, разобрался уже.

– Ничего не знаю, – сказал Гриша. – Всегда в Москве жил, район Новые Черемушки.

– Не хочешь, не говори, – сказал Себ. – Но я точно знаю, откуда ты. И что тут делать будешь. Бросай.

– С чего бы? – спросил Гриша. – Ты меня учить будешь?

– Это же вредно, ты ж не раз, наверное, видел, как людей накрывает, – сказал Себ. – А бросить можно и жить чистой жизнью.

– Сам, что ли, бросил? – спросил Гриша. Он недоверчиво прищурился, подался вперед.

– Смотри. – Себ показал Грише руку. На сгибе локтя была набита небольшая татуировка – шахматная доска размером с окурок. Только квадратики почти все были незаштрихованные.

– Видишь восемь черных? – сказал Себ. – Это значит, я уже шестнадцать месяцев чистый.

– Что же за система такая? – спросил Гриша. Ему это все было смешно.

– Моя собственная. Я, когда бросил, четыре месяца сам тух, а потом нашел ребят, которые тоже завязали, ну, мы вместе и сорганизовались. Уговариваем таких, как ты, бросать и бизнес, и наркоту, – сказал Себ. – И ты не пугайся, это бесплатно.

– Что, и татуха бесплатно? – спросил Гриша. – Где набивают?

– Есть мастер, наш, – сказал Себ. – У нас знаешь сколько разных людей бросило! Каждую неделю по паре человек.

– И что, все прям бросают? – спросил Гриша. Он будто вдруг пробудился ото сна, даже встать захотел. – Или это проверка такая? Я уже все прошел, меня не надо тестировать.

– Да что ты, какая проверка? – Себ растерялся. – Все вы с Двоицей такие, что ли?

– Э, а ты, что ли, наших уже окучиваешь? – спросил Гриша, подозрительно сощурившись.

– Что ты, что ты. Говорил только пару раз, – сказал Себ.

– С кем? – спросил Гриша.

– Не скажу, анонимность у нас, – сказал Себ. – Но тебе советую. И работу поможем найти, хорошую, не то что здесь.

– В порядке у меня все, – сказал Гриша.

– Ага, в порядке, а это что? – Себ указал на браслет. – Это к чему?

– Просто носить нравится, – сказал Гриша.

– У вас у всех такие, я же знаю. Чип там, что ли? – Себ покачал головой. – Помрешь же зазря.

– Не помру. Спасибо за совет, – сказал Гриша. – Я подумаю и вам перезвоню.

– Будем видеться, я здесь часто, – сказал Себ. – У тебя какой график? Раз в неделю будешь заглядывать?

– Как пойдет, – сказал Гриша. – Вот думал сегодня обговорить со старшим.

– Хорошо, но ты думай, думай, – сказал Себ. – Первый шаг – тату набить. Хочешь, дам адрес мастера? Ему просто скажешь, что от меня.

– А давай, – сказал Гриша. – Я себе все равно бить собирался. Древо жизни.

– Ну смотри. – Себ достал из кармана карточку, протянул Грише. – Бывай.

Когда Себ вышел из комнаты, Гриша долго сидел без движения, разглядывая карточку. Может, и вправду пора было бросать это все.

Сил больше ходить по комнате не было. Ведь уже сороковой час на ногах. Про то, что зайдет вечером, Вершик, конечно, соврал. Ну не мог он зайти к Коте, потому что там его могла ждать полиция. Значит, надо было выжидать и решать, что делать. Уже твердо решил, что Соня свое отслужила. Отпускать ее было нельзя, а значит, пора было придушить. Вот только все концы надо было обрубить за раз и начать с детективки. Если с ней разобраться, то остальное все будет просто. Только бы ее куда-нибудь без ментов выманить.

Вот над этим и думал. Сначала ходил кругами, потом сидел на полу. Прерывался, чтобы молиться, – сестра положила в рюкзак его любимую икону, образ святой Вероники. И наконец лег спать, зная, что все равно вскоре пробудится, потому что на свершение московских дел ему нужен был еще всего один день. Только бы Котя все как надо сделала. Сам он найти код от сейфа не мог.

Про то, что код от сейфа был только у Кати, Вершик, конечно, знал. Точнее, узнал от Адриана. Тот подслушал, как Соня в бреду бормотала. С этого же все и началось. Если бы Адриан не остался за сестрой присмотреть, не послушал ее бредни, они бы и не узнали, что к сестре подобралась подлая змея Катя. Соню Вершик не винил – сам ведь в Кате нехорошее не разглядел. Адриан тоже ругаться не стал, сказал: «Вот твое испытание. Змею придуши, а Соню устраши, чтобы знала, куда искусители заводят».

Кто ж знал, что ошалелая Соня знаков не поймет, а к детективке бросится? В этом ее жесте читалась такая невинность, что Вершик, который собирался сестру прямо во время исповеди придушить, когда она про детективку сказала, простил ее, решил, что исправит, наставит. И вот, растянулось наставление. Ну да недолго осталось. Только бы деньги из сейфа забрать, а там уже все. Заканчивать пора.

На улице Гриша прошел по подворотне от «Стульев» вглубь двора, оказался в колодце. Встал у стены, так, чтобы не видно было, телефон достал. Арт ответил почти сразу:

– Алло?

– Арт, – Гриша расслабился, заговорил непривычно. – Ты до Вершика или Вани дозвонился?

– Нет, – сказал Арт. – Не подходят оба.

– Хорошо. Договорился с мамой Кати? – спросил Гриша.

– Да, она нас ждет завтра к десяти, – сказал Арт. – У тебя всё в порядке?

– Да, а что? – Гриша насупился.

– Звучишь странно. Тогда завтра встречаемся? – спросил Арт.

– Да, как ее зовут? – спросил Гриша.

– Елена Васильевна, – сказал Арт. – Она живет на Профсоюзной.

– Смешно, – сказал Гриша. – Район Новые Черемушки мне знаком. Пиши, если появятся Ваня или Вершик.

– Хорошо, – сказал Арт. – Ты уверена, что все хорошо?

– Последний вопрос, – не удостоил его ответом Гриша. – Ты у Кати и Сони какие-нибудь татуировки видел?

– У Кати нет, не помню, – Арт помолчал. – У Сони…

– Ты ее видел недавно, может, что пластырем прикрыто? – подсказал Гриша. Он страшно жалел, что утром не осмотрел тело Сони на предмет татуировки. Ведь стоял перед голой девочкой, да не стал разглядывать.

– Был, был пластырь, – сказал Арт. – На локте, только, мне кажется, это не татуировка, а никотиновый. А что? Ты что-то узнала?

– Свидимся, – сказал Гриша и бросил трубку. Хотел идти к метро, но увидел в телефоне непрочитанные сообщения. Открыл, обнаружил, что с поздней ночи, оказывается, не замечал эсэмэски от дяди Сережи. И одна новая была, от Веры. Еще написала, уже утром, Шура. Шуру Гриша оставил на потом, дяде Сереже ответил коротко, по делу. Над Вериными сообщениями долго думал, наконец набрал: «Прости, что не отвечала, дела».

Телефон отключил, поехал домой.

Глава десятая

Елена Васильевна смотрела на часы: минутная стрелка остановилась на пяти; стекло треснуло; маятник замер. Это от того, что, когда полицейский позвонил сказать, что Катя упала под поезд, Елена Васильевна ударила по циферблату кулаком. По стеклу ударила, потом по деревянной перегородке, разбила механизм. Полицейский что-то сказал про морг, помолчал, повесил трубку. Гудки стучали в ухо.

Так было с Катиного детства. Катя что-нибудь вытворяла, врала, Елена Васильевна била посуду. В младшей школе Катя все время рассказывала небылицы, а потом Елене Васильевне на родительских собраниях приходилось объяснять напуганному классному руководителю, что дома у девочки нет крокодилов и диких собак, найденных на пустыре. Катю Елена Васильевна наказывала не очень строго – ставила на колени в угол или не давала ужина, пока дочь не извинится за свое вранье. Катя извинялась, а потом врала снова и снова.

Росла Катя, менялась, менялись и ее рассказы. Про отца, которого она совсем не помнила, Катя говорила, что он бизнесмен, олигарх, потом, когда чуть подросла, что работает генеральным директором «Ростелекома». Бабушка Кати, которая умерла за десять лет до ее рождения, а при жизни работала на заводе, превращалась то в актрису театра и кино Ирину Стрелецкую, то в писательницу Марину Васильеву. Катя обещала одноклассникам, что бабушка обязательно заглянет на капустник, подпишет книжки, сфотографируется со всеми. Капустник заканчивался, бабушка не появлялась, одноклассники забывали про Катино обещание. Елена Васильевна не забывала.

Она не могла понять, почему дочь все время врет. Может быть, ей просто не нравилась тихая домашняя жизнь, мама учительница, двухкомнатная квартира в двадцати минутах ходьбы от станции метро «Новые Черемушки», зажатая кухня с красным уголком возле холодильника. В уголке стояла икона святой Екатерины Александрийской, доставшаяся Елене Васильевне от родителей. Сама Елена Васильевна в Бога давно не верила, но считала, что без Бога девочка вырастет злой и несчастной.

Так и вышло, потому что Бог не простил Елену Васильевну за ее неверие. Для Бога все ее причины, а причины у неверия были, и серьезные, означали, что Елена Васильевна не заслужила счастливой семейной жизни. Вместо покладистой доброй Катеньки она вырастила свободолюбивую и жестокую Катю.

В восемнадцать лет Катя поступила в университет и почти перестала бывать дома. Елене Васильевне она говорила, что ночует у друзей, но мать дочери не верила. Знала, что девочка шляется по улицам ночью, просто чтобы не приходить домой, не выслушивать материнские наставления. А наставлений и рекомендаций у Елены Васильевны было много – и одежду она покупала Кате сама, и факультет сама выбрала. Катя учебой не особенно интересовалась, потому что хотела заниматься телевиденьем, а значит, об учебниках, уроках не думала совсем. По вечерам запиралась в комнате и смотрела в компьютере «семинары» и «лекции». Елена Васильевна подходила к Катиной двери, прислушивалась: чаще всего в комнате было тихо, потому что Катя надевала наушники. Иногда дочка говорила по телефону, и тут Елена Васильевна уходила на кухню, чтобы от души посмеяться над этими Катиными попытками изобразить личную жизнь. С Катей никто никогда не хотел дружить, в этом Елена Васильевна была уверена. Дочка была не особенно красивой, а за свою долгую и счастливую жизнь Елена Васильевна успела разобраться в том, что ищут в товарищах большинство людей. Слава Богу, и вероятность того, что Катя принесет домой в подоле, была невелика – в постель никто такую не потащит. К тому же дружить с Катей было бы невозможно из-за ее отвратительного характера. Кроме постоянного вранья и идиотских ухмылок, от которых Елену Васильевну выворачивало разве что не наизнанку, Катя обладала плохим вкусом в искусстве – ей нравилось все питерское, тихо-плачевное, – и голосом, который сильно напоминал голос ее отца – чуть ниже обычного, будто даже с хрипотцой. Это, конечно, от сигарет и других наркотиков, которые Катя глотала ведрами.

За месяц до Катиной гибели жизнь в семье внезапно начала налаживаться. Елена Васильевна получила в раздувшейся от реформ школе заветное место завуча младших классов. Конечно, работа не в главном здании на «Академической», а в новом, на «Ленинском проспекте», но тем не менее подъем был существенный. Елена Васильевна стала лучше спать и реже ругалась на Катю, потому что силы уходили на работу. Катя тоже переменилась, стала больше улыбаться и меньше пропадать из дому. То есть нет, она ночевала дома только раз или два в неделю, но зато иногда заходила днем, готовила матери ужин.

Елена Васильевна на эти перемены смотрела благосклонно, один раз даже спросила Катю, не появилось ли у нее молодого человека. Катя смущенно отвела глаза, отвечать не стала, но Елене Васильевне все и так сделалось ясно. Какой-то неудачник все же и на ее дочь нашелся. Осторожно, почти нежно Елена Васильевна прочитала дочери лекцию о мужской подлости. Катя сосредоточенно кивала, смотрела в пол. Елена Васильевна сказала, чтобы Катя не думала, что в дом можно принести ребенка. Катя и на это кивнула. Ее равнодушие Елена Васильевна приняла за покорность, которую так долго пыталась воспитать. Елена Васильевна могла наконец-то вздохнуть спокойно.

За день до своей смерти Катя ночевала дома, а утром приготовила матери завтрак. Елена Васильевна внимательно следила за ее перемещениями по квартире и не могла не заметить, что у дочки на локте появился пластырь.

– Что там у тебя? – Елена Васильевна указала на Катину руку.

Настроение у нее было хорошее, это Катя почувствовала сразу, поэтому решила сказать правду:

– Я себе татуировку сделала.

Катя отклеила пластырь и показала матери квадратик, разбитый на клетки. Елена Васильевна недоверчиво скривилась.

– И зачем это?

– Это шахматная доска, – сказала Катя. – Я буду каждый месяц закрашивать один квадратик, чтобы показать, что у меня все хорошо.

Елена Васильевна рассмеялась, спросила:

– Это тебя кто научил?

– Никто. – Катя заклеила татуировку и взялась за сковородку, на которой шипела яичница. – Сама захотела.

– Нет же самой что-то сделать. – Елена Васильевна перекатывала слова во рту, не уверенная еще, что сейчас будет ругаться. – Что ж это за лень такая, Господи, что же это?

Катя промолчала, уже осознавая свою ошибку.

– Кто тебя надоумил, дура? – спросила Елена Васильевна. – Кто тебе это в голову подсунул? И не говори, что сама, ты сама ни до чего додуматься не можешь.

– Мам, не ругайся, – попросила Катя, но время, когда такое обращение могло повлиять на Елену Васильевну, давно прошло.

– Я на тебя не ругаюсь, Катенька. И помолчи, послушай лучше. – Елена Васильевна подняла со стола чашку, качнула запястьем к шкафу, будто прицеливаясь. – Тебе бы только кожу марать, идиотка. Это чтобы что, уколы прятать? Руку покажи.

Елена Васильевна схватила Катю за запястье, вывернула к себе. Пластырь хотела содрать, но Катя вырвалась, ударила по плите сковородкой.

– А ну… – Елена Васильевна поднялась со стула и теперь уже замахнулась чашкой. Катя оттолкнула ее и бросилась в коридор. Чашка с оглушительным треском ударилась о дверной косяк. – Стой, сволочь! – Елена Васильевна взяла со стола еще одну чашку, пошла за Катей, но в коридоре дочери уже не было. Хлопнула входная дверь, и больше живой Катю Елена Васильевна не видела.

Полицейский, тот, который позвонил про морг, был неприятный. Говорил с какой-то будто усмешкой, поэтому Елена Васильевна долго не хотела ему перезванивать. Когда через пару часов дома Катя не появилась, Елена Васильевна все-таки взяла телефон, позвонила.

Потом был морг. Елена Васильевна смотреть на дочь не стала, еще по дороге решила, что изуродованное тело нужно кремировать, а урну с прахом выбросить. Раньше была дочь, теперь нету.

Неделя пролетела незаметно. Елена Васильевна ни в чем не переменила своей жизни, только стала часто доставать с верхней полки бутылку коньяка, подаренную выпускниками пять лет назад. Коньяк пила не от расстройства, а от одиночества: в квартире все норовила хлопнуть, стукнуться о косяк входная дверь. Свет в коридоре мигал. В Катиной комнате трепались на стене плакаты. Елена Васильевна уже несколько лет порывалась их сорвать, а Катя не давала. И вот Кати нет – а плакаты висят. Елена Васильевна входила в комнату, вздыхала, глядя на пеструю стену, и оставляла бумажки висеть, ведь домой все равно звать было некого. Какая разница, что в комнате на стене какие-то музыкальные тряпки развеваются.

В субботу вечером начались странности. Сперва позвонил какой-то мальчик, представился Артемом, другом Кати, спросил, можно ли Елену Васильевну навестить. Елена Васильевна сперва собиралась отказать незнакомцу, но потом решила, что, раз человеку хочется о дочери поговорить, значит, можно будет узнать о Кате чего нового. Катина жизнь теперь казалась Елене Васильевне занятной историей, которую можно рассказать или послушать. Договорились, что Артем зайдет в воскресенье утром.

Потом вдруг, в тот же день, но вечером, зазвонили в дверь. Елена Васильевна уже успела две вечерние рюмки опрокинуть, решила не открывать. Навещать ее было некому. Но настырные гости не уходили – дзынь, дзынь, дзынь. Елена Васильевна вышла в коридор, в глазок посмотрела. На лестничной площадке стояла девушка с грустным лицом. Вся в черном, на шее платок, под ним блеснула цепочка с крестиком.

– Елена Васильевна, вы здесь? – тихо позвала девушка. Ученица, видимо, подумала Елена Васильевна. Это было странно, потому что к себе домой она никогда учеников не водила и адреса своего им не давала. – Откройте, пожалуйста, – попросила девушка. Елена Васильевна разглядела у нее в руках какую-то коробку. Решила открыть.

Отперла дверь, но в квартиру девушку не пустила.

– Вы кто? – спросила и руки на груди свела, чтобы сразу показать строгость.

– Я Даша, подруга Кати, – сказала девушка. – Хотела к вам зайти, принести соболезнования. Мне очень жаль, что так вышло.

– Жаль. – Елена Васильевна недобро улыбнулась. – Вот только Катя ни о какой Даше мне не рассказывала.

Девушка смутилась:

– Она, наверное, меня Котей называла. Так говорят некоторые.

Про Котю Елена Васильевна слышала. Думала, правда, что это очередная Катина выдумка. И вот эта выдумка стояла на лестничной клетке.

– Проходите, – сказала Елена Васильевна. – Только ненадолго, я рано ложусь спать.

– Спасибо. – Девушка протянула Елене Васильевне коробку. – Это к чаю, Катя очень любила.

Елена Васильевна взяла коробку, вздохнула:

– Спасибо.

За чаем Даша немного оживилась. Елена Васильевна и сама почувствовала себя лучше. Вот ведь, оказывается, были у Кати нормальные друзья. Даша была не похожа на тех подростков, которых Елена Васильевна видела на работе. Слушала хорошую музыку, знала Агутина. Книги читала.

– Мы с Катей в прошлом году ездили в Питер, – рассказывала Даша. – Никому не сказали, просто взяли билеты и поехали на выходные.

– По клубам шататься? – спросила Елена Васильевна и даже сама на свою едкость удивилась.

– Да нет, в Эрмитаж. Всегда хотелось побывать, – сказала Даша.

– Странно это, – сказала Елена Васильевна. – Катя искусством не интересовалась. Стены все увешала какими-то мужиками волосатыми.

– А можно ее комнату посмотреть? – спросила Даша. – Я ведь здесь никогда не была.

– Пройдемте, – сказала Елена Васильевна. – Покажу.

В Катиной комнате на нее вдруг накатила усталость, на глазах навернулись слезы. Показалось вдруг, что Катя, ее Катя, была не такая, как в жизни, – не глупая злая врунья, а вот как эта девочка – скромная, тихая. Даша стояла посередине комнаты, смотрела в стену невидящим взглядом.

– Я сейчас вернусь, – сказала Елена Васильевна.

Как только она вышла в коридор, Даша бросилась к стене. Сначала осмотрела все плакаты. Самый крайний, с которого улыбался Билл Каулитц, чуть отходил от стены. Даша провела по плакату рукой, приподняла левый нижний угол и увидела тетрадный лист, который кто-то приклеил к стене под плакатом. Лист был исписан от руки: телефонные номера и несколько паролей с соответствующими подписями: VK, TG, INST, gmail. В самом низу шесть цифр без текста: 6 5 4 7 3 2. Даша оглянулась на дверь, быстро протянула руку и оторвала от листка нижнюю половину, смяла и спрятала в карман. Плакат пригладила рукой.

– Елена Васильевна? – позвала Даша.

– Иду, – раздалось из коридора. – Простите, что-то я себя неважно чувствую.

Даша отошла в середину комнаты и стала снова смотреть на стену. Чуть похмурилась, потом криво улыбнулась. Наконец лицо снова стало непроницаемым. В дверном проеме возникла Елена Васильевна.

– Даша, я боюсь, вам пора. Спасибо, что зашли, – сказала она.

– Вы еще раз простите, что я так, без приглашения, – сказала Даша. – Я хотела позвонить, но у меня всю неделю в голове каша.

Елена Васильевна проводила гостью, заперла дверь и пошла на кухню, выпить. На столе стояла полупустая коробка из-под конфет «Душа», та самая, принесенная Дашей. А Елена Васильевна и не знала, что Катя такие любит.

Рюмку спустя Елена Васильевна зевнула и пошла спать. Мысли в голове роились нехорошие: будто бы и Катю зря ругала, и скучала по ней теперь. Но утро вечера мудренее.

Елена Васильевна проснулась в хорошем настроении. Включила на кухне телевизор, поставила кофе.

– …В результате рейда были арестованы несколько подозреваемых. Оперативники изъяли более четырех килограммов синтетических наркотиков, которые подозреваемые собирались продавать «с рук», – сказала ведущая. Елена Васильевна хмыкнула, хотела переключить канал, но тут в коридоре прозвенел звонок.

В спину Елене Васильевне телевизор проговорил:

– Антикафе «Стулья» стало третьей по счету целью оперативников за этот август. Если в предыдущих случаях полиция опиралась на показания арестованных дилеров, то в случае со «Стульями» оперативники получили информацию о готовящейся встрече от анонимного заявления. Звонок поступил…

На лестничной клетке стояли двое. Высокий студент с неприятно светлыми волосами и низенькая девушка, которой можно было дать от силы лет пятнадцать.

– Кто там? – спросила Елена Васильевна.

– Артем, – сказал студент.

– Кто с вами? – Елена Васильевна недовольно щелкнула замком, дверь пока оставила закрытой.

– Это… Мира, – сказал Артем. – Она тоже знала Катю.

– Подождите секундочку. – Елена Васильевна вернулась на кухню, выключила телевизор. Выставила на стол три чашки и вчерашние конфеты. В коридоре еще минуту постояла перед дверью, наконец открыла.

– Здравствуйте, – Артем нерешительно кивнул. Выглядел он неопрятно и нервно озирался. Мира же походила на домашнюю девочку из, Елена Васильевна сразу это поняла, интеллигентной, но еврейской семьи.

– Елена Васильевна, – представилась Елена Васильевна Мире и отступила, пропуская гостей в квартиру. – Мира, я о вас никогда не слышала, – сказала она, когда гости уселись за кухонный стол.

– Мы совсем недавно познакомились, – сказала Мишка и грустно улыбнулась. Вышло это легко, потому что имя «Мира» напоминало ей о школе и несделанных уроках.

– А вы Артем. – Елена Васильевна повернулась к студенту. – Чем занимаетесь?

– Математикой, – соврал Арт. – Учусь на четвертом курсе.

Елена Васильевна покачала головой:

– По вам не скажешь.

Арт улыбнулся, опустил взгляд.

– Что вы с Катей делали? – спросила Елена Васильевна. Она повернулась к Мишке.

– Мы познакомились в парке Горького, – сказала Мишка. – На книжном фестивале.

– Катя не особенно любила читать, – сказала Елена Васильевна. – И книг дома не держала.

– Мне она говорила, что любит книги… – Мишка запнулась. – Но вам, наверное, лучше знать.

– Я все же мать, – сказала Елена Васильевна. – Люди часто не знают, что происходит в жизни их друзей.

Мишка бросила взгляд на Арта, который порывался что-то сказать, и покачала головой:

– Катя про свои домашние дела почти не рассказывала.

– Неудивительно, – сказала Елена Васильевна, – Она и дома почти не бывала. Шаталась где-то.

– Она о вас всегда говорила с теплотой, – сказал Арт. – Гордилась, что вы работаете в школе.

Елена Васильевна не удостоила его взглядом, скрестила руки на груди.

– Она о моей работе ничего не знала.

– Очень грустно, – сказала Мишка. – Катя была такая жизнерадостная.

– Не со мной, – сказала Елена Васильевна. – В наушниках по квартире ходила, дверьми стучала, комната у нее мрачная. Кричала на меня, ругалась, когда я хотя бы проветрить ее хотела.

Мишка дернулась, Арт весь подобрался. Елена Васильевна и сама поняла, что говорит слишком резко, но ничего не могла с собой поделать.

– И говорила со мной, глотая слова, будто школьница.

– У нее был сложный характер, – сказала Мишка.

– Мозгов у нее не было, – сказала Елена Васильевна. – Была бы умная, была бы живая.

Она встала, прошла к плите. Арт совсем сжался.

– У Кати было много друзей, и они все по ней скучают, – сказала Мишка.

– Знаю, – сказала Елена Васильевна. – Вы и Даша еще, нет больше никого.

– Вам звонила Даша? – спросила Мишка.

– Заявилась вчера без предупреждения. Навестить меня захотела, – сказала Елена Васильевна. Она все еще стояла у плиты, спиной к столу, поэтому Мишка позволила себе посмотреть на Арта и тревожно покачать головой. Конечно, Котя могла навестить Елену Васильевну и из дружеских чувств, но Мишке почему-то казалось, что это маловероятно. Скорее, она хотела найти то же самое, что и Мишка с Артом, – код к сейфу.

Арт широко открыл глаза и беззвучно показал:

– Почему Котя?

Мишка и сама об этом думала. Она была уверена, что к Елене Васильевне должен был заявиться один из двух главных подозреваемых – Сенатор или Богомол. Сама Мишка склонялась скорее ко второму, потому что плохо представляла себе Сенатора, бросающегося на нее с ножом. Человек, который убил Нину, перемещался быстро и беззвучно, словно длинное и складное насекомое. Набросился, заколол до смерти, отскочил. И дружила Котя с Богомолом, а не с Сенатором, то есть могла сходить к Елене Васильевне по его просьбе.

Еще вечером Мишка решила, что один из двух подозреваемых уже мертв. Если убийства совершал Сенатор, то картинка выстраивалась такая: встретился с Катей в метро, сфотографировал ее, потом столкнул под поезд. Об этом как-то догадалась Нина, например знала, что он днем заходил в квартиру к Осе. Сенатор уговорил ее никому не рассказывать об увиденном, может быть, запугал или, наоборот, объяснил свои, пока что неясные, мотивы. Когда Нина все-таки решила поговорить с Мишкой, Сенатор подстерег ее у подъезда и убил. Тут же попытался убить Мишку. Было непонятно, как в эту картинку вписывался Богомол. К тому же не хватало мотива. Если бы Сенатор пытался заполучить деньги из сейфа, то зачем было выкладывать фотографию со станции в инстаграм?

Вторая версия выглядела более правдоподобно. Богомол повязан с Осой не романтическими отношениями, а через наркотики. Про Осу точно известно, что она работает дилером. Степень участия Богомола неясна, но татуировка у него на шее совпадает с рисунком на стене в «Стульях». Вряд ли это случайность. За несколько дней до своей смерти Катя сделала себе татуировку – шахматную доску на внутренней стороне локтя. Точно такую же сделала себе и Оса. Вечером субботы Мишка съездила на «Шаболовскую» и встретилась с тату-мастером, который сразу же опознал Осу и Катю по фотографии.

То есть Оса решила завязать с наркотиками. И вот здесь Мишка вспомнила про письмо, которое нашла при обыске у Осы.

– Душно, – сказала Елена Васильевна. – Я окно открою.

Она повернулась к столу. Лицо ее было серым, неживым.

– Может быть, вы могли бы нам показать Катину комнату? – осторожно спросил Арт.

Мишка думала, что их тотчас же выставят из квартиры, но Елена Васильевна пожала плечами:

– И вы туда же. Ну, смотрите.

В Катиной комнате Мишке стало не по себе. Здесь жила девушка, с которой Мишка познакомилась посмертно. Арт постоял перед стеной с плакатами всего несколько секунд и, покачав головой, вышел в коридор. Ему, кажется, было хуже.

Елена Васильевна смотрела на стену строго и слепо. Она явно не замечала оттопыренный угол плаката Tokyo Hotel, который сразу бросился в глаза Мишке. Нужно было только, чтобы бывшая мать вышла из комнаты. Мишка посмотрела на Елену Васильевну, и грусть тут же сменилась на ярость. Эта женщина никогда не была матерью – во всех ее движениях читались ненависть и презрение к Кате. Презрение, потому что девочка как была неудачницей, так и осталась. Ненависть, потому что Елена Васильевна не могла простить Кате клеймо позора, который теперь останется с ней на всю жизнь. Она всегда теперь будет той женщиной, у которой дочь упала под поезд.

Елена Васильевна посмотрела на Мишку, заметила вдруг у нее на запястье крестик, сказала:

– Ну, вы уж за нее помолитесь. – Хорошо хоть не сплюнула.

Мишка кивнула, попросила:

– Можно я минуту одна побуду?

Не говоря ни слова, Елена Васильевна вышла в коридор. Подождав несколько секунд, Мишка медленно приблизилась к плакату, подняла угол и чуть не ударила кулаком о стену от разочарования. Котя нашла Катин тайный список паролей – у приклеенного под плакатом листка не хватало нижней половины. Нужно было срочно звонить Осе, чтобы предупредить ее о том, что к сейфу наверняка попытается пробраться Котя или Богомол.

Мишка достала телефон, открыла «Лабиринт» и набрала Осе сообщение: «Никого к себе не пускай. Никого. Код от сейфа у Коти».

Оса ответила сразу: «Я уехала из дома».

Мишка посмотрела на дверь в коридор, подошла, прислушалась. На кухне что-то тихо говорил Арт.

– Алло? – Оса подняла трубку сразу.

– Где ты? – спросила Мишка.

– В гостинице. Сняла номер на последние деньги, – сказала Оса.

– Почему ты ушла из дома? – спросила Мишка.

– А ты видела, что ночью случилось со «Стульями»? – спросила Оса.

– Нет, – сказала Мишка. – Не смотрела сегодня новости.

– Там рейд прошел. Полицейский. Забрали несколько килограммов Двоицы. И людей, которые меня знают. Знают, где я живу. – Оса звучала решительно. – Это, наверное, Котя. Раз код у нее. Вот только я не понимаю, откуда она про код узнала. И про сейф.

– Так, – сказала Мишка. – Сиди и не двигайся. В номер никого не пускай, никому не говори, где ты. Скажи, у кого есть ключи от твоей квартиры?

– Только у меня, – сказала Оса.

– Отлично, – сказала Мишка. – Возможно, мне придется с тобой встретиться и забрать ключи, хорошо?

– Хорошо, – сказала Оса. – Спасибо тебе.

– Пока не за что, – сказала Мишка. – На связи.

Она услышала шаги в коридоре и поскорее спрятала телефон.

– Ну что? – спросил Арт. Мишка показала руками: «Так себе».

За спиной Арта появилась Елена Васильевна.

– Мне кажется, вам пора, – сказала она.

– Спасибо, что приняли нас, – сказала Мишка. – И еще раз приношу вам свои соболезнования.

Глава одиннадцатая

Вершик не пришел, но Даша понимала, что так надо. Если бы мог – пришел бы. Чтобы все было хорошо, Даша все утро молилась, даже била поклоны, хотя Вершик говорил, что этого лучше не делать. Вроде как это не Вера, а набожность. Но Бог услышал, несмотря на поклоны.

Вершик пришел к десяти утра. Объяснил и дальнейший план, и что ей, Даше, надо будет делать. А еще подарок принес, серебряный крестик. Сжимая этот крестик, Даша поехала на встречу с Артемом. Скоро уже все кончится.

На улице Мишка рассказала Арту про оборванный листок с паролями.

– Что ты собираешься делать? – спросил Арт. С каждым днем расследования он будто становился все младше и младше. Сейчас Мишка смотрела на двенадцатилетнего мальчика, который ждет от дяди-фокусника очередного чуда.

– Сяду в кафе и попробую во всем разобраться. И придумать план действий, – сказала Мишка.

– Можно с тобой? – попросил Арт.

– Можно, – Мишка покивала. – Ты молодец.

Они сели в «Старбаксе», и Мишка открыла перед собой фотографию письма, найденного у Осы. По просьбе Арта переслала ему письмо через «Лабиринт» и кратко пересказала свои ранние умозаключения. Арт согласился, сказал, что Катя раньше не раз порывалась порвать с наркотиками. Один раз даже вывезла Осу в Питер, чтобы попытаться ее проветрить за два дня.

Мишка погрузилась в письмо, перечитала его несколько раз:

Милая,

я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он больше мне не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно.

От нас ушла Катя – ты читала о ней в моем прошлом письме. Это очень плохо, потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца.

Мне очень жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне

Почерк был скорее женский, очень ровный, будто человеку часто приходилось писать от руки личные письма. Вдруг всплыло из разговора с Себом: «Ты же из Обители приехал». Странное слово, а главное, не первое на старинный манер – оттуда же и Двоица. Мишка постучала по столу, спросила Арта:

– Ты что-нибудь слышал про Обитель?

– Что? – Арт оторвался от телефона, протер глаза. – Обитель? Нет, кажется…

– Ладно, потом. – Мишка вернулась к письму.

«Брат», скорее всего, означал Сенатора или Богомола. Скорее второе, потому что Сенатора, по ощущениям, Оса могла бы просто прогнать. Их ничего не связывало, а значит, и бояться ей было нечего. К тому же Оса и Богомол, кажется, вместе выросли. Не в Обители ли?

Про Катю было ясно. Уговорила Осу бросить наркотики, нашла ей даже реабилитационную «программу». Ну или наоборот. Случайно, как и сама Мишка, наткнулась на Себа и уже тогда позвала с собой Осу. Неясными оставались «милая», «колодец», «Юлик» и «близнецы».

– Ну что? – спросила Мишка у Арта.

– Да непонятно мне ничего, – сказал Арт. – Ну вот только про колодец, наверное.

– Ты думаешь, это про эффект Двоицы? – спросила Мишка.

– Ну, похоже. Ощущения, как будто сидишь в пустоте на дне колодца. Как гипноз в Get Out, – сказал Арт. – Но тогда почему «пришлось»? Заставили эту девушку, что ли?

– Я так понимаю, что никакой «милой» ты не знаешь, – сказала Мишка.

– Знаю, и не одну, но это все не про них написано, – сказал Арт. – Они и читать-то вряд ли умеют, тем более рукописное.

– Сейчас не время для шуток, – сказала Мишка.

– Посмотри на меня, – сказал Арт. – Станет кто-то писать мне или таким, как я, рукописное письмо? Да еще и с «милая» в начале.

– Пожалуй, нет, – согласилась Мишка. – Как вариант, можно спросить Софью напрямую.

– И что? – спросил Арт. – Если это к делу отношения не имеет, она скажет, что это к делу отношения не имеет. А если имеет, то тем более, ведь она от нас письмо почему-то спрятала. Про Обитель эту ничего не рассказала. Про «милую» тоже.

Мишке снова пришлось признать его правоту.

– Значит, дело было так, – сказал Арт. – Соня и Вершик вместе продавали наркоту. Потом Соня решила бросить, может быть, давно решила, но копила деньги. Вершик узнал про деньги и…

– И послал ей предупреждение, – сказала Мишка. – Что, в свою очередь, означает, что черный браслет является пропуском от организации, к которой они оба принадлежат. Для простоты будем называть ее Обителью.

– Подожди, а почему браслет является пропуском? – спросил Арт. Мишка достала из кармана браслет, капнула на него из кофейной чашки. На черной поверхности тут же проступил кружок.

– Ни фига себе, – сказал Арт.

– Вершик не хотел, чтобы Софья знала, что это именно он убил Катю. Хотел создать у нее ощущение, что ее убили по приказу Обители, – сказала Мишка. – Вот только непонятно, почему предупреждение на Софью не подействовало. Почему она втянула меня, третье лицо?

– Это я могу объяснить, – сказал Арт. Он, кажется, смутился. – Понимаешь, Соня в первый момент, видимо, не поняла, что это предупреждение. Написала мне и сказала, что думает, что Катю убили. А я испугался и сказал, что сейчас же подключу тебя. Она меня попыталась отговорить, но очень осторожно, а потом сказала, что сама с тобой свяжется.

– То есть она боялась, что, если ко мне обратишься ты…?

– То ей будет труднее контролировать расследование, в котором непременно должно было всплыть то, что она продает наркотики, – сказал Арт. – Она ведь не знала, что ты наркотиками не занимаешься.

Арт помолчал.

– Получается, что это я тебя втянул. Потому что настаивал, что нужно тебя пригласить, – сказал он наконец.

– Ничего, – сказала Мишка. – Потом сочтемся. Лучше скажи: когда я со всеми вами по очереди разговаривала, у вас что, какой-то сценарий был? Почему вы все одно и то же говорили?

– Прости, – Арт потупился. – Соня мне написала, что говорить. Там неправды почти не было.

– Ты сказал, что Катина смерть – это несчастный случай, – заметила Мишка.

– Но я был в этом уверен, – сказал Арт. – Соня написала, что вспомнила, как делала эту фотографию весной.

– А утром, перед этим – почему она попросила тебя привести Котю? – спросила Мишка.

– Не знаю. – Арт развел руками.

– Понятно, – сказала Мишка. – Хотела, чтобы я ее быстренько «раскрыла» и «упрятала». Надо было как-то от меня отвязаться, ведь в этот момент она уже поняла, что Катина смерть была предупреждением от Обители.

– Кстати, а почему ты считаешь, что совершить убийство мог только Вершик? Ведь там, видимо, много народу, – сказал Арт. – Кто угодно мог с Катей встретиться и толкнуть ее под поезд.

– Выкрав перед этим телефон Софьи и потом вернув его на место? – спросила Мишка. – Не думаю.

– Да, пожалуй, – сказал Арт. – А как он, кстати, вернул его на место?

– Это как раз просто. Он приехал к дому и, например, дождался Нины. Сказал, что собирался зайти вернуть Софьин телефон, и попросил, раз уж она все равно наверх идет, поставить его на зарядку в квартире. Может, придумал что-то, чтобы Нина Ване не сказала. – Мишка потерла висок. – Поэтому Нина боялась со мной говорить. Она боялась, что ее заподозрят в соучастии. Потом уже, подумав, решила, что нужно рассказать мне, что Вершик передал ей телефон, вот только он убил ее раньше, чем мы успели поговорить.

– Тут непонятно получается, – сказал Арт. – Почему Нина к ним в гости поехала, она же должна была быть у Ивана?

– Я об этом думала, – сказала Мишка. – Наверное, так: Вершик ее не у дома встретил, а где-нибудь в центре, очень просил отвезти телефон в квартиру. Втянул ее, чтобы себе алиби создать. Или потому, что хотел потом что-то от Нины потребовать, запугать ее соучастием.

– А как он узнал твой адрес? – спросил Арт.

– Сначала я думала, что от тебя, – сказала Мишка. Арт снова развел руками. Мишка покачала головой. – Но на самом деле он мог просто проследить за мной после нашей встречи. Это было бы не очень сложно.

– Тебе нужно быть осторожнее, – сказал Арт.

Тут Мишка могла только кивнуть.

– А что случилось с Ваней? – спросил Арт.

– Я думаю, что Вершик его убил после того, как убил Катю. Труп спрятал, может быть, в реку скинул, – сказала Мишка. – Узнаем после того, как арестуем его.

– Мы? Арестуем его? – удивился Арт. – Как ты себе это представляешь?

– Ну, не мы, – сказала Мишка. – Полиция.

– На каком основании? – спросил Арт. – И как мы его найдем?

– С основаниями и вправду не очень, – сказала Мишка. – Поэтому нам нужно встретиться с Вершиком и заставить его признаться в убийствах.

– Мишка, – сказал Арт. – Это не в твоем стиле. У нас пока нет стоящих доказательств.

– Просто мысли вслух. – Мишка замолчала и уставилась в пустоту. Арт тоже затих.

– Почему ты так спокойна? – спросил вдруг Арт. Мишка встряхнулась.

– О чем ты? – Она осмотрелась, протерла глаза.

– Единственное, почему я держусь, – мысли о колесах. Я могу в любой момент свалить отсюда. – Арт развел руками. – И оказаться в Нарнии.

– У меня своя Нарния. – Мишка поднесла к лицу запястье с крестиком. – Она называется Вера.

– Я этого не понимаю, – Арт покачал головой. – Я же много разговаривал с Соней, с Вершиком, с Котей. Вы все говорите о вере по-разному. И у всех вера – это самое главное в жизни.

– Я не буду с тобой это обсуждать, – сказала Мишка. – Каждый сам выбирает себе ориентиры в жизни.

– Ты сама выбрала себе веру? – Арт снова превратился в двадцатилетнего человека искусства. В нем проснулся злой и напуганный тролль.

– Вот смотри, – Мишка взяла Арта за руку. – Моя бабушка всю жизнь верила в Бога. Она верила, что… Она верила, что мы все здесь не просто так. Я буду жить, пока Богу это нужно. И значит, я не боюсь смерти. А те, кто не боятся своей смерти, не боятся смерти чужой.

Арт хотел сказать колкость, но сдержался.

– Сейчас мне нужно, чтобы Вершик перестал убивать людей. Не потому, что Богу не нравятся убийства, а потому, что убийства не нравятся мне, – сказала Мишка. – Это значит, что сейчас нельзя думать ни о чем другом. Когда мы закроем это дело, я стану думать о бабушке. И буду плакать, и буду молиться.

– И молитва тебе поможет? – спросил Арт.

– Так же как тебе помогут твои таблетки. – Мишка отпустила его руку и поднесла крестик к груди.

– Как скажешь, – Арт покосился на телефон. – Какой план?

– Я звоню Софье, – сказала Мишка.

Все-таки в Обители было хорошо. Красиво было в Обители. Самих зданий с дороги видно не было, но Адриан знал, что, если бы не деревья и холмы, сейчас бы прямо перед ним вырастала из земли молельня.

Уже пять лет он не был дома. Забылись все мысли о глупых братьях-водителях, перед глазами стояла только белая молельная башня. И колодец посередине двора. Адриан моргнул и пошел вслед за братьями по тайной тропе.

Все было так же, как и в предыдущий приезд, только обновилась краска на досках молельни, а справа за мастерской, кажется, набрасывали новый холм.

Колодец был все такой же. Рядом с ним, в пыли, копошилась девчушка лет девяти. На ней была длинная белая рубашка, которая все норовила задраться, и Адриан вдруг, без молитвы, как бывало только в Обители, понял, о чем попросит отца. Пора ему из духовника становиться наставником. Вот у этой девчушки, например. Взять ее в мир, только не в Москву, а подальше, куда-нибудь в Красноярск, и там воспитывать. Надоело с Двоицами служить, хотелось детского, настоящего.

Адриан перекрестился, поклонился слегка, как только на молельню можно было кланяться, и направился к первому из домов. Прежде чем к отцу пойти, полагалось со всей Обителью поздороваться.

– Алло? – Оса ответила сразу.

– Привет. Нам нужно придумать план дальнейших действий, – сказала Мишка. – Мы тут вместе с Артом пытаемся разобраться в сложившейся ситуации. Поможешь?

– Нужно отвечать на вопросы? – спросила Оса.

– Да, – сказала Мишка. – Только честно.

– Хорошо, – ответила Оса.

– Ты выросла вместе с Вершиком в месте, которое вы называете Обителью, – сказала Мишка. Оса промолчала. – Вы вместе переехали в Москву и стали продавать наркотик – наркотик, который называется Двоица. Это в честь католической традиции двоицы. Вы монахи? – спросила Мишка. Арт положил телефон на стол и уставился на нее.

Оса молчала.

– Можешь ничего не говорить, – сказала Мишка. – Мне кажется, я уже все поняла. Вы выросли в общине, не знаю, родились там или попали туда в раннем детстве. Община делает наркотики, а вы уходите в мир и продаете их, этим отдавая дань людям, воспитавшим вас. Ты решила все бросить, бросить Двоицу, бросить Вершика, уехать. Только нужно было скопить денег. Ты скопила, но Вершик узнал об этом. Как?

– Он допросил Катю, – ответила Оса. – Когда она лежала у нас дома под Двоицей, он стал ее расспрашивать, и она рассказала ему про деньги в сейфе.

– Откуда ты об этом знаешь? – спросила Мишка.

– Он звонил мне. Только что. Сказал, что, если я отдам ему ключ от квартиры, он заберет деньги и отправит их домой. И за это мне простят отступничество, – сказала Оса.

– Ты не можешь этого сделать, – сказала Мишка.

– Почему? – Оса рассмеялась. – Кроме него, у меня никого нет.

– А Ваня?

– Ваня… – протянула Оса. – Ваня умер, и ты это знаешь. Он убил его.

– Вершик сказал тебе, что убил Ваню?

– Это сразу стало ясно.

– Мы поймаем Вершика и посадим его в тюрьму, – сказала Мишка.

– Нет, – сказала Оса. – У меня есть план получше.

– Какой?

– У меня есть взрывчатка. Килограмм самодельного тротила. Я положила его под кровать в гостинице. Я вызову к себе Вершика, и мы вместе взлетим на воздух, – сказала Оса.

– Ты с ума сошла? – спросила Мишка и тут же добавила: – Прости, но это не выход.

– А что выход? – спросила Оса. – Вы его не посадите, доказательств у вас нет.

– Мы найдем доказательства. Мы запишем ваш следующий разговор.

– Не будет никакого следующего разговора, Вершик не дурак.

– Мы… – Мишка увидела, что Арт хочет что-то сказать. – Подожди секундочку и не взрывай ничего, – сказала Мишка. Она опустила телефон от уха и посмотрела на Арта: – Чего?

– У меня есть план, – сказал Арт.

– Выкладывай. – Мишка снова поднесла телефон к уху. – Софья, ничего не предпринимай пока, хорошо?

Оса помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец.

– Я не буду вешать трубку. – Мишка повернулась к Арту.

– Я встречусь с Котей, скажу ей, что знаю, как прекратить твое расследование. При встрече заберу у нее код от сейфа, – сказал Арт.

– Как? – спросила Мишка.

– Она наверняка вклеила его в свою записную книжку. У нее есть такая книжка, это ее Вершик научил. Она всегда носит ее с собой.

– Допустим, и что?

– Ты в это время будешь уже в квартире, заберешь ключ у Сони. Я тебе позвоню, а ты откроешь сейф.

– И что? – снова спросила Мишка.

– Мы положим в сейф наркотики, что угодно. Потом через ту же Котю подсунем Вершику ключ от квартиры, а когда он поедет туда, чтобы забрать деньги, в квартире будет ждать полиция, – сказал Арт. – Его арестуют с наркотиками.

– Это не в моем стиле, – сказала Мишка.

– Зато в моем. – Арт закинул ногу за ногу.

– Что он там говорит? – спросила Оса. Мишка, скрепя сердце, пересказала Осе план Арта.

– Хороший план, – сказала Оса. – Мне подходит.

– Плохой план, – сказала Мишка. – Во-первых, я впервые слышу про эту записную книжку, во-вторых, Вершик обязательно что-то заподозрит и пошлет ту же самую Котю забрать деньги.

– Не заподозрит, – сказала Оса. – Я сама передам ему ключ. Скажу, что согласна вернуться в общину, пройти путь снова.

– Он тебе не поверит, – сказала Мишка.

– Ты плохо его знаешь. А про книжку – это правда. Нас учат записывать за собой все, чтобы всегда помнить о своих грехах. В мире мы учим этому и других. Катя тоже все записывала, ты же видела ее стену с плакатами. Там под каждым – листок дневника, – сказала Оса.

– Мне нужно подумать, – сказала Мишка.

– Думай, – сказала Оса. – Только быстрее. Времени у нас мало.

Мишка повесила трубку.

– Это… – начал Арт.

– Помолчи, – сказала Мишка.

План был нехорош, но Мишка склонялась к тому, чтобы согласиться, потому что в конце концов самое главное – остановить убийцу. И Арт точно сказал про то, что это в его стиле – подбросить преступнику наркотики. Вот только Мишка не была уверена в виновности Вершика на сто процентов, и теперь ей нужно было снова перебрать все возможные версии, прежде чем приговорить его к аресту.

Убить Катю могли, по всей видимости, четверо. Ваня, Вершик, Котя и Незнакомец. Нельзя было забывать о такой возможности. У убийцы на руке был браслет, который убийца взял у Софьи. Мишка достала телефон, хотела спросить Софью, был ли у Вершика браслет, но передумала. И так ясно, что браслеты выходцы из Обители используют как пропуски, наверняка они есть у всех «монахов». Достать браслет мог каждый из подозреваемых, в том числе и Незнакомец. Этот персонаж представлялся Мишке молодым парнем, двадцати – двадцати двух лет. Друг или коллега Вершика или друг или коллега Вани. У одного из этих людей Незнакомец достал браслет и телефон Софьи. Мишка прикрыла глаза и представила себе молодое лицо, обрамленное курчавыми волосами. Рамина Брамм учил, что Незнакомца, возможного преступника или свидетеля, о котором ничего не известно, всегда нужно представлять как полноценного человека.

– Меня зовут Сергей, – сказала Мишка. Голос чуть понизила, прокатила «р».

Арт дернулся, хотел что-то сказать, но Мишка его перебила, махнув рукой.

– Я, Тема, буддист. Буддист новой школы.

– Это что значит? – спросил Арт.

Сергей перегнулся через стол, сложил пальцы решеткой:

– Это значит, Тема, что я знаю о жизни то, чего ты, твои друзья, все – не знаете. И никогда не узнаете.

– Мишка? – Арт попытался подняться, но Мишка успокаивающе хлопнула его по плечу, села.

– Шучу, – сказала она. – Вот лучше скажи мне, какие еще люди вокруг Софьи крутились? Могут здесь быть еще подозреваемые? Ты вообще насколько хорошо всех их знаешь?

– Так, – сказал Арт. – Со всем ближайшим кругом ты знакома.

Мишка кивнула.

– Конечно, есть много разных знакомых. Но дома они ни с кем, кроме тех, кого ты знаешь, не встречались. Опасно, ведь там наркотики.

– Хорошо. А если Вершику кто-то помогал? Кто-то со стороны? – спросила Мишка.

– С Катей в метро был кто-то близкий. А у нее, кроме Сони, Вершика, Коти и Вани, никого не было, – сказал Арт.

– Ты в этом уверен? – спросила Мишка.

– Нет, но… – Арт покачал головой. – Пожалуй, уверен.

– Стала бы она с Вершиком так за руку фотографироваться? – спросила Мишка.

– Почему нет? – спросил Арт.

– Потому что ей Соня наверняка про Вершика наговорила много плохого, – сказала Мишка.

– Не скажи, – Арт потянулся. – Сказала, что нельзя ему про деньги говорить, и все. Катя же явно не помнила, что сказала Вершику про сейф, иначе она бы сразу сказала об этом Соне.

– Пожалуй. – Мишка уже приняла решение, но тянула время, чтобы потом не винить себя в скоропостижности.

– Давай я все еще раз перескажу, – сказал Арт. – Значит, так. Вершик и…

Глава двенадцатая

Арт в бога не верил. Ни в русского, православного бога, ни в европейского, католического. Ислам некоторое время занимал его, но погрузиться в него по-настоящему в Москве было трудно. Арт походил к психотерапевту, по совету отца посетил семинар «Мое новое, крутое „Я“» – и не стал связывать свою жизнь с религией нового века – саморазвитием. К буддизму и медитативным практикам в его кругу относились с ироничным уважением. Когда Арту исполнилось девятнадцать лет, он даже пробовал, по совету старших товарищей, ежедневно созерцать собственную тень, но это занятие вскоре пришлось прекратить. Во-первых, Арт наткнулся на повесть Пелевина «Созерцатель тени», из которой сделалось ясно, что старшие товарищи продвинулись по Пути недалеко (не дальше этого самого Пелевина), а во-вторых, потому что, когда за стеной все время бормотал отец, рассмотреть в собственной тени нить Пути было невозможно.

С отцом Арт не разговаривал лет с пятнадцати, как раз с похода на семинары по саморазвитию, потому что говорить было не о чем. Когда мама умерла и отец начал пить, Арт пытался к нему приставать с расспросами, а потом забил. Отец в подпитии становился мрачно-веселым, много шутил, разговаривал сам с собой. Арт слушал через стенку его шепот – слова странной, бредовой молитвы – и думал о том, что никогда не будет пить. Но человек предполагает, а Путь располагает – и к четвертому курсу Арт выпивал почти каждый день. Вот и теперь, после того как Мишка уехала забирать у Сони ключи, Арт отправился искать выпивку.

Было уже без пятнадцати четыре, когда в кафе наконец вошла Котя. Арт вскочил ей навстречу, одновременно подзывая официантку взмахом руки. За время ожидания он успел выпить три бокала красного и теперь чувствовал себя очень хорошо. Все страхи отступили.

– Привет, – сказала Котя. Они обнялись, и Арт даже прижался губами к теплой щеке.

– Все будет хорошо, – сказал он.

– Я знаю, – сказала Котя. Арт достал телефон, демонстративно посмотрел на экран. Мишка уже должна была встретиться с Соней и забрать у нее ключи.

– Мишка сейчас едет к Нининым родителям, – сказал Арт.

– Зачем? – спросила Котя. Арт уже успел разглядеть круги у нее под глазами. Кажется, она совсем не спала.

– Хочет расспросить их о том, с кем Нина общалась, – сказал Арт.

Котя устало вздохнула, положила на стол сумочку.

– Я совсем не понимаю, что происходит.

– Еще два бокала, – сказал Арт официантке.

– И кофе, – сказала Котя. Пока официантка ходила к бару, они сидели молча. Арт думал о Нине, Котя же угрюмо разглядывала стол.

Когда официантка принесла заказ, Арт сказал:

– Ты следила за Мишкой.

– Что? – Котя удивленно приподнялась.

– Ты следила за Мишкой и узнала, где она живет, – сказал Арт. – Ты делаешь все, что Вершик тебе прикажет.

– Я сейчас уйду, – сказала Котя. – Вершик мне ничего не приказывает.

– Подожди, – сказал Арт. – Я просто хочу разобраться. Я на вашей стороне.

– На нашей стороне никого нет, – сказала Котя.

– Ну хорошо, не совсем на вашей. Я просто хочу, чтобы Мишка исчезла из нашей жизни. Ты знаешь, что она нашла у меня кокс? – спросил Арт.

– Нет, – Котя постучала по столу. – Она отправит тебя в тюрьму?

– Не знаю. Ты знаешь, где сейчас Вершик? – спросил Арт.

– Нет. Я не разговаривала с ним с субботы, – сказала Котя.

– Когда вы в последний раз разговаривали? – спросил Арт.

– Ночью с пятницы на субботу, перед тем как он ушел, – сказала Котя. – Я думаю, что Ваня его убил.

– Ты серьезно? – спросил Арт.

– Да, Арт, ДА! – Котя затряслась. – Он не звонит, не пишет. Он пропал.

– Что ты делала вчера? – спросил Арт.

– Сидела дома весь день. Плакала, – сказала Котя. Она вся сжалась, затрясла головой.

– Успокойся, – сказал Арт. – Все будет хорошо. Я не думаю, что Вершик умер.

– Ты ничего не знаешь! – сказала Котя. – Ваня и Соня решили его убить, потому что он пытался уговорить Соню остаться в общине. Ваня с этим своим буддизмом, это он во всем виноват.

– Не кричи. – Арт взял Котю за руку. – Успокойся. Хочешь таблетку?

– Какую?

– Валиум. – Арт осторожно вынул из кармана сложенный вчетверо кусок салфетки. – И все будет хорошо.

– Давай, – Котя потянулась к салфетке.

– Не здесь, – сказал Арт. – Сходи в туалет. Заодно умоешься.

Котя сжала салфетку в кулаке и поднялась.

– Направо за колонной, – сказал Арт.

Когда за Котей хлопнула дверь, Арт схватил ее сумочку. Ему повезло – толстый блокнот в рыжей кожаной обложке обнаружился во внешнем клапане. Арт открыл его на последней странице и стал методично пролистывать. Вклейка – чек, вклейка – сложенное пополам письмо. Куска Катиных записей нигде не было. Ровные буквы без завитков покрывали каждую незаклеенную страницу. Дата, время. Краткие заметки: сходила в магазин; помолилась. Арт вернулся на последнюю страницу с записями.

Суббота 25. 18:10. Сижу дома. Его все нет. Молюсь.

И все. Арт листал дневник дальше, возвращался на субботу, переворачивал страницу – утром Котя не написала даже даты. Где-то сзади открылась дверь. Арт быстро сунул дневник обратно в сумочку. Провал.

Котя вернулась к столу, села, потянулась к своему бокалу.

– Как ты? – спросил Арт.

– Плохо, – сказала Котя. – Спасибо.

– Все будет хорошо, – сказал Арт, доставая телефон. На экране горело сообщение от Мишки в «Лабиринте»: «Я у Сони дома».

Арт быстро набрал: «В дневнике у Коти кода нет».

Мишка прочитала, но не ответила.

– Что делать будем? – спросила Котя.

– Выбираться, – сказал Арт. – Надо выбираться к такой-то матери.

– Как? – спросила Котя.

– Что, по-твоему, случилось с Катей? – спросил Арт.

– Она упала под поезд, – сказала Котя.

– А кто ее толкнул? – спросил Арт. Он медленно перегнулся через стол и взял Котю за руку.

– Не знаю. – Котя снова задрожала.

– Ее Вершик убил, – сказал Арт. Котя дернулась, широко открыла глаза.

– Нет, – сказала она. – Он хороший.

– Котя, посмотри правде в глаза, – Арт сжал ее запястье. – Ты живешь с убийцей. И помогаешь ему.

– О чем ты? – Котя почти плакала. – Я ничего не делаю.

– Ты за Мишкой следила? – спросил Арт.

– Когда? – спросила Котя.

– В четверг, – прикинул Арт. – После того как она тебя расспрашивала.

– Мы с ней разошлись, меня тут же Вершик встретил, – сказала Котя.

– И куда вы с ним пошли? – спросил Арт.

– Гулять… – сказала Котя.

– Куда? – повторил Арт.

– Вокруг «Китай-города». Я плохо эти места знаю, – сказала Котя.

– Понятно, – сказал Арт.

– За Мишкой я не следила. И Вершик не следил. И вообще… – Котя заплакала. – В чем ты меня подозреваешь?

– Ты вчера выкрала из Катиного дома код от сейфа с деньгами, – сказал Арт. На Котином лице не отразился ужас. Только непонимание.

– Ты что? – спросила Котя. – Арт, какой сейф? О чем ты?

– Сейф, Сонин, с деньгами, – сказал Арт.

– Где? – спросила Котя. Она выглядела растерянной.

– Нам соврала Елена Васильевна, – пробормотал Арт.

– Что? – спросила Котя.

– Катина мама. Она сказала, что ты приходила к ней вчера вечером. – Арт сжал руку в кулак.

– Я дома сидела, – сказала Котя.

– А что же тогда…?

– Объясни, что происходит, Арт, пожалуйста.

– Я и сам не понимаю, – сказал Арт. – Тебе Вершик что-то говорил про деньги?

– Нет, – сказала Котя. – То есть мы с ним, конечно, обсуждали деньги, но ничего такого серьезного. Что случилось?

– Я попробую объяснить, но ты должна пообещать ничего пока не говорить Вершику, – сказал Арт.

– Арт, я не могу, – сказала Котя. – Я ему все рассказываю.

– Хорошо, тогда пообещай, что не уедешь отсюда, пока мне не напишет Мишка, – сказал Арт.

– Хорошо, – сказала Котя. – Рассказывай.

– Отдай мне телефон.

Когда он кончил говорить, Котя долго сидела молча, уставившись в пустоту. Наконец она сказала:

– Это Вершик. Вершик убил Катю.

– Он говорил тебе об этом? – спросил Арт.

– Нет, – сказала Котя. – Но Мишка права. Это может быть или Ваня, или Вершик. Если то, что ты сказал про деньги, правда, тогда это Вершик.

– Почему? – спросил Арт.

– Потому что он все время говорит о том, как важно быть честным с общиной, с Обителью. Он немного рассказывал, но всегда говорил, что главное – это Вера, – сказала Котя. – А без честности не может быть Веры.

– Котя, ты понимаешь, что Вершик – преступник? – спросил Арт. – Тебе больше нельзя с ним видеться.

– Мы не знаем этого точно, – сказала Котя. – Но я понимаю, о чем ты. Если это правда – я не буду его защищать.

Глава тринадцатая

С Осой Мишка встретилась возле метро «Киевская».

– Длинный со значком – от входной двери, – сказала Оса, протягивая Мишке связку ключей.

– Спасибо. Ты сейчас вернешься к себе и будешь там сидеть до моего звонка, хорошо? – сказала Мишка.

– Хорошо, – кивнула Оса. – Сказать тебе адрес?

– Нет, – сказала Мишка. – И никому не говори.

– Да, я понимаю, – сказала Оса. Она будто стеснялась Мишки. – Спасибо тебе. Правда спасибо.

– Не за что, – сказала Мишка. – Теперь тебе нужно будет связаться с Вершиком и договориться с ним о встрече.

– Хорошо, – сказала Оса. – Прощай.

– Пока, – сказала Мишка. – Я надеюсь, что, когда мы встретимся в следующий раз, все уже будет позади.

– Обязательно, – сказала Оса.

В метро Мишка написала Вере, о которой в суматохе выходных успела забыть. Потом позвонила дяде Сереже, после недолгих размышлений сообщила ему о своих планах на ближайшее будущее.

– Я рассчитываю на твою сообразительность и осторожность, – сказал дядя Сережа.

– Обязательно, – сказала Мишка.

Перед входом в квартиру Осы Мишка постояла несколько минут на лестничной клетке, перекрестилась на удачу. Главная надежда была на Арта.

В квартире было сумрачно. Кровать в большой комнате застелена, но в маленькой комнате одежда лежала на полу нетронутой. Мишка заперла за собой дверь и прошла к шкафу. Написала Арту: «Я у Сони дома».

Сейф стоял на том же месте. Мишка попыталась его приподнять, но у нее ничего не вышло. Тогда она покрутила колесико с цифрами, покачала головой. Затея с подбрасыванием наркотиков ей все еще не особенно нравилась, но придумать ничего лучше не получалось, и Мишка ломала голову над тем, как лучше всего будет подступиться к дяде Сереже по поводу организации засады. Можно было просто анонимно послать полиции адрес квартиры, но тогда будет сложно рассчитать все так, чтобы они вовремя туда приехали. Вряд ли Вершик станет задерживаться в квартире надолго.

Мишка вздохнула. Была еще одна мысль, которая все никак ее не отпускала. Почему Оса вообще решила ей написать? Арт предположил, что Оса боялась, что он сам свяжется с Мишкой, но это было не так. Арт во всем дальше следовал указаниям Осы и Вершика. Если бы они сказали ему не связываться с Мишкой, он бы не стал этого делать.

У Мишки в кармане завибрировал телефон. Она достала его, открыла «Лабиринт». Арт написал: «В дневнике у Коти кода нет». Этого и следовало ожидать, а то все получалось слишком просто. Мишка повернулась, чтобы уйти, и в этот момент на кухне раздался тихий скрежет.

– Кто здесь? – спросила Мишка.

– Привет, Мишка. – По полу комнаты скользнула тень, и в проеме кухни возник Вершик. Мишка увидела у него в руке пистолет и расслабилась. Можно было не пытаться сбежать. Вершик быстро пересек комнату. – Рад тебя снова видеть, даже если и при таких неприятных обстоятельствах.

– Сюда уже едет полиция, – сказала Мишка.

– Не верю, – сказал Вершик. Мишка обратила внимание на его руки – белые и странно голые.

– Ты что, руки бреешь? – спросила Мишка.

– Только когда позирую, – сказал Вершик. Он улыбнулся, отступил в сторону и даже опустил пистолет.

– Ты собираешься позвать меня в Обитель, – сказала Мишка. Котя, видимо, уже передала Вершику код от сейфа, а значит, причин оставлять Мишку в живых у него не было. Оставалась, правда, еще возможность, что Вершик хочет узнать, где прячется Соня, но Мишка сразу решила, что даже примерного адреса говорить не станет.

– Собираюсь, – сказал Вершик. – Пойдем на кухню.

Стол на кухне был накрыт на двоих: заварочный чайник, две чашки без блюдец и миска с сухофруктами. Мишка села ближе к окну и сразу об этом пожалела. Солнце жгло шею. Вершик тоже сел, разлил по чашкам чай.

– Мы приехали в Москву с Соней вдвоем, – сказал он. – И пробыли здесь три года.

Мишка осторожно взяла чашку и сделала вид, что пьет.

– Потом она познакомилась с Катей, и все пошло наперекосяк. – Вершик понурился. – Я и сам виноват, что вовремя не поговорил с сестрой. Знаешь, в Обители не принято ограничивать братьев и сестер в их мирской жизни, а ведь Двоица – это не только пара монахов, это еще и сдвоение мирской и духовной жизни. Если бы не Двоица, Соне бы никогда не позволили встречаться с Ваней вне брака, но брак – это духовное, а буддист – это мирское.

– Ты убил Ваню? – спросила Мишка.

– Да, – сказал Вершик. – Хотя очень не хотел этого делать.

– Зачем? – спросила Мишка.

– Я боялся, что Нина расскажет ему, как я просил ее вернуть Сонин телефон, – сказал Вершик.

– Я так и думала, – сказала Мишка. – Продолжай.

– Сначала Соня и Катя просто дружили, потом начали сбегать в эти свои поездки. В первый раз они даже не сказали мне, что собираются уехать. Просто исчезли на два дня, – сказал Вершик. – Ездили на выходные в Питер.

– Арт говорил об этом, – сказала Мишка.

– Я очень разозлился, наговорил сестре всяких гадостей. – Вершик тряхнул головой. – А нужно было ее выслушать, попросить прощения за собственные проступки.

– И что произошло? – спросила Мишка.

– Она отстранилась, – сказал Вершик. – Разговаривала со мной только о работе.

– Но вы помирились? – спросила Мишка.

– Со временем, – сказал Вершик, – Но мы перестали быть друг для друга проводниками.

– Проводниками? – спросила Мишка.

– Монахи Обители ведут друг друга к спасению, – сказал Вершик. – Я стал сближаться с Котей, Соня – с Катей. Двоица – это путь, по которому нужно идти вдвоем.

– Что случилось с Катей? – спросила Мишка.

– Я начал догадываться, что Соня откладывает деньги, – сказал Вершик. – Потом уверился в этом.

– Потому что ты накормил Катю наркотиками, и она все рассказала, – сказала Мишка.

– Никого не кормил. Сама принимала. И не Катя, а Соня. Сама во сне все рассказала. Двоица наставляет человека на путь просветления, – сказал Вершик. – Катю пришлось убить, чтобы показать сестре, что Обитель никогда ее не отпустит.

– Ты сам так решил? – спросила Мишка.

Вершик рассмеялся.

– Конечно сам. У тех, кто ушел из Обители в мир, нет иерархии. Каждый сам решает, что сделать для спасения братьев и сестер.

– Хорошо, – сказала Мишка. – Ты убил Катю. Выложил в Сонин инстаграм фотографию. Напугал ее. Что случилось дальше?

– Арт привязался с расследованием, – сказал Вершик. – И Соня попробовала отвязаться от тебя, подставив Котю.

– Я это поняла, – соврала Мишка, у которой уже начала складываться новая картинка событий. Все-таки этот маньяк знал не все.

– Вечером я уговорил ее оставить Котю в покое. Мы собирались убедить тебя в том, что произошел несчастный случай, – объяснил Вершик. – Но помешала Нина.

– Дальше можешь не рассказывать, – сказала Мишка. – Котя проследила за мной после нашего разговора и узнала, где я живу. Она сказала об этом Нине, чтобы та обратилась к ней за адресом, в случае, если она решит поехать ко мне домой. Вот только что бы ты сделал, если бы Нина позвонила мне по телефону?

– Ты не совсем права. Я ничего не объяснял Коте, но это совершенно неважно, – сказал Вершик. – Я сказал Нине, что твой телефон прослушивает полиция, и, если бы она попыталась поговорить с тобой по телефону, ее бы арестовали за содействие в убийстве.

– Умно, – сказала Мишка. Разговор начал ей надоедать, и она осторожно коснулась запястьем чашки. Раздался тихий звон.

Вершик кивнул.

– Да, это все неважно, ты права. Я хочу позвать тебя с собой в Обитель.

– Почему не Котю? – спросила Мишка.

– Ее Вера недостаточно сильна, – сказал Вершик. – А в тебе, я вижу, горит огонь.

Мишка еще раз звякнула крестиком о чашку.

– Скажи мне код от сейфа, и мы вместе уедем, – сказал Вершик.

– Ты меня не убедил, – сказала Мишка. – Почему я должна с тобой куда-то ехать?

– Не должна. – Вершик поднялся и прошел к окну. – Я предлагаю тебе спасение, исход. Мы оба хорошо понимаем сложности этого мира: только человек большой Веры возьмется их исправить, Мишка, и ты – этот человек. Я хочу, чтобы ты стала моей сестрой и мы вместе пошли по Пути. Я буду отмаливать свои грехи, но я заслужу прощение, ибо Бог знает, что я сорвался не по своей вине. Мир повернулся против меня и моей семьи, а я пытался его остановить. И остановил. Моя сестра покинула меня, моя ученица не оправдала надежд, но с тобой мы добьемся очень многого. – Вершик подошел к Мишке и положил руку ей на плечо. – Ты знаешь, что я прав. Ты почувствовала еще при первой нашей встрече, что мне можно доверять, и теперь ты будешь доверять мне. Ты слышишь меня?

– Ты убьешь меня сразу после того, как я скажу тебе код, – сказала Мишка. – Ты вошел в квартиру, потому что ключи от квартиры были у вас обоих…

– Ну хорошо. – Вершик тряхнул Мишку. – Ну сдохнешь, да, прости, не будет тебе никакого прощения.

– Но сначала я должна сказать тебе код, – сказала Мишка.

– Да, и, пожалуйста, поскорее. – Пальцы Вершика замкнулись на Мишкиной шее, и он осторожно потянул ее вверх. – Пошли. Откроешь сейф, и я сразу тебя отпущу.

– Хорошо. – Мишке пришлось встать на цыпочки. – Скажи, а почему тебя так странно зовут?

– Это же неважно, – сказал Вершик. – Вот зачем тебе забивать голову такой фигней? Тебе надо молиться.

– Мне не о чем просить Бога, – сказала Мишка. Вершик дотащил ее до шкафа и толкнул в спину. – Открывай.

– А если я откажусь? – спросила Мишка.

– Тогда я прострелю тебе коленную чашечку. – Вершик ударил кулаком по стенке шкафа. – А потом я брошу тебя на кровать, и мы посмотрим, каковы тебе истязания плоти. – Вершик ткнул Мишку дулом пистолета в висок. – Пожалуйста, не доводи до крайности.

– А почему ты не стал меня кормить Двоицей, как Катю? – спросила Мишка.

– А почему ты не стала пить чай, сука? – передразнил ее Вершик. Он прошелся взад-вперед по комнате, три шага – стенка. – Пожалуйста, открой сейф, и я обещаю, что не стану убивать Арта.

– И все равно убьешь, – сказала Мишка.

– Знаешь, ты слишком умная, – сказал Вершик. – Ты слишком умная.

– Скажи, а Соню ты тоже собираешься убить? – спросила Мишка. – Тебе же просто деньги нужны…

– Это неправда! – Вершик остановился и погрозил Мишке пальцем. – Какая же ты все-таки змея нехорошая. Считаю до трех…

– Я не знаю кода, – сказала Мишка. Она на мгновение закрыла глаза и отключила слух. Нужно было собраться с мыслями. Код должен был быть у Вершика. – Я не знаю кода, Вершик, я пыталась его узнать, но Котя выкрала у Елены Васильевны Катины записи, – сказала Мишка.

– Ты врешь, – сказал Вершик. – Я думал, в тебе больше Веры.

– Я говорю правду, – сказала Мишка. – Я не знаю кода.

– А зачем ты сюда приехала? – спросил Вершик. – Если не за деньгами?

– Мы собирались устроить засаду. Подложить в сейф наркотики и арестовать тебя, когда ты придешь за деньгами, – сказала Мишка.

– Но я уже здесь, – сказал Вершик. – Куда ты дела код?

– Я же говорю, – сказала Мишка. – Его выкрала Котя.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Вчера вечером Котя сидела дома, – сказал Вершик. – Она не могла никуда выйти.

– Откуда ты знаешь? – спросила Мишка.

– Я наблюдал за ее домом, поселился напротив, – сказал Вершик. – На случай, если ты решишь к ней заявиться.

– Ну, значит, ты что-то проглядел, – сказала Мишка. Она поднялась с пола и медленно пошла к кухонной двери.

– Стой на месте, – сказал Вершик. Он достал из кармана телефон и позвонил. Мишка продолжила плавно перемещаться к кухне.

– Соня. – Вершик взмахнул пистолетом. – Твоя детективка говорит, что у нее нет кода. – На том конце что-то ответили, и Вершик сказал, глянув на Мишку: – Да, она тут. Мне кажется, что она говорит правду.

Мишка подошла к двери и встала лицом к Вершику. Ее левая рука оказалась скрыта косяком. Мишка пошарила в поисках чайной чашки, которая должна была стоять на краю стола. Пальцы нащупали теплый фарфор.

– Ага, ага. – Вершик направил на Мишку пистолет. – Спасибо.

Он убрал телефон и сказал уже Мишке:

– Стой на месте. Все хорошо, код от сейфа нашелся. Сейчас я проверю, что он работает, а потом ты умрешь. Готовься.

Вершик опустился на колени перед сейфом и стал быстро крутить колесико замка. Мишка дождалась щелчка и отпрыгнула назад в кухню, опрокидывая стол и стулья. Вершик успел повернуться к ней и даже попытался поднять руку с пистолетом, но в этот момент раздался оглушительный взрыв. Мишка ударилась затылком об пол и провалилась в пустоту. В кармане нежно вибрировал телефон.

Екатерина Наумовна спорила с дядей Сережей. Происходило это нечасто, поэтому Мишка очень хотела их подслушать, но взрослые разговаривали слишком тихо. Мишка вышла из спальни, прокралась по коридору и остановилась возле дверей в гостиную. В нос ударил запах гниющей еды – за столом, уставленным тарелками с рыбой, сидели двое. Сперва Мишка подумала, что это дядя и бабушка. Одна из фигур обернулась, но не заметила Мишку. Это была Вера – в своей обычной невзрачной одежде она смотрелась странно рядом с праздничным столом. Арт поднялся с другой стороны стола, протянул Вере бокал с теплой красной жижей. Мишке стало душно, из горла вырвался хрип. Гости все еще ее не замечали.

С кухни снова донесся голос дяди Сережи, и снова Мишка не смогла его разобрать.

– Тихо, – сказала девушка у Мишки за спиной. На плечо легла теплая ладонь. – Тихо, – повторила девушка.

– Я тихо! – сказала Мишка. Вера и Арт посмотрели на нее. Бокал упал из руки художника и раскололся о край стола. Красная жижа брызнула на Мишку, залила лицо.

– Молчи. – Рука сорвалась с плеча и зажала Мишке рот. – Молчи. – Девушка нагнулась к Мишкиному уху, обожгла дыханием и запахом дыма.

Арт вышел из-за стола, встал посередине комнаты и вдруг повалился на пол. Мишка хотела закричать, но вместо этого открыла глаза и уставилась на окровавленный угол перевернутого стола. Облизнула губы и почувствовала соль. Губа разбита.

Вокруг оседала пыль. В соседней комнате, от которой Мишка видела лишь тонкую полоску стены в дверном проеме, что-то хрипело и лопалось. Телефон вибрировал в кармане.

Мишка попыталась подняться, но ноги не держали. Тогда она вытащила из кармана телефон, подтащила его к уху.

– Алло? – спросила Мишка. В ушах звенело, она заметила это только теперь. Собственный голос прозвучал глухо.

– Привет, – сказала Вера. – Вот решила тебе позвонить. Как ты?

Мишка осторожно перевернулась на спину и глубоко вздохнула. В легкие тут же набилась какая-то гадость. Она закашлялась, ударилась затылком об пол.

– Мишка? – спросила Вера.

– Я в порядке, – сказала Мишка. – Только не в себе.

– Что случилось? – спросила Вера.

– Мне приснился страшный сон. – Мишка с трудом глотала грязный воздух.

– Что тебе приснилось? – спросила Вера.

– Не помню. – Мишка сумела поднять левую руку и с силой ударила себя в живот. В глазах заплясали круги, телефон упал на пол. Зато Мишка почувствовала себя в силах подняться. Она встала на четвереньки и замерла, прислушиваясь к собственному организму.

– Мишка?

На мгновение Мишке показалось, что ее зовет Вершик, но он, конечно, уже не мог никого позвать. Мишка видела, как его отбросило взрывом, – в тот момент она думала только о том, что нужно спрятаться, но теперь в деталях видела и его лицо, ярко-белое, и вспышку взрыва.

– Мишка? – повторил телефон. Мишка опустилась на локти, приложила ухо к трубке.

– Вера, я потом с тобой поговорю, ладно? – сказала она.

– Ладно. У тебя все хорошо? – спросила Вера.

– Всё в порядке, – сказала Мишка. Она надавила носом на экран, уронила на него каплю крови с губы, оттолкнула телефон к перевернутому столу. Вставать было страшно, поэтому Мишка поползла в комнату.

Вершик лежал на спине и уже не дышал, хотя Мишка была уверена, что еще минуту назад слышала его хрип. Глаза Вершика – все, что осталось от его лица – в смерти стали прекрасны; он больше не походил на насекомое. Перед Мишкой возлежал молодой греческий поэт. Футболка на груди разошлась и обнажила голую грудь и цепь с серебряным крестом, который, как показалось Мишке, врос в кожу.

Среди обломков шкафа Мишка увидела развороченный сейф. Никаких денег там, конечно, не было. Их еще в субботу вечером забрала Оса, сразу после того, как вернулась от Елены Васильевны. Мишка покачала головой – вот ведь не пришло ей в голову показать Катиной матери фотографию настоящей Коти.

Вместо денег Оса оставила своим друзьям билет в вечность. Мишка засмеялась и закашлялась, ударилась лбом об пол. Пути Господни неисповедимы – он посылал своей сестре столько знаков, а она ничего не поняла. Лишь в последний момент, когда Вершик начал вводить код в замок сейфа, в голове у Мишки закрутились нужные шестеренки. А ведь она должна была все понять, еще когда Вершик в первый раз спросил про код от сейфа.

Мишка вернулась на кухню, все еще на четвереньках, словно черепашка, и подобрала телефон.

Оса сразу же взяла трубку, но говорить ничего не стала.

– Я жива, – сказала Мишка. – Как видишь.

Молчание.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказала Мишка. – И ведь я, наверное, больше тебя не увижу.

Оса не ответила.

«А ведь это она позвонила в полицию и сдала своих коллег по „Стульям“», – подумала Мишка. Как же все просто.

– Езжай в Обитель, забирай оттуда свою милую, кто бы она ни была, и скройтесь так, чтобы вас никто никогда не нашел, – сказала Мишка. – Это ничего, что ты попыталась меня убить. Я жива.

– Прощай, – сказала Оса, и в трубке раздались гудки.

Мишка положила телефон на пол и затрясла головой, прогоняя наплывающую темноту. Где-то на улице звенели пожарные сирены.

Глава четырнадцатая

День выдался пасмурным и душным. Небо грозилось дождем, первые капли уже ударили по черному платку невысокой девушки, которая стояла чуть в стороне от толпы. Ее лицо выражало скорее удивление, чем скорбь: на кладбище приехали даже те дальние родственники, которых в Москве не видели годами. Все они жались друг к другу, готовились к дождю. Лишь женщина в гробу, казалось, не замечала непогоды. Ее большая фигура терялась в складках одежды, и счастливое восковое лицо выступало над чернотой гроба, словно снежная верхушка среднеазиатской горы. Если бы она могла посмотреть на себя со стороны, то наверняка подумала бы о том, что Бог в конце концов приходит за каждым, и глупо думать, что в жизни кто-то выбирает между страданием и смертью. Одно всегда следует за другим. Смерть для одних – страдание для других.

Девушка в платке уже подходила к гробу и теперь ждала остальных. Мужчины и женщины, мрачные и скучные, обменивались короткими фразами, кивали друг другу. Кто-то плакал.

В стороне, кроме девушки, стояла еще пара – лысеющий мужчина в потертом пиджаке и молодая женщина, которая еле заметно раскачивалась из стороны в сторону и иногда бросала на девушку в платке косые взгляды.

От толпы отделился молодой парень с крашеными волосами. Он подошел к девушке, встал рядом. Девушка что-то прошептала.

– Прости? – спросил парень.

Девушка повторила громче:

– Господи, сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса. Удостой усопшую сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое обрела вечную жизнь.

Она перекрестилась и вздохнула. Слева, из кустов, появился странный человек. Он был одет в домашний шелковый халат и черные сандалии на деревянной подошве.

– Отпусти сестру мою и Твою в вечное плаванье, – сказал странный человек. Он говорил смешно, будто не разжимая губ. – И пусть она пристанет у берега Пути. Пусть стальные кольца, сковавшие ее тело, разомкнутся и спадут на песок. Пусть ее голос ныне и всегда следует за мной и звучит в моей душе.

– Чтобы сестра Твоя вечно пребывала в Твоем тепле, – сказала девушка.

Странный человек положил ей руку на плечо.

– Тепло в Тебе, и смерть в Тебе.

– С кем ты говоришь? – вдруг спросил парень с крашеными волосами. Он смотрел на девушку удивленно.

– Мне привиделся старый друг, – сказала девушка. – Ты его не знаешь.

– Пойдем. – Парень протянул девушке руку. – Все уже собираются.

– Еще минута. – Девушка посмотрела на странного человека и тихо сказала: – Иди своей дорогой, Рамина Брамм.

– Своей дорогой иди, Мишка Миронова, – сказал человек. Он махнул рукой и тут же оказался возле кладбищенской стены. Еще мгновение, и от него осталась лишь тень на кирпичной кладке.

– Пошли, – сказала Мишка. От протянутой руки она отказалась, легко покачав головой. Ближайшие несколько часов она собиралась провести в стороне от человеческих тел. Хватило вчера в больнице и на допросе.

Сперва Мишка поговорила с прибывшими на место взрыва пожарниками и полицейскими, затем со срочно сорвавшимся со службы дядей Сережей. Ему рассказала все в подробностях, только не стала говорить о Елене Васильевне и Коте, чтобы не втягивать их в расследование. Сказала, что код от сейфа все это время был у Осы. Оставалось только надеяться, что она успела уехать из Москвы.

Осу Мишка простила сразу же и бесповоротно. Бабушка учила, что прощение нельзя отмотать назад, а в первое мгновение, когда Мишка только поняла, что сейф сейчас взорвется и что Оса отправила ее на смерть, она подумала лишь о том, какую страшную жизнь прожила эта девушка. Монашество, наркотики и страх, не животный, а человеческий – вечный, неугасающий. Оса всего лишь хотела вырваться и убежать.

Она не хотела умирать, она не хотела возвращаться в мир, в котором место одиночеству было лишь в наркотическом трансе. Мишка представила себе, как сложно было Осе написать ей, втянуть ее в расследование, чтобы дать себе время забрать код от сейфа из квартиры Кати. Как сложно было решиться на встречу с Вершиком, чтобы убедить его в том, что они снова пойдут по пути вместе, отдать ему ключи и отправить навстречу смерти. Вряд ли она сказала ему: «Прощай». Вершик был умнее Мишки и сразу бы почуял неладное.

Жаль было не только Осу. Было жаль и добрую, отзывчивую Катю, которая хотела помочь подруге. Жаль было и ее тень – девочку Котю, которая искала себе защитника. Было жаль Сенатора, но он представлялся Мишке счастливым в смерти – его тела еще не нашли, но дядя Сережа сказал, что это вопрос времени. Мишка была уверена, что он будет улыбаться, когда его найдут. Нина, подруга Сенатора, еще лежала в морге – ее должны были похоронить во вторник. Мишка думала о ней урывками – помнила голос в домофоне и сваленное в кучу тело. Вершик, богомол со знаком Двоицы на шее, все таращился на Мишку обожженным лицом. Она знала, что еще не скоро забудет эти глаза. И их тоже было жаль. Они всю жизнь видели мир, который их ненавидел, ненавидел их Веру и их жизнь. А потом они просто перестали видеть.

Эпилог

Здесь уже наступила осень. Еще в середине августа деревья начали желтеть, а сейчас уже многие стояли нагие. И тем не менее разглядеть среди деревьев стены домиков было невозможно, потому что в ста метрах от дороги земля начинала резко выгибаться, образуя округлые холмы, скрывавшие стены домов. Все пространство между домами было на несколько метров ниже уровня леса, потому что иначе построить молельню было невозможно. Нельзя было, чтобы с дороги молельню было видно. Ездили там редко, но уж не пропустили бы одинокий крест, заинтересовались бы. И даже с холмами и рвами получалось иногда, что какой-нибудь человек забредал в Обитель. Больше снаружи его никогда не видели.

В молельне, обклеенной плакатами – с одеждой, с инструкциями по изготовлению оружия и взрывчатки, со всеми учебными материалами, необходимыми братьям и сестрам, – за планами Обители сидел человек. Давным-давно у него было обыкновенное имя, но от обыкновенного имени он отказался. Не совсем по своей воле и не без труда – это только в книгах человеку легко отвернуться от старой жизни. Но в конце концов имени не стало. Осталось только строгое «отец».

Себя же человек никак не называл, потому что давно себя не чувствовал. В его жизни был только голос Бога, который слышал он один, и его собственный голос, который слышали сыновья и дочери. Единственным его трудом было передать голос Бога так, чтобы совпасть с ним слово в слово, буква в букву. Не могли его дети услышать голос, не хватало им Веры, а значит, нужен был проводник или переписчик. Если бы человеку надо было как-нибудь к себе обратиться – он бы сказал «проводник». Как в поезде.

Адриан вошел в молельню и сразу же опустился на колени, преклонил голову. Лицо отца он не видел, но знал, что тот рад возвращению сына.

– Грешил, сын мой? – спросил отец. – Нехорошо. И то, что ты в Москве оставил, нехорошо. Дети без духовника не справились.

Адриан дернулся. Он не звонил из Петрозаводска Вершику, чтобы брат сам справился со своими тяжбами. Что ж там могло случиться?

– Отступили от Веры дети мои, сошли с тропы овцы, а пастырь, где был пастырь? – спросил отец. – Кутил? Отдыхал? Позабыл свое дело, труд свой позабыл, от Бога отвернулся. Сына моего Бог забрал к себе, а дочь отпустил в мир. Только нехорошо это. Нельзя дочери моей в миру жить.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, отец, – сказал Адриан. – Не знаю я и случившегося в Москве. Но я сегодня же отправлюсь на поиски сестры.

– Будут искатели. – Отец поднялся, хлопнул в ладоши. – Настигнут отступницу, из-под земли достанут. А ленивого пастыря они призовут еще раньше.

Адриан хотел встать, но сзади ему надавили на плечи.

– Колодцем тебя очищу, Адриан, – сказал отец. – Давно ты в колодце не был. А там уж и в мир пущу. С мечом. Если чистым выйдешь.

Ева уже отошла от колодца, потому что там столпились мужики, но в дом забегать не стала. Хотелось посмотреть. Из молельни, у которой дверь была своя, вывели того самого духовника, который только что приехал из города. Ева не знала его имени, но надеялась, что он приехал из Москвы, привез письмо от сестры. Духовник так вначале, когда только вышел из леса с братьями, посмотрел на Еву, что она уж решила, что он сейчас подойдет, погладит по голове и сунет в руку листок, но вместо этого духовник пошел с общиной здороваться. Может, не признал? Или не знал точно, кому нужно письмо передать?

Или, Ева насторожилась, что-нибудь случилось с сестрой и писем больше не будет? Мужики подвели духовника к колодцу, придавили к земле. Двое держали его за плечи, остальные снимали тяжелую крышку. Отца с ними не было.

Из дома притащили бадью и веревки, стали заправлять в бревно, которое раньше пряталось под крышкой. Тут духовник вдруг оттолкнул державших его мужиков, вскочил, но почти сразу один из братьев ударил его по голове углом бадьи, и духовник повалился на землю. Теперь его зажали уже четверо.

Ева в колодце сидела всего один раз и недолго, но хорошо понимала, что даже и духовнику должно быть страшно. Мужики залили ему в рот молока, потом стянули его веревкой, положили в бадью. Духовник не поместился, ноги торчали в стороны, а голова свешивалась через край, но братья все равно подняли бадью над колодцем, перенесли через каменную кладку. Бадья повисла на веревке, качнулась. Духовник ударился головой о камни, но даже не шелохнулся. Мужики стали вращать бревно, и бадья почти сразу исчезла из виду. Только тут до Евы донесся зловонный запах, который всегда стоял в колодце, и она прикрыла лицо рукой, отошла подальше. Потом развернулась и побежала к лесу.

Примечания

1

«София Баскиа сыграет главную роль в новой адаптации романов Эсфирь Аир, хорошо принятых критиками, о стильном сыщике Рамине Брамме» (англ.).

Content

Максим Сонин
Двоица

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Эпилог

Примечания