Максим Сонин

Охота

© Максим Сонин, 2021

© Издание, оформление.

Popcorn Books, 2021

Cover Art © 2021 by Dan Funderburgh

Пролог

К Северной столице подбиралась зима. Медленно, каждый день будто делая шаг назад, а потом за ночь наверстывая и наступая снова. Утром еще шел дождь, а к вечеру под ногами уже хрустело. Одинокие прохожие ежились, старались свернуть с набережной в переулки.

Журналист не замечал холода. Он шел уверенно, подставив лицо ветру, а в одном месте даже попробовал забраться на парапет. Это был молодой полный парень – забраться на парапет у него не вышло, и он пошел дальше, покачивая головой в такт музыке в наушниках.

Встречные поглядывали на Журналиста неодобрительно. Его улыбка, ясный взгляд и плавные движения плохо сочетались с серым, рваным небом, невнятной корочкой на лужах и мелкими волнами, пробегающими то и дело по каналу. Журналист замечал эти взгляды, но трактовал их как зависть – он чувствовал себя гораздо выше всех этих людей.

Так бывало каждый раз, когда ему удавалось заглянуть под реальность: под скучные новостные заголовки, под однообразные ленты инстаграма и фейсбука, под рябящие фотосеты с заседаний судов и одиночных пикетов. Журналист иногда вдруг оказывался за кулисами спектакля, в котором играли все встречавшиеся ему люди и в котором он и сам часто принимал участие. А за кулисами Россия выглядела иначе.

Журналист не был конспирологом, он хорошо видел, что то, что принято считать «заговорами», – всего лишь рябь и часть спектакля. Какие-то законопроекты, какие-то отравления политиков, какие-то активистки, какие-то пожары и свалки – это все была игра, необходимая для того, чтобы занять обывателей. Журналист же не был обывателем – он даже не платил налоги, что уж говорить о таких обывательских вещах, как просмотр телевизора, чтение газет или рассуждение о том, каким именно образом новый законопроект о домашнем насилии ограничит права свободных граждан России.

Журналист не знал, что подобным образом думали о себе многие встречные ему обыватели. Все они чувствовали себя техниками сцены, отвечающими за поддержание чистоты сидений в зале огромного цирка. Рядом шло какое-то представление, причем шло уже очень долго, и на представление смотрели только «обыватели», а Журналист или любой другой прохожий с набережной, конечно, не смотрел на сцену, а просто занимался своим делом и шел мимо.

Но, хотя Журналист по своему внутреннему устройству был очень похож на встречных ему прохожих, нельзя было сказать, что он ничем от них не отличался. Во-первых, он и вправду был весел и чувствовал себя превосходно. Ему нравился холодный ветер, и близкая вода, по которой вдруг расползались черные змейки, и музыка в наушниках, и некоторые встречные девушки, прикрывающиеся от ветра тонкими куртками. А во-вторых, Журналист, в отличие от прохожих, был не один.

В нескольких метрах за ним шел человек в черном пальто. Журналист его не замечал, хотя этот человек наверняка бы его заинтересовал. Во-первых, потому что на шее у незнакомца, под капюшоном и шарфом, была набита необычная татуировка – черный заштрихованный круг. Эта татуировка очень походила на рисунок, который висел у Журналиста над рабочим столом в домашнем кабинете.

Кроме того, человек следовал за Журналистом уже довольно давно – по бульвару, через парк и потом по набережной. Маршрут это был случайный, выбранный Журналистом по наитию, и вряд ли могло так случиться, что одинаковое наитие сразу навестило двух разных людей, связанных одинаковыми рисунками.

Лицо человека с татуировкой было скрыто капюшоном, так что в свете фонарей только иногда были видны его обветренные ярко-красные губы и небритые щеки. Его левую щеку пересекал кусок медицинского пластыря, оторванного рукой, что было видно по свисающему вниз белому уголку.

Шею человека с татуировкой скрывал шарф – черный, вязаный и очень старый. В шарфе даже в сумерках были видны дыры и неровности, как будто от неудачной стирки. Один конец шарфа тянулся по ветру, а другой был заткнут под свитер и как будто соединял сердце человека с холодным воздухом.

Свитер тоже был старый, и вообще вся одежда человека с татуировкой, если не считать пальто, была не просто старой, а будто бы ветхой, как слоистая оболочка опустевшего улья. Казалось, еще один порыв ветра, неудачный шаг в сторону, и одежду по нитке сдует к каналу. Сложно было представить, что эти дырявые, практически прозрачные от старости вещи могут согревать.

Но человеку с татуировкой было тепло. Он не ощущал холодного воздуха вокруг или узелков на истончившихся нитях свитера и замерших капель на завернутых серых носках. Все его тактильное внимание было обращено к собственному телу: к порезу на щеке, к кровоточащим губам, к саднящей спине, к сломанному в детстве и плохо сросшемуся ребру прямо над сердцем, к фиолетовым синякам на коленях и вывернутому мизинцу. Разглядывая спину Журналиста, человек думал о том, как кровь бежит по его собственным венам, как сокращаются мышцы сердца, надуваются и сжимаются легкие. Он проводил языком по сколотым зубам и чувствовал вкус крови.

Журналист дошел до моста и, лениво поглядев по сторонам, пошел вверх по неровному асфальту. Человек с татуировкой замер и тоже огляделся. Его взгляд проскользил по улице, на мгновение задержался на спине единственного прохожего – тот быстро уходил в сторону собора, разбрасывая по асфальту искры с сигареты. Человек с татуировкой облизнул губы и опустил левую руку, которая до этого была скрыта под полой пальто.

В руке блеснул стальной топорик. Чуть зазубренное от частого использования лезвие вырастало прямо из обмотанной бумажным скотчем рукояти. На сегодняшнем холоде металлическая рукоять должна была обжигать руку, но человек с татуировкой давно привык к тому, что кожа на ладони стерта и кровоточит, как будто он только что отнял ее от раскаленного банного котла.

Журналист уже дошел до середины моста, когда человек с татуировкой догнал его и ударил топором по левой лопатке. Топор человек с татуировкой тут же вырвал и опустил снова, выше и правее, стараясь перерубить артерию на шее. Журналист захлебнулся криком и повалился на асфальт. Человек склонился над ним и ударил его еще раз: сначала по руке – так, что по обледенелому мосту поскакали отрубленные пальцы, потом снова по шее – так, что хрустнули позвонки. Последним ударом человек пробил Журналисту спину чуть выше ремня.

Отрубленные пальцы смахнул в воду, а на их место, к окровавленной ладони, кинул черный браслет. Потом выпрямился, огляделся. Убийства никто не видел. Тогда человек с татуировкой спрятал топор под пальто, убедился, что проволока рукояти крепко врезается в кожу и не развяжется. Подошел к перилам, примерился и одним рывком перебросил через них свое тело.

Вода была ледяная и мгновенно пропитала одежду. Человек поплыл к поверхности, пробил ее лицом, глотая грязную воду. Если бы не проволока и не пропитанные клеем нити, человек вряд ли сохранил бы свитер и шарф. Тело стало очень тяжелым, его потянуло вниз. Человек поглубже вдохнул морозный воздух и скрылся под водой.

Глава первая

Было уже без пяти шесть, а «Сапсан» все не шел. Возможно, еще не проснувшийся вокзал не хотел его отпускать, а может быть, часы на перроне спешили – Вера еще раз посмотрела на разряженный телефон, потом на свою соседку. Соседка – и по «Сапсану», и по московской квартире – сонно щурилась, пытаясь рассмотреть полноватое лицо на размытой фотографии в инстаграме. Вера успела хотя бы поспать в такси, а вот соседка, с тех пор как около полуночи зазвонил телефон, не сомкнула глаз. Она хотела до Питера успеть перебрать социальные сети убитого и выработать план действий по прибытии в город.

В правой руке соседка сжимала пакетик с сухариками, который иногда механически сдвигала в сторону Веры. Вера уже привыкла, что во время расследований соседка теряет некоторые коммуникативные качества, и поэтому не обижалась.

Она взяла из протянутого пакетика сухарик, потом сразу же кинула его обратно. Есть ей не хотелось, и, в отличие от соседки, от еды ее только больше клонило в сон. А спать Вера не собиралась, потому что ей было очень важно поучаствовать в расследовании. Впервые соседка позвала ее с собой – и только потому, что Вера хорошо знала Питер.

«Сапсан» дернулся и поплыл мимо одинокого полицейского, который отвернулся и сплюнул на кирпичную стену. Вера зажмурилась, надавила пальцами на глазные яблоки, открыла глаза – но сонливость не прошла, а наоборот, свет в вагоне стал слишком ярким, и сразу захотелось снова закрыть глаза. В металлической фляге в рюкзаке плескался растворимый кофе, который Вера заварила еще вчера днем, но его нужно было приберечь для соседки, которая не спала уже больше тридцати часов.

Вера ущипнула себя за щеку, потрясла головой, потом повернулась к соседке, осторожно тронула за плечо.

– Чего? – Соседка оторвала взгляд от телефона.

– Давай я посмотрю, а ты поспишь, – сказала Вера. – Что нужно делать?

Соседка моргнула, потом посмотрела на телефон.

– Я сама, – сказала она наконец, – тут много читать нужно.

Она широко зевнула и поплотнее укуталась в свою красную жилетку, сделавшись похожей на кубик динамита. Вера осторожно погладила ее по плечу, потом снова повернулась к окну. Москва медленно ползла мимо, все набирая и набирая скорость. Вера закрыла глаза и мгновенно уснула.

Ева выбежала встречать машину. Тяжелый грузовик перевалил через холм и осторожно втиснулся между двух сосен. От молельни к нему шли мужики, но им оставалось еще минут пять шагания, а Ева была уже тут как тут. Она встала у колеса и, когда Юлик распахнул дверцу и спустился на землю из кабины, сразу бросилась ему на руки.

Брат охнул, поднял Еву, закружил. Сзади к ним уже подошли мужики, но день сегодня был добрый, все улыбались.

– Все, Евка. – Юлик опустил девочку на землю. – Беги давай. Нам разгружаться надо.

Ева отбежала к дому, но там остановилась, села на землю. Школы сегодня не было, а по кухне она помогла еще утром, перемыла всю посуду, только чтобы тут посидеть, когда привезут трансфер. Юлик в Обитель приезжал редко, раз в месяц, и, хотя поговорить с ним особенно было нельзя, можно было хотя бы на него посмотреть.

За Юликом Ева следила по делу. В сентябре, когда в Москве погибла Евина сестра Соня, брат Юлик отвел Еву в сторону и тихо-тихо сказал ей на ухо, что сестра ее не погибла и обязательно к ней приедет. Ева принялась его расспрашивать, а он сделал глупое лицо и замолчал.

Потом он уехал и с тех пор был в Обители до сегодняшнего дня всего однажды – и в последний раз никаких новостей не привез и с Евой не разговаривал, так что теперь она ждала от него обязательного письма. Не зря она все-таки молилась каждую ночь, причем не одной молитвой, а тремя. Во-первых, о здоровье сестры, во-вторых, о прощении себе и сестре, а в-третьих, о доброй дороге, чтобы сестра смогла выбраться из Москвы и доехать до Обители.

Мужики уже вытащили из грузовика ящики и стали по одному относить их к молельне. Ящики были большие, каждый полагалось нести вчетвером. Ева засмеялась, заметив, как мужики похожи на муравьев – колодец, который был посередине двора, они обходили слева, когда шли к молельне, и справа, когда возвращались к грузовику. Обходили с запасом, так, чтобы не коснуться колодца даже полой рубашки, – и это было понятно. Ева и сама обходила его стороной, потому что там, на дне, помещался злой человек.

– Евка! – позвал Еву кто-то, и она сразу обернулась. У другого угла дома, на краю леса, стоял мальчик в грязной рубашке. Он рукой показывал, чтобы Ева шла за ним.

– Не могу. – Ева махнула пальцами перед лицом, потом указала мальчику на рубашку. – Умойся!

Мальчик скривился, показал язык, а потом провел рукой себе по голове, вытянув вверх указательный палец. Это означало, что Ева коза и у черта на побегушках. Мальчик шутил, и Ева ответила ему тем же – тоже изобразила единственный рог (не показывать же настоящего черта с двумя), а потом еще махнула рукой по земле, чтобы знал, как его прах разметают. Мальчик рассмеялся и исчез за домом, а Ева повернулась обратно к мужикам, которые уже несли к молельне последний ящик.

Юлик мужикам не помогал – его поставили водить грузовик, потому что ему нельзя было носить тяжести, и, пока мужики таскали ящики, Юлик разговаривал с женой. Ева и не заметила, как та появилась из дома и прошла к грузовику. Вроде мгновение назад ее не было, и вот уже у колеса стоит маленькая фигурка в белой одежде.

Жена у Юлика была злая, и Ева ее не любила, поэтому пока от грузовика отвернулась, посмотрела на молельню. Оттуда как раз вышел отец.

На свету он появлялся редко. Встал на крыльце, задрав голову на крест молельни, перекрестился, потом еще наложил знак на колодец и только после этого сошел со ступенек. Еве отсюда было не слышно, но он, видимо, что-то сказал мужикам. Они взяли один из ящиков и понесли мимо дома, к мастерской.

Юлик тем временем договорил с женой и пошел к отцу, который так и остался стоять у крыльца. Ева медленно последовала за ним по краю дома, надеясь, что отец ее не заметит. Он не любил, когда дети играли тут, а не в лесу, и мог наказать или отправить в мастерскую, а Еве перемытой утром посуды хватило за глаза.

Уже у самой молельни она поймала на себе строгий взгляд, но тут к отцу подошел Юлик, и Ева поскорее шмыгнула в щель между стеной дома и углом крыльца. Там она протиснулась между двух досок и оказалась под ступенями, так что сверху, сквозь дырочку от сучка, стал виден подбородок Юлика и рука отца.

О чем отец говорил с Юликом, Ева не слушала. Вместо этого она пыталась понять – зажата у Юлика в кулаке какая-то записка или сюрприз. Через дырочку в доске его пальцев видно не было. Тогда Ева выбралась из-под крыльца, но прошла за домом, чтобы не попадаться на глаза отцу.

Она шла по краю леса, собираясь обогнуть дом и спрятаться у грузовика. Юлик обязательно должен был вернуться к машине, и, если ей повезет, он мог вернуться один, а тогда с ним можно будет поговорить.

Мальчик появился перед Евой из ниоткуда. Он снова показал на нее, изобразил однорогого черта, а потом – на лес и провел рукой по плечу, при этом сгибаясь в пояс.

– Баба сейчас будет рассказывать сказку, – сказал он, – у костра.

Для костра было еще рано, но иногда, если из города приезжал грузовик, костер разводили засветло. Ева помотала головой, стукнула кулаком о ладонь.

– Я не могу, – сказала она. – Я занята.

Мальчик покачал головой. Он был прав – сказки пропускать не полагалось. Ева вздохнула и пошла за ним следом, на ходу пытаясь разглядеть, не вернулся ли Юлик к машине. Юлик не вернулся. Оставалось надеяться, что он заночует и можно будет застать его к ночи или утром. Ева произнесла быструю молитву и осенила себя крестом, хотя вне дома или молельни делать этого детям было нельзя. Нехорошо. Мальчик обернулся, посмотрел на нее подозрительно, но ничего не сказал. Он и сам иногда крестился, когда шел в лес – так там бывало темно.

У костра собрались уже почти все дети, и Ева еле нашла себе место – села напротив Бабы на неудобный корень поваленного дерева. Так, может, было и лучше, потому что Баба Еву пугала. Это была страшная, очень худая женщина с вечными синяками под глазами. Ходила она сама с трудом, и до костра ей всегда помогали добраться старшие мальчики. Сейчас двое сидели рядом с ней, подпирая ее плечи и спину.

Баба говорила тихо, так что всем нужно было молчать, чтобы ее услышать.

– Знаете сказку про Кощея Бессмертного? – спросила Баба. Старшие дети закивали, младшие покачали головами. Ева слышала уже эту сказку и тоже кивнула. Баба вдруг подняла на нее взгляд, наклонила голову и отвесила челюсть так, что по подбородку стекла капля слюны. Это означало, что Баба Еве не верит. Ева замотала головой, надеясь, что Баба не станет ее расспрашивать.

– Где живет Кощей? – спросила Баба. Она все еще смотрела на Еву и все еще отвешивала челюсть, так что слова у нее выходили шепеляво, как будто сквозь щель в камнях.

– За горами, – сказала Ева и, чуть помедлив, добавила: – За долами, за реками.

Баба сглотнула слюну, чуть прикрыла глаза.

– Не знаешь, – сказала она, – маленькая еще. А Кощей среди нас живет. Кощей в бадье, бадья на веревке, веревка в колодце, а колодец между домов, под крестом.

Ева сразу поняла, про какой колодец говорит Баба, и содрогнулась.

– А я видела, как его туда запихивали, – сказала девочка, сидевшая у Бабиных ног. Другие дети согласно закивали.

– Что вы видели? – спросила Баба. – Вы видели, как Кощея кормят. А сидит он в колодце сто лет и еще сто. У него дыхание ледяное, а пальцы длинные и костяные, царапают стены, а на ногах у него копытца, как у черта, только рог у него один, на подбородке, словно бороденка.

Она покачнулась и стала говорить живее, уже как сказку.

– Давным-давно жил молодец. – Баба мотнула головой на одного из своих помощников. – Лицо красное как солнышко, грудь широкая, как поле, а голос низкий, как море. И пошел молодец по свету искать себе невесту. Хотел найти самую красивую, самую премудрую. Дошел до края земли и увидел девушку, красавицу небесную. Вот только не достать до нее – за самым краем земли была девушка. Молодец прутом ее захватить пытался, лозой пытался, не вышло. Тогда снова пошел по свету, искать помощника. Пришел к колодцу. У колодца камень, на камне написано: не слушай колодца, не лей в него воду. Молодец подошел осторожно, заглянул в колодец, а там темно. Молодец через край свесился и видит: далеко внизу та самая девушка, красавица, будто спит. Молодец словно потянулся к ней, а его темнота за руку хватает. И раздается голос: здравствуй, добрый молодец. За невестой пришел? Всю землю обыскал? Молодец соглашается. А что же, – голос спрашивает, – готов ты за невесту отдать? А у молодца, кроме головы, ничего не было. Голову, – сказал, – за такую красу отдам. Не нужна мне твоя голова, – отвечает колодец, – только отдай мне своего первенца. Согласился молодец, и тут же из колодца девушка вышла. Молодец срубил избу, стали жить вместе. А когда родился у молодца с девушкой первенец, жена сказала: и что, ты своего ребенка в колодец бросишь? Молодец пошел к колодцу, глянул внутрь и решил не бросать туда первенца, испугался за малыша. Стали жить дальше. Рос ребенок, такой же молодец, как отец, даже больше. И когда уже подрос, захотелось ему тоже красивую невесту найти. Он знал, что отец невесту у колодца выпросил, поэтому пошел сам к колодцу, заглянул внутрь. Здравствуй, добрый молодец, – сказала темнота из колодца, – за невестой пришел? Кивнул молодец. А замани ко мне своих родителей, будет тебе невеста, – сказал колодец. Молодец заманил своих родителей к колодцу, столкнул их внутрь. Из темноты раздались крики, кровь из колодца потекла. Молодец внутрь заглянул, а там, на самом дне, сидит козлоногий старик с рогом на подбородке и мясо ест. Длинными руками рвет ноги и руки и в рот запихивает. Молодец увидел, что это его родители. А старик поднимает к нему лицо, в котором сто зубов, и спрашивает: что, добрый молодец? Невесту хочешь? Молодец кивает. А старик ему: забирай! И кидает кость с мясом. Кость в темноте перевернулась, обернулась красивой девушкой. Молодец на ней женился, и стали жить в родительской избе у самого колодца.

Баба замолчала. Глаза у нее были закрыты, а челюсть повисла еще ниже, и теперь с нее текло, как с ложки. Дети стали по одному подниматься и уходить. Ева тоже слезла со своих корней и пошла обратно к домам. Ей очень хотелось снова посмотреть на колодец.

Когда дети ушли, Сима еще долго смотрела на костер. Оставлять его непотушенным в лесу, даже осеннем, было опасно. Лопались и стреляли искрами толстые сосновые бревна, рассыпались красные угли. Панцирь коры, за которым наблюдала Сима, с треском раскололся и исчез между двух бревен. Она придвинулась поближе к костру, и оба мальчика, которые остались рядом, чтобы помочь ей вернуться в деревню, дернулись следом. Сима осторожно погладила правого по волосам, оперлась о его плечо. Чтобы не пугать мальчиков, которые старались не смотреть ей в лицо, поправила рукой подбородок, наклонила голову так, чтобы челюсть не свисала. Сглотнула и выдохнула тихо, чтобы мальчики не услышали. Когда они еще не родились, она часто кричала от боли – тогда челюсть еще не до конца срослась, и каждый вдох она ощущала как укол гвоздем под ухо. Она научилась кричать, не двигая ртом, не напрягая горло, – высоким, протяжным визгом. Теперь же боль в челюсти была тупая и привычная. Иногда она отступала совсем, и тогда Сима думала, что скоро умрет. Потом боль возвращалась, и Сима жила дальше.

Один из мальчиков вздрогнул, и Сима поняла, что слишком крепко сжала его плечо. Сила у нее осталась только в руках – а точнее, в пальцах. Сами руки уже почти не поднимались, плохо сгибались в локтях. Но пальцами Сима когда-то играла на фортепьяно, а потом отмеривала химикаты в домашней лаборатории. Фортепьяно она не видела лет двадцать, а в лаборатории, которая теперь называлась мастерской, была в последний раз больше года назад – и то заходила всего на минуту, потому что хотела сама взять со стола таблетки. Но пальцы как будто все время готовились к тому, что снова придется работать, – Сима знала, что у мальчика на плече останутся синяки.

Она мотнула головой, показывая, что пора подниматься. Костер еще тлел, но у одного из мальчиков с собой была бутылка, и когда Сима показала, что надо идти, он тут же встал и начал заливать костер.

– Акся, – Сима указала на отлетевшую от костра ветку, – там еще.

Снова мотнула головой, поправляя челюсть. Она могла бы повязать голову платком, и челюсть бы всегда держалась на месте, но тогда она не смогла бы говорить, а говорить Симе нравилось.

Мальчик послушно затушил ветку, потом вернулся к Симе и подставил плечо. Второй мальчик тоже поднялся, и вместе они поставили Симу на ноги.

– Молельня, – сказала Сима, откидывая голову назад. Держать ее прямо было трудно, если она стояла и не могла нормально опереться обо что-нибудь. Из-за откинутой челюсти буква «М» у Симы совсем не звучала, но мальчики ее поняли и осторожно повели в сторону домов.

Когда Баба его отпустила, Акся сразу побежал на кухню. Он провел с Бабой почти весь день и еще ничего не ел. Баба сама никогда не ела и своим помощникам есть не давала – ей не нравилось, как двигались и толкали ее их плечи, если они что-то жевали.

На кухне было шумно. Старшие сестры домывали посуду, и Акся сразу увидел, что чан из-под каши уже блестит на столе для сушки – это означало, что остатки еды из него скинули в колодец.

Нужно было просить сестер, которые всегда что-нибудь прятали себе с обеда. Акся поискал глазами Злату, самую добрую из сестер, но Златы на кухне не было. Раньше, когда Акся был помладше, он легко мог поплакать и выпросить что-нибудь у старших, но теперь сестры на его слезы не велись и называли волчонком.

На волчонка Акся был не похож. Круглолицый, весь в отца, с большими красными щеками, голубыми глазами и светлыми волосами, по которым сразу было ясно, какая из сестер его родила. У Златы были точно такие же глаза, волосы и даже щеки.

– Чего пришел? – спросила толстая сестра, оттиравшая металлическую тарелку. – Отмыли все.

Акся потупился, понадеялся все-таки на жалость.

– Ступай. – Сестра махнула на него рукой, потом сжала кулак, указала в угол, где валялась палка с тряпкой. – Или пол три.

Акся отступил назад, потом опрометью кинулся из кухни. От хождения с Бабой плечи у него устали, и он думал, что палку просто не удержит, а браться за дело, которое сделать не можешь, было нехорошо.

На улице Акся осторожно, незаметно крестя сердце, подошел к колодцу. Солнце зашло за тучи, и разглядеть ничего в колодце было нельзя, но он надеялся, что когда сестры вычищали чан, то что-нибудь уронили на землю или на каменную кладку. В трещинах одного из камней кладки было что-то белое – Акся выскреб белое пальцем, осторожно облизнул. Оказалось – каша. Снова забрался под камень пальцем, вытянул еще.

– Кто здесь? – тихо позвал колодец.

Акся застыл с пальцем во рту.

– Эй. – В колодце, на самом дне, что-то хлюпало и двигалось, как будто пробудилось огромное болото. Акся сделал шаг от колодца, потом еще один. Потом он развернулся и побежал.

Глава вторая

Тело уже увезли, но мост все еще был перетянут желтой лентой. Полицейские толпились на левом спуске, ждали указаний от старшего, который как раз закончил осматривать место преступления. Старшему было холодно, ходил по мосту он медленно, стараясь не смотреть на белеющее небо.

– Пропустите. – Под желтую ленту нырнула девушка в красной жилетке. Ей почти не пришлось нагибаться, потому что ростом она еле дотягивала до середины тумбы, которой заканчивались перила моста. Полицейские заоборачивались, один, молодой мужчина с усами щеткой, поспешил к девушке. – Показывайте. – Девушка пожала полицейскому руку, покачала головой, заметив его лицевую растительность.

Полицейский смущенно подвел ее к старшему.

– Мириам Борисовна. – Она протянула руку начальственному полицейскому, который посмотрел на нее с явным подозрением. Если бы ему только что не позвонил высокопоставленный московский коллега, он бы ни за что не пустил на место преступления ребенка. Он все же пожал девушке руку и сделал шаг в сторону, давая ей пройти к перилам и замерзшей луже крови.

– Лежал вот так, раскинув руки, головой к краю, – принялся объяснять усатый. – Пальцы на правой руке обрублены, судя по следам – упали в воду.

Девушка огляделась, поняла, что камер вокруг моста нет, и стала разглядывать перила.

– Куда ушел убийца? – спросила она, осторожно свешиваясь через них.

– Не знаем, – сказал усатый. – Тут все обледенело, следов нет.

– Он бы капал, – сказала девушка. – Он же, наверное, весь в крови был.

– Кровь бы замерзла, – влез в разговор старший. – Он постоял немного над трупом, потом пошел не спеша, думаю, туда.

Он указал на левый спуск с моста.

– Почему туда? – Девушка подтянулась и мягко перебралась на другую сторону перил.

Усатый полицейский бросился к ней, а старший покачал головой и решил, что сейчас ее выгонит. Он обещал разрешить осмотреть место преступления, но не устраивать тут цирк.

– Убийца спрыгнул в воду, – сказала девушка, доставая телефон.

Правой рукой она крепко держалась за перила, но усатого это явно не устраивало. Он протянул руку и взял ее за ворот жилетки. Девушка чуть вывернулась, поднесла телефон к перилам. Старший подошел ближе, осторожно обходя лужу крови.

– Смотрите. – Девушка включила в телефоне фронтальную камеру. – Кровь, в двух местах.

Она была права. На внешней стороне перил были видны красноватые отпечатки пальцев. Старший махнул полицейским, подозвал одного. Находка не оправдывала предположение девушки о том, как убийца ушел с моста, но отпечатки пальцев были ценной уликой.

– Почему ты думаешь, что убийца прыгнул в воду? – спросил усатый.

– Во-первых, – девушка перебралась обратно на мост, – зачем иначе убивать журналиста на мосту? Убийство не короткое, методичное, любая публичность – дополнительный риск. Во-вторых, кровь. Он и вправду должен был быть весь в крови. И что, шел бы так по улице?

– Мишка… – Усатый покачал головой. – Вода ледяная.

– Я загуглила, – сказала Мишка. – Холодная, но не ледяная. При некотором опыте или, например, в гидрокостюме плавать вполне можно.

Мишка подошла к старшему, который как раз объяснял эксперту, что нужно снять отпечатки с перил.

– Если у вас будет время и возможность, – сказала Мишка, – посмотрите камеры там, где есть спуск к воде дальше по каналу. Вероятность маленькая, но вдруг там что-нибудь видно?

Старший устало кивнул, отвернулся. Ему было не до этого.

Мишка встала у перил и задумчиво открыла в телефоне фотографию Журналиста. Не ту, которую ночью прислал дядя Сережа, а селфи из инстаграма недельной давности. Расследование уже примерно наметилось, и теперь Мишке нужно было настроиться на работу.

Журналисту было двадцать семь лет, но выглядел он моложе из-за пухлых щек, несерьезной бороды и веселой улыбки, в которую его лицо растягивалось практически на каждой фотографии. У него было много друзей, но не было видимого постоянного романтического партнера. Жил Журналист один, в двухкомнатной квартире – на нескольких фотографиях Мишка определила его домашний офис. Офисом Журналист явно гордился. Это была небольшая комната со столом, поставленным не совсем обычным образом, к стене, а не под окно. Над столом Журналист развесил фотографии и какие-то распечатки, перетянутые нитями в стиле «Игр разума». Мишка знала, что работать с такими системами неудобно – Журналист наверняка создал это панно только для того, чтобы его рабочее место выглядело попредставительнее. К тому же, судя по паре фотографий с друзьями, когда к нему приходили гости, время они проводили в этой же комнате, а значит, панно служило еще и понтом для знакомых.

Приглядевшись к одной из фотографий, Мишка заметила, что некоторые распечатки на стене аккуратно размыты в фотошопе. Это было сделано очень неявно, и Мишка решила, что это не мистификация, а вполне серьезный журналистский профессионализм. Журналисту не хотелось, чтобы случайные подписчицы, а их у него было больше тысячи, знали, чем именно он занимается. Значит, потенциальные интересные изображения на панно видели только гости Журналиста. Почти со стопроцентной вероятностью Журналиста убили из-за его профессиональной деятельности, а это означало, что все, кто бывал у него в гостях, представляли интерес для следствия.

Мишка выделила десяток лиц, наскринила фотографии, сложила в отдельную папку. Это были люди, которые появлялись на снимках с панно в последние две недели.

Мишка была уверена: то, что привело к смерти Журналиста, случилось недавно. Конечно, нельзя было знать точно, фотографирует ли Журналист всех, кто приходит к нему в гости, но начать можно было с тех, чье присутствие в квартире было неоспоримо.

– Не доставать. – К Мишке подошел усатый полицейский. Она кивнула, взяла из его рук пластиковый пакет с черным браслетом внутри. Конечно, для того чтобы гарантировать, что это был точно такой же браслет, как тот, который она нашла в Москве, нужно было натереть черную поверхность воском или помадой и посмотреть, проступит ли на ней заштрихованный круг, но никаких сомнений у Мишки не возникло. Она смотрела на пропуск, которым пользовались исшедшие из Обители.

Мишка вернула усатому пакет и наконец посмотрела прямо на его усы. В Москве дядя Сережа никогда не носил усов, и Мишка не могла сказать, что они ему идут.

– Усы, – сказал дядя Сережа, – украшение для мужчины.

– Ага, – сказала Мишка, – тебе идут.

– Спасибо. – Дядя Сережа облегченно вздохнул.

– Мне нужно попасть в квартиру. – Мишка показала дяде фотографию из инстаграма. – И в офис.

Дядя кивнул, потом покачал головой.

– Мы не в Москве, – сказал он. – Я здесь еще не обжился, и договариваться о твоем присутствии не так просто. – Заметив, как Мишка насупилась, он быстро добавил: – Но я очень постараюсь! И обязательно пришлю тебе фотографии, когда сам туда поеду.

– Отлично. – Мишка покрутила крестик на запястье. – Значит, так. Мы ищем высокого, может быть метр восемьдесят пять – метр девяносто, мужчину. Худого, но очень сильного. На шее у него может быть татуировка – черный заштрихованный круг.

Дядя не стал задавать ей вопросов, и Мишка даже немного расстроилась. Она привыкла, что дядя хвалит ее за дедукцию. Но дядя был не слишком похож на себя – и не только из-за усов. В Питере он как будто стал чуть ниже ростом. Кроме того, Мишке совсем не понравилось то, как он заискивает перед старшим. В Москве дядя Сережа всегда держал себя очень независимо, даже с теми, кто мог прямо повлиять на его карьеру.

Раз уж дядя про нее не спросил, Мишка проговорила свою дедукцию про себя. Вывод про рост Мишка сделала на основании того, как убийца схватился за перила, – всего в одном месте и широко расставив руки. Судя по отпечаткам, ровным, не смазанным, он не перебрался через перила, как это сделала она, а перепрыгнул их. То, как широко схватился за перила убийца, указывало на рост, а при таком росте даже худой человек должен был бы обладать недюжинной силой, чтобы перекинуть себя через перила. Тучному это бы точно не удалось, к тому же он вряд ли смог бы так войти в воду, чтобы успешно всплыть, – до ее поверхности было добрых семь метров. Учитывая температуру воды, чтобы выплыть после такого прыжка, убийце нужно было обладать мощными физическими данными.

Мишка попыталась представить себе этого человека; он вышел очень похожим на убийцу, которого она ловила летом. Только тот толкнул девушку под поезд метро, а этот разрубил мужчину топором.

Человек, о котором думала Мишка, молился. В комнате было очень холодно, и его голая спина покрылась мурашками, но он не обращал на температуру внимания. Внешний мир, все, что происходило вне его тела, его не интересовали – и его молитва была обращена внутрь, к сердцу, которое билось слишком быстро и слишком неровно.

Если бы человек говорил, то, возможно, он сказал бы молитву, слышанную от отца в детстве:

Миелосердный Боже, Отче, Сыне и Святой душе, отпусти тело раба презренного Твоего и разомкни узы сердца раба Твоего…

Но человек молчал. Его молитва состояла не из слов, а из плавного расслабления мышц, которые за день успели одеревенеть и теперь гудели, словно натянутые струны. Человек ощущал свое тело как сеть кровеносных сосудов, забитых сгустками, которые нужно было пробить, – и по одному, осторожно и планомерно, он очищал свои вены и артерии от этих сгустков. Сначала замедлил сердце, чтобы перестали кровоточить губы и обкусанные пальцы. Когда сердце отозвалось гулко, как бой часов, взялся за руки. Левая дернулась и обвисла, стала похожей на руку покойника. Правая поддавалась труднее, потому что плечо зудело от удара об воду, – но человек позволил боли раствориться в коже, и правая рука тоже упала на пол. Дальше – ноги. Самое яркое чувство сжимало левый мизинец – человек дал мизинцу распрямиться так, что боль стала острой, пробила всю стопу и ушла в пол. Потом поднял внимание выше, к щиколотке, которая тоже саднила. Представил себе узел из жил, стягивающий толстую вену, медленно его развязал. Кровь побежала к сердцу, слилась с ритмом часов глубоко между легкими. В легкие смотреть было рано – их человек всегда оставлял на самый конец молитвы.

Он вдруг заметил собственное дыхание. Это означало, что молитва идет слишком медленно – горло занемело раньше, чем он успел разобраться с ногами. Человек сглотнул и издал тихий булькающий рык – горло, как домашний суп, нужно было держать на легком огне, пока все остальное тело приходило в готовность. А ноги тем временем тоже опали. Синяки на коленях ушли вглубь мышц, втянулись в жирные вены – эта боль тоже потекла к груди. Человек все еще видел синяки, но он больше их не чувствовал. Наконец, резко отдавшись в спину, растянулись мышцы таза, и человек упал назад, ударился затылком об пол. Закрыл глаза – все чувства теперь сжались в груди и затылке. Представил, как выскребает себе затылок, вычищает боль и стряхивает ее на паркет. Когда единственный сгусток остался в легких и сердце, человек глубоко вдохнул, позволил кислороду пропитать пористые ткани и легким движением в груди заставил свой организм сжать всю боль, выплеснуть ее через горло. Дернулись связки, чуть шелохнулся язык, и человек потерял сознание. На полу осталась пустая оболочка – душа человека на время перенеслась на то, что отец в детстве называл «небом».

Солнце уже забралось довольно высоко, но его все еще скрывали низкие облака, и на набережной было прохладно. Вера ждала Мишку с другой стороны желтой ленты, потому что дядя Сережа, еще когда они ехали в поезде, написал, что на мост пустят только Мишку. Вера ежилась на холодном ветру и прохаживалась туда-сюда, чтобы не замерзнуть совсем. Собираясь в Москве, она слишком глубоко запихнула в рюкзак теплую кофту.

В руке у Веры светился телефон, из которого она только что извлекла адрес эйр-би-эн-би, в котором они с Мишкой должны были расположиться в том случае, если расследование затянется на несколько дней. Вера посмотрела на толпу полицейских, потом себе под ноги. Ей хотелось найти какую-нибудь важную улику, но никаких важных улик на асфальте не было.

От толпы наконец отделился красный кубик. Он быстро проскочил под лентой и подошел к Вере.

– Ну что? – спросила Вера, кивая в сторону набережной. Ей хотелось поскорее уйти от полицейских.

– Мрачно, – сказала Мишка. Она жила с Верой уже несколько месяцев, но все еще никак не могла привыкнуть к тому, что с соседкой нельзя разговаривать как с подозреваемой или свидетельницей. Было странно делиться со «случайным» человеком информацией о расследовании и тем более было странно, что этому «случайному» человеку информация интересна.

– Расскажи. – Вера толкнула Мишку локтем. Они поднялись по трем ступенькам на тротуар у парапета и пошли вверх по каналу, в сторону невысокой церкви, обрамленной парковыми деревьями.

– Журналиста… – Мишка запнулась, посмотрела на Веру. Она еще ни разу не описывала соседке детали такого жестокого преступления.

– Чего? – спросила Вера.

– Ты говорила, – сказала Мишка, – что бывают темы, на которые тебе некомфортно разговаривать. Это такая тема?

– В смысле? – спросила Вера. – Убийство?

Мишка кивнула.

– Не знаю, – сказала Вера. – Нет? Не знаю.

Они помолчали. По улице уже давно шли люди и ехали машины, но Вере казалось, что все еще раннее утро. Время как будто замерло в тот момент, когда они вышли из такси на вокзале.

У церкви Мишка остановилась, чтобы перекреститься. Вера же, наоборот, отвернулась и скрестила руки на груди. Она все еще не могла привыкнуть к тому, что Мишка, не относя себя к православной церкви, все равно почитает православные храмы. Если с христианством в принципе Вера еще могла как-то смириться, то к РПЦ она относилась плохо и православные церкви считала просто торговыми ларьками. Мишкино объяснение, что Бога можно видеть в любом знаке, ее не устраивало, потому что по такой логике Мишка могла бы креститься на мусорные баки или замерзшие лужи под ногами.

Мишка смотрела на маленькую церковь с удовольствием. Если бы она была одна, то обязательно произнесла бы молитву или, скорее всего, перешла бы улицу и зашла в церковь, чтобы поставить свечку за бабушку. Но с Верой она старалась лишний раз не поднимать тему религии – знала, что соседке эти разговоры неприятны.

– Идем. – Мишка взяла Веру за рукав. – Давай я тебе расскажу про убийство, а ты скажешь, если будет некомфортно, и я тогда перестану, хорошо?

Вера кивнула.

– Кто-то, – Мишка нарисовала в воздухе круг, – убивает Журналиста. Почему?

– Почему? – спросила Вера.

– Одно из двух, – сказала Мишка. – Или потому, что Журналист как-то связан с убийцей, или потому, что он расследует что-то связанное с убийцей. В принципе, мотивов для убийств бывает множество, но рядом с трупом убийца демонстративно бросил браслет, который я уже связывала с определенной преступной организацией. Вряд ли Журналиста убили по какой-то не относящейся к этой организации причине.

Вера кивнула. Мишка отпустила ее руку, поправила крестик на запястье.

– Я не знаю, состоял ли Журналист в этой организации, – сказал она, – но у него не было татуировки на шее, которую я видела у всех известных мне членов. Это первое, что проверил у трупа дядя Сережа.

Мишка покачала головой и скривилась, как будто пытаясь раскусить что-то твердое. Вере всегда очень нравилось наблюдать за тем, как меняется лицо соседки за работой.

– Допустим, Журналист не член организации, не сектант, – сказала наконец Мишка. – Как бы он ни был связан с сектой, которую ее же собственные последователи называют Обителью, самый простой мотив для убийства – информация о секте, которую Журналист узнал. Неважно, по профессиональной линии или через личные связи.

– Какие у него могут быть личные связи с сектой? – спросила Вера. – Это как?

– Через наркотики, – сказала Мишка. – Он мог покупать таблетки у сектантов. Важно другое. У любой информации всегда есть источник. Я никогда и нигде не видела текстовых упоминаний Обители. Я практически уверена, что единственный способ узнать что-то об Обители – поговорить с сектантом. Таким образом, получаем Сектанта номер один – человека, который сообщил Журналисту, возможно через третьи руки, какую-то опасную для Обители информацию.

– Зачем бы он это сделал? – спросила Вера.

– Он или она, – поправила Мишка. – Они могли сделать это случайно, или не подумав, или находясь под воздействием наркотиков. Или Журналист мог что-то подслушать или подглядеть.

– Так, – сказала Вера. – И наш убийца и есть этот Сектант номер один.

– Нет, – сказала Мишка. – Убийца – это Сектант номер два. Он оставил рядом с трупом браслет, чтобы послать кому-то знак, что-то вроде черной метки из «Острова сокровищ». Я уже видела такое в Москве. Зачем бы убийца стал так делать, если бы он сам же и был «утечкой» информации? Нет, мы имеем дело с двумя Сектантами. Один слил информацию об Обители, а второй уничтожил источник слива. Что это значит?

– Что? – спросила Вера.

– Это значит, – Мишка щелкнула пальцами, – что от Журналиста идут аж две информационные линии. Одна к первому Сектанту и одна ко второму. Кто-то сообщил ему информацию, из-за которой его убили. И кто-то узнал о том, что Журналист обладает этой информацией. Мой опыт показывает, что в том случае, когда жертва находится между двух преступников, убийство раскрыть гораздо проще.

– У тебя большой опыт таких убийств? – спросила Вера.

Мишка показала рукой «чуть-чуть», надеясь, что Вера не станет ее дальше расспрашивать. Ей не хотелось ни врать соседке, ни рассказывать обо всех преступлениях, которые ей довелось расследовать. Мишка не была уверена, что Вера до конца понимает, насколько взаимодействие с убийцами – обыкновенная часть ее жизни.

У очередного моста Вера осторожно взяла Мишку под локоть. Они повернули на мост, перешли его и оказались у съезда с площади, застроенной киосками и трамвайными остановками.

– Идем завтракать, – сказала Вера. – Потом можно закинуться в квартиру. Я бы поспала немного.

Мишка кивнула. Спать она не собиралась, но ей очень хотелось принять душ и подготовиться к длинному первому дню расследования.

Глава третья

Уйдя от костра, Ева пошла искать Юлика. Сначала посмотрела у грузовика, но там было пусто. Даже забралась в кузов, потому что водитель иногда спал в машине, но и в кузове ничего не было. Ева спрыгнула на землю, огляделась, надеясь, что ее никто не заметил, и пошла к дому. Проверила кухню – там как раз начали мыть посуду. Толстая сестра с угрюмым лицом передавала тарелки смуглой сестре с длинной косой, а та, сполоснув их, переставляла на стол к Злате, самой доброй из старших сестер, которая протирала тарелки полотенцем. Еще слева по полу ползала дурная – она терла доски тряпкой, выскребала из трещин труху и часто замирала, капая слюной на пол, как будто воды из ведра ей было недостаточно.

Ева уже хотела убежать дальше, к мастерской, но тут на кухню вошла жена Юлика. Лицо у нее было вечно злое и напряженное, как будто ей в пятки вбили гвозди с локоть и надо терпеть.

– Твой приехал? – спросила толстая сестра, вытирая грязной рукой лоб. У нее на волосах остался зеленый обрезок, кажется, капусты.

Жена Юлика кивнула, пнула, проходя, дурную. Та, ойкнув, отползла в угол и стала мыть пол там, хотя даже от окна Еве было видно, что пол в углу уже чистый.

– Что привез? – спросила Злата. Она опустила очередную тарелку, и та приятно звякнула о соседку.

– Побьешь, – сказала жена Юлика, вставая рядом со Златой. – Давай я.

Она была старше остальных сестер всего на пару лет, но все они считали ее совсем взрослой и завидовали. Она была замужем за Юликом уже второй год, а так и не родила еще собственного ребенка. Сестры же – каждая – уже рожали по разу или два. У смуглой сестры детей было даже трое – во вторую беременность она принесла двойню.

Злата отступила от стола, подошла к дурной и хотела забрать у нее тряпку, но та сразу скривила мордочку, приготовилась плакать. Тогда Злата опустилась рядом на пол, стала помогать.

– Иди уже, – шикнула на нее смуглая. – Весь день здесь была. Уходи.

Сестры Злату не любили, не любили даже больше, чем дурную, потому что Злата была отцовской любимицей. Другая бы на ее месте загордилась, а Злата никогда на сестер отцу не жаловалась, своего сына вперед не выставляла и вела себя тихо. И все равно было в ней что-то неприятное, как будто она на сестер смотрела даже не сверху вниз, а как бы со стороны. А Ева теперь смотрела со стороны, через окно, на Злату.

Та встала с пола, вышла на улицу. Сестры ей вслед не смотрели, занимались своими делами – только жена Юлика двинула челюстью, разве что не сплюнула вслед ушедшей.

Ева обошла дом и чуть не столкнулась со Златой, которая остановилась у дверей кухни и поправляла платок. На кухне сестры ходили простоволосые, но на улице, особенно вблизи молельни, голову полагалось покрывать.

– Чего бегаешь? – спросила Злата. – Кого поджидаешь? Дурную?

Дурная часто играла с детьми, когда не мыла полы или чистила картошку. Ева помотала головой, показала рукой у лица.

– Играю.

Злата улыбнулась, провела по Евиным волосам ладонью и пошла к лесу. Ева же остановилась в нерешительности. С одной стороны, ей все еще надо было найти Юлика и спросить про сестру. А с другой – Злате в лесу в сумерках делать было нечего, и Еве очень хотелось пойти за ней следом.

Ева повернулась к молельне, спросила помощи у креста. На улице никого не было, поэтому она быстро перекрестилась, спрятала сразу же руку в карман. Постояла еще несколько секунд и побежала за Златой.

– Ты думаешь, что убийство как-то связано с этой Осой? – спросила Вера. Она уже допила свой латте и теперь наблюдала за тем, как Мишка с удовольствием доедает третью тарелку сырников. Пока они искали кафе, которое за время Вериного отсутствия в Питере успело дважды сменить адрес, Мишка рассказала ей некоторые детали своего летнего расследования.

– Думаю, – сказала Мишка, опуская на секунду вилку, чтобы пододвинуть поближе стакан с апельсиновым соком. – Не знаю. Но в секте обычно все между собой знакомы. Это может быть пара десятков, ну, может быть, сотня людей. Единственное значимое событие, связанное с Обителью, о котором я что-то знаю, – летние убийства. С большой вероятностью нынешнее убийство является их продолжением. Оса собиралась покинуть секту, забрав оттуда какую-то «милую». Может быть, это она вышла на Журналиста, чтобы предать секту огласке и заставить их отпустить свою «милую».

– «Милая» – это как «соседка»? – спросила Вера.

– Не знаю, – сказала Мишка. – Думаю, скорее сестра или просто младшая девочка, за которой Оса ухаживала. Если бы Оса была чуть постарше, могла бы быть дочь, но я не уверена, что у двадцатилетней девушки может быть дочь, умеющая читать. Хотя исключать нельзя…

Вера содрогнулась. Она попыталась представить себе, каково это было бы – жить сейчас с пяти-шестилетним ребенком. Это бы означало, что она его родила около четырнадцати. В принципе, не невозможно, но думать об этом было страшно.

Хотя Вера подумала, что они с Мишкой могли бы отлично воспитать ребенка. Квартира в Москве была большая, у самого метро. Во дворе дома, прямо под окном, раскинулась большая детская площадка, на которой они с Мишкой иногда сидели по ночам.

– Вер?

Вера поняла, что зависла, глядя в Мишкину пустую тарелку.

– Тебе поспать нужно, – сказала Мишка. – Поехали на квартиру. Там со скольки въезд?

Квартиру Вера нашла хорошую, всего в нескольких минутах ходьбы от полицейского участка, в котором работал дядя Сережа. Две большие комнаты, соединенные перешейком, в который выходили туалет, душ и кухня. Входная дверь располагалась прямо напротив кухонной двери, из-за чего складывалось ощущение, что Мишка и Вера въезжают не в квартиру, а в сдвоенный блок общежития – две отдельные комнаты, с общим санузлом и кухней. Кровать, правда, в квартире была всего одна – в левой комнате. Вера сразу на нее плюхнулась, а Мишка подобрала с пола брошенный Верой рюкзак и стала раскладывать вещи по полочкам в высоком шкафу, который из-за узкой аркообразной крышки напомнил ей гроб.

– Я ложиться не буду. – Мишка кинула на нижнюю полку упаковку тампонов и пластиковую коробочку с Вериной чашей. – Сейчас душ приму и пойду разгребать статьи убитого. Хорошо?

Она обернулась и увидела, что Вера спит, свесив с кровати ноги. Она даже не успела снять ботинки. Мишка хмыкнула, доразложила вещи и перешла во вторую комнату, утаскивая за собой опустевший рюкзак.

Столов во второй комнате было три, видимо, чтобы компенсировать их отсутствие в спальне. Один, судя по скатерти, предназначался для еды. Это был советский складной стол, разложенный наполовину. Сложенной стороной он утыкался в стену, увешанную картинками лошадей в позолоченных рамках.

Второй стол подпирал подоконник. Это был обычный офисный прямоугольник, сделанный из смеси черного пластика и депрессии. Третий стол занимал дальний угол – большой и круглый, он напомнил Мишке стол для игры в бридж, который она видела в сериале «Стальные кольца». Посреди этого стола стояла маленькая фиолетовая ваза. Из вазы торчали две засохшие фиалки.

Мужчина, который пустил Мишку и Веру в квартиру, предупредил их, что цветы выкидывать нельзя, и сразу ушел, оставив на вешалке ключ, поэтому Мишка подошла рассмотреть букет поближе. Фиалки на поверку оказались искусственными – оставалось только гадать, почему кто-то решил смастерить такие хиленькие цветы.

Сидеть спиной к комнате Мишке не хотелось, поэтому ноутбук она разложила на советском столе, к которому можно было подойти с трех сторон. У нее за спиной оказался застекленный шкаф, в котором уютными рядами стояли фарфоровые козочки. Вся эта обстановка Мишку очень успокаивала – она не то чтобы напоминала бабушкину квартиру, но в ней несомненно тоже когда-то обитал какой-то мощный организм, которому в двухкомнатной квартире было очень тесно, и поэтому он выплеснул всю свою энергию в подбор и расстановку мебели. Не хватало только иконы – но Мишка, конечно, приехала не с пустыми руками. В кошельке у нее был маленький образ с распятием, вырезанный из титановой пластинки, подарок за одно сентябрьское расследование. Христос с вымученным лицом и телом, вывернутым практически буквой Z, Мишке очень нравился. Она поставила пластинку к стене, и та почти слилась с серыми обоями – Мишка понадеялась, что здесь образ не будет слишком раздражать Веру.

В ноутбуке Мишка сразу перешла на сайт газеты, в которую писал Журналист. В поезде она успела просмотреть заголовки его статей, но теперь нужно было ознакомиться с их содержанием поближе.

Каждую статью она прочитывала дважды. Сначала бегло, сканируя на предмет упоминания, во-первых, просто знакомых слов – «Обитель», «Двоица», «браслет», – а во-вторых, общих тематических концептов: бизнеса по торговле наркотиками, христианских сект, заказных убийств. Это упражнение было необязательным, потому что у Мишки был бот, который мог прочесать тексты гораздо внимательнее, – но оно хорошо настраивало на рабочий лад, а главное, давало передышку между более сложными и вдумчивыми прочтениями, во время которых Мишка старалась разобраться в том, как в голове у Журналиста располагались разные информационные и эмоциональные архивы. Она следила за тем, какие сравнения он использует и как находит схожие материалы или истории, какие темы выделяет в любой истории и как каждая отдельная тема реализует его словарный запас. Хорошее понимание этого аспекта устройства мозгов убитого должно было помочь восстановить порядок его действий при жизни. Мишка хотела понять, как бы этот человек повел себя, если бы вдруг узнал какую-то настоящую «тайну», что бы он сделал, если бы считал, что ему угрожает опасность, и к кому бы он обратился за помощью или поддержкой. Было бы очень здорово, если бы оказалось, что перед смертью Журналист успел поделиться своими трудами с коллегой или другом.

Чем дольше Мишка читала, тем больше убеждалась: если бы Журналист узнал что-то важное, он бы не стал никому об этом рассказывать. В его текстах, во-первых, сквозило недоверие к миру, людям, коллегам и структурам власти. Он был практически профессиональным конспирологом. А во-вторых, Мишка видела работу очень быстрого ума, которому несвойственно планировать, потому что ему все время кажется, что за каждым углом его поджидает опасность. Этот человек вряд ли стал бы рассказывать кому-то про свою работу специально, потому что не видел в этом никакого смысла, и не проговорился бы случайно, потому что в любой «случайной» ситуации его мозг перекрывал любые коммуникативные способности. Мишка представляла себе веселого парня, немного снисходительно разговаривающего с друзьями, который все время ощущал значимость собственной работы и опасался, что кто-то может попытаться забрать ее себе. Любую информацию он должен был хранить в тайне до того момента, пока она не выходила онлайн под его фамилией.

Мишка понимала, что гоняет свой мозг вхолостую. Все, что она могла получить из статей, было бы гораздо проще разузнать в квартире Журналиста, но дядя Сережа пока не написал, а значит, нужно было готовиться к тому, что попасть в квартиру не удастся. Это усложняло расследование.

У Мишки, конечно, была еще одна запасенная улика. В телефоне хранился номер, по которому она в свое время разговаривала с Осой, но звонить ей сразу было неправильно, потому что, если она как-то связана с убийством, Мишка не хотела бы пока сообщать ей о своем участии в расследовании. Сначала нужно было понять, на какой стороне конфликта выступает Оса. Ведь она могла быть как Сектанткой номер один, так и сообщницей Сектанта номер два. Или вообще никак не связанной с этим убийством. Мишка вздохнула и потянулась к телефону. Нужно было позвонить дяде Сереже, узнать, не прояснился ли вопрос с квартирой, а потом сходить в душ и сварить кофе, иначе она рисковала заснуть прямо за столом.

После душа Мишка заглянула к Вере, удостоверилась, что та крепко спит, и осторожно закрыла дверь в спальню. Запах кофе всегда будил Веру в Москве, а Мишке хотелось, чтобы соседка получше выспалась. Дядя Сережа сказал, что в квартиру можно будет войти около полуночи, а это означало очередную бессонную ночь. Сама Мишка не слишком переживала из-за недосыпа. Она умела растягивать свои энергетические запасы на неопределенный срок, погружаясь в подобие транса на время рутинных занятий вроде чтения статей или просмотра фотографий с места преступления. В такие моменты все фоновые процессы ее организма как будто гасли и мозг работал вполсилы, выполняя только самую необходимую работу.

А спать до вечера было нельзя, потому что дядя Сережа не только сумел получить разрешение на посещение квартиры Журналиста для Мишки и Веры, но еще пообещал прислать пароли Журналиста от инстаграма, «Лабиринта» и вконтакте, которые полиции как раз удалось раздобыть, вскрыв его мобильный.

Мишка поставила чайник, нашла в шкафу обещанную хозяином квартиры банку растворимого кофе. Телефон завибрировал паролями, когда чайник уже вскипел. Мишка налила кипяток в фарфоровую чашку с золотой каймой и вернулась в комнату со столами, чтобы спокойно погрузиться в социальные сети Журналиста. Где-то там мог прятаться Сектант номер один. Или даже Сектант номер два.

Сектант номер два, человек с татуировкой на шее, нигде не прятался. Он сидел на полу у открытой балконной двери и пялился в черный прямоугольник мобильного телефона. Его оболочка – черная кожа пальто и серая кожа штанов – валялась кучей там, где он ее сбросил, войдя в квартиру. Там же он стянул с себя проволоку.

В телефоне было два прямоугольника. Черный, с ровными белыми строчками, и белый, с черными одинокими буквами. В черном прямоугольнике пять минут назад возникло новое предложение, и теперь человек ждал, пока в белом прямоугольнике появится отцовское благословение.

Телефон лежал на полу, прижимал к доскам перемотанный скотчем провод, убегающий к стене. Человек старался к телефону не прикасаться – только иногда проводил пальцем по экрану так, чтобы черный прямоугольник сменился белым, ждал, пока на экране загорится новая буква.

Буквы всегда были одинаковые. Если в черном прямоугольнике загорались место, время и образ, то почти сразу в белом прямоугольнике отец проявлял букву «Г» с чертой, указывающей на ее числительное значение. Такая буква-цифра, троица, о которой человек должен был помнить, собираясь на свои испытания. Ибо, как говорил отец, у пахаря на каждом плече по ангелу, и каждый ангел наущен Отцом, Сыном и Духом.

Человек уже давно не ощущал себя пахарем и не чувствовал на плечах ангелов. Когда-то, когда он только вышел из Обители и ездил по городам, ему казалось, что он ходит по ветреному белому полю, срубая черные колосья, возникающие за спиной каждый раз, когда он поворачивался на новую сторону. Такое поле рисовала ему Баба в детстве, и о таком поле рассказывал отец. Черные, гнилые колосья вырастали среди обычных золотых, словно черви, которые иногда заводились в желудках у отцовских коров, выгрызали себе путь наружу через розовые волосатые вымена и свисали между волос черными нитями. Оставлять их было нельзя, потому что поле было не бесконечное и колосьев на нем было не море – а лишь несколько, отложенное число.

Потом поле пропало. Человек и сам не заметил, как это произошло. Просто иногда в черном прямоугольнике ему писали место, время и описание нового гнилого колоска, а потом в белом прямоугольнике отец давал благословение, и тогда человек одевался, и шел туда, где качался гнилой колосок, и срубал его под корень. Он не видел колосков или поля, потому что колоски и поле за него видели другие, – ему же нужно было только идти, и косить, и ждать, когда снова появится буква в белом прямоугольнике.

И вот она появилась. Обычная «Г» с чертой, обозначающая «троицу». Человек поднялся, пробегая при этом пальцами обеих рук по своим бедрам. Идти дальше с кровоточащей кожей было нельзя, нужно было проверить, что швы не раскроются. Не замечал человек только кровь на губах и в горле – к ней он давно привык.

На левом локте норовил разойтись порез, но человек пережал его пальцем, смазал клеем из чашки. Потом стал разворачивать проволоку – пора было идти.

Мишка заглянула к Вере около одиннадцати. Соседка спала, свернувшись калачиком. Она так и не сняла ботинки. Несколько секунд Мишка просто смотрела на нее, а потом подошла к кровати, забралась на матрас и поднесла к Вериному носу чашку, которую принесла с кухни. Почти сразу соседка моргнула, и Мишка поскорее убрала чашку, чтобы Вера, просыпаясь, ее не расплескала.

– Сколько времени? – спросила Вера, переворачиваясь на спину.

– Без пяти одиннадцать, – сказала Мишка. – Вечера.

Вера закатила глаза и вытянула руки над головой, будто пытаясь соскрести обои над кроватью.

– Нам разрешили съездить на квартиру к Журналисту, – сказала Мишка. – Нужно собираться и выходить. Есть еда на кухне.

Перед тем как разбудить Веру, она сходила в магазин и вернулась с пакетом апельсинов и хлеба. Больше ничего ей в голову не пришло, потому что за еду в Москве обычно отвечала Вера. Сама по себе Мишка ела то, что попадалось под руку.

– Мне нужно в душ сходить, – сказала Вера. – И переодеться.

– Хорошо. – Мишка слезла с кровати, но Вера рывком села, протянула к ней руки.

– Кофе отдай, – сказала она. – Я сейчас приду.

Кроме дяди Сережи, в квартире ждали еще трое: молодой полицейский, явно оставленный начальством приглядывать за московскими гостями, и двое мужчин в одинаковых околоспортивных теплых костюмах, в которых Мишка сразу узнала федералов. Стало понятно, каким образом дяде Сереже удалось получить разрешение не только для Мишки, но и для Веры, – он договаривался не с новым питерским начальством, а со старыми московскими знакомыми, а они уже могли с питерцами не договариваться.

Одного из костюмированных Мишка даже видела раньше – он брал у нее показания после летнего взрыва, в котором погиб обительский сектант.

– Мириам Борисовна, – федерал протянул Мишке ладонь, – квартира в вашем распоряжении.

Мишка пожала руку своей левой, представила федералов Вере. Она видела, что соседка чувствует себя не очень комфортно, но поделать с этим ничего было нельзя. Никто бы не дал ей осматривать квартиру убитого без надзора. Оставалось радоваться, что начальник дяди Сережи решил не приезжать на этот обыск сам, видимо, чтобы не находиться в орбите более высокопоставленных чинов.

– Мы начнем с офиса, – сказала Мишка. – Проводите?

В офисе Журналиста было неубрано. В глаза сразу бросалась разбросанная по полу одежда, пустые и смятые банки, две открытые бутылки пива. У стены стоял широкий стол, почти весь заставленный такими же банками и бутылками, обрамляющими черную затертую клавиатуру и огромный монитор. На стене за ним располагалось панно, с которого Мишка и собиралась начать осмотр.

– Как пароли достали? – спросила она у дяди Сережи, который, войдя за ней в офис, сразу же слился с косым торшером, занимавшим один из свободных углов комнаты.

– Телефон через отпечаток пальца открыли, – сказал дядя Сережа. – А там было одно общее приложение с паролями. Код четырехзначный, но я подобрал.

– Двадцать два двадцать девять или девятнадцать шестьдесят два? – спросила Мишка. Еще днем, разбирая социальные сети Журналиста, она составила список всех возможных чисел и комбинаций цифр, которые могли играть важную роль в жизни этого человека. Четырехзначных среди них было около двадцати, но большинство он бы побоялся использовать как код – человек конспирологического склада ума вряд ли поставил бы себе кодом год своего рождения или цифры из собственного телефонного номера.

– Двадцать два двадцать девять, – сказал дядя Сережа. Мишка сама в свое время научила его подбирать такие числа, но он все равно поразился тому, как легко она угадала код, над которым он думал несколько часов.

– Как ты узнала? – спросила Вера, беря Мишку за рукав. Мишка подвела ее к панно, указала на одну из распечаток. Это был мелкий, стилизованный под печатную машинку текст Конституции.

– Статьи двадцать два и двадцать девять. – Мишка указала сначала на строчку «Свобода личности», потом на строчку «Свобода мысли». – Он несколько разных статей начинал с цитат из Конституции, оба раза из этих абзацев.

– А что за второй вариант? – Вера надеялась, что, пока Мишка будет отвечать на вопрос, она успеет что-нибудь заметить на панно.

– Год рождения Джордана Питерсона, – сказала Мишка, тыкая в портрет бородатого мужчина, приклеенный к стене рядом с монитором. Вера перевела взгляд на портрет и тут же почувствовала по тому, как напряглось Мишкино плечо, что искать больше ничего не нужно.

– Это вы заметили? – спросила Мишка, обходя стол и протягивая руку к листку, прикрепленному в нижнем левом углу панно. Это был рисунок заштрихованного кружка, сделанный гелевой ручкой на салфетке. По краю салфетки шла надпись курсивом: «Кофе в день».

– Заметили, – ответил за дядю Сережу один из федералов. Он стоял у двери и внимательно следил за каждым Мишкиным движением.

– А это? – Мишка снова обошла стол и теперь указала на черно-белую фотографию, прикрепленную к стене кнопкой. Вера увидела семейный снимок – на фоне недостроенного дачного домика стояли трое: небритый мужчина, голый по пояс и сжимающий в руке лопату, строгая женщина в совершенно неуместной для дачи форме – черной юбке и белой рубашке, которая подчеркивала раздутый живот, и мальчик лет десяти, в такой же белой рубашке и светлых шортах. Все трое улыбались, хотя улыбка мужчины выглядела вымученной.

Фотография была старая и мятая, как будто ее долго носили в кошельке сложенной в четыре раза.

– Нет, что с ней? – Федерал подошел поближе, и дядя Сережа тоже отделился от стены, захотел взглянуть.

– Все эти распечатки к уже написанным статьям или к статьям, над которыми работали коллеги убитого, – сказала Мишка. – Вот та для текста про водораздел. Вот эта к выборам. Портрет Питерсона, Конституция, цитаты из «Американского психопата» и «Эгоистичного гена» – это личное. Остаются символ «Обители» на салфетке и фотография.

– Может, она тоже личная? – спросил федерал. Мишка протянула руку к фотографии, и федерал кивнул, показывая, что ее можно снять со стены. Мишка осторожно вытянула кнопку, отдала фотографию федералу. Тот покрутил ее в руках, хмыкнул.

– Это единственный лист, который не сделан специально для того, чтобы повесить его на эту стену, – сказала Мишка. – Не считая салфетки. Все, кроме портрета и двух фотографий вот там, распечатано на принтере. Он здесь есть, да?

Федерал кивнул.

– Фотография Питерсона вырезана из плаката, а те снимки распечатаны в студии, – сказала Мишка. – Эта же фотография проявлена вручную, в домашней лаборатории. К тому же она лет на двадцать старше всего, что здесь есть.

Федерал снова кивнул, стал разглядывать фотографию внимательнее. Вера вместо фотографии смотрела на Мишку. Она знала, что ее соседка совершенно гениальна, но ей ни разу до этого не приходилось наблюдать Мишку за взрослой работой в окружении взрослых людей.

– Делаю вывод, – сказала Мишка. – Фотография является уликой и относится к тому же проекту, что и салфетка с кружком. Кто-то встретился с убитым, передал ему фотографию и во время разговора сделал рисунок. Нужно найти кафе, проверить, нет ли у них камер, попробовать установить, с кем встречался Журналист. Думаю, что это произошло не больше недели назад, но, возможно, придется просмотреть записи за месяц.

Мишка забрала у федерала фотографию, достала телефон.

– Вы думаете, что тот, кто передал фотографию, совершил убийство? – спросил федерал.

– Нет, – сказала Мишка. Она сфотографировала снимок, положила его на стол и погрузилась в телефон. – Кто совершил убийство, я не знаю, но я знаю, кто мог рассказать убийце о том, чем занимался убитый.

Мишка открыла инстаграм Журналиста, промотала до групповой фотографии, сделанной в сумрачном баре. Ткнула в черноволосого улыбающегося парня.

– Кто это? – спросил федерал. Дядя Сережа, качая головой, снова отошел к стене. Он уже представлял себе лицо старшего, когда придется показывать ему все Мишкины находки.

– Друг убитого, – сказала Мишка. – Смотрите ник в инстаграме: «голос-дна».

– И что? – спросил федерал, возвращая Мишке телефон. Вера с удовольствием наблюдала за его лицом, которое медленно расплывалось в недоверчивой улыбке.

– Вот тут. – Мишка ткнула в панно. – Это распечатки к статье про оборот наркотиков в Санкт-Петербурге.

Вера увидела лист с двумя диаграммами. На одной было изображено что-то вроде круговорота воды в природе, а на другом – дерево, подписанное мелкими кривыми буквами.

– Это схема химического воздействия депрессантов на кору головного мозга, – сказала Мишка. – Вот там подписано, что формула, помеченная «Д2», создает странный эффект, предположительно в основании мозжечка. Это не научное описание, а любительское, наркоманское. Такое тяжелое чувство, как будто голову тянет назад. Еще оно называется «голос дна», потому что похоже на то, что тебя кто-то зовет снизу.

– И? – Федерал развел руками. – Что это значит?

– Это друг убитого. – Мишка снова указала на фотографию в телефоне. – У него ник в инсте – термин из обихода наркоманов. Он же составлял эту схему. Видно, что она отличается по почерку от других, и посмотрите, он поставил черточку между словами «голос» и «дна» на схеме точно так же, как она расположена у него в нике. Значит, это друг Журналиста, знакомый с наркотиками, включая «Д2», за которым, я уверена, скрываются уже знакомые нам таблетки «Двоица». Нужно узнать, был ли этот Голос в гостях у убитого в последние недели – он мог увидеть символ Обители и рассказать об этом своему дилеру, который дальше передал эту информацию по эстафете тому, кто совершил убийство.

– А почему… – начал федерал, но Мишка его остановила.

– Давайте я ему прямо сейчас позвоню, – сказала она, нажимая на значок в телефоне. – И узнаем.

Глава четвертая

В лесу было совсем темно. Если бы не Златин белый платок, Ева бы ее сразу потеряла. А так среди сосен все время моргал белый овал, похожий на летающего младенца. Баба рассказывала такую сказку, про девушку, которая выбросила в окошко своего младенца, потому что хотела, чтобы он разбился, а он не разбился и поплыл по воздуху до самой церкви, в которой его спрятали монахини. Еще в сказке был черт с рогом на шее, и Ева пригнулась поближе к земле, чтобы черт, если он вдруг все еще ходил по лесу, ее не заметил.

Злата шла быстро и в какой-то момент вдруг исчезла из виду. Шорох иголок и треск сучьев прекратились, поэтому Ева подумала, что сестра упала или встала за дерево. Ева пошла медленнее, стараясь держаться сосен.

Впереди, оттуда, где пропала Злата, раздались тихие голоса. Ева замерла, потом опустилась на корточки, стала пробираться ползком, отодвигая в сторону ветки и иголки, чтобы не хрустели. Если бы ее в лесу заметила Злата, в этом ничего опасного бы не было, но вот попадаться кому-то еще не хотелось совсем. С тех пор как отец упрятал в колодец злого человека, колодцем других больше не наказывали, но могли запереть в погребе молельни, а это было почти так же страшно, потому что там, на той стене, которая повернута к колодцу, была большая икона, страшнее которой Ева никогда ничего не видела. Даже вспоминать ее не хотелось.

Она подобралась совсем близко и смогла расслышать Златин голос.

– Опять на день всего? – Злата звучала расстроенно. Ева придвинулась ближе, обогнула дерево и оказалась на краю небольшого оврага. Внизу, под обрывом, сидела Злата. Рядом с ней, вытянув ноги и упершись локтем в торчащий из земли корень, сидел Юлик. Он слушал Злату и тянул дым из тоненькой сигареты, осторожно стряхивая пепел в жестяную банку, утопленную в мох.

Ева чуть не сорвалась в овраг, увидев сигарету. Она никогда не думала, что черт может добраться до Юлика. Конечно, она знала, что все, кто покидает Обитель, сталкиваются с разными соблазнами, которых в лесу нет, но она была уверена, что Юлик никогда на них не поддастся. Он всегда почитал Троицу и всегда говорил, что живет молитвой.

А откровения на сигарете не закончились. Злата замолчала, и Юлик подобрался к ней поближе, положил руку на колено, причем не поверх платья, а просунул под ткань.

– Возьмем Аксю и Еву и уедем, – сказал он, кидая сигарету в банку и беря освободившейся рукой Злату за плечо. – Прямо завтра. – Юлик говорил тихо, так что Еве пришлось прижаться к земле, чтобы его слышать. – Я в следующий раз приеду через месяц, может, дольше. Ты еще рожать хочешь? А целый месяц – это долго, отец до тебя дойдет снова.

Ева лежала на боку, поэтому больше не видела Злату, но внизу раздался шорох одежды. Кажется, сестра встала.

– Злата… – Юлик, видимо, тоже встал, потому что его голос зазвучал ближе. – Я же тебя люблю. Хочешь, я тебе еще расскажу про Петрозаводск? И про Санкт-Петербург?

– Ты не был в Санкт-Петербурге, – сказала Злата. Она звучала неуверенно, и снова раздался шелест одежды.

– Был, – сказал Юлик. Его голос стал глуше, а дальше он стал шептать, и Ева, испугавшись, что они услышат ее дыхание, зажала себе рот рукой, нос ткнула в землю, так что дышать сразу стало очень трудно. Разговор внизу она больше разобрать не могла, но точно слышала, что Юлик что-то объясняет, а Злата ему иногда отвечает. Потом раздался смех, и Ева чуть приподнялась, заглянула в овраг.

Юлик и Злата сидели там же, но теперь Златино платье было завернуто так, что были видны и ее ноги, и черные волосы внизу живота. Юлик щекотал ее, водя рукой по ее животу. Потом он навалился на нее сверху, и Ева хотела закричать, но Злата продолжила смеяться. Юлик стянул с себя штаны, прижал Злату ко мху. Она вздохнула, обхватила брата руками. Ее глаза были закрыты, а лицо расплылось в счастливой улыбке.

Ева тихонько отползла от оврага, а потом поднялась и быстро побежала к домам. Она не могла поверить, что Юлик впустил в себя черта, который сначала научил его втягивать дым, а потом еще убедил сбежать из Обители. Ева была умная, она знала, что иногда братья и сестры, которые уехали из Обители, решали остаться в мире – это случалось из-за того, что там у них не было отца и молельни, которые могли бы защитить их от соблазнов, а соблазнов в мире было очень много. Ева могла назвать три: втягивание дыма, питье вина и прелюбодеяние, которое случалось между братьями и женщинами, живущими в мире. Старшие мальчики еще могли назвать несколько, но их Ева не понимала совсем, а на уроках про соблазны говорили редко, потому что тем, кто живет в Обители, бояться было нечего. Ева из Обители никуда уезжать не собиралась, поэтому про соблазны она думала, только если о них говорили другие. Она никогда раньше не видела вдыхания дыма и уж точно никогда не встречала прелюбодеяние, потому что в лесу и домах женщин из мира не было. Теперь же, увидев Юлика с сигаретой, она знала, как выглядят соблазненные, и это ей совсем не понравилось.

Выбежав к колодцу, Ева бросилась к крыльцу молельни, забралась под него и прижалась к святой стене. В молельню детям без старших входить не полагалось, поэтому по ночам она приходила молиться сюда, ведь Бога можно было позвать через щель между досками. Ева сложила руки у груди, закрыла глаза и набрала в грудь воздух.

Господи, услышь меня, Отче, к Тебе пришла раба Твоя Ева…

– Не отвечает. – Мишка опустила телефон. Рядом с ней собрались все участвующие в ночном обыске. Федералы о чем-то тихо переговаривались, разглядывая фотографию, молодой полицейский задумчиво смотрел на панно за монитором, дядя Сережа печатал в телефоне, а Вера ждала удобного момента, чтобы задать Мишке пару вопросов. За то время, пока соседка пыталась дозвониться до друга Журналиста, Вера успела немного отойти, и теперь ей начало казаться, что соседка как-то уж слишком легко и быстро во всем разобралась.

– Парня мы найдем, – сказал один из федералов. – И кафе найдем. Запись посмотрим.

– Кафе можете не искать, – сказала Вера, радуясь, что ей есть чем поделиться. – «Кофе в день» – это здесь недалеко, на Невском практически.

– Кафе – это хорошо, – сказала Мишка. – Но начните точно с Голоса. Как бы мы не бросились его слишком поздно искать.

– Почему? – спросил федерал.

Мишка показала ему телефон.

– Я звонила ему в инсте, с аккаунта убитого, – сказала она. – Почему бы он не подошел?

– Да мало ли. – Федерал махнул рукой. – Но мы найдем.

Мишка повернулась к Вере.

– Мы здесь в целом закончили, – сказала она, убирая телефон. – Но нужно все-таки осмотреть остальное тоже. Ты хочешь туалет и кухню или вторую спальню?

Вера успела испугаться, что ей сейчас придется впервые в жизни что-то обыскивать, но Мишка улыбнулась и качнула головой в сторону коридора.

– Пошли, – сказала она. – Начнем с кухни.

Когда они наконец сели в такси, было уже почти три часа ночи. Вера так и не решилась расспрашивать Мишку, пока рядом были федералы, потому что опасалась подорвать ее авторитет, но в машине она не сдержалась.

– Я не понимаю, – сказала Вера. – Почему ты считаешь, что фотография обязательно связана с Обителью и с убийством? Она может быть личная, как этот Питерсон. Какие-нибудь бабушка, дедушка и отец. Я не понимаю.

– Я объясню, – сказала Мишка. Она положила голову Вере на плечо, потом подняла и опустила левую руку, как будто отдавая сигнал водителю.

– Ну? – Вера слегка ткнула соседку, потому что та так и не начала говорить. Но Мишка не ответила. Она крепко спала.

– Акся? – позвала темнота снова. Акся широко открыл глаза и тут же их закрыл. Если голос в темноте принадлежал Бабиному черту или лесному нагу, то полагалось лежать и не двигаться, дышать ровно и читать молитву. Вот только молитва в голову пришла не та.

Господи, убереги от зноя, и засухи, и лесных пожаров мое поле и дом мой…

Темнота хрюкнула, как будто пытаясь сдержать смех. Акся сел в кровати и сразу понял, что в комнату пролез не черт, а мелкая Ева. Акся с ней никогда не играл и знал только, что она сестра одного из водителей. Мелкая стояла у самой двери и явно боялась войти в комнату мальчиков.

– Чего тебе? – спросил Акся. – Описалась?

Иногда младшие приходили к Аксе и другим, если нужно было поменять простыни, чтобы не просить помощи у старших, которые бы обязательно заставили оттирать пятна посреди ночи или спать в грязном.

– Акся, – снова позвала мелкая. – Выйди.

Акся был сонный, и идти ему никуда не хотелось, но он не знал, что нужно мелкой, а ведь ее могли послать старшие, и тогда нужно было обязательно идти. Он вылез из кровати, натянул длинную рубашку, в которой вообще-то полагалось спать, и вышел к мелкой.

– Чего? – спросил он, оглядываясь. В коридоре никого больше не было.

– Пошли. – Мелкая махнула рукой, потом изобразила скрещенными пальцами угол, половинку креста. – Это важное.

Акся поплелся за ней. Мелкая вывела его на улицу, и сразу стало понятно, что никто из старших ее не посылал, потому что мелкая приложила палец к губам и указала на лес.

– Туда.

От холодного воздуха Акся окончательно проснулся и пошел за сестрой уже живее. Ему стало интересно, что такого забыла в лесу мелкая. Конечно, могло оказаться, что она просто ведет его показать какой-то секретик, но тогда ее можно было побить. И сестра это, конечно, знала, а значит, вряд ли стала бы так будить его по пустякам.

Они шли по лесу несколько минут, иногда оглядываясь, чтобы проверить, что за ними никто не следит. Мелкая все время крестилась, а Акся крепился и только раз провел рукой перед лицом, когда справа вдруг хрустнула ветка и раздался ухающий голос филина.

Вдруг мелкая остановилась, опустилась на корточки и, развернувшись в сторону домов лицом, стала сползать под землю. Акся хотел развернуться и убежать, но сделал еще шаг вперед и обнаружил, что мелкая не провалилась в яму, а слезла в небольшой овраг. Там она порылась во мху и вытащила что-то круглое.

– Чего там у тебя? – спросил Акся.

– Слезай, – сказала мелкая, проводя рукой по левому плечу. – Сюда.

Акся полез вниз, уже решив, что потом слегка сестру стукнет. Могла в лес его и днем отвести.

– Ну? – спросил он, забирая у мелкой жестяную банку. – Что это?

Для секретика это было неинтересно, даже учитывая, что Ева мелкая. Банка была старая и вся полная серого порошка, то ли пепла, то ли просто пыли. Акся сунул в нее палец, понюхал порошок. Тот пах дымом.

– Это от сигарет, – сказала мелкая. – Их тут Юлик жег. Который водитель.

Это он, конечно, делал зря, тут Акся был согласен с мелкой, которая смотрела на банку осуждающе. С сигарет начинались городские соблазны, которые часто утягивали водителей и двоицы, которые уходили в мир.

– Ну и? – спросил Акся. Было непонятно, зачем мелкая стала его будить. Пошла бы сразу к отцу или к одной из сестер. К Бабе, наконец.

– Я тут видела его со Златой, – сказала мелкая. – Они хотят вместе уехать в город и нас забрать с собой.

– Не, – сказал Акся и махнул рукой по груди, потом показал пальцем однорогую козу. – Ты врешь.

Он был уже взрослый и знаками мелких пользовался редко, но тут нужно было объяснить сестре, что она зря выдумывает такие сказки. Акся хлопнул себя по левому, потом по правому плечу, потом по левому запястью, помахал ладонью.

– Почему они сбегут? Злата взрослая, зачем она сбежит?

Мелкая насупилась, потом перекрестилась, прижала кулак к губам. Это означало, что спорить она не будет и будет стоять на своем.

– Ты такое никому не рассказывай. – Акся и сам был уверенный. Он сжал руку в кулак, поднес его к губам, а потом без размаха ударил сестру в живот, так, что та упала на дно оврага. Лежала она тихо, не плакала, и Акся сразу опустился рядом, стал ее переворачивать на спину. Вроде ударил не сильно, а мелкая так отлетела, как будто он ее на грузовике сбил.

Мелкая моргала, и губы у нее дрожали. Она оттолкнула Аксю, показала сначала крест, потом подняла рубашку, дернула по коже на груди ногтями так, что там сразу четыре красных полосы появилось. Хлопнула себя по плечу, потом толкнула брата еще раз, тоже в плечо. По лицу сестренки потекли слезы, но она все равно молчала, крепко сжав губы. Акся от нее отшатнулся, сел на мох. Если сестра сотворила полный крест, да еще наложила на сердце, то не верить ей было нельзя. При такой клятве, если соврать, Бог сразу разорвет сердце, даже если и врешь ты неспециально. Сестра вся тряслась, но сердце у нее не лопнуло и грудь не разошлась.

– Рубашку одерни, – сказал Акся. – И еще раз все расскажи.

Вера очень не хотела будить Мишку, поэтому сказала водителю, что заплатит еще пятьсот рублей, если тот покатает их кругами. Водитель вздохнул, завершил поездку в телефоне и вывел машину обратно на проспект.

Вера снова и снова перебирала в голове все увиденное в квартире Журналиста. В первый момент, после того как Мишка высказала все свои предположения, Вере хотелось просто поскорее узнать, как соседка к ним пришла. Теперь, когда было время подумать, Вера смотрела на спящую Мишку и пыталась понять, как может быть, что соседка так сразу все схватывает, а она нет. Ведь Вера была старше Мишки, училась не в школе, а уже в университете.

Стараясь не потревожить Мишку, Вера достала телефон, открыла их переписку, в которую Мишка еще в квартире скинула фотографию со странной семейкой. Никто из изображенных на Журналиста не походил – разве что мужчина тоже был крепко сложенный, но совсем не тучный. Вера переслала фотографию себе в ВК, потом открыла ее в браузере и сделала поиск по картинке. Мишка ей как-то говорила, что начинающие детективы всегда ошибаются в том, что не гуглят все и вся, что попадается им во время расследования. Важное детективное правило состояло в том, что искать, особенно в самом начале, нужно не то, что должно найтись, а все, что найтись может.

Вера уставилась на единственный выпавший результат: сайт Национальной библиотеки Республики Карелия. Нажала на ссылку – открылась вкладка с фотографией. Внизу была подпись: «Тарасовы, „Вестник республики“, 1991». Еще ниже была кнопка: «Посмотреть источник». Вот только источника на сайте не оказалось – фотография была опубликована в девяносто первом, в октябрьском выпуске газеты «Вестник республики», и сам выпуск в библиотеке имелся только в бумажном виде. Вера даже нашла нужное здание библиотеки – в городе Петрозаводске, на улице Пушкинской. Осторожно коснулась Мишкиного колена.

– Просыпайся, – сказала Вера. – Смотри, что я нашла.

Полчаса спустя они сидели за советским столом в столовой. Вера как раз заварила кофе и теперь сидела напротив Мишки и вмешивала в чашку сахар. Мишка же, щурясь и задумчиво двигая губами, слушала шуршащий голос в телефоне. Конечно, оказалось, что у нее есть знакомая в Петрозаводске, причем такая, которой спокойно можно позвонить в любое время дня и ночи. Вера всегда удивлялась тому, с каким количеством людей знакома соседка, учитывая, насколько она была нелюдимой и социально неадаптированной. Когда они с Мишкой встретились в первый раз, Вере показалось, что тогда еще будущая соседка вообще никогда раньше не общалась с другими людьми вне работы.

– Спасибо, милая. – Мишка положила телефон на стол. – Эля утром сходит в библиотеку и посмотрит нам газету.

– Как ты думаешь, – спросила Вера, – федералы уже нашли эту же газету?

– Вряд ли, – сказала Мишка. – Они не по следовательской части. Вот про Журналиста интересно. Его точные передвижения сейчас выясняются, но, если бы он в последние недели ездил в Петрозаводск, мы бы уже знали. Может быть, газету он нашел, но поленился за ней съездить, или руки не дошли.

– А он не мог, как ты, кому-нибудь позвонить? – спросила Вера. – Или прямо в библиотеку и попросить их отсканировать газету?

– Это мы узнаем, когда его почту вскроют, – сказала Мишка. – А сейчас мне хочется связаться с Голосом этим. Не нравится мне, что он не отвечает.

– Ты ему еще написала? – спросила Вера.

– Пока ты кофе варила, – сказала Мишка. – Не отвечает. Не заходит.

– Может, лежит в отключке? Или спит? – спросила Вера. – Ночь вообще-то.

– Да? – Мишка удивленно повернулась к темному окну. Заметив, как на нее посмотрела Вера, улыбнулась. – Шучу.

– Нам тоже надо спать, – сказала Вера. – Или ты не будешь ложиться?

– Я? – Мишка перевела взгляд на телефон, потом на экран ноутбука. – Не буду. Прости.

– Бог простит, – сказала сестра. Акся нахмурился, смахнул с плеча черта. Вышло нехорошо, что он ее ударил, потому что если человек, даже сестра, говорит правду, а ты его бьешь, то это значит – ты с чертом. Акся от сестры отвернулся, проговорил быстро молитву:

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Призри раба Твоего Авксентия, который молит Тебя о прощении и склоняется перед Тобой, Отцом своим. Не дай сестре моей Еве гневаться и обижаться на раба Твоего, которого черт попутал ее ударить.

Сестра на самом деле не обижалась, сидела тоже хмурая, разглядывала собственные пальцы. Акся подсел к ней поближе, взял за руку.

– Нужно отцу рассказать, – сказал он.

Сестра кивнула.

– Прямо сейчас? – спросил он.

Сестра показала рукой – не знаю.

– Во сколько они хотят сбежать, не знаешь? – Акся спросил это просто так, часов у него все равно не было.

– Юлик сказал – утром. – Сестра повернулась к Аксе, показала кулак, вытянула руку вверх. – Нужно сейчас пойти.

– Я пойду? – спросил Акся, зная, что идти, конечно, нужно ему.

Во-первых, он старше, а во-вторых, брат за сестру должен отвечать. Если мелкая к нему пришла за помощью, значит, теперь он за нее в ответе.

– Ты за мной. – Акся поднялся, взял сестру за руку. – Если отец спросит, правду ли я говорю, – кивай, не крестись. Он тебе поверит. Если бы у тебя на плече черт сидел, он бы сразу увидел.

– У меня нету черта на плече, – сказала сестра.

Мишка почувствовала вибрации телефона и открыла глаза. Последние десять минут она слушала аудиосообщения, которые Голос записал Журналисту два месяца назад. Она надеялась, что по речи Голоса удастся понять, связан ли он с Обителью, но звучал Голос как любой тусовщик-наркоман, разве что слегка картавый.

Телефон светился – звонил дядя Сережа.

– Алло? – спросила Мишка, бросив взгляд на время. Ноутбук показывал без десяти шесть.

– Разбудил? – спросил дядя.

Мишка покачала головой, потом сказала:

– Нет.

– Новости плохие, – сказал дядя. – Нашли твоего наркомана.

– Убит? – спросила Мишка.

– Да, – сказал дядя. – Топором. Всего один удар – по шее, голову почти подчистую отрубили. Никакого браслета. Приедешь сейчас?

– Приеду. – Мишка встала из-за стола, прошла по коридору до спальни, заглянула. Вера спала у самого края кровати, стянув к себе все одеяло.

Дядя в телефоне вздохнул.

– Адрес скину сейчас. Только Веру свою лучше оставь, труп еще не увезли.

– Спасибо, – сказала Мишка. – Скоро буду.

Она убрала телефон, пошла обратно в столовую, чтобы найти бумажку и ручку. Надо было написать Вере какую-нибудь записку, чтобы соседка не обиделась, что Мишка оставила ее одну.

Глава пятая

Труп сполз до самого основания лестницы, и за ним по ступенькам тянулась темно-красная полоса. Внизу, у площадки около подвальной двери, собрались полицейские. Мишка заметила и федералов, и вчерашнего старшего с моста. Дядя Сережа сидел на ступеньках и разглядывал уже засохшую кровь.

Мишка похлопала его по плечу, прошла мимо. У трупа остановилась, быстро осмотрела остатки шеи на предмет татуировки – ее не было.

– Коллеги. – Старший подошел к Мишке, кивнул в сторону федералов. – Говорят, что вы указали им на этого. Вы ему даже дозвониться пытались.

Мишка протянула старшему руку, сжала его ладонь. Полицейским нужно было все время напоминать, что они работают с профессионалкой.

– Да, – сказала она. – Это человек, который увидел у Журналиста знак на салфетке и рассказал об этом кому-то, скорее всего, своему дилеру. Дилер передал информацию киллеру. Или дилер сам является киллером, но это маловероятно.

– Почему? – Старший разговаривал с Мишкой устало, как будто делая ей одолжение.

– Потому что, – сказала Мишка, – дилера легко найти. Если бы убийцей был дилер, он бы не совершал убийства таким явным образом.

– Легко найти? – переспросил старший. – Ну, Мириам Борисовна, удачи вам. Найдете – обращайтесь.

Он отвернулся. Мишка хотела подойти к дяде Сереже, но ее перехватил один из федералов.

– Мириам Борисовна, – сказал он, – нам правда интересно все, что вы можете рассказать.

– Фотографию, которую вчера нашли, пробейте по своим базам, – сказала Мишка. – С фамилией «Тарасов», «Тарасовы», Республика Карелия, Петрозаводск, начало девяностых.

Федерал кивнул, пальцем подозвал коллегу. Тот достал телефон, и они вместе отошли к подвальной двери, стали о чем-то спорить. Мишка немного понаблюдала за ними, потом повернулась к лестнице. Как она и думала, федералы не додумались сами хотя бы прогуглить фотографию. Мишка посмотрела на часы – до открытия библиотеки в Петрозаводске оставалось три часа.

На лестнице полицейские уже убрали труп, и бо́льшая часть толпы переместилась с нижней площадки на улицу, потому что всем хотелось курить. Дядя Сережа закончил с кровью и теперь крутил в руках мобильник в красивом красно-желтом чехле.

– Это его? – спросила, подходя, Мишка.

– Его, – сказал дядя. – Только пароль пока не готов пробовать. Тут шесть цифр.

Мишка взяла в руки телефон, осмотрела. Чехол оказался мягким и рельефным, с довольно неожиданной картинкой – на нем был изображен раздавленный Пикачу с торчащими из живота костями и вылетевшим в сторону глазом, который скрывало отверстие для камеры.

– Здорово, да? – спросил дядя Сережа. Мишка покачала головой.

– Вот что, – сказала она. – В Москве эти господа продавали Двоицу через кафе. Я думаю, что здесь система примерно та же. Я еще ночью составила список подходящих мест, где Голос фотографировался. Пара помечена геотегами, где-то я смогла нагуглить сама, а какие-то еще не опознала – покажу Вере. Может, она или ее друзья знают. Сегодня будем ездить по местам и искать дилера.

– А если он в нужном кафе не фотографировался? – спросил дядя Сережа.

– Эту версию тоже буду разрабатывать, – сказала Мишка. – Но друзей Голоса ваши же тоже будут опрашивать? Устанóвите дилера, так сообщите, пожалуйста. Хотя вы его, наверное, сразу арестуете, да?

Дядя кивнул.

– Ну, – Мишка вздохнула, – тогда, надеюсь, хоть дадите с ним поговорить.

– Пока федералы здесь, тебе все можно, – сказал дядя.

Человек с татуировкой на шее вернулся домой еще затемно. Разделся, осмотрел себя. На левом бедре разошелся шов – пришлось зашивать. И еще нашлись две новые царапины на правой руке. Когда махнул топором, задел запястьем стену, ободрал.

Царапины смазал клеем, перекрестил левой рукой. Потом лег на пол, закрыл глаза.

– Акся, Ева, – позвали от первого дома.

Ева замерла, закрыла глаза. Брат тоже остановился, взял ее за руку. Раздались быстрые шаги.

– Я вас ищу.

Ева открыла глаза и медленно повернулась. Была уверена, что их с братом поймал сумеречный черт с иконы в молельне. Нельзя было ночью выходить в лес.

Но у дома стоял не черт, а всего лишь Юлик.

– Сюда идите, – позвал он. – Давайте.

Они подошли, и Юлик тут же взял их за плечи, повел вокруг дома к мастерской.

– Я с вами поговорить хотел, – сказал он, оглядываясь. – Вы же уже взрослые. Хотите посмотреть на большой город?

Акся недоверчиво покачал головой, а Ева вообще отвернулась. Брату она больше не верила и слушать его не хотела.

– Ева. – Юлик взял ее за подбородок, повернул к себе. – Смотри.

У него в руке загорелся прямоугольник, в котором Ева увидела картинку – большой и красивый храм с пятью разноцветными куполами, перед которым у длинного черного забора стояла Евина старшая сестра.

– Софья меня попросила тебе это показать, – сказал Юлик. – Видишь? Это в городе Санкт-Петербурге, сестра тебя там ждет. Понимаешь?

Акся брата не слушал и на телефон у него в руке не смотрел, потому что мучительно думал. С одной стороны, было ясно, что Юлик не от себя говорит, а от черта. Хороший брат бы не стал с ними тайком ночью разговаривать – это только черту нужно все свои дела втайне делать. К тому же Юлик принес в Обитель телефон, а на уроках говорили, что телефонами пользуются только те братья, которые исходят в мир в двоицах, а обычным водителям они не нужны. Акся до сегодня телефон вообще только на уроке видел – отец показывал.

Но, с другой стороны, черт в человека сам войти не может. Про это отец всегда говорит. А это было интересно – как так вышло, что Юлик в себя черта пустил. Потому Акся не уходил, хотел дослушать.

– Вам в городе понравится, – говорил брат. – Там столько церквей – и все разные. А еще школы есть.

Ева на сестру засмотрелась. Уже два года как сестра изошла в мир, а почти не изменилась, только волосы совсем коротко остригла. В Обители такое не позволялось, но в мире, отец говорил, иногда приходится сестрам стричься, чтобы с мирскими общаться. У Евы еще настоящие уроки в школе не начались, но отец по субботам для самых младших на ступеньках молельни рассказывал про мир. Про соблазны, про мирских людей, про чертей и бесов. Это были разные существа. Вот в Юлика черт вселился – черт наставляет, соблазняет. А бес ломает просто, своего ума у него нету. В Бабе, например, когда-то бес был – поэтому у нее челюсть на сторону свисает.

Ева так задумалась, что не заметила, что Юлик ее за руку взял. Руку выдернула, перекрестилась. Черт в человека сам перейти не может, ему проход нужен, а через руку самое простое перейти. Юлик нахмурился, покачал головой.

– Ева, – сказал он. – Да зачем бы черт меня надоумил? Я же тебя не от Бога отворачиваю. Наоборот даже.

Ева хотела ответить, но тут влез брат.

– А что ты в городе делал? – спросил Акся. – Расскажи.

– Грузовик водил, – сказал Юлик. – Помогал склад собирать-разбирать. Братьям и сестрам, которые в мир изошли, посылки из мастерской передавал.

– А с мирскими разговаривал? – спросил Акся.

– Разговаривал, – сказал Юлик. – Там мирских много. Я у них еду в магазине покупал, потому что в городе нельзя просто из погреба еду достать, она в магазине продается.

– Понятно, – сказал Акся. Если брат что-то покупал, значит, держал в руках деньги, а это объясняло, откуда черт взялся. Деньги – соблазн самый страшный, и поддаться ему легче, чем другим, потому что все думают, что черт только в живом теле прятаться может, а что деньги по подобию человеческих душ созданы и поэтому образами человеческими помечены, об этом не все задумываются. Больше с братом говорить было не о чем, нужно было пойти к отцу и все ему рассказать.

– Да непонятно тебе, – сказал Юлик. – Ты просто испугался, я знаю. Самому вначале страшно было. А это тебя черт не пускает.

– Если это меня черт не пускает, – сказал Акся, – тогда сам же себе сердце перекрести. Если врешь, у тебя сердце лопнет.

Ева испуганно на него посмотрела. С одной стороны, человек, в котором черт, сердце себе не перекрестит, а с другой – не хотелось, чтобы у Юлика сердце разорвалось, даже если в нем черт сидит.

– Нет во мне черта, – сказал Юлик. Стал стягивать рубашку.

Дети смотрели на него странно, с недоверием. Юлик-то вообще с ними заранее говорить не собирался. Думал – утром, когда соберутся, зайдут со Златой за детьми, отведут к грузовику, а там, уже по дороге, объяснят, что хотят из Обители навсегда уехать. Но Злата настояла, что детей нужно заранее предупредить. Ева маленькая, послушается, а вот Акся мог и заплакать или закричать, а тогда бы сбежать не получилось. В Обители, кроме грузовика, у отца еще машина имелась, спрятанная. До города ехать два часа – отец бы их догнал, даже если бы до грузовика успели добраться. Вот и нужно было, чтобы дети миром пошли, не брыкались.

А оставлять их было нельзя. Акся – Златин сын, она бы без него не уехала, а про мелкую Юлик Соне обещал, что не бросит. И до этого, еще раньше, Тае обещал, что будет своих двух сестер беречь. Тая давно умерла, но обещание с человеком не умирает – на всю жизнь остается.

Юлик перекрестился в пояс, еще перекрестил сердце, царапнул по коже так, чтобы потом синяк остался. Видел, как Ева глаза зажмурила, а Акся весь напрягся, сощурился. Дети боялись, что им в глаза кровью от разорвавшегося Юликиного сердца попадет. Но сердце осталось на месте – Юлик чувствовал, как оно в груди стучит.

– Клянусь, перед людьми и Богом. – Юлик еще раз перекрестился, медленнее. – Что ни черт, ни бес, ни сам Сатана мне не указчик, что черта я в лицо знаю и в себя не пущу.

Акся вздрогнул. Грудная клетка у брата не разошлась, и все его внутренности на землю не вывалились. А это означало, что черта в нем нет и что говорит он правду. Акся попробовал собственное сердце перекрестить, но в последний момент отвел руку, испугался. Сердце под рубашкой дергалось, дрожало. А отец говорил, что если в собственной Вере сомневаешься, то нужно положиться на сильных Верой братьев. Юлик, оказывается, был из таких, а Акся этого не разглядел и теперь стыдился.

Вера открыла глаза и сразу же их закрыла снова, потому что из окна больно светило солнце. Потянулась, хрустнула шеей. Села. Все еще не открывая глаз, пошарила рукой по кровати, но ничего не нашла. Тогда свесила с края ноги, придвинулась к тумбочке. Открыла все-таки глаза, чтобы посмотреть на телефон.

Поверх телефона лежал сложенный пополам листок из Мишкиного блокнота. Вера вздохнула, открыла записку.

Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала. Я ушла, потому что ночью нашли труп Голоса, который друг Журналиста. На столе нет завтрака, потому что он бы остыл и я не знала, что приготовить. Прости. Я тебе буду писать про прогресс в телефоне, напиши, когда проснешься, а лучше сразу позвони. Если буду рядом, можем вместе позавтракать.

Разобрав закорючки в конце записки, Вера снова вздохнула и стала одеваться. Проснулась она в хорошем настроении и на Мишку не обиделась, но все равно жалела, что соседка ушла и не встречает ее утром с новостями о расследовании. Вера любила слушать Мишкины аудиосообщения, к которым сама же соседку приучила, но еще больше она любила смотреть на Мишкино лицо, когда та объясняла свою очередную находку. Подумала даже, что надо сказать Мишке, чтобы записывала сообщения не голосом, а сразу видео.

Аудиосообщения, которых соседка успела записать десяток, Вера прослушала, пока чистила зубы и заваривала кофе. Мишка звучала весело, но Вера уже давно научилась по голосу определять степень усталости соседки – та явно так и не ложилась.

С места преступления Мишка поехала сразу по местам, в которых появлялся убитый, по тем кафе и барам, которые ей удалось установить самой. Ехать пришлось в случайном порядке, потому что открывались все эти места в разное время и в тот момент, когда Мишка начала свой маршрут, открыты были только бар и антикафе в противоположных концах города.

Фотографии из тех мест, которые опознать не удалось, Мишка скинула Вере, и Вера, сев за стол, быстро эти фотографии просмотрела. Со всех снимков на нее смотрел черноволосый Голос. Иногда он обнимал девушку или парня, в паре мест был сфотографирован с несколькими людьми. Большинство мест были незнакомые, но на одной фотографии Вера задержала внимание. Голос тут стоял за барной стойкой, опирался о плечо накачанного бармена. За их спинами тянулась полка с бутылками, среди которых Вера заметила два розовых пластиковых стаканчика. Стаканчики были неудобной формы – очень широкие у основания и еще больше расширяющиеся кверху, так что их легко можно было принять за плошки.

– Это такой клуб-слэш-бар в центре, – наговорила Вера в телефон, перекинув Мишке фотографию. – Называется «Б-Гема». Я там в прошлом году была на концерте.

У нее и самой в инстаграме где-то была фотография с одним из этих стаканов.

«Доброе утро, – написала Мишка. – Ты хорошо спала? Не обижаешься?»

– Нет, – сказал Акся. Они с сестрой сидели под крыльцом молельни. Юлик довел их до спален и ушел, но Акся видел, что мелкая еще не до конца определилась, а значит, ее нужно было наставить. Он взял ее за руку, вывел на двор и к молельне, к стене под крыльцом, возле которой молились младшие.

– Да откуда ты знаешь? – Сестра провела пальцами правой руки по ладони левой. – Ты не знаешь.

– Юлик не наваждение. У черта, даже в человеческом образе, рога остаются и хвост. Про хвост не знаю, а рогов, ты видела, нету, – сказал Акся.

– А ты не знаешь, – сказала сестра, – у черта рог может быть на животе. Или в подмышке. Или вообще на попе. Ты же его без штанов не видел. Может, у него хвост, а прямо под ним рог.

– Это сказки. – Акся, чтобы сестра поняла, стал жестами показывать. Щелкнул себе рот ладонью, покрутил пальцем в воздухе, потом хлопнул, не сильно, чтобы не шуметь, себя по колену. – У черта рог или на голове, или иногда на лице, как борода.

– Баба рассказывала, – сестра сделала надменное лицо, такое, что Аксе сразу захотелось ее ударить, – что рога могут где угодно быть.

– Баба – дура, – сказал Акся, – и не знает ничего, свои сказки она выдумывает все, а ты веришь.

– Ты просто не знаешь. – Сестра опять показала на ладони, потом потерла запястье, провела пальцем по щеке. – Баба ничего не выдумывает, просто ты дурак.

– Ты еще просто в школе не училась. – Акся вспомнил дневную Бабину сказку. – Ты думаешь, у нас в колодце Кощей сидит?

– А ты сходи и проверь. – Сестра зевнула. Акся успел забыть, что мелкие обычно всю ночь спят.

– Я проверю. – Акся поднялся, потянул сестру за собой. – Пошли.

С Верой Мишка встретилась в седьмом кафе из своего списка. Вообще географические перемещения Голоса производили впечатление – судя по его ленте, за один день он успевал побывать в заведениях всех возможных направлений и стилей, в совершенно разных локациях и ценовых категориях. Мишка прогулялась по трем разным пивным, осмотрела два антикафе и один ресторан, расположенный на крыше шестиэтажного особняка. Ни одно из этих мест не походило на кафе «Стулья», в котором продавали Двоицу в Москве. Конечно, Мишка не только сравнивала эти места со «Стульями». Она изучала меню на предмет каких-нибудь кодовых слов, болтала с барменками и официантами, осматривала стены в залах, коридорах и туалетах на предмет плакатов, граффити или каких-то других знаков. В «Стульях» на стене висела бумажка с рисунком – тем самым заштрихованным кружком, который Мишка видела на шее у убийцы в Москве, а потом на салфетке в квартире у Журналиста.

По дороге на встречу с соседкой заехала в кафе «Кофе в день». Представить себе, что в таком месте наркодилер мог бы встречаться с клиентом, было сложно. Кафе оказалось маленькое и светлое, плотно заставленное круглыми столиками – обменяться чем-то незаметно там можно было разве что в туалете, который состоял из двух отдельных кабинок и выходил прямо в зал. Дилеру и клиенту пришлось бы вместе заходить в кабинку на глазах у официанток и посетителей.

– Как успехи? – спросила Вера. Она села спиной к залу, зная, что Мишке захочется сидеть у стены.

– Пока никак. – Мишка с удовольствием оглядела стол. Если они с соседкой шли в кафе, Вера отвечала за заказ, потому что Мишка никогда не знала, что выбрать. В этот раз на столе ее ждали тарелка с тостами, вазочка с клубничным джемом, еще одна тарелка, уже поменьше, с двумя сложенными в уголки блинами и большая чашка с какао. Верин заказ выглядел почти так же, только джем у нее был смородиновый, а в чашке поверх какао плавал островок взбитых сливок.

– Что с Голосом случилось? – спросила Вера. В своих сообщениях Мишка не вдавалась в подробности убийства, но теперь Вера собиралась вытрясти из соседки все детали.

Мишка показала рукой:

– Голову почти начисто.

– Топором? – спросила Вера.

Мишка кивнула.

– И что это значит? – спросила Вера.

– Первое предположение было верное, – сказала Мишка. – Голос увидел у Журналиста обительский значок, услышал от него про Двоицу и рассказал своему дилеру. Может, просто упомянул в разговоре. Тот передал информацию тому, кого мы называем Сектантом номер два. Сектант номер два зачистил сначала Журналиста, потом Голоса.

Вера покачала головой. Еще пару месяцев назад она даже не представляла, что бывают люди, для которых убийство – такая же часть жизни, как поход в кино или завтрак в веганском кафе.

– И что ты будешь делать? – спросила Вера. Она видела, что Мишке очень хочется наброситься на еду.

– Я тебе не успела переслать, – сказала Мишка. – Эля сходила в библиотеку и отсканировала весь выпуск «Вестника республики» за октябрь девяносто первого. Посмотри пока.

Вера взяла телефон и увидела, что Мишка перекинула ей пару десятков фотографий – видимо, «сканировала» Эля на телефон.

Мишка уже склонилась над тарелкой, но, заметив Верину задумчивость, сказала:

– Нужная статья на двадцать первой и двадцать второй фотографиях.

Статья начиналась со знакомой фотографии. Три человека, белые доски и две голые балки на фоне. Подпись была та же, что в библиотечном скане: «Тарасовы». А сама статья называлась: «Тарасовы: лесная семья». Автор статьи: Григорий Соловей.

Вера улыбнулась хрусту, с которым Мишка переломила тост, и принялась читать.

Тарасовы уехали из города и поселились в лесу, вдали от резвой и не всегда приятной городской жизни. Им не нужно электричество и консервированные продукты, они не стремятся к высоким должностям или эстрадной славе – им довольно чувствовать себя счастливыми так, „на земле“.

Мы с отцом этого странного семейства устраиваемся на завалинке недостроенного дома – уже второго в деревне без названия, которую „основали“ Тарасовы.

Деревня маленькая. Один небольшой дом среди леса, рядом насыпной холм – в нем Тарасовы роют погреб. Отец усмехается, говорит, что к концу лета они поставят второй дом и углубят колодец. А ведь осталось меньше месяца! Отец не обеспокоен – они с сыном быстро рубят лес, кладут бревна. К тому же они не одни, на выходные из города приезжают товарищи сына и младший брат отца, которые тоже любят столярное дело.

„Отец“, „сын“, „мать“ – Тарасовы друг друга зовут только так. И меня Серафима Тарасова просит:

– Григорий, говорите мне, пожалуйста, „мать“. Мне так привычнее.

С ней мы разговариваем у новенького колодца. Мать Тарасовых – добродушная молодая женщина, в прошлом школьная учительница химии, ждет ребенка.

– Если будет мальчик, – говорит она, – придется как-то их отличать, а если девочка, то будем просто звать „дочка“.

Я спрашиваю каждого из Тарасовых по отдельности:

– Не жалко ли оставлять город? Так ли уж лучше прохладные карельские леса?

Каждый отвечает по-своему. Отец, оглядывая „деревню“, говорит:

– Лучше так. А чего здесь нет – построим.

Мать улыбается:

– Ну рожать поеду в город, а так для меня здесь все есть. Мне многого не надо.

Сын Тарасовых звучит уверенно:

– Мне в городе делать нечего. Наоборот, всех друзей убеждаю, что здесь, в лесу, лучше. В городе у тебя в лучшем случае своя комната. А здесь захочу – отдельный дом себе построю. Весь лес наш.

И это правда. От деревни Тарасовых до ближайшего города – почти три часа на автомобиле. Сюда не ходят автобусы или электрички. И даже машина проедет не любая – отец Тарасовых довез меня на тяжелом грузовике, который он водил до того, как переехать в лес. Я смотрю на белый, славный домик Тарасовых и думаю: может, и вправду в лесу лучше?

Вера посмотрела следующую фотографию, но дальше шла заметка о сошедшем с шоссе «Икарусе».

– Так, – сказала Вера, – это больше информации. Они, наверное, как-то связаны с Обителью. Ты думаешь, это они ее основали? В смысле вот эта деревня и есть Обитель?

Мишка кивнула. Она уже закончила с тостом и приступила к первому блину.

– Теперь нам нужно найти этого Григория, да? – спросила Вера.

Мишка снова кивнула, постучала по столу пальцем, показывая, что сейчас дожует и что-то скажет. Вера осторожно ткнула ее запястье, чтобы показать, что можно не спешить. Ей и самой нужно было поесть.

– Элю я отправила обратно в библиотеку, – наконец сказала Мишка. – Нам нужно, чтобы она нашла все статьи Соловья и проверила, не упоминаются ли Тарасовы где-то еще. Придется перебрать пару лет статей и выпусков.

– И она просто так все это сделает? – спросила Вера. Она даже не представляла себе Элин возраст – это могла быть маленькая девочка, или, наоборот, старушка, или просто женщина какого-то скучного возраста. В любом случае сложно было себе представить, что у нее так много свободного времени.

– Нет, конечно. – Мишка покачала головой. – Она просто в меня влюблена и поэтому сделает все, что я попрошу.

– Ты серьезно? – спросила Вера и вздохнула, увидев, что Мишка сжала губы, чтобы не засмеяться.

– Я ей плачу, – сказала Мишка. – По количеству отсканированных страниц. Скажи, можно мне твои взбитые сливки?

– Они кокосовые, – сказала Вера, пододвигая к Мишке свою кружку. – Надеюсь, тебе понравятся.

Акся медленно приблизился к колодцу. Мелкая крепко сжимала его руку.

Луна освещала белые стены домов, крыльцо молельни и крышку колодца. Акся осторожно поднял одну тяжелую доску, положил поверх крышки. Стал виден черный полумесяц, обрамленный по дуге камнями. Акся перегнулся через край – внизу было темно.

– Ну вот, – сказал он мелкой. – Видишь, там пусто.

Мелкая в колодец заглядывать явно не собиралась, но смотрела недоверчиво.

– Надо его позвать, – сказала она. – Давай.

– Позову. – Акся перекрестился и снова заглянул в колодец. Позвал не очень громко, чтобы в домах не услышали: – Кощей?

Голос убежал вниз колодца, уперся в дно и вернулся эхом.

– Эй! – позвал Акся, уже веселее. – Ну?

– Кто здесь? – ответил колодец. Мелкая задрожала, и Акся ее встряхнул.

– Это не Кощей, – сказал он. – А злой духовник из города. Его туда отец посадил.

– А ты спроси. – Мелкая кивнула в сторону колодца, показала рукой. – Давай.

Она видела, что брату тоже страшно. Перекрестилась, стала бормотать молитву:

Господи, повели нечистым чертям и бесам обойти стороной раба Твоего Авксентия и рабу Твою Еву и убереги нас ото зла или ото злого человека, который в колодце.

Ева видела, как еще в конце лета отец приказал злого человека, духовника, вернувшегося из города, посадить в колодец, да только может ли обыкновенный человек прожить месяцы в колодце? Только если в нем черт, который землей и гнилой водой питается. А тогда это уже и не человек совсем, а так, пустая кора, как у выгоревшего дерева. Отец рассказывал, что по миру ходят такие люди – если им в глаза заглянуть, то сразу видно, что там внутри ничего нет, чернота только.

Ева дернула брата за руку, хотела увести от колодца, но Акся не пошел, снова перегнулся через каменный край.

– Ты кто? – спросил у темноты Акся.

– Брат твой, – ответил колодец. – Человек обыкновенный. Раб божий Адриан. А ты кто?

Если черт тебе по имени представляется, то нужно ответить ему тем же.

– Божий раб Авксентий, – сказал Акся. – И я тебя, черт, не боюсь и в лицо знаю. Я с крестом и с Верой, и со мной правда, а ты в колодце сидишь, и там тебе и место.

Акся перекрестил колодец, плюнул в темноту. Темнота ответила нехорошим смехом, а потом вдруг что-то просвистело по воздуху, и Акся полетел на землю, зажимая лицо. Было очень больно, и сначала показалось, что в глаз ударили кулаком. Но кулаком черт бы не дотянулся, а если бы мог дотянуться, то вылез бы.

Акся поморгал, почувствовал теплое на пальцах. Оказалось, что камень, который вылетел из колодца, рассек ему щеку.

– Пойдем отсюда, – сказал Акся мелкой. – Нечего со злым человеком разговаривать.

Сестра помотала головой, осторожно подошла к краю, но перегибаться не стала.

– Раб божий Адриан, – сказала она, – ты был в Москве? Видел мою сестру Софью?

– Софью? – спросил колодец. – Как же. Видел. Разговаривал с ней. А тебе что, маленькая?

Глава шестая

Клуб «Б-Гема» располагался в колодезном дворе сложносочиненного пятиэтажного дома. Вера провела Мишку через две подворотни к невысокому крыльцу, закиданному окурками. Слева от крыльца вглубь двора уводила еще одна подворотня, закрытая широкой решеткой, а справа, у стены, покрытой граффити, стояли два больших мусорных бака. Правый бак, чуть более новый, был весь заклеен афишами.

– Подожди. – Мишка остановила соседку. – Вот такие места нужно осматривать на случай, если тут где-то висит метка с кружком.

И точно, у самой крышки бака, между ободранным плакатом группы Kace и длинным флаером группы Igen нашлась белая бумажка с черным кружком. Мишка сфотографировала находку и поскорее утянула соседку в подворотню, к решетке.

– Что делаем? – спросила Вера.

– Заходим осторожно, – сказала Мишка. – Середина дня, вряд ли там будет много народу. Но дилер наверняка тусуется здесь все время.

– Ты думаешь, его просто запугать? – спросила Вера.

– Или ее, – сказала Мишка. – И нет. Это может оказаться не тот дилер – мы же не знаем точно, кому Голос рассказал про Журналиста. Есть два варианта. – Она поморщилась, прокрутила крестик на запястье. – Если в клубе есть дилер, можно попробовать выяснить, знаком ли он с Голосом, – сказала она наконец. – Но это плохая идея. Если знаком – то наверняка знает, что тот убит. Значит, вариант один.

– Какой? – спросила Вера.

– Нужно выпытать у дилера информацию, не задавая прямых вопросов, – сказала Мишка.

– Это как? – спросила Вера.

– У выходцев из Обители есть личные записные книжки, – сказала Мишка. – Ну и, конечно, телефоны. Нужно достать одно или другое.

– Как это сделать? – спросила Вера.

– Ты когда-нибудь покупала наркотики? – спросила Мишка.

Илья опустил телефон на стол, потом снова взял, открыл переписку с отцом, перечитал два последних сообщения. Они были почти одинаковые, отличались одним словом. «Бог сразит первого врага твоего». «Бог сразит второго врага твоего». Пришли с разницей в двадцать пять часов, хотя Илья просил о том, чтобы Бог сразу покарал обоих. Про первого врага, того, который журналист, он ничего не знал и поэтому боялся его несильно, а вот второй, наркоша, который на журналиста донес, был болтливый и глупый, и покарать его нужно было быстро. А получилось, что от просьбы до дозволения прошло больше дня, как будто Бог размышлял.

Илья снова огляделся, заметил, что в клуб вошла незнакомая девушка. Красивая, высокая. Сразу было понятно, что клиентка: смотрела по сторонам, руки прятала в карманах. Но Илья сейчас не хотел ни с кем разговаривать – ждал, что кто-нибудь в чатике напишет, что молитва дошла и второго врага тоже покарали. Про первого-то уже было известно – нашли вчера ночью, порубленного. Об этом все писали. А вот про второго пока слышно не было – и Илья нервничал. Сначала все время бегал курить, потом стал шарахаться теней в подворотне и решил внутри сидеть. Тут курить было нельзя, поэтому жевал чайный пакетик. В пакетике растертый порошок – один к одному Двоица и пара местных веществ в случайном миксе. Илья к порошку давно привык, и тот почти на него не действовал. Только чуть-чуть тянуло затылок.

Илья перевернул телефон экраном вниз, отодвинул к краю стола. Если он хотел избежать разговора с клиенткой, то сейчас нужно было подняться и выйти в туалет, но из-за того, что давно не курил и не выходил на свежий воздух, зал немного кружился перед глазами. Руки были тяжелые и двигались с трудом – даже совсем легкий телефон показался Илье неподъемным.

Вера сразу увидела парня, который идеально подходил под Мишкино описание. Во-первых, сидел в одиночестве, за столиком у стены, ничего не пил и не ел. Во-вторых, крутил в руках телефон, но явно в нем не зависал и вообще по ощущениям ничем занят не был – как будто ждал кого-то. В-третьих, сидел в хорошо протопленном клубе в толстовке, натянув на голову капюшон. В-четвертых, посмотрел на Веру не сразу, когда она вошла, как сделал бы, если бы ждал кого-то определенного, а через пару секунд и взглядом исследовал всю довольно пристально. Вера напряглась, боялась, что парень встанет и уйдет – Мишка предупреждала, что такое может произойти, – но тот только вздохнул и отвел взгляд. Тут Вера обернулась, будто что-то услышав, и кивнула Мишке, которая осталась у входа, заговорила там со скучающим официантом.

В кармане у Веры были свернутые пятисотрублевые купюры, пять штук. Она зажала их в кулаке, пошла к парню уверенно, стараясь не смотреть по сторонам. Клиентке, подходящей к дилеру посреди дня, нервничать не полагалось.

Илья снова посмотрел на девушку, только когда она села напротив и положила на стол сжатый кулак.

– Подкатываешь? – спросил он устало. Раньше Илья часто к клиенткам приставал, особенно пока духовником у него был брат Адриан, но в последний год, с тех пор как духовника перевели в Москву, а брат Ильи, с которым они вместе в мир изошли, умер от передоза, Илья к мирским женщинам интерес потерял. Во-первых, лень и сил нету. А во-вторых, связь, отношения означали бы, что нужно на время хотя бы вынуть изо рта чайный пакетик, а без него Илья чувствовал себя нехорошо, неспокойно.

Дилер говорил странно, почти не открывая рта и как будто через платок. Вера поняла, что он что-то жует, медленно, с трудом двигая челюстью.

– Да нет, – сказала она, надеясь, что вопрос про подкат был задан просто так. Мишка сказала, что пароля у дилера не будет – иначе он бы не мог работать со случайными клиентами.

Дилер вяло улыбнулся, и вдруг оказалось, что его левая рука не просто так лежит на столе. Он сдвинул ладонь, и Вера увидела небольшую белую карточку, на которой акварелью были нарисованы четыре кружочка – красный, черный, голубой и желтый. Дилер смотрел выжидающе, и Вера ткнула в черный кружок, потому что он был очень похож на черный знак Обители. Дилер пожал плечами, снова накрыл бумажку левой рукой, а правую вытянул перед Верой, призывно двинул пальцами. Вера качнула головой в сторону второго зала. Там, если ей не изменяла память, находился туалет. Дилер вздохнул.

Он и сам знал, что хотя бы из приличия передавать деньги и таблетки в зале не нужно. Официанты «Б-Гемы» Илью знали и отлично понимали, чем именно он занимается, но все-таки были какие-то стандартные правила, по которым работали их отношения.

Физическую слабость надо было преодолевать. Когда клиентка встала из-за стола и повернулась спиной, Илья быстро себе в плечо прочитал молитву:

Господь, дай силы воину.

– Что? – обернулась клиентка.

– Пойдемте. – Илья поднялся, провел рукой по лбу, смахнул пот. – Там есть выход на задний двор. Туда давайте.

Телефон решил оставить, чтобы все время на него не смотреть. Сил ждать больше не было. Неслучайно он никогда раньше не запрашивал у отца дозволения на кару, хотя бывало, что казалось: без Божьей помощи не обойтись. Ничего, выкручивались.

В отличие от некоторых братьев, Илья в «божью» кару не верил, потому что один раз видел человека с топором. Пять лет назад, когда только приехал в Питер. Адриану было поручено встретиться с этим человеком, и он взял Илью с собой как послушника. Человек с топором появился внезапно – Илья с Адрианом стояли у парапета, курили, разглядывали мирских, которых на улице в поздний час было немного.

– Ты то, что отец говорил, не забывай, – в который раз объяснял Адриан. – Если что нельзя, если что грех, значит, это отмолить можно. Если что отмолить можно, значит, Бог это дозволяет. Ведь молитву и прощение он нам дал затем, чтобы мы могли и на соблазны поддаваться, и потом в рай попасть. А иначе…

Сбоку раздался плеск воды, и Адриан сразу замолчал, обернулся. Из воды, прямо под ними, вынырнул человек в черной одежде. Быстро, по-паучьи, вскарабкался на парапет по железным кольцам, торчащим из каменной стены канала, но к Адриану и Илье не вылез – повис одной рукой на последнем кольце, так что с улицы его видно не было. Даже Илье, из-за того что человек смотрел вниз, удалось рассмотреть только вторую вытянутую руку, в которой он держал топор, да изрезанное лицо под капюшоном, когда он один раз посмотрел наверх.

– Отец благословение посылает, – сказал Адриан. – Вот тебе его слово.

Протянул человеку увесистый пакет, замотанный скотчем. Человек отпустил кольцо, схватил пакет и полетел вниз. В самый последний момент развернулся и в воду вошел головой вперед.

– Видал? – спросил Адриан. – Вот какой человек тебя и меня оберегает. С ним бояться нечего.

Дилер вывел Веру на задний двор. Это тоже был колодец, только поменьше. Глухое пространство с двумя дверями, одной мусорной корзиной у разрисованной стены и длинной парковой скамейкой у самого выхода из клуба.

– Сюда давай. – Дилер кивнул на скамейку. Вера села рядом. Она успела немного расслабиться, потому что им повезло. Дилер оставил телефон на столе, так что Мишка спокойно могла в него залезть. Если бы дилер взял телефон с собой, то задача его похищения выпала бы Вере, а она плохо себе представляла, как это сделать. Теперь же ей было нужно только тянуть время.

– А что у вас вообще есть? – спросила она. – Какие опции?

Как только Вера и дилер вышли, Мишка пересекла зал и села к столу с телефоном. Телефон перевернула экраном вверх, включила. В отличие от Журналиста и Голоса, дилер пользовался обычным кодом с узором. Мишка уже решила, что в таком случае просто попробует три самые популярные комбинации – сначала «Z», потом «И», а потом «С». Подошла вторая.

Мишка боялась, что придется перебирать социальные сети, но в телефоне уже был открыт «Лабиринт», переписка с контактом, который дилер обозначил просто как «Отец». Мишка прочитала два последних сообщения, потом мотнула переписку вверх. Там шла стена текста от дилера:

Отец, ко мне пришел мирской человек, которому я продаю Двоицу. В разговоре он упомянул, что Двоица так популярна, что недавно один его друг попросил рассказать о ней подробнее для статьи в журнале. Я стал расспрашивать человека, и он описал кабинет этого журналиста – там, среди прочего, висит и знак колодца, о котором мирской человек знать не может. Я боюсь, что эти люди представляют опасность, – и прошу Божьей кары для них, для обоих. Для журналиста, потому что он хочет написать о таинствах Обители, а это значит, что он враг наш и наущен Сатаной. Для мирского человека, который мне об этом рассказал, потому что он может в своей голове сопоставить наш разговор и смерть своего друга. Прошу у тебя наставления и дозволения кары.

На это сообщение «Отец» ответил: «Бог сразит первого врага твоего». А потом, день спустя: «Бог сразит второго врага твоего». Мишка закрыла переписку, посмотрела другие. Их оказалось много, но большинство клиентские, это было понятно по контактам: «Вадик Север», «Телка 2», «С бара». В глаза бросился чат под названием «Колодец», в котором состояли двенадцать человек. Все их имена были скрыты числительными. Мишка открыла чат и забарабанила пальцами свободной правой руки по столу. Именно это она искала.

Все сообщения в чате выглядели одинаково: описание внешности, геолокация, время. После первого сообщения от «Отца» дилер написал в этот чат почти мгновенно. На часах было десять вечера. Дилер скинул в чат довольно точный словесный портрет Журналиста, а также адрес его редакции и время – одиннадцать часов. Убийство на мосту произошло ближе к полуночи, то есть убийце понадобился всего час на то, чтобы добраться до редакции, – и после этого он почти час шел следом за Журналистом.

С описанием Голоса дилер немного задержался. Сообщение в чат он скинул почти через два часа после того, как получил разрешение от «Отца». Значит, предположила Мишка, он отправился искать Голоса только после того, как получил разрешение. Это было логично – не мог же он следить за ним все время, пока ждал ответа.

Мишка посмотрела в сторону второго зала кафе – нужно было быстро решать, что делать дальше. Она склонялась к тому, чтобы просто забрать телефон и надеяться на то, что у дилера нет дублирующего канала связи. Или, по крайней мере, нет срочного дублирующего канала.

С Верой они договорились, что та приложит все возможные усилия, чтобы провести с дилером как можно больше времени. Даже если бы дилер решил вернуться в зал, Вера должна была следовать за ним. Мишка решилась, взяла телефон и быстро прошла в соседний зал, нашла туалет. Ей повезло – он был раздельным, а значит, Вере не пришлось бы гадать, куда стучаться.

Выбрав дальнюю от двери кабинку, Мишка заперлась там и зарылась в телефон. Она понимала, что действовать в любом случае нужно быстро, даже если дублирующего канала у дилера нет, потому что нельзя давать ему паниковать. Все же, прежде чем начать действовать, Мишка просмотрела пять сообщений из «Колодца», посланных до сообщений дилера. Все, кроме двух, были посланы разными пользователями. Дальше Мишка прогуглила даты сообщений, присоединяя к ним слова «Санкт-Петербург» и «Убийство». Пять запросов – пять новостей о нераскрытых убийствах. Мишка промотала чат – в нем были десятки сообщений. Самое первое – пятилетней давности.

Решение созрело быстро. Мишка открыла «Колодец» и набрала новое сообщение, стараясь выдержать стилистику дилера:

«Девушка, длинные светлые волосы, почти до пояса. Родинка на правой щеке, чуть выше рта. Белая кофта с фиолетовым знаком на груди, рюкзак (небольшой, фиолетовый) на левом плече, темные джинсы. Курит».

Посмотрела на время – добавила в сообщение «Шесть часов», то есть через два часа. Оставалось выбрать локацию. Конечно, с этим могла бы помочь Вера, но Мишка надеялась, что соседка все еще занимает дилера. Приходилось оперировать своими необширными знаниями Питера. Мишка уже успела отметить, что из семи последних локаций пять были на набережных или недалеко от них. Поэтому и свою локацию она выбрала так же: написала адрес одного из кафе, которые посетила утром. Это была совсем крошечная кофейня. Ее двери выводили прямо к воде, на приятную прогулочную набережную.

Мишка надула щеки и некоторое время разглядывала сообщение. Проговорила молитву:

Господи, давай договоримся. Выведи на меня убийцу, а я с ним разберусь. Спасибо.

Перекрестилась, отправила сообщение в чат. Выключила в телефоне звук и вибрацию, спрятала его в карман жилетки. Достала собственный, написала Вере: «Зайди в туалет. Последняя кабинка».

Ева еще долго не могла уснуть. В голове звучали слова человека из колодца: «Я твою сестру знаю, могу ее к тебе вернуть». Черт бы так не сказал, черт бы сказал, что может ее к сестре отвезти. Черт всегда хотел сестер и братьев увести из Обители. А человек в колодце Еву никуда не звал и ничего у нее не просил. Объяснил только, что знает, как сестру вернуть.

Акся Еве сказал, что слушать человека из колодца не нужно. У брата по лицу текла кровь, и он еле держался, чтобы не плакать, поэтому Ева не очень ему поверила – если бы брат был прав, то Бог бы направил камень мимо его лица. А так было ясно, что на Аксю перешел черт, который до этого изображал Юлика. Ева не хотела думать о том, что случилось с ее настоящим братом, и, лежа в кровати, читала за него молитву:

Господи, Иисус Христос, спаси и сохрани душу раба Твоего Юлика, и если он уже вознесся на небеса, то я благодарю Тебя и Твое милосердие…

Наконец, когда за окном стало светать, Ева вылезла из-под одеяла и вышла в коридор.

Мишка открыла сразу, и Вера поскорее втиснулась в кабинку. Соседка сидела на закрытом унитазе, и ее нос практически уперся Вере в живот.

– Ну что? – спросила Мишка.

– Полный порядок, – сказала Вера. – Потерянный телефон дилера волновать не будет.

Она очень гордилась тем, насколько успешно ей удалось выполнить Мишкино задание. Дилера она оставила на улице – ходить он уже не мог. А Вера всего лишь убедила его рассказать в подробностях про все имевшиеся у него вещества, а по ходу рассказа заявила, что ему нужно свои вещества все тестировать, потому что иначе она ничего не купит. В обмен пообещала взять наркоты на десять тысяч рублей и потом еще, если все будет хорошего качества. В итоге дилер вышел в такой астрал, что ему стало казаться, будто он на исповеди. Вера даже немного испугалась – дилер стал рассказывать о том, как недавно приговорил двоих людей к смерти.

– Точно все хорошо? – Мишка смотрела на Веру с удивлением.

– Как будто я наркоманов никогда не видела. – Вера небрежно пожала плечами. – Спокойствие. Буду с ним сидеть, слюни вытирать, если нужно. Какой план?

Мишка вкратце обрисовала ситуацию.

– Сейчас я вызвоню дядю Сережу, и мы поедем на место встречи с убийцей. Думаю, его будет несложно срисовать. Сколько людей ходит по Питеру с топором? – Мишка похлопала Веру по животу. – Так что, если бы ты могла посидеть до этого времени с дилером, было бы здорово. Можешь?

Вера кивнула.

– Если он соберется уходить, следить за ним? – спросила она, опираясь о Мишкино плечо, чтобы не упасть. Все-таки кабинка плохо подходила для тайных бесед.

– Не надо, – подумав, сказала Мишка. – Мы его найдем, если что. Я не уверена, что ты готова заниматься слежкой.

Вера кивнула. Она и так уже чувствовала, что находится на пике своих детективных возможностей. Она сказала соседке, что видала в жизни наркоманов, и это была правда, но она никогда не видела наркотики в таком количестве и в такой близи. Обычно ей доставались накурившиеся или просто сильно пьяные друзья. Дилер по сравнению с ними жил в другом измерении.

– Ты как? – Голос с неба заставил Илью открыть глаза и посмотреть вверх. Там, далеко, где-то среди крыш, висело лицо клиентки. Илья ей улыбнулся, но тут глаза пришлось закрыть, потому что лицо не справлялось делать два дела одновременно.

Только разговаривая с этой девушкой, он понял, как напряженно чувствовал себя в последние дни. Привык жить в стрессе, и когда вдруг явился этот придурок и прям с порога, в смысле со стула, бросил: «Представляешь, видел твою татуировку тут у одного чувака дома. Ты с ним, что ли, знаком? Почему он меня, а не тебя расспрашивал?» – Илья весь сжался. Сразу понял, что придется просить отца и потом писать человеку с топором в «Колодец». Потому что братья изображения знака никогда не копировали и уж точно по домам не развешивали. Каждой двоице делали татуировки и выдавали два окропленных листка, которыми нужно было помечать святые места. И все – никаких рисунков, никаких новых татуировок или, не дай бог, фотографий.

Илья потом, когда наркоша ушел, весь вечер молился. И пока ждал ответа от отца, и пока следил за журналистом:

Господи, Отче, спаси и сохрани душу раба Твоего Ильи…

И потом, на следующий день, пока ждал новости про журналиста, и когда стал искать наркошу. И только теперь, сидя на солнце, на любимой скамейке всех местных курильщиков, Илья наконец ощутил, что отдыхает не только телом, но и душой. Оказывается, с женщиной не обязательно грешить, чтобы чувствовать теплоту. Клиентка сидела рядом, иногда что-то говорила. Пару раз помогала зажечь сигарету. Вела себя как настоящая сестра, в общем. Илья еще шире улыбнулся, пробормотал молитву, которую, кажется, пару лет уже не вспоминал:

Спасибо Тебе, Господи, Отец мой, и Иисус Христос, Сын Отца, и Святой Дух, перед которым склоняюсь, за благословение и за посланную радость, за расслабление…

…Убереги душу, дай мне, рабу Твоему Юлию, и жене моей Злате, и сыну нашему, Авксентию, и моей сестре Еве избежать этого мытарства. Отпусти в мир, даруй сладости мирской жизни. Дай мне спасение, ибо видишь Ты, что я от Твоего пути не отступаю и от власти Твоей не отрекаюсь и не отрекусь. И прости мне, Господи, мою молитву. В Твоей власти тело и душа мои. – Юлик еще раз, мягко, уперся лбом в доски и несколько секунд стоял на коленях так, в тишине. Молиться он ушел в мастерскую, потому что там по ночам братьям находиться запрещалось, а значит, можно было не опасаться, что кто-то подслушает молитву.

В воздухе висел едкий химический запах, и доски перед лицом были облезлые – сюда часто капала кислота со стола. Но Юлик знал, что Бог не там, где чисто, а там, где брат склоняется перед Богом в молитве.

Окон в мастерской не было, а щели между досками в двойных стенах были проложены утеплителем, но Юлик понимал, что должно уже светать. Телефон показал без пяти восемь. Пора было идти за Златой – она должна была сама забрать из детских комнат Аксю и Еву и ждать Юлика в лесу, около грузовика. Все-таки не решился, стал читать молитву дальше, повторяясь:

Господи, я от Твоего пути не отрекаюсь и хочу идти по нему, в браке и воспитывая детей так, как Ты воспитываешь меня. Я их наставлю так, как Ты наставляешь меня, – за сестрой буду как за родной дочерью ухаживать, сына воином сделаю, и он будет чтить Тебя так же, как чту я, раб Твой Юлий, и жена моя, раба Твоя Злата. Убереги, Господи, душу и тело мои, дай уйти в мир без препятствий, дай путь собственный проложить…

– Налево, – сказала Мишка, – там я видела удобное место.

Они с дядей обошли кофейню, осмотрели все возможные позиции, с которых убийца мог приблизиться к входу. До времени запланированного «убийства» оставалось больше часа, но Мишка уже нервничала. Во-первых, было неизвестно, как быстро убийца приедет на место, а во-вторых, хотелось подробно обсудить план слежки с дядей.

К кофейне дядя Сережа приехал не один. За ним, нервно оглядываясь, шел молодой полицейский, которого Мишка видела на обыске у Журналиста.

– Мириам Борисовна. – Мишка протянула полицейскому правую руку. Ночью они не здоровались, потому что полицейский представлял интересы питерского начальства, которое Мишке явно не благоволило, но не здороваться с человеком, с которым вместе предстояло участвовать в задержании, было бы глупо.

– Алексей, – сказал полицейский, – Борисович.

Мишка улыбнулась, сжала его ладонь.

– Так, Борисовичи, – сказал дядя Сережа, – я у начальства получил разрешение. Если появляется подозреваемый – арестовываем на месте. План такой. Ты, Леш, выходишь перед ним, направляешь пистолет, в этот же момент сзади подойду я, скажу: «Руки вверх». Мишка?

– Если один из вас достает пистолет, я сразу отхожу в тень, – сказала Мишка. – Вон туда.

Она указала на выступ дома в десятке метров от выхода из кафе. Мишка понимала, что дядя ей разрешит участвовать в операции, только если она пообещает не лезть в драку. Ей и самой не очень хотелось оказываться рядом с человеком, который должен был явиться на набережную с топором.

– Вопросы? – спросил дядя Сережа.

– Если он топор достанет? – спросил Алексей.

– Стрелять, – сказал дядя Сережа. – У него топор такой маленький, им кидаться удобно.

Алексей кивнул. Лицо у него побелело.

– Давайте тогда на позиции, – сказал дядя Сережа, – Появиться подозреваемый может в любой момент.

Человек, которого ждали полицейские, уже вышел из дома. Топор он повесил под правую руку, чтобы было легко доставать левой. Правая рука болела, ободранная кожа на запястье кровоточила и все никак не хотела затягиваться. Если бы там был один большой порез, человек бы его легко зашил, но кожа сошла, словно по руке провели теркой, и поэтому он мог только залить ее клеем и замотать бинтом с проволокой.

На полу в комнате остался телефон с открытым белым прямоугольником. Там горели одинаковые буквы: «Г», «Г», «Г». И в конце неожиданное: «Х3S». Число зверя. Это означало, что Бог последнюю просьбу братьев не удовлетворяет – потому что они наущены Сатаной. Тогда человеку полагалось вырвать написавшего в черный прямоугольник брата из земли, как сгнивший колос. Человек сверил номер брата с бумажной картой на стене – там были помечены все святые места и где какому брату поставлено служить. Оделся, подвесил топор и вышел.

Вера довела дилера до столика, помогла сесть так, чтобы он не сползал. Выглядел дилер неплохо – улыбался и больше не бормотал. За веществами тоже больше не лазил – за этим Вера следила строго. Он уже хорошо набрался, а Вере совсем не хотелось вызывать в клуб скорую.

Мишка написала, что они с дядей Сережей расположились на подступах к кофейне, и Вера уже успела расстроиться, что ей самой нельзя участвовать в задержании убийцы. Сидеть с дилером было довольно скучно. Он иногда оглядывал стол, как будто в поисках телефона, но держать глаза открытыми ему явно удавалось с трудом, и каждый раз он сдавался и, ничего не говоря, откидывался назад к стене.

Вера попереписывалась с подругами, погуглила немного про Григория Соловья, журналиста «Вестника республики». Ничего подходящего не нашла. Тогда вбила его имя сначала в ВК, потом в фейсбук и одноклассники. Перебрала сотню профилей. Некоторые из них принадлежали в принципе подходящим людям, но сказать точно было невозможно. По Вериным прикидкам выходило, что Соловью должно быть лет пятьдесят минимум, если он писал статьи в девяносто первом, и то ему могло оказаться и за семьдесят.

Официант к столику не подходил, но посматривал на Веру неодобрительно, и в конце концов она сходила к стойке и заказала мохито. Пить она не собиралась, но с напитком их с дилером молчаливое сидение выглядело не так странно. Впрочем, никаких посетителей в клубе не было. Только один раз заглянули две женщины в офисных костюмах, но клуб им, видимо, не подошел, и они сразу ушли.

Было слишком темно. Илья каждый раз, когда открывал глаза, вздрагивал. Стены сжимались, столик норовил надавить на живот. Хорошее настроение уходило медленно, но той легкости, которая была на скамейке, Илья уже не чувствовал. Возвращались тревожность и напряжение. Один раз попробовал прочитать молитву о расслаблении, но язык был тяжелый и ватный, а губы слиплись. Только в голове прозвучало:

Господи, дай мышцам свободы от тяжести моей души и моего ума.

Сначала Бог вроде бы послушался. Илья ощутил, как мысли отступают и в голове загорается яркий белый свет. Ноги болеть перестали, тело расслабилось. А потом вдруг накатил страх. Если бы Илья был в себе, смотрел со стороны, то не удивился бы – конечно, так его и должно было вниз бросить. Но Илья на себя не смотрел со стороны и поэтому испугался, открыл глаза. Слева сидела девушка с красивым лицом. Что-то читала в телефоне. Илья хотел ее ударить, чтобы проверить, не наваждение ли, но сдержался, замер. Бить девушку было нельзя, потому что, во-первых, она, кажется, как-то ему помогла, а во-вторых, потому что могла вызвать полицию.

Духовник говорил, что мирских баб нужно или бить или… поэтому Илья потянулся к девушке, хотел взять за колено. Девушка обернулась, встала, осторожно отводя его руку.

– Сейчас вернусь, – сказала она. – Умыться надо.

Илья улыбнулся, но вышло натянуто. Было понятно, что она не вернется уже. Илья хорошо знал мирских и все их трюки видел насквозь. Вдруг страх вернулся, и Илья зашарил по столу – хотел проверить, нет ли новостей в чатике. Вообще-то двоицам общаться не полагалось, но год назад один из братьев нашел Илью и предложил списываться без отцовского надзора. Так и планировать собственные сети было проще, и не нужно было все время серьезный тон держать. При отце смешными картинками не обменяешься.

Телефона нигде не было. То ли потерял, то ли вообще с собой утром не взял из дому. Хотя нет, вспомнил, что сидел за столом, перечитывал сообщения от отца. Значит, потерял. Тогда нужно было срочно идти домой, там с ноутбука можно было зайти в «Лабиринт», поменять пароли. Илья вскочил, бросился к выходу.

У дверей замедлился, официанту кивнул, но на улице хотел снова побежать. Там было уже темно, и Илья не заметил черную тень возле одного из мусорных баков. Человек в черном пальто шатнулся вперед, вытянул руку, схватил Илью за плечо и развернул к себе. Резко махнул свободной рукой, ударил Илью в живот тупым концом топора, а когда дилер согнулся, поднял топор вверх и быстро, не давая ему вдохнуть, ударил по затылку. Выдернул топор сквозь ткань толстовки, ударил еще раз и еще.

Когда Вера вернулась из туалета, дилера на месте не оказалось. Она бросилась к выходу из кафе. По дороге встретила официанта, который, покачиваясь под музыку в наушниках, мыл пол.

– Вы моего друга не видели? – спросила Вера.

– Вышел. – Официант меланхолично поправил наушник.

Вера выскочила из клуба. На улице было темно, но слева что-то двигалось на земле. Дилер лежал на животе, а над ним склонился человек в черном пальто.

– Что с ним? – спросила Вера, хватая человека за плечо. Человек резко обернулся, ударил Веру в плечо. Вере показалось, что бил человек кулаком, но в плече будто что-то разорвалось. Вера вскрикнула и отскочила назад, спотыкаясь о крыльцо. Человек поднялся, и Вера увидела, что дилер лежит лицом в землю и из-под его капюшона растекается черная лужа. Она закричала уже громче и сделала еще шаг назад. Человек тряхнул левой рукой, и стало видно, что он сжимает топор.

Вера развернулась и побежала. Впереди была стена дома. Вера свернула, услышала звон железа о каменную кладку. Плечо горело, и Вера почувствовала, что футболка пропитывается кровью. Сделала еще один рывок и уперлась в решетку, преграждавшую подворотню. Только тут вспомнила, что от дверей клуба уйти можно было в две стороны. Она рванулась между палок решетки, вскрикнула от боли в плече. Повалилась на землю, поползла, но это было трудно, потому что левая рука не слушалась. Вскочила, побежала, сгибаясь почти до земли. Свернула один раз, второй. Вдруг вернулся слух. Вера поняла, что за ней уже никто не бежит. Оперлась о стену, сползла вниз. И почти сразу потеряла сознание.

Глава седьмая

Отец толкнул девочку в комнату и закрыл дверь. Сима только проснулась, глаза еще не привыкли к темноте, и поэтому она не разглядела, которую девочку отец к ней привел.

– Сюда иди, – сказала Сима. Ее голова лежала на подушке, угол которой за ночь совсем вымок от слюны. Девочка подошла ближе, встала у самой кровати.

– Свечу зажги, – сказала Сима. Девочка в темноте видела плохо, поэтому долго искала сначала спички, потом свечку, хотя все лежало на тумбочке. Наконец чиркнула спичкой, осветила комнату. Сима скосила на девочку глаза. Это была не ее дочка. Ева, дочка Таи, сестра Юлика и Софьи. В отличие от отца, Сима про всех обительских помнила, кто свой, а кто нет. Ведь сама рожала, сама у многих роды принимала. Свои – это Дмитрий, Адриан, Злата и Варлаам. Варлаама Сима родила, когда уже ходила со свороченной челюстью, – и с тех пор отец с ней не жил, а другие братья и раньше ее боялись. Так что с тех пор, как Варлаам родился, Сима стала своими детьми внуков и внучек считать. Любимый внук у нее был Златин Акся, но и других Сима любила, даже если не всегда отличала. Зато про чужих точно знала. Они все были в Таю и Лукию – светловолосые, худые. Лукия, мать трех старших сестер, давно умерла, ее Сима почти не помнила, а вот Тая прожила в Обители долго, почти двадцать лет, и ее даже многие из нынешних мелких застали. Разве что Ева вот вряд ли мать помнила. Та умерла, когда Еве еще и года не исполнилось.

– Ты что сделала? – спросила Сима. Лицо у девочки было заплаканное, а на плече Сима разглядела большой синяк, как будто девочку за это самое плечо оттаскали, но, если бы она чем-то серьезным провинилась, ее бы отвели не к Симе, а в погреб под молельней. Отец давно использовал Симу для устрашения младших там, где наказывать их было не за что, да и незачем.

Девочка дрожала и шевелила губами, но ничего не говорила. Сима вытащила руку из-под простыней, протянула к девочке, коснулась ее руки.

– Ну, – спросила, – Ева. Что у тебя случилось?

– Я отцу рассказала. – Ева посмотрела вниз и сразу заговорила увереннее. Сима поняла, что девочка боится ее лица. Сима и сама его боялась, поэтому зеркало у нее в комнате было завешено черным платком. – Что Юлик, и Злата, и Акся хотели сбежать утром. – Ева потерла себе щеку, отдернула руку. Знаками мелкие пользовались между собой и иногда со старшими сестрами, но с отцом или Симой пользоваться ими не полагалось, потому что отец знаков не понимал и не любил. Сима же привыкла все время быть с детьми и поэтому знаки немного разбирала.

– Покажи, – сказала она, чуть-чуть сжимая пальцы и поводя запястьем. Девочка посмотрела на нее испуганно. – Можно, – сказала Сима. – Покажи знаками.

– Юлик вернулся из города. – Девочка махнула рукой, потом изобразила большим пальцем круг. – И сказал Злате, что увезет ее, а еще возьмет с собой меня и Аксю, но мы ему не поверили, тогда он поклялся, и Акся ему поверил.

Девочка шмыгнула носом, но не грустно, а зло. Смахнула черта сначала с левого плеча, потом с правого.

– Я Юлика знаю, – сказала она, – и он бы никогда меня не увез из Обители, он должен был привезти мне письмо от Софьи. А значит, это не настоящий Юлик приехал, а черт в образе.

Девочка изобразила однорогого детского черта, потом показала образ – провела пальцами перед лицом, высунула язык. В конце сделала половину креста и стушевалась. Сима прикрыла глаза, улыбнулась уголком губ, тем, который чувствовала. Она, в отличие от отца, считала, что креститься каждый должен сам, а не по разрешению старших. Сима бы и сама перекрестилась, но поднять руку сил не было. Вместо этого стала бормотать молитву:

Господи Иисус Христос, Бог мой, владыко живота и смерти, утешитель скорбящих. С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе и молю Тебя: сохрани душу дочери моей, рабы Твоей Златы, и чада ее, раба Твоего Авксентия. Если в своей благой воле заберешь их, то сотвори им вечную память в Царствии…

Ева еле разбирала Бабину речь – что-то у Бабы в горле булькало, вздрагивал длинный язык, пробегая по иссохшим губам. Ева хотела отвернуться или снова опустить взгляд, но опознала ритм молитвы и поэтому чувствовала, что отворачиваться нельзя. Она знала, что случается с теми, кто отворачивается от слова Божьего, – отец объяснил.

Когда Ева к нему постучалась, отец не спал. Открыл дверь сразу и посмотрел очень строго, сжал руку в кулак. Ева тут же поклонилась, заговорила в пол, сжав руки в кулаки, чтобы знаками не показывать: «Отец, я пришла поклониться и сказать, что мой брат Юлик, и моя сестра Злата, и мой брат Акся хотят уехать скоро из Обители на грузовике и меня тоже хотели взять с собой, но я не поеду».

Отец Еву взял за плечо, сжал, завел к себе. В комнате у отца было хорошо: на стенах образа, на столе свеча и открыта большая книга. Еще запах стоял приятный – рядом со свечой, в маленькой плошке, дымился уголек, который отец обложил травами. Такой запах был только у отца и в молельне.

Комната была совсем маленькая. Только стол, стул, а слева, от стены до стены, широкая кровать. Кровать была не застелена, и там спиной к двери лежала какая-то из старших сестер. Раздалось тихое сопение – сестра спала.

Отец усадил Еву себе на колени, и она снова стала рассказывать, только уже подробнее. Отец гладил ее по волосам своей большой рукой, ничего не говорил, только один раз вздохнул глубоко, так, что грудью ударил Еву в спину. Но удержал ее рукой, не дал упасть на пол. Потом, когда Ева закончила, спустил ее на пол, опять взял за плечо. Неспешно поднялся, повел ее через ход к Бабиной комнате. Этому Ева обрадовалась – если бы отец хотел ее наказать, то сразу бы отвел в погреб, не стал бы оставлять с Бабой. Баба была, конечно, страшная, но совсем не такая, как икона в погребе, и младших не обижала. Ева крепко сжала губы, молитву проговорила в голове:

Господи, спаси и сохрани мою душу и душу моего брата Юлика, где бы он ни обитал сейчас, и если в Твоем Царствии, то там сотвори ему вечную память, потому что это любимый брат мой, а мне же…

Дочитав молитву, Сима снова посмотрела на девочку. Отец бы хотел, чтобы она девочку хорошенько запугала, но Сима пугать девочку не хотела – и так уже представляла себе, что отец сделает с Юликом, Златой и Аксей. Это должно было с запасом девочку напугать.

Сима вернула к себе руку, сдвинула голову, чтобы рот закрылся, и стала говорить сквозь зубы. Так выходило более внятно, но челюсть сильно болела.

– Хочешь, сказку расскажу? – спросила она. Девочка послушно кивнула. – Какую рассказать? – спросила Сима. – Хочешь про Лушу премудрую? Или про Таю-красавицу?

– Про Лушу, – сказала девочка.

– Жила-была Луша, – сказала Сима. – Девушка очень умная, но не очень красивая. И никто не хотел ее брать замуж. И это было бы не страшно, потому что умная девушка и без мужа проживет счастливо, но Луша жила в маленьком городе, в котором без мужа ей делать было нечего, а денег на то, чтобы переехать, у Луши не было. Пришел к Луше один мужик. Был он уже не так молод, и у него была жена и дети, но еще у него был большой светлый дом, и он позвал Лушу с собой жить. Луша была умная и подумала, что лучше жить в большом доме с чужой женой и детьми, чем жить в маленьком доме и совсем одной. Поехала с мужиком в лес, стала там жить. Вскоре у нее родились три дочери. Одна была кривая, как прогнившая картофелина, другая круглая, как блин, а третья черная, как зола. Луша всех своих дочерей любила, и росли они вместе с хозяйскими детьми. Все было у Луши хорошо – вот только хозяйка, жена мужика, ее невзлюбила. Била, ругала, дочерей ее обижала. А Луша терпела, потому что в большом доме, с большой семьей, жить лучше, чем в маленьком доме и совсем одной. Только по ночам Луша молилась, чтобы в лесу ударила молния и убила хозяйку. И однажды Бог ее услышал. В лес ударила молния, разбила хозяйку, как старое дерево. Хозяйка стала такая же кривая, как младшая Лушина дочь. А Луша своей молитвы испугалась, пошла от дома к колодцу и бросилась в него, чтобы больше никогда ни для кого о такой участи не молиться.

Сима замолчала и улыбнулась, протянула к девочке руку. Говорить она больше не могла, потому что челюсть совсем свело, и надо было поскорее проглотить таблетку. Девочка поняла, протянула с тумбочки белый кругляш. Все дети давно выучили, что если Сима так смотрит, то нужно или у нее из кармана, или с тумбочки взять таблетку и положить ей в рот.

Сима проглотила таблетку, и на секунду сознание ее покинуло – такая боль пронзила горло. Потом комнатка снова загорелась свечой. Сима отвесила челюсть, руку сунула под простыни. Девочка опустилась рядом с ее кроватью на колени, сложилась так, чтобы лбом до пола достать, и забормотала молитву. До Симы слова долетали еле-еле:

Господи, сделай так, чтобы раба Твоя Баба болеть перестала, и силой восполнилась, и стала здоровая…

Ева за Бабу молитву прочитала два раза, потому что Баба сегодня была совсем не страшная, и Ева видела, как ей больно рассказывать сказку. Еще некоторое время сидела так, опустив голову почти что под кровать, и сама не заметила, как уснула. Все-таки всю ночь не сомкнула глаз.

Ей приснился черный колодец. В колодце сидел злой человек, который обещал привести домой сестру Софью. Потом оказалось, что в том же колодце сидят и Юлик с Аксей. Они звали Еву к себе и словами, и знаками и даже сами пытались до нее дотянуться и утащить ее вниз, но она крестилась, и их пальцы царапались о воздух и ломались. Во сне она тоже читала молитву:

Господи, убереги рабу Твою Еву от чертей и бесов, Господи, убереги рабу Твою Еву от чертей и бесов, Господи, убереги рабу Твою…

– Просыпайся, – раздался совсем над ухом Бабин голос. Ева вскочила, ударилась затылком о край кровати и подавилась криком. Больно было жутко, как будто по голове ударили поленом. – Глупая, – сказала Баба. – Сюда отец идет. Давай.

Ева села рядом с тумбочкой, стала ждать.

Дверь вскоре распахнулась, и снаружи заструился слабый свет. Отец был хмурый, в нечистой рубашке. На правой руке у него была кровь, и Ева подумала, что он сейчас ее убьет.

На улице было светло и как будто празднично. Братья и сестры собрались у крыльца молельни и что-то разглядывали. Отец оставил Еву, а сам ушел в молельню.

– Ты где была? – спросил Еву один из смуглых близнецов. Он был младше Евы всего на год, но еще пока спал в комнате для самых маленьких, где всегда ночевала одна из старших сестер.

– У Бабы, – сказала Ева. – А там что?

Близнец показал рукой на глаза, потом стукнул себя по плечу.

– Злата там, у колодца.

Он еще сделал какие-то жесты, потом потянул к себе брата, который до этого прятался за юбкой смуглой сестры. Брат, точно такой же, потому что близнец, заметил Еву и выпучил на нее глаза.

– Где была? – спросил он. Показал тоже – ткнул пальцем вниз, вверх, провел рукой над головой.

– У Бабы. – Ева от него отмахнулась, прошла мимо к краю толпы. Хотелось посмотреть на Злату.

Старшая сестра сидела на земле у самого колодца. Она была совсем голая, только на шее у нее висела тяжелая цепь, на которую обычно запирали мастерскую. Другим своим концом цепь была намотана на деревянную колоду, которую кто-то прислонил к колодцу. Злата водила головой из стороны в сторону, так что волосы все время закрывали ей лицо, и Еве никак не удавалось его рассмотреть. А рассмотреть хотелось, потому что на затылке у сестры виднелся черный шнурок. Наконец Злата запрокинула голову, мотнула, и волосы все упали за спину. Стала видна синяя и красная от синяков грудь, а еще повязка, которая закрывала сестре глаза. Рядом с Евой вздохнула одна из сестер.

– Чего с ней? – спросил близнец. Еве тоже было интересно, но сестры смотрели хмуро, и спрашивать их ни о чем не хотелось.

– Глаза ей черти закрыли, – сказала толстая сестра, – теперь отец их лечить будет, чтобы снова верно смотрели.

– Куда? – спросил близнец.

– На Бога. – Сестра хлопнула близнеца по затылку. – И ты тоже смотри, а то и тебе глаза вылечат.

Близнец сел на землю и заплакал. Как будто услышав его, Злата открыла рот и завыла, жутко и заунывно. Ева заметила, что не только грудь, но и ноги, и бедра, и живот у сестры покрыты синяками. Злату как будто прокатили по камням и потом еще сверху кирпичами забросали – такая она была красная. По ее левой ноге текла кровь. На щиколотке она мешалась с грязью и сворачивалась коричневыми комками.

Вдруг Злата вскочила, побежала к молельне, но цепь натянулась, дернула ее за горло. Вой оборвался – сестра упала на спину, засипела, хватаясь за цепь руками.

– А Акся где? – спросила Ева у толстой сестры. – С ним что?

Сестра посмотрела на нее угрюмо, сплюнула в сторону.

– Другого себе жениха найди, – сказала она. – Нету больше Акси.

Вечером колоду, к которой была прикована Злата, перенесли на кухню, чтобы сестра могла мыть посуду. Она уже больше не выла, а скулила, словно побитая собака. Рядом с ней даже и дурная сестра выглядела здоровой. Ева только раз забежала на кухню посмотреть, а вот другие младшие там почти весь вечер проторчали, чтобы узнать, как старшую заставляют посуду мыть.

А потом всех детей – и самых младших, и тех, кого уже пускали на уроки в молельню, – отец собрал на крыльце. Еву усадил рядом с собой, остальные же расположились на ступеньках.

– Сегодня вам всем урок будет, – сказал отец, – о том, что такое черти и бесы и как они в человека входят.

Ева слушала затаив дыхание. Ей очень хотелось, чтобы отец рассказал о том, что случилось с Аксей и Юликом.

– Бес, – сказал отец, – своего ума не имеет. Он как червь, который ест древесину и не знает, что из этой древесины дом сложен. Жрет все, вгрызается, разрушает. Вот так же и бес, если попадет в душу, начнет ее изнутри грызть. Поэтому те, в ком бес завелся, ходят кривые – у них душа кривая. И если беса вовремя не изгнать, то душу он вконец выест, и останется от человека только тело, которое само ходить не может. Ты в себе беса как болезнь чувствуешь – он тебя ест, выгрызает тебя, а тебе больно и страшно, и нужно тогда молиться, чтобы бес из тебя вышел. Каждый день себя оглядывай, проверяй, нет ли в тебе беса. Если где кровь, или новый синяк, или если болит где – значит, бес в тебя клыки вонзает. Изгоняй его молитвой и постом и Богу, и братьям поклонись. Скажи: во мне бес, и не в моих силах с ним совладать.

Отец сжал Евино плечо там же, где утром, и она чуть не вскрикнула. Рука у отца была сильная, будто до кости дотягивалась.

– А черта человек в себе разглядеть не может, – сказал отец, – потому что черт у человека не душу ест, а разум. Черта до души Господь не допускает, и такой черт пытается человека с пути сбить. Соблазняет разум. Покажет красивый светлый дом или дорогую невесту, пообещает все человеку дать, если тот от молитвы откажется. Но без молитвы человек свою душу оставляет открытой, а тогда туда и черт, и бес войдут. И вылечить такого человека только Господь может, потому что без разума и без души человек к молитве уже не вернется. Сгниет заживо, кишки на землю высыплет, головой расколется, словно гнилое яйцо. Такому человеку и место одно – ад, в котором его тело будут пытать, а душу разорвут и вывесят так, чтобы все видели, что душа у человека была из лоскутов, вся изъеденная. Нет такому человеку прощения от Господа, и нет ему места в Царствии Божьем и никогда не будет.

Перед сном Ева себя всю осмотрела. Кровь у нее, как у старших девочек, еще не шла, а болело только плечо, которое отец сжал, но все же Ева за плечо помолилась, чтобы бес ее не грыз:

Господи, защити рабу Твою Еву от всяких бесов и чертей, чтобы они ее не кусали и до души не добрались.

Потом забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Сон не шел, но зато плечо болеть вскоре перестало. Видимо, Бог услышал молитву. Тогда Ева прочитала еще одну, за спасение брата Юлика:

Господь, Иисус Христос, спаси и сохрани душу раба Твоего Юлика и дай ему жить в Царствии Твоем Вечном.

Сразу на душе стало легче. Ева верила, что брат обязательно на небеса попадет, что бы с ним ни случилось.

А в колодце было темно. На ночь колоду и прикованную к ней женщину снова выволокли на двор, и человек, сидевший на дне колодца, слышал, как женщина стонет. Слезы у нее давно кончились, голос пропал – но она продолжала беззвучно рвать связки, потому что ее голову разрывало от нестерпимой, едкой боли. Мокрая повязка жгла глаза, медленно стирала с лица кожу. Человек в колодце слушал и злился. Ему хотелось, чтобы женщина прыгнула в колодец, и тогда он разорвал бы ее легкие и заставил ее заткнуться.

– Сюда иди, – позвал он тихо.

Женщина не услышала. Силы у нее кончились – только одна вывернутая левая рука скребла камни колодца. Губы безвольно шевелились, будто бы читая молитву, а на самом деле просто пересчитывая перебитые зубы.

– Сука. – Человек из колодца попробовал забраться вверх по камням, как пробовал уже много раз, но колодец был слишком широким, а камни слишком скользкими. Он упал в гадкую жижу на дне и забился в беззвучной истерике.

Глава восьмая

В коридоре старший уже второй час выговаривал дяде Сереже. Мишка и молодой полицейский сидели у самой двери палаты, в двух стеклянных дверях от коридора, и все равно иногда до них долетали крики. Напротив, на одиноком стуле, расположился один из федералов. Он слушал что-то в наушниках и иногда качал головой, словно соглашаясь с невидимым собеседником.

– Вы правда в одиночку остановили террориста в Москве? – спросил вдруг Алексей, наклоняясь к Мишке. Дядя Сережа сказал старшему, что Алексей в операции по задержанию убийцы не участвовал, но молодой полицейский все равно поехал с ними в больницу.

– Не совсем, – сказала Мишка. Только что из палаты вышел врач и сообщил, что Вера в сознании и скоро ее можно будет навестить, поэтому Мишка никак не могла сконцентрироваться. А Алексей не отставал.

– Расскажите, – попросил он. Мишка хотела отмахнуться, но тут сквозь стеклянные двери прошла медсестра, и на секунду снова стал слышен разговор в коридоре.

– Вы у себя в Москве можете в одиночку, да даже не в одиночку, а с мелкой гражданской… – старший так выругался, что у Алексея вытянулось лицо. Мишка устало похлопала его по плечу – она уже не раз присутствовала при таких разносах. У дяди Сережи еще ни разу не было такого начальника, который бы с самого начала хорошо относился к ее участию в расследованиях. А в данном случае ругательства вообще были оправданны, хотя направлять их надо было не на дядю Сережу, а на саму Мишку.

Она примерно представляла себе, что пошло не так. Когда она писала сообщение в чат, то думала, что дилер получает разрешение от «Отца», потом передает задание убийце. А там наверняка был дублирующий канал, по которому «Отец» посылал убийце подтверждение. Когда с телефона дилера поступил заказ, на который «Отец» разрешения не давал, убийца поехал зачистить «испорченный» контакт. Мишка в который раз сжала руки в кулаки, так что ногти вонзились в ладони. Сама взяла и вывела убийцу на соседку. Вере страшно повезло, что она бросилась к той подворотне, где была решетка, через которую убийца пролезть не смог. Повезло и с первым ударом – убийца махнул по Вере тупым концом топора. Пробил кожу, сломал ключицу, задел плечевой сустав – и все. Врач сказал, что с плечом пришлось повозиться, но травмы были неопасные – и Вера держалась хорошо.

– Так все-таки? – Алексей не отставал. Мишка видела, что он нервничает, и понимала: молодой полицейский просто боится, что старший прознает про операцию, организованную дядей. К сожалению, Алексею необходимо было ответить, потому что он с большой вероятностью оставался последним полицейским в Санкт-Петербурге, который сейчас испытывал к Мишке хоть сколько-нибудь уважительные чувства.

– Он не террорист был, – сказала Мишка, – а наркодилер-культист. И я его не остановила, а даже скорее наоборот.

Снова хлопнула дверь, и Мишка прервалась, надеясь, что это опять врач, но мимо прошла все та же медсестра. Снова распахнулись стеклянные двери – на этот раз в коридоре было тихо: дядя Сережа что-то говорил, глядя в пол. Старший нахмуренно слушал, качал головой. Смотреть на них было страшновато.

– Там было так… – Мишка повернулась к Алексею. – Вот я.

Она изобразила в воздухе квадрат, ткнула в верхний левый угол.

– А вот тут он. – Мишка указала в низ квадрата. – Держит меня на мушке. Одной рукой открывает сейф в шкафу. Он думал, что там деньги. А я стою у двери на кухню. Там была такая маленькая кухня.

Она очень хорошо помнила это мгновение, потому что потом еще много раз прокручивала его в голове, особенно после того, как федералы провели экспертизу и сообщили, что, если бы она не сделала шаг в сторону, ее бы кинуло взрывной волной об плиту, и тогда никакого разговора с федералами для Мишки не было бы, а хоронили бы потом не одну бабушку, а сразу и бабушку, и внучку.

– А в сейфе было пусто? – спросил Алексей. Он, по всей видимости, и вправду не знал деталей летнего дела.

– В сейфе, – сказала Мишка, – лежала взрывчатка ручной работы. Подруга дилера ее туда положила, чтобы нас обоих убить.

– И? – Алексей даже стукнул себя по колену, как будто ожидая, что Мишка сейчас расскажет, как ее убило взрывом.

– Я в последний момент об этом догадалась, – сказала она, опуская то, что догадаться должна была гораздо раньше. – Отступила на кухню, прямо за косяк, в последний момент. Дилера убило, а меня только хорошенько тряхнуло.

Алексей смотрел на нее с уважением и даже каким-то страхом.

– А с подругой что? – спросил он. – Ее нашли?

– Вам совсем ничего про это дело не рассказали? – спросила Мишка.

Алексей замялся.

– Не принято, – сказал он. – Дают команду, идешь, выполняешь. Я обычно вообще на телефонах сижу. Только тут меня к Сергею Георгиевичу приставили, думаю, чтобы под ногами не крутился.

– Не ценят вас, Алексей Борисович. – Мишка задумчиво покачала ногой. – И нас тоже. Особенно теперь.

Настроение у нее скакало, и нужно было, конечно, остаться в одиночестве и помолиться, но Мишка не собиралась никуда уходить, не поговорив с Верой. Вдруг разозлилась на себя, потому что поняла, что хочет увидеть соседку, чтобы больше не чувствовать себя виноватой, – ведь была уверена, что Вера ее винить не будет и скажет, что сама согласилась следить за дилером. Мишка нахмурилась, надула щеки.

– Так с подругой-то что случилось? – спросил Алексей. – Удалось взять?

– Нет, – сказала Мишка, – сбежала. И, возможно, сюда добралась, так что, если увидите девушку лет двадцати с татуировкой на шее, – скажите, пожалуйста.

Мишка улыбнулась, а Алексей, наоборот, нахмурился, застучал пальцами по колену.

– Подождите, – сказал он. – Подождите.

– Что такое? – спросила Мишка.

– У меня в голове не сложилось, – сказал Алексей. – А ведь старший говорил про девушку. Про звонки.

– Какие звонки? – Мишка развернулась к полицейскому. – Вы о чем?

Федерал заметил ее движение, вынул из одного уха наушник. Алексей посмотрел на стеклянную дверь, потом на федерала.

– Старший говорил, что перед убийством Журналиста и перед вторым убийством тоже в отделение поступали звонки, – сказал он. – Звонила девушка и говорила, что сейчас в таком-то месте совершится убийство. Мы второго, который наркоман, так и нашли.

– И вы молчали?! – Федерал вскочил и подошел к Алексею. Тот сжался. Мишке тоже хотелось хорошенько стукнуть полицейского, но она сдержалась, понимая, что с этим федерал справится гораздо лучше. – Отвечать! – Федерал тряхнул Алексея за плечо. – Отвечать!

– Старший сказал… – Алексея можно было не трясти, потому что он и так дрожал, – …что это деталь для следствия и ее нужно хранить в тайне, чтобы в газеты не утекла.

– В какие газеты?! – Федерал махнул кулаком. – И от кого в тайне?! С вами старший по званию разговаривает! А ну…

Он отпустил Алексея и развернулся к стеклянным дверям.

– Сейчас я ему устрою детали следствия. – В руке у федерала сверкнул экран телефона. Он направился к дверям, уже поднося телефон к уху.

– Алексей. – Мишка постаралась сдержать злость. – А что-нибудь еще от нас ваше руководство утаивает? Скажите, пожалуйста. Сейчас очень хороший для этого момент.

Вера чувствовала себя неплохо. Только немного ныло плечо, но в целом мир казался ей радужным и светлым. Рядом с койкой стоял приятный доктор, который улыбнулся и поставил на подлокотник (а у койки оказался подлокотник) пластиковый стаканчик с трубочкой.

– Вас там в коридоре дожидаются, – сказал доктор, и Вера вспомнила, что он уже ей это пару раз говорил, но она немного плыла, поэтому, видимо, доктор решил повторить.

– А ко мне можно? – спросила Вера. Рот был совсем сухой, и говорить было неприятно, поэтому она сразу потянулась к стакану с водой. Тут оказалось, что комната умеет вращаться вокруг койки – Вера почувствовала, как глаза в голове проворачиваются, будто пытаясь заглянуть ей в мозг.

– Лежите, – сказал доктор. Он сам взял стаканчик, поднес к ее губам трубочку. Вера втянула воду и чуть не закашлялась, потому что грудь как будто не хотела надуваться. Головокружение отступило.

– Позовите Мишку, – сказала Вера.

– У нас не водятся, – сказал доктор. – Кошка, кажется, есть. Но ей в палаты нельзя, она на улице живет.

Вера закатила глаза, и доктор сразу засуетился, стал поднимать ей голову.

– Девушку позовите, – сказала Вера. – Такая в красной жилетке. Похожа на…

Она хотела изобразить рукой что-то квадратное, но рука была слишком тяжелая.

– Это ваша сестра? – спросил доктор. Он все еще смотрел на Веру выжидательно, как будто она была неразорвавшейся хлопушкой.

– Соседка, – сказала Вера. Доктор улыбнулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Вера закрыла глаза и попробовала расслабиться, но организм уже совсем проснулся, и теперь казалось, будто плечо разрывает на мелкие кусочки невидимая собака.

– Вера? – раздался совсем рядом голос Мишки. Вера открыла глаза и увидела соседку, которая встала у койки и явно сдерживалась, чтобы не заплакать. Глаза у Мишки были мокрые, но лицо выражало что-то странное – смесь злости и грусти.

– Привет, – сказала Вера.

– Я не знала, кому лучше позвонить, – сказала Мишка. – Кому сказать о том, что ты здесь?

Вера задумалась.

– Только не папе, – сказала она наконец. – А то набегут родственники. Можешь написать, а лучше позвонить, сейчас продиктую номер одного друга.

Мишка достала телефон и приготовилась набирать.

Соня возвращалась домой, соблюдая все правила конспирации, которым ее обучали в Обители. По сторонам не смотрела, но на поворотах оглядывалась и, как всегда, шла новым маршрутом. Воды избегала, потому что слышала, что человек с топором для перемещения по городу пользуется каналами.

Его она никогда не видела, потому что никогда в Питере не жила. Сразу из Обители они с братом поехали в Москву в качестве одной из двух двоиц, направленных в столицу. Потом появилась третья, но с ней Соня ни разу не пересекалась – посылки из Обители полагалось забирать из кафе по расписанию, а в остальное время находиться рядом было запрещено. Только один раз она нарушила это правило, когда в кафе заявилась детективка в жилетке, но тогда им повезло – детективка никого из братьев в кафе не застала. Потом в кафе пришла полиция и арестовала тех братьев, которые оказались там не вовремя. Взяли и одну двоицу целиком, и курьера из Обители. Соне, конечно, хотелось бы, чтобы взяли и двух оставшихся в Москве братьев, но она не смогла придумать, как вывести на них полицейских. Оставалось надеяться, что без курьера они не смогут поддерживать нормальную связь с Обителью.

В Питере сеть была налажена куда лучше. Во-первых, тут было не меньше семи братьев и сестер. Во-вторых, в Питере жил человек с топором, которого отец направил охранять всю сеть еще лет десять назад. Соня о нем много раз слышала – и в Обители, и потом от духовника, который приехал в Москву помогать им с братом налаживать цепь сбыта.

Пробираться в Обитель, чтобы забрать сестру, пока в городе есть человек с топором, Соня не решалась. Ехать туда нужно было на поезде, а она была уверена, что с тех пор, как она сбежала из Москвы, кто-то из братьев все время дежурил на вокзале. Отец знал, что Соня без Евы никуда не уедет, и, конечно, надеялся, что удастся ее на Еву выманить.

Значит, прежде чем ехать за сестрой, нужно было разобраться с человеком с топором. Соня поступила просто. Нашла одного из питерских братьев, выкрала у него телефон, вошла в его «Лабиринт» с ноутбука. Телефон незаметно вернула. Рисковала не очень сильно, потому что брат уже давно пересел с Двоицы на герыч и вообще явно доживал свои последние дни.

Вообще чем больше Соня наблюдала за сетью двоиц, тем больше она поражалась тому, что когда-то считала их сложным и несокрушимым механизмом. Ее собственная двоица распалась из-за того, что она решила сбежать. Ее брат погиб. Вторую московскую двоицу она просто сдала полиции. В Питере она выследила всего две пары. В первой оба брата сторчались, и один уже умер от передоза. Во второй брат сторчался, а сестра покончила с собой. Намечалась четкая закономерность – и Соня начала понимать, почему в серьезных организациях дилеры не принимают собственный товар.

Человек с топором казался ей вообще единственным оставшимся по-настоящему действенным братом. По рассказам матери, он никогда не принимал Двоицу. Мать объясняла это тем, что он и без наркотиков был немного не в себе.

Соня очень примерно представляла, как братья связываются с этим человеком. А оказалось все просто. Сначала получаешь дозволение у отца, потом скидываешь описание жертвы в специальный чат. Соня хотела сразу так и сделать, выманить человека с топором и вызвать на место «убийства» полицию, но, во-первых, было непонятно, как сделать так, чтобы его арестовали и задержали надолго, а во-вторых, была немаленькая вероятность, что отец повторяет свое дозволение и человеку с топором лично. Когда Соня жила в Москве, они с братом часто получали новые указания сразу и через духовника, и в «Лабиринте» от отца.

Значит, нужно было сделать так, чтобы человек с топором совершил убийство и чтобы его задержали прямо на месте преступления. Братья обращались к нему редко, может быть, раз-два в год, поэтому ждать удобного случая Соня не стала. Воспользовалась теми же навыками, при помощи которых устраивала собственную сеть в Москве. Выявила десяток людей, прямо контактирующих с братьями и сестрами. В основном это были наркоманы или совсем мелкие дилеры. К ним напрямую Соня подкатывать не стала – ради собственной безопасности. Стала рассматривать их окружение – искать журналистов, блогеров, исследователей религиозных культов, просто историков, любых людей, которые могли хотя бы в общих чертах заинтересоваться историей Обители. Тут нужно было быть очень осторожной, потому что если бы кто-то из них опубликовал полноценный материал про Обитель, то вряд ли отец решился бы послать за этим человеком убийцу. Ведь это подтвердило бы достоверность опубликованной информации. Больше месяца Соня встречалась со своими «контактами» – это все были молодые мужчины – и по крупице кормила их информацией. Кто-то воспринимал ее как прямой источник. Кто-то даже не знал, что она рассказывает что-то «тайное», – с ними Соня вела себя так, как будто Обитель – это такой странный летний лагерь, вроде Соловецкого. Она знала, что братья просят всех своих клиентов сообщать о каких-либо упоминаниях Двоицы, потому что сама в свое время делала точно так же. Оставалось ждать, пока кто-нибудь из ее контактов спугнет кого-нибудь, связанного с Обителью.

Врач сказал, что у Веры все будет хорошо, хотя придется какое-то время походить в гипсе. Мишка села на стул у койки и держала соседку за руку, пока та не заснула. Тогда Мишка сняла с руки крестик, осторожно повязала его Вере на запястье. Сказала простую молитву:

Господь Бог. По моей вине сестра Твоя Вера лежит сейчас в больнице. Я себе о прощении не прошу, потому что прощения мне не нужно. Прошу Тебя о выздоровлении для сестры Твоей и еще прошу дать мне поймать человека, который ее ударил. Я ищу его не из мести и не из ненависти, а потому что это убийца, которого я обещала остановить и которого остановлю при Твоей помощи.

Тут Мишка немного слукавила, потому что, глядя на спящую Веру, она думала в первую очередь о том, как именно расправится с убийцей. В голову лезли разные нехорошие идеи. Впервые она вспомнила обгоревшее лицо погибшего летом дилера не с ужасом, а со злым удовлетворением. Человека, который поднял руку на соседку, нужно было сжечь так же.

Ждать Соне пришлось недолго. В чате, в который скидывали заказы братья, появилось описание одного из людей, с которыми Соня контактировала. Тут она совершила ошибку – позвонила в полицию заранее, назвала место и время из чата. А убийца не стал убивать Журналиста на месте, а шел за ним целый час. Соня своими глазами видела, как к выходу из редакции подъехала полицейская машина, постояла и уехала. Наверняка ее заметил и убийца – поэтому не подошел к Журналисту сразу.

Когда на следующий день в чате возник новый заказ, Соня поступила умнее. Срочно выехала на место, дождалась появления жертвы и убийцы. Человека с топором она узнала легко – во-первых, на улице было довольно пусто, а во-вторых, он, не скрываясь, пошел прямо за жертвой. Соня стояла в тени у дома напротив и видела, как человек с топором догнал черноволосого парня, ударил его по шее. Сначала показалось, что кулаком, но, судя по тому, как голова парня сразу обвисла, – скорее все-таки топором, просто зажатым совсем у лезвия. Когда человек подхватил труп и понес к ближайшему дому, полузаброшенной пятиэтажке, Соня уже звонила в участок. И все равно не вышло. Она надеялась, что убийца проведет с трупом хотя бы десять минут, но тот почти сразу вышел из подъезда и быстро зашагал по улице. Соня попробовала за ним проследить, не подходя слишком близко, но человек с топором будто растворился в ночи.

Сегодня Соне должно было повезти. Во-первых, заказ был на вечер, а не на ночь, во-вторых, в довольно людном месте, в центре города. Соня выехала на место сразу после того, как адрес появился в чате, – и выбрала себе хорошее место для наблюдения. Устроилась на скамейке спиной к кофейне, из которой, предположительно, должна была выйти жертва. Одета Соня была так, что бояться было нечего. В серую школьную форму, в которой ей было сложно дать больше четырнадцати. Лицо Соня скрывала длинной челкой и томиком Блока, который при желании можно было бросить в лицо убийце, чтобы дать себе пару лишних секунд разбега.

Соня думала, что ей придется ждать назначенного времени, чтобы рядом с кафе произошло что-то интересное, но где-то через полчаса на набережной появились три неожиданные персоны. Сначала Соню привлекла красная жилетка, которую она видела в Москве при не самых приятных обстоятельствах. Сомнений не было – по мостовой шла маленькая детективка Мириам. Та самая, которая должна была подорваться вместе с братом, но каким-то чудом выжила. С ней были двое полицейских: один постарше, со смешными подростковыми усами, второй – молодой и услужливый, явно совсем младший чин. Полицейского с усами Соня узнала. Это был дядя детективки. Соня его вживую раньше не видела, но брат во время расследования в Москве показывал его фотографии.

Дальше стало интереснее. Детективка и ее спутники осмотрели будущее место преступления, расположились в удобных местах. Молодой полицейский сел на скамейку рядом с Соней. Он все время держал руку на кобуре и вообще заметно нервничал. Соня предположила, что его впервые отправили на задержание.

Было примерно понятно, каким образом детективка вышла на человека с топором – как и Соня, получила доступ к телефону кого-то из братьев. Соня была рада ее появлению. С Мишкой шансы у полиции поймать человека с топором заметно возрастали.

Но убийца не появился. И детективка даже не дождалась нужного времени. У усатого вдруг зазвонил телефон, он что-то послушал, потом замахал руками. Детективка бросилась к нему. Они о чем-то поговорили, потом все сели в машину и уехали. Соня думала поехать следом, потом решила остаться, подождать нужного времени. Только зашла в кофейню, подключилась к вайфаю и проверила чат – там ничего не изменилось. Странно. Нужно было придумывать какой-то новый план, потому что человек с топором, видимо, оказался слишком умен.

Верины друзья пришли в палату около восьми. Их было двое. Один среднего роста, с выбритым виском, представился Лешей, а второй, почти с Мишку, с усталым и очень подвижным лицом, назвался странным именем Станка.

– Мириам, – представилась Мишка. Друзья сели у койки и стали тихо обсуждать какое-то феминистское мероприятие. Мишку они ни о чем не расспрашивали, и она тихонько вышла в коридор. Вера все равно спала, а Мишке было необходимо поговорить с дядей Сережей и хотя бы узнать результаты разноса от начальства. Кроме того, конечно, нужно было планировать дальнейшее расследование.

Дядя Сережа сидел на скамье и разговаривал с федералом, который, кажется, до сих пор не успокоился. По крайней мере Алексей, которого, видимо в наказание, пересадили на одинокий стул, выглядел еще испуганнее, чем раньше.

– Мириам Борисовна. – Федерал подвинулся, чтобы Мишка могла сесть между ним и дядей. – Давайте к нам, поделитесь размышлениями.

– Только… – хотел что-то сказать дядя Сережа, но федерал его перебил.

– Давайте я. – Он положил Мишке руку на плечо. – Операция по задержанию убийцы сегодня была провальная. Вина за это лежит не на вас, а на питерском начальстве, которое утаило от участников следственной группы критически важную информацию. С этим начальством сейчас разговаривают, и разговор серьезный, достаточно неприятный. Но до тех пор, пока этот разговор не закончится, Сергей Георгиевич от расследования отстранен.

Мишка хотела заспорить, но федерал поднял руку.

– Я не закончил, – сказал он. – Вы от расследования не отстраняетесь, потому что вы работаете под нашей протекцией. В ваше распоряжение поступает Алексей Борисович.

Федерал указал на полицейского, тот быстро кивнул.

– У него сохраняется доступ к делу, к ресурсам питерского следствия, – сказал федерал, – плюс наши ресурсы. На поддержку питерской команды, кроме Алексея Борисовича, не рассчитывайте – ее не будет.

Мишка кивнула. Дядю можно было привлечь к расследованию и частным образом.

Федерал как будто прочитал ее мысли:

– Сергей Георгиевич в расследовании не участвует. С этого момента. Сейчас он отправится перебирать в офисе бумажки. Это окончательное решение и необходимый компромисс.

– Я не смогу выполнять свою работу без помощи Сергея Георгиевича, – сказала Мишка.

– И все же придется, – сказал федерал. – Сергей Георгиевич?

– Мишка, – сказал дядя Сережа, – мне правда лучше устраниться. И в карьерном плане, и в том смысле, что мое участие сейчас может тебе только помешать. Понимаешь?

Мишка кивнула.

– Славненько, – сказал федерал. – Тогда давайте дальше по делу. Сергей Георгиевич, до свидания.

Дядя поднялся, пожал федералу руку. Мишку, вставшую вместе с ним, обнял, похлопал по спине.

– Давай, – сказал он. – Удачи. С Богом.

Мишка кивнула, села обратно. Постаралась настроиться на рабочий лад.

– Так. – Федерал подозвал Алексея. Тот не стал садиться на скамейку, а притащил за собой стул. Мишка полицейскому улыбнулась, чтобы он не слишком нервничал. Это не помогло – Алексей все еще выглядел так, будто его огрели по голове сковородой. – Значит, по вашему запросу… – Федерал достал телефон, что-то в нем промотал. Мишка усмехнулась, увидев у него открытый интерфейс «Лабиринта». – Мы пробили по базам и фотографию, и фамилию, – сказал федерал. – Была такая Серафима Тарасова, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. До девяносто первого работала школьной учительницей химии.

Он показал Мишке черно-белую фотографию со школьной линейки. Мишка сразу узнала женщину с фотографии – она стояла сбоку от мальчика, который держал в руке табличку с надписью «1 „А“». Мальчик тоже был знакомый.

– Это паренек с фотографии, – кивнул федерал. – Дмитрий Тарасов.

– А кто отец? – спросила Мишка.

– А вот это, – федерал нахмурился, – науке пока неизвестно. Замужем Серафима никогда не была, и фотографий с мужем у нее нет. Вообще ничего про этого Тарасова найти пока не удалось.

– Что-то мы про него все-таки знаем, – сказала Мишка. – Думаю, что он до сих пор жив. В чате дилеры из Обители переписываются с неким «отцом». И в газете Журналист называет его так же – «отец». Насколько я знаю, подобные культы с трудом переживают гибель основателя, и я бы предположила, что нынешний отец – это тот же мужчина, что и на фотографии.

– Согласен, – кивнул федерал. – Учитывая возраст Серафимы, ему сейчас должно быть лет шестьдесят, не меньше.

– Маршаллу Эпплуйату было шестьдесят пять, – сказала Мишка. Она еще летом подтянула свои знания по разнообразным культам и теперь могла бы назвать федералу имена всех хоть сколько-нибудь известных религиозных лидеров.

– Это не все, – сказал федерал. – Мы еще дали запрос на Григория Соловья – по вашей наводке с газетой. Вот это вам будет интересно.

– Так? – Мишка придвинулась ближе.

– Григорий Соловей, тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Тарасова была у него классной руководительницей с восьмидесятого по восемьдесят седьмой. Потом он отучился в ПетрГУ на журналиста и еще во время учебы начал писать для «Вестника республики». В девяносто втором году пропал без вести. Сказал коллегам, что на выходные съездит к друзьям на дачу, и исчез. Были поиски, но пару недель спустя в редакцию пришло письмо из Санкт-Петербурга, подписанное Соловьем, в котором он извинялся за то, что уехал так внезапно, и поиски были прекращены. Мы перерыли все возможные архивы – кроме письма, Соловей никак после девяносто второго года не светился. Возможно, поменял документы. Или, что мне кажется более вероятным, из Петрозаводска так и не уехал. С родственниками пока не связывались, но работаем над этим.

Мишка кивнула.

– Вот, собственно, все, – сказал федерал. – Как действуем дальше?

– Сейчас обрисую, – сказала Мишка.

Дома Соня встала у образа и стала молиться. Не так, как с братом или тем более с духовником, а так, как молилась с Катей, московской подругой, которую брат столкнул под поезд.

Иисус Христос, Бог мой, прости мои прегрешения. Я не знаю, видишь ли Ты во мне Веру, поскольку я уже давно ее не чувствую. И я не чувствую Твоего присутствия. Раньше я думала, что это потому, что я покинула Обитель и сошла с Пути Двоицы, но чем дольше я наблюдаю за братьями и сестрами, тем я больше вижу, что Твоего голоса никто из нас не слышит. Неважно, как мы следуем Пути, как мы молимся, как мы благодарим Тебя или ругаемся на себя, – наши души в Твоей власти, и нам в эту власть полагается верить, а не пытаться найти ее или почувствовать. Поэтому доверяюсь Тебе и прошу только об одном. Чтобы Ты берег мою сестру Еву. Она совсем маленькая и не понимает того, что происходит вокруг нее. У нее еще не начались уроки – Ты можешь защитить ее от отца, от братьев, от сестер. Отпусти Еву в мир, чтобы она могла быть счастливой. Если бы я думала, что отец отпустит ее, я бы вернулась в Обитель и осталась на ее месте, но отец убьет меня и не отпустит сестру. Если Ты ее не спасешь, то отец вырастит ее такой же, как я и мои братья. А я не хочу для Евы этого, и я знаю, что Ты для нее этого не хочешь…

Ева сидела на земле и горько плакала. Было холодно, к лесу уже подбиралась зима, но детям все еще полагалось ходить босиком, и Ева иногда зажигала спичку и подносила к пятке, чтобы немного ее согреть. Спички она взяла у Бабы в комнате. Не специально – просто положила в карман рубашки, когда зажигала свечку, и забыла выбросить. Вот теперь они пригодились.

До кладбища идти было долго, почти час, поэтому днем сделать этого было нельзя – кто-нибудь бы заметил, что Евы нигде нет. Она дождалась темноты и пошла, все время крестясь и бормоча молитву. Не только потому, что ночью в лесу было страшно, а еще чтобы не потеряться. Она никогда раньше не ходила на кладбище одна.

Господи, не дай мне упасть в овраг, или чтобы у меня подвернулась нога, или ее уколол острый камень. Убереги рабу Твою Еву от плутания и холода.

Пока шла, морозный воздух не так чувствовался, а вот когда наконец оказалась у могил и остановилась, сразу же почувствовала, как земля жжет ноги. Сначала, как полагается, подошла к могиле матери:

Господи, береги рабу Твою Таю в Царствии Твоем. Прошу, в Твоем миелосердии, как она заботилась обо мне и моей сестре и брате, заботься о ней. Здесь, на земле, вспоминаю рабу Твою Таю добрыми словами и молитвами, и так же вспоминает ее моя сестра, и так же вспоминает ее мой брат, если он еще не переместился к Тебе и к ней.

У незнакомых могил Ева не останавливалась, но крестилась на них и быстро бормотала короткие молитвы:

Господи, береги рабу Твою Лукию в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего Бориса в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего Григория в Царствии Твоем. Господи, береги раба Твоего…

Ева встала возле двух новых крестов. Земля под ними была свеженаваленная, разрытая. На левом углем было выведено: «Брат Юлий». На правом, поменьше: «Брат Авксентий». Ева села между крестов, стала читать заупокойную. Плакать не собиралась, потому что про Юлика верила, что его тела под крестом нет, а про Аксю знала, что младшие братья все попадают на небо, и неважно, сколько в них бесов пыталось пробраться.

Но чем холоднее становилось и чем труднее было читать молитву, потому что зубы сильно стучали, тем страшнее становилось Еве. Она уже пожалела, что пришла на кладбище ночью. Чувствовала под ногами, в ледяной земле, как двигаются разложившиеся тела.

Отец рассказывал, что когда душа покидает тело, то оно начинает гнить и раздуваться. Если его в землю не зарыть, то однажды тело надуется и лопнет, забрызгает все вокруг трупным ядом, который разъедает кожу. Один из близнецов сказал, что именно этим ядом отец пропитал Злате повязку.

Уйти было нельзя, потому что заупокойная молитва была длинная и прочитать ее полагалось целиком. Ева поднялась, чтобы совсем не замерзнуть, стала подпрыгивать и повторять молитву знаками, хотя за это отец, если бы увидел, мог бы и насмерть убить. В колодец Ева попала летом как раз за это.

– Спаси и сохрани, аминь, – сказал тогда отец. Все повторили за ним, а Ева забылась и сначала перекрестилась, а потом еще правую руку от левого плеча перенесла к левому же локтю и потом к левому запястью. Это был знак, которому ее научила сестра, еще давно, и, конечно, при старших показывать его не следовало. Отец подошел к Еве, взял ее за руку. Сначала заставил отвернуть знак – повторить его в обратную сторону. Потом подозвал одну из старших сестер, послал ее в мастерскую за молоком. Ева уже поняла, что сейчас ее посадят в колодец, и заревела, за что отец ударил ее в живот так, что она упала на землю. Отец еще пнул ее, и Ева замолчала, зажала лицо руками.

Потом ей дали выпить молока, и боль в животе сразу отступила. Еву отнесли к колодцу, в котором тогда еще злого человека не было. Посадили в бадью, перетянули веревкой, чтобы она не выпала, опустили вниз.

Ева, как и полагается, стала читать молитву о прощении. Сначала чувствовала себя хорошо и даже стала засыпать. Бадья быстро перестала качаться, ноги и руки сразу затекли так, что Ева их просто уже больше не чувствовала, и ей стало казаться, что она висит в пустоте, а сверху на нее смотрит большой небесный глаз. Потом вдруг что-то как будто укололо Еву в шею, и она почувствовала, что ее утягивает вниз, в темноту. Голову запрокинула так, что перестала видеть небо, уставилась в пустоту.

Вскоре Ева перестала понимать, где находится верх, а где низ. Осталось только чувство бесконечного падения, как будто она сорвалась с огромной горы и теперь очень быстро летит вниз. Иногда ей казалось, что ее волосы развеваются на ветру, а иногда – что все ее тело сжалось в крепкий кожаный шар, но все время она слышала биение собственного сердца, которое становилось тяжелее и тяжелее. А потом Еве стало по-настоящему страшно. Темнота вдруг хватала ее за кожу, тянула наружу кости. Было очень больно, по животу потекла горячая кровь, а в шее что-то хрустнуло, и Еве показалось, что ее глаза резко распахнулись и в них ударил яркий свет. Он пробил ее насквозь, разрезал легкие и сердце, которое вдруг перестало биться. Ева стала кричать и кричала очень долго, пока совсем не охрипла. Потом она медленно, долго приходила в себя. Возвращались к жизни руки и ноги – их покалывали тысячи иголок, и, когда Еву начали поднимать из колодца, ей показалось, что веревки сейчас сожмутся и разрежут ее на куски.

Теперь, прыгая между крестов, крестясь и показывая знаками молитву, Ева старалась колодец не вспоминать. Даже погреб со страшной иконой был лучше колодца. Ева споткнулась, растянулась на земле. Больно ударилась носом о камень. И тут сзади раздался хруст веток. Кто-то неспешно подходил к кладбищу.

Глава девятая

Богдан следил за новостями очень внимательно. За все время с тех пор, как он полтора года назад приехал в Питер, к человеку с топором братья обращались всего дважды, а тут за два дня целых три сообщения в «Колодце». С первым все было понятно. Когда Богдан узнал, что на мосту убили Журналиста, то просто прочитал короткую молитву благодарности:

Господи, я, раб Твой Богдан, благодарю Тебя за то, что Ты избавляешь землю от всякой нечисти, будь то журналисты, активисты или любые другие бесноватые. На Твое миелосердие уповаю, и кланяюсь Тебе, и славлю имя Твое, спасибо.

Когда на следующий день появилось сообщение с еще одним описанием, Богдан тоже не удивился – не напрямую же журналист вызнал про Обитель. Должен был у него быть какой-то источник. Тут тоже прочитал молитву, хотя про нового убитого ничего не знал, поэтому ограничился общей благодарностью:

Благодарю Тебя, Господи, за то, что оберегаешь рабов Твоих. Аминь.

А вот после третьей новости Богдан задумался. В самом центре Питера, у клуба «Б-Гема», неизвестный зарубил топором парня и покалечил еще какую-то девушку, которую, как написала «Фонтанка», забрали на скорой, но в стабильном состоянии. По клубу «Б-Гема» работали братья – Илья и Кирилл. Кирилл в прошлом году ушел из жизни, а вот Илья был жив, и как раз он-то и посылал в чат сообщения. Богдану в голову закрались нехорошие подозрения. Залез на «Двач», нашел там две фотографии с места убийства. Кто-то их сделал еще до приезда полиции. Точно сказать было сложно, потому что лица на фотографиях видно не было, но кофта вроде похожая у Ильи была. Богдан забеспокоился, закинулся Двоицей (не полной таблеткой, а парой крошек с растолченной дозы), стал разговаривать с Богом в колодце. Это когда тело вниз вроде тянет, но ориентацию в пространстве не теряешь и только мир вокруг немного плывет. Бог сказал: напиши отцу.

Ну Богдан и написал. Так и так, Бог покарал Илью, наверняка за дело, но там девушка осталась жива. Что с ней полагается сделать? Богдан не знал, кто именно занимается реализацией сообщений из «Колодца», но слышал от того же Ильи, что человек этот не то что новостей, а вообще ничего не читает и с миром никак, кроме чатов, не контактирует. Получалось, про то, что девушка выжила, он мог и не знать.

Отец ответил сразу. Съезди-ка в больницу, написал, посмотри, в сознании ли девушка. Ну, то есть, конечно, не так написал, но Богдан примерно так это прочитал. И немного напрягся, потому что сам никогда на подобные задания не ездил. Он был из хорошей двоицы, успешной. Во-первых, за полтора года в Питере ни он, ни его брат не сторчались и не выпилились, а это уже само по себе было достижением. Братьям и сестрам вне Обители было трудно, даже Богдан, вроде человек счастливый, иногда сильно мучался. Ходишь среди «обычных», мирских людей, и все время кажется, как будто этот мир ненастоящий, что это какая-то оболочка бумажная. А стоит сожрать не одну таблетку, а горсть – и сразу попадешь в мир настоящий, по ту сторону. Оказаться-то окажешься, а вот как на тебя Бог посмотрит за то, что ты сам себя раньше времени на тот свет отправил, – неясно. Или даже так – ясно. Плохо посмотрит. А Бога Богдан любил, выбора не было.

Собрался, переоделся, поехал в больницу. Молился только, чтобы отец не приказал ему девушку прямо в койке прибить:

Господи, я раб Твой Богдан, прошу не дай отцу взять за меня на мою же душу грех убийства, я к убийству не готов – ни душой, ни физически. Я хорошо Двоицу продаю, дай мне этим делом заниматься и дальше. А убийство другим оставь, которые к этому делу приучены.

– Еще что нужно? – спросил федерал. Мишка задумалась. Она перечислила уже все, что хотя бы в теории можно было вытащить из баз данных и архивов. Еще нужно было дождаться отчета от Эли, которая с утра сидела в библиотеке.

– Может… – начал Алексей. Мишка и федерал повернулись к нему, и молодой полицейский замолчал, втянул голову в плечи.

– Давай выкладывай, – сказал федерал. – На рабочем совещании полагается высказывать все идеи, приходящие в голову.

Алексей огляделся. Обстановка в больничном коридоре была не слишком совещательная. Во-первых, очень светло, а во-вторых, мимо все время ходили люди. Врачи, медсестры, пациенты, посетители в шуршащих бахилах. Алексей привык, что рабочие встречи проходят в маленьких темных кабинетах или вообще на улице.

– Живее, Алексей Борисович. – Федерал похлопал себя по колену. – Что у тебя?

– Я думал… – Алексей еще раз огляделся. – Может, можно через вот этот чат в телефоне другим дилерам написать? Выманить их куда-нибудь, взять всех.

– А что? – Федерал повернулся к Мишке, которая только что показывала коллегам телефон убитого.

– Не выйдет, – сказала Мишка. – Они уже наверняка узнали, что дилер убит. А так еще поймут, что его телефоном кто-то другой завладел. Я там просмотрела переписки, пока врача ждала, – каких-то из дилеров установить можно, они там обсуждают разные кафе и клубы, но это займет время. А нам нужно срочно убийцу найти.

– Телефон отдайте. – Федерал протянул Мишке широкую ладонь. – Пускай этим наши ребята займутся. А вы что делать будете?

– А мы пока с Алексеем тут посидим, – сказала Мишка. – Подумаем.

– Ладненько. – Федерал поднялся. – Тогда держите в курсе.

Сунул на прощание Алексею свою визитку. Бросил уже на ходу:

– Если с начальством проблемы будут – позвоните сразу.

– Ну, – спросил Алексей, когда федерал, протопав по коридору, свернул к лифтам, – какой план, шеф?

– Шеф? – повторила Мишка. – Шеф… План, Алексей Борисович, такой: сейчас вы сидите тут, а я схожу и сделаю один звонок.

Она встала со скамейки, огляделась. В конце коридора была дверь, из-за которой некоторое время назад появилась уборщица. Мишка направилась туда.

За дверью оказался маленький служебный туалет. Мишка заперла дверь и устроилась на закрытом унитазе. Уже второй раз за день она сидела с телефоном в туалете.

Мишка вздохнула, нашла нужный контакт. В последний раз, когда она созванивалась с девушкой, которая пыталась ее взорвать, вокруг была не желтая плитка, а заполненная дымом и гарью кухня маленькой московской квартиры. Глядя на номер, записанный в телефоне как «Софья-Оса», Мишка будто перенеслась туда снова. Почувствовала запах, услышала звон, который заполнил голову сразу после взрыва. И вспомнила, как Оса сказала: «Прощай».

– А вот и не прощай. – Мишка нажала на зеленый значок и поднесла телефон к уху.

Соня улыбнулась. Сама как раз собиралась набрать детективку. Даже вспомнила, как сказала ей: «Прощай». Сначала вживую, когда думала, что та подорвется вместе с братом. Потом еще раз по телефону, и тогда уже думала, что навсегда.

– Алло? – сказала Соня. Телефон она положила на стол, чтобы не держать его у уха. На столе были разложены пакетики с Двоицей и ингредиенты для взрывчатки. Соня собрала две небольшие бомбы – на всякий случай, когда только приехала в Питер, – а теперь хотела пересобрать их, сделать снаряды поменьше и поместить при входе в «квартиру» в качестве растяжек, так, мало ли.

«Квартира» у Сони была знатная, не то что две комнаты в Москве. Через знакомого Соня нашла заброшенный лофт, порезанный на небольшие квадраты офисными перегородками. Перегородки были невысокие, до четырехметрового потолка даже близко не доставали. Чтобы выйти из лофта, нужно было пройти через узкую дверь в такой же узкий коридор, который петлял мимо двух туалетов и маленькой комнаты с заколоченными окнами, и спуститься по лестнице на два пролета. Первый этаж здания был совсем необитаем, потому что там, в идентичном лофте, все стекла были выбиты и по основному залу гулял холодный ветер. Прямо за окнами, на пару метров ниже подоконников, текла река – поэтому в лофте, даже на втором этаже, все время пахло речной водой.

– Привет, – сказала в телефоне детективка, – поговорим?

– Поговорим, – сказала Соня. Баба учила, что прежде, чем приступить к сбору взрывного устройства, нужно обязательно выписать все запланированные шаги на отдельный лист бумаги. Соня много практиковалась и заряд для растяжки могла бы собрать с закрытыми глазами, но обительские уроки из головы выветривались плохо, поэтому, разложив все на столе, она взяла механический карандаш и стала размечать на блокнотном листе этапы работы.

– С тобой, – сказала детективка, – я буду разговаривать только вживую. Так что давай приезжай.

Соня покосилась на телефон, покачала головой.

– Не уверена, – сказала она, – что это хорошая идея. Мы можем все обсудить так, нет?

– Нет, – сказала детективка. Голос у нее был злой, и Соня подумала, что пропустила что-то в новостях. Она уже прочитала про убийство дилера у «Б-Гемы», но ей было непонятно, почему это так взбесило маленькую Мириам. Неужто она так переживала все свои неудачные операции?

– Прости, – сказала Соня, – но приехать я не могу. Могу так ответить на вопросы.

– Я сейчас в больнице, – сказала детективка. – Твой брат с топором отправил сюда мою соседку.

Соня вздохнула. В новостях говорилось, что убийца еще напал на какую-то девушку, но Соне даже в голову не пришло, что это не случайная прохожая.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я надеюсь, что твоя соседка поправится. Она поправится?

– Поправится, – сказала детективка. – Но, если ты хочешь дожить до того, как она поправится, советую быстро сюда приехать.

– Почему? – спросила Соня.

– Во-первых, – сказала детективка, – потому что мы обе знаем, что если убийцу с топором не остановить, то в конце концов он до тебя доберется. А во-вторых, если ты не станешь мне помогать, я буду считать тебя пособницей в этих убийствах, и мои федеральные друзья заметут тебя вместе со всеми остальными вашими дилерами. Тогда твою «милую» никто не спасет.

Мишка очень надеялась, что угроза про Еву не прозвучит глупо. Она была практически уверена, что Оса еще не добралась до Обители и не смогла забрать ту, кого хотела забрать. Иначе зачем она оставалась в Питере? Могла бы уехать куда-нибудь подальше от убийцы с топором.

Оса молчала.

– У меня здесь свой полицейский, – сказала Мишка. – Тебе ничего не угрожает. Мы в больнице. Я тебе сейчас скину адрес. Жду.

Оставалось надеяться, что угрозы сработают. Общаться по телефону с Осой Мишка не собиралась. Во-первых, потому что ее смутные планы по поимке убийцы требовали физического присутствия девушки из Обители и, главное, ее доступа к «Колодцу» в «Лабиринте». А во-вторых, потому что с тех пор, как Оса отправила ее на верную смерть, Мишка ни одному слову из ее рта не верила и спокойно была готова себя чувствовать, только если Оса в ее жизни отсутствовала или находилась под постоянным присмотром полиции.

– Пока, – сказала Оса и сбросила звонок.

Соня опустила на стол листок, подтянула к себе банку из-под тушенки, из которой собиралась сделать первую бомбу. Пробормотала Бабину молитву «химиков»:

Господи Иисус Христос, Бог мой, Владыка на небесах, наставь разум рабы Твоей Софьи, чтобы она не совершала ошибок. Укрепи ее руки, чтобы они не дрожали. Нацель глаза ее, чтобы они все видели.

Женщина снова выла. Человек, сидевший на дне колодца, очень хотел на нее прикрикнуть, но повышать голос было нельзя. Он ждал, что однажды люди наверху забудут о нем и спустят вниз ведро с каким-нибудь провинившимся ублюдком. Тогда человек схватил бы ублюдка, выдернул из бадьи, свернул ему шею, а потом вскарабкался наверх по веревке.

Он каждый день упражнялся. Отжимался, упершись ногами в стену, по локоть погрузив руки в гадкую жижу. По ночам пробовал взбегать по стене, раз за разом, срываясь и пробуя снова. Он больше не молился, потому что от молитв тело ослабевало. Он это понял на третью неделю в колодце – молитвам отец его научил для того, чтобы он никогда до конца не принадлежал себе. И то же самое отец делал с другими своими детьми. Промыл им головы, набил чепухой про Царствие Небесное. А человек на дне колодца знал, что никакого Царствия нет. Есть только ад, и есть земля над адом. И из ада нужно было выбраться на землю. И пройти по земле, сметая тех, кто ад создал, кто скидывал в ад гнилые объедки, кто в ад плевался. Человек запрокинул голову и беззвучно завыл, издеваясь над корчащейся от боли женщиной.

– Ева? – спросил отец. Он вышел из леса, размахивая длинной палкой, в которой Ева узнала ружье, висевшее обычно в молельне. Сама она видела его только однажды, когда отец показывал старшим мальчикам, как стрелять, но все, кого пускали в молельню на уроки, рассказывали про это ружье.

Ева отвечать не стала, вытянулась, прижала руки к груди.

– Ты зачем ночью ушла? – спросил отец. – Ты волков не боишься? Бесов?

Про волков Ева не думала, а от бесов думала уберечься крестным знаменьем.

– Сюда иди. – Отец протянул к ней свободную правую руку. Ева послушно подошла. Отец взял ее за шею, а потом ударил по плечу прикладом ружья. Когда Ева заревела, ударил еще раз, в живот. Потом отец подхватил ее, перекинул через плечо и еще раз ударил, по бедру.

– Я тебя наставить хотел, – сказал отец. – Думал, Баба тебя наставит. Но, видимо, Юликову дурь из тебя придется по-другому выбивать. Посидишь денек в погребе. Посмотришь на образ.

Ева задергалась, попробовала вырваться, но отец ударил ее еще раз, по ноге, так что девочка выгнулась, закричала.

– Кричи, – сказал отец, – здесь можно. Потом, когда в Обитель вернемся – кричать там нельзя. Братья спят.

Он пошел обратно через лес, иногда поправляя девочку, чтобы она не сползала. Один раз ткнул ее ружьем – девочка не отозвалась. Потеряла сознание.

– Слушайте меня внимательно, – сказала Мишка Алексею. – Сюда, возможно, скоро приедет девушка. Такая не слишком высокая, не знаю, правда, как она сейчас выглядит. Лицо суровое.

Алексей кивнул, весь подобрался.

– Она убийца, та самая, которая пыталась подорвать меня в Москве, – сказала Мишка. – Но арестовывать ее пока нельзя. Вам я это сообщаю, потому что вы сейчас под моим начальством. Понятно?

Алексей кивнул. Он уже совершенно свыкся с тем, что им будет командовать подросток.

– Я сейчас схожу к Вере, скоро выйду, – сказала Мишка. – Если девушка придет до моего появления, сразу меня зовите, но ее из поля зрения не выпускайте. Понятно?

Алексей снова кивнул. Мишка встала со скамьи, пересекла коридор. Осторожно открыла дверь в палату.

– Вер, – говорил Станка, – я боюсь, нам придется перенести кафе. И мою квартиру.

Он улыбался. Его друг тоже. Вера смотрела на них осуждающе.

– Они не верят мне, – сказала Вера вошедшей Мишке, – что я упала с лестницы.

– Что ты! – Станка повернул голову к Мишке. Его тело при этом осталось неподвижно, как будто он состоял только из головы, прикрученной к пластиковому манекену. – Я просто пытаюсь придумать, как сделать так, чтобы ты могла приходить в гости и при этом не подниматься на четвертый этаж без лифта. Ладно вверх. Но как ты будешь спускаться?

– За руку, – сказал Леша. – Будем водить ее туда-сюда.

– Хватит, – сказала Вера. – Я еще не до конца оправилась.

Соседка выглядела веселой, но Мишка видела, что она устала. Видимо, друзья сильно ее вымотали.

– Мне нужно с Верой поговорить, – сказала Мишка. – Это личное.

– Соседские дела? – спросил Леша.

– Да, – сказала Мишка. – Нужно обсудить квартплату за декабрь.

Друзья засобирались.

– Спасибо, что пришли, – сказала Вера. – Я ценю.

– Вы… – Станка поднял вверх руку, – здоравливай.

Леша кивнул.

– Да, пожалуйста. Я надеялся, что, когда ты к нам приедешь, мы сможем увидеться не в больнице.

Вера вздохнула и улыбнулась.

– Давайте, – сказала она.

Друзья вышли, а Мишка села на стул у койки.

– Прости, – сказала она. – Я не должна была тебя так подставлять.

– Я же сама попросила их пригласить, – сказала Вера. Она все еще улыбалась, но Мишка чувствовала, что эта улыбка дается соседке с трудом.

– Я не об этом. – Мишка подняла руку, чтобы Вера не перебивала. – Я ошиблась. И из-за моей ошибки ты попала в больницу. Тс-с.

Ей пришлось сделать очень суровое лицо, потому что Вера снова захотела что-то сказать.

– Мне очень стыдно, что так вышло, – сказала Мишка. – И я не знаю, что с этим делать. Я обязательно поймаю человека, который тебя ранил. Обязательно. Я это обещаю.

Вера протянула к Мишке правую, незабинтованную, руку. На запястье качнулся крестик.

– Я сама согласилась следить за дилером, – сказала она. Мишка помотала головой.

– Я зря тебя втянула в расследование, – сказала она. – И я недостаточно рассказала тебе о том, чем занимаюсь. Я не объяснила, что эта работа опасная, потому что я уже слишком к ней привыкла. И я слишком положилась на свою Веру, когда нужно было думать головой. Мой Бог не помогает дурам, и мне очень жаль, что я повела себя так глупо.

– Твой Бог просто сексист, – сказала Вера. – Уверена, дуракам он помогает.

– Другого Бога у меня нет. – Мишка взяла Веру за руку. – Мне сейчас, возможно, придется уйти.

– Не пущу, – сказала Вера. Она вывернула ладонь, сжала Мишкино запястье. – Куда ты собралась?

– Я позвонила Осе, – сказала Мишка. – И договорилась о встрече. Надеюсь, она сейчас приедет.

– Как быстро ты нашла себе новую соседку! – Вера закатила глаза. – Но не уверена, что это лучший выбор.

– Оса может вывести меня на других дилеров Обители. И на убийцу, – сказала Мишка.

– А если она попробует тебя подорвать? – спросила Вера.

– Пускай попробует, – сказала Мишка. – Пока что один – ноль в мою пользу.

Вера устало улыбнулась.

– Ладно, – сказала она. – Иди гоняйся за убийцей.

Мишка поднялась.

– Я с тобой оставлю Алексея, на всякий случай. Не забывай, ты теперь свидетельница. Тут пока всех полицейских немного расшугали, но в какой-то момент тебя наверняка станут допрашивать. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала Вера. – Буду готовиться.

Соня поставила растяжку у самой двери на лестницу, сантиметрах в десяти над порогом. Прочитала молитву:

Господи, благослови эту растяжку и позволь ей защищать рабу Твою Софью.

Прочитала не затем, чтобы Бог попристальнее разглядывал растяжку, а чтобы самой случайно о ней не забыть. Заряд в бомбе был такой, что раскидать могло до первого этажа. Вторую бомбу Соня положила в карман. Эта бомба была сделана из алюминиевой банки и была совсем не такой опасной, зато должна была легко хлопнуть от удара об землю. Никого убивать ей Соня не собиралась – взяла на всякий случай, потому что такая бомба подходила для самообороны гораздо лучше, чем томик Блока. На близком расстоянии должна была убить, на не слишком близком – хотя бы оглушить. Обычно Соня боялась носить с собой по городу бомбы – во-первых, бомба могла взорваться случайно, а во-вторых, всегда был маленький, но реальный шанс попасться полицейскому на обыск. Но сегодня она сама ехала на встречу с полицией, поэтому было уже неважно. Если они захотят ее арестовать – арестуют.

Соня перекрестилась и пошла вниз по лестнице.

В статье «Фонтанки» названия больницы не было, но Богдан порылся в интернете и нашел одно упоминание убийства у «Б-Гемы», где был адрес травмпункта, в который отвезли раненую девушку. Туда добрался на такси довольно быстро, но сразу заходить в больницу не стал. У главного входа стояла полицейская машина, а в ней сидел какой-то хмырь.

Богдан успел дойти до самых ступенек у входа, прежде чем заметил хмыря, поэтому резко разворачиваться не стал, а вытащил телефон, как будто принимая внезапный звонок. Пошевелил губами, изображая срочный разговор, и только после этого пошел обратно, вверх по улице. Свернул в первый же переулок, обошел больницу. Нашел закрытую на пропуск парковку, с которой виднелся черный ход. Возле приоткрытой двери курили две женщины в халатах. Тут было просто – сделал суровое лицо, подошел к пропускному пункту, охраннику козырнул. Богдан умел производить впечатление – на операцию он вышел из дома в черной футболке, камуфляжных штанах и куртке.

– Мне на черный ход, – сказал он, не глядя на охранника. – Указание начальства, охраняем важную свидетельницу.

Охранник озадаченно заозирался, но пропустил. Богдан быстро пересек парковку, подошел к медсестрам, кивнул им, вошел в здание. К дальнейшей части операции на уроках в Обители его не готовили. Нужно было, во-первых, выяснить, где находится девушка, а во-вторых, каким-то образом проникнуть к ней в палату. Для начала нашел себе халат, накинул поверх куртки. Потом еще подхватил из мусорного ведра синюю маску, тоже надел. Заглянул в туалет, посмотрел на себя в зеркало, остался доволен. Теперь пора было искать девушку.

До больницы Соня доехала на такси, на полицейского в машине у входа даже не оглянулась. С бомбой в кармане она чувствовала себя в совершенной безопасности. И вообще была спокойна, пока не увидела детективку. Та прохаживалась по больничному коридору, напряженно о чем-то думая. Тут Соню передернуло – она развернулась и хотела уйти, но детективка ее окликнула. Побег потерял смысл.

– Привет, – сказала Соня, протягивая детективке левую руку. Та сжала ее ладонь, кивнула, указала на скамью у стены.

– Присядем, – сказала детективка. – Поговорим.

У противоположной стены, на стуле, сидел тот самый полицейский, который днем оказался от Сони в каком-то метре. Она ему доброжелательно кивнула, но полицейский на приветствие не ответил. Смотрел он на нее напряженно и как будто напуганно.

– Что ты ему про меня рассказала? – спросила она у детективки.

– Только правду. – Детективка откинулась на сиденье, расставила ноги так, как будто была мужиком в вагоне метро. – Поработаем?

– Ты пригласила меня, потому что хочешь арестовать или потому что для твоего плана я нужна лично? – спросила Оса.

Мишка задумчиво покивала.

– Поверь, – сказала она, – мне не то чтобы очень хотелось тебя видеть.

Оса фыркнула.

– Где твой крестик? – спросила она вдруг.

– Повесила на руку соседке, – сказала Мишка. – Чтобы она поскорее выздоровела. А что?

– Было интересно, – сказала Оса. – Вдруг столкновение с моими братьями отвернуло тебя от веры.

– Только ее укрепило, – сказала Мишка. Несколько секунд они молчали. – Смотри, какую схему я придумала. – Мишка щелкнула пальцами. – Я хочу выманить вашего убийцу. Для этого нужно скинуть в «Колодец» описание внешности жертвы, а также место и время, где они появятся. Так?

Оса кивнула.

– Но это не все, – сказала Мишка. – Нужно еще получить разрешение от «отца». Так?

Оса снова кивнула, а потом вдруг улыбнулась.

– Так это вы подставили Илью, – сказала она. – Вы написали в чат третье сообщение от его лица. То есть… – Оса прямо засияла. – То есть это ты отправила свою соседку в больницу! – Она даже засмеялась. – Надо было тебе раньше мне позвонить.

– А ты убила уже трех человек, – сказала Мишка. – Позвать Алексея? Он с удовольствием тебя арестует прямо сейчас.

– У меня в кармане бомба, – сказала Оса так, чтобы полицейский ее не услышал. Она продолжала улыбаться, но ее правая рука исчезла в кармане куртки. – Если ты позовешь полицейского, я взорву ее тебе об лоб, и тебе выбьет глаза.

– Договорились. – Мишка тоже улыбнулась, кивнула Алексею, который внимательно за ними наблюдал. Заметив Мишкину улыбку, полицейский тоже улыбнулся, показал пальцами – «Ок?».

Мишка кивнула.

– План расскажи, – попросила Оса. – Мне очень интересно.

– План такой, – сказала Мишка. – Ведь дилеры Обители в Питере не особенно между собой общаются, правильно?

Оса кивнула.

– Значит, – сказала Мишка, – мне нужно, чтобы ты помогла их всех арестовать. Одновременно. У тебя есть доступ к «Лабиринту» кого-то из них, очень надеюсь, что не убитого сегодня дилера. Этого человека мы арестуем первым, а потом от его лица ты напишешь остальным, мы соберем их вместе и тоже арестуем.

– Зачем? – спросила Оса.

– Затем, – сказала Мишка, – что после этого мы сможем вашего «отца» хорошенько развести.

– Я тебя внимательно слушаю, – сказала Оса. – Пока что звучит очень реалистично.

– У вашего отца есть какие-то люди в Питере, кроме дилеров? – спросила Мишка.

– Только человек с топором, – сказала Оса. – Насколько я знаю.

– То есть дилеры – его основной и единственный источник информации, – заключила Мишка. Оса кивнула.

– Тогда все просто. – Мишка хлопнула Осу по плечу. – Мы заберем у дилеров телефоны. С одного из них напишем отцу, что у истории с убитым сегодня дилером остался еще один незакрытый конец – девушка убитого, которая знает про Обитель и Двоицу. Что в такой ситуации сделает отец?

– Направит какого-нибудь брата проверить этот конец, – сказала Оса. – Прежде чем дать благословение на «небесную кару».

– Но ведь у нас будут все телефоны, – сказала Мишка. – Какого бы брата он ни послал – мы сможем изобразить расследование. И тогда отец даст нам благословение на «небесную кару».

Она закатила глаза, прикрыла лицо ладонью.

– Я над твоими ритуалами не смеюсь, – сказала Оса, – так что давай поуважительнее.

– В общем, мы получим благословение и выманим убийцу, – подытожила Мишка. – И все. Как тебе план?

Оса задумчиво покачала ногой.

Глава десятая

И очи рабы Твоей Евы в своем миелосердии не оставь. Аминь.

Отец убрал руку с Евиного затылка, но она побоялась подниматься. Лбом она упиралась в деревянную скамью под образом, и, хотя сидеть так на коленях было неудобно, Ева была рада, что может не смотреть на образ. Отец отошел в угол погреба, где стоял стол, звякнул глиняными кружками. Ева услышала, как вытекает из кувшина молоко, и приготовилась, что сейчас нужно будет его пить, но отец не спешил.

– Так стой, – сказал он. – И меня слушай.

В погребе было даже не тепло, а жарко. В стене слева от Евы виднелась печь, и сейчас она ярко-ярко горела, так что даже с закрытыми глазами Ева видела всполохи. Иногда на пол, к пяткам, слетали искры.

– Я тебя ругать не хотел, – сказал отец. – Потому что ты с братьями бежать не стала и ко мне пришла. Против бесов себя повела. Но… – Отец прервался, чтобы отпить из кружки. Когда он заговорил снова, Еве показалось, что его голос стал ниже: – Ты моей проповеди не услышала и к наставлению Бабы не прислушалась. Ночью, в бесовское время, ушла из Обители. И куда? На кладбище, в самое страшное место. И там вместо молитвы на коленях перед Господом твоим стала скакать и бесовские знаки показывать. Насмехаться стала над Богом, который тебя оберегает, который тебя от гибели и моего гнева спас.

Отец не повышал голоса, но Еве показалось, что слова отца заполняют всю маленькую комнатку, отражаются от стен, как от зеркал. Отец встал, подошел к печи. Раздалось шипение, и погреб сразу затянуло сладким молочным запахом. У Евы закружилась голова, и она крепче схватилась за скамью.

– Я тебя от погреба уберег, – сказал отец. – От наказаний. И от того, чтобы братьев своих мертвыми увидела, – уберег. Бог мне сказал, что мала ты еще, что страшно тебе будет. Я заспорил. Я сказал – не рабу Твою напугать хочу, а беса, который в ней сидит. Бог сказал, что в тебе беса нет. А ты пошла, всех братьевых бесов, которых я в землю закопал, себе забрала. В себя пустила. Раздули бесы тельце твое телячье, вот-вот разорвут. А я их сейчас напугаю. Расскажу, что с братьями твоими сделал.

Отец вдруг оказался совсем рядом, повернул Евину голову так, что она стала смотреть прямо в печь, прижал за шею к скамье. И заговорил на ухо, спокойно, почти нежно:

– Я твоего брата Юлика у выхода из мастерской встретил. Сначала ему сломал колено, потом, чтобы не кричал, затянул мокрым платком рот и ударил по зубам – так, чтобы захрустели. Бросил на землю, наступил на спину, один раз, второй, пока спина у брата не переломилась. Тогда я над ним наклонился, взял за его голову и так повернул, чтобы его глаза ему за спину посмотрели – чтобы он на жизнь свою посмотрел и задумался, о чем Господь его на страшном суде спросит. – Отец оторвал Евину голову от скамьи, повернул направо, к глухой стене. – Брат твой Акся спал. Я к его кровати подошел, взял за горло и задушил, так что его глаза из лица вылезли, по щекам потекли. Чтобы почувствовал себя в смерти слепцом, которым был в жизни, чтобы знал, что без Бога человек все равно что слепец. Никогда не найдет к вечному огню пути, а будет как в стену лбом биться, пока его черти не разорвут. – Отец зажал Еве глаза, надавил ей на спину коленом, так что Еве пришлось выгнуться, задрать голову. – А тебе я картину ада открою, чтобы всегда помнила, что со слепцами в той жизни будет. Чтобы знала, что будет с теми рабами Божьими, которые от Бога глаза отворачивают, лишь перед собой смотрят. Гляди, раба Божья Ева!

Отец убрал руку от Евиных глаз, дернул ее на пол за волосы так, что она упала и оказалась перед образом на спине. Ногами ударилась о скамью, закричала, глядя на образ.

На всю стену растянулась икона. Посередине, прямо над Евой, горел красными глазами сам Сатана в окружении прислужников. Были там сумеречные черти с длинными хвостами, и скелеты в рогатых шлемах, и маленькие злые бесы, рвущие на части голых грешников. Одного черти накручивали на палку с шипами так, что его всего почти наизнанку вывернуло, другую растянули на косом столе, и пилили стальной пилой, и уже дошли до грудей, которые распались в разные стороны. Между тел сновали змеи – кусали грешников, плевались ядом, разгрызали кости. Справа бесы раскидывали по корзинам черепа и ссыпали их на дно большого колодца, в котором сам же Сатана корзины сжирал, а слева, у самого потолка, стояли судьи, и святые, и Иисус Христос, смотрели вниз, на горящую, плюющуюся бесами печь.

Ева оглянулась, но отца в погребе уже не было. Дверь была закрыта. Ева отползла от иконы, от боли в спине ни повернуться, ни встать она не могла. Попыталась спиной, лопатками, с пола толкнуть дверь, но та не поддалась. Ева хотела от образа отвернуться, но шея не гнулась, как будто ее залили смолой. Сатана со стены над Евой смеялся, а вокруг ему вторили его прислужники. Они кричали на Еву, ржали по-лошадиному, метили в нее большими навозными мухами и острыми вилами. У Евы все лицо было в слезах, а из горла вырывался рваный кашель, но черти ее не слышали. Они смеялись, бесились, прыгали и кричали:

К нам иди, раба Божья Ева! Евина дочь! Здесь сгниешь! Разорвем тебя, растянем на углях, сожжем изнутри! ДУШУ ТВОЮ ДЫРЯВУЮ РАЗВЕСИМ ВСЕМ НА ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ!

Богдан замер, сделал шаг назад, потом наоборот – ускорился, прошел мимо скамьи, на которой сидели девушки. До конца коридора не оглядывался. За дверью со стеклянным окошком остановился, проверил, что маска не сползла, осторожно заглянул обратно в коридор. Девушку в красной жилетке он никогда раньше не видел, а вот светловолосая девушка с длинной челкой была до жути похожа на сестру Софью, которая летом сбежала от братьев в Москве. Богдан сестру года четыре не видел, и она сильно выросла, но сомнений у него не было. Сестра приехала навестить девушку, которая была свидетельницей убийства Ильи. Богдан ушел дальше по коридору, свернул к лифтам, прошел мимо на лестницу. Поднялся до следующего пролета и достал телефон, написал отцу. Телефон положил на изгиб перил, из кармана вытащил пакетик с белым порошком. Покрутил в руках, убрал. Вместо Двоицы прочитал молитву:

Господи, я раб Твой Богдан, нахожусь в смятении. Жду от Тебя и от отца своего наставления. Спаси и сохрани мою душу, позволь выйти из этой воды сухим.

Телефон загорелся ответом, и Богдан нервно заозирался, схватил телефон. Отец написал, что за сестрой нужно следить и писать в «Колодец» обо всех ее перемещениях, особо помечая, есть ли вокруг люди. И про девушку в жилетке отец написал – если она с сестрой останется и куда-нибудь вместе с ней поедет, то ее образ тоже нужно в чате описать. Их обеих, написал отец, нам сам Сатана послал. А свидетельницу отец разрешил пока не трогать. Богдан собрался, прочитал новую молитву, на этот раз увереннее:

Спасибо, Господи, что не дашь взять на душу смертный грех. Помоги мне с этими бесноватыми покончить, об этом только теперь молю.

Вернулся в коридор, снова заглянул через окошко. Сестра и девушка в жилетке сидели там же, увлеченно о чем-то спорили. Богдан открыл переписку со своим братом по двоице, написал, чтобы тот брал машину и приезжал по адресу больницы. Следить за бесноватыми без машины было бы глупо.

– У меня с собой нет ноутбука, – сказала Оса. – Так что мне нужно будет за ним съездить.

– Я с тобой, – сказала Мишка. – С этого момента и до окончания расследования мы с тобой не расстаемся.

– А я смотрю, ты учишься. – Оса встала со скамьи. – Посиди лучше с соседкой, а мы вот с Алексеем вместе съездим.

Она улыбнулась полицейскому, и тот послушно встал.

– Алексей Борисович, – сказала Мишка, – присядьте. Вы охраняете Веру. Мы с Софьей ненадолго уедем. Я с вами поделюсь своей геолокацией, чтобы Софье ничего такого в голову не пришло, хорошо? Продиктуйте свой номер в «Лабиринте».

– Хорошо, – сказала Оса, а Алексей кивнул, потом тихо продиктовал номер.

– Идем, – сказала Оса. – Я вызову такси.

Сима подошла к свернувшейся у самого колодца Злате. Мальчиков, которые помогали ей идти, попросила усадить ее к колодцу, а потом отослала на кухню. Ей хотелось поговорить с дочерью один на один.

– Мама? – Злата медленно перевернулась на спину, провела рукой по воздуху.

– Здесь, – сказала Сима. Рука дочери дернулась, потом нащупала край Симиного платья.

– Мама… – Злата осторожно села рядом, нашла Симино плечо.

– Тебе больно? – спросила Сима. Теперь она могла хорошо рассмотреть лицо дочери и перетянувшую его сырую повязку. Кожа под повязкой была красная, и по краям ткани были видны ожоговые пузыри, как будто лицо дочери окунули в кипяток.

– Очень. – Злата говорила тихо, потому что за минувший день изорвала себе связки. – Мама, мне очень больно.

– Почему тебе больно? – спросила Сима.

– Потому что он решил выжечь мне глаза. – Злата издала странный звук, как будто пытаясь прочистить горло. – Мне очень больно, мама.

– За что он выжигает тебе глаза? – Сима чуть сдвинулась, дала собственной голове перевалиться на правое плечо, ближе к дочери.

– Я не… – Злата качнулась, схватила себя за плечи. – Я не знаю.

– Знаешь. – Сима приоткрыла глаза, заметила, что у края дома собрались дети. Им хотелось посмотреть на мученицу.

– Я согласилась сбежать с Юликом, – сказала Злата.

– И что еще? – спросила Сима.

– Я хотела уйти из Обители, – сказала Злата, – и увести детей.

– Это грех, – сказала Сима. – И отец наказывает тебя за этот грех.

Злата закивала, дергаясь всем телом.

– Я знаю, – сказала она. – Я знаю.

– И я пришла к тебе, – сказала Сима, – с наставлением.

Злата заскребла по земле.

– Слушай меня внимательно, – сказала Сима. – Господь Бог твой посылает тебе испытания и мучения. И ты, моя дочь, эти испытания должна вынести. Ты к Богу должна вернуться. Сколько бы боли ты ни чувствовала, сколько бы ни истекала глупостью и ненавистью, помни, что Царствие Небесное ждет тех, кто идет к Богу. А если… – Тут Сима подняла правую руку, прижала челюсть так, чтобы сошлись зубы. Заговорила тише: – …ты думаешь, что можешь избежать своего наказания или можешь закончить его, знай, что Господь самоубийц не прощает. Он прощает отступниц, которые просят в молитве прощения. Он прощает тех, кто принимает страдание, и следует за старшими братьями, и слушается своего отца. А тех, кто избегает мучений, тех, кто думает, что может жить без Бога в душе, Господь не прощает никогда. И на Страшном Суде таким женщинам приготовлена особая участь. Если ты моя дочь, то ты вынесешь это наказание до конца и заново будешь познавать мир без глаз, но с открытой душой. А если ты не моя дочь, то прыгай прямо сейчас в этот колодец, потому что иного для твоей души не заготовлено.

Сима дала знак мальчикам у дома, и те сразу подбежали к колодцу, помогли ей подняться.

– Плюйте на нее, – сказала Сима. – Пускай и у вас просит прощения.

От колодца Сима вернулась к себе. Мальчики помогли ей переступить через порог и лечь на кровать, зажгли у икон свечи, а потом ушли, осторожно прикрыв за собой дверь. Сима повернула голову к образам, стала говорить молитву. Беззвучно, не двигая челюстью, которая после долгих слов дочери ныла больше обычного:

Господи Иисус Христос, Бог мой, Владыко живота и смерти, Утешитель скорбящих. С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе и молю Тебя: спаси душу дочери моей Златы. Душа это заблудшая, но спаси ее все же, об этом молю Тебя. Не давай мне на дочь гневаться за то, что погубила своего сына, и за то, что с пути сошла и от Тебя отвернулась. Дочерь моя, Злата, раба Твоя, страшная грешница. Мучай ее, сгнои ей глаза и пролей их гноем, чтобы она чувствовала его на языке своем. Но дай ее душе успокоение и прощение, ведь даже грешница может прийти к Твоему прощению через молитву и послушание, как я пришла.

– Знаешь… – в такси Оса достала из кармана алюминиевую банку, заклеенную скотчем, и держала ее в руках, – я читала про разные культы.

– И? – Мишка хотела повертеть крестик на запястье, но тот остался в палате у Веры.

– Катя говорила, что Обитель похожа на «Небесные врата», – сказала Оса. – Но это не так. Отец никогда не говорил про конец света.

– Ты хочешь об этом поговорить? – спросила Мишка. Оса нахмурилась, покрутила в руках банку. Мишка догадывалась, что это и есть ее бомба.

– Пока я жила в Москве с братом, – сказала Оса, – мне казалось, что я выйду в мир и там все будет хорошо. Нужно только бросить Двоицу, учиться, встретить хорошего парня.

– Но? – спросила Мишка. Она понимала, что если она собирается разобраться с Обителью, то нужно обязательно расспросить Осу как можно подробнее, но даже просто голос девушки вызывал у Мишки отвращение. Он слишком сильно был связан со звонком после взрыва, который убил брата Осы и чуть не убил саму Мишку.

– Я поняла, что отец не пугал нас концом света, – сказала Оса. – Но он очень хорошо научил нас видеть за грань вашего мира. Я смотрю на тебя, на этот город – и я не вижу в нем ничего настоящего.

– Ты перестала принимать Двоицу? – спросила Мишка.

– Я перестала принимать Двоицу. – Оса скривилась. – И никому не рекомендую. С Двоицей было гораздо лучше.

– Не злись на меня, – сказала Мишка. – Я понимаю, что тебе тяжело. Но твой путь только начался. Тебе рано искать в мире что-то настоящее. Сначала нужно избавиться от всего, что тебе мешало раньше. Покончить с Обителью раз и навсегда. И потом, возможно, тебе удастся прийти к Богу и к людям.

Оса вдруг резко повернулась к Мишке, наставила на нее указательный палец.

– Где ты была раньше? – спросила она. – Где ты была в Москве, когда я обратилась к тебе за помощью? А еще раньше? Когда я жила в Обители? Где была ты и где был твой Бог?

– Что такое? – спросила Мишка. – Что вдруг случилось?

Соня не знала, что случилось. Сев в машину, она вдруг снова ощутила страх, который когда-то заставил ее впервые рассказать кому-то об Обители. Страх был не липкий, как в колодце, а маленький, как будто что-то неприятно скребло самое дно души. Тихий голосок, который повторял раз за разом: «А вдруг все сон? А вдруг все сон? А вдруг все сон?»

Бомбу она достала из кармана специально, чтобы почувствовать – это не сон, это настоящее. Она видела, как вздрогнула, заметив банку, детективка. Эта банка могла убить. Если кинуть ее в водителя, который угрюмо вглядывался в ночную улицу, можно было, наверное, заставить машину врезаться в разделительный барьер.

Соня много лет жила в мире, где настоящей была только Обитель, а все остальное – сначала очень далекое, а потом как бы близкое, но при этом совершенно недоступное – было просто наваждением. Там жили ненастоящие люди, которых можно было использовать, и происходили ненастоящие вещи, которые ни на что не влияли и ничего не значили. Соня хорошо помнила: когда она только познакомилась с Катей, та пыталась объяснить ей значимость оппозиционных митингов. Соня слушала эти рассказы с усмешкой. Она профессионально умела разбираться во всех вещах, интересующих мирских людей, но никогда не думала, что эти вещи имеют какой-то реальный смысл. А потом оказалось, что имеют. Катя была настоящая. Парень, которого друзья звали Рим из-за внешнего сходства с римским сенатором, был настоящий. И в Соне проснулся страх. Сначала она боялась, что эта «настоящесть» – тоже сон. Потом, что, если это сон, братья из Обители постараются его развеять. Так и вышло. Соня всех их обыграла, но Катя и Рим погибли, а значит, нужно было искать кого-то или что-то еще. И все время, с тех пор как она переехала в Питер, она пыталась это что-то найти. Она ходила в клубы, предварительно выяснив, что там не промышляют братья. Она ходила в церкви. Дважды была в синагоге, один раз в маленьком буддистском храме. Провела два вечера в феминистском кафе «ИКС». Она бросила наркотики, вообще все, даже перестала курить, хотя ей до сих пор иногда хотелось подойти к какому-нибудь курильщику на улице и отобрать у него сигарету, сделать хотя бы пару затяжек. Страх не проходил и даже ширился, потому что и Обитель стала казаться сном. Соня не знала, как жить в своем новом мире, но и на старый мир смотрела с недоверием и страхом. Как она могла слушаться отца? Просто потому, что мать говорила, что так надо?

Единственной настоящей вещью оставалась сестра. Ева ждала Соню где-то далеко, и ее обязательно нужно было забрать.

Оса молчала, и Мишка решила спросить ее о другом.

– Расскажи про Обитель, – сказала Мишка. – Как она устроена?

– Как она устроена? – переспросила Оса. – Да обыкновенно. Два больших дома в лесу плюс молельня, это такая высокая изба с одной комнатой. Под ней холм, в котором что-то вроде подвалов. Там есть жилые комнаты и погреб. И еще есть мастерская, там делают Двоицу.

– А кто ее делает? – спросила Мишка.

Оса все еще думала о другом, но все равно ответила:

– Два старших брата. И Баба. Она когда-то была учительницей химии, мне кажется, или, по крайней мере, в химии разбирается. Мама говорила, что Баба работала в школе.

– Твоя мама умерла? – спросила Мишка. Она была уверена в правильности предположения, потому что в письме, которое Оса писала сестре в Обитель, мать не упоминалась.

– Давно, – сказала Оса. – А твоя?

– Спилась, – сказала Мишка. Рассказывать о своей семье не хотелось, но она понимала, что с Осой придется обмениваться информацией. – Она занималась арт-перформансами, но пару лет назад совсем перестала соображать и теперь живет на даче.

– Смешно. – Оса вздохнула. – Выходит, нам обеим не повезло с матерями.

Некоторое время они молчали. Мишка посмотрела на карту в телефоне, потом за окно. Такси ехало через мрачную и совершенно пустую промзону.

– А кто такой отец? – спросила Мишка.

– Не знаю, что тебе сказать. – Оса пожала плечами, сделала рукой неопределенный жест и покачала головой. – Мужчина такой. Я не знаю точно, но он наверняка мой биологический отец. Большинство детей в Обители – его дети.

– У тебя есть братья или сестры? – спросила Мишка.

Оса посмотрела на нее удивленно.

– Я думала, ты знаешь. – Она нахмурилась. – Ты же…

– У тебя есть младшая сестра, – сказала Мишка.

Оса кивнула.

– Ева. И еще у нас есть старший брат, Юлик, – сказала она. – Я как-то всегда думала, что он сбежит раньше, чем я. Но он бы написал мне. Он один из обительских водителей. Возит из Петрозаводска химикаты для мастерской, продукты, спички и обратно Двоицу.

Такси вдруг затормозило у ничем не примечательного темного здания. Оно было как две капли воды похоже на два соседних.

– Приехали, – сказал водитель. – Что вы в этой жопе делать-то будете?

– Молиться, – сказал голос из колодца. – Падать в ноги своему Боженьке. Целовать его грязные волосатые лапищи. Так будешь?

Злата не ответила. Повязка к ночи высохла, но лицо все равно все горело. Болела и пучилась кожа – Злата один раз поднесла к лицу руку, провела по волдырям пальцами. Болели глаза, а точнее, болели глазницы, как будто в них вбили два раскаленных гвоздя. Голос из колодца, совсем тихий, она слышала как будто не из-под земли, а со дна озера. Разбирала только некоторые слова, и то о них не думала. Но голос не утихал.

– Поговори со мной, – попросил колодец. – Расскажи, что у тебя случилось, почему воешь?

Злата снова поднесла к лицу руку. Когда вчера утром отец отвел ее к мастерской, он так исходил ее по плечам и локтям, что в первую ночь руки совсем не слушались. Теперь же она могла их сгибать и, наверное, могла бы стянуть повязку, но тогда пришлось бы смотреть на мир, а Злата знала, что смотреть будет нечем.

– Кто ты? – спросил колодец. – Которая из сестер?

Злата молчала. Ей надо было еще немного собраться и начать молиться. Вчера сил не было и боль была такая, что она то теряла сознание, то плыла словно по морю. Кажется, в какой-то момент ее усадили мыть посуду, опустили руки в бадью, и она что-то терла. Но, может быть, это только привиделось. Злата дернулась, облизнула губы и почувствовала на языке кровь. Стараясь не опираться на руки, поднялась, отталкиваясь спиной от камней колодца, и снова опустилась, теперь на колени. Звякнула цепь на шее. Злата стала читать молитву:

Господи, Иисус Христос, молю Тебя о прощении своей души, которая…

Богдан оставил брата в машине, а сам вышел и, осторожно оглядываясь, пересек темную улицу. Девушки зашли в большое двухэтажное здание, сложенное из красного кирпича. Здание было необитаемое – это было ясно по выбитым на первом этаже окнам. Сбоку текла река, и оттуда вдруг подул ветер. Даже в своей куртке Богдан поежился.

Про место он уже в чат написал, но теперь нужно было проследить, что девушки останутся в здании, а не пройдут сквозь него. Здесь раньше, видимо, был какой-то завод, и подобных кирпичных гробов вокруг было много. Богдан дошел до дверей, за которыми исчезли девушки, и остановился. Сестра была не обычная мирская девушка. Богдан не знал, зачем ей понадобилось это место, но если это была ее хата или какой-то схрон, то сестра наверняка позаботилась о своей безопасности. Об этом были специальные уроки. Как делать сигнальные системы, как ставить растяжки и всякие капканы. Богдан постоял у двери еще немного, потом подошел к стене с разбитым окном. Окно оказалось высоко, но дотянуться было можно. Подумав, подпрыгнул, схватился за подоконник, заглянул внутрь. Там оказалось большое пустое пространство, заваленное каким-то строительным мусором. Богдан пару секунд покачался на руках, потом спрыгнул обратно. Нужно было идти к машине и ждать указаний отца.

Черная речная вода блестела под фонарями. Редкие прохожие не замечали кругов, пробегающих по поверхности, и шли мимо, плотнее кутаясь в свои пальто и куртки. А в воде плыл человек в черной одежде. Иногда над водой возникало его лицо с рассеченной щекой. Тогда человек втягивал ледяной воздух, наполнял рваные легкие. И плыл дальше.

Двигаться так, по прямой, иногда только меняя курс, чтобы не всплыть около фонаря, он мог бесконечно. Холодная вода будто помогала сердцу гонять по артериям кровь. Ему не нужно было смотреть на берег – этот город Бог выжег у него в сознании, и человек даже с закрытыми глазами мог бы добраться до любого его уголка.

Глава одиннадцатая

– Осторожно, – сказала Оса, придерживая Мишку за руку. Они поднялись по лестнице на второй этаж и остановились у старой двери, покрытой какими-то черными вмятинами. – Здесь растяжка, – сказала Оса. – Такая нить у самого пола.

– Я знаю, что такое растяжка, – сказала Мишка.

Оса отперла дверь, посветила на натянутую леску телефоном.

– Вот так. – Она переступила через растяжку и сразу прошла дальше по коридору. Мишка постаралась поставить ногу подальше за леской, поскорее добежала до Осы.

– Тебе нравится так жить? – спросила она и сразу об этом пожалела. Оса посмотрела угрюмо.

– Я бы хотела жить по-другому, – сказала она.

До самого конца коридора они молчали.

– Добро пожаловать, – сказала Оса, обводя руками свой лофт. Мишка огляделась.

– Ты здесь одна живешь? – спросила она. Судя по количеству перегородок, в лофте в свое время трудилось не меньше ста человек. Никаких ламп под потолком не было, поэтому весь лофт был погружен в полумрак и больше всего напомнил Мишке садовый лабиринт.

– Ага, – сказала Оса. – Я занимаю две комнатки, там, в конце. Здесь есть электричество только в одной розетке, так что сильно не разгуляешься.

Они пересекли лофт, обходя перегородки. Мишка с интересом разглядывала оставшиеся от прежних «обитателей» вещи: разбросанные бумажки, шариковые ручки, степлеры. В одной из комнаток на стене чернели две фотографии. В другой из выдвинутого ящика стола торчала ваза.

Комнаты Осы были не совсем «комнатами». От основной части зала их отделяли два перевернутых стола, между которыми пришлось протискиваться. За столами, в окружении переставленных перегородок, была организована маленькая кухня-мастерская со столом, забросанным какими-то инструментами и банками, и спальня, середину которой занимал блестящий белый калорифер. Оса сразу подошла к нему, нажала кнопку на боку.

– Опасаюсь оставлять его включенным, – сказала она. – Если он вдруг полыхнет, то тут все сгорит за секунду.

Оса щелкнула еще одной кнопкой, и в углу комнаты загорелась маленькая настольная лампа. Мишка повнимательнее посмотрела на стол. Среди прочего там стояла большая черная канистра, от которой неприятно пахло бензином.

– Смешно, – сказала Оса. – Раньше я жила с соседом, а ты одна, а теперь наоборот.

– Очень смешно, – сказала Мишка. Она не стала напоминать Осе, что та сама избавилась от своего соседа.

– Я не думала, – сказала Оса, – что ты сможешь жить с каким-то другим человеком. Я думала, что ты для этого слишком…

Она показала пальцами чуть-чуть.

– У нас говорили… – Оса высунула язык, провела рукой по голове, вытянув вверх указательный палец, – «Коза и у черта на побегушках».

– А почему знаками? – спросила Мишка.

– Не знаю точно. – Оса вытащила из-под одинокого матраса, который, видимо, служил ей кроватью, ноутбук. – Пока ты маленькая, креститься нельзя. Только половину креста делать.

Она показала Мишке правую ладонь с вытянутыми указательным и большим пальцами.

– И дети видят, что взрослые крестятся, и придумывают свои знаки, – сказала она. Из-под того же матраса появился серебряный роутер. – На службе говорить нельзя. На уроках говорить нельзя. И бывают еще тихие дни, когда все дают обет молчания. Это как пост. Поэтому знаки.

– А почему ты считаешь, что я коза и у черта на побегушках? – спросила Мишка.

– Ну как-то… – Оса дождалась, пока компьютер загрузится, открыла «Лабиринт». – Не думала, что ты можешь с кем-то нормально взаимодействовать. Типа общая зубная щетка, общий вибратор, совместные завтраки.

– Зубные щетки у нас раздельные, – сказала Мишка. – Вибраторы тоже… В смысле у Веры есть вибратор, но я им не пользуюсь.

– Я образно. – Оса поманила Мишку пальцем. – Иди сюда, давай я тебе про всех дилеров расскажу.

Уже когда он подходил к машине, телефон завибрировал новым сообщением. Богдан чуть не чертыхнулся, посмотрел на экран. Отец написал, что нужно поехать в больницу и задушить свидетельницу.

Когда они были маленькие и жили все вместе, у них была такая игра – духота. Это когда кому-то зажимают лицо подушкой и ждут, когда у него грудь начнет рвать от нехватки воздуха. Богдан однажды так долго душил сестру, что та потеряла сознание, и потом Богдану пришлось сидеть в колодце. Сейчас он вспоминал об этом с ужасом – душить человека в мире было страшно.

– Ну что? – спросил брат. – Они там остались?

– Остались, – сказал Богдан. – Нам нужно обратно к больнице.

– Зачем? – Брат насупился. Они еще по дороге сюда обсуждали, скажет отец убить свидетельницу или нет, и ему по лицу Богдана было ясно, что отец все-таки это сделал.

– Задушить бесоватую надо, – сказал Богдан. – Но мне страшно. Я никогда никого насмерть не душил.

Брат покачал головой.

– Я тоже, – сказал он. – Хочешь, я схожу?

Тут уже покачал головой Богдан.

– Отец сказал мне. – Богдан достал телефон, перечитал сообщение. – Только он не сказал как. Может, я ей могу просто Двоицы сыпануть в стакан? Растворю пять таблеток, волью в рот. Вряд ли ее откачают.

– Не знаю. – Брат поежился. – Ты как к ней вообще пройдешь?

– А так же. – Богдан указал на заднее сиденье, где лежали халат и маска. – Полицейскому скажу, что нужно проверить сахар в крови или что-то такое.

– Там еще полицейский? – Брат убрал одну руку с руля, перекрестился. – А если он зайдет с тобой?

– Так если я ей растворю таблетки, – сказал Богдан, – что он заметит? Подумает, что я ей лекарство какое-то даю.

– Ты в лекарствах не разбираешься, – сказал брат.

– Как будто полицейский разбирается. – Богдан снова взял телефон. – Сейчас загуглю, какие бывают обезболивающие, выберу самое непонятное. Вот это и скажу.

Он походил по ссылкам, потом спросил:

– Ты про трамадол слышал?

– Нет. – Брат покрепче взялся за руль. – Это что?

– Психотропный опиоидный анальгетик, – прочитал Богдан. – Полицейский, я думаю, тоже не слышал. Это же не какой-то следователь, обычный охранник в погонах.

– Давай я с тобой схожу, – сказал брат.

– Помолись за меня, – сказал Богдан. – И мне нужно, чтобы ты сидел за рулем, и, когда я выйду, мы сразу уехали.

– Хорошо, – кивнул брат. – Хорошо. Какую молитву читать? За упокой?

– Сплюнь, – сказал Богдан.

Сима молилась долго, иногда вдруг замечая, что на несколько секунд провалилась в сон. Но молитва не замолкала даже во сне:

…За каждого из своих детей благодарю Тебя, Господи, мой спаситель и утешитель. За Варлаама, Царствие ему Небесное, раба Твоего, изошедшего в мир, чтобы обеспечить нашу Обитель, за Дмитрия, раба Твоего, изошедшего в мир, чтобы нашу Обитель защитить, за Адриана-оа отступника, раба Твоего, которого Ты и отец очистят колодцем и вернут ко мне, за Злату, рабу Твою глупую, слепую, которую вы с отцом на путь наставите…

Потом она перечисляла внуков и внучек. Они все были еще довольно маленькие, и если из старших только Дмитрий шел по пути не сворачивая, то про младших Сима всегда верила, что они все вырастут защитниками Обители, настоящими братьями и сестрами во Христе. Она дошла в своей молитве до Авксентия, но не запнулась:

…Прости, Господи, раба Твоего, сына моего, Авксентия, который по малости лет и неразумению свернул с пути. Прими его в Царствие Вечное, за его короткую земную жизнь и чистую душу, молю Тебя…

Тут в дверь постучали, и Сима широко открыла глаза. Она совсем забылась и перестала прислушиваться к звукам в коридоре. Наверняка это пришел отец рассказать о том, как прошло наказание девочки.

– Можно, – сказала Сима и сама удивилась тому, как высохли губы за время молитвы.

Дверь открылась, и в комнату заглянул один из мастеровых братьев.

– Баб, нам там совет нужен, – сказал он. – По пропорциям. Можно я схемку покажу?

Алексей сидел даже не на иголках, а на настоящих иглах. Его еще ни разу не ставили ни на одно задание в одиночестве. Вообще до этого расследования он думал, что начальство никогда его не заметит. Его к Сергею Георгиевичу приставили даже не для того, чтобы он следил за «московским» новичком, а чтобы этот самый новичок не забывал про начальство.

Сергей Георгиевич Алексею нравился, но он, конечно, не шел ни в какое сравнение со своей племянницей. Мириам Борисовна произвела на Алексея огромное впечатление. Сначала когда за минуту разобралась в квартире, которую старшие коллеги до этого прочесывали несколько часов, а потом когда придумала и организовала операцию с Дилером. Конечно, Алексей понимал, что операция прошла неудачно, но сам факт того, как легко Мириам Борисовна вышла на дилера и разобралась с его каналом связи, был неоспорим. К тому же по детективке было видно, что она, в отличие от начальников Алексея, умеет признавать свои ошибки.

Каждые десять-пятнадцать секунд Алексей проверял адрес Мириам Борисовны – та и вправду поделилась своей геолокацией. Когда плывшая по карте точка замерла, он залез в гугл-карту и нашел нужное место. Мириам Борисовна приехала на территорию завода, заброшенного в начале двухтысячных и некоторое время служившего офисным центром, который в конце концов тоже оказался заброшен. Алексей уже решил, что если в течение получаса точка на карте не сдвинется, то он напишет Мириам Борисовне, а если она не ответит, то сразу вызовет к заводу наряд.

Девушка, которую Мириам Борисовна называла Осой, ему совсем не понравилась. И не только потому, что, по словам детективки, Оса попыталась ее убить. Было в этой девушке что-то неприятное, как будто она все время сжимала в кармане пистолет и готовилась в любой момент выстрелить. Алексей посмотрел на закрытую дверь палаты, потом снова на телефон. Нервы начали его подводить.

Богдан вошел в больницу, держа свернутый халат в руке, но на первой же лестнице развернул его и надел. Потом натянул маску. Охранник на этот раз на него даже не посмотрел.

Богдан прошел по больнице, заглянул через окошко в двери в коридор перед палатой свидетельницы. Там сидел только давешний полицейский.

– Господи, спаси и сохрани душу раба Твоего, – пробормотал Богдан и с силой толкнул дверь. Пересек коридор, остановился возле полицейского, показал пакетик с таблетками. – Доктор сказал, нужно дать пациентке трамадол. – Богдан нетерпеливо щелкнул пальцами. – Можно к ней?

Сначала собирался сам представиться доктором, но потом испугался, что полицейский уже видел лечащего врача девушки и может счесть появление другого доктора подозрительным.

Полицейский вскочил и даже потянулся отдать честь, но в последний момент опустил руку, указал на дверь.

– Проходите, пожалуйста, – сказал он. Богдан ему кивнул, прошел в палату.

Девушка не спала. Она лежала на койке и что-то читала в телефоне. Лицо у нее было немного осунувшееся, а глаза сонно моргали. Богдан боялся, что голос дрогнет – так ему вдруг стало страшно. Пальцы захрустели пакетиком, и он поскорее опустил руку, сжал ее в кулак. Нужно было прочитать молитву, но при свидетельнице делать этого было нельзя. Вряд ли она бы спокойно отреагировала на врача, читающего молитву. Богдан прикусил губу, в душе поблагодарил Бога за маску.

– Здравствуйте, – сказал Богдан. – Доктор попросил дать вам трамадол, для восстановления.

– Не густо, – сказала Мишка, когда Оса закончила описывать своих питерских братьев.

– Чем богаты, – сказала Оса. – Обитель не такая уж большая, а братьев и сестер нужного возраста мало.

– Понятно. – Мишка потянулась. – Что ж, сейчас позвоню господам федералам, и будем договариваться с ними о задержании. А…

Она не договорила, потому что в глубине лофта вдруг раздался мелодичный звон и лицо у Осы стало каменным. Мишка медленно поднялась с пола, кивнула Осе, которая приложила к губам указательный палец. Раздался щелчок, и лампа погасла.

Среди перегородок раздались тяжелые шаги. Оса вытащила из кармана алюминиевую банку, отступила к стене. Мишке указала на кухонный стол. Та поняла – пересекла комнату, опустилась на корточки. Теперь за двумя поваленными столами ее было не видно.

Человек с татуировкой на шее не обратил на звон никакого внимания. В зал он попал, забравшись по стене от реки, и теперь оставлял на полу мокрые следы. Обходя очередную стену, закашлялся, сглотнул кровь. Снял с подвеса топор, взял в левую руку, которая сегодня болела меньше правой. Он точно знал, куда идти, – в глубине зала, где-то за этими стенами, он успел разглядеть небольшой отсвет. Там прятались гнилые колосья, которые пора было срубить и выбросить.

Мишка огляделась. Перегородки были не слишком высокие, но она все равно не была уверена, что сможет через них перелезть. Разве что, если забраться на стол, можно было попробовать запрыгнуть на одну из них. К тому же было непонятно, насколько они крепкие. Возможно, их достаточно толкнуть.

Оса выглядела очень мрачно. Мишка помнила, что никаких колокольчиков в коридоре, ведущем на лестницу, не было, а значит, неизвестный ночной посетитель забрался в лофт каким-то другим способом. Напрашивались высокие окна слева, под которыми текла река. Когда они входили в лофт, Мишка видела, что в одном из окон нет стекла.

Шаги приближались. Оса занесла руку с банкой, тихо что-то пробормотала. Мишка последовала ее примеру. Во-первых, вооружилась – стянула со стола длинный напильник, а во-вторых, произнесла быструю молитву:

Господи, давай я выйду отсюда живой.

И только тут вспомнила, что поделилась своей локацией с Алексеем. Опустила напильник, достала телефон.

Алексей так и не сел на стул. Телефон теребил в руках. Чтобы чем-то себя занять, загуглил трамадол. Это оказалось обычное инъекционное обезболивающее. Было непонятно, почему доктор вдруг решил, не навещая пациентку, выписать ей еще лекарств, но это Алексея не взволновало. Взволновало другое. Медбрат вошел в коридор с лестницы, ведущей на парковку. Алексей видел, как туда спускались медсестры, чтобы перекурить. За весь день все сотрудники, появлявшиеся с лестницы, до этого обязательно проходили в ту сторону из главного коридора. Новые лица всегда появлялись справа, слева – только уже виденные. Откуда там мог взяться этот медбрат? Алексей нервно потер переносицу. Он чувствовал, что накручивает себя. Если бы Мириам Борисовна думала, что девушка в палате находится в опасности, она бы оставила кого-нибудь другого ее охранять. Но все-таки он подошел к двери палаты, приоткрыл ее.

В первое мгновение ему показалось, что все в порядке. Девушка улыбалась чему-то в телефоне, а медбрат стоял к двери спиной и размешивал в стакане таблетки. А потом медбрат обернулся, услышав скрип двери, и дернулся так, что пластиковый стакан полетел на пол. Мутная вода расплескалась, но Алексей на воду не смотрел. Он встретился взглядом с медбратом и сразу потянулся за пистолетом. В ту первую секунду, только обернувшись, медбрат посмотрел на Алексея с таким ужасом, что молодой полицейский сразу понял, что все его опасения были оправданы.

– Руки за голову! – закричал Алексей. – На пол, лицом к стене!

В его кармане завибрировал телефон.

Шаги прозвучали совсем рядом, а потом в проходе между столами появилась высокая черная фигура. Оса уже закрыла ноутбук, а Мишка убрала телефон, поэтому разглядеть что-либо было трудно.

Фигура толкнула один из столов, и Мишка покрепче сжала в руке напильник. В этот момент у стены снова вспыхнула лампа, и Мишка увидела, как Оса бросает свою бомбу. Наверное, она хотела ослепить человека в черном, но тот даже не моргнул. Банка должна была попасть ему в лоб, но он резко вскинул правую руку и схватил ее, швырнул об пол. Только от этого удара бомба взорвалась, ослепив Мишку. Взрыв был не очень сильный, и Мишка рванулась назад, к дальней от поваленных столов перегородке, толкнула ее плечом. Перегородка легко поддалась, и Мишка покатилась по полу.

Когда она поднялась, то увидела, что лампа погасла. Видимо, от взрыва лопнула лампочка. Черная фигура покачнулась, двинулась вперед, к углу, в котором должна была прятаться Оса. Мишка увидела, как человек в черном поднимает вверх топор, опускает его. В ушах до сих пор звенело, но даже сквозь звон Мишка услышала крик Осы и кинулась обратно. Она так и не выпустила из руки напильник и теперь с силой вонзила его человеку в черном в бок. Тот развернулся к ней, ударил ее по лицу локтем. Мишка снова удержала в руках напильник, но на этот раз ударилась не о легкую стенку, а о перевернутый стол. Человек в черном пошел на нее, занося топор.

Мишка перевернулась, больно ткнула себя в живот напильником и, не распрямляясь, кинулась вперед, между перегородок. Где-то там, в конце лофта, была растяжка с бомбой.

Мишке удалось подняться, и она понеслась между перегородок, продолжая прижимать к животу напильник. Человек в черном тоже побежал.

Человек в черном чувствовал текущую по ребрам кровь. Глаза еще не оправились от взрыва – и зал перед ним плыл, а стенки все время казались плоским забором, в котором невозможно было найти проход. Он бежал на звук, только один раз остановившись, когда левую ногу вдруг пронзила острая боль. Он неверно наступил на вывернутый мизинец.

Мишка добежала почти до конца лофта, но было понятно, что пересечь весь коридор она не успеет. Человек в черном был слишком близко. Мишка свернула в сторону, спряталась за одну из перегородок и замерла. Человек в черном тоже остановился. Как Мишка и думала, он следил за ней по звуку. Несколько секунд в лофте стояла мертвая тишина.

Мишке очень хотелось достать телефон и проверить, получил ли Алексей ее сообщение. Она вспомнила, как ее московский друг Арт жаловался, что, отправив сообщение, не может ни о чем думать, пока не увидит значок «прочитано». Мишка даже переложила напильник в правую руку, потянулась к карману, и тут человек в черном снова пошел. Несколько шагов – и тишина.

Он стоял совсем рядом, за перегородкой, и Мишке, у которой наконец перестало звенеть в голове, стало слышно его дыхание. Человек в черном дышал странно – рвано, словно воздух продувал через мокрый чулок в его легких. Мишка снова взяла напильник в левую руку, замахнулась. Нужно было всего лишь, чтобы человек в черном отошел подальше. Тогда она успела бы добежать до растяжки.

Человек с татуировкой на шее внимательно разглядывал темный зал. В голове немного прояснялось, а боль в ноге отступила. Теперь ныл только бок, в который воткнулся один из гнилых колосков. В груди очень громко билось сердце. Оно мешало прислушиваться к залу. Человек втянул носом воздух и расслабился, позволил боли собраться в груди. Обычно на такую молитву уходило больше времени, и поэтому совсем растворить боль не вышло, но она сжалась настолько, что взгляд сделался очень ясным. Зал разделился на пчелиные соты, стенки стали объемными. Человек повернулся к черному дверному проему, и тут сзади и сбоку раздался металлический звон.

Мишка с трудом сдержалась, чтобы не побежать в тот же момент, когда человек за стенкой сорвался с места. Нужно было дать ему пройти хотя бы половину расстояния до перегородки, в которую Мишка кинула напильник.

Мишка развернулась и выпрямилась. Затылок человека в черном был виден между перегородками. Тогда она тихо прошла до выхода из лофта и только тут громко хлопнула в ладоши. Она не знала, жива ли Оса, но оставлять с ней человека в черном было нельзя.

Человек побежал к ней, откинул в сторону одну из перегородок. Мишка рванула по коридору, со всех сил отталкиваясь от пола и думая только о том, чтобы правильно поставить ногу перед растяжкой.

Человек с татуировкой на шее наконец увидел убегающую девочку. Она летела по коридору, но ноги у нее были короткие. По этим-то ногам и нужно было ее срубить. Человек пересек уже половину коридора, когда девочка прыгнула и оказалась на лестнице. Она не рассчитала свой прыжок, врезалась в перила и на секунду замерла. Тогда человек с татуировкой на шее размахнулся и кинул свой топор, целясь в девочкину левую ногу. В последний момент его руку свело – рана в боку вдруг снова заболела, и боль мгновенно прорезалась вверх до плеча. Топор полетел криво, ударился о стену. Девочка успела вскочить и прыгнуть вниз через ступеньки. Человек бросился следом, и тут его топор перерубил леску, протянутую у выхода на лестницу.

В спину Мишке ударила взрывная волна, и она успела подумать только о том, что Москва и Санкт-Петербург слишком похожи друг на друга. Оставалось надеяться, что взрыв убил человека в черном.

Но взрыв его не убил. Человек с татуировкой на шее поднялся, протер залитое кровью лицо и оперся о стену. Впервые в жизни он почувствовал, что его тело больше ему не принадлежит. Что-то будто лопалось в груди, а кровь текла не только из раны в боку, но и из пореза на щеке, из разбитого локтя, из ободранного бедра. Вспышка в конце коридора его не ослепила, а будто зажгла все вокруг ярким и необычным светом. Стены у коридора оказались бежевые, в желтых и черных разводах. Дверной проем остался на месте, но косяк сломался, и теперь его кусок свисал, словно ветка какого-то необычного, квадратного в срезе дерева. Человек с татуировкой на шее хотел пойти к этой ветке, но тут снаружи за лестницей раздался крик полицейской сирены.

Человек развернулся и пошел обратно в глубь зала. Там было открытое окно и спасительная вода. Он пересек зал, с трудом подтягивая неслушающуюся левую ногу, перевалился через подоконник и полетел вниз. В последний момент ему удалось вытянуться и войти в воду почти без всплеска.

Вода была ледяная и очень вкусная. Боль в боку тут же свернулась, превратилась в маленькое пульсирующее колечко. Человек с татуировкой на шее попробовал перевернуться и выплыть к поверхности, но ноги вдруг оказались бесполезными кусками мяса, которые тянули вниз, на дно. Свело левую руку, и от нее странная новая боль протянулась в плечо, обхватила сердце. Человек с татуировкой на шее сглотнул, и легкие сразу наполнились водой. Правая рука дернулась, коснулась поверхности воды, но не пробила ее. Человек с татуировкой на шее попробовал изогнуться, но голова оказалась слишком тяжелой и тоже стала тонуть. Следом за головой потянулось все тело.

За окнами орала сирена. Соня попыталась подняться и чуть не захлебнулась. Рот был полон крови. Подняла руку, положила себе на грудь и почувствовала теплую жижу. Что-то в груди хлюпало и текло. Тогда снова закрыла глаза, попробовала заснуть.

– Софья! – позвала совсем рядом детективка. Соня снова открыла глаза и увидела маленькую Мириам. Та устало опустилась рядом, убрала Сонину руку. С улицы раздался усиленный мегафоном голос:

– Это полиция! Сдавайтесь! Вы окружены!

– Лежи ровно. – Детективка включила фонарик в телефоне, посветила Соне на грудь и вдруг заплакала. Соня хотела хлопнуть ее по плечу, но рука так и осталась лежать на полу.

– Чего ты? – спросила Соня, сглотнув кровь.

– Сейчас здесь будет полиция, – сказала детективка. – И скорая. Я попросила Алексея вызвать скорую. На всякий случай.

Соня рассмеялась, закашлялась. Держать глаза открытыми было тяжело.

– Будь с Богом, – сказала Соня, – маленькая Мириам.

– Не засыпай. – Детективка замахнулась, ударила Соню по щеке. Соня ничего не почувствовала – только голова качнулась в сторону.

– Еву найди. – Соня попробовала облизнуть губы. – Забери ее, ну?

Она закрыла глаза и умерла.

– Ну нет. – Мишка еще раз ударила Осу. – Давай просыпайся.

Где-то вдалеке застучали шаги.

– Сюда! – позвала Мишка. – Человек ранен! Сюда!

Она кричала очень громко, так, что перестала слышать сирену. В голове возникли слова молитвы:

Господи, сестра Твоя расторгла узы смерти и взошла на небеса. Удостой усопшую сестру Твою победы над смертью, чтобы она в покое обрела вечную жизнь.

Глава двенадцатая

Дверь распахнулась, Сима вздрогнула. Боль пронзила лицо, и пришлось зажмуриться.

– Знаешь, – отец закрыл за собой дверь, опустился на пол рядом с кроватью, – я ведь в детей твоих верил и в них Веру свою вложил.

Сима все еще не открывала глаз и жалела только о том, что не может заткнуть уши. Отец ткнул ее в бок, потом, когда она не сдвинулась, хлопнул по щеке, по челюсти. Только тогда Сима посмотрела ему на руки. Там светился белый прямоугольник мобильного телефона. Какая-то картинка и заголовок. Буквы расплылись, а вот картинку Сима разглядела – краснокирпичное большое здание, какой-то завод.

– Что-то случилось с Дмитрием? – спросила она. Отец ругался на нее только тогда, когда кто-то из ее детей оступался. А из детей не оступившийся оставался только один.

– Дмитрий вознесся на небеса, – сказал отец, – и теперь пребывает среди святых в Царствии Господа.

Симино сердце вздрогнуло, остановилось. Она попробовала вдохнуть, не смогла, стала дергать челюстью, пытаясь хотя бы ртом схватиться за кислород.

– С ним ушла и отступница Софья, – сказал отец.

Сима наконец почувствовала, как легкие снова наполняются воздухом, услышала биение сердца. Это означало, что, хотя бы и ради оступившихся двоих своих детей, ей полагалось жить дальше.

– Я тебя от детей отстраняю, – сказал отец. – От учебы и от работы. Ты уже стара. И чему ты можешь их научить? Смотри, где твои дети?! – Он обернулся, посмотрел ей прямо в глаза. – Варлаам и Дмитрий гниют в земле, Злата ослепла, а Адриан твой любимый превратился в скота. – Отец сжал Симино плечо. – В кого они? В кого отступники? Чему ты их учила?

«Мы же вместе учили», – хотела сказать Сима, но она знала, что малый, семейный мир всегда лежал на ее плечах. Отец вел обительскую жизнь. У него было множество детей. У нее – всего четверо.

– Завтра казню Адриана, – сказал отец. – Раньше верил в то, что он из колодца очищенным выйдет. Теперь не верю. Бог твоих детей проклял, Серафима. И Злату бы убить надо, да только она, может, с ребенком. С ней подожду, а если не народит, то тоже казню.

– Благодарю тебя, отец, за миелосердие. – Сима хотела перекреститься, хотя бы поднять руку ко лбу, но отец все еще сжимал ее плечо. – Благодарю Бога нашего, Иисуса Христа, за миелосердие. Спасибо Тебе, Господи, и прости рабе Твоей прегрешения сыновей и дочери ее.

– Аминь, – сказал отец. Сима видела, что и его лицо неспокойно. Все же Дмитрий был и его сыном, и сыном любимым и самым ценным. Сорок лет ходил по земле Дмитрий и ни разу отца не ослушался и не оступился. Сима знала, что и умер он не от того, что оступился, – просто его тело износилось и выпустило в небо бессмертную его душу.

Они еще долго молчали. Отец смотрел на горящую свечу, Сима на отца.

– Спать пойду, – сказал отец. – И тебе бы спать.

– Я не ела сегодня. – Сима облизнула верхнюю губу. – Пришли ко мне маленькую Еву, она мне принесет с кухни, что осталось.

– Пришлю. – Отец поднялся и вышел.

Вера открыла холодильник и вздохнула. На верхней полке лежали овощи: два кабачка, фиолетовая луковица и пластиковая коробочка с ростками сои. Среднюю полку соседка заставила упаковками миндального молока, видимо, рассчитывая, что в Питере они с Верой проведут еще три-четыре месяца. На нижней полке одиноко перекатывалась банка соленых огурцов.

– Мишка! – Вера потыкала кабачки пальцами. Они были совсем неспелые.

– Чего? – Соседка, которая еще секунду назад стучала по клавиатуре ноутбука, возникла в дверях кухни.

– Хлеб есть? – спросила Вера.

– Хлеб есть. – Мишка открыла ящик над плитой. – Я сначала купила какой-то, но он оказался с молоком, и я тогда купила другой.

Она достала с полки запечатанный батон, положила на плиту.

– Тебе нарезать? – спросила она. – Можно на него огурцы положить. И сою. Или кабачки.

Вера вздохнула, повернулась так, чтобы не задеть дверцу холодильника левой рукой.

– Давай сюда, – сказала она. Мишка открыла батон, смяла в руке пластиковую упаковку, а батон отдала Вере.

– Ты его так есть будешь? – спросила она, стараясь не смотреть на Верину повязку. Вместо этого перевела взгляд на собственное запястье, на которое вернулся крестик. Потрогала его, повертела. – Чего молчишь? – спросила она наконец. Вера подошла к ней поближе, взяла за левое запястье здоровой рукой.

– Что там в сканах? – спросила она. Соседка весь день разгребала статьи, присланные подругой из Петрозаводска.

– Много чего. – Мишка все еще не поднимала взгляда. Ее щеки двигались, как будто она жевала жвачку.

– Ну чего ты? – Вера отпустила Мишкино запястье, прикоснулась к ее щеке, провела пальцем по пластырю. У соседки таких пластырей было семь. Два на щеке, три на левой руке, которую она ободрала, когда прыгнула на лестнице, и еще два на шее. Туда попали щепки от дверного косяка.

– Мне надо ехать в Петрозаводск, – сказала Мишка. Вера кивнула. – И я не хочу брать тебя с собой. – Соседка нахмурилась. – Потому что это может быть опасно, и я не хочу, чтобы тебе еще хоть раз было опасно.

Вера погладила Мишку по пластырю, опустила руку.

– Я бы с тобой и не поехала, – сказала она. – Мне руку надо лечить. – Вера кивнула на ремни, стягивавшие ее левое плечо.

– Я и оставлять тебя не хочу. – Мишкино лицо стало совсем суровым, как будто она собиралась выносить приговор в суде. – Я не хочу, чтобы ты тут была одна. Или в Москве.

– Я не буду одна. – Вера улыбнулась. – Побуду здесь неделю. Встречусь с родителями, потусуюсь с друзьями.

– Дядя Сережа сказал, что будет за тобой приглядывать, если ты останешься, – сказала Мишка. – И Алексей Борисович тоже. Если хочешь.

– Хочу. – Верина улыбка стала еще шире. – Иди сюда.

Она осторожно обняла соседку, погладила ее по спине.

– С Богом, – сказала она. – Только давай с таким, который и дурам тоже помогает.

Эпилог

Ева никогда раньше Бабе ходить не помогала и удивилась тому, какая Баба оказалась легкая. Баба положила руку на Евино плечо, но почти не опиралась, шла сама.

– К колодцу, – сказала она, и Ева послушно вывела ее коридором на улицу. Вчерашний мороз только окреп, и в ночном воздухе теперь кружились снежинки. Ева была уже не босиком – еще вечером детям разрешили надеть носки и лапти.

У колодца сидела Злата. Лицо у нее все еще было замотано, но она больше не выла, а просто раскачивалась из стороны в сторону, иногда царапала землю, подносила грязную руку ко рту, осторожно облизывала.

– К колодцу подведи. – Баба сжала Евино плечо сильнее. Пальцы у Бабы оказались холодные, холоднее ночного воздуха и снега.

У колодца Баба оперлась о каменную кладку, чуть оттолкнула от себя Еву.

– Иди в молельню, – сказала она. – Там у двери, внутри, ключ висит. Принеси.

Ева замотала головой. Детям в молельню заходить не полагалось. Еве достаточно было вспомнить, как отец прижал ее к скамье в погребе, и она сразу почувствовала, что ноги ее не послушаются и никуда не пойдут. Все тело до сих пор было в синяках от ударов ружьем, а на руке чесалась царапина – пытаясь выбраться из погреба, Ева ободрала руку о дверные доски.

– Иди, Ева, – сказала Баба. – Иначе у тебя ноги сгниют и глаза, как у Златы, вытекут. С Богом.

Подняла руку, с трудом перекрестилась. Ева не шелохнулась.

– Кто здесь? – раздалось из колодца. – Кто пришел?

– Иди. – Баба махнула на Еву. – Быстро иди, иначе скормлю колодцу.

Только тут Ева сдвинулась с места. Пошла к молельне маленькими шажками, спрятав от Бабы перед собой руку, которой сложила половину креста, прижала к груди. Точно знала, что если тут ее отец застанет, то погребом она не отделается.

Но отца не было. Ева стала бормотать молитву:

Господи, услышь меня, Отче, Тебя раба Твоя Ева просит, спаси и сохрани, убереги меня, Господи…

Наконец справилась со ступеньками, взялась за кольцо на двери, потянула. Дверь с трудом поддалась, и Ева протиснулась в щель. Комната в молельне была одна – большая, заставленная скамьями. На стенах висели странные иконы – все исписанные и изрисованные, как будто от руки. На одной из икон Ева увидела знак колодца, который у старших горел на шее. Поскорее от всего этого отвернулась, стала искать ключ. Ключ оказался высоко, не достать. Хотела уйти, но вспомнила, какое лицо было у Бабы, и побоялась. Вместо этого, все еще бормоча молитву, взяла маленькую скамеечку, которая стояла в углу, подтащила к двери. Встала на нее, сняла с крючка ключ.

Сима не могла заглянуть в колодец, боялась, что не устоит. И так уже все силы шли на то, чтобы не опуститься на землю рядом с дочерью. И говорить громко не могла – так, чтобы сын разобрал. Вот и обращалась только к дочери.

– Злата, дочь моя, в разум вернись. – Сима очень хотела к дочери наклониться. – Слушай меня. Богу угодно, чтобы брат твой Адриан Обитель возглавил. Отец стар, и ему пора в Царствие Небесное вознестись. Но один мужчина на земле Богу не угоден. Адама Бог одного недолго держал – подарил ему красавицу жену. И брату твоему без близкой подруги трудно будет. Он сила, а ты будешь разум. Разуму глаза не нужны, ему душа нужна и воля, а воля у всех моих детей есть.

Злата Симу не слышала и только качалась из стороны в сторону. Кожа у нее была вся синяя, и снег на ней еле таял. Тут дверь молельни снова открылась, и на крыльце появилась Ева.

Она быстро сбежала по ступенькам, подошла к колодцу, протянула Бабе ключ.

– Сама, – сказала Баба. – Отомкни у сестры кольцо на шее.

Ева осторожно приблизилась к Злате, потянулась ключом к замку. Злата дернулась, запрокинула голову и вдруг захрипела, пытаясь выдавить из замерзшей, совсем оплывшей от синяков груди крик.

– А ну! – повысила голос Баба. – Молчи, глупая.

Ее челюсть дернулась, на морозе говорить было совсем трудно, слюни замерзали на зубах.

– Матушка? – раздалось из колодца. – Ты ли это, матушка? А это здесь сын твой сидит. Адриан. Раб Божий.

Ева помотала головой, посмотрела на Бабу и сразу снова потянулась к замку. Глаза у Бабы горели.

Злата уже перестала хрипеть, повесила голову на грудь. Еве наконец удалось попасть ключом в замок. Чтобы повернуть его, пришлось положить одну руку на кольцо. Пальцы коснулись ледяной сестринской кожи. Ева отдернула руку, кольцо звякнуло, упало с шеи. Стала видна красная полоса там, где за кольцо дергали, когда водили сестру на кухню. Сама Злата будто ничего не заметила. Так и осталась сидеть.

– Теперь цепь возьми, – сказала Баба. – И в колодец кидай.

Ева с трудом подняла тяжелое кольцо, потянула к колодцу.

– Что делаете? – спросил колодец. – Кто там цепью звенит?

– Ответь ему. – Баба дернула лицом. – Ответь.

– Ева, – сказала Ева.

– И что ты, Ева, делаешь? – спросил колодец.

– Цепь тяну, – сказала Ева. – Баба мне сказала ее в колодец кинуть.

– Молодец, Ева. – Колодец засмеялся. – Давай ее сюда, бросай цепь.

Ева затащила кольцо на край каменной кладки, столкнула внутрь. Цепь только чуть-чуть внутрь пролезла.

– Всю пихай, – сказала Баба. Ева стала пихать цепь. Та звенела о камни, тянулась с трудом. А потом вдруг снизу ее что-то схватило, вырвало из Евиных рук. Ева вскрикнула – от мороза кольца цепи ободрали ладони.

– Не кричи, – сказал колодец. – Не бойся.

Сима все-таки подняла руку, совершила на молельню крестное знаменье. Все же спасла двоих своих детей и еще, дай Бог, других спасет. Отец про нее, про детей ее неправду сказал, ошибся. А если раз ошибся, то и дальше мог ошибаться, а Богу отступники не нужны. Богу рабы нужны. Сима опустила руку, почувствовала вдруг мороз и холодные камни. Недолго уже осталось.

Человек в колодце тянул на себя цепь и впервые за долгие недели говорил с Богом. Не в молитве, а так, по-свойски:

Спасибо, Господи, спас раба Твоего. Ты правил, теперь я поправлю. Всех загрызу, разорву.

Наконец цепь двигаться перестала. Была она длинная, человек это хорошо знал, потому что сам помогал ее ковать, когда еще с отцом вместе что-то делал. А это давно было. Взялся за первое ледяное звено, потянул. Цепь держала. Тогда полез вверх, быстро, упираясь ногами в стену. Все ближе и ближе становилось звездное небо, обрезанное досками крышки. Их человек одним кулаком отбросил, выбрался. Увидел матушку и сестру, почти мертвую, с повязкой на морде. И девочку тоже. Еву.

Матушка хотела что-то сказать, челюстью двинула, но человек из колодца слушать ее не стал, схватил за горло, тряхнул так, что у нее голова запрокинулась. Матушка была совсем легкая. Человек взял ее, кинул головой о камни колодца. Потом подошел к сестре, нагнулся, снял с нее повязку. Увидел развороченное лицо и тоже говорить с ней не стал, свернул тонкую, красную от синяков шею. На девочку посмотрел.

– Что дрожишь? – протянул девочке ладонь. – Я человек хороший, не смотри, что голый. Раб Божий Адриан. А ты Ева, да?

Девочка кивнула.

– Спасибо тебе, Ева, – сказал Адриан. – Вытащила с колодца. Век буду помнить. Слушай, беги сейчас в комнату матушкину. Заберись там под кровать и не вылезай, пока не позову. Поняла?

Девочка кивнула, потом помотала головой. На глазах у нее выступили слезы.

– К Бабе в комнату иди, – сказал Адриан. – Я тебя потом позову. Вот крест.

Перекрестился, потом оцарапал себе грудь.

– Видишь, – сказал он. – Я человек хороший.

Подтолкнул девочку, и та послушалась, побежала за молельню к ходу. А Адриан пошел с другой стороны. Сначала надо было отца навестить.

Дверь ногой вышиб. Ворвался в комнату. Там было нехорошо. Жарко и светло. На столе горели три свечи. На кровати сел отец, а за спиной у него толстая сестра вскочила, стала кричать. Адриан бросился к отцу, хотел ему голову проломить, но отец увернулся, толкнулся от кровати, повалился на пол. Адриана в колено ударил, так что тот зарычал, о кровать оперся.

– Сучий сын. – Адриан обернулся, хотел еще раз ударить. Отец вжался в угол комнаты, в руках зажал ружье, стал поднимать.

– А ну! – Адриан потянулся к ружью, ударил дуло ладонью. Раздался выстрел, и Адриан от боли в ноге на мгновение потерял разум. Рванулся вперед, схватил отца за голову и стал бить о стену. Сзади верещала сестра, но Адриану было не до нее. Сначала надо было с отцом покончить.

Москва, январь 2021

Content

Максим Сонин
Охота

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог