Максим Сонин

Обитель

Пролог

Высокопреосвященнейший владыка, митрополит Петрозаводский и Карельский, глава Карельской митрополии Иосиф опустил на стол тяжелую книгу, открыл на длинной алой закладке. Провел пальцем по ровным красивым строчкам, нашел нужную, пробормотал под нос: Хэ-Вэ-Девять-Девять-А-Эс-Четыре-Два-Восемь-Бэ-Пять-Три-Гэ-А-маленькая-Вэ-маленькая-Один.

Левую руку, тучную, вздутую, переложил к клавиатуре настольного компьютера, снова пробормотал пароль, стал набирать указательным пальцем. Клик-клик-клик. Экран компьютера высветил окошко беседы с братом. Там было пусто – брат не писал уже третий день.

Митрополит тяжело вздохнул, сдвинул руку с клавиатуры, потом медленно, правой рукой упираясь в стол, поднялся. Снова опустил взгляд на раскрытую книгу, нашел строчку из одних цифр: Два-Два-Два-Ноль-Три-Два-Ноль-Семь-Три-Пять-Три-Один.

Книгу до сейфа донести было нельзя, поэтому закрыл глаза, пошевелил губами, повторяя цифры. Обошел, опираясь, стол, покрутил ручку сейфа. Сейф со щелчком открылся, и митрополит сунул туда руку, пошарил по стопкам запечатанных бумажных прямоугольников, нашел открытый, вытащил на свет. В прямоугольнике были оранжевые пятитысячные купюры – митрополит достал две, свернул, бросил прямоугольник обратно, дверцу сейфа закрыл, провернул ручку.

Вернулся к столу, купюры положил на книгу, сам сел к компьютеру. Правой рукой открыл книгу, потом подтащил к краю стола телефон, включил экран. Набрал код: Два-Два-Пять-Три. Открыл контакты, нашел полицейское управление, нажал звонок и сразу громкую связь.

– Владыка Иосиф? – спросил с того конца бархатный голос. Даниил Андреевич, заместитель министра внутренних дел и начальник полиции МВД по Республике Карелия, всегда обращался к митрополиту так.

– Пришли ко мне Казаченко. – У митрополита голос был низкий, хриплый, с мокротой. – В полном обмундировании.

– Скоро будет. – Даниил Андреевич обратился к кому-то в сторону, и голос его зазвучал жестко: – Ксюш, Казаченко к митрополиту, пускай скинет все на младшего.

Митрополит сбросил звонок, выключил экран телефона. Снова посмотрел на компьютер, на чат с братом. Брат молчал. Молчал уже третий день. Митрополит взял из подставки белый бумажный квадратик, перелистнул страницы книги, скопировал в листок две строчки цифр. Потом взял еще один такой же маленький листок, написал на нем пару слов. Сложил пополам, сунул к двум оранжевым купюрам, а листок с цифрами складывать не стал, кинул к деньгам так.

Потом митрополит прикрыл глаза, толкнул левую руку в сторону, к стопке документов, ждавшей у края стола. Открыл глаза, стянул со стопки верхний лист, дал ему проскользить до клавиатуры. Позволил буквам с листа отложиться в памяти: «…решение о государственной регистрации некоммерческой…» – толкнул его дальше, перехватил правой рукой, в которую уже взял красный карандаш. Обвел на листе название фонда, регистрационный номер, переложил лист на закрытую книгу. Стянул левой рукой еще один лист, снова толкнул к клавиатуре. Здесь читал чуть дольше, но ничего подчеркивать не стал, смял, кинул в урну под столом. Потянулся за следующим.

Когда в дверь кабинета наконец постучались, слева от компьютера было пусто. Все листы из увесистой стопки перекочевали через клавиатуру к книге и урне. Митрополит повернул к двери лицо.

– Войди, – сказал он.

Дверь открылась, и на пороге возник молодой мужчина со скучным лицом. На нем была обыкновенная полицейская форма без опознавательных знаков.

– Владыка. – Мужчина качнул головой, прикрыл за собой дверь.

– Бери. – Митрополит указал на купюры, на листки, сложенный и обычный. – Езжай по адресу, найди там хозяина. Если спросят, скажешь, что от владыки Иосифа. Записку отдай.

Сложенный пополам листок полицейский сразу спрятал в карман, на листок с цифрами посмотрел, удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Попятился, вышел из кабинета.

На улице Казаченко снова посмотрел на бумажку с адресом и тут уже позволил себе присвистнуть. На бумажке не было ни улицы, ни дома. Вместо этого там значились два ряда цифр: координаты. Казаченко достал телефон, набрал цифры в картах. Карты показали, что нужно будет ехать из города не меньше часа. Казаченко вздохнул, убрал бумажку в карман, пошел к машине.

По дороге сначала слушал радио, но вскоре антенна перестала ловить, переключился на диск. Специально для вот таких дальних поездок у Казаченко была коллекция Билли Джоэла. Мимо проносился бесконечный лес, белый после выходных. Еще в субботу вдруг пошел снег, и осень – как всегда, неожиданно – закончилась.

Под колесами сначала был асфальт, потом мерзлая земля. Казаченко поглядывал в карту в телефоне, подпевал музыке. По делам владыки он ездил часто, но обычно это были короткие поездки по городу – и иногда в область, в Кондопогу, в Пряжу. Пару раз, на поезде, посылали в Костомукшу. Владыка обычно давал с собой конверт или картонную коробку и всегда накидывал сверху пару оранжевых купюр. Деньги эти Казаченко были не особенно нужны – он и в управлении зарабатывал неплохо, – но он знал, что в подарках владыки важна не сумма, а доверие. Когда митрополит звонил Даниилу Андреевичу, всегда просил прислать Казаченко.

Наконец дорога кончилась, а до нужных координат оставался еще добрый километр. Казаченко пригляделся – здесь была какая-то тропа, но ее всю замело снегом и рисковать машиной не хотелось. Вылез, достал из багажника теплую куртку, перчатки. Поправил пистолет в кобуре, пошел через снег.

Дома впереди возникли неожиданно. Вроде только что вокруг был сплошной лес, и вот оказалось, что Казаченко стоит на краю небольшой деревни. Тут все тоже было занесено снегом, только посередине домов, вокруг колодца, земля была вытоптана, и в грязи были видны бурые пятна, будто бы ржавчины.

– Есть тут кто? – позвал Казаченко. Дома молчали. Он вышел на середину, у колодца постучал носком ботинка по сброшенной деревянной крышке, стряхнул снег. Заглянул в колодец и замер. Колодец почти весь был засыпан снегом, но у самого каменного края из-под белого покрывала торчала окровавленная рука, изогнутая, ледяная на вид. Казаченко потянулся, ткнул рукой снег, стер – и увидел мертвое лицо с остекленевшими широко открытыми глазами. И сразу за ним было еще одно, такое же, только женское. Казаченко принялся откидывать снег в стороны, обнажая трупы.

У него за спиной беззвучно открылась дверь дома, и оттуда вышел высокий бородатый мужчина в белой рубашке. Мужчина сильно хромал – его левая нога была перевязана и закреплена на деревяшке. Для опоры мужчина использовал потертое ружье с расколотым дулом.

Казаченко пробовал вытащить один из трупов из колодца, когда мужчина наконец добрался до него, оперся о здоровую ногу, поднял ружье, размахнулся и ударил полицейского по затылку. Тот упал, ударился лбом об камни колодца. Мужчина ударил его еще раз, потом обернулся к дому.

– Мелкая, дуй сюда! – крикнул он. С простреленной ногой нагибаться ему было трудно. Из дома появилась маленькая девочка в такой же белой рубашке. Она быстро пробежала по снегу, послушно встала рядом.

– Переверни, обыщи, – сказал мужчина. – И давай в дом, а то замерзнешь.

Девочка попробовала приподнять труп, но сил ей не хватило. Тогда мужчина отодвинул ее дулом ружья, оперся о ее плечо, ружьем же толкнул тело полицейского. Тот сполз на землю.

– Давай быстро. – Мужчина хлопнул девочку по плечу так, что та чуть не покатилась по земле. Быстро опустилась на четвереньки, стала шарить по карманам полицейского. Отдала мужчине пистолет, потом кошелек, два набора ключей, сложенную пополам бумажку.

Бумажку мужчина сразу развернул. Там была всего одна строчка:

«Что с доставкой? Иосиф».

Плюнул, скомкал, кинул в колодец к трупам.

Часть первая

Глава первая

На вокзале было пустынно. Элеонора постояла у закрытого киоска, почитала объявления, потом прошлась до конца платформы, покурила. Часы под вокзальной башенкой показывали без пяти – питерский поезд опаздывал.

На платформе появился одинокий полицейский, и Элеонора сразу нахмурилась, отвернулась. Пробежалась взглядом по красной крыше здания с кассами, посмотрела на другую сторону железнодорожных путей – там раскинулся белый после вчерашнего снегопада пустырь.

Снег шел и сейчас – редкий, медленный. Полицейский пересек платформу, прошел мимо Элеоноры. Он был хмурый и какой-то обиженный – Элеонора случайно встретилась с ним взглядом и вздрогнула. Полицейский не обратил на это внимания – он посмотрел сквозь Элеонору, пошел дальше.

Элеонора достала телефон, потыкала в разбитый экран. Можно было, конечно, позвонить детективке, но, во-первых, что та могла сделать с поездом, а во-вторых, Элеонора и так переживала, что детективка себя не бережет: поезд наверняка был первым местом за последнюю неделю, где девочка могла нормально поспать.

Девочка не спала. Она быстро печатала в ноутбуке, иногда поглядывая то на экран лежащего рядом телефона, то на крестик у себя на запястье. Если слова в ноутбуке выходили плохо, а плохо они выходили часто, девочка замирала, бормотала молитву:

Господи, дай мне связную речь, пожалуйста.

Телефон завибрировал сообщением: «Мишка, ты как, доехала?»

Мишка – а девочку звали именно так – разблокировала телефон, одним пальцем выбила ответ: «Нет. Задержка в Свири. Будем минут через пятнадцать».

Элеонора снова остановилась у закрытого киоска, снова закурила. Полицейский исчез, но на платформу стали выползать бабушки с коробками и авоськами. Элеонора поразилась тому, как точно им удалось рассчитать время прибытия поезда. Он появился на горизонте как раз, когда первая бабушка открыла свою коробку и стала вынимать из нее пакеты с вяленой рыбой.

Элеонора достала телефон, посмотрела на часы, затушила сигарету и бросила ее в сторону помятой урны. Окурок ударился о железную крышку, поскакал по асфальту. Элеонора вздохнула и направилась к торговкам, которые наверняка точно знали, где именно остановится локомотив.

Мишка сошла по высокой вагонной лесенке с трудом. Элю она заметила еще из вагона – угрюмая женщина с въедливым, пристальным взглядом заметно выделялась на фоне старушек с лотками и пары встречающих с цветами.

Мишка махнула ей рукой, и Эля кивнула, но не сдвинулась с места. Видимо, не хотела толкаться с пассажирами и торговками. Мишка сошла на платформу и на несколько секунд потеряла журналистку из виду.

Детективка была невысокая и еле доставала Элеоноре до груди. Элеонора уже пожалела о том, что надела туфли, а не кеды. И вообще, разоделась, как на свадьбу, – переживала, что столичная звезда будет смотреть на провинциальную журналистку снисходительно.

Снисходительно детективка не смотрела и сама была одета невызывающе: большая красная жилетка, делавшая ее похожей на телефонную будку, белая рубашка с красной пуговицей на воротнике и синие джинсы. Пока она пробиралась через толпу, Элеонора окинула себя взглядом, расстегнула верхнюю пуговицу пиджака. Обычно по городу она ходила в футболке и джинсах, пиджак надевала только для официальных приемов или во время командировок, но сейчас она не знала, чувствовала бы она себя лучше в футболке или нет, – детективка даже издалека произвела на нее сильное впечатление.

Элеонора много слышала о Мириам Борисовне – и от переехавших в Москву коллег, с которыми когда-то вместе училась в ПетрГУ, и от знакомых галеристов в Питере, которым детективка помогла вернуть пять похищенных из коллекции картин. Маленький рост как будто делал детективку даже внушительнее – Элеонора почувствовала, как вытягивается, встает в караульную позу. Чтобы немного расслабиться, поднесла к виску руку, отдала честь спине полицейского, снова маячившей на краю платформы. Тут же снова стала искать взглядом детективку – испугалась, что та заметила этот жест.

Эля выглядела очень напряженной, и Мишка сразу заоглядывалась, нашла полицейского, быстро перевела взгляд на журналистку, ожидая, что та что-то объяснит, но Эля молчала.

– Здравствуйте, – сказала Мишка. Она не представляла, как нужно обращаться к Эле, с которой в «Лабиринте» они переписывались на «ты», но по которой в «Лабиринте» не было видно, что она женщина средних лет в профессиональном костюме. Мишка, конечно, понимала, что вряд ли журналистке столько же лет, сколько и ей, но представляла ее себе сравнительно молодой девушкой, неформальной, с пирсингом, может быть, или татуировками. Впрочем, под пиджаком и рубашкой легко могло скрываться и то и другое, поэтому Мишку просто протянула Эле левую руку. Та осторожно пожала ее собственной правой.

– Как к вам лучше обращаться? – спросила Мишка.

– Эля. – Журналистка нервно дернулась. – И на «ты», мы же с вами на «ты»?

Мишка кивнула.

– Отлично, – сказала Эля. – Пойдемте, пройдемся до воды, вы мне расскажете, что мы ищем и чем будем заниматься.

– Я тебе расскажу? – спросила Мишка, чтобы все-таки прояснить вопрос с местоимениями.

– Да, – сказала Эля. – Ты мне.

«Водой» Элеонора назвала Онежское озеро, к которому от вокзала вел проспект имени Ленина. По этому проспекту они с детективкой и пошли, иногда останавливаясь, чтобы Элеонора могла указать на то или другое здание и рассказать что-нибудь про город – про профессиональные команды по регби, про местное отделение «Единой России», про особнячок канцелярии епархиального управления, про ресторан «Кухня» и длинную скамейку, растянутую прямо перед входом в ресторан.

Детективка явно заранее изучила карту города и вопросов задавала мало, поэтому Элеонора старалась про каждое примечательное здание рассказывать что-нибудь «местное», такое, что нагуглить было бы непросто. Про то, как два полицейских по пьяни стали стрелять с колеса обозрения, про развернувшуюся недавно массовую торговлю вейпами, про закрытие краеведческого музея по причине отключения отопления. Элеонора чувствовала, что в ее пересказе город превращается в какой-то нищий притон, но ничего не могла с собой поделать – ей очень хотелось, чтобы детективка внимательно ее слушала.

Мишка рассматривала город. Желтому приятному домику, в котором располагалась епархиальная канцелярия, уделила особенно пристальное внимание. Она не думала, что Обитель как-то повязана с местной епархией, но все же и исключать такой возможности было нельзя. Все госструктуры в городе предстояло изучить в доскональности – Мишке не хотелось позвонить в полицию с информацией об Обители и вдруг обнаружить, что у них крыша покруче ее собственной, федеральной. Петрозаводск, это Мишка понимала, не Москва и не Питер. И рассказы Эли пока что подтверждали все ее предположения.

Элеонора злилась на себя за то, что не может замолчать и дать детективке рассказать все-таки о причине приезда. Снова и снова Элеонора обещала себе, что сейчас перестанет говорить, и почти сразу пускалась в следующий рассказ – дошла даже до концерта Клары Новиковой, прошедшего в городе тремя годами ранее. После этого анекдота у детективки точно должно было сложиться впечатление, что она приехала в какие-то дикие края, и Элеонора стала объяснять про границу с Финляндией, про свежую рыбу, про театр, музеи, про кальянную в «Кухне». Детективка слушала, кивала, иногда что-то вбивала в телефон. Смотрела без осуждения, с любопытством.

Наконец они дошли до набережной, и Элеонора перевела дух, давая детективке осмотреться. Далеко за зеленоватой водой тянулась полоса леса, и только справа, за островами, озеро разливалось по-настоящему. Элеонора видела его почти каждый день и все равно каждый раз не могла поверить, что вся эта вода тут, совсем рядом. Нигде больше такой воды Элеонора не видела.

Глава вторая

Когда из колодца вылез человек, Ева не испугалась. То есть, конечно, испугалась, потому что цепь, по которой человек выбрался, ободрала руку и потому что вся ночная Обитель, плачущая Злата, шипящая Баба – все это было как в страшном сне, но сам человек был приятный. Схватил Злату и Бабу, а Еве сказал в Бабиной комнате спрятаться. Там она и провела ночь.

Ева сидела и молилась, потом, когда глаза начали слипаться, села у самой Бабиной кровати, свернулась калачиком, задремала.

Человек разбудил ее под утро.

– Ну, мелкая. – Человек вошел, оперся о ружье, и стало видно, что все его голое тело измазано в крови. Черная, красная, жирная кровь стекала по его рукам, по разбитому ружью, в зазубринах которого застряли какие-то рваные лоскуты.

Ева поняла, что сейчас человек ее убьет.

– Так, – сказал человек. – Я, мелкая, твой брат Адриан, сын твоего отца, и теперь буду тебя охранять. Поняла?

Ева кивнула. Отец говорил, что однажды, когда она немного подрастет, у нее в жизни будет мужчина, который будет ее оберегать и о ней заботиться. Ей, значит, достался человек из колодца по имени Адриан. Ева поднялась, подошла, обняла Адриана. Он охнул, осторожно погладил ее по голове мокрой ладонью.

– У меня, видишь, – Адриан чуть ее отстранил, – рана.

Ева посмотрела вниз и увидела, что левая нога Адриана перемотана какой-то тряпкой, которая насквозь пропиталась красным.

– Я сейчас прилягу. – Адриан пересек комнату, опустился на Бабину кровать. – А ты разведи на кухне огонь, вскипяти воду и тащи сюда в котелке. Умеешь огонь разводить?

Ева помотала головой. Адриан вытянулся на кровати, которая была для него слишком мала, не в ту сторону, головой от подушки, свесил с кровати больную ногу, показал девочке палец одной руки, другую сжал в кулак.

– Тебе нужно спички взять, – сказал он. – И коробок. Одну спичку о коробок дернешь, она загорится, вот так. – Он щелкнул пальцем по кулаку. – Поняла?

Ева кивнула.

– Спички сама найди, – сказал Адриан. – На кухне.

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза. Ева быстро вышла из комнаты.

Все было в Обители спокойно. Тихое утро, белое небо. Только у колодца по вытоптанному снегу тянулись красные следы. Ева быстро прошла мимо. Хотела найти отца или кого-то из старших сестер, но Адриан сказал вскипятить воду, а значит, надо было с этого начать. Еве теперь полагалось выполнять любые его указания, потому что земной муж все равно что старший брат. Как Бог на небе указывает братьям, так мужья указывают своим женам.

Ева впервые была на пустой кухне. Спички нашла сразу, два толстых коробка валялись у самых углей. Котелок сначала притащила большой, потом поняла, что с водой его не унесет, и выбрала поменьше, с ржавым дном. Набрала из бочки воды, подвесила котелок на цепь. Там же, рядом с коробками, лежала нарванная братьями береста и с ней два куска затертой газеты и какая-то бутылка, из которой сестры иногда брызгали на угли. Ева теперь была совсем взрослая, а значит, надо было во всем вести себя как сестры. Ева побрызгала из бутылки на руки – это, наверное, была святая вода, и сестры ею благословлялись. Потом еще плеснула на угли. Зажгла спичку, бросила. Угли сразу занялись, даже без газеты. Ева села на пол, стала ждать.

Вода закипала медленно, будто тужась, пытаясь надуться огнем. Ева все ждала, что на кухню придут сестры. Пора было готовить на утро. Но сестры не появлялись. Младшие не заглядывали через дверь. Обитель будто не проснулась. Ева вспомнила, как Баба рассказывала сказку про вечное утро. Сказка была странная, и раньше Ева ее совсем не понимала. А теперь почувствовала: вот оно. Утро вечное.

Жила-была девушка с петухами. Росла без отца, матери, одна в черном лесу. На краю леса была деревня, но девушка в деревню никогда не ходила, потому что там, среди людей, жил страшный черт. Могучий бородатый черт с рогом на спине. Черт по ночам приходил к девушке свататься, но девушка жила в вере и черта не боялась. Всегда крестилась на него, звала своих петухов, и те, когда наступало утро, криком черта прогоняли.

Черт задумал избавиться от петухов. Однажды девушка проснулась, видит: за окном небо уже белеет, а во дворе, у деревьев, стоит черт. Бороду расправил, ощерил злое лицо, рябое, все в рытвинах, в больших кровоточащих ранах. Девушка перекрестилась, позвала петухов. А они не летят, не кричат. Засмеялся черт.

– Вечное здесь будет утро, – сказал он. – Больше никогда петухи твои не запоют, потому что день приветствовать незачем. Не будет больше дня.

Побежала девушка к петухам. Те сидят на жерди в курятнике и молчат, топят черные глаза в утренней пустоте. Тогда девушка побежала в деревню, а там пусто. Нет людей, а все животные, коровы, петухи, козы в пустоту смотрят, словно спят. Девушка упала на колени, стала молиться. Бог ее услышал и сказал: «Ступай замуж за черта, проживи с ним триста лет, и наступит день».

Девушка стала жить с чертом, и каждый день он становился все страшнее. Лицо его перетекло, глаза вросли в шею, рот растянулся до ушей, а рог на спине все рос и рос, изогнулся внутрь, пролез через сердце, через легкие, распустился многорожьем в груди. Девушка каждый день плакала и молилась, но знала, что триста лет однажды пройдут и наступит день.

– Как же, наступит, – смеялся черт. – Когда года по дням считают. Если нет дня, так и года нет, и трехсот лет нет!

Но Бог берег девушку, и она поэтому считала дни по своим грязным числам. Потому что и без дня и ночи у девушки из себя кровь текла, черная. Прошел год, потом второй. Черт бесился, что девушка от него народить не может, а девушка в вере жила и поэтому не могла народить от черта. И вот наступил трехсотый год вечного утра, и вот он закончился. Девушка проснулась, увидела рядом черта. Тот улыбался, показывал свои длинные черные зубы, уходящие рядами до самого его горла. Там, в горле, выворачивались внутрь его глаза, так глубоко они вросли в шею. Глаза помаргивали, капали гноем.

– Ну что, позовешь своих петухов, дура? – спросил черт. – Или со мной все же лучше? Привыкла уже, небось? Зачем тебе другая жизнь?

Девушка сотворила крестное знаменье, позвала петухов. Те забились крыльями в стекло, закричали, и черт сразу сжался, многорожье его развернулось, разорвало его грудь, глаза его выдрались, растеклись по полу с зубами и рваными кусками мяса. И девушка стала дальше без черта жить. От дня к ночи и от ночи к дню. Пока ее век не закончился.

Ева моргнула и поняла, что вода уже закипает, течет по краям котелка. Надо было его снимать и нести Адриану. На столе нашла толстые варежки, надела, очень осторожно взяла котелок. Тот оказался тяжелый, жаркий. Ева вынесла его на улицу, пошла медленно, боясь расплескать. У двери Бабиной комнаты остановилась. Не знала, как открыть. Наконец развернулась, толкнула створку спиной. Из котелка на рубашку отлетела капля, и Ева чуть котелок не выронила.

– Что, малая? – Адриан на кровати заворочался, открыл красные глаза. Будто за то время, пока Ева кипятила воду, из него вся сила ушла. – Воду принесла? Хорошая. Сюда неси.

Ева устроила котелок на кровати, рядом с Адрианом, встала напротив, стала ждать указаний.

– Тряпок чистых теперь притащи. – Адриан стал подтягивать больную ногу, будто собираясь зубами на ней ткань разматывать. – В спальнях есть. Ты там по сторонам не смотри, просто свою простыню принеси, она чистая.

В доме пахло странно. У Евы сразу закружилась голова, и она оперлась о закрытую дверь спальни, стала бормотать молитву, повторяя ее знаками. Теперь, когда она была взрослая, ей, наверное, можно было и креститься, не прячась. Ева вышла на улицу, встала лицом к молельне, совершила крестное знаменье, поклонилась в пояс. Взрослой быть было приятно, и снова в дом она вошла уже без кружения в голове. Указ Адриана помнила и по сторонам не смотрела, хотя в спальне, где на кроватях должны были спать младшие, все было не как обычно. Тихо, бесшумно спали братья и сестры – ни храпа, ни скрипа, и только сладкий, странный, тяжелый запах. Ева, не поднимая головы, прошла до своей кровати. В одном только месте заметила на досках пола красный подтек, но не повернулась, потому что знала, что, если муж приказал по сторонам не смотреть, значит, нельзя. Об этом у Бабы тоже была сказка. Про блудную жену.

У одного человека была блудная жена. Каждый день ходила по деревне и блудила, а от мужа свой блуд скрывала. В один день муж узнал про блуд жены и решил ее наказать. Целую ночь молился, чтобы Бог ее покарал. Бог сказал мужу:

– Если жена оступилась, значит, муж ее за узду не держит. Возьми свою жену, ступай с ней на болото, скажи ей встать как собаке, и пускай из болота на коленях выбирается. Если послушается – будете жить счастливо. А если пойдет по болоту ногами, то не ее, а тебя покараю. Передо мной ты за жену в ответе.

Муж отвел жену на болото и сказал:

– Если ты меня любишь, то вставай на колени и ползи так до дома, как собака.

Жена на колени вставать не захотела. Тогда муж взял большой камень, замахнулся и снова сказал:

– Если ты меня любишь, то вставай на колени и ползи так до дома, как собака.

Жена и на этот раз его ослушалась. Тогда муж сломал камнем ей ноги и ушел.

К вечеру жена из болота выползла, дотащила себя до дома. Муж ждал ее на крыльце, поднял, поцеловал, отнес к печи, разложил там, стал лечить ее ноги. А жена на него затаила злобу. И ночью стала молиться, чтобы Бог мужа наказал. Бог ответил жене:

– Если бы ты послушалась мужа, ноги бы твои сейчас не болели. Молись не о наказании для него, а о прощении для себя.

Тут жена поняла свой грех и заплакала, а когда муж проснулся, стала просить у него прощения. Муж простил ее, и они стали дальше жить вместе, и жена больше не блудила.

Ева взяла с кровати простыню, свернула и быстро пошла обратно, все так же смотря только в пол. Голова снова закружилась, и она выбежала на улицу, опустилась в снег. Попробовала произнести взрослую молитву – без жестов, к молельне:

Господи, защити рабу Твою Еву, и научи ее во всем слушаться раба Твоего Адриана, и дай ей силы выполнить все его указания и во всем за ним следовать.

Сразу стало спокойнее. Ева выпрямилась, перекрестилась.

Адриан ждал ее на кровати. Он развязал ногу, и стала видна рана у самого колена. Адриан отмылся слегка – его лицо стало чистым, его ладони блестели и капали на кровать. Принесенную простыню он сразу стал рвать на длинные лоскуты. Ткань больно трещала по ушам, и Ева вся сжалась, думая о том, что так начинается ее терпеливая взрослая жизнь.

– Мелкая, – Адриан огляделся, потянул от изголовья кровати доску, – ты прости, что я тебя пока не могу отпустить гулять.

Он с хрустом оторвал доску, стал ломать.

– Просто в Обители сейчас нехорошо, – сказал он. – Нужно мне прибраться, а тебе этого видеть незачем. Я сейчас с ногой закончу, подремлю до вечера, а там пойду соберу по Обители сестер-братьев, тогда и тебе можно будет свободно гулять. Поняла?

Ева кивнула.

– Вот и хорошо. – Адриан стал прилаживать получившуюся деревяшку к ноге, обмотал ее обрывком простыни. – Ты, наверное, есть хочешь?

Ева снова кивнула.

– Ступай на кухню. – Адриан весь скривился, будто пытаясь проглотить иголку. – Там у дальней стены, в нижнем шкафу есть такая деревянная коробка. В ней бруски шоколадные. Их поешь, ну?

Ева кивнула в третий раз.

– Все. – Адриан вытянул ногу, сжал губы так, что те побелели. – Ступай. И там жди, я к тебе сам приду. В туалет, если что, там ходи, в котелок. На улицу ни ногой.

В пятый раз прошла Ева мимо колодца. На этот раз кровавого снега уже не боялась и решила подойти, заглянуть внутрь. В колодце было темно и холодно, как будто Ева в воду голову сунула. Далеко внизу лежали сплетенные тела – Ева разглядела белую вывернутую руку и темную голову, уткнувшуюся лицом в дно. Все же, значит, в колодце Адриан жил не один. Ева поскорее дошла до кухни, стала искать коробку с шоколадными брусками.

Коробка обнаружилась не там, где говорил Адриан, – она лежала в глубине одной из средних полок шкафа с запасами, и Ева еле-еле до нее дотянулась. В коробке и вправду лежали коричневые, рыхлые на вид плитки. Часть была завернута в бумагу, остальные лежали так и немного склеились.

Ева такие плитки видела раньше, но обычно младшим давали по маленькому куску – на всех хватало двух или трех плиток. Теперь же, когда она стала взрослой, ей можно было съесть целую плитку. Ева взяла один из бумажных конвертиков, села на пол возле потухших углей. Огонь надо было скоро разводить заново, на кухне было уже морозно, но сначала Еве очень хотелось есть. Она развернула плитку, осторожно откусила край, боясь, что та окажется слишком сухой. На зубах песком захрустел шоколад с привкусом железа. Ева чуть не сплюнула – неслучайно детям кусочки давали с водой.

Воды набрала из бочки, и есть сразу стало проще – за пару минут Ева расправилась с плиткой и сразу пошла за второй. Адриан не сказал, что ей можно только одну съесть. После второй плитки захотелось третью. Кухня плыла перед глазами, но Ева поднялась, дошла, покачиваясь, до шкафа, вытащила очередной конвертик из коробки, сразу, прямо сквозь бумагу, надкусила и осела на пол. Глаза вроде оставались открыты, но ничего не видели, а в ушах вдруг засвистело, как будто Ева быстро бежала по пустой дороге. Что-то давило на затылок, и кухня вокруг унеслась куда-то вверх – Ева почувствовала, что падает, падает в какой-то бесконечный, совершенно черный колодец. Воздух в ушах бился о кровеносные сосуды – казалось, что голова сейчас лопнет. Ева закричала и не услышала собственного голоса. Даже не увидела рук – только почувствовала, что падение ускоряется.

На кухню Адриан зашел уже к ночи. И вправду дремал, ждал, пока боль хоть чуть-чуть утихнет. То есть, конечно, не боль – боль ему была в радость, – а слабость, едкое болото, в которое проваливалась голова каждый раз, когда в колене выстреливала рана. Адриан ждал, следил за собой даже в полудреме, и, как только стало понятно, что голова проясняется, поднялся. Нужно было убраться в Обители. Тела стащить, скинуть в колодец, вслед за матушкой и сестрой. Дома, молельню сжечь. Не сразу – и для этого-то трупы и нужно было спрятать. Пару дней предстояло еще провести здесь, собирая по норам под молельней, по ящикам в мастерской необходимые для мирской жизни припасы. Где-то здесь должен был отец прятать деньги. Много денег, достаточно для того, чтобы жить потом в мире без забот. Отец деньги берег, лишнего никогда не тратил – должен был за годы скопить состояние.

Малую Адриан уже решил, что с собой заберет, – девочка была хорошая, добрая, к тому же сестра все-таки. Планов женитьбы не строил. Когда-то, до колодца, такая малютка бы Адриану очень приглянулась. Теперь же тело Адриана умело отзываться на мир только болью. Он не чувствовал жара и холода, возбужденья или дрожи. Только больно – не больно. Нужно было найти деньги и уехать в Петрозаводск, оттуда податься или на север, за Мурманск, или наоборот, на самый юг, к Украине. Адриан знал, какой рай ему нужен. Своя Обитель – дом, лес, поле. И море крови.

Об этом думал постоянно, так уже привык, что и не замечал почти. Вчера, когда бродил по Обители, забивал братьев и сестер, старших, младших, думал о другом – о том, нужно ли в городе искать документы, нужно ли брать с собой «Двоицу», которая хранилась в мастерской, в таблетках, и на кухне – в гематогенных плитках, привезенных из города, которые сестры пропитывали «Двоицей» для младших. «Двоица» стоила дорого и ее, конечно, можно было продавать самому, но Адриану было скучно об этом думать, скучно представлять старую, доколодезную жизнь, в которой приходилось разговаривать с другими людьми. Вместо них он теперь видел просто куски мяса, которые, наверное, двигались и, возможно, даже что-то думали.

Куски мяса, разбросанные по Обители, не двигались и не думали. Они лежали там, где он их вчера оставил. В кроватях с засохшей кровью. Сначала Адриан сходил за отцом, перетащил того к колодцу – делать это было трудно, нога не гнулась совсем, поэтому Адриан цеплял тело ободранным стволом ружья, которое за вчера заострилось, покрылось крючками гнутого металла. Тащил тело за собой, и выходило медленно. Еще медленнее было сбрасывать его в колодец. Адриан осторожно садился рядом, вытягивал ноги и руками подтаскивал тело через себя, через плечо и каменную кладку скидывал в темноту.

С детьми было проще, а больше всего провозился с толстой сестрой, которую всегда не любил, даже до колодца. Хотел даже разорвать ее на куски поменьше, но побоялся, что силы кончатся. Тело болело меньше, чем ночью, но все еще было будто сонное, все время хотелось лечь, растянуться, расслабиться. Адриан впервые позавидовал брату Дмитрию, который всегда умел будто бы всасывать боль, растворять ее в душе. Если кто-то и мог склонить его к молитве – так это брат, который, в отличие от отца, матушки и всех остальных, жил в мире как в царствии Божьем. Мир видел как два колоса, гнилой и здоровый, и всегда знал, какой срубить. Адриан даже обратился к брату, хотя тот давно не жил в Обители:

– Димка?

Обитель не ответила, и Адриан понял, что снова проваливается в дремотный бред. Нога не болела, но стягивала душу изнутри, будто забирая себе всю силу. Адриан дотащил до колодца последний труп, добрел до кухни, заглянул. Там было темно и холодно. Если спать снова, нужно было развести огонь.

Малая валялась на полу, подрагивала, обожравшись «Двоицы». Адриан, проходя, ткнул ее ружьем в плечо, и она вскрикнула, не просыпаясь. Хорошо, пускай лежит. Он ее специально сюда отправил. Не хотел, чтобы она все тела видела, это для ее маленькой души могло быть слишком тяжким, слишком страшным. С пола подобрал спички, жидкость для розжига. Стал делать огонь.

Глава третья

Даниил Андреевич, мужчина лет сорока, приятно округлый, улыбчивый, перекрестился и вошел в приемную. К митрополиту он ездил часто – и по делам МВД, и по личной приязни, – но сегодня был один из тех редких дней, когда предстояло перед митрополитом оправдываться. Казаченко, один из лучших полицейских сотрудников и несомненный митрополитовский фаворит, к вечеру, как обещал, не отрапортовался. Даниил Андреевич сперва значения этому не придал – дела митрополита могли занести Казаченко далеко от города, могли быть и конфиденциальными. Всякое случалось. Но полчаса назад из канцелярии епархиального управления позвонил секретарь, чтобы узнать, не появлялся ли Казаченко в полиции. Это насторожило Даниила Андреевича, потому что означало, что там Казаченко тоже ждали к вечеру и уже заждались.

В отличие от многих других полицейских города, Даниил Андреевич митрополита Иосифа любил искренне. И поэтому сразу собрался ехать в канцелярию. Логика тут была простая: у митрополита возникла какая-то трудность, требовавшая полицейской помощи. Даниил Андреевич эту помощь в лице Казаченко предоставил. Теперь Казаченко исчез. Первым делом нужно было выяснить, нужна ли еще митрополиту помощь, и эту помощь оказать, а потом уже заняться поисками Казаченко. Даниил Андреевич знал, что трудности митрополита – это трудности всего города, а чаще и всей области, и на фоне таких трудностей исчезновение одного, даже лучшего, сотрудника вряд ли могло быть важным событием.

В приемной канцелярии Даниила Андреевича уже ждали. Секретарь, подтянутый парень с гимназистской выправкой и заметной татуировкой креста на шее, прямо над воротничком, провел его к кабинету митрополита и, спросив: «Чай-кофе?», исчез в приемной. Даниил Андреевич снова перекрестился, постучался. В голове уже приготовил все, что нужно сказать: одно предложение извинений, одно – оправданий, краткое обещание усилия дополнительные приложить, а затем предложения по замене Казаченко – у Даниила Андреевича был специально заготовлен список подходящих сотрудников, которые на всякий случай сейчас все ждали в полицейском управлении.

– Войди, – раздалось из-за двери. Даниил Андреевич толкнул дверь и оказался в кабинете митрополита. Как всегда, здесь было жарко, даже душно. Митрополит сидел у компьютера и, судя по раскрытой книге и разложенным поверх клавиатуры распечаткам, сверял лицензионные номера каких-то некоммерческих фондов. Митрополит указал здоровой рукой на стул, покачал пальцем, показывая, что сейчас закончит.

Даниил Андреевич любил наблюдать за его размеренной, спокойной работой. Над бумагами медленно перемещался красный карандаш – митрополит что-то подчеркивал, выделял, помечал, затем перекладывал распечатки, снова сверялся с книгой. В этой книге хранилась область: две епархии, сотня приходов, почти дюжина монастырей, десятки фондов и попечительских организаций. Над этой книгой, если бы ее видели коллеги Даниила Андреевича, многие бы смеялись – но сам Даниил Андреевич понимал, что не случайно в одном бумажном хранилище собрана вся эта информация. Митрополит знал каждую страницу книги наизусть и пользовался ей для того, чтобы не занимать мысли скучной работой. Своей головой он решал проблемы сложные, а всякие лицензии, назначения, бюджеты – все это были проблемы простые, ничего, кроме бумаги и карандаша, не заслуживающие. И телефоном с компьютером митрополит пользовался редко и медлительно не потому, что не умел – в свое время сам организовал первый компьютеризированный архив в епархии, – а чтобы силы в пустое не уходили. И манера говорить – по той же привычке – у митрополита была необычная. Как будто лишний раз иногда проговаривал всем знакомые вещи.

– Ты ко мне сегодня Казаченко присылал. – Митрополит переложил толстую руку ближе к середине стола, карандаш опустил рядом. – Я его отправил в лес, к монастырю моего брата, из которого давно жду ответ.

Даниил Андреевич весь напрягся. Во-первых, потому что никогда не слышал о том, что у митрополита есть брат, а во-вторых, потому что митрополит обычно свои дела полицейским не объяснял. Давал указания, и все.

– Брат мне не пишет, – сказал митрополит. – У нас с ним уговор, что, если такое случится, я жду два дня, потом посылаю гонца. Если гонец не возвращается, значит, что-то в монастыре случилось.

Даниил Андреевич слушал молча, не кивал, потому что знал, что митрополиту такие знаки не нужны.

– Нужно отправить наряд, – сказал митрополит. – Прямо сейчас. И сам с ними поедешь.

Даниил Андреевич кивнул. Не решался все никак спросить важное, но митрополит будто подслушал мысли.

– О безопасности не беспокойся, – сказал он. – Обычный лесной монастырь, старый. Адрес я тебе сейчас напишу.

На улицу Даниил Андреевич вышел в задумчивости. Важных вопросов было два: сообщать ли о просьбе прямому начальству и кого взять с собой в экспедицию. О том, что митрополита можно ослушаться, Даниил Андреевич не думал. Ни разу еще не было такого, чтобы Иосиф в чем-то себя не оправдал. Всегда отличался большой мудростью.

Даниил Андреевич посмотрел на листок с координатами. Всего однажды ездил он в такой лесной монастырь, не монастырь даже, церковный детский дом на Ладоге. Помнил, какая там была «дорога». Значит, надо было не только о сотрудниках, но и о машине подумать.

Министру решил пока не сообщать – все же митрополит был выше начальства, а значит, следовало выполнять обычные практические упражнения. О любом указе уведомлять нужно только тех, кто этот указ может оспорить, а другим о нем знать незачем.

Полчаса спустя полицейская машина уже выезжала из города. Даниил Андреевич сидел спереди, на пассажирском, и разглядывал в телефоне карту. За рулем нервно дергал бровью Иван, которого Даниил Андреевич ценил за умение водить машину по любой, даже самой пересеченной, местности. Обычно Иван болтал без умолку, но при посторонних – а на заднем сиденье сидели три младших чина, – видимо, не хотел смущать начальство панибратством.

Сам Даниил Андреевич был бы не против панибратства. Атмосфера в машине была гнетущая. Вряд ли младшим хотелось ехать в ночь, в лес с начальством, которое они обыкновенно видели только издали, сквозь приоткрытую дверь кабинета. Но выбора не было: нужно было брать тех, кто будет во всем слушаться и не побежит жаловаться или болтать попусту. Даниил Андреевич очень надеялся, что выйдет получше, чем с детским домом на Ладоге. Там вышло, как тогда выразился митрополит, нехорошо.

Церковный детский дом на Ладожском озере располагался на самом берегу. Даниил Андреевич никогда раньше в нем не бывал и ожидал увидеть бывший советский дом отдыха, обнесенный шатким забором, или, может быть, несколько небольших домиков, когда-то служивших турбазой или пионерлагерем. Но когда машина вывернула из леса на высокий берег, оказалось, что весь приют – это одна большая изба, длинная и чуть накренившаяся к песчаному откосу. Изба была сложена из толстых бревен, частью совсем старых, принесенных, наверное, с другой избы. Слева, уже почти над водой, из избы торчали доски навеса, под которым валялись какие-то пакеты и мятые картонные коробки. Справа, там, где начинались деревья, были сруб бани и отхожая яма, скрытая полотняной тканью.

У крыльца, разбитого и будто медленно сползающего под землю, Даниила Андреевича ждала угрюмая женщина в платке и бесформенном платье. В руке она держала старый складной телефон, которым, кажется, готова была ударить полицейского.

– Я от владыки Иосифа, – сказал Даниил Андреевич, поднося руку к нагрудному карману. В последний момент вспомнил, что владыка сказал удостоверения не показывать и на свой полицейский чин, тогда еще не заместительский, не ссылаться. Опустил руку, встал вольно.

Женщина молча повернулась и пошла к озеру. Даниил Андреевич хотел заглянуть в избу, но дверь была плотно закрыта, поэтому он последовал за женщиной. Прошли мимо навеса. Вблизи стало видно, что пакеты и коробки – продовольственные. Склад таких пайков Даниил Андреевич видел в городском распределителе. Там они были затянуты в пленку и походили на белесые кирпичики, здесь же их скинули без разбору, сорвав, видимо, пленку и распечатав пару, которые так и лежали, вскрытые, высыпав на землю пакеты с крупой.

За избой земля заканчивалась двухметровым обрывом, под которым плескалась зеленая, заросшая камышом вода. У самой кромки лицом вниз лежал ребенок. Даниил Андреевич сначала заметил его грязную рубашку, длинную, служившую, видимо, и штанами, и только потом понял, что ребенок, очевидно, мертв.

– Вот, – сказала женщина. – Забирай.

Она ткнула куда-то в сторону, и Даниил Андреевич медленно обернулся. Возле стены избы стоял багор с изогнутым крюком на конце.

– Что, простите? – Он понял, что сказала женщина, но пока не успел собраться с мыслями. Митрополит не объяснял, что именно нехорошее случилось в детском доме.

– Палку возьми, – сказала женщина.

Даниил Андреевич взял багор. Женщина встала у стены, скрестила на груди руки.

– А что с ним случилось? – спросил Даниил Андреевич. Он снова посмотрел на ребенка, опустил багор, потом бросил на землю. Женщина ничего не ответила. Тут Даниил Андреевич взорвался. На должность его утвердили тогда недавно, с церковными он дела почти не имел – только с митрополитом, и то в первую очередь по административным делам. Набросился на женщину, даже кулаком замахал, хотя бить, конечно, не стал. Женщина слушала его невнимательно, смотрела мимо. Из множества вопросов ответила всего на один, о том, как зовут погибшего:

– Федор.

Даниил Андреевич выдохся, опустился у обрыва на корточки. Мальчик лежал все так же. Его голова, казалось, норовила качнуться на воде.

Когда Даниил Андреевич оглянулся, оказалось, что женщина ушла. С другой стороны избы хлопнула дверь. Даниил Андреевич достал телефон, набрал прямого начальника, который служил на своем посту с начала двухтысячных.

Начальник немного послушал, а потом устало сказал:

– Это церковное дело. Им мы доверяем. Несчастные случаи в домах не редкость. Там такие дети, что оно, может, и к лучшему, если самые буйные перетопятся. Ребенка заверни, клади в багажник и езжай в город, в морг на Кирова, там тебе все оформят. У бабы – или кто там главный? – обязательно паспорт мальчика забери. Не будут давать, пригрози церковной проверкой, они это не любят. Все понял?

С Даниилом Андреевичем давно так не разговаривали – как с самым нижним чином, и он мгновенно прочувствовал всю важность происходящего. Потом он не раз возвращался в это состояние, и почти всегда – в те моменты, когда оказывал помощь митрополиту.

Теперь, в машине, рассекающей фарами черный лес, Даниил Андреевич снова будто стал стажером на третьей неделе. Едешь куда скажут, старших не слушаешься, а просто будто становишься их руками, ногами и глазами. И неважно, сколько у тебя звездочек и наград. Нужно сделать – едешь и делаешь.

Навстречу пронеслась машина – Даниил Андреевич вздрогнул, оглянулся. Остальные тоже посмотрели вслед удаляющимся красным фарам. Откуда здесь ночью мог взяться автомобиль, было неясно, причем Даниилу Андреевичу показалось, что машина была не простая. Как раз на такой уехал Казаченко. Впрочем, его в первый момент так ослепили встречные фары, что могло и показаться. Иван выжидательно смотрел на начальство.

– Дальше едем, – сказал Даниил Андреевич. – Вроде недалеко уже.

Размышлять было не нужно – нужно было выполнить просьбу митрополита и возвращаться в город.

Карты показывали еще полчаса. Даниил Андреевич посмотрел на Ивана, который чему-то хмурился, вглядываясь в темноту, и решил, что раз он сейчас не начальник МВД, а стажер, то можно все-таки и поболтать с водителем.

– Вань, – сказал он, – ты вчера что-то про Сочи рассказывал, про ресторан. Что там у вас с ними вышло то?

Иван широко улыбнулся. Он, оказывается, только и ждал вопроса.

Когда подъехали к месту – фары высветили конец дороги, – еще несколько минут просидели в машине, чтобы Иван мог дорассказать свою одиссею. В Сочи он прослужил всего год, но историй у него про южный город накопилось, кажется, на всю оставшуюся жизнь. И только когда смех в машине стих, Даниил Андреевич вдруг заметил, что между деревьев что-то просвечивает.

К тому моменту как выбрались из машины, достали из багажника фонари, было уже ясно, что где-то там за деревьями полыхает нешуточный пожар. Быстро побежали по снегу – Даниил Андреевич мельком отметил, что под ногами снег был свежесмятый. Тут недавно проехала машина.

Посреди леса полыхала деревня. Два длинных дома, сарай и большая то ли часовня, то ли высокий амбар. Полыхали ярко и намеренно – видно было, что огонь с одного здания на другое сам пока перекинуться не мог. Кто-то здесь решил все сжечь.

– Эй! – закричал Даниил Андреевич. – Кто живой?! Эй!

Он повернулся к остальным, быстро показал: ты туда, ты сюда. Нужно было понять, где местные жители. Не все же они на одной машине уехали.

Сам Даниил Андреевич бросился к большому дому, приподнятому над высоким крыльцом, пошел по кругу, искал окно – если там внутри кто был, можно было услышать. Наткнулся на дверь в холме, хотел открыть, но увидел, что из щелей ползет дым. Видимо, и там был пожар. И тут где-то между домов закричал Иван. Долго, протяжно, будто от непереносимой боли. Даниил Андреевич побежал обратно.

Водитель стоял у колодца, вырытого между двумя домами. Стоял и пялился внутрь. От домов уже спешили остальные. Даниил Андреевич положил Ивану руку на плечо, глянул мимо него в колодец и сам вздрогнул. Из-под снега, который, он думал, был навален на крышку, на него смотрели мертвые черные глаза, в которых танцевал огонь. Рядом, чуть пониже, были еще глаза. Такие же черные и такие же пляшущие красным и желтым. Сразу вспомнился мальчик с Ладоги. И сразу забылся. Потому что тут Даниил Андреевич верхние глаза узнал. У самой кромки колодца, отвесив вниз, в темноту, зажатую снегом руку, лежал Казаченко.

Глава четвертая

Сначала Адриан не собирался полицейского оставлять в колодце. Хотел посадить в машину, вывезти подальше в лес. Думал так: полицейские, если приедут – а наверняка приедут, после того как их брат пропадет здесь, – может, еще попробуют сами все закрыть, шума не поднимать. Кому оно нужно? Но потом решил, что труда много, а смысла нет. Во-первых, машину легко по следам в снегу найдут. Во-вторых, на полицейской машине в город возвращаться сподручней. И там, пока суть да дело, будет от нее польза. А еще лень было, и не потому, что рана в ноге тянула, а просто по-человечески ради полицейского мараться было лень. Поэтому кинул труп к остальным.

Малая сейчас ходила квелая – он теперь давал ей плитки по чуть-чуть, – но во всем слушалась, не перечила и, главное, не шумела, не плакала. В этом смысле повезло Адриану с ребенком. Достался бы кто другой, наверняка бы уже по мамке хныкал. А эта ничего, подойдет, обнимет и стоит так просто, в грудь смотрит.

Припасы собрал, отнес в полицейскую машину, которую довел через лес до колодца. «Двоицу» взял всю, которую нашел, и еще прихватил из мастерской коробку с разными химикатами. Сам уже давно ни бомб, ничего другого не делал, но на то были Бабины инструкции, белые мятые листки, написанные от руки, которыми пользовались на занятиях старшие.

Еще собрал всю еду, напихал в багажник, две пятилитровые пластиковые бутылки набрал водой из бочки. Все еще не решил, куда из города поедет, но на всякий случай готовился сразу, не останавливаясь, проехать насквозь и ночевать, если что, в машине. Можно было бы, конечно, и вообще в город не заезжать, но тут была проблема. Денег отцовских Адриан не нашел. Ни в молельне, ни в домах, ни в мастерской, ни в отцовской комнате. Спустился даже в подвал с адской иконой, все стены простучал – не было нигде тайника. Икону, со злости, стал бить ружьем, смял одному из чертей лицо. Потом ногу прихватило, пришлось присесть. Сидел, смотрел на тухлую печку, опирался об икону, а из глаз текли слезы. Нога болела, драла кость и кожу, будто пыталась новой костью прорасти. Ухватил зубами изрезанное дуло ружья, завыл. На губах почувствовал кровь – то ли свою, то ли со вчера на ружье осталось, то ли сегодня, когда трупы таскал, подцепил.

Снова выйдя на улицу, сел на крыльце молельни. Солнце медленно катилось к горизонту. Пора было поджигать дома и ехать уже, вот только без денег ехать было некуда. Вспомнил про две машины – грузовик Юлика и еще отцовскую, спрятанную. Их не обыскивал. Обыскал – пусто. Думал сходить до кладбища, но пожалел ногу. Вряд ли отец стал бы там деньги хранить. Не в землю же он их закопал. Оставались две вероятности. Могло денег у отца не быть – Адриан даже зубами заскрипел от такой возможности. А могли деньги храниться в городе, в банке или у тех братьев, которые водили грузовики и налаживали доставку «Двоицы» в Петербург и дальше. Если деньги лежали в банке, то с ними можно было попрощаться. А вот с братьев стоило спросить. Они-то про то, что в Обители случилось, еще не знали. Наверняка кто-то сейчас был в городе, ждал Юлика с грузовиком. В общем, Адриан решил заехать на склады, а вот оттуда уже прямой дорогой вон из города.

Ева за мужем наблюдала из машины. Сама никогда раньше в машине не ездила и поэтому сначала не заметила даже, что муж делает. Разглядывала черную кожу сиденья, длинный, похожий на змею, ремень, карман на спинке сиденья перед ней, который, будто рот, щерился какими-то бумажками, смятым пластиковым пакетом и двумя прозрачными квадратами с дырками посередине. Про все хотелось расспросить, но Ева знала, что мужа лучше не отвлекать. Тот дотащил до машины все вещи и ходил теперь по Обители, от дома к дому, с большой канистрой.

Небо уже потемнело, снова шел снег, и муж то появлялся в свете фар, то исчезал, и тогда в темноте мелькал свет фонаря, который он приладил к канистре. Ева очень хотела заглянуть на переднее сиденье, но муж сказал сидеть смирно, поэтому она выгибала шею, пыталась посмотреть на руль, на горящие рядом циферблаты.

Вдруг дверь машины распахнулась, внутрь влез муж. Влез с трудом, стараясь не давить на больную ногу. Ева села ровнее, приготовилась к поездке. Она плохо представляла себе, что именно сейчас произойдет. Машину водить умели только самые старшие, а значит, и ездить в машинах полагалось только им. Ева перекрестилась, покрепче сжала в руке ремень. Муж оглянулся и замер, вглядываясь куда-то в стекло у Евы над головой. Она медленно повернулась и увидела, что в окне ближайшего дома что-то светится, покачивается. Потом огонь плеснул в окно, и стало понятно, что дом горит изнутри. И второй тоже, кажется, занялся. Ева сразу вспомнила Бабину сказку про горящий дом и черного ворона, который спас из огня царевну. Вот, значит, как выглядел черный ворон – с ремнем, с рулем и циферблатами. Ева улыбнулась, потому что если машина это и был черный ворон, то она получалась царевна. Посмотрела на своего царевича – тот уже повернулся к дороге, дернул плечом, и машина сорвалась с места, понеслась по снегу, разрезая фарами темноту.

Еве снился черный ворон. Кружил черный ворон над землей, не садился на нее никогда, потому что был в душе бесатый, а значит, не мог по Божеской земле ходить. И часто летал ворон над одним горящим двором. В горящем дворе жил горящий царь – большой, бородатый, а борода дымится, стреляет искрами. И все тело у царя горело изнутри – из пор в его коже огонь выбивался струйками, сжигал все, к чему царь прикасался. Такая же у царя и жена была, царица, и такие же были дочери и сыновья, царевны и царевичи. Горели во дворе коровы, роняли вместо молока пар, взбивали расплавленными копытами обожженную землю, черную, и везде висела гарь, и лица у царевен от гари были черные, страшные. Много лет горел двор, много лет жил горящий царь, а над двором кружил ворон, все высматривал горящих людей, насмехался, ронял на них ядовитые слюни. И однажды, заметив старшего царевича, который ползал по земле на карачках, слетел совсем низко, чтобы царевича в обгоревшую спину клюнуть. Царевич только этого и ждал. Он давно приметил ворона, давно к нему приглядывался. Изловчился, схватил за пернатое горло, стал выкручивать. Ворон взмыл вверх, утащил царевича за собой, ободрал когтями. А царевич не сдавался, сумел оседлать ворона. Тот присмирел, спросил:

– Куда полетишь, царевич?

– К земле лети. – Царевич указал на любимую свою сестру, сдавил бока ворона сапогами. Тот послушался, камнем упал во двор, у самой земли только крылья расправил. Царевич сестру свою, царевну, схватил и снова за горло ворона вверх, в небо потянул.

Снова спросил ворон:

– Куда полетишь, царевич?

Ворону больно, жгут его горящие царевич с царевной, дымятся его перья, бока провариваются.

– К церкви лети. – Царевич указал за лес, где в селе стояла церквушка, на куполе у которой торчал большой золотой крест. Ворон послушался, на крест голову повернул. Когда уже до креста рукой достать было, царевич руку вытянул, схватил крест, сорвал. Тот – чудо – не оплавился, не загорелся. Наоборот, на ощупь совсем холодный.

В третий раз спросил ворон:

– Куда полетишь, царевич?

– К морю лети. – Царевич ворона по бокам сапогами ударил, так что искры выбил. Ворону уже совсем тяжело лететь, перья сгорели, от крыльев одни кости остались, и те пеплом рассыпаются. Еле-еле дотянул до моря, а царевич спину ему крестом пробил, вышиб уголек сердца, и ворон сразу в море упал, а с ним и царевич с царевной. Царевна забарахталась, стала воду глотать. Царевич ее за руку схватил, на берег вытащил. Посмотрел, а царевна и не горит уже. Соленая морская вода из нее огонь вымыла. И сам тоже совсем без искр, без огня в теле. Обрадовался царевич, схватил царевну на руки, закружил.

Ева вдруг поняла, что ее и саму кружит. Открыла глаза и поняла, что уже не в машине лежит, а муж ее на руках несет к какому-то огромному дому. Ева попробовала до конца глаза открыть, но затылок слишком сильно в сон тянуло. Снова провалилась к царевне, царевичу и черному ворону.

Малая в машине сразу заснула, да и Адриана как-то клонило туда же, а спать было никак нельзя. На ночной дороге, в мороз надо было следить в оба. И так, выехав из-за поворота, чуть не врезался во встречную машину. Ничего не разглядел, но и так было ясно. Кто в ночь в Обитель поедет – только братья или полицейские. Братьям, пока Юлик не вернется, в Обитель ездить не полагалось. Значит, полицейские. Адриан еще чуть проехал на той же скорости, а потом вдавил педаль в пол, понесся так, что, если бы верил в Бога, молился бы не переставая. В Бога Адриан уже давно не верил, поэтому только скрипел зубами да тер свободной рукой ногу, чтобы не дай бог не свело.

Раз полицейские уже сейчас найдут трупы, значит, в городе будет сложнее. Не нужно в него заезжать, там план «Перехват» будет. Или наоборот. Лучше было в городе затеряться. На ночных дорогах одинокая машина сразу заметна. Понял, что сейчас решить не сможет. Нужно было еще ехать и ехать, решить уже на съезде с трассы. А сначала хотя бы до самой трассы выбраться, там вести машину будет проще. Адриан покачал головой, снова пожалел о том, что не просил старшего брата научить, как с болью справляться. А все потому, что матушка про Дмитрия всегда говорила: дар у него от Бога. Такому не учатся.

Вспомнил, как у матушки глаза ярко загорелись, когда он из колодца вылез. Ей и в голову не пришло, что за спасение сын перед ней не на колени бухнется, а шею свернет. А Адриану, наоборот, ничего другого в голову не пришло. Как увидел ее скошенную морду, кривую, сразу подумал о том, о чем в колодце думал каждый день. О том, что отцу бы только калечить. Жену первую, любимую, так покалечил, что та двадцать лет живет на полрта, будто пытаясь побольше воздуха загрести. И детей ее не пожалел. Варлаама с этой дурой Софьей в Москву отправил. Дмитрия, дарованного, в нелюдя превратил. Злату сначала обрюхатил, потом бил, теперь вот глаза выжег – Адриан из колодца ее визги слышал. Поэтому Адриан сначала матушку добил, которая и так давно зря жила. Потом и сестру – не дай бог еще понесет, да и кому она такая калека нужна. Варлаама Господь уже прибрал, а вот про Дмитрия Адриан не знал. Жил где-то в Санкт-Петербурге брат Дмитрий. Вот только им с Адрианом было не по пути.

Пока шел к отцу, думал, что до него одного отец не добрался. И зря думал. Сумел отец ногу пробить, инвалидом не сделал, зарастет еще нога, но шрам оставил. Нога тут же о себе напомнила, снова потянула силы, болью попробовала глаза закрыть. Адриан нащупал ружье на соседнем сиденье, ударил кулаком по драному стволу раз, другой. Надо было боль, если не уходит, на свою сторону переманивать, под себя подстраивать.

Не заметил, как доехал до города. В нужных местах не свернул – не хватило трусости. Совсем даже не было. И почти сразу наткнулся на полицейскую машину. Стояла у края дороги, светила фарами. Один полицейский курил у колеса, другой что-то печатал в телефоне, поднеся экранчик к самому лицу. Адриан переложил ружье себе на колени, приготовился, что сейчас остановят. Нужно будет сразу из машины выйти, и двумя ударами – сначала стоящего, потом прямо через окно машины второго. Адриан не знал, хватит ли ему силы пробить окно. Можно было вдавить педаль и гнать дальше. Но нет, проще этих двоих разорвать, чем потом от толпы отбиваться. Постарался не сбавлять скорость заранее, не нервировать.

Стоявший полицейский только посмотрел на номер, отвернулся. Тот, который сидел в машине, даже не поднял головы. Адриан посильнее схватился за руль. Значит, никакого плана не объявлено, никто его не ищет. Почему? Рука сползла с руля к ружью. Адриан медленно подвел машину к тротуару, остановился. Тело уже настроилось, полицейские в голове уже умерли, и вот они были прямо за спиной, у светофора. Один стоит, второй сидит, как будто он их только что не убил. Даже голова заболела от такого несоответствия. Адриан знал, что полицейские уже мертвы, сам их приговорил, как когда по Обители бродил, забивал братьев и сестер. Знал, что бьет уже мертвых. И вот они дышат, вон виден пар изо рта, моргает экран телефона. Адриан посмотрел на спящую малую, зажмурился. Потом развернулся к рулю. Повел машину дальше. Надо было поскорее добраться до склада и поговорить с кем-нибудь из братьев. А мертвые полицейские могли еще побродить.

Когда доехал наконец до здания склада, малая еще спала. Он хотел ее растолкать, но задел ногой дверь, когда вылезал из машины, и чуть не взвыл от боли. Решил, что малую в руках понесет, ноге назло. Потому что спускать боль нельзя, терпеть нельзя. Матушка терпела, Злата терпела. Бабское дело – терпеть. Достал малую, прижал к себе, почувствовал, как у нее сердце бьется, и сразу как будто стало легче. Боль чуть отступила. Адриан вздохнул и пошел, опираясь о ружье, одной рукой удерживая малую у груди. Свет в доме не горел, но это было неважно. Кто-то из братьев должен был быть на месте, обязан был. Адриан дышал тяжело, чувствовал, что по лбу катится пот, но все равно малую не отпускал. Не сдавался. Надо было дойти, а там уж братья ему и ногу нормально обработают, и накормят. Они, правда, тоже были уже мертвые, но Адриан как и с полицейскими решил. Мертвые и мертвые, пускай пока ходят.

Глава пятая

Телефон тихо завибрировал по столу, и митрополит подобрал его, переложил к самому краю, нажал сначала кнопку «Принять звонок», потом громкую связь.

– Слушаю, – сказал. Звонил Даниил Андреевич из МВД.

– Здравствуйте, владыка. – Голос полицейского, кажется, подрагивал. Или связь в лесу была слабая. Продолжая слушать, митрополит открыл книгу, пере-листнул пару страниц, развернул вклеенную карту об-ласти. Подобрал со стола карандаш, навел его на нужную точку.

– Здесь пожар, – сказал Даниил Андреевич. – Горят три дома и сарай.

– Кто-нибудь угорел? – спросил митрополит. Он уже сложил карту, развернул другой вкладыш – список монастырей, приходов, приютов, детских домов и церковных лавок. Даниил Андреевич, да и любой другой полицейский или чиновник, удивился бы, увидев этот список. Строчек в нем было много, не меньше трех сотен, и рядом с каждой стояли маленькие пометки. Кружки, квадратики, крестики. Красный карандаш проскользил вверх по списку, ткнулся в третий пункт: «Братская Обитель». В строчке Обители было много значков, и строчка была старая – на бумаге остались следы ластика, пометки красной, зеленой и синей ручками. Десяток зачеркнутых кружков, пара зачеркнутых квадратов и много незачеркнутых фигур.

– Нет, – сказал Даниил Андреевич так, как будто вопрос застал его врасплох. – Но здесь другое… Здесь нет выживших. Здесь бойня была.

– Где тела? – спросил митрополит. Даниил Андреевич помолчал. Молчал и митрополит. Карандаш замер у буквы «Б», ткнулся в бумагу.

– В колодце, – сказал наконец Даниил Андреевич. – Тут колодец посередине, в нем тела. Не знаю, все ли это, но больше мы людей не нашли… И Казаченко тоже тут. Мертвый.

– Выжившие? – спросил митрополит.

– Да нету вроде… – Даниил Андреевич мялся. – Но кто-то ведь это сделал. Мимо нас машина в город проехала, минут двадцать назад. Я думаю, надо план «Перехват» объявлять. Машина полицейская, казаченковская, мы ее быстро найдем.

– Жди, – сказал митрополит. Карандаш вычеркнул «Обитель» из списка, нарисовал рядом крестик. Из телефона донеслось тяжелое дыхание Даниила Андреевича. – Езжайте в город, – сказал митрополит.

– А как же… – Даниил Андреевич осекся, замолчал, потом добавил уже увереннее: – Вас услышал. Сейчас поедем.

Митрополит закончил звонок, снова провел карандашом по списку. Карандаш остановился сначала у строчки Успенского мужского монастыря, потом у приюта Варвары на Ладоге. Митрополит разблокировал телефон, пролистал книгу до телефонных номеров, набрал один.

– Владыка, – отозвался игумен Успенского. – Доброй ночи.

– Доброй, – сказал митрополит. – Пришли сейчас четырех сильных парней сразу по адресу.

Телефон оставил лежать, а сам разблокировал компьютер, нашел там беседу с игуменом, в книге выследил координаты Обители, вбил их, отослал.

– На чем выслать? – спросил игумен. – И что им с собой взять?

– Веревки, – сказал митрополит. – Лопаты, багор, фонари.

Отключился, набрал следующий номер.

– Владыка, – ответила сестра и сразу перешла на семейный тон: – Что посреди ночи будишь?

Звучала она, как всегда, недовольно и зло.

– Поедешь сейчас в Обитель, – сказал митрополит. – Там встретишь монахов Успенского. Вместе разгребете тела из колодца, пройдешь по списку, посмотришь, кого не хватает.

– Тела? – спросила сестра. – А сам, что ли, не может?

– Не может, – сказал митрополит. – За тобой машина приедет.

– Сама, – сестра сплюнула, крикнула в сторону: – Эй, дура, вставай!

– На погребение не приеду, – сказал митрополит. – С Успенским договоритесь.

– Договорюсь. – Сестра шуршала какой-то тканью, хрустела костяшками пальцев. Тише сказала и не так зло: – Значит, доигрался, дурной, всегда говорила…

Митрополит сбросил и этот звонок. Снова перекинул пару страниц слева направо, набрал третий номер.

– Алло? – Министр вряд ли спал, скорее задремал за рабочим столом и не посмотрел на экран телефона, когда принимал звонок.

– В одном монастыре несчастный случай произошел, – сказал митрополит. – Много людей погибло. Твой Даниил нашел. Ему благодарность.

– Который монастырь? – спросил министр. – Не Свято-Троицкий?

– Малый, – сказал митрополит. – Погорел. Там монахи из Успенского разберут погибших, устроят в Успенском же тихое погребение.

– Понятно. – Министр наверняка включил компьютер. По крайней мере, в трубке раздался шелест клавиш.

– Там еще полицейский погиб, – сказал митрополит. – Казаченко, Данилин помощник.

– Казаченко погиб? – Только тут в голосе министра прозвучала заинтересованность. – Как так?

– Всякое бывает, – сказал митрополит. – Его тело передадим через вас. Завтра монахи привезут.

– Подождите. – Министр окончательно проснулся, постучал чем-то по столу. – Так не пойдет. Я пришлю к вам следователя, он пускай все осмотрит.

– Не нужно следователя, – сказал митрополит. – Монахи сами разберутся. Дело церковное.

– Иосиф Владимирович. – Министр заговорил громче. – Казаченко – сотрудник органов. Его смерть мы будем расследовать.

– Нет, – сказал митрополит. – Сейчас не будете. Получите труп – расследуйте. А сейчас на святом месте искать нечего.

– Я… – Министр хотел, наверное, еще много чего сказать, но митрополит оборвал звонок. Открыл в книге отдельную обительскую страницу, стал с нее перебивать в чат с сестрой список братьев и сестер. Если Серафиму и собственного брата она должна была помнить, то остальных опознать могла только по описаниям. А в книге про каждого значился возраст, цвет волос, цвет глаз, у кого есть – приметы, родинки, уродства, шрамы. Печатал митрополит неспешно, отправлял строчки по одной. Сестра читала, но не отвечала.

Она в этот момент вела машину. В прошлом году брат перегнал детскому дому бордовый джип, на замену старому внедорожнику, который Варвара, в свою очередь, отдала приюту Марии. Приют Марии располагался еще дальше по берегу на север, и до него вообще дороги не было, машину с трудом переправили через просеки. Марии внедорожник был нужен для того, чтобы перетаскивать бревна. Ни в какой город она не ездила уже пятнадцать лет.

Варвара в города ездила. И в близкую Питкяранту, и в Петрозаводск. Во-первых, за гуманитарной помощью, которую монахи собирали в Свято-Троицком. Во-вторых, Варвара развозила по приютам детей – она единственная, кроме Иосифа, знала каждый дом, каждую матушку, умела без карты, без бумаг назвать, сколько у каждой детей, какого возраста и кто чем болен. Брат хранил в голове всю область, поэтому пользовался книгой. Варвара хранила только детей и помнила их сердцем, каждого поименно. И про Обитель, в которую ехала сейчас, могла с точностью назвать всех, кто там жил. Список иосифовский ей был не нужен – зря брат думал, что Варвара про Обитель ничего не знает.

В городе она встречалась с Юлием, с Адрианом, с Варлаамом, со многими братьями и каждого расспрашивала о том, кто в Обители родился, кто умер. Обительские братья, известные своей нелюдимостью и закрытостью, Варваре все рассказывали, потому что совсем ее не боялись. Выглядела Варвара в мире совсем не так, как ее запомнил Даниил Андреевич, однажды навещавший ее дом на Ладоге. Лицо ее, суровое с детьми, становилось благостным, тело все будто обвисало, расслаблялось, сливалось с тканью нечистого платья. Варвара сразу старела, лицо все покрывалось складками, а морщины из суровых растекались в усталые, все повидавшие.

Делала Варвара это не специально. С детства впитала, что мир есть большой и маленький. В большом мире правили братья: старший, Иосиф, служил митрополитом, младший – правил собственным монастырем, а значит, числился игуменом, даже если титула не носил. В маленьком же мире, в своем приюте, правила Варвара – воспитывала семерых детей. Иногда детей было меньше, иногда больше. Они появлялись в избе, потом исчезали, но про каждого Варвара помнила, где он теперь, чем занят. Так же, она знала, думал о своих детях и брат-игумен. Его и в Обители звали так – Отец. Потому что каждый мужчина по сути своей отец и муж.

Джип был очень послушный и ехал быстро, поэтому на место Варвара приехала раньше монахов из Успенского. Машину поставила так, чтобы фары на колодец указывали, хотя во дворе и так было светло от горящих досок. Крыши домов уже прогорели, обвалились, и только молельня еще стояла, обожженным скелетом подпирала небо. Варвара подошла к колодцу, глянула внутрь. Перекрестилась, сплюнула, поскрипела пальцами. Руки у Варвары были сильные, большие. Схватила верхнего человека в колодце, потащила наружу. Потом второго. Дальше без помощи было не обойтись. Надо было ждать.

Полчаса спустя в лесу раздался звук мотора. Рядом с джипом затормозила машина попроще, побитая «буханка». Из нее вышли монахи. Четыре молодца, одинаково суровые, хмурые, готовые к трудной работе. Двоих Варвара знала – самый высокий, губастый парень у нее в приюте два года прожил. Другой, с кривым, будто смазанным лицом, жил у Марии.

Все подошли, поздоровались.

– Благословишь, матушка? – спросил высокий. Варвара его по лбу ударила – не в благословение, а чтобы не думал к ней как к настоятельнице обращаться. Парень понял, голову приклонил.

– Из колодца тащите багром, – сказала Варвара, осмотрев инвентарь «буханки». – Потом один кто спустится, будет веревкой обвязывать тела, остальные вытянут.

– Там до дна тела, что ли? – спросил один из монахов. – Что ж здесь случилось?

Варвара только тут поняла, что монахи на колодец смотрят со страхом, будто там не человеческие тела, а лично сатана восседает. Даже не знала, что им сказать.

– Тела доставайте, – сказала. – Раскладывайте тут.

Сама встала к джипу, ждать. Опознавать, сверяться со списком в сердце собиралась после, когда всех достанут, и не потому, что не хотелось лишний раз на трупы смотреть. Просто по одному разглядывать долго, а проку никакого. Лучше было пока стоять, думать.

Уже светало, когда в лесу вдруг снова раздался шум мотора, причем на этот раз не одного, а многих, будто в лес съехались с области все «буханки». Монахи заоборачивались, но Варвара рукой показала им, чтобы дальше работали. Тел вытащили уже много, но еще не все, в колодце до дна было пока не достать.

Сама Варвара обошла джип, вышла на прокатанный снег. Через лес к ней ехали две полицейские машины, за которыми тащился полицейский же УАЗ. Варвара встала поперек снега, скрестила на груди руки. До последнего ей казалось, что машины так и не остановятся, но наконец первая затормозила, и на снег тут же выпрыгнул молодой мужчина с выточенным, неприятным лицом. Он был в форме и руку сразу положил на кобуру.

– Что здесь происходит? – Мужчина пошел на Варвару. В его руке откуда-то взялась маленькая красная книжка.

– Не ваше дело, – сказала Варвара. – В город езжайте.

Мужчина оглянулся на машины, махнул рукой. Из машин на снег стали выбираться мужчины в форме. Варвара отметила у двоих автоматы Калашникова. Будто им тут трупов было мало.

– Здесь монахи Успенского монастыря, – сказала Варвара. – По настоянию митрополита.

– А это группа специального назначения, – сказал мужчина, который, наверное, назывался следователем. Красную книжку он сунул Варваре, но она даже смотреть не стала. – Или вы сейчас отсюда уезжаете, или можете в машине подождать, – сказал следователь. – Вот Вадим с вами постоит.

Он кивнул на одного из автоматчиков.

– Тела из колодца сами доставать будете? – спросила Варвара. – Который из ваших вниз полезет?

Следователь сплюнул, попытался обойти Варвару, но она сделала шаг в сторону, набычилась. Ее лицо, и до этого неприветливое, стало красным.

– У меня приказ, – сказал следователь. – Это место преступления.

– У меня приказа нет, – сказала Варвара. – Не пущу.

Следователь некоторое время ее разглядывал, потом заговорил тихо, так чтобы остальные не слышали.

– Меня пустите, – сказал он. – Ребятам пока скажу здесь подождать.

Женщина смотрела зло. Костя уже понял, что спорить с ней смысла нет. Нужно или сейчас приказать ее в машину сунуть, или договориться. Совать никого в машину ему не хотелось, и не потому, что ссориться с церковниками не стоило. Костя церковников не боялся и особенного уважения к ним не испытывал. Но он испытывал большое уважение и к своей форме, и к своей работе. Женщина перед ним была нездоровая и неопасная. Нужно было убедить ее, что следователь приехал не ее и ее монахов наказать, а разобраться, что случилось с Казаченко, полицейским, которого в отделе любили и за которого каждый готов был горой стоять.

– Там у вас полицейский лежит, – сказал Костя. – Мой товарищ. Допустите к нему.

Отсюда было не видно, правда ли там лежит труп или где-то еще, но, судя по тому, что женщина сразу не ответила, Костя угадал правильно. И содрогнулся, потому что до этого момента смерть Казаченко реальной не казалась. Он же в монастырь поехал, не браконьеров ловить.

– Полицейского посмотреть можно, – сказала наконец женщина. – Сейчас позову, его принесут.

– Мне бы на месте посмотреть, – сказал Костя и специально сделал шаг назад, как бы и не пытаясь надавить на женщину. Та еще подумала. – Вы мне все покажите сами, – сказал Костя. – А потом я позвоню и получу у митрополита разрешение на то, чтобы оградить территорию. Позвоню при вас.

Женщина молчала. Костя мысленно стал считать до ста. Ему повезло – в своей карьере он почти не сталкивался с вот этой каменной церковной стеной, с людьми вроде этой женщины, которые готовы были грудью встать, чтобы скрыть от полиции любые преступления. Им было неважно, что расследуют не их, что их не подозревают в убийстве. Это было различие представлений о том, как устроен мир. Как он разделен на мирской и церковный. Биться об эту стену смысла не было, нужно было или ломать ее, или находить лазейку, дверь, обход.

– Сейчас звоните, – сказала наконец женщина. Костя вздохнул. Никакому митрополиту он звонить не собирался. Во-первых, потому что митрополит для него не являлся ни начальством, ни авторитетом, а во-вторых, потому что Даниил Андреевич, когда отдавал указания, сразу сказал, что это прямая команда от главы МВД республики, который вообще такими вещами заниматься не должен. Тут важным было даже не то, что приказ шел прямо от министра, а то, что в отделе все знали: к митрополиту Даниил Андреевич относится с теплотой и уважением, сам же направил по его просьбе Казаченко в монастырь. Ночью в верхних эшелонах управления республики произошло что-то такое, что теперь Даниил Андреевич просил с митрополитом в переговоры не вступать.

Костя предполагал, что эта история подорвала и до того не самые приязненные отношения МВД и митрополита Иосифа, – и ему, Косте, предстояло быть в самом центре назревшего конфликта. Очень не хотелось стать тем, на кого при вероятном будущем примирении повесят все грехи. А Костя понимал, что так все и будет. Структуры такого размера не умеют долго существовать в противостоянии. Неровности в отношениях будут затерты, обиды – забыты или прощены. Тут важно было не оказаться одной из неровностей.

– Вадим. – Костя обернулся. – Женщину в машину. Остальные со мной. Всех встречных мордой в землю.

Тут впервые лицо женщины исказилось – и сразу стало понятно, что злой раньше она не выглядела. Теперь только в ее лице проступила настоящая ярость. Она бросилась на Костю. Он сделал шаг в сторону, дал Вадиму принять ее на руки. Специально попросил его, и не только потому, что надеялся, что калашников на женщину немного подействует. Вадим к арестантам относился лучше других. Вот и сейчас женщину с силой развернул, но бить в спину не стал, просто завел руки за спину, быстро сковал.

– Давайте. – Костя махнул рукой за машину, туда, где виднелся догорающий остов какого-то узкого здания.

Монахи, одинаковые парни, стоявшие у колодца, сопротивления не оказали, сами опустились на колени, завели руки за головы. Полицейские к ним не подошли – каждый, выходя к колодцу, замирал, глядя на двор. Костя и сам остановился, поморгал. Рядами, прямо на протаявшем снегу, лежали голые люди. Взрослые и дети, измазанные в крови. Один из полицейских вдруг закашлялся, согнулся пополам, остальные же просто смотрели на трупы, на монахов, на колодец, в который была опущена веревка.

– Чего там? – донеслось из колодца. – Эй!

– Кто там? – спросил Костя у одного из монахов. Тот не поднимая головы ответил. Оказалось, что один из монахов спустился в колодец, чтобы обвязывать тела веревкой.

– Поднимайтесь, – сказал Костя монахам. – И этого вытаскивайте.

Монахи послушно стали тянуть вверх веревку.

Костя стер со лба пот, сделал шаг в сторону трупов. И сразу увидел Казаченко – тот лежал на спине, смотрел в белеющее небо. Костя опустился рядом на колено, хотел прикрыть трупу глаза. В последний момент проморгался, вытащил из кармана резиновые перчатки. Трупы и так уже достаточно трогали.

Подозвал специально прихваченного с собой судмедэксперта. Тот лучше остальных справился с увиденным и сразу подошел, тоже опустился к трупу.

– Значит, так, – сказал Костя. – Начинаешь с Казаченко, а дальше проходишь по всем, составляешь списком, кратко, чтобы мы могли в управление отправить. Про Казаченко сразу мне скажи.

Костя и сам мог бы осмотреть труп, но голова от вида мертвых тел шла кругом, а главное, нужно было разобраться с монахами, которые пока не буянили, но могли в любой момент начать.

Те как раз вытащили из колодца товарища. Это оказался неприятный молодой человек с пугающим, скошенным лицом.

– Так. – Костя подошел к монахам. – Значит, вашу начальницу мы арестовали. Ее отвезут в город. Вы можете по-мирному с нами поехать, можем силой забрать. Мне никого силой забирать не хочется.

Монахи закивали. Тот, который только что вылез из колодца, неприятно улыбнулся:

– Нас вы увезете. А кто вам оставшихся достанет?

Костя сделал шаг к колодцу, заглянул внутрь. Дно было темное, не разглядишь. Пахнуло из колодца так, что Костя сразу отвернулся, прикрыл лицо рукой.

– Там много еще? – спросил он.

– Две бабы, – сказал монах. Костя теперь смотрел на него иначе. Он с трудом представлял себе, какой человек мог бы так спокойно там внизу находиться, тем более что-то делать. И это им всем еще повезло, что трупы нашлись зимой, к тому же были свежие. Полежи они в колодце летом, и уже через пару часов тут стоять было бы невозможно.

– Спустишься вниз, – сказал Костя. – Этих двоих тоже достанешь. Только перчатки надень.

Глава шестая

Элеонора не стала приглашать детективку к себе, потому что квартира была не убрана. То есть Элеонора ее, конечно, убрала, но и в убранном виде квартира показалась ей совсем неприличной. Даже офис и архив, которыми Элеонора гордилась, выглядели бедно, потому что обои на стене разошлись, и за ними виднелась серая стена, а паркет в двух местах треснул и немного вздулся. В обычной жизни Элеонора об этом не думала, но каждый раз, когда в обычной жизни вдруг появлялись другие люди, сразу начинала переживать, что им что-то не понравится.

– Я сняла номер в хостеле, – сказала детективка. – Кажется, отсюда вверх по улице и налево?

– «Теплый», – сказала Элеонора. – Хорошее место. Прямо напротив полицейского участка.

Детективка посмотрела на нее настороженно, как будто пытаясь понять, шутит Элеонора или нет, поэтому она поскорее добавила:

– В смысле, там окна на участок. А место правда хорошее и не слишком дорогое.

Мишка не особенно разбиралась в деньгах, потому что раньше ими всегда занималась бабушка, а теперь соседка Вера. Номер в хостеле здесь тоже заказывала Вера. Но даже Мишке было уже понятно, что ничего слишком дорогого в Петрозаводске она не встретит.

В кафе на проспекте, в которое ее повела Эля, цены вначале показались ей шуточными, а когда официантка принесла еду – прекрасную, гораздо лучше московской, рыбу, – так и вообще издевательскими.

Журналистка смотрела на Мишку странно и говорила странно, как будто оправдываясь сразу за весь город. За время прогулки она успела рассказать очень много всего, и Мишка понимала, что теперь ее очередь, поэтому поела быстро и, поставив перед собой чашку с чаем, стала объяснять, зачем приехала в Петрозаводск.

Элеонора слушала детективку очень внимательно, потому что та рассказывала крайне интересные вещи. По ее словам, где-то в лесах за городом располагалась Обитель, место обитания странных людей с татуировками на шее, которые развозили по России необычный наркотик – «Двоицу». Детективка говорила короткими плотными предложениями, будто сообщая факты из энциклопедии, и вначале Элеонора с трудом отслеживала ход ее мысли, но к концу рассказа оказалось, что информацию детективка разбила на довольно осмысленные блоки, и все вместе в голове они складывались в ясную картинку.

– Я думаю, что Оса, – детективка всех участниц своего расследования называла по прозвищам, – взяла с собой фотографию из Обители в качестве сувенира. Вряд ли она с самого начала хотела оттуда сбежать. Хотя все может быть, теперь уже не узнаешь…

Она замолчала. Элеонора эту фотографию, перекочевавшую из Обители в Москву, потом в Петербург, изучила уже вдоль и поперек. Три человека: мужчина, женщина, мальчик. Еще из Санкт-Петербурга детективка попросила Элеонору перебрать все выпуски газеты «Вестник республики», в которой фотография нашлась. Элеонора очень старалась. В пыльном архиве по одной просматривала каждую страницу, каждую фотографию в газете, надеялась где-то еще увидеть одно из лиц или фамилию Тарасовы. Отдельно отложила все статьи Григория Соловья, который, по всей видимости, и сделал эту фотографию, – а статей тот успел написать много. Про открытие кирпичного завода, про летовстречание, День города, долгострой «Спартака», утверждение герба, переименование ПетрГУ и создание там же кафедры правоведенья.

Интервью и жизнеописаний, похожих на то, к которому прилагалась фотография Тарасовых, было еще больше. Соловей успел за свою недолгую карьеру в «Вестнике» поговорить с сотнями людей: он писал о рыбацкой жизни и о школьных учителях, о городской администрации, о Петрозаводске-Товарном. Среди его интервью были беседы с тогда только что избранным мэром Катанандовым, с председателем Союза художников Чекмасовым, с архимандритом Успенского монастыря Иосифом (Ле´совым).

Элеонора пыталась представить себе, что бы подумал Григорий Соловей, если бы оказался сейчас в Петрозаводске. Катанандов пробыл мэром города до начала двухтысячных, а потом еще десять лет возглавлял всю республику. Чекмасов, которому в тот момент как раз исполнилось пятьдесят, был жив до сих пор. Элеонора сама писала небольшую заметку о его семидесятипятилетии, снимала выставку его картин. Иосиф всего через год после интервью Соловья стал епископом Петрозаводским, еще через двенадцать лет – архиепископом, а когда в две тысячи десятом году была образована митрополия – и митрополитом.

– Я просмотрела все твои сканы, – сказала детективка. – И вроде ничего особенного не заметила.

– Какие сканы? – Элеонора заморгала, потом вспомнила про работу в архиве, кивнула. – Я вроде тоже. Но я еще вот что нашла, не успела вчера послать.

Она достала телефон, нашла нужное видео, показала детективке.

На Мишку с экрана смотрел какой-то мужчина с постным лицом. Он что-то говорил, но звук журналистка не включила. Видео было очень старое, по низу экрана проползла строка: «Реформа ценообразования в действии». Ниже, под видео, выложенным на канале «Телеархив Карелия. Петрозаводск», был текст: «Карелия. Новости. 1991. Реформа ценообразования, О. Сольчук, Б. Савельев. Г. Соловей».

– Он работал на ГТРК «Карелия», – сказала Эля. – Видимо, в качестве редактора. А это значит, что нужно еще рыться в видеоархивах. Я на ютубе нашла пару выпусков, все про путч и вокруг. Остальные нужно нарыть…

– Нужно, – согласилась Мишка. – Если они про Обитель что-то сняли, это обязательно нужно найти.

– Кроме того, – Эля закрыла ютуб, открыла вконтакте, – у Соловья, очевидно, были родители. Я считаю, что нашла его брата.

Она показала Мишке страничку мужчины. На аватарке он был изображен с удочкой в руке, опирающимся о борт зеленой лодки. Валентин Соловей. Петрозаводск. День рождения: 07.05.1973.

– Я проверила, – быстро добавила Эля. – Сегодня утром как раз, пока тебя ждала. Они оба Евгеньевичи. И в школе на три класса младше Григория учился Валентин Соловей. У той же классной руководительницы Серафимы Тарасовой.

Мишка не знала, как ей ответить. Было странно хвалить женщину, которая уверенно годилась ей в матери. Поэтому Мишка сдержанно кивнула – и, судя по тому, как Эля улыбнулась, поступила правильно.

– Я решила, что мы ему напишем, уже когда ты приедешь, – сказала Эля. – Я могу сказать, что работаю сейчас в «Вестнике» и составляю историю газеты в честь ее сколько-то-летия. Поэтому исследую биографии всех журналистов. Хороший вариант?

– Хороший, – согласилась Мишка. – Напиши сейчас, а я пока займусь поиском архивов.

Для начала Мишка прошерстила википедию и сайт ГТРК «Карелия». Для того чтобы что-то искать в гугле, нужно было сначала найти все возможные ключевые слова: названия передач, имена ведущих, годы и время трансляций. Все это Мишка выписывала в блокнот, иногда поглядывая на Элю, которая задумчиво печатала в телефоне.

В «Лабиринте» написала Вера, и Мишка отвлеклась, пытаясь понять, как ответить. С одной стороны, она уже очень скучала по соседке, а с другой – боялась, что если сейчас втянется в разговор, то потом не сможет вернуться к работе. В конце концов ограничилась коротким: «Разбираемся с архивами сейчас. Я тебе сразу после напишу, хорошо? Как ты себя чувствуешь?»

Последний вопрос добавила, несмотря на то что думать о полученной Верой травме не хотелось совершенно. Вера пострадала из-за того, что Мишка недостаточно быстро думала и действовала слишком самоуверенно, и за это теперь приходилось расплачиваться стыдом. Мишка прикрыла глаза, быстро, беззвучно пробормотала:

Господь, успокой мысли, и наставь, и прости мне гордость и самоуверенность, прости, что подставила сестру Твою Веру. Береги ее, охраняй и дай ей знать, что я очень ее люблю.

– Написала. – Элеонора показала детективке экран с отправленным сообщением. – Так что давай теперь вместе искать.

Детективка смотрела как-то напряженно, и Элеонора тут же бросилась осматривать себя. Пиджак был вроде в порядке, рубашка тоже, хотя на воротничке появилось пятнышко, которое Элеонора тут же стерла пальцами.

– Ты говоришь на карельском? – спросила детективка. Элеонора покачала головой, потом кивнула. Она умела разбирать карельский и немного на нем писать, но вряд ли смогла бы что-то сказать.

– Просто здесь есть новости на карельском, – сказала детективка. – У них, мне кажется, очень полный архив. Ты могла бы их посмотреть?

Элеонора снова кивнула. Ее телефон завибрировал ссылкой. Она открыла плейлист, промотала вниз. Кто-то, видимо, решил собрать все, что выходило на карельском языке в истории телевидения. Элеонора заметила вырезки из финских передач, какие-то случайные интервью. Совсем не у всех стояли даты или хотя бы чуть-чуть внятные описания.

– Как ты думаешь, тут можно сидеть долго? – спросила детективка, оглядывая кафе.

– Можно сколько угодно, – сказала Элеонора. – Ты еще что-то хочешь заказать?

– Нет, – сказала детективка. – Может быть, кофе чуть попозже.

Элеонора достала наушники и включила первое видео.

Мишка быстро погрузилась в Петрозаводск начала девяностых. Толстые куртки, водолазки – она подумала о том, что и сама со своей жилеткой могла бы неплохо вписаться в длинные очереди и неясные митинги. Веселые парни и девушки с высокими прическами шли мимо ларьков и строек по разбитому асфальту. Странно звучали голоса дикторов – напряженно, будто даже испуганно. Председатель Совета министров, поминутно поглядывая на зажатый в руках лист, пытался объяснить происходящий в столице путч; председатель исполкома Петрозаводского горсовета народных депутатов призывал людей сохранять спокойствие. Мишка быстро выписывала в блокнот фамилии и должности. Не потому, что ожидала, что кто-то из этих людей окажется важным для расследования, а по привычке. Чем больше она могла собрать информации сейчас, тем больше была вероятность, что потом удастся заметить что-то важное, особенно если Обитель была хоть как-то связана с местной администрацией или полицией.

Еще в архиве было много видео про церковь. Службы, две пресс-конференции, на которых священники сидели рядом с мужчинами в костюмах, и одна постоянная передача – «К Рождеству», которую митрополит Иосиф, судя по архиву, записывал каждый год с девяносто первого по девяносто девятый год. Передача была длинная, по сорок минут на выпуск, и Мишка посмотрела ее чуть-чуть, просто чтобы примерно представлять себе тон митрополита.

Это был тучный хмурый мужчина с большой черной бородой. В передаче он сидел на стуле, и сидел немного странно, боком, так что его левая рука была не видна. Говорил звучным, рычащим голосом, но спокойно, почти без интонаций, так что вначале этот голос будто отфильтровывался и совершенно не застревал в голове. Мишка по опыту знала, что это иллюзия. Наверняка, если к нему привыкнуть, голос набирал полноту и начинал казаться сочным, объемным. Митрополит произносил обычный текст подобных обращений: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся…», «Как быть кроткому человеку? Как сосуществовать с другими людьми?..», «Добро, оно в основе, а зло, зло существует относительно добра, за счет добра…» Мишка оставила передачу на будущее – сначала можно было порыться в более перспективных записях.

Более перспективными записями ей показалась передача «Моя Карелия», серия репортажей об обычной жизни области. В одном маленьком ее фрагменте, в описании, редактором был указан Г. Соловей. Мишка посмотрела видео про лодочную станцию, про легкоатлетов, про шахматный турнир. Время шло.

Дважды Элеонора заказывала кофе, и каждый раз кружки почти мгновенно возникали на столе. В какой-то момент журналистка достала пауэрбанк, и они с Мишкой по очереди стали заряжать от него телефоны.

Когда за окном начало темнеть, Мишка отложила телефон и протерла глаза. В кафе они просидели целый день, и пока что ничего ценного ей найти не удалось. Эле, кажется, тоже. Мишка чувствовала, что журналистка и так очень переживает, поэтому опасалась спрашивать ее о результатах работы. Вместо этого она открыла меню, стала выбирать ужин.

– Ой… – Эля всплеснула руками, и ее телефон полетел по столу, упал Мишке на колени.

– Что такое? – Мишка в первую секунду испугалась, но журналистка расплылась в улыбке, замахала руками. Мишка протянула ей телефон, и та быстро перемотала видео, которое только что смотрела, начала его заново. Мишка следила за ее губами – Эля все время бормотала под нос, когда смотрела что-то на карельском. Сейчас ее губы двигались очень быстро, а пальцы свободной руки стучали по столу.

– Что там? – не выдержала Мишка.

– Это интервью. – Эля положила телефон на стол, развернула к Мишке. – С женщиной, которая пытается организовать частный детский приют. Девяносто третий год.

– Так? – Мишка нажала на экран, и женщина задвигалась, ее рот беззвучно открывался – Элины наушники все еще были воткнуты в телефон. Первым делом Мишка отметила, что никогда раньше эту женщину не видела. Она была совсем не похожа на Серафиму Тарасову с фотографии. Во-первых, она была лет на десять старше. В девяносто третьем Серафиме должно было исполниться тридцать лет, на фотографии она выглядела примерно на этот возраст. Женщине на видео же было ближе к пятидесяти. Во-вторых, женщина была маленького роста, узкая в плечах, с небольшим, сурово насупленным лицом. Было видно, что она привыкла хмуриться: это лицо отражало ее общее настроение, а не отношение к теме.

Мишка поняла, что разглядывает экран телефона так пристально, что Эля просто не решается продолжать.

– Что она говорит? – спросила Мишка.

– Она говорит: карелам не дают нормально усыновлять детей, потому что документы все на русском, – сказала Эля. – И жалуется, что в России нет практики частных детских домов, а только усыновление.

Мишка кивнула, чтобы не перебивать. Женщина на видео тем временем показывала оператору мостки с лодками.

– Она тут рассказывает, что русским хотя бы церковь помогает. – Эля поставила видео на паузу, перемотала назад, чуть-чуть послушала. – И рассказывает, что вот ее русской подруге удалось сразу усыновить двоих, когда она захотела. И брату подруги тоже удалось организовать… Тут странное слово, что-то вроде «лесной дом, в котором детей воспитывают».

Женщина на видео замолчала, покивала, потом помотала головой, будто засмущалась.

– Тут ее журналист спросил, можно ли посмотреть вот этот лесной дом и как его хозяина зовут, – сказала Эля. – И тут она будто спохватывается, говорит, что не знает и что зря про него сказала. Говорит, человек доброе дело делает, и его пускай не трогают.

В видео камера переключилась на студию, и Эля поставила его на паузу.

– Ее имя там есть? – спросила Мишка.

– Мария Селуева, – сказала Эля. – Вначале ее представляют. Это маленький фрагмент из большой передачи про карельский язык – я дальше посмотрю сейчас, вдруг там еще что-то будет.

– Давай, да. – Мишка уже вбивала в поиск «Мария Селуева». «Мария Селуева + Тарасова». «Мария Селуева + Серафима Тарасова». Ничего подходящего. Только по запросу «М. Селуева, приют» гугл вдруг выдал ссылку на заархивированную версию сайта Карельской епархии. На странице перечислялись благотворительные фонды, и в списке попечительниц какого-то фонда «Ладожье» между «В. Лесова» и «С. Трофимов» значилась «М. Селуева». Мишка взялась за поиск информации о фонде.

Карельский Элеонора начала учить еще в школе. Съездила с классом в Санкт-Петербург и Москву и поняла, что хочет всю оставшуюся жизнь провести в Карелии. Она не могла объяснить это решение своим друзьям, многие из которых уехали из Петрозаводска еще в девяностые, кто-то – сразу после школы. Не могла, потому что росла вместе с ними, вместе ходила в походы, гуляла по городу – она не могла рассказать им о ПТЗ что-то, чего они сами не знали. И тогда она стала учить карельский, и все друзья сразу приняли: это то, кто она есть. Девочка, которая любит Карелию настолько, что готова учить язык, на котором никто из них не говорит и никогда не думал, что придется говорить.

Карельский пригодился Элеоноре в работе – в газете ее всегда посылали на «этнические» задания, часто самые интересные и захватывающие. Сам язык Элеонора почти не использовала – на заданиях все изъяснялись с ней по-русски и иногда по-фински. Но в голове у редакторов вне Петрозаводска жило какое-то огромное карельское население, для которого требовался специальный журналист-переводчик.

И вот сейчас приходилось напрячь все свои знания – каждое слово могло значить что-то ценное. Элеонора уже понимала, что правильнее всего будет послать репортаж кому-то из знакомых с родным карельским, но очень хотелось вот прямо сейчас рассказать детективке все полезное, что содержалось в репортаже. Она поставила видео на замедленную скорость, дважды пересмотрела фрагмент с Селуевой. Потом еще раз и все остальное – но там журналисты просто собрали людей с жалобами на русский язык. Никто больше не говорил ничего про усыновление, приюты, не использовал странное слово, всплывшее в речи Марии, которое, если бы Элеоноре нужно было перевести его на русский язык, она бы перевела как «лесной дом» или «лесная обитель».

Глава седьмая

Валентин Соловей ответил Элеоноре, когда часы в телефоне показывали уже без десяти одиннадцать. Они с детективкой до сих пор сидели в кафе, но последний час работали совместно: Элеонора объясняла детективке, как искать и разбирать документацию благотворительных фондов. А фондов, повязанных вокруг Марии Селуевой и «Ладожья», было много, и у каждого были свои учредители, попечители и подразделения. А вот чего у них не было, так это сайтов. Фонды упоминались в списках благотворительных организаций, некоторые – очень редко – всплывали в каких-то статьях и медийных материалах. У одного была группа вконтакте, совершенно пустая и привязанная к пустым профилям. Самым удивительным было то, что даже после часа поисков не удалось расшифровать ни одного из имен, привязанных к фондам. Везде фигурировали инициалы и фамилии, но Элеоноре никак не удавалось найти нужные регистрационные документы. Детективка пыталась помогать, перебирала социальные сети и в принципе упоминания в интернете фамилий и инициалов, но ничего подходящего не находилось.

– Митрополит – Лесов, – сказала Элеонора задумчиво, в который раз просматривая первый найденный детективкой список. – «В. Лесова», может быть, родственница?

В этот момент телефон завибрировал сообщением.

– Валентин ответил, – сказала Эля, поворачивая к Мишке экран телефона. Там горело сообщение: «Здравствуйте, Элеонора, я с братом связи не поддерживаю. Не знаю, что я могу о нем рассказать».

Мишка не стала инструктировать Элю по поводу того, как надо ответить, – показала большой палец, подбадривающе кивнула. Та принялась быстро печатать. Сама же Мишка ухватилась за фамилию: «Лесова». Стала гуглить самого митрополита, искать описания его семьи. Описаний не было. В википедии не говорилось даже о его родителях, только цитировались слова самого Иосифа: «Семья была обычная, папа рано умер, мама работала в Ленинграде, на заводе». Никаких упоминаний братьев, сестер, дядь, теть.

Чем больше рылась Мишка в биографии митрополита, чем загадочнее та казалась. Специально проверила – почитала про митрополитов Ивановской, Калужской и Мордовской митрополий. У одного дядя был архимандритом, у другого брат. Про родителей ни у одного написано не было, хотя упоминались профессии: «Вырос в семье рабочего», «В семье крестьян», «В семье художника-реставратора». Эта информация наверняка тоже бралась из личных интервью, просто авторами статей оформлялась не через прямые цитаты, но Мишку не покидало чувство, что с биографией митрополита Иосифа что-то не так. Она уже чувствовала, что зарылась слишком глубоко, настроилась на конспирологический лад, – нужно было временно отложить поиски и подумать о чем-то еще, взглянуть на все это на свежую голову. Мишка открыла гугл-карты и продолжила работу, которую начала еще две недели назад, – поиск Обители на спутниковой карте Карелии. Работала медленно, постоянно открывая новые вкладки, чтобы загуглить очередную деревню, проверить, что это не то. Работа была довольно бессмысленная, но медитативная, успокаивающая.

– Есть! – воскликнула Эля. – Вот.

Она снова показала Мишке телефон.

«Хорошо, – написал Валентин. – Я вам адрес скину, вы подъезжайте завтра, отвечу что смогу».

– Я сказала, что хочу написать о детстве Соловья, – сказала Эля. – Так что завтра поеду все узнавать.

– Отлично, – сказала Мишка. – Хорошо, очень. Я поеду с тобой, можно?

Элеонора кивнула. Ей очень хотелось, чтобы детективка пронаблюдала за ее работой со свидетелем. Элеонора очень гордилась своими интервью и иногда жалела, что их редко читают за пределами Петрозаводска. Только один ее материал, о церковном искусстве, можно было назвать виральным – Элеонору даже позвали на одну московскую интернет-площадку, но никакого большого признания материал не принес.

Тут Элеонора очень на себя разозлилась, потому что, во-первых, сама не уезжала из ПТЗ, хотя каждый год кто-нибудь из друзей звал в Москву, Питер, Ригу, Хельсинки, а во-вторых, потому что именно из-за интервью про церковное искусство она познакомилась с детективкой, и считать, что этот материал ничего не принес, было глупо.

– Нам, я думаю, пора спать, – сказала детективка. – По крайней мере мне. Я обещала еще перед сном позвонить соседке.

– Она в Москве? – спросила Элеонора. Сама она совершенно не собиралась ложиться – нужно было проверить связь между «В. Лесовой» и «Иосифом (Лесовым)». У себя в голове Элеонора представляла, что они с детективкой будут всю ночь сидеть здесь, благо кафе работало круглосуточно, – но, конечно, у детективки, в отличие от Элеоноры, была какая-то своя жизнь.

– В Питере, – сказала детективка. Она помрачнела, и Элеонора уже пожалела, что вообще решила что-то спросить. Видимо, что-то там в отношениях было не так. У самой Элеоноры никаких отношений, кроме рабочих, не было – и ее это полностью устраивало. Люди вокруг были слишком интересными, чтобы выбрать кого-то одну и посвятить ей все свое внимание.

– Ты пройдешься со мной до хостела? – спросила детективка. – Я найду дорогу сама, если у тебя дела.

Ночной Петрозаводск Мишке понравился. Широкие пустынные улицы, редкие фонари – будто в центре большого города кто-то приглушил свет и убрал все машины. Журналистка помалкивала и сосредоточенно поглядывала по сторонам, будто опасаясь, что за ними следят. Мишка даже спросила ее о том, насколько опасно ночью в городе.

– Не очень, – сказала Эля. – По крайней мере здесь, но тебе одной, наверное, лучше не ходить. Ты же…

– Похожа на ребенка, – сказала Мишка. – Понимаю.

– Я, если что, тебя так не воспринимаю, – сказала Эля. – Но, наверное, бывает трудно?

– Бывает, – уклончиво ответила Мишка. Она давно привыкла к тому, что не все сразу воспринимают ее серьезно.

Хостел оказался совсем небольшим помещением: ресепшен, а за ним коридор, в который выходили пять одинаковых белых дверей. У сонной женщины за стойкой Мишка получила ключ и прошла в комнату, которая оказалась неожиданно просторной, с большим квадратным окном и широкой кроватью, занимавшей почти все свободное пространство. Шкафа или тумбочки не было – только невысокий столик, втиснутый под окно. На стене, ровно над кроватью, было приклеено вырезанное из картона слово «ЛЮБОВЬ». Мишка достала ноутбук, положила на столик, потом сунула рюкзак под кровать, а сама забралась на толстый матрас и набрала Веру. Весь день ждала этого момента, хотя вроде бы видела соседку еще ночью, на вокзале. Время в Петрозаводске тянулось как-то странно – как будто не день прошел, а уже неделя или месяц.

– Алло? – Вера ответила сразу. – Все в порядке?

Где-то на фоне раздался смех.

– Это Мишка, – сказала Вера смеявшимся, и те тут же замолчали. Женский голос что-то спросил, мужской тихо ответил.

– Все хорошо, – сказала Мишка. – Правда, все в порядке.

– У нее все хорошо. – Вера снова обратилась к невидимым собеседникам. Дальше раздались шорохи. Видимо, она встала из-за стола и вышла в коридор.

– Кто там у тебя? – спросила Мишка.

– Сережа, – сказала Вера. – И Алексей Борисович. И Людмила Андреевна…

– Кто? – Мишка услышала в голосе соседки нотку неуверенности.

– Я не знаю, как тебе сказать, – Вера заговорила тише, и снова раздался шорох, потом скрип двери.

– У тебя все хорошо? – спросила Мишка. – Рука не болит?

– Рука в порядке, – сказала Вера. – И я в целом тоже. Все хорошо. Помнишь, Сережа усы отрастил?

– Помню, – сказала Мишка. – Людмила Андреевна – парикмахерка или психотерапевтка?

– Невеста, – сказала Вера. Она помолчала, послушала Мишкино дыхание, потом добавила: – Она хорошая, работает в банковской сфере.

Мишка молчала. Она как-то привыкла, что у дяди Сережи нет никакой личной жизни. Она была уверена, что, понаблюдав за своей сестрой, он давно понял: брак – это дело гиблое.

– Расскажи, как расследование, – сказала Вера. – Как Эля? Вам удалось встретиться?

– Удалось, – сказала Мишка, переворачиваясь на живот. – Она такая… приятная. Немного странная. Не очень понимаю, почему она живет здесь.

– А что там? – спросила Вера. – Мрачно?

– Да нет. – Мишка подняла взгляд на надпись над кроватью. – Обычный город, небольшой. Бедный. Мы сегодня весь день разбирали разные архивы.

– И как?

Мишка задумалась. Она почти не спала ночью, весь день работала и теперь чувствовала, что в какой-то момент сторонний наблюдатель у нее в голове отключился. Руки и глаза просто выполняли поставленные задачи, а остальной мозг спал. Любимый Мишкин сыщик говорил об этом состоянии: «Если выпить или долго работать, то окошко, через которое ты смотришь на мир, запотевает. Что-то делаешь, куда-то идешь. А куда?»

– Сейчас главное – найти Обитель и понять, знают там о том, что случилось в Питере, или нет, – сказала Мишка. – То есть, конечно, знают, но вопрос в том, понимают они, что их кто-то еще ищет, или нет. Опять же, они наверняка всегда думают, что их кто-то ищет…

Она замолчала, потом добавила:

– А мы можем не о работе поговорить?

– Конечно, – сказала Вера, и Мишка сразу представила, как она улыбается. Захотелось, чтобы Вера была не в Питере, а вот прямо здесь, рядом, в номере. Мишка чуть не смалодушничала, даже открыла рот, но в последний момент сдержалась. Вера очень хотела сразу с ней поехать. Мишка сама настояла на том, чтобы та осталась, – она уже достаточно рискнула соседкиным здоровьем.

– Давай я тебе расскажу про то, чем тут мои друзья занимаются, – сказала Вера. – В фем-кафе, помнишь?

«Нет». – Епископ Иосиф, моложавый, без единого седого волоска в бороде, смотрел прямо в камеру, говорил плавно, спокойно. Голос у него был хрипловатый, но не такой, как сейчас, а скорее просто тяжелый, без вязкости. Элеонора смотрела второй выпуск передачи «К Рождеству», в которой митрополит Иосиф в самом начале своей епископской карьеры обращался к прихожанам.

«Я расскажу вам такую одну историю». – Иосиф посмотрел в сторону, потом снова в камеру. Он много рассказывал разных несмешных анекдотов о людях, которые приходили к нему лично или о которых он слышал от других священников. Элеонора уже настроилась на его тон и видела перед собой умного, очень спокойного человека, который пытается постепенно, на фоне еще не сгоревшего Белого дома, создать миф о всеобщем православии русско-карельского народа. Он рассказывал не о возрождении православия в стране и даже не о его появлении из подполья – он рассказывал о бренности земной власти, о том, как мала ее роль в истории по сравнению с ролью Священного Писания. В его рассказах не было России, не было Советского Союза или Республики Карелия – была земля, по ней ходили люди. Эти люди женились, рожали детей, работали и умирали. Если в их жизни случались кризис, нищета, ссора, горе, они шли к священнику. Священник выслушивал их, успокаивал, наставлял. И было совершенно не важно, что происходит вокруг. Рушились и возводились империи, чиновники брали взятки, открывались и закрывались магазины, полицейские избивали задержанных, распадались содружества, заключались союзы, гасла телеграфная сеть, включалась мобильная связь.

В рассказах Иосифа не было морали или уроков. Он просто рассказывал о православной жизни. О людях, живущих в мире, о людях, живущих вне мира. Элеонора старалась кратко записывать каждую историю. В ее заметках одна за одной появлялись записи:

«Притча об одинокой женщине, которая не любила мужа и детей».

«Притча о муже и жене, которые вместе пропили квартиру».

«Притча о человеке, который работал на заводе».

За первый выпуск «К Рождеству» таких записей получилось пятнадцать. Во втором их было еще больше – Иосиф говорил вроде бы медленно, но кратко, выжимая каждую свою историю в несколько предложений, между которыми мягко и удобно ложились цитаты из Священного Писания и небольшие умозаключения, которые чаще всего служили просто оформлением к следующей истории.

К третьему выпуску передачи Элеонора уже чувствовала, что еле-еле держит глаза открытыми. Она сонно перевернула новую страницу своей рабочей тетради, стала записывать притчу про двух братьев и сестру, которые – каждый по-своему – решили уйти из мира, чтобы посвятить себя Богу, но в ручке вдруг закончились чернила. Элеонора поставила передачу на паузу, посмотрела по сторонам, на окно, на заваленный бумагами стол, на грязную кружку в раковине, и поняла, что нужно поскорее лечь спать, иначе ей предстояло заснуть прямо за столом.

Ее разбудил телефонный звонок. Элеонора вскочила, уверенная, что впервые в жизни проспала. С детективкой они должны были встретиться за завтраком в десять. Но часы показывали половину восьмого, небо за окном было еще рассветное.

Звонил редактор.

– Эля, сейчас же давай в редакцию. – Он говорил быстро, нервно, глотая слова. – Прямо сейчас.

Редактор был человек спокойный и никогда ни по какому поводу не вызывал журналистов в редакцию таким тоном. В нем было что-то жалостливое, как будто он боялся, что Элеонора не приедет.

Она быстро оделась, собралась сразу как на экспедицию – редактор так ничего и не объяснил, но Элеонора уже предположила, что случилась какая-то большая авария, а раз город за окном был вроде в порядке, значит, нужно было куда-то ехать. Правда, тогда было странно, что редактор вызывает ее в редакцию, а не сразу на место аварии. Впрочем, тут могло быть много разных причин. Может быть, авария требовала предварительной консультации или, например, определенных документов допуска.

Двадцать минут спустя Элеонора выбралась из такси перед зданием, в котором располагалась редакция, чувствуя себя настоящей героиней фильма про журналистов. Собственного автомобиля у нее не было, и обычно она ходила на работу пешком – всего пять километров, половина из них по набережной, если сделать небольшой крюк.

Перед редакцией происходило что-то странное. Во-первых, на краю парковки расположилась полицейская «буханка». Ее передние колеса заехали на тротуар, и выглядела она так, как будто въехала туда с разгона. Во-вторых, вокруг «буханки» толпились люди. В форме и без, некоторые с камерами и какими-то проводами. Среди последних Элеонора с удивлением узнала новостную команду с «Карелии» – не просто в полном составе, а с обоими ведущими, обычно работающими посменно. Рядом топтались ее коллеги по редакции. Элеонора быстро пересекла парковку, втиснулась в толпу, на ходу пытаясь разобраться в ситуации.

– Все! Едем! – Зычный полицейский указал на УАЗ. – А ну, давайте, пресса!

У Элеоноры в голове на секунду возникла безумная картинка. Мэр Петрозаводска все-таки решился собрать всех городских журналистов, вывезти их в лес и расстрелять к чертовой матери. Впрочем, тогда было не очень понятно, что в «буханке» делает команда с «Карелии» – их мэрии расстреливать было не за что. Элеонора тряхнула головой, схватила громкого полицейского за рукав.

– Вас как зовут? – спросила она.

– Иван. – Полицейский посмотрел на нее удивленно. – В машину залезайте, если вы пресса. Если нет, оставайтесь здесь.

– Иван, объясните, что происходит. – Элеонора прижалась к полицейскому так, чтобы ему не пришлось повышать голос, чтобы ей ответить. – Вы куда нас везете?

– Приказ из МВД, – сказал Иван. – Нужно доставить представителей прессы на место освещения событий.

– «Освещение» через «е» или через «я»? – спросила Элеонора, но Иван выдернул рукав, обернулся к «буханке». Туда телевизионщики как раз затаскивали камеру.

Сзади к Элеоноре подскочил редактор.

– Езжай, – сказал он. – Там у них, кажется, целый монастырь погорел, хотят сразу на месте все журналистам показать.

– Что? – Элеонора быстро развернулась, но редактор уже побежал дальше, к фотографу, который тоже стоял в нерешительности, неприязненно разглядывал толкучку возле «буханки».

Элеонора уже поняла, что расстреливать не будут, поэтому пошла к машине. Правда, в заднюю дверь лезть не стала, обошла кабину, забралась на сиденье рядом с водительским.

Вскоре рядом оказался Иван, который, видимо, совмещал профессии полицейского и шофера.

– Все здесь? – Он повернулся к набившимся в «буханку» журналистам. Раздались невнятные ответы. – Ладно, – Иван снова повернулся к рулю, отдернул рычаг. – Крепко там держитесь, камеры не побейте.

– Куда едем, командир? – спросила Элеонора минут через десять. За это время она успела написать сообщение детективке и погуглить пожары в регионе. Это было, конечно, бессмысленно: большинство людей, которые могли бы написать новость о пожаре, сейчас сидели у нее за спиной.

– В лес, – сказал Иван. – Увидите. У вас бумажные пакеты есть?

– Нет, – сказала Элеонора. – Бахилы есть, подойдут?

– Подойдут, – сказал Иван, крепче сжимая руль. – Какое дело куда…

Он замолчал, и лицо у него сделалось каменное. Элеонора снова достала телефон, стала читать новости всей страны. Картинка с расстрелом в лесу сменилась образами танков, пересекающих финскую или латвийскую границу. Повторение четырнадцатого, только теперь в Карелии. Но в новостях ничего такого не было.

– Мы на фронт едем? – спросила все-таки Элеонора. Она не боялась такой поездки, но хотелось все-таки знать заранее.

– Нет, – полицейский вытер со лба пот. – Не на фронт.

«Буханка» выехала на шоссе, потом на проселочную дорогу. Некоторое время Элеонора вслушивалась в разговоры коллег, которые выдвигали разные версии происходящего, потом надела наушники. Нужно было записать детективке результаты вчерашней работы – результаты без результатов, но тем не менее. Если Элеонора собиралась проводить день в лесу, то детективке нужно было, во-первых, знать, что она уже успела сделать, а во-вторых, ей предстояло самой встретиться с Валентином Соловьем.

Элеонора достала вчерашнюю тетрадь, быстро отсняла каждую исписанную страницу, отправила детективке. Вряд ли ей могли пригодиться анекдоты Иосифа, но Элеонора не хотела, чтобы детективка подумала, что она не делала никаких записей, когда смотрела передачу.

«Спасибо, – написала детективка. – Будешь держать в курсе?»

«Конечно, – ответила Элеонора. – Обязательно».

– Нам еще долго? – спросила она у водителя. Тот кивнул. Элеонора попробовала открыть недосмотренный выпуск «К Рождеству» на ютубе, но интернет работал медленно. Тогда она снова посмотрела на водителя.

Было очевидно, что ничего особенно интересного о неизвестном месте «освещения» она написать не сможет – точнее, не сможет написать интереснее остальных. У нее, в отличие от телевизионщиков, не было камеры, а редакционный фотограф, кажется, так и остался на парковке. Элеонора уверенно считала себя лучшей журналисткой города, но журналистские таланты заметны на небольших, не аварийных историях, на тех текстах, в которых нет срочности. Здесь же вопрос был в том, кто найдет самое интересное, снимет самое интересное. Снять Элеонора ничего не могла – значит, нужно было что-то придумать.

– Раз нам долго ехать, – Элеонора снова обратилась к водителю, – расскажите о себе. Вы полицейский. Давно служите?

Иван оказался болтливым человеком, и то, как он разговаривал, немного подготовило Элеонору к тому, что ждало журналистов в лесу. Водитель рассказывал смешную историю о том, как служил в Сочи, а потом вдруг на мгновение будто выпадал, глаза становились стеклянными, и Элеонора пугалась, что он сейчас вывернет руль в деревья на краю шоссе. Было очевидно, что полицейский недавно пережил тяжелый шок и теперь то полностью выкидывал его из головы, то, наоборот, переживал заново. Элеонора догадывалась, что это должно означать множество погибших – что еще могло произвести на человека такое впечатление?

Тем не менее между своими помутнениями Иван весело рассказывал о себе, и Элеонора быстро писала в блокноте детали его биографии. Некоторые, совсем явно выдуманные, подчеркивала, другие, которые можно было проверить, обводила. Когда Иван рассказывал очередную историю – о том, как его товарищ напился, упал в пруд и искал там русалок, – за спиной у Элеоноры раздался смех. Оказалось, что все пассажиры теперь слушали водителя, и он воодушевился, стал часто оборачиваться, даже показывать что-то руками. На какое-то время Элеонора даже забыла о том, куда они едут.

А потом она увидела над лесом серые столбы дыма. Что-то там тлело за деревьями. «Буханка» съехала c дороги, остановилась рядом с полицейской машиной. Иван замолчал, и журналисты стали выглядывать из окон, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Выйти из машины никто не пытался – Элеонора чувствовала себя будто в аквариуме, за стенкой которого находился другой, опасный мир. Там дымились какие-то развалины, сновали люди в форме.

К машине подбежал молодой, сурового вида мужчина. Он открыл дверь, забрался в «буханку» наполовину, так что развернувшейся Элеоноре стало видно его профиль и согнутое колено.

– Господа журналисты, – сказал он. – Меня зовут Константин, я следователь по особо важным делам, сейчас мы покажем вам территорию, потом можно будет записать репортаж.

Он указал на камеры.

– А дальше я отвечу на все ваши вопросы. Убедительно прошу ничего не трогать. Снимайте всё что хотите. Все, что увидите, можно описывать, снимать, никаких ограничений. Все понятно?

К нему со всех сторон раздались вопросы, но он махнул рукой, снова спрыгнул на снег.

– Идемте, – сказал он. – Сначала все осмотрите, потом вопросы.

В этом лесу случился какой-то странный пожар. Три здания, одна пристройка сгорели до основания. Снег между ними стаял, потом землю месили полицейские, и теперь под ногами у Элеоноры была вязкая грязь.

Сначала она прошла за следователем, собираясь обратиться к нему, как только появится возможность, но за колодцем, который располагался посреди пепелища, ноги ее подвели. Она замерла, разглядывая страшную картину. В грязи, прикрытые какой-то пластиковой пленкой и простынями, лежали трупы. Чтобы сдержать рвоту, она принялась их считать, но дошла до двух совсем маленьких тел и зажмурилась. Стала считать снова и снова сбилась. Рядом вырвало одну из ведущих с «Карелии».

Элеонора пошла мимо тел, стараясь одновременно честно их разглядывать и при этом будто во сне пропуская мимо все происходящее вокруг. Одно было очевидно – там, где виднелась кожа, конечности, лица, – эти люди умерли не от удушья или пожара. С ними случилось что-то гораздо более жуткое. Элеонора увидела порванную будто наждачной бумагой голень и поскорее огляделась в поисках камер. Очень не хотелось стать одним из кадров предстоящих публикаций. И было совершенно не ясно, почему вдруг управление МВД решило вывезти сюда журналистов. По всем правилам, они должны были скрывать эти трупы. В лесу, в паре часов езды от города о них никто бы не узнал. Элеонора сделала то, чего не делала никогда раньше, – перекрестилась, потянула из кармана телефон. Сначала просто думала посмотреть на время, но, уже глядя на экран, задумчиво присела рядом с ближайшим трупом, осторожно откинула простыню.

– Гражданка! – К ней бросился следователь, и Элеонора послушно опустила простыню на место. Она уже увидела все, что нужно. На шее у трупа молодой женщины была черная татуировка: заштрихованный круг, похожий на бездонный колодец.

Глава восьмая

Телевизора в кабинете митрополита не было, о содержании экстренного новостного блока на «Карелии» он узнал от игумена Успенского монастыря. Тот приехал в канцелярию сам, не отзвонившись даже секретарю, и прошел в кабинет без стука. Не из неуважения или спешки, а потому что знал, что митрополит такое позволяет, если дело срочное.

Иосиф сидел, как всегда, за компьютером, больная рука опущена в пластиковый тазик с кипятком, стоящий на специальной табуретке.

– Они братьев забрали. – Игумен встал перед столом, руки опустил по швам, будто на военном смотре. – И еще женщину, которая братьям представилась Варварой. Всех увезли в участок в городе.

Митрополит молчал.

– Одному из братьев позволили позвонить, – сказал игумен.

– Давно задержали? – спросил митрополит.

– Ночью еще. – Игумен опустил голову. – Но брату телефон дали только что. Он говорит, приехали полицейские, заставили закончить работу, а потом всех увезли. И это еще не все.

Игумен замялся, не зная, достать ли телефон или попросить митрополита включить компьютер. Митрополит его не торопил.

– В новостях сказали, что сгорел лесной монастырь, десятки жертв. – Игумен снова посмотрел на митрополита, заговорил увереннее, потому что эту часть разговора репетировал в машине. Знал, что митрополит не смотрит новости. – Сказали, что полицейские эксперты находятся на месте пожара, но следователь уже рассматривает версию о намеренном поджоге. Кроме того, следователь сказал, что к делу уже подключился уполномоченный по правам детей – среди жертв есть дети, эксперты утверждают, что есть основания полагать…

Митрополит поднял здоровую руку, и игумен тут же замолчал.

– Ступай, – сказал митрополит. – С братьями в участке не связывайся, следователя в монастырь не пускай. Езжай к братьям на склад, с собой забери только тех, кто из них ездил в последние дни в Обитель, за теми следи в оба. Остальных наставь сидеть тихо.

Игумен кивнул и быстро вышел, на ходу вытаскивая из кармана ключи от машины.

До склада, на котором распределялись церковные продукты и где жили братья, водившие грузовики, от канцелярии было рукой подать. Уже десять минут спустя игумен припарковал машину и направился к зданию склада.

Это был двухэтажный ангар, в свое время перестроенный под общежитие с двумя гаражами, в которые ставились грузовики. Игумен открыл дверь собственным ключом, вошел внутрь.

Сразу услышал голоса братьев – те о чем-то спорили, перекрывая шум телевизора.

– Да как! – крикнул один. – Я Юлика, что ли, не знаю?!

– Не шуми, – заметили ему. – Все может быть…

Вдруг все замолчали, и игумен поспешил вниз по коридору. Братья услышали его шаги, и теперь было неудобно от них скрываться.

Ева оторвала взгляд от книжки, потому что в комнату вошел новый человек. Это был немолодой дерганый мужчина с покрасневшим лицом. Одет он был не так, как остальные братья, – в длинное черное платье. Ева усмехнулась, показала себе в кулак крест пальцами.

Муж, который сидел рядом в старом кресле, приподнялся, поклонился. Так же сделали и остальные, и Ева поскорее встала, опустила голову.

Последовало быстрое благословение, а потом взрослые продолжили свой разговор, за которым Ева не следила, потому что ничего в нем не понимала. Она снова открыла книгу, стала разглядывать картинки. Краем уха только слушала приятные низкие голоса.

– Брат Адриан только что из Обители, – сказал один из братьев. – Вчера приехал.

Новый мужчина спросил:

– Что там случилось?

Муж снова стал объяснять про то, как вчера в Обитель нагрянула полиция, как попытались отца и остальных задержать, а он один с Евой сбежал.

– Прям полиция приезжала? – обратился новый мужчина к Еве. Она быстро закрыла книгу, снова встала. Муж ей еще ночью объяснил, что именно нужно говорить, но она и так помнила.

– Был полицейский, – сказала она. – На машине.

– Молодец. – Муж ее погладил по голове и снова обратился к новому: – Девочка испугана сильно. Я и сам не оправился пока.

Дальше муж молчал, а братья объясняли про то, как полицейские стали стрелять, как ранили Адриана, как тот еле уехал, угнав их же машину. Новый больше вопросов не задавал, только в самом конце спросил, где машина. Братья объяснили, что вывезли ее за город еще ночью.

Ева с трудом разбирала слова в книге, потому что голова соображала нехорошо. Достала из кармана шоколадку, отломила маленький кусочек. Муж ей сказал больше сразу всю не съедать, растягивать, поэтому она сунула остаток шоколадки обратно.

В книге было много картинок, и Ева меньше читала, а больше угадывала, что там разные сказки написаны. Например, на одной странице была изображена женщина, у которой лицо было закрыто двумя черными кружками на дужках. Это, конечно, была Яга, о которой Баба рассказывала редко, только если дети совсем плохо себя вели.

В лесу, у большого глубокого озера, жила Яга. Старая, страшная, худая как скелет, с большими черными дырками вместо глаз. Яга жила в маленьком доме, ездила по окрестностям, собирала грибы и ягоды. Ездила на ступках – детях без стоп и ладоней, которые с ней в избе жили. Днем Яга складывала их за печкой, как бревнышки, а ночью вытаскивала, раскладывала на земле, хваталась за их спины ногами, своими длинными когтистыми пальцами, и понукала, чтобы везли ее по лесу от куста к кусту, от мшистого камня к болотку, к роще, с холма на холм, через речки и топки.

Дети быстро перебирали землю своими культями, облизывались на ягоды, на грибы, но сами не ели, потому что зубов у них, как и пальцев, не было, а ягоды в лесу были толстые, сочные, без зубов не прокусишь. Грибы были высокие, с ребрышками, с колючками, без ловких пальцев не сорвешь.

Яга ездила на детях, руки свои тянула в стороны, хватала ягоды, грибы, кидала себе в рот и сразу, перемолов, в корзину сплевывала. За ночь целую такую корзину собирала, а утром, перед сном, детей из нее кормила – брала за холку, совала головкой в корзину, ждала, пока тот губами грибную, ягодную кашу всосет, потом следующего.

Яга детей берегла, сама их перебинтовывала, рты углем и водой полоскала – а все потому, что дети это были, которые сами ничего не умели, во всем на родителей своих, на сестер и братьев полагались. Таким детям и жить можно было только с Ягой – кому они в мире нужны, такие ленивые.

Новый подошел к Еве, опустился на корточки.

– Тебя как зовут? – спросил он. Ева посмотрела на мужа, потом ответила.

– Я сейчас вас в монастырь отвезу, – сказал новый. – Хочешь к братьям в монастырь?

Ева снова посмотрела на мужа. Тот кивнул.

– Хочу, – сказала Ева. – Спасибо.

Она хотела спросить мужчину про свою сестру, которая тоже, наверное, жила в каком-то монастыре, но не стала, потому что муж о таком спрашивать не велел. Вместо этого поднялась, встала, склонив голову.

– Так… – Игумен оглядел водителей. – Если здесь будет полиция, а вы еще не убрались, то сразу сдавайтесь. Братьев из Успенского они не трогали, просто забрали в участок.

– А если они сразу начнут стрелять? – один из братьев настороженно посмотрел на Адриана.

– В городе не начнут, – сказал Адриан. – У них приказ сверху пришел: закрывать лесные общины.

Игумен покачал головой. Он знал, что митрополит Иосиф с МВД Карелии отношения наладил давно, и если бы приказ пришел сверху, то министр бы предупредил, позволил бы вывезти братьев из Обители. А раз такого предупреждения не было, значит, министр и все его прихвостни сами против митрополита настроились. Что это могло означать в долгосрочной перспективе, было пока не ясно, но игумен верил в то, что митрополит убережет настоящие монастыри от такой напасти. Обитель всегда была странным местом со странными людьми.

Игумен Адриану не нравился. И не потому, что был мертвый – живых вокруг осталась только малая Ева, – а потому, что хитро щурил глаза, будто бы не до конца верил в историю с полицейским рейдом. И тут нужно было осторожно разговаривать, потому что игумен наверняка уже собрался митрополиту звонить, а звонить ему было никак нельзя. Это он, митрополит Иосиф, послал того полицейского, которого они с Евой в колодец кинули. Знал митрополит, что не было никакого рейда, никакого маски-шоу.

Когда сели в машину – Ева на заднее сиденье, Адриан и игумен на передние, – Адриан сказал:

– Ваше Высокопреподобие, я при остальных говорить не хотел, вам скажу.

Игумен повернулся к нему, слегка улыбнулся под бородой. Видимо, и сам ждал, что выживший брат не все дорассказал водителям.

– Говори. – Игумен надавил на газ, вывел машину на дорогу.

– Они знали, где Обитель расположена, – сказал Адриан. – А об этом из водителей только Юлик знал. Таисин сын.

– Помню Юлия. – Игумен кивнул. – Думаешь, предал вас Юлий?

– Не думаю, – сказал Адриан. – Но за неделю до вчера он в городе был, по личному вызову Иосифа.

– И что же? – Игумен будто не слышал. Лицо его оставалось спокойным, пальцы на руле не побелели.

– Если у него кто-то в канцелярии выпытал, где Обитель, и теперь полиция за «Двоицей» гоняется, так они и до Успенского монастыря доберутся. – Адриан говорил уверенно, потому что на всю интригу было плевать. Если игумен сейчас не поверит, можно было просто протянуть руку, свернуть ему шею, сесть за руль и ехать дальше. Здорово, конечно, было бы в монастыре побывать, но ничего. И в других областях монастыри имеются.

Игумен мучительно соображал. Если бы брат не сидел рядом, то стал бы бормотать молитву:

Боже, спаси и сохрани раба Твоего…

Дело было даже не в том, что в историю с рейдом он не верил – хотя история была странная, – дело было в том, что брат Адриан ему все меньше нравился. Вел себя странно, странно разговаривал. Вроде большой мужик, а напряжен, будто вокруг все враги, – неужто его так полиция напугала? И еще вот эта историю про митрополита, про канцелярию. Будто не хочется ему, чтобы игумен митрополиту о выжившем рассказал. Тут, к счастью, игумен совсем не мучался – есть в церковной иерархии глава. В митрополии – митрополит. И уж одному Богу известно, как он своими людьми распорядится. Не дело это людей – оценивать решения глав церкви. Если решил отдать полиции Обитель, значит, было нужно. Вот так же и с выжившим. Митрополиту игумен обязательно о нем расскажет, а что тот дальше сделает, не его, игуменова, ума дело.

– Я вот что… – Игумен повернулся к Адриану, покивал умудренно. – Я думаю, что вам бы с девочкой у нас пока в монастыре пересидеть, втайне, а там посмотрим, что с вами делать.

Он помолчал, пожевал губами, потом добавил, чуть растягивая слова:

– Я хотел в канцелярию сейчас заехать, но не буду. Пускай сначала с полицией разберутся, братьев из участка достанут, а там они и про вас подумать смогут.

Уставился на дорогу, надеясь, что обман удался. Первым делом в монастыре он собирался позвонить митрополиту.

Адриан обернулся, поглядел на девочку. Та дремала, откинув назад голову. Ночью, когда только ввалились в гараж, Адриану казалось, что она тяжелая, мясистая, так было больно ее на руках нести. А сейчас смотрел – пушинка совсем. Рядом на сиденье еще таких можно было бы сложить, как кирпичи.

В первый момент ночью, когда водилы вышли посмотреть, кто стучится, думал их всех сразу перебить, как обительских, тем более что среди них были и те мужики, которые когда-то его в колодец пихали. Приготовился даже, девочку к бедру опустил, собирался отбросить ее и махнуть ружьем по первому, кто в проем сунется, но в последнее мгновение передумал. Увидел слепые глаза в щели, понял, что водилы уже мертвые.

– Открывайте, – сказал. – Это Адриан. Со мной Ева, Юликова сестра. У меня нога перебита, нужны бинты.

Братья его впустили, стали обхаживать. Девочку положили на раскладушку, которая служила вторым диваном у телевизора, его устроили в кресле.

– Эх, Варвары нет, – сказал один. – Она бы твою ногу враз залечила.

– Мне бы кипятку, – сказал Адриан. – Промою, сменю бинт, и все само заживет.

Потом он рассказывал про полицейских, а водилы слушали и охали. Поверили сразу, потому что он не пытался их обмануть. Научился еще у отца: если хочешь людей убедить в том, что говоришь, нужно не рассказывать, а поучать. Это когда в каждом твоем предложении есть указание на то, что нужно делать, чтобы жизнь была спокойнее. Говорить не «Нас полиция приехала арестовывать», а «Если бы мы осторожнее были, если бы за молодыми, которых в город посылаем, больше следили – к нам бы полиция не нагрянула». Не «Я один выжил, вот, с малой», а «Только молитвой спасся». Если братьям про Бога сказать, они сразу поверят.

Один только спросил, правда ли его, Адриана, в колодце с месяц держали. Юлик им рассказывал.

– Держали, – сказал Адриан. – За большую провинность. Позавчера только отец разрешил в мир выйти – сказал, что я свое искупление заслужил, и каждому, кто искупление заслужил, в следующей жизни быть в Царствии Божьем. Думаю, этим искуплением я и спасение себе вымолил – из сердца молился, из души.

Братья разговаривали дальше сами, обсуждали, что нужно машину перегнать, что ящики с «Двоицей» со склада перепрятать или вообще сжечь, а Адриан сидел, вымачивал ногу в кипятке, и голова была совсем пустая. Кругом трупы, насквозь гнилые люди с пустыми глазницами, ртами раззявленными. Тут и про матушку стало ясно, про ее рот – она такая ходила, потому что давно умерла, еще тогда, в мастерской. Это Адриан старался не вспоминать раньше, боялся. И не потому что сам видел – ему тогда еще и четырех лет не исполнилось, а потому что брат Дмитрий рассказывал о взрыве так страшно, что всегда хотелось поскорее уши заткнуть.

Теперь уже не было матушки, отца, остальных взрослых, окровавленных. В живых остались только Иосиф и Варвара. Иосифа видел на фотографиях, в телевизоре, в газетах. С Варварой не раз уже взрослым говорил – в детстве у нее он бывал всего однажды. И еще один человек там был – самое страшное, что описывал Дмитрий. Яга. Сейчас, сидя в кресле, слушая голоса братьев, Адриан думал о ней впервые с последней встречи.

И ведь именно так говорила матушка: Яга своих детей мертвой водой поит, в мир отпускает, и они детства своего не помнят. Адриан сжал руки в кулаки, пытаясь вспомнить сказку, чувствуя, как боль разрывает ногу и поднимается вверх, прорезает все тело. Когда в последний раз сказку слышал? Когда в последний раз слушал матушку? И что была за сказка…

Жил-был мальчик один, маленький, красивый, но злой и хитрый. Если что ломал, валил на братьев. Если забывал, наговаривал на сестер. И все мальчику родители прощали, потому что был он любимый сын, средний. Не младший, глупый, не старший, страшный. Но однажды мальчику сказали родители котел сторожить. Стоять с ним, за знаками следить, клапан охранять. А следить за котлом нужно было всегда, потому что если перегреется котел, если лопнет, то каждого вокруг кипятком обольет, кислотой прожжет, осколками острыми по лицу раздерет. Родители мальчика с котлом оставили, а сами ушли с братьями, с сестрами во дворе дом строить. Мальчик час стоял, два стоял, а на третий не утерпел, выскользнул через щель в стене – такой был маленький – и в лес побежал, ягодами лакомиться.

Через час пошла мать к котлу, а тот весь вздутый, разорваться хочет. Мать схватила раскаленный клапан, закричала, руку отдернула. Вбежали ее братья, сестры, а котел весь красный, паром полный, кислотой кипящий. Отец мальчика к жене своей бросился, сестра их к котлу кинулась, а брат его старший сам за клапан взялся, дернул его, чтобы из котла пар выпустить. Руку обжег, клапан оторвал, только поздно уже было. Разорвался котел. Отец мальчика паром обжегся, матери осколком лицо порвало, брату руку кипятком обварило, а сестре в глаза кислотой плюнуло. Покатилась она по земле, хватая зубами, когтями землю.

Мальчик услышал крики, прибежал, а его брат у самых дверей хватает, тащит во двор. Говорит:

– Раз ты такой плохой, не слушаешься, будешь теперь у Яги жить.

И Ягу ему показывает, а у той вместо глаз черные дырки выжженные.

– Сюда иди, – Яга шипит. – Маленький. Сладенький. Убаюкаю тебя.

Взяла мальчика на руки, в рот плюнула кровью – он и заснул.

Проснулся мальчик, по сторонам смотрит, а вокруг темно, только глазки детские вокруг как угольки. Дети говорят:

– С нами жить будешь. С нами Яге помогать. С нами не забалуешь.

Мальчик закричал, хотел убежать, смотрит – а ноги у него смотаны, словно культи, руки как обрубки тканью перекрыты. Тут дверь открылась, стало в избе светло. Увидел мальчик, как дети другие по углам, по щелям прячутся.

Вошла в избу Яга. По сторонам дырками смотрит, руками длинными загребает, костяной ногой по доскам стучит. Мальчик испугался, хотел спрятаться, а Яга схватила его за затылок, к себе развернула, к самым своим дыркам поднесла. А оттуда ветер ледяной, запах трупный дует.

– Со мной жить будешь, – сказала Яга. – Три года проживешь – в мир отпущу. Будешь среди людей ходить, пока в крови мертвая вода не закончится.

Стал мальчик у Яги жить. Год жил, другой, третий. Отпустила его Яга – в рот мертвой воды плюнула, в лесу бросила. Мальчик из леса вышел к отцу, к матери. Стал с ними, как все, мертвую воду свою растрачивать. Год тратил, другой, третий. А когда пошел ему тридцатый год, вода вся и кончилась. Проснулся мальчик, вышел из дому, а вокруг все мертвые и пальцами костлявыми в лес указывают. К Яге иди. Яга тебя ждет. Мальчик и пошел.

Адриан открыл глаза, посмотрел на мертвых братьев. У одного спросил:

– А Яга, знаешь, жива еще?

– Так… – Брат задумался. – Чтобы умерла, не слышал… У Варвары спросить надо.

Адриан снова прикрыл глаза. Хотел заснуть, но тут в глубине гаража хлопнула дверь, и все замолчали. По коридору раздались шаги, и в дверях появился знакомый мужчина. Игумен Успенского монастыря.

Ева то просыпалась, то снова засыпала. Ее снова куда-то везли на машине, но та больше не напоминала ей черного ворона. Была у Бабы сказка не страшная, добрая. Про ладью с гвоздями – вот и Ева теперь плыла по миру, словно на такой ладье. В затылке даже кололо, будто тупым гвоздем, но боль была не противная, а словно колокол – напоминающая, что нужно еще шоколадку надкусить и дальше спать, плыть по волнам.

Большая была ладья с гвоздями. Длинно плыла, загребала воду тяжелыми веслами. Волны бились о ее борта, рассыпались брызгами, оплетали доски. Ладья гвоздями стряхивала, рвала воду. Кривые рубленые гвозди из каждой доски тянули за собой горячий воздух, резали его. Не держали ни воздух этот ладью, ни вода, ни черные липкие водоросли, тянувшиеся с самого дна реки.

Водоросли были гадкие, глазастые, шипастые, ядовитые, жалящие. Смотанные, словно грязные волосы, гибкие, как длинные речные руки, кривые, как вены человеческие, плюющиеся черной кровью в воду, тянущиеся по течению, словно опавшая осенняя листва. Хватались водоросли за ладью, а та их драла гвоздями, ломала стебли, растягивала на нити. За ладьей этих нитей тянулось множество, словно хвост, которым мела она реку. За нити хватались рыбы, раки, речные твари. Гадюки по нитям скользили к ладье, но там о гвозди бились, раскалывались об них черепками, вытекали глазами в воду. Вся ладья, доски ее, залиты были кровью, слизью, водной жижей, поганым ядом.

Но в ладье, за досками, за гвоздями, тепло было, мягко. Большие лежали в ладье одеяла, теплые подушки, свечи горели толстые. Пахло приятно – медом, свежескошенной травой и вареной свеклой.

Ева открыла глаза и поняла, что, хотя она уже не плывет на ладье, но вот вареной свеклой вокруг и вправду пахнет. Еще пахло сосновыми досками, костром и мужем. Он сидел рядом, держал за запястье. Но смотрел в сторону – за окно. Ева осторожно села.

– Проснулась? – спросил муж. – Вот, смотри – Успенский монастырь.

Он указал на окно, и Ева подобралась к краю кровати, подтянулась к высокому подоконнику.

Успенский монастырь расположился на самом берегу Онежского озера, у основания высокого, утыканного скалами холма. Две церкви, кирпичные, квадратные, толстые, стояли посередине широкого двора, а по краям их тянулись одноэтажные мастерские, склады и кельи. У самой воды врастал в землю дом игумена – странный дом, сложенный частью из красного кирпича, частью из скальных глыб и старых, вымытых на берег волнами бревен. От дома в озеро уходили мостки, у которых на воде покачивались две лодки.

– Мы на небе? – спросила Ева. От окна к монастырю вниз тянулось белое облачное поле. В одном только месте из него торчало сухое дерево.

– Мы в своей избе, – сказал муж. – Нас сюда игумен поселил, не хочет, чтобы мы братьям в монастыре мешали.

Ева еще шире улыбнулась. На небе, наверное, еще лучше было, чем здесь, а здесь уже было очень славно.

– Мы теперь тут будем жить? – спросила Ева.

– Посмотрим, малая. – Муж тоже придвинулся к окну. – Тут еще решать надо.

Адриан заметил, что из одного из домиков монастыря появился мертвый человек, пошел вверх по склону. Идти ему было еще долго – тропинка у самого холма сворачивала, шла кругом под скалами, а значит, было время думать.

Адриан бы хотел уехать, еще в городе мог в любой момент, но обидно было, что на складах не нашлось денег, совсем. Когда одни братья уехали откатить полицейскую машину, а другие легли спать, он тщательно все обыскал. Нашел какую-то мелочь – сто рублей, свернутые в сигаретную пачку. Все. У водил даже своих денег не было. Не было сейфа, сундука, ничего. Это означало, что все-таки в банке хранил отец деньги. В банке или в каком-то еще недоступном месте. А жить, если пуститься в бега, на что-то нужно. Один-то, может быть, справился бы, но с девочкой… А малую Адриан оставлять тут не собирался – знал, что с ней будет, помнил дом Яги, в который сироте самая дорога. Девочку надо было беречь, чтобы жила она вот в такой избе, в тепле, сытая, живая.

И еще была одна причина, по которой Адриан не сбежал, – хотя о ней думать не хотелось совсем. Болела, сильно болела нога. Так сильно, что вчера он сам сжевал немного гематогена из обительских запасов. Почувствовал сразу облегчение, но с ним и страх – тяжелый, вязкий укол в основание черепа. Сразу вспомнились колодец, скользкие стены, кружок неба над головой. Злоупотреблять «Двоицей» было нельзя – можно было навсегда вернуться в колодец. Адриан знал, что так случилось с многими уехавшими из Обители: «Двоица», потом героин, потом смерть. Нужно было попробовать обойтись без. А это означало отдых. Например, здесь – в избе на холме над монастырем.

В дверь избы постучали, и Ева вскочила, выпрямила рубашку. Рубашка была новенькая, большая, ужасно красивая, с тонким узором на воротнике. Муж тоже был во всем новом. В избе, кроме мисок с вареной свеклой, были еще чистая одежда, бочка с дождевой водой, печка с углями.

– Открой ему, – сказал муж.

Глава девятая

На встречу с Валентином Соловьем Мишка поехала одна, хотя до последнего надеялась, что Эле удастся вернуться в город и они поедут вместе. Не потому, что Мишка боялась не справиться с расспросами Валентина, а потому что хотелось узнать все, что журналистка выяснила на месте пожара. Писала Эля кратко – про то, что нужно посмотреть утренние новости на «Карелии», и про татуировку на одном из трупов. И про то, что среди тел было несколько маленьких девочек, а значит, поиск Евы, сестры Осы, скорее всего, можно было прекращать. Разговор с Валентином Соловьем перестал быть чем-то срочным – просто возможность узнать что-нибудь о том, как возникла Обитель.

По дороге на встречу Мишка созвонилась с Верой. Собиралась рассказать ей про новые обстоятельства, но, услышав голос соседки, спросила про невесту дяди Сережи.

– Хорошая. – Вера сразу поняла, что что-то не так, и стала рассказывать про Людмилу Андреевну автоматически, на ходу. Звонок соседки она приняла в спальне, но теперь перешла в столовую, открыла ноутбук. Там у Веры было несколько контактов, включая оставленный Мишкой «Лабиринт» Эли, журналистки.

«Здравствуйте, Элеонора, – набрала Вера. – Меня зовут Вера, я соседка Мириам, она, наверное…»

Вера стерла «наверное», набрала вместо него «может быть»: «Она, может быть, про меня рассказывала. Скажите, у вас все в порядке? Я за нее волнуюсь».

Отправлять не стала – сделала это просто для успокоения. Соседка была совсем рядом, в трубке, и нужно было собраться и спросить ее о том, что происходит.

– Хорошо, что она тебе нравится, – сказала Мишка. Вера говорила как-то отвлеченно, и Мишка уже пожалела, что стала ей звонить. Соседке надо было отдыхать и лечиться, а не разговаривать по телефону и переживать, что Мишка что-то недоговаривает.

– Ты сейчас что делаешь? – спросила Вера.

– Еду на встречу с братом журналиста, который писал про Обитель, – сказала соседка. – Думаю узнать, почему семья не интересовалась его исчезновением. Или интересовалась…

Она помолчала, и Вера уже собиралась все-таки спросить, что происходит, но тут соседка сказала:

– Прости! У меня такcи доехало, я тебе напишу сразу, как только освобожусь, хорошо?

– Конечно, – сказала Вера. – Удачи.

– Спасибо. – Мишка повесила трубку, быстро набрала Вере короткое сообщение, но не стала отправлять, подумала, что нежность сейчас только больше соседку напугает. Такси и вправду уже подъезжало к желтому офисному зданию, возле которого курила группа молодых мужчин в костюмах. Пора было настраиваться на рабочий лад.

– Простите, – сказала Мишка водителю. – Вы можете вот здесь постоять две минуты?

Водитель оглянулся, кивнул. Мишка сложила руки на коленях, закрыла глаза.

Господи, помоги сестре Твоей Мириам. Мне страшно и грустно. Я поехала в Петрозаводск, чтобы выполнить последнюю просьбу сестры Твоей Софии, но эту просьбу я, возможно, уже не смогу выполнить. В Твоих силах соединить сестру Твою Софию и сестру Твою Еву в Царствии Твоем, в вечной жизни…

После молитвы Мишка почувствовала странную легкость в душе. Не облегчение – она чувствовала себя мрачнее, чем раньше. Скорее все вокруг вдруг потеряло ценность. Она поняла, что можно сесть на поезд и ехать в Питер к Вере. Не было никакой срочности в расследовании возникновения Обители: это можно было делать не прямо сейчас, а когда Вера поправится. Или не делать вообще – Мишка занималась срочными расследованиями, расследованиями, требовавшими остановить опасных преступников. А исследованиями Обители могла бы заняться Эля или другая хорошая журналистка. Конечно, оставались потенциальные связи Обители в России, но Мишка не была готова проводить моральную оценку торговли наркотиками и, соответственно, заниматься охотой на дилеров Обители. В Петрозаводске она собиралась найти девочку по имени Ева и увезти ее – не больше, не меньше.

Все эти мысли пронеслись в голове мгновенно. Во-первых, такие размышления не имели смысла, пока не прояснится вопрос о том, что именно случилось в Обители. Может быть, по городу еще ходил живой убийца. Во-вторых, нужно было точно установить, что Ева была среди погибших. Мишка просто чувствовала, что очень устала. Она выбралась из машины, перекрестилась, пошла к курильщикам.

Элеонора снова сидела в «буханке». Один за другим туда вернулись все прибывшие из города работники прессы – только телевизионщики все снимали что-то на пепелище. В «буханке» было душно и мрачно, но никто не жаловался. Лучше было сидеть здесь, чем бродить по снегу.

Следователь, который последние пятнадцать минут непрерывно разговаривал по телефону, сорвался в сторону – видимо, услышал что-то. Элеонора посмотрела на коллег, но никто не шелохнулся. Их можно было понять. Что бы там еще ни нашли в лесу полицейские, насколько это могло быть хуже или интереснее уже найденного? Элеонора тоже в первое мгновение не подумала последовать за полицейским, но потом собралась с духом, выбралась на снег. Ей в голову пришло, что в лесу могли найти выжившего или выжившую – и тогда она была обязана ради Мишки проверить, кто это.

В лесу было холодно и неуютно – снег больше не шел, но небо висело низкое, серое. Элеонора догнала следователя, когда тот уже махал рукой двум полицейским, стоявшим у края небольшой опушки.

– Здесь кладбище, – сказал один.

– Много? – Следователь подошел, остановился. Элеонора тоже замерла. На опушке из снега торчали деревянные кресты. Кресты были разного возраста, но на каждом имелась черная угольная надпись, видимо часто обновлявшаяся. Элеонора пробежала имена взглядом, остановилась на одном: «Раб Григорий». Достала телефон, отписала Мишке, потом отправила еще фотографию креста – но та не загрузилась. Интернет в лесу почти не работал.

– Знакомый? – спросил следователь, внимательно за ней наблюдавший.

– Может быть. – Элеонора секунду поразмышляла, потом решила, что смысла что-то скрывать нет. – Федеральная полиция считает, что где-то здесь в начале девяностых пропал Григорий Соловей, журналист из «Вестника».

– Федеральная полиция? – переспросил следователь. Он сощурился, медленно повернулся к Элеоноре: – Скажите, а вы точно журналистка?

– Да, – сказала она. – Вам документы показать?

– Не нужно. – Следователь махнул рукой Эле за спину, посмотрел мимо. – Там лопаты есть, тащите, начнем сейчас рыть, быстрее выясним, кто тут у нас. Вы… – Он снова повернулся к Элеоноре: – Если хотите, оставайтесь. Может, еще что-то о мыслях федералов знаете?

Фотография с крестом Мишке загрузилась, когда она уже снова сидела в такси, но и так было ясно, что все предположения верные. Григорий Соловей связался с Обителью и где-то там погиб. Конечно, предстояли экспертизы, генетический анализ останков, но Мишка уже не сомневалась в сделанных выводах.

Валентин Соловей, мужчина средних лет, лысеющий, в сером, таком же, как у коллег, костюме, не представлял, что его брат может кого-то интересовать, но честно постарался ответить на Мишкины вопросы. Валентину было семнадцать, когда старший брат разорвал отношения с семьей – с большим скандалом, битьем посуды и обменом оскорблениями с родителями, которым не нравилось, что их Григорий связался с какими-то религиозными фанатиками. Мать была уверена, что он однажды вернется, – но Валентин с тех пор брата не видел. Только раз в год от него приходили письма: сначала бумажные, из Питера, потом электронные. В фейсбуке[1] и одноклассниках Валентин брата не искал – считал, что тот сам, если захочет нормально помириться, напишет.

Перед тем как уйти, Мишка спросила о том, можно ли увидеть письма, которые присылал Григорий, и есть ли возможность поговорить с родителями. Оказалось, что отец Григория и Валентина умер в десятом, а насчет мамы Валентин сказал, что про брата с ней разговаривать нельзя – расстроится. Дальше давить Мишка не стала.

Письма Валентин показывать отказался, но дал почту, с которой писал брат. Мишка сразу же, в такси, написала туда письмо. Мелочиться не стала: написала, что мать и брат Григория погибли в автокатастрофе. Если Григорий был жив, должен был ответить сразу – но Мишка была уверена, что Элеонора все поняла правильно. На кладбище в Обители лежал именно журналист «Вестника».

Теперь оставалось выяснить личности остальных погибших. И в первую очередь опознать детей – хотя тут Мишка не знала, на что рассчитывать. Вряд ли женщины из Обители ездили рожать в Петрозаводск и регистрировали детей в ЗАГСе. Пока было не очень понятно, что она может сделать, а значит, нужно было продолжать начатую Элей работу: рассматривать архивы, искать возможные упоминания. Мишка открыла присланные Элей записи из передачи митрополита, стала перечитывать.

Такси привезло ее в то же кафе, в котором они сидели вчера с журналисткой, но Мишка не стала заходить внутрь, села на длинную скамейку у входа. Открыла третий выпуск «К Рождеству».

Элины записи заканчивались странно. Она написала: «3:04: Притча: о 2 братьях и сестре. Сестра орг-а приют. Братья стали св-ками. Братья стали иг-ами. Один в “лес”, один в “город” (П?). В чем же отл. л-й, отр-ой…». Про «Лес» говорила и Мария Селуева – Мишка сразу об этом подумала. И она же говорила про «брата и сестру», которые что-то такое организовывали.

Мишка просмотрела начало передачи на двойной скорости. Медленно и спокойно даже при ускорении митрополит Иосиф излагал истории из бытия православной Карелии. На третьей минуте Мишка замедлила видео, стала слушать внимательно.

«Или вот, – митрополит посмотрел куда-то вниз, потом снова в камеру, будто собираясь с силами. – Жили три человека. Два брата и сестра. Православные, русские, но коренные местные жители. Каждый хотел по-своему служить Богу – но Богу служить хотели все трое. Сестра организовала приют для детей, зная, что Господь к детям миелосерден. Младший брат пошел в церковь, стал служить, зная, что Господь всегда в церкви присутствует. Старший же брат не пошел в церковь, решил сам жить по Божьим заповедям, ушел с женой в лес, построил дом, чтобы там растить сыновей. Так в чем же разница между этими подходами к Писанию? В чем разница между лесной, отрешенной такой обителью для себя и приютом для детей или церковью для всех людей? Каждый православный человек, мужчина или женщина, сам про себя решает – какую на себя ответственность взять. За малый мир, мир себя, или семьи, или города, или целой страны. И каждый человек может однажды про себя понять, что неправильно решил. Взять больше ответственности или, наоборот, меньше. Берег семью, но чувствуешь, что больше можешь? Береги семью брата, друга. Дом свой береги. Многие люди живут в многоэтажных домах – возьми на себя беречь этаж, или подъезд, или целый дом. Служба Богу не только в церкви – служба, она в каждой жизни по-своему проявляется».

Мишка поставила видео на паузу, потом перемотала назад, послушала снова. Отметила, что Иосиф странно произносит слово «милосердие». И конечно, слово «обитель». Не то чтобы редкое слово, особенно в церковном языке, но и Мария Селуева что-то сказала странное, про «лесной дом». А Обитель Осы, Вершика и Евы, теперь уже это было точно известно, была именно что «лесным домом». Мишка выключила телефон, поднялась с длинной скамейки. Надо было выпить чаю и думать, что делать дальше.

Элеонора постояла рядом с полицейскими, пока они откидывали снег с могил, но вскоре стало ясно, что копать им еще долго. Мерзлая земля вскрывалась с трудом. Следователь – а он копал вместе с остальными – весь вспотел.

Элеонора обошла кладбище, записала все имена с крестов, потом прошла чуть дальше в лес, надеясь найти там что-нибудь еще. Но там был только снег. Тогда она развернулась к пепелищу. Нужно было еще раз посмотреть на тела, попробовать сфотографировать хотя бы трупы детей. Была слабая надежда, что девочка Ева была достаточно похожа на свою старшую сестру, чтобы детективка могла ее опознать.

У пепелища оказалось, что подойти к трупам нельзя. Из города приехал грузовик, и полицейские перетаскивали тела в кузов. Из телевизионщиков на улице остался только один парень с камерой.

Элеонора пересекла двор, по широкой дуге обогнула колодец. Тут у края проплавленного снега полицейские стащили в кучу все, что удалось достать из уже потухших развалин. Какие-то обрывки картона, металлические пластины, обугленные пластиковые пакеты, битые стеклянные колбы, жестяные банки, обрывки одежды. Лучше всего сохранились два мешка сахара – на одном даже осталась бирка. Элеонора прочитала короткий текст: «ГМОТ. Ф. “ЗВЕЗДА”. 404». Ассоциация в голове возникла странная – маленькая детективка похожим образом сокращала сообщения, которые рассылала своим постоянным помощникам. Но здесь не было никакого шифра – обычный госномер, каким помечают продукты, подлежащие распределению в благотворительные фонды. Элеонора сфотографировала бирку, послала детективке. Конечно, хотелось поискать фонд «Звезда» самой, но интернет в лесу был плохой, и Элеонора понимала, что детективка в городе справится гораздо быстрее. Элеонора носком кроссовка перевернула прогоревший жестяной лист, хотела нагнуться, порыться в бумажном ворохе, но тут из леса раздались громкие голоса. Полицейские что-то нашли на кладбище.

Вот оно. Мишка смотрела на экран ноутбука и не верила, что все так красиво складывается. Всего пара запросов в гугл привели ее на страницу фонда «Звезда», благотворительной организации с двумя учредителями – Варварой Лесовой и Семеном Трофимовым. Трофимова Мишка уже знала – это был игумен Успенского монастыря, его имя фигурировало в описаниях десятков околоцерковных фондов и организаций. Варвара Лесова же наверняка была той самой «В. Лесовой», которая упоминалась вместе с Трофимовым и Селуевой в списке учредительниц фонда «Ладожье». У фонда «Ладожье» своего сайта не было – только строчка в реестре. А вот у «Звезды» сайт был. И даже был адрес – в городе Петрозаводске. Мишка вбила его в гугл-карты, включила спутник. Оказалось, какой-то большой склад или, может быть, гараж. Оставалось решить – вызвать туда полицию или ехать самой. Мишка прикрыла глаза, медленно, стараясь ни о чем больше не думать, проговорила молитву:

Господи, наставь сестру Твою Мириам и помоги ей. Храни ее, храни сестру Твою Веру, храни сестру Твою Элеонору и сестру Твою Еву, если жива, а если умерла, то береги ее в Царствии Твоем.

Сестра Господа, дочь Таисии и жена Адриана, шестилетняя Ева сидела на скамье и сплетала две длинные нити – красную и черную – в косу для мужа. Тот сейчас разговаривал с человеком, который привез их в монастырь. Сам монастырь, как теперь знала Ева, назывался Успенским, в честь успения Пресвятой Богородицы. Про Богородицу Баба рассказывала – была такая маленькая девочка, которая родила Иисуса Христа.

Давным-давно в городе Назарете в стране Галилея жила девочка, которую звали Мария. Мария была невысокая, с большими пустыми глазами-окнами, с животом, в который вмещался целый мир Божий, с чистым телом, с длинными волосами, свисавшими до земли, и с большими грудями, с которых капало теплое молоко.

Когда Марии исполнилось три года, к ней явился ангел, который взял ее руками за бедра, двукрылым лбом надавил на живот, третьим крылом заткнул рот, стал выворачивать ее животом наружу. Мария не кричала, не плакала, молилась только, чтобы ангел ее тело не разорвал, – а он все лез в нее длинными пальцами, растягивал кожу, сворачивал кости, раскрывал ее тело, словно цветок, и наружу тащил красные внутренности, кишки и желудок. Четвертым крылом ангел подхватил глаза Марии, вынул из ее головы, а пятым направил ее взгляд к ее недрам, показал, что тело ее без крови, чистое. Внутренности ее, красные, не капали кровью, не текли – свисали петлями, сплетались узорами, словно змеи. Желудок блестел и переливался, а под желудком увидела Мария младенца, связанного ее кишками. Шестым крылом ангел подхватил младенца, вынул на свет, и кишки Марии сразу свернулись обратно в живот, рана закрылась без следа.

– Это сын твой, Иисус Христос, – сказал ангел. – Из твоей плоти и крови рожден.

Из земли подняли еще одно тело, совсем свежее, детское. Элеонора села на поваленное дерево, закрыла лицо руками. Плакать не собиралась – просто вдруг почувствовала усталость.

– Так, телевизионщиков сюда! – Cледователь махнул рукой, отбросил лопату. – Будут здесь всё снимать.

Полицейские побежали по снегу, а следователь сел рядом с Элеонорой, достал сигареты.

– Будете? – спросил он, протягивая пачку. Элеонора кивнула, взяла одну. Следователь поднес ей зажигалку. – Давайте обмен информацией, – сказал следователь. – Вы мне, я вам, пойдет?

Элеонора кивнула, пустила в небо дым. Тот почти сразу слился с облаками.

– Вы как с федералами связаны? – спросил следователь.

Элеонора неопределенно пожала плечами.

– Не говорите или сами не понимаете? – спросил следователь.

– Не говорю. – Элеонора хмыкнула, снова затянулась. – Они источник наркоты искали. В Москве и Питере.

– Так, – нахмурился следователь. – А это тут при чем?

Он обвел рукой вспоротое кладбище.

– А тут производство было, – сказала Элеонора. – Единственное успешное на территории области.

Следователь улыбнулся, потом опять нахмурился, потому что понял, что журналистка не шутит.

– Вас сюда как вызвали? – спросила Элеонора. – Анонимным звонком?

– Почему анонимным… – Следователь затушил сигарету о снег, сразу раскурил новую. – Нормальным. Начальственным.

– Зам или сам? – спросила Элеонора, механически повторяя шутку, которую про полицейские дела области всегда шутил один коллега по цеху.

– Зам, – сказал следователь. – Но прямо от министра.

Элеонора помолчала. Эту информацию нужно было обработать.

– Вы в Москве и Питере были? – спросил следователь. Элеонора сначала подумала, что он интересуется так, в принципе, но быстро спохватилась.

– Нет, – сказала она. – Но могу рассказать, что там случилось.

– Давайте. – Следователь вытянул ноги, хрустнул шеей. Пачку сигарет положил на ствол поближе к Элеоноре.

Мишка выбралась из такси на снег, огляделась. Нужный дом опознала сразу – в глубине двора развалился высокий длинный гараж, совсем старый.

Из кафе Мишка съездила в хостел, бросила вещи, переоделась. Точно подходящую одежду не смогла подобрать, а времени искать не было, поэтому остановилась на довольно странном наряде. Белая Верина рубашка, взятая на память, под нее – серые трусы, длинные носки. Без носков было никак нельзя. Лифчик и в обычной жизни Мишка носила редко, а тут, конечно, и не подумала надевать. Она собиралась представиться девочкой из Обители, а там в ходу вряд ли было кружевное, да даже и самое простое белье. Телефон решила оставить – отписала журналистке, куда поедет, и все.

В туалете, морщась, чуть порезала себе бок, по ребрам, складным ножом. Много крови было не нужно – просто пятно на рубашке. Потом завернулась в простыню, прошлась по комнате. Выглядела, конечно, странно, но, если в фонде «Звезда» кто-то был, наверняка уже успел новости посмотреть, а значит, вряд ли его можно было сильно удивить.

Риск был большой. Мишка надеялась, что детей из Обители в фонде никогда в глаза не видели и человека, который мог бы ее опознать как чужую, там не будет. Поэтому перед гаражом замерла, помолилась:

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам.

На стук открыли почти сразу, и почти сразу стало понятно, что Мишка все угадала правильно. Бородатый мужик в рубахе выглянул в щель, сразу же распахнул дверь, ухватил за плечо, втащил в коридор.

– Кто такая? – спросил он.

– Обительская, – хныкнула Мишка.

Заранее решила, что лучше ничего для начала не говорить, только слушать.

– Эй! – позвал мужик в глубь гаража. – Здесь еще одна из Обители!

Сразу раздались голоса, а Мишка сжала руки в кулаки, опустила голову, чтобы себя не выдать. Очень хотелось спросить о том, кто была предыдущая, но она сдержалась, послушно пошла за мужиком.

У включенного телевизора сидели водители. Род их деятельности легко считывался по одинаковым скучным лицам, по рукам, по запаху, стоявшему в зале. И сразу было ясно, что никакой здесь не фонд – все они были братья, если не по крови, то по вере. У двоих кресты висели поверх рубашек. Все смотрели на Мишку.

– Чья будешь? – спросил один.

– Обительская, – повторила Мишка и добавила, надеясь, что не ошибется: – Отцовская.

– Как выбралась? – спросил тот же мужик. Мишка зажмурилась, вспомнила, как навещала в первый раз в больнице Веру, и расплакалась. Плечо тут же сжала крепкая рука.

– Ну, – ее усадили в кресло, – не плачь, малая.

Мишка поплакала еще, давая водителям достаточно времени, чтобы ее успокоить. Наконец, когда ей вручили большую кружку с горячим чаем, открыла глаза, посмотрела настороженно по сторонам.

– Расскажи, – попросил один из водителей. – Что у вас случилось? Полицейские, да?

– Всех убили, – сказала Мишка. – Даже самых маленьких. Близнецов, Еву…

Снова задрожала плечами, а сама про себя только повторяла молитву. И Господь услышал.

– Малую-то Еву? Юликову сестру? – спросил один из водителей. – Уберег Господь, жива она, с братом Адрианом сейчас в Успенском монастыре.

Мишка не забыла поблагодарить Господа. Даже вслух сказала:

– Спасибо, Господи, Иисус Христос.

Пора было уходить. Мишка осторожно огляделась. Можно было кинуть кипятком в ближайшего, а потом просто побежать к дверям, звонить в полицию, чтобы срочно выезжали в монастырь. Но, конечно, делать так не стала. Во-первых, нужно было еще порасспросить мужиков, чтобы понять, что за Адриан такой, а во-вторых, было неясно, насколько можно доверять местной полиции. Возможно, девочку Еву из монастыря предстояло забирать самой.

– А еще кто живой? – спросила Мишка. Водители все как один нахмурились.

– Никого больше, – сказал один. – Ты, да Ева, да Адриан. Остальные все…

Водители опять все как один повели руками, перекрестились. Мишка следом за ними.

– Даниил Андреевич, – голос в телефоне подрагивал. – Тут у нас в участке…

– Кто? – Даниил Андреевич посмотрел на часы. Если в участке с арестантами что-то случилось, то надо было сразу выезжать. Каких-то пятнадцать минут, но министр требовал быть в ровно, через двадцать.

– Владыка Иосиф, – сказал дежурный. – Сам приехал.

Даниил Андреевич выключил в телефоне микрофон, ударил кулаком по столу. Надеялся, что митрополит подождет хотя бы до завтра, не будет пытаться арестантов забрать.

– Тебе начальник сказал отпустить арестованных. – Митрополит положил на стол здоровую руку, всем телом на нее навалился, будто пытаясь смять. Стол заскрипел. Дежурный оторвал на секунду трубку от уха, нервно сглотнул, потом снова прижался к трубке. Там раздался голос начальника.

– Слушаюсь, Даниил Андреевич, – сказал дежурный, опустил трубку, испуганно посмотрел на митрополита. Тот смерил его строгим, спокойным взглядом. – Сказали… – Дежурный задрожал. – Женщину отпустить, а остальных до завтра… Следователь…

– Отпускай женщину. – Митрополит медленно повернулся, посмотрел на двери, у которых, опустив голову, сидел водитель. Тот мгновенно вскинулся, встал.

– Вызови еще машину, – сказал митрополит. – Мы сейчас обратно поедем, а Варвару надо до складов подбросить, чтобы там командовала.

Дежурный вернулся довольно быстро. Следом в коридоре раздалось кряхтение, и в приемную вышла Варвара. Как всегда, хмурая, злая, растрепанная. Митрополиту поклонилась, подошла за благословением. Дежурный попытался подсунуть какие-то бумаги, но митрополит от него отмахнулся. Варвару поцеловал в лоб, заговорил тихо.

– Поедешь на склады, – сказал он. – Там будешь, пока весточку не пришлю.

– У меня дети, владыка, – сказала Варвара, не поднимая головы. – С утра не ели.

– Поживут, – сказал митрополит. – Ты сейчас едешь к братьям, успокаиваешь их. Им Адриан из Обители намутил, наврал.

– А где сейчас Адриан? – спросила Варвара. Митрополит слегка толкнул ее в лоб.

– Ступай, – сказал он. – Тебя машина ждет.

В машине Варвара не думала. Не могла. Всегда в этих черных гробах из нее будто вся душа уходила. Вышла у самого склада, тяжело ступая, пошла к дверям. Открыла своим ключом, потом по коридору, к комнате, из которой телевизор шумел.

– Матушка! – Один из братьев вскочил, бросился к ней, другие просто повставали, склонились.

– Ну! – сказала Варвара. – Бог с вами.

Каждого знала по имени, сама вырастила, сама воспитала.

– Еще одна из Обители девочка пришла! – сказал один из братьев. – Вот, выхаживаем.

Он указал на девочку лет тринадцати, замотанную в грязную простыню поверх белой рубашки. Девочка посмотрела на Варвару настороженно.

– Из какой Обители? – спросила Варвара. – Не было там такой. Чужая это девочка. Где взяли?

Глава десятая

Даниил Андреевич сидел напротив министра опустив голову. Тот хмурился, буравил взглядом портрет на стене, иногда чуть наклонял голову, находил у окна часы, сверял время.

Полицейское начальство ждало звонка из канцелярии епархии.

Митрополит Иосиф вытащил свое тело из машины, оперся о плечо водителя. В участке справлялся сам, но рука болела сильно, тянула к земле – по лестнице канцелярии с такой не поднимешься. Из дверей выглянул секретарь, сбежал к машине, слегка задел локтем водителя. Тот послушно отступил. Секретарь подпер митрополита, повел вверх.

– В новостях, – секретарь говорил негромко, четко. – Уполномоченный по правам детей вылетел из Москвы. Кроме того, уже дали комментарии в СК, в Совфеде, можно ожидать и оттуда. И звонят журналисты.

Митрополит не отвечал. Секретарь довел его до кабинета, усадил за стол. Из-под стола достал тазик с кипятком, придвинул к локтю.

– Ступай, – сказал митрополит. – На звонки больше не отвечай. Жди.

– У тебя там кто следователь? – спросил министр. Даниил Андреевич вскинулся, чуть не ответил: «Казаченко». В последний момент опомнился.

– Гуров, – сказал он. – Константин.

– Сейчас где? – спросил министр. – На месте?

– На месте, – подтвердил Даниил Андреевич. Он отлично понимал, что происходит у начальника в голове. Министр уже внутренне разрешил конфликт с епархией и теперь готовился к приезду гостей из Москвы, против которых с церковниками предстояло выступать общим фронтом. Был у МВД области, у всего местного управления, уже опыт взаимодействия с федеральной властью. Про Сандармох, Красный бор. Был опыт и у епархии – с епископом Игнатием, за которого Московская патриархия и Следственный комитет взялись вместе. И в случае с захоронениями, и в скандале с епископом Карельская епархия и МВД держались друг друга.

– Пусть будет на связи, – попросил министр. – Журналистов в город вывезли?

– Нет, – сказал следователь. – К арестованным вряд ли. Но их наверняка сегодня-завтра выпустят.

– Я тогда подожду снаружи, – сказала Элеонора. Она улыбнулась следователю.

– Да зачем снаружи? – спросил он. – Можно в участке. Я позвоню, попрошу, чтобы вам кофе налили.

Они снова курили, но на этот раз уже на пепелище. У кладбища работали телевизионщики и остальные журналисты.

– Можно вам один вопрос задать? – спросила Элеонора. – Не для газеты, а так, в качестве мысленного эксперимента.

– Давайте. – Следователь насупил брови, но посмотрел заинтересованно. Он, кажется, немного расслабился, и Элеонора затянулась, пустила в небо дым.

– Если вам прямо сейчас позвонят от министра, – сказала она. – и скажут паковаться и уезжать, вы что сделаете?

– Не позвонят, – сказал Костя. Он думал об этом весь день. Сначала и вправду боялся, что в какой-то момент просто позвонит Даниил Андреевич, а скорее, даже приедет сам с каким-нибудь высокопоставленным игуменом или даже самим митрополитом и отправит подчиненных обратно в город. Тогда, Костя уже решил, придется ждать и смотреть. Если в отдел приедут федералы, значит, дело просто пошло выше, можно не беспокоиться. Если никто не приедет – нужно будет думать, потом пойти поговорить с Даниилом Андреевичем. Потом расследование или пенсия по собственному.

Но когда на пепелище привезли журналистов, Костя немного успокоился. Телеэфир означал, что дело уже точно перейдет федералам. В область понаедут из Москвы, будут рыть в первую очередь под местное МВД, да вообще под все местные структуры от МЧС до Пенсионного фонда. А тут Костя был чист: не такой у него высокий статус, чтобы рисковать при чистке, никакой политики в карьере, никаких высокопоставленных врагов. Оставалось ждать примирения сторон. Церковникам и МВД нужно было вместе готовиться к проверкам, но если до приезда журналистов они могли бы сговориться малой кровью, то теперь следовало ожидать больших жертв и обмена пленниками. Церковники захотят, чтобы полиция больше не указывала на религиозный след в расследовании массового захоронения. Министр будет, в принципе, не против, но потребует выдать возможных преступников или свидетелей, если они есть.

Костя не был уверен, что церковники покрывают убийц с пепелища, но исключать такой возможности было нельзя. И он знал, что благодаря журналистке Элеоноре обладает информацией, которая могла бы министру помочь. Федералы, конечно, сами ни за что не признаются, что это место как-то связано с наркотиками. Но если министру сказать об этом, то все расследование на телевидении легко будет повернуть в эту сторону. Лесная база наркодилеров, никаких церковников.

Костя курил и кривил лицо. Не мог решить, рассказать Даниилу Андреевичу о том, что сказала журналистка, или нет. Не хотелось ввязываться в политику, участвовать в пиаре пепелища, но и ответственность перед начальством давила. Даниила Андреевича Костя уважал, даже несмотря на его нежные отношения с митрополитом.

В конце концов решил, что нужно еще немного подождать. Узнать хотя бы, кто из Москвы первым попадет в город. Наверняка омбудсмен по правам детей – тогда все остальное можно забыть, никто не будет наркотиками заниматься. Вопрос встанет перед МЧС области: смогут они оправдать еще одну историю с гибелью детей или нет. Ведь уже гибли дети в летних лагерях, дважды за последние четыре года. Вот только можно ли выдать пепелище за летний, то есть зимний лагерь… Костя сплюнул, повернулся к журналистке.

– Не позвонят, – повторил следователь. – Потому что такие решения уже не у нас принимаются. Приедут парни с корочками и с грузовиком автоматчиков покруче наших.

– Понятно. – Элеонора кивнула. – Ответственность перейдет другим.

Следователь наклонил голову, криво улыбнулся.

– А вы, – сказал он, – четвертая колонна. Что будете делать? Если вам сейчас начальник позвонит?

– Ничего, – сказала Элеонора. – Я перед ним не отвечаю.

Следователь хмыкнул.

– Ну да, – сказал он. – Вам-то что будет.

Владыка Иосиф хрипло прокашлялся, переложил руку к мобильному телефону. В министерство он собирался звонить по аппарату, даже уже начал набирать номер, но тут мобильный завибрировал. Толстые пальцы царапнули кривыми ногтями экран, подушечка мизинца ткнулась в кнопку громкой связи.

– Алло. – Из телефона раздался раздраженный голос сестры. – Я на складах. Здесь странное. Девочка к братьям забрела, говорит, что из Обители, только я такой в Обители не видала.

– Опиши, – сказал Иосиф, убирая руку с телефона, подтаскивая к себе свою толстую книгу. Раскрыл на закладке – пару часов назад записывал в Успенский монастырь новоприбывших из Обители. Рядом со списком братьев теперь был маленький кружок – девчонка – и красный квадратик – Адриан, убийца. Принял решение, закладку оставил на странице, стал листать книгу к концу.

– Девка лет десяти-двенадцати, – сказала сестра. – Волосы короткие, мальчишеские, черные, прямые. Говорит, обгорели. Картинки на шее нет, крестик есть, дорогой, серебряный. На боку ранка, мелкая, ножевая, что ли. На ней рубашка, не обительская, фабричная, со срезанной биркой. Имени не говорит, испуг изображает.

Сестра тяжело дышала в телефоне, но митрополит не спешил, разглядывал очередную страницу книги. Здесь были разные описания, маленькие, короткие, все, какие присылали брату из городов. Были здесь полицейские и благотворительные работники, наркодилеры, бандиты, заметные нищие. Сотни строчек, тысяча имен, иногда фамилий или просто кличек. Механически проверял список Иосиф, быстро проглядывал слова – «коротк.», «блонд.», «толст.», «род. пят. в фор. креста» – на всякий случай. Телефону, не отрывая взгляда от книги, сказал: – От Марии она. Или из какого другого дома.

– Нет, – отрезала сестра. – Нету у Марии таких. И чтобы стриженая? А она стриженая, врет про сгоревшие волосы, сразу видно. Для мужиков наших складских обман.

Иосиф отвечать помедлил. Снова зашелестел книгой.

Варвара опустила телефон. Закрыла глаза, стала бормотать злую молитву. Ее рот открывался, но из горла не доносилось ни звука – братьям не полагалось слышать таких молитв.

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри рабов Твоих, болезнию одержимых, на рабу Твою Варвару ополчившихся. Подай им исцеление от болезни, забери их в Царствие Свое. Раба Твоего Адриашку, убийцу, по грехам накажи, убереги его от гнева рабы Твоей Варвары, раба Твоего Иосифа. Слава Тебе, Создатель мой, аминь!

В отличие от складских братьев, Варвара видела обительские трупы, знала, что никакие полицейские по ним не стреляли. Всех и каждого убили одним длинным острым орудием, может быть тесаной палкой. Почти тридцать лет прошло с тех пор, как Варвара бросила медицинский институт, но и в лесу можно было многое узнать о человеческом теле. Когда же живешь с детьми, то и вовсе каждый синяк, каждую рану знаешь – как дерется кожа, как ломаются кости, как сворачиваются суставы.

Одного взгляда на мертвых Варваре хватило, чтобы знать, что убил их один человек, сильный, злой. Таких людей в Обители и раньше было мало – кроме Адриана, один Варварин брат, но тот лежал среди остальных, мертвый. А про Адриана Варвара всегда знала, что блудный, неверный. Одно лето он у нее на озере провел, еще мелким мальчишкой, – обоим запомнилось.

Адриан внимательно смотрел на игумена, но в слова не вслушивался. Думал о том, что тот уже отзвонил митрополиту, сдал с потрохами, видно по нервному взгляду, и теперь только понять нужно, чтό митрополит приказал. Вряд ли убить – тогда игумен бы сам не пришел, прислал братьев или, что даже возможнее, засыпал бы яда, да той же «Двоицы», в вареную свеклу, дождался, пока Адриан издохнет, и потом бы уже поднялся в избу. А раз пришел, значит, будет какое-то наказание. Наказания Адриан не боялся, особенно от мертвеца.

А игумен был совсем мертвый – рот открывал, глаза щурил, но все это было пустое, будто кто-то смял фотографию и дергает за края. Разошлись веки, сошлись, дернулись зрачки, губы изогнулись. Бумага, а не кожа. Раньше от такого в голове бы сразу возникла картинка – корчится на полу уже вроде бы мертвый мальчик, а рядом злобная старуха бьет об доски черной веревкой, – но за последние дни Адриан трупов повидал столько, что тот давний совсем забылся.

А Варвара хорошо помнила черную веревку. В доме у нее тогда одни мальчики жили, уже почти взрослые, которым скоро в Обитель. И как Адриашке тринадцать исполнилось, его тоже от Марии забрали, к Варваре отправили, чтобы водить грузовик учился.

У Марии Адриашка по струнке ходил, но Варвара за ним, конечно, в оба глаза собиралась следить. Помнила, за что его из Обители к Марии поселили. Надо было его в строгости держать, в строгости, в какой Варвара других детей никогда не воспитывала.

Адриашку сразу, как прибыл, положила на скамью, стала бить палкой, а потом, когда устала, поставила остальных бить его по очереди. Сама от печи следила, чтобы били посильнее, до крови.

Один мальчик, старший из домовских, будто бы нечаянно палкой Адриашку по колену ударил. Тот заорал, скатился со скамейки, и мальчик тогда еще раз той же палкой ударил, по голове. Тут Варвара на него прикрикнула, и Адриашку отпустили. Тот сразу выть перестал, прикусил толстую губу, глазами по сторонам засверкал. Варвара его перекрестила, отправила спать.

Жизнь у Варвары была не в пример лучше, чем у Яги. Били Адриана редко, а кормили так, что голодные месяцы у Яги стали сном казаться, а потом и вовсе забылись. Каждый день нужно было помогать Варваре по дому, собирать грибы и ягоды, квасить капусту, мыть посуду, стирать одежду, молиться, бить земные поклоны. Варвара была матушка строгая, но в сердце добрая. Могла и по голове погладить, и на ночь сказку рассказать. Одну Адриан хорошо запомнил. Про мальчика с козой, который из дома ушел.

Жил один мальчик с отцом и матерью. Однажды в лесу нашел дрянную козу, привел домой. Отец ему сказал:

– Выгони козу. Больная она, старая, ни молока, ни мяса не даст. Кому такая нужна?

Мать тоже. А мальчик заартачился, не хотел козу прогонять. Понравилась она ему.

– Живи тогда с козой, – сказал отец.

Стал мальчик жить снаружи дома с козою. Каждый вечер ее грязную смотанную шерсть расчесывал, вымя иссохшее мыл, морду со слепыми глазами, с гнилыми зубами в бадье полоскал. И с каждым днем коза будто хуже становилась: сначала зубы повыпали, потом ноги держать перестали. Мальчик ее за собой за рога таскал. Потом и рога у козы скрутились. Мальчик ее пальцами за ноздри подцеплял и с собой везде по земле волок. Кормил ее травой – сам жевал, козе в глотку сплевывал. От этого ноги ее превратились в плетки, морда повисла жирным мешком, а вымя вытянулось, покрылось рыбьей чешуей. Чешую мальчик каждый вечер соскабливал, а наутро она заново нарастала.

– Все, – сказал отец. – Пора твою козу убить. Мочи нету.

Мальчик козу убивать не захотел, потащил в лес. День шел, второй, третий. На четвертый выбрел на поляну. Смотрит: лежат на поляне грудой козьи кости. Мальчик свою козу к костям подтащил. Та слепые свои глаза широко открыла, завыла своей беззубой дыркой, подняться попыталась. Под бледной кожей мышцы вспучились, стали кожу рвать, ломать кости. Мальчик испугался, повалился на колени, стал Богу молиться, а молитва не идет – горло мальчика коза кожаной плетью стянула.

– Что же ты, – хрипит человеческим голосом, – выхаживал меня злую, уродливую, полоскал, кормил, чешую соскабливал, а теперь Богу молишься. Я ли тебе не мила? Я ли не для тебя жила?

Рот у козы кровавым пузырем надулся, слепые глаза гноем потекли, плетки ее с копытцами по земле вдруг застучали. Мальчик вскочить хотел, а коза его петлей держит.

– Куда побежишь? – шипит. – Отца, мать не послушался. В лес убежал. Где тебе еще жить?

Мальчик тут вскинулся, а коза его к земле дернула, к вымени своему прижала.

– Пей! – кричит. – Молочко мое посасывай!

Мальчик стал молоко ее сосать, стал ее вымя рыбье облизывать. Вкусное у больной козы молоко, сладкое. Напился мальчик, коза его и отпустила. Хотел он уйти и чувствует: в ногах силы нет. Лег к костям, смотрит, а кости не козьи. Человеческие черепки, детские. Мальчик глаза закрыл, губы облизнул, застыл, будто спит. А коза на кривые свои ноги вдруг поднялась, хлопнула кровавым пузырем, и стали видны ее зубы – острые, длинные, в тридцать три ряда, в тридцать три зуба каждый ряд. Схватила мертвого мальчика, стала драть, одни кости на землю бросила. Полежала на костях обожравшаяся, а потом снова по лесу пошла, приговаривая:

– Ищу мальчика, ищу девочку, ищу, кто меня несчастную, больную накормит-напоит.

Адриан эту сказку запомнил, потому что сразу такую козу представил. Видел у Яги больных, старых коз, знал, как у них ноги подкашиваются. Сам их доил не раз, противное вымя жал. А у Варвары коз не было, благодать. Только один из старших Варвариных мальчишек его обижал – в первый же день больно ударил, потом при любом удобном случае или за ухо хватал, или в живот бил. Адриан был маленький, терпел, но только ждал подходящего времени. Однажды поймал в лесу гадюку – не специально, просто наткнулся на гнездо, решил взять, не пропадать же добру. Когда в избу воротился, другие мальчики кто где были. Обидчик адриановский на полу углем рисовал – Варвара позволяла, если много ягод собрал. Адриан к нему подкрался и прямо к шее гадюку мордой сунул. Гадюка обидчика укусила, тот вскочил, ударил Адриана, тот змею и выронил. Она сразу в сторону бросилась. Обидчик Адриана еще по лицу задел кулаком, хотел вообще убить, но Адриан его толкнул к печке. Тот упал, головой ударился и затих. Лежит, кровью течет, а вокруг гадюка беснуется, будто слепая.

Варвара на крик прибежала. Лежит старшенький на полу с разбитой головой, Адриашка стоит там же, в углу, смотрит зло, руки в кулаки сжимает. А на полу черная быстрая веревка крутится – гадюка.

Варвара схватила змею у самой головы, махнула об пол, расколола череп. Потом выпрямилась, подошла к Адриашке, ударила его по лицу змеиным хвостом раз, другой, сильно, так, чтобы красные следы сразу пошли.

– Что с твоим братом случилось? – спросила.

– От гадюки убегал, – сказал Адриашка. – Головой ударился.

Варвара его молиться у трупа поставила. А на следующий день отправила в Обитель, наказав брату сына в колодце подержать, потому что никак иначе из него дурь было не выбить.

Варвара открыла глаза, посмотрела на странную коротковолосую девочку, которую один из братьев крепко держал за узкое плечо. Девочка хлопала глазами, все изображала из себя что-то. А изображать было нечего. Варвара уже и рубашку, и трусы девочкины осмотрела. Такое белье не то что в Обители, и в городе Варвара не видела.

Мишка часто моргала, чтобы была возможность быстро смотреть по сторонам. Лицо при этом старалась делать тупое, хотя отлично понимала, что убедить эту старуху в своем обительском происхождении не выйдет. Старуха прощупала ткань трусов и рубашки, к тому же внимательно осмотрела Мишкины пальцы, ровно стриженные ногти. Нужно было любыми силами сбежать, а там уже думать, что делать дальше.

Старуха отошла, заговорила с одним из братьев. Тихо, не разобрать. Мишка зажмурилась, будто пытаясь не заплакать, вся превратилась в слух и все равно услышала только одно слово: «Успенский».

Возможно, с побегом можно было подождать. Если старуха собиралась отвезти ее в Успенский монастырь, тот самый, в котором оказалась маленькая Ева, то нужно было сначала найти девочку, а потом уже пытаться освободиться. Кроме того, если ее собирались куда-то везти, это означало, что есть время придумать какое-то объяснение своей ситуации. Мишка, не открывая рта, стала молиться:

Господи, наставь сестру Твою Мириам, защити и сохрани среди этих людей…

Варвара подошла к девочке, взяла рукой за подбородок, повертела. Все не решалась везти ее в монастырь, потому что про таких бесовок известно: допустишь к братьям, враз с ума сведет. А что перед ней бесовка, Варвара только сейчас поняла.

Голос брата всегда ее успокаивал, наставлял, но медленно, не сразу. Сначала она, когда его слышала, раздражалась монотонности, тяжести, болезному хрипу. Вот и в этот раз после разговора сперва подумала о прошлом, об Адриашке, про которого, судя по тону, брат уже решил, что оставят его при церкви. Наверняка сейчас должность подыскивают, может быть, даже в том же Успенском монастыре. Теперь же сообразила, что для девчонки с дорогим бельем есть одно объяснение: бесовка. Как Адриашка, как Гриша. Ведь дети не все хорошие, это еще Серафима объясняла, когда работала в школе.

Есть среди детей такие бесоватые, которые своего ума не имеют, делают то, что другие скажут, повторяют за взрослыми. Обычный ребенок никогда ногти так стричь не станет. И что крестик на ней – ничего не значит.

Варвара хлопнула девочку ладонью по щеке, приказала:

– Открывай рот.

Мишка послушно открыла рот, вывалила язык, но внутренне вся собралась. С тех пор как Варвара подошла к ней, рука на плече ослабла. Водитель явно не боялся, что Мишка сбежит. А она уже продумала план действий – если что, во-первых, резко пригнуться. При ее росте она сразу станет недосягаемой для высоченных мужиков. Того, который справа, с рукой на плече, ударить кулаком в пах, а старуху дернуть за подол. Она тяжелая, должна хорошенько при падении приложиться. Потом бежать к выходу, сдергивая за собой на пол кресло. На улице сразу громко закричать и надеяться, что мужики побоятся за кричащей девочкой бежать по улице.

– А ну, – сказала старуха, – повторяй за мной.

Мишка расслабила тело. Сейчас нужно было не драться, а думать. По тому, как старуха смотрела на ее крестик, по тому, как свела пальцы щепотью, стало понятно, что сейчас предстоит обряд редкий и странный: отчитка клятвой, в православии – изгнание бесов. Мишка даже пожалела, что с собой нету телефона – было бы интересно снять ритуал.

– Отче мой, Иже еси на небесех, – сказала старуха медленно. – Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Голос у нее при этом будто стал ниже. Она перекрестилась, пристально посмотрела на Мишку. Мишка открыла рот, а потом закатила глаза, в судорогах повалилась на пол. Она не знала, как возникает во рту пена, поэтому просто трясла челюстью, стараясь сделать так, чтобы слюни полетели во все стороны. Чтобы скомпенсировать отсутствие пены, хорошенько дважды приложилась затылком об пол. В голове загудело.

Старуха повысила голос, пнула Мишку в бок, стала выкрикивать слова молитвы. Мишка забилась сильнее, откатилась в сторону, закрыла лицо руками. Подумала ободрать кожу на щеке, но решила, что можно обойтись и без этого. Наконец братья опомнились, схватили ее за руки и за ноги, растянули на полу. На лоб легла горячая рука. Мишка позволила телу успокоиться, похлопала ресницами, рот закрыла.

Варвара смотрела на братьев, удерживающих девочку, на саму бесовку и быстро, громко произносила молитву об исцелении:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на рабу Твою, бесами одержимую; отпусти ей вся согрешения ее; возврати ей здравие и силы духовные; подай ей долгоденственное и благоденственное житие, мирныя Твои и премирныя блага, чтобы она вместе с нами приносила благодарныя мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему.

Девочка уже подуспокоилась, припадок прошел, но Варвара все читала дальше. Видела, как испуганы братья, и читала не только за бесовку, а и за их души – чтобы в страхе не скрылись от Господа. Чувствовала себя с каждым словом будто сильнее – давно не спасала души, давно такого Божьего чуда в себе не чувствовала. Подумала, что надо взять у брата благословения уйти из дома, пойти в монастырь – давно уже могла, но не чувствовала в себе такой воли, да и с детьми оставить было некого. А теперь решила, что отдаст воспитанников Марии – та с любыми детьми справится, не впервой.

– Все, – сказала Варвара. – Поеду. А вы здесь берегитесь. Молитесь Господу, грехи отмаливайте. Обойдет вас немилость.

Элеонора смотрела на открытый чат и ждала сообщения от детективки. Час, сказала она, не дольше. С первого сообщения Элеоноры, на которое детективка не ответила, прошло уже пятьдесят три минуты.

Элеонора провела семь минут, глядя на открытый в телефоне чат. Сказывалась усталость: в обычном состоянии она бы заняла время ожидания каким-нибудь полезным занятием, но сейчас думать ни о чем, кроме молчания детективки, не получалось.

Когда часы показали, что детективка не отвечает уже час, Элеонора помахала следователю. Тот вздохнул, окинул взглядом пепелище, подошел – он тоже устал и концентрировался с трудом.

– Я вам дам адрес, – сказала Элеонора. – Туда нужно будет через часов пять-шесть нагрянуть полицейским рейдом.

– Раньше нельзя? – спросил следователь. Он щурился, видимо пытаясь отогнать сонливость, но слушал внимательно.

– Раньше нельзя, – сказала Элеонора. – Там будут люди. Они преступники, занимаются торговлей детьми. И распространяют наркотики. Там будет как минимум одна девочка лет двенадцати.

– И адрес вы дадите прямо сейчас? – спросил следователь. – Почему?

– Потому что сейчас я поеду туда сама, – сказала Элеонора. – Нужно осмотреться на месте.

– То есть там будете и вы. – Следователь улыбнулся. – Вас тоже арестовывать?

– А вам хочется? – спросила Элеонора. Следователь вдруг сник.

– Вы езжайте, – сказал он. – Адрес скиньте. Но никакого рейда просто так не будет. Во-первых, начальство не позволит. А во-вторых, я сейчас никаких приказов отдавать не буду.

– Спасибо за честность, – сказала Элеонора. – Скажите, у вас сейчас кто-то в город собирается? Может, отправите журналистов домой? Мне бы было удобно.

Костя пересек пепелище раз, другой, достал телефон и сфотографировал обгоревший холм, над которым красиво кружился снег. Последние слова журналистки привели его в чувство – за сегодняшний день он успел почувствовать себя какой-то действующей единицей, каким-то самостоятельным лицом, персоной, принимающей решения, а работа следователя состояла совсем не в этом. Никаких рейдов не будет – будет долгая и скучная работа по оформлению трупов, по допросу арестованных церковников. А скорее всего, не будет и допросов – их подержат в камерах ночь, потом отпустят. Иллюзия собственной свободы возникла из-за необычного утреннего приказа – про дальнюю поездку, про журналистов. И из-за необычности места преступления – Костя никогда раньше, даже в морге, не видел в одном месте столько мертвых тел. Но это все же была иллюзия: Костя оставался все тем же простым механизмом, которому полагалось быстро и равномерно перерабатывать информацию в тугие папки уголовных дел. И то, что на этот раз информация поступила в несколько необычном формате, ничего не меняло. Описать место преступления, допросить арестованных, передать дело по цепочке.

Костя обошел крайний дом к костровищу, найденному утром. Оно было самое обыкновенное. Камни, вокруг бревна, будто в детском лагере для ночных свечек и песнопений. Было интересно представить, как сидели у этого костра местные жители, что делали, что говорили. В голове возникла картинка какой-то сатанинской литургии: люди в белых саванах, завывания, кровавые жертвы, – но Костя от этих образов отмахнулся. Они были чужие, не российские. А тут наверняка бухали. Или принимали наркотики. Или устраивали оргии, малоприятные и болезненные, этакие свиные свадьбы с участием всех жителей монастыря. Костя тряхнул головой, вернулся к своим.

– Давайте закругляться! – крикнул он. – Надо в город возвращаться, так что быстро-быстро!

– Мне эти монахи не нужны. – Голос митрополита в те-лефоне звучал жутко. Видимо, так показалось не только Даниилу Андреевичу. Министр показал пальцем – убавь звук. Даниил Андреевич послушно потянулся к телефону.

– Монастырь мой, Успенский, – сказал митрополит из телефона, – я берег и оберегать буду. То же и с детскими приютами.

– Мне, – министр сжал руку в кулак, но, как показалось Даниилу Андреевичу, в основном для уверенности, а не от злости, – нужно убийцу полицейского найти. Выдаете его – и берегите дальше свои монастыри.

– Я убийц не покрываю, – сказал митрополит. – И церковь моя не покрывает. И если где в церкви есть черные души, сами их изгоним в мир, там и ловите.

– Владыка, – сказал министр, – вы меня должны понять. Во-первых, убийство полицейского – это серьезное преступление. Это свой человек, хороший человек, семейный. А во-вторых, мне этого убийцу не в гости звать – мне его нужно будет федеральным службам представить. Мне его нужно будет Первому каналу, Кремлю, кому там в голову взбредет, эмчеэсникам московским и питерским, вот им всем показывать.

– Любого возьмите из уже имеющихся, – ответил телефон. Министр вздохнул, а Даниил Андреевич посмотрел в стол. Он с митрополитом был согласен: своих убийц хватало, не нужно было еще и на церковь охотиться, чтобы, может быть, у них кого-то найти подходящего.

Несколько секунд в кабинете царило молчание. Потом митрополит заговорил снова.

– Я вам тех, кого уже арестовали, оставлю, – сказал Иосиф, переворачивая страницу книги и беря в здоровую руку красный карандаш. – Злые люди, опасные. Сажайте их в свои тюрьмы, наказывайте.

– Это не убийцы, – сказал в телефоне министр.

– Не убийцы, – согласился Иосиф. – В церкви моей убийц нет. А где еще взять, я вам сейчас скажу. Адрес скажу, поедете туда, заберете всех, всех посадите. Кто убийца, сами выбирайте. А повод будет, если внимательно всё обыщете.

Министр посмотрел на Даниила Андреевича, тот покачал головой, пожал плечами. Он понимал, что Иосиф решил что-то разменять полиции – отдать каких-то ему одному известных преступников в обмен на обещание не трогать Успенский монастырь и остальные церковные дела и организации.

Министр показал пальцем – отключи звук. Даниил Андреевич нажал в телефоне на значок микрофона.

– Ты считаешь, они знают, кто убийца? – спросил министр. Они уже обсуждали это раньше, обсуждали потому, что министру, как оказалось, и вправду было важно найти того, кто убил Казаченко. Он не выслуживался и не пытался спасти свое место – просто из нескольких десятков найденных трупов один был в полицейской форме, а значит, нужно было мобилизовать всю полицию области, пока убийца не будет найден.

– Нет, – сказал Даниил Андреевич.

– Почему тогда митрополит идет на уступки? – спросил министр.

Даниил Андреевич легко мог бы ему ответить. Митрополит делал уступки потому, что защищал церковь, защищал свой мир от зла, которое несли в него полицейские со своими следствиями, проверками, насилием и тюрьмой. Митрополит готов был отдать полиции своих монахов, ни в чем, конечно, не виновных, потому что только в этом видел спасение для своей церкви. А ради этого спасения жалеть ничего не полагалось.

Министр ждал, пока начальник полиции ответит, но сам уже понимал, что согласится на предложение митрополита. В первую очередь потому, что это согласие теперь ничего не значило. Слушая хриплый, мокрый голос митрополита, министр решил, что ближайшие годы посвятит медленному и планомерному уничтожению церкви в области. Казаченко погиб на службе, это могло случиться с любым полицейским. Но вся вонь, поднявшаяся вокруг его смерти, была результатом компромисса, на который много лет шло МВД Карелии, – компромисса с дикими, грязными людьми в рясах, которые ни в грош не ставили власть, не желали ей подчиняться и только по своей слабости иногда позволяли ей наведываться в свои разваливающиеся монастыри, гниющие детские дома и обветшавшие, вроде бы совсем недавно отстроенные, но уже опадающие церкви. С этим компромиссом пора было заканчивать.

– Идет, потому что не хочет, чтобы мы в его дела лезли, – сказал Даниил Андреевич. Министр кивнул.

– Владыка, – сказал он чуть веселее, чем раньше, – давайте адрес, только сразу скажу: всех, кто там будет, мы забираем. Считайте, навсегда. Дело?

Иосиф нажал на красную кнопку завершения вызова, с компьютера отправил Даниилу Андреевичу адрес обительского склада в городе. Потом вычеркнул в своей книге две строчки: сначала четырех арестованных монахов Успенского, потом складских мужиков. Перекинул пару страниц, смерил взглядом цифры, тяжело отодвинул книгу, надавил пальцем на экран телефона, вбил номер.

– Здравствуй, владыка, – сразу ответил игумен Успенского монастыря. Дышал он неровно, нервно.

– Мелкую из Обители передашь Варваре сразу, когда прибудет, а та пускай отвезет к Марии в приют. У Варвары же с собой будет девочка, ее отведешь к брату Адриану на опознание. Пускай скажет, жила такая в Обители или нет. Потом мне позвонишь, а Адриана успокой, скажи, что ему будет назначение на северный монастырь, у Ладоги. – Иосиф с трудом нагнулся к столу, дотянулся до угла книги, перевернул страницы до карты области. – Монастырь пока ему не назначен, – сказал он. – Но будет. С игуменами утвердить нужно. Полиция, скажи, его больше не ищет. Понял?

– Понял, владыка, – сказал игумен. Про своих он не спрашивал, но Иосиф все равно сказал: – Твоих нет больше. Всё с ними. В твоем монастыре братьев и так хватит.

По ту сторону телефона игумен Успенского монастыря перекрестился, вздохнул, но без горечи. В его голове полицейская тюрьма походила на раковый корпус: люди иногда оттуда выходили, но редко, и молиться нужно было об их спасении в той жизни, а не об излечении в этой.

– Там всех мордами в пол, – сказал министр. – Если кто-то даже мимо проходит, забрать, не допрашивать, кинуть на сутки. Всё обыскать, опечатать. Что не увезете в вещдоки, сжечь или вывезти за город. Чтобы там от склада голые стены остались.

Даниил Андреевич понимал, что теперь, когда перемирие заключено, министр опасается, что митрополит воспримет любое снисхождение по отношению к «отступным» монахам за слабость. А министру совсем не хотелось проявлять слабость. И так он только что, в общем-то, признал суверенность областных монастырей и их закрытость для МВД.

– Кто у тебя всем этим занимается? – спросил министр.

– Сейчас – Гуров, – сказал Даниил Андреевич.

– Давай я с ним сам поговорю. – Министр рукой по-просил телефон. – Сделаю заодно человеку приятно.

Костя поднес телефон к уху, постарался ответить не слишком раздраженно.

– Алло, Даниил Андреевич? – сказал он. Вокруг уже начали сгущаться сумерки, а до окончания работы на пепелище было еще далеко. Закругляться пока совсем не получалось.

– Константин, это министр МВД по области на связи, – раздалось в трубке. В первый момент Костя подумал, что это розыгрыш, но бросил один взгляд на расчищенную от трупов поляну и сразу передумал смеяться.

– Здравия желаю… – начал он, но в трубке раздалось:

– Вольно.

Костя замолчал.

– Константин, – сказал министр, – сейчас ребят своих оставляете, быстро едете в город по одному адресу, на склад, и там устраиваете рейд, с масками, автоматами и применением спецсредств. Отряд будет ждать на месте. Все задержанные проходят по триста семнадцатой и рассматриваться должны как вооруженные и представляющие опасность. Здание обыскать, любые вещдоки – в отдел, все остальное содержимое склада подлежит немедленному уничтожению. Прямо сейчас, это понятно?

– Есть, – сказал Костя. – Вас понял.

– Адрес сейчас Даниил пришлет, – сказал министр. – И давайте, чтобы уже сразу отрапортовались.

В трубке раздались гудки. Костя посмотрел на телефон, а потом облегченно вздохнул. Все-таки кто-то проделал работу, кто-то принял важные решения. Триста семнадцатая – статья о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительных органов. Не побоялся министр церковников и решил убийц Казаченко прижать. Костя посмотрел на присланный Даниилом Андреевичем адрес, выдохнул через нос. Тот же адрес переслала сорока минутами раньше журналистка. Костя прикинул: до города было ехать около часа, а значит, сейчас она все еще была в дороге. Можно было предупредить. Он достал телефон и нерешительно потянулся за сигаретами. Сообщать журналистке о предстоящем рейде было явным нарушением инструкции.

Журналистов высадили там же, где забрали утром. Все они сразу разбрелись, но никто не уехал – на парковке вспыхнули огоньки сигарет. Кучками и по одиночке. Элеонора тоже постояла, покурила, чувствуя странную солидарность. Все эти люди, даже те, кого она бы не хотела называть коллегами, сегодня пережили, наверное, самый страшный опыт в своей жизни.

Подошел, кутаясь в тонкую куртку, фотограф.

– Ты что, здесь весь день ждал? – спросила Элеонора. Фотограф усмехнулся. Было ясно, что он ждал возвращения «буханки» в редакции.

– Там… – Элеонора махнула рукой куда-то в сторону, замолчала. Фотограф кивнул.

– Мы по ТВ следили, – сказал он. Элеонора задумчиво посмотрела на телевизионщиков, которые держались плотной кучкой, молча курили, разглядывая друг друга.

– Мне сейчас дальше ехать надо, – сказала Элеонора. – Но ты вот что. Если я завтра в редакцию не отзвонюсь, найди такого следователя. Константин Гуров.

– В смысле? – Фотограф устало потер лоб. – Ты сейчас куда?

– И вот еще что. – Элеонора достала телефон. – Запиши номер, хорошо? Гурова ищи завтра, а если я сегодня тебе не отпишу часа через два, по этому номеру отправь одно сообщение. И вот.

Элеонора вытянула из кармана ключи, всучила застывшему фотографу.

– Эль, – затряс головой фотограф, – давай я с тобой поеду. Или пойду. Куда ты?

– Не надо. – Элеонора показала ему экран, чтобы он мог списать номер. – Сейчас сообщение продиктую.

К главному входу на склад Элеонора не пошла, потому что он был открытый и просматривался из окон. Если детективка до сих пор находилась в этом здании, значит, была в опасности или не могла нарушить маскировку. Элеонора надеялась на второе.

Она обошла здание по дворам и оказалась у высокой кирпичной стены, заставленной ящиками и мешками с песком. Забралась на ящик, который показался ей особенно крепким, подтянулась и заглянула во двор здания. Там было пустынно, только у запертых ворот двора стоял грузовик, накрытый полиэтиленом.

Белое полотно подрагивало и шуршало. Кто-то возился в кузове. Элеонора посмотрела под стену: там лежал снег, из которого торчала какая-то черная палка – то ли кусок арматуры, то ли просто сухая ветка. Прыгать было страшновато, к тому же спрятаться во дворе было негде. Элеонора слезла обратно, пристроилась на ящике. Во дворе раздались голоса, и она приподнялась, пытаясь вслушаться, но разговаривали люди во дворе негромко. Элеонора подтянулась снова и увидела, что у грузовика стоят двое мужчин в длинных белых рубашках и камуфляжных штанах. Они обменялись еще парой фраз, а потом оба ушли внутрь, хлопнув тяжелой дверью. Элеонора покачалась секунду на стене, а потом перекинула через нее ногу, свесилась во двор, спрыгнула в снег. Быстро перебежала к грузовику и нырнула под полиэтилен. В раскрытом кузове стояли деревянные ящики, затянутые пленкой.

Элеонора пробралась вглубь кузова, чтобы, если что, была возможность спрятаться за одним из ящиков. Быстро разорвала пленку, стала высвобождать дощатую крышку. В ящике ровными рядами были уложены пакеты с белыми таблетками.

– Девочку к Марии отправим, – сказал игумен Адриану. – Ты же пока здесь поживешь, а потом тебя митрополит в Ладожский монастырь назначит. Ему только с игуменами там сговориться нужно.

– К кому девочку отправим? – спросил Адриан, посмотрев на малую, сидевшую у окна со своими веревочками. Девочка вся светилась – нравились ей изба, монастырь, Адриан.

– К матушке Марии в приют, – сказал игумен. – Ее бы Варвара взяла, но сейчас Варвара обительскими делами занимается. Но у Марии девочке хорошо будет.

Адриан молчал. Знал он, что у Яги есть такое имя, но сам им никогда не пользовался. И никто из детей, у Яги живших, никогда так ее не называл. Мария. Адриан еще раз посмотрел на малую. Та улыбнулась чему-то, головой сама себе покачала. Маленькие пальцы на секунду сложили полукрест.

– Я бы девочку с собой взял, – сказал Адриан. – Воспитывать.

И сам чуть себя по больной ноге не ударил. Вот так испугался Яги, что даже не подумал, что нужно самому к ней поехать, как с матушкой поговорить, как с отцом. Взять ее за пустые глазницы и порвать мертвое лицо, чтобы оно больше никогда не разговаривало.

– Куда ее. – Игумен на этот раз был гораздо спокойнее. – Тебе сколько лет, девчонка?

Девочка не повернулась, и Адриан потянулся к ней рукой, потер друг о друга пальцы, чтобы привлечь ее внимание. Вот тут малая отреагировала, посмотрела своими большими глазами на взрослых.

– Тебе сколько лет? – спросил игумен. Девочка показала пальцами: «шесть», потом повторила голосом. – Читать-писать умеешь? – спросил игумен.

Ева кивнула, хотя ни писать, ни читать не умела. Письма сестре наговаривала, а брат записывал. Кивнула Ева не потому, что хотела соврать, а чтобы муж не сердился. Она уже видела, когда он хочет, чтобы она кивнула, а когда – чтобы головой покачала. Если мужу было нужно, чтобы она согласилась, он смотрел в сторону, чуть надувал щеку, а если чтобы наоборот, то смотрел пристально и на лбу проступали две новые морщины.

– Ну вот, – сказал муж. – Чему ее у Марии научат?

Ева разговор не слушала, потому что голова была гулкая и пустая. Хотелось прилечь на кровать, обнять мужа и спать. Если не спать, то хотя бы дремать. Ева перекинула новый узелок на нити с левой руки на правую, похлопала глазами, чтобы проснуться, потому что вспомнила сказку про ленивую ткачиху. Совсем Еве не хотелось такой ткачихой оказаться.

А ленивая ткачиха жила в большом селе. Пока другие бабы детей растили, мужей кормили, белье стирали, ленивая ткачиха сидела с прялкой, крутила толстыми руками деревянное колесо. Пока другие бабы рыбу чистили, в церковь ходили, в поле спину гнули, ленивая ткачиха у своей прялки гвоздики перебирала, гнула их туда-сюда, по сторонам заплывшими глазами смотрела. Пока другие бабы дочерям мужей находили, сыновей женили, коз и коров доили, ленивая ткачиха тянула пряжу по прялке, пускала по гвоздикам нити, по колесу пальцы. Пока другие бабы старухами стали, на дворах внуков поучали, в ухо друг дружке сказки рассказывали, ленивая ткачиха ногтем за гвоздик зацепилась, и потянула с нее прялка кожу, стала на колесо наматывать. Хотела ткачиха закричать, а лень ей. Сидит, а кожа с пальца, с руки, с груди, с шеи на колесо слезает, на гвоздях сворачивается. С ткачихи кровь течет, рвется мясо на ней, а она все ленится, глазами вращает. Моргать не моргает – веки с кожей сошли, на колесе повисли. Хотела ткачиха подняться, а поздно. Один скелет от нее остался – все кости, мясо да кожа на гвоздях накручены.

– Митрополит поручил, – покачал головой игумен. – Девочке надо с бабами жить, куда ей с тобой в монастырь?

Адриан помолчал. Первый страх прошел. Надо было добраться до Яги, самому с ней разобраться.

– Вот что, – сказал. – Я малую в приюте оставлю. Но сам хочу на приют посмотреть, с матушкой поговорить. Сам же малую и отвезу туда. Как найти, только скажи.

Игумен Успенского монастыря покачал головой. Ему митрополит строго-настрого наказал девочку у Адриашки забрать, отдать Варваре. Да и не знал игумен точно, где именно Мариин приют находится – к нему нужно было на лодке по озеру добираться, по берегу, а уж видно там его с воды или нужно какие-то метки разглядывать, бог его знает. Игумен детьми не занимался – для этого в церкви матушки есть.

– Ну с Варварой-то дашь поговорить? – спросил Адриан. С ней тоже хотелось повидаться, хотя к матушке Варваре Адриан такой ненависти не испытывал. Била за дело, обижать не обижала. Игумен облегченно кивнул. Тут ему, видимо, никаких прямых указаний не дали, а значит, мог сам решать, что можно, а что нельзя. – Ну и все тогда, – сказал Адриан. – Значит, мы здесь с малой посидим, а как матушка приедет, я с ней поговорю, вместе про девочку порешим. Так?

Игумен снова кивнул. Адриан отвернулся от него, потянулся снова к мелкой. Хотелось посмотреть, что девчонка плетет.

Элеонора вскрыла пакет с «Двоицей», ссыпала в карман таблеток. Наркотика в грузовике было так много, что она боялась, что, если выберется из-под полога, он просто исчезнет. Ей не верилось, что в одном месте его может быть собрано так много.

Снаружи было тихо, поэтому Элеонора осторожно вылезла из кузова, приподняла полиэтилен, огляделась. Во дворе было пусто, и нужно было решать – выбираться через стену или попробовать заглянуть в гараж. Элеонора проверила телефон, перебежала к стене гаража. Тяжелая дверь была закрыта, но вблизи стало ясно, что она не заперта и держится еле-еле. В щель у косяка виднелось сумрачное помещение, заставленное коробками и длинными пластиковыми рулонами. Элеонора слегка потянула дверь на себя, протиснулась в щель, готовая в любой момент броситься назад во двор.

В коридоре, в котором она оказалось, было тихо. В воздухе висела пыль, заметная в свете одинокой лампочки. В глубине коридора виднелась еще одна дверь, широко открытая. Там светился телевизор и раздавались тихие голоса. Элеонора пересекла коридор, осторожно выглянула в зал. Обычное гаражное помещение было разделено на две части – парковку для грузовика и что-то наподобие гостиной. Пара кресел, диван и тумбочка с телевизором. Телевизор показывал без звука, и жители гаража на него не смотрели. Они тихо переговаривались и, судя по напряженным лицам, не сходились во мнениях. Элеонора видела лицо только одного из мужиков – ничем не примечательное, смурное, оно больше всего напоминало картофелину с надутой прорезью рта и двумя маленькими черными глазками.

Остальные мужики сидели к дверям спиной. Элеонора видела бритые затылки и черные татуировки. У каждого из мужиков на шее была такая – черный заштрихованный круг, побледневший от времени. Значит, место правильное. Но вот детективки нигде не было. Элеонора посмотрела на дверь второго коридора, наверняка ведущего к главному входу в гараж. Добраться до нее незаметно было невозможно. Оставалось уйти или вступить с мужиками в разговор.

Элеонора уже приготовилась сделать шаг вперед, когда телефон в кармане завибрировал сообщением.

Костя покривился собственной слабости, отвернулся от Ивана, чтобы тот не видел, как меняется лицо начальства. За окном автомобиля неслись деревья – быстро, быстрее, чем когда сюда ехали. Иван за день уже пару раз эту дорогу прогнал и теперь знал колеи как собственные руки.

Костя снова включил телефон, вышел из переписки с журналисткой. Все-таки написал ей, хотя если та все еще была в гараже, то сообщение читать ей было поздно. Написал не чтобы предупредить – ребята уже окружили здание, ждали команды, – а чтобы она знала, что попытался предупредить. И вот это было малодушие. Пытаться произвести впечатление на эту странную женщину, которая вокруг него вилась, только чтобы какую-нибудь самую драгоценную деталь для своей газеты вытрясти. Еще потом напишет статью о том, как следователя по особо важным охмурила. В отличие от политической чистки, вот такая статья могла Костю здорово подставить.

Скрипнул зубами и, чтобы что-то сделать, набрал старшего в группе захвата. Не дожидаясь, пока тот доложит обстановку, бросил:

– Все, давайте, пошли, пошли, пошли.

С той стороны телефона сразу раздалась команда и застучали сапоги. Группа пошла брать гараж. Костя на секунду отнял телефон от уха, посмотрел на Ивана. Тот показал пальцами: еще минут двадцать. Костя кивнул и стал вслушиваться в звуки в телефоне.

– На лодке поплывем, – сказал муж. Мужчина из монастыря, игумен, ушел, и муж сел рядом с Евой, обнял за плечо, стал объяснять. – Нас с тобой сам митрополит охраняет, – сказал он. – И он хочет, чтобы ты с другими детьми в приюте жила.

– А ты? – спросила Ева.

– А меня хочет в монастырь отправить, – сказал муж. – На севере. Считает, нужно мне немного отдохнуть, ногу восстановить. Понимаешь?

Ева кивнула. Баба рассказывала такую сказку.

Жил-был один царевич – красивый, стройный, с большими голубыми глазами. И была у него невеста, будущая царевна. И поселились в соседнем лесу волки, которые ели прохожих и не давали никому жизни. Невеста сказала царевичу, чтобы он убил волков, а потом приходил жениться. Царевич пошел в лес, стал кричать и звать волков. Волки вышли из-за деревьев, вкопали в землю когтистые лапы. Царевич сначала убил одного волка, распоров ему живот, но волк ухватил его зубами за ногу. Тогда царевич убил второго волка, расколов ему спину, но тот волк ободрал ему руку. Царевич, истекая кровью, стал драться с третьим, самым большим и опасным волком. Выколол ему глаза, обрубил лапы, хотел уже пронзить сердце, но тут волк широко раскрыл свою зубастую пасть, проглотил царевича. Волк побежал по лесу, слепой, без лап, спотыкаясь, кидаясь об деревья и камни, а царевич в его желудке пытался разрубить мечом его твердые внутренности. Ударил один раз – волк вскинулся, повалил тонкую березу. Ударил второй – волк завертелся, сбил хвостом сосну. Ударил третий – волк забился на земле, мордой скопал древний дуб. Упало толстое дерево, раздавило волка, и царевич выполз наружу, весь в крови и ядовитой желудочной слизи. Глаза у царевича были красные, нога вся почернела, а рука повисла как мертвая. Пошел он к невесте, повалился ей в ноги, а встать уже не мог. Невеста сказала царевичу, чтобы он полз в далекий монастырь, а как здоровье вернется, чтобы возвращался и сыграл свадьбу. А если погибнет, то, значит, и невеста ему не нужна. Царевич оторвал себе кусок ткани с ее платья, перекрестился и пополз по острым камням, по глубоким болотам, по горячему песку, по колючей траве, по ледяным глыбам в далекий северный монастырь.

Полз три года, чуть не умер, но все же на крыльцо монастырское забрался, упал. Монахи двери открыли, увидали царевича, на руки подняли. Сначала в баню отнесли, обмыли, потом к лекарю, облечили, потом в большой дом – там накормили, напоили и спать уложили. И спал царевич тридцать лет, и снился ему страшный сон, в котором он от волков отбивался, да не от трех, а гораздо больше. И каждый волк норовил у него кусок ткани вырвать, а царевич ее крепко держал.

Проснулся и видит: все раны зажили, тело как новорожденное, а в пальцах ткань, да не рваная, а чистый белый круг с золотой каймой. Пригляделся царевич, а это фата для невесты. Взял у монахов коня, поскакал домой.

Три дня скакал, а на четвертый встал конь перед невестиной избой. Открылась дверь, выбежала на крыльцо невеста – еще краше, чем раньше. Царевич с коня спрыгнул, к ней подошел, показал фату. В тот же день и свадьбу сыграли.

– Бог с тобой, – сказала Ева мужу, как полагается. Поцеловала его в лоб, перекрестила и постаралась заплакать. Она знала, что теперь снова увидит его только через тридцать лет и три года.

– Да ты что, малая, – сказал муж. – Ты в приют хочешь, что ли?

Ева не знала, что ответить.

– Ну? – спросил муж. – В приют хочешь?

Ева помотала головой. Надо было отвечать так, как мужу хочется, а он явно ждал от нее отказа.

– Ну и правильно, – сказал муж. – Сейчас сюда матушка Варвара придет. Ты ей скажи, что хочешь в приют, но чтобы обязательно я тебя сопроводил. А иначе она тебя заберет. Заберет и к Яге отвезет. Поняла?

Ева кивнула. К Яге ей совсем не хотелось.

Мишка косилась на старуху, сидевшую за рулем машины, и ждала, что та к ней обратится, но старуха, забравшись на водительское кресло, покряхтев и пробормотав молитву, будто окаменела. Машину вела быстро, неосторожно, сжимала руль так, что костяшки белели.

За окном проносился вечерний город, потом лес и дорога. Сколько ехать до монастыря, Мишка не знала и думала в первую очередь о том, как ей хочется в туалет. К счастью, в образе двенадцатилетней девочки были свои плюсы. После очередного уклона дороги, за которым оказалась только еще полоса асфальта и снега, Мишка захныкала.

– Скоро уже, – бросила старуха, не отрывая глаз от дороги. – Терпи.

Элеонора сделала шаг назад, чтобы ее не заметили из гаражного зала. Вытянула телефон. Экран моргнул, показал сообщение от следователя: «Начинается операция по задержанию». Элеонора бросила взгляд назад, на дверь во двор, потом в зал. Нужно было что-то быстро решать. Она стала набирать ответ следователю, и тут в зале вдруг стало очень шумно. Сбоку раздался оглушительный хлопок, Элеонора выронила телефон и несколько секунд пыталась вернуть вдруг пропавшие слух и зрение. Сбоку налетел кто-то, ударил в спину, повалил на пол. Вокруг двигались быстрые черные тени. Элеонора хотела подняться, но ее ударили снова, и под щекой тут же оказался холодный цемент. Элеонора зажмурилась. Оставалось надеяться, что среди этих теней несется и следователь Костя Гуров.

Часть вторая

Глава первая

В четырехстах двадцати километрах на юго-западе, в Санкт-Петербурге, падал плотный, мокрый снег. Он ложился на крыши, скатывался длинными шарфами к самым краям и повисал на решетках, трубах и карнизах. Снег согревал – из тепло светящихся окон его толстые лапы казались пушистыми рукавами огромной шубы. В окне за одним из таких рукавов, в небольшой, но очень уютной квартире светился оранжевый абажур. Свет от него падал на стол, расставленный к ужину, на тонкую пластинку распятья, пристроившуюся у стены, и на лица ужинающих. Лица были очень разные, и каждое выражало что-то свое.

Обсуждали классическую русскую литературу – в первую очередь сравнивали Толстого и Достоевского, но говорила в основном Людмила Андреевна. Мишкина соседка Вера и ее же дядя Сережа переглядывались, старались улыбаться, чтобы поддерживать друг друга, но оба думали о другом: почему Мишка, еще днем писавшая о своих перемещениях по Петрозаводску, вдруг перестала выходить на связь? Дядя Сережа, отворачиваясь от Веры, чтобы посмотреть на часы, мрачнел. Вера, отворачиваясь от дяди Сережи, чтобы провести пальцем по экрану телефона, бледнела.

Нервничал и Алексей Борисович, младший коллега дяди Сережи по полицейской службе. Он не знал, что именно происходит, но по лицам начальства, в которое он вслед за Мишкой записал и Веру, видел, что происходит что-то не то. На этих ужинах, организовавшихся в рамках поддержки Вериного восстановления после ранения, он в принципе чувствовал себя немного лишним, а на фоне явных переживаний Веры и Сережи и сложной, не вполне доступной ему темы разговора Алексей Борисович совсем извелся.

– Сереж, может, вино? – спросила Людмила Андреевна. Она виновато улыбнулась Вере: – Совсем забыла, что мы принесли. Сереж, сходи.

Дядя Сережа поднялся, проходя погладил Веру по здоровому плечу. Та невольно дернулась. Она уже сдалась поддерживать полную иллюзию гостеприимства – телефон в руке горел открытым сайтом ГТРК «Карелия». Вера обновляла его каждые пару секунд, не зная, что именно ей предстоит увидеть, и поэтому напрягалась все сильнее.

– Вера, почему вы грустите? – спросила Людмила Андреевна, и Вера поскорее вернула на лицо улыбку. Невесте дяди Сережи они ничего не рассказывали про Мишкино расследование по негласному соглашению, вызванному тем, что Людмила Андреевна и так страшно переживала за Веру.

Это была добрая женщина средних лет, высокая, с постоянной полуулыбкой на тонких губах. Вере она нравилась, но она подозревала, что Мишку может смутить неявное, но неоспоримое сходство Людмилы Андреевны с сестрой дяди Сережи, матерью Мишки. Возможно, от Людмилы Андреевны слегка веяло иным миром, а может быть, дело было в длинных платьях, которые она надевала, несмотря на мороз. Вера чувствовала, что Мишку эта женщина может напугать.

– Не грущу, – сказала Вера. – Просто переживаю за соседку. Надеюсь, у нее все хорошо.

– Ну конечно, хорошо, – сказала Людмила Андреевна. – Обязательно. Раз ты о ней так переживаешь, конечно, все у нее будет хорошо.

Если что-то Веру и смущало в Людмиле Андреевне, так это странное чувство, как будто бы та опускает из своей речи упоминания Бога. Многие ее реплики звучали так, будто она хотела в конце упомянуть что-то эдакое, но то ли забывала, то ли решала оставить на потом. На шее у Людмилы Андреевны была длинная серебряная цепочка, но вот разглядеть, что именно на ней висит, у Веры пока не получилось.

– Вино. – Дядя Сережа вернулся в комнату, вытаскивая на ходу пробку из бутылки. Вера переставила к нему бокалы. С тихим звоном дядя Сережа стал разливать вино.

– Я вот хотел спросить… – нарушил повисшее за столом молчание Алексей Борисович. Он сам испугался своего голоса, поэтому сразу замолчал. Людмила Андреевна участливо коснулась его запястья.

– Что спросить? – Она приняла у дяди Сережи бокал, поставила к своей тарелке.

– Если человек, допустим, – Алексей Борисович насупился, – не читал Достоевского. С чего ему лучше начать? С какой книги?

– «Мертвые души», – сказал дядя Сережа. Он произнес эти слова так серьезно, что Людмила Андреевна и Вера переглянулись, не зная, смеяться или плакать.

– Я читал «Мертвые души», – сказал Алексей Борисович.

Вера не знала, что на это сказать, поэтому снова посмотрела в телефон. Тот молчал.

– «Мертвые души» – это Гоголь, – сказала Людмила Андреевна. – Николай Васильевич. А Достоевский написал несколько романов: «Преступление и наказание», «Бесы», «Идиот».

– И «Подросток», – сказала Вера, чувствуя себя виноватой перед гостями и желая хоть как-то поучаствовать в разговоре.

– И «Подросток». – Людмила Андреевна улыбнулась еще теплее, чем раньше. – Очень недооцененный роман, Алексей Борисович. С него, несомненно, можно начать знакомство с классической русскоязычной литературой.

– А закончить его чем? – спросил дядя Сережа. За разговором он последние несколько минут не следил и тоже, как и Вера, просто хотел поучаствовать.

– Сережа, – сказала Людмила Андреевна. – Зачем? Литература для того, кто хочет, чтобы она была частью его жизни, совершенно бесконечна.

Дядя Сережа понял, что сказал что-то не то, и опустил голову. Людмила Андреевна снова повернулась к Алексею Борисовичу.

– Вообще погружаться в литературу совсем не обязательно с классики, – сказала она. – Есть множество книг, с которых можно начать. Вера, вот вы что читаете?

– Что? – Вера успела погрузиться в перечитывание уже дважды просмотренной статьи на сайте ВГТРК «Карелия», в которой описывались утренние находки в сгоревшем монастыре.

– Что вы читаете? – спросила Людмила Андреевна.

– А… – Вера еще раз посмотрела на телефон и только потом поняла, что Людмила Андреевна имеет в виду «в принципе».

– Сейчас – Исфирь Аир, – сказала Вера. – Моя соседка ее очень любит.

– Никогда ее не читала… – Людмила Андреевна приготовилась слушать.

Вера уже хотела разрекламировать романы про Рамину Брамма, но тут телефон завибрировал сообщением. Вера посмотрела вниз, краем глаза заметив, как вскинулся на звук дядя Сережа.

Сообщение пришло с незнакомого номера и было длинное: «Здравствуйте, Вера, это Эля. Это сообщение вам перешлет мой коллега Микко, он работает в редакции. Я попросила вам написать, если не выйду с ним на связь: я вслед за М. собираюсь исследовать склад, фонд “Звезда”. М. не выходит на связь. Скорее всего, она под прикрытием. Она рассказывала про ваши связи в полиции – в ПТЗ вам может помочь полицейский, Константин Гуров. У Микко есть ключ от моей квартиры, там все наши записи, там ноутбук, пароль я по просьбе М. поставила тот же, что у нее. Простите, что так вышло».

Дальше шли две строчки: адрес и телефон.

– Что такое? – спросила Людмила Андреевна. – Что случилось?

Вера посмотрела на нее, потом на дядю Сережу, на Алексея Борисовича. Дядя Сережа сразу все понял.

– Людаш, – сказал он, – можно я с Верой поговорю вдвоем? А ты как раз Алешку на литературный путь наставишь. Правильно, Алеш?

При этом он так сжал плечо Алексея Борисовича, что тот сразу закивал.

– Но… – Людмила Андреевна смотрела то на Веру, то на дядю Сережу. – Что-то случилось? Я же вижу… Что случилось?

– Правда. – Дядя Сережа уже был на полпути к двери. – Мы через пять минут вернемся.

Вера тоже вскочила, пошла следом.

В спальне было сумрачно, и Вера почему-то решила не включать свет. С дядей Сережей она разговаривала в свете оранжевого ночника.

– Так. – Дядя Сережа прочитал сообщение. – Адрес – это склад, а телефон, наверное, полицейского.

Вера кивнула, потом добавила:

– Это тот, который интервью давал утром.

– Помню, – теперь уже кивнул дядя Сережа. – Нужно позвонить Гурову, выяснить, что там у них происходит.

Вера сомневалась.

– Какие риски? – спросил дядя Сережа. – Он или поможет, или нет.

Он указал на строчку в сообщении: «вам может помочь».

– Давайте сначала с этим Микко поговорим? – предложила Вера. – Может быть, он что-то еще знает.

– Согласен. – Дядя Сережа нажал на кнопку вызова, сразу же включил громкую связь. Раздались долгие гудки, а потом Вера услышала испуганный мужской голос:

– Алло?

– Здравствуйте, Микко, – сказал дядя Сережа. – Извините, не знаю, как по отчеству. С вами говорят Сергей и Вера, коллеги Элеоноры из Санкт-Петербурга.

– Здравствуйте! – голос Микко дрожал то ли от страха, то ли от возбуждения. – Объясните, что происходит!

– Мы надеялись, что вы нам объясните, – сказал дядя Сережа. – Скажите, когда вы в последний раз видели Элеонору?

Когда разговор наконец закончился, Вера опустилась на край кровати, закрыла лицо руками. Ничего нового Микко, оказавшийся штатным фотографом, не сообщил: Элеонора отдала ему ключи от квартиры и уехала на такси. Потом Микко в деталях описал состояние всех съездивших утром на пепелище. Сам он туда не попал, но, судя по всему, не слишком об этом жалел. Одного из вернувшихся в город журналистов вырвало у него на глазах. Все они ходили будто во сне, и некоторые до сих пор курили на парковке возле редакции, хотя рабочий день давно кончился. Микко и сам все не шел домой, хотя ему по работе даже не полагалось приезжать в офис.

– Теперь звоним Константину, – сказал дядя Сережа. – Только я со своего позвоню, хорошо? Пускай у него мой номер будет.

Вера, не поднимая головы, кивнула. В душе она знала, что однажды соседка перестанет отвечать на сообщения, и представляла это именно так. Сорвется на какое-то расследование, исчезнет, пообещав написать позже, а потом придет сообщение от кого-то из ее друзей. И станет понятно, что соседки больше нет.

В комнату заглянула Людмила Андреевна и, увидев насупленное лицо дяди Сережи и еле сдерживающую слезы Веру, не ушла, а встала в дверях, прислонилась к косяку. Она ничего не говорила и смотрела сопереживающе. Дядя Сережа встретился с ней взглядом, виновато пожал плечами. Из телефона донеслись длинные гудки. Полицейский не отвечал. Дядя Сережа набрал номер еще раз, а Вера вдруг встала с кровати, быстро пересекла комнату, схватила с пола рюкзак, стала кидать в него одежду.

– Ты куда? – Дядя Сережа замахал на нее руками, продолжая удерживать на весу телефон.

Вера не ответила. Загипсованную руку она старалась не тревожить, поэтому паковалась медленно, но вскоре все необходимое было в рюкзаке. Сверху сунула зарядку для телефона и пауэрбанк.

– Вера! – Дядя Сережа опустил продолжающий издавать гудки телефон, щелкнул пальцами, надеясь привлечь ее внимание. – Ты куда собралась?

Людмила Андреевна посторонилась, пропуская Веру в коридор.

– Вера! – Дядя Сережа бросился следом. – Подожди!

Он хотел схватить Веру за плечо, но в последний момент вспомнил про гипс, отдернул руку. Вера все равно остановилась у входной двери.

– Я поеду на вокзал, – сказала Вера. – Оттуда первым поездом в Петрозаводск.

– И что ты там будешь делать? – спросил дядя Сережа.

– Искать Мишку, – сказала Вера. По ее лицу было понятно, что переубедить ее не удастся.

– Хорошо, я с тобой. – Дядя Сережа оглянулся на Людмилу Андреевну, потом на вставшего в дверях гостиной Алексея Борисовича. Нахмурился, опустил голову.

– У вас племянница пропала, – сказала Вера. – Вы за ней не поедете?

Она знала, что у дяди Сережи завтра работа, и не знала, что они могут сделать в незнакомом городе, но представить, что сейчас они будут просто сидеть здесь дальше и ждать неизвестно чего, было невозможно.

Дядя Сережа снова оглянулся на Людмилу Андреевну, будто в поисках поддержки. Он по-арестантски сцепил руки за головой. Все его лицо напряглось, и Вера нетерпеливо качнула головой в сторону двери.

– Сереж, Вера, – Людмила Андреевна все так же стояла у косяка, – объясните, что происходит?

– Так. – Дядя Сережа расцепил руки, повернулся к не-весте. – Сейчас я все объясню. Алеша…

Он щелкнул пальцами, и Алексей Борисович тут же встал по стойке смирно.

– Вы с Верой сейчас садитесь к столу и быстро смотрите расписание поездов до Петрозаводска на сегодня. Понятно?

– Есть! – Алексей Борисович нерешительно поднял руку, видимо собираясь отдать честь, и так и замер, встретившись взглядом с Верой, которая смотрела на него с явной неприязнью. Неприязнь эта была направлена на дядю Сережу, а не на Алексея Борисовича – и Вера поскорее перевела взгляд. Она хотела возразить, что до вокзала еще ехать и, если поезд отходит в течение ближайшего часа, она на него просто не успеет, но дядя Сережа ее перебил.

– Вер, сейчас ночь. Это неважно, приедешь ты в Петрозаводск к шести или к восьми утра, – сказал он. – Что ты там будешь делать ночью? Лучше мы сейчас потратим двадцать минут на совещание, чем потом будем обсуждать все по телефону.

Они снова расположились за столом в гостиной, и снова у всех лица выражали что-то свое, но говорил на этот раз дядя Сережа. Людмила Андреевна слушала, качала головой, участливо глядя то на Веру, то на распятие, то на своего жениха.

Вера к объяснениям не прислушивалась – она смотрела на телефон Алексея Борисовича, который быстро открыл сайт «Ту-ту» и теперь пролистывал список станций в поисках «Петрозаводск Пасс.».

– Я с вами бы поехал, – сказал он Вере тихо, – но вы же понимаете, у меня служба…

– Вы на эту службу зачем пошли? – спросила Вера, просматривая поезда. Их до Петрозаводска сегодня оставалось два: через пятнадцать минут и через полтора часа.

– Я? – Алексей Борисович растеряно огляделся. – Людям помогать…

– А Мишка, по-вашему, не человек? – спросила Вера.

– Человек… – Алексей Борисович совсем сжался, но тут дядя Сережа звякнул бокалом, привлекая их внимание.

– Значит, так, – сказал он. – Людаше я все объяснил. Теперь давайте решим, что делать.

– Вера, – Людмила Андреевна сложила руки на груди, – мне кажется, что это очень верно, что вы хотите поехать в Петрозаводск. Если с вашей соседкой все в порядке и не отвечает она потому, что занята работой или потеряла телефон, я уверена, она все равно будет рада вашему приезду. Если же дело не в этом и ей нужна помощь, то, конечно, вам лучше быть рядом.

Дядя Сережа посмотрел на нее удивленно.

– Я… – он закашлялся. – Думал, что лучше будет дождаться того момента, когда удастся все-таки поговорить с Константином. Если он не ответит на мой звонок завтра утром, я организую ему звонок через федералов. Тут уж ему придется ответить…

– И что? – спросила Вера. – А если Мишка в больнице? Или в тюрьме?

Людмила Андреевна закрыла лицо руками.

– Из тюрьмы ты ее достать сама все равно не сможешь, – сказал дядя Сережа. – К тому же непонятно, почему бы Мишка оказалась в тюрьме?

– А если в больнице? – спросила Вера.

– Ты сама практически только из больницы. – Дядя Сережа покачал головой. – Тебе незачем туда ехать, пока мы не узнаем больше.

Вера хотела ответить, но тут Алексей Борисович протянул ей телефон.

– Готово, – сказал он. На экране горел купленный билет до Петрозаводска.

– Я поеду, – сказала Вера, поднимаясь. – А вы оставайтесь здесь, звоните этому Константину, хорошо?

Дядя Сережа хотел еще что-то сказать, но Вера открыла в телефоне приложение с такси. Заказала, потом перегнулась через стол, подобрала титановую пластинку распятья и сунула ее в карман.

Алексей Борисович тоже поднялся, за ним последовал и дядя Сережа. Только Людмила Андреевна осталась сидеть, участливо глядя на Веру.

– Вер, – сказал дядя Сережа, – мне, наверное, нужны контакты твоих родителей…

– Пришлю. – Вера похлопала Алексея Борисовича по плечу, Людмиле Андреевне кивнула и получила в ответ грустную улыбку. Дяде Сереже собиралась пожать руку, но он подошел и быстро ее обнял. Сказал тихо:

– Удачи.

В такси на Веру накатило странное чувство нереальности. Она подвесила свою жизнь в Москве, чтобы поехать с соседкой в Санкт-Петербург. Теперь, вместо того чтобы восстанавливаться от ранения, она неслась на вокзал, а оттуда собиралась ехать в Петрозаводск. Вере не приходило в голову, что это общение так сильно вырвет ее из обычной жизни. Вера даже не представляла, насколько ее жизнь «обычная». До встречи с Мишкой ей всегда казалось, что ее жизнь совсем не похожа на жизнь других людей, что в ней почти нет рутины, нет скучных или неинтересных обязательств. Вера всегда старалась жить так, как хочется, делать то, что кажется правильным, новым, другим. Но никогда раньше ей не приходилось вдруг решать, что жизнь, то, как она течет, нужно прервать, сорваться с места, нарушив любые более ранние договоренности. На неделе она собиралась встретиться с друзьями, хотела зайти в их кафе, которое с ее отъезда из Санкт-Петербурга только разрослось, планировала навестить родителей, чтобы показать им, что ее восстановление идет быстро и им не о чем беспокоиться. Хотя это, конечно, было непросто. Они страшно переживали по поводу того, что Вера не сообщила им сразу, когда попала в больницу, – и, в общем-то, до сих пор не знали детали того, как именно она там оказалась.

Вера написала сообщение Станке, потом своей маме. Сказала, что уезжает на пару дней из города, но обязательно встретится с ними перед возвращением в Москву.

Вера думала о том, что едет в незнакомый город, город, про который она знала только, что там бесследно пропадают люди. Она написала Мишке и журналистке Эле, но ни та ни другая не ответили. Уже подъезжая к вокзалу, Вера еще раз позвонила Микко, надеясь, что тот еще не лег спать.

– Алло? – фотограф ответил сразу.

– Здравствуйте, Микко, – сказала Вера. – Меня зовут Вера, я подруга Элеоноры. Я сейчас выезжаю в Петрозаводск из Санкт-Петербурга и буду там около шести утра. Скажите, я смогу встретиться с вами в городе и взять у вас ключи от квартиры?

– Конечно… – Фотограф звучал устало и все еще испу-ганно. – Вы хотите, чтобы я вас встретил?

– Нет, спасибо, – сказала Вера. – Просто скажите, куда подъехать и во сколько, чтобы я забрала ключи.

– Я могу вас встретить, – сказал Микко. – Давайте я вас встречу. Я вас встречу на станции, хорошо?

– Хорошо, спасибо, – спорить у Веры сил не было.

В поезде Вера почти сразу задремала – в отличие от соседки, она совсем не умела частично отключать мозг и поэтому страшно устала за день. Голова болела даже во сне, и проснулась она с чувством, как будто последняя неделя ей приснилась. Вера была уверена, что рядом окажется соседка, а за окном медленно подкатит платформа Московского вокзала. Нужно будет поехать встретиться с соседкиным дядей, который сейчас должен быть где-то на мосту, на месте убийства молодого журналиста, зарубленного топором. Только подумав про топор и заметив гипс на плече, Вера вспомнила, что расследование этого убийства уже закончилось.

За окном было темно, часы на телефоне, вибрирующем от звонка будильника, показывали без двух минут пять. Вера сходила в туалет, почистила зубы. Вернувшись в купе, стала планировать свой первый день в Петрозаводске. Нужно было встретиться с полицейским Гуровым – Вера уже решила, что нужно сначала посмотреть на него, а потом уже решить, как действовать. Конечно, журналистка сама его порекомендовала, но ведь доверила сообщение не ему и, судя по всему, не предупредила, что ему могут позвонить из Питера. То есть отношения там были какие-то сложные. Может быть, Эля просто не слишком близко знала полицейского, но надеялась на его помощь. Может быть, не хотела, чтобы к нему обращались в неэкстренной ситуации. Впрочем, ситуация явно была экстренная. Вера еще раз проверила чат с соседкой – та не выходила на связь с тех пор, как сказала, что на время оставит телефон. Тогда Вера полезла читать новости, загуглила адрес, присланный журналисткой. Почти сразу всплыла новостная строчка, прошедшая в каком-то паблике в ВК уже ближе к часу ночи: «Ранее в центре города прошли оперативные мероприятия с применениями спецсредств. Есть задержания. Полиция пока что не комментирует операцию».

Вера громко выдохнула. Это могло означать, что соседка провела ночь в полицейском участке – возможно, одном из самых безопасных мест города. О других вариантах думать не хотелось. Не хотелось и представлять, что сейчас вокруг соседки начнется какой-то безумный политический процесс, один из тех, про которые Вера каждый день читала в «Лабиринте». Она зажмурилась, помотала головой, отгоняя пугающие картинки. Нужно было рассчитывать на то, что соседка попала в полицейский участок по случайности и утром ее обязательно выпустят.

Вера чувствовала, что к глазам подступают слезы, и поскорее закрыла новость. Потом открыла ее снова. Во-первых, переслала дяде Сереже и Алексею Борисовичу, во-вторых, стала выяснять, какие в Петрозаводске есть полицейские участки. Ехать с вокзала предстояло к одному из них.

Полицейских участков гуглмапс показал восемнадцать, три находились вблизи адреса, по которому могли арестовать соседку. Вера решила, что спросит у фотографа о том, есть ли между участками какая-то разница. Одновременно с этим подумала о том, что сама бы не смогла сказать, в чем разница между полицейскими участками в родном Питере или тем более в Москве. И вообще не могла бы сказать, где они находятся.

Вот была еще одна вещь, из-за которой жизнь соседки так сильно отличалась от «обычной». До знакомства с ней Вера никогда не общалась с полицейскими. Уж точно никогда не думала, что будет принимать полицейских в гостях. Полиция – это были люди в телефоне, в новостях.

Вера достала из кармана соседкино распятье, покрутила его в руках, пытаясь понять, как эта металлическая пластинка может помогать думать или принимать решения. Пластинка была легкая, не очень приятная на ощупь. Вера спрятала ее, стала смотреть в окно. Скоро уже должен был показаться Петрозаводск.

Небо только начинало светлеть, когда поезд въехал на станцию. Вера уже собралась и ждала в тамбуре – она чувствовала утренний прилив адреналина и хотела поскорее начать действовать. Поезд замер, в коридор вагона набились пассажиры. Проводница все чего-то ждала, и Вера нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Она только тут подумала о том, что не знает, как выглядит фотограф Микко, и пожалела, что не описала ему себя.

Наконец проводница спустилась на платформу, показала рукой, что можно выходить. Вера ей улыбнулась, сбежала по лесенке, огляделась. Фонари не горели, и станция тонула в полумраке.

Встречающих почти не было. Не было и торговок – поезд дальше не шел, а значит, продавать пассажирам было нечего. Вера пошла в противоположный конец платформы, надеясь по дороге поймать фотографа.

У последнего вагона из станционного сумрака вынырнул невысокий мужчина лет тридцати. Лицо у него было круглое, приятное, и он так широко открывал глаза, что Вера даже не испугалась его появления. Было понятно, что мужчина сам очень напуган.

– Вера? – спросил он, вытаскивая из кармана какую-то карточку. – Я Микко, друг Эли, мы с вами по телефону разговаривали…

Карточка при рассмотрении оказалась журналистским удостоверением. Вера даже не знала, что такие где-то выдают. По инерции она достала паспорт, показала Микко.

– Приятно познакомиться, – сказала она, протягивая фотографу руку. Тот нервно сжал ее, сразу отпустил.

– Пойдемте, – сказал он. – Вы знаете, куда вы приехали? В смысле, куда вам сейчас?

– Одно из двух. – Вера пошла за Микко, на ходу доставая телефон. – Нужно навестить квартиру Эли и вот, полицейские участки.

– А вы что думаете? – Микко остановился, потер висок. – Вы думаете, Эля в полиции?

– Такое возможно, – сказала Вера. – Вероятно. Сейчас, наверное, рано обращаться в полицию?

Она посмотрела на часы, потом подумала, что полицейские участки должны работать круглосуточно. Сама пару месяцев назад звонила по номерам от «ОВД-инфо» по поводу задержаний на митингах – звонила и в час ночи, и в три. Чертыхнулась, стала искать номер дежурного.

– Подождите, – попросил Микко. – Подождите, вы куда хотите звонить?

– Дежурному, – сказала Вера. – Вы же знаете фамилию, отчество Элеоноры?

– Знаю, – согласился Микко. – Элеонора Тарасовна Панферова. Вы думаете, она все-таки в полиции?

Фотограф уже начал Веру раздражать своей нервозностью, но она понимала, что срываться на своего единственного союзника нельзя. Она нашла номер дежурного по одному из трех выбранных в поезде участков, набрала. Пока шли гудки, думала о том, что лучше бы эти звонки проводил дядя Сережа, но он на ее сообщение из поезда не ответил, видимо, спал и не знал еще, что можно пробовать искать пропавших в полицейских участках. Впрочем, Вера решила, что до этого можно было додуматься и раньше – просто в голову не пришло, что нужно звонить дежурному, когда на руках был номер какого-то определенного полицейского.

Дежурный наконец ответил, и Вера помахала рукой на Микко, который собирался что-то сказать.

– Здравствуйте, я ищу задержанную, – сказала Вера в телефон и тут подумала, что начать, конечно, нужно не с журналистки. – Мириам Борисовна Миронова, может быть, задержана вчера.

Дежурный устало расспросил о ее собственных данных, потом попросил подождать.

– Нет такой, – сказал он наконец. – Информация о задержании не поступала. Это все?

– Нет. – Вера щелкнула пальцами, чтобы Микко напомнил имя-отчество журналистки. Тот все понял правильно, проговорил: «Тарасовна Панферова».

– Элеонора Тарасовна Панферова, – сказала Вера. – Тоже задержанная.

– Ожидайте, – дежурный снова удалился. Микко тем временем повел Веру вокруг большой площади, раскинувшейся прямо за вокзалом.

– Мы куда? – спросила Вера тихо.

– К Эле, – ответил Микко. – Здесь недалеко.

– Ночью поступила, – сказал в телефоне дежурный. – Больше данных нет. Это все?

– Как данных нет? – спросила Вера.

– Пока не поступала информация. – Дежурный зазвучал раздраженно.

– А когда поступит? – спросила Вера. – Почему ее задержали?

– Звоните позже, – сказал дежурный. – Может быть, будет информация.

Вера сбросила звонок, повернулась к Микко, который все хотел что-то сказать.

– Что? – спросила она резче, чем собиралась.

– Если ее арестовали, то должны были дать звонок… – сказал Микко. – В течение трех часов. Ей должны были звонок дать.

– А кому бы она позвонила? – спросила Вера.

– Не знаю. – Микко насупился. – Может быть, вам?

– Или вам. – Вера снова включила телефон, посмотрела входящие, чтобы проверить, что ей никто в поезде не звонил. Микко сделал так же.

– Значит, так, – сказала Вера. – Элеонора, видимо, в полиции. Нужно будет сейчас поехать по участкам, искать ее. Вы хотите со мной?

Микко уверенно закивал.

Глава вторая

На холодном полу Элеонора пролежала недолго. Потом ее поставили на ноги, отвели в зал. Тут толпились полицейские в броне. Один, видимо командир, быстро пересек зал. К уху он прижимал телефон.

– Здесь еще баба, – сказал он, подходя к Элеоноре. Элеонора хотела ответить ему что-нибудь язвительное, но ее вдавили в пол, больно приложив челюстью. В ушах до сих пор звенело, в глазах двоилось. Элеонора только надеялась, что ее не вырвет, – лежать в собственной луже было бы совсем противно, а что-то подсказывало ей, что полотенца полицейские ей не предложат.

– Как зовут? – спросил командир, относя от уха телефон.

– Элеонора Панферова, – сказала Элеонора. – У меня в заднем кармане удостоверение.

– Сотрудница, что ли? – спросил командир.

– Журналистка, – ответила Элеонора. Командир сплюнул, снова поднес ко рту телефон.

– Говорит, журналистка, – сказал он. – Понял, принял.

Он сделал какой-то жест, и Элеоноре вдруг перестали давить в спину. Она успела подумать, что ее отпускают, но почти сразу на нее навалился кто-то еще. Державший ее до этого полицейский подошел к командиру, и тот бросил ему пару фраз на ухо. Элеонора навострила уши, но там все еще стоял звон.

Полицейский кивнул, снова опустился рядом с Элеонорой, на этот раз щелкая наручниками.

– На каком основании задержание? – Элеонора выгнулась, потому что полицейский больно надавил на спину.

– Покушение на жизнь сотрудника, – сказал полицейский. – Сейчас будете брыкаться, поедете в участок без зубов.

Элеонора замолчала. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: спорить нужно будет в участке. Пока немного расслабилась, огляделась, стараясь считать обстановку зала, который из коридора было видно не целиком. Штабеля досок и ящиков, раскладушки, одна из которых, видимо, служила еще и диваном – один из полицейских как раз сорвал с нее потрепанный плед. Рядом потрошили подушки. Складские мужики стояли у стены, раздетые до трусов, – тихо что-то бубнили, отвечая на вопросы. Элеонора решила, что если ее тоже станут раздевать, то она, пожалуй, все-таки будет брыкаться, но полицейские больше не обращали на нее внимания. Только тот, который сковал руки, все сидел на корточках рядом. Его автомат упирался дулом в пол у самого Элеонориного лица.

Потом все как по команде стали собираться. Сначала вывели мужиков, и стало видно, что обыск полицейские проводят не за страх, а за совесть. Они уже начали разбирать штабеля досок, а тумбочку, на которой стоял телевизор, просто разломали на куски. Элеонора пыталась вслушиваться в разговоры, но ничего интересного полицейские не обсуждали. Наконец и ее подняли на ноги, согнули и повели на улицу через главный вход. Там уже ждала машина.

Элеонора оказалась зажата между двумя обмундированными мужиками, которые успели снять шлемы, и стало видно, что они не слишком сильно отличаются от обительских водителей. Такие же мрачные туповатые морды. Элеоноре даже захотелось проверить, нет ли у них на шее татуировок. В голове уже второй раз за день возникла абсурдная идея – что сейчас ее вывезут за город и расстреляют. Но машина выехала на дорогу и минут пятнадцать спустя, обогнув огромную привокзальную клумбу, остановилась у полицейского участка.

Элеонору снова вынули и повели, согнув, но на этот раз, видимо из-за публичного места, полицейские явно обращались с ней чуть нежнее. К тому же за время поездки наконец нормализировались слух и зрение. Элеонора уже могла думать о том, что делать дальше.

Когда ее, уже без наручников, втолкнули в пустую камеру, Элеонора первым делом потянулась за телефоном, но того нигде не было. Зато обнаружились таблетки «Двоицы» в кармане. Элеонора нервно оглянулась на выходящего из камеры полицейского, потом осмотрелась. Спрятать таблетки было некуда. Оставалось рассчитывать, что полицейские и здесь не станут ее обыскивать. У Элеоноры уже возникло подозрение, что по ее поводу они получили какие-то специальные указания, а это, скорее всего, означало, что операцией по задержанию руководил Константин Гуров. Значит, оставалось ждать его появления.

Элеонора прислонилась к решетке, отделявшей камеру от коридора. Водителей из гаража нигде не было – в соседней камере валялся какой-то пьяный мужик. Элеонора позвала дежурного раз, другой. Надо было потребовать свой звонок, связаться с Микко, чтобы не нервничал. Но дежурный не отзывался. И вообще в участке стояла пугающая тишина. Элеонора представила, как сюда сейчас вваливаются попы в рясах, чтобы на кулаках решить все проблемы с местными медиа в ее лице. Усмехнулась и тут же подумала, что попы, конечно, за ней не придут, а вот полицейские вполне могут провести обыск у нее в квартире. Приходилось надеяться, что это, как и личный обыск, в планы Гурова не входит. Ведь она даже ничего особенного узнать не успела.

Дежурный появился нескоро – Элеонора успела пройти свою камеру от края до края сотню раз. Спать не хотелось, а хотелось в туалет.

Дежурный отвел арестантку в туалет, причем, судя по всему, в служебный. Это окончательно подтвердило предположение про особенные условия содержания. Но на просьбу сделать звонок дежурный не отреагировал. Элеонора хотела поспорить еще, но посмотрела в его усталые глаза и передумала. Если он и оказывал ей какие-то знаки внимания, то не по своей воле, и снова оказаться упертой в пол совсем не хотелось.

В камере Элеонора села на нары и стала ждать. Хотелось верить, что Гуров появится в ближайшее время.

Костя тоже думал о журналистке, но в совершенно ином ключе. Навещать он ее сегодня не собирался, не собирался навещать и на следующий день. План состоял в том, чтобы продержать ее в камере как можно дольше, чтобы не мешала работе. Он и вправду попросил командира опергруппы журналистку не обыскивать и отвезти в шестой отдел, подальше от остальных задержанных. Но и скрывать арест он не собирался – отчитываясь перед Даниилом Андреевичем, про журналистку тоже сказал. Тот только крякнул в трубку.

– Ребята чисто сработали, – сказал Костя. – Ей не на что жаловаться, сама виновата.

– Ты что же, знал, что она там будет? – спросил Даниил Андреевич, в которой раз удивляя Костю неожиданной проницательностью. Вообще Косте часто казалось, что Даниил Андреевич специально изображает из себя простоватого набожного добряка. Что-что, а проницательности начальнику было не занимать, и никаким простаком он не был.

– Подозревал, – слегка исказил правду Костя. – Она была на пепелище, много расспрашивала про дело. И вот что…

Он все-таки решил рассказать начальству и про наркотики, и про федералов. Сейчас надо было не думать, а действовать.

Даниил Андреевич выслушал его молча, потом выключил микрофон. Наверняка министр, который, видимо, слушал разговор, попросил. Костя ждал, продолжая рассматривать бумаги по задержанию. Мужиков, взятых на складе, уже допросили, и были ясны две вещи: во-первых, все они возили на своих грузовиках наркоту, а значит, могли спокойно готовиться к отправке по этапу, а во-вторых, убийцы среди них не было. Командир еще в гараже всех осмотрел, но Костя осмотр повторил, причем в присутствии судмедэксперта, который и был главным продвигателем идеи о том, что бойню на пепелище устроил один человек. У Кости из доказательств была только виденная на дороге одинокая машина, но в той могло быть сколько угодно людей. Судмедэксперт же уверил его, что плюс-минус все убитые погибли от одного и того же оружия – тяжелого тупого предмета с рваным краем, то ли трубы, то ли куска арматуры.

– Это, конечно, не значит, что убийца там был в одиночестве, – сказал судмедэксперт. – Но убивал всех вроде один человек.

– С трудом верится, – впервые за день Костя позволил себе сказать это вслух. – Каким животным надо быть?

– Особенным. – Меланхоличный судмедэксперт покачал головой. – Я про ваши разборки с церковниками ничего не знаю, но эту тварь вам найти надо обязательно.

Костя с ним был полностью согласен. Это описание убийцы было еще одним аргументом в пользу невиновности мужиков из гаража. Сложно было себе представить, что человек с таким количеством трупов за плечами, причем трупов свежих, сдастся полиции без драки. Оставалось надеяться, что мужики заговорят и поделятся чем-нибудь ценным. И вот здесь в дело вступал Даниил Андреевич – Костя ждал, что скажет начальник. Уже решил, что если дело сейчас закроют, то нужно будет все-таки с журналисткой поговорить и обрисовать ей ситуацию. Увольняться Косте не хотелось совершенно – хотелось просто, чтобы полиция не прогнулась под церковников и нашла маньяка. И вот именно об этом Костя думал, пока ждал команды от Даниила Андреевича. Пытался понять, может ли сотрудник полиции давить на собственное управление через четвертую колонну.

Даниил Андреевич протер потный лоб салфеткой, сразу потянулся за новой. Министр, слушавший разговор заместителя со следователем, молча постукивал пальцем по столу. Они снова сидели в кабинете вдвоем – отдыхали после краткой встречи с первыми прибывшими из Москвы чиновниками. МВД области, в общем, пока повезло – силовые структуры прислали только одного человека, и того пока удалось удержать от допроса преступников. Впрочем, человек и сам не очень стремился – явно был прислан, чтобы прочувствовать почву в местном МВД. Было ясно, что в ближайшие дни все дело с пепелищем придется передать федеральным службам, а до этого предстояло разобраться, есть ли у дела незакрытые концы. Хотелось просто представить федералам преступников, и пускай допрашивают, судят и сажают.

– Журналистку надо будет отпустить, – сказал наконец министр. – Она-то тут явно лишняя.

Даниил Андреевич кивнул, но как-то неуверенно.

– Все зависит от следствия, – сказал он. – Ведь если она на федералов повязана, то пускай они и отпускают.

– Если она на них повязана, а не просто информированная, то точно нужно отпускать, – сказал министр. – Тогда даже арестовывать нельзя было. Ее хоть по-человечески держат? Не в обезьяннике?

– Я выясню, – сказал Даниил Андреевич. – Но Гуров и сам понимает, что тут скандал никому не нужен.

– Значит, вот что. – Министр вздохнул. – Всех просто держите, никаких больше следственных мероприятий, ничего. Ждем федералов, им все отдаем. Журналистку – если попросят. Не попросят – поговорим с ней и выпустим.

– Понял. – Даниил Андреевич потянулся к телефону, снова включил микрофон. – Костя, ты тут?

Получив указания от начальства, Костя расслабился и наконец поехал домой. Завтра предстояло передавать дело, а пока можно было отдохнуть, выспаться и потом еще на свежую голову подумать.

Жил Костя один, по-спартански. В двухкомнатной квартире из украшений – только гитара на стене и икона на книжной полке. Икона была маленькая, бумажная. Мама, когда навещала, всегда прятала среди книг. Костя ее находил, выкидывал. Игра эта происходила молча, в обоюдном понимании, много лет. Потом мама умерла, и последнюю ее икону Костя оставил – решил, что будет служить лишней маминой фотографией.

Сейчас, войдя в квартиру, на икону посмотрел с усталой неприязнью. Вроде привык за четыре года к этому лицу. Святой равноапостольный царь Константин смотрел строго, и взгляд этот обычно вызывал у Кости улыбку, потому что никак не сочетался с косой, обрамлявшей голову святого и делавшей его похожим на Юлию Тимошенко. В руках святой сжимал длинный крест – сжимал не как оружие, а как драгоценность, которую кто-то хотел у него вырвать. Костя мог в шутку и обратиться к святому, спросить, как тот провел день. Но сегодня, встретившись взглядом со святым, Костя передернулся. Вспомнил арестованных мужиков с их крестами и татуировками и, главное, утреннюю женщину, пытавшуюся не пустить его на пепелище. Где-то она сейчас гуляла по городу в своем тряпье.

Варвара, одежда которой и вправду была неряшливой, но никак не тряпьем, нигде не гуляла. С тех пор как прибыла в Успенский монастырь, сидела с Адриашкой и мелкой его девкой. Свою собственную девочку отдала, прибыв, монахам, чтобы посадили под замок. Сначала нужно было встретиться с блудным убийцей и его «дочкой».

Варвара никогда не призналась бы в этом, но Адриашку она любила больше других детей. Хотя так сложилось не сразу – вначале мальчик ее пугал, был злой и будто несчастный, все время норовил если не другим, то хоть себе больно сделать. Но за год, проведенный у Варвары, во-первых, подрос, во-вторых, будто просветлел. Варвара видела, что в нем много хитрости, много неверия, но тем больше он ей нравился. Хотелось узнать, как этот мальчик к Богу придет – а не прийти не мог, потому что жил в Обители, жил с отцом, почти что при Боге.

Вот и сейчас, пока игумен, встретивший Варвару, дрожал от страха, что у него в монастыре убийцу поселили, Варвара убийцы не боялась, наоборот – чувствовала: сейчас увидит нового Адриашку, мудрее и осознаннее. Про себя при этом, конечно, все равно звала его так, потому что помнила тринадцатилетним мальчиком и, сколько бы раз с тех пор его ни видела, все равно – мальчик и есть мальчик.

Мальчик встретил ее в избе, усадил за стол, стал расспрашивать о здоровье. Говорили тихо, потому что на кровати спала девчонка. Ее Варвара сразу признала – и вправду Ева, Таина дочь. Даже похожа была на покойную.

Мальчик же, несомненно, изменился. Борода у него отросла, руки все были в мелких царапинах, а под ногтями, видимо недовымывшись, чернела кровь. Варвара знала, что отец Адриашку в колодце целый месяц продержал, – и видела, что слишком долго это, месяц в колодце. Нездоровое что-то было в глазах у мальчика, хотя говорил он уважительно и приветливо и в первый момент, увидев, сразу благословения попросил.

В отличие от успенских мужиков, которым Варвара была никто, Адриашку она благословила, поцеловала в лоб. Носом дернула – от мальчика пахнуло застоявшейся, мертвой кровью.

Адриан на матушку Варвару смотрел с легким огорчением. Во-первых, она оказалась такая же мертвая, как и другие. Толстое старое лицо, покрытое даже не морщинами, а скорее трещинами, казалось сделанным из воска. Боялся даже, что, когда будет целовать в горячий лоб, губы оплавит. А во-вторых, обидно было, что матушка стала такая старая. Ведь вроде видел ее не так давно, может год назад, а за это время ее будто воздухом надуло, и стало видно, что кожа пористая, глаза подслеповато пучатся, горло почти мешком лежит.

Сначала, как полагается, об ее здоровье спросил, потом свою ногу показал, чтобы матушка и рану благословила. Не потому, что в благословение верил, тем более от мертвой, а чтобы время потянуть и старуху уважить. Матушка ногу перекрестила, потом спросила:

– Чай у тебя есть? Весь день на ногах.

Электричества в избе не было, но Адриан весь день топил печь и на ней сейчас же хотел поставить чайник, но матушка махнула рукой:

– Сиди уж, болезный. Сама сделаю.

Сказала по-домашнему. Точно так же ставила чай, когда Адриан был маленький и жил у нее с другими мальчиками. Всегда сама, хотя все остальные дела по дому мальчики исполняли. Адриан даже улыбнулся: и мертвая матушка все равно оставалась той же хозяйкой в любом доме, в чужой избе все равно у печи стояла. Подумалось, что нужно бы самому такую найти. Или вырастить – Адриан глянул на спящую малую, еще шире улыбнулся, да так, что сверкнули зубы. Матушка этого не видела – возилась с чайником. Адриан посмотрел на нее снова, на согнутую спину, подумал, что можно бы ее прямо сейчас мордой в кипяток сунуть, обварить, как в сказке про мертвую воду. Но сказку вспоминать не стал. Вместо этого решил прямо заговорить.

– Матушка, – сказал Адриан. – Я сам хочу малую в приют отвезти. Тревожусь за нее.

Варвара обернулась, очень пристально посмотрела на Адриашку. Подумалось вдруг, уж не решил ли он с матушкой Марией по старой памяти покончить. Этого ему позволять было нельзя. Мария не отец – она не только за своих, она за всяких детей вступается. Пока отец в Обители своих троих сыновей воспитывал, чтобы жировали, Мария за то же время не один десяток оборванцев выходила, на ноги поставила. Ее дети и у отца на побегушках, на грузовиках работали и во многих других местах.

– Нельзя тебе в приют, – сказала она, переходя по комнате, роясь в единственном шкафу, где стояли большие глиняные кружки. – Там сейчас девочки одни. Вдруг не стерпишь, увезешь кого.

– Я же не шучу, матушка, – сказал Адриан. – Как о родной дочери заботиться буду.

– Как о дочери. – Варвара даже крякнула. – Да что ты знаешь о воспитании?

– Так я же наставником был, духовником, – сказал Адриан. – Софью, Евину старшую сестру, наставлял.

– И как наставил? – спросила Варвара возвращаясь к чайнику. Из жестяной банки насыпала в чайник заварку, другую, из того же шкафа, поставила на стол. В банке стеклянной был монастырский мед.

– Нехорошо наставил, – понурил голову Адриашка. – Но теперь умнее стал. Знаю, что девку надо в черном теле держать.

– Жди. – Варвара закрыла чайник, снова сунула в печку. Сама встала к ней спиной, будто охраняя, стала вслух считать до шестидесяти.

Адриан снова ухмыльнулся, вспоминая детство. Сколько раз слышал этот ее чайный счет. По нему дети знали, что пора в дом идти, – раньше матушка громко считала, так что до леса слышно. Теперь же гудела, будто метроном, видимо, малую будить не хотела.

Наконец счет кончился, и матушка достала чайник, принесла на стол. Хлопнула Адриана по руке, когда он потянулся к кружке.

– Тебе мед надо, – сказала она, – чтобы нога зажила.

Мед вмешивала долго и много, и, только когда села с собственной кружкой, Адриан позволил себе снова потянуться над столом. Выпил – чуть не обжег губы, но чай был сладкий, вкусный и точно такой, как в детстве. Матушка дула на кружку, пить пока не решалась – Адриан понял. Боится все-таки за свое восковое лицо, жирное. Сам специально стал пить быстро, так что в горле запершило. Улыбался, глядя на матушку.

Когда кружка опустела, сказал еще раз, теперь уже заранее решив, что спорить не будет:

– Сам с малой в приют поплыву. Укажешь, где приют, я сам найду, сам с матушкой там поговорю. Очень мне на нее посмотреть снова хочется. Все-таки семнадцать лет не виделись.

Матушка молчала. Адриан принял это как согласие, по столу рукой хлопнул.

– Если там хорошо все, – сказал он, – девочку там оставлю, а сам, как митрополит наказал, в монастырь уйду. Хотя вроде и отмаливать нечего.

Тут матушка заговорила, но как-то иначе, чем раньше. Не устало, по-матерински, а сурово, глядя прямо в глаза.

– Грех на тебе, Адриан, – сказала матушка. – Такому грязному человеку к детям нельзя. Сначала отмолишь, а потом уж в приют поплывешь.

– Какой грех, матушка? – спросил Адриан удивленно, даже недоверчиво. Не ожидал, что матушка вдруг начнет его грехами стращать.

– Отца родного убил, мать, – сказала матушка. – В колодец кинул, как скотов. Родной свой дом спалил. Братьев, сестер не пощадил. Ну?

– О чем вы, матушка? – Адриан удивленно посмотрел на нее, вскинул руки. – Кого я могу убить? Это грех, матушка.

Адриан смотрел на сухой искривленный рот матушки, из которого только что вырвались, словно саранча, эти обвинения. Обвинения, которые игумен Успенского монастыря побоялся произносить. Обвинения, которые побоялись или не догадались произнести братья в гараже. Адриан ждал этих обвинений, готовился к ним, знал, что мертвые потребуют от него ответа. Но не от матушки, не от нее, которая всегда оберегала.

И тут матушка поднялась, подошла ближе, снова в глаза заглянула.

– Подлый ты… – сказала она. – Мерзкий…

Адриан хотел отвести взгляд, но матушка будто его заворожила.

– Ты людей убил, – сказала она. – А ну? Помнишь ты?

Адриан увидел окровавленные лица, вспомнил, как с хрипом один из близнецов пытался проснуться, пока он вбивал его грудь ружьем. Все это будто произошло с кем-то другим – Адриан хотел оглянуться, но матушка прижала ладонь к его лбу, удержала на месте. Ладонь ее, тяжелая, холодная, будто сквозь череп прошла, схватила за позвонки, сжала до боли. Адриан хотел вскочить, но матушка закричала, и голос у нее оказался гулким, оглушительно громким:

– Ты людей убил! Людей Божьих! Грех взял на душу, кровью себя залил, да так, что она под ногтями у тебя, в кожу въелась, в легких твоих сейчас разливается, сердце твое гнилое жрет! Ты кому врать собрался?! Я тебя воспитала подлого, я матушку твою выхаживала, я за отца твоего стояла, а ты убийство на душу взял?! За то, что Господь Бог твой тебя наказал, ты за это отца убил?! Мать убил?! Сестер, братьев, маленьких детей вырезал?!

Варвара ударила Адриашку по щеке раз, другой. Кричала и била, пока рука не заболела. Сбоку вскинулась девчонка, испуганно вжалась в спинку кровати, но Варвара все наседала на Адриашку. Тот хлопал глазами, разевал рот, как больная рыба. Варвара схватила его за плечо, потянула в сторону. Силы самой бы не хватило, но Адриашка качнулся, вместе со стулом повалился на пол и там развалился как куча мусора. Варвара на него плюнула, пожалела уже, что скинула: нагибаться было больно, а ноги у нее уже были не те, чтобы бить лежащего.

– Девка, – посмотрела на девочку Варвара, – давай в монастырь бегом, вниз по тропинке. Скажи игумену, чтобы двух мужиков прислал сильных. Поняла?

Ева затрясла головой. Она испуганно смотрела на незнакомую старуху, которая только что отхлестала мужа по лицу, и тот лежал теперь на полу с закатившимися глазами и выступившей на губах пеной.

– Да живой он. – Старуха подошла к кровати, и Ева попыталась отползти еще дальше, но дальше было некуда. – Ты испугалась, – сказала старуха. – А ты не бойся. В монастырь беги. Давай, надо, чтобы мужики мне помогли.

Ева все трясла головой, не хотела, чтобы страшная старуха ее за руку хватала. Старуха же снова подошла к лежащему мужу.

– Видишь, – сказала она Еве. – Плохо ему. Надо, чтобы братья помогли. Ты что же, помочь не хочешь? Ты помочь не хочешь? А?!

Еву всю трясло, и старуха подошла к ней, потянула ее с кровати, отвесила подзатыльник.

– Давай, – сказала, – беги за братьями!

Ева наконец нашла в себе силы и побежала – по дощатому полу, потом, за косяком, по снегу босиком. Бежала так, что дважды упала, и руки, лицо болели от холода. Сначала монастырь скрылся из виду, темно было, жутко – если бы вокруг тропинки не навалило снегу Еве почти по пояс, она бы никогда дорогу не нашла. А так тыкалась в снег, сворачивала, бежала дальше.

Вдруг совсем рядом впереди вспыхнуло окно. Ева даже подпрыгнула от радости и сразу подвернула ногу, покатилась по снегу. Нога страшно заболела, и у Евы по лицу потекли слезы. Она кое-как доковыляла до дома, стала стучать кольцом на двери.

Почти сразу изнутри раздались шаги и громкий голос:

– Кто? Кто стучит?

Стучали Евины зубы. Она оторвала руку от ледяного кольца и чуть не упала снова, наступив на больную ногу. Дверь распахнулась, стал виден черный монашеский силуэт.

– Ты чего, мелкая? – Игумен посторонился, пропуская девочку в коридор. Ева показала руками: нужно двух братьев послать к избе, злая старуха просит. Игумен сначала не понял.

– А ну медленно повтори, – сказал он. Ева показала ему два пальца, потом знак брата, потом полкреста и на избу. Злую старуху сделала, как дома Бабу показывали, только еще руку согнула, чтобы было видно, как старуха горбится.

– Братьев Варвара, что ли, зовет? – спросил игумен. Ева его не поняла. Хотела сказать, но горло пересохло от бега, в груди очень сильно стучало сердце, болели ноги и руки. – Ты давай, – игумен провел Еву в большую комнату, в которой ярко пылала печка, – здесь сиди, а я сейчас туда схожу, узнаю, чего случилось.

Ева кивнула, потом показала два пальца.

– Вдвоем сходить? – спросил игумен. Ева кивнула снова. – Ну все, грейся давай, – сказал игумен. – Скоро вернусь.

И себе уже под нос пробормотал:

– Совсем довели ребенка.

Ева подобралась к самой печке, хотя очень ее боялась. Помнила такую же у отца. Села так, чтобы всю комнату видеть, чтобы за спиной стена с деревяшками, сбоку печка.

Комната была большая, гораздо больше избы. В одной стене маленькое окошко, закрытое деревянной крышкой. Там же угол с иконами. В другой – та дверь, за которой коридор и еще одна, куда-то ведущая. В третьей стене печка, а в четвертой, к которой Ева спиной прижалась, еще одна дверь с большим замком. Ева на эту дверь с особенной настороженностью поглядывала, потому что, если что-то на замок заперли, значит, это что-то страшное. Так про одних чертей Баба рассказывала. Которые людей жрали.

Вышла одна девушка замуж за доброго молодца. Красивого, богатого. Поселилась в его большом доме. А в доме была одна комната за большим замком. Жена все своего мужа спрашивала, что за замком, а он ей отвечал:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена его снова спросит, а он ее бьет и говорит:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена потом еще раз спрашивает, а он ее бьет сильнее и в третий раз объясняет:

– Раз замок висит, значит, и знать не нужно.

Жена все равно разузнать решила. Стала все ключи в доме перебирать – ни один не подошел. Стала тайные искать – сто ключей перебрала. Не нашла. Тогда пошла к матери, рассказала про мужа и тайную комнату с замком. Мать ей сказала, чтобы она, когда муж спит, в рот ему заглянула. Жена послушалась, напоила мужа, а когда муж уснул, рот его приоткрыла. Смотрит, а у него в глотке ключ золотой висит. Жена ключ у мужа из горла вынула, побежала замок открыть. Отперла замок, сняла его с двери, а сама боится, молитву повторяет. Открыла дверь, заглянула – комната как комната, обыкновенная, даже иконы в углу стоят. Жена по комнате пошла, все осмотрела, вернулась к двери, а та заперта. Дергает жена за ручку и слышит, как снаружи замок стучит. Стала она мужа звать.

Муж проснулся, побежал к двери, понял, что жена его не послушалась, за замок полезла. Хочет он ей сказать, что нужно ключ золотой переломить, чтобы дверь открылась, а голоса у него больше нет. Рот открывает, а ни звука.

Ночь наступила. Жена на пол села, заплакала. Тут от икон вдруг звук пошел странный, будто колокола наизнанку вывернутые звонят. Посмотрела она на угол, а там икон нет, там личины чертячьи. Глаза пучат, пасти открывают, шипят. Жена к двери бросилась, стала мужа звать, а муж слышит, но помочь не может. Черти уже с икон слезли, к жене пошли. Она пуще кричит, а муж слышит, но помочь не может. Схватили черти жену, стали на куски рвать. Она громче грома закричала, а муж слышит, но помочь не может. Так черти ее и сожрали, глупую.

Ева поежилась и вдруг чуть не вскрикнула. Что-то скрипнуло за запертой дверью. Потом внизу, в щели у пола, пальцы появились, и шепот раздался:

– Ева? Ева, это ты здесь?

Глава третья

В монастыре Мишка первым делом попросилась в туалет, причем сразу чуть ли не в слезы, чтобы обязательно отвели. В туалет ей и вправду хотелось, но важнее было осмотреться и решить, что делать. Рабочий вариант был такой: сразу тут сбежать, спрятаться – а в темноте это должно было быть не сложно – и потом искать девочку. Телефон остался в городе, и точного плана, как выбираться в город, у Мишки не было, но задачи нужно было решать по мере поступления.

К сожалению, с побегом не складывалось. До туалета ее довел монах, который был как две капли воды похож на мужиков в гараже и вел ее за руку, причем держал крепко. Из туалета было не сбежать – это был домик из крепких бревен, без окон, сложенный очень плотно. Мишка честно его весь облазила, но выбраться было решительно негде.

Сам туалет был отличный, с горячей водой в раковине, со сливом. Вообще все его внутреннее устройство плохо сочеталось с внешне неряшливым видом монастыря. Мишка к такому давно привыкла: большинство подобных мест в России были очень бедные, а получив любые деньги, сразу старались их потратить на большую покупку – то ли из страха, что деньги отнимут, то ли из чувства вины за стяжательство. Оправдывать дорогой туалет было гораздо проще, чем миллионы в банке.

Впрочем, даже если в туалете было бы окно, Мишка не была больше уверена, что побег – такая уж хорошая идея, по крайней мере без какой-то предварительной подготовки. На улице было очень и очень холодно, а одета она все еще была обительским ребенком в одну рубашку. В общем, пришлось выходить и идти с монахом обратно.

Снова в доме Мишка была уверена, что ее будут допрашивать, тем более что там вместе со старухой ее ждал статный бородатый священник, наверняка настоятель монастыря. И вот здесь Мишку ждал облом. Ее втолкнули в малюсенькую комнату без света, хлопнули дверью, щелкнули замком. Из комнаты тут же донеслись тихие голоса, но вот что они обсуждали, разобрать было невозможно. Мишка прижалась ухом к щели у пола, уловила только два слова: «Двоица» и «Адриан». Потом уже громче и дальше из дома кто-то сказал: «А с девочкой-то что?» Другой голос ответил: «Пущай здесь побудет пока, потом к Марии отвезем».

Мишка заскрипела зубами от обиды, что эти люди смогли ее обхитрить и даже не знают, что заперли не какого-то глупого ребенка, а детективку, пытающуюся их расследовать. Голоса смолкли, хлопнула входная дверь, а потом раздались шаги и рядом с Мишкой затрещали угли – кто-то ворочал кочергой в печи. Потом шаги удалились, и стало совсем тихо.

В доме явно ничего интересного не происходило, поэтому Мишка решила воспользоваться ситуацией, чтобы помолиться. Все равно сделать пока вроде было нечего.

Мишка встала на колени, приложила лоб к двери, стала тихо говорить молитву:

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам. Позволь ей избежать смерти или увечья. Помоги ей найти сестру Твою Еву. Спаси и сохрани сестру Твою Еву, а если она погибла, то дай ей вечную жизнь в Царствии Твоем. Спаси и сохрани сестру Твою Веру и сестру Твою Элеонору. Пошли им удачу, береги их, охраняй от любого зла. Сделай так, чтобы сестра Твоя Вера не узнала, что я здесь заперта, и чтобы выздоравливала поскорее. Сделай, Господи, так, чтобы я к ней приехала, а не она ко мне. Прошу Тебя, Господи, убереги ее от любого зла. Спасибо, Господи, за сохранение ее и моей души. Спасибо, Господи…

Потом Мишка разговаривала с Раминой Браммом. В отличие от молитвы, это она делала бесшумно, даже не двигая губами. Представляла, что сыщик сидит в противоположном углу темной комнатки и вместе с ней коротает время в ожидании приключений. Представлять это было несложно – Рамина оказывался в похожей ситуации несколько раз.

– Ты помнишь, – спросил сыщик, – как барон Аррот запер меня в трюме «Черной ласточки»?

– Конечно. – Мишка даже рассмеялась. – Но у меня нету тайного набора отмычек.

– Почему? – спросил сыщик.

– Спрятать было негде, – сказала Мишка. Невидимый Рамина надменно приподнял бровь.

– Наличие выхода из ситуации, – сказал он, – не зависит от возможностей. Оно зависит от наличия входа.

– Твои мудрости, – сказала Мишка, – иногда отдают большой бессмысленностью.

– А твои – язвительностью. – Сыщик поплотнее укутался в шелковый халат, который остался с ним даже в этом странном доме.

– Не обижайся, – сказала Мишка. – Просто я не очень понимаю, как мне сейчас мог бы помочь даже и набор отмычек. Замок на двери внешний, отмычку в него не просунуть.

– Я про «Черную ласточку» вспомнил образно, – сказал сыщик. – Я всего лишь хотел сказать, что неприятность – это то, что с тобой случается. А приятности – это то, чего ты добиваешься сама.

Если бы у Мишки было что кинуть, она бы кинула в сыщика, но комнатка была совсем пустая. Только в углу из пола торчал гвоздь. Вряд ли его можно было считать за серьезное оружие, но все-таки следующие полчаса Мишка посвятила высвобождению гвоздя. Потом подползла к щели под дверью, в которую пробивался теплый свет из комнаты, и стала царапать на доске буквы: «ЗДЕСЬ БЫЛА МИШКА». Потом еще рядом выцарапала буквы «М», «В» и плюсик.

Она как раз начала обводить их сердечком, когда где-то снаружи дома раздались глухие металлические удары. Кто-то стучал в дверь огромным кольцом, служившим дверной ручкой. Мишка отложила гвоздь, навострила уши. Открылась входная дверь.

– Ты чего, мелкая? – раздался мужской голос в коридоре. Потом добавил еще что-то, но тише. И еще. Было странно – как будто человек разговаривал сам с собой.

Потом голос стал ближе.

– Ты давай, – сказал уже в комнате мужчина. Мишка попыталась подглядеть в щель, но ничего не вышло – видно было только доски пола и какие-то тени. – Здесь сиди, а я сейчас туда схожу, узнаю, чего случилось, – сказал мужчина, но не ушел. Спросил будто у комнаты: – Вдвоем сходить?

Добавил еще:

– Ну все, грейся давай. Скоро вернусь.

Пробормотал что-то и вышел. И только тут Мишка услышала легкие шаги по доскам. Кто-то совсем маленький сел близко, почти у щели. Мишка слышала неровное дыхание, постукивающие зубы. Мишке не приходило в голову, что Ева – а она была уверена, что «мелкая», с которой только что разговаривал мужчина, это именно Ева, – может быть немая или глухонемая. Что ж, это предстояло выяснить. На всякий случай Мишка сопроводила свое обращение жестом – просунула под дверь пальцы, поскребла доски. Голосом позвала:

– Ева? Ева, это ты здесь?

Дыхание сбоку участилось, но ответа не последовало.

– Меня зовут Маша, – сказала Мишка, опасаясь, что слово «Мишка» может ребенка напугать. – Меня прислала твоя сестра Софья. Ты же помнишь Софью?

Что-то там в щели двинулось, но понять, что именно, было невозможно.

– Ты же помнишь свою сестру Софью, – сказала Мишка. – А у меня для тебя от нее письмо.

В щели раздался шорох, а потом что-то коснулось Мишкиных пальцев. Она чуть не отдернула руку, но сдержалась. Ледяные детские пальцы пролезли в щель. Девочка прижалась к щели, и Мишка даже почувствовала ее дыхание.

– Ты хочешь письмо? – спросила она у девочки. Раздался тихий стук, видимо, девочка кивнула. Все-таки она была слышащая. – Я его тебе просунуть не могу, – сказала Мишка. – Но я его тебе сейчас прочитаю, хочешь?

Снова стук. Мишка напрягла память – представила листок, найденный в квартире Софьи, пробежалась по нему глазами.

– Милая, – сказала Мишка. – Я надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь. Я знаю, что письма до Обители идут долго, и радуюсь каждому твоему письму. Я очень скоро приеду, осталось чуть-чуть накопить, и я тебя заберу.

Девочка за щелью сжала Мишкины пальцы.

– Ты пишешь, чтобы мы читали письма вместе с братом, но я боюсь, что он мне больше не доверяет, и поэтому прячу твои письма. Мне кажется, он боится, что я уеду. А я уеду обязательно, только накоплю денег. Больше здесь жить невозможно. – Мишка постаралась обхватить пальцы девочки, надеясь хотя бы немного ее согреть. Подумала, неужто они ее в неотапливаемом помещении держат. Мысли не мешали ей читать дальше: – От нас ушла Катя – ты читала о ней в прошлом письме.

Мишка сразу решила, что прочитает письмо как есть. Во-первых, из уважения к Соне, а во-вторых, чтобы девочка точно-точно поверила в то, что это письмо ее сестры.

– Это очень плохо, – сказала Мишка, – потому что ей хотелось мне помочь. Впервые в моей жизни появился человек, кроме тебя, который желал мне добра от чистого сердца. Мне жаль, что тебе пришлось сидеть в колодце. Пожалуйста, будь осторожнее. Расскажи, пожалуйста, как там Юлик и близнецы, ты давно о них не писала. Мне будет приятно прочитать твое следующее письмо. Я очень его жду.

Последние два предложения Мишка проговорила неуверенно. Письмо Сони обрывалось на слове «Мне». Девочка молчала.

– Ты же напишешь ответ Софье? – спросила Мишка. Снова стук. Все-таки девочка, видимо, была немая. Значит, нужно было продолжать говорить. – Я хочу забрать тебя, – сказала Мишка, думая о том, что зря не готовилась к этому разговору. Она уже, прочитав письмо, явно пообещала Еве, что сестра обязательно за ней приедет. Но сестра ждала ее по другую сторону Леты – отправлять девочку туда Мишка не собиралась. – Если там в замке есть ключ, – сказала Мишка, – поверни его, пожалуйста, хорошо?

Девочка не сдвинулась с места. То ли ключа в замке не было, то ли отпереть его она не решалась. Мишка решила попробовать по-другому.

– Ты умеешь молиться? – спросила она. Стук в ответ. – Давай вместе помолимся, – сказала Мишка. – Я буду говорить молитву, а ты за мной повторяй, хорошо?

Стук еще раз. Какие молитвы приняты в Обители, Мишка не знала, поэтому начала ту, которую должны были знать даже дети.

– Отче наш, Иже еси на небесех, – сказала она медленно. И почти сразу девочка за дверью повторила очень тихо:

– Отче наш, Иже еси на небесех.

– Да святится имя Твое, – продолжила Мишка. – Да приидет Царствие Твое.

Девочка за дверью слово в слово повторяла молитву:

Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь;

и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим;

и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Мишка замолчала. Девочка договорила «лукаваго» и тоже стихла.

– Вот хорошо, – сказала Мишка. – Господь тебя и меня бережет, правильно?

И снова девочка стукнула в ответ. Мишка уже собиралась рассказать девочке сказку, даже придумала какую, только чтобы удерживать внимание, но тут хлопнула входная дверь. Мишка потихоньку втянула пальцы в щель. Кто-то быстро прошел в комнату.

– Ты как тут? – спросил мужчина. – Все хорошо?

Девочка, видимо, кивнула.

– Тебя матушка Варвара не обижала? – спросил мужчина.

В комнате было очень тихо, и Мишка вся подалась вперед, прижалась к щели.

– Ну и славно. К ней пойдем, она тебя уложит. Тебе спать нужно, – сказал мужчина. – Так что тебя я сейчас спать отведу в избу, хорошо?

Девочка поднялась с пола, прошла тенью мимо щели. Мишка сжала кулаки. Подумала о том, что игумен – а мужчина наверняка был именно он – звучит сравнительно адекватно. Можно было просто обратиться к нему, например, на ломаном английском, чтобы сразу понял, что у него не обычный ребенок заперт. Именно так поступил как-то в детстве предок сыщика Фандорина. Но Мишка до сих пор не могла решить, находится ли она в плену или под прикрытием. Во втором случае обращаться к игумену через дверь по-английски было странно. В первом же – идея была неплохая. Вот только гарантировать ничего было нельзя. Ведь находилась у него Ева, а значит, и мужчина, с которым она путешествовала. А насчет этого мужчины у Мишки были серьезные опасения. Она поразмышляла еще пару секунд и решила промолчать. Если игумен человек нормальный, то должен еще сегодня проведать, как там его пленница. Не может же так быть, что иметь в кладовке запертого ребенка для него нормальная ситуация. Точнее, может быть, но об этом Мишка решила пока не думать. Оставалось молиться и ждать.

Глава четвертая

Вера и Микко как раз подходили к привокзальному полицейскому участку, когда Верин телефон завибрировал звонком от дяди Сережи.

– Алло? – Вера показала Микко знаком, что нужно подождать. Фотограф остановился, сразу же потянул из кармана сигареты. Курить он не курил – Вера еще у вокзала заметила, что пачка у него новенькая, нераспечатанная. Он просто подбрасывал ее в руке, настороженно оглядывая улицу.

– Привет, – сказал дядя Сережа. – Почему ты меня не разбудила?

– Не хотела тревожить, – сказала Вера. Звонить дяде Сереже ни после новости в ВК, ни после разговора с дежурным она не стала, потому что боялась, что он сумеет убедить ее больше ничего не предпринимать. С тех пор как Вера уехала из квартиры в Питере, она чувствовала себя все беспокойнее – на страх за соседку накладывался страх за себя. Город Петрозаводск казался жутким, встретивший ее фотограф – странным и, возможно, опасным. Вера очень завидовала соседке, которая умела оценивать людей, отделяя собственную реакцию на их личность от объективной реальности. Микко Веру раздражал и при этом немного пугал.

Дядя Сережа помолчал.

– Я сейчас позвоню в диспетчерскую, – сказал он. – Постараюсь все-таки выяснить, где ее держат.

– Наверное, нужно обратиться к каким-то правозащитникам? – спросила Вера. – Кто занимается поиском арестанток?

– Правозащитники, активистки, это ты сама ищи, – сказал дядя Сережа. – Мы же даже не знаем, за что ее задержали. Ты эту Элеонору знаешь?

– Нет, – сказала Вера.

– Ну вот, – сказал дядя Сережа. – А Мишка с ней хорошо знакома?

– Точно не знаю, – Вере очень не нравилось, куда ведет этот разговор.

– Мало ли, – сказал дядя Сережа. – Журналисты, знаешь, как и полицейские, бывают так себе.

– Я вас услышала, – сказала Вера. – Еще что-нибудь?

– Я же не в обиду… – Дядя Сережа замолчал.

– Я сейчас собираюсь войти в полицейский участок, – сказала Вера. – Что там лучше говорить?

– Секундочку подожди, – сказал дядя Сережа. – Давай я позвоню в диспетчерскую, потом можешь идти туда. Может, мне удастся что выяснить…

Звучал он неуверенно, но Вера все равно сказала:

– Хорошо, жду.

Сбросила звонок, повернулась к Микко.

– Сейчас ждем, пока мой коллега отзвонит в полицию, – сказала она. – Потом пойдем внутрь разбираться. Окей?

Микко кивнул. Вера опустилась на когда-то зеленую скамейку у самых дверей полицейского участка. В городе уже почти наступило утро – стали хорошо видны разводы на штукатурке, покрывавшей подъезд, трещины асфальта и ржавчина поручней скамейки. Микко сел рядом, продолжая крутить в руках пачку сигарет. Он явно хотел и не решался что-то сказать, но Вера не собиралась его провоцировать. Достала телефон, открыла чат с соседкой. Стала набирать длинное сообщение, потом передумала, вместо этого поднялась, отошла от скамейки и наговорила совсем короткое голосовое. Просто на тот случай, если соседка вдруг получит доступ к интернету, – чтобы сразу услышала слова поддержки и знала, что ее ищут.

Дядя Сережа перезвонил через двадцать минут, когда Вера уже сама собиралась его набрать.

– Новости странные, – сказал он сразу. Вера, успевшая вернуться на скамейку, поднялась.

– Что такое? – спросила она.

– Про Элеонору непонятно, – сказал дядя Сережа. – Ее вчера и вправду арестовали, но информация про место содержания дежурному не поступала. И еще вот…

Дядя Сережа помолчал.

– Я до Константина Гурова дозвонился, – сказал он. – И получил от ворот поворот. Про Элеонору Панферову он ничего не слышал, расследование со мной обсуждать не будет. Я, конечно, сейчас еще раз буду через федералов на него выходить, но выглядит все это очень нехорошо. Кого-то там ваша Эля задела…

– Ваша? – переспросила Вера.

– Ну, в смысле… – дядя Сережа крякнул. – Наша. Буду пытаться разобраться и держать в курсе. Но в полицейский участок я бы на вашем месте не совался.

– Я вас поняла, – сказала Вера. – Что будет с журналисткой, вас не волнует.

– Вера… – Дядя Сережа прозвучал скорее устало, чем строго. – Сейчас меня волнует, где находится Мишка.

– Меня тоже. – Вера сбросила звонок и повернулась к Микко. Телефон почти сразу завибрировал, но она его проигнорировала.

– Мой коллега сказал в полицию пока не соваться, – сказала она. – Поэтому идем все-таки на квартиру к Эле. Это же недалеко?

По дороге они не разговаривали. Микко, кажется, переживал даже больше Веры – он то и дело оглядывался, перебирал сигареты, которые успел распечатать, видимо, специально для того, чтобы раздражать Веру хрустом фольги – он то поддевал ее ногтем, то запихивал обратно в пачку.

– Вы карел, да? – спросила она, чтобы как-то его отвлечь.

– Да… – Микко посмотрел на нее удивленно и настороженно. – Это плохо?

– Нет, – сказала Вера. – Просто было интересно.

Она попыталась придумать, что еще спросить, но в голову ничего не шло.

– А вы русская? – спросил, в свою очередь, Микко.

– Плюс-минус, – сказала Вера. Микко кивнул. Помолчали.

Уже в квартире журналистки Вера обратилась к нему снова.

– Скажите, здесь можно заказать еду? – спросила она, снимая в прихожей кроссовки.

– Да? – Микко потянул из кармана телефон. – Вы что хотите заказать?

– Не знаю, а вы? – спросила Вера. – Мне главное без мяса и молочки. Давайте я осмотрюсь, а вы закажите, пожалуйста. Деньги я вам переведу.

Микко кивнул, пристроился на стуле у двери. Вера же поставила на пол рюкзак, размяла плечи. Она всего один раз в жизни участвовала в обыске, и тогда рядом была соседка, за руку с которой Вера была готова делать все что угодно. Сейчас же она была совершенно одна. Вера еще секунду постояла у вешалки, а потом вздохнула и пошла осматриваться.

Квартира у журналистки была небольшая и уютная. Спальня, кухня и офис. Совмещенный санузел. Вера с удовольствием отметила отсутствие икон среди многочисленных картинок и фотографий, висящих на стенах. Среди фотографий – всех без исключения черно-белых – преобладали университетские, хотя, приглядевшись, Вера поняла, что многие из них сделаны сравнительно недавно и изображают людей среднего возраста. Просто фотографии все были похожие: небольшие группы людей, по пять-шесть человек в непромокаемых куртках, с рюкзаками и гитарами. Захотелось вернуться с одной из фотографий в коридор и спросить Микко, кто из этих людей Эля, но Вера решила, что это может окончательно испортить отношения с фотографом, который, кстати, тоже был на паре снимков – и в обоих случаях сутулился, пытался прикрыть лицо рукой. На одном снимке женщина с длинными темными волосами приобнимала его за плечо, и Вера решила, что это и есть Эля. В подтверждение этой теории нашлась фотография постарше, на которой та же самая женщина, только гораздо моложе, совсем девчонка, была изображена с двумя подругами. По фотографии черным маркером было написано: «Эле, Лене и Лизе от Саши, Шуя, 2000». Вера подумала, что это те люди, которых придется искать, если с журналисткой сейчас что-то случится.

Вдруг накатила усталость, и Вера села на застеленную кровать, закрыла лицо руками. В соседней комнате на столе лежали записки журналистки, там же Вера видела кладовку, которая, видимо, была превращена в архив, сразу напомнивший Вере квартиру Станки в Питере. Но сил разбираться во всем этом не было. Вера не понимала, как соседке удается не сдаваться просто от безысходности. Что такого Вера могла здесь найти? Куда потом надо было звонить или ехать? Вера почувствовала, что по щекам катятся слезы, и поскорее вытерла лицо. Плач нужно было оставить на потом. Поднялась, прошла в офис журналистки, быстро просмотрела записи, потом включила ноутбук. В кладовку заглянула – там и вправду было что-то вроде картотеки. Пара тонких газетных подшивок и стопки документов.

Полчаса спустя они с Микко сидели на кухне. Фотограф не подвел, хотя его выбор еды сложно было назвать подходящим для завтрака – Вера вскрыла горячий картонный кубик и обнаружила там очень аппетитного вида гречневую лапшу.

– Приятного аппетита, – сказала она. – Спасибо вам.

– Не за что. – Микко склонился над собственной едой – такой же лапшой, только присыпанной кунжутом. Вера решила не спрашивать его, почему он решил, что ей нельзя кунжут. Возможно, в этом городе людей, любящих кунжут, выставляли голыми на мороз, и он решил ее не подставлять. Свою же собственную постыдную любовь скрывать уже не пытался. Вера хмыкнула – даже один вид еды несколько приподнял ей настроение.

Пока ела, старалась ни о чем не думать. Микко молчал и смотрел в коробку. Ему тоже, видимо, думать не хотелось. Зато, закончив, Вера вернулась в офис, открыла в ноутбуке список полицейских участков Петрозаводска. Нужно было позвонить в каждый и все-таки попытаться выяснить, где держат Элеонору. На центральную диспетчерскую информация могла не поступить, но ведь тот, кто работал в самом участке, знал, кто сейчас сидит в камерах. Вера достала телефон и стала набирать первый номер.

Костя потер воспаленные глаза. Он уже третий час разговаривал с приехавшими-таки господами из Следственного комитета, и разговор, про который сразу стало понятно, что ведется он просто так, все никак не заканчивался. Старшие следователи, кажется, и сами не очень понимали, что делают, и поэтому Костя то перечислял им какие-то случайные данные о количестве заключенных в области, которые вспоминал навскидку, то снова начинал описывать пепелище, на которое ни один из них поехать не захотел.

В начале разговора в кабинете сидел еще Даниил Андреевич, но тот в конце концов извинился и ушел, сославшись на встречу с министром. Потом следователи по одному вызывали тех, кто ездил с Костей на пепелище. Около одиннадцати зашел судмедэксперт – и ему пришлось отчитываться за каждый доставленный труп. По его лицу Костя видел, что тот предпочел бы находиться где угодно еще, даже пускай в морге с телами, но честно старается поддержать коллег. Вообще все в участке, да и наверняка в городе, перешли на оборонное положение: когда Костя утром пришел в участок, с ним за руку поздоровались даже те, кто обычно отворачивался. СК, уполномоченный по правам детей – все это была общая беда. Отдельно влияла черно-белая фотография Казаченко, распечатанная кем-то на принтере и приклеенная на стену. Под ней уже возникла банка с одиноким цветком.

Костя чувствовал, что вчера, пока носился туда-сюда, руководил сначала на пепелище, потом по телефону «штурмом», сам не успел ни разу по-настоящему задуматься о том, что такое эти трупы. Живые и, судя по показаниям судмедэксперта, совсем недавно живые люди. Безумные фанатики, решившие жить в лесу, – может быть. Но ведь там были дети, которые ничего подобного не выбирали. Просто жили как есть, пока не умерли. Костя решил, что, когда допрос наконец закончится, поедет в морг, посмотрит на тела еще раз.

– Микко! – Вера вскочила из-за стола, побежала на кухню, на ходу открывая карту в телефоне.

– Что такое? – Фотограф поднялся, смотрел испуганно.

– Я ее нашла! – Вера помахала телефоном. – Я Элю нашла!

– Где она? – спросил Микко.

– Пятый участок. – Вера показала Микко карту. – Это тот, который у вокзала. Где мы были!

– Как? – Микко смотрел то на нее, то на телефон. Вера гордо выпрямилась. Сразу немного погрустнела, потому что подумала о том, как здорово было бы рассказать о своей выдумке соседке.

– Я звонила и говорила: «У вас содержится Элеонора Тарасовна Панферова», а дальше ждала реакции, – сказала Вера. – И во всех почти участках сразу спрашивали мои Ф. И. О. и почему я вообще звоню, но только в пятом дежурный сразу ответил: «Нет такой».

Микко посмотрел на нее неуверенно.

– Что? – спросила Вера. – Вам кажется, это не доказательство?

– Я не… – Микко развел руками. – Я не знаю, я никогда такими вещами не занимался…

– По-моему, этого достаточно. – Вера убрала телефон, хлопнула в ладоши. – Собирайтесь, и пойдем туда. Нам все равно нужно что-то пытаться сделать.

В этот момент ее телефон завибрировал звонком.

Глава пятая

Девка выбежала из избы, и Варвара кряхтя пошла к кровати, стянула к себе подушку, сняла с нее наволочку. Потом вернулась к столу, пролила в ткань еще горячего чая. Сама смотрела в сторону, дыхание задерживала. И так чувствовала головокружение, тягучую боль в затылке – надышалась с кружки, пока Адриашка свой чай допивал. Пар и сейчас от чая шел сильный, полный.

Наконец поставила обратно чайник, подошла к лежащему на полу Адриашке. Кинула мокрую наволочку ему на лицо. Та сразу облепила кожу, в коричневой от чая ткани проступил рот, мелко втягивающий воздух. Варвара подождала – вскоре тело стало дергаться, рот втянул еще немного наволочки, так что та облепила губы. Нагибаться, запихивать ее туда Варвара не собиралась. Взяла со стола чайник, стала лить на Адриашку, чтобы задохнулся поскорее. Она не знала, сколько «Двоицы» нужно такому мужчине, поэтому в чай намешала почти целую горсть таблеток и все равно боялась, что Адриашка поднимется. Очень уж хорошо она прослышала, с каким чувством он про Марию спрашивал. Зря брат думал, что Адриашку можно в мире живых оставлять. Варвара перекрестилась, прочитала короткую молитву:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, неисследимы пути Твои, неисповедимы судьбы Твои, прими раба Твоего Адриана в Царствие Твое. Аминь.

Адриашка уже не дышал, и Варвара потянула из кармана телефон, набрала брата.

Митрополит Иосиф не спал, сидел со своей книгой. Перелистывал, сверял адреса и числа. Где сколько монахов, где сколько сирот, куда послать продовольственные запасы, когда с нового склада наладят доставку, а с кого, наоборот, спросить. Долго разглядывал пасечные описи и козьи фермы. Мария просила себе в помощь прислать какую помоложе девку – раньше Иосиф бы позвал с Обители Злату, а теперь решать нужно было. Женский монастырь в области был всего один, да и там баб было немного, а уж подходящих Марии – чтобы не моложе пятидесяти лет, чтобы с детьми умела обращаться и в лесу жить – и того. Две всего. Вот между двумя ими Иосиф и размышлял, когда телефон на столе затрезвонил.

Левая рука лежала в кипятке, размокала. Правой Иосиф на экран телефона нажал, громкую связь включил.

– Алло, – сказала сестра. – Адриашка в мир иной отошел, поганец.

– Родной тебе племянник, – сказал Иосиф. – И из нашего рода последний.

– Последний. – Сестра что-то там переставляла, шуршала. – Евка еще мелкая. Тоже, поди, племянница.

Иосиф помолчал.

– К Марии ее отвезешь, – сказал. – А с другой, которая будто с Обители, пускай Семен разбирается. Сама с ним поговоришь.

– Да куда Семену? – спросила Варвара. – Он и так трясется, ему и его мужикам сейчас Адриашке могилу копать. Сама сведу на озеро.

– Семен с девкой разберется, – сказал Иосиф. – А ты бери сейчас лодку, Еву к Марии сегодня же доставь.

– Куда? – Варвара чуть на визг не сорвалась, закашлялась. – Ночью по озеру?

– Хочешь – пешком иди. – Иосиф повернул тяжелое лицо, глянул на погруженную в воду руку. Вздутая кожа стала совсем красная, а значит, пора было руку доставать. Правой нажал на экран, звонок закончил. Почти сразу в кабинет заглянул секретарь с полотенцем – ждал под дверью, пока митрополит договорит. – Сюда давай, – Иосиф закряхтел, сглотнул мокроту. Забрав у секретаря полотенце, сказал: – Ступай уже, поздно.

Варвара на пришедшего в избу игумена заругалась.

– Таскайте его отсюда. – Она указала на труп. – Еще провоняет, сами же потом отмывать всё будете.

Игумен на труп смотрел без удивления, знал, зачем Варвара в монастырь приехала, а вот пришедший с ним брат закрестился. Варвара на него замахнулась.

– Ну! – сказала. – Убирайте. И девку сюда веди. Которая помельче.

– Приведу. – Игумен уже склонился над телом, стал поддевать за подмышки.

Лицо у мертвеца было накрыто тканью, и игумен постарался ее не касаться. Ткань, кажется наволочка с кровати, была промочена чем-то, проваливалась там, где у трупа должен был быть рот. Казалось, сейчас он потянет легкими, проглотит ткань. Но тело было тяжелое, совсем мертвое.

С большим трудом вытащили его из избы, кинули на санки. Игумен догадался приволочь – длинные, широкие, на этих санках братья из леса возили бревна.

Потянули по снегу, по темноте. Игумен, еще когда Варвара только приехала, решил, что тело пока кинут в овраг, все равно мороз, а уже утром братья выкопают могилу подальше к берегу. Теперь волокли сани молча, угрюмо, сильнее кутаясь – даже для ноября было холодно, ветер с озера лез под одежду, кусал кожу.

Потом так же шли обратно, тянули за собой пустые сани. Брата игумен послал спать, а сам пошел за девочкой, но уже у дверей остановился, перекрестился, стал бормотать запоздалую молитву. Чувствовал, еще и не о таком матушка попросит – не спросила ведь про девку в кладовке, ничего о ней не сказала. Вот и медлил: хоть и на морозе, а все лучше, чем в тепле, но зная, что с каждой минутой все ближе страшное приказание.

Наконец скрепил сердце, вошел.

Девочка сидела у двери в кладовку, почти в стену вжалась, свернулась, будто котенок. Игумен подошел к ней, опустился на корточки – так и к огню было ближе. Потер руки, согреваясь.

– Ты как тут? – спросил. – Все хорошо?

А самому вдруг подумалось, что ведь и эту девчонку Варвара со свету сживет. Если не сама, так у Марии в приюте. Ведь не случайно девчонка с Адрианом была. Если не дочь, то все одно, то же семя. Девочка тем временем кивнула.

– Тебя матушка Варвара не обижала? – спросил игумен. Хотел по голове погладить, передумал, перекрестил девочку. Та ответила тем же, потом помотала головой, показала два каких-то знака. Видимо, Варвара ее не била.

– Ну и славно, – сказал игумен. – К ней пойдем, она тебя уложит. Тебе спать нужно. Так что тебя я сейчас спать отведу в избу, хорошо?

Девочка снова кивнула, поднялась. Только тут игумен вспомнил, что у нее ноги босые. Можно было валенки надеть, но те даже и для подростка были бы великоваты. Вздохнул. На улицу вывел так, а там подхватил на руки, быстро пошел вверх по холму к избе.

Ева помнила, что ее уже так носили, совсем недавно. Спать хотелось очень, но холод не давал. И еще голос из кладовки все будто твердил в голове про сестру, про Софью. Сестра обещала скоро приехать, и надо было об этом мужу сказать, чтобы обязательно пустил, если Ева в это время вдруг спать будет.

Закрыла глаза вроде на мгновение, а вокруг уже изба, тепло и светло. Только запах стоит странный, неприятный.

Мужа нигде не было, а возле кровати возилась давешняя старуха. Ева изобразила, что спит, но старуха толкнула ее в плечо.

– Подымайся давай, – сказала. – Мы с тобой сейчас на лодке поплывем.

– А муж? – спросила Ева.

– Ждет тебя. – Варвара налила в кружку горячей воды и теперь растирала себе руки. Давно не гребла, давно сама лодкой не правила, и нужно было сейчас все силы собрать.

Игумена она отправила за шерстяными одеялами и веревкой. Не стала говорить, что девку к Марии свезет, – незачем ему было об этом знать. Пускай думает, что девку Варвара притопит, а потом сама в свой дом поплывет. Во-первых, так Варвара всегда с детьми делала – незачем кому-то, кроме нее и брата, знать, где кого содержат. А во-вторых, не нравилось ей, как у игумена руки дрожат. Боялся он, мог совсем струсить девчонку бесоватую придушить – а значит, надо было его поучать. Брат всегда говорил, что примером нужно, показать, как полагается, – тогда тебя и послушаются.

Игумен принес в избу два больших одеяла, поверх положил веревку.

– Лодка готова? – спросила Варвара, обворачивая девочку в одеяло.

– Готова. – Игумен на девочку старался не смотреть. – Смазана, на воду спущена. Может, мне брата с вами послать, чтобы проводил, отгреб?

– Сама справлюсь, – сказала Варвара. – И ты, смотри, сам все сделай, на братьев не сваливай.

Игумен кивнул, посмотрел увереннее. Варвара закончила заматывать послушно стоявшую столбом Еву, обмотала ее веревкой. Делала это для игумена, чтобы видел, как топить, но уже решила, что так пускай девочка и плывет. И трепыхаться не будет, и в тепле.

– Бери ее, – сказала. – В лодку неси.

– Вы ее сами-то с лодки сможете? – спросил игумен тихо. – Тяжелая…

– С Божьей помощью, – сказала Варвара, которую вся эта тягомотина уже раздражать стала. И так нужно было посреди ночи грести по озеру, по ледяной почти, черной воде. Но, слава богу, мороз только сегодня ударил, за мостками озеро пока живое, льдом не скованное. Иначе пришлось бы по льду на санках тащить девочку. Вряд ли та бы сама пошла, ленивая.

Игумен проводил Варвару до лодки, помог уложить на дно закутанную девчонку. Сверху накрыл ее еще одним одеялом. Еще одно Варвара приволокла для себя из избы. Села, нахохлившись, взялась за весла, которые игумен заранее в уключины вложил.

– Бог с тобой, – сказала и повела лодку у берега. Игумен постоял на мостках, потом перекрестился, пошел в дом.

Там опустился у огня на колени, уперся лбом в ковер. Не молился, вообще ни о чем не думал. Ждал чего-то. Слева, от кладовки, раздался скрип. Девочка царапала пол. Игумен поднялся, подошел к двери, уже достал ключ, но передумал. Надо было сначала найти еще одеяло и веревку.

Потом снова стоял у двери, сжимал в кулаке ключ и не решался открыть замок. Одеяло и веревку на пол положил, сходил за валенками – эта девочка была побольше, ее до озера не донесешь, особенно свернутую. Сама должна была пойти.

Наконец собрался, замок отпер.

Мишка зажмурилась, чтобы глаза побыстрее привыкли к свету. Дверь открыл мужик, игумен, кажется, тот самый, который разговаривал с Евой.

– А девочка где? – спросила Мишка. – Тут девочка была… Я слышала…

Игумен посмотрел на нее как-то странно. Нагнулся, поднял большое шерстяное одеяло.

– Вот, – сказал. – Надень валенки, а потом я тебя в одеяло закутаю. Нам с тобой на улицу надо.

– Девочка где? – Мишка решила похныкать. Потерла глаз кулаком, думая о том, что игумен, кажется, не до конца в себе. Он протягивал ей валенки, не видя, что ли, ее ботинки.

– Ты давай, – игумен будто ее не слышал, – надевай валенки.

Валенки Мишка надела, надела прямо поверх ботинок, но ныть не перестала. Игумен замотал ее в одеяло, потом потянулся за веревкой.

– Девочка куда ушла? – Мишка повысила голос. Быть связанной ей совсем не хотелось.

– К ангелам ушла, – игумен сказал это совсем тихо. – На небеса улетела.

Вместо того чтобы вырваться, закричать, ударить этого мужика, Мишка закрыла глаза. Чувствовать перестала – позволила себя связать, даже на улицу вывести. Надо было помолиться, развязаться и бежать куда-то, искать еще, может быть, они маленькую Еву не до конца убили. Ведь всего час где-то назад жива была, рядом сидела. Мишка попыталась растянуть веревку, но игумен ее приобнял, затянул узел сильнее. Только ноги по чуть-чуть переставлялись – остальное тело он спеленал крепко. Мишка с трудом набрала в легкие воздуха, хотела закричать, но игумен заметил, зажал рот рукой в толстой варежке. Впрочем, кому тут было кричать.

Мишка вцепилась в варежку зубами, попыталась оторвать игумену пальцы, но варежка была твердая, не поддалась. А игумен все толкал ее вперед, по заснеженной тропке вниз, к озеру. Мишка перестала шагать, повалилась на снег. Игумен потащил ее так, кулем, за веревку. В рот тут же набился снег, валенки, слишком большие, еле держались на ногах. Мишка снова попыталась закричать, сплюнула снег и почти сразу загребла ртом еще.

Игумен вдруг остановился, стал ее поднимать. Видимо, понял, что по мосткам ее так не протащишь. Мишка позволила себя поднять и даже почти до края довести. И только тут, когда игумен нагнулся, чтобы поднять какую-то железную большую палку, наверняка вес для будущей утопленницы, она дернулась вперед, толкнула его с мостков. Очень боялась не рассчитать, сорваться самой. И то упала на самый край досок. А игумен полетел в воду. Вскрикнул, скрылся с головой.

Мишка наконец ожила, быстро задвигала плечами, высвобождаясь. Веревку игумен, к счастью, выпустил – иначе утащил бы Мишку с собой. Она понимала, что в воде и без веса, просто завернутая в одеяло, пошла бы на дно.

Игумен вынырнул, попытался схватиться за деревяшку у самого Мишкиного лица. Она ударила его лбом по пальцам, задвигалась быстрее. Когда рука игумена возникла снова, Мишка уже почти высвободилась. Перекатилась по мосткам, почувствовала, как ослабли веревки.

Выбралась она, когда игумен уже почти вылез на мостки. Мишка не думала. Подхватила железяку с досок, ткнула игумена в грудь, и тот полетел в воду, снова исчез, захлебнувшись криком. А Мишка подхватила одеяло и побежала вверх по мосткам. Нужно было как можно скорее отсюда выбираться.

И валенки, и одеяло мешали бежать, задерживали, но Мишка их не бросила. Понимала, что если придется ночевать на улице, да даже если только прятаться, то замерзнешь насмерть. Одеяло на ходу стала сворачивать удобнее, сложила пополам, накинула на плечи вроде длинного плаща.

Вдруг со стороны раздался крик – кто-то звал на помощь. Игумен, наверное, вылез все-таки на мостки и теперь корчился от холода. Мишка свернула с тропинки на другую, прокатанную, ведущую в ту сторону, с которой они со старухой приехали. Где-то там, Мишка помнила, была сначала лесная дорога, а потом шоссе. Машин вечером там было немного, но все же не пусто. Оставалось надеяться, что и ночью хотя бы одна проедет.

Ноги вязли в снегу, и Мишка, стиснув зубы, стараясь не обращать внимание на снег, попадающий в валенки, бежала, а скорее быстро шла вперед. Вдруг снег под ногами провалился, и она сорвалась вниз, пролетела недолго и ткнулась во что-то холодное и жесткое. Ощупала пальцами и сжала губы, чтобы не закричать. Перекрестилась, жалея, что нет фонарика и нет возможности узнать, что за труп ей в снегу попался. Уж точно не Евин – под Мишкой был кто-то большой, тяжелый. Она перекрестилась еще раз, пробормотала:

Господи, упокой душу брата Твоего.

И пошла дальше, снова вверх по снегу, но теперь уже вокруг были деревья, а под ногами тропа совсем затерялась, и ноги все время проваливались. У очередной сосны Мишка остановилась отдышаться. Прислушалась – по следу вроде никто не шел. Даже голосов слышно не было. Только мороз, снег, деревья и далекий огонек игуменова дома. Мишка покрепче закуталась в одеяло и пошла дальше. Молитву теперь бормотала не останавливаясь:

Господи, помоги сестре Твоей Мириам, охрани ее от холода, спаси ее и наставь на путь.

Зубы стучали, а ледяной воздух наконец прощупал все ее тело. Прошел прилив адреналина с мостков, и Мишка вдруг поняла, что если упадет, то навсегда останется здесь в лесу, и поэтому зашагала увереннее. Рядом из снега выросла высокая фигура в черном, и Мишка вскрикнула, хотела броситься в сторону, но вовремя поняла, что это всего лишь еще одно дерево – толстый обломанный ствол. Вспомнила, как по такому же снегу, только далеко в Гималаях, пробирался обратно в свой лагерь Рамина Брамм.

И сразу увидела его – сыщик шел рядом, запахнув толстое пальто так, что были видны только его нос и блестящие даже в темноте глаза. Мишка хотела к нему обратиться, но сбила дыхание, втянув ледяной воздух, и затрясла головой, прогоняя неожиданную легкость, налетевшую с очередным порывом ветра, который здесь, в лесу, был слабее, чем на озере, но все равно рвал лицо.

– Бороться и искать, – сказал Рамина, вырываясь на пару шагов вперед и оборачиваясь так, чтобы видеть Мишкино лицо. – Найти и не сдаваться.

По Мишкиным щекам покатились слезы – от холода, от разочарования и обиды. Она уже не могла решить, была ли на самом деле девочка за стенкой или примерещилась. Может быть, сейчас и Мишка не шла по лесу, а медленно опускалась на дно озера, связанная веревкой и обмотанная одеялом. Глотнула воздуха, сплюнула его, будто воду. Зашагала еще быстрее, показалось, что побежала, хотя ноги все так же проваливались в снег, так же тянуло к земле тяжелое одеяло. Мишке очень хотелось его бросить, казалось, что оно не греет, только тормозит, но она знала, что делать этого нельзя.

– Дорога, – сказал вдруг Рамина. Мишка сделала еще шаг и повалилась вперед – под валенками оказался укатанный машиной, совсем не мягкий снег. Влево или вправо? Мишка зажмурилась. Хотела помолиться, но знала, что здесь нужно не молиться, а думать, вспомнить, как ехала со старухой, как сворачивали с шоссе. И как потом шла с мостков. Выдохнула, повернула направо. Тут шла гораздо быстрее, хотя ноги уже начали болеть, но зато снег под ними больше не проваливался.

Рамина снова вырвался вперед, высматривал шоссе. Мишка же следила за полой его пальто. Упала, поднялась, пошла медленнее, экономя силы. Снова забормотала молитву, хотя теперь зубы стучали так, что каждое слово растягивалось, двоилось:

Гос-с-сп-п-под-ди, с-спас-си и с-с-сохрани с-сест-тр-тру Т-т-твою М-м-мириам.

Она не знала, сколько так шла, – знала только, что важно не останавливаться, потому что глаза и так норовили закрыться. И Мишка понимала, что если упадет или, еще хуже, просто сама опустится на дорогу, то заснет и уже не проснется. И поэтому шла дальше. Пробовала под одеялом щипать себя за кожу на животе, но та была ледяная и ничего не чувствовала. И уж чего, а боли Мишке хватало. Болели ноги, устало, тягуче. Болело лицо и потрескавшиеся губы. Уши совсем замерзли.

Вдруг впереди на секунду возник свет. Пронеслась среди деревьев машина. Мишка знала, что сделает в таком случае, давно решила. Скинула валенки и побежала. Ноги все так же ныли, но чувствовались теперь легче, пружинили о скатанный снег.

Рамина Брамм тоже побежал – но не слишком быстро, рысцой. При его росте он мог бы шагать рядом с Мишкой.

Мишка вылетела на шоссе, и ветер чуть не сорвал с нее одеяло. Она закуталась плотнее, пошла в ту сторону, куда унеслись фары ночной машины. Тело медленно, но верно отказывалось слушаться, и Мишка чувствовала, что еще чуть-чуть, и все будет напрасно. Молитву стала выкрикивать, хотя выходило почти беззвучно:

Г-господи! С-спаси! С-сохра-н-ни!

Сзади раздался звук мотора, и Мишка уже собралась прыгать в свет фар. Готовилась – знала, что нужно скинуть одеяло, броситься вперед так, чтобы точно увидели из кабины, и пролететь до следующей полосы, на случай если машина не успеет остановиться. Мотор гудел уже ближе, Мишка оглянулась и увидела силуэт грузовика. Поморгала и поняла, что уже сумерки – под машину можно не бросаться. Сбросила одеяло, стала махать руками. Прыгать не получалось – ноги совсем не гнулись, зубы стучали так, что Мишка боялась, что не сможет разговаривать.

Машина шла небыстро, видимо, водитель опасался недавно выпавшего снега, и поэтому Мишка не сразу поняла, что она тормозит.

Кто сидит в кабине, было не видно, и на секунду Мишке показалось, что это покрытый ледяной коркой игумен. Утонул на озере, а теперь вот на грузовике приехал за ней. Хотела броситься в лес, спрятаться, но вместо этого просто упала на край дороги.

Хлопнула дверь, захрустел снег. Что-то спросил молодой мужской голос. Мишка почувствовала, что ее переворачивают. Кто-то заглянул в лицо, осторожно коснулся щеки, потом попытался поднять ее на ноги. Мишка обвисла.

– Ты чего? – сказал мужчина. – Ты сама встань. Я же тебя в кабину не дотащу.

Мишка попыталась выпрямиться. Мужчина сообразил подставить плечо, и Мишка повисла на нем. Он дотащил ее до машины, попытался подсадить. Поднять ноги не получалось, кабина была слишком высоко. Тогда мужчина нагнулся, обнял Мишку за ноги. Сама она только удерживалась от того, чтобы не обмякнуть. Мужчина втолкнул ее в кабину, и Мишка ткнулась лбом в рычаг за сиденьем. Ее ноги, кажется, двигали, но чувствовала их Мишка с трудом. Потом сзади хлопнула дверь.

Мишка почувствовала, что засыпает, и прикусила язык. Нужно было поговорить с водителем, объяснить, куда ее везти. Рядом распахнулась дверь, дунуло холодным воздухом. Водитель забрался на сиденье, закрыл дверь.

– Мне в «Теплый» нужно, – прошептала Мишка.

– Что? – Мужчина нагнулся над ней, потом потянул что-то из-за сиденья. Раздался звук отворачивающейся крышки. – Тебе чаю нужно, – сказал мужчина. – Выпей, пожалуйста.

Мишка открыла рот, но этого было недостаточно – она лежала на сиденье лицом вниз. Тогда собрала последние силы, стала приподниматься. Почти сразу мужчина подхватил ее, помог сесть.

Мишка наконец увидела его лицо. Водителю было, наверное, лет тридцать. Худой, с небритой щетиной, он смотрел на Мишку испуганно и жалостливо, будто не зная, как еще о ней позаботиться. Мишка приоткрыла рот, и он понял, протянул ей термос. Мишка моргнула, показывая, что не может взять его в руки. Мужчина понял и этот жест, помог ей сделать глоток, один, другой. Чай был такой горячий, что Мишка захотела проглотить термос целиком. Казалось, она чувствует, как чай прогревает ее насквозь, разрезает ледяную глыбу в желудке.

– Вот, вот, – бормотал мужчина. Мишка поблагодарила его, еще раз моргнув. Термос исчез за сиденьем. – Как тебя зовут? – спросил мужчина.

– Мишка, – сказала Мишка, но совсем тихо.

– Маришка? – спросил мужчина. Мишка чуть-чуть помотала головой. Хотела сказать, что Мариша – это племянница, но не смогла.

– Маша? – спросил мужчина. Тут Мишка кивнула. – Я Влад, Владик, – сказал мужчина. – Тебе сколько лет, Маша?

– Шестнадцать, – сказала Мишка, и на этот раз Владик ее услышал.

– Что же ты тут делаешь? – спросил он. – Ты же не одета совсем…

– П-потерялась. – Мишка решила, что не будет слиш-ком думать над версией. Сейчас главное было – попасть домой, выйти на связь с Верой, с Элей, чтобы не пережи-вали.

– А откуда ты? – спросил Владик.

– Из Москвы, – сказала Мишка и, увидев, как округлились глаза водителя, добавила. – В п-поход ходила.

– В поход… – Владик потер лицо рукой. – Тебе бы в больницу, да? Где же тут больница…

Мишка очень надеялась, что он сейчас достанет телефон, но Владик снова потянулся назад, вытащил бумажную карту.

– Т-телефон, – сказала она. Владик развел руками.

– Прости, – сказал. – Телефон есть, но там ни рубля. Как приедем в город, сразу положу.

– Т-тогда едем, – сказала Мишка. – Мне в хостел нужно. К группе.

– Это в ПТЗ? – спросил Владик. Мишка кивнула. Нужно было вспомнить адрес хостела, и она зажмурилась, зашевелила губами. Машина тем временем сдвинулась с места. Владик, кажется, решил везти ее туда, куда она скажет.

Мишка все-таки заснула, и снилось ей что-то очень неприятное, а главное холодное. Она снова бежала по лесу, но снег на этот раз был совсем не глубокий и покрывал землю тонкой корочкой, которая ломалась и трескалась, разлетаясь в стороны снежинками. Мишка обогнула очередное дерево, перепрыгнула через торчащий из снега камень, и вдруг снег под ногами не удержал ее. Она упала в ледяную воду, которая тут же проникла под одежду, обхватила ноги, живот, грудь и потянула вниз, в темноту. Мишка закричала, хватая ртом воду, и тут кто-то затряс ее за плечо.

– Маш, Маш… – Владик смотрел на нее испуганно. – Ты чего?

Мишка открыла глаза, поежилась, чувствуя, что тело бьет озноб. Машина стояла у тротуара в городе. Вокруг было уже светло.

– Мы доехали? – спросила Мишка. Владик кивнул.

– Знаешь, – сказал он, – тебе все-таки в больницу надо. Понимаешь? Ты с кем тут, с классом?

Мишка кивнула. Она понимала, что в кабине машины должно быть тепло, и все равно ее тело будто оставалось на улице, на морозе. А ведь они ехали долго, она должна была за это время согреться.

– С вами учительница, да? – спросил Владик. – Давай я с ней поговорю сейчас?

– Не нужно, – сказала Мишка. – Спасибо.

– Ну… – Владик смотрел на нее недоверчиво. – Ну ты точно сама сейчас дойдешь? Давай я помогу?

– Спасибо. – Мишка выдохнула. – Дайте свой телефон, хорошо? Я попрошу учительницу, чтобы она вам позвонила. Она строгая.

– Хорошо. – Владик почесал затылок. – Ты мне, хочешь, тоже телефон оставь. Мало ли, еще потеряешься…

Из грузовика Мишка вышла на тротуар и даже не почувствовала утренний воздух. Одеяло оставила в машине – тащиться с ним в хостел было странно. Перебежала к входной двери, вошла. Надо было зайти на ресепшен забрать ключ, но Мишка несколько секунд простояла просто в холле, разглядывая схему пожарной безопасности на стене. Было так странно находиться снова в мире людей.

Получив ключ у заспанной и удивленно окинувшей ее взглядом девушки за стойкой, Мишка быстро поднялась в свой номер и первым делом включила в душе горячую воду. Потом подобрала телефон с тумбочки в комнате, вернулась в ванную и села на пол у душевой кабины. Ноги сунула под воду, телефон прижала к уху. Раздались гудки и наконец – голос соседки. Мишка улыбнулась и закрыла глаза.

Глава шестая

Ева чувствовала себя странно. Ей было жарко, и все тело почти нагрелось, как в печи. Только пятки, наоборот, очень мерзли. Двигаться она не могла, потому что лежала в чем-то теплом и толстом – наверное, в том же одеяле, в которое ее замотала старуха в избе. Ева помнила, что потом ее будто бы куда-то понесли, но куда именно, было не видно, и ее сразу укачало.

Еще очень хотелось в туалет. Так сильно, что Ева попыталась выбраться из горячего одеяла, и почти сразу кто-то стукнул ее по пятке. Стало ясно, что двигаться нельзя. Ева стиснула губы, чтобы не заплакать: ходить под себя, как совсем маленькой, не хотелось. Где-то за озером ее ждал муж, а перед ним нужно было обязательно быть чистой. И так рубашка вся вымокла от пота, и нужно было ее сменить.

Ева попыталась чуть-чуть повернуть голову – где-то совсем рядом она чувствовала холодный воздух, а значит, наверняка там в одеяле было отверстие. И снова ее стукнули по пятке, и Ева замерла.

– Лежи, – раздался голос откуда-то издалека. – Скоро уже.

Ева прислушалась и поняла, что рядом раздается плеск воды. Значит, она была в ладье. Она не знала, что в ладье будет так жарко. Поморгала, прикусила губу. Пальцы зажало одеялом, и перекреститься или сделать знак было нельзя. Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Сглотнула, зажмурилась.

Варвара с трудом проворачивала весла. Слава богу, игумен не дал ей старые деревянные, которые и взрослые братья с трудом ворочали. Приделал к уключинам полые металлические, с пластиковыми ручками.

Все время смотрела к берегу – в полумраке легко было пропустить нужные деревья и знаки. Собственный дом проплыли скоро – его заметить было нетрудно, потому что стоял он на обрыве над самой водой. Внутри горел свет, и Варвара подумала кликнуть детей, сказать, что скоро к ним приплывет, но решила их не тревожить. Им все равно полагалось спать.

Дом остался позади, и вот теперь она ждала, что справа появится высокая сосна, обломанная у самой верхушки. По одной этой сосне знала она, как найти приют Марии, в котором теперь полагалось жить Евке.

Каждые десять минут Варвара опускала весла. Сжав обветренные губы, растирала руки, вглядывалась в темноту. Глаза не уставали, не слипались, и все равно она боялась, что заснет, что убаюкает ее озеро. Тогда всё, замерзнут вместе с девчонкой. Или сама замерзнет, а девчонка в своем куле задохнется. И то вон дрыгается. Наверняка вместо сна в туалет хочет.

Плыть было еще долго, Мариин приют был далеко запрятан. Варвара еще раз ткнула ногой девчонку, чтобы не шевелилась, лодку не качала, и в очередной раз взялась за весла, дальше толкнула лодку.

Митрополит Иосиф снова чертил в книге. Красный квадратик пересекла красная же линия от карандаша. Перенес руку, зачеркнул и кружок, обозначавший девочку, нарисовал новый, такой же, в строчке Марииного приюта. Потом открыл книгу на телефонах, нашел строчку с номером игумена из Успенского. Одним пальцем разблокировал телефон, набрал номер, нажал на громкую связь, стал слушать гудки.

– В-владыка, – ответил почти сразу игумен. Голос у него дрожал.

– Боишься, – сказал Иосиф. – Не бойся, Господь знает, что грех на душу взял не по своей вине, а по моему приказу, и простит тебе. Молитву прочитай и спать ложись. Завтра мне позвонишь к утру, скажу, какие на день будут указания.

– В-владыка, – повторил игумен. Он еще хотел что-то сказать, но Иосиф звонок сбросил. Тратить на игумена много времени было нельзя, потому что полагалось еще о складах думать, о продовольствии. Ведь он полиции приютские запасы уступил, а значит, нужно было искать, как детей у Марии, у Варвары, в остальных всех приютах области прокормить. Открыл книгу там, где перечислялись припасы: у Марии как раз на неделе должны были дрова кончиться, у Варвары тоже. Нужно было найти.

Игумен Успенского монастыря Семен, в мирской жизни Трофимов, грелся у печи. Сидел, завернувшись в плед, сжимая в руках кружку горячего чая. Зубы до сих пор стучали, до сих пор будто раз за разом смыкалась над головой черная вода.

Хотел Семен рассказать митрополиту о том, что девочка сбежала. Надеялся, конечно, что в лесу не выживет. Не думал даже, что выживет, но все равно хотел сказать. И не успел – митрополит никогда не задавал вопросов, не ждал объяснений. И теперь Семен чувствовал, что обманул владыку. И сердце об этом скребло. И скребло еще потому, что в последний момент боялся, что не сможет девочку в воду скинуть, что не решится такой грех на душу взять. Чувствовал Семен смятение, чувствовал, что не знает, как дальше служить, как Бога чувствовать. Раньше, когда молился, сразу понимал, что верно, а что нет, – а сейчас пытался молитву произнести, но зубы стучали, мешали думать. И смыкалась снова и снова черная вода.

В первый момент, когда сорвался с мостков, полетел в воду, подумал, что все, конец. Так сильно ледяная вода ударила по голове, по лицу, по коже. Зажмурился, думал – сразу на дно пойдет. Руки-ноги сразу свело. Дернулся, всплыл все-таки, чувствуя, как тянет к поверхности деревянный крестик на груди. Схватился за мостки и почти сразу отдернул руку – девчонка ударила его по пальцам. Тут разозлился, выбрался все-таки и получил от нее же в живот, снова упал, но на этот раз спиной, так что вода и вправду над глазами сомкнулась. Еще вот только рот воздух глотал, и вот в него уже вода затекает. Закашлялся, стал вырываться из ледяных лап, снова всплыл.

Девочки нигде уже не было, и Семен закричал, стал звать братьев. Сам все же выбрался на мостки, а оттуда они уже повели его к избе. Вытерли, усадили к огню, принесли чаю, и Семен всех их отослал. Нужно было одному побыть, подумать, молитву прочесть. А молитва все не читалась. Голова была пустая, холодная совсем. Хотелось прижаться к печке, к раскаленной дверце – казалось, так душа проснется, почувствует наконец, попросится к Богу. Семен протянул руку, прижал к дверце и продержал почти полминуты. Когда оторвал, ладонь вся стала красная, болела страшно, но душа не колыхнулась. Семен завыл, ударился лбом об пол, раз, другой, третий. Чувствовал, как текут по лицу слезы и кровь. Плакал и просил Бога о прощении, сам не зная за что.

– Просыпайся. – Варвара ткнула девочку ногой, и та сра-зу заворочалась, жалобно что-то пропищала. Варвара с тру-дом нагнулась вперед, стала развязывать узлы. Все равно девочке идти надо было самой – Варвара ее до дома Марии нести не собиралась.

Лодка покачивалась у самого берега, там, где вода уже покрылась ледяной коркой. Мостки здесь были совсем невысокие, скрытые рогозом и снегом. Если бы не сосна, нависавшая над мостками, Варвара бы никогда их не нашла, тем более ночью. А ночь все не кончалась, и на берегу видно было только сосну, возвышающуюся над верхушками остального леса.

Потом, когда Варвара уже почти девчонку развязала, среди деревьев мигнул огонек. Кто-то спускался с высокого берега к воде, держа у самой земли небольшой фонарь.

Варвара вроде не шумела, но знала: Мария все, что вокруг ее дома происходит, слышит и лодку, конечно, сразу почуяла, послала одного из своих.

Огонек то исчезал, то появлялся, и все ближе и ближе. Наконец он качнулся у самой лодки, и оказалось, что горит маленькая свечка в фонаре. Фонарь держал в руке маленький мальчик, вряд ли старше Евки.

– Колька, – сразу признала мальчика Варвара. – Сюда иди, сестру новую встречай.

Мальчик сделал осторожный шаг вперед, вышел на мостки. Поднес к лодке фонарь, и стала видна Ева, сидящая на дне лодки в одной рубашке.

В туалет хотелось еще больше, чем раньше, но на холоде Ева об этом ненадолго забыла. Во-первых, потому что ледяной воздух пробрал до костей. Во-вторых, из-за возникшего из рогоза мальчика. Был он незнакомый, маленький, с всклокоченными черными волосами, худой и нездоровый, но Ева ему очень обрадовалась. Мальчик был совсем как свои, обительские. Было сразу видно, что он с Богом. Ева показала ему рукой знаки – на себя, на низ свой, что ей в туалет надо, потом кивнула, спросила, как его зовут. Мальчик понял не все, но ответил тоже знаками: махнул фонарем, указал вверх берега, руку сложил в полкреста, два раза его наложил, изобразил митру, потом на себя указал. Николай, Коля. Вот и старуха его Колькой назвала. Ева приосанилась, сжимая колени, показала на себя, сжала руку в кулак, кинула будто что-то. Так надо грешное яблоко от себя отбросить. Мальчик кивнул, снова качнул головой вверх.

За их разговором Варвара наблюдала молча. Дети несмышленые, знаками общаются, потому что человеческую речь могут только внимать, а разговаривать им пока не о чем.

– Ну все, – сказала она наконец. – Ступайте. А мне плыть надо, еще всю ночь буду грести.

Мальчик подошел, наклонил голову. Варвара слегка его в лоб стукнула, перекрестила. Евка последовала его примеру.

– Все, все. – Варвара помахала на них рукой. – К дому давайте.

Ева пошла за мальчиком – быстро, но осторожно. Под ногами хрустел снег, и хотелось как можно скорее оказаться в доме. Мальчик показал: идти минут пять.

Ева никогда еще не была в таком высоком месте – берег поднимался над водой почти как стена, и идти нужно было по тонкой тропинке, уложенной камнями.

Тропинка была вычищена от снега совсем недавно, и Ева чувствовала холодные камни пятками. Стала подпрыгивать, чтобы не было так холодно, – мальчик обернулся, приложил палец к губам. Ева опять засеменила, стараясь наступать на камни совсем коротко, будто обжигаясь и отдергивая ноги.

Впереди вдруг возник небольшой огонек, похожий на тот, который держал в руке мальчик, – только тут это была электрическая лампочка, подвешенная к козырьку низкой избы. Такой низкой, что Ева подумала, что ей придется нагнуться, чтобы туда зайти. Крыша у избы была почти плоская и заваленная снегом, так что, если бы не лампочка, Ева бы вообще избы не заметила, решила бы, что черный треугольник из досок, в котором еле виднелась небольшая дверца, – просто кусок каменной скалы, торчащей из берега.

Мальчик встал у двери избы, и она почти сразу открылась. Изнутри на Еву пахнуло чем-то тухлым и жарким. Она разглядела светящийся квадрат печной дверцы и темноту, нависшую справа над дверью. И еще тут были дети – они спали на раскатанном одеяле у самой печки. Две девочки и три мальчика.

Мальчик с фонарем сразу прошел внутрь, фонарь отдал темноте, а сам быстро забрался под одеяло к остальным. Фонарь в руках темноты повел себя странно: успел высветить черные тряпки, обвисшую ткань и белесую, покрытую коричневыми пятнами кожу, а потом вдруг потух. Темнота его поглотила.

Ева нерешительно встала на пороге.

– Входи. – Голос у темноты был старый, шипящий. – Тебя как зовут, маленькая?

– Ева, – сказала Ева. Она невольно потянулась перекреститься. Темнота была страшная и непонятная.

– Я матушка новая твоя, Мария, – сказала темнота. – Заходи, спать ложись, поздно уже.

– А муж мой… – Ева заглянула все-таки в избу, надеясь, что муж прячется там, где-то в углу. В неярком свете фонаря и печки было видно, что в избе почти ничего нет: один угол был заставлен банками, рядом с которыми лежали дрова, накрытые бумажным мешком, а в другом валялись тряпки и шерстяные клубки. Только иконостас в избе был богатый – в три ряда заставленный красный угол сиял и переливался золотом так, что Ева даже про то, что ей в туалет нужно, забыла.

Из темноты появилась костлявая рука, легла ей на плечо. Ева вздрогнула, чуть не вскрикнула, когда рука переползла на ее лицо, стала ощупывать его и мять. Пальцы у темноты были длинные, с грязными обкусанными ногтями.

– У меня глаза не видят, – сказала новая Евина матушка. – А я знать хочу, кого мне Господь послал. Ты моя теперь дочь, а значит, мне о тебе заботиться. Понимаешь?

Ева кивнула. Матушка отпустила ее и вдруг слегка стукнула по животу ладонью.

– А ну давай писай, а то все одеяла зальешь, – сказала матушка. – К углу дома вон отойди.

Ева послушно отошла. Когда она вернулась к двери, темнота переместилась к другому косяку.

– Заходи, – сказала матушка. – Согрейся.

Когда огонек мигнул и пропал наверху, Варвара уже гребла обратно. Руки за время стоянки успели закоченеть, и теперь приходилось сжимать весла еще крепче, чем раньше. Она морщилась, смотрела угрюмо перед собой, но ход не сбавляла. Поскорее уже хотелось оказаться в своем доме со своими детьми.

Еву матушка уложила с другими детьми, под толстым вонючим одеялом. Здесь было влажно и душно, совсем рядом горела дверца, и Ева очень боялась, что ночью та упадет на нее, голову прижарит. Зато здесь, у печки, матушку было видно лучше.

Сначала Ева разглядела еще больше тряпок – матушка будто вся из них состояла, высовывала наружу только быстрые длинные руки. Лицо ее скрывалось в черном тряпичном колодце, и его Еве удалось рассмотреть только в тот момент, когда матушка нагнулась, чтобы поцеловать ее на ночь. На лице этом был рот – прорезь без губ, в которой блеснули несколько острых, коричневых от гнили зубов. Был и нос, длинный, изогнутый, слегка вздернутый. Были морщины. Они тянулись от подбородка вверх, и там, где у матушки должны были быть глаза, морщины сплетались в черные пористые проруби. Ева хотела закричать, но матушка зажала быстрой рукой ей рот. Холодная ладонь пахла землей и чем-то сладким, тяжелым.

– Т-с-с-с, – прошипела матушка. – Братьев, сестер разбудишь.

Она еще сильнее нависла над Евой, дыхнула гнилым. Ева задергалась, думая, что заснула еще в лодке и теперь видит кошмар про Ягу, но матушка вдруг ударила ее в живот свободной рукой и еще сильнее сжала рот, ухватила за нос двумя пальцами. Ева почувствовала, как лопается в легких воздух – сразу закружилась голова, заболела, а руки-ноги задергались еще сильнее.

– Т-с-с-с, – еще раз прошипела матушка и вдруг отпустила Евино лицо. По щекам у Евы текли слезы. Она стала быстро хватать ртом воздух, закашлялась, и холодная ладонь сразу снова возникла из темноты, полоснула тканью по щеке.

– Спи, – матушка еще погрозила Еве пальцем, а потом отпустила ее и исчезла. Из противоположного угла, оттуда, где Ева видела разные тряпки, раздалось шуршание и кряхтение. Матушка укладывалась ко сну. Ева зажмурилась и стала беззвучно бормотать молитву:

Господь миелосердный, Иисус Христос, скажи моему мужу Адриану, где я, чтобы пришел за мной и забрал меня. Береги мужа моего Адриана, береги сестру мою Софью и меня, рабу Твою Еву…

Глава седьмая

Мишка сидела на полу в ванной и грела ноги. Разговор с соседкой пришлось закончить, потому что необходимо было созвониться с дядей, но Мишка медлила. Крестик с шеи она уже сняла и перевесила на запястье. Теперь разглядывала его, щурилась, пытаясь понять: потускнел крестик за время, проведенное в монастыре и лесу, или это ее зрение стало хуже. Скорее, казалось, второе – вся комната немного плыла перед глазами, запотевшее зеркало все время норовило упасть со стены.

Господи, спаси и сохрани сестру Твою Мириам.

Мишка все-таки снова взяла телефон, набрала нужный номер.

Дядя ответил сразу.

– Мишка?! – крикнул он в трубку.

– Это я, – сказала она. – Я в порядке.

– Что у тебя случилось? – спросил дядя. – Мы распереживались! Вера поехала к тебе, ты знаешь?

– Знаю, – сказала Мишка.

– Объясни, что произошло. – Дядя заговорил тише. – Ты в опасности?

– Нет, – сказала Мишка. – Сейчас у меня к вам просьба.

– Что такое? – спросил дядя Сережа.

– Вера сказала, что уже просила вас, – сказала Мишка. – Нужно вытащить из тюрьмы журналистку, которая здесь нам помогает.

– Я… – Дядя помедлил. – Я попытался поговорить со следователем.

– Я слышала, – сказала Мишка. – А теперь сделайте так, чтобы ее отпустили.

– Мишка. – Дядя Сережа вздохнул. – Тут от меня ничего не зависит. Что я могу сделать?

– Хорошо. – Мишка ущипнула себя за бедро и обна-ружила, что чувствует боль. Дальше заговорила бодрее: – От кого это зависит?

– От следователя, – сказал дядя Сережа. – Но он не будет со мной больше разговаривать.

– Поняла. – Мишка чуть передвинула ноги так, чтобы вода не брызгала из душа на пол. – Тогда я напишу попозже.

Она сбросила звонок и закрыла глаза. Сердце очень сильно стучало в груди. Элю нужно было вытащить во что бы то ни стало – теперь, когда главная миссия в городе была провалена, нельзя было допустить никаких других жертв.

Так она просидела до тех пор, пока в дверь номера не постучали.

– Мишка? – позвала Вера. – Мишка, ты тут?!

Только услышав голос соседки, Мишка поднялась, взяла с раковины сложенные джинсы и футболку, оделась и вышла к двери. Медленно, потому что пальцы до сих пор слушались будто не сразу, отперла замок.

Вера влетела в номер и бросилась к соседке. Крепко-крепко ее обняла.

– Ну… – Соседка смущенно попыталась отстраниться. Она видела, что за спиной у Веры стоит еще кто-то. Но Вера ее проигнорировала, обняла еще крепче, так что услышала, как бьется у соседки сердце. – Ну, – повторила соседка, – давай с фотографом знакомь.

Вера посмотрела на нее осуждающе.

– Я просто гипс тебе смять боюсь, – сказала соседка, – поэтому не могу так тебя обнять.

Вера пригляделась и увидела, что руки у соседки дрожат.

– Ты чего? – спросила она. – Тебе в больницу надо.

– Подождет. – Соседка осторожно коснулась ее плеча, сделала шаг к двери. В коридоре к стене жался невысокий, слегка сутулый человек.

– Мишка, – сказала Верина соседка, протягивая человеку левую руку. – Вам про меня Вера рассказывала, наверное.

– Микко. – Человек пожал протянутую ладонь. – Вера меня упомянула, когда звонила.

– Проходите, – сказала соседка. – Располагайтесь. У нас здесь будет заседание штаба.

Микко сел на пол у стены, притянул к груди колени. Мишка и Вера расположились на кровати – Мишка села, скрестив ноги, а Вера легла так, чтобы положить голову ей на колени и смотреть на нее снизу вверх. Она понимала, что сейчас нужно обсуждать план дальнейших действий, но важнее всего ей казалось сейчас просто видеть лицо соседки и сжимать пальцами ее ладонь.

Кратко, стараясь не вдаваться в подробности, Мишка пересказала события предыдущей ночи.

– Мы с Элей, – сказала она в конце, – установили, что Обитель связана со складом благотворительного фонда «Звезда». Учредители фонда – Варвара Лесова и Семен Трофимов. Семен Трофимов – по совместительству игумен Успенского монастыря. Именно он попытался меня утопить.

В этом месте Вера перевернулась так, чтобы ткнуться лицом Мишке в живот. Плакать она не собиралась, но и смотреть сейчас на соседку было слишком больно. Она просто посильнее к ней прижалась. Мишка осторожно положила руку ей на плечо, слегка погладила.

– Варвара Лесова, вероятно, сестра митрополита Лесова, – сказала детективка. – И предполагаю, что она же матушка Варвара, которую упоминал Трофимов. Она же, кажется, та женщина, которая отвезла меня в монастырь. Такие «матушки» часто отвечают за детей в околоцерковных приютах. Судя по всему, именно она убила, наверное утопила, девочку по имени Ева.

– Ты же не видела ее мертвую, – сказала Вера неуверенно. – Ты думаешь…

– Думаю. – Мишка кивнула. – Думаю. Из Обители выбрались, насколько мы знаем, два человека – девочка и мужчина, ее сопровождавший. Здесь есть два варианта: или мужчина выживший, или убийца либо связан с убийцами. Убийцы внешние здесь могут быть примерно одного типа – бандиты.

– А полиция? – спросила Вера.

– Мы вроде не в Мексике, – сказала Мишка. – У нас полиция массовые убийства не устраивала раньше. Нужно, конечно, поговорить с Элей, следователем и с теми, кто вскрывал тела, но, судя по Элиным описаниям с места, там ни одной стреляной раны. Если бы полицейские устроили что-то массовое, то уж наверное бы стреляли.

Вера кивнула.

– В бандитов мне слабо верится, – сказала Мишка. – В первую очередь потому, что непонятно, зачем тогда церковникам зачищать концы, убивать детей. Труп, на который я наткнулась, когда убегала, был свежий – я не могла проверить наличие татуировки, вообще его не осматривала, но учитывая, что и меня, и Еву собирались убить, то этот труп наверняка принадлежит мужчине, сопровождавшему девочку.

– Откуда ты знаешь? – спросила Вера. – Мало ли сколько людей они здесь убили…

– Хладнокровных убийц очень мало, – сказала Мишка. – Игумен Семен меня еле-еле смог до мостков довести – я поэтому думаю, что девочку убил не он, а кто-то еще. Напрашивается матушка Варвара, тем более что увел он девочку именно к ней.

– Значит, будем ее искать? – спросила Вера. Мишка помедлила. Фотограф Микко, до этого все время сидевший молча, вдруг отнял руки от лица, посмотрел на них совершенно безумным взглядом.

– Вы хоть понимаете, что вы обсуждаете? – спросил он. – Вы себя со стороны слышите?

– Слышим, – сказала Мишка. – Вы извините, что я не слишком радушно вас принимаю, у меня немного здоровье подводит. Вы что-нибудь хотите сказать?

Микко посмотрел на нее, потом на Веру, потом на свои колени.

– Сейчас дело первой важности, – сказала Мишка, – освободить Элю. А дальше нужно паковать вещи и ехать домой.

– В смысле? – спросила Вера. – А игумен, который попытался тебя утопить? А эта матушка?

– Я сюда ехала спасать девочку, – сказала Мишка. – Девочку я не спасла. Про Варвару и Трофимова мы, конечно, расскажем местной полиции. Что мы еще можем сделать?

– То есть как… – Вера села на кровати, повернулась к Мишке. – И все?

– Я тебя еще раз спрошу, – Мишка скрестила руки на груди, – что мы еще можем сделать?

– Я… – Вера замолчала.

– Ты хочешь остаться в городе и заниматься этими двумя людьми? – спросила Мишка. – Я уверена, если порыть, окажется, что в области еще много таких матушек, фондов, монастырей. Их по всей России много. Приютов много, матушек, нечистых на руку священников.

– Но ведь про этих мы точно знаем… – Вера пыталась представить, что сейчас просто сядет в поезд и поедет обратно. – Ведь мы точно знаем, что они готовы убивать детей…

– Мы знаем точно, – сказала Мишка. – Полиция – нет. Кроме того, местная полиция на церковников охотиться не будет, не их уровень.

– Федералы, – сказала Вера. – Они помогали в Питере. Пускай помогут здесь.

– Их помощь мне нужна, чтобы освободить Элю, – сказала Мишка. – В остальном они сами будут решать. Я, со своей стороны, поделюсь с ними всем, что знаю.

– Мне это не нравится. – Вера отвернулась от Мишки, потому что смотреть на спокойное, участливо грустное лицо соседки было невозможно. – Микко, вы согласны?

Микко неуверенно покачал головой.

– Вы не согласны? – спросила Вера, надеясь хотя бы в фотографе найти союзника.

– Я не знаю, – сказал Микко. – Я совсем не понимаю, как вы можете такое обсуждать.

Вера схватилась за голову, глубоко втянула носом воздух.

– Вер, – сказала Мишка, – мы можем вернуться к этому разговору, когда достанем Элю. Лесова и Трофимов никуда до этого не денутся.

Вера помолчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Как мы достанем Элю?

Идей у Мишки особенных не было, и она чувствовала, что организм все никак не придет в себя. Голова работала плохо, тело слушалось не до конца.

– Надо вот что, – сказала она наконец. – Надо мне поговорить с этим полицейским. Надо позвонить ему и убедить отпустить Элю. Заодно…

Мишка посмотрела на соседку.

– Заодно, – продолжила она, – я прощупаю почву по поводу Лесовой и Трофимова.

– И самого митрополита, – сказала Вера.

– Вы с ума сошли, – сказал Микко.

– Почему? – спросила Вера. – Вы так его боитесь?

– Да при чем здесь «боитесь»! – Микко вскочил. – Вы думаете, митрополит какой-то бандит, что ли? Вот вы когда в Москве, вы часто решаете полицейских насчет ареста мэра расспросить? Это же абсурд.

Вера и Мишка обе удивленно смотрели на фотографа, который будто проснулся и теперь совсем не походил на того тихого человека, которого Мишка пропустила в номер. Еще несколько минут он перечислял все их абсурдности, потом выдохся, опустил голову.

– Вы по делу говорите, – сказала Мишка. – И вправду. Тут, чтобы полиция заинтересовалась, нужно понять, как сделать так, чтобы им было выгодно. И чтобы не было ощущения, что они выполняют чей-то чужой приказ.

– Так. – Вера видела, что соседка что-то придумала. Микко тоже почувствовал изменение в ее голосе, замер с поднятой к затылку рукой.

– Мне все-таки нужно поговорить с полицейским, – сказала Мишка. – Но сначала давайте выжмем максимум из Трофимова. Он же официальное лицо, наверное, у него есть какой-то телефон?

Десять минут спустя Мишка уже набирала номер, указанный на сайте Успенского монастыря.

– Ты ему собираешься угрожать? – спросила Вера.

– Чуть-чуть, – сказала Мишка, включая громкую связь. На той стороне раздались гудки, потом совсем молодой мужской голос сказал:

– Здравствуйте, вы дозвонились в канцелярию Успенского монастыря. Как я могу вам помочь?

– Срочное дело, – бросила в трубку Мишка. – Нужно с игуменом Семеном поговорить. Скажите про ночное купание, он поймет.

– А как… – начал монах, но Мишка его перебила.

– Срочно! – повторила она.

Вера с удивлением наблюдала за тем, как меняется вслед за голосом лицо соседки. Она больше не выглядела больной или уставшей – наоборот, лицо порозовело, глаза заблестели.

Микко снова опустился на пол, но теперь рядом с кроватью, и тоже слушал очень внимательно.

Из телефона донеслись какие-то шорохи, потом стукнула дверь. Видимо, монах вышел из комнаты, оставив телефон. Мишка быстро пробормотала молитву:

Господи, спаси и наставь сестру Твою Мириам.

В трубке снова хлопнула дверь, раздались шаги.

– Алло? – спросил знакомый голос. – Кто говорит?

– Это из епархии. – Мишка говорила строго и быстро. – Здесь полиция, митрополит Иосиф арестован. Нам срочно необходимо найти матушку Варвару. Она у вас ночью была с детьми.

Сказала и сжала свободную руку в кулак. Оставалось надеяться, что последней детали хватит для того, чтобы игумен сразу поверил, что ему звонят из епархии.

– Уплыла в приют! – воскликнул игумен. – На лодке, еще до рассвета! А что… А как?

– В который приют? – спросила Мишка, очень надеясь, что этот вопрос ее не выдаст.

– В свой, – ответил игумен. – А вы кто… Вы из новых сестер?

– Только прибыла, – сказала Мишка. – Одну меня оставили, остальных забрали. Митрополит шепнул только, чтобы я Варвару вызвонила. Телефона не оставил, адреса тоже, ничего.

– Телефон я дам! – Игумен зашелестел тканью. – А ад-рес у митрополита в книге есть! Он книгу вам оставил?

– Тут много книг, – сказала Мишка, бросая напряженный взгляд на Веру. – В которой это?

– В его книге. – Игумен зазвучал удивленно. – На столе которая, неужто полиция забрала?

– На месте книга, – сказала Мишка. – Ее на пол со стола переложили.

– Вот в книге адрес есть, но вы сейчас матушку вызвоните, она всегда подходит, – сказал игумен.

– Диктуйте номер, – сказала Мишка. Вера достала собственный телефон, чтобы записать, но Мишка махнула на нее рукой. Во-первых, номер Варвары ей нужен не был, во-вторых, она прекрасно могла его и на слух запомнить. Поблагодарила игумена, наказала никому не звонить, ждать связи. И сбросила.

– Как вы… – Микко смотрел на Мишку с восхищением.

– Как всегда. – Вера потянулась к Мишке, поцеловала ее в щеку. – Очень здорово!

Мишка дернула плечом.

– Мы вот что узнали, – сказала она. – Во-первых, Варвара и вправду заведует приютом. Во-вторых, есть книга, в которой содержится его адрес. Книга, судя по всему, хранится в кабинете митрополита, на видном месте. Нужно ее достать. Как это сделать?

Микко хотел что-то сказать, но Вера помотала головой. Соседке нужно было сосредоточиться.

Мишка перебирала разные варианты. Во-первых, можно было книгу вынести, во-вторых, попытаться или изучить прямо в кабинете, или сфотографировать нужные страницы. Плюс второго варианта: митрополит не узнает о том, что в книгу кто-то заглядывал. Минус: это означало, что возможно снова придется быстро разбирать какие-то шифры, а в Петербурге это привело к тому, что по Мишкиной вине чуть не погибла Вера. К тому же непонятен был размер книги, а значит, трудно было оценить время поиска. Мишка склонялась к тому, что книгу нужно забрать из офиса.

Варианты, не зная места, охраны, вообще ничего, были такие: украсть или получить. Как получить книгу, было совершенно неясно – вряд ли митрополит мог просто так отдать какие-либо свои записи. Мишка хорошо представляла, как делятся вещи на «человеческое» и «церковное». Когда что-то становилось «церковным», оно больше не могло принадлежать обычным людям и будто извлекалось из их мира. Оставалось первое.

– Книгу нужно выкрасть, – сказала Мишка. – Микко, вы что-то знаете про епархию, про здание епархии? Я его видела снаружи, но и все.

– Нет, – возбуждение Микко прошло, и он снова выглядел шокированным. – Вы хотите украсть книгу у митрополита? Зачем?

– Затем, – сказала Мишка, – что с книгой можно будет пойти к следователю. Вы знаете, как работает следователь?

– Как? – спросил Микко.

– Следователь проверяет нити, – сказала Мишка. – А тут ему будет сразу адрес. А может быть, несколько. Что там еще в книге может оказаться? Следователю раздолье, простая и понятная работа.

– Да не будет никакой следователь по церковным адресам ездить… – Микко нахмурился. – И вам не поверит, почему он должен?

– Это правда, – сказала Мишка. – Я немного рассчитываю на то, что Эля правильно оценила отношение следователя к церкви, а значит, он меня хотя бы выслушает. Это во-первых. Во-вторых, я же ему не церковников предложу. Я ему предложу женщину, сбежавшую со склада, где прошел рейд. Все, кто там был, арестованы – значит, и ее должны были арестовать. Раз полиция провела такой рейд, то тут одно из двух. Или они церковников не боятся, или договор такой заключили. Понимаете?

– Не до конца, – сказал Микко. – Да и не верю я. Полиция с церковниками не воюет.

– Рейд-то они провели, – сказала Мишка. – Значит, все-таки как-то, но воюет.

– Так ты сдашь полиции одну полоумную старуху, – сказала Вера. – А Трофимов? А Лесов?

– Не все битвы можно выиграть, – сказала Мишка. – Пока что у нас нет книги и нет уверенности, что следователь нам поможет, даже если она будет. И Эля до сих пор в тюрьме.

– Ладно. – Вера закусила губу. – Как можно выкрасть книгу?

– Да как что угодно, – сказала Мишка. – Нужно войти в здание епархии, найти офис митрополита, вынести оттуда книгу. Это несложно, если только подгадать момент, когда в кабинете никого нет. Но вот кто пойдет за книгой…

Мишке было очень трудно это признавать, но она понимала, что сама не может сейчас никуда отправиться. Руки дрожали, все тело болело, а зрение до сих пор фокусировалось не до конца.

– Я не пойду, – сказал Микко.

– От вас не ожидалось. – Вера посмотрела на Мишку. – Ты хочешь, чтобы я украла книгу?

– Нет, – сказала Мишка. – У тебя рука на перевязи. И вообще, с этого момента мы с тобой не расстаемся, договорились?

Вера кивнула.

Костя вышел из кабинета, спустился на задний двор центрального управления МВД. Достал сигареты, закурил. Во дворе он был один – холодно.

Думал о морге, в который как раз собирался поехать, настраивался на нужный лад. Пообещал себе, что попытается увидеть в трупах людей. Вдруг хлопнула дверь за спиной, и рядом оказался мужчина в пиджаке, которого Костя сразу узнал. Он с удивлением смотрел, как министр МВД, прямой начальник его начальника и человек, которого он до сегодняшнего дня видел или издали, или на фотографиях, вытряхивает из полупустой пачки смятую сигарету.

– Огонька не будет? – спросил министр. Костя потянул из кармана зажигалку, а свободной рукой отдал честь.

– Вольно, – сказал министр. – Вы же…

Он пощелкал пальцами.

– Вы Константин, правильно? – Министр улыбнулся. – Гуров, как сыщик, да?

Костя кивнул.

– А мы как раз с вашим начальником разговаривали. – Министр вкусно затянулся и вдруг заговорил как-то иначе, будто неслучайно вышел на двор: – А вы как считаете? Мы всех преступников арестовали? Или еще нити есть?

Костя неуверенно качнул головой так, чтобы это можно было проинтерпретировать любым подходящим способом.

– Вот и мне кажется, что не всех, – сказал министр. – Даниил Андреевич со мной не согласен, и ему, конечно, лучше видно. Он начальник полиции, ближе к земле. И все же… Не находите?

Костя кивнул. Начальство решило все-таки втянуть его в большую игру. Морг предстояло отложить. И сразу нашлось объяснение появлению министра. Из разговоров с приезжими стало ясно, что разбирательство предстоит длинное, а пока в управлении заседают федералы, никто не будет винить министра и МВД, если окажутся арестованы еще новые церковники. Министра не будут, а вот следователя, ведущего дело, церковь обязательно запомнит.

Костя оглянулся, и оказалось, что министр уже ушел. На снегу валялась недокуренная сигарета. Можно было вернуться в кабинет и вести себя так, как будто этого разговора не было. Тогда его имя не запомнят церковники – его запомнит министр. Костя раздавил фильтр сигареты об стену, чертыхнулся. На стене осталось черное пятно.

Оно все разрасталось и разрасталось. Черное ничто, тянущее к себе Еву. Темное, бездонное. И глубоко внизу ныл противный, скрежещущий голос:

Сюда иди, Ева! Сюда иди! Сюда!

Вдруг кто-то схватил ее за плечо, развернул, и оказалось, что над ней нависает это страшное лицо с дырками вместо глаз. Ева завизжала, и грязная рука тут же зажала ей рот.

В избе было светло – дверь стояла распахнутая, и внутрь уже намело снега. Остальные дети уже проснулись, стояли у стенки, молча разглядывали Еву.

– Тс-с-с, – сказала матушка Мария. – Кричать нельзя.

Она немного посжимала Евины щеки, повертела ее голову туда-сюда, потом прощупала ее нос и уши.

– Ты сегодня… – сказала матушка. – Ты за дровами ходить будешь. Умеешь дрова искать?

Ева кивнула. Не раз собирала для сказок хворост в Обители. Матушка отпустила ее, и рука, только что зажимавшая рот, исчезла в ворохе черной ткани. Вся матушка была такая, будто улей из черных, грязных до такой степени, что твердых, тряпок. Лицо тоже практически исчезло, зависло темным лоскутом. Матушка перебралась к печке, открыла ее. Ева хотела сказать, что ей хочется есть, но было ясно, что кормить сейчас не будут. Поэтому она поднялась, огляделась, нет ли еще свободных лаптей или валенок. У других детей были, хотя у одного мальчика носок валенка был дырявый, а у другого на левой ноге вместо обуви был черный носок, обмотанный скотчем. Ева поняла, что обуви ей не дадут.

У печки матушка обернулась – на мгновение стало видно ее лицо среди черных складок, и Ева подавилась криком.

– Что стоите? – спросила матушка, снова сворачиваясь к огню. – Вон!

Дети по одному стали выбираться на улицу. Ева пошла следом.

Днем избу было видно только чуть-чуть лучше, чем ночью. Выдавала ее труба, которая, оказывается, торчала из крыши, – труба выбрасывала в небо черный дым. Ева попрыгала, пытаясь согреться, – но босиком на снегу не слишком согреешься. Тогда огляделась в поисках дров. Деревьев здесь разных было много, но все, во-первых, большие, а во-вторых, в глубоком снегу.

– Пойдем. – Вчерашний мальчик подошел к Еве. – Пой-дем за дровами, я покажу.

В разные стороны от избы разбрелись дети. Двоим полагалось собирать хворост. Еще трое расчищали с мостков выпавший за ночь снег. Остальные мыли посуду – металлические тарелки и ложки, которые жгли руки и в ледяной воде не отмывались совсем. А груда тарелок была большая – на каждую еду матушка выставляла новые.

Сама матушка стояла в избе у икон. Стояла на коленях, била поклоны. Равномерно, тихо и заунывно читая молитву:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельней Троице поклоняемый и славимый, призри рабов Твоих Марию, Серафиму, Николая, Валентина, Дмитрия…

Матушка перечисляла в молитве каждого, за каждого просила. Всех своих детей помнила – и тех, кто давно вырос, и тех, кто умер, и тех, кто сейчас с ней жил, и тех, кого забрала к себе Варвара. Молила и за сестер своих и братьев, за митрополита Иосифа, за матушку Варвару, за игумена Семена. Глазницы от этой молитвы болеть не переставали, но будто на время становились не ее частью – болели где-то рядом с лицом, на расстоянии.

Потом матушка подобрала у печи кочергу, застучала ею по дверце. И сразу услышала, как в разных углах леса скрипит под детьми снег. Двое несли хворост, трое посуду. Еще двое бежали с берега, а один задерживался, забыл, что ли, что-то. Матушка сглотнула гной, удобнее перехватила кочергу. Первые дети уже входили в избу, а вот отставший плелся где-то сзади. Матушка встала к двери и ждала его так, чтобы видел ее, видел кочергу, знал, что сейчас его накажут. Сама облизнула сухие губы, почувствовала языком бугристую ткань своего платка. Развела пальцы на руке, так что кочерга чуть не упала, хрустнула костяшками. Тут и опоздавший на тропинку с берега выбежал.

Мишка набрала номер следователя, стала слушать гудки. Она понимала, что шанс убедить его будет всего один, и поэтому раз за разом проговаривала в голове возможные сценарии диалога. В голову, тяжелую и сонную, лезли совершенно левые мысли, и приходилось специально щелкать пальцами, чтобы сконцентрироваться на гудках.

– Алло? – спросил телефон.

– Здравствуйте, Константин, – сказала Мишка. – Меня зовут Мириам Миронова, я коллега Элеоноры Панферовой.

– Что вам нужно? – спросил следователь. Было ясно, что сейчас он сбросит звонок, но Мишке было очень важно сразу говорить с ним напрямую. Следователь, судя по отзыву Эли, был довольно умный, его нельзя было, как игумена, взять с наскока.

– Элеонора сейчас занимается очень важной работой по выяснению местоположения Варвары Лесовой, – сказала Мишка. – Это учредительница фонда «Звезда», склад которого недавно был арестован силами вашего управления.

Костя слушал. Адрес склада ему прислал Даниил Андреевич, и Костя не заинтересовался вопросом того, кому склад принадлежит. Девушка же на другом конце трубки сказала, что фонд, на который был записан склад, учредили два человека. Игумен Успенского монастыря и некая Варвара Лесова. Мысленно Костя уже соединил эту фамилию с мирской фамилией митрополита – нужно было загуглить, разрешено ли митрополитам жениться.

– Благодарю за информацию, – сказал он наконец, уже вбив в компьютер название фонда.

– Это еще не все, – сказала девушка в трубке. – Варвара Лесова заведует детским приютом, в котором, по нашим сведениям, совершается насилие над детьми.

Про насилие Мишка могла только догадываться, но сомнений было мало. Игумен явно сказал, что Варвара поплыла в свой приют, а когда Мишка с Элей искали все, связанное с Варварой Лесовой, они не нашли никаких упоминаний приюта. Гораздо более вероятно было, что, как это делали подобные матушки по всей стране, Лесова брала опекунство над детьми лично, не регистрируя свой приют, или даже вообще имела дело с детьми, не зарегистрированными у государства. Учитывая возможности по получению социальной помощи, которые предоставляла регистрация, тайность приюта намекала на полное нежелание взаимодействовать с ювенальщиной.

– Нужно приехать в участок, составить заявление, – сказал в телефоне следователь.

– Сейчас нет такой возможности, – ответила Мишка. – Скажите, вы знаете, когда выпустят Элеонору?

– Не обладаю такой информацией, – сказал следователь.

– Дело в том, – сказала Мишка, – что Элеонора собирается сдать полиции важнейшие документы, подтверждающие связи областной епархии с наркоторговлей и незаконными детскими приютами. Ее заключение мешает ей в этой работе. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю, – сказал Костя. – Но от меня здесь ничего не зависит. Спасибо вам за звонок.

Он встал из-за компьютера, оглядел офис. Коллеги не разговаривали, но и не работали. Все в оцепенении ждали чего-то – только гудел в углу принтер, выплевывая убористые листы. Костя стоял так довольно долго. Ни о чем не думал, просто смотрел в пустоту и тоже вместе с остальными чего-то ждал. Потом сел обратно, закрыл сайт фонда «Звезда». Для расследования нужен был прямой сигнал начальства, а Костя был уверен, что Даниил Андреевич сестрой митрополита не заинтересуется. Костя и сам не очень понимал, к чему это нужно. Сколько по всей стране благотворительных фондов, занимающихся неизвестно чем, сколько околоцерковных старух, копошащихся в гуманитарной помощи и грязи. Бороться с ними нет смысла – всегда на самом социальном дне будет кто-то такой ползать. Пускай.

Костя облегченно вздохнул и вернулся к заполнению документов. Скучная работа на этот раз была в радость. Приятно было не принимать никаких решений.

Мишка смотрела на погасший телефон с ненавистью. Она, конечно, не верила, что следователь возьмет здание епархии штурмом, но все же…

– Я же говорил. – Микко вздохнул. – Это как предложить полицейскому бороться с силой гравитации.

– Если гравитация убивает детей, – сказала Мишка, – то лучше проиграть гравитации, чем совсем с ней не взаимодействовать.

Вера осуждающе посмотрела на соседку. Та устало моргнула, поежилась.

– Я к тому, – сказала Мишка, – что то, что противник непобедимый, не значит, что с ним нельзя бороться.

– То есть ты все-таки решила не бросать все? – спросила Вера.

– Я вижу, что тебе это важно, – сказала Мишка, – и я пытаюсь понять, что мы вообще можем сделать.

Глава восьмая

Мишкин дядя Сережа обедал в центре, в кафе, которое очень нравилось Людмиле Андреевне. Обедал в полном одиночестве, даже не обедал, а просто разглядывал тарелку с овощным рагу. Сбоку лежал телефон, и иногда дядя Сережа переводил взгляд на экран, потом на наручные часы, потом на соседний столик, за которым сидела пожилая пара. Они молчали, и дядя Сережа все ждал, что они заговорят, надеясь, что это хотя бы немного отвлечет его внимание.

Думал дядя Сережа о сидящей в тюрьме журналистке. Незнакомой женщине со смешным именем. Думал о том, что нужно позвонить начальству или лучше вернуться в офис и попросить за журналистку лично. Запустить цепочку звонков вверх и вниз по сети, из Санкт-Петербурга в Москву и обратно, цепочку, в конце которой должен был поднять трубку следователь в Петрозаводске. Дядя Сережа знал, что может это организовать, и понимал, что будет должен начальству, будет должен коллегам, истратит и так не обширные остатки репутации, привезенные из Москвы. Племянница, с которой он только что закончил разговаривать, сказала очень четко: если журналистка не выйдет сегодня из тюрьмы, на этом общение с дядей прекратится. Сказала так не из вредности и не из инфантильности, а потому что понимала, что дядя просто не хочет рисковать работой из-за какой-то случайной журналистки, одной из многих сидящих в тюрьме не по делу. Дядя Сережа и сам это понимал. И верил при этом, что без дела людей не сажают в тюрьму и что если местный следователь решил арестовать журналистку, то имел на это причины.

Дяде Сереже хотелось схватить тарелку с рагу и разбить ее об пол. Всегда они с племянницей шли по разные стороны линии, отделявшей полицию от обычных людей, и все же никогда эта линия не была так заметна, как теперь. Дядя Сережа ткнул пальцем в экран телефона – тот высветил время. Без пяти.

Было непонятно, почему племянница остается в Петрозаводске. Она была уверена, что убийцу из Обители наказали собственные братья. Что девочка, ради которой она туда ехала, погибла. Племянница никогда не отличалась болезненным активизмом, который так ярко окрасил юность ее матери. И вот теперь сидела в маленьком бедном городе, даже не миллионнике, и бодалась с местными попами. Да если бы она поездила по России, посмотрела бы на что-то, кроме Москвы и Питера, ей бы никогда в голову не пришло заниматься такой грязью. А так втянулась и теперь уже не отпускает. Дядя Сережа сжал двумя руками вилку, согнул пополам. Рискнула своей жизнью, жизнью соседки, которую, казалось бы, ценила больше всего на свете. И вот теперь еще и рассорила дядю с невестой.

Он уже жалел, что рассказал Людаше про журналистку. Рассказал, потому что после вчерашнего пообещал рассказывать все про расследование племянницы. Людаша его доводы не поняла совсем: про невмешательство в региональные дела, про то, как сильно он окажется должен начальству, какая за ним потянется репутация и что журналистку в любом случае наверняка скоро выпустят и все будет напрасно. Людаша смотрела участливо, но соглашаться не соглашалась. Кивала, грустно улыбалась и все равно говорила:

– Нужно помочь, нужно.

Дядя Сережа подумал о том, что ни на него, ни на племянницу появление в их жизни вторых половинок не повлияло в лучшую сторону. Наверняка и Мишка в Петрозаводске осталась под давлением Веры. Он зажмурился, покачал головой, а когда открыл глаза, уже знал, что сейчас пойдет в офис и будет просить за журналистку.

Микко отправился в магазин – Мишка наконец почувствовала голод, а Вера только ждала повода, чтобы они могли остаться вдвоем. Она села напротив соседки на кровати, взяла ее ладони в свои.

– Мы обязательно освободим Элю, – сказала она. Мишка кивнула. По ее блуждающему взгляду было понятно, что думает она о другом. Вера подождала, потом протянула здоровую руку к ее лицу, осторожно провела пальцем по щеке. Мишка не сдвинулась с места, но взгляд перевела на Веру.

– Спасибо, что приехала, – сказала она. – Для меня это очень много значит.

– Ну конечно, я приехала, – сказала Вера. – Что я еще могла сделать?

Они помолчали еще. Вера все держала руку у Мишкиной щеки, слегка касаясь ее подушечками пальцев.

– Прости, – сказала Мишка. – Я сейчас думаю о другом.

– Я знаю, – сказала Вера. – Сейчас ты что-нибудь придумаешь.

– Не придумаю. – Мишка вздохнула. – Я просто была так рядом, я же ее слышала. Надо было выбраться тогда, хватать девочку и уходить. Мне в голову не пришло, что они могут ее убить.

Вера подобралась поближе, крепко обняла Мишку.

– Ты сделала все, что могла, – сказала она. Мишка покачала головой. Она нарушила обещание, данное Софье. Оставалось надеяться, что девочка Ева умерла, думая о том, что скоро увидит свою сестру.

Ева зажалась в углу избы с остальными детьми. Матушки нигде не было – закончив с наказанием, она ушла, захлопнув за собой дверь. Наказанный мальчик лежал лицом вниз на полу. Его плечи, покрытые красными полосами, подрагивали. Ева хотела подойти, пожалеть его, но другие дети ее не пустили.

– Яга услышит, – сказал один, – и тебя тоже накажет. Молиться нужно.

И они стали молиться – встав на колени, уперев в пол лбы, изредка поглядывая на иконы в углу. Ева тоже молилась, повторяла за остальными:

О, премиелосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри рабов Твоих…

Даниил Андреевич прикрыл глаза, потер висок пухлым пальцем. Потом взял замолчавший телефон, набрал Гурова.

– Костя. – Даниил Андреевич говорил без обычной своей улыбки, слышной даже по телефону. – Журналистку нужно отпустить. Прямо сейчас.

Потом он еще долго сидел, глядя в окно и пытаясь понять, что его ждет. Набирали обороты проверки и инспекции. Нужно было ждать перестановок и увольнений. Даниил Андреевич знал, что ему министр больше не доверяет, что легко выставит во всем виноватым. Поделать с этим было ничего нельзя, поэтому Даниил Андреевич, заместитель министра внутренних дел и начальник полиции МВД по Республике Карелия, повернулся к стоящей на краю стола иконе. Посмотрел в мудрые глаза святого пророка Даниила, брошенного ко львам и вышедшего из их пастей живым. Прочитал сначала соответствующую молитву благодарности:

Благословен Ты, Господи Боже отцов наших, и хвальный, и превозносимый вовеки, и благословенно имя славы Твоей, святое, и прехвальное, и превозносимое вовеки.

Потом представил лицо министра, совсем не похожее на благословенный лик святого. Пробормотал Даниилово: «Мене, мене, текел, упарсин». Еще нельзя было знать, как решится история эта для области. Нужно было верить, что Господь счел дни министра, взвесил его и нашел недостойным. Его снимут, оставят Даниила Андреевича. Закрыл глаза, снова стал читать молитву благодарности:

Благословен Ты, Господи Боже отцов наших…

Элеонора с неприязнью смотрела на подошедшего дежурного. То, с какой уверенностью этот человек ее игнорировал, уже начало ее выводить из себя. То есть не совсем игнорировал – один раз принес еду и дважды выводил в туалет. То есть слышал. И при этом пропускал мимо ушей все, что она ему говорила. Один раз так сверкнул глазами, что следующий час Элеонора сидела молча.

– Ну что, – спросила она сейчас, – выпускаете?

Дежурный кивнул, достал ключ.

– В смысле? – Элеонора вскочила с нар, подбежала к решетке. Дежурный показал рукой, чтобы она сделала шаг назад. Он медленно перебрал ключи, нашел нужный, отпер решетку.

– Свободны, – сказал он, пропуская Элеонору.

– Мне нужно позвонить. – Она встала в коридоре, скрестив руки на груди, – а ваши коллеги разбили мой телефон.

– Аппарат на стойке, – дежурный запер пустую камеру и прошел мимо, толкнув Элеонору плечом. Она еле сдержалась, чтобы не пнуть его под зад. Вместо этого попыталась вспомнить телефон Микко, у которого остался ключ от квартиры. Что-то там было на два-два-три. Остальные цифры не вспоминались, поэтому пришлось звонить редактору.

Печка погасла, и никто из детей не решался снова ее разжечь, хотя у дверцы лежал коробок спичек, а рядом стояла старая бутылка святой воды. Ева очень хотела согреться, но один из мальчиков держал ее за руку. Хватка у него была крепкая, и Ева чувствовала, что если она попытается сдвинуться с места, то он ее ударит.

Лежащий на полу мальчик перестал хныкать, но лежал, кажется, все так же. Кажется, потому что в избе без печки было совсем темно. Ева зажмурилась, задрожала. Вспомнила сказку про черную нору. Про слепую девочку и строгого отца.

Жил-был один мужик, и была у него дочь, очень красивая. Дочь так любила свое лицо, что целыми днями только на себя и смотрела в зеркало. Мужик боялся, что Бог ее накажет, поэтому разбил зеркало. Тогда дочь стала ходить на реку и смотреть на свое отражение. Мужик прознал об этом, избил ее и на реку ходить запретил. Дочь от ударов плакала, а после, когда мужик спать ушел, собрала свои слезы с полу, скатала в ладонь и снова стала на себя смотреть. На глаза свои голубые, на волосы светлые, на кожу чистую. Час смотрела, другой, боялась, что слезы с ладони стекут и больше смотреть будет некуда. Так и просидела всю ночь.

Утром мужик с печки слез, смотрит, а дочь его сидит на полу, руки все в крови, а вместо глаз дырки, из которых кровь и капает. На себя насмотрелась. Мужик ее на улицу вынес, взял лопату, стал яму копать. Сказал ей так:

– Раз ты слепая как крот, то и жить будешь, как крот, в норе.

Сунул дочь в землю, засыпал землею же. Сам сел сверху, ждет, пока дочь одумается. А дочь себе в дырки земли напихала, не хочет без глаз жить. Воет, наружу просится. Мужик ей отвечает, чтобы не выла, а Бога о прощении просила. Дочь еще громче стала шуметь, ногти об землю пообломала, зубы. Мужик встал, топнул ногой, земля и разошлась. Видит, лежит в норе дочь – не дочь, а какое-то чудовище. Морда вся в земле, живот раздулся, между пальцев червяки сворачиваются. Мужик схватил чудовище, потащил на реку:

– На, – говорит, – смотри на себя красивую!

У дочери глаз нет, не видит она себя. Кричит, воет, у мужика из рук вырывается. Он ее и пустил. Упала дочь в воду, стала задыхаться, воду глотать. А сама слепая, не знает, что вода это. Стала молить о пощаде, и Господь сжалился, обратил ее снова девицей и на берег выволок.

Мужик ее по одной щеке ударил – левый глаз у нее и раскрылся. По правой ударил – правый раскрылся. Смотрят глаза здоровые, не земляные и нигде отражения не ищут. Поняла дочь, что не на себя – на отца смотреть нужно, и больше никогда ему не перечила.

В дверь постучали, и Вера выпрямилась, поморгала. Сидевшая рядом Мишка качнула головой:

– Открой.

В коридоре стоял Микко с пакетами. Лицо фотографа озаряла счастливая улыбка.

– Что такое? – спросила Вера, пропуская его внутрь.

– Элю выпустили. – Он поставил пакеты перед Миш-кой. – Она сейчас сюда едет.

Полчаса спустя ели уже вчетвером – точнее, ели Элеонора, Микко и Вера. Мишка заново пересказывала свои ночные приключения.

– Я поеду в епархию, – сказала Элеонора, когда Мишка наконец закончила. – Зайду туда, возьму книгу, выйду. Я там была один раз с командой, знаю, где кабинет. Мы там записывали небольшой репортаж. Вот только книги на столе не было, я бы помнила.

– Будем надеяться, что далеко ее митрополит не убирает, – сказала Мишка. Она все сильнее переживала о том, что весь план строится на значимости книги, о которой она слышала только от одного человека. Книги могло не оказаться в кабинете, а могло быть и так, что в книге не окажется нужной информации.

– А охрана? – спросила Вера. – И сам митрополит. Вы думаете, он пустит вас к себе?

– Микко, – повернулась к фотографу Элеонора, – ты мне нужен. Нужно будет дернуть пожарную сигнализа-цию.

Микко замотал головой. Вера хотела сказать, что легко дернет сигнализацию, но Мишка сжала ее здоровое плечо. Вера глянула на нее и промолчала.

– Микко, – Элеонора посмотрела на фотографа очень строго, – ты понимаешь, насколько это важно?

– Нет, – сказал Микко. – Я не очень понимаю.

Теперь уже молчали все. Микко хотел еще что-то добавить, потом просто покачал головой.

– Значит, поеду одна, – сказала Элеонора. – Только нужно домой зайти, переодеться.

Микко догнал ее уже на улице. Шел, понурив голову, и говорить ничего не стал, но Элеонора и так его поняла. Хлопнула по плечу. Чувствовала она себя превосходно.

На улице было хорошо, холодно. Снег сегодня не шел, но и не таял тот, что выпал вчера. Вечерняя улица блестела инеем.

Шли быстро, ни о чем не разговаривали. Микко угрюмо пинал асфальт, а Элеонора, наоборот, весело глядела по сторонам и пыталась вспомнить, где висит оставшееся от мамы платье в большие бордовые цветы. То ли в шкафу с остальной одеждой, то ли на антресолях, с тканью для шитья. Сама Элеонора платья никогда не носила, а для проникновения в епархию нужно было одеться прихожанкой. Это означало платье, пальто и платок. С платком тоже она еще не определилась, хотя тут выбор был больше – из давнишней поездки в Турцию она привезла себе три, и еще несколько остались с разных городских ярмарок. Элеонора с усмешкой посмотрела на Микко, подумав о том, что если попросить фотографа помочь ей определиться с платком, то он может случайно броситься на нее с ножом. Он и так явно уже жалел о принятом решении.

Элеонора сунула руку в карман за сигаретами и снова наткнулась на белые таблетки. Хотела выбросить в урну, потом не стала. Она не могла точно сказать, зачем бы они могли ей пригодиться, но все же ссыпала обратно, пощелкала пальцами у Микко перед носом.

– Сигареты есть? – спросила она. Микко молча вытащил из кармана распечатанную, но полную пачку. – Спасибо. – Элеонора закурила. – Спасибо, что решился.

– Не за что, – буркнул Микко. – Все равно потом вместе работать. Так хоть сядем вместе.

– Я уже посидела, – сказала Элеонора. – Не рекомендую.

Микко ничего не ответил.

Дома она нашла платье, подобрала платок. Прошлась по квартире, полной грудью вдыхая знакомый запах. Вроде бы уехала отсюда всего вчера утром, а казалось – будто месяц не была. Микко все это время прождал в коридоре. Нервным он не выглядел – наоборот, будто бы даже приободрился. На Элеонору в платке взглянул без удивления. А вот сама Элеонора, посмотрев в зеркало, вздрогнула. В низко затянутом платке, в старом пальто она была похожа на любую из женщин, приходящих на праздники в городские церкви. Было странно чувствовать, что от них она отличается только одеждой.

Вера и Мишка лежали рядом – Мишка на боку, лицом к окну, а Вера за ней, чтобы обнимать соседку, уткнувшись носом ей в плечо. Вера переживала: день вышел очень длинный и нервный. Она чувствовала облегчение, усталость, страх, даже ужас, непонимание и неприятную горечь. Сердце билось очень сильно, глаза закрывались, будто сами. Пока все равно нужно было ждать Элеонору и Микко – и Вера позволила себе задремать.

Мишка держала соседку за руку, чувствовала рядом ее тепло и думала только о девочке, с которой разговаривала ночью. С того разговора прошло уже много времени, но только сейчас Мишка позволила себе по-настоящему проститься с Евой. По лицу текли слезы. Мишка старалась лишний раз не шмыгать носом, чтобы соседка не заметила. Это было горе личное, свое. Горе по нарушенному обещанию, данному Евиной сестре, горе по ребенку, которому просто очень хотелось снова повидать сестру. Мишка уже решила, что молитву по девочке прочитает завтра, когда все дело будет закрыто. Нужно было пойти в церковь, поставить свечку, прочитать молитву перед ней.

Вера покрепче обняла Мишку – даже во сне она чувствовала, что той нужна сейчас поддержка. Мишка улыбнулась, прикрыла глаза. Сейчас молиться нужно было не за упокой, а за удачу.

Господи, помоги сестре Твоей Элеоноре и брату Твоему Микко. Защити их от чужих глаз, помоги вернуться в хостел с книгой. Помоги и сохрани, Господи. Аминь…

Канцелярия епархии располагалась в небольшом желтом доме, который всегда казался Элеоноре смешным и уютным, но сегодня выглядел внушительной и неприступной крепостью. Здание окружал высокий витой забор, за которым виднелась полупустынная стоянка. В будке у шлагбаума сидел хмурый охранник.

По предварительной договоренности Микко отстал, чтобы в здание они вошли по отдельности. Элеонора перекрестилась на парадную дверь, не зная, в каких ситуациях это полагается делать, охраннику кивнула. Поднялась по невысокой лесенке, открыла тяжелую дверь.

Внутри была маленькая приемная с парой стульев и стойкой, похожей на регистрационную. За стойкой сидел молодой секретарь. Элеонора чуть ссутулилась. Нужно было передать церковную эстетику – говорить уверенно, но как бы сжавшись, осознавая собственную незначимость.

– У себя владыка? – спросила она у секретаря. Тот поднялся, покачал головой. – Что ж это… – Элеонора мелко перекрестилась. – А у меня к нему просьба от игумена Семена.

– Так я запишу, – сказал секретарь. – Или подождете? Он сейчас в совете, но попозже должен быть.

– А что ж в совете? – спросила Элеонора. – Что им от него нужно?

– Панихиду, – сказал секретарь. – Владыка хочет провести. Согласовывает с депутатами, чтобы все были.

Элеонора снова перекрестилась, сделала шажок в сторону. Сзади хлопнула дверь.

– Я подожду, – сказала она секретарю. – Вы бы мне только показали… где уборная.

– Конечно. – Секретарь улыбнулся. – Пойдемте провожу.

Элеонора обернулась всего на мгновение – увидела Микко, который, нервно оглядываясь, вошел в приемную. Взглядом указала ему на стену, где виднелась красная коробочка пожарной сигнализации.

Секретарь провел ее вверх по лестнице и по коридору до дверцы с табличкой «ТУАЛЕТ». Элеонора его поблагодарила, вошла в маленькую комнатку с начисто выбеленным унитазом и почти сразу, как только шаги секретаря раздались на лестнице, выглянула обратно в коридор.

Ей не пришло в голову, что кабинет митрополита может быть заперт, но теперь было уже поздно. Она быстро пересекла коридор, прошла через большие дубовые двери в маленький предбанник, за которым начинался еще один коридор. Здесь прижалась к стене, и как раз в этот момент воздух наполнился визгом сирены. Элеонора зажала уши, в которые сирена била даже сквозь толстый платок. Мимо пронесся человек в рясе, потом еще двое в обычной офисной одежде. Элеонора досчитала до двадцати, пошла дальше.

Еще один поворот, и наконец она оказалась перед нужной дверью. Повернула ручку, толкнула тяжелую створку. Дверь кабинета оказалась не заперта. Придерживая рукой сползающий платок, Элеонора скользнула внутрь.

Книгу, тяжелую, большую, она увидела сразу – та лежала на самом краю стола, рядом с компьютерным монитором. Элеонора пересекла кабинет, хотела взять книгу и тут заметила странную вещь. На тумбочке рядом с митрополитским креслом стоял тазик с водой. На его ручке висело полотенце. Элеонора задумчиво прикусила губу: если этой водой омывал руки митрополит, то у нее было сильное желание вмешать туда все имевшиеся таблетки «Двоицы» и посмотреть, что из этого выйдет. Она не знала, впитывается ли «Двоица» через кожу, но эффект, судя по рассказам детективки про приключения в Москве, от наркотика был сильный. Было бы интересно узнать, как митрополит будет корчиться.

Элеонора дернулась, поскорее схватила книгу, сунула под пальто. Зверские мысли отогнала. Таблетки надо было выбросить при первой же возможности – они пока никому счастья не принесли.

Она вышла в коридор, пробежала до предбанника и столкнулась нос к носу с секретарем.

– Ой! – взвизгнула Элеонора. – Я выход найти не могу!

– Туда! Вниз по лестнице! – Секретарь пробежал ми-мо к митрополитскому кабинету, и Элеонора бросилась к лестнице. Убираться из здания канцелярии нужно было как можно быстрее. Пролетела по лестнице, выскочила на улицу. Тут собралось довольно много людей, и Элеонора сразу склонила голову, засеменила к шлагбауму. Ее никто не окликал, никто не остановил. Все слушали сирену.

Остановилась она, только уже когда канцелярия осталась далеко позади. Отдышалась, снова пошла скорым шагом – теперь нужно было действовать очень быстро, потому что митрополит, конечно, сразу заметит пропажу. Может быть, ее обнаружат и раньше – именно за книгой мог броситься секретарь.

Сбоку из вечерних сумерек возник Микко. Ему Элеонора кивнула. Нужно было добраться до отеля и отдать книгу детективке. Элеонора не сомневалась, что та вмиг найдет все необходимое.

– Давай я понесу, – сказал Микко. Элеонора вынула книгу, сунула ему. Ей в платье с книгой было совсем неудобно.

Зато теперь ее можно было рассмотреть внимательнее. Книга была очень толстая, в твердой потертой обложке.

– Открой, – сказала Элеонора. Микко послушно раскрыл книгу. Стали видны рукописные строчки. То, что нужно. Элеонора успела испугаться, что это просто такая Библия, подарочное издание. Было бы страшно обидно. И так они рискнули очень сильно, и если при помощи этой книги не удастся заставить полицию развернуть серьезную охоту на церковников, то их обоих, скорее всего, ожидает арест за кражу. Вряд ли секретарь мог бы опознать Элеонору, но вот Микко он вроде должен был видеть неплохо. Фотограф свое лицо никак не скрывал.

Глава девятая

Двадцать пять лет руководила матушка Мария своим приютом. Сначала помогала Варваре, потом взяла в опеку сама двух девчонок. После уже получала детей через Варвару и из Обители – кто бы дал опеку слепой.

А слепой Мария себя не считала. Уже и не помнила, каково это было – глазами на мир смотреть. Жила она в мире звуков, запахов и шершавых пальцев. Знала, как касается каждый живущий в избе ребенок, как звучит его одежда, как дыхание пахнет. Знала и всю землю вокруг приюта – каждый камень и дерево, куст, склон и мшистую скалу. Умела водить машину и таскала на ней тяжести к избе с дороги, куда их скидывали братья или Варвара, иногда занимавшаяся доставками. Руки у Марии были сильные – любого из своих детей могла даже в старости в воздух поднять, встряхнуть. С кочергой и топором управлялась, потому что знала, что в своем доме должна все сама уметь. Детей каждый день до завтрака и потом, после еды и молитвы, гоняла в лес, но все это была школа, чтобы тоже умели сами дрова собирать, посуду мыть, чинить одежду, разжигать огонь, собирать грибы и ягоды. Жили на церковное продовольствие, на гуманитарную помощь – ее в приют привозили мешками, часто по два-три раза в месяц. Через благотворительные фонды, церковные сборы, центры помощи стекались деньги, распадавшиеся потом на одежду и крупу, на угли и дрова, на жидкость для розжига, на гвозди и инструменты, на бинты, пластыри и банки йода, упаковки аспирина и ибупрофена, пакеты с детскими книжками, на плюшевые игрушки, банки тушенки, краски и карандаши. Вся эта «помощь» сортировалась на церковных складах, распределялась по церквям, монастырям и приютам. Не одна Мария в области занималась детьми – были другие матушки, были и большие дворы, на которых жили часто целыми семьями самые бедные, бездомные люди. Через руки монахов, священников, матушек и прихожан разлеталась помощь к нищим и больным, к обиженным, обделенным, несчастным людям.

Мария всегда чувствовала себя частью этой сложной большой сети, знала, что должна оберегать каждого назначенного ей ребенка. Растить и учить, готовить к тяжелой жизни в мире. Ведь только ее трудами, ее стараниями существовало одно звено Божьего мира – и так было с каждым его звеном. Бог назначал людей, обременял, наказывал им беречь мир кругом.

За двадцать пять лет не меньше трех десятков детей прошли через ее приют, ночевали на ее полу, били поклоны у ее икон, бегали по снегу к озеру от ее избы, собирали чернику и малину в ее лесу. Потом ее дети, которых она воспитывала до двенадцати-тринадцати лет, одних с рождения, других с того возраста, в котором они попадали в церковь, разбредались по области – в монастыри, в другие приюты, в детские дома, в семьи прихожан, в попечительские коммуны. Одни вырастали и шли работать, другие навсегда оставались в монастырской земле. Мария их не запоминала, за взрослением их, как Варвара, не следила – ее забота была о тех, кто сейчас, сегодня в избе живет. Кого забрали, увезли или сама прогнала – тот с Богом и с другими людьми живет.

Мишка очень быстро листала книгу. В текст не вглядывалась, значение слов игнорировала – рассматривала форматирование, размер и длину строчек, количество знаков препинания, длину слов, частотные знаки и выделяющиеся буквы: «у», «в», «б». Страниц в митрополитской книге было не меньше восьмисот, и на многих из них были вклеены еще сложенные листы. И сейчас, когда церковники уже наверняка забегали, пытаясь понять, зачем кто-то выкрал книгу, нужно было как можно скорее составить карту распределения информации в ней.

Микко с Элей сидели на полу. Фотограф молча следил за Мишкой, а журналистка проверяла почту в его телефоне. Вера сидела в углу кровати, подальше от соседки, чтобы не мешать ей работать.

Книгу Мишка листала правой рукой – левой она быстро писала в раскрытом блокноте черным маркером. Она никогда не отличалась способностью держать информацию в голове, всегда старалась все записывать. Точнее, память у нее была очень хорошая, такая хорошая, что если бы Мишка запоминала все подряд, то ее голова бы быстро превратилась в захламленную библиотеку, в которой ничего нельзя было бы найти. Поэтому запоминала только самое важное – остальное сохраняла на бумаге или в телефоне.

Судя по всему, в этом она была похожа на карельского митрополита. Почти три страницы книги были посвящены паролям, среди которых Мишка видела и совсем простые: трех-, четырехзначные. По всей видимости, митрополит вообще никакой информации в голове не держал – служил своего рода просто коммутатором для всей церковной, да и, судя по всему, не только церковной, жизни области. Получал информацию с одних концов, записывал, переправлял в другие. Какие решения он принимал? Было неясно.

Мишка выводила в блокноте схему книги, которая получалась похожей на инструкцию к игрушечному набору юного электрика: блок с картами, блок паролей, блок с телефонами и описаниями людей. Мишка благодарила Бога за то, что митрополиту не приходило в голову шифровать свои записи – сокращений в тексте было много, часто попадались простые геометрические значки, но никаких кодов, кроме паролей, Мишка не заметила.

Наконец она захлопнула книгу, уставилась на получившуюся схему. На одном листке уместился многолетний, гораздо дольше Мишкиной жизни, труд одного-единственного человека, который когда-то давным-давно решил, что возьмет на себя ответственность за спасение душ нескольких сотен тысяч человек, живущих в одной из двадцати двух национальных республик России. Ему приходилось сотрудничать, вступать в переговоры, ссориться и заключать союзы с враждебным государством. Мишка провела пальцем по схеме, остановилась на списке географических локаций – его в книге узнать было легко, потому что митрополит обозначал их координатами, восьмизначными десятичными дробями, сразу бросающимися в глаза.

Мишка открыла книгу на нужном месте, развернула список, нашла строчку: «Дом м. Варвары». Мишка подчеркнула ногтем координаты, позвала:

– Эль, вот приют Варвары.

Журналистка тут же поднялась, подошла.

– Сфотографируй, – сказала Мишка. – Я хочу еще одну страницу посмотреть.

Она была уверена, что видела еще один такой же список церковных мест, только без локаций. После того как журналистка на секунду навела телефон на страницу, Мишка стала листать книгу дальше. Нашла нужную вклейку, развернула. Здесь было несколько десятков строчек, меньше, чем среди локаций, зато каждая была длинная и подробная, заполненная мелкими значками.

Мишка нашла «Дом м. Варвары». Рядом митрополит вывел несколько значков: три красных кружочка, три таких же треугольника и ромб. В той же строчке похожих значков было еще много, но все они были вычеркнуты. Только ромб появлялся в строчке однажды и шел в самом начале. Было понятно, что ромб обозначает матушку, а кружочки и треугольники – детей, попадавших в ее приют. Мишка на секунду подняла взгляд на Веру, тут же снова уткнулась в книгу. Она понимала, что, если соседка спросит про значки, ей придется их объяснять, а это не могло привести ни к каким положительным последствиям. Судя по записям в книге, через «опекунство» Варвары прошло тридцать четыре человека.

Эту страницу Мишка открыла только за тем, чтобы удостовериться: митрополит не просто знал о существовании Обители – а она была внесена под этим названием в списке локаций с координатами, – он точно знал о том, сколько людей в ней живет. И точно – выше была строчка «Обитель», за которой тянулись значки. Карельский митрополит не просто знал о существовании Обители – он вел учет ее жителей, недавно вычеркнул почти всех, оставил только маленький кружок и квадрат. Они тоже были зачеркнуты, но иначе, не одной длинной линией, а короткими диагональными штришками. Было видно, что записи в эту страницу книги вносятся не так уж часто – красная карандашная линия, перечеркнувшая Обитель, ярко выделялась на потускневшей бумаге. Мишка нашла склад «Звезда» – здесь краснели новенькие кружок и квадрат, тоже зачеркнутые по диагонали. Еще в этой строчке было шесть других квадратов. Их митрополит обвел, видимо обозначая таким образом арест водителей. Это подтверждало возникшее раньше предположение, что кружок обозначает ребенка.

Мишка повела пальцем до Успенского монастыря. И снова тут были кружок и квадрат. Кружок перечеркнут по диагонали, квадрат – горизонтально. Мишка уже несколько секунд видела краем глаза что-то красное внизу страницы, но не решалась туда посмотреть. Теперь же она быстро перевела взгляд на раздражитель. В строчке «Дом м. Марии», в конце длинного ряда значков, начинавшегося с полустершегося ромба, горел маленький красный кружок.

– Она жива, – тихо сказала Мишка.

– Что? – все еще стоявшая рядом Эля оторвала взгляд от телефона. Микко и Вера тоже смотрели на Мишку выжидательно.

– Ева, – сказала Мишка. – Она жива. Они просто перевели ее в другой приют.

– В смысле? – Вера быстро переползла по кровати к соседке, но Мишка помотала головой. Мозг сейчас работал так быстро, что любые вопросы могли сбить ее с пути. Мишка посмотрела еще раз на страницу, на пару – квадрат и кружок, которая распадалась у Успенского монастыря.

– Эля, – сказала Мишка. – Ты сейчас же вызваниваешь своего следователя, говоришь ему, что точно знаешь, где находится убийца полицейского… Казаченко?

Эля кивнула.

– Ты берешь с собой книгу, – сказала Мишка. – Показываешь ему вот эту страницу. Говоришь: вот этот кружок обозначает убийцу. Его из Обители перевели на склад, потом оттуда в монастырь, потом в приют. Очевидно, приют – временное убежище. Нужно как можно быстрее направить туда летучий отряд или что там у них отправляют на задержания.

– А если он откажется? – спросила Эля. Мишка потерла рукой лоб.

– Сейчас это единственный вариант, – сказала она наконец. – Ради ребенка они никуда не поедут, но убийца полицейского – это другое…

Ева проснулась посреди ночи от холода. Она лежала на полу, совсем рядом с мальчиком, которого матушка наказывала днем. Огонь в печке не горел, и Ева похлопала глазами, пытаясь привыкнуть к темноте. Было очень страшно, потому что в любой момент темнота могла раскрыться матушкиным дырявым лицом. Ева стала беззвучно проговаривать молитву, осенила себя крестом:

Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву. Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву. Господи, спаси и сохрани рабу Твою Еву…

В избе было тихо: рядом сопели еще дети, но вот матушки как будто не было. Ева не знала, так это или нет, не могла понять, чего не хватает, потом почувствовала – запаха. С матушкой всегда был жуткий тухлый запах, который сейчас стыл в избе. Ева зажмурилась, подумала, что, может быть, она и не в избе уже. Вспомнила одну Бабину сказку – страшную, про черный-черный лес.

По ночному лесу быстро, согнувшись к самому снегу, шла женщина в черной одежде. Голова ее впервые за долгие годы была обнажена, и мальчик, которого она крепко держала за руку, с ужасом поглядывал на ее морщинистое лицо, на череп, с которого свисали редкие седые волосы. Мальчик поднимал на женщину взгляд и почти сразу свешивал голову – каждый раз его будто цепляли две черные дырки, к которым сползалось лицо женщины. Один раз она остановилась, нагнулась к самому его уху.

– Где тропа? – спросила она очень тихо. Мальчик хотел указать пальцем, но она сжала свободной рукой его подбородок. – По тропе ступай, – сказала женщина. – К скале меня выведи.

И он повел ее, хотя в полумраке сам еле разбирал засыпанную снегом тропу. Еще днем он сам расчищал ее, и вот под ногами был новый снег.

Они выбрались на скалу, и мальчик удивленно открыл рот. Внизу, там, где оставляли припасы монастырские братья, стояли две машины. Стояли вроде бы беззвучно, не включив фары, но было ясно, что женщина их заметила.

– Сколько там людей? – спросила она в самое ухо, обжигая мальчика своим жарким дыханием. Он попытался сосчитать – но видно было только троих, а еще кто-то сидел, кажется, в машине.

– Три. – Мальчик сказал это очень тихо, но женщина все равно больно схватила его за плечо.

– Тс-с-с, – зашипела. – Куда идут?

Люди у машин вдруг зажгли фонарики, и стало понятно, что их не трое, а гораздо больше. Да и машин тоже – в свете одного из фонариков блеснуло что-то дальше по дороге.

– Куда идут? – Женщина затрясла мальчика, толкая его ближе к краю скалы.

– На м-месте, – мальчик сам ухватился за ее руку, – стоят!

Женщина дернулась от его голоса, притянула к себе, зажала холодной рукой рот. Мальчик испуганно забарахтался, и снизу раздались удивленные голоса. Громкий мужской голос крикнул:

– Эй! Там, на скале! Руки вверх! Это приказ!

Как по команде вверх повернулись фонарики, но их света не хватало. Костя бросился вперед, а вслед за ним побежали остальные. Что-то там двинулось на верху скалы, раздался детский крик.

Женщина бежала по лесу, утягивая за собой мальчика. Бежала быстро, выставив вперед руку, потом, ударившись о ствол дерева, схватила мальчика, встряхнула.

– К избе веди! – зашипела.

Мальчик вскрикнул снова, и она сильно ударила его по щеке. Он повалился на снег, но женщина почти сразу нащупала его плечо, поставила снова на ноги. Мальчик не соображал, вертел головой. Женщина ударила его еще раз, потом обернулась ухом к скале. Там шумели люди, которых она никогда не ждала, но знала, что они могут прийти. Когда посреди ночи проснулась от далекого гула моторов, сразу поняла, зачем они в лес приехали. Затушила печь, и надо было на Бога положиться, схорониться в избе, заперев дверь. Не нашли бы. Теперь же она чувствовала, что может и не дойти до избы. Еще раз ударила мальчика, уже с ненавистью, но не отпустила – он мог вывести ищеек на избу. Потянула дальше. Шла почти наугад – лес стал незнакомым в тот момент, когда она отпрыгнула от края скалы, утягивая за собой мальчика. Пошла на ветер, к озеру. Мальчик не брыкался, но почти перестал идти сам – приходилось тащить его за руку.

Вдруг земля под ногами исчезла, и женщина полетела куда-то вниз, заскользила по камням. Мальчик пропал – она выпустила его руку, пытаясь закрыть лицо. Упала в снег, затрясла головой, пытаясь понять, куда упала. Не со скалы же, к машинам и людям. Ведь не в ту сторону бежала. Попыталась подняться, но земля под ногами не была твердой. Что-то хрустнуло, и женщина по пояс провалилась в ледяную воду. Схватила рукой пустоту, ободрала ладонь об сухой стебель. Завыла, поднимая слепое лицо вверх, попыталась выбраться из воды, но вокруг был только лед. До мостков было всего несколько метров, но женщина не знала, в какой они стороне. Голова кружилась и болела, ноги сводило от холода, а одежда намокла и тянула вниз. Женщина сделала шаг, поскользнулась и повалилась в воду. Та с головой накрыла ее, стала удерживать, но женщина нашла ногой камень, выпрямилась. Снова сделала шаг, снова упала и теперь уже не смогла подняться. Не от воды – от холода у женщины свело сердце, и она разинула рот, глотая озерную воду, чувствуя, как затекает ледяная вода в глазницы. Сердце ее не выдержало. Остановилось, отпуская душу в Царствие Божье, которое женщине полагалось по праву. Почти всю свою жизнь она посвятила церкви.

В черной-черной избе шестилетняя Ева села, стала щупать по полу в поисках спичек. Сказку про лес она помнила очень хорошо, а еще помнила, что муж научил ее разжигать огонь. Зачем бы он стал это делать, если бы не ждал, что Ева согреет своих детей огнем. Своих еще не было, но чужие как свои, так говорила Баба. А вокруг было очень и очень холодно.

Ведь наступила в лесу зима. Все звери обросли мехом, птицы улетели, а змеи забрались в самые глубокие норы, чтобы спать до весны. И только люди мехом не обросли, потому что не умели. Не улетели, потому что не имели крыльев. В норы не уползли, потому что жили в избах. Стали жечь в печах дрова, чтобы согреться. И одна семья – муж, жена и двое детей – тоже так стала жить.

Месяц зима идет. Кончились дрова, пошел муж в лес. Вернулся ни с чем: все деревья сгнили, нет дров. Дети сидят холодные, зубами стучат. Муж встал на колени молиться, а жена его волосы свои с головы состригла, в печку пихнула. Вспыхнули волосы и горят. День горят, второй, третий.

Прошел еще месяц, потухли волосы. Снова муж пошел в лес. Вернулся ни с чем – где раньше лес был, стало поле снежное, ни одного куста. Дети сидят холодные, зубами стучат, руки себе в кровь растирают. Муж встал на колени молиться, лбом об пол ударил, а жена его из-под живота своего волосы состригла, в печку пихнула. Вспыхнули волосы и горят. День горят, второй, третий.

Последний месяц зимы пошел, почти уже весна наступила. Потухли волосы. Снова муж пошел в лес. Вернулся ни с чем – снег выпал до неба, так что и поля не видно. Дети сидят холодные, зубами стучат, руки себе в кровь растирают, пальцы грызут, кровью согреваются. Муж встал на колени молиться, лбом об пол ударил – раз, другой, третий. Жена его тело свое в печку пихнула. Вспыхнуло тело ее, живот большой, ноги, руки. До самой весны горело.

Ева нашла наконец спички, нащупала бутылку со святой водой. Спички отложила, сначала смочила руки. Потом взяла спички. Крепко зажала в руке коробок и, прямо как учил муж, дернула спичкой по толстому боку. Спичка обломилась. Ева достала другую, дернула снова – не зажглась. Ева достала третью. Вдохнула полной грудью, прочитала молитву:

Господи миелосердный, Иисус Христос, зажги мне спичку.

Дернула в третий раз и вскрикнула. Выскочил из спички огонь, разлетелся по полу, по рукам. Ева вскочила, закричала громче. Рядом сразу дети проснулись, заплакали. Ева над ними руками машет, огонь стряхнуть пытается, а тот с рук сошел, но по полу бежит, словно лужа. Ева к двери кинулась, попыталась открыть, а та заперта. Застучала Ева в дверь, и услышал Господь. Хрустел снаружи снег, бежали, шумели люди. Ева оглянулась на огонь – тот подбирался уже к матушкиным тряпкам. Дети все проснулись, жались к стене с иконами. Ева зажмурилась и стала читать молитву:

Миелосердный Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый…

В черном лесу по черному снегу бежали люди. Кто-то звал на помощь, кто-то откликался, мигали огни фонарей. На Божьей земле работала полиция национальной республики.

Эпилог

Панихида – церковная служба, проводимая в день похорон или на третий день после смерти. Или на седьмой, сороковой или годовщину. Уже к самому концу этой длинной службы хор трижды поет «Вечную память».

И всегда в это мгновение Семен чувствовал, как душа приближается к Богу. Ничего не звучало в голове, кроме голосов и ветра, который сегодня был особенно силен и приносил неожиданный резкий запах гари.

Вокруг стояли люди, величественно и непоколебимо возвышался над ними митрополит. Лицо его, немолодое, тяжелое, было омрачено скорбью. Возле него руководил детским хором мужчина в черном костюме. Рядом с фигурой митрополита он казался совсем невысоким. Дети – мальчики в черном, девочки в белом с белыми же кружевами на головах – пели красиво, долго.

По другую сторону хора выстроились еще мужчины – тоже в костюмах, с одинаковыми мрачными лицами. Депутаты городского совета, главы МЧС и МВД области. Последний старался смотреть мимо митрополита – взгляд его скользил по лицам, сначала детей, потом священников, окружавших своего владыку, по журналистам и телевизионщикам, вывезенным на панихиду. Обычных людей здесь не было – некому в этом лесу было прощаться с погибшими. Да и те, кто сейчас слушал хор, не до конца понимали смысл мероприятия.

Два лица выделялись в толпе: молодой полицейский, которого легко было узнать по строгости, с которой он косился на окружающих, и старуха с суровым лицом, затянутым в черный платок. Она не походила на священников, потому что одета была без золота и белой ткани, но относилась явственно к их церковному миру. Крестилась и опускала взгляд, а потом снова поднимала его и буравила глазами стоящих вокруг людей.

Молодой полицейский смотрел почти исключительно на старуху и только на последнем хоровом «па-а-а-мя-я-я-ти-и-и» оглянулся на кучкующихся журналистов. Они, в отличие от большинства присутствующих, уже были здесь раньше и, как и полицейский, с трудом сопоставляли раскатанную белую пустыню, окруженную лесом, на которой проходила панихида, с пепелищем, виденным неделю назад.

Взгляд полицейского зацепился за знакомое лицо. Журналистка с прямоугольником пресс-карты на груди повернулась и что-то тихо говорила на ухо нервно переминающемуся с ноги на ногу фотографу.

– Гурова сними, хорошо? – попросила Элеонора. Микко кивнул, поднял к лицу камеру. Провел объективом по лицам – камера сфокусировалась сначала на бородатом митрополите, потом на спине дирижера.

Элеонора опустила взгляд, посмотрела на носки собственных кроссовок, на подол черной юбки. Она постаралась одеться как подобает, во все черное, но все же ехать в лес в платье показалось ей безумием. Утром, когда прощались на вокзале с детективкой, она даже специально спросила ее, можно ли быть на панихиде в брюках. Та уже стояла одной ногой на лесенке, ведущей в вагон, и посмотрела на Элеонору удивленно.

Из вагона высунулась ее соседка, помахала журналистке рукой. Элеонора ей улыбнулась. Из Петрозаводска детективка ехала прямо в Москву – они с соседкой решили не останавливаться в Питере.

– Ну, – сказала Элеонора, – я могу брюки надеть? Или юбку…

– Можно юбку, – сказала детективка. – Но это вообще не важно.

Элеонора кивнула. Детективка улыбнулась, махнула рукой.

– С Богом, – сказала. – И, пожалуйста, береги себя.

– Буду, – сказала Элеонора. Она в последний раз кивнула детективке и отошла от вагона к замершему поодаль фотографу. Нужно было ехать на панихиду, а перед этим заглянуть в детскую больницу номер два, в которую пару дней назад привезли из леса семерых детей. Элеонора сморгнула и вспомнила длинные строчки, виденные в одной толстой книге: ряды и ряды значков, перечеркнутых, полустертых. Маленькие кружки и треугольники, десятки, десятки, десятки.

Примечания

1

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Content

Максим Сонин
Обитель

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Эпилог

Примечания