Александр Бубенников

Свобода выбора фатальна

© Бубенников А., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть I

Демон и «Фаталист» с обстоятельствами

Глава 1

Ему под утро приснился странный сон, в котором чернокрылый задумчивый Демон со сложенными крылами, точь-в-точь с рисунка из школьной книжки стихов Лермонтова, присел к его изголовью. И тихо выдохнул ему прямо в сердце с мокрыми от слез глазами: «Свобода выбора фатальна».

Он оцепенел. Во сне он понял то, что не мог, мучаясь над этим философским понятием – свободы выбора – понять наяву, в напоре внешних сил, обстоятельств, суетных обязательств и внутренних наваждений. А тут понял сразу сердцем, душой, легко и просто, и почему-то вдруг сильно захотелось удостовериться в том, что сказанное «чернокрылым» истина в последней инстанции – или все же сказанное только парадокс, игра веселого или надменного ума или вообще больного воображения?

Он попытался привстать, чтобы спросить «чернокрылого» обо всем прямо, глаза в глаза, но почему-то осознал всю нелепость ситуации со своими вопросами. Вот он встрянет со своим неудобным, не к месту, просто пошлым вопросом, нарушая звенящую тишину и удивляясь неестественности тембра своего расколотого голоса – он был уверен, что вопрос его прозвучит фальшиво и обидно для «чернокрылого», даже его звенящий от напряжения голос будет фальшивым. И все же, все же, раз есть возможность спросить, а потом не мучиться всю жизнь тем, что в нужное время в нужном месте не спросил о том, что так важно и необходимо знать – просто позарез.

Но демон уже распростер над его изголовьем свои черные крыла и снисходительно отрывался вверх, не удостоив беседы. Он не улетал, не взмахивал крылами, набирая высоту, тихо и плавно исчезал в предутреннем зябком пространстве, размываясь в нем, теряя четкие очертания – вот и контуры крыл, всего облика испарились, исчезли, обнулились.

Не было уже в природе ночного, предутреннего черного гостя, но он все же, окончательно просыпаясь, догадывался, нет, не догадывался, знал сердцем, душой, что над ним, над всем тварным подлунным миром, сиротским, бесприютным, но все еще ищущим опоры в Отцовской любви, простирает черные крылья своеволия и безначалия Демон. Тот самый Лермонтовский Демон в своем безумном своеволии и бесстрашном безначалии отвергнувший себя от Отца, но в своем безумии все ещё скорбящий обо всем творимом на белом свете, Демон, не теряющей последней надежды на сочувствие и примирение – а надежда ведь умирает последней – не только у смертных, но и бессмертных.

Он, наконец-то, проснулся окончательно, вытер слипшиеся со сна глаза и подумал, как хорошо, что они не влажные и не мокрые от слез, как хорошо, что он не плакал с чернокрылым Демоном. А тот-то неужели и, правда, оплакивал его непутевую жизнь – только какую, прошлую, настоящую, будущую? И вдруг что-то оборвалось у него внутри – неужто он сейчас тоже готов оплакивать, пусть без слез, вместе с ночным черным гостем свою будущую жизнь? А он-то, казалось бы, многое потеряв, во многом разуверившись, именно сейчас, точнее, завтра, послезавтра, в ближайшем будущем так хотел прорваться в жизненном рывке, осуществиться в судьбинном предопределении, именно так, а не иначе, приняв сердцем чудо любви как творчества и творчества как любви. Да, чудо любви, да чудо творчества, только уже не мальчиком, но мужем. У него снова помимо его воли глаза затуманились, когда он мысленно поправил себя: «Не мальчиком, но мужем, мужем в ипостаси вдовца, когда вдовец не мог и надеяться на любовь. Но и вдовцы влюбляются, оказывается, как мальчишки. И плакать способны от любви вдовцы седеющие, как мальчишки. И как Демон чернокрылый плакать горазды – только когда, только почему?»

Шлепая босыми пятками, он почти подбежал к книжному шкафу, раскрыл нужный томик Лермонтова с вложенной закладкой и, задыхаясь от прихлынувшего волнения, прочитал шепотом ледяными губами: «Хочу я с небом примириться, хочу любить, хочу молиться, хочу я веровать добру…» И еще, ближе к самому началу: «Печальный Демон, дух изгнанья летал над грешною землей… Давно отверженный блуждал в пустыне мира без приюта: вослед за веком век бежал, как за минутою минута, однообразной чередой. Ничтожной властвуя землей, он сеял зло без наслажденья. Нигде искусству своему он не встречал сопротивленья – и жизнь наскучила ему…»

Читая, он оттер туманную влагу с глаз, чтобы легче было читать, непроизвольно чиркнул спичкой и закурил сигарету с дорогим, невероятно душистым табаком, чего не делал уже тысячу лет. Он, вообще, не курил, отдавая дань своему странному дару тонкого дегустатора вин, духов и табачных дымов, а также своей бурной спортивной юности. Но в последнее время, увлекшись изобретательством, позволял себе не только понюхать сигару, но и затянуться на один вдох зажжённой сигаретой или сигарой, под кофе или без оного, в пылу работы перед заветным выдохом при генерации прорывной идеи: «Ай, да Пушкин, ай, да молодец, пробил толщу неизвестного и непознаваемого».

И тут же, пустив струйку дыма, непроизвольно и отрешенно задумался о чем-то своем, потаенном. О том, что даже при встрече со своим Демоном во сне или наяву, в слезах или без слез, он желал бы полагаться не на слепой случай, но на творимую собой и внешними – Свыше! – обстоятельствами судьбу. «Лучше вызов и приговор суровой судьбы, чем прикол дурацкого случая, – подумал, щуря уже сухой глаз от сигаретного дыма. – Даже в бесподобном Лермонтовском «Фаталисте», когда между Печориным и Вуличем происходит, как бы, смысловая заочная дуэль и когда всё построено на предположении, заряжен пистолет или не заряжен, все приготовления к смерти, все надежды на выживание оставляет за собой не наивно-фатоватый драгунский капитан, но сама человеческая Судьба. И эти Лермонтовские Судьба и Демон совсем не литературные приемы, не средства эпатажа, а чудная попытка поэта выразить некий глубинный весомый опыт противостояния человеческой души и с вселенским злом, и с космосом добра, и со свободой выбора в смеси добра и зла. И какова же жестокая подсказка ночного чернокрылого супостата – свобода выбора не прекрасна, а только фатальна? Ключом и шифром подсказки Лермонтова, его Рокового Демона, является предопределение бытия и судьбы человека с фатальной неизбежностью событий, которые, независимо от свободного выбора человека, уже запечатлены наперёд. И предопределение с непреодолимым фатумом реально «физически» проявляются как изначально заложенные структурные свойства череды событийных точек пространства и времени «здесь и сейчас», от начала до конца зависящих друг и друга. Что бы ни предпринимал человек, всё равно его личная, абсолютно бескорыстная свобода воли попирается Фатумом, Роком, с его жёстким предопределением – не так ли?

Он потушил сигарету с шальной мыслью, мол, даже в студенческие и аспирантские годы не затягивался жадно утра, даже со смертью жены не зацепился, как утопающий за соломинку, ни за алкоголь, ни за курево – зная, благодаря своему дару «нюха», как легко может наступить пресыщение и даже отвращение. Он зацепился только за тонкую спасительную соломинку бесшабашного изобретательства, программирования и математического моделирования сложных физических и технологических объектов обозримой или далёкой научной перспективы, да и написание никому не нужных стихов «для души» в своих бесконечных раздумьях, численных экспериментах и командировках. А здесь ишь ты, подсказка чернокрылого супостата вырубила мысленно напрочь, и дымить заставила. «Свобода выбора фатальна» – и точка.

Так ведь подсказал не кто-нибудь, а сам ночной печальный Демон, дух изгнанья – зачем, почему именно сейчас, почему в слезах? Не над своей же судьбой он плакал? Если над моей судьбой плакал, то почему так горько и безутешно? Неужели и впрямь, вообще, свобода выбора есть, и всегда фатальна свобода выбора, в частности достойны только безутешного плача? Может н не прав со свободой выбора или прав только наполовину, на четверть с этой чертовой фатальной свободой выбора? А если бы ночной гость взял бы, да рассмеялся и захохотал над тобой, тебе было бы легче? Конечно, нет, еще было бы тоскливей и безнадежней – хоть хохочи, хоть плачь. Даже обидней и противней, когда над тобой, над твоей судьбой Демон хохочет, ржет, как сивый мерин. А он тихо и безутешно плакал, и глаза его были мокрые от горьких слез. Есть ли он, вообще, в природе этот печальный чернокрылый Демон или это только порождение воображения юного гениального поэта, погибшего от выстрела бездарного Мартынова? Ведь поэт писал своего Демона чуть ли не всю жизнь, с младых ногтей до последней дуэли – зачем, вот в чем вопрос? Неужели легче жить с Демоном в душе, не отпускающим, мучающим? Вдруг он и к Лермонтову присаживался ночью к изголовью и говорил: «Свобода выбора фатальна», может, другие печальные афоризмы извлекал из своей головы? Возможно, тоже плакал Демон над судьбой поэта, когда тот еще и не представлял себя поэтом со своей стезей удивительной и трагической одновременно?

Он вспомнил, что удивительный поэт от Господа Михаил Юрьевич Лермонтов так и не опубликовал свою многострадальную поэму при жизни, писал и переписывал строки о Демоне всю жизнь, с четырнадцатилетнего возраста буквально до самой гибели на дуэли, причем до конца жизни испытывал явную неудовлетворенность своей поэмой. Если бы не ранняя гибель в неполные двадцать семь лет, он бы снова и снова возвращался к текстам детства и юности – только вот на чем бы он остановился? Вряд ли, первое полное издание поэмы, осуществленное в Германии, в Карлсруэ доброхотами, по «придворному списку» (когда с последним рукописным вариантом поэмы по совету Жуковского захотел ознакомиться наследник царя), через пятнадцать лет после его гибели на дуэли обрадовало бы Лермонтова?

Он открыл страницу книги со строками поэта, подчеркнутыми его рукой в далекой поэтической и спортивной юности, и заново выделенными им же своей кровью в день похорон жены, после траурных многолюдных поминок: «Я был отвергнут, как эдем, мир для меня стал глух и нем. По вольной прихоти теченья так поврежденная ладья без парусов и без руля, плывет не зная назначенья. Так ранней утренней порой отрывок тучи громовой, в лазурной вышине чернея, один, нигде пристать не смея, летит без цели и следа, Бог весть, откуда и куда!»

Помяв в руках свою незажженную сигару, понюхав её и демонстративно придавив её о декоративное блюдечко – явно созданное не для забав курящих, он подправил с жестокой ноткой в защемившем от боли сердце строки поэта: «Один, нигде пристать не смея, лечу без цели и следа, Бог весть откуда и куда». Задумался, закрыв глаза, и спросил самого себя: «Лететь без цели и следа? Дудки! Даже если свобода выбора фатальна – как же без свободы, как же без выбора, как же без любви?»

Ведь всего через несколько дней он должен был решиться, вопреки всем мыслимым и немыслимым обстоятельствам, на отъезд, на побег вдвоем к чёрту на куличики – как же без свободы, как же без выбора, как же без любви, пусть даже свобода выбора фатальна?..

Глава 2

В один из погожих сентябрьских дней они, обрученная со своим женихом (и недавно давшая жениху решительный отказ с разрывом помолки) аспирантка двадцати пяти лет от роду и 45-летний вдовец-профессор, тайно и хитроумно, как опытные и матёрые заговорщики, отъезжали вечерним поездом с Курского вокзала в Крым. Он ужасно боялся навлечь неприятности на её дом в это чудное время «бабьего лета», и меньше всего думал о разных напастях для своего печального, с двумя детьми-сиротами дома, рядом с его местом работы завлабом в академическом институте. Об их бурно разгоравшемся трехмесячном романе не должна была знать ни одна живая душа из их близкого окружения, потому их отъезд не только в одном поезде, но и в одном купе был засекречен донельзя.

О подвижках с оформлением билетов он извещал ее трогательными сообщениями – эсэмэсками – по смартфону. Будучи в перерывах между рабочими командировками в Москве, ему пришлось постараться заранее выкупить все четыре места в обычном купе (ибо в спальном вагоне свободных купе е было), чтобы им довелось провести сутки комфортом вдвоем. Чтобы пойти на «настоящую ночь» неожиданного путешествия, ей пришлось согласиться с выполнением его инструкций. Что говорить своей строгой матери и даже ее ревнивому «отставленному» жениху, если тот неожиданно объявится чертиком из табакерки, по поводу ее скоропалительного отъезда на конференцию по системам автоматизированного проектирования и искусственного интеллекта, как решительно действовать в обход всех возникающих барьеров?

Мол, по электронной почте в НИИ на ее имя пришло долгожданное именное приглашение для участия в международной конференции, куда она когда-то отослала тезисы доклада по теме завершаемой диссертационной работы. К тому же в приглашении была оговорена выгодная скидка в оплате прямо на месте оргвзноса и размещения в местном пансионате – как тут не воспользоваться благоприятным случаем. А дальше дело техники. Прямо на вокзале в условленном месте ей передадут билет в купейном вагоне коллеги из одного московского вуза, участники конференции, разделившие общие хлопоты по приобретению горящих билетов. Раз все организовано в последний момент и с кучей неопределенностей, то, естественно, никому провожать ее на вокзал не надо, поскольку время матери и отставленного жениха, такого же аспиранта-математика с диссертацией на выходе, ценится, как свое, драгоценное донельзя.

Поскольку «спасение утопающих и отъезжающих – дело рук и ног самих отъезжающих», то именно она сама все разрешит своими собственными силами в режиме реального горящего времени, где всякое может случиться и приключиться. Но наверняка все закончится благоприятным исходом даже тогда, когда билеты выкупаются в последний момент, пусть даже неизвестно – с какого вокзала выезжать. Мол, надо надеяться только на веселый счастливый случай и безотказную работу сотовых операторов мобильной телефонной связи: нужная информация будет у нее в виде «эсэмэсок с летящей походкой» в последний миг, буквально перед отходом поезда. Какой уж тут брать с собой лишние вещи – только самое необходимое, точнее говоря, только «достаточное» для доклада, для дороги, для недели у теплого моря.

Лера, как никто другой, понимала, тревожное и одновременно прагматичное умонастроение своего молодого нервного «бывшего жениха»: раз за почти три года ее и его аспирантуры им не удалось зачать ребенка, почему бы хоть ей-то не зацепиться за возможность вовремя и в срок защитить диссертацию? Какое там «ущемление мужского достоинства», если бывший жених будет также защищаться максимум через полгода после защиты бывшей невесты? Ведь успех в таком зыбком, рискованном деле, как завершение учебы в аспирантуре с защитой в срок диссертации, зиждется на краеугольном камне, на котором начертан мощный императив – всё успеть вовремя! А успех и фарт в режиме горящего времени диссертанта на выходе зависят, по сути, от совпадения места и времени всех участников будущего действа на конференции: докладчика-аспирантки, ее научного руководителя, намеченных шефом официальных оппонентов и ответственного представителя ведущей организации. Там же «на месте» будут намечены и согласованы сроки защиты на докторском Ученом совете их НИИ с соответствующей рассылкой заранее подготовленного автореферата диссертации с упоминанием оппонентов и ведущей организации.

Прозорливым сметливым девичьим умом Лера догадывалась, что после такого авантюрного путешествия, ее-то дом, может быть, и устоит на пронзительных ветрах ускорившегося времени. Только выдержит ли всевозможные потрясения дом ее попутчика Евгения Михайловича Брагина в четырехместном купе на двоих? Только каково будет узнать, не дай Бог, об их романе, тайном авантюрном путешествии уважаемого доктора наук, профессора, завлаба академического института его сыну и дочке, сирот без матери? Почему она с тревогой думала о скорых катастрофических потрясениях для его дома, а не для своего? Догадывалась, нет, интуитивно знала: вдовцу-профессору была ниспослана свыше непозволительная роскошь – безнадежно влюбиться, как мальчишка, и к тому же так же безнадежно влюбить в себя молоденькую университетскую аспирантку. А еще катастрофное предощущение Леры было связано с тем, что ее собственные «подозрения с задержкой» подтвердились: она была беременна и, самое главное, не хотела, в отличие от героини молодежного шлягера, чтобы это было временно. Она хотела ребенка именно от него… И диссертационные дела были вторичными в сравнении с ее неистовым желанием стать матерью… В браке или вне брака?.. Нет, все же в браке, первом браке…

Глава 3

Что в домашнем кабинете Брагина, что на рабочем месте в институтской лаборатории в последнее время его тайного романа с Лерой был необыкновенный порядок, говоривший о великом сосредоточении на деле всей жизни и творческом вдохновении. Так получилось, что своих первых «главных» аспирантов Брагин отпустил в бессрочные научные зарубежные «стажировки», а то и сразу по новому месту работы в фирмах Кремниевой Долины, – как-никак великая страна рухнула в одночасье, и академическая наука рыночными реформаторами финансировалась по остаточному принципу. А своих новых аспирантов и молодых сотрудников лаборатории Брагин загружал текущей плановой работой наполовину, а то и меньше – без своего традиционно жесткого контроля за исполнением плана. У него в последние три месяца даже не было лишнего рабочего времени на обсуждение полученных результатов с сотрудниками. Причина была проще простого: он изобретал новые структуры, элементы и системные блоки интегральной электроники высокопроизводительных компьютерных и телекоммуникационных систем и самостоятельно моделировал, рассчитывал новые технические и технологические решения на личном персональном компьютере и мощной рабочей станции института.

Это был его личный вызов времени и обстоятельствам. Ведь он, возможно, как никто другой, понимал, что десять-пятнадцать, а то и двадцать, фундаментальная и прикладная наука и его личные исследования в дорогом, любимом Отечестве никому не будут нужны. А вот изобретения, открытия на перспективу – это совсем другое дело! – здесь можно под кураж наворотить много чего стоящего и прорывного. И он с головой окунулся в стихию изобретательства, к тому же Брагин был единственным изобретателем в их академическом институте, к тому же председателем местного общества изобретателей и рационализатором (ВОИР). К своему стыду и разочарованию он за несколько лет после перехода завлабом в академический институт, ставши сразу председателем отделения ВОИР, так и не смог вывести на изобретательскую стезю своих ученых коллег их других лабораторий и отделов. Будучи сам изобретателем «с младых ногтей» со своих студенческих и аспирантских лет, Брагин сумел зажечь дух изобретательства и коллективного творчества только в своих подшефных аспирантах. К тому же чтобы предать изобретательскому делу какой-то инициативный, но плановый характер, он несколько раз включал в заявки на изобретения директора института, академика, у которого он сам когда-то был аспирантом и под его научным руководством ровно в положенный трехгодичный срок очной аспирантуры защитил свою первую кандидатскую диссертацию.

Брагин в самом процессе изобретательства – личного и в команде – видел близкую его мятежному духу спортивное соревнование. Ведь когда-то давно он много времени отдал тренировкам и соревнованиям в индивидуальных беговых и прыжковых видах легкой атлетики, лыжных гонках, а также в командных играх футбола, хоккея с шайбой и мячом, гандбола. Но, получив в ранней юности спортивные травмы, несовместимые с деятельностью в большом спорте, остановившись на получении первого разряда и каэмэса, перенес азарт соревнования и достижения высоких и даже высших достижений в большую науку математического моделирования сложных объектов и изобретательство в области микросхем и систем, измерений параметров технологий и приборов. В своей футбольно-хоккейной юности он практически всегда был капитаном команд и просто обожал дух командных соревнований ради честной красивой спортивной победы.

А чем могучее радостное изобретательство уступает большому спорту? Тот же дух соревнований, новизны, та же красота побед и преодоления, желание отдать все силы ума и души для достижения победы, к тому же чувство первопроходца при решении сложнейших научно-технических задач современности, рывок, прорыв в будущее, где так еще не соревновались «не играли по большому счету».

А еще в изобретательстве Брагин прозорливо видел то, чего не находил в большом спорте: редкая бескорыстность, «не от мира сего» в творческом соревновании изобретателей, нет фанатов, «болельщиков», то есть болезных и отчасти ущербных людей на грани психического заболевания и срыва. Да и откровенных нахалов, с цепи сорвавшихся «отмороженных» гениев-изобретателей, требующих себе незаслуженных благ и коврижек не приходилось видеть Брагину на научном веку, на ниве служения Изобретательному Богу. А ведь все прогрессивные технологические, технические и системные решения цивилизации идут от неуемного брата Изобретателя – от колеса до атомной и водородной бомбы, от лампочки Эдисона и Лодыгина до транзистора, интегральной микросхемы, компьютера, нейронных сетей систем ИИ.

Только неожиданно для себя Брагин быстро обнаружил, что в его любимой электронике, автоматике и вычислительной технике все изобретения элементарно обходятся за счет новых, далеко не принципиальных решений, частично или полностью перекрывается старый уровень новизной относительной, далеко не принципиальной, фундаментальной. Это поразило Брагина, но он сделал для себя один важный вывод: надо изобретать принципиально новые вещи с глубоким опережением текущего уровня на десятилетия и даже века, и не жалеть о том, что их время будет впереди, возможно, даже после смерти автора-изобретателя. Иногда Брагин мысленно сокращал сроки на мораторий его изобретения: «Вот придут к власти национально-ориентированные, честные и совестливые политики-патриоты, тогда и с чистой душой и совестью расконсервирую изобретённый неприкосновенный запас, НЗ».

Изобретательская фишка Брагина базировалась на созданном им наборе сверхконкурентных программ двумерного и трехмерного технологического, физического приборного, схемотехнического, а также смешанного приборно-схемотехнического и системного моделирования. Таким образом, него было возможность анализа вариантов перспективных технологий, топологий изготовления и производства приборов, микросхем и микросистем на кристалле и пластине. Когда у него за последние три месяца бурного романа с Лерой все пазы сложились в голове в многоуровневом моделировании и оптимизации элементно-технологической базы, когда было изобретено множество прорывных опережающих решений, тогда-то во сне или наяву чернокрылый Демон Фатума и произнес свою сакраментальную фразу: «Свобода выбора фатальна» – как раз перед самым отъездом Брагина и Леры. В обстоятельствах свободного или фатального выбора жизни, судьбы, надежды на человеческое существование в переломные времена…

Брагин считал себя свободно мыслящим человек, решившего давным-давно, со времен ранней юности, что главная трудность в судьбе человека – это находить, генерировать верные, актуальные для настоящего момента мысли. Вот он и нашел важные мысли: «В эти переломные времена, считай, лет двадцать, а то и тридцать его изобретения никому здесь не нужны. Они опередили это жесткое, жестокое время. Рвануть за бугор со своими изобретениями и аппаратом их генерации с мощным, самым лучшим в мире программным продуктом, системой многоуровневого моделирования и оптимизации? Да был он за этим бугром многажды, не бодрит его то, что он видел своими собственными глазами за бугром. Только любовь, Лера способна сотворить чудо из чудес – прорыв с изобретениями за границы времени – свободно? фатально?»

Он и раньше, будучи главным и единственным изобретателем в институте с тихим ужасом был немым свидетелем, того, как в их академическом институте закрывали временно или навсегда первый секретный отдел, когда все его старые изобретения с грифом «ДСП», «Секретно», закрытые программные наработки и алгоритмы передавались в академический архив. Пользуясь своей коммуникабельностью и правом председателя отделения ВОИР, Брагин вытребовал под расписку в свое личное пользование все описания программных продуктов и алгоритмов, а все свои изобретения с грифами «ДСП» и «Секретно» с некоторым сожалением отдал безвестному безъязыкому архиву. Он словно предчувствовал благодать благословенную, когда изобретет десятки изобретений и никому их не отдаст, оставив до лучших времен земных минифабов и спейсфабов на космических безлюдных кораблях с индивидуальной обработкой пластин в абсолютном вакууме и невесомости с операционными роботами-технологами.

А по поводу воровства патентов вообще, и секретных изобретений и патентов вот что было известно Брагину. Ему лично «на ушко» недавно рассказал старинный приятель, работающий начальником отраслевого отдела в патентном институте на берегу Москвы-реки напротив Лужников, что все «протекает» в патентном институте, «течет» на Запад и Восток информация об отечественных изобретениях с грифом «ДСП», «секретно», ибо любой коммерческий тамошний продукт обеспечивается патентной защитой – с «перешибом конкурентов».

Именно во время бурного романа, с обостренной психической интуицией Брагин почувствовал сильный интерес и к своим прорывным изобретениям, и к своему программному продукту многоуровневого моделирования технологий, приборов, схем и систем, с подуровнями идентификации параметров и многокритериальной оптимизации. В его академический институт приходили какие-то темные людишки, предлагали руководству бешеные деньги за его программы, алгоритмы, математическое обеспечение продуктов. Руководство отсылало этих темных людей из посредничающих организаций с заграницей к нему, автору – только почему-то лично на Брагина никто не выходил, не тревожил его предложениями. «Еще потревожат, – усмехался Брагин, – их не убудет, фанатов «дерьмо-Рока», отечественных и забугорных коммерсов, съевших зубы на посредничестве яйцеголовых из отсталой России и передового Запада. А пока скоропалительный, мистический отъезд сродни побегу в страну Любви его с Лерой».

Часть II

Отъезд

Глава 4

Пока все удавалось, шло на ура по безумному любовному плану. Ровно за пять минут до отхода поезда Лера без труда нашла вагон, указанный ей Брагиным в сообщении. Последнее сообщение она получила уже при выходе из метро на привокзальную площадь – всего пять минут тому назад. Она, как было оговорено заранее, обратилась к молодцеватому проводнику указанного профессором вагона. Тот с равнодушной физиономией попросил ее показать паспорт и будничным, равнодушным, даже тоскливым голосом сообщил место:

– Тридцать первое… Нижнее…

– По вашему голосу можно догадаться, что купе рядом с туалетом, – сострила Лера, чтобы хоть немного поднять себе упавшее настроение и разговорить мрачного проводника. Впрочем, она раньше еще студенткой предпочитала ездить, ради экономии средств, в плацкартном вагоне, только в середине, и не знала точно мест последнего купе.

– Должен вас обрадовать, мадмуазель, – проводник неожиданно сменил хмурый тон на игривый, – к радости или к сожалению, только не рядом с туалетом… Ваше купе предпоследнее… Но…

– Что «но», – тревожно спросила Лера, автоматически поеживаясь и непроизвольно, излишне деловито оглядываясь по сторонам, желая расшевелить проводника на продолжение разговора ради новой информации, – что вам велели передать?..

Тот поморщился, как от зубной боли, отстраненно отвернул в бок породистое, малость помятое алкоголем и излишествами лицо с седыми баками и тихо произнес:

– Те двое ничего вам не велели передавать. Один передал несколько минут тому назад билет с вашей фамилией и сказал, что скоро подойдет. Попросил только сообщить вам ваше место – и всё. А другой интересовался, кто едет в вашем купе, пустое оно, или нет. Я так понял, что ему с рук хотели продать билет на верхнюю полку в вашем купе. Не знаю, почему, но он не поверил перекупщикам. Даже сначала заглянул в ваше пустое купе, а потом прямым ходом пошел в кассы – что-то выяснить. Он сказал, что уточнит ситуацию и вернется. Может, придет перед самым отправлением. У вас же на руках только два билета в это купе – правильно?

– Да, два.

– Вот, видите, впрочем, чего ждать, проходите, – проводник автоматически взял и проверил предъявленные билеты с паспортами последней пары пассажиров, поднялся вслед за Лерой по ступенькам в тамбур и громким голосом объявил, почти крикнул по-хозяйски. – Провожающие, освободите вагон, до отправления поезда осталось меньше пяти минут.

Только провожающих в вагоне никаких не было. Лера в этом убедилась, протискиваясь к своему предпоследнему купе в узеньком коридоре, окна которого облепили дородные женщины с детьми, объясняющиеся языком жестов и мимики с теми из провожатых, кто только что вышел из вагона и также оживленно жестикулировал в ответ, только внизу на платформе.

В пустом купе за считанные секунды до отхода поезда ее тревожило мучительное ожидание – отсутствие Брагина. Что с ним? Почему отсутствует? Организовал это авантюрное путешествие, это пустое купе, проинструктировал проводника – и на тебе. Как растворился в воздухе. Остались уже считанные минуты до отправления. А вдруг у него какой-либо форс-мажор?..

Поезд легко качнулся и плавно тронулся с места. Она тяжело вздохнула и против своей воли оторвала взгляд от окна. В проеме двери купе стоял он. Бесшумно за мгновение до поворота ее головы уже положил свою дорожную сумку на сиденье и пристально, с легкой усмешкой глядел прямо в глаза Леры. Его спокойные синие глаза были еще крупнее и смешливее – так ей показалось.

Она укоризненно покачала головой и выразительно, немного укоризненно и одновременно артистично всплеснула тонкими изящными руками:

– Я уже и не знала, что мне делать… Ехать или не ехать… Даже сейчас не знаю – до конца… Ей богу, не знаю, что делать… Закрой…

Она оборвалась, хотела сказать ему, чтобы он побыстрее закрыл дверцу купе, чтобы броситься к нему на шею, обнять, расцеловать его в губы… Словно своим поцелуем он должен тут же дать решительный ответ – непременно ехать… А если холод и отчуждение – что тогда?..

Впрочем, по его собранному настороженному виду она поняла, что не время, не сейчас надо спрашивать, тем более, выяснять степень холода или жара, целоваться… Почему она почувствовала его тревожный настрой, почему интуитивно поняла, что он скажет ей сейчас нечто предостерегающее?.. Она ничего не понимала, но ждала слов предостережения именно сейчас, когда тронувшийся поезд набирал ход…

– Пересядь быстро от окна ближе к двери, чтобы тебя сейчас никто не видел…

– Зачем?.. – выдохнула она. – Нас и так никто не видит… – Но все же покорно и грациозно перемесилась от окна к двери, даже ноги легко и пластично поджала под себя и вжалась в стенку. – Вот и все… Я спряталась… А кто не спрятался, тот не виноват… Или все же виноват?..

Он по-прежнему стоял спиной к раскрытой двери и окну в коридоре, широко разметав руки, зацепившись за верхние застеленные полки, словно не позволяя кому-то с платформы разглядеть, что же творится в глубине их купе, увидеть ее, виноватую или невиноватую…

– Еще не все, милая, – еле слышно прошелестел он одними губами, все еще самое интересное впереди, родная…

После легкого шелеста его губ она услышала несколько, два или три тяжелых ударов кулаком в стекло. Она вздрогнула. Она знала, что напротив их купе не было никого. Все жестикулирующие пассажиры группировались у окон в начале вагона, рядом с купе проводника.

– Не высовываться… – в его голосе прозвучали неведомые Лере металлические нотки. – Замри… – Он нарочито не обернулся на последний удар кулаком в стекло. Только обеззвучил металл в голосе, превратив его в доверительный шелест губ, идущий откуда-то из глубины сердца. – Так надо, милая, замри… Не умри, родная, а всего-то на мгновенье замри… Замри, как только ты умеешь замирать…

Она еще сильней вжалась в угол купе, где на вешалке покачивалась ее джинсовая куртка, и замерла. Еще сильнее поджала ноги в джинсах – без всякого желания отмирать.

Брагин спокойно повернулся лицом к окну коридора, сделав полшага из их купе. Он увидел высокого молодого человека, атлетического сложения, грозившего именно ему или их купе кулаком. Лицо его было искажено гневом и ненавистью. Он уже не мог снова ловко и сильно ударить кулаком по окну напротив их купе, и это его бесило. Не расталкивать же толпу на платформе, чтобы догнать набиравший ход поезд. Для него гораздо важнее было ударить кулаком по окну напротив их купе, чем попытаться впрыгнуть в вагон уходящего от платформы поезда.

«А вдруг запрыгнет на ходу в последний вагон поезда? – подумал саркастически Брагин. – Ну, что ж, тогда будет непредвиденное объяснение с этим типом… Буквально в самом начале путешествия. Пусть будет так… Хотя уж лучше бы в конце пути, если можно… Впрочем, вряд ли… Ничего не будет – до лучшей поры, до нужного времени… Пролонгация откладывается на неопределенный срок…»

Брагин никогда не видел раньше этого парня. Толком не знал, жених ли это Лерин или какой поклонник, или, вообще, какой-нибудь перронный хулиган подшофе. Только был уверен в том, что не будет говорить о нем Лере, как бы она не выпрашивала его – кто это, бывший жених, поклонник, знакомый иль станционный хулиган? В конце концов, своего бывшего жениха она отшила, а подаренное ей его обручальное кольца, как знак помолвки, выбросила на глазах Брагина в Москву-реку.

Глава 5

Когда поезд ускорился настолько, что его уже было невозможно догнать самому лучшему в мире спринтеру, Брагин сделал шаг назад в купе и сел рядом с Лерой. Выждав ровно столько, сколько потребовалось бывшему жениху ли, поклоннику ли, хулигану ли добраться от последнего вагона до их купе, он легко положил руку на ее плечо, нежно привлек к себе на грудь и перед тем, как поцеловать в мягкие тёплые губы, шепнул:

– Отомри, милая…

Она уже давно ощутила свою беспомощность под его страстными поцелуями, сводящими с ума. Потому, слабо сопротивляясь, все же негромко вскрикнула:

– Милая и дорогая не отомрет, пока ты дверь не закроешь… Замри, отомри, это жестоко…

Он чертыхнулся и, оторвав одну руку от ее девичей груди, потянулся к дверце. Его движения и легкой паузы было достаточно, чтобы ей выскользнуть из его объятий, оправить блузку без лифчика под ней, тряхнуть златовласой головой с роскошными кудрями. У нее на языке давно вертелся вопрос, и, воспользовавшись паузой и легким замешательством Брагина, она спросила:

– Это был он?

– Кто это он, – переспросил Брагин с наигранной усмешкой, – кого ты имеешь в виду?

– Сам знаешь кого…

– Послушай, я твоего жениха ни разу не видел вообще… Между прочим, если даже ты его начнешь описывать, мое положение будет более чем странным. Я не разглядел лица этого человека, даже о комплекции, габаритах имею самое смутное представление… Понимаешь, все это фантом, видение с кулаками и стуком… Светлое ничто – оно растворилось без следа.

– Фантом стучал кулаком по стеклу?.. Мне же важно, это был Игорь или?.. Как хоть выглядел этот фантом – высокий, худой, плотный?..

– Ну, я же не оборачивался… – больше всего Брагину не хотелось бы услышать из уст любимой описание внешности ее жениха, как, впрочем, поклонника, бывшего бойфренда – кого угодно. – А когда оглянулся, поезд уже тю-тю… Вряд ли это твой…

– Почему, – машинально спросила она, раздумывая, говорить или не говорить о внешности Игоря, – вот, почему…

– Я не знаю, кто это был, бывший ли бойфренд, только, несмотря на все наши великие предосторожности, нам все же не удалось избавиться от преследования неизвестного человека. – Он усмехнулся. – Ты хоть свой телефон-то хоть не выпускала из рук? Я тебя предупреждал, что при огромном желании и любопытстве можно не только в телефон заглянуть, но даже всякие зашифрованные эсэмэски дешифровать…

– В первый раз о таком слышу, – искренне удивилась Лера, – но одно могу сказать точно, содержанием твоих сообщений не делилась ни с кем. Разумеется, Игорь не прикасался к моему телефону… Мама, вообще, не знает, как такой техникой пользоваться…

– Это славно, с одной стороны… – Брагин хмуро пожевал губами. – Какой-то бред собачий вырисовывается, одним словом. Только сдается мне: кто-то мог проследить и твой путь до вокзала, узнать про поезд, даже про вагон и купе…

– Вряд ли… – она замешалась, не зная, имеет ли смысл рассказывать Брагину о странном субъекте, интересовавшимся их купе, заглядывавшем туда. – Нет, это полный бред…

– Это ты о женихе-соглядатае?..

– Обо всем… Об ударах кулаками в окно… Может быть, и Игорь… Он в последнее время, как с цепи сорвался… – Ей так не хотелось поверить в разумное объяснение вокзальной фантасмагории, что это был ее ревнивый жених Игорь, с огромными кулаками боксера, некогда нокаутировавшего её бойфренда Гарика. Одно она уяснила точно, не будет описания ни внешности Игоря, ни физиономии Гарика из ее уст. Пусть пока будет так.

В мыслях у нее был сплошной сумбур и невнятица: «Может быть, это был все же не мой бывший жених, а его соперник Гарик, тот, кому когда-то Игорь свернул набок нос, сломал челюсть, когда тот возник наглецом-призраком, ещё до помолвки, с претензиями? Надо же, какая дичь случается по юности: два школьных приятеля, два ухажера с одинаковым именем, чтобы их как-то различать, жениха пришлось именовать Игорем, а бывшего бойфренда – Гариком. И вдруг сегодняшний инцидент, как будто кто-то следил за мной или читал посланные мне эсэмэски. Действительно, надо быть шпионом или работать в сотовой компании, чтобы подслушивать разговоры радиотелефонов или перехватывать эсэмэски. Так ведь Гарик и учился какое-то время в закрытом заведении, то ли от СВР, то ли от ФСБ… Игорь, правда, после того, когда набил Гарику физиономию, брезгливо прокомментировал, что его неудачливого приятеля школьной юности отчислили из той секретной школы… Вычистили его соперника за какие-то неблаговидные темные делишки… Так и сказал с бешеными от ревности глазами: «Хорошему разведчику просто так, за здорово живешь морду не набьешь. Побеждает в равном бою тот, за кем правда, кто совестлив и честен перед собой и близкими… А твоего бывшего бойфренда за бесчестие, за неизмеримо большую любовь к баблу, чем к поруганному отечеству, из закрытого заведения вычистили – как мусор вышвырнули».

Но ведь Гарик ее преследовал и до помолвки, и после. И она боялась говорить об этом Игорю. А Брагин вообще не видел ни Гарика, ни Игоря, хотя она честно рассказала о них все, как на духу. В новой любви надо быть честной прежде всего перед собой и потом уже рассчитывать на понимание любимого человека. Мысли ее путались и мешали сосредоточиться, остыть: «Ничего не понимаю… Может, тот неизвестный, о котором рассказал проводник, все же Гарик? А вдруг этот неизвестный все же из лихой компании Гарика?.. Кошмар… Веселенькое путешествие… Как началось, так и кончится весело… Ни Игорь, ни Евгений не знают еще о ее беременности… Никто в мире, ни одна душа… Когда-то же придется сказать… Вот сейчас скажу все-все о своей беременности Евгению, и мы покатимся в пропасть… И по сравнению с падением в бездну, тот неизвестный, стучащий нам кулаками по стеклу человек покажется фантомом, чушью собачьей, молью бледной… Все гораздо проще и безысходней, чем ты думаешь… Но и удары кулаков по стеклу – это тоже знак, и совсем не случайный… Когда же мне расспросить Евгения о том неизвестном, бегущим за поездом?.. Может, вообще, тот искал не меня, и угрожал не мне, а Евгению?..»

– О чем ты задумалась, моя любимая?.. Как же тебя выследили?.. Я уж, грешным делом, подумал, что это за мной следят… Были такие предчувствия… Я своей интуиции доверяю… Потому и появился в вагоне не по нашему раннему плану – а перед самым отправлением…

До нее не сразу дошел смысл слов знакомого ласкового голоса. Она поправила прическу, озорно улыбнулась и потянулась к своему саквояжу.

– Так мы и до своих сумок не доберемся… Распаковывать или нет? Переодеваться или не стоит?.. Или мне надо сойти в Туле и возвращаться в Москву?..

– Ну, уж нет… Ты что… Наше путешествие только началось, его нельзя никому и ничему изменить, отсрочить… – Он решительно взялся за свою сумку, глядя, как она разбирает свой небольшой бесхитростный багаж.

– В таком случае я отключаю свой мобильник. Сутки ехать и трястись в ожидании звонка – это уже слишком. А ведь нам есть, о чем поговорить, что вспомнить, воистину…

– Так уж и воистину, – улыбнулся он своим мыслям, глядя в ее зеленые распахнутые глаза, любуясь красивым ее ртом, – наговоримся…

– Тонкое умозаключение, – весело отозвалась она, раздумывая о том, сейчас или попозже ей переодеться

– И, слава богу, что что в дорогу мы собрались весело и, надеюсь, наши презентации будут не скучными, а наоборот, живыми весёлыми и потрясающими…

Она улыбнулась своим мыслям при его словах «весёлыми и потрясающими», представляя, насколько она развеселит или потрясёт Брагина своим признанием о беременности докладчицы, только надо без всякого жеманства и стеснения переодеться сразу после визита проводника.

Часть III

Две флэшки

Глава 6

Через какое-то время к ним в купе постучались. То был хмурый проводник с седыми баками с какой-то лукавой искоркой в глазах.

– Что же мне делать с вами? – обратился он к Брагину. – Вы что-то говорили о четырех билетах в это купе. На руках у меня только два билета. – Он многозначительно указал на кожаную сумку с отделениями, куда он засовывал свернутые вчетверо билеты пассажиров. – Видите в вашем восьмом купе только два билета, которые вы предъявили при посадке. Два нижних места, двадцать девятое и тридцать первое. – С хитрющими глазами он нагловато и вызывающе усмехнулся. – Или что-то не срослось?..

Брагин молча протянул ему два новых билета:

– Пожалуйста…

Тот непонимающе уставился на билеты:

– Странно… Действительно, на тридцатое и тридцать второе места… Только все это билеты на имя одного пассажира… Брагина Е эМ… Это вы, выходит, Брагин Е эМ… – Он поскрёб пальцами в своей кожаной рабочей сумке, удостоверяясь, кто же едет, на двадцать девятом и тридцать первом месте. – Забавно, однако… Мадмуазель претендует только на одно нижнее, тридцать первое место… А господин…

– Профессор Брагин, – поправил его Брагин. – Выкупил еще три места в этом купе. Вас что-то смущает?..

– Но ведь не положено, – не унимался, горячась, проводник, – одному человеку, хоть профессору… хоть академику… выкупать все места в купе…

– Профессору и академику можно, – успокоил его Брагин, – я со своей аспиранткой еду на международную конференцию, где соберутся многие мировые светила. Нам с аспиранткой Лерой необходимо подготовиться за время пути к ответственным докладам. – Для убедительности он вытащил программку конференции и потряс ею около носа проводника. – Послезавтра все это, понимаете, наконец, или нет? Нам требуется полное уединение, сосредоточенная работа…

– Уединение с мадмуазель, понятно. – Проводник снова усмехнулся и подмигнул Лере. – С аспиранткой юной, значит… Понятное дело, с юными девами самое милое дело в купе уединиться… Тэт-а-тэт…

От этой наглой усмешки и подмигивания записного хитрована Лера покраснела, стушевалась. Она была готова выскочить из купе. Однако, залившись стыдливым румянцем, резко наклонила голову, якобы поправляя застежку у шлепанцев. Сдержалась. Только тихо и угрожающе фыркнула. От Брагина это не ускользнуло. В голосе его прибавилось металла, когда он испепеляющим взглядом из-за стекол очков уперся в лукавые жирные глазки проводника.

– Что вам, любезный, понятно?..

Тот попытался неуклюже ретироваться:

– Понятно, что вы из крутых академиков. Из тех, которые с привилегиями, раз одному можно три билета в купе на одну фамилию выкупать. Вот, что понятно… Человеку, тому же бизнесмену с большими деньгами такое вряд ли дозволено…

– Бизнесменам, тем более с большими деньгами сейчас все дозволено, – Брагин уже переплавил металл в голосе и говорил мягче, доверительней, чувствуя некоторое смущение поставленного на свое место проводника. – почти всё…

– Только крутые предприниматели, олигархи разного масштаба предпочитают договариваться с проводниками или на худой случай с начальником поезда… Все по понятиям должно быть… Тот крутой бизнесмен, который претендовал на место в вашем купе, по понятиям пытался со мной разговаривать… Он откуда-то узнал, что в купе на четверых едут двое… Еле-еле от его задатка отвертелся, когда он удостоверился что купе пустое… Пока пустое…

Намек был прозрачен; Брагин должен был договариваться с ним, а не делать все так, как ему вздумалось и удалось, покупая четыре билета в одно купе по российскому паспорту Леры на одно место и по своему заграничному паспорту – сразу три места. Тогда кассирша, продавшая ему билеты, не промолвила ни словечка, только улыбнулась одними глазами, мол, шикуете, ничего и никого не таясь, молодой человек на пятом десятке, судя по вашему загранпаспорту с парой дюжин служебных научных виз в Европу, Америку, Азию…

– По понятиям, говоришь, любезный, – поморщился Брагин, – а это как, по понятиям?

В вопросе Брагина проводнику что-то не понравилось, и он поскорее пошел на попятную:

– А как же быть с постельными принадлежностями, что входят в стоимость билета? – задумчиво, с трудом шевеля тяжелым языком, спросил побагровевший проводник. – Ведь уплачено за четыре места – приносить или как? Только верхние места полностью укомплектованы…

– Не надо, белье мы перетащим с верхних полок на нижнее, – спокойно произнес Брагин, давая понять, что разговор закончен.

– Я потом вам выдам четыре квитанции за белье.

– Не надо, любезный, – отрезал Брагин, – всё в порядке.

– Чаю принести?..

Ему не ответили, и проводник счел за благо вовремя перейти из предпоследнего купе в последнее. Лера почему-то подумала, что ей будет неловко подходить к нему и просить два стакана чая, поскольку была убеждена, что этот проводник и его сменщик в служебном купе будут злорадно подсмеиваться и перешептываться за ее спиной: «Эта та мадмуазель из предпоследнего купе. Ради нее, мадмуазель-аспирантки, ее папик, профессор, выкупил аж все четыре места, чтобы натешиться наедине. Что ж, голубки, тешитесь на здоровье. Только таможню с пограничниками не проспите, как натешитесь».

Лера где-то в глубине душе даже рассердилась на Брагина. Ей почему-то показалось, что естественней выглядела бы ситуация в полностью заполненном купе. Тогда не было бы никаких намеков, никаких оплошностей, уязвляющих ее утонченность, стыдливость, врожденную деликатность. И еще она с тревогой подумала о том, вот, надо же самое первое их путешествие, первое столкновение со случайными людьми – и огрехи общения. Они ведь до этого раньше, будучи только вдвоем, втайне от близких и знакомых, старались отгородиться от внешнего враждебного мира, встречаясь на квартире коллеги Брагина, выехавшего надолго за границу. А внешний мир воистину враждебен, явно не дружественен к ним, влюбленным. Тот же ухмыляющийся проводник, а до этого страшные удары кулаками по окну. И это только начало путешествия, начало их пути – что же будет дальше?»

Глава 7

Лера легко стянула заправленное постельное ложе, матрац с одеялом и подушкой с верхней полки. И тут же гибкой змейкой скользнула на одеяло.

– А как же наш вагон-ресторан, – усмехнулся Брагин, – он же рядом с нами и давно дожидается нас.

Она не ответила. Она, вообще, позабыла про ресторан, не знала, что делать и говорить, не смея даже открыть глаза и взглянуть на дорогого ей человека, как будто от поведения и такта его в этот решительный миг такого долгожданного свидания зависело интимное счастье их дальнейшей совместной жизни. Она улыбнулась ему с закрытыми глазами:

– Ресторан подождет… Все в мире подождет… Лишь ты не жди слишком долго… Это же первое наше путешествие вдвоем… Надо сделать так, чтобы дальний путь понравился путникам… То бишь законопослушным пассажирам, не желающим жить по чуждым им понятиям…

Брагин не знал, что ему делать, то ли тут же заняться устройством своего спального места, то ли… Он преклонил колени перед ее ложем и стал целовать ее нежные изящные пальчики одной руки, потом другой. Приподымаясь с колен он приблизился к лицу и тоже с закрытыми глазами нашел сухими горячими губами ее влажные сочные губы. Он одной рукой уже гладил рукой ее роскошные густые с золотым отливом волосы, другой расстегивал пуговицы на блузке. Вот одна его рука его нашла ее упругую девичью грудь, спрятанную между локтями. Другая же рука, не торопясь, прогулялась вдоль талии, живота, бедер, между бедер… Он привалился рядом с ней и все целовал и целовал ее, не торопясь и ничего на свете не боясь, словно у них в запасе были не целые сутки пути, а вечность…

Что произошло потом?.. Ясно всё и ничего не ясно… Все было, как в божественном сне утонченного наслаждения, она и он снова потеряли голову, поцелуи, объятья и любовные ласки становились все слаще и слаще. Многажды им в дверь стучались… Из-за двери мужские и женские голоса, как из туманной дали предлагали им чай, кофе, напитки, яства, а им было не до них, ни до голосов, ни до яств… Они не могли оторваться друг от друга… Потом оторвались, наконец, и замерли, застыли, как изваяния. Ей показалось, что он засыпает, ему же казалось, что все наоборот, что потеряла сознание и провалилась в сон она… Но это было не так: миг прострации каждого казался по внутреннему ощущению бездонной вечностью…

Они пришли в сознание, провалившись до этого в мгновенный любовный сон, одновременно и тут же открыли глаза и посмотрели друг на друга. Долго молчали, не зная, что говорить, чтобы не вспугнуть счастливое мгновение скорее душевной, нежели физической близости. Наконец, она не выдержала. Опершись на локоть, склонилась к нему и вытерла теплой рукой его влажный лоб. Ей показалось, что не только ей, но и ему в небольшом купе с нависшими верхними полками невероятно жарко, даже душно. Вентиляция работала с явным сбоем.

– Душно… – вздохнула она печально. – Так безумно было хорошо… А сейчас так душно… У тебя лоб мокрый, и у меня тоже… Смотри… – Она притянула его руку к своему лбу. – Кошмар какой-то…

– Я сейчас подыму кверху полку над нами, и нам моментально станет легче – вот увидишь…

С этими словами он, голый, высокий, хорошо сложенный, плотный, мускулистый, как пушинку вскинул вверх руку и приподнял верхнюю полку. Оттуда от резкого движения свалился на пол какой-то маленький предмет, словно полфишки от домино, словно маленькая шашка или фишка стукнулась о пластик и затерялась, закатилась куда-то под полку в темноте. Он включил светильник над ее изголовьем, но замешкался, не в силах был разглядеть, что же это свалилось сверху. Не очки же одевать, чтобы искать и быть похожим на голого учёного кота в очках, обученного фокусам поиска уроненных фишек.

Попробуй найти фишку от домино, крохотную дорожную шашку, если она к тому же закатилась под полку, в пустое пространство рядом с окном и столиком. Она почувствовала, что ему не хочется призывать ее, такую же голую, как и он, к поискам откуда-то взявшейся в поезде фишки при всех включенных светильниках купе, чтобы разобраться с затерявшейся фишкой, а он без ее помощи бессилен найти упавший и закатившийся черт знает куда предмет.

– Может, ну их всех к черту, что падает сверху и создает эффект неожиданности, – спросил он неуверенным голосом, – завтра при полном свете найдем…

– Постой! – Она выскользнула голой, отбросив простынки, грациозно нагнулась. Ничуть никого и ничего не стесняясь, запустила руку под полку, пошарила. Сначала ничего не нашла. Но, всмотревшись пристально в темноту своими зелеными острыми глазами грациозной кошки, торжественно выдохнула. – Вот она… Ты себе не представляешь, что это за подарок нам… Это флэшка… Зачем ты закинул ее на верхнюю полку?..

– Я?..

– А кто же еще?..

Брагин с удивлением покрутил перед глазами флэшку, устройство памяти, ничего не понимая. Покачал головой и, побледнев, выдавил из горла:

– Только надо согласиться с тем, что, во-первых, эта флэшка таинственным образом оказалась под бельем на верхней полке, а во-вторых, это, естественно, не моя флэшка. – Он внимательно посмотрел на Леру. – И не твоя, стало быть… Не проводника же… Или всё же твоя?..

– А я вообще не взяла с собой на конференцию никаких флэшек. Давай, прочитаем по твоему смартфону, что там хранится, что записано.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – хмуро процитировал он античный афоризм, – вряд ли мы прочитаем, и вряд ли нам стоит читать чужие флэшки, как чужие тайны.

– А вдруг не чужие?..

– Упало и пропало… – Он поморщился и слукавил. – Конечно, я мог бы прочитать, что записано на флэшке, с помощью моего смартфона… Только у меня нет под рукой переходника на стандартный юэсби-разъем… У меня же мини-разъем, ты же знаешь…

– Как хочешь, милый, не каждый день подарки с полки падают…

– Ты сказала подарки… – Брагин уже в спортивных шортах засунул руку под матрац на другой полке. – Ты, как всегда, права… – Он с изумлением вертел в руках вторую флэшку. – Не один подарок, а сразу два… Подарочки, будь они не ладны…

– Такая же?..

– Есть разница: первая объемом памяти в один гигабита, а вторая уже в 16 гигабит… Серьезные изделия и, между прочим, дорогие были когда-то, особенно вторая флэшка…

– А почему надо бояться данайцев, – весело спросила она, запахиваясь в халатик, стоя между двух задранной вверх полок, когда он стелил себе постель на своем нижнем месте, – этих лукавцев с их дьявольскими дарами на пару долларов?..

– Ты же сама и ответила на свой вопрос – только с одной поправкой, подарками за три сотни зеленых баксов, если не под четыреста…

Брагин невольно нахмурился, вспомнив, что его заветная флэшка в спортивной сумке, которую он вез на конференцию, чтобы продемонстрировать демо-версии своих трех модифицированных программ имеет объем гигабита. Словно кто-то знал уже, что он все самое лучшее, что сотворил в жизни, забил на свою любимую флэшку, купленную им еще в тот памятный год во Фриско – на удачу! – и с которой уже не расстается, как со счастливой подковкой уже пять лет. А теперь некто неизвестный предлагает ему: поделись секретами своей заветной флэшки. Перепиши часть конфиденциальной информации на дешевую флэшку. А хочешь, и на дорогую, избыточную по памяти. Только какова цена вопроса этого действа?.. Ведь ему уже пять лет тому назад предлагали продать практически задарма его программы. Тогда они были такими несовершенными, что и вспоминать об этом не хочется. Но сейчас-то из тех голых старых идей и алгоритмов выросли удивительные программы многомерного моделирования технологий, приборов, схем и систем САПР нового поколения, ускорителей вычислений компьютеров, решаются задачи компоновки и трассировки чипов и плат, развиты приложения автоматизированного синтеза искусственных интеллектуальных систем. Несколько главных демо-версий он продемонстрирует на конференции. Но еще до демонстрации его кто-то тонко ведет и интригует. Шантажирует: перепиши свои программы на флэшки, отдай задарма или втридорога – и мы отстанем от тебя… Это понятно только ему, Брагину… Как все это было давно… Зачем ввязывать в эти тягостные воспоминания Леру… У нее своих забот предостаточно с защитой ее диссертации, а тут еще погоня за ней – мужа или бывшего бойфренда, давно домогавшегося ее?.. А тут еще их трехмесячный тайный роман, в бурном процессе которого не только аспирантка, но и профессор потерял, как мальчишка свою буйную головушку…

«Боже мой, – думал Брагин, – как часто мы считаем себя хозяевами своей жизни, своей судьбы, научной карьеры, но приходит любовь, всесильная и безумная, смешивающая все на корню, когда уже сам не понимаешь до конца, где твое счастье, а где твое несчастье… Является ли любовное счастье продолжением твоего семейного несчастья, развороченного быта и бытия, или твои бытовые несчастья являются продолжением счастья сжимать в объятьях эту чудную гибкую змейку, сомневаясь во всем – поцелует ли тебя змейка или укусит? – только все равно нет без этой змейки ни жизни, ни творческой удачи, ничего доброго и удивительного на свете… Боже мой, какой ты странный и нелепый гость на этой зеленой планете, когда сам на стыке своего личного счастья и несчастья, приносишь несчастье близким и родным, вроде бы хочешь изо всех сил сделать счастливой единственное и самое желанное в мире существо по имени Лера, – и уже сомневаешься, сделаешь ли ее счастливой, раз ее счастье будет покоиться на несчастье твоих жены и детей, на несчастье ее бывшего жениха… – он улыбнулся мысленно. – И даже на несчастье ее бойфренда… Но все мы ходим под Богом, не зная, что Он нам уготовит завтра, какие такие счастье и несчастье… И все же ради мига любви можно сказать: пусть они будут крохи несчастья, если сегодня вдруг, по сути, ни за что, выпало счастье, любить любимое дорогое, самое желанное существо в мире, обнимать его… Пусть временный гость я на планете, но ведь случилась любовь моя, но ведь влюбился, и даже назло всем обстоятельствам, всем злым мистралям тоски и разлуки влюбил в себя… Значит, ходя под Богом, зная свою временную участь, есть шанс еще что-то сотворить эдакое, чтобы Господа не разочаровать в том, что он способствовал появлению твоего, появлению ее на свет божий…»

– Лучше бы нам с тобой не просыпаться… – голосок ее журчал чистейшим ручейком и падал каждой своей живительной капелькой на сердце Брагина. – Или вовремя проснуться и очухаться – это тоже знак?..

Немного подумав, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки, он ответил тихо и спокойно:

– Лучше вовремя проснуться и очухаться… И вообще… – Он хотел сказать «и оценить степень опасности»», но благоразумно промолчал. – И вообще, утро вечера мудренее…

Подумал про себя: «Когда она уснет, я прочитаю, какая там информация записана на флэшках… Впрочем, утро вечера мудренее… На ночь Лермонтова читают, а не зловредные случайные флэшки». Прилег на свое ложе и выключил светильник над своей головой, когда она потушила свет своей лампочки.

Глава 8

Они долго молчали, думая каждый о своем. Ушли, растворились куда-то перестуки колес, шорохи, будто все вокруг окрест на сотни и тысячи верст стало воздухом, небом, и не стало вокруг них, ни осенней теплой тверди, ни лесной или речной хляби, ни шелеста леса, ни гула набегающих встречных поездов, полустанков, платформ, ни ночных приглушенных звуков полян вблизи и издали. Наверное, сон не шел ни к кому, если в какое-то мгновение он в перестуке колес уловил ее девичий журчащий голосок.

– Я все-таки проголодалась…

Он ответил не сразу, раздумывая: в ресторан уже поздно, да и открыт ли вообще этот вагон-ресторан. Машинально посмотрел на часы. Было уже два часа ночи. И ему, как ни странно, совсем не хотелось ни спать, ни есть…

– Ты слышишь, Жень, я сильно проголодалась…

– Что?

– Ничего… – Она поняла свою оплошность. Несколько раз после их объятий она называла его «Женей». Как-то само ложилось на язык в истоме это имя. Он ее уже раз или два поправлял: «Меня уже никто так давно не зовет. Только в детстве мама. Отец всегда называл Евгением».

– Прости, пожалуйста… – нежно прошептала Лера. Ей было неловко за допущенную оплошность, опять окликнула его детским именем, которого он терпеть не может. Она же долгое время пыталась называть его Евгением Михайловичем даже в постели, когда, таясь и прячась от посторонних глаз, приходила к нему в московские гостиницы, а потом на квартиру его друга-коллеги. Он сам предложил: «Называй меня Евгением – или тебя что-то смущает в моем имени? Не самый лучший? Не самый первый Евгений? Так не волнуйся, с тобой буду и самым лучшим, и самым первым…»

– Проехали, милая… Спать не хочешь

– Я проголодалась, безумно проголодалась, Евгений…

Только сейчас до него дошло то, что обязано было дойти до сознания мужчины, растворившимся в тишине неба окрест, когда исчезли шумы и шорохи окружающих их тверди, хляби, всего-всего. В объятьях юницы он забыл обо всем на свете, а надобно кое-что и вспомнить. Хотя бы то, что в суматохе отправления он и не думал закупать вино и яства для купейного пира, поскольку были определенные планы на ресторан… Но все же, все же… «Ее ночной голод так естественен… Вряд ли ей интересно, что нет этого голода у меня, только и у меня этот голод может пробудиться…»

Снова небо окрест и полный разброд в мыслях: «Так, где же в полночь, тем более, за полночь раздобыть хоть какое пропитание для ненасытной девицы, – угрюмо подумал Брагин, – к проводнику, что ли зайти или в вагон-ресторан наведаться… Вряд ли… Там тоже, наверное, свой график обслуживания пассажиров… Кому охота кочевряжиться в ущерб своему сну и здоровью?.. Да и проводника сейчас не добудишься – какие у него под рукой продукты?.. Пиво «Оболонь» да чипсы… А бутылочку марочного четырехлетний хереса или пятилетней массандровской мадеры можно было бы раздавить с юницей… Только где они, мои любимые херес с мадерой в два-три часа ночи… А не попытать ли счастливого случая в этом чертовом вагоне-ресторане?.. К тому же после хереса с мадерой по отдельности или совместно аппетит быстро разгуливается… Решено, иду к шеф-повару клянчить херес с мадерой и все что у него съестного под рукой…»

Он решительно оторвал голову от подушки:

– Авось, повезет… Устремляюсь на поиски вина и пропитания…

– Не кажется ли тебе, что наши излишества сопутствуют возникновения чувства голода?

– Наши излишества начнутся только после таможни и пограничного «фэйс-контроля», и то, если таможня даст добро, а пограничники удостоверятся в истинности предъявляемых документов, – успокоил Брагин. – Пока то были не излишества, то был милый семейный добропорядочный, немного старомодный… Как бы это помягче выразиться на сленге?..

– …Дружеский секс… – подсказала Лера.

– Во-во… – обрадовался подсказке Брагин. – Я всегда поражался твоему умению находить вовремя нужное слово… Хотя мне это словцо всегда было не по сердцу… Уж больно банально и заезжено… Даже прагматичные американцы осатанели от словесного поноса, извини за грубость, – «от занятия сексом», «занятия любовью».

– Подскажи что-нибудь более романтическое, – улыбнулась она и игриво добавила, – после обещанного продолжения «излишеств».

– Непременно, милая, если получится наш ночной ужин… Он ведь проблематичен, честно сказать… Мне страшно неловко: я ведь не подумал о том, что ты можешь проголодаться… Это свинство с моей стороны… Прими извинения с просьбой снисхождения… – Он щелкнул пальцами. – Сейчас я больше озабочен тем, как выцыганить у шеф-повара вагона-ресторана съестное с парой бутылок крымского хереса и мадеры… Знаешь, как хочется расшибиться в мокрую лепешку перед красивой обожаемой девушкой…

– Можешь не утруждать себя …

– В смысле?..

– Я имела в виду прежде всего твои херес и мадеру… Вот если только красное сухое вино…

Брагин моментально развил тему:

– Несколько лет тому назад… Давно это было, еще при развитом социализме с перестройкой в таком же поезде я пил с одним московским другом удивительное крымское сухое красное вино… Самое лучшее из красных вин, что я пробовал в Крыму, на юге, вообще… «Алушта» марочное называется. Думай обо мне и об «Алуште» хорошо и целеустремленно – и все у нас будет, мы победим… Под доброе красное винцо так хорошо пойдет шашлык, на худой конец, любое холодное мясо… Даже цыпленок табака под «Алушту» пойдет – пальчики оближешь от удовольствия…

– От твоих рассказов про «Алушту» у меня желудок взыграл своими разбуженными соками…

– Намек понял, бегу в ресторан… Жди со щитом, то есть с подносом, полным яств… На щите не жди…

– Как это – не ждать?

– Если не накормлю и не напою любимую девушку, – Брагин все же подложил соломки под эпопею с добычей напитков и пропитания, – хотя бы пивом «Оболонь» с чипсами, то повешусь, как записной неудачник, в ватерклозете…

– Хочу «Алушту», – смешливым капризным тоном промолвила Лера. – Нет, просто требую «Алушту». Могу я хоть раз в жизни что-то потребовать от любимого мужчины, раз он шантажирует меня уже полчаса продолжением излишеств… Даже если таможня не даст добро на пересечение границы – излишествам быть… – Она бросилась к Брагину на шею, обвилась вокруг него гибким телом с мягкой стоячей грудью и горячо зашептала. – Хочу тебя…. Люблю тебя только одного… И буду любить… Слышишь, люблю и буду любить… Вопреки всем обстоятельствам, что пока против нас… Но любовь преодолевает и преодолеет все…

Часть IV

Вагон-ресторан

Глава 9

Уже на подступах к вагону-ресторану он услышал оттуда какие-то неясные звуки музыки – сердце его радостно встрепенулось… Вдруг?.. Самое удивительное, что за закрытыми дверями вагона-ресторана бурлила ночная жизнь, гремела музыка. Репертуар был не ах, «блатной шансон», но все же, все же… «Жизнь при разудалом капитализме отечественного разлива в ресторане бьет ключом, и все по голове, – смекнул Брагин, – вальяжно, с достоинством, неторопливо открывая дверь, – однако же». Доставая из футляра свои очки, он успел заметить, что гуляют за тремя столами, уставленными бутылками и снедью, и что из-за одного столика поспешно поднялся молодой крепкий парень в спортивном костюме и, не оборачиваясь на него, удалился в противоположную дверь.

В очках Брагин разглядел бы детально этого молодого мужчину. «Может, это тот хмырь, что бежал по перрону и стучал кулаками в окно, – резанула первая тревожная мысль, – но ведь тогда логично было бы запрыгнуть в поезд и дойти к столь «ненавистному» купе с его пассажирами… Ан нет… Вряд ли… Какой резон вскакивать из-за стола?.. Что он ждал меня в три часа ночи по Москве или в два часа по Киеву?.. Глупости все это… Не глупость сейчас при работающем ресторане только одно – это раздобыть пару бутылок «Алушты» и соответствующей закуси…»

Машинально заметил, что за парой столиков какие-то бритоголовые братки пробавляются только пивком, а крепко, на широкую ногу гудят только за тем столом, из-за которого выскочил при его появлении высокий парень.

Брагин не стал садиться за столик, а попытался раздобыть у официантки меню и тут же попутно выяснить про «Алушту». Та, озадаченная просьбой, нырнула в подсобку. Со столика, откуда только что выскочил пробкой из бутылки шампанского молодой человек в спортивном костюме, и где помимо его сидело еще трое гуляющих мужчин, раздалось:

– Какой меню сейчас тёмной ночью, утро скоро засветит солнцем, дарагой, какая, панимаешь там, Алушта-малушта… – лысоватый черноволосый красномордый крепыш с легкой сединой, из тех, про которых вольно или невольно повторяют штамп «лицо кавказской национальности», жестом предложил присоединиться к широкому застолью. – Садысь, суда, дарагой, гостем будешь всю ночь, настоящий коньяк пыть будэшь… Варцихе девятилетний, Енисели десятилетний, Тбилиси пятнадцатилетний… Не прогадаэшь, дарагой… Угощаю от всей души… Сочту за честь… Все, что хочешь для тэбя, друг, закажу, ради гостя дарагого и званого на пир…

Брагин с удивлением заметил на их столике, действительно, две полупустые бутылки «Варцихе», початые бутылки «Енисели», «Тбилиси». Брагин понимал толк не только в крымском хересе с мадерой, но и в марочных коньяках многолетней выдержки из Армении, Грузии, Дагестана. На него выжидательно смотрели три пары глаз. Первое «лицо кавказской национальности», судя по лысине, седине, усам и заметному животику был грузином, только в глазах истинного грузина светилась нескрываемая гордость от того, что именно он способен пригласить незнакомца за стол. Где пьют настоящий коньяк – «Варцихе», «Енисели», «Тбилиси» – не чета каким-то украинским, армянским, дагестанским, молдавским. Второе «лицо» Брагин идентифицировал как «чечена» или «осетина». Третьим же за столом был проводник его вагона, только почему-то не в фирменной одежде, а в засаленном тренировочном костюме с лампасами.

– Увы, – усмехнулся Брагин, – мне заказали срочно принести пару бутылок «Алушты» в купе.

– Бэз всякого «увы», к нам, – отозвался «грузин», – увы-кувы, нэчего стэсняться, познакомимся, пока пэхота командиров охраняет… – Он на правах хозяина показал глазами Брагину на сидящих за другими столиками полдюжины братков. – Всо будэт вэсэло и оптымыстычно…

«Чечен», сухой, подобранный, с сильными мускулистыми руками, мощными борцовскими плечами неожиданно миролюбиво улыбнулся Брагину и без всякого «кавказского» акцента неожиданно похвалил его выбор:

– Это классное вино – «Алушта» марочная, четырехлетняя… Даже почище твоего хваленого «Мукузани», Гиви… «Алушта» прогрессирует, а разлив «Мукузани» в последнее время резко ухудшился – скажи не так, Гиви? – Он снисходительно положил загребущую руку на плечо приглашавшему «грузину». – У них своя компания в купе с девушкой – не обижайся только, Гиви… Знаю, что от всего сердца приглашал… Лично я бы не устоял, даже если мне красивая женщина заказала красное сухое вино и дала мне время на заказ только минуту…

Брагин насторожился при словах про «молодую красивую женщину». Задумчиво, переминаясь с ноги на ногу, вздохнул: может быть от проводника узнали про обитателей их с Лерой купе – кто знает… Искал хоть какую-то логику в словах «чечена», в связи с «заказом на минуту», выбором. «Все мы в жизни чего-то выбираем, – подумал Брагин, твердо зная, что он не сядет за их стол вместо только что ушедшего молодца, да и к дорогущему коньяку не прикоснется.

– Жаль, я думал, выпьем за знакомство хорошего вына, каньяка доброго на грудь возьмем. – Тихо сказал пузатый Гиви, встретившись взглядом с Брагиным, в котором светилось неколебимое желание ограничиться в ресторане только «Алуштой», отринув из принципа самодостаточности и самоуважения все дорогущие коньяки «на халяву». – Мне в моем приглашении еще никто не отказывал. Но с пониманием отношусь к вашим словам. Просьба красивой женщины – закон для настоящего гордого мужчины…

Подвыпивший проводник согласно кивнул головой в ответ на последний, многозначительный афоризм Гиви:

– Правильно сказали. По существу. Суть уловили, просьба женщины для настоящего мужчины – это закон.

– Да ты поэт, чудила бэз пагон, – похвалил проводника Гиви, – чудила старый на букву «эм».

Честно говоря, Брагин давно не видел сильно квасящих проводников в вагоне-ресторане. Мысленно он даже улыбнулся: ну и черт с ним, с квасящим проводником в ресторане глубоко за полночь. Некая компенсация достоинств и недостатков разудалого лихого капитализма: зато ночью рестораны работают, и можно раздобыть пару бутылок удивительной «Алушты» для юницы.

Последние мысли Брагина были донельзя вовремя и актуальными: к нему подплывала крутобёдрая пышная официантка с парой бутылок массандровской «Алушты» и запрашиваемым меню. Брагин бодро диктовал заказ в купе и попросил если не поднос, то хотя бы корзину. «Конечно, конечно, – проворковала женщина, обрадованная столь значительному ночному заказу, – все будет в самом лучшем виде и скорехонько, присядьте, всё будет сделано».

Гиви внимательно следил за реакцией Брагина, куда он сядет, к ним или за пустой стол. Брагин сел за пустой стол, но неподалеку, напротив.

– Тактично и дипломатично, – прокомментировал его действия «чечен», – не за стол, а рядом, чтобы не уклоняться от беседы, отказавшись от предложенного коньяка… Ну, ладно… Лично я бы тоже так сделал, получив заказ любимой женщины достать во что бы ни стало отменное красное вино… Не отвлекаться же по мелочам… – Он подмигнул Брагину и перевел взгляд на бутылки коньяка и на проводника, которого строго предупредил. – А тебе, Серега, перед границей хватит…

– Я свою норму знаю, – покорно ответил тот немного заплетающимся языком, – добираю, но не перебираю…

– Маладэц, – похвалил его Гиви с трезвыми злыми глазами, – может, пора тебе и на пакой, дарагой…

– Точно, тебе пора отдохнуть в своем служебном купе, – негромко, но твердо произнес «чечен». – Пора, слышишь, пшел…

Глава 10

Неожиданно для Брагина тот, покоряясь чужой воле, вышел из-за стола, равнодушно махнул рукой, мол, пропади все пропадом, и пошел к двери ресторана, ведущей в их с Брагиным вагон. Пошатываясь, покачивая головой, задевая стулья и столики. Брагин интуитивно просчитал: лучшего времени для жесткого вопроса не придумать. Сделал вслед проводнику несколько шагов, положил руку на плечо и зло шепнул ему в ухо:

– Ты подложил в наше купе под белье флэшки?..

– Какие флэшки? – страшно удивился, если не сказать, ужаснулся тот.

Брагин по его пьяным испуганным глазам понял, что тот и слова такого не знает – «флэшки». Но отступать было некуда, то был такой необходимый редкий «момент истины». Смятением проводника, даже испугом надо было воспользоваться, чтобы приблизиться к тайне флэшек.

– Сам знаешь, какие! – И еще яростней на полном наитии, Брагин ударил резким яростным шепотом, как обухом, по голове проводника. – Кого пускал в наше купе?

У самой двери, в тамбуре, где его уже невозможно было услышать под стук колес и даже увидеть, проводник остановился и тихо, совсем трезвым равнодушным голосом процедил сквозь зубы:

– Только не связывайтесь с ними, бога ради, – резкий кивок в сторону оставшегося далеко позади столика «чечена», Гиви, исчезнувшего молодчика, в окружении крепких охранников братков, «пехоты» – умоляю вас, держитесь подальше от этих козырных субчиков… Не лезьте зря на рожон… У них все схвачено и за все оплачено… Откуда мне знать, что по их воле делалось в вашем купе… До появления там вашей девушки, вас… Я ничего не знаю и знать не хочу… Лишнего не хочу знать, понимаете… Меньше знаешь, лучше спишь и дольше живешь.

Брагин, как ни в чем ни бывало, вернулся на свое место за пустым столиком. Официантка шустро напомнила из-за стойки бара:

– Один момент… Оплачивать будете в гривнах, рублях?..

– В рублях, – откликнулся Брагин, – хотите в долларах.

– В долларах безотказней, – подхватил разговор «чечен».

– И на всех зеленых бумажках портрет Франклина… – Оживился Гиви и с саркастическим выражением опытного лицедея спросил. – А не откажите в последней моей просьбе?

– Какой? – сухо осведомился Брагин.

– Захватить в купе красивой женщине пару-тройку бутылок отменного коньяка – на ваш выбор… Мне так хочется сделать приятное лично вам и вашей юной спутнице…

– Нет. – Так же сухо отчеканил Брагин, не отводя глаз от Гиви.

– Мадмуазель и господин предпочитают «Алушту», Гиви, – как можно добродушнее сказал «чечен».

– Хорошо, тогда я хочу в знак знакомства подарить молодой и очень красивой женщине и понравившемуся мне господину ящик «Алушты», – он привстал и сделал жест рукой официантке. – Прими, дорогуша, дополнительный заказ …

Брагин с удивлением констатировал, что у «лица кавказской национальности» в последнем диалоге совсем исчез акцент. Официантка, очевидно, обладающая замечательным музыкальным слухом, занятая подсчетом стоимости заказа Брагина, не отрывая глаз от счета, ехидно бросила:

– Ишь губы раскатали на ящик «Алушты». Последние две бутылки господин с собой забирает… Настоящее вино всегда в дефиците…

– Видишь, Гиви, оказывается, и в наше смутное время существует еще старинный пережиток социализма – дефицит, называется.

Официантка расхохоталась при словах «чечена», принимая щедрую оплату заказа из рук Брагина, но тут же зябко поежилась:

– Не много ли… Здесь в два раза больше…

– Если не затруднит, еще одну бутылку «Алушты», – спокойно и уверенно парировал Брагин, заранее предугадывая, что его просьба не понравится Гиви.

Та смутилась, но глаз не отвела:

– Одну бутылку можно, а две уже нет… Я для начальника поезда одну бутылку в заначку отложила… Тоже любитель марочного сухого красного…

– Благодарю. Я занесу вам завтра корзину, не волнуйтесь.

Перед тем как выйти из вагона-ресторана Брагин с полной корзиной в руках подошел к столику Гиви и «чечена» и спокойно сказал:

– Если, что не так, прошу извинить. Я никого не хотел обидеть, отказываясь сесть за ваш стол.

– Не любите есть и пить на халяву, профессор? – со злым прищуром спросил «чечен».

– Не люблю, – коротко ответил Брагин, – и никогда не любил. С некоторых пор предпочитаю за все платить сам.

– Не пожелали поступиться своими принципами, профессор, – надменно, без всякого акцента спросил пузатый Гиви, – гордыне своей потрафили, погнушались полезным, причем явно неслучайным знакомством…. Пояснить мысль?

Брагин промолчал, уловив в словах «грузина» давление, «скрытую угрозу», но отвечать не стал, только весь собрался, напружинился.

– У вас не возникло желания, между прочим, первым делом поискать в вашем купе «закладки» – жучки, разные микрокамеры?..

Брагин отвернул лицо, чтобы не бросилась в глаза краска, прихлынувшая к его щекам. Наверное, почва уплывала у него под ногами, если его сильно на вираже, при крене вагона, словно поскользнувшемся на скрежещущих рессорах, качнуло так, что он, чтобы удержаться и не упасть неловко схватился за кончик стола.

«Чечен» заметил это и негромко приободрил:

– Это шутка, в которой нет ничего дурного, кроме шутки… Попытка юмора… Гиви намекнул, что путешествие в своем традиционном СВ он всегда начинает с того, что специальной аппаратурой исследует купе на наличие жучков и камер… – криво и недобро осклабился. – С некоторых пор я тоже следую мудрым советам многоопытного брата, батоно Гиви.

– Правильно следуешь, дорогой, – расцвел в улыбке, впрочем, немного вымученной, Гиви, – как говорится береженого бог бережет, а не сбереженного конвой стережет. – А на наличие жучков и мини-камер я бы профессору порекомендовал купе с юной дамой освидетельствовать… Мало ли что – вдруг кто подслушает, подглядит, подшутит, одним словом… Как ты считаешь, Ваха?

– Если, что обнаружите в купе, – холодно сказал «чечен», мы с Гиви в вашем распоряжении. Как говорят в горах, поможем бескорыстно вашему горю. Вашим проблемам уделим внимание…

– Захады, дарагой, в СВ, другам и гостэм будэшь – оба всэм дагаварымся, всо падабьем, всо подытожим, как жить карошо далшэ…

Гиви, переходя, хохмы ради, на шутовской снисходительный барский тон «лица кавказской национальности, назвал номера купе в СВ – свой и «чечена». Оказывается, того звали Ваха. Они ехали в разных купе, рядом. Поодиночке. За это мысль Брагина зацепилась мгновенно. Надо было прощаться и как-то скрыть ошеломление, если не сказать, потрясение.

Брагин спокойно смерил одного, потом другого твердым колючим взглядом сквозь очки и хорошо поставленным голосом профессионального лектора и ментора немного отстраненно и надменно произнес:

– До свидания, господа, благодарю вас за время, приятно проведенное в вашей теплой компании.

Развернулся и упругим спортивным шагом двинулся в сторону своего вагона. Ему было плевать, что ему говорится или шепчется вслед, плевать, что о нем знают, кто он такой. Плевать на их прошлые и будущие козни вокруг него с их собственными флэшками, жучками, камерами – и все это вокруг драгоценной Брагинской флэшки. Плевать, что им, незнакомцам, нужно почему-то было знакомство, контакт с Брагиным, нужен был его невольный испуг, потрясение. Зато он, гордый и свободный человек, не нуждался в этом. Он предпочитал чуть ли не с самого раннего детства сам выбирать себе друзей и знакомых… Любимых девушек, женщин – тоже, только сам… Свято верил в свой выбор… К чужому несвободному, тем более, насильственному выбору относился всегда с подозрением, с внутренним презрением, если за этим по его интуитивному, провиденциальному разумению стояли корысть, потенциальное зло, опасное иго души и интеллекта…

Обидно было, что он испугался от одной только мысли, что их с Лерой кто-то подслушивал, кто-то подглядывал за ними. И это все до тех пор, пока он не прочитал содержимое подкинутых ему флэшек. В проходе между вагонами, где внизу под плитами громыхала и скрежетала железная дорога, на жутких рельсах, где не только колесам вагона, но и душе человеческой так легко было поскользнуться, Брагин с полной корзиной в руках, с сожалением подумал вот о чём. Как просто у него из-под ног табуреткой вышибли безмолвное, спокойное небо, оставив ревущие разверзшиеся тверди и хляби нарушенного порядка вещей…

Часть V

Ночная трапеза с сиестой

Глава 11

Лишь у своего купе Брагин взял себя в руки. Несколько мгновений назад оттого, что кто-то пытается им манипулировать, навязывает свою злую волю, шантажирует, как когда-то в далекие забытые времена, ему хотелось завыть от бессилия, изменить все на свете кардинально и легко. Но, тронув заветную дверцу купе, перед тем как заглянуть в бездонные зеленые глаза любимой девушки, он усилием воли согнал с лица тревогу и весело ворвался в купе с улыбкой на устах. За спиной он держал полную корзину, но не торопился похвастаться ее содержимым.

– Теперь и я с радостью составлю тебе компанию в ночной трапезе… Я страшно зол и дико проголодался… Просто жуть, аж рычу от бешенства и злобы на себя, что так долго был без тебя… Соскучился, истосковался без тебя за футбольный тайм, просто невероятно, безумно соскучился – понимаешь?..

– Ты больше соскучился или проголодался?..

– Это неотделимо друг от друга, милая… Я места себе не находил, пока был один…

– Боялся, что меня похитят?..

– Боялся, – тихо, без улыбки сказал Брагин, – а еще боялся, что ты не дождешься меня и умрешь с голоду. Или уснёшь мёртвым сном…

– Мрачная шуточка, однако, Евгений Михайлович…

– В последний раз ты так звала меня пять лет тому назад… Я же просил тебя ещё тогда – без отчества… Это подчёркивает мой почтенный возраст…

– Прости, Евгений… Это, наверное, глюки с голода… Евгений, я хочу есть, безумно… Хочу напиться и похулиганить… Немного, разумеется… Ты не будешь возражать?.. Готова пить, что угодно – херес, мадеру, даже пиво, на худой конец…

– Впереди у нас целая ночь и полная корзина царской снеди… – Он с рыцарским, куртуазным жестом поставил полную корзину с бутылками и свертками у ее ног. – Ура, мы победили! Ради любимой мне удалась авантюра с тремя, понимаешь, с тремя, а не двумя бутылками марочной «Алушты». Конечно, это не подарок тебе… Ты – подарок мне… А это приложение к подарку и везению… Просто мне с некоторых пор везет с тобой на разные авантюры, которые были немыслимы в годы без тебя…

– Поясни… – она поглядела на него с вызовом. – Мне даже страшно, что со мной ты связываешь какие-то немыслимые в прошлом авантюры…

– Потом, милая, потерпи до Гурзуфа. Там узнаешь о самой блистательной интеллектуальной авантюре. – Он мягко улыбнулся и нежно положил ей голову на колени.

– Мы же лопнем, если все съедим и выпьем, – она вынырнула из-под простынки и вертела в руках бутылку «Алушты» с рубиновым вином, – какая прелесть, но мы же не выпьем все три бутылки.

– Ты плохо знаешь меня, да и себя тоже не знаешь толком. Главное, только начать трапезу и подчиниться потрясающим мировым законам чревоугодия и дегустации настоящего вина… – Брагин ловко доставал из корзины снедь и сервировал стол. – На правах удачливого добытчика этой царственной корзины, организатора нашей ночной сиесты умоляю тебя не ограничивай себя ни в чем… Будь смела и раскована…

Брагин оборвался на полуслове, он хотел добавить нечто вроде «в дегустации божественного вина, которое ты будешь пить впервые в жизни», но Лера поняла его слова по-своему, она выпорхнула из-под простынки в своем невесомом пляжном халатике, кокетливо посмотрела на него и со словами – «Жарко, душно невмоготу. Чертов кондиционер не работает, чертово окно не открывается» – моментально сбросила халат, обнажилась и села за стол, «ню» Ренуара, как ни в чем не бывало.

Брагин с вымученной улыбкой подумал о том, что красивые женщины часто неправильно трактуют слова занудливых мужчин, пускающихся в глубокие философии на мелком месте. Но было уже поздно. Не заставлять же Леру снова запахивать себя в халатик. А ведь Брагин на полном серьезе хотел обследовать свое купе на предмет наличия жучков и микрокамер сразу же после ночной трапезы или чуть-чуть попозже. Он заскрипел и поиграл желваками на щеках, но сдержался.

Он не сказал Лере ни слова предостережения, покоряясь судьбе, плюхнулся на свое застеленное ложе и сосредоточенно стал откупоривать бутылку «Алушты». Перспектива жить хотя бы несколько часов с оглядкой, «молчать в тряпочку», опасливо поглядывать на обнаженную Леру, как будто их подслушивают, за ними подглядывают, выбивала и колеи, казалась ужасной. Вместо того, чтобы наслаждаться трапезой и обществом самого желанного существа на свете, ведя с ней куртуазные беседы на отвлеченные темы, ему приходилось имитировать голод и ограничиваться немногосложными тостами «за здоровье», «за счастливое путешествие» Леры.

Где-то в середине молчаливой трапезы она странно спросила его:

– Что-то не так…Что-то случилось?..

Он буркнул неохотно:

– Что-то в этом роде, не подпадающем под определения случая. Случайность – это нечто из разряда возникшего, появившегося непреднамеренно… Так, между прочим, «кстати» происходящее…

– А здесь некстати?..

– Не обращай внимания, милая, ты ведь за время нашего знакомства должна быть приучена к моим невыносимым перепадам настроения…

– Ну, скажи, наконец, что не так не мучай… Ведь знаешь, я все пойму… Тебя смущает, что я раздета, а ты одет – не так ли? – Она тревожно посмотрела на него и с каким-то горьким осадком тихо промолвила. – Ты даже почему-то стараешься не смотреть на меня… И глаза твои не горят огнем страсти, как раньше… Как час или два тому назад, когда ты пугал меня излишествами сиесты после ночной трапезы… У тебя есть дурное предчувствие?..

Он неохотно покачал головой, но ничего не ответил. Поднял бокал с вином и произнес тост:

– За тебя, за твое здоровье!

– Ты уже повторяешься…

– Напрасно, сегодня все тосты за тебя и за твое здоровье. За здоровье никогда не поздно, не раз и не два и не три выпить…

– От полдюжины подобных тостов женщины осатаневают… Сколько же их упившихся алкоголиков-собутыльников с бесчисленными своими тостами за собственное и чужое здоровье

– Ловлю на слове… Твое здоровье мне не чужое… И ты мне давно не чужая, совсем не чужая, самая что ни есть родная и близкая… – Твердо, со значением произнес Брагин, доливая в чашки вино из второй почти порожней бутылки «Алушты». – Последняя бутылка всегда особая, и тосты под нее должны быть особые… За любовь… За вечную любовь возлюбленных… Если не успела загадать желание, загадывай; так всегда полагается, когда пьешь новое отменное вино… Кстати… – Он сделал многозначительную паузу. – Ты ни словом не обмолвилась о вине – как тебе оно?..

Глава 12

Внимательно, взглядом исследователя или, скорее, опытного следователя он сквозь очки оглядел потолок, при этом осторожно, как бы между делом, вывинчивая пробку из последней бутылки. Надо же, и не заметили, как под его дорожные тосты «за тебя», «за здоровье» выпили пару бутылок отменного марочного красного сухостоя. И уже финишная прямая ночной трапезы перед сиестой. Он немного охмелел, может, потому, что подливал себе вина гораздо больше, чем Лере, может быть, потому, что она совершенно спокойно и естественно сидела напротив него неглиже и ничего на свете не боялась… А чего он, собственно, боится, что за ними наблюдают, их слушают, пишут на видео?.. Может, так, а может, и не так… Может, кто-то назло ему делает все возможное и невозможное, чтобы вывести его из состояния покоя и душевного равновесия перед завтрашним его выступлением на конференции, презентацией его программ с демо-версиями…

Она с легким колебанием тоном прорицательницы спросила:

– Ты с таким усердием разглядываешь потолок, как будто подозреваешь, что туда инфернальные силы вмонтировали видеокамеру, чтобы вывести из себя…. – И тут же без передыха, смотря прямо Брагину в глаза. – А я с тобой наедине ничего не боюсь, тем более за закрытыми дверями… Впрочем, притуши свет, задвинь жалюзи… – И уже мягче, нежнее, женственнее. – Я уже не голодна, наоборот, насытилась до неприличия… Все заповеди нарушила: не наедаться перед сном, выходить из-за стола с легким чувством голода… Какое там чувство голода? Ужин, действительно, был чудесный… Столь же чудесный, сколь и плотный… Я тебе благодарна за все – он удался… А твоя «Алушта» – просто сказка… Никогда не пила такого чудного потрясающего вина… Можно я теперь произнесу тост – за тебя?

Брагин покачал головой:

– Сегодня все тосты будут только за тебя, Лера… Так мне хочется… – В чашки он разлил по новой вино из третьей бутылки. – Прости, если что не так…

– Снова за мое здоровье?..

– Нет.

– А если девушка уже пьяная?..

– Я тебя никогда не видел пьяной…

– Так за что же тост, Евгений?

– За нашу любовь и за тебя в этой любви! – Чокнувшись и пригубив вина, он спросил ее. – Помнишь, как мы пять или шесть лет тому назад по твоему почину выпили на брудершафт?

– Помню…

– А низенькую каморку помнишь свою – в Дивноморске? Она была без единого окошка, а ты ее называла по-своему, девичьей светелкой… И еще… Как я пытался там распрямиться и затылком чуть не пробил потолок… Шишку огромную, страшную набил – помнишь?..

– Я помню все, чего ты уже не помнишь…

– Я ничего не забыл, и ничего не забуду…

– Ой, ли…

– А представь себе – именно так…

– Я хочу, чтобы целовал и ласкал меня, как тогда в первый раз… – Она взяла его ладонь в свои руки. – Помнишь, как все начиналось?.. Начиналось умопомрачительно – помнишь?

– Боже мой, конечно, все помню…

Во время ночного пира он, несмотря на внутреннее напряжение ни словом, ни намеком не обмолвился о ресторанном инциденте, о сцеплении фактов ударов кулаками по окну и ресторанного шантажа. Он был сосредоточен на своих опасениях, немногословен, но все равно не мог оторвать глаз от нее, обнаженной и естественной в своей наготе, от её восторженных, немного пьяных от вина или от любви очей. Он без видимой причины часто снимал и надевал свои очки, разумеется, без очков видел ее не совсем четко. Без очков, немного не в фокусе, она виделась ему даже более возбуждающей, сексапильной, дико-чувственной. И оттого его угрюмость и тревога то ли от красного доброго вина, то ли от вида столь же нежной, сколь и чувственной женщины, улетучивались, как пар, как дыхание. В первый раз, наверное, в жизни он был так неразговорчив с фантастической, обожаемой женщиной, что сидела напротив него. Но и в молчании, вынужденных односложных тостах была своя ночная прелесть: он мог мало или ничего не говорить, зато смотрел на нее, нет, после первых двух бокалов вина просто пожирал ее глазами. Как она его безумно влекла и притягивала, если бы кто знал. Страстные блестящие зеленые глаза, матовый лоб женщины-мыслителя, распущенные волосы до плеч, до кончиков грудей, чудная, блуждающая магическая улыбка, журчащий голос из мягко очерченных уст с белоснежными зубами, – все это таило в себе гармонию, притяжение, призыв, чувственную негу… А он, чудак, чего-то боится, что их подслушивают, что за ними подглядывают – плевать на подслушивающих и подглядывающих… Все равно они видят не то, что он… Подглядывайте, подслушивайте, плевать… Он ее любит, и она его любит… Разве это недостаточно для простого человеческого счастья? Тонкая талия, пропорциональные бёдра не девочки, а женщины, и к тому же роскошный упругий бюст, созданный для поцелуев – разве это не счастье лицезреть всё это во время трапезы перед новыми поцелуями сиесты в ночи? В этом свидании, на которое она пришла голой и раскованной, забыв про все условности, назло и наперекор всему, было нечто запредельное… У Брагина кружилась голова и отлетало прочь испорченное в вагоне-ресторане настроение, тревога, печаль улетучивались, на душе гремели победные литавры… Как им не греметь, если у его прелестницы напротив такие стоячие, удивительной формы грушевидные груди, словно не подчиняющиеся закону всемирного тяготения. Не спадающие, не обвисающие, как у некоторых… А крепкие и упругие, как на каких-то гибких мягких пружинах внутри, необычайно задорные и возбуждающие… Он, не таясь, пожирал взглядом выстреливающие из кончиков грудей розовые пульки, больше предназначенные для поцелуев, нежели для кормления ее будущих младенцев молоком материнским. Вся она была создана для любви, неги, диковинного наслаждения, для утонченных ласк. Но, может быть, потому, что все ее существо, весь зыбкий облик, не фокусировались, немного двоились и троились в его подслеповатых глазах, ему виделась скрытая от всех непорочная чувственность, нерастраченное обаяние девичества, энергетика самоотдачи в любви, а не в похоти…

Брагин закрыл глаза, с трудом оторвавшись взглядом от ее груди, и подумал, что когда-то пять лет тому назад она такой же ночью, в таком же сентябре сидела на его коленях и целовала его. Если его, действительно, пишут на видео, он не предоставит им, «пишущим», таких откровенных кадров. Как тогда, когда «все начиналось». Шиш вам с маслом, давитесь слюнками от вожделения… Кстати, тогда пять лет тому назад все равно продолжение «после начала на коленях» было под простынкой в ее низенькой светелке…

Брагин освободил свою ладонь из ее теплых рук, поцеловал ее пальчики, затем без лишних слов выключил над своей головой светильник. Задвинул резко, до конца жалюзи. Она последовала его примеру, выключила на своей стороне свой светильник. В полной темноте, без всякой одежды, сняв окончательно очки, он легко, как пушинку, взял ее на руки. Она доверчиво прижалась к нему, обхватила двумя руками его за горячий столб мощной шеи…

Они привалились на «ее» ложе, как тогда в каморке-светелке. Только она с удивлением спросила, когда поверх простынки он укрыл их одеялом:

– Не жарко будет?..

– В излишествах жара не ощущают… – утешил он ее, и нежно проводя своей ладонью по ее щекам, обнаружил, что они все мокрые от беззвучных слез. – Ну, что с тобой, родная, чего ты плачешь, глупенькая моя, единственная моя?..

– Почему мы не остались тогда вместе?.. – прошептала она ему в ухо. – Почему нас надолго развела судьба безжалостная?..

– Не надо, милая, об этом… Когда-нибудь я тебе все объясню, что не мог я быть тогда с тобой… Может, ты все поймешь и простишь… Только не надо плакать, а то я и сам заплачу…

– Я и сама редко плачу… Я не хочу, чтобы ты меня запомнил плачущей… Мне столько надо тебе выговорить, а вместо слов горлом слезы идут… Не знаю даже, кого больше жалею – тебя и себя, беззащитных?.. Не поймешь до конца – счастливых или несчастных?..

И были они снова рядом, голые и беззащитные, как перед концом света, двое несчастных и бесконечно счастливых существа, молодая свободная женщина без комплексов и вдовый немолодой мужчина; и в сладостных долгих, мучительных объятьях им было безумно счастливо и тревожно, и боялись эти влюбленные только одного – лишь бы не оборвалась их ночная сиеста, не оборвалась бы их счастливая ночь резким неожиданным стуком проводника перед пограничным контролем и таможней…

Брагин знал, что будет дальше, он так был рад ее полетом… Ибо она, как на духу, призналась как-то ему, что узнала о сладостной способности «летать» и летает только с ним, буквально взрывается вся изнутри и летит без всякого напряжения и мучительного ускорения куда-то ввысь, может, в неведомый астрал, приобретая невесомость и летучесть плоти вслед за летучей душой. Как все «это» ему уже хорошо знакомо и невероятно дорого: ее стесненный слабый всхлип, приглушенный стон, когда она отлетает в сладостной разрядке ставшим вдруг невесомым телом, и тут же всем своим существом полностью вырубается. Как он при это старался охранить ее во время ее выруба, лёта… Даже произносил мысленно слова молитвы ли, заклинания: лишь бы только ее во время короткой или длительной отключки, в бессознательном, беспомощном состоянии не вспугнули, не встревожили, не испугали извне. И как он, тревожась за нее, а иногда даже сердясь и чертыхаясь, что так надолго вырубаются и выключаются, полностью отключаются, напрочь от всего окружающего мира, вместе с ним, с его окаянной любовью… Он никогда сам не тревожил ее, не тормошил понапрасну, зная с ее же слов «психологическую изюминку» любимой. Это же так здорово: вдруг увидеть звезды и улететь к ним… Это он, Брагин, в эти мгновения жил по земным часам, а она-то в своих улетах жила по звездным, никому не ведомых…

Глава 13

Она уже после «улетов и прилетов» сладко посапывала в его объятьях, а он очумело, без всякого желания пошевелить хотя бы одним пальцем вспоминал, как быстро пролетели эти пять-шесть лет со дня их первой встречи, первой чудной сиесты в Дивноморске.

«Она тогда предстала в своей юной обжигающей красоте такой победной и умопомрачительной. Ей было тогда всего двадцать, а мне уже сорок… Она свободная, незамужняя студентка – а я? Жена, дети… Она и тогда с первой же встречи, с первого появления перед моими глазами опьянила меня… И сейчас после временной пятилетней пропасти в бешеном нашем романе пьянит меня еще сильней, чем раньше, сильней, чем выпитое красное сухое вино марочной четырехлетней «Алушты»… Это фантастика… Это чудо из чудес… Пусть она способна расточать свободные ласки всем существам мужского пола, но она в этой свободе совершенна, естественна и беззащитна… Какая разница, у нее двадцатилетней кто-то был до меня, какие-то связи, бойфренды… Но как она приворожила меня, присушила к своему сердцу… Она считает, что я ее влюбил, а я-то знаю, что это я первым в нее влюбился, как мальчишка бесшабашный, в нее, еще двадцатилетнюю…

А сейчас я люблю, обожаю ее, двадцатипятилетнюю, и никому никогда не отдам… Боже мой, как все запуталось в моей и ее жизни… Она невероятно свободна и независима в нашем бурном романе… Она добра и беззащитна в нашей тайной любви… И потому ее любовь, нашу любовь невозможно никому оскорбить или обидеть, сглазить… Она совершенна в своей чувственной красоте, но ведь к тому же она удивительная умница из умниц… Я за три последних «романных» месяца удивительного общения с ней понял одно. Ее внешняя красота только отточила ее недюжинный ум, совсем не девический, ум привел в движение интеллект с потрясающим нераскрытым потенциалом… Умная, интеллектуальная женщина красива вдвойне и втройне, когда физическая красота накладывается на душевную, на порыв, прорыв чудесную острого проницательного ума… Какой я везунчик, если и с вином добрым мне сегодня повезло – для нее… И в конце концов шантаж и угрозы не выбили из седла… Как мне повезло с ней, фантастически красивой и естественной… Слава богу, что со мной она такая же, как в студенческие годы, как будто ничего не изменилось – годы ничто в сравнении с нашим не угасшим чувством… Только что же мне делать? А вот сразу же после своего доклада, после презентации своих программ, наверное, скажу… Обязательно скажу, чтобы она поняла, почему я не остался с ней пять лет тому назад… Тогда, сразу же после смерти жены я бы предал детей, передав в руки мачехи, чуть ли не их сверстницы, должно бы быть какое-то время паузы, памяти о матери детей, чтобы не предавать никого, ни мёртвых, ни живых… Лера что-то поняла, но наверняка не все. Когда-то надо объясниться. И я завтра ей все расскажу после доклада… Может, сейчас в пути?.. Она должна все знать, непременно… Она все поймет, раз она так раскована, свежа, смела, любима – бесконечно любима… Может, наш роман, наша с ней любовь – это взаимный подарок, который мы берегли друг для друга всю жизнь? Кто знает, много не сберегли, ту же свою невинность, а искренность, прямоту, честь в высшем понимании этого слова, значительно сильнее чести как невинности сберегли… Боже мой, за что мне такой подарок? Если бы не она, ее смелость и красота, я бы никогда не совершил свой научный рывок, интеллектуальный прорыв в неведомые дали – тогда бы не было ничего, той же моей фантастической бесценной флэшки с алгоритмами и программами, новых открытий и изобретений…»

В дверь осторожно постучали. Проводник напомнил о приближении границы. Брагин так не хотел, чтобы ее будили, что наши, что украинские пограничники с таможенниками. Ее и не разбудили. Брагин предъявлял ее паспорт, показывал глазами на спящую Леру, и разводил руками без лишних слов, мол, что с них взять с влюбленных юниц-аспиранток, которых разморило в дороге. Его только с пониманием спрашивали по ту и по эту сторону российско-украинской границы – «у нее кроме личных вещей ничего нет?» – и он, молча, кивал головой – «ничего, кроме личных».

И рожденная в немного затуманенном вином мозгу мысль веселая разгоняла все тревоги и печали: «Сугубо личное, потаенное, что возникает между женщиной и мужчиной под грустную мелодию любви, слушаемую только ими, превыше всего обезличенного, пошлого, вычурного, что напоказ, что во всеуслышание». Она проснулась уже после пограничников и таможенного досмотра.

– Мы где? Близко к цели?

– Неважно, где, важно, что мы с тобой, Лера, в движении. Цель – ничто, движение – всё, как формулировали смысловые начала жизни философы…

– А мне приснилось, как мы с тобой ласкались в моей хибарке у моря в Дивноморске, куда я тебя затащила на решительное ночное свидание. Ты мог тогда подумать обо мне – чёрт знает, что. Хороша легкомысленная студентка тогда была, когда решилась на любовное свидание с женатым мужчиной. Что бы ты обо мне мог тогда подумать… – Лера закрыла глаза и покачала головой. – Не в моем характере было заводить любовников, тем более женатых… И с детьми взрослыми… Это было сродни преступлению, как наваждение….

– Да, это было наваждение, – отрешенно подтвердил Брагин, – я ведь тоже в твоих глазах должен был выглядеть, по большому счету мерзопакостно. Еще бы, человек, верный муж и отец, обожающий своих детей, наставник-воспитатель их в жизни, изменил в первый раз своей жене.

– Слушай, я тогда подумала об этом, но не решилась спросить тебя…

– Как будто жены не было вообще – так?

– А она была… Ты мне тогда ничего о ней не говорил, а я и не спрашивала… Ничего лишнего… А сейчас спрошу, можно?

– Да, можно, спрашивай.

– Почему ты ей изменил со мной?

– Я ей не изменил, потому что её уже не было на белом свете. Не хотел вносить траурную ноту в отношения с тобой. Но раз ты спросила, отвечу, какие-то тёмные обстоятельства, подстава инфернала, перед самой её смертью, подвигли её к тому, что она нагло мне изменила, за что-то мне мстя по чужому дьявольскому наущению… А потом мне клялась детьми, что никакой измены физической не было… Валялась у меня в ногах, клялась и божилась всеми святыми, что не изменяла… Мне потребовалось время, чтобы собрать все неопровержимые доказательства измены супруги… И когда я собрал все доказательства в единый файл, перед предъявлением их жене, в процессе оформления развода, ухода из дома, вот тогда она и умерла незадолго до того, как я и встретил тебя… Вот я и выглядел в твоих глазах женатым мужчиной, будучи фактически вдовцом, а мог бы предстать и разведенцем, при каком-то развороте событий, обманутым мужем… Дальше ты догадываешься, что бывает в подобных случаях…

– Не очень-то я догадливая, особенно, охмелевши, – призналась с почему-то серьезным лицом Лера, – если удобно, то хотелось бы узнать хоть какие-то подробности…

– Дьявол всегда в деталях, подробностях, – усмехнулся Брагин, – был бы долгий мучительный развод по моей инициативе. – Так полагается у русских мужиков, у которых жена прокололась. Иначе трагическая и одновременно смешная судьба всех несчастных рогоносцев, обманутых мужей…

– Какая судьба у них? Я не поняла… Ты говоришь загадками о неверных женах и их мужьях-рогоносцах…

Брагин дернул щекой поморщился и прорычал:

– Рогоносец… сuckold начинает с когда-то любимой женой заново строить жизнь, выяснять отношения и детали полученного на стороне нового сексуального опыта, а потом подглядывать за ней из шкафа, когда она занимается сексом с ублюдком-любовником с двадцати, а то и с 30-сантиметровым фаллосом, вот такие перспективы у простивших жен рогоносцев, «каколдов». Говорят, безумный мужской кайф подглядывать за сексапильными кончающими под любовниками неверными женами… Читал об этом и видел видео на эту тему в зарубежных отелях, между прочим… Но я до этой стадии «подглядывания» за неверной женой не дошел… Просто прикасаться к ней не мог, физически было противно, как будто оскверненное изменой женское тело трупный яд выделяло… Это ужасно и просто всё, русские изменников и изменщиц отсекают, одним словом, развод и девичья фамилия ее… А до развода жена умерла – ты встретилась с вдовцом, а потом мы с тобой по независящим от нас обстоятельствам долго не виделись…

Он хотел пояснить Лере, что его жена первой начала читать его дневниковые записи со стихотворными набросками, чтобы больше знать о своём муже, о его неизвестной тёмной стороне его жизни исследователя-экспериментатора. Но не было никакой тёмной стороны, только лаконичные фразы о командировочных впечатлениях и стихи на тему поисков смыслов истин, никому не нужные и никому на свете не читаемые. Потом уже Брагин случайно наткнулся на дневник жены как доказательство измены с хорошим знакомым. Потом застукал их. Нет, сначала застукал жену с любовником, а потом уже наткнулся на ее дневники как доказательства измены…

Но кому рассказывать историю про неверную жену, к тому же давно умершую, раз тебя уже не слушают, а спят. С раскрытым от удивления ртом, свернувшись калачиком, Лера уже безмятежно спала и видела, наверное, свои первые сны пассажирки поезда Москва-Симферополь…

Часть VI

Утро воспоминаний и перспектив

Глава 14

Солнечным счастливым утром, когда их с Лерой поезд катил по украинской земле, Брагин, нежно, с легкой грустинкой смотря на свернувшийся, сладко посапывающий комочек под простынкой напротив, вспомнил об их давней первой встрече… Удивительной встрече…

Тогда в морском лагере «Витязь», на Дивноморской базе Таганрогского радиотехнического института под Геленджиком в таком же теплом роскошном сентябре проводилась международная конференция по интеллектуальным системам автоматизированного проектирования в электронике и вычислительных системах. Были времена, когда докладчиков и слушателей сюда приезжало за сотню, а то за две. В тот год все было как-то камерно и по-семейному, без излишней помпы – «слоновника» докладчиков и слушателей не было и не предвиделось. Какой «слоновник» исследователей, когда всю вузовскую и академическую науку давно подкармливают по остаточному принципу, а в остатке остаются на все, про все только «рожки да ножки». Немногочисленные пленарные и секционные заседания проходили в крохотной библиотеке лагеря. Все семинаристы друг друга знали, как облупленные, и все наперечет, по пальцам… А тут перед самым закрытием конференции, на доклад Брагина приходит совсем юная, никому неизвестная девица – с ногами от ушей, в обтягивающих бедра шортиках, маечке, обнажающей проколотый пирсингом пупок, и бейсболке… И даже задает докладчику вполне профессиональные интересные вопросы, а потом втягивает профессора в острейшую научную дискуссию. Семинаристы с облупленными носами ахают, охают от восторга, кто оттого, что маститого профессора чуть в лужу «культурно и нежно» не посадили, а кто от самого бурного непредсказуемого процесса разгоревшегося спора, какого здесь давно не слыхивали.

Девицу просят представиться, конечно, не за наглость наехать своими вопросами на докладчика, втянуть известного доктора, профессора в жаркую дискуссию без оглядки на степени и звания. И тогда Брагин, как каменный морской утес, принявший на себя первый удар зеленой волны в брызгах и гуде разгоравшегося шторма, впервые с удивлением услышал ее имя. Зеленоглазая волна имела имя и фамилию, причем носила фамилию хорошо известного Брагину, умершего еще в советские времена профессора-математика. И эта залетная волна, оказывается, уже окончила три курса мехмата МГУ, была и явно «в теме» и доклада, и прикладных вопросов. К тому же эта зеленоглазая волна, вместо того чтобы приступить к занятиям на четвертом курсе университета, приехала на две сентябрьские недели бархатного сезона в межвузовский пансионат рядом с «Витязем».

Редко такие экземпляры студенческого и даже аспирантского и преподавательского разлива встречалось по жизни Брагину чуть ли за четверть века участия его в подобных научных конференциях, семинарах. Студентка по льготной профкомовской путевке приехала на заслуженный отдых в пансионат, где московский Физтех имел определенную квоту для своих студентов и преподавателей. Потом выяснилось, что у Леры была путёвка от Физтеха, которую достала дочери её мать, профессор математики МФТИ. Вместо того, чтобы на пляже греться, Лера пришла слушать заинтересовавший ее доклад Брагина по теме своей исследовательской работы. Брагин спросил схлестнувшуюся с ним в споре зеленоглазую волну, мол, откуда та узнала про семинар по САПР и тему его доклада. Спросил со скрытой иронией, обращенной не столько к иногородним семинаристам, а больше к сотрудникам и аспирантам организаторов конференции. Ибо тех с солнечного пляжа удалось выманить только тем, что выступает их известный московский коллега, специально из воспитательных соображений подстроивший свое выступление в последний день заседаний. Ответ студентки был прост: случайно прочитала название доклада на двери их столовой, когда приходила в гости к подруге.

«Все бы так вдумчиво, внимательно и целенаправленно читали, – буркнул тогда Брагин, без всякого желания читать нравоучения, – все бы имели таких хороших подруг и друзей здесь, было бы больше пользы для интеллектуального развития личности и всего научного сообщества, работающего а сфере высоких технологий».

Но делать было нечего. Обычно перед обедом научные дискуссии семинаристов имели обыкновение продолжаться на пляже. И Брагин широким жестом пригласил всех желающих пройти из душной библиотеки на берег моря – и там в купальных костюмах продолжить дискуссию. И только здесь на общем пляже «Витязя» и пансионата Брагин неожиданно для себя понял, что он уже несколько раз видел эту зеленоглазку и может попасть с ней в двусмысленное положение.

Вот в чем было дело… Был ближний, буквально рядом с «Витязем» и пансионатом пляж и был дальний, в полутора-двух километрах от «Витязя» – для нудистов, «натуристов», с чарующим названием «Голубая бездна». Так вот Брагин видел зеленоглазку и на дальнем пляже, и на ближнем, на первом – в полном неглиже, на втором – «топлес». Всего-то их было, раз, два и обчелся на ближнем пляже, загорелых пляжных девиц – «топлес» – предпочитающих загорать без лифчика и держащихся малость особняком от остальных, ведущих себя индифферентно и надменно по отношению к мужскому обществу. И одной из таких девиц была Лера.

Брагин чувствовал тогда, что помрачнел лицом от одной иезуитской мысли: «Вот сейчас стянет майку бойкая студентка, и поминай как звали… Выноси святых и сворачивай пляжную дискуссию… Семинаристы, чтобы в рот ее глядеть, уставятся… Знамо дело, куда и на что упулятся – на высокую голую грудь…» Но как-то обошлось, девица не оголилась, увлеченная спором. А там и вовсе под конец разговора все закрутилось и завертелось, ускорилось и завихрилось. Девчонки из пансионата вклинились в разговор с напоминанием Лере: «Ты не забыла, что сегодня выборы «мисс лагеря»?». Мол, тебе надо то-то и то-то, пятое и десятое, сейчас же срочно с тем-то и тем-то связаться – и прочее, прочее…

Лера извинилась за сорванную дискуссию в самом интересном месте, сорвалась бежать, но перед этим, покрывшись стыдливым нежным девическим румянцем, неожиданно пригласила Брагина вечером на танцплощадку пансионата, в трех шагах от «Витязя» – на традиционный, в каждой смене отдыхающих конкурс, «выбор мисс». И Брагин вечером в небольшой компании своих коллег пошел на этот конкурс, и, сидя на зрительской трибуне, нисколько не был удивлен, что «королевой красоты и интеллекта» была выбрана Лера. Она и остроумно отвечала на какие-то вопросы жюри, и классно танцевала, и пела под гитару, и читала стихи обожаемого Брагиным Лермонтова, вообще, была умопомрачительна и бесподобна, что в своем купальнике, мини-бикини, что в бальном вечернем платье…

Случился и смешной инцидент уже после объявления имен призеров конкурса. Один из чем-то возмущенных зрителей, как выяснилось потом, какой-то доцент-философ из Уральского политеха, подошел к микрофону и объявил, что жюри не надо было устраивать соревнование в интеллекте, танцах, артистизме и прочем.

А объявить победителей лишь по одной номинации «мисс грудь», раз в конкурсе, по его просвещенному мнению и наблюдению места в первой пятерке заняли только девушки, знаменитые на пляже тем, что они предпочитают на пляже купаться и загорать – «топлес». Он поднял грозно вверх палец и громко повторил, мол, не на нудистском пляже, а на обычном, так сказать, «общественном».

Намек был прозрачен: жюри клюнуло на «нескромных топлес», которым место среди нудистов-натуристов, и сильно обделило «застенчивых скромниц», «общественниц». Среди зрителей возникли первые волны недоумения и даже возмущения, шум. В возникшей неразберихе к микрофону плавно подошла Лера и, сняв с головы изящную корону, обратилась куртуазно к доценту, протягивая ему переходящий приз: «Пожалуйста, вручите эту корону той участнице, которая достойна ее, по вашему мнению, в большей степени, чем я».

Тот вытаращил глаза на Леру и промямлил: «Ну, что вы, против вас я не имею ничего против». Он галантно поцеловал ей руку и жестом отстранил протянутую ему корону: «Она ваша, и ничья больше». И уже грустнее и беспомощнее: «Только зачем обнажаться? Может, не надо, тем более, уважая свободу выбора и взглядов других?» Она пожала плечами и спокойно ответила вопросом на вопрос: «А может, надо уважать свободу выбора всех, а не избранных, тем более, здесь, не на северном полюсе, а на юге, на теплом море?..» Волны смеха и возгласы поддержки первой мисс смыли вниз со сцены философа доцента и вознесли ввысь королеву красоты…

А потом, уже избавившись от ленты «первой мисс» и короны королевы, сразу же после окончании конкурса, в грохоте ритмов традиционной вечерней дискотеки Лера подошла к Брагину и пригласила его на танец. Тот замялся, но коллеги стали его подначивать – как-никак королевам, первым мисс не отказывают. И Брагин не ударил лицом в грязь в лихом танце с королевой. Вспомнил студенческую молодость, все-таки, неплохой в прошлом спортсмен-перворазрядник, сумевший сохранить спортивно-танцевальную форму и в свой «сороковник».

Глава 15

Как-то само собой получилось, что с одной дискотеки они с компанией пошли на другую, в кафе через заболоченную речку, сбегавшую в море; только во время перехода через мостки коллеги Брагина и Лерины подружки куда-то улетучились и в кафе на набережной они пришли одни. Там пили шампанское «от Голицына». От разговоров на узкопрофессиональные темы быстро перешли на общие, к литературе, поэзии, к тому же Лермонтову… Это же его край, его героев, того же Печорина… Удивительные перескоки с науки на поэзию, с поэзии на математику, алгоритмы оптимизации… Тонкие, небанальные мысли и рассуждения умницы математички… «Надо же, ведь с ней есть, о чём можно поговорить. Она свежо и независимо мыслит, к тому же тонко чувствует не только потаённую прелесть математических алгоритмов оптимизации сложных систем, но и чудные возвышенные переливы строк и строф поэзии для души и сердца скорее, чем для холодного аналитического ума». Брагин был в восторге от ее не по годам развитого интеллекта исследователя алгоритмических тайн оптимизации и удивительной тонкости и чувствительности при восприятии природы поэзии, скрытой от равнодушного взгляда и холодного аналитического ума.

Брагин радовался чуду живого проницательного ума девицы-математика и удивительной тонкости суждений и ранимой чувствительности душевного поэтического восприятия мира вообще и поэзии, в частности, Леры. Они, словно забыв про время и темень, наслаждаясь научной и одновременно поэтической беседой, долго бродили по ночной набережной и полупустынному берегу моря. Теплая сентябрьская ночь с лунной серебристой дорожкой на зыби моря пьянила и бодрила. Кругом никого, ни малейшего звука, ни даже всплеска волн. Последние любители ночных купаний ушли с берега или затаились в прибрежных зарослях кустарника.

У одного валуна Лера остановилась и стала почему-то рассказывать, что в темноте ночью ей несколько раз с трудом удавалось находить свою одежду при выходе у моря. Теперь она уже опытная ночная купальщица, раз всегда выбирает опорные точки – камни, скамейки, лежаки, лодки. Она даже не попросила Брагина отвернуться, пока изящно снимала с себя одеяния и складывала на большой камень. Брагин не мог оторвать взгляд от нее, когда она неспешно входила в серебро лунной дорожки: ее красивое упругое тело, с тонкой талией и круглым крепким матовым задом казалось вылепленным мастеровитым скульптором из драгоценной изящной слоновой кости – и цена скульптуры должна быть просто баснословной.

Она махнула рукой Брагину и нетерпеливо вскрикнула, словно догадываясь о его нерешительности – «идемте, вода, как парное молоко!» – и он стал торопливо раздеваться. Они заплыли, не разговаривая, рядом по лунной дорожке. Ну, о чем в море можно говорить – не об алгоритмах же с формулами и прочей белиберде. Она, словно щадя Брагина, вышла на берег первой, точно напротив валуна с их одеждой. Он за ней, быстрее к плавкам, к шортам. А она, с точеной фигуркой из редчайшей слоновой кости, словно инстинктивно гордясь своею природной девичьей красотой и свободой распоряжаться жизнью и судьбой так, как ей хочется в этот чудесный миг, ничего на свете не стесняясь, не замечая даже смущающегося мужчины, с бессознательной смелостью выжимала копну тяжелых волос.

Прохаживалась взад и вперед, грациозно ступая по острым камням, разводя руками, запрокидывая голову. На Брагина – ноль внимания, фунт презрения. Иногда оно проходила рядом с ним, окаменевшим, и он изумлялся странным запахам: от нее пахло морем, водорослями, телом юной русалки, и его безудержно влекло к ней. Было полнолуние и оттого удивительно светло и столь же волшебно в лунном пронизывающем свете. «Луна меня завораживает, как будто колдунья какая, – прошептала она, – а на вас не действует». – «Вряд ли, – в тон ее прошептал Брагин, – а зря». – «Почему зря, – спросила, не понимая смысл сказанного, она, – зря почему?». – «Я бы сейчас тоже хотел, чтобы меня она заколдовала немного, как…» – «Как меня, – подхватила она, – но я немного замерзла».

Громадная, невероятно яркая луна стояла на звездном небе, освещая залив, каменистый берег, их двоих, отбрасывающих зыбкие дрожащие тени. В ложе заболоченной запруженной речки неподалеку от берега звенели цикады. Брагин усмотрел, как за ее спиной, за речкой с гулом цикад, упала сентябрьская звезда… Столько лет он не стоял ночью вдвоем под луной, под звездами, столько лет не загадывал на упавшие рядом звезды… И здесь с ней не успел загадать… Все было так неожиданно: и луна, и звезды и эта девушка так рядом, так близко, что он чувствовал ее дрожь – от холода или желания?.. Нет, больше от холода и волнения ее…

Он хотел предложить ей свою джинсовую рубашку и даже чуть наклонился, чтобы взять ее с валуна, но она, словно догадываясь, что будет именно так, сделала шаг навстречу, закинула руки ему на шею и прикоснулась своей холодной, как мрамор, как слоновая кость, грудью к его горячей волосатой груди. Потянулась губами к его губам. Он резко притянул ее к себе и, чувствуя ее всю-всю, до капельки, поцеловал. Поцеловал ли первый или вернул ей поцелуй?..

Она сама положила его руку себе на грудь – «ты же видишь, мне безумно холодно». Она по-прежнему сомнамбулой стояла голой под ярким светом луны, словно находясь под ее колдовской ворожбой, и целовалась, целовалась, как помешанная на поцелуях, с цепной реакцией судорог тела.

Наконец, она сама надела на себя его джинсовую рубашку, сгребла свое вечернее платье королевы, положив его в пакет. Взяла Брагина за руку и повела с голым торсом вслед за собой. Тот ничего не спрашивал и ничему не удивлялся, они шли от моря по улочке в противоположную сторону от ее пансионата и «Витязя». У одной из калиток она шепнула: «Только не шуми, осторожней, здесь под ногами и под крышей всякая дрянь… наклони голову… В моей каморке тебе придется перемещаться в три погибели. – Потянула легко за руку. – Иди за мной и ничего не бойся… Так надо… Так суждено…». – «А я ничего и не боюсь, – ответил он, – откуда ты взяла, что я из боязливых…»

Так они перешли на ты… В каморке и правда надо было перемещаться в три погибели, такая она была крохотная и низенькая… Она шепнула ему в ухо: «Я осатанела от лагерного режима… От соседок, к которым пьянь козлиного племени ходит каждый божий день в любое время суток… Я же вольная птица – хочу летать и вести себя свободно и независимо – ни от кого и ни от чего… На последнюю неделю перебралась сюда, в частный сектор… Через три дня я уезжаю». – «А я послезавтра». – «Так чего же мы медлим, у нас в запасе только эта ночь, завтрашний день и вечер – я не права?» – «Еще завтрашняя ночь, – сказал Брагин, – две ночи равносильны разверзшейся вечности». «Только чего загадывать и заглядывать вперед, ценить надо каждый узелок мгновения настоящего… которое становится прошлым и определяет своим несказанным светом будущее…»

Она договорила фразу уже в постели в его объятьях… Перед тем как расточать безумные свободные ласки, ничего и никого не боясь на свете… Она вся уже горела в желании ласк и безумств молодости, но шепнула, словно утопающей хватаясь за соломинку: «Только не торопись… И я не буду никуда торопиться… У нас в запасе целая ночь, равная целой жизни, целой судьбе… Просто время иногда страшно, невероятно сжимается… Ласкай и будь нежен со мной… И еще… Ничего не оставляй во мне… Иначе мне труба… Не хватало еще залететь, загреметь под фанфары в абортарий… Один раз, моя близкая подруга, оттуда выкарабкиваясь, полжизни оставила там… Только если я в какой момент в самый разгар ласк вырублюсь, отключусь, ты не пугайся… Но и не оставляй меня одну совсем, когда я… Я могу потеряться и не найти дороги назад – к тебе… Тогда ты меня совсем потеряешь… А это ужасней всего: потеряешь, еще не найдя, не поняв меня… И знай, что я ещё не летала, но чую, что я способна летать, только с тобой…»

Он уже не слушал ее слов ли, бессмыслицы ли, бреда ли, безумно ласкал и целовал ее всю-всю, зная, что, хоть убей его на месте, ничего в ней не оставит, ничего внутри от него не будет, чтобы она не выкарабкивалась в испуге из бездны никогда, никогда. И были ее и его бесконечные страстные и нежные ласки и объятья, сопровождающиеся ее стонами, укусами, новыми легкими судорогами, поверхностными пограничными взрывами… Только это все было преддверием новых глубинных ее взрывов и истечений…. Он с удивлением обнаружил, что, презирая все опасения и предосторожности, она еще во время предварительных ласк, начинает постанывать все громче и яростней, а дальше пуще… Стоны сладострастные сменились всхлипами и протяжными трепетными вскриками, их уже нельзя было заглушить ничем, даже наложением мужских ладоней на распахнутый рот, удивительно красивые пухлые чувственные губы… Она стонала, как плакала и плакала, как стонала, приговаривая беспомощно – «это все ворожея луна, колдунья старая и беспощадная… для нас в полнолуние…»

Она позволяла делать ему все с собой. И он позволял делать ей все с собой, помня о ее просьбе-заклинании – «ничего не оставлять внутри ее». Брагин с ужасом слышал, ощущал физически, что где-то рядом в соседних домах за заборами кашляли и переговаривались разбуженные ею стонами и вскриками люди и что на ее трепетные стоны и вскрики отзывались своим жалобным воем в соседних садах дворовые собаки. Ему даже показалось, что все живые существа, от кошек и собак до лягушек и цикад откликаются на ее стоны и вскрики, поскольку не отозваться, не откликнуться на такой вопль души и плоти девицы невозможно… Только разве можно было осадить ее, сказать нечто осуждающее, оборвать ее стоны и вскрики каким-либо запретом или силой, – все это было бы противоестественным, кощунственным по отношению к ее прорвавшейся невесть откуда чувственности, страсти, а в конечном итоге, потрясающей до глубины нежности, неги, отрешения от всего сущего, окружающего их…

За миг до того, как он раздавил куда-то в сторону свое бешеное напряжение и чудовищное наслаждение, она напряглась, как пружина и тут же разжалась, обмякла, «сдулась», как напружиненная велосипедная камера от чувственного прокола, обессилев вся в его объятьях с последним бесконечно блаженным стоном-плачем на устах. И тут же отключилась, потеряла сознание. Он гладил ее по щеке, по волосам, нежно дул на нее, не давая ей летящей в небо, к полной луне и дальше к звёздам упасть, вывалиться из его рук…

Глава 16

Откуда Брагину было знать, что ему суждено в эту ночь увидеть несколько ее отключек, равносильных глубокому обмороку, мгновенному глубокому, как нокаут, сну. Но она после обморока и нокаута, «улёта» внезапно пробуждалась в его руках и снова была готова к новым откровенным разговорам душа в душу, новым поцелуям и ласкам между и поверх откровений. Помраченный первым потрясением ее рассудок, все ее существо требовали новых любовных глубоких потрясений. Может, откровенные разговоры, тайна соблазна, когда никто из двух, стискивающих друг друга в объятьях, не знает толком, кто кого соблазняет, кто начал соблазнять первым, а кто поддался этому соблазну, живо откликнулся на бесхитростную провокацию и соблазняет еще более изощрённой. Наверное, так обновляются новыми чувствами и чудом любовных таинственных откровений, когда ни о чем рациональном, узкокорыстном не задумываются. Как не задумываются о будущем, не вспоминая прошлое, живут лишь мигом настоящего, в котором нет ничего кроме прелестей и роскоши взаимного соблазна и обновления всего и вся в новом, необычном и потрясающем душу и плоть чувственном опыте.

После какой-то очередной, самой длительной по времени ее отключки, после ее, как показалось Брагину, бесконечного выруба, улёта, он по-настоящему испугался за нее, да и за себя тоже… А вдруг не удастся возвратить ее «оттуда», из звёздной бездны, в которую она угождает по собственной, а не по чужой воле, что ему делать-то… В какую больницу, какую милицию бежать, чтобы спасать ее и самому сдаваться с повинной?.. Во время отключек у нее на лбу и на губах выступали крошечные дивные капельки пота, он их слизывал с губ и лба своим шершавым языком и поражался странному чувственному запаху, который пьянил и возбуждал его сильней, чем все вина и напитки, духи и ароматические масла, которые он пил и вдыхал.

О чем же они говорили, о чем он расспрашивал ее в тесных объятьях на узенькой кроватке в ее светелке между ее отключками? Начинал спрашивать издалека, а все равно осторожно скатывался к тому, чтобы выведать, было ли такое с ней раньше. Она отрицательно качала головой, но тут же шептала о предчувствии своем. Ибо верила в свой природный талант предощущать, познавать наперед внутренним чувством, если не сердцем и душой (ибо женщин-интеллектуалок с логическим, математическим складом ума она называла бессердечными и бездушными), то особым сугубо чувственным с явной эротической окраской ожиданием чего-то назревающего, предстоящего из недр прошлого и текущего настоящего.

С удивлением Брагин узнал, что Лера пошла по стопам отца, засекреченного спеца по автоматическому управлению и большим сложным системам, хотя мать, тоже математик из академического института, вузовский профессор была категорически против выбора стези дочери. Она возбужденно шептала Брагину в ухо:

«Знаешь, каков был главный аргумент матери, когда она стояла насмерть, чтобы не отдавать меня в шестой класс самой лучшей и престижной математической школы Москвы, потом отговаривала поступать на Физтех на факультет управления и прикладной математики, где она сама преподавала на кафедре высшей математики?.. Ты сейчас обхохочешься. Мамаша еще при живом отце неоднократно за чайным столом рассуждала на тему, что вернее и точнее всего сексуальную одержимость математичек отразил роман и фильм «Семнадцать мгновений весны». Там сексуально озабоченную математичку, пытающуюся оберштурмбанфюрера Штирлица прямо из-за стойки бара или ресторанного столика затащить к себе в постель, играла полногрудая Ульянова, из Таганки… Поскольку мамаша фрагмент романа Семенова об одержимых математичках цитировала для меня неоднократно, доказывая их женскую ущербность, когда секс идет от головы, а не от сердца, то я это запомнила на всю жизнь… Слушай на память, слово в слово… «Девка была пьяная, толстая и беспутно красивая. Она все время шептала Штирлицу: «О нас, математиках, говорят, как о сухарях! Ложь! Мы в любви изобретатели! В любви я Эйнштейн! Я относительна и безотносительна! Я хочу тебя, седой красавец!» Мамаша считала, что Ульянова и Семенов, разумеется, тонко отразили комплекс неудовлетворенности женщин с математическим складом ума. Логическая изобретательность, фантом и ирреальность чувственности и, конечно тяга молоденьких математичек к седым красавцам профессорам и академикам… Ведь по ходу романа, несколько раз упоминается о породистом «профессорском» лице Штирлица…»

Брагин тогда просто обомлел, как с ним, «седым красавцем» запросто разделались с эпатажной естественностью юности эта веселая умная девица: и над своими «комплексами Электры» надсмеялись, и над породистым профессорским лицом «седого красавца» потешились – и все это с вызовом и азартом, остановившись перед тайной предчувствия ее вырубов и отключек. И все же он гораздо больше ее, околдованной полнолунием, был очарован уже ею, Лерой, свободной и раскованной, не стесняющейся своих внутренних зажимов и комплексов, девичьей чувственной и интеллектуальной экстравагантности…

Брагин только осторожно обозначил тему девичьих романов на примере той же математички с пышной грудью в ипостаси Ульяновой, когда та в Швейцарии пыталась соблазнять Штирлица, а тот послал ее в свою машину – «иди и начерти пару формул» – ибо в голове его были более важные шпионские дела. И она живо откликнулась на шутку с романом, более важными дела интеллектуалов-шпионов «с профессорским лицом». Она спокойно рассказала обо всех своих девичьих романах, которые можно пересчитать по пальцам одной руки, виня, прежде всего, свой математический склад ума, повлиявший на гиперсексуальное познание мира. Она обнимала его и даже в чем-то каялась: «Мне ведь предстояло сделать выбор: либо утвердить себя в независимости от особей мужского пола через фантомные образы самоудовлетворения, либо получить опыт полноценного гиперсексуального познания себя в мире, мира через естественную чувственность…»

Брагин уже не подгонял ее мысль, мысль сама, естественным образом развивалась и трансформировалась в новые образы и формы. Но прежде всего поражала, просто потрясала молнийными выпадами из грозового неба ее разящая искренность и прямота. Никто не требовал полноценного учета и детализации ее девичьих романов, – так лишь лукавые намеки на них. Так на тебе, получи полную выкладку с распечаткой. Какого черта знать ему о ее первых опытах сексуального познания себя и мира, так на тебе – о раннем желании самодостаточности и неуязвимости от влияний и оскорбительных поползновений «козлиного, мужеского». Девичьих гимнов самоудовлетворению Брагину еще никогда не приходилось слышать – так на тебе, слушай… Даже о том, что она через своих школьных ухажеров пыталась попробовать наркотики, – пожалуйста, слушай… Ах да, здесь снова скрытая логика… Может, были ее отключки еще до «мужеских романов»? А она со внутренней усмешкой, словно издеваясь над смыслом невысказанного вопроса и сомнения: «Никогда и ничего подобного до тебя, до этого дня не было, – и уже жалостливей и беспомощней, – вот и от тебя я попала в зависимость, полетела, как бабочка, на пламя свечи, чтобы насладиться вспышкой и сгореть… в последние времена…»

До логики и философии «последних времен», когда плотская любовь, чувственность, секс, словно сорвались с катушек, далеко ушли от заурядных комплексов тургеневских девушек с косами 19 века, да и от мятежных комплексов минувшего века двадцатого было нечто глубоко личное и сокровенное со всей энергией искренности и прямоты. В лучшей математической школе Москвы, в классе юных вундеркиндов и потенциальных гениев в Леру влюбились два первых ученика – Гарик и Игорь. Впрочем, Лера тут же поправилась, что она была совсем не третьей ученицей, вслед за своими юными поклонниками и обожателями – она всегда было вне конкурса, вне конкуренции… Как никак первые места на московских и на международных математических олимпиадах победу одерживали не первые ученики, а она, Лера, либо делила первые места с ними… С Гариком в выпускном классе ее первый, далеко не платонический роман, потом чтобы досадить Гарику, её тайная связь с влюбленным в нее Игорем, наконец, в перспективе помолвка с Игорем, будущим аспирантом МГУ с факультета ВМК.

Брагин отлично запомнил ее горькие слова про несостоявшихся гениев: «Главные вундеркинды школы, что Гарик с Игорем, что я, грешная, математическими гениями так и не стали… Пока… Или совсем… Для меня это быстро выяснилось на мехмате, уже к третьему курсу, для Гарика и Игоря – на факультете вычислительной математики и кибернетики. Увидев у себя на мехмате, а потом на Физтехе более ярких и талантливых ребят, я не взревновала и не выпала в осадок, как некоторые, тот же Гарик, в меньшей степени, Игорь… Я просто решила сосредоточиться и раскрыться в этих последних временах, когда распад и разрушение являются признаком первичности, все остальное вторичное и третьестепенное… У меня всегда было предощущение в этих последних временах не только невероятной чувственности, которой не надо стыдиться, но и раскрытия через откровения любви и страсти своих скрытых, не разбуженных возможностей интеллекта… Потенциал чувственности, к радости или сожалению выявлен… и раскрыт, благодаря тебе… До этого было время проб и ошибок… Со всем другим, с тем же интеллектом все гораздо сложнее… Я же знаю, что тебе невозможно быть со мной – все порвать и быть после этой ночи вместе… Разве не так?..»

Она говорила тогда сущую правду, ничего не зная про него, про его внутренние зажимы и внешние тиски этих «последних времен». Почему-то Брагин вспомнил тогда напрочь забытого Толстого, только не Льва, а Алексея о «последних временах» – перед первой мировой войной, революцией, губительным потрясением России: «тогда люди сами выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными». Брагин к определению «пресными» от себя добавлял «ничтожными и бездарными». Лера не подпадала под ранжир «красного графа». Ибо в последних временах конца 20-го и начала 21-го века, она не выдумывала себе пороки и извращения, ради анти-пресного «оживляжа», наоборот, рвалась изо всех своих девичьих сил к искренности, душевной прямоте, любви, наконец. Она всеми фибрами души чуяла в себе предощущение, что она прорвется из своей явно надуманной ничтожности и бездарности со всеми их комплексами и запутанными узлами, к утерянной, как ее казалось, в детстве математической гениальности и природной чувственности дитя человеческого, обзываемого снисходя и походя «вундеркиндом». А Брагин и сам втайне надеялся, что его случайная встреча с ней, эта сумасшедшая ночь и его самого подвигнет, на интеллектуальные подвиги и свершения в значительно большей мере, чем на сексуально-чувственные.

Он ничего не говорил в ту сумасшедшую лунную ночь о себе, семейных тайнах гибели жены, об осиротевших детях. Но, невольно задумавшись о них, он при резком подъеме с узенькой кроватки в светелке набил себе страшную шишку на голове, чуть не пробив затылком крышу. Она рассмеялась: «Вот и лечиться время пришло нам обоим с шишаками». Лечились оба, как и положено, в дальних пеших путешествиях, на целый день, в кафе Джанхота и Геленджика, сухим красным вином, шампанским. Лере понравилась жемчужная ниточка бус на лотке в приморском парке Геленджика. Брагин вызвался тут же купить бусы и подарить ей. Лера заупрямилась: «Пошлее не может быть – подарок как плата за сексуальные услуги». Брагин растерялся, но тут же взял себя в руки: «Помнишь, ты рассказывала, что чуть не попробовала наркотики». – «Помню, чуть было не пристрастилась к ним». – «Что же тебя остановило? – Брагин с трудом подбирал слова, – что-то ведь должно остановить тебя, что давало или могло дать больший кайф». – «Да ты прав, кайф от наркотиков был, – она грустно улыбнулась, – гораздо больший, чем от занятия любовью в выпускном классе школы и на первом курсе университета с Гариком и Игорем». – «Почему же ты не подсела на курево, на иглу, – напирал Брагин, – кто-то подсаживается, а ты нет». – «У меня было предощущение, что любовь даст мне гораздо больше, даже в плане чувственного кайфа, чем наркотики, вот что, – выпалила она с еле сдерживаемой внутренней ненавистью ко всем обстоятельствам вокруг нее, вокруг Брагина, – и я оказалась права, нет, любовь всегда права, она сильнее всего и победит все…»

Брагин тяжело вздохнул и прошептал ей прямо в глаза свистящим шепотом: «Тебе придется принять мои условия. Ты примешь это мой подарок согласно старому, как мир, принципу: ты мне, я тебе. Причем наша ночь совсем не причем. Жди». С этими словами он оставил Леру на лавочке, возвратился к лавке с сувенирами, купил бусы и возвратился. Без лишних объяснений он повесил ей на шею бусы, закрепил сзади на застежку и сказал: «Ты мне сделаешь одно одолжение. Сегодня на дискотеке познакомишь сына моего таганрогского друга-профессора с какой-нибудь из твоих многочисленных подружек, выбери на свой вкус посимпатичней и сексапильней… Первой мисс не откажут ни будущая невеста, ни сам жених». Она ответила кивком головы и только тихо вскрикнула: «Сын твоего друга-профессора, что, подсел на наркотики, раз ты его хочешь излечить любовью, сексом?» Брагин только выдохнул: «Не будь злой, безжалостной к несчастному отцу… Я верю в любовь и ее излечивающие все хвори плотскую ипостась… Поняла?.. И не будь злюкой». – «Да нет во мне ни капли злости». – «Так зачем тогда так зло говоришь о его случайной наркотической зависимости? Ты сделаешь то, о чем я тебя попросил?» – «Конечно, непременно…» – «Ну, слава богу, договорились». – «Я, надеюсь, сделаю правильный выбор будущей невесты, даже буду свидетельницей невесты на свадьбе сына твоего друга, буду гулять на его свадьбе в этих твоих бусах, поздравлю счастливых его родителей». – «Твоими бы устами мед пить». – «Вместе на свадьбе этого сына меда будем пить, Женя». – «Только никогда больше не называй меня Женей… Если Евгений тебя не устраивает…». – «Устраивает, Евгений, мой светлый фатальный гений!» – «Не к месту определение, словцо «фатальный», – пробурчал тогда Брагин, – а так все путем, благодарю за понимание моей нижайшей просьбы. Лично я никогда не притрагивался к наркотикам, зато с первого года аспирантуры серьезно занимался развитием дара дегустатора вин». – «Это я поняла, что в винах и любовных практиках ты хорош, Евгений, совсем с ума девушку после вина свёл в своих объятьях – не знаю, как это тебе удалось, фатально это или не фатально?»

Глава 17

Пока она еще не проснулась, перед тем как открыть жалюзи и в утреннем поезде «Москва-Симферополь», Брагин, наконец, решил на голубом экране своего смартфона прочитать содержимое флэшек. Он не торопился и не волновался, прилаживая гарнитуру и переходник к флэшке и думая о ней, посапывающей рядом Лере: какие же у нее удивительно нежные, мягкие, пухлые губы… Сейчас и тогда в Дивноморске, в ее низенькой светелке, где он набил себе шишку на затылке… И почему-то его потрясала до глубины души солоноватость этих губ, когда по щекам, по губам ее текли слезы… Тихие, беззвучные слезы на пухлых, безвольных, немного подрагивающих губах… Словно губы что-то хотят сказать тайное и глубокое, что лежит на донышку сердца, души, но не смеют – оттого не лепет, а трепет, дрожание их и слезы на губах… Словно он в чем-то виноват – в слезах, солоноватых, вздрагивающих губах, что-то готовых прошептать, но не шепчущих, только по-детски наивно-обиженно и горько вздрагивающих.

На первой флэшке в один гигабайт он прочитал предложение: «Господин Брагин, вас найдут после презентации Ваших программ с демо-версиями, чтобы окончательно договориться с Вами насчет покупки и передачи Ваших программ и алгоритмов в фонд интеллектуальной собственности ЗАО «Омега-минус». Сумма в 450 тысяч долларов (по Вашему усмотрению долларов или евро), думаем, Вас устроит. С уважением, Ваши потенциальные партнеры и доброжелатели».

Вторая флэшка памяти на 16 Гб таила в себе уже предостережение и даже угрозу: «Господин Брагин, затягивая процесс продажи ЗАО «Омега-минус» Вашей интеллектуальной собственности, не предоставив в ее распоряжение в указанное время твердых копий Ваших программ и демо-версий, Вы способны навлечь своим упрямством непоправимые беды не только на членов вашей старой семьи, но и на новую семью, строительством которой вы так усиленно занимаетесь последние три месяца. Убедительная просьба скопировать нужную нам информации на предоставленные Вам носители после получения аванса в 30–50 процентов (по Вашему особому усмотрению) в Гурзуфе. Искренне Ваши Доброжелатели».

Что оставалось ему делать в набравшем полный ход поезде «Москва-Симферополь», как не углубиться в чтение Лермонтовского «Фаталиста» и ожидать пробуждения ото сна Леры, на страже которого он в угрюмом сосредоточении стоял уже с самой границы.

Раскрыв глаза, Лера и застав Брагина за чтением томика Лермонтова, она с горькой улыбкой сказала:

– Я знаю, что ты читаешь, «Фаталиста», – я и сама его вдруг захотела перечитать заново.

– Я знаю его почти наизусть… но люблю перечитывать…

– Я тоже… Только без твоего «почти» – от начала до конца, от первой буквы до последней точки…

– Когда-то и я «Фаталиста» знал наизусть. Впрочем, для меня самое главное и решающее в новом прочтении или в перетряхивании своей памяти, удивляюсь всегда одному моменту.

– Какому моменту?

– Каждый раз, углубляясь в строки «Фаталиста», нахожу что-то сокровенное, тайное, иногда даже опасное… Соответственно моменту…

– Я тоже… Я тебе, Евгений, расскажу о Вуличе, если ты примешь одно мое условие, всего одно…

– Какое условие?..

– Узнаешь прямо на платформе Симферополя… Надо еще доехать…

– И уничтожить оставшийся от ночной трапезы провиант… И вообще с первого шага на крымском полуострове успокоиться…

– Ты немного не в себе – что-то случилось?..

– Хотят успокоиться, не потому, что что-то случилось, а потому, чтобы ничего хотя бы в самом обозримом будущем ничего плохого и неожиданного не случится.

– Ты говоришь загадками, тайнами.

– Не более чем ты со своим Вуличем.

– На этот раз ты попал в точку – действительно, с моим… Это человек нашего рода, нашей семьи…

Он вопросительно поднял на него глаза:

– В смысле?

– Ну, мы же договорились, что ты примешь мои условия прямо на перроне Симферополя. Ты, правда, так и не сказал, примешь их или не примешь, как всегда, уклонился.

– Посмотрим, как карта ляжет, – в философическом раздумье усмехнулся Брагин, может к тройке и семерке твоего предложения как никогда не хватает туза моего согласия. Посмотрим…

Часть VII

Троллейбус к морю

Глава 18

На перроне к ним подошли два бритоголовых хорошо одетых молодчика, и один из них обратился к Брагину:

– Профессор, вас и вашу спутницу приглашают в автомобиль представительского класса.

Брагин узнал этих молодчиков, он их видел в вагоне ресторане, лениво потягивающих пиво за соседними столиками, неподалеку от стола, где шиковали Гиви, Ваха. Брагин сухо спросил:

– Позвольте полюбопытствовать, кто приглашает нас в машину?

– Председатель совета директоров и президент закрытого акционерного общества «Омега-минус». Они, как и вы, направляются в Гурзуф на международную конференцию…

– И для них забронированы номера в том же Гурзуфском военном санатории, где проводится наша конференция, как и у нас…

– Откуда вы это знаете, – удивился другой молодчик, – действительно, это так, я сам вчера бронировал эти апартаменты…

– Спасибо за приглашение председателя и президента, но, к сожалению, вынужден отказаться от такого лестного предложения, – так же сухо и буднично сказал Брагин, – думаю, пояснения причин отказа излагать излишне.

– Так и передать?..

– Так и передать.

– Было бы предложено, – с легким нажимом сказал первый молодчик, – в любом случае, мне поручено передать, что с вами завтра хотят провести важные переговоры сразу же до вашей презентации…

– Завтра так завтра, – Брагин взял почему-то Леру за руку и легонько сжал ее ладонь, – пусть будет так… Передайте, что завтрашний разговор состоится… – и нагнал немного тумана. – …Завтра в самый раз, а послезавтра будет уже поздно…

– У вас же забронированы номера, – второй молодчик перевел взгляд с Брагина на Леру, – на весь срок конференции, на пять дней – или у вас поменялись планы?..

– Возможно, поменяются, – отрезал Брагин, – только передайте уважаемым председателю и президенту, переговоры наши состоятся завтра…

– Хорошо…

– Вы сотрудники ЗАО «Омега-минус»?

– Да.

– А не могли бы вы пояснить смысл использования второго слова «минус» в названии вашего акционерного общества после первого слова «омега».

Один из молодчиков, черноглазый амбал, явно из «лиц кавказской национальности» помялся и сказал чисто, без всякого акцента:

– Понимайте так, кто отказывается от выгодных деловых предложений нашего ЗАО, оказывается всегда в минусе, а кто принимает их, тот всегда, так сказать, оказывается в плюсе.

Другой сероглазый амбал, со славянским скуластым лицом добавил:

– Как бы так: «омега» последняя буква в греческом алфавите. Только ведь сказано в Писании – и последние будут первыми. Есть уже какое-то АО или ООО «Омега плюс». Так вот, насчет «плюса», если прибавлять к омеге что-то, все равно бессмыслица получается, буква-то последняя… А насчет «минуса» – если быстро отнимать от «омеги», по буковке, так легко и быстро до первой буквы в алфавите добраться – до «альфы».

– Да вы философ и филолог, – встряла в мужской разговор Лера, – так запросто раскрыть суть языкового символа…

– Наш бренд уже начинает греметь по всей России, – ухмыльнулся черноглазый, – скоро весь мир под него прогнется…

Простились сухо без положенных в подобных случаях «официальных» рукопожатий. Глядя в спину уходящим ни с чем молодчикам, Лера с заметной, усиливающейся тревогой посмотрела вопросительно Брагину в глаза:

– Тебе что-то не понравилось в их предложении? Я же вижу по тебе – не понравилось.

– Все не понравилось, потому и поедем до нашего военного санатория на такси – идет?

– Но ты же не выслушал мое условие…

– Говори.

– Мы поедем на троллейбусе, рейсом до Ялты…

– Только от трассы до Гурзуфа, до санатория – еще километра три-четыре. Мы придем уже поздно вечером, может, за полночь. Тебя ничто, не смущает, милая? Честно говоря, я не о себе, о тебе беспокоюсь…

– Вещей у нас почти никаких, я, наконец-то, выспалась за целый год, потому и готова к продолжению чудесного путешествия без всякого комфорта.

– Но ведь троллейбус до Гурзуфа будет пилить два с лишним часа, – может, сядем в маршрутку, так хоть быстрее?

– Я не хочу быстрее…

– Почему, – удивился Брагин, – почему троллейбус?

– Разве нам не о чем поговорить, о том же «Фаталисте», о Вуличе?.. К тому же троллейбус – это мое святое воспоминание детства… Я на нем с отцом дважды из Симферополя в Ялту добиралась… Ты же знал моего отца?..

Брагин кивнул головой. Лера взяла его за руку и посмотрела ему спокойно и пристально в глаза:

– Знай, что отец высоко ставил тебя, ценил ещё по твоим аспирантским научным работам. Я тебе это никогда еще не говорила.

– Да, на автореферат кандидатской диссертации он мне отзыв прислал, это было неожиданно, его институт не входил в список рассылки…

– Сколько тебе было тогда, когда ты защищался?

– Двадцать семь ещё не исполнилось…

– Как Лермонтов, – улыбнулась своим мыслям Лера. – А когда доктором стал?

– В неполных тридцать семь.

– Это возраст Пушкина. На автореферат докторской отец не мог уже тебе отзыв написать, его за два года до твоей защиты не стало…

– Едем, Лера, на троллейбусе, раз это тебе памятный знак о любимом отце… Действительно, есть, о чем поговорить… О том же «Фаталисте», например, героях того и нашего свинского времени…

Глава 19

Войдя в троллейбус, заняв место у окошка, чтобы через час-полтора увидеть море первой, Лера тут же всплеснула руками и обратилась к Брагину с неожиданным вопросом:

– Слушай, я как вырубила мобильник, когда тебя увидела в купе, так и не включала. Что делать?

– Делай, как знаешь, и будь, что будет.

– Да не хочу я говорить и отчитываться, – прошептала Лера и обняла Брагина за шею двумя руками в полупустом тронувшемся с места троллейбусе, – я так с тобой хотела наговориться, понимаешь. Но стоит включить телефон, так ведь достанут же.

Она повертела телефон в руках и вскоре запихнула его куда подальше, на дно сумки:

– Так-то надежней и проще, я бы сказала жестче и фатальней для меня, чем для них, желающих дозвониться, с неопределенностью, не проявленной случайностью… И вообще, пусть будет так, как будет… Чему быть, того не миновать…

– То прелюдия к твоему рассказу на тему «Фаталиста», – спросил с легкой усмешкой Брагин, – на тему героев нашего времени, того отшумевшего и нашего, шумящего?

– А ты, герой моего сердца, фаталист или нет? – переспросила его Лера и отняла руки.

– Здесь подумать надо шибко перед однозначным ответом.

– Не торопись… Я тебе что-то интересное хочу рассказать… Чрезвычайно важное для меня обстоятельство…

– Хорошо, не буду торопиться. Рассказывай. Для этого и сели в троллейбус. Возьми минералки для вдохновения, – он сделал глоток и передал ей литровую пластиковую бутылку, оставшуюся еще от посещения вагона-ресторана.

– Я же говорила тебе, что тоже обожаю всего Лермонтова, и больше всего прозу юного гения, особенно, «Бэлу», «Тамань», «Фаталиста». Так вот о Вуличе и Печорине. Если уж выбирать нам, какой герой кому достанется, то мне – Вулич…

Она заговорила пылко и с напором, которого он давно не видел в ней. Брагин больше всего поразился замечанию Леры, что главного героя «Фаталиста» Вулича 22-летний Лермонтов писал с натуры с некого Вуича. Он мог бы сказать – ну, и что? – даже при утверждении умницы аспирантки, что на страницах своей рукописи гениальный поэт писал не Вулич, а Вуич. Потом уже в типографском издании Вуич улетучился, уступив место Вуличу.

Брагин знал, как раззадорить собеседника, когда немного отстраненно, равнодушным тоном сказал?

– Какая разница, Вулич или Вуич?.. Что следует из этого – отсутствия буквы «л» в имени?..

– А то, что все дореволюционные биографы поэта и литературные критики указывали на поразительное сходство образа Вулича с поручиком лейб-гвардии Конного полка Вуичем… и это касается меня напрямую…

– Как, коим образом?.. Впрочем, по Вуличу-Вуичу тоже один есть вопрос аспирантке на засыпку.

– Какой?

Брагин, не терпящий проявления интеллектуального превосходства или даже более высокой компетентности и подкованности в какой-то, пусть и отдаленной от него сфере, попросил тут же научную ссылку на источник про «Вулича-Вуича». Как-никак Лермонтов еще со школы был его самым любимым и поэтом-классиком, и прозаиком-классиком…

– Источник требуется?.. Будет вам, разумеется, и источник, молодой человек…

– Да уж желательно – с годом и местом издания… Может пригодится для какого-либо научного спора… Когда-то я на этом Вуличе погорел… Не люблю проигрывать, даже по пустякам…

– Правда, ты мне не рассказывал, как ты проиграл в споре насчет Вулича… Хотя интересно…

– Потом, как-нибудь расскажу. Итак, я весь внимание. – Источник, мадам? – Брагин был непреклонен. – Источник, на всякий пожарный случай, если мне взбредет в голову проверить очаровательную мадам…

Лера с какой-то тоской и внутренним опустошением подумала: «А всего пять лет тому он меня именовал не иначе как «мадмуазель», но без лишних колебаний извлекла из памяти нужный источник:

– «Воспоминания» Филипсона. Имя и отчества автора мемуаров не помню, но они были выпущены в свет в 1885 году московским издательством. Книга, между прочим, стоит в библиотеке моей матушки. Поэтому все так легко проверить после нашего возвращения. Матушка будет только рада к нашим совместным прикосновениям к тайнам нашего древнего рода.

– Даже так?

– Профессор удовлетворен, или удовлетворение относительное, требуется проверка и визит к моей матушки за справкой?

– Премного благодарен за удовлетворение врожденного любопытства, без которого в науке делать нечего.

– А кроме любопытства и таланта, разумеется, что нужно для того, чтобы преуспеть? У кого есть преимущество перед другим в научном сообществе?

– Наверняка твой отец обязан был знать один мудрый академический афоризм его старших коллег по физико-математическому цеху, то ли Христиановича, то ли Зельдовича, что в преодолении академических вершин аспиранты, ставшие кандидатами или докторами, преуспеют ровно настолько, насколько им в этом помогут их жены. Твоя матушка помогла ему стать доктором, профессором, вдобавок отцом такой чудной девицы, что рядом со мной восседает, и которую счастливые родители-профессора определили на облюбованную ими математическую тропку из многих научных, непроторенных. Математическая школа, мехмат МГУ, аспирантура, престижный академический институт…

– Иронизируете, профессор…

– Нисколько, Наверняка твои родители рано поженились, а дочку завели поздно – не так ли?

– Правильно, на третьем курсе мехмата университета поженились.

– Видишь, твоя матушка сама могла сделать академическую карьеру, а стала помогать отцу. Зато ты появилась, Лера, на радость всем. Тебе что-то не понравилось в моем примере? Хорошо, я тоже на пятом курсе женился, только дети рано появились, в отличие от вашей семьи. Моя жена тоже под меня, под мои научные дела в институте подлаживалась, хотя сама после защиты кандидатской мечтала о докторской работе, выпуске монографии, но перегорела по тайным для меня причинам. Вот и отомстила мне…

– Она тоже занималась точными науками?

– Нет, она чистый гуманитарий… Не надо о ней… Я жалею, честно говоря, что под влиянием винных паров выдал тебе мою тайну, это угнетает меня. Наваждение, демонические силы вмешались, но сейчас я не хочу говорить об этом. – Он взмахнул рукой. – Только о тебе говорим и ни о ком больше. Признайся, тебе хорошо было со мной в эти последние три месяца?

Она выдержала значительную паузу, собралась духом и выдала удивительную тираду:

– Ты говоришь так, будто не видел раньше и не видишь сейчас места в твоей жизни меня, – шепнула в ухо Брагину Лера, снова обняв Брагина за шею двумя руками и прильнув к нему, – а я вижу… Понимаешь, без тебя, без нашей новой встречи полгода тому назад, без нашего романа, я бы за эти три месяца ни одной своей проблемы не решила… А я все решила, сделала то, что моему шефу, даже мне самой в сладком сне не снилось… У меня ведь и работа, и диссертация стояли на месте без тебя… И вдруг рывок, вдруг настоящий научный прорыв – в математических идеях, новых алгоритмах, программных реализациях… Все заспорилось, завертелось, закружилось, пошло-поехало… Что-то со мной из-за нашей любви произошло, я, как свежими творческими силами обновилась, стала одержимой не только в объятьях, но и научном суровом деле… Энергии и сил хватает на все… Как завелась, все лишнее – по боку… Только прорыв в любви и науке…

Она оборвалась и вздохнула. Хотела сказать, что её удивительное состояние даже Игорь понял, но не захотела произносить его имя и то, что было связано с их запутавшимися окончательно отношения. Когда всё у них с Брагиным началось на новом витке влюблённости три месяца назад, когда в исследованиях пошло-поехало, грубо выражаясь, поперло с куражом, фартом, она сказала Игорю открытым текстом: «Отвали! У меня просвет в работе наметился. Не до тебя. Исчезни из моей жизни». Предлог-то очевидный, и с вовремя выполненной работой по теме отдела, и с диссертацией, защитой в срок все засветило. Чего ему оставалось делать? Поплелся, как пес побитый к себе в конуру. У него-то нет такого фарта с куражем, как у меня Вот и стоит он, Игорь, немым укором в моих глазах, что-то понимает, а что-то совсем не понимает и никогда не поймет. Мучается, что у нас ничего с потомством не получилось. Лечиться даже меня заставлял, а я ему в ответ: только после защиты диссертации… Вот, такие страсти-мордасти на личном фронте…После таких мыслей, пролетевших у неё мгновенно в голове, Лера выдохнула спокойно и твёрдо, как на духу:

– Я тебе еще главное не рассказала. Жди. Не хочу тебе презентацию срывать. Только знай, моя диссертация наполовину твоя, у меня о энергия бешенная появилась, когда моя работа, скорая защита с твоей любовью переплелись. Ты мне первую подсказку дал в Дивноморске, и вторую тоже…

Брагин слушал ее сумбурный шепот в ухо и с великим удивлением соображал воспаленным сознанием: «Ба, да ведь со мною все то же самое происходит, что и с ней. Дела только в последние полгода сдвинулись с мертвой точки. А в первый раз я ее увидел, через месяц-другой, когда приехал из Штатов из командировки, прямо с симпозиума в Сан-Франциско. Все мои успехи, все научные прорывы новой встречи, с квинтэссенцией всего в последние три месяца, когда я уже окончательно голову потерял из-за нее. Потерял голову, а мозги-то зашевелились в нужную сторону, когда все в руках гореть стало, все спорилось, когда все на-гора выдавал такое, что и присниться не могло – настолько здорово и потрясающе выходило. И главное, все до упора, до конца, до сухого остатка на порыве ошеломляющих результатов в алгоритмах, программах, комплексах, системах. Любовь окрылила, дала недюжинные силы таланту, разбудила дремлющий, почти атрофированный от безработицы гений. Вот так-то в любви и гений прошил тебя молнией, Евгений. Сексуальный и научный гигант на пороге хрен знает чего…. Десять лет тому назад за сотней долларов гонялся бы, пять лет тому – за тысячей, а сейчас сотни тысяч предлагают – земля-то слухами полнится, раз прослышали и про наш роман и про мои алгоритмы с программами, и открытия-изобретения – раз сотни тысяч отвалить горазды… Только сдается мне, мои детища, любовью окрыленные и сотворенные, возможно, на миллионы долларов тянут… Как говорил классик: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Любовь не продается, это точно, совесть, тем более… Рукопись?.. Флэшки с алгоритмами и программами?.. Так ведь давят, суки, давят, а давление и корысть мне противна… Ведь то судьба, фатум, кисмет, рок… Предназначение с предопределением то…»

Брагин очнулся, как от толчка. Оказывается, она уже молчала, только дышала горячо ему в ухо. Потом она поцеловала в это же ухо и еле слышно прошептала нежно-нежно:

– Любишь меня?

– Еще как… Невероятно сильно… Невероятно…

– А я тебя еще невероятней…

– Так не бывает, чтобы больше меня, Лера…

– А вот и бывает, родной…

– И ты мне давно родная… Только не бывает так, чтобы любили больше меня… Понимаешь, не бывает…

Первым опомнился Брагин, почувствовав на себе взгляд спереди какой-то изумленной толстой дамы. Как ни в чём не бывало, он вежливо освободился из объятий Леры, и хорошо поставленным голосом профессионального лектора негромко, но твердо произнес:

– Я почуял, что сломалось во мне прошлое предопределение, вот и рискнул в новое предопределение окунуться вместе с тобой…

– Ты все же рискнул?..

– Да, милая, рискнул… Люблю рискованные предприятия…

Так слово за слово в куртуазной пикировке, где уже прозвучали знаковые слова – предназначение, предопределение – дошли до главного в их троллейбусном путешествии – до «фаталиста». Наверняка, трудно было бы дойти после поцелуев, упоительных ласк и чудес бесшабашной молодости в вагоне, что невозможна ни по малости лет с неопытностью детства и отрочества, ни с опытом и умудренностью старости, когда прибавляется все, что угодно, зато исчезает юный пыл и кураж…

Глава 20

– А знаешь ли, милый, что ты рискуешь жениться на честной наивной девушке, предки которой тоже были причастны к мистике предопределения?.. – после глотка минералки из бутылки «Саки» спросила разрумянившаяся и похорошевшая Лера и грациозно поправила рассыпавшиеся по плечам волосы.

– Ты кого-то подпускала к этой тайне рода? – Спросил Брагин обтекаемо. Ему тоже почему-то не хотелось называть имена её прежних избранников Игоря, Гарика. – Кто-то ещё, кроме твоих родичей, знал о твоей родовой тайне и причастности тебя и твоих предков к странному отпечатку неизбежной судьбы?.. – спросил с плохо скрываемым волнением Брагин и, чтобы отогнать все мрачные предощущения, сделал глоток минералки.

– Нет, я чужаков никогда к этой тайне не подпускала, – попыталась улыбнуться Лера, – зачем, если я знала, что это чужие мне по духу люди, и с ними все равно придется расстаться… И в этом будет моя свободная воля свободного человека, а не воля предопределения свыше… А встретив тебя, я задумалась об этом высоком предопределении, но не торопила события… То, что не торопила, ты же с этим согласишься…

Брагин кивнул головой:

– В чем-то ты права, только мне иногда не по себе оттого, что… – он не договорил и безнадежно махнул рукой.

– Я сама иногда боюсь своих мыслей насчет предопределения человека, что слабого, плывущего, по воле волн, что сильного, бросившего вызов стихии, плывущего наперекор судьбе, предписанию высших сил. Говорят, что предопределение есть та же мысль, воспринятая от Высших сил, переработанная нашим мозгом и запечатленная на наших ладонях, в наших глазах, в нашем внешнем облике. Цыганка как дикая первозданная дитя природы без всяких усилий считывает с нас информацию и все о нас знает… А мы со своим образованием и воспитанием этот дар в ходе ускорения цивилизации потеряли… Жалко, правда?..

– Не знаю, – буркнул Брагин, – я когда-то в юности увлекался хиромантией и физиономистикой, думал о связи линий на руках, знаках во взгляде, в зрачках, радужной оболочке глаз с генетическими алгоритмами развития личности… Только эффективней оказалось эти алгоритмы использовать на объектах неживой природы, тех же интегральных схемах, цифро-аналоговых системах искусственного интеллекта, чем на живых, мыслящих существах…

Вдруг Лера протянула Брагину свои руки и с мольбой во взгляде доверчиво обратилась к нему:

– Посмотри на мои ладони, правую и левую, чтобы убедиться или разубедиться в чем-то… Мы уже миновали перевал… Просто через несколько минут мы увидим издалека, с высоты море… Я в тот миг, когда вижу море, становлюсь другой, преображаюсь… Мне так отец когда-то говорил в далеком детстве…

– Боюсь, что от меня мало проку в этом мистическом действе… Мешает здоровый цинизм и скептицизм исследователя – во всем сомневаться…

– Тем не менее…

Зачем он взялся рассматривать ее ладони, если заранее знал, что это его очередная глупость – идти на поводу капризам Леры? Из старого опыта знакомства с хиромантией в памяти зафиксировались какие-то элементарные вещи про ход линий жизни, головы, сердца… А здесь Брагин с удивлением заметил, что на левой ладони у Леры была очень короткая линия, буквально до середины ладони. Зато на правой ладони была нормальная длинная линия жизни, уходящая далеко в «браслетные» складки аристократического запястья.

Лера воскликнула:

– Слава богу, вот и море…

И во время ее восклицания Брагину вдруг показалось, что контуры линии жизни с правой ладони Леры исчезают. Он хотел поделиться своими соображениями с Лерой и тут же рассеянно посмотрел ей в лицо и мгновенно почувствовал, что она обрела над ним какую-то тайную странную власть, вроде бы не гнетущую, только настораживающую. Он радовался и одновременно пугался этой тайной девичьей власти. Надо было самого себя спросить: «Что это со мной?», но он спросил вспыхнувшую румянцем Леру:

– Что с тобой, милая?..

– Видишь, и ты заметил, что со мной что-то делается… Первым это мой отец заметил во мне… Преображаюсь… Тебя что-то испугало?..

– Нет, но… Век живи, и весь век удивляйся… – пробурчал Брагин, не желая раньше времени делиться своими впечатлениями и наблюдениями.

Глядишь, он никогда бы не обратил внимания на изменения, что произошли в ее облике, взгляде, лице, но он буквально пару часов назад, только что листал «Фаталиста». Он и в юности-то знал этого «Фаталиста» наизусть, а здесь после освежения памяти, воспроизвел в своем мозгу, как Печорин смотрел на Вулича и что он увидел в лице азартного в играх серба: «…Мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться. «Вы нынче умрете!» – сказал Печорин ему. Он быстро обернулся, но отвечал медленно и спокойно: «Может быть, да, может быть, нет…»

Брагин увидел те странные необычные изменения в лице Леры, только в отличие от Печорина и Лермонтова его глаза не были привычными к знакам и отпечаткам неизбежной судьбы. Да и твердо знал Брагин, что в ближайшие часы ничего не произойдет с его любимой – они пешком спустятся с трассы до военного санатория, потом поселятся в соседние номера санатория. Все главное и непредсказуемое случится завтра, в нужное время и после его, ее презентаций. А пока… Потому он и не пожелал делиться своими наблюдениями с Лерой относительно таинственных изменений на ее лице, на руках, которые вполне можно приписать не только появления за окнами троллейбуса, но мгновениям бурных объятий или последствиям от красной «Алушты» в купе в душный сентябрьский день.

– Дай, я тоже гляну на твои руки, Евгений, – она, преодолев некоторое сопротивление Брагина, придвинула руки к своему лицу, – интересно, наверное, это эффект преображения моего…

– Что тебе показалось интересным?..

– Ты сейчас рассмеешься и назовешь меня сумасшедшей, но я не вижу линий твоих рук…

Брагин вырвал свои руки из ладоней Леры, взглянул на них:

– Руки, как руки, линии как линии…

– Только я не вижу твоих линий, дай, еще раз гляну…

– На, глянь…

Она повертела руки Брагина перед глазами и призналась:

– Наверное, вид моря меня поразил настолько, что мне показалось, что линии с твоих рук исчезают прямо на моих глазах…

– Разве так бывает?..

– Не знаю, – Лера пожала плечами, – значит, бывает, сначала линии исчезают, а потом вдруг восстанавливаются… Визит-эффект, одним словом… Я же от вида моря просто шалею… Не волнуйся… Вот такая тебе девица попалась, волнительная и вызывающая волнение моих любимых…

– Я и не волнуюсь… Это ты успокойся, милая…

– Сейчас, насмотрюсь на море и успокоюсь… Действительно, что-то меня выбило из колеи – глюки есть. Все успокаиваюсь и беру себя в руки

Лера неотрывно глядела на море, молчала, углубившись в себя, в свои потаенные раздумья. Но за несколько минут до остановки троллейбуса у поворота на Гурзуф пояснила суть семейных родовых преданий с особой тщательностью.

– Даром что ли мы с тобой, не сговариваясь, взяли с собой в наше путешествие томики прозы с «Фаталистом». Уже здесь прослеживается рука судьбы. Тебе сейчас придется удивиться, обрадоваться или расстроиться, не знаю. Самое главное в том, что образ Вулича из «Фаталиста» списан Лермонтовым с моего прямого предка по отцовской линии, поручика Вуича, зарубленного пьяным казаком. А до этого, как и описано в рассказе, предок бесстрашно участвовавшего в перестрелке с чеченцами. Запросто на пари игравшего в «русскую рулетку» до боя и верившего до конца в высшее предопределение и своего Демона Фатума…

Глава 21

Они провели целый день в Ялте. По предложению Брагина, о «Фаталисте» и предке Леры не было произнесено ни слова. Они, как дети, завороженно бродили по набережной, пляжам, кофе, винным дегустационным залам, держась за руки и никого не замечая…

Поздним вечером они спускались по ночной дороге в гурзуфский военный санаторий при осеннем звездопаде продолжая думать, как тайные знания лермонтовского «Фаталиста» перенести на сегодняшнюю ночь, на их в ролевых играх в Печорина и Вулича… Конечно, Лера определила в главного героя Печорина – Брагина… А себя почему-то определила в своего предка Вуича-Вулича…

– А интересно, как ты, милый, трактуешь две фразы, что Вулич совсем не пил и за молодыми казачками не волочился?..

– В сегодняшней же интерпретации так: мой Вуич оказался неравнодушным к «Алуште»… А еще – Вуич в женском облике влюбила в себя казака так, что он потерял голову от любви…

Лера улыбнулась в темноте и задала новый вопрос:

– А как насчет фразы, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам, но Вуич не в шутку сердился, когда на это намекали?

– Пока все с точностью наоборот… – Помнишь, как Печорин, шутя, предложил пари, сказав, что нет предопределения, и высыпал на стол два десятка червонцев?..

– Конечно, помню… – ответил Брагина. – Он это сделал, когда серб его чем-то сильно достал, когда тоном ниже обыкновенного сказал, мол, я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек располагать своей жизнью, или каждому из нас назначена роковая минута…

– А вот и первая неувязка в рассказе… – тихо, совсем тихо сказала Лера. – Вуич предложил испробовать на себе господам – может ли кто из них своевольно располагать жизнью… Узнать, как каждому из господ заранее приготовлена роковая минута… Если следовать логике его предложения Печорин должен бы взять наудачу пистолет, висевший в спальне майора и сыграть в «русскую рулетку» самостоятельно, приложив дуло пистолета к виску… Логично…

Брагина никогда раньше не мог даже вообразить, почему же должен что-то доказывать Вулич, если он обратился «к господам». Значит, Печорин уклонился, сделал вид, что не понял сути предложения.

– Логично… – так же тихо сказал Брагин.

– Я давно при чтении «Фаталиста» обнаружила эту подмену понятий, только ни с кем не делилась до этого. Ты первый, Евгений. Вуич предлагал испробовать проявление предопределения на себе господам. А Печорин предложил нечестное пари, утверждая, что нет предопределения… По логике именно он должен был снять пистолет с гвоздя и стреляться, а не Вуич… Там же есть еще одна знаковая оговорка… Майор-то опытный вояка и человек осторожный, в здравом рассудке – и то он нерешительно обратился к спорщикам: «Только не понимаю, право, в чем дело, и как вы решите спор?».

Брагина от некоторого логического потрясения даже остановился и растерянно хлопал глазами, потомок Вуича обвинил Печорина черт знает в чем, действительно, следуя логике обращения серба к обществу, Печорин-спорщик должен стреляться, а не серб… А он, Брагин, такой тонкий знаток и ценитель Лермонтова, знающий назубок всю его поэзию и прозу не додумался до того, что раскопала в Печорине и Вуличе Лера. Действительно в «Фаталисте» доказательства предопределенности Вулич предложил испробовать всем господам – «я вам предлагаю испробовать на себе» – а те дружно завизжали: «Не мне, не мне! Вот чудак! Придет же такое в голову!». А правда в том, что Печорин, отказавшись «испробовать на себе» силу или слабость предопределения, может ли своевольно располагать своей жизнью, судьбой, вынудил своим жестоким пари играть Вулича в «русскую рулетку». Человек располагает, а Господь располагает – эту жестокую истину Печорин хотел обкатать на Вуличе, а не на себе…

И во время тягостных размышлений Брагина Лера, взяв его, остановившегося и недоумевающего, сказала ему:

– По логике вещей, раз тебе досталась роль Печорина, а мне Вуича, должно следовать, что должен заключить со мной пари и высыпать на стол все свои червонцы, которых наберется под два десятка. Вуич примет твое пари – нет предопределения! – и выложит свои пятнадцать червонцев, остальные пять возьмет у своего должника майора. И наудачу возьмет пистолет для «русской рулетки» в собственном исполнении… Ведь споря с Печориным и утверждая, что есть предопределение, Вуич был уверен только в одном – предопределением отмерен другой час, он выбран им в своем жизненном предназначении для чего-то более высокого, чем быть застреленным собственными руками в дурацком пари… Вуич игрок, азартный и рассудочный одновременно игрок именно в том, что не верит в слепоту предопределения, а верит – он предназначен для великих дел, до которых у трусов, бездарей, осторожных и негениальных не доходят и никогда не дойдут руки… Вуич – птица высокого полета, и он знает, что делает, когда прикладывает дуло к виску… Пуля из пистолета может убить только чирикающего в дерьме жида-воробья… А не сокола, орла… Вуич, то есть я принимаю твое пари…

– Но я тебе, милая, еще ничего тебе не предлагал… – стушевался Брагин, вглядываясь в незнакомое, красивое и таинственное лицо Леры.

– Сейчас ты вынужден будешь предложить пари, если ты человек чести, как говорят в подобных случаях, порядочный человек… – спокойно с огромной внутренней силой сказала Лера и посмотрела прямо в глаза Брагина.

– Это уже совсем интересно… Сначала Печорину бросают обвинение, что он не захотел первым сыграть в смертельную «русскую рулетку, а теперь…

– Печорин все же, как ты прекрасно помнишь, уже после гибели Вуича, зарубленного пьяным казаком, сыграет в свою смертельную «русскую рулетку» – пойдет с голыми руками на казака… Чтобы схватить его – пусть судят, сошлют на каторгу, а не пристрелят всуе… Каждому свое – Свыше предопределено, только с мистикой расположения Господнего при суетных предположениях каждого из живущих в сложных, чрезвычайно запутанных хитросплетениях…

Услышав такие философичные размышления Леры, Брагин предпочел бы не затевать никакого пари и тихо ретироваться, тем более, что снова заметил уже четче знакомое изменение в ее лице, связанное, возможно со странным отпечатком неизбежной судьбы… Ведь привычным глазам трудно ошибиться, а глаза Брагина уже привыкали в ночной темноте к метаморфозам изменения лица Леры, тронутым тайным, скрытым от досужего постороннего взгляда…

– Когда Вулич, наконец, решился стреляться, приставив дуло пистолета ко лбу, и когда все вокруг окаменели… – сказал тихо, Брагин. – Он сказал: «Господин Печорин, возьмите карту и бросьте вверх».

– Считай, мой милый, не Вуич так сказал, а я тебе приказала… Как придем в санаторий, устроимся, и доделаем то, с чего начали – доспорим с нашей колодой карт… Между прочим, я многое чего не взяла сюда, зато колоду карт взяла… Чем не роковое совпадение?..

Часть VIII

Гурзуф

Глава 22

Они ускорили шаг и через десять минут оказались у ворот гурзуфского санатория. Дежурный подтвердил, что Брагину забронирован здесь отдельный «полулюкс», более скромный номер у Леры – напротив. В холле второго этажа он увидел за карточным столиком Гиви и Ваха. Те первыми, излишне приветливо махнули ему рукой, Брагин с достоинством сделал кивок головой, отвечая на приветствие. Сердце его стучало бесстрашно и яростно. Он твёрдо был уверен в себе: ничто в подлунном мире не посягнет на его независимость и свободу выбора вольного независимого человека.

Бросив свои вещи своем номере, Лера постучала к Брагину и тут же с порога передала ему свою колоду карт:

– К себе в номер не приглашаю, у меня соседка… Вон, Евгений, колода, выбери любую карту, не глядя, и подбрось ее вверх… Если это будет бубновая карта и упадет лицом вверх, то мы сыграем с тобой в карты… Ты же страстный любитель карт… В покер и преферанс я тебе не составлю компании… А вот в подкидного дурака – на интерес – пожалуйста…

– А каков интерес-то? – недовольно промямлил Брагин.

– Интерес выяснится позже… Может, и не будет никакого интереса с моей стороны, если брошенная тобой случайная карта окажется не бубновая или упадет лицом вниз… Только мне почему-то хочется, чтобы выбранная тобой карта оказалась бубновой дамой – это я…

Брагина скривил рот и с усмешкой произнес:

– Только Печорин взял со стола червонного туза и бросил кверху…

– Бери с закрытыми глазами и бросай… – холодно сказала Лера. – Если окажется червонный туз, твоя взяла – никакого продолжения не будет…

Брагина подошел к столу, взял с закрытыми глазами из середины колоды карту – на ощупь и наобум – и подбросил ее вверх…

Карта залетела под стул, и ее лица не было видно ни Брагину, ни Лере, которая сидела, не шелохнувшись, натянутая, как струна. Брагина снова поразился, увидев на лице Леры уже привычным взглядом тот знакомый ему отпечаток предопределения. Лера не спешила ничуть узнать, что же это за карта, лицом ли она повернута, она жестом попросила подойти к лежащей карте Брагину.

Прежде, чем подойти к карте, Брагин не преминул напомнить о своей эрудиции и отменной памяти и прочитал достаточно громко и напыщенно с закрытыми глазами отрывок – к месту и времени – из «Фаталиста»:

– Дыхание у всех остановилось… Все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который трепеща на воздухе, опускался медленно… В ту минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка! «Слава Богу! – воскликнули многие – не заряжен». «Посмотрим, однако ж…» – сказал Вулич. Он взвел курок, прицелился в фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался – дым наполнил комнату; когда он рассеялся, сняли фуражку. Она была пробита в самой середине, и пуля глубоко засела в стене… Минуты три никто не мог слова вымолвить; Вулич преспокойно пересыпал в свой кошелек мои червонцы… Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом, что порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего… Но я утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я все время не спускал глаз с пистолета… «Вы счастливы в игре!» – сказал я Вуличу. «В первый раз отроду, – отвечал он, самодовольно улыбаясь, – это лучше банка и штоса». – «Зато немножко опаснее». – «А что? Вы начали верить предопределению?» – «Верю, только не понимаю теперь, отчего мне казалось, что вы непременно должны…»

– Хватит… – громко с надрывом перебила Брагина Лера. – Хватит… Подними карту и покажи ее мне…

Брагин видел на ее лице ту же таинственную печать, но, не желая ударить в грязь лицом, чем-то выдать свой испуг, даже страх, попытался отшутиться, прежде чем сделать шаг в направлении злосчастной «залетевшей» карты:

– Уже новое отличие… Нет пистолета… Нет выстрела… И карта, вместо того, чтобы упасть на стол, залетела далеко, как говорят, к черту на куличики…

Он нагнулся к карте, и тут же что-то кольнуло острой иглой в самую незащищенную точку его сердца – его глазам открылась лицо бубновой дамы. С ужасом он увидел даже в карте, на лике бубновой дамы тот же странный отпечаток неизбежной судьбы.

Уже по опрокинутому лицу мужа Лера поняла – то судьба. Брагин, не говоря ни слова, протянул ей бубновую даму. Они долго и сосредоточенно молчали, думая каждый о своем: Лера о чудных и странных превратностях судьбы, Брагин высчитывал вероятность того, что вытащенная им случайно из колоды карта могла оказаться бубновой, к тому же дамой бубновой, а подброшенная вверх должна показать лицо именно этой опасной дамы бубновой…

Через какое-то время Лера сказала:

– Значит, быть пари, милый… Прежде чем пересыпать все червонцы в кошелек, надо еще выиграть… Так будем играть десять партий в подкидного дурака…

– А в чем интерес-то?.. – недовольно буркнул Брагин, он не любил ситуаций, когда обстоятельства управляют им, а не он ими. – Я же должен знать, стоит ли мне шибко стараться…

– А ты разве когда-нибудь играл во что-либо или начинал заниматься чем-нибудь, стремясь не выиграть, а проиграть? Неужели так важна суть интереса?. Мне кажется, что Печорин, что Вулич были абсолютно равнодушны к тем же деньгам, поставленным на кон. Тем более, о Вуличе Лермонтов написал, что он за зеленым столом забывал про все и обыкновенно проигрывал. Но постоянные удачи только раздражали его упрямство. Вот и тогда, когда поставил ва-банк в игре с одним из самых горячих понтеров, в ходе возникшей перестрелки с чеченцами, снова проиграл – уже во время боя нашел понтера и отдал деньги. Потому и ты, Евгений, играй во всю силу своего развитого интеллекта, бери пример с Лермонтовского горячего понтера…

– Ну, хорошо, играем десять партий. Я выиграю шесть или десять партий – и что тогда?..

– Разумеется, все мои деньги, которыми распоряжаюсь я, твои… – Лера, предупредив недовольную гримасу на лице Брагина, быстро добавила. – Только кроме денег мне, потомку Вуича, почему-то тоже захотелось убедиться, есть или нет на свете предопределение… Любопытство при осознании одного элементарного факта, что жизнь такова, какова она есть и больше «никакова».

– Может, не стоит заигрываться, милая, самое время остановиться? Не зациклиться бы нам с твоим ли, моим ли предопределением?

– Не заиграемся, Евгений… – нежным ласковым голосом успокоила его Лера. – Так надо… Мне почему-то кажется, что после презентации мы с тобой в воскресенье поедем в Коктебель и подымимся на Карадаг… Всю жизнь об этом мечтала, еще с тех пор, как с отцом впервые оказалась в Крыму и от него услышала такие диковинные слова – Коктебель, Карадаг… звучит завораживающе

– Может, Аю-даг? Аю-даг отсюда неподалеку – за Артеком…

– Нет, именно Карадаг… Я за такое предопределение, которое подарило мне тебя… Я еще в поезде загадала поехать с тобой сразу же после презентации Коктебель, взойти на Карадаг… Помнишь, тебе надо проиграть мне пари, как Печорин Вуличу… Вулич-Вуич – это я, Евгений… – Напомнила Лера. – И поедем мы в Коктебель и поднимемся в горы, на Карадаг с тобой взойдем – но только при одном условии… Если я выиграю у тебя подряд все десять партий… Иначе останемся здесь до самого конца конференции…

– Играем до шести побед? – спросил Брагин, цепляясь за соломинку, как испуганный утопающий, снова заметив уже привычным глазом на лице Леры знакомый ему странный отпечаток и подумав почему-то: «В таком случае, глупо поддаваться, буду играть, как карта ляжет».

– Нет, будем играть ровно десять партий… Так надо и мне, и тебе…

Из десяти партий Лера выиграла ровно десять – не шла в этот вечер игра у Брагина, не ложилась, как надо, у него карта.

– Вот и все… Послезавтра едем… Так предопределено, какие бы обстоятельства не толкали бы в противоположную сторону… – сказала без тени иронии Лера. – А пока вперед – на ночной променад с первым ночным купанием, как тогда, в нашу первую встречу… Помнишь?..

Глава 23

Пока они говорили и играли в карты, отшумел короткий, теплый сентябрьский ливень. Тучи рассевались и облака разбегались – сквозь них просвечивали звезды. Охранник пропустил их на набережную, предупредив, что он закроет за ними калитку и его надо потревожить звонком при входе. Брагин строго и твердо предупредил охранника, чтобы тот не закрывал калитку – они вернутся скоро. Тот неохотно согласился:

– Вообще-то нам строго приказано ночью никого посторонних не пускать… Инструкция такая – в двенадцать ворота закрываем и охраняем…

– Во-первых, мы не посторонние, – с металлом в голосе произнес Брагин, – во-вторых, ворота, не запирая на замок, охраняйте, бога ради, только пропустите нас назад в санаторий после купания с набережной через час…

– Час?..

– Может, тридцать-сорок минут… Окунемся – и назад… – Брагин улыбнулся. – Заранее благодарим.

– Мы быстро… – нежно проворковала Лера.

Они выбрали место потемнее, около причала, подальше от света фонарей и прожекторов. Камни пляжа, где они раздевались, были мокрые и скользкие. Их обступала волнительная тишина и ночь, только тихое море почти бесшумно накатывало свои легкие волны на берег.

– Как все быстро меняется на море: гроза и тишина, ливень и покой… И снова над миром сияют звезды… – сказала Лера. – Хоть бы звезда сорвалась, чтобы я успела загадать желание… Я ведь так и не успела ничего загадать по дороге. Я так люблю смотреть на звезды – а ты?..

– Я тоже… – тихо ответил Брагина. – Когда-то еще в школ меня Михаил Юрьевич протряс тем, как он глядел на звезды и размышлял о них, человеческих судьбах – приписав все это в «Фаталисте» Печорину… Хочешь, я тебе его стихи или прозу прочитаю?.. «Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха. Пустыня внемлет богу и звезда с звездою говорит…»

– …Лучше то место из «Фаталиста» о звездах… – перебила его Лера. – Я не сразу поняла, почему Вуич обратился к господам, практически к Печорину, испробовать на себе причуды предопределения и свободы выбора. Офицеры в один голос назвали Печорина эгоистом за то, что он держал пари с Вуличем, который, чтобы что-то доказать, неизвестно что и кому больше – себе или Печорину – хотел застрелиться…

– Да, Печорину приписывается странная и жестокая фраза, которая гораздо больше говорит об этом странном человек, чем многие страницы текста «Героя нашего времени» – как будто он, Вулич, без него, Печорина не мог найти более подходящего и удобного случая, чтобы покончить с собой…

– А я и не обратила на это внимание… – сказала задумчиво Лера. – Как странна и по-своему жестока эта фраза…

– И сразу, милая, после такой уничижительной, скорее, уничтожающей характеристики своего любимого героя идут наблюдения ночного неба героя и его рассуждения… Ты, действительно, хочешь, чтобы я для тебя почитал?..

– Конечно, Евгений… Ведь мы с тобой бродим под теми же звездами, которые светили какие-то сто тридцать лет тому назад и Печорину-Лермонтову и Вуичу-Вуличу.

– Слушай… – Брагина нежно положил руку на плечо Нины и проникновенно, с чувством стал читать. – …Звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права. И что ж? Эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями, на них смотрит с участием, хотя немым и неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнению к сомнению, как наш предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и сильного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбой.

Брагина зябко повел плечами и выдохнул:

– Об этом отрывке можно говорить бесконечно… Звезды, судьбы, надежды, жертвы, сомнения и вера…

После долгого молчания Лера обняла Брагина и за шею и прошелестела одними губами:

– Ты так потрясающе читал… Можно я тебя поцелую, как тогда в первый раз, помнишь?.. – Она страстно поцеловала его в губы, не дожидаясь ответа. – И спрошу – веришь ли ты сам в звезды, в астрологию, как верили в них древние… И еще – как к звездам и к астрологическим предопределениям относятся сами ученые – серьёзно или не серьёзно, равнодушно?..

– Мне не хотелось бы впадать в дурацкий тон – что-то в этом есть… Конечно, что-то есть, раз от солнца и звезд зависит совокупность внешних условий нашей жизни, а также наше здоровье и даже облик – вплоть до радужной оболочки наших глаз, отпечатков пальцев и линий на ладони… – Брагин невероятно сильно хотелось взглянуть на лицо Леры, на ее ладони, чтобы увидеть или не увидеть нечто, что уже поражало его в этот вечер, но он сдержал себя от этих нелепых попыток что-то объяснять и доказывать. – …Отсюда легко сделать логический шажок, что от тех же условий – положения звезд и планет при рождении человека и в какое-то время, здесь и сейчас, должна зависеть и вся жизнь и судьба человека… Конечно, древние были не глупцы и нелюбопытные… Наоборот, по наблюдательности и чувствительности они могли дать сто очков форы современным толстокожим нашим современникам с рациональным типом мышления, тягой к наживе и корысти торгашей…

– Приведи пример, что древние были тоньше и чувствительнее, чем их толстокожие потомки… – Лера сняла руку Брагина со своего плеча и произнесла с укором. – Вуича, Печорина и, конечно же, Лермонтова к ним, толстокожим, ведь не причислишь – тем более, раз они мучились проблемами предопределения…

– Вера в судьбу, фатум, влияние на них звезд, как мне кажется, толстокожим неинтересна… Вулич, Печорин, Лермонтов – это не наши современники, которым на девяносто девять и девять в периоде наплевать на звезды и астрологию, они скорее ближе древним грекам… Вся судьба человека, как говорит Гомер, определена в момент его рождения, а отсюда легко прийти к мысли, что все его будущее может быть прочтено на звездах, посредством изучения расположения их в момент рождения человека. Правильные движения небесных светил наилучшим образом символизируют понятие рока, и с ними человек и связал свою судьбу. А другой мудрец Авл Гелий сказал так – все, что человек делает, то делает не по своему произволу, а руководимый звездами. Знал о влияние небесных светил на человека, отец медицины Гиппократ верил на полном серьезе, что Плеяды, Арктур и Сириус имеют гибельное влияние на здоровье человека, а еще он верил в существование критических дней, зависящих от гелиакических восходов и заходов светил…

– «…А что, если, вздрогнув неправильно, задумчивая всегда, иголкой своею заржавленной уколет меня звезда?» Знаешь, милый, это Мандельштам. – Лера тяжело вздохнула. – Эти строки больше всего мне поясняют суть предопределения и связи с ним звезд… Вздрогнет звезда – и согласно предопределению в человеческое сердце вонзится заржавленная иголка…

Лера с печальной улыбкой протянула свои ладони Брагина, и он привычным взглядом увидел на ее лице, в затуманенном взоре ее изумрудного цвета глаз знакомую ему тайную печать, а внимательно вглядевшись, в линии ее правой ладони, заметил, что линия жизни, то исчезает, то снова появляется…

– Чертовщина какая-то… – пробурчал Брагин себе под нос и уже яснее и громче задал вопрос. – Если бы только знать, как и когда предопределение одних ведет к спасению от смерти и добру, а других к гибели и злу?..

– Вот на этот раз ты, милый, попал в самую точку… – Лера порывисто схватило руку Брагина и притянула к себе. – Неужели ты не чувствуешь то, что мы, я и ты, прикоснулись именно сейчас к тому, что нам предопределено, на роду написано… Я вижу, что-то сильнее меня и тебя толкает к тому, чтобы испытать нас – или, или… Можно попытаться избежать испытания, отсрочить его… Но, даже позабыв о существовании такой сложной математической науки, а только имея о ней самое приблизительное представление – я имею в виду теорию вероятностей – то, что вынуждает ехать в Коктебель, уже не поддается рассудку… Это невероятно – мы же с тобой чего-то знаем и понимаем в математике, в законах вероятности…

– Так… – кивнул головой Брагин. – Только стоит ли испытывать судьбу?.. Вулич с Печориным зарвались в испытаниях…

– Но их пример другим, то есть нам наука… – жарко выдохнула Лера. – Даже если внутренним зрением увидеть невольно нечто страшное или неприятное для нас будущем, то это только подталкивает лично меня к тому, чтобы на развилке времени, где, казалось бы, все уже предопределено, сделать свой внутренний свободный выбор… Вот и все… Как просто… По закону внутренней свободы выбора не развязывать узлы предопределения – а разрубить их одним махом. То не вызов судьбе, наоборот, довериться на развилке времени своему свободному выбору – выбрать судьбу. И тогда все позади. Недаром мы так долго плутали в треугольнике: я и Игорь, я и ты… Я не говорю о четырехугольнике, потому что, догадываюсь, что воспоминание о семье, твоих детях, тяготит тебя гораздо больше, чем меня…

– Мы же договорились, что… – пробормотал Брагин в сильном возбуждении с судорожно сжатыми кулаками. – Не надо о семье, детях…

– Прости, прости… – Лера пылко поцеловала его в щеки и уголки губ, которые Брагин отводил от ее горячих губ. – Но только в Коктебеле, раз нас, точнее, меня туда тянет невероятной силы магнитом… Только там мы покончим раз и навсегда и с тиранией проклятия, и с горечью предопределения, которые часто сливаются в одно целое и тиранят нас… Помнишь, как у Лемма в «Солярисе» мыслящий океан, который обитатели космической станции облучают, материализует в памяти их кошмары их прошлой земной жизни… У каждого обитателя свой кошмар, предопределение, которому они, герои, не властны противостоять… Помнишь, как одному доктору тоже являлась толстая негритянка… – Лера снова порывисто стала целовать Брагина в губы, страстно шепча. – …Я хочу так же избавиться от своего кошмарного комплекса… – Она подумала о Игоре, Гарике, но не произнесла вслух эти презренные имена в мгновения откровения. – …Со всем, со всем-всем, что было до тебя… Пусть даже, что ты чего-то читаешь на моем лице, и ужасаешься, как Печорин читающий печать гибели на лице моего предка Вуича… Пусть все так… Мы должны на развилке времени выбрать свой путь, обрести истинных себя, иначе мы потеряемся в тенетах времени, что бы не предпринимали потом… Предопределению никто не властен был противостоять – ни Вулич, ни Печорин… Ведь через какой-то мизерный срок после событий «Фаталиста» он тоже умрет – от болезни, от несчастной любви, неизвестно – но умрет быстро после того, как он тоже бросился на протрезвевшего казака, который по пьяни зарубил моего предка-родича Вуича… А мы сможем на развилке времени всех обставить… И убежать – к себе истинным и очищенным…

– Не надо себя накручивать, – чуть не крикнул на пустой набережной Брагин, но сдержался, переходя на шепот, – хватит, милая, так ведь не ровен час – и заиграемся….

– Может, я к ревную тебя гораздо больше, чем ты меня… А я хочу быть с тобой, вопреки всем обстоятельствам… Я еще тебе все должна рассказать… Но только в Коктебеле, на Карадаге… – Страстно шептала она и целовала, и целовала его. – …Мы на нашей развилке времени избавимся от наших кошмаров… Взаимных оскорбительных фантомов… Так мы очистимся для новой любви, понимаешь, более чистой, глубокой и возвышенной… И никогда о прошлом кошмаре не вспомним… Перейдем через прошлый кошмар, перешагнем в Коктебеле через него, как тот же Печорин… Помнишь?..

– Да, Печорин спокойно и непринужденно перешагнул через зарубленную толстую свинью… – сказал Брагина, подумав почему-то, что так действительно проще ему стереть в своей памяти все, что мучит и тиранит его, ее.

Они купались в ночном спокойном море… Целовали и ласкали друг друга, как никогда, нежно и неистово… И плыли и плыли в черноту, касаясь во время гребков ладоней друг друга… Когда, заплыв далеко-далеко, решили возвращаться на огни берега, своего пляжа, Лера попросила его о чем-нибудь рассказать, соответственно текущему и быстро утекающему мгновению, мину жизни. И он не нашел ничего лучшего, как вернуться к теме предопределения, предварив эту тему ответом на вопрос любимой – как же ученые относились к такой несерьезной науке, даже лженауке – астрологии…

Начав с Нострадамуса, Брагина быстро перешел к великому астрономическому светилу Кеплеру – тому самому Кеплер, которому наука обязана установлением точных законов планетных движений. Брагина, глядя то на звезды, то на плывущую с ним Леру, нес с какой-то дикой радостью веселую чушь, мол, Кеплер не только верил в астрологию, но и сам занимался составлением гороскопов и защищал это искусство против нападок более просвещенных ученых. Кеплер пользовался известностью и непререкаемым научным авторитетом, как астроном и составитель удачных астрологических предсказаний, хотя некоторые утверждали, что он сам в них не верил, а занимался изготовлением гороскопов как средством к заработку. Именно Кеплеру приписывают – «предостережение некоторым», чтобы они при легкомысленном отбрасывании звездословного суеверия не выбросили ребенка вместе с водою из ванны и тем не повредили бы своей собственной профессии». А еще Брагина вспомнил для Леры, что Кеплер даже при удачных астрологических предсказаниях, как и всякий трезвый ученый, был холодным циником, раз способен отзываться об астрологии весьма презрительно: «Астрология есть такая вещь, на которую не стоит тратить времени, но люди в своем безумии думают, что ею должен заниматься математик… Астрология есть, конечно, глупая дочка, но, Боже мой, что бы стало с ее матерью астрономией, если бы она не имела этой дочки; ибо и вообще математические доходы астрономии так невелики, что мать наверно страдала бы от голода, если бы дочь ее не зарабатывала что-нибудь».

Глава 24

Они смеялись, целовались и дурачились в теплой воде… И плыли, плыли… И Брагин снова, отфыркиваясь говорил о предопределении, как об одном один из узловых труднейших пунктов религиозной философии, связанный с вопросом о божественных свойствах, о природе и происхождении зла и об отношении благодати к свободе выбора – о столкновении учений святого Августина Блаженного и христианского монарха Пелагия… А Лера, едва услышав имя блаженного Августина, вторила ему на свой лад, со своим пониманием предопределения любви, что очистившись и трансформировавшись на развилке времени в новое качество любви и верности, они станут, наконец-то нравственно свободными личностями, преодолеют свое упорное и нераскаянное пребывание во зле сотворенном и даже несотворенном… И все будет прекрасно в их жизни… Непременно будет…

А Брагина, вспомнив свои юношеские увлечения религиозной философией и мрачным гением Лермонтова, плыл и говорил, что в Риме аскет Пелагий был поражен греховной безнравственной распущенностью как мирян, так и клириков, оправдывавшихся перед ним немощью человеческой природы перед неодолимой силой первородного Адамова греха. Против этого Пелагий выступил с утверждением, что неодолимого губительного греха не бывает: если он есть дело необходимости, то это не грех, если же дело воли, то его можно избегнуть. Пелагий учил, что человек, даже по своей несовершенной природе все же добр. Действием своей свободной воли, по свободному выбору он может уклоняться от добра, правда такие уклонения, накапливаясь, могут стать греховным навыком и получить силу как бы вторичной человеческой природы. Только и в этом не будет по Пелагию ничего непреодолимого для несовершенного человека, поскольку свобода воли не может быть потеряна разумным существом. Потомку человек всегда может успешно бороться с грехом и достигать праведности, особенно после того как Христос своим примером земной жизни и смерти с последующим воскресением и вознесением ясно показал путь к высшему благу. Бог по Пелагию не требует невозможного от человека… Следовательно, воскликнул Брагин, коснувшись теплого плеча Леры если человек должен, то он и может исполнять заповеди Божии, запрещающие злое, повелевающие доброе и советующие совершенное…

Лера долго плыла молча, не высказывая своим молчанием отношения к религиозному спору Пелагия и блаженного Августина с подводными камнями. Пелагий, говорил Брагина, считал, что идея абсолютного предопределения впервые была обозначена у блаженного Августина, дававшего человеческой воле, свободе выбору такое широкое значение, при котором не оставалось места не только действию, но и предвидению со стороны Божества. А Пелагий исказил мнение блаженного Августина тем, монашеский аскетизм и духовные упражнения поставил на второй план после свободы выбора человека…

– Формулу человеческого бытия придумал Пелагий, переиначив по– своему блаженного Августина… – шумно выдохнул Брагин. – Человек спасается через постоянную внутреннюю работу над своим нравственным совершенствованием. Человек сам спасается, как сам и грешит… Потому нет априори и апостериори никакой реальной силы греха, переходящего на потомков Адама – Вулича, Печорина, нас с тобой. – И про себя подумал: «С моей несчастной погибшей женой, с твоими, любимая женихами и бойфрендами… Ты достойный потомок фаталиста Вуича-Вулича…»

– Выходит, Августин Аврелий и Пелагий сомкнулись вместе со спорщиком Печориным – нет предопределения?.. – медленно произнесла, в ритм своим спокойным сильным гребкам.

– Не совсем так, милая… – выдохнул Брагин, прикасаясь во время своих гребков к ее ладонями. С одной стороны, у блаженного Августина Аврелия идея первичности предопределения проявляется, именно у блаженного, почти юродивого, как реакция против утверждения Пелагия, дававшего человеческой свободе выбора такое широкое значение, при котором не оставалось места не только действию, но и предвидению со стороны Провидения Высших Сил Божества. Но, с другой стороны, учение Августина Аврелия, с отрицанием участия человека в деле собственного спасения и с безусловным предопределением, казалось и блаженному святому слишком мрачным и безотрадным. Потому Августин Блаженный пошел на некоторые смягчительные оговорки, говоря об абсолютном не столь жестоком предопределении – к непременной гибели, злу, а не к добру и спасению… А по мне, милая, все имеет цену перед Богом, поэтому даже несовершенный слабый человек, тем более с комплексом первородного греха и после своего падения способен делать добро… Ты так не считаешь?..

Лера покачала головой и ничего не ответила, только немного увеличила силу своих гребков… А Брагина, ничуть не отставая, говорил и дальше о перипетиях религиозного спора о пределах человеческой свободы между ревностными учениками Августина и некоторыми последователями Пелагия и даже восточного аскетизма, которые, с добрым намерением отстаивая значение нравственной свободы, неосторожно признавали за ней первый шаг в деле спасения человека…

– Для разрешения этих споров было на нескольких поместных соборах было уточнено православное учение… – отфыркиваясь, говорил Брагин, когда они уже на малой скорости подплывали к берегу… – Сущность религиозного компромисса сводится к следующему… Бог желает дать каждому из нас шанс спастись, а потому абсолютного предопределения или предопределения к нравственному злу и гибели априори не существует… Но есть одно «но»… Истинное и окончательное спасение не может быть насильственным и внешним, а потому действие благости и премудрости божьей для спасения человека употребляет с этой целью все средства, за исключением тех, которыми упразднялась бы нравственная свобода выбора… Следовательно, мы, как разумные существа, сознательно отвергающие всякую помощь благодати для своего спасения, не можем быть спасены и по всеведению Господа предопределены к исключению из царства божьего, или к погибели. Выходит, предопределение относится лишь к необходимым последствиям греха зла, а не к самому греху и злу, которое есть лишь сопротивление свободной воли действию спасающей нас благодати…

Уже на берегу она призналась Брагину:

– Если бы ты знал, как я невероятно устала…

– Сейчас отдохнешь, милая, выспишься…

– Дело не в этом… Это блаженная очистительная усталость, когда знаешь, что от Высших Сил исходит не только угроза гибели, но и чудо очищения, спасения… Теперь я ко всему готова, потому что уверена – даже после прерывания земного пути человека, его, казалось бы, конца, исчезновения для других ему предоставлен божественный шанс спасения или осуждения в вечности… Уже не люди его, человека осудят в вечности – Высшие сила – за слабость, уступки Низшим Силам, не раскаяние при этом в земной жизни перед развернувшейся вечностью… Я ставлю на спасение в вечности, как ставил на это мой предок Вуич… Я понимаю стремления моего славного предка…

– Ты ничего не говоришь про Печорина – как будто он не желал спасения в вечности?..

Он не ответила ничего, но, отряхивая мокрые волосы, пахнущие морям, спросила слабым голосом, но с вызовом:

– А слабо, любезный моему сердцу спутник в путешествии и по жизни – взять меня на руки прямо сейчас и отнести, никуда не сворачивая, в номер?..

– Голую?.. – переспросил он.

– Как хочешь… – ответила она. – Нет, все же лучше в сарафане, так тебе будет комфортней. Все же мимо охранника будем проходить, мимо других… Почему-то мне ужасно хочется, чтобы ты меня донес на руках от моря до постели – такого еще ни разу не было в моей жизни… Разве это не чудо: ночь, только что отшумел дождь, и после заплыва вдвоем в темень мой любимый человек несет на руках свою любимую в постель… Несет не просто свою любимую этот свободный человек, а еще более свободную в выборе любимую, чем думает любимый…

Он взял ее на руки в сарафане и понес… Это не потребовало каких-то недюжинных сил… От моря до входа в парк их санатория было всего несколько десятков метров, да и она была легкая, как перышко…

Охранник, распахивая ворота, спросил шепотом, с плохо скрываемым ужасом Брагина:

– Вашей даме плохо? Барышне нужен доктор?

– Барышне невероятно хорошо, как никогда, – в тон охраннику ответила Лера, – лучше не бывает.

Уже перед самыми дверями своего номера на втором этаже Брагина расслышал ворчливо брошенную фразу горничной старику-дежурному:

– Чудят господа буржуи… На руках баб носят по ночам в номера… С жиру бесятся…

– Железного Феликса нет на них – перестали бы беситься с жиру без страха… – ответил приглушенный басок. – Страх божий или хотя бы железного Феликса нужен в такой разрушенной стране, где вроде бы все равны по возможностям, да различны по содержимому кошелька… Впрочем, если это любовь, то шут с ними, блаженными…

– Ну, если, только любовь, тогда ладно, – отозвался женский голос, – шут с ними, коли любовь…

«Может, я тоже очищаюсь от своих страхов и комплексов вместе с ней… – подумал с удивлением Брагин, полон неслыханных сил и невиданного вдохновения. – Вон, даже слух, как у волка обострился – слышу разговоры на первом этаже, что физически невозможно… Запахи чую острейше – как у нее пахнут волосы, кожа, как она вся течет любовной хвоей… Конечно, конечно, после моей презентации в Коктебель – на целый день, как на всю жизнь… Прощай, старая жизнь, бездарная и боязливая, со страхом наткнуться за полночь на матерых шантажистов и аферистов Гиви, Ваху с их бритоголовой камарильей… Здравствуй жизнь, новая и бесстрашная… Только неужели за эту новую жизнь нужно расплатиться по всем старым долгам, по всем неоплаченным еще счетам?..»

Укладывая нежно в постель в ее номере после морского купания, Брагин машинально подумал о том, что наверняка увидит её во сне вместе с другими лицами и событиями пятилетней давности. Самое смешное и удивительное, что Брагин только на лестнице вспомнил, что в номере Леры на соседней кровати находится Лерина коллега, также прибывшая на конференцию. Он ведь ещё сомневался на лестнице, куда нести её в свой полулюкс или в ее номер. Решение возникло мгновенно на развилке двух номеров: он внес Леру в её скромный двухместный номер номер, укрыл одеялом, пожелал «спокойной ночи» Лере и её не спавшей соседке с книгой в руках, и только в дверях спиной ощутил пронзающий взгляд ничего не понимающей дамы. Он щёлкнул выключателем у дверей, гася свет и спокойно произнёс: «Извините за беспокойство». Он знал, что купание голышом с Лерой в море, пронос её тела в номер через главную аллею санатория пробудило его воспоминания, которым он хотел предаться наедине с собой перед сном в своём номере.

Брагин поосторожничал в ущерб ночному комфорту Леры, не предложив ей переселиться в свой номер, только по одной причине – её спокойствия и безопасности. В их интеллектуальных играх с предопределением, в Печорина и Вулича, что-то изрядно напугало его. Выпавшая карта Дамы, вытащенная из колоды случайным образом, и подброшенная кверху, а сразу за этим проигрыш в «подкидного дурака» десяток раз, вместо того, чтобы развеселить его, моментально настроило на мрачную волну не фатального нелепого случая, а наоборот, фатального жёсткого предопределения. Выходит, им всего одну ночь и один день кантоваться здесь, а дальше надо мчать на перекладных неизвестно куда и неизвестно зачем. В Коктебель? А зачем в Коктебель? К своему предопределенному счастью или к ещё более опасному предопределению несчастья. Ведь нечто опасное и фатальное может случиться здесь, причем тогда, когда он может уснуть, а Лера окажется одна и беспомощной перед натиском инфернальных сил – а в их существовании и, более того, присутствии in situ (на месте) – он нисколько не сомневался. Пусть хоть эту ночь Лера будет в своём номере, с соседкой, такой же аспиранткой, «девицей на выданье», то есть с диссертационной работой на выходе. Какой-то внешний присмотр, какой-то неожиданный и в то же время закономерный и странный выбор удобств. Какой из него надёжный защитник ночью Леры сегодня после смертельной усталости от весёлых интеллектуальных и плотских игр.

И к тому же Брагин знал, что ему в течение ночи непременно надо вздремнуть всего на пару-тройку часов, за это время он успеет освежиться. И Лере надо вздремнуть и освежиться в соседнем номере. А ему до или после сна надо было многое вспомнить, о многом поразмыслить, хотя, знамо дело, эти ночные воспоминания и размышления – сродни прежним фантомам, залетевшим в сон – тоже будут подобно новым фантомам… Только неизвестно каким снам, светлым или кошмарным?.. Ведь все, что случилось потом: и его встреча с Лерой в Дивноморске, и его развод, и смерть его жены случится уже после Америки… Именно Америка закрутит спираль его жизни, судьбы так, что на новом витке дано ему будет вкусить не только радость научного рывка и свершений, но и ужас потрясений, потерь и вселенского зла… И светлым лучиком в кромешной мучительной ночи мелькнет чудесной образ девушки – «первой мисс», с которой жестокая судьба когда-то свела, потом нравоучительно разлучила, а недавно снова свела… Так что же тогда любопытного случилось там – однажды в Америке?..

Сначала что-то просвистело с драконовым шипением наверху над головами… Просвистело и прошипело так стремительно и так устрашающе, что он не успел даже мысленно вздрогнуть и осознать – что же такое произошло?..

А потом сверху по ушам ударила яростная звуковая волна, которую породил темно-синий «Фантом», почти чиркнувший по крышам прибережных строений своими треугольными крыльями. Шедшая впереди Брагина степенная супружеская чета пожилых японцев, которую он только что по их просьбе несколько раз сфотографировал их фирменным «Никоном» на фоне знаменитого пешеходного 39-го пирса Сан-Франциско, смешно присела на корточки, обхватив седенькие головки худенькими беспомощными ручонками. Словно перед ядерной бомбардировкой в Хиросиме.

Но через секунду-другую смятые ужасом туристы-японцы – глядишь, приехавшие во Фриско из Хиросимы или Нагасаки – вместе с ошалевшим от неожиданной звуковой волны Брагиным уже восторженно махали руками вслед сумасшедшему истребителю. Потому что всем утренним зевакам октябрьского Фриско, потрясенным невероятно низким полетом над их головами, улыбающийся летчик снисходительно и величаво, мол, знай наших наверху, несколько раз, с явной игрой на публику покачал своими синими треугольными крыльями.

Так для Брагина нежданно-негаданно начался праздничный период полетов недели – «Fleet Week», Columbus Day Weekend – летное шоу перед воскресным днем Колумба, традиционно отмечаемым в Калифорнии. Потом уже, приглядевшись, как следует, он увидел и разноцветные плакаты, натянутые между столбами на пешеходных дорожках, около касс прогулочных катеров по заливу, разноцветных передвижных ларьков на колесах, где смазливые белые, желтые, черные девчонки весело втюхивали туристам майки и сумки с праздничной символикой и прочие сувениры. Около открытых кафе, продуваемых насквозь веселыми, задиристыми, но пока еще поутру незлыми приморскими сквозняками, наяривали в своих роскошных панчо смешливые, жизнелюбивые музыканты-латиносы. Пахло рыбной похлебкой, вареными лобстерами, креветками, горячим духовитым хлебом, специями, и почему-то запахами осеннего умиротворенного океана.

И скоро все вокруг – праздношатающиеся и восседающие в кафе – задирали в небо головы, хлопали в ладоши, когда на бреющем полете вдоль побережья парами, тройками, пятерками проносились темно-синие самолёты, поднятые вверх дирижерской палочкой «флит уик».

Даже нищие на парапетах, рыхлые, понурые, белые и черные, некоторые с непропорционально большими головами Даунов, некоторые на костылях и тележках, маргиналы Фриско с потухшими глазами, опустившиеся, но и законопослушные, бренчащие мелочишкой в высоких бумажных стаканчиках, ощеривали в беззубой улыбке свои рты на грохот с неба праздничных самолетов над их головами. Количество маргиналов на этом пиршестве полетов поражало воображение, создавалось впечатление, что вечно обновляемая разномастная, разноязычная толпа местных и приезжих цивильных ротозеев двигалась в тесных коридорах из маргиналов, непременных старинных атрибутов подобных празднеств.

Брагин одними краешками губ улыбнулся своим мыслям. Сегодня во Фриско закончил работу симпозиум по САПР интегральных схем и систем на кристалле, на котором он позавчера уже сделал свой доклад по перспективам автоматизированного проектирования интегральных систем на кристалле с новой методологией и интеллектуальными алгоритмами. Вчера же он продемонстрировал свои демонстрационные версии нескольких программ интеллектуального автоматизированного проектирования систем на кристалле. Презентация программ и системных продуктов прошла на ура, лестные, выгодные предложения от заинтересованных в покупке представителей крупнейших американских и прочих фирм посыпались, как из рога изобилия. Брагин немного даже ошалел от такого разворота событий: все-таки программы и даже представленные на симпозиуме демо-версии были еще немного сыроваты для внедрения в промышленность, использования там на полную катушку с извлечением многомиллионной, а то миллиардной прибыли в таком горячем и рискованном деле как проектирование и производство систем на кристалле.

Международный симпозиум проходил в самом центре города на «Пауэлл стрит», в том же пятизвездочном отеле, где Брагину был предоставлен роскошный двухкомнатный номер, оплачиваемый устроителями симпозиума и оргкомитетом. Честно говоря, Брагина смутила и даже напугала слишком завышенная оценка его сырых программ и алгоритмов, за которые зарубежные спецы уже сейчас предлагали бешенные по российским меркам суммы. Вот и сегодня с утра в последний день конференции несколько представителей фирм через хорошо известного Брагину сопредседателя программного комитета (program Chairman) прислали ему в номер официальные послания. Цель бумажных запросов на фирменных бланках была одна: уделить фирмачам особое внимание и назначить приемлемое время переговоров относительно оформления покупки его интеллектуальной собственности, частично раскрытой в ходе проведения симпозиума после блестящего доклада и презентации демо-версий программ и алгоритмов. Брагин уклончиво передал «чермэну», что у него уже назначено несколько мероприятий, и он по возможности созвонится с приславшими ему деловые предложения господами. На том и разошлись: Брагин запомнил немного опрокинутое лицо «чермэна», мол, вот и возись с этими сумасшедшими русскими, его собираются озолотить, не сходя с этого место в даунтауне, а он финтит и кренделя выкидывает… Откуда было знать и «чермэну», и фирмачам, что лично сам Брагин пока не слишком высоко ставит уровень своих программ и алгоритмов: все это только начальные шаги, автор их только подошел к грани, когда, действительно, он способен поразить ученый и промышленный мир своими свершениями… Ну, еще годик, другой – и вот тогда уж будет истинный прорыв, нечто фантастическое… Еще одно, самое главное интеллектуальное усилие, еще один непредсказуемый взлет научного гения – и вот тогда уж…

В этот же день он с самого утра был нацелен на путешествие в порт и к знаменитому висячему мосту – символу Фриско – разумеется, пешеходное путешествие, о котором мечтал с первых мгновений перелета через океан. Идти надо было через весь город, от центра, и дальше-дальше вдоль пирсов, побережья с портами к мосту «Золотые Ворота» – жемчужине Фриско. Не пойдя даже слушать утренние доклады, тем самым уклонившись от встречи с фирмачами, тем более, не дожидаясь формального закрытия конференции и даже не рассчитывая возвратиться к банкету по случаю завершения конференции, он сорвался к берегу тихоокеанского залива, к 39-му пирсу, где было сосредоточено, как он краем уха слышал, все… А что значит, собственно, все?..

Глава 26

Он шел по кратчайшему маршруту гостиничной карты города. Но, петляя в сторону побережья, как ему показалось, немного отклонился от своего максимально кратчайшего пути на 39-й пирс. Чтобы идентифицировать свое местонахождение в городе и скорректировать маршрут утреннего прогона, он остановился на безлюдном перекрестке со стрелками названий улиц, где-то на «русском холме» за кварталами «китайского города», достал карту и стал ее внимательно изучать.

Вдруг – откуда не возьмись – перед Брагиным предстал здоровенный молодой негр в бейсбольной шапочке с лихо заломленным назад козырьком и полюбопытствовал, чем он может помочь мистеру явно не из здешних мест. Разумеется, помощи мистеру не требовалось, о чем Брагин и вежливо сказал негру, поблагодарив его за бескорыстное участие в потенциальной помощи совершенно незнакомому человеку. Высказав сдержанной улыбкой расположение негру, Брагин стал с ним прощаться, засовывая карту в дорожную сумку.

Закончив ритуал благодарения и прощания, и повернувшись к негру спиной, Брагин двинулся по скорректированному маршруту, но негр сзади вежливо тронул его за плечо. Довольно противно играя во рту жвачкой, он стал напористо напрягать Брагина своими семейными проблемами, мол, больная беременная жена ждет какого-то по счету ребенка, он сам безработный и давно носится по городу в поисках какой-нибудь случайной работы. В общем, пусть мистер соблаговолит подкинуть папке-здоровяку «мелочишку на молочишко». Брагин и своим-то московским нищим практически никогда не давал мелочишку на молочишко, конечно же, не из-за природного упертого жлобства. Просто без должного пиетета относился к попрошайкам, особенно молодым и здоровым попрошайкам мужеского пола, которым вполне по силам и трудовую копеечку заработать, и работу хоть какую – пыльную или непыльную – найти, и вообще не лезть напропалую со своими жалостливыми проблемами в наш проблемный для всех век.

Но Брагин был все же в некоторой растерянности от неожиданной нищенской просьбы после того, как тот моментально пришел незнакомому человеку на выручку, хотел помочь хоть чем-то в незнакомом городе, а затем уже после невостребованной своей помощи, стал говорить о своих проблемах, напрягать и просить некоторого участия в них белого мистера. Сильно жалобил и беременной женой, и бедственным положением папаши. Правда, Брагину как-то уж больно не понравилась и наглая демонстрация пузырей жвачки во рту, и нарочитая игра упругими мышцами плечевого пояса во время темпераментной жестикуляции атлетического сложенного многодетного черного папаши. И негр, почуяв душевные колебания белого мистера, стал еще настойчивей, с безапелляционными нотками растущего нахальства уже не просить подаяния, а нагло требовать.

Он своим приставанием просто давил на психику – я ведь тебе готов был помочь, а почему ты, такой же, как и все, из породы рассчитывающих на помощь, все же не испытываешь такой готовности помочь другим из породы помогающих? И Брагин, скрепя сердцем, решился на поступок, который ему был внутренне чужд, даже неприятен, против которого противилась вся его свободолюбивая сущность. У него в бумажнике лежала одна крупная купюра достоинством в пятьдесят долларов, поэтому лезть в бумажник не имело смысла. Брагин вспомнил коронный жест своей студенческой молодости, когда многим своим институтским друзьям и приятелям он запросто выгребал до основания из кармана пригоршню серебра, и отдавал все-все, самое последнее до копейки, не пересчитывая. Разумеется, тогда не то, что бумажника, тряпочного кошелька не водилось у Брагина-студента. Несколько позже он со страшным удивлением и потрясением увидел подобную сценку в программном фильме о поколении двадцатилетних – «шестидесятников» – у Марлена Хуциева. Когда один из героев с «Заставы Ильича» таким же образом, не считая денег, даже не глядя на них, выгребал все до последней копейки из своего кармана, по первой просьбе своего в чем-то нуждающегося друга. Но то был друг…

Надо же – не он один додумался до такого жеста юности… Тогда этот символический дружеский жест Брагину казался паролем их поколения, следующего за воинственными шестидесятниками, затюканного и задерганного, наивного и странного в смешении символов, стилей и нравов, таким же паролем, как и знаменитая песенка Окуджавы – «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке».

Конечно, первый встречный и слишком назойливый негр не был его другом или приятелем, конечно, у него не было ни малейшего желания пропадать, что скопом, что поодиночке, к тому же что-то в его нагловатом облике сильно раздражало Брагина… Но он все же и все-таки к незнакомому человеку готов был прийти на помощь, пусть и не требуемую, и только потом уже стал жаловаться на отсутствие работы, лепетать про маленьких детей, про свою беременную жену, которая болеет в этом красивом и ужасном городе…

И после последнего небольшого внутреннего колебания Брагин запустил руку в карман своей куртки и выгреб оттуда солидную по объему пригоршню центовой мелочи. Не считая и даже не смотря на содержимое, молча, без комментариев высыпал всю пригоршню в огромную лапу негра и повернулся к нему боком, давая понять, что этот никчемный разговор, парень-попрошайка, закончен. Абзац, гуляй, черная атлетическая рванина, и не кашляй…

Тот проворно сгреб мелочь и гортанно, удовлетворенно, с широкой улыбкой, поблагодарив мистера, и с сосредоточенным видом углубился в изучение содержимого милостыни. Брагин воспользовался затянувшейся паузой и, не прощаясь, неторопливо, с достоинством тронулся дальше, по направлению к своему искомому пирсу.

Уже отойдя на некоторое расстояние от негра, естественно, не ускоряя без нужды шаг, Брагин услышал недовольное громкое мычание здоровяка. Он уже слышал и видел по телевизору в своем отеле этот вопль недовольства, даже негодования старых американских болельщиков баскетбола и футбола… «Бу-у-у… бу-у-у… бу-у-у» – неслось Брагину в след. Очевидно, черный здоровенький папа был в состоянии еле сдерживаемого бешенства, после детального пересчета данной ему мелочи. Возможно, выявилось преобладание желтых монет в один и пять центов над серебряными монетами – даймами и квотами-четвертаками – все это вывело негра из душевного равновесия.

Навстречу Брагину шли какие-то люди и недоумевали, почему сзади надрывался негр с его – «Бу-у-у… бу-у-у» в сторону неторопливо уходящего от него достопочтенного белого джентльмена. Видя, что его негодующее «Бу-у-у» не достает белого мистера, негр стал сзади гортанно выкрикивать ругательства в спину этого мистера. Сначала он гаркнул несколько раз: «Grey bitch!» Но этого оскорбления, переводимого как «седая сука» ему показалось мало, и он заорал громче: «fucking bitch!» И чтобы окончательно испортить настроение не обертывающему на его крик белому мистеру, он стал, как заядлый негодующий болельщик скандировать: «fucking bitch!.. fucking bitch!.. fucking bitch!..»

Брагин обернулся. Негр то приседал на корточки, то порывисто вставал, распрямлялся и швырял в сторону Брагина мелкие монеты, причем орал свои проклятья в его адрес непрерывно и показывал на него пальцем. У встречных женщин в глазах Брагин видел искорки испуга за репутацию начинающего седеть джентльмена, на которого на перекрестке вышедший из себя негр-здоровяк показывает пальцем. Швырял в его сторону монетами и выливал все свое бешенство разочарованного болельщика, все свое негодование на неслыханное коварство белого мистера с такой непотребно малой милостыней. На всех их, сук бледнолицых, недодающих требуемую милостыню в полном объеме и по полной программе социальной помощи нуждающимся черным бродягам…

И тогда Брагин, чтобы прекратить оскорбления с дикими гортанными обзываниями, во всё горло проорал ниггеру:

– Fucking сuckold!

Мол, пшёл вон, прочь, гребаный кэкалд, пропади пропадом. Наверно это было по теме, в жилу, учитывая беременность его жены. Наглый ниггер оторопел от удивления и от ужаса и потрясения открыл рот, мгновенно или даже навеки проглотив собственные оскорбления. Словно онемел и застыл, как изваяние.

Один встречный крепенький, жилистый старичок с морщинистым серым лицом и пронзительно-синим взглядом, похожий на типичного периферийного шерифа пенсионного возраста из американского вестерна отвесил комплемент Брагину:

– Здорово вы его приложили – рогоносцем, – его распирал неудержимый смех, на моём веку негров никто здесь не называл гребаными кэкалдами… сuckold… Поздравляю… Видите у так называемого афроамериканца желание орать моментально пропало. Тут же засунул свой грязный язык в свой вонючий анус. Благодарю вас, непременно воспользуюсь вашим опытом общения с черными наглецами.

– Не стоит благодарности, – ответил Брагин.

«Шериф» с широченной улыбкой поинтересовался у Брагина:

– За что вас так неуважительно окликал тот странный противный тип на перекрестке?..

Брагин, не оглядываясь на негра, только что чередующимися, пугающим криками – «Бу-у-у… Grey bitch!.. fucking bitch» – шокировал встречных прохожих, спокойно парировал:

– Меня… Меня кликал и поносил – меня, седую суку… Но у меня нет желания второй раз откликаться и давать ему милостыню. Видели, как он швырял мелочь в негодовании от количества поданной ему милостыни… Возможно, ему показалось мало. Но последние 50 баксов для командированного во Фриско русского профессора с зарплатой 250 баксов в месяц, давать маргиналу в виде «чаевых» неизвестно за что как-то не с руки…

«Шериф» с нескрываемым любопытством выслушал Брагина, видя до этого своими собственными глазами полёт и звяканье швыряемых в его сторону мелких монеток, и с долей невольного уважения бывалого аборигена этих мест, не удивляющегося местным нравам, притершегося в этой жизни ко всяким правилам и беспорядкам, окинул взглядом с ног до головы Брагина. И глядя глаза в глаза, выдохнул вопрос в сторону прекратившего вопить, онемевшего, застывшего, но малость оживающего во время этого короткого обмена фразами негра:

– Что, достал маргинал?.. Испортил настроение?..

Брагин неопределенно махнул рукой и выдохнул:

– Ничего… Пустяки… Все – о`кей…

На что «шериф» выдал несколько своих ободряющих сентенций и афоризмов, смысл которых заключался в следующем. Вам, иностранцам, русским и прочим гостям Фриско, из тьмутаракани, не следует со своей колокольни строго судить и, тем более, осуждать что-либо происходящее в этом бесподобном городе. Фриско – это самый гениальный расовый коктейль на белом свете. Все его ингредиенты, включая маргинальные, создают неповторимый аромат, терпкий удивительный вкус этого дьявольского коктейля. Именно в этом дьявольском коктейле смешения рас и народов Фриско его жители научились все же быть достаточно лояльными друг к другу, приведенными под общий знаменатель какого ни есть, но законопослушания и взаимоуважения. Научились жить вместе, сосуществовать, притираться в притирке особенностей и странностей рас и национальностей… В этом что-то есть – сосуществовать и даже взаимодействовать со своими смешными и несмешными особенностями, наивными изюминками и странностями, толерантно выскальзывать из множества конфликтных и взрывных ситуаций; причем толерантность, которой пронизан весь бесподобный Фриско, была бы похерена, случись подобные вашим конфликты и недоразумения в другом месте земли… Сила и красота Фриско в том, что даже маргиналы города достают высоко летающих летчиков по-особому… Вон, даже этот черный хмырь на перекрестке побукал, пообзывал матом, пошвырял монетками – и захлопнется, а где-нибудь в Гарлеме или Бронксе перо в бок вставил бы летчику, если что не так по его разумению, если его чем достали… Самые счастливые люди на земле – это здесь во Фриско, потому что у каждого маргинала есть шанс выкарабкаться и никого не задеть рядом, а пока он ходит с сумой маргинала, его юродство вместе с законопослушанием вызывает если не уважение, то понимание. Нет, Фриско – все же гениальный дьявольский коктейль… Если бы Фриско не было вообще на земле, его надо было бы непременнно придумать…

Брагин оставил без комментариев прочитанную ему лекцию о здешних нравах, лишь про себя изумился – причем здесь летчики?.. Маргиналы налицо, но высоко летающие летчики?.. Почему-то подумал о себе нынешнем, случайном, залетном госте в этом Фриско – «Какой я там летчик, тем более высоко летающий?.. Или пора и мне взлетать?.. Нечего ползать и пресмыкаться». Брагин тяжело вздохнул и даже попытался сострить:

– Может, мне извиниться перед обиженным афроамериканцем за свое столь малое подаяние, оскорбившее его высокие чувства бродяги своим количеством?

Но настоящий американец есть всегда и воистину американец, считающий, что на земле нет места лучше и благословенней, чем его Америка, что любой американец на несколько порядков выше любого иноземца, только потому, что именно здесь больше всего ценится свобода и уважение к деньгам… Вроде бы утешил, успокоил, но пропустил мимо ушей ироническое замечание обиженного русского насчет своего дополнительного извинения в идиотской конфликтной ситуации по поводу денег. Спокойно, с улыбочкой кивнул в сторону только что оравшего, проклинавшего маргинала-негра:

– Вроде успокоился черный орун… Но не уходит, дьявол, ждет дьявольского объяснения…

Брагин понял, что «шериф» – также с американским юмором, незлобиво подкалывает русского, пойдет тот или не пойдет выяснять отношения с негром, раз тот обозвал его – за дело или не за дело – это другой вопрос, но обозвал «Grey fucking bitch». Брагин улыбнулся, вынул из кармана банкноту в 50 баксов, показал ее «шерифу», спрятал ее снова в бумажник и сказал тому:

– Пойду, извинюсь и предложу афроамериканцу 50 баксов, чтобы миром уладить межнациональный конфликт, коли тому милостыня мелочью показалась излишне оскорбительной…

Он не сделал и двух шагов со сжатыми кулаками в сторону примолкшего черного нахала, как «шериф» догнал его и взял Брагина твердо под локоть, предлагая помощь в улаживании уличного конфликта:

– Я с вами за компанию – не возражаете?..

– Окей… – буркнул Брагин

Негр, завидев приближающихся к ним двух решительного вида мужчин, бросился бежать со всех ног. Шериф с восхищением выдохнул:

– Классным спринтером мог бы стать этот наглый ниггер… Пардон, веселый афроамериканец…

Остановившийся на полдороги Брагин подтвердил кивком головы спринтерскую одаренность негра. «Шериф» улыбнулся широченной белозубой улыбкой во все два ряда отличных американских искусственных зубов:

– Да, здорово афроамериканцы бегут спринт… Это национальная гордость Америки, черные молнии-спринтеры… Почему-то в Америке традиционно мало черных молний-летчиков в небе, зато много черных молний на земле… – И после короткой многозначительной паузы добавил. – Я же говорил, что черные маргиналы Фриско невероятно законопослушны… Вот я всю жизнь прослужил в авиации, воевал в Европе, в Корее, вышел на пенсию и поселился в американском раю – Фриско… Во Фриско ни я никого из черных не обидел, и меня из черных никто… Полное взаимопонимание маргиналов с летчиками… – Он улыбнулся и отчеканил. – Только никогда небесные молнии – летчики – милостыни черным молниям на земле не подают, как бы те их не просили… Во всем понимание черных и белых, а здесь полное непонимание маргиналов и летчиков…

Тут только Брагин сообразил, что, оказывается, он нарушил «кодекс летчиков» во взаимоотношениях с маргиналами Фриско. «Спасибо за честь приглашения к полку летчиков, – опять с внутренним раздражением, но всё же трезво и оптимистически оценил действительность вокруг, – подумал про себя Брагин. – Только почему он меня причислил к летчикам, может, потому, что я представился высоким профессионалом в своем деле, доктором, профессором?»

Размышляя так о высоких профессионалах – летчиках – Брагин только сейчас понял, что негр не его испугался, идущего выяснять отношения со сжатыми кулаками и предложением насчет «чаевых в пятьдесят баксов», а появления на этой тихой улочке Фриско первого неожиданного аборигена-летчика, свидетеля неадекватного поведения маргинала и возмущенного его швырянием на мостовую монет… Защитники этой Америки летчики лучше многих знают, что в этой Америке даже мелочью не принято швыряться, тем более, маргиналам. Америку Бог создал, чтобы там «делали деньги» и уважали эти деньги, на которых недаром написано – «Мы верим в Бога». Швыряют монеты в прохожих лишь богохульники и верящие черт знает в кого, только не в Господа… Всем и каждому а Америке в поте лица своего надобно «делать деньги», абсолютно всем делать, даже маргиналам по мере возможности… А не швыряться мелочью, высказывая этим неуважение к «деланию денег», пусть даже небольших, мизерных… Когда Брагин и «шериф-летчик» обменивались прощальным рукопожатием, тот выдал еще один афоризм:

– Фриско – это не Америка… И Америка – далеко не Фриско… Но в Америке и во Фриско все же должны знать и уважать силу доллара… И даже силу цента тоже неплохо знать и уважать… Иначе это не страна, и не народ без уважения к деньгам – так одни маргиналы, дерьмо…

Брагин неуверенно пожал плечами, ибо не этому его учили в юности в его родной стране, но не стал возражать летчику. Все же настоящий боевой летчик, кстати, наш союзник в войне с мировым злом, глобальным фашизмом. Высоко летавший и до сих пор высоко летающий смелый летчик. Расстались мило и дружелюбно – даже визитками обменялись.

Глава 27

На бреющем полете над крышами 39-го пирса отгрохотала и унеслась в сторону Оклендского моста слаженная, выверенная до миллиметра в «полете стремглав», пятерка «Фантомов».

«И ведь не боятся грохнуться, врезаться в какую-нибудь трубу на крыше. – Подумал Брагин. – Давят на психику сверхнизкими пролетами, что могут делать в воздухе все, захотят– защитят, а захотят– угробят, и публика-дура балдеет от причастности наяву к их всесилию под соусом летного шоу, все – от богатеев со всех концов Америки до местных маргиналов». Да и маргинал маргиналу рознь в этом Фриско, где языков и кровей намешано-перемешано…

Брагин опять улыбнулся своим мыслям. Вчера около полуночи он часа два простоял в небольшой толпе доброхотов-ценителей черного джаза неподалеку от своего отеля на улочке, где негры-инвалиды устроили свой импровизированный «джэм-сейшн». Безногий, нездоровый в своей рыхлой полноте, негр сидел на низеньком топчане и наяривал на клавишных, ему подыгрывал на фисгармонии его напарник, хромой, бритоголовый метис. Они распевали на пару немудреные песенки в стиле «госпелс и спиричуэлс», растягивали мелодии и темы завораживающими, закольцованными повторами и выверенными неожиданными отступлениями от основной музыкальной темы, варьировали темп, тембр, импровизировали, гипнотизируя толпу волнами щемящей черной грусти.

В перерывах между темами черный мальчишка, что был у них на подпевках, снимал с безногого музыканта за клавишными шляпу и обходил толпу. Собирал небольшой гонорар из даймов, четвертаков, долларовых купюр, чтобы продлить «сейшн» хоть еще на один полуночный блюз. Из всех белых слушателей Брагин к полуночи оказался в одиночестве в поредевшей толпе негров и метисов. Странная сила полночного блюза сплотила черных музыкантов и слушателей, негры кучковались и распевали хором с внутренним напором ритуальные песни для своего куражного настроя, для вызова, если надо, всему городу или всему миру. Им не нужны были уже жалкие деньги, и мальчишка уже никого не обходил со шляпой. На этом музыкальном пиршестве свинга среди обретших вдохновение ночи маргиналов Фриско Брагин почувствовал себя лишним и одиноким. Он готов был вывернуть все свои карманы, лишь бы подольше слушать и слушать эту музыку, эти голоса. Но музыканты явно показывали, что не нуждаются в гонораре этого залетного белого мистера, что поют уже не для него и не ради его денег – ведь не в деньгах счастье – они поют для чего-то иного, возможно, только ради своего куражного настроя, только для своих, черпающих вдохновение из черного маргинального блюза. И, вообще, пошел ты, «хрен с горы» в большую задницу со своим любопытством, жалостью и долларами в кармане. Отойди, непосвященный, мы свингуем. А хочешь приобщиться к тайне ночного блюза, так стой с открытым ртом, не рыпайся, замри и не дыши – тут ночная тайна маргиналов Фриско, мы играем блюз, мы свингуем.

Почему Брагин вспомнил пригодившееся ему словцо – сuckold – возможно, потому что в своём роскошном номере он, просматривая каналы по кабельному телевидения, нарвался на канал фривольного содержания. Главным разделом этого фривольного канала было чисто порнографическое наполнение, якобы, с благородной целью спасти брак и семью для супругов, состоящих в многолетнем браке и потерявшим друг к другу физическое влечение. Выход один: деньги и сuckolding, приводи, муж за деньги «наёмного работника», желательно безработного негра с десяти-дюймовым членом, создавая «рабочие места», подсматривай в щелку за женой и любовником. Это поначалу, а потом и сам, муженёк, принимай активное действо втроём, вживую и на супружеском ложе. Плати любовнику-негру бабки за работу, за просвещение и плотские радости с супругой, и жене всё это в охотку, и никакой латентной импотенции супруга. А для развития и закрепления успехов на сексуальном фронте укрепления разрушающегося брака, можно и углубить отношения посредством бисексуального опыта. Все довольны, супруги, дети, семья сохранена и афроамериканцы в теме…

Брагин мысленно поблагодарил за изобретательское устройство своего мозга, как-никак у него вовремя приходят в мозг нужные слова и понятия, всё моментально ставится на место и позволяет овладеть любой ситуацией, любыми самыми негативными обстоятельствами. К тому же естественное общение на иностранном языке «безо всякого языкового барьера». Будучи в Германии, Брагин заставил себя думать сначала на английском языке, потом – как-никак он в Германии – мыслить на немецком. Ведь в школе изучал этот язык. И на немецком языке заговорил, и на английском, само собой, свободно врубаясь в разговоры, в те же телеканалы.

Интересно, оказывается и человеческое общение с иноземными соплеменниками, и случайная информация, которая мгновенно и естественно выхватывается из мозга – легко и автоматически, как сuckold» – и он уже думал о своих чисто математических и программных алгоритмах и приложениях численного моделирования, оптимизации сложных систем с противоречивыми параметрами. Раньше для оптимизации и идентификации параметров он использовал асимптотические методы с азами теории плавного возмущения. Переход от технологического к физическому в многомерном рассмотрении должен быть естественным, как в «шоковом» отклике на сuckold… С автоматизацией он уже расправился в своём программно-алгоритмическом комплексе, а в естественность должна быть включена «шоковая» оптимизационная программа с прорывными численными методами оптимизации частоты сетки точность-сложность дифференциальных уравнений в частных производных. Вот об этом когда-то пытала Брагина юница Лера в Дивноморске, Брагин вспомнил о ней внутренне смягчился: как было, оказывается близко решение естественной оптимизации и дикого сокращения затрат памяти и машинного времени – как отклик на шокирующий «сuckolding». Он и дал совет юнице использовать симбиоз асимптотики и шокового возмущения в алгоритмах оптимизации.

Глава 28

А летчики продолжали чудить в небе Фриско, теперь уже кувыркаясь и делая какие-то замысловатые воздушные па на больших высотах. Баловням праздника, баловням американской мечты легко удавались пируэты, петли, скоростные ритмичные перевороты «на спину», «на бок», «на живот». Они своей яростною скоростью, легкостью маневра, бесстрашным всесилием наверху как бы насмехались надо всем, что приковано к земле, ко всему нелетающему, ходящему, ползающему. Для них, вероятно, все внизу были маргиналами, раз не способны взлететь, раз не в состоянии вырваться из оков земного тяготения, раз обречены на земные тяготы и заботы без надежды сорваться в небо, удивить и почудить в воздухе под солнечными утренними лучами. Ведь многое в этой жизни ходящих, прогибающихся, ползающих на брюхе под солнцем – тщета… Летчики подчеркивали с позиций настоящих небесных маневров, высоты и скорости земную тщету, ограниченность, затхлую предопределенность всех нас внизу, независимо от принадлежности к имущим или маргинальным кланам. Для них мы все едины – и вон тот миллионер, подъехавший к пирсу на лимузине с роскошной пышногрудой блондинкой в бриллиантах, и вон тот беззубый бродяга с обнаженными желтыми грязными протезами вместо ног, протянувший за подаянием толпе стакан из-под кока-колы. Летчики ближе к небу, к космосу, а перед небом, космосом всё едино, что год, что десять, что сто, что тысяча – всё одно мгновение с разными земными жизнями, судьбами богатеев и маргиналов…

Брагин, убыстряя шаг, шел по пешеходной дорожке вровень с трусящими бегунами вдоль побережья к чудесному висячему мосту «Золотые ворота», над которым только что пронеслась очередная тройка синих истребителей. Истребители были дьявольски хороши в фантасмагории шоу, но Брагин в который раз задавал себе, и мысленно тем бравым американским летчикам вопрос: «Слабо иль не слабо промчаться под этим мостом пятеркой «пузом вверх» на сверхзвуковой скорости на ваших синих птицах, как сделал это когда-то несколько раз в тридцатых годах на допотопном по нынешним меркам, испытываемом самолете ваш летучий русский собрат Валерий Чкалов?»

С точки зрения здравого смысла – это абсолютно безумный, даже глупый, хулиганский поступок… Но его запомнили, потому что он был и удался, потому что был продемонстрирован класс аса… Неужели еще никто из американских летчиков не пролетел под этим мостом «Голден гейт», тем более пузом вверх, в составе трио, пятерки? Или все же слишком законопослушны и напуганы штрафными санкциями летчики-свободолюбцы? А если нет, не летали вверх пузом под мостом, если вы не свободны в поступках, и не слишком всесильны в своем мастерстве и космической удаче, не когда-нибудь абстрактно, а прямо сейчас, в сей же миг, то такие ли мы все внизу маргиналы, желающие лицезреть чудо, а не банальные пролеты в строю? И такие ли вы всемогущие перед таинством следующего мига вечности?..

Он прошел туда и обратно по сказочному висячему мост «Голден гейт». Из любопытствующих пешеходов ему на удивление никто не встретился. На высоте моста царил пронизывающий ветер океанского залива… Но не ветер был причиной отсутствия пешеходов над заливом. Американцы явно отдавали предпочтение передвижениям на автомобилях пешим прогулкам по мосту – потому и толстяков и страдающих от ожирения пруд пруди… Встречные потоки машин в оба конца моста были плотными и стремительными. Америка в этот ветреный день по-прежнему мчалась «делать деньги». И эту Америку, делающую деньги, не интересовали ни безденежные маргиналы, ни летчики, презирающие с высоты своих полетов земные ценности опасной и великой страны «желтого дьявола».

Возвращаясь под вечер назад с моста в сторону пирсов, Брагин решил зайти в один из музыкальных клубов. Уж больно призывно из его распахнутых окон на втором этаже несся старый добрый рок-н-ролл середины-конца пятидесятых. Но пока он устраивался за отдельным столиком в уголке полупустого зальчика, пока ждал официантку, трое белых музыкантов группы, сыграв под финиш парочку коротеньких старых хитов, под хиленькие аплодисменты, неожиданно стали быстро собираться и чехлить свои инструменты. «Вот досада, – пронеслось в мозгу у Брагина. – Только пришел – и на тебе». На афишке он успел прочитать, что до конца выступления группы в этом клубе оставалось еще 10 минут… Но ведь настоящие музыканты после завершения программы играют еще «сейшн» под аплодисменты посвященных… А здесь ни тебе аплодисментов настоящих, ни истинных ценителей рок-н-ролла, ни «сейшна». Или рок-н-ролл уже не владеет, как некогда сердцем и душой Америки?..

«Впрочем, Фриско – еще не Америка, да и Америка – совсем не Фриско» – Брагин вспомнил слова «утреннего летчика», помогшего своим присутствием и участием уладить возникший конфликт с негром, вспомнил вчерашние полуночные блюзы на мостовой – и у него немного улучшилось настроение после облома с рок-н-роллом… Он почувствовал легкую физическую усталость – все же весь день на ногах – и острое желание перекусить. С раннего утра у него не было ни крошки во рту, во время восхитительного путешествия к фортам Фриско и к висячему мосту, потом назад, увлекшись, надолго прогнал чувство голода. Но голод именно сейчас дал о себе знать зловещим урчанием желудка в опустевшем притихнувшем клубе, где только что отыграли свои классические рок-н-роллы и тут же сбежали от недостатка аплодисментов музыканты… К тому же в клубе подавали только пиво и спиртное, кормить чем-то существенным Брагина никто не собирался.

Он стал неторопливо подниматься со своего мягкого удобного креслица за столом, и вздрогнул от неожиданности в этом месте русской речи… И не просто русской речи. За приветствием на родном языке последовало его полное имя и отчество… К нему подошел некий господин и протянул для рукопожатия руку… Конечно же, он узнал этого господина… Это был Боря Фрейгин – «Петрович»…

Когда-то давным-давно аспиранты Брагина уважительно величали Фрейгина «Петровичем», больно трудно им давалось его отчество – то ли Пинхасович, то ли Пейсахович. По настойчивой просьбе самого Фрейгина и Брагин перестал называть коллегу Борисом Петровичем. Перешел на – «Борис, Боря», и в то же время был с ним «на вы». У них сложились неплохие рабочие коллегиальные отношения. Петрович вслух высоко отзывался о работах Брагина, персональных и совместных с аспирантами, просил посылать ему копии только что вышедших и выходящих статей, издаваемых научных монографий и учебных пособий, в ответ присылал свои оттиски и препринты. Брагин уже тогда обратил внимание, что большинство статей Петровича, одного и с соавторами, широко публиковались в международных журналах на английском языке. Брагин со своими аспирантами тогда и мечтать об этом не мог. Для таких публикаций требовались помимо актов экспертизы по месту работы куча разрешительных писем из различных ведомств и министерств – все-таки они работали по заказам оборонки… Во времена перестройки, в Эстонии, куда со временем перебрался Петрович, все это уже тогда было значительно проще. Даже аспиранты Брагина заметили, что амбициозный Петрович перестал публиковаться в советских научных журналах, только на английском языке, и только за рубежом. Беззлобно шутили: «Намылился Петрович. Но все равно хочет хлопнуть громко дверью, защитив докторскую диссертацию через свое международное признание».

Последний раз они с Брагиным виделись семь лет тому назад на Балтийской конференции по электронике в Таллинне. Тот там сначала работал в местном академическом институте кибернетики, потом на кафедре Таллиннского политехнического института, а в Эстонию переехал из Ленинграда, где ему, как он жаловался на каждом углу, перекрывали кислород с докторской диссертацией, туманно намекал, что «военная мафия из почтовых ящиков» пока сильнее «их ученой мафии». Хотя ни сам он, и никто из слушавших его научные стоны, не мог определить, что такое «ученая военная мафия», и что такое «их мафия». В Таллинне ему почему-то тоже не удавалось выйти на защиту докторской, говорили, что после неудачной предзащиты он заметался, засуетился, подал документы на выезд еще «до путча», а потом и вовсе стремительно исчез, то ли в Европе, то ли в Австралии, то ли в США. Будучи доцентом, эсэнэсом, Петрович широко публиковался в зарубежной научной периодике, но как только эмигрировал, имя его мгновенно исчезло со страниц западных журналов.

Исчез Петрович, казалось бы, раз и навсегда, как говорят в таких случаях, «с концами», в затягивающую всех эмигрантов из республик бывшего Союза воронку времени… Исчез – чтобы через столько лет вдруг, из ничего, материализоваться перед глазами Брагина в пустом джазовом клубе Фриско…

Старые времена, старые дела, старые проблемы, все это так бесконечно далеко – столько изменений, столько потрясений. Нет той страны Советов, нет старого Ленинграда, до Таллинна добираться так же далеко и долго, как и до Фриско… И вот уже во Фриско насквозь прокуренный Петрович, осунувшийся, с желтинкой печеночника на лице, на правах радушного хозяина тянет сильно оголодавшего Брагина за руку:

– Я знаю одно славное местечко неподалеку от причала… Там такой фантастический лобстер… Ты пальчики оближешь… А винцо – шик, блеск, красота… Не чета нашим с тобой дегустационным залам молодости…

Он уже с Брагиным «на ты», а когда– то просил того быть оппонентом его докторской, если пройдет предзащиту… Не любил Брагин оппонировать, уж больно «суров, но справедлив» он был к защищающимся докторам… Честно сказал тогда – тэт-а-тэт, в глаза Петровичу – что по всем известным ему публикациям того, что на русском, что на английском, а они работали по близкой Брагину проблематике – нет еще докторской, не вытанцевалась, еще дожать немного надо, чуть-чуть… Не стал Петрович дожимать, даже чуть-чуть – свалил за бугор, намного всех опередив… Когда еще из России Ельцинской мозги яйцеголовых потекут?.. А Петрович сработал на опережение – чтобы сорваться раньше всех и урвать побольше прочих…

А во Фриско с места в карьер он дружески напомнил Брагину, что докторская тому нужна была тогда в бывшем отечестве для продвижения по служебной карьерной лестнице. В Америке он давно уже «доктор» с его защищенной в Ленинградском университете кандидатской диссертацией. Мол, у всех, и у него тоже, сейчас совершенно другое чувство времени и совершенно другие решаемые проблемы. Вот та же проблема, например, выбора лобстеров на веранде кафе под приятное калифорнийское сухое винцо – это же очень серьезная проблема, ее же надо решить… Тем более он сам здесь во Фриско всего несколько недель, сам еще не отведал настоящих калифорнийских лобстеров… К тому же он сам только что переехал с Востока Штатов на Запад устраиваться на новую работу… Скоро новое интервью – так здесь называют собеседование – перед приемом на работу в одну нехилую электронную фирму в Кремниевой Долине, рядом с Фриско… А до этого сменил несколько фирм в Европе, Южной Корее, Австралии, и тэдэ и тэпэ…

На открытой терраске они поудобней устроились для дегустации лобстеров и неторопливой беседы. Так уж получилось, что Брагину было доверено право выбора и покупки двух порций шикарных лобстеров со специями, а Петрович пошел в бар выбирать соответствующие трапезе спиртные напитки. Брагин, выложив 38 баксов за две порции лобстеров и с нескрываемым удивлением посмотрел на Петровича и на столик. Там вместо обещанных и ожидаемых пары бутылок белого калифорнийского вина – по уговору – тояли скромные две бутылочки немецкого пивка «Будвайзера». Брагин хотел тактично кашлянуть, намекнуть о несоответствии роскошной пищи и жалкой выпивки. В их кругу все знали о дегустационных способностях Брагина, любившего всех поить ради просвещения молодёжи отменным марочным вином… Но Петрович с таким азартом навалился на своего лобстера… И у Брагина отпало желание портить аппетит коллеге провоцирующими вопросами… Тот в невероятном порыве энергетики мгновенно осилил своего лобстера – буквально за пару минут.

Пока Брагин неторопливо вкушал нежное крабовое мясо, тот вытащил из кармана сигареты и, не спрашивая разрешения, закурил. Ведь знал же, что Брагин терпеть не мог табачного дыма… К тому же Петрович хорошо знал, что Брагин обожает хорошее марочное сухое вино… Вино и лобстер под хорошую добрую беседу старых коллег в далеком Фриско – ведь было, что вспомнить давно не видевшим друг друга бывшим соотечественникам…

Ведь когда-то именно к Брагину с его сотрудниками и аспирантами Петрович набивался – и набился! – в компанию, чтобы очутиться с ним в дегустационных винных залах. В Киеве – на Бессарабской, в Ялте – на набережной, в Ленинграда – у метро «Технологическая»… О таких местах, кстати весьма демократичных и дешевых до неприличия Петрович и слыхом не слыхивал, хоть был коренной ленинградец, а в Киев в бывшее советское ездил в командировки и на конференции чуть ли не два раза в год… Признавался Брагину и его аспирантам в дегустационных залах Петрович, что по жизни он путешественник и мечтает объездить весь мир… Вот и объездил, всего добился в своей жизни, везде и всюду «свой парень – в доску».

Дымил и дымил паровозом Петрович, крутя на столе пустой «Будвайзер», словно выбирал объект для своих дружеских поцелуев, как в старинной студенческой игре «в бутылочку». Неделикатно, взасос курил – и это в Америке, где все курящие отнесены к людям второго сорта. Курил какие-то дешевые вонючие сигаретки. Брагин даже поморщился. Сколько он когда-то полезных для здоровья и души сентенций выдал в тех же киевских и ленинградских дегустационных залах своим ребятам – и Петровичу за компанию – о благе сухого винца и о невозможности понять вкус доброго сухого винца при курении табака, отбивающем врожденное обоняние дегустатора… А Петрович дымил и дымил, без устали болтал о своих путешествиях по миру, где растерял своих многочисленных жен, детей, о своих накопившихся трудно решаемых меркантильных проблемах наукоёмкого бизнеса…

Брагина поразило, что бывшего коллегу не очень-то интересовала конференция во Фриско, ни маститые докладчики, ни их доклады… Только усмехнулся криво, мол, наслышан про Брагинский доклад, про презентацию демо-версий его программного системного продукта наслышан тоже… Сбежал от фирмачей, чтобы висячий мост посмотреть – бога ради… «Только сбегают-то, мил человек, от просящих чего-то фирмачей, а от прижавших к ногтю деловых не побежишь, сам в клюве, все, что надо принесешь». Последняя фраза Брагину явно не понравилась, он попросил пояснить мысль насчет прижавших или прижимающих к ногтю, но тот вяло отмахнулся от собеседника, как от надоедливой мухи: «Еще, брат, узнаешь, как прижимают и давят на своей шкуре, как все жилы вытягивают». – «Как это так?» – поперхнулся Брагин, неловко растирая глаза от табачного дыма, который в тот момент, как показалось ему, буквально выедал глаза, проникал во все поры, аж до самого сердца. Петрович небрежно бросил: «Прижимают и додавливают так, что семьей, детьми упорствующие расплачиваются, – он снова криво и презрительно усмехнулся, – и то, что сделано, за что кто-то тысячи и сотни тысяч предлагал, отдают так, задарма, лишь бы в покое тебя и твою семью оставили».

Брагин не очень-то вникал в суть сказанного, ему тогда показалось, что Петрович говорит о каком-то своем печальном опыте. В разговоре промелькнула тема, что он в который-то раз оставил семью, детей, уж за бугром; вот Брагин посчитал, что он говорил о своем опыте с рэкетирами и бандитами, прочими деловыми, коим в клюве что-то за так относил Петрович, якобы в защиту семьи детей. Только не срослось что-то у Петровича, вот без семьи и без жены занесло его в поисках работы в Калифорнию, в Силиконовую Долину, что рядом с Фриско. Курил и курил Петрович сигарету за сигаретой…

И Брагина мучил, да и других напрягал. На него с презрением оглядывались завсегдатаи открытого кафе, великие дегустаторы лобстеров и отменного калифорнийского вина. Если бы они сидели в закрытом помещении кафе, ему бы давно сделали замечание, а то и показали путь в отведенное для курящих место, рядом с сортиром… Америка уже не презирает, а втихую ненавидит своих курящих маргиналов… А тот все болтал и болтал под вонючие сигаретки, и сам он был совсем желтый, весь прокуренный… Из его бесцеремонных рассказов – в одни ворота, без интереса к отклику собеседника – Брагина насторожило несколько моментов. Что несколько фирм, куда Петрович пытался устроиться, вежливо отказались от его услуг профессионала, до интервью даже не дошло… И это в Силиконовой Долине, где, как было сказано с высокой трибуны их конференции, налицо был явный дефицит классных программистов, компетентных электронщиков, системщиков. В той самой Кремниевой Долине, где давно уже работали защитившиеся в Москве Брагинские аспиранты…

А еще, между слов, какие-то крутые, то ли натурализованные ранее русскоязычные эмигранты, то ли просто «деловые» с большими деньгами и планами на будущее обещались «трудоустроить знаменитого доктора Фрейгина»… Это вышло как-то случайно, мельком, непредсказуемо. Петрович даже закашлялся, поняв, что до Брагина дошла суть этой неслучайной их встречи в баре, потому попытался моментально сменить тему разговора. Брагин не попытался вернуться к нити ускользнувшего откровения насчет интереса неизвестных и крутых «деловых» и этой странной встречи за вот этим столиком неизвестно заем. Впрочем, известно: кроме «фирмачей» какие-то русскоязычные «деловые» проявили интерес к Брагинским программам и алгоритмам. Только какой-то горько-зловещий осадок остался у него в сердце: как хотелось просто по-приятельски поговорить, а здесь вместо откровенности и прямоты, какая-то фальшь, корысть – только вот какая, мелкая или крупная

Глава 30

– У тебя программы и алгоритмы на диске или на флэшке записаны, – спросил, как бы, между прочим Петрович.

Брагин, занятый своими мыслями, морщась от табачного дыма, ответил почти автоматически:

– На флэшке, а что?

– Да, так, – тот неопределенно пожал плечами, – а копии есть?

– Конечно, – Брагин пока еще не видел, куда тот клонит, – купил здесь прямо во Фриско несколько флэшек, как сувениры, скопировал. Много чего здесь есть по бросовым ценам, что в Москве-столице ещё дефицитом считается…

– Это правильно с копиями… Только не советую флэшки даже с демо-версиями дарить или продавать по дешевке… Американцы – ребята ушлые, все под себя гребут, авторам достанется труха, а они от этого навар в миллионы поимеют… Здесь хорошо научились прикарманивать интеллектуальную собственность за так, за здорово живешь… Меня кинули и тебя кинут тоже…

Брагин выжидающе и мастерски выдержал паузу, посмотрел прямо в глаза Петровичу и сказал:

– Я не собираюсь пока отдавать, тем более, продавать свои программы и алгоритмы… Есть несколько сильных идей, как за год-другой довести их до нового коммерческого продукта – вот тогда уже можно будет и о цене поговорить… Может, даже поторговаться, чтобы не продешевить… И к тому же весь комплекс в постоянной доработке отдельных блоков, сшивок через оптимизационные процедуры.

– Все равно отдашь, – еле слышно бесцветным голосом сказал Петрович, – все отдают, и ты отдашь, когда жизнь с обстоятельствами прижмут и поддавят.

Снова что-то зловещее почудилось Брагину, только же не настаивать сдуру – что ты имеешь в виду, когда говоришь «ты отдашь» про жизнь с неведомыми тисками обстоятельств. А еще Брагин спокойно, с чувством собственного достоинства выдерживал мастерскую паузу, потому что пришло время задуматься о «продолжении случайного разговора», прежде чем подумать, как расплачиваться.

На лобстеры денег у Брагина уже не было, оставалась последняя десятка баксов и два доллара мелочью сдачи. Можно было купить пивка и орешков… Впрочем, почему бы это не сделать Петровичу. Он по простоте душевной так и предложил коллеге сбегать за пивком и орешками – только пусть возьмет полдюжины «Будвайзера», все же бутылочки крохотные, по трети литра… Может, полулитровые кончились?.. На других столиках народ потягивал пивко из полулитровых бутылок. А они с Петровичем почему-то ограничили себя под такой роскошный закусон «малышками». Как никак все же о многом хотелось Брагина расспросить Петровича о забугорном житье-бытье, есть такая особенность у русских поговорить по душам с бывшими соотечественниками, а не про банальное «купи-продай»… Вино, на худой конец, пивко таким душевным словоизлиянием содействует лучшим образом… Но, вместо того, чтобы сбегать за пивком, Петрович неожиданно сказал, что ему пора… И еще добавил – не мог ли Брагин по старой дружбе одолжить ему свою флэшку и немного денег… «Но ведь там записаны мои программы». – «Да не нужны мне твои алгоритмы с идеями, сотру, успокойся, своих идей девать некуда, – поюродствовал Петрович, – просто сейчас затык с деньгами, даже флэшку не на что купить, не то, что шиковать. Я тебя перед отъездом найду». – «Да бога ради, не обязательно». «Ну, в общем, сколько можно, поскреби по сусекам, а то только недавно со старыми долгами рассчитался, а на то, чтобы с новыми долгами – еще не наработал».

Брагин вытащил из бумажника десять баксов и небрежно протянул Петровичу…

Тот взял купюру и неуверенным жалостливым голосом спросил:

– Больше, что с собой ничего нет?.. Дай хоть флэшку…

Брагин печально улыбнулся своим тайным мыслям, вспомнив утренний инцидент с негром, и твердо ответил:

– Флэшку не дам – заветная… Прямо здесь одна идея автоматического естественного отклика на сшивку блоков с оптимизированным выбором сетки «точность-сложность» накрыла… Эту идею я назвал по одному случайному обстоятельству «сuckolding». Зато это определение схватывает и математику, и физику и саму технологию оптимизированного отклика. – Брагин свысока смерил ничего не понимающего в его словах Петровича, с жёсткой усмешкой поглядел ему прямо в непроницаемое лицо. – Но есть, старик последние подкожные два доллара…

Петрович, раздосадованный шибко, что не удалось у соотечественника «под кураж» поиметь флэшку, по инерции таким же вялым бесцветным голосом промямлил, что, раз так, тогда сгодятся и они, подкожные… Потом спросил номер апартаментов Брагина в отеле, записал телефоны – номера и портье, мол, он позвонит и обязательно утром передаст деньги… «Да ладно тебе» – Брагин успокоил того, чтобы тот зря не суетился, сунул руку в карман и выгреб всю мелочь без остатка, на два доллара, и высыпал ее в потную ладошку Петровича… Тот не отказался и даже не подумал швырять в Брагина даймами и квотами… Какой-то он был растерянный от того, что не обломилось у него с флэшкой… Так вроде все поначалу шло по плану-импровизации, а на тебе, обломилось… Как теперь быть-то, как отчитываться с деловыми?.. Глаза у Петровича глядели понуро и тухло, как у побитой собаки…

Они вышли на набережную вечернего дымного Фриско. Петрович нервно махнул рукой и исчез, как моль в тумане… Брагин подумал, хотел бы он когда-нибудь увидеть Петровича? Меньше всего подумал о том, чтобы увидеть его завтра утром, с долгом в руках в двенадцать баксов… Почему-то подумалось, а зачем его видеть, что завтра утром, что потом… Никогда не увидит – и ладно?.. Жалко его стало Брагину и себя почему-то жалко, потому что все не реализовались до конца, не выполнили свое предназначение для земли, где родились. Кто его знает, почему тогда Брагину пришли в голову такие дурацкие мысли о фатальном предопределении – ведь никто, ни он, ни случайно подвернувшийся Петрович не собирались ведь помирать раньше «своего» времени… Только ведь не сделали «свое», ради чего родились на своей земле… Ведь у каждого свое предназначение и предопределение… А Брагин счастлив ли на своей земле… Одно известно, что не будет счастлив никогда на чужой… На своей бы частичку счастья вкусить… Или уже вкусил свой крохотный кусочек счастья – все в прошлом и ничего в будущем? «Те, у кого все в прошлом, те своего рода, маргиналы, а те, у кого, есть малейшие надежды прорваться в будущем, вдохнуть хоть глоток счастья будущности – те, конечно, летчики». Вот с такой мыслью, втемяшившейся в голову, улетал Брагин из Фриско. Много чего ему пришлось потом рассказывать о тех краях, о своих блестящих аспирантах, но, рассказывая, Брагин все время ощущал, как бы невольно хватал себя за руку, осаживал или бодрил мятежную мысль – «все равно все возвращается на круги своя – о летчиках и маргиналах Фриско, да нет же летчиках и маргиналах этого времени, ускорившегося и потрясающего, несмотря на все явленные им бездны и черные дыры безвременья…»

Sclex_SplittingIntoSections_063087_1_begin

Sclex_SplittingIntoSections_065767_1_begin

Sclex_SplittingIntoSections_705187_1_begin

Часть X

Петух пропел

Глава 31

Все же Брагин вздремнул перед заплывом в море и перед докладом. Он очнулся от петушиного крика где-то совсем близко. Пробуждение его было настолько неожиданным, что какое-то время он, путаясь в утренних мыслях, пытался со слипшимися глазами разобраться: где он находится – в Дивноморске, Гурзуфе, Сан-Франциско, на своей даче? Во Фриско петухи не пели совсем, на его даче совсем редко, да и то где-то на окраинах. Значит, то деревенские петухи на берегу Черного моря в Гурзуфе. Брагин, наконец-то сориентировавшись, где он находится, почему-то остро вспомнил знакомство с Лерой, их сближение с ночными и утренними криками петухов. Позади уже были и Фриско, и кошмары семейной эпопеи, и отчаянная борьба Брагина за своих детей, и детей друзей, и тихое помешательство на почве мстительной измены и угрозы развода его жены, и смерть ее – все это тоже было…

Бездна разверзлась тогда перед Брагиным, бездна, которую невозможно перепрыгнуть в два прыжка… На один рывок, прыжок сил уже не хватало – то был бы прыжок в бездну… Тогда в Дивноморске Лера спросила Брагина: «Давно у тебя крестик?» Он ответил с внутренней болью: «Всего-то ничего, как прилетел домой из Фриско с симпозиума». Она спросила с еле заметной подначкой: «За такое короткое время ты стал вдруг испытывать особенные чувства признательности к Христу?» – «Потому что из старинного древнерусского уважаемого рода, потому что обходился без религии, пока петух жареный в темя не клюнул. Но я не канонический верующий, потому что имею претензии к попам, никогда не высказываемые публично, из-за их корыстолюбия и слабость духа, неразвитость независимого интеллекта». – «Клюнул – и потянуло защиту найти в христианских символах, святынях». – «Не только. Был бы евреем или азером, обратился бы иудаизму или исламу, почитал бы пророков Моисея, Мухаммеда, соответственно». – «Насчет веры предков все ясно». – «Вряд ли тебе во мне все ясно, – вспылил тогда Брагин, – если мне самому не все в себе и своей жизни, судьбе ясно… Да, у каждой религии свои символы веры, свои пророки…»

А во время их однодневной прогулки по набережной и пляжам Ялты Брагин, показывая на маленький крестик на его груди, развил мысль, которую он оборвал в Дивноморске пять лет назад. «Да, в трудную минуту жизни, когда почва стала уходить из-под моих ног, обратился к религии, хотя я никогда, наверное не буду, церковным человеком… Нутром чую, интуиция подсказывает, не быть мне воцерковленным… Скорее всего останусь стихийным православным, просто верующим в божью благодать. Поверь на слово, идея Бога – одна из самых крутых, если не самая крутая. Но хилость некоторых христианских пастырей налицо: слабы интеллектом».

Он помнил её удивлённые широко распахнутые глаза, вероятно, он чем-то поразил и даже испугал ее, рассказывая о своей слабости чисто психологической – плохо скрываемой научной амбициозности. Она несколько раз подымала палец, намекая, мол, неплохо бы вернуться к раскрытию этой темы. Но он не торопился всё раскрывать сразу. Тогда в Ялте на набережной, как на духу, как на исповеди, он многое рассказал Лере, чтобы хоть она что-то поняла в нем, его мучениях, его метаниях. Как он старался проще и яснее объяснить, что за фасадом блестящих презентаций, конференций, симпозиумов для научного работника жизнь, в основном, сермяжна и банальна в своей повседневности и рутине… А в Ялте перевел разговор на бытие его собственных аспирантов, оказавшихся в Долине, осевших там волей судеб.

Как на следующий день после встречи с Петровичем за Брагиным в гостиницу заехал его бывший аспирант, а ныне обладатель «грин-карт» Гена, чтобы отвезти его на уикэнд к себе в Кремниевую Долину. У Брагина четверо его бывших защитившихся аспирантов: Алексей, Андрей, Гена, Сергей осели в разных полупроводниковых и компьютерных фирмах Долины. С одной стороны, он испытывал гордость за своих ребят – все они были на хорошем счету в своих знаменитых американских фирмах, печатались в ведущих американских и международных научных журналах. При этом заколачивали немыслимые по российским меркам деньги, хотя там все это воспринималось, как само собой… Поскольку рабочие места разработчиков новейших микроэлектронных технологий и информационных систем в Долине относились к самым высокооплачиваемым в мире… Накупили в кредит на двадцать пять лет классные коттеджи под полмиллиона баксов, по паре престижных автомобилей на семью и все такое прочее… Ребята вписались в стремительный вираж истории, как летчики «Фантомов» в праздничную феерию Фриско…

Но Брагина мучили другие вопросы – а стоило ли было вписываться, почему некогда великая страна на своем собственном крутом вираже истории вытолкала свои высококлассные научные, инженерные кадры, таланты за границу, почему разбойно свистнула своим «яйцеголовым» – спасайся, кто как может? Столько лет держала их и других «яйцеголовых» взаперти, за секретной пазухой, берегла для грандиозных космических дел, пестовала, холила выделяла, кормила заказами, и вдруг, похерив все престижи и табели о рангах, ни за понюх табака бросила всех их, ученых и инженеров, из огня да в полымя безденежья и безысходности…. Утечка мозгов, утечка умов, «Brain Drain» – будь все неладно… И мозги потекли со страшной силой, с напором молодости и таланта, во все открытые и полуоткрытые родные двери, во все обнаруженные и пробуравленные щели «реформируемого Отечества…

– Зачем же ты их отпустил своих аспирантов? Ведь по старым советским понятиям, как мне говорил покойный отец, научная школа аспирантов, защитившихся кандидатов и докторов является пропуском в Большую Академию… – Лера блеснула зелёными глазами. – Ты говорил о своей амбициозности – ты, что не хотел стать членкором и академиком?

– Я многажды академик, – сострил Брагин, – какая разница, быть академиком Большой Академии и получать там стипендию или кучи общественных академий без стипендии. Всё равно стипендий и государственного финансирования не хватит на развитие прорывных проектов, а инвесторов ищи-свищи, а я находил – с миру по нитке

Она удивлённо хлопала глазами, ничего не понимая. Наконец, она собралась с мыслями и сказала, к месту вспомнив своего покойного отца:

– Ведь папа тоже несколько раз избирался в академию по математическому отделению… Перед смертью он, говорил, что на этот раз его должны избрать непременно… Ему так академик-секретарь говорил конфиденциально, мол, всё у него к выборам срослось… Отец шутил, членкор и академик могут после избрания ничего не делать, палец о палец не стукнуть, а получать пожизненно 250 и 500 рэ, соответственно, в АН СССР… А он хотел ещё многое сделать, да не успел…

– Видишь, какая ты подкованная, все ставки, позиции и амбиции знаешь в Академии, – Брагин горько усмехнулся. – Сейчас я тебе одну новеллку из собственной жизни расскажу, разумеется, не для передачи во внешний эфир… На моей второй защите, уже после единогласного голосования ко мне подошёл главный учёный секретарь Академии, член совета, академик, и выразил, как мне показалось, своё искреннее восхищение моей работой. Ещё бы, семь десятков отзывов, все положительные, внедрение работы в пару дюжин ведущих организаций МЭП, МРП, МОМ. Говорит, вы идеи многоуровневого моделирования, оптимизации и идентификации вывезли из зарубежной стажировки? Где вы стажировались, в Стэнфорде, Калтехе, ЭмАйТи? Я, потупив глаза, отвечаю, мол, ни разу не был за рубежом даже туристом. Он глаза округляет, у вас же первая работа такого уровня в мире. А я в ответ, само собой, хуже не можем, а лучше нас никто не сумеет. Он меня обнадёживает, так мы же вас, честное слово, на первых текущих выборах в членкоры проведём. Я развожу руками, говорю, мол, я не против. Хотел сказать: «Ловлю вас на честном слове», да постеснялся…

– Вот это да, – ахнула Лера, – я знаю, о ком ты говоришь. У него любопытная аббревиатура МИМ. Он отцу тоже говорил об избрании, что под него место выделено… Только отец-то умер перед самыми выборами… А ты-то… Чего же?..

– Слава Богу, пока живой, – рассмеялся Брагин не к месту. – На тех выборах в членкоры меня в первый раз прокатили… Потом контрреволюция в 1991-м, избирался тогда сразу в аки, тоже прокатили… А когда в третий раз катанули после расстрела Дома Советов, тогда я задумался о том, что моя научная независимость и свободомыслие дорогого стоит и порождает излишнее сопротивление в академической карьере…

– Как же ты…

– Выдержал, как должное, с ледяным спокойствием… – Брагин покачал головой и тихо выдохнул. – От этого не ожесточаются и не ломаются люди, верящие в свое предопределение и предназначение. Понятно, что умерший академик, наш директор института меня не мог поддержать, понятно, что за академическими коврижками всегда существует слоновник с локотками коллег-соперников. Только я воспользовался советом классика-вождя Ильича: резко развернуться и переключиться с одной задачи на другую… Сразу со времён капиталистической контрреволюции я, оставаясь завлабом в академическом институте и профессором кафедры, организовал одну фирму, нацеленную на разработку конкурентоспособных наукоёмких продуктов (КНП), стал там гендиректором и занялся организацией и разработкой микро-производства систем на кристалл на земле и в космосе – помимо традиционного направления САПР и комплексного моделирования систем.

– Я о твоем новом направлении немного наслышана… Там всё было достаточно закрыто…

– Никаких серьёзных подписок я не давал, вся интеллектуальная собственность лично моя… Какие-то ноу-ху с коллегами совместно объединили, с теми, кого я сам лично выбирал… Понимаешь, полная свобода выбора, разумеется, при дикой ответственности и конфиденциальности…

– С военными и закрытыми организациями, само собой… Мой отец с мамой тоже для обороны много чего рассчитывали. Понимание есть…

– Это хорошо, что понимание есть, – снова усмехнулся Брагин, – только для меня особо важным стало то, что я решился ещё одно резкое переключение сделать, в диалектических традициях Ильича. Соединить мои наработки по космической теме производства систем на кристалле и на пластинах при абсолютном вакууме, невесомости, радиациях в поясах Аллена, перепаде температур от азотных и гелиевых, до разогрева на солнце и сверхвысоких температур… Это задачи с принципиальным опережением на полвека, а то и на век… Даже создание квантового компьютера на экзотических или традиционных ультрачистых материалах экономически эффективней изготовлять в космосе с роботизацией абсолютной, как у меня в защищённых ТЭО на космических станциях, безлюдных спейсфабах, а не на земле с искусственно поддерживаемой чистотой среды и технологических процессов… А перед этим новым проектом, перед ещё одним резким переключением научной деятельности – по Ильичу – я распустил моих первых аспирантов-кандидатов… Мог бы каждому кислород перекрыть, ибо каждый так или иначе был причастен к закрытым работам и моим личным ноу-хау. Но всё сделал, чтобы дать им новое дыхание и развитие, раз какие-то силы моему академическому продвижению препятствуют… Ребята ведь ощущают, что их шефа затирают, так и им хода не дадут, затирать начнут в чисто русских традициях…

Глава 32

Пели петухи в Гурзуфе весело и задорно. Рано утром, как и было договорено ночью, при первых петухах они с Лерой уже заплыли в море. Брагин был в восторге от того, что Лера обожает море и не боится заплывать далеко.

– Мы одни в море, разве это не прелесть! – Воскликнула Лера. – У нас куча времени для морских утренних купаний и далёких заплывов, хоть за горизонт…

– За горизонт, так за горизонт с любимой… Нам везёт, потому что настало время для серьёзного разговора прямо в море, которое оказывает на тебя преобразующее, благосклонное, живительное действо…

– Не без этого…

– Тебе это надо знать, ибо ты попала в мою орбиту, а с творческими людьми, попавшую в орбиту моего притяжения, с кем я плотно работал происходят странные и даже опасные вещи…

– Ты имеешь в виду профессора Виктора Михайловича… Всю эту удивительную историю с женитьбой его сына Ивана, благодаря моему участию в судьбе молодых…

– В том числе… Я тебе был премного благодарен, ты сделала им всем и мне, разумеется, чудный подарок, даже не подозревая о чуде подарка, метаморфозе человеческих судеб за этим…

Они долго плыли молча, думая о своём. Ведь тогда пять лет назад в Дивноморске Брагин практически ничего не объяснял Лере. Только попросил познакомить сына Ивана его коллеги-профессора, с которым Брагин плотно работал в своём проекте, ключевого исполнителя, – с какой-либо из умных красивых подруг, подобных ей – ни больше и ни меньше! – стать своего рода свахой его Ивану. И ведь не подвела Лера, прямо на дискотеке лично представила Ивану его будущую невесту из «Витязя», из того же вуза, будущую жену. Как все это просто и естественно получилось после вроде бы странного разговора: «Что может положить конец наркотическому кайфу?» – «Только любовное блаженство души и плоти!» – «Кайф – когда искусственен и когда естественен?» – «От наркоты, от курева с ширевом искусственен, от любви, близости душевной и физической мужчины и женщины их божественный кайф естественен и невероятен от блаженства».

Дипломник Иван женился на подруге Леры, второкурснице Жанне из того же технического университета, где учился Иван, через небольшой срок со дня знакомства, устроенного, точнее подстроенного Лерой по просьбе Брагина. Самое удивительное, что сбылись и слова пророчества Леры: быть ей и свахой, и свидетельницей на свадьбе в подаренных Брагиным знаковых мистических бусах. Там же на свадьбе Лера узнала, что профессор Виктор Михайлович практически, из-за сына оставил кресло деканское, готов был оставить кафедру, раз слушок по институту и городу прошел, что сынок у него на наркотики подсел, пропадает с концами. Как декану молодежь воспитывать, если собственного сына не воспитал, проглядел, оставив один на один с наркотой и наркомафией?

Матери Ивана на шумной свадьбе сына в университетской столовой, естественно, не было. Теща как-то понимающе поглядывала на Леру, покачивала головой и отпускала шуточки: «Понимаю, понимаю, и невеста хороша, да и свидетельница не промах… Хоть фильм снимай про мужчину и женщину Клода Лелюша по новой – все влюблены по уши, раз любовь спасает мир непутевых женихов и правильных родителей, и красавицы-свидетельницы правильной». Об этом чудесном спасении его сына через Леру Брагину рассказал его коллега-профессор Виктор Михайлович.

Когда Лера «на правах свидетельницы» спросила в заплыве Брагина: «Почему на свадебном пире отсутствовала мать Ивана? Через столько лет мне так толком ничего и не объяснили». Брагин, отфыркиваясь, серьезно ответил, посмотрев я ей прямо в глаза: «Считай, что у нее была смертельная агония». Лера вспыхнула и даже возмутилась: «Во время смертельных агоний матери и жены не надо бы устраивать свадьбу сыну».

– Надо, – кротко ответил Брагин. – Ты легко и естественно спасла сына моего приятеля этой удивительной женитьбой от наркотиков, и всех вместе, и отца, и сына от наркомафии. Естественный процесс автоматической автоматизации стихийных процессов жизни, как в твоём базовом оптимизационном алгоритме выбора сеток «сложность-точность» численного расчёта… Сразу же после защиты твоей диссертации ты станешь полноценным членом моей команды с внедрением своего мощного вычислительного алгоритма естественной оптимизации в мой программный комплекс…

– А до моей защиты это нельзя сделать? – спросила жалобным голосом Лера. – У меня сейчас рядом с тобой такое редкостное ощущение всесилия, опьянения чудом жизни, безграничных возможностей интеллекта… Понимаешь, в своём деле, узком фрагменте автоматической естественной оптимизации вычислений при достижении приемлемой «точности-сложности» модели у меня случился немыслимый ранее личностной прорыв… Словно алгоритмический Бог из машины всех крупных коллег-математиков обошел, обвел своим небесным взглядом, а остановился на мне, ткнул в меня пальцем, подмигнул: «Это ты сделаешь лучше всех на белом свете…. Предощущение естественного шокирующего алгоритмического отклика на удивительный вызов жизни… Понимаешь, благодаря твоей подсказке, лёгкой коррекции мэтра у меня состояние победителя в моем классе вычислительных задач и алгоритмов… Никакой вторичности и преклонения перед авторитетами, только первичность в приближении к истине… Чудо из чудес на языке формул и алгоритмов «естественной оптимизации».

«Вот что значит в самом начале нашего возобновленного трехмесячного романа ей на языке математических алгоритмов передать живое ощущение вызова жизни на таком же океанском побережье во Фриско, с шокирующей правдой жизнью, естественным и глубинным живым откликом на вызов – с потрясающей правдивостью смысла мгновенного шокового отклика – одним словом сuckolding, словом сuckold заставив перебороть ситуацию, осадить негатив вызова, шока, оскорбления bitch… Предвосхитить интеллектуальную победу мысли и совершенного мыслительного отклика – как куска солнца со всем его теплом и светом против бредовой тусклости, грязной липкой хладной бездари». Он когда-то подробно и в деталях рассказал Лере произошедший во Фриско случай с негром, а тот стал швыряться мелочью и обзываться… О предчувствии наезда на него и Леру мафии он не рассказал, е похвастался даже, как жёстко осадил «Петровича», приёмом звенящей мелочи на два бакса: на, сuckold.

– Ты молодец, что как открытая морская душа от меня приняла мою скромную голую идею, но сама обрядила в одежды чудной звенящей радуги… Я горжусь тобой, как моей возлюбленной аспиранткой, которой я передал скромный кусочек солнца со скрытым и не видимым поначалу тайным жаром и светом… И этот кусочек идейного солнца в твоём мозгу не затух, не погас без тепла и света, а наоборот разгорелся, пышет жаром, чудным светом любви и тепла… Так держать, милая… Но! Но Но! Не дай Бог тебе испытать давление мафии торгашей-посредников, как Виктору Михайловичу, чтобы через моего партнера меня за горло схватить и поставить на колени, чтобы вынудить по дешевке продать им мой программный продукт со всеми интеллектуальными правами для выброса комплекса на мировой рынок уже под брендами глобальных лидеров… Попав в мою орбиту, будь готова ко всему, даже к худому, но откликайся естественно и оптимистично с чудом правды-истины твоего феноменального математического оптимизационного алгоритма… Разговорились что-то мы с тобой в солёной морской воде… Давай малость помолчим и самоуглубимся в наши тайные мысли… Авось, может, что и придумаем – могучее, тёплое, светлое…

Глава 33

Они, улыбаясь чему-то своему, плыли в глубь моря в надежде придумать для себя и для двоих нечто чудное могучее, тёплое, светлое…

Не мог же Брагин омрачить ей заплыв предостережением, что мафия в их ночном купе поезда Москва-Симферополь через встроенные микрофоны и камеры подслушивала их разговоры и подглядывала за ними. Не мог же он расшифровать значение подкинутых им флэшек и тем более расшифровать их содержание. Он ведь принципиально при ней не занялся поиском «прослушки» и «подглядывания», с записью их занятия любовью на видео. Это был живой и естественный отклик здорового счастливого человека с явным интеллектуальным и нравственным превосходством над злобными карликами, к тому же презренными рогоносцами, подглядывающими в щелку за любовным процессом ничего не стесняющихся людей, ибо, что естественно, то не стыдно и не порочно. Это же был не гомосекс или бисекс, это была совершенная плотская любовь любящих друг друга, пожалуй, даже обожающих друг друга в любви мужчины и женщины… Заткнитесь и замрите презренные карлы, кэкалды-сuckolds… Вам с вашим гнусным трусливым сuckolding ничего не светит… Солнце свободы с его теплом и светом не для вас, сuckolds…

Только, отфыркиваясь от солёной воды, Брагин поймал себя на тревожной мысли другого вождя – головокружения от успехов – не зарываться надо, а трезво и нелицеприятно глядеть на ситуацию, вспомнив прошлые негативные обстоятельства, чтобы ничего не смогло ни его, ни ее выбить из колеи… Вот она помогла Виктору, его сыну Ивану, но ведь спасти жену профессора уже было невозможно – при всём страстном желании Брагина…

Он вспомнил свое паническое хреновое состояние, когда осознал тогда, что его ключевой партнер по внедрению генетических алгоритмов в Брагинский программный комплекс, в блок трассировки элементов и приборов, состыкованный с блоком фотошаблонов для металлизации, – партнер попал в беду, жуткую и практически непоправимую ситуацию с наездом мафии на его семейство. Предчувствие беды у Брагина проявилось на полную катушку, когда в родном городе ключевого партнера пропал сын Виктора Михайловича. По телефону коллеге-профессору и Брагину сообщили, что Иван убит, и вина в его смерти целиком и полностью на отце Викторе Михайловиче и на нём, Брагине, раз те «не делятся».

Потом Брагин знал, что похитители Ивана неоднократно, несколько раз несчастной матери Ивана звонили, мучили и терзали несчастную женщину. Что сообщали ей по телефону, уже толком понять было невозможно. У нее за несколько дней и ночей звонков помутился под неожиданными ударами несчастья рассудок. Вот тогда Брагин осознал отчаяние: дома у него сплошной разор и несчастье – телефонные анонимы сообщали ему подробности измены его собственной жены – хоть волком вой от отчаяния. А у его ключевого партнера, друга по жизни сын пропал, жена стала седой, как лунь, и тихо тронулась, меньшая дочка школьница слегла болезной заикой. Словно, заприметив и посетив однажды, как бы по случайности какой-нибудь добрый славный дом с дружной семьей, несчастье тотчас же возвращается туда же, словно на двери сделало невидимые человеческому глазу отметину, чтобы приходить туда снова и снова, чтобы мучить и мучить до конца, пока всех не выкосит…

Вот и женщина, убитая горем, поверив телефонным злодеям, что нет уже больше их сына Ивана, тихо тронулась, позабыла про школу, где учительствовала, никуда из дома не выходила, перестала принимать пищу, лежала пластом на диване в пальто, как ее застал первый убийственный звонок телефонных злодеев. Только устало и безвольно поводила глазами, не реагируя на болезнь дочери, на появление на пороге мужа и его друга Брагина. Таким и застал ее Брагин, потухшую, поседевшую, опустившуюся. Ничего толком не способную объяснить и рассказать по сути случившегося. Кое-как уже с помощью заикающейся, горящей, как солома, в лихорадке, дочери Брагину удалось выяснить про анонимные звонки насчет убийства ли, пропажи ли сына. Всю милицию, весь город тогда он поднял на ноги – все без толку… Пропал сын – с концами…

Дни, недели летели… Какая там работа?.. Какие там исследования?.. Какие там алгоритмы?.. Брагин долго не хотел, чтобы Виктор отдал жену в специальную клинику… Мать свою и тещу, по настоянию Брагина, призвал к себе домой друг-коллега, чтобы те помогли с больными женой, дочкой… И при полной неизвестности о судьбе сына жена из тихо помешанной превращалась в настоящую буйную сумасшедшую. Когда ее чем тревожили, заставляли подняться с дивана, она кричала истошным криком, будто ее резали или убивали, как сына Ивана. Только не трогайте, не тревожьте. Откуда кому было понятно, что происходило в отчаявшейся душе матери, помешавшейся от осознания потери сына.

А потом у тихо помешанной, может, не без влияния своей матери, тещи Виктора, усилились приступы сумасшедшей ярости и злобы, направленной против мужа, да и против Брагина. Почему? Тронувшиеся люди ведь всегда правы в осознании именно своей правды: «Из-за вас, интеллектуалы, через ваши разработки, якобы нужные миру, спасающие весь мир, мучается гибнущая мать погубленного сына. Погруженная в свои бредовые подозрения и пророчества, она выплескивала все свои обвинения мужу и Брагину: это из-за вас сына о убили, из-за того, что сына втянули в свои дела, какая разница, что косвенно… Бешено выплескивала обвинения в адрес мужа и Брагина, трясясь в конвульсиях, оря до пены на губах. Когда стала грозить, что покончит жизнь самоубийством, подожжет себя на кухне или выбросится из окна с седьмого этажа, устроили семейный консилиум – что с несчастной делать?.. Сдавать в психушку или держать дома?..

Брагин только безнадежно махнул рукой, еще не хватало только, чтобы собачиться с помешанной, с другом. Тот тоже духом пал: сын пропал без вести, как во время войны – ни среди убитых, ни среди покалеченных не значится. Нет его, ни в каких списках, ни в каких милицейских протоколах не значится, сгинул, инопланетяне на свой корабль затащили и улетели. Дочка в больнице. Жена с ума сошла – и с каждым днем ей все хуже и хуже. Он не покидал друга, устроив себе командировку в город Виктора Михайловича, якобы для работы над совершенствованием программного комплекса – по линии своего академического института и инновационной фирмы.

Но на автоматизме когда-то приобретенных навыков, без определенности чему быть и чему не быть, трудно было долго держаться, он бы и не продержался долго. Наверное эта инерционность мышления и поведения скажется на его образе жизни и мысли на какое-то время: он замкнется, соорудит вокруг себя скорлупу ли, броню ли… Готов будет выдержать любой новый удар и тут же распасться на мелкие кусочки под первым же щелчком по яичной скорлупе – и мозги вытекут, как белок или желток, и жизнь вытечет, и баста… И все же он, держась из последних сил, по мере сил работал яростно и исступленно.

Никто «из доброжелателей» Брагину, после его возвращения от Виктора Михайловича в Москву, больше не звонил. Был только один ночной звонок перед неожиданным, как снег на голову, появлением ранним утром Ивана в родной дом к отцу и матери. Неизвестный, как выяснилось потом, звонил из Нью-Йорка, говорил он на чистом русском языке, без всякого акцента. А сказал тот неизвестный Брагину очень страшные вещи. Что из-за упрямства Брагина и отца Ивана, Виктора Михайловича, не пожелавших делиться интеллектуальной собственностью с «русскоязычными людьми, врубившимися в мировой наукоемкий бизнес», пришлось добрым людям заняться судьбой Ивана. Скоро займутся и дочерью. Укор Брагину прозвучал даже в голосе неизвестного. Мол, много теперь денег придется потратить и Брагину, и отцу Ивану на лечение сына, подсевшего на наркотики по воле наркомафии, ведь не подсадили бы сынка на иглу. Если бы Брагин и папаша Ивана не заупрямился, сам бы не отдал флэшки и все, что к ним полагается – продажу мозгов с роялти за патенты, неоформленные изобретения, и прочее и прочее.

А потом Брагин узнал, что пришел Иван, обкуренный, исколотый, как дурачок, как юродивый, отсыпался чуть ли не неделю. Узнал про мать, сестру, разрыдался, как непутевый дурачок-мальчишка, и выдавил из себя: «Вот и меня надо лечить вместе с ними, батя… Пропаду, коли не вылечишь…»

Слава богу, дочка быстро пошла тогда на поправку, даже от заикания вылечили хорошие доктора. Жену друг Брагина все же был вынужден положить в специальную лечебницу для душевнобольных. Сына тоже определил к хорошим спецам, чтобы поставить его на ноги. А потом с пятикурсника Ивана глаз не спускал, чуть ли не во все командировки, на все научные конференции брал; даже взял с собой на «морской» семинар, лишь бы отвадить от дурного влияния, приобщить к живому творческому делу, морским воздухом и купаниями переломить паршивую ситуацию.

Тогда в сентябрьском Дивноморске, встретив впервые Леру, Брагин испытал странное двоякое чувство. С одной стороны, когда у него дома немного «успокоилось», с изменницей-женой, своими сыном, дочкой, когда у ключевого партнера по наукоемкому бизнесу как-то «устаканилось». Хотя разве можно назвать покоем на душе, когда жена несколько месяцев безвылазно находится в специальной лечебнице, сын на привязи, чтобы не сорвался в бездну наркоты… Но Брагин все же ожил. Это оживление, выход из многомесячного стопора, когда все на свете приходилось делать, сжав зубы, терпеть до последней возможности терпения, при встрече с Лерой было даже не чувство удивления, восторга, прорвавшейся невесть откуда влюбленности, но это было чувство приобщения к чуду, блаженству любви. Наверное, это была тайна первого слоя предчувствия – любовь спасет и все на свете излечит.

Меньше всего запал Брагин на титул «первой мисс», поскольку вообще в жизни не западал на титулы, не покупался на научные регалии. Со здоровым цинизмом отвергал фишки показного, бездарное желание выпятиться, выделиться без всяких на то оснований, без всяких заслуг и достижений души и сердца. Но Лера его пленила и обворожила чуть ли не с первых мгновений удивительного по всем меркам знакомства, ибо в ней было что-то родственное ему по мятежному духу цельности, простоты, естественности. Потому и случился тот их роман, потому он и потянулся к ней, зная нутром, что нельзя же ему сейчас наслаждаться чудом новой любви, когда старая любовь попирается хотя бы тем, что жена в психушке, а он радуется неизвестно чему.

Все странно совпало тогда в жизни Брагина: и горе и радость одновременно. Лера могла бы тогда стать жизнью и судьбой Брагина, если бы не мысли о помешанной жене и сыне друга, способном снова сорваться, о своих собственных семейных проблемах. Разве мог Брагин после всего случившегося с Виктором, с его семьей бросить своих обожаемых, в правильное воспитание которых он вложил всю душу?.. «Ведь своих не бросают», тем более сразу после смерти своей собственной спятившей жены, которую кто-то тоже вовремя подтолкнули на стезю подлой измены и мстительного предательства их прошлой любви, сделав из Брагина кэкалда-сuckold. Разве можно было тогда сыну и дочери объяснить тогда, что его рогоносца, радостно спилившего свои собственные рога, настигла новая любовь, что улыбка юной возлюбленной возносит его на небеса волшебства, что ее объятья зажигают его кровь и заставляют биться сильнее его сердце, пробуждают невероятные нерастраченные любовные силы потрясающей чистоты и свежести?

Потом через какое-то время после гибели своей жены, складывая в единый ментальный файл все пазлы событий, фактов и мистических трагических совпадений, Брагин часто ловил себя на том, что, возможно, без происков таинственной инфернальной мафии, накрывшей своим чёрным крылом и его несчастное семейство, вряд ли обошлось. Ведь жена погибла в день возвращения Брагина их командировки в Новосибирск. Погибла странным образом из-за сердечной недостаточности, принимая ванну, вскрытие в клинике обнаружило у неё обширный инфаркт. Не особенно-то любила его жена принимать ванны на ночь глядя. Брагину, прилетевшему в Москву ранним утром, дочка Наденька шепнула на ухо тайну гибели матери: перед тем как захлебнуться в ванной от сердечной недостаточности успела позвать дочь, но не настолько громко, чтобы она успела быстро со сна прибежать в ванну из своей дальней комнаты. Сына дома не было, все ужасы от вида бездыханного тела утопленницы с инфарктом миокарда при бьющей из крана горячей струе пришлось лицезреть потрясенной и надолго выбитой из колеи дочери. Наденька вызвала скорую помощь и милицию одновременно. Перед приёмом гибельной горячей ванны жена с кем-то бурно выясняла отношения. Об этом тоже шепнула Брагину дочка, не называя имя любовника матери… Брагин никогда не интересовался дальнейшей судьбой этого человека, ставшего косвенной причиной гибели жены и страданий Брагина… Потом случайно от кого-то Брагин узнал, что тому устроили какие-то темные силы автокатастрофу, в которой он разбился в лепешку с другой женщиной, то ли с новой любовницей, то ли со своей супругой – детали Брагина не интересовали здесь, только суть была ему важна… Но это всё в прошлом, трагедии, измены и смерти жён-предателей, и их любовников, нет давно у Брагина ветвистых оленьих рогов кэкалда, а в настоящем они с Лерой вместе заплывают в глубь тёплого чистого и солёного моря и ничего не боятся… Потому что вместе и рядом, голова в голову, взмах со взмахом двух сильных тренированных пловцов по жизни, душа в душу… Потому что на их стороне светлая сила спасительной любви, которая сильней всего на свете, ибо любовь побеждает все…

Глава 34

А Брагин в утреннем заплыве с Лерой вглубь моря уже думал о странных перипетиях эмиграции, о судьбе детей и своих четырёх защитившихся его аспирантов, уже ставших эмигрантами. Ведь он благодаря своему изобретательскому настрою сделал из просто способной студентки и потом аспирантки талантливого исследователя с раскрывающимися, бывшими в спячке признаками гениальности. А ведь так Брагин поступал со всеми своими учениками, подводя неожиданными, фантасмагорическими подсказками и советами к раскрытию дремлющего в каждом юном исследователе творческого потенциала, ориентированного на научный, технологический прорыв в математике, физике, в алгоритмах и интеллектуальных программах.

Вот так же, как и с Лерой он заплывал в море со своими детьми, юными студентами, сыном отличником экономического факультета МГУ и дочкой, отличницей-биологиней МГУ. Заплывал уже после смерти их матери, своей талантливой жены, ревновавшей его к «каждому столбу женского пола», при «полном невнимании мужа к собственной жене». Действительно, когда Брагин загорался новой прорывной идеей – а его вторая диссертация и была той идеей фикс прорыва мысли в бездну – то он бросал по боку всё, что интуитивно считал лишним. «Лишнее всегда порочно» – вот была его максима, равная по силе первой максиме «Порядок и здоровый фанатизм дара личности бьют класс гения». Вот в таком состоянии его, делающего и сделавшего первым в мире диссертацию подобного уровня и класса, абсолютно первую и непререкаемому, его и кинула жена с ее предательством. Он даже диссертационные плакаты рисовал не дома, их домой не приносил, репетировал доклад с этими плакатами у родителей. А потом в один прекрасный день супруга вытаскивает из почтового ящика открытку из ВАКа: ваша вторая диссертация утверждена на заседании президиума ВАК такого-то числа. Падает жена ему в ноги: прости, грех попутал, с Дьяволом козлоногим спуталась. А он спокойно в ответ выкладывает все доказательства ее измены, неопровержимыми и недвусмысленными – её секс-дневники. Ведь исследовательский мозг требовал разобраться в факте и мотивах супружеской измены: такая же сложная для развитого интеллекта задача. Снова идея фикс и эта идея была губительной… Он только попросил ее: «Только без самоубийства. Знай, детей не брошу, выведу их в люди». Она обещание не кончать жизнь самоубийством, чтобы не травмировать детей, выполнила всё-таки. Умерла быстро и без видимых причин и последствий – так казалось Брагину. Потом уже всплыла версия самоубийства жены после таинственной гибели в автокатастрофе ее любовника. Мафия бессмертна? Любовник жены – член мафии, обложившей в своих корыстных интересах его друзей с семьями, его самого? Плевать на эту чёртовы мафии, бандитские и научные… Он слишком дорого заплатил за свою независимость, чтобы бурно изобретать новые продукты в наноэлектронике и творить прорывные алгоритмы и программы…

Плевать, в конце концов, что его не избирают в Академию после смерти жены, но идеи новые бурлят в его Брагинской голове и во всём мощном организме, который спортивные и душевные травмы не убивают, а по-своему бодрят, как шрамы на груди, ногах, руках и на лице рыцаря, непобедимого на интеллектуальном фронте. После смерти жены Брагин берёт своих детей и летит втроём на знаменитый средиземноморский курорт и сразу же на пляж по прилёту. Дочку-биологиню, нежную музыкальную недотрогу предупреждает: мы сейчас с твоим братом заплывём далеко, ты не беспокойся, мы даже спасателям признались, что мы профессионалы-спортсмены, нам можно заплывать. И вот также, как с Лерой, заплывает Брагин с сыном экономистом-международником МГУ, отличником и каэмэсом по многим видам спорта в открытое море. И излагает в заплыве крутую могучую идею: лично у меня, а не институтов и организаций есть бесподобный программный комплекс, способный промоделировать и рассчитать всё, что угодно в интегральной наноэлектронике и вычислительной информационной технике, от базовых технологий изготовления приборов и микросхем до микропроцессоров и высокопроизводительных многопроцессорных ЭВМ. Мне нужен под рукой экономист для обоснования построения минифаба на земле, производящего за короткое время от десяти часов до суток системы на кристалле, но со стоимостью минифаба не в миллиарды долларов, а в десятки миллионов. И параллельно с минифабами, смежный заводик в космосе на безлюдной станции, где технологический процесс встроен в полностью автоматизированное производство с индивидуальной обработкой пластин. Опыт мировых индустрий и экономических перспектив минифабов и спейсфабов для производства конкурентоспособных наукоёмких продуктов (КНП) будет темой твоей дипломной, кандидатской и докторской работы – идёт? «Конечно, идёт!» – «Мои программы, изобретения, ноу-хау мои, а экономический расчёт, ТЭО для минифабов и спейсфабов наши совместные». – «Отлично, папа». – «Деньги на ТЭО я уже нашел от суровой первостепенной организации, от которой зависит обороноспособность Отечества. Более того, они за 30 миллионов долларов сделают первый в стране минифаб. Но под мои изобретения технологий, элементов и систем на кристалле, КНП требуется уже на полпорядка, а то и на порядок больше, а на спейсфаб уже за миллиард баксов. Будем собирать бабки с миру по нитке, сынок?» – «Будем, папа».

И плывут назад берегу. Там нежная дочка-биологиня нам рукой машет. Изнервничалась, ожидая. До неё ещё дойдёт время, отец ведь и дочке подарил тему численного моделирования крови и биочипов на микро-уровне, научил быть с компьютером «на ты». «И для неё тоже работенка найдется и тема для исследований био-полупроводниковых структур на мини– и спейсфабах. И развитие темы электрических потоков человеческой крови, которой я ей ещё в школе, в ранней девичьей юности подкинул». Сын: «Понятное дело, она давно биоэлектроникой с твоей подачи интересуется». – «Вот и славно, с семейном подрядом в техноэкономике и био-электронике определились. Заплыли и приплыли вовремя. За работу товарищи».

…И Брагин в заплыве уже с Лерой в Гурзуфе, по примеру своего заплыва с сыном в Средиземном море вновь отдаётся мыслетворчеству и воспоминанию. Сын – соавтор его статей в серьёзных академических журналах и трудах международных конференций. ТЭО первых в стране минифабрик СБИС на земле и в космосе успешно защищено. Но приоритет на спейсфабы для Отечества надо забивать. И Брагин мотается по международным конференциям не только для подтверждения идейного космического производства интеллектуальных УБИС, систем на кристалле и 300–400 мм-пластинах, но и для поиска инвестиций в его проекты от зарубежных буржуев. Ведь отечественные буржуи ему не союзники с их тогдашними сентенциями: «Какие там инновации, какая там нано-электронная индустрия?! Судьба России – вывозить нефть и другое сырьё, а не строить нано-электронные производства на земле и в космосе! Забудьте об остальном, в том числе и об отечественной электронике».

И Брагин находит первых инвесторов, готовых вложиться в его фантастические «мини-производства КНП на земле и в космосе в Юго-Восточной Азии и исламском мире. Но вместе с появившимися инвесторами и первыми денежными потоками на создание пробных образцов приковывает внимание к своему программному продукту многоуровневого многоцелевого моделирования и расчёта на ЭВМ сложных объектов олигархов местечкового разлива. Мафия? А хрен ее знает – все они бизнесмены в стране победившего социализм капитализма… Есть забитое в новой конституции право беззастенчиво грабить ресурсы в виде нефти, газа, угля, других ископаемых и бесконечно фантастически обогащаться.

Во второе посещение Сан-Францико на конференции по полупроводниковым производствам в конце 1990-х Брагин уже не теребил своих осевших в Долине аспирантов. Был уверен после криминала со своей женой, Иваном, объявления Петровича и мафиози разной национальной принадлежности, охотившимися за его флэшками с демо-версиями программного продукта многоуровневого моделирования и САПР от технологии до системы, и его ребята-аспиранты попадут под пристальное наблюдение тёмных мафиозных сил и местной ФБР.

Он надолго прервёт контакты со своими ребятами-аспирантами, чтобы не подставлять их с их семьями, женами и детьми. Он поехал в музей «Кремниевой Долины» и корпорации «Интел» в хорошей компании американца, японца, корейца и немца, которые высоко оценили прорывный доклад Брагина по техноэкономике производства ультра-БИС, систем на кристалле и интеллектуальных пластинах. Со всеми иностранцами Брагин познакомился во время посещений их родных стран и знаменитых там фирм из первого ряда мировых производителей микроэлектроники.

Посещение музея сильно растрогало немного сентиментального, распахнувшегося душой Брагина, ощутившего благодарную признательность коллег и признание его заслуг, к тому же соавтором его нашумевшего доклада был сын-аспирант экономического факультета МГУ. Брагин даже разоткровенничался, что первую серьёзную научную статью на английском, которую прочитал он, будучи студентом-третьекурсником, была статья одного из основателей «Силиконовой Долины» Роберта Нойса, в соавторах его значился лауреат Нобелевки – Шокли. Брагин хотел кое-что в деталях, живьем уточнить о наборе высоты Долины в сфере наукоемких технологий, становлении корпораций «Фэйрчайлд», «Интел», детищ одного их первых изобретателей интегральных схем Роберта Нойса и первого президента «Интел» Гордона Мура. Брагин должен был представлен доктору Муру, но тот по состоянию здоровья, как было объявлено на конференции, не сумел приехать и выступить в качестве ключевого докладчика о прорывных достижениях фирмы. А зарубежные коллеги шутили, что Мур, узнав о русском техноэкономическом (Technology & Economics) проекте производства конкурентоспособных систем на кристалл в космосе на спейсфабе, взял паузу для коррекции «развитии закона Мура по интеграции», ибо производство ультра-больших интегральных схем и систем на пластинах в космосе открывает прорывные уникальные перспективы.

А потом случилась оказия, как изобретатель с младых ногтей Брагин захотел лично отвесить свой комплемент изобретателю КМОП-элементов Ванлессу, соавтору Мура по самой первой статье и патента КМОП логического элемента. «Почему инженер Ванлесс без всякой степени и звания вам более интересен, чем его соавторы доктора философии Мур и Са». – «Потому что истинный автор схемотехнического и технологического решения – это мало кому известный в научных кругах инженер Ванлесс, поверьте мне на слова: ибо профессор Са рубил только физику прибора, Мур сёк только теорию разработки систем микропроцессоров. Я сам сторонник комплементарных решений полевых, биполярных и БИ-КМОП схем. Это было прорывное изобретение 1963 года, я помнил о перспективном изобретении Ванлесса, когда делал свои изобретения в биполярном и КБИ-КМОП классе аспирантом, ассистентом, доцентом, профессором».

У зарубежных коллег вытянулись лица, американец из нашей компании клятвенно пообещал мне, что устроит на заключительном банкете Брагину встречу и с Муром, и с Ванлессом. Действительно, ко мне он подвёл на банкете технолога из Интел, представившегося Ванлессом. Пара-тройка фраз с ним, и выяснилось, что он схемы на КМОП элементах не сечёт, только технологию, понятное дело, чистый «маршрутчик», не из изобретателей схем, однофамилец того «первого Ванлесса» – но чем не повод выпить за креативную природу американских инженеров Ванлессов? На том и порешили, и расстались в хорошем настроении и без «эксцессов подмены».

Брагин с каким-то тайным умыслом рассказывал Лере о том, как они смеялись над тем, что его аспиранта Гену Бушина новые американские коллеги напрочь отказались называть его полным именем «Геннадий» за слишком длинное по их понятиям словосочетание из трех слогов. Программисты сначала допытывались: «Как тебя называют самые близкие друзья и девушки?». Тот отвечал, естественно: «Гена». Те поразмышляли вслух – «Это уже получше – два слога. Но это хорошо только для визитной карточки, измени в ней свое имя на «Gene». А мы тебя будем звать еще короче в один слог, как хочешь, на выбор – «Джен» или «Ген». Да и фамилия у тебя подходящая, президентская – будешь теперь «Буш». Это к тому, рассказывал Гена, что большинство исследователей, разработчиков микросхем, математического обеспечения, программисты на фирмах Долины – выходцы из Тайваня, Японии, Южной Кореи, Индии, Европы, стран бывшего СССР с больно длинными именами и фамилиями. Всех укорачивают, всех режут под корень. Прав был незабвенный Козьма Прутков – зри в корень… Бизнес, финансы, топ-менеджмент – все в руках деловых американцев с короткими, но полными именами и фамилиями, а всю черновую работу, дизайн на всех уровнях разработки делают приезжие с сокращенными корневыми именами. Ведь песок, стекло – это кремний, нынешний двигатель мировой электроники, скоро и промышленный графен с другими материалами и композитами подтянется, программы, математическое обеспечение – воздух… Одним слово, пишем, как дышим…

В чем суть самой Америки «летчиков и маргиналов»? Сегодня благодаря микрочипам – микропроцессорам «Интел» и математического обеспечению фирмы «Майкрософт» Гейтса работают большинство персональных компьютеров земли. Ничто так быстро – в один присест, «в один слог», в одно дыхание цивилизации – не изменили лик планеты, как персоналки, ноутбуки, смартфоны с микропроцессорами, мобильники.

Как легко и весело думалось Брагину в своём полете лётчика Фриско, ничего не было страшно, так хотелось работать, несмотря на предчувствие, предощущение конца, своего персонального конца. Может, хватит торговать одними внутренними «природными» ресурсами и пылить направо и налево имеющимися мозгами, может, хватит примитивно спекулировать и плодить спекулянтов, олигархов, по сути маргиналов, и, конечно же, не летчиков? Но ведь идеям нужно прорываться на свет – в борьбе и страданиях «переходной экономики» – через наукоемкие технологии, продукты, конкурируя на рынках мировой экономики знаний.

Смертельную близость завершения своего земного пути чуяла не только Лера, но и Брагин. «Все же живу предчувствием победы и любви, когда уверовал в себя и готов начать все сначала» – иногда думал Брагин и почему-то всегда настораживался, как одергивал себя. Только всегда своим подаренными советами и свежими старался вдохнуть в своих учеников-последователей новые надежды, разбудить их новые молоды дремлющие пока силы. Ну и что, его не будет, а те, кого он выпестовал, разовьют его идеи, своими собственными идеями, мыслями и свершениями все и вся переплюнут. Что его ученики, назло всем силам и обстоятельствам, смогли бы на современных чкаловских ястребках проскочить под мостом Фриско.

Начать разбег, чтоб разинули рты все маргиналы Фриско и потеснились на земле и небе лихие американские летчики. Разогнаться и проскочить под Золотым Мостом в новую технологическую эру нового техноэкономического уклада – пусть вверх тормашками, шасси вверх, под железяки «Золотых Ворот» – чиркнув синими кабинами по глади залива, прорваться в утро надежд и их свершений русскими чкаловскими летчиками божьей милостью. Зачем? А вот затем, чтобы наших знали. А вдруг это он, именно он, которому уже «за сороковник», рванет ястребком ввысь и покуражится над здравым рассудком, проскочив, задрав кверху шасси, под висячим мостом, – разумеется, не наяву во Фриско, а в своем деле, в большой науке, выполнив свое предназначение и странное мистическое предопределение?..

Предчувствие не подводило Брагина: дважды после возвращения из Фриско у него в Шереметьево выяснилось, что потерян еще в Америке весь его багаж: в первый раз с подарками ребят-аспирантов из Долины, потом багаж с книгами и журналами. Нарочно не придумаешь. Впрочем, какой это удар судьбы с потерями багажа? Потом долетит багаж, не исчезнет окончательно, подумаешь, кто-то там пороется… А крупные удары будут посильнее и скоро, так ему подсказало предчувствие. И он сжался и приготовился чуть ли не ко всему на свете… Брагин до сих пор был удивлен, что в первый раз, возвращаясь из Фриско, долетел целым и здоровым до Москвы. Вещи украли или задержали надолго – ну, и черт с ними. Тогда и мыслей задних у него не могло возникнуть, что украли багаж ради злополучных флэшек, к которым уже подкатывался с чьей-то наводки Петрович – «до инноваций»

А тогдашние либералы шумели: «Какие там инновации, какая индустрия?! Судьба России – шарить и вывозить нефть и другие ресурсы земли! Забудьте об остальном!» И в унисон тезисы Гайдара-Юргенса: «Идут радикальные преобразования, с деньгами сложно, и уход из жизни людей, неспособных противостоять этим преобразованиям, – дело естественное… Мне противно на это смотреть. И, если таковой народ вымрет, то, честное слово, наплевать и забыть… Если Россия погибнет, вообще, в принципе я лично роптать не буду…». Им вторят борцы против силовиков: «Силовики защищают своё право – беззастенчиво грабить страну и бесконечно обогащаться. И это право воровская бригада нам так просто не отдаст…»

Брагин рассказывал в Ялте Лере, как они когда-то по хоздоговору со своими аспирантами помогали создавать академический суперкомпьютер, и как это изделие накрылась большим медным тазом. Как макеты двух образцов продавали «по весу» каким-то ханыгам. При списывании образцов половина технического золота, содержащихся в микросхемах, оказалась на Кавказе… И вспомнив о печальном разговоре с Лерой в Дивноморске, Ялте защемило сердце Брагина уже здесь при возвращении из дальнего черноморского заплыва в земную вотчину веселых призывных гурзуфских петухов.

«Наверняка, то криминальное золотишко оказалось в липких ручках Гиви с Вахой, таких как они – мелькнула молнией мысль Брагина, – вот такой вот жалкий российский человеческий фактор нарисовался, что ученых, что деловых. При том, что нет никакого желания поклоняться светлому американскому фактору, той же Кремниевой Долине с утекшими туда научными мозгами, когда страна, родившая и выпестовавшая эти умы, как дура-мачеха разбрасывается направо и налево невостребованными талантами и дарованиями в родной горемычной земле отеческих гробов отцов и дедов-победителей».

Хорошо выверенная и, самое главное, доведенная до логического конца, то есть до аплодисментов, переходящих в овации, научная презентация эквивалентна премьерному спектаклю в каком-либо провинциальном театре драмы, с публикой из местных старожилов на галерке и залетных фартовых в партере и ложах. Про театральную сущность научных докладов и презентаций Брагин усвоил еще со своих первых аспирантских выездов с докладами на республиканские и всесоюзные конференции. И ничего не имел против – такова суровая будничная научная жизнь с яркими пятнами театральных презентаций. Не разуверился в этой театральности ни в скромной аспирантской юности, ни в профессорской зрелости, вкусив блеска грандиозных, невероятно роскошных международных симпозиумов с оргвзносами за тысячу баксов, с ежедневными ланчами, банкетами, радио, телекамерами, Интернетом в реальном времени, с втягиванием в орбиту действа местных и мировых властителей, политиков, звезд шоу-бизнеса. И каждая презентация автора на публике хоть орально, хоть присутственно со стендовым докладом – это все равно спектакль-премьера одного актера-автора с непредсказуемой драматургией, куда вовлекаются все желающие из разнородной, смешливо-злобной научной и околонаучной публики.

Ведь ничего в ученом мире не придумали лучше публичных выступлений авторов-премьеров, с прямыми вопросами в лобешник из «публики», вгоняющими в холодный пот докладчика, на которые он обязан отвечать и проявлять себя во всем блеске интеллекта и остроумия. С непременными нападками оппонентов и конкурентов, от которых он должен худо-бедно отбиться или поднять лапки кверху, как в самом кошмарном сне, который будет преследовать докладчика до гробовой доски. Наконец, с непременной финальной дискуссией по докладу, где каждому из дискутирующих дано право пощипать, поцарапать, а то и крепко приложить, ударить автора-докладчика за его смелые воздушные или даже звездные идеи и вроде как недостоверные экспериментальны результаты; а автору также непременно надо держать удар, небоязливо обнажать «свои темные места», поцарапанные и укушенные.

Не стыдиться и не жаловаться «публике», что тебя ущипнули и укусили, а доказать аргументировано, уверенно, с толком, чувством, расстановкой, что здоровый организм сухого древа сумасшедшей теории или столь же безумной практики древа жизни только рад таким критическим укусам и щипкам; потому и расцветают от того пышным цветом и плодоносят неведомыми плодами дерева предложенной теории и практики в едином жизненном порыве.

Спектакль так спектакль – такова научная жизнь, сродни театрально-спортивной. И век настоящих ученых, в отличие академических прохиндеев-пустоцветов, спрятавшихся за степени и звания, лауреатские регалии и боящихся пуще огня общения со смешливо-злобной публикой, – невероятно короток. Как у спортсменов, тех же спринтеров или высотников, или актеров, первых любовников. Знамо дело, нельзя же ходить в «первых любовниках» у всевидящей и все слышащей публики со вставными зубами, пузом, с заиканием и провалами памяти после того, как голого героя какое-то количество лет тому назад застукали мужья-рогоносцы на балконах ветреных красавиц жен-изменщиц.

Избавь научный мир от конференций и презентаций, и этот мир бурного и яркого театрального действа много потеряют из-за отсутствия живого общения языков и интеллектов, новых плодоносящих контактов, бурлящих эмоций, подпитки слабеющих с возрастом любопытно-познавательных и изобретательских сил. Верящие в силу двусмысленного афоризма «время – деньги», конечно, должны были бы из-за нежелания тратить драгоценное время на участие в шумных многочасовых спектаклях, ограничиться коротким комфортным Интернет-общением при привязке каждого из общающихся к месту из экономии времени. Только ведь иногда занятой научной братии не стоит слишком экономить на времени, ибо кто знает, кроме Господа, будешь ли ты автор со своим докладом, демонстрацией своих знаний и полученных результатов интересен публике, а в широком смысле, научному сообществу, социуму вообще или через какой-то срок? Век-то твой, как у спортсменов и героев-любовников короток – и ни тебе аплодисментов, переходящих в овации после презентации, и ни тебе даже рядового приглашения на веселый праздник жизни… Вряд ли смешливо-злобной публике слишком интересно знать, как некогда первый герой-любовник былых театрализованных научных презентаций жалобно скулит со сцены при свете рамп на свою профессиональную импотенцию и просит совета, где бы ему раздобыть пару свежих жизнеутверждающих идей, как полезной для здоровья двух бутылочек сахарной водицы от половозрелого бессилия, когда научный труд и его результат ничего не стоит, когда не стоит, пардон, то, что должно стоять верно и крепко вопреки всем обстоятельствам жизни…

Традиционная Гурзуфская конференция по САПР, собираемая то в мае, то в сентябре «на море Пушкина, Коровина и Шаляпина» – с незапамятных времен середины-конца семидесятых годов двадцатого века – для многих узких спецов, математиков, системщиков, компьютерщиков, модельеров, электронщиков, была знаковым местом, как Мекка для исламских паломников. Практически, ни один остепененный отечественный кандидат и тем более доктор наук не преминул хоть раз в суровой научной жизни прибыть паломником в эту Мекку с презентацией своих скромных или серьезных достижений. Многие из мировых научных светил из Америки, Европы, прослышав об этой «Мекке советского САПРа» на живописном берегу Черного моря, из самых разных источников, считали делом своей чести и даже долга прибыть сюда и приобщиться к местному научно-театрализованному действу.

Особый здесь сложился уклад жизни, овиваемый морскими, горными живительными потоками, с магнетической незабываемой основой, притягивающий все и всех легко и естественно в объятья быстротекущего искрометного времени. Сколько в этой живописной гурзуфской Мекке на побережье ЮБ, в рамках театра научных презентаций и круговорота человеческих судеб свершилось удивительных встреч и романов, бурных разрывов и небесных браков мужчин и женщин. Сколько детских жизней было зачато здесь – до брака, после брака и вне брака – есть, что вспомнить в горе и радости, на вершине научных и прочих успехов, на склоне лет…

Любил Гурзуф и гурзуфские презентации Брагин, ни за что бы не променял эти будоражащие душу бесхитростные и интригующие одновременно весенне-осенние спектакли на берегу, где можно было радоваться торжищам научной жизни с выходом новых героев-любовников с крохотной, но значимой ролью в несколько десятков слов на разных языках и наречиях… И никогда он здесь не ударял в грязь… Люб был ему Гурзуф весенний, особенно… И совсем не потому, что театрализованное в жемчужном месте ЮБ, как во времена Шаляпина и Коровина, притягивало, как магнитом лучшие умы страны, да и мира. Ни один будущий членкор и академик большой и отраслевых общественных академий не миновал этого притяжения, практически все докторские и кандидатские по автоматизированному проектированию, информатике, моделированию интегральных схем и вычислительных, гибридных информационных систем обкатывались здесь. Именно здесь, промучив и попытав молодого перспективного исследователя, великие старики из засекреченных членкоров и докторов старой закалки из институтов военно-промышленного комплекса дали ход, зеленый свет и кандидатской и докторской Брагина и многих таких, как он…

Наверное, поэтому была у него даже особая примета: еще с аспирантских лет выдать здесь эдакое свое исследовательское коленце, устроить обкатку «на публике» самое-самое, еще до первых серьезных публикаций в научной периодике, разумеется, до монографий с учебниками – прямо, как горячие пирожки, только что испеченные в гениальной печке-самобранке… И ученый люд знал такую куражную чудинку, может, даже слабинку, по большому счету. Но снисходительно прощали, потому что не блефовал никогда, в ученом хвастовстве и фанаберии замечен не был… Ладно, и жить торопится, и чувствовать спешит мужик, пахарь и секарь, – простительно такое… Главное, не отгоняет кичливо, с непомерными амбициями от себя что вопрошающих с заинтересованными, что своих будущих учеников и последователей-преследователей из разных городов и весей…

Четыре года Гурзуфских конференций пропустил Брагин – до нынешней, сентябрьской. На четыре года выпал в осадок со своими семейными и «местечковыми» неурядицами. А сюда, в эту счастливую для него пору, судя по кратким амбициозным тезисам приехал, с какими-то умопомрачительными результатами мирового класса, с демонстрацией несколько прорывных, конкурентоспособных программно-алгоритмических комплексов САПР для систем на кристалле и пластине. Догадывался, нет, просто наверняка знал Брагин, что поговаривали про него во время его отсутствия, не наговаривали, а именно поговаривали. Мол, у известного профессора, академика Российской академии естественных наук и международной академии информатизации есть крупные достижения и плохо скрываемые неприятности разного характера, потому и мало, «с гулькин нос» выпускает на защиту своих кафедральных аспирантов. Раньше перед их защитой их кандидатских работ косяками в Гурзуф привозил на обкатку, ради контактов с будущими официальными оппонентами, знакомства с конкурентами и соратниками. Поговаривали, что в последние полгода все время и все силы он отдает индивидуальному творчеству, какой-то сверхидее, а аспирантов держит в черном теле, ориентируя на локальные прикладные проблемы его старых разработок… Поговаривали, что вроде как обижен Брагин на «Большую Академию», где его почему-то не пускают ни в членкоры, ни в «большие» академики за острый язык в адрес неприкасаемых и бесплодных, как греческая смоковница, «бессмертных». Не набирает голосов, а его обходят более удачливые конкуренты из его коллег-приятелей, явно уступающих ему и в степени дарования, и в качестве полученных результатов мирового уровня, во все уступают, да обходят его на научном повороте и язык «по-дружески» показывают. Выдвинется, изберётся, и разгонит к чёртовой матери синекуру «бессмертных», потому что ни от кого не зависим и разных башен научной мафии чурается… Мало ли, чего говорили и говорят доброхоты – собака лает, а ветер носит…

Глава 36

То утро, когда лично для Брагина «раньше всех» петух пропел, началось с диковинных новостей и неожиданностей. Он ведь с Лерой опоздал на само торжественное открытие конференции и несколько дней её проведение, подгадав с приездом н день, когда Брагин должен был выступать не пленарном заседании, а Лера на секционном вечером. Брагин ещё в поезде удивился отсутствию демонстрационных материалов у Леры: ни слайдов, ни прозрачных листов формата А4 для проектора, ни демонстрационной флэшки. Но не заострял внимание на этом, знал, что математикам требуется зачастую только школьная доска и кусок мела для вывода нужных формул и записи алгоритмов в виде структурных квадратов и жирных стрелок между ними с пунктирами обратных связей. Но насторожила и странная фраза Леры после игр в Печорина и Вулича: «Может, и выступать мне не придётся, всякое может случиться… Всякое после иррациональных подсказок карт…»

Брагину как члену оргкомитета была выслана заранее пробная малотиражная программа конференции с упоминанием его имени в докладчиках этого дня, он и прибыл как раз ко времени своего доклада, что был анонсирован утром. В этом плане Брагин придерживался строгого жесткого порядка и самодисциплины: назвался груздем, полезай в кузов, высунулся, прочирикал, так будь обязан чин чинарем соответствовать месту и времени, где тебе дадут возможность доложиться и удовлетворить любопытство на твой счет научного коллегиального сообщества. «Твои дела и твои личные проблемы касаются только тебя лично. Только знай, что многие, если не абсолютное большинство старших и младших коллег, придет слушать именно тебя, вместо того, чтобы греться на сентябрьском солнышке и заплывать за буйки в 24-х градусное море». Так он позиционировал себя, имеющего какое-то право опоздать на открытие конференции, но не имеющего никаких прав сорвать свой утренний доклад и свою презентацию нового программного комплекса с демо-версией ветвей продукта.

Брагин знал, что его доклад был запланирован третьим на утреннем пленарном заседании, вслед за докладами его старых коллег. А на демонстрацию программно-алгоритмических комплексов на вечернем заседании будут приглашены многие отечественные и зарубежные фирмачи и даже потенциальные инвесторы из банковско-финансовой сферы. Вот что Брагина никогда не смущало, так это каким номером выступать, первым или быть «на разогреве» более маститых коллег. Ведь всё относительно в научных рангах и академических позициях… Лишь бы доктору и профессору не выступать после кандидатов и аспирантов…

Брагин когда-то дважды проиграл выборы в большую академию по основному списку, отказываясь из принципа баллотироваться по «молодёжному» дополнительному списку, основанному на возрастном цензе, 50 лет для членкоров, 55 лет для академиков. Начал он выдвигаться ещё в АН СССР, потом в реформируемую РАН со «слоновником» кандидатов на каждую вакансию. Тогда он ещё верил в «социальную справедливость» и честную борьбу. А потом чего-то понял и замкнулся, как говорится, «такой хоккей нам не нужен». Если игры ведутся по правилам странным, а то и без правил вовсе. Брагин хотел войти в число избранных честно и согласно научным неоспоримым заслугам, но видел, как всё призрачно и бестолково на научном олимпе, как неправедно ведётся борьба за выделение вакансий, за заполнение этих вакансий членами разных научных группировок, близких по своей организации и «продвижению наверх своих» к мафиозным. Научная мафия бессмертна, раз там крутятся огромные деньги, и происходит своего рода торговля иерархическими позициями и должностями. Но не это главное, сколько достойных из достойнейших кандидатов в членкоры и аки многажды катали на выборах в отделениях и даже на общих выборах.

На последних выборах в РАН Брагин формально проиграл своему старинному знакомцу, директору ярославского института проблем вычислительной техники Юрке Мамонову, а через три года уже после самоубийства Юрки такому же старинному приятелю Леониду. Только те избрались по «молодёжным дополнительным спискам», а Брагин, словно продолжая доказывать всем и себе, продолжал соревноваться по общим, не дополнительным спискам. Того же Юрку Брагин искренно поздравил по телефону с успехом, они давно были связаны многими многолетними перспективными научно-исследовательскими проектами, подружились лично, семьями. Когда уже после выборов Брагин приехал к нему в древний, основанный Ярославом Мудрым град, в его институт, Юрка-директор хорошо его принял, хотя его академическому институту из-за слабого финансирования хвастаться было нечем. Юрий, принимая поздравления Брагина, твердил только одно: если уж кому быть избранным, то только тебе, а не мне, «легковесу молодёжки» в сравнении с тобой. Мол, ничего, скоро нагонишь и перегонишь, в смысле похода за более высокими академическими регалиями. А что оставалось говорить в ответ Брагину? Конечно, что ты более результативен, раз за тебя проголосовали, мол, все справедливо, когда тебя «по молодёжке», а не кого-то другого, признали первым… Не хотел Брагин побеждать по «молодежному дополнительному» списку с конкурсом три-четыре кандидата на место, а в общем списке при конкурсе несколько десятков докторов на одно место – проигрыш. Юрка успокаивал: «На следующих выборах за тебя проголосую». Брагин морщился и отбояривался; «Не в этом фишка – победить на выборах. Фишка в том, что надо выдать «на гора» нечто немыслимое и даже «незамысляемое никем». Вот такая блажь в беседе приключилась: откровение на откровение, успокоение совести на успокоение, блажь как приговор проблеме и себе…

Все же Юрка был честный и добрый парень, признался, как на духу, Брагину: только демократические олухи могли додуматься до того, чтобы выборы по одной специальности в отделение РАН устраивать по основному списку (то есть без ограничения возраста) и по дополнительному (с ограничением). Все же Мамонов и Брагин были в юности неплохими спортсменами и пример из того же большого спорта приводил обоих в недоумение: это все равно, что олимпийские игры, чемпионаты мира и страны проводить по основному и дополнительному списку. Еще Юрка, уже избранный и такой вроде успешный жаловался на падение нравов в высшей академической среде, набираются «безропотные команды своих», как бригады братков, готовых на все, лишь бы оправдывать «доверие» начальников и молчаливо или в голос оправдывать допуск к стипендиальной кормушке.

«По мне бы, вообще бы не платили бюджетные стипендии членкорам и академикам, к чертям собачьим похерили бы эти «гребаные дополнительные списки, по которым проводят «своих» и государство дурят, занимаясь имитацией науки, а не истинным творчеством… Тяжко мне, Жека…» – вот такие слова запомнил Брагин из последней поездки к Юрке в Ярославль. Юрка был единственный из его ученых коллег, который называл его не Евгением, не Евгением Михайловичем, а просто Жекой, больше так Брагин не позволял себя так называть никому – даже Лере… А через год с чем-то Юрка застрелился… До Брагина доходили темные слухи о каких-то семейных, производственных неурядицах друга, тоже какие-то братки, как и на таганрогского профессора и на Брагина, наехали… Еще больше этих разных темных слухов Брагину пришлось бы выслушать на похоронах Мамонова, были ведь и откровенные злопыхатели по такому трагическому случаю, пытавшиеся обернуть все это в фарс и мальчишество. Брагин прерывал подобные речи своих коллег, спокойно просил не говорить о его друге Мамонове ничего порочащего, ничего, что затрагивало бы честь друга.

Перед смертью Мамонов написал ему одну строчку, очень странные слова, всего шесть слов по электронной почте: «Прости, старый друг, твой навсегда Юрка». Никому из коллег Брагин об это не рассказал. Почему? Многие из недругов, да и друзей-приятелей могли бы расценить эти слова по-своему и не так. Как форму выстраданного извинения-прощения за то, что будущий самоубийца переживает за то, что увел у более достойного регалии членкора, обыграл того с помощью лихих и ушлых людишек, под дуду которых обречен теперь плясать до гроба. Брагин твердо знал, что не за что другу было просить у него прощения – неужто только за то, что решился нажать на курок без дружеского совета плюнуть на все козни и вызовы жестокого мира?.. Мистика гибели Юрки, с точки зрения Брагина, заключалась в том, что от действа наркомафии или просто мафии должен был погибнуть ключевой партнер Брагина, профессор Виктор Михайлович, действительно израсходовав весь свой запас жизненных сил на сына, дочь и спятившую жену, – а судьба его надолго обрекла на больничную койку, но выстрелила в Мамонова… Бывают такие недоразумения, когда вместо одних гибнут другие, словно взвалив на себя тяготы первых…

В столовой, где Брагина и отсутствующую пока Леру – как опоздавших на конференцию – определили за один столик к такому же опоздавшему пожилому незнакомому мужчине, витал гул ожидания последних новостей, хороших и плохих. Любимая старинная шутка устроителей конференции – какую новость хотите услышать первой, плохую или хорошую? – была всем давно знакома. И сказитель этих новостей за четверть века с гаком был один и тот же – душка-профессор, бессменный председатель оргкомитета, ветеран большого спорта и большой науки, бывший чемпион и бывший заведующий кафедрой в одном лице. Подоплека подначки обычно такой – все равно никаких добрых новостей не будет, хоть начинай сначала с «хорошей», хоть с «плохой» вести. В столовой санатория, где собрались на завтрак участники конференции, Брагин от радостно приветствовавших его коллег сначала услышал первую утреннюю «плохую» новость из уст старого своего знакомца-ветерана. Суть ее в следующем: есть проблемы с местами проведения пленарных и секционных заседаний конференции в роскошном киноконцертном зале чуть ли не на пару тысяч мест. Там и условия соответствующие, и оргтехника самая современная, там и синхронный перевод в сети обеспечен, и так далее. Но дирекция санатория заломила такую бешенную цену за аренду этого «дорогущего» зала, что оргкомитет вынужден был в конце заседаний первого дня пойти на попятную: все вечерние демонстрации с секционными заседаниями должны проводиться по скорректированному утвержденному плану, гораздо скромнее, «без помпы, в тесноте, да не в обиде», то есть в более скромных залах главного корпуса. Но было добавлено, не исключен такой вариант событий, что директор санатория, обязавшийся обеспечить холлы для выступления, сообщит через пять-десять минут председателю еще один вариант проведения утреннего пленарного заседания, из разряда хороших новостей, мол, ждите.

Глава 37

«Ждите господа и не расходитесь из столовой» – с этими словами председатель покинул зал, чтобы появиться там через минут пять-десять.

Брагин, сам член оргкомитета, только припозднившийся, равнодушно и меланхолически пожал плечами – пусть будет так, как есть и будет, какая разница… Соседа за столиком также не тронула эта «плохая» новость, он пояснил, что в те годы, когда Брагин отсутствовал на гурзуфских конференциях, подобные вещи с заменой аудиторий стали обычным явлением. Аренда зала дорожает с каждым годом. Потому и гоняют участников из одних дорогих залов в дешевые, как соленых зайцев. Мужчина за столиком представился, он хорошо знал работы Брагина, где-то с ним неоднократно пересекался. Они обменялись рукопожатиями. Но Брагину было немного не по себе. Его больше смущало и даже по-своему тревожило отсутствие на завтраке в столовой Леры, ведь их даже здесь волей случая определили за один столик… Роились разные мысли и предположения, с итоговым умозаключением: после заплыва в глубь моря сморилась, все проспала девица малоопытная, скосили ее напрочь ночные и утренние длительные плавания. Только бы свое вечернее секционное заседание не пропустила – ее имя было с его подачи дополнительно включено в список докладчиков, с соответствующей публикации тезисов доклада под одной фамилией исследователя… А вдруг, что случилось с юницей – не здоровится?.. Или еще чего из области домыслов и предположений?.. Все же в их корпусе, возможно, на том же этаже поселилась околонаучная, крутая публика, с Гиви и Вахой во главе пятой колонны братков…

И пропал моментально нормальный аппетит у мнительного Брагина. И беседа с соседом не ладится, ибо какие могут быть отвлеченные куртуазные разговоры, когда неизвестно, что и как с Лерой. Нахмурился Брагин, ушел в себя, в свои неспокойные сумрачные мысли. Сосед даже посочувствовал: акклиматизация всегда непросто здесь происходит, вот и у него давление подскочило… Надолго замолчали соседи, друзья по несчастью, плохо переносящие переход из разных часовых поясов и климатов…

Но тут, наконец-то, когда смазливые официантки стали разносить под финиш завтрака кофе с чаем, подоспела и вторая «хорошая» новость из уст председателя оргкомитета. Широколицый, кряжистый, с медвежьими повадками борца-профессионала, но одет «с иголочки», в тройке и при галстуке, тот зашел на возвышение в столовой и торжественно провозгласил:

– Прибывший собственной персоной генеральный спонсор нашей конференции настоял на том, чтобы сегодняшнее утреннее пленарное заседание будет проведено в концертном зале… Как говорят в подобных случаях: все схвачено и за все оплачено – милости просим, господа…

Среди громоподобных возгласов «ура», «браво» справа и слева от председателя потянулись вопрошающие руки:

– Сегодня-то пленарные и секционные заседанию пройдут по программе – или будут какие изменения?..

– Кто же это таинственный генеральный спонсор нашей конференции – из олигархов, что ли?..

– Здесь важное для всех обозначено, знаковое, я бы сказал, для всех нас, а не для тебя одного… – Ветеран прокашлял горло и сипловато огласил, обращаясь уже ко всему залу, а не к расстроенному профессору. – Итак по порядку… Самое время ознакомить с новостью, для кого-то хорошей, а для кого-то, я бы так изволил выразиться, не слишком, чтобы очень плохой, но и не слишком, чтобы хорошей… Сами понимаете… Вспоминайте классика, призывающего вас к тому, чтобы «все новости и неудобства они несли, как господа».

Председатель полностью овладел вниманием аудитории, насколько это может быт отнесено к столовой, где все замерло мгновенно при виде его поднятой ладони с пальцами веером. Даже лязг ножей и вилок прекратился, когда он кашлянул и нарочито будничным голосом произнес:

– Итак, дамы господа… Перейдем к нашим баранам, то есть к распорядку дня и докладам. Все дополнения будут оглашены после завершения утреннего пленарного заседания… А утренняя сессия, господа, экстренным решением оргкомитета откроется часовым докладом профессора Брагина с последующей демонстрацией работы его нового оригинального программно-алгоритмического комплекса…

Публика в столовой, сдержанно переговариваясь по поводу странностей и «неудобств» театрального действа еще до начала пленарного заседания, уже лихорадочно соображала, как и чему быть и сноровисто координировала свои планы на утро и вечер в легкой словесной перепалке. Услышав удивительное сообщение председателя оргкомитета, Брагин неопределенно пожал плечами: первым так первым, не вечером, а утром демонстрировать свой комплекс – пожалуйста. Председатель неторопливо, в развалку подошел к столику Брагина, присел на свободное место, положил по-дружески медвежью руку борца на его плечо. Выдохнул сипловатым голосом, неловко поводя багровой от напряжения шеей:

– Достали меня все… – председатель затравленно покачал головой и обратился напрямки к Брагину. – Ты-то, надеюсь готов выступать, Евгений Михайлович?

– Я всегда готов, как пионер…

– Ну, и ладненько… А после ответов и дискуссии по докладу ласково просим с ходу же переходить к демонстрации своей интеллектуальной собственности… Собственно, из-за твоего программного продукта и вышел вчера ночной сыр-бор… Достал меня наш генеральный спонсор со своей лихой компании… Из постели поднял… От женщины тёплой и нежной оторвал, сукин кот…

– Как так?..

– Подожди, доскажу…

Тут же освободился столик Брагина, сосед за столиком, чувствуя неловкость своего положения при беседе двух профессоров с глазу на глаз, быстро отошел. А председатель с заговорщицким видом вынул из бокового кармана лист бумаги, сложенный вчетверо.

– Вот полюбуйтесь, – он хмуро усмехнулся, – доставлено фельдъегерской почтой, – пришли какие-то бритоголовые амбалы в мои маршальские хоромы… Охрана наша им почему-то под козырек… Хотя я запретил кого-либо впускать к себе… Как никак там любимое место маршалов Малиновского, Гречко, Москаленко,… А им, амбалам, запреты не ведомы… Срочно, говорят, велено вручить и под белы рученьки председателя доставить… Читай, читай… Требование прийти в номер генерального спонсора для срочной и необходимой корректировки в расписание утреннего заседание…

Брагин с удивлением прочитал несколько строчек послания, где кроме приглашения председателю прийти срочно в номер, было почему-то написано, что рабочий час генерального спонсора оценивается под тысячу евро, и у него времени для завершения большого дела с крупной сделкой завтра, только до двенадцати часов «эй эм». Почерк был Брагину незнаком. Он бегло перечитал раз, потом внимательней другой раз. По сути, председателю аккуратно выламывали руки не с просьбой, а с требованием перетряхнуть программу сегодняшнего пленарного заседания, да и все вечерние планы перечеркнуть. Но главное – наглое, беспрецедентное требование, почти приказ прийти ночью за объяснением в номер генерального спонсора…

– Действительно, оглоеды из свиты генерального оторвали тебя от теплой женщины, – усмехнулся Брагин с холодной улыбкой, – обидно, сочувствую…

– Точнее, от горячей женщины… – поправил Брагина, поморщился председатель. – Попробуй не прийти… Но дело, в другом, старый, понимаешь?..

– Пока еще нет.

– Их ассоциацию или акционерное общество страшно интересуют твои программные комплексы… Спонсор со своей бандой головорезов прибыл сюда только из-за тебя… Это Гиви мне сказал с порога, когда я к нему пришел в номер…

– Гиви?..

– Да, Гиви – генеральный спонсор… Ваха – его правая рука… В общем, теплая компания… Деловые… Деньги немереные готовы отстегивать… Понимаешь, старый, немереные… Но, между нами говоря, жлобы они жуткие… Жлобы… Просто так копейку с них, жлобов не выжмешь…

– В смысле?..

– Гиви с Вахой в качестве международных экспертов пригласили сюда трех американских профессоров… Весь пансион с дорогой оплатили… И одного фирмача, нашего общего с тобой знакомца сюда привезли… Ты сейчас упадешь со смеху со стула, когда узнаешь имя главного эксперта…

Брагин благоразумно посчитал, что еще рано падать со смеху со стула, только легонько кивнул головой – говори, я слушаю. Он назвал имена и университеты приглашенных в качестве экспертов американских профессоров, а четвертым – на закуску! – вглядываясь пристально в лицо Брагина, нараспев произнес имя Бориса Пинхасовича Фрейгина, всем известного, как «Петровича».

– Петрович здесь? – выдохнул Брагин. – Ну, и дела…

– Представь себе – Петрович… Гиви мне намекнул, что гонорары экспертов будут где-то от пяти до десяти тысяч евро или баксов… Не важно… Дорогая экспертиза, старый…

– Да денег не пожалели на экспертизу деловые, – Брагин покачал головой, прикидывая затраты деловых, – а чего ты их в жлобстве обвинил?

– Как не обвинить… – шея председателя стала еще багровей. – Скажу по секрету, только не выдавай… С ними шутить не желательно… Особенно с Вахой, поверь мне, старому борцу, чемпиону Союза… Ваха, между прочим, вице-чемпион Олимпиады, мировые чемпионаты многажды брал, не нам чета… Только силен и страшен он не на борцовском ковре, а в темном переулке, когда за его плечами стоит банда охранников-головорезов… Ладно, проехали…

– Так я не уловил твою мысль насчет жлобства фирмачей из «Омеги-минус», – прервал председателя Брагин, – в чем фишка жлобства… Ты же ведь из породы либералов, просто так в таком грехе не обвинишь…

– Сейчас и про фишку жлобства узнаешь, – повел тяжело, со скрипом ветеран спорта и большой науки, – сейчас, сейчас, только со стула не падай, держись крепче… Таких жлобов я, отродясь не видел…

Ну, – нетерпеливо сказал Брагин, – не тяни кота за хвост. Мне ведь переодеться надо, настроить аппаратуру, компьютеры, проекторы для демонстрации… Она же будет сразу после моего доклада, как ты мне сказал…

– Правильно сказал… Деловые берегут каждую свою минуту… Она дорого у них стоит… На экспертов не поскупились… Аренду зала тоже оплатили… Только знаешь на какой срок?

– Нет, а что?..

– Даже не на полный сегодняшний день, всего на полдня, – срываясь и еще страшнее багровея, прошипел ветеран, – суки, жлобы, буржуи-капиталисты…. Им, видите ли каждый цент приходится считать, каждый пенс, вкладываемый в наукоемкие отрасли отечественного производства, в информационные технологии конкурентного мирового рынка… Я им про доклад члена академии а они – в гробу мы видели твоего академика, от него толка, как от старого научного козла молока с нулевой процентовкой. Пусть хоть в сортире выступает ваш член, ездили к нему на предмет покупки чего-нибудь для большого наукоемкого научного бизнеса… А вот на конкурентоспособные комплексы, программы, наработки мирового уровня Брагина им и дорогого своего времени не жалко. И демонстрации готовы пособить… Только ему, а не научным импотентам, поможем и все оплатим… Я-то, грешным делом, сначала порадовался, честно скажу, старик, за тебя… Так что они, гады, удумали?.. Как мне руки выломали… Они, суки, оплатили аренду зала только на время твоего доклада и твоей демонстрации… Дальше, им хоть трын-трава, пропади все пропадом… Покупают твой товар, покупают тебя с потрохами… И гори все синим пламенем… Фирма такая – «Омега-минус» – миллиардные обороты через ресурсы и торговые сети, только нельзя им быть в минусе… На пустяки копейки тратить…

– Я им ничего не обещал, – поморщился Брагин, и с потрохами не собираюсь продаваться…

– Сначала надо, чтобы им твой товар понравился, – нравоучительно промурлыкал ветеран спорта и большой науки, – а потом уж будешь чирикать, про «продаешься или не продаешься». Впрочем, хрен тебя знает, вдруг чего изобрел за последнее время… Наслышан, тебя новая муза на научные подвиги вдохновляет… Ее привез с собой сюда… Просил меня рядом номера устроить – пожалуйста… Муза она и есть муза, чтобы нашего брата вдохновлять и холить…

Брагин сурово поглядел ветерану в глаза и сказал жестко:

– Не надо про музу в таком тоне…

– Извини, старый… Я не то и не так начал… Плохо начал – еще хуже кончил… – Он посерьезнел и подобрался. Как-то тихо, искренне, без всякого надрыва выдохнул: – Сначала прими соболезнования со смертью Наташи… Знаю, знаю… Но ты же ведь все выдюжил… Держись… Все же рад за тебя, наперекор всем обстоятельствам держишь удар… с сыном вместе публикуешься… читал… Держишь хвост пистолетом – в этом плане, молодец… Сына кандидатом экономических наук сделал… Я же писал отзыв на его автореферат – помнишь? Утвердили его в ВАКе или рано еще?

– Спасибо, за отзыв… Утвердили…

– Еще раз извини… Я помню, как вы сюда с Наташей еще аспирантами приезжали, как пели, танцевали…

– Допелись и дотанцевались… Нет Наташи… – Брагин снова тяжело посмотрел на в глаза ветерана. – А про музу, как ни странно и пошло прозвучало из твоих уст, ты попал в самую точку… Не было бы музы, Леры, ты знаешь, о ком я говорю, ничего бы не было, ни доклада, ни программ с алгоритмами, ни программно-аппаратных ускорителей, презентация – по боку… Но муза есть, и презентация будет достойная…

– Понял, поздравляю…

– После презентации поздравишь… Ты ведь будешь вести пленарное заседание – или кто?..

– Да я, кто же еще… Раз зал оплатили… Фирмачи жлобы… Явятся, не запылятся… На твое счастье Киев и Крым отстают на час от Москвы… Есть у тебя время… Плохо, когда нет времени, когда почва из-под ног уходит… Ты-то, видно, крепко на ногах стоишь, встал в последнее время, раз из-за тебя такие страсти разыгрываются… Программу комкают, успешных академиков задвигают в анналы истории, бездарями и трутнями изволят величать… Воистину мир сошел с ума, свихнулся, крыша у всех поехала, почва из-под ног у большинства уходит, ушла… Ну, вперед, раз у всех почва из-под ног ушла, только не у тебя, нынешнего, а не вчерашнего…

Брагин все ждал, когда его пожилой бравый коллега пожелает ему, как положено в подобных случаях – «успеха!» – но не дождался. Это не то, что его сильно огорчило, но навело на какие-то тягостные раздумья. Ясно, что вреда председатель не желает Брагину, но за то, что какие-то силы выломали ему руки, то и возыметь охоту настроить коллегу на успех – ему западло… Наслышан, вероятно, что какая-то часть публики в скором разворачивающемся театрализованном действе жаждет не сколько потенциального успеха спектакля, но, возможно, новых интриг, скандалов и даже провала премьера-актера… Понятно, что этому премьеру так красиво и эффектно стоять по завершении успешного действа-спектакля перед полным залом коллег и любопытных, клокочущим, бушующим, исторгающим волны аплодисментов, переходящих в незапланированные овации… Но ведь можно по завершении презентации натолкнуться и на ледяной презрительный холод коллег, мол, вон сколько шума, гама «неудобств для господ» вышло, мелких и крупных подвижек с задвижками, слома программы – а на выходе кукиш с маслом, дерьма пирога… И вместо заслуженных аплодисментов оскорбительные смешки, свистки, шипенье, а то и злобные требовательные выкрики чтобы им вернули деньги за проданные на спектакль билеты, компенсировали потраченное бездарно на премьера время, как на вредном производстве – молоком или шампанским…

Так устроен слабый человек, что из всего разговора в мозгу добро или зло отпечатывается последняя фраза собеседника с навеянными разговором ассоциациями. Вот и у Брагина отложилась последняя фраза председателя – «Ну, вперед, раз у всех почва из-под ног ушла, только не у тебя, нынешнего, а не вчерашнего». Конечно, тонкий намек на то, что и у тебя, профессор Брагин, почва ушла из-под ног ушла, возможно… Да, правильно, почва уходила, почти ушла из-под ног Брагина, вчерашнего, надорвавшегося на урегулировании обрушившегося на него семейных бед и несчастий… Только удалось ему худо-бедно выстоять, переломить ситуацию через колено, пришло после потрясений и страшных потерь – одна потеря жены Наташи чего стоит, и его время сейчас – это пора любви и удивительных открытий… Когда и почва под ногами не уходит, когда, честно говоря и не очень-то нужна ему почва, потому что он летает на крыльях любви и вдохновенья… Когда, как не в эту пору совершать самые удивительные открытия в науке, поражать коллег своими трудами, немыслимыми без любви и редкого фантастического фанатизма, прорыве к тайным любовным и научным совсем не прописным истинам…

Прежде, чем идти в концертный зал, Брагин заскочил в свой номер – взять все необходимые вещи для выступления и демонстрации программно-алгоритмических комплексов. Он еще толком не знал, как, в какой последовательности докладывать, ведь ему удвоили время доклада, тем более, потом сразу же надо демонстрировать свои программы и демо-версии…

Заветная флэшка была в нагрудном кармане джинсовой рубашки и грела сердце. Оттого, что она согревала его сердце и душу несказанно, напоминая о том, что ее содержимое связано только с ней и только с ней, Лерой, он, не задумываясь, почти машинально шагнул к номеру Леры. Тронув дверь, он услышал сдавленный отчаянный голос Леры: «Перестаньте! Уходите, никуда я не поеду! Что вам нужно от меня, наконец? Почему вы оба свалились на мою голову и объединились в зловещей, непонятной мне цели? Почему я должна срочно уезжать?»

У Брагина от волнения и ужаса потемнело в глазах. Мелькнула мысль в воспаленном, встревоженном мозгу: «Только бы дверь оказалась открытой, только бы… Как я буду нелеп и бездарен, стуча кулаками в дверь… Только бы не…»

Он с силой надавил на дверь. Она на его счастье либо случайно оказалась открытой, либо он яростной энергией мысли взломал все запоры. Он смерчем или все сжигающей на своем пути шаровой молнией оказался в комнате Леры. Он увидел ее сразу, сидящей в кресле и закрывающей голову безвольными руками. Такой отчаявшейся и жалкой Брагин не видел Леру никогда. По правую и левую руку от кресла в напряженных позах стояли два одинаковой комплекции и роста молодых человека. Брагин моментально узнал одного из них. Это был тот, кто бежал по платформе за поездом и бил кулаками по оконному стеклу напротив их с Лерой купе. Лицо второго молодого человека было Брагину неизвестно. Только в его облике, в повадках, размытых чертах субъекта было что-то знакомое. Брагину как крупному специалисту в такой научной дисциплине, как нечеткая логика, в своем мозгу пришлось совершить несколько нетривиальных поисковых итераций, чтобы найти путь к ускользающей истине факта. А истина и факт были таковы, что второго молодого человека у кресла Леры Брагин все же идентифицировал. Это был тот самый парень в спортивном костюме из поезда «Москва-Симферополь». Из вагона-ресторана, как раз с того столика, за которым пировали Гиви, Ваха вместе со злополучным проводником с седыми запоминающимися бакенбардами. Это был он, таинственный зловещий незнакомец, сорвавшийся из-за столика сразу после того, как в вагон-ресторан вошел Брагин без очков, обуреваемый безумной идеей разжиться несколькими бутылками красной марочной «Алушты» – причем не когда-нибудь, а далеко за полночь!

Брагину надо было мгновенно – в миг, в лет, под кураж! – придумать нечто такое, чтобы сломать все, что произошло здесь до его появления, вырубить словом и делом двух продувных стервецов, появившихся неведомо зачем в номере его любимой.

– Что это такое, черт возьми? Через двадцать минут презентация – а у тебя ничего не готово, Лера! Или ты забыла, что ты мне ассистируешь на моей презентации? Бегом в концертный зал – одна нога здесь, другая там!

Он рявкнул со всем пылом и недовольством зарвавшегося премьера, первого любовника, рвущегося на сцену, где его ждет падкая до сенсаций публика, когда перед этим порывом и скорым чудом в свете юпитеров какая-то мелюзга из театральной обслуги вдруг своими ни с кем не санкционированными, противозаконными действиями задерживают начало спектакля, ставят на грань срыва все то, что нельзя сорвать никоим образом.

Готовые к любому сценарию, готовые забить «вусмерть» любого, кто встанет на их пути, не столько удивленные появлением в этой комнате взбешенного профессора, сколько его словам про «ассистентку Леру», молодые люди переглянулись друг с другом – что это за хрень такая, мы об этом ничего не слышали…

Второй молодой человек, тот самый из вагона-ресторана, постарался взять себя в руки, что далось ему с превеликим трудом, недовольно шмыгнул носом, что-то перелопачивая в своем мозгу. Внимательно поглядел на Леру, словно удостоверяясь, так ли это. Наконец, он вялым бесцветным голосом, выражая полное неуважение и даже пренебрежение к Брагину, изрек:

– Насколько мне известно, вам на демонстрации программно-алгоритмических комплексов должен ассистировать доктор Борис Фрейгин… Он даже соответствующую аппаратуру привез… Так что не кипятитесь…

Такое, конечно, бывает только под кураж, когда ты в веселой игре, где ты солируешь и ты хозяин правил этой игры – жизнь-то что, как не игра! – спокойно и весело продолжаешь игру, не давая никаких шансов соперникам на победу в «своей игре». Брагин так же гневно, с явным нескрываемым раздражением бросил:

– Место Петровича на сцене или зале определяет не он сам, а я… Петрович мне понадобится только тогда, когда я буду нуждаться в его помощи, а не наоборот…

– Какой Петрович? О ком вы?.. – черноволосый молодой человек из вагона-ресторана непонимающе покрутил головой. – О чем здесь речь?..

– Не о чем, а о ком, – с нескрываемой яростью бросил Брагин. – Речь идет о Борисе Пинхасовиче или Петровиче Фрейгине… Он мне понадобится во время презентации только тогда, когда он мне, действительно будет нужен… А вся процедура демонстрации моих программно-алгоритмических комплексов согласована в деталях, буквально до мелочей, с ней… – Он указал взглядом на Леру, которая своими заплаканными глазами встретила взгляд Брагина спокойно и даже умиротворенно. – Она будет мне ассистировать… Так что потрудитесь, молодые люди, уважать правила игры… Если что будет не так во время презентации, Гиви с Вахой будут расстроены не меньше моего…

– Гиви с Вахой мне об этом не говорили…

При этих вымученных словах черноволосого приятеля первый молодой человек, тот, что бил кулаками по стеклу, непонимающе туманным взором поглядел на второго молодого человека из вагона-ресторана. Что-то у них явно срывалось и откладывалось в долгий ящик. Им требовалось время, чтобы принять то или иное решение. Но этого времени Брагин им решительно не даст. Он протянул Лере руку и коротко, но твердо сказал всего одно слово:

– Пошли.

Лера инстинктивно протянула Брагину руку, встала и вышла из комнаты вместе с Брагиным, оставив тех двоих в полном недоумении и стопоре. Брагин даже не обернулся: что с ними, останутся вдвоем в комнате Леры или выйдут вслед за ними? Не до них пока…

Брагин отпустил ее руку только на тенистой аллее парка:

– Ты хоть успела позавтракать?

Та отрицательно покрутила головой:

– Какой там… Они пришли уже утром, сразу после нашего заплыва…

– Кто они?..

– Игорь и Гарик…

– Ты ждала одного или обоих?

– О чем ты говоришь, – она бросила на Брагина испуганный взгляд, – почему обоих? Гарика я не видела целую вечность. Игорь, как я узнала из его слов, сам встретился с Гариком случайно. Буквально в день нашего отъезда сюда…

– Гарик – это черноволосый?..

– Да… А Игорь мой бывший жених… Теперь ты все знаешь… Он следил за мной… Это он был на платформе…

– Не только следил, но и выследил…

– И он кулаками бил по окну?

– Да, это он…

– Игорь сказал, что был встревожен моим тайным исчезновением из Москвы…

– Вот как?..

– Еще тем, что я вырубила телефон и не отзываюсь на его звонки… Вот он и поехал вслед за мной…

Брагин на ходу остановился и хлопнул себя по лбу… Ему что-то прояснялось и с Игорем, бегущим по платформе и бьющим по окну напротив из купе, и с Гариком, нашедшем Игоря почему-то именно в этот же день их отъезда, и проводящего время за столиком вагона-ресторана вместе с Гиви и Ваха, да с проводником их вагона… Здесь и злополучные флэшки в их пустом купе… Здесь и угрозы и посулы тоже… И надо же так всему случиться, что Брагину захотелось любимую порадовать за полночь марочной «Алуштой», пойти искать вино вагон-ресторан… И тайна с таинственными флэшками потихоньку стала раскрываться… С таинственными незнакомцами тоже… Только все это привело к тому, что буквально на глазах его и Леры, вдруг затягивается, нет, уже затянулся узелок человеческих страстей, амбиций, корыстолюбивых планов в не распутываемый узелок, который не развязать никогда, не распутать – только разрубить можно… И то, если сил и смелости хватит…

До сознания остановившегося ошалелого Брагина только сейчас дошел смысл вопроса Леры:

– Кто такой твой Фрейгин или Петрович, вместо которого я должна ассистировать тебе на презентации…

Брагину нужно было срочно взять себя в руки, успокоиться, мысленно продумать план действий. До доклада было время, минут двадцать-тридцать. Какая разница, на каком компьютере Брагину придется демонстрировать свои программно-алгоритмические комплексы, демо-версии… Он и сам без Леры справился бы, а вдвоем просто легче и эффективнее провести презентацию программ и отсечь посторонних, чтобы те не успели скопировать себе какие-либо файлы, а то и все программы, что забиты на флэшку без всякой мудреной защиты… Впрочем, он успеет еще по ходу дела обо всем предупредить Леру – она умница, профессионал-математик, знающий все тонкости информационно-компьютерных технологий, как и что защитить от нежелательного копирования и интеллектуального шпионажа… Она будет на высоте, ей можно довериться, и она никогда не подведет…

Брагин жестом показал Лере на лавочку. Они сели. Брагин стал рассказывать. В концертный зал на презентацию уже собирались из коллеги, внимательно посматривали на них. Все уже знали о презентации Брагина, нарушившей план мероприятий на целый день, а то и на несколько со сдвигами и передвижками пленарных и стендовых докладов. Мол, все ясно, сквозило во взглядах спешащих на презентацию: профессор дает последние инструкции своей очаровательной ассистентке-аспирантке… Чужой аспирантке, между прочим… Впрочем, чужой жене или чужой невесты, между нами, посвященными…

Глава 39

А Брагин тезисно рассказал Лере о прекрасном времени Фриско многолетней давности. О Петровиче тоже, в этой связи. Все-таки Брагин знал уже некий потрясающий финал своего рассказа о Фриско: там тоже будет вино, как и в случае с ночным вагоном рестораном в поезде «Москва-Симферополь». Только в поезде была красная марочная «Алушта», а во Фриско речь шла о таком же божественном вине, красном марочном молдавском «Негру де Пуркарь». Лера уже раньше знала новеллку Брагина времен Фриско о нищем амбале-негре, швыряющимся мелкими монетками, что попали в его руки из кармана русского профессора, всё это помогло синтезировать чудный естественный алгоритм асимптотической оптимизации «с шоковым возмущением вместо плавной». Пусть сама Лера домыслит, совьет в единую логическую цепь разорванные цепочки ассоциаций… Впрочем, такие же рваные цепочки и нити предстояло соединить воедино и Брагину… Как– никак связь Петровича с Гариком, Гиви, Вахой очевидна… Но только каков тайный смысл этой странной на первый взгляд связи каков, какая здесь связь прошлого и настоящего?.. Что здесь опасного для Брагина одного, для двоих Брагина и Леры?..

Брагин негромко, буквально тезисно, рассказывал, как воскресным утром его бывший аспирант Алексей, из Силиконовой Долины, подкидывал Брагина до аэропорта Фриско. Уже перед самым аэропортом Алексей вспомнит вслух, что на их фирму приходил наниматься Петрович: «Помните, того самого, из Ленинграда, Таллинна, «вечного жида» – мирового путешественника? Которого вы еще вместе с нами приобщали к искусству дегустатора, обучали правилам дегустационного этикета. На тех всесоюзных конференциях в Ялте, Киеве, Питере». Брагин видел перед собой лицо Алексея и живо во всех подробностях передавал дорожный диалог аспиранта и его профессора. Брагину ведь тоже были по сердце признания его аспиранта об их общем счастливом «советском» времени: «Самое смешное, не будь наших командировок с вашими потрясающими лекциями в дегустационных залах, все бы ваши студенты и аспиранты навек бы остались неисправимыми курильщиками и жалкими потребителями водки и пива. И пошли бы по жизни с девизом оптимистических, интеллектуальных дебилов – «пивка для рывка и водочки для обводочки».

Брагин улыбнулся чему-то давно прошедшему и доброму и передал с каким-то легким надрывом слова своего аспиранта, обращенные к нему тогда на пустынном шоссе во Фриско: «Впрочем, крушение академической и отраслевой науки в России здесь в Долине никого не радует. Теперь то, что делается в российских НИИ, вузах, здесь никого уже давно не колышет, журналы на русском языке стоят со склеенными страницами, их интернетовские страницы практически не посещаются. В девяностых годах в нищих российских институтах в области «хайтека» сотворено светлое ничто. Изобретения и идеи, пусть даже гениальные – это хорошо, но они не покупаемы, как воздух. Фирмы гоняются не за техническими идеями, а за головами, которые эти идеи вынашивают и тем более выносили до их технической, а еще лучше экономической реализации. Давно раскусили, что на скудной экономической почве даже суперидея научная не прорастает конкурентной технологией, интеллектуальным продуктом… Впрочем, с головам с идеями в Долине не легко. Платят не за идеи в головах, а за конкретное воплощение этих идей в рывковые технологии, программы, системы».

Вот тогда-то впервые в разговоре по дороге во Фриско из Долины от дома Алексея и возникло неожиданно имя Петровича. Брагин даже сейчас улыбнулся своим мыслям после воспроизведенной Лере реплики Алексея: «Долине фуфло тряпочное не втюхаешь, как наш Петрович пытался втюхать свои программы за большие бабки». Брагин не признался Алексею о странной недавней встрече в портовом баре, но решил поддержать разговор о Петровиче: «Ах, Петрович… Ну и как он здесь? Вписался, вписывается?»

Алексей только поморщился тогда: «Не знаю, как о его вписывании. Насчет вписался? Нет. Списался по электронной почте с нашим менеджментом насчет своих программных разработок, библиотеке численных моделей, вот, договорился насчет интервью, приехал сюда. Появился на нашей фирме весь дерганный прокуренный, готовый втюхивать фуфло направо и налево, кого угодно наколоть, кинуть, лишь бы втюхать. А ему предложили скромную работу программиста в группе, пусть добивает свой программный продукт во внеурочное время под началом системщика, молодого парня-индуса. Тот на дыбы, я – доктор, у меня мировое научное имя, признание международной научной общественности, десятки статей. А ему в лоб – какой у вас индекс цитирования. Он от фонаря – по максимуму. При нем же набили на компьютере запрос об индексе, поводили «фэйсом по тейблу», мол, нехорошо вводить в заблуждение нанимающих тебя на работу. Ему еще официально не отказали, но, злые языки утверждают, что на прощанье дали совет пользоваться дезодорантом и перейти на жвачку, мол, отбивает тягу к курению. Он ничего, говорят, не понял, ждет. Ждет наш «вечный жид», вечный искатель приключений на свою задницу и путешественник, интервью. У менеджера, пригласившего его на интервью, Петрович пытался стрельнуть – на всякий случай – пятьдесят баксов. Тот вежливо отказал ему сначала в кредите, а потом отказался проводить интервью по поручению фирмы. А других желающих интервьюировать не находится. Статьи его устарели, индекс, как выяснилось, обнулился. Новых, как когда-то в наше старое доброе время, не пишет, стимула нет. Фирм по миру сменил тьму, а рекомендациями и поддержками не разжился. Опыт научного ловчилы пробрел еще в наше старое доброе время, на земле с отеческими гробами… Да, кстати… Он даже на наших тогдашних дегустациях и застольях старался попить и покушать за «счет Чужаго», хоть получал прилично, особенно, по сравнению с нами, студентами и аспирантами. Тяжело уж больно расставался со своими кровными денежками – это еще тогда заметно было. Суть такая пробивалась изнутри, любого, хоть своего, хоть чужого, но непременно кинет, кого по мелочи, кого покрупнее…»

Брагин тогда после невеселого рассказа мысленно хмыкнул про себя: «Вот и прощай, Петрович… Не увидеться нам никогда… Через какое-то время твой облик, Петрович, получивший в потную ладонь горсть моих монет, сольется в моей памяти с обликом крепыша-негра, нагловатого маргинала из пространства Фриско, жалкого метателя монет… Какая разница, оба вы кидалы… Один кидал монеты фигурально, без всякой задней мысли и чего-то совета, а этот, бывший соотечественник, хотел кинуть по своему ли или чужому разумению… Только на жалость к фигуральному и формальному кидале даже нет светлого отклика душевных сил…»

Правда, во время разговора с Алексеем, в сердце Брагина что-то екнуло. Вот об этом странном своем ощущении, может, предчувствии Брагин и рассказал Лере на скамейке Гурзуфского парка за несколько минут перед своей презентацией: «Понимаешь, подумалось как-то странно о нашем порушенном научном братстве… Что мои бывшие аспиранты, как говорится, «вышедшие в люди», пробившиеся на чужой земле… И тот же несчастный тщеславный Петрович, игрушка в руках темных, неведомых мне сил… Хотелось и его хоть чем-то подбодрить: хватит своих соотечественников кидать. Как никак когда-то мы были вместе, у нас что-то было светлое, доброе в ушедшей прошлой жизни… Все же бывший соотечественник, ты есть весточка из той прошлой жизни… Жалость здесь моя не причем, осталось внутри то, что их всех из той далекой, канувшей в небытие страны Советов, делало едиными… Ведь так хотелось тогда с тем же Петровичем посидеть за бутылкой старого доброго калифорнийского винца, поговорить, вспомнить что-то из молодости, из той канувшей в лету страны – жалко, что не выпили, не поговорили по-человечески… В конце концов, скажи тот же Петрович, что тому позарез нужны те же пятьдесят баксов, которые тот клянчил у менеджера, пошли бы отель, одолжил, конечно бы… Зачем так мелко кидать соотечественника, готового тебе же помочь… С флэшкой той же нагло кидать, за дурика держать, мол, дай, нужна мне она пустая, а не забитая твоими программами…»

Брагин снова возвращался к своим старым полузабытым мыслям про бытие и быт «научных летчиков и маргиналов» в своей стране и за ее пределами… Вот некуда и незачем лично ему бежать со своей земли, все– таки не двадцать-тридцать годков, как его ребятам-аспирантам, когда те потекли мозгами в Долину… «А вот ты потек бы из родного Отечества умом-умишком в двадцать или тридцать ради больших денег? – спрашивал тогда в Долине и сейчас в Гурзуфе себя Брагин. И отвечал одинаково и грустно. – Все же не перекати-поле какой-то, все же с корнями в почве, все же не вечный жид-путешественник – без корней, без рода, без племени… Только от этих вопросов и ответов на душе было и будет хреново – хуже не придумаешь…»

И напоследок рассказал Лере Брагин, как во время прощального крепкого рукопожатия с Алексеем в аэровокзале Фриско он задержал «со значением» ладонь своего старого, самого первого аспиранта, которого никогда ни о чем в жизни не просил за многие долгие годы доверительных, предельно корректных лет взаимоотношений Ученика и Наставника. И глядя прямо перед собой, глаза в глаза, глуховато без тени иронии и сарказма сформулировал свою последнюю просьбу во Фриско, городе летчиков и маргиналов: «Если сможешь, помоги Петровичу здесь как-либо, или с устройством на работу по профессии, в свою фирму ли или еще куда. Посодействуй с устройством интервью или еще как… В конце концов, твой старый соотечественник, нуждающийся в помощи и товарищеской поддержке… – Брагин тогда хотел сказать «в чужой стране», но отточил мысль по иному. – …В новом отечестве, оценит твой дружеский жест. Это будет как спасательный круг от той страны нашей молодости, которую мы, пусть и потеряли, но все же любили и не предали, раз она способна прощать и спасать в волнах времени… Поможешь или не поможешь, это, старик, твое личное дело, но постарайся просьбу мою уважить, подбодри… Легче всего, шатающегося на краю пропасти подтолкнуть, а ты не подталкивай, руку помощи предложи… Другое дело, если он, шатающийся над пропастью, откажется от твоей дружеской руки – и такое бывает… Пусть будет так… Но только, в любом случае, лично от меня поставь ему, нашему старинному знакомцу, пару бутылок нашего любимого когда-то красного доброго Пуркарского вина «Негру де Пуркар», помнишь, что пили когда-то в майском Киеве, в древнерусской столице Владимира Красное Солнышка, в прошлой жизни… Пусть это будет подарок из прошлого, напоминание о том времени, которое не вычеркнешь… Может, у него совесть проснется, вспомнит, что хоть чужой крови, но на Русской земле родился… Пусть и не пригодился, но только, если ей и не поможет, то уж большей пакости, что сделал раньше, наверняка уже не сделает… Говорил же когда-то Гоголь, что в Русской земле даже последний родившийся мерзавец, когда дело дойдет до крайности, ударит шапкой оземь и послужит этой земле… С парой презентованных – без всякой корысти, просто так, от души – бутылок Пуркарского уж наверняка подлянки не никогда и никому из русских ребят сделает… А дело к крайности на Русской земле подходит, старик…»

Алексей тогда сначала вытаращил свои раскосые глаза за сильными линзами очков, потом неожиданно покраснел, потом, совладев с наплывом самых разнообразных чувств, без тени улыбки произнес с финальным усилием прощального рукопожатия: «С «Неграми» здесь, правда, большая напряженка, впрочем и с «Рошу» тоже, но поменьше… Но будем решать сформулированную нетривиальную задачку… «Негру» так «Негру».

Брагин рассказал, как они обнялись с Алексеем напоследок уже в холле аэровокзала Фриско, и он с тихим ужасом подумал про себя: «А вдруг я моего Леху вижу здесь, вот так в последний раз?.. Неужели и такое возможно?.. Неужели расставание не маленькая, а настоящая большая смерть?.. Боже мой, неужели все всерьез и надолго?.. Навсегда… Vorever and never… Авось, все устроится, как говорят, в народе, устаканится… Или уж ничего и никогда в этой новой, такой потрясающей и опасной одновременно жизни не устаканится?» Предопределение распорядилось так, что во время краткосрочного второго визита во Фриско и Долину он не встречался со своими ребятами – боялся подставить и навести на них силы тьмы и зла…

И вот уже в самой новейшей жизни, когда он сблизился с Лерой, развил её дар математика, поверил в нее, чтобы не отпускать ее уже никогда, из той прошлой жизни всплывает имя и образ «человека из Фриско», только не бывшего аспиранта Алексея, не других его ребят, а Петровича…

Интересно, получил ли Петрович от Алексея пару бутылок «Негру», вкусил ли их неповторимого аромата?.. Вот снова и вспомнил Брагин про орущего свое «Бу-у-у» негра, швыряющегося монетками на перекрестке, и про Петровича вспомнил… Думал, что никогда уже не встретятся, ан, нет, дано встретиться в разгар самых удивительных событий театрализованного действа его презентации… «Вот и Лера с Петровичем оказались подверстанными к сцене, где еще неизвестно, как и ради чьей пользы пройдет спектакль неизвестных режиссеров с одним единственным премьером-актером, первым любовником Брагины?» – вот такие были его мысли, так он бодрился наедине с Лерой за считанные мгновения до презентации.

– А ты знаешь, я пообещала Игорю, что я уеду сегодня же отсюда, – Лера сказала это с такой горечью и болью, что у Брагина защемило сердце, – понимаешь, как-то быстро пообещала, чтобы…

– Больше ты ничего не обещала?..

– Нет, ничего, только уехать отсюда, ради того, чтобы Игорь уехал отсюда тоже…

– С тобой или без тебя?..

– Мы не договорили… Ты ворвался и назначил меня ассистенткой на место Петровича…

– А Гарик?..

– Что Гарик?..

– Какова роль этого Гарика?

– Со слов Гарика я поняла, что он обеспечивает связь руководства какого-то крупного российского холдинга с американскими кругами в сфере наукоемких технологий… Через него было обеспечено прибытие американских экспертов твоих программ, возможно, того же Петровича…

– Петрович, само собой, – усмехнулся Брагин, вставая со скамейки и размышляя над тем, когда же удобнее пояснить роль Леры в демонстрации его программных продуктов, чтобы никто и ничего не скопировал с флэшки, – куда же без Петровича в таком великом театрализованном действе, как презентация… Все успеется…

– Что успеется, – не поняла Лера, идя с Брагиным, – что надо успеть?..

– Никому ничего не надо успеть, – пояснил по ходу движения Брагин, – чтобы скопировать мои файлы из флэшки… Вот единственная помощь, которая мне понадобится при демонстрации… Не мне же объяснять тебе, как это делается… Ты будешь по ходу моего доклада двигать слайды, а при демонстрации программ смотреть за тем, чтобы никто, тот же Петрович, не копировал информации флэшки в память компьютера… Нельзя, чтобы осуществлялся несанкционированный доступ к памяти флэшки в мое или твое отсутствие… Как, впрочем, и при присутствии рядом с компьютером… Понятно?..

Брагин сделал подчеркнуто решительный жест рукой, как бы, не только Лере, но и себе, грешному и сомневающемуся, доказывая, что судьба Леры, их двоих судьба в значительной мере определяется содержимым флэшки, наработанным за последние полгода. В конце концов, за эту флэшку, если припрут к стенке, можно выменять свободу, жизнь Леры, их свободу и судьбу. Вот и рассуждай после этого о жлобстве дирекции санатория, фирмачей, когда предмет торговли «ты мне, я тебе» касается уже твоей любимой, тебя касается, быть тебе или не быть вместе с Лерой, и вообще быть или не быть…

– Чего уж непонятного?.. – Лера смахнула с глаз слезинку. – Как мне понять… А потом, я ведь обещала им уехать отсюда сегодня же…

– Почему?..

– Потом расскажу, потом…

– Обещание надо выполнять…

– Как?

– Мы и уедем – только вместе, Лера… – он посмотрел ей в глаза и сказал. – Пора, дай мне руку и ничего не бойся… Чтобы не случилось, пусть землетрясение, цунами, еще какие природные или человеческие катаклизмы будь все время рядом со мной… На расстоянии вытянутой руки, нескольких шагов – и ничего худого с нами не случится… Знай одно, нас легко порвать в клочки только по отдельности… А вместе – мы цельны и неделимы, вдвоем! – мы сила, с которой надо считаться даже инфернальным темным силам…

Она кивнула головой и улыбнулась своим мыслям: «Интересно, обрадовался или испугался бы ты за меня, если бы услышал, что нас уже не двое, а трое?»

Глава 40

Они вошли в зал под руку за полминуты до назначенного срока выступления Брагина. Конечно, это был вызов – и генеральному спонсору с его высокооплачиваемыми экспертами, и шикающей от нетерпения публике, и, наконец, судьбе, по большому счету. Брагин догадывался, о чем могут шептаться ученые мужи и дамы вместе с околонаучной публикой в этом роскошном сияющем зале, что был забит настолько, что яблоку негде было упасть. Такое было впечатление, что половина Гурзуфской набережной пришло в этот зал, прослышав про грандиозную научно-театральную премьеру – хит бархатного сезона на ЮБ.

Брагин с таинственной улыбкой скосил глаза на Леру, когда занимал свободные выделенные места в первом ряду партера для пленарного докладчика и его ассистента. Красивое юное одухотворенное лицо ее было бледнее обычного, легкий девичий румянец, как зорька в утреннем тумане, едва розовел у скул, нежная французская помада придавала ее удивительным чувственным сочным губам свежий, влажный блеск уже не девицы из поросли «синих аспирантских чулок», а блестящей светской львицы. Брагин и раньше замечал, что у Леры безумно красивый рот. И этот рот с огромными зелеными глазами делал ее лицо кокетки и умницы одновременно настолько неотразимым и притягательным, что после рта и глаз уже ни у кого из представителей сильного пола не было сил искать в ней другие первостатейные женские достоинства. Высокую грудь, тонкую рюмочную талию, стройные длинные ноги, которые проходят в номинации как «растущие от ушей».

У Брагина даже сжало немного горло, когда он вдруг представил, что в этом зале есть люди, которые в силу разных причин хотят оторвать Леру от него, оставить его без опоры, в оскорбительном для влюбленного сердца и мятежной, одухотворенной ее любовью души одиночестве. Нет, никогда он не отдаст никому, ни за что Леру! И не потому, что без нее он научный ноль без палочки, наверное, это не так…

Просто с ней он даже на своей исследовательской делянке, пафосно говоря, на личной тайной стезе научного поприща стоит в биллионы раз больше, если бы он вышагивал черт знает, куда и зачем свои последние полгода невероятно плодотворной по всем меркам жизни, судьбины…

Что говорил председатель о докладе и докладчике, перечисляя его регалии и титулы, Брагин, положа руку на сердце, хоть кому признался бы – не слушал … Да, он был и есть максимально самодостаточен и в настоящем сосредоточен до предела, зная, что все круги рая и ада замыкаются только на нем одном, что из кругов ада надо выходить только вдвоем, что в нем великая прорывная сила существует только благодаря ей, Лере, что, наконец, скоро, через какие-то мгновенья теплая тонкая девичья рука тронет его руку и призовет к подвигам бодрого духа – пора, милый, пора…

Ассистент высветил на огромном экране первые слайды: аннотацию и содержание доклада… Брагин знал, с чего он начнет:

– Свой доклад я посвящаю светлой памяти моего коллеги Юрия Мамонова… – Мысленно про себя Брагин добавил: «А также с пожеланием скорого выздоровления моего друга Виктора Михайловича. Дай Бог ему здоровья и сил». – Пожалуйста, третий слайд…

Сидящие в первом ряду председатель, другие члены оргкомитета с понятно и кротко кивали головами, когда Брагин лапидарно и ясно пояснял суть основных личных результатов коллеги совместной НИОКР, к которой он был причастен на правах ответственного исполнителя работы по трассировке и компоновке элементов, и свои свежие результаты. Все, что горело синим пламенем в душе и мозгу Брагина в последние полгода, и что могло остыть и превратиться в лед или светлое ничто, лиши его любви Леры, выплеснулось в страстные речи, поясняющие в двух словах суть сделанного им, докладчиком уже после скоропостижной смерти друга.

– …Нами создан конкурентный образец программно-аппаратного ускорителя логико-функционального моделирования систем на кристалле с быстродействием до пятисот биллионов событий в секунду и объемом моделируемой схемы до семисот биллионов вентилей. Достигнут выигрыш в скорости и объеме моделирования схем на традиционной элементно-технологической базе более, чем на пять порядков, если использовать при расчетах однотипные, современные компьютеры, как у Мамонова…

Нами разработана адаптивная сквозная САПР систем на кристалле, позволяющая производить универсальную настройку на различные типы кристаллов объемом до десять в двенадцатой степени вентилей за приемлемое машинное время в несколько десятков минут, а также выполнять этапы сквозного проектирования систем на кристалле от прибора до макро-фрагментов…

Нами разработано математическое обеспечение для подобного опытного образца векторно-потоковой вычислительной системы с динамическим распараллеливанием, позволяющее для ряда интеллектуальных задач типа распознавания образов и неполной информации получить выигрыш в системном быстродействии от трех до десятков порядков сравнении с суперкомпьютерами на традиционной архитектуре…

Эти разработанные нами программно-алгоритмические комплексы будут продемонстрированы в виде демо-версий для традиционной элементно-технологической базы и для перспективных направлений в рамках земных и космических производств будущего…

Брагин рассказывал о тех проблемах системного проектирования, которые встают на следующих этапах после базового функционально-логического, связанных с эффективным размещением фрагментов и элементов на кристалле, трассировкой, многофакторным синтезом и анализом, оптимизации топологических решений. Ему же удалось все этапы связать в единый программно-алгоритмический комплекс с адаптивными интеллектуальными алгоритмами: генетическими, нечеткой логики, нейро-математики…

Рассказывая, время от времени обращаясь к Лере показать тот или иной соответствующий слайд по структуре и описанию каждого из алгоритмов и синтезу системы моделирования и проектирования, Брагин воспламенялся… Как тут не воспламеняться, если его детище является примером, как следует творить в любви, нисколько не заботясь о великой корысти и малых пустяшных подачках жизни и судьбы, нисколько не забивая себе голову тщеславными мыслями о бессмертии, ради чего выделен судьбой, в тайном предназначении стать создателем прорывных инноваций, невозможных без любви, без обретения себя, своей новой сущности в любви единственного и самого обожаемого земного существа.

Время от времени, особенно, когда Лера меняла слайды, Брагин внимательно наблюдал за выбранными им, выхваченными из публики слушателями, ибо без таких объектов наблюдения он не ощущал бы эффекта обратной связи. Только через это можно было почувствовать «температуру» зала их разношерстной публики. Только для них выкладывался в театрализованном моно-спектакле первый герой любовник. Как бодрило, даже возбуждало Брагина терпкое осознание того, что его великую «ученую ахинею» люди из публики слушают с пониманием, невероятным азартом, даже жадностью и чудотворным обожествлением, на что способны только маленькие дети, слушающие потрясающую сказку, где добро обязательно, в конце концов, побеждает зло.

Он плавно переходил к тому, как его абстрактные алгоритмы и методы моделирования и проектирования работают на симбиоз технологии и экономики (техноэкономику) конкурентоспособных наукоемких продуктов, становясь ключевым фактором разработки и производства – с индивидуальной обработкой кристаллов – перспективных наноэлектронных ультра-БИС и систем на пластине с минимальными топологическими размерами 5-10 нанометров и даже меньше.

Он просил Леру показывать новые слайды, посвященные реализации принципиально новой элементно-технологической базы конкурентных УБИС и систем на пластине. Элементы базировались на малолитографичных технологиях, приборах и схемах, занимающих минимально возможную площадь на кристалле (в несколько литографических квадратов), работающих от источника электрического питания от 30 до 120 милливольт или от солнечной радиации. Беспрецедентность решений технологий, приборов, схем и систем биполярных комплементарных УБИС, заключается в том, что в отличие от стандартных биполярных элементов, не способных работать при напряжении питание меньше одного вольта, авторские элементы способны работать при питании около десятой доли вольта и от потока солнечной радиации, обеспечивая системное быстродействие 3–9 ГГц.

Наш анализ показывает возможность в рамках перспективных кремниевых технологий с топологическими нормами около 5-10 нм разработок логических кристаллов со встроенной памятью на предложенных автором трехмерных функционально-интегрированных, совмещенных полевых и биполярно-полевых элементах с рекордной степени интеграции и производительности….

Брагин заметил, как при этих словах закивал головой Гиви, и стал что-то азартно шептать в ухо Вахе. А Брагин уже переходил к заключительному этапу своего доклада, посвященного введению в перспективный научно-исследовательский проект «Введение в моделирование и САПР космической нанотехнологии и наноэлектроники», где Лере пришлось без обращений и напоминаний «в режиме реального времени» оперативно, с непременным шармом красавицы подверстывать иллюстративный материал под слова докладчика.

– Кратко сформулируем направление прорыва, позволяющего вывести отечественную космическую нанотехнологию и наноэлектронику – и это при накопленном нами научно-технологическом потенциале на уровне принципиальных изобретений, владении ключевыми патентами и основами нанотехнологий – на ведущие мировые позиции. Космическое пространство является чрезвычайно перспективной технологической средой для прорывных нанотехнологий и конкурентоспособных космических производств, спейсфабов. Многообещающим является использование беспилотных станций на высоких и геостационарных орбитах в космосе, где действует ряд факторов, получение которых затруднительно, дорого и даже невозможно на земле:

Во-первых, сверхвысокий вакуум позволяющий использовать уникальный набор технологических процессов и физику световых и электронных пучков для передачи информации между чипами и пластинами. Во-вторых, состояние микро-гравитации для нового качества изготовления кристаллов и пластин с уникальной стехиометрией, невозможной на земле. В-третьих, интенсивная солнечная радиация, которую можно использовать для модернизации технологических процессов и функционирования в космосе схем и систем без затрат энергии от внешних источников питания. В-четвертых, перепады температур на освещенной и теневой сторонах, что позволяет использовать новые технологические процессы и оригинальные механизмы функционирования произведенных в космосе систем.

Спейсфаб с соответствующей защитой от радиации дает уникальные возможности при получении полупроводниковых материалов, их соединений в производстве УБИС: улучшить однородность, стехиометрию и воспроизводимость состава и свойств, проводить «медленные» процессы; повысить степень структурного совершенства и чистоту изготавливаемых в космосе полупроводниковых материалов, их соединений друг с другом и металлами; использовать с большой эффективностью принципиально новые конкурентоспособные методы малолитографичных и даже однолитографичных технологий изготовления запатентованных приборов схем и систем, что позволит резко увеличить выход годных чипов, интеграцию и системное быстродействие УБИС, систем на пластинах для космического и земного базирования.

Естественным развитием мирового космического материаловедения является переход к созданию методами космических нанотехнологий наноэлектронных приборов на ультрачистом кремнии, графене, арсениде галлия и подобных материалах группы А_3В_5, А_2В_6, УБИС и интеллектуальных систем на пластине на низкоорбитальных и высокоорбитальных космических станциях, используемых под спейсфабы. На первоначальной стадии этой многостадийной научно-производственной программы целесообразна отработка технологии получения активных структурированных полупроводниковых материалов, обладающих новыми качествами для приборов и схем.

Возможность создания новых поколений информационных интеллектуальных пластин основывается на принципиальных изобретениях: малолитографичных (однолитографичных) технологий, приборных структур, логических элементов и нейронов оригинальной элементно-технологической базы комплементарно-биполярных и совмещенных полевых структур. Новые изобретения позволяют достичь предельной информационной емкости за счет перехода от изготовления отдельных транзисторов к изготовлению логических многофункциональных элементов и нейро-элементов, причем сами логические элементы занимают минимально возможную площадь на кристалле – около 3–5 литографических квадратов. Соответственно, при технологии с минимальным размером 10–30 нм на квадратном микроне может разместиться от десяти до 50-150 вентилей.

Принципиально новым прорывным подходом, позволяющим перейти к полностью автоматизированному производству интеллектуальных пластин с пучковыми электронными связями, является возможность их безлитографического изготовления на cпейсфабах. То есть при исключении операции переноса изображения на основной стадии, проводимой в космических условиях, и соответствующей минимизации технологического оборудования (прежде всего литографического) и его веса, доставляемого на станцию.

Экономическими предпосылками организации подобного космического конкурентоспособного производства являются: во-первых, высокий выход годных интеллектуальных пластин (до 99 %), практически недостижимый в земных условиях. Во-вторых, сверхвысокая стоимость организации бездефектного производства интеллектуальных пластин с приборами нанометровых размеров в земных условиях, превышающая затраты на спейсфабы; в-третьих, сверхвысокая рыночная стоимость конечной наукоемкой продукции – интеллектуальных пластин при малом весе и дешевизне используемых материалов.

В-четвертых, обеспечение конкурентоспособности технико-эксплуатационных параметров, в первую очередь по производительности, системному быстродействию, надежности производимой элементной базы для новых поколений информационных, телекоммуникационных и вычислительных систем, включая суперкомпьютеры и нейрокомпьютеры в сравнении с «земными прототипами и аналогами». Наконец, в-пятых создание нового класса недорогих сверхбыстродействующих радиационно-стойких УБИС и интеллектуальных систем на пластине, одномерных и трехмерных…

Брагин убыстрял темп подачи иллюстративного материала, говоря о ключевых аспектах моделирования и проектирования базиса кремниевой наноэлектроники, Выделил главные особенности и детали адекватного сквозного численного моделирования, оптимизации конструкций элементов и связей для адаптации к технологическим возможностям производств на земле и в космосе. Сказал, что в режиме реального времени и на месте, «здесь и сейчас», будут продемонстрированы демо-версии расчета новых структур, элементов, логического функционирования фрагментов, трассировки и компоновки интегральных систем на кристалле в рамках предложенного низковольтного элементно-технологического базиса, полевого и биполярно-полевого – для минифабов и спейсфабов… Спасибо за внимание, коллеги.

Вопросов было – тьма и тьма. Интерес к докладу превзошел все ожидания оргкомитета. Брагин в меру был остроумен, куртуазен, лапидарен. Он был готов отвечать на вопросы зала вечно. Но ведь впереди было анонсировано не менее лакомое блюдо для посвященных и не очень – презентация-демонстрация… Председатель напомнил залу об этом, чтобы убавить хоть наполовину девятый вал вопрошающего бушующего зала.

Аплодировали все. И яростней, одержимей всего, как показалось немного уставшему Брагину сбившиеся в кучку Гиви, Ваха, Гарик во главе с вездесущим Петровичем….

Часть XIII

Демонстрация

Глава 41

Брагин искал глазами в зале Лериного жениха Игоря, и никак не мог отыскать его. То ли тревожная мысль его передалась Лере, то ли что еще, но она шепнула ему:

– Игоря здесь нет – не ищи его… Он обещал мне сразу же уехать отсюда в обмен на мое согласие, что я тоже покину сегодня же Гурзуф… Он из тех, кто выполняет данные обещания…

– Когда не стучит кулаками по оконному стеклу, – усмехнулся одними губами Брагин в полупоклоне.

Брагин вспомнил, что во время бурных аплодисментов, переходящих в овацию в самом конце спектакля перед чередой выходов актера с поклонами, обычно опытные актеры наставляют молодых и неопытных, мол, «ну, кланяйся же, чудик, ну, кланяйся, раз тебя требуют и вызывают». Но Брагин трезвым рассудком понимал, что бессмысленно влиять на Леру с требованием «кланяться». Главное не переборщить в радостном купании в волнах аплодисментов, дружеских улыбок, похвал и расположения. Главное, вовремя уйти со сцены, не застаиваться, вызывая дополнительные хлопки на манер провинциальных захолустных премьер-любовников, охочих до славы с аплодисментами. Брагин, беря инициативу в собственные руки, жестом пригласил публику присесть, успокоиться и вкусить самого главного: демонстрации программ и демо-версий.

Он полез в карман за флэшкой, чтобы вместе с Лерой запустить и наладить персональный компьютер, привезенный из местного университета по договоренности с председателем. На это требовалось минуты три-четыре – не больше. Председатель уже мрачно-торжественно напутствовал демонстрантов начальственным кивком.

Но вдруг чертиком из табакерки, откуда не возьмись, выскочил Петрович с «ядерным чемоданчиком» из крокодиловой кожи и затараторил:

– Вот такое, значит дело, Евгений Михайлович… Для начала, здрасьте… Наше вам с кисточкой… Рад вас видеть, представьте, даже очень… Вот наш именной ноутбук, самый современный и самый производительный на сегодня, не побрезгуйте на нем продемонстрировать ваши продукты колоссальной интеллектуальной собственности…

– Да мы с тобой, Петрович, давно уже на «ты», – ошарашил дружеской открытой улыбкой Брагин, – здравствуй, рад тебе несказанно… Прежде чем обсудить вопрос о возможности демонстрации моего программного продукта на твоем ноутбуке, скажи, Алексей передал тебе от меня пару бутылок «Негру».

Тот неожиданно покраснел и промямлил недорезанным козленочком:

– За «негров» спасибо… Во Фриско их не было… Ваш Алексей марочным «Негру» разжился, когда в штаб-квартиру «Майкрософт» ездил… Премного благодарен… Просто был потрясен, честно говоря… От всей души спасибо…

Брагин развел радушно руками:

– Отлично… – Вспомнил старинную шутку из репертуара Карцева и Ильченко, когда можно час-другой обмениваться репликами: «Отлично, Георгий», а в ответ «Отлично, Константин». Только не стал шутить, времени маловато. Публика жаждет демонстраций, и Лера ждет в недоумении – так на каком же компьютере? – …Отлично, Боря… По твоему озабоченному лицу вижу, что ты хочешь мне что-то хорошее сказать, да все как-то забываешь…

Тот обидчиво поджал губы и как-то отстраненно и даже неприязненно произнес:

– Если ты о моем долге?..

– Да господь с тобой – какой долг…

– Честно, Евгений, я готов хоть сейчас отдать… В десятикратном… – Он увидел смеющиеся глаза его и Леры и прошелестел одними губами. – …Нет, в стократном размере…

– Ловлю тебя на слове, – без всякой усмешки сказал Брагин, – списываю с тебя долги, но и ты пойди мне навстречу… – И еще тверже и со значением. – Лера запустит сейчас программы, потом выведет на экран нужные файлы с моей флэшки… – И уже шепотом в ухо Петровича. – Постарайся ей не мешать, когда я буду у экрана пояснять суть происходящего… И ни в коем случае ничего не копировать… От этого зависит наша с ней свобода, судьба… Понятно?..

Тот кивнул головой:

– Понятно… А на файлы программ, демо-версий у тебя стоит защита? Они у тебя закодированы?..

– Считай, что нет – при слабой защите для проформы…

– Я так и понял… Отлично… Я скажу, что они у тебя защищены, закодированы… Потому и не удалось скопировать… – Все это Петрович говорил срывающимся шепотом, настраивая с Лерой свой фирменный дорогущий ноутбук из крокодиловой кожи. – Не волнуйся, Евгений Михайлович, все обставлю в лучшем виде. Добро не забывается. Если бы ты, старик, знал, как меня по хреновой жизни возбудила пара бутылок черного «Негру»… Понимаешь в Америке мне только «Негров» не хватало по жизни… А тут является Алексей, выполняя твой приказ…

– Какой приказ?.. Нижайшую просьбу старшего товарища, – шептал Брагин, видя, что все уже готово к демонстрации продукта. – Так и надо подбадривать выпавших в осадок соотечественников… Больше ведь не будешь своих кидать…

– Не буду, Евгений… Это мне урок на всю жизнь… Человеку хорошему ты нагадил, это я о себе, а он все равно к тебе всей душой – это даже не по-христиански… Латиняне и протестанты на такое не способны… – Он шептал свистящим шепотом. – Это по-русски, по-христиански, я это только там во Фриско осознал, когда с Алексеем, подарившим от твоего имени «Негров», квасил и о жизни говорил… Спасибо за урок, век не забуду… Помирать буду, но… Все готово, старина… Начинай… Лера – это кто?..

– Любимая… Считай, невеста…

– Я так и понял…

– А ты эксперт среди четырех американцев?

– Угу, один из главных, между прочим, как говорят у нас, принципиальных…

– И неподкупных…

– Само собой – после «Негров» в Америке… Когда всеми фибрами души вдруг осознал – только «Негров» тебе в Америке не хватало до полного счастья… Вот так-то Евгений Михайлович, тебе Леры, а мне «Негров»…

Значит, все еще впереди… Значит, все впервые и впереди… Вперед и вверх, с богом – пора, петух в который раз прокукарекал… Пора, мой друг Лера, пора…

Брагин поднял руку, призывая к тишине, взял лазерный карандашик, встал чуть поодаль, спиной к ноутбуку:

– Дамы и господа, коллеги, начинаем демонстрацию.

Брагин по обычной своей манере снял очки и спокойно, деловито начал протирать стекла замшей, поясняя в микрофон суть первого теста: логико-функционального моделирования большого фрагмента в пять миллионов элементов, практически, целого микропроцессора высокопроизводительного компьютера, структура которого появилась на экране. «Я начал без страха и опаски двигаться вперед, уверовав, что тебя не предадут, сдадут с потрохами твои бывшие соотечественники неведомым враждебным темным силам, значит, все еще самое интересное, воистину впереди. Убивает мучительная оцепенелость, бессилие, что-либо изменить, как в долгом кошмарном сне» – размышлял он, глядя на Леру, которая без лишнего напоминания, в режиме «реального времени», высвечивала на экране ход вычислительного процесса, пользуясь проектором, состыкованным с предложенным ноутбуком и слайдами.

Ожил и Петрович как главный эксперт, радостно хрустнул и доложил в микрофон результаты первого теста с функциональным моделированием большого фрагмента схемы на традиционной элементной базе.

– Объем моделируемой схемы… Машинное время моделирования… Достигнутая скорость моделирования… Детали расчета…

Петрович явно оживился. Таких подобных тестов будет еще три, и анонсированные результаты ускорителя логико-функционального моделирования, достигнутые программно-алгоритмическими средствами, будут более чем впечатляющими.

– Комплекс невозможного в принципе обретает контуры возможного и реализованного с максимальной вычислительной эффективностью, – горячился Петрович, – результаты анализа и расчета убедительно показывают преимущества предложенного продукта в сравнении с имеющимися аналогами и прототипами…

Брагин с Лерой договорились заранее, что результаты сравнения, приведённые в таблицах, будет озвучивать она, давая соответствующие пояснения. Пока загружались файлы демо-версий задач трассировки и компоновки, Брагин с подначкой спросил:

– Может, перекурим…

– Так ты же не куришь, Евгений Михайлович, – отозвался разрумянившийся Петрович.

– Так за компанию, как говорят в народе, – начал, растягивая слова с улыбкой Брагин, – за компанию…

– Отлично, – подхватил Петрович. – Пропал прошлый страх жизни, объявился новый: захотелось жить снова, поставив все силы на талант, а не на бездарное пошлое прозябание… Мной уже нельзя манипулировать, как прежде, заставляя по возможности кидать тех, на кого укажут… Тебя к примеру, как тогда… Все изменилось… Они думают, что раз меня зацепили с кидалово, я и дальше готов кидать своих соотечественников, на брюхе ползать… Только после твоих «Негров» я не только бросил курить, но завязал с другой вредной привычкой… на брюхе ползать…

Лера неподалеку, конечно, слышала их тихий разговор, только, как всякая интеллигентная девица на выданье благородно делала вид, что не слышит или хотя бы не вникает в суть разговора. Своими текущими делами занята, своими мыслями и думами девичьими. Иногда она поворачивала голову в сторону говорящих, мужчины одновременно устремляли взоры на ее роскошный чувственный рот, к тому же этот рот не закрывался, Лера демонстративно всецело отдаваясь порученному делу ассистента.

– Хорошо про ползание на брюхе ты сказал, что завязал ползать на брюхе, – задумчиво сказал Брагин в конце загрузки тестов трассировки больших фрагментов, – нечего ползать, когда в жизни новые перспективы и шансы появились. Вот и после нашего с тобой «перекура» без перекура и дремоты легче оценить разумные перспективы использования программного комплекса и дать всему произошедшему и происходящему оценку.

– Да, ты далеко ушел с тех времен Фриско, – серьезно сказал Петрович, – вижу, первым прими дружеские поздравления…

– Все еще впереди, главное ты сейчас увидишь…

– Неужто в трассировке и компоновке еще больше удивишь?

– Именно здесь. В стыке с логикой и системным функционированием… Ну, поехали…

Брагин объявил первый новый тест трассировки кристалла, потом другой, третий, четвертый. Петрович с придыханием объявлял в микрофон результаты тестирования, наверное, результаты его, действительно, потрясли, раз он говорил совсем изменившимся, практически неузнаваемым голосом. Даже Лера несколько раз обернулась на него с тихим изумлением. В зале был легкий ропот – спецы были ошарашены… Нет, просто потрясены… Брагин поглядел на незнакомых американских профессоров, оживленно жестикулирующих и бурно обсуждающих славленым шепотом тестовые результаты трассировки и компоновки, и почему-то горько усмехнулся: «Столько времени шел к своей победе, а вот на победной вершине, когда надобно только радоваться и хохотать от счастья, невесело и почему-то…»

Снова бесстрастно и грустно подумал о соглядатае своей победы Петровиче: «Странно, вроде как я совершенно случайно, сдуру, под кураж дал ему новый шанс жизни и немного испугал его новыми открывшимися возможностями… Но, странное дело, судьба снова свела с ним вместе на узенькой дорожке… Он уже ничего не боится, уже не ползает на пузе… Только как он поведет себя, если его вновь попытаются сломать через колено… Как когда-то меня ломали… Конечно, он может испугаться многого, если его снова прижмут… Только на явную подлость он уже не пойдет… И на том спасибо «Неграм»… Все-таки иногда удаются в жизни странные смешные импровизации… Все в мире взаимосвязано, мир тесен. Все взаимосвязано на нашем крохотном шарике. Друг от друга не убежишь, от случайностей тоже. Не разбежишься, одним словом… И взаимосвязь потрясающа: люди на земле связаны таинственными, земля связана с солнцем, солнце с галактикой, со вселенной… Вот и от моих земных программ и алгоритмов потянуло на разработки производств в космосе, функционирования схем и систем в безмолвном космическом пространстве… Кто-то из знакомых говорил про великого изобретателя серба Николу Тесла, будто он свои открытия черпает из энерго-информационного поля Вселенной, из некого ядра мысли… Ведь он не пользовался даже дифференциальными уравнениями, чтобы созидать нечто, но черпал из поля сразу законченные конструкционные решения без промежуточных этапов и инстанций… А мне мои алгоритмы дались, когда я больше всего в жизни нуждался в любви, понимании, в Лериной любви, в Лерином понимании…»

Именно за последние годы Брагин еще больше, чем прежде, научился анализировать предчувствия. Он и раньше отдавал им должное. Но с некоторым врожденным недовольством насчет слабости человеческой природы взирал на своих высоколобых ученых коллег, уверовавших в непогрешимость своих мыслей и образа жизни и запросто, без всякого самоуничижения уверявших первого встречного, что вера в любые предощущения, предчувствия – это блеф, ерунда на постном масле, паршивая и дурно пахнущая мистика. Только Брагин, влюбившись в Леру, сам влюбив ее в себя на новом витке их отношений, предчувствовал, что подарок любви обязан обновить не только его чувства, но и мысли, заново вдохнуть новые дремлющие и скрытые силы в веселое научное творчество. Он был настроен в этой роскоши царского подарка любви на сверхчувственное восприятия окружающего мира, вселенной, как биорадар, причем включившийся в свою тайную неведомую никому работу с момента новой встречи их с Лерой, точки отсчета их любви. Брагин был просто фанатически убежден, что у каждого человека должна быть такая точка отсчета, когда включается его биорадар предчувствия, настроенный на чудесное творчество, просто на понимание радости и неповторимости земли с ее временами года, вселенной с ее планетами, кометами, ледяным безмолвным вакуумом между ними… В предчувствии нового чуда космоса он и изобрел структуры и элементы, функционирующие в космосе, использующие преимущества солнечной радиации, космического вакуума, невесомости, прочих космических факторов… Использование на земле этих факторов либо дорого, либо затруднительно, либо невозможно…

Последний этап демонстрации разработанного им программно-алгоритмического комплекса САПР был связан с системами на кристалле и на пластине, функционирующих и производящихся в космических условиях вместе с плазменными кристаллами. Брагин понимал, это избыточно не только для театрализованного действа презентации и демонстрации. Это было равносильно игре, где невозможна, по сути, победа, ибо эта суть ускользающая… Победа чего то стоит, а как можно ее оценить, если даже сравнивать победные результаты не с чем – так вечная бесконечность, вечное пусто-пусто, вечное зеро… Это была, бесспорно игра ума: показать работу программного комплекса САПР на новых космических элементах… Причем эти элементы надо еще создать на космических производствах, спейсфабах, заставить их функционировать на скайлабах, движущихся в открытом космосе с помощью перспективных ядерных двигателей не пилотируемых космонавтами безлюдных кораблях, и показать их эффективность, которую невозможно достичь в земных условиях… Только ведь и такая игра ума для влюбленного в жизнь и земную женщину ученого есть самое серьезное дело, из всех дел, что были и есть в земном тварном мире, где все продается и все покупается, но всё равно побеждает всегда любовь…

Брагин знал, что эта часть его научных результатов, достигнутая им за полгода фанатической неподъемной ни для кого кроме влюбленного фаната работы никогда и никому не будет нужна, никому и никогда – на его длинном или коротком научно веку – не будет продана… Но именно отсутствие барышей от творчества любви делала его фанатом победы… Вот и Петрович немного погрустнел, возвратился к своей банальной микрофонной скороговорке, обретя естественный, ничуть не измененный загробный голос, как раньше, когда сравнивал результаты моделирования с уже имеющимися результатами мирового уровня… А вот Лера на глазах Брагина расцвела, подверстывая под выводимые на экран графики логического функционирования, переходных процессов фрагментов схем, дополнительные рисунки… Она было явно «в теме», в ударе, «в кураже», она уже улыбалась нежно и чисто Брагину… Именно она, и никто другой в этом зале, во всем мире, где все продается и все покупается, была соавтором, сотворцом Брагинской победы… Пусть никому в мире это пока еще не нужно – ей это нужно, ее любви… Все, погрязшие в продажах и покупки, суетны и мелки… Все суетно и мелко в сравнении с любовью, творчеством любви…

Петрович чесал репу и, покачивая сокрушенно головой, шевелил белыми ледяными губами:

– Ну, ты даешь, старик… Зачем это тебе… На хрена такой фантастический труд, если знаешь заранее, что за это ни копейки не заплатят… Так, весь пыл и жар, все бесподобные результаты – коту под хвост… Зачем – не пойму… Ведь не платят за такое… Пока… И в перспективе неясно, когда заплатят… За гребаный космос… Ты хоть эти структуры, элементы запатентовал?.. Скоммуниздят за милу душу… Вместо космоса к какой-нибудь земной поделки пришпилят – не успеешь оглянуться… Чую, не запатентовал…

Брагин от слов, которые готов был услышать от кого угодно, но только не от Петровича, обмяк, невольно расслабился и улыбнулся неяркой улыбкой человека, сделавшего большое дело:

– Не было времени патентовать иногда…

– А зачем тогда выходить с секретами своих открытий и изобретений на презентацию и демонстрацию, – шелестел ледяными губами в ухо Брагину Петрович, – ведь даже мне, другим американцам за экспертизу этого чуда не заплатят ни цента… Все оговорено по протоколу… Ни тебе, ни нам… Главное, тебе шиш с маслом за труд и результаты фанатика… Ради чего?..

– Ради нее, – Брагин отстранил от уха Петровича и показал глазами на Леру, – ради любви и подарка любимой чего не сделаешь…

– Тебе хоть кто-нибудь эту работу заказывал?..

– Сам себе заказал… Под кураж… Все или много обессмысливается, когда делаешь за деньги, не ради любви…

– Ну, ты даешь, – ахнул Петрович и решительно включил микрофон, чтобы объявить результаты последних тестов космических элементов и фрагментов для систем на кристалле и пластине, и даже трёхмерных нейросетей будущего из стопок пластин.

Если бы знать куда земные и космические дела загнутся. Веря в скорбный и веселый дар предчувствия, веря в свою любовь, Брагин все же в практической жизни был недальновиден. Не было у него никакого азарта, даже интереса вникать в хитросплетения и тайные ходы, которые обязаны проявиться в самом скором будущем, повлиять на обозримую перспективу… Не смотря на дар предчувствия, он почему-то был уверен, никто, и он в том числе, не способен предвидеть, что будет с ним и с Лерой после этой презентации с демонстрацией, как повлияют все эти ходы и телодвижения, что, наверняка, обнаружатся, а пока для него и для Леры за семью печатями… Вот и у вездесущего Петровича, кроме обещанного гонорара за экспертизу Брагинских программ и прочих результатов своя мимолетная странная миссия… Пусть признался в чем-то человек, мол после вдохновивших его «Негров» и курить бросил, и с ползанием на брюхе завязал, только и он в Гурзуфе возник не случайно, чтобы выполнить свою быстрокрылую миссию и раствориться после ее выполнения в пространстве… Как будто и не было его: налетел легким облачком и исчез, выполнив странную миссию, сам вдохновившись, а теперь Брагина на новые подвиги вдохновив… Своим безыскусным, всамделишным удивлением, что можно, оказывается, делать великие дела фаната не за деньги, а ради любви и ради улыбки любимой…

А может Брагину дело с экспертизой, с тем же ошарашенным, комплексующим, рассыпающимся в комплементах Петровичем показалось чрезвычайно простым и ясным? Неужели все ему ясно с самого начала и до конца? Неужели ему так дорога тога влюбленного бессребреника, не желающего ни подо что на свете прогибаться и никому на свете продаваться в мире, где все продается и покупается? Откуда было ему знать, что впереди еще такая морока, что способна все на свете заморочить, всех истерзать и измучить – неизвестно за что и почему? Если знать, куда его дело, их дело с Лерой загибается, на какую тропку выводит, может, и соломки б подстелил – на всякий случай – только кто знает все и, кто доверяет полностью всем своим тайным предчувствиям и предощущениям?.. Мало таких… Вот и Брагин не доверял всем своим предчувствиям, только главным и добрым, а в плохих всегда сомневался, гнал их прочь – напрасно или нет, кто знает?.. «Интересно, когда выступят эксперты, – подумал Брагин, глядя на улыбающуюся Леру, радующуюся его успеху и ничего не подозревающую.

– Вот и ладушки, забирайте свою заветную флэшку, Евгений Михайлович, все в порядке, – сказал нарочито громко в микрофон Петрович и незаметно подмигнул Брагину. – Диагноз был верен – ваш комплекс из разряда выдающихся на мировом рынке, я бы сказал непревзойденных…

Во время легкой суеты и неразберихи, когда председатель пытался взять бразды правления в свои руки, но так и не смог ни у кого добиться вразумительного ответа: стоит ли, а если стоит, то где и когда состоится обсуждение, в узком или широком круге, Брагин прицепился мыслью к словечку «прогноз». Может это понятие применительно к распознаванию и определению вялотекущей или неизвестной никому болезни на основании замечаемых местных изменений, предполагаемых причин, а также особенно выдающихся явлений ее поможет разобраться с будущим живого организма. Вспомнил, что различают диагноз анатомический, этиологический и симптоматический, а искусство распознать болезнь называется диагностикой, особой формой предчувствия на предмет выявления болезни, определения шансов жизни и смерти. «Вот и я на пике радости, свершения устремлений, выполнения целей, поставленных в любовном порыве почему-то думаю о шансах жизни и смерти, – думал с горькой иронией Брагин, принимая поздравления коллег, – странно и горько это». Он уже почувствовал прикосновение руки и услышал ее голос, сообщивший, что их приглашают на торжественную процедуру в узком кругу в гостевую гостиную, где уже накрыт стол…

– Слушая, я так проголодалась, – сказала Лера, – что у меня нет сил на поздравления…

– А на поцелуй есть? – подставил ей щеку для поцелуя Брагин.

– На него всегда силы есть – даже у голодной девушки… – Она поцеловала его нежно-нежно, так страстно, что у него пошли мурашки по спине.

– Куда мы идем, – спросила тихо Лера.

– На фуршет в графских апартаментах, – хмуро ответил Брагин, – что Гиви с Вахой сподобились устроить по случаю успешной презентации.

– Ты чем-то расстроен?

– Откуда ты взяла? Ты же видишь свечусь от радости… Правда адским пламенем нахлынувшей тоски и грусти… Не обращай внимания… Всегда в конце дела охватывает необъяснимое опустошение…

– Ты давно знаешь Гиви с Вахой?

– Недавно, с позавчерашней ночи…

– Но ночь ты провел со мной…

– За вычетом времени на поход в вагон-ресторан…

– Вот это да, – Лера сделал круглые глаза уже на подходе к старинному зданию в парке у фонтана «Ночь», – значит, они только позавчера познакомились с тобой, а сегодня во время нашего знакомства просто рассыпались передо мной в комплиментах… Как будто не ты, а я доклад сделала и демонстрацию провела…

– Ты же было моим главным ассистентом, Лера…

– Вместо Петровича?..

– Петровичу судьба уготовила роль второго вспомогательного ассистента, и он против этой роли не возражал, как ты видела…

– Проницательность и толерантность Петровича не знает границ. Я особенно не прислушивалась к вашему разговору. «Негру» – это вино типа «Алушты?..

– Для Петровича отныне нет лучше в мире вина, чем «Негру».

– А для меня отныне, нет лучше в мире вина, чем «Алушта» в нашем ночном поезде. А для тебя Евгений?..

– А для меня отныне нет лучше в мире вина, чем «Алушта» и «Негру». Разумеется, в разряде красных марочных вин, творящих чудеса с хрупкими девушками и матерыми мужиками…

– Не ожидала в компании Гиви, Вахи и Петровича увидеть моего незабвенного Гарика, – с легкой смешинкой в горле, но как-то неуверенно нараспев произнесла Лера, – вот уж век живи – век удивляйся. Было бы поистине чудом, если бы он сделал точно такие же выводы, какие сделал Петрович в связи с «Неграми», а я в связи с «Алуштой», и действовал в соответствии с ними… То есть с добрыми оптимистичными чувствами, без всякого зла… А он зло постарался вселить в Игоря – только не знаю зачем и каким образом…

– Зато я догадываюсь – каким образом, – хмуро сказал Брагин, только не знаю, как и ты, зачем…

– Боюсь, что скоро все выяснится…

– В любом случае, держи себя в руках и не плачь… Твои слезы меня убивают… Увидел их в твоем номере – и сердце оборвалось…

– Постараюсь… – она хотела что-то сказать Брагину, очень-очень важное, но только устало и грациозно махнула рукой, как-нибудь после. – Постараюсь…

На крыльце старинного дома в тени златоглавых деревьев их поджидали Гиви, Ваха, Петрович, Гарик вместе с неразлучной троицей американских профессоров-экспертов, державшихся обособленной кучкой с заметной холодностью, если даже не вызывающей надменностью. Представляя хорошо знакомых американских профессоров, Петрович на великолепном английском сделал все возможное и невозможное, чтобы растопить ледок недоверия и холода. Может, его врожденное нагловатое остроумие сыграло свою роль, может, хорошее впечатление, которое произвел на них докладчик, точнее, его доклад с демонстрацией программ, только на пышной парадной лестнице холод и надменность с американцев, как рукой сняло.

Петрович шепнул в ухо Брагину на лестнице, когда американцы оживленно переговаривались с очаровательной ассистенткой русского профессора:

– Все путем, старик… Коротко обменялись мнениями при фирмачах… Все ок, официальное заключение они предоставят сегодня-завтра, а по существу, заключение будет исключительно положительное и оптимистическое для ключевых инвесторов…

– А ты – как?

– Мое мнение особое, я ведь хуже их знаю рынок программ, систем автоматизированного проектирования, зато отвечаю за доводку… Помнишь такое словечко знаковое в наши старые добрые времена – внедрение… Ведь понятия «внедрения» или имплантации подразумевает сопротивление чужеродной среды, а когда среда не чужеродная, а родная, то это уже не внедрение по сути, возможно, адаптация… Гиви уже определил, что в ряд ведущих американских фирм и компаний юго-восточной Азии через меня это внедрение, точнее, адаптация, будет реализовываться… Гиви с Вахой в их холдинг включают одно совместное американо-российское предприятие с филиалами в Москве и в Долине для плотного взаимодействия с фирмами Америки, юго-восточной Азии, возможно, Западной Европы, – вот и для меня теплое местечко открывается… Так что светлые перспективы – тип-топ…

– И что, действительно хорошие перспективы открываются по-твоему?.. Или есть подводные течения?

– Подводные течения есть везде, даже там, где отродясь воды не видели, шума воды не слышали… Только и там течения разные, вредные и зловредные есть… – осторожно двусмысленно ответил Петрович. – Вот американцев, особенно таких, как я, натурализовавшихся, многие у вас тут бьют за то, мол, почвы у них нет, в этом их слабость, даже бессилие, беда… Правильно, беда с теми, кто на свой пик в жизни вышел в другой земле, в другой стране, на другой, так сказать, почве… А у меня пика вот здесь, на этой почве не было, перевал даже не достигнут… Может быть, у меня, как, впрочем, и у тебя, Евгений, все впереди?..

– Особенно после «Негров», Петрович…

– Именно так, особенно после твоих «Негров», Евгений Михайлович… – его глаза блестели радостью. – Так в чем же дело?.. Вперед и вверх – а там… Ведь это наши горы, они помогут нам… Помнишь Владимира Семеновича?..

– Помню…

– Вот и я помню и чту… С твоим покойным другом Юрием не удалось американцам дело провернуть, зато с тобой все будет тип-топ…

Брагину бы именно здесь остановиться и обратиться к Петровичу со стандартными в подобных случаях словами – «А вот с этого места поподробнее… Особенно насчет покойника Юрки» – но они уже были на верхних ступеньках парадной лестницы. Двери роскошных апартаментов были распахнуты, оттуда струилась музыка, вкусно пахло какими-то яствами. Но от первой накладки у Брагина заныло в сердце: «При чем здесь Юрка? Может, причина его самоубийства кроется в тайне, в которую он, Брагин, не был посвящен? И почему в предсмертной записке Брагину были странные и неожиданные слова прощения? Простить – за что?».

Глава 43

У Гиви с Вахой уже были гости. Кроме знакомых Брагину молодчиков, которых он видел в вагоне-ресторане, в громадной, отделанной под дерево гостиной – вокруг стола с винами и закусками под зажженной люстрой стояло в ожидании пиршества несколько празднично одетых мужчин и женщин. Острым глазом постороннего наблюдателя, Брагин оценил, что здесь нет участников конференции, даже председателя и членов оргкомитета. Да отборные яства были доставлены сюда не из столовой, а из дорогого восточного ресторана «Мерабо» с изысканной грузинской кухней в самом начале гурзуфской набережной, у причала.

Улучив момент, атлет Ваха что-то шепнул Гиви. Потом подошел в уголок огромной залы к Лере и Брагину. Он церемонно поцеловал руку Лере, обменялся крепким мужским рукопожатием с Брагиным и сказал, глядя цепким взглядом сначала прямо в переносицу Леры, потом так же прямо в переносицу Брагина:

– Не стесняйтесь. Будьте не званными гостями, а настоящими хозяевами жизни здесь будьте. Собрались здесь не просто так – от делать нечего. Возникло желание отметить грандиозный успех презентера и его очаровательной ассистентки. А раз возникло желание, его надо непременно удовлетворить… Все беды в нашем подлунном мире от неудовлетворенного желания… Не правда, Лера?

Лера кокетливо посмотрела на Брагина, потом на Ваху и, разрумянившись, тихо сказала:

– Желания – это не все в подлунном мире… Не надо преувеличивать их роль… Как, впрочем и преуменьшать… Есть более значимые вещи…

– У Вас необычайно красивый рот, – сделал комплимент Ваха, – от него не оторвать глаз, так и хочется слушать и слушать, даже не вникая в смысл слов, в суть сказанного… Так какие же это вещи важнее желания, мечты?

– Про мечту вы не говорили, – поправила Лера, – только про желание…

Официанты поднесли к ним бокалы с мускатным шампанским из Нового Света. Ваха с внезапным энтузиазмом поднял первый тост:

– За присутствующую здесь среди нас замечательную представительницу прекрасного пола, лучшую из ассистентов, которых я видел в подлунном мире, аспирантку, спортсменку, просто красивую девушку, первую мисс Леру…

Мужчины и женщины в гостиной с бокалами шампанского смотрели на Леру с нескрываемом восторгом. Раздались обычные в таких случаях возгласы:

– Лера, за вас!

– Пьем до дна за красавицу Леру!

– Все пьют до дна за ассистентку профессора Леру!

Возник шум и круговорот, чуть не все взволновались, спешили чокнуться, излучая расположение и восторг, чуть ли не полное поклонение к ней – по сигналу самого Вахи! – всем было необычайно приятно, что самый первый тост, задавший тон и веселую искру фуршета, был найден так верно. Одним словом, импровизация Вахи удалась. Водоворот отнес Леру, словно щепку в море, в другой угол гостиной к роялю. Лере предложили сесть за рояль. Наверное, она из-за своего волнения возражала. Именно тогда, словно по заказу, там появилась гитара. И Лере ничего не оставалось, как взять гитару и спеть пару её коронных песенок, разумеется, на английском, из репертуара Джоан Баэз, потом еще из репертуара Хьюстон и Битлов.

Подошедший к Брагину Гиви с рюмкой коньяка положил покровительственно Брагину руку на плечо и тихо со значением сказал без всякого акцента:

– Я всегда утверждал, что Битлы поют женскими голосами… – И резко сменив тему, заметил. – Молодец ваша Лера, не стала ломаться, отказываться – разохотилась, поет с удовольствием…. Люблю в женщинах породу и внутренний естественный аристократизм, а в мужчинах верность своему делу и твердость сказанного слова…

Брагин машинально спросил:

– Какого слова?..

Гиви посмотрел на Брагина в упор, не мигая, огромными, блестящими, чуть навыкате глазами. Что-то очень странное и неживое было в пронзительном и бездонном взгляде этого лысоватого человека, когда он твердо, с нажимом произнес:

– Высказанного слова, по делу… От абстракций перейду к конкретике наших потенциальных взаимодействий… – Гиви сделал едва уловимый жест рукой и его люди, что-то моментально уловив в этом жесте моментально отсекли попытку одного американского профессора приблизиться к ним и разделить компанию с досужими разговорами. – Предложение мое весьма серьезно и продумано… До этого момента с вами имел дело Ваха, с этого момента вам придется уже иметь дело со мной… Мне нужно ваше слово принципиального согласия…

Брагин как-то внутренне сжался и неопределенно пожал плечами во время возникшей многозначительной паузы, спросил также твердо и напористо в тон ему:

– О каком взаимодействии с Вахой вы говорите? Что вы имеете в виду, говоря о взаимодействии и принципиальном согласии – на что?..

Гиви отпил коньяка из хрустальной рюмки, расслабил узел на шикарном галстуке и неторопливо расстегнул верхнюю пуговицу на белоснежной рубашке. Тяжело и глубокомысленно вздохнул, прежде чем раскрыть рот:

– Я решил удвоить начальный гонорар, который предложил вам Ваха…

Брагину стало не по себе, когда он вспомнил, в какой беспрецедентной форме было сделано это предложение. Он покачал головой и произнес:

– Вы имеете в виду то, что было написано во флэшках, подброшенных в наше купе?

– Детали меня не интересуют, – отрезал Гиви, – мне было доложено, что мое предложение было сделано вам… В какой форме – это не суть как важно… Главное, что вы должны были с ним ознакомиться… Принять или не принять старое предложение – это уже в прошлом… У меня возникло сегодня решение, если угодно, мнение, что… Я готов вложить огромные средства, вплоть до сотни миллионов долларов в строительство опытного мини-производства УБИС и систем на пластине с топологическими технологическими нормами около 10 нанометров, с выпуском около 300 пластин в месяц и сроком их изготовления в течение дня-двух. Вы же об этом мечтали – не так ли?.. САПР под это дело вы разработали, конкурентоспособную элементно-технологическую базу тоже… Окупаем все затраты за год-другой, и с новыми инвестициями замахиваемся на космос, на строительство спейсфаба… Разве не здоровая инновационная идея? Моделируем и проектируем все схемы на земле под вашим началом, а роботы на спейсфабе в режиме он-лайн и реального времени будут производить и системы на кристалле, и системы на пластине, стопки умных нейро-пластин… Потом контейнер с готовыми пластинами, обработанными там наверху доставляется на землю… Заказ обеспечиваю я от военных и гражданских ведомств – здесь и за бугром… И продаем сверхконкурентную продукцию на мировых рынках… Точнее, сами создаем рынки с продукцией, которая нынешним мировым лидерам в микроэлектронике и не снилась… Чем не вариант эффективнейшего коммерческого взаимодействия создаваемой рентабельной цепочки минифаб-спейсфаб с вашей САПР систем на кристалле и на пластине?..

– Вы, Гиви, действительно хотите вложить сто миллионов долларов в строительство минифаба, а затем приступить к запуску спейсфаба?..

– Именно так. Даже до двухсот миллионов долларов. С вашей САПРом в основе моделирования и разработки УБИС и систем на пластине. Я ухватил вашу нетривиальную идею и готов поддержать ее двумя руками. Начиная космическую технологическую гонку, мы и на земле, и в космосе получим десятки, сотни, тысячи передовых, прорывных наноэлектронных и информационных технологий, необходимых для систем искусственного интеллекта, коммуникаций, источников энергии новых поколений и так далее. Нельзя упустить редчайший шанс создавать новую космическую экономику знаний, способную завоевывать существующие мировые рынки, создавать принципиально новые, способную обеспечить невероятный рывок в развитии и дать колоссальную прибыль… Разве не так, Евгений?..

– Так-то так… – задумчиво прошелестел одними губами Брагин. – Неужели вы сразу готовы вложить сто-двести миллионов своих денег в строительство минифаба? И работать над спейсфабом?

– А что, конечно… Вы лично убедили своей САПР и новыми технологиями и конструкциями УБИС меня в том, что нет более выгодного вложения средств в интегральные технологии и системы, давая бизнесу возможность овладевать мировыми рынками, открывать дороги к совершенно фантастическим конкурентоспособным наукоемким продуктам… Разве это не суть вашего тезиса «техноэкономики» двойного назначения – и мирного, с работой на рынки и извлечения прибыли, и военного, с переключением на нужды нашей армии, обеспечивая приемлемую, необходимую и достаточную безопасность нашего дорогого Отечества…

– О, вашими устами да мед пить, раз зазвучали такие речи…

– А почему вас это удивляет? Технологическое и интеллектуальное отставание грозит России не только индустриальным банкротством, но и потерей независимости, особенно тогда, когда мировой прогресс в области новых источниках энергии в десятки раз снизит потребность рынка в наших ископаемых энергоносителях. Я же читал ваши с сыном статьи по техноэкономике КНП. Мы могли бы быть союзниками, стратегическими партнерами – не так ли?..

– Наверное, так… – Брагин готов был рассмеяться. – Неужели так все просто и хорошо?

Отчего на Брагина напало такое внутреннее веселье, даже мысли плясали и хлопали в ладоши после легко произнесенных слов, в которых вместо вопроса уже звучал ответ: «Так все просто и хорошо, потому что рядом со мной здесь Лера, притягивающая успех и удачу».

– А почему вы не спрашиваете про ваш гонорар? – спросил с чертиками в глазах Гиви. – Может, по такому случаю я решил его удвоить, а то и утроить… Почему бы не сделать от всей души подарок профессору с его очаровательной ассистенткой…

– Сумма гонорара и даже сам гонорар не принципиальны, если вы, Гиви, подписываетесь под вашим решением вложить в проект сто, а то и двести миллионов долларов ваших средств в минифаб…

– Подписываюсь, – весело и добродушно сказал Гиви, – вкладываю их в проект, в наш проект…

– Отлично…

– Чем не повод скрепить договоренность…

Наверняка, он хотел сказать «рюмкой коньяка или бокалом шампанского», это Брагин читал в его глазах, только он неожиданно положил руку себе на жирную грудь и помассировал сердце:

– Однако, жарко здесь… Даже в сердце закололо… Вот видите, как взволновали меня ваша презентация, принципиальное «добро» экспертов после демонстрации ваших программных продуктов… Пожалуй, я на мгновенье отлучусь, если не возражаете…

– Может, вам сейчас нужна помощь?

Гиви стер испарину со лба и выдохнул:

– Ваша помощь и сотрудничество будут мне просто необходимы в ближайшей перспективе… Сейчас же я обойдусь… Я сейчас вернусь… Дождитесь меня… Я должен сказать вам что-то очень важное, чтобы расставить все последние точки над «и»… Со стратегическим партнером надо быть предельно откровенным – договорились?

– Договорились…

Глава 44

Наверное, благостное состояние Брагина с ликующим победным взглядом передалось Лере. Только сейчас в благостном упокоении, глядя на счастливое лицо Брагина, уже в отсутствии Гиви, она без всяких лишних уговоров села за рояль. Она поставила недопитый бокал с шампанским на рояль и заиграла. Сначала Лера стала игра старинные романсы, а потом, видя, что желающих петь не находится, запела сама, причем с явным удовольствием. Она улыбалась Брагину и пела так искреннее, так восторженно, как делают воистину талантливые артистичные женщины, не поставившие свой талант на профессиональные рельсы, не использующие свой дар ежедневно ради хлеба насущного, но ради самого праздника, где им, коль на то пошло, заранее была уготована роль королевы импровизированного праздника.

Брагин знал, откуда такие музыкальные, как, впрочем, и танцевальные таланты у его Леры. Еще в Дивноморске, во время их первых морских путешествий сразу после признания ее первой мисс, Брагин узнал, что ее родители-математики, определив ее на семейную научную стезю, сделали многое для гармоничного развития и воспитания единственной дочери. В детстве Лера посещала музыкальную школу, где училась не только игре на фортепиано и гитаре, но и бальным танцам. Преподаватели у нее находили абсолютный музыкальный слух, отменный голос и явные способности к бальным и спортивным танцам. Даже серьезно отговаривали ее родителей от серьезных ежедневных многочасовых занятий математикой – мол, не совместимы точные науки с музыкой и танцами. Однако до восьмого-девятого класса Лере, к радости родителей, удавалось все на свете совмещать. А потом самостоятельно приняла решение – какую избрать профессию, а что оставить себе для хобби, для души.

Вот и сейчас без всякого насилия над собой, Лера легко и естественно, возможно, чтобы подыграть победному настрою Брагина, за роялем стала и душой праздника и, разумеется, его королевой. У Брагина, посвятившего значительное время «протокольной» беседе с американскими профессорами, которых подвели к нему Ваха и Петрович, так и подкатывало желание, оставить мужское общество, подойти с бокалом к роялю и на радостях чокнуться с Лерой под какой-нибудь тост за ее удивительные таланты. Ведь в мужском обществе тосты подымались главным образом за него, за его чудо-алгоритмы и чудо-программы, за его фантастические сверхконкурентные комплексы САПР для разработки систем на кристалле и пластине.

Каким-то звериным чутьем, чисто интуитивно Брагин уловил спокойный уверенный, практически незаметный ни для кого, кроме Петровича, Гарика, жест Вахи, мол, есть желание у него остаться тет-а-тет с презентером. Гарик с Петровичем, словно выполняя беспрекословный приказ своего шефа, повели американских профессоров к роялю, к группе Лериных почитателей таланта. И вот уже из-под пальцев королевы бала потекла англо-американская музыка хитов недавнего прошлого и настоящего. К удивлению Брагина и Вахи американские профессора запели.

Ваха театрально развел руками:

– Вот уж не думал, что наших америкашек заставит петь во весь голос первая мисс красоты и интеллекта Дивноморска Лера. Она просто неистощима с репертуаром на все вкусы публики разных народов и разных возрастов… Она просто прелесть…

Брагин почему-то обратил внимание, что пылкий комплимент собеседник сделал с жесткими, холодными глазами, потому и деликатно спросил Ваху:

– Откуда вы знаете про титул «первой мисс» Леры?

Тот не удивился вопросу:

– И про «первую мисс» знаю, и про золотую школьную медаль Леры в лучшей московской математической школе, и про красный диплом отличницы на Мехмате МГУ и про работе её матери на факультете управления и прикладной математики Физтеха – все знаю… А о музыкальных и певческих талантах был наслышан не столь подробно, зато сейчас все узнал самолично… И стал поклонником «первой мисс»…

– И все же – откуда?

Ваха спокойно смерил взглядом черных блестящих глаз Брагина, и, чеканя каждое слово, твердо произнес:

– Моя разведка хорошо работает… Кому, как не моему и.о. начальнику службы разведки и безопасности, ее бывшему первому мужу Гарику знать все о своей жене?

– Мужу?..

– Да, гражданскому мужу… Не цепляйтесь к словам, Евгений Михайлович… – Ваха напустил на себя непреступной горделивости. – Ну, первому гражданскому мужу… Это Гарик… Потом у нее был второй по счету с таким же именем, Игорь… – Он нагловато усмехнулся. – Ходят слухи, что вы собираетесь стать третьим мужем «первой мисс»… Я оперирую данными нашей разведки и службы безопасности в одном лице…

– Ну уж… – Брагин замешкался. Чуть ли не единственным человеком на фуршете, с которым Брагин не перекинулся и словечком, был молчун Гарик. Как не понравился он тогда, когда выскочил из-за столика в вагоне-ресторане, или тогда, когда Брагин застал заплаканную Леру в своем номере в обществе двух Игорей, так во время этого фуршета симпатии к Гарику не прибавилось… Скользкий, нагловатый, надменный. Брагин попытался перехватить инициативу в разговоре, пошедшем не в том направлении. – Странные темные речи вы ведете – не пойму, к чему… Может, сменим тему… Вы же хотите сказать мне нечто более важное…

– Непременно… Только давайте глянем правде в глаза, прежде чем, приступить к нашим проблемам бизнеса… Подчеркиваю, серьезного, крутого бизнеса… Так вот… Вы же с ней спите – не так ли?.. Спите с замужней женщиной… Нет у меня желания морализировать, хорошо это или плохо – для вас, для нее… Но это факт… Вы же не собираетесь отказываться от роли первого героя-любовника для вашей потрясающей первой мисс красоты и интеллекта?..

Ваха иронизировал, почти смеялся, но глаза его были жестоки и холодны. Почему-то от него веяло чем-то страшным и инфернальным. Пошло и нагло было обозвать Брагина первым героем-любовником, заподозренным в связи с первой мисс. Но сама неизреченная мысль о театрализованном действе презентации, где волей-неволей презентеру довелось играть роль первого героя-любовника в устах Вахи, укорившем Брагина в любовной связи с первой мисс, почему-то слились воедино и были предельно оскорбительны. Брагин закрыл глаза, что-то опять у него помутилось в рассудке. Он молчал и морщился, как от сердечной острой боли. Только промычал что-то неопределенное.

– Чего отрицать… – Ваха прибавил в голос металла. – Да, чего отрицать, если вас в поезде сняли с Лерой на камеру и показали для вящей убедительности ее измены мужу или жениху, какая разница… Ну, не первому, гражданскому, конечно, это он ставил, между прочим мини-камеру… Снимал, был, так сказать, оператором и режиссером. Обеспечил, так сказать радио– и видео-трансляцию из вашего купе… А запись показали второму, официальному, законному супругу… Спросите – зачем Игорю?

– Зачем? – коротко спросил Брагин.

– Не подумайте затем, чтобы предъявить доказательства супружеской неверности, ее ревнивому молодому жениху… Между прочим, мастеру спорта по боксу, тоже аспиранту МГУ… Удар у него, между прочим, правой просто убийственный… У ревнивого гражданского супруга Игоря… До этого он чуть нашего Гарика не убил, еще будучи полутяжем… Глубочайший нокаут, перелом носа и челюсти в двух местах… А сейчас он тяж, профи ринга… После такого нокаута уже в разведке, в СВР, ГРУ не работают… К нам, в службу разведки безопасности перебираются, мы подбираем мусор… За большими деньгами и карьерой идут… Вот я и думаю, не дать ли приказ и.о. начальника службы безопасности, тоже господину с университетским образованием – вас охранять?.. Ведь опасно для жизни вашей находиться рядом с Лерой – я ясно говорю?.. Вы же во время презентации все время зал буравили взглядом – где Игорь?.. Ведь он чуть стекло в поезде не высадил… Стекло напротив вашего купе… Что не так говорю? Все ясно?..

– Ясно, – выдохнул Брагин, – что дальше?

– Вы согласны с суммой, которая была вам предложена, – глухо с напором спросил Брагина Ваха, меняя резко тему разговора, – или потребуете ее удвоить… Пожалуйста, только тогда мы не будем нести никакой ответственности за действия ревнивого супруга, которому были предъявлены свидетельства супружеской неверности…

Брагин молчал и морщился, думал про себя: «Такой был праздник на душе после разговора с Гиви… А тут одна накладка за другой. Словно у них с Гиви какая-то пошлая игра в доброго и злого следователя… Добрый следователь сто и даже двести миллионов долларов предлагает сразу же по результатам презентации и демонстрации комплекса, а второй, словно, назло, дезавуирует все хорошее, что наметил добрый следователь Гиви… Сначала Игоря втравили в это дело, действительно бил кулаками по окну, догоняя поезд, потом Игорь в Гурзуфе, слезы Леры, и вот первая волна шантажа и угроз… Что же будет дальше?.. А это ведь только начало – не отмолчаться… За все надо отвечать… За все, что сотворено раньше, и сотворится после…»

– Неровен час, дадим вам деньги, что вам были предложены, а с этими деньгами и с неверной женой супруг-рогоносец или кто другой из ушлых людишек на узенькой дорожке застукает… Что тогда – а?.. – Ваха поднял указательный палец вверх. – Молчите, не знаете, что говорить и делать… И я не знаю, что делать, честно говоря… Ничего, думайте о хорошем… Американские профессора хвалили вас… Гиви все уши прожужжали, что вы не Евгений, а настоящий гений, что цены вам нет… Я-то знаю, цена есть у каждого человека… Можно его купить и втридорога и по дешевке, когда его обстоятельства в угол загоняют…

– Гиви говорил о нашем стратегическом партнерстве, – выдавил из себя Брагин, соображая, будет ли здесь уместно упоминание о ста миллионах, которые тот обещал вложить в проект, – а вы о жалкой цене человека, загнанного в угол, готового работать за копейки… Так я вас понял?..

Тот сделал вид, что пропустил мимо ушей реплику и о Гиви, и о цене человека, загоняемого обстоятельствами, которые ведь тоже кто-то продуцирует. И с опасными шипящими нотками ядовитой змеи бросил:

– И заметьте, он, этот загнанный человече, к тому же влюблен по уши, и самое главное, влюбил в себя несчастную девочку, первую мисс… Ну, что с вами, Евгений Михайлович, на вас же лица нет… Когда комплименты слышите, у вас одно выражение лица, а когда правду жизни вам выворачивают наизнанку, словно теряете лицо… Плохо удар держите, профессор… А ведь это всего разминка перед боевой мужской схваткой – а вы уже раскисли… Сейчас вам придется услышать главную новость – так вы уж подготовьтесь, не разочаровывайте меня.

– Сейчас, – бесстрастно сказал Брагин, – подготовлюсь.

Он посмотрел на Леру, закончившую играть. Их взгляды встретились, Брагин попытался улыбнуться и не смог. Предчувствие его не покидало, оно вело его. И в этот момент Брагин осознал, какое оно его предчувствие – это было предчувствие фатума, рока, как у героев Лермонтова… «Вот, начинается, надо только держаться, правильно заметил Ваха мою слабую сторону – плохо держу удар, даже словесный» – подумал Брагин и отвратил взгляд от Леры в сторону самодовольного Вахи.

– Да успокойтесь, наконец, – Ваха положил руку Брагину на плечо, – глядишь, пробьемся, меня тоже по жизни в разные углы загоняли. Правда, я больше любил других загонять в углы.

У Брагина что-то вдруг щелкнуло в мозгу, ибо он уже слышал про то, как загоняют в угол. К тому же надо было случиться этому одновременно, когда в памяти налагаются и вспоминаются разные события и факты. Все же Брагин был отменным специалистом в алгоритмах нечеткой логики, неполных знаний, потому он, даже не особо стараясь взять себя в руки, решился на вопросы, которые никогда бы не задал этому малознакомому человеку в ситуации, где его не загоняли и не загонят в угол. И мозг какими-то слабыми живительными токами мысли отозвался на тайное желание разобраться в событиях большой давности, времен первой их встречи с Лерой, исчезновения сына, болезни жены, дочери Виктора, да и странного письма по почте Юрия Мамонова. Надо было с чего-то начинать, иначе вся эта зыбкая логическая цепочка порушится в голове, не находя исхода.

– Это вы мне звонили из Нью-Йорка по поводу сына Виктора, – слабым голосом, теряя самообладание, спросил Брагин.

Ваха ответил так, как говорят загнанным в угол слабым людям более сильные хищники, которым не охота врать по пустякам:

– Нет, не я… Но звонили вам насчет судьбы сына профессора Виктора Михайловича по моему поручению. Я в то время там был проездом по делам.

– А похищенные мои вещи в Нью-Йорке, когда я летел из Фриско в Москву – это ваших рук дело?.. – также безвольным голосом спросил Брагин. – Как все это глупо и бездарно…

– Тоже не я, но мои люди, – насмешливо процедил Ваха по праву более осведомленного и опытного хищника, – если пожелаете, все компенсируем, когда обо всем договоримся.

– О чем договариваться, когда…

– Умные люди всегда договариваются, – подарил свою очередную сентенцию Ваха, – надо идти на компромиссы даже тогда, когда есть желание рискнуть и исчезнуть… Вот это уж совсем глупо и бездарно, как вы изволили выразиться… Зачем рисковать любимой женщиной, как когда-то вы за какие-то пустяки рисковали здоровьем жены, сына, дочери… Нет уже вашей жены и нет её любовника, всё это в прошлом… Но вы-то есть, между прочим, Евгений-гений…

Глядя на тугую спину борца, широченные плечи плавно отвернувшегося Вахи, Брагин с тихим ужасом подумал: «Вот и у меня почва уходит из-под ног, снова, как пять лет тому назад… Сын, жена, дочка Виктора… Дочку с сыном спасли, а жену так и не спасли… Свою жену потерял… А теперь надо защищать спасать Леру, своих детей… Себя?.. Не знаю – спасу ли, спасусь ли?.. Сплошные смертельные накладки пятилетней давности… Только узелок все равно надо разрубать, да и накладки отрывать вместе с подошвами… Хватит…»

Ваха также плавно повернулся к нему. В упор безжалостно поглядел прямо и без утайки, по праву более сильного хищника, на Брагина. Видя некий ступор в облике, глазах Брагина, Ваха предусмотрительно решил все же дать задний ход, оставив тому время для раздумий:

– Я пока вас покину… Соберитесь с мыслями, идеями, как быть дальше… Они у вас, я имею в виду, научные мысли и идеи, нас устраивают, судя по вашей презентации… С чем и поздравляю… Только сегодня вы, Евгений Михайлович, должны определиться… Понимаете, батенька, определяйтесь, с кем вы и куда… Вот вы сейчас подумали, конечно я с Гиви, а не с Вахой… Так когда-то подумал и друг ваш Юрий Мамонов… Гиви тогда тоже какие-то деньги на научный проект Юрия давал… Несравнимые, правда, суммы… Тогда Юрию миллион баксов давали на завершение его проекта, чтобы с ним выйти на мировой рынок… Только где они, эти деньги, где Юрий?.. Вам ведь тоже Гиви обещал под ваш проект от ста до двухсот миллионов – не так ли?..

– Сто миллионов, по минимуму… – Не своим голосом отозвался Брагин.

– Вот видите… – Ваха колюче усмехнулся. – Блажен, кто верует, из дающих и берущих… Только вот какая штука, мил человек, вашему Юрию Гиви обещал миллион, только Юрию он не пригодился… Жил бы и сейчас ваш друг, если бы не давил на Гиви просьбами и требованиями помочь ему… Мол, раз пообещал, то выкладывай… Сохранил я эти деньги, спас их для Гиви… Сейчас Гиви снова готов разориться на инвестициях в новый, на этот раз ваш проект, стоящий только в сто раз с гаком больше Юриного… Только тормознуть придется, мил человек и вам, и Гиви… Знаете, на чем наживается «Омега-минус», из чего образуется ее многажды миллионная, миллиардная прибыль?

– Нет, не знаю.

– У нас ведь легальный бизнес – это только видимая надводная часть айсберга. А темная подводная часть айсберга, приносящая главные барыши – это трансферт наркотиков, помимо трансферта нефти и металлов.

– Как?..

– Вот так-то, для полной ясности… Всё совместили мы, и бизнес на ресурсах, и на наркотиках, и на Интернете, и на интеллекте… Так в комплексе выгодней и эффективней…

У Брагина почернело в глазах: так открыто говорить об источниках доходов, прибыли – и все это добывается преступным путем. «Зачем он это мне рассказал? – Роились мысли одна черней другой. – Чтобы вырвать почву из-под ног, чтобы рассеять все сомнения в легальных доходах их сверхприбыльного ЗАО? Чтобы усомниться в честности добытых ими миллионов, те же сотен миллионов, предложенных Гиви для раскрутки проекта минифаба и спейсфаба с моей САПР интегральных систем на кристалле и на пластине?». У него снова уходила почва из-под ног, на этот раз окончательно и бесповоротно. То самое ускользающее звено в непротиворечивой логической цепочке, пусть с неполной, неявной информацией – вот оно, наркотики. Тогда и сын Иван, которого Брагин и его ключевой партнер вылечивали и выхаживали, буквально снимали с иглы, и жена, лишившаяся рассудка, и дочка, потерявшая здоровье – все это следствие этого таинственного наркотического звена в логической цепочке фатума. А суть главного предчувствия фатума еще впереди – то Лера, его дети, работа, он… Но предчувствие фатума начинает сбываться – началось…

– Это к слову, дружище, для полной ясности… – Ваха нервно зевнул, наверное, и ему самому не понравилось фамильярное обращение «дружище». – И для того, чтобы не строили иллюзий по поводу всесилия и всемогущества Гиви, готового облагодетельствовать грандиозный проект прорыва в наукоемких технологиях и производствах… Это одна сторона луны, невидимая по причине… Как бы сказать попроще и выпендрежа, ну, криминала, что ли… А есть еще одна сторона, то ли комическая, то ли трагическая… Она станет ясна окончательно через час-другой… Хотите я скажу об этом, чтобы похерить все ваши иллюзии насчет получения сотни миллионно долларов в раскрутку вашего проекта после знакового вашего разговора с Гиви – а, хотите?..

Брагин только покачал головой неопределенно – какая разница… Что бы ему сейчас не сказали, он был уверен, что в цепи настоящих и прошлых накладок пошли необратимые процессы по странной воле фатума, рока. Предчувствие фатума, рока? Пожалуйста…

Ваха понизил голос до шепота и зашептал гадким голосом Брагину прямо в ухо:

– Через час-другой, раньше или позже Гиви умрет… Хрен знает от чего, от отравлении ли, от ожирения ли, от сердечной недостаточности или, наоборот, от радости осознания того, что он хотел вывести в мировые лидеры отечественных электронщиков, математиков во главе с вами… Умрет, понимаете? Не будет Гиви – и баста… А Ваха останется и продолжит дело Гиви – и с легальным бизнесом нефти, и с наркотиками, и с вашим «хай-теком», КНП, интернетом… Только смерть Гиви не означает, что предложение, которое он вам сделал, отменяется полностью… Оно корректируется… Только главные коррективы уже будет вносит не Гиви, а я – Ваха! Десятки и сотни миллионов вам никто не собирается давать, даже обещать не буду… Но и отказываться от предложения сотрудничать не собираюсь… Только на новой прагматичной и реалистичной основе, без иллюзий и розовых очков… Ваш «хай-тек» такое же рискованное предприятие, как и трансферт наркотиков из Афгана в Европу… Поверьте мне… Потому, возможно, в свете новых обстоятельств, вас придется «отблагодарить» суммой в два, а то и три-четыре раз меньше… Все же мы не «Омега плюс», чтобы одаривать всех направо и налево… Даже одаривая, мы иногда вводим в минус своих партнеров, даже стратегических… От стратегического партнерства не отказываетесь? Оно остается в силе… Вон Гарик вам разъяснит что к чему – последние новости у него…

Ваха махнул рукой и стремительно вышел из гостиной, что-то нечленораздельное буркнув только что вошедшему сюда Гарику с опрокинутым лицом…

Брагин искал глазами Леру и не находил ее. Возможно, перешла в соседнюю смежную залу с Петровичем, американцами, другими участниками фуршета. К Брагину нагло, в развалку подошел Гарик и излишне пафосным трагическим голосом произнес:

– Евгений Михайлович, Гиви при смерти… Это плохая новость… Что-то серьезное с сердцем… Сердечная недостаточность, возможно, инфаркт… Вызвали из Ялты скорую помощь, с бригадой реаниматоров… Работают на месте… Никто не берет на себя ответственность везти в больницу… Может погибнуть прямо по дороге…

Брагин впервые услышал голос Гарика и был поражен несоответствием тонкого голоса и габаритов с ростом атлета-тяжеловеса, которого когда-то в молодости нокаутировал другой атлет-боксер Игорь. И еще поразило слово «погибнуть», как будто речь шла о театре военных действий, где появились уже первые смертельно раненые, и уже так недалеко «до полной гибели всерьез. Брагин выждал паузу, пожевал губами и спросил глухим голосом с легкой, едва заметной иронией:

– А какова хорошая новость? Обычно плохие и хорошие новости ходят гетеросексуальными парами…

Тот подумал, наверное, стоит ли реагировать на ироничное замечание; решил, что не стоит. Потому и сказал как-то буднично и отстраненно, но, сделав акцент только на суть дела, в котором ему отведена неизвестная для Брагина функция, определенная погибающим Гиви. Потому, для кого как, но по его разумению, это и есть хорошая новость.

– Перед последней потерей сознания Гиви спросил меня, скопировал ли вашу флэшку…

– А зачем вам ее копировать, если ее обладатель не давал на то согласие, – угрюмо перебил его Брагин, – вроде как незачем, не принято без разрешения автора копировать его продукт…

Тот, сделав вид, что смысл сказанного ничего не меняет, продолжил все тем же высоким будничным голосом:

– Я ответил Гиви, что нет, не скопировал. Копировать было поручено Фрейгину, причем за соответствующее вознаграждение… Но он не справился с поручением… Я сообщил Гиви, что Фрейгин мне сказал: файлы на флэшке закрыты, закодированы… – Он немного замялся. – Так вот… Гиви перед потерей сознания просил меня, чтобы мы у себя в «Омеге» имели копию и расплатились с вами при передаче интеллектуальной собственности по полной программе. – Он немного подумал, следя за реакцией Брагина, потом после еще большей паузы спросил. – Действительно, у вас все файлы закрыты паролями, закодированы?

– Какие-то файлы закрыты, какие-то открыты, какая разница, – ответил Брагин, решив не выдавать Петровича этому клубку ядовитых змей, – не в этом дело.

– А в чем?..

– Для того, чтобы мне определиться с вопросом – передавать или не передавать вам свои программы по отдельности или комплекс полностью – мы должны все обговорить втроем…

– Втроем?

– Да, вы, Лера и я… – Брагин усмехнулся. – Я был уже заранее подготовлен к плохой новости о состоянии Гиви, о нем мне Ваха сказал… К тому же, насколько мне удалось почерпнуть информацию, Гиви и Ваха имели на меня принципиально разные виды как на стратегического партнера… Это меня смутило и обескуражило после разговора с Вахой… Он же намекнул, что я смогу получить разъяснения из ваших уст по интересующим вопросам нашего потенциального взаимодействия… Когда все меняется с калейдоскопической скоростью, когда одни договоренности, пусть устного характера, легко дезавуируются в угоду новым веяниям, то все это может нравится только круглым идиотам…

– Тогда, может, лучше провести переговоры вчетвером – вместе с Вахой?.. Мне даны только общие полномочия насчет копирования и обещанного вам аванса…

– Подождите с вашим авансом, – Брагин поморщился, – давайте хоть разберемся, зачем вам нужны копии моих программ, зачем вы даже до презентации подкинули мне в купе две свои пустые флэшки, где…

Брагин оборвался, не договаривая насчет условий передачи своим программ. А он так хотел выяснить, чьи это были условия – Вахи или Гиви? К ним подошла сильно взволнованная Лера и с ней Петрович. На бедном затюканном Петровиче тоже лица не было, когда тот прошептал:

– Несчастье с Гиви… – Он зевнул и тут же стал извиняться. – Это от сердечной недостаточности, плохо мотор стал работать, когда услышал, что с Гиви случился сердечный приступ… Извините… Вот я куревом сердце посадил, а Гиви вообще не курил… Вот и рассуждай на тему, где, в каком месте человечку себе соломки подкладывать во времена мировых и личных потрясений. – Он вынул из кармана стеклянный баллон и высыпал на ладонь несколько крохотных белых таблеток, проглотил без воды.

– В сознание он не приходил больше? – спросил Гарик.

– Нет, – сказал грустно Петрович, – я вам нужен?

– Вроде нет, – ответил за всех Гарик.

– Тогда я пойду… Ваха просил меня подойти, чтобы закрыть все вопросы, – Петрович выразительно посмотрел на Брагина, – как он выразился, подбить бабки.

Он ушел, не прощаясь, какой-то жалкий, растерянный. Лера то смотрела ему вслед, то на Брагина:

– Что с ним?.. Словно человека подменили, воздух последний из него выпустили…

– Ничего, оклемается, должен оклематься, – Гарик посмотрел на Леру высокомерно с напыщенным удивлением, – Петрович что-нибудь тебе сказал про Гиви, может, какой совет дал?

– Его настолько потрясло плачевное состояние Гиви, что он дал мне странный совет – вести себя разумно со всеми окружающими меня мужчинами… Как будто Гиви вел себя неразумно с окружающими его мужчинами… – Лера обвела взглядом огромных зеленых глаз Брагина и Гарика и задумчиво произнесла. – Что бы это могло означать? – Она взяла Брагина за руку, преданно посмотрела ему в глаза и повторила. – Что бы мог означать такой совет человека, с которым мы познакомились только на твоей презентации?.. Совет разумно вести себя…

– Не знаю, – Брагин держал ее руку в своей руке и предложил, поглядев прямо перед собой в переносицу Гарика, – раз все так стремительно меняется, давайте спустимся вниз, я должен задать несколько важных вопросов при Лере.

О несчастье Гиви уже знали многие, потому с фуршета гости расходились быстро и бесшумно. В гостиной уже шуровали официанты, звеня посудой, возя по полу мебель и расставляя все по местам. Фуршет финишировал сумбурно и бестолково, гораздо раньше запланированного времени. Официанты были откровенно рады тому, что гости уходят раньше времени, и все окончилось, и в отсутствии распорядителей можно вынести с собой и спиртное, и съестное немереное…

Брагин держал Леру все время за руку, как будто боялся, что ее у него отымут. Он только что решился спрашивать Гарика о главном, о сути, пообещав тому копию флэшки, если тот расскажет ему все, как есть, не солжет ни на йоту. Почему-то он был уверен, что тот согласится. А отдаст или нет он копию Гарику – это уже другой вопрос. Он должен знать все, чтобы решиться – или отдать, или нет… Только в любом случае он должен сохранить уважение к себе, уважение и любовь Леры… Иначе зачем вся это мышиная возня?.. Сердце Брагина страшно билось, готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Он подумал: «Вон даже бросивший курить Петрович во время сердечного приступа Гиви заработал свой собственный припадок, вот и мое времечко приспело. Так чужая боль и отчаяние действуют невидимой радиацией вокруг, и поражает все живое, что так или иначе было причиной или следствием боли, отчаяния».

Лера удивленно глядела на изменившееся лицо Брагина, но молчала, поскольку он легонько сжимал ей руку, как бы подавая сигнал: молчи, терпи, милая, так надо. Они втроем стояли у торца старинного здания в тени деревьев, в их позах не было зажатости и внутренней тревоги, и со стороны казалось, что люди мило и куртуазно беседуют, как будто только и мечтали наговориться здесь с самой Москвы.

Глава 46

– Зачем вы подбросили нам в купе флэшки? – Брагин собрал все свои внутренние силы в кулак и твердо глядел прямо в глаза Гарика. – Неужели только для покупки программ с давлением на партнера?

– Гиви не хотел… Говорил, что так нельзя поступать с будущими партнерами, договариваться в такой форме о большом серьезном деле, будущем перспективном проекте… Но Ваха считал, что немного давления на партнера пойдет будущему делу только на пользу…

– А зачем вы поставили мини-камеру и жучки в наше купе? Для шантажа?

Лера вздрогнула и, сильно побледнев, непроизвольно сжала сильней руку Брагина:

– Как?.. Какая камера, какие жучки?

Брагин посмотрел на нее и перевел взгляд на Гарика:

– Он знает – какие…

– Не надо преувеличивать роли этих специальных средств… Это всего лишь подручные средства контроля и легкого давления на источник информации… В конце концов, никто и не думал вас шантажировать, фиксируя, так сказать, интимную сторону человеческого бытия… Просто так принято действовать, чтобы объекты наблюдения были все время под контролем, под колпаком… Ведь все могло пойти не так, по другому, незапланированному сценарию…

– Поясните…

Гарик ухмыльнулся и надменно, свысока поглядел на Леру:

– А что, если бы Игорь в самом деле утвердился в мысли, что его неверная невеста находится в купе с неизвестным таинственным любовником?.. Что, если бы он не только бил кулаками по стеклу напротив купе, где находилась Лера, а попытался бы туда проникнуть?.. И что тогда?.. Если бы Игорь увидел Леру вместе с профессором, которого он не знает в лицо… Боксер-рогоносец догоняет уходящий поезд, врывается в вагон, купе и начинает крошить все подряд, делая свиную отбивную из неверной супруги и ее счастливого пожилого любовника… В наши планы не входило, чтобы оплачиваемый нами проводник обнаружил в своем вагоне два трупа или два изуродованных тела… Вот хотя бы по этой причине мной и проводником были поставлены жучки, камеры…

– Выходит, ты специально известил Игоря, что я уезжаю этим поездом с Евгением… – Лера с презрением и ненавистью глядела на Гарика. – Мало тебе от Игоря досталось тогда… Твое появление всегда чревато бедами, ты словно вестник несчастья… Зачем только ты объявляешься?..

– Подожди, Лера, – перебил Брагин, – не надо истерик, мы договорились перед этим, что расставим все точки над «и», только честно и без утайки, насколько это можно в данный момент… – Брагин замялся, подбирая нужные слова.

Гарик охотно пришел ему на помощь:

– …В своего рода признании, что классик советской литературы Богомолов называл моментом истины…

Лера сжала руку Брагина и прошептала:

– Если он признается, – она показала глазами на Гарика, – в чем я далеко не уверена, то мне тоже есть в чем тебе признаться, Евгений.

– У вас, Евгений Михайлович, есть основания подозревать меня во лжи?..

– Пока нет…

– Видите… Чего не сделаешь, чтобы и от моих признаний случилась польза для нашего общего дела, развития проекта…

– По планам Гиви или Вахи? – спросил Брагин, чувствуя, как проходит у него сердцебиение. «Будто источник радиации ослаб… Будто породившая его боль и отчаяние ослабевают, совсем ослабли… Но что это значит?.. Это означает, что Гиви уже почти мертв, а то и совсем не чувствует своей боли… Значит, скоро новые потрясения и сплетение обстоятельств… Значит, надо спешить – ведь времени так мало…» – с этими мрачными обрывочными мыслями в голове Брагин спросил: – Ваха рассказывал вам, как его еще пять лет назад во Фриско он и его люди привлекли Петровича к добыче моих первых демо-версий программ, изъятию или копированию такой же флэшки?..

Гарик на какое-то время задумался, чему-то удивленно покачал головой, поморщился, но ответил утвердительно:

– Ну, было такое… Только учтите, я тогда еще в «Омеге» не работал… – Поглядел на Леру, словно желая получить у нее подтверждение. – Мы еще были вместе с Лерой…

– Тогда уже нет, – отрезала Лера, – после Дивноморска мы с ним расстались раз и навсегда…

– Что было, то было, – кивнул головой Гарик, – о начале вашего романа тогда я уже узнал позднее, не от Леры, от других…

– Я не об этом, о другом… – Брагин твердо смотрел в глаза Гарику. – Пока у меня не было никаких оснований обвинить вас не то, что во лжи, даже в неискренности… Буквально несколько коротких прямых вопросов, буквально, да или нет, сейчас не до деталей…

– Хорошо, будут вам ответы, да и нет, спрашивайте, раз вам так хочется испить яд признания…

– Яд признания? – удивился Брагин.

– А вы думали, мед признания… – горько ухмыльнулся Гарик. – Не будет вам меда, только чистый медицинский яд, от которого никому, ни вам, ни мне, ни Лере уже не будет легче.

Брагин снова сжал руку Леры, чувствуя, что сердечная боль окончательно оставила его левую сторону грудной клетки, и спокойно спросил:

– Злоключения семьи Виктора Михайловича, исчезновение сына Ивана, – все это так или иначе связано с исчезнувшими моими чемоданами в Нью-Йорке, охотой за флэшкой Петровича, других? Да или нет?

– Да…

– А угрозы неизвестных ему и его дочери потом, уже после женитьбы сына, болезни жены – тоже?..

– Да…

– А самоубийство Юрия Мамонова как-то связано с семейными злоключениями Виктора Михайловича или нет?

– Да, связано…

– Если можно поподробней…

– Он знал, что Ивана посадили на иглу… Ему пригрозили, что его детей тоже посадят, если он будет брыкаться и делать все не так, как положено делать, по-своему…

– Вот как, значит, он пытался сопротивляться?..

– Да… Детали уже за сроком давности никому не интересны… Тогда Мамонов разрабатывал головную часть программного комплекса, функционально-логического. Его часть должна быть состыкована с вашей частью, по трассировке и компоновке. А весь комплекс Гиви и Ваха хотели вбросить на мировой рынок САПР, чтобы наварить. Только Мамонов и вы стали выказывать завидную самостоятельность. Вот к тому и к другому были применены формы устрашения и давления на семью. Только у Мамонова, в отличие от вас, семья не пострадала, он сам пострадал, выбрал вариант собственного самоустранения, чтобы оградить семью… Он знал обо всем, что с семьей Виктора Михайловича происходило, потому и просил у вас прощения в последнем письме… Наша служба безопасности перехватила то письмо – я это знаю… Только поймите меня правильно – меня еще не было в «Омеге», все это делалось без меня… Без моего ведома… Я появился в «Омеге» только через три года, Лера знает, чем я занимался до этого…

– Потому вы так смело и говорите, что не были связаны тогда с «Омегой», когда ее люди наехали на меня, Юрия?

– Потому и говорю, раз вы требуете от меня признания в обмен на копию флэшки с вашим САПР нового поколения. Видите, какой сыр-бор был из-за ваших несовершенных демо-версий… А сейчас думаете не будет, если вы не передадите нам ваши продукты? Придется передать, какой бы вариант проекта не будет запущен – Гиви или Вахи…

«Уши от мертвого осла получит Ваха… Гиви бы получил, несмотря ни на что, только сдается мне, нет уже Гиви…» подумал Брагин и спросил:

– А какова роль Игоря?

– А какова может быть роль у молодого мужа-рогоносца, точнее, жениха-рогоносца – Гарик презрительно поглядел на Леру, – у него одна роль, он или себя убьет, с рогами или теми же рогами достанет молодую жену или пожилого любовника…

– Как тебе не стыдно, – Лера стремительно выхватила руку из руки Брагина и попыталась залепить Гарику-френду оглушительную пощечину.

Но тот ловко успел перехватить ее кисть, даром, что ли, работал и.о. начальника службы безопасности «Омеги».

– Не надо, мадам, то бишь, «первая мисс», – прошипел он с угрозой, – приберегите ваши нервы и эмоции для более подходящего случая. – Ну, как, я вас удовлетворил, – обратился он своим бесстрастным голосом к Брагину, – если да, тогда и вы удовлетворите мою и Вахи просьбу с копией флэшки…

Брагин хотел спросить Гарика в лоб насчет смерти своей жены, но, обернувшись, увидел, как к ним бежали двое из охранников Гиви, Брагин узнал их, они были в вагоне ресторане и подходили к нему на симферопольском вокзале. Лица молодчиков были серые от сильного и неожиданного потрясения.

– Гиви скончался… – запыхавшись бросил один.

– Врачи настаивают на вскрытии, – добавил другой, – чтобы не было претензий к бригаде реаниматоров, говорят, сделали все возможное и невозможное…

Охранники чуть ли не за рукав тащили Гарика к трупу. До острого слуха Леры и Брагина донеслось: «Ваха категорически против вскрытия». Последняя фраза, судя по всему, выбила из колеи Гарика, отвлекла его от Брагинских проблем с копированием флэшки. Он уже на расстоянии махнул им рукой:

– Без меня никуда… Дождитесь меня… Здесь или у себя в номере…

– Сейчас… Держи карман шире – после своих признаний… – выдохнул зло Брагин. Его ударила новая догадка, новое леденящее предчувствие фатума. Сейчас или никогда – надо решиться на поступок, достойный существования, достойный их любви с Лерой. Такое бывает не так уж часто: сначала толчок предчувствия, инстинкт, потом догадка, как действовать в новом странном и драматическом раскладе. – Ты же обещала Игорю уехать отсюда?

– Да, обещала…

– Одна, без меня?..

– Нет, о тебе не было речи – просто уехать отсюда, и все…

– Тогда срочно уезжаем отсюда, бежим, куда глаза глядят… Пока здесь переполох, и не до нас вовсе…

– Куда бежать?..

– Туда, куда карты показали…

– По предчувствию фатума?..

– Да, в Коктебель, на Карадаг…

– Бежим, только я тоже хочу признаться тебе в одном историческом факте в этот странный день…

– В поистине великий и фатальный день признаний и потрясений…

– Я беременна от тебя… я никогда не была раньше беременной…

– Ты – чудо, славный потомок рода Вулича-Вуича, любимая… Бежим…

Брагин настоял, чтобы они бежали отсюда так, как будто еще вернутся в Гурзуф на конференцию. Они вместе вышли из номера Леры с одной дорожной сумкой. И для начала Лера по мобильному телефону позвонила своей коллеге из МГУ, к тому же хорошо знакомой Брагина, чтобы он вывесила на секции ее стендовый доклад – распечатанный текст и несколько сравнительных графиков, показывающих значительное преимущество новых методов «естественной шоковой оптимизации». Брагин похвалил Леру за ее предусмотрительность: действительно, презентация на секционном заседании может быть не только в вербальной форме, но и в виде вывешенных на стенде материалов сообщения. «Наставничество профессора Брагина сказывается: порядок бьёт класс; война войной, а обед, то бишь стендовый доклад на стенде секции по расписанию».

Ведь программа утренних и вечерних заседаний из-за Брагинской сегодняшней презентации оказалась спутанной – кому и когда выступать неизвестно. Но и Лерина презентация состоится, только в её отсутствии. Вот что оставалось в сухом остатке и послевкусии последнего дня конференции перед ее официальным закрытием. Лера сказала своей соседке по номеру, что они с Брагиным отойдут-отъедут на вечер, на какое-то время. Даже не все вещи из своего номера взяла, правда, оставили здесь такие, за которыми не было нужды возвращаться. Они и не собирались возвращаться: переполох в связи со смертью Гиви им был на руку, можно было исчезнуть, раствориться на какое-то время, а потом вынырнуть из небытия дома или в неизвестном никому месте.

Двумя маршрутками добрались до Судака, оттуда уже глубоким вечером до Коктебеля на такси. С моря гремела музыка пляжных ресторанов и баров. Им было не до музыки, надо где-то срочно определиться с ночлегом. Наверное, у Брагина и Леры, остановившихся под фонарем на перекрестке главной и боковой улиц, были очень озабоченные лица, если их окликнул проходивший мимо старичок: «Чего ищите братцы-кролики, не крышу ли над головой?»

Они пошли за стариком. Тот привел их к двухэтажному каменному дому на пустынной улочке: «Уже полмесяца, с конца августа пустует комната на втором этаже. Как курортники разъехались, как детишки в школу пошли – конец сезона, нет квартирантов. Любому встречному и поперечному рады, милости прошу, живите сколько хотите.». Они даже не стали договариваться – на сколько дней снимают. Утро вечера мудренее. Брагин знал, что никуда, ни в какой ресторан они ни сегодня, ни завтра не пойдут, проговорят полночи, как будто они в дороге и Гурзуфе не успели наговориться.

Взойдя по лестнице в уютную комнатку на втором этаже и присев на плюшевый потертый диван, Лера с закрытыми глазами улыбнулась странной усталой улыбкой:

– Вот и добежали… Некуда далее бежать… Ты не удивился, Евгений, какой здесь нас диковинной фразой встретили… Прямо из «Фаталиста» Лермонтова, помнишь в сцене с моим предком Вуличем-Вуичем: «Кого ты ищешь, братец?..»

Брагин постарался ответить улыбкой, что ему не удалось, и выдохнул:

– Ну, конечно, так у Лермонтова… Вулич шел по темной улице, на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» – «Тебя!» – отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…

Лера, вздохнув украдкой, продолжила еле слышно чтение на память фрагментов из «Фаталиста»:

– …Два казака, встретившие меня и следившие за казаком-убийцей, подоспели, подняли раненого Вулича, но он был уже при последнем издыхании и сказал только два слова: «Он прав!» Я один понимал темное значение этих слов: они относились ко мне; я предсказал невольно бедному его судьбу; мой инстинкт не обманул меня… Я точно прочел на изменившемся лице печать близкой кончины…

«Странно, я вижу печать близкой кончины на ее лице, как тогда, когда мы ехали в Гурзуф на троллейбусе, а она, вероятно, видит то же самое на моем лице… Спросить ее? – Брагин рукой провел по ее волосам и нежно поцеловал Леру в макушку. – Но ведь так и заиграться можно, как мы уже ранее заигрывались… Она призналась мне, что беременна и так с укором поглядела на меня, будто я и в самом деле буду спрашивать, кто же отец ее будущего ребенка – я или Игорь?»

Лера подняла на Брагина умоляющие глаза и тихо сказала с каким-то внутренним горьким надрывом:

– …Все хотели убить того казака, пристрелить, как бешенную собаку … Лишь Печорин не хотел убивать… Вот это место… По тексту слова Печорина, а я волнуюсь, аж мороз идет по коже, словно от себя говорю… – Лера закрыла глаза и сокрушенно покачала головой. – В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу я вздумал испытать судьбу. «Погодите, – сказал я майору, – я его возьму живого».

– …Как брали казака, как казак выстрелил в Печорина, как пуля сорвала эполет его, как он за руки схватил казака, как того повязали – пропусти… – Брагин так же сокрушенно покачал головой… Чего-то не хватает… Какой-то главной существенной детали… Вспомни, что было дальше…

– После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом… – тихо сказала Лера, взяв Брагина за руку.

– Вот так именно, Лера, как бы не сделаться фаталистом… – еле слышно повторил Брагин. – …Нет не то… Извини, что перебил…

Лера вздрогнула, открыла глаза и снова закрыла их, держа Брагина за руки своими ледяными пальцами:

– …После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом… Но кто знает, наверное, убежден ли он в чем или нет?.. И как часто мы принимаем за убеждение обман чувства или промах рассудка!..

– Обман чувства или промах рассудка… – еле слышно повторил Брагин.

– Я люблю сомневаться во всем… – продолжала с пылом, вдохновением разрумянившаяся Лера, вспоминая и вживаясь в текст детства, юности, текст предчувствия фатума. – Это расположение ума не мешает мне решительности характера; напротив, что до меня кажется, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь!..

– Есть… – радостно воскликнул Брагин. – …Вот оно то звено, которого мне, нам не хватало. Надо смелее идти вперед, когда не знаешь, что тебя ожидает…. Вот оно!.. И еще: хуже смерти ничего не случится – а смерти не минуешь… А если смерти в мысли нет, то и худшего в судьбе ничего не случится… Ай, да Брагин, ай да сукин сын, ай, да Лера… Нащупали всем миром с тобой ускользающее звено нашей будущности…

– Что нащупали?.. – как-то неуверенно спросила Лера. – Вдвоём вместе или по отдельности?

– Потом, потом… – буркнул Брагин. – Не отвлекаемся… Давай вспомним, как там завершается разговор Печорина с Максимом Максимычем, когда герой нашего времени – чувствуешь, как звучит, нашего, а не того времени! – пожелал узнать мнение старика насчет предопределения… Это когда Печорин чудом вышел из переделки – осечка у казака, зарубившего твоего предка, вышла…

Лера улыбнулась странной неяркой, загадочной улыбкой и на память тихо и торжественно прочитала с закрытыми глазами финал потрясающего «Фаталиста»:

– «Да-с, конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или недовольно крепко прижмешь пальцем. Признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький – того и гляди нос обожжет… Зато уж шашки у них – просто мое почтение! – потом он примолвил несколько подумав. – Да, жаль беднягу… Черт его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно уж так у него на роду было написано!..» Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений…

Молчали после последних фраз «Фаталиста» долго… Брагин всплеснул руками и пылко заговорил:

– А ведь последние слова о нелюбви к метафизическим прениям не случайны… Речь идет о хрупкости так называемой «первой философии – метафизики», незыблемом древнейшем умозрительном учении о первоначальных основах всякого бытия или о сущности мира… Где геометрия Евклида, классические физические законы – все на веки вечные… И все это по боку в макро– и микромире… Все это частный случай, не работающий ни во Вселенной, ни в атоме… Вот тебе и тихоня Максим Максимыч… Жаль всех нас бедняг… Одного твоего предка черт дернул ночью с пьяным разговаривать, другого потомка двинуть навстречу бесам… Видно уж так всем нам на роду написано – каждому свое…

В драматических хитросплетениях их странной интеллектуальной игры в Вуича и Печорина он зацепился мыслью за пока неведомый ему Гордиев узел творения из их нынешнего «здесь и сейчас» отдаленного будущего – спасения и рождения их ребенка. Только надо разрубить этот узел в ближайшее время, не тратя многих сил на его распутывание…

– О чем ты думаешь, милый

– Есть у русских такая слабинка – сразу всему миру, всей вселенной помогать… Нет, чтобы сначала самым своим близким, друзьям, любимой женщине помочь – сразу всей вселенной… Давай этот небольшой узелок на развилках времени с моей Лерой развяжем и разрубим… А потом уж по крупному будем рубить глобальный узилище… Сдается мне, его все равно не разрубить… Но, глядишь, люди потом и за попытку – не пытку – спасибо скажут… В конце концов, нет ничего страшнее червя равнодушия и предательства…

Глава 48

Брагин стал рассказывать, думая об их упоительной игре в Вулича и Печорина, о времени правление царя Гордия среди царей Фригийских из династии, вымершей в шестом веке до новой эры… Что первый царь этого имени Гордий, по преданию, был простым поселянином.

– И был Гордий совсем не господином, не буржуа, не рантье или шинкарем, а простым рабочим и крестьянином одновременно, и символ у его рабоче-крестьянского государства был серп и молот, как у страны Советов. Трудяга Гордий основал город Гордион при впадении Скопаса в Сангарий и пожертвовал в храм Зевса свою колесницу-телегу, около дышла которой привязал ярмо, и завязал все это в крайне запутанный узел, названный по его имени «Гордиевым». Его сыном от «крестьянской» богини Кибелы, ставшей царицей, предание называет Мидаса… Фригийская богиня Кибела, само олицетворение труда и матери-природы, в Греции отожествлялась с критской матерью Зевса, Реей, и обыкновенно называлась «великой матерью богов

– Опять античные аналогии… Никак без них…

– Никак, Лера, как и без предчувствия фатума… Я читал когда-то, что в Афинах Кибеле был посвящен храм… В Риме согласно «Сивиллиным книгам», торжественно был перевезен особым посольством древний символ культа богини, темноцветный метеоритный камень, из ее храма в Пессинунте. С тех пор культ богини Кибелы, под именем «великой матери народа», понимай шире, крестьян и рабочих сделался государственным. Особенно много народу привлекали искупительные жертвы Кибеле – тавроболии и криоболии – путем орошения бычачьей или бараньей кровью… Античное искусство представляло Кибелу в виде богато одетой матроны, с башенной короной на голове; в одной руке у нее тимпан, в другой иногда колосья или скипетр… Сидит на троне природная рабоче-крестьянская царица, окруженном львами, или в колеснице, запряженной львами… Идиллия да и только для страны Советов – серпастой и молоткастой… Пророчество оракула гласило, что развязавший узел получит господство над миром… Предание гласит, что это удалось Александру Македонскому, который в ответ на предложение распутать «Гордиев узел» уверенно разрубил его… Отсюда и крылатое выражение – «разрубить Гордиев узел» – как принять смелое быстрое решения запутанного сложного вопроса… Конечно, метафорически, тиран и пассионарий Македонский, разрубивший Гордиев узел – это и Петр Первый, прорубивший окно в Европу, и Александр Второй, отменивший крепостное право и освободивший славян от османского ига, и жестокие революционеры Ленин со Сталиным, поднявшие страну Советов – один выиграл Гражданскую войну, другой Отечественную… Конечно, всегда народ победитель, но что народ без своих вождей, ведущих народ на правое дело. «Наше дело правое, победа будет за нами» – эта фраза вождя была выбита на солдатских медалях, но она не придумана во время Отечественной войны, эта фраза из тех античных времён Гордия…

– И наше дело с тобой, Евгений, правое, и мы тоже победим с тобой…

– Конечно, победим… – Буркнул Брагин. Он не хотел терять мысль, которая когда-то не давала ему покоя на сломе эпох, революций и контрреволюций в эти последние времена. После паузы он продолжил. – Аналогия Македонского с большевиками, разрубившими Гордиев узел, завязанных замшелыми посредственностями Николаем Вторым, Керенским, а ля Горби, тривиальна… Горби-бездарь и Гордий-талант… Какая чудная рифма Гордий-Горби

Брагин внимательно поглядел на Леру и продолжил экскурс в античную историю, поучительную для нынешних времён:

– О Мидасе, сыне Гордия и Кибелы, только ленивый не знает. С именем Мидаса, сыном рабоче-крестьянской богини Кибелы, культ которой был очень развит в Пессинунте, связаны мистические предания о роковом Мидасовом даре, в силу которого все, к чему он прикасался, обращалось в золото… Моя интерпретация этой античной истории в том, что большевики, и рабочие с крестьянами немного, а может, и не немного зазнались… Еще бы, войну самую страшную с Германией и Японией выиграли, территории своего социалистического лагеря расширили – через Ялтинские и Потсдамские соглашения с союзниками… А тут еще спутник первыми в мире запустили, человека в космос отправили быстрее супостатов, да и с водородной бомбой тоже первые… Как тут не возгордиться, как тут голове не закружиться – хоть с голой задницей, и полупустым желудком, зато самые первые… И потихоньку проигрывать стали научно-технологическое соревнование, а с ним и экономическое, сделав ставку на военно-промышленный комплекс… ВПК дает только военный стратегический паритет – ничего более… Позволяет свободно выбирать путь развития без оглядки, что придут чужаки, отымут общенародную собственность, перераспределят в загребущие руки супостатов, или вообще разбомбят, чтоб не мучиться понапрасну… А вот из-за того, что много трепа пустопорожнего разводить стали, хвастаться и гордиться, золотишка Мидасового слишком много стало – почитай, ракет, бомб, танков, подлодок, а там еще тракторов с галошами – завались… Здесь бы силы на те же компьютеры персональные, на продукты сельского хозяйства – это к примеру, для образа – а весь пыл в золотые бомбы, ракеты и танки ушел… Весь пыл и пар в золотой гудок ушел – хочется пожрать или купить чего от отечественного производителя, а тебе объясняют, что то в золото оружия ушло… Вот и надорвались на Мидасовом золотишке… И через двадцать лет, окончательно и безнадежно проиграв соревнование с передовыми странами, страна Советов рабочих и крестьян клюнет, сама знаешь на что…

Брагин презрительно хмыкнул:

– Не тот путь изберет страна, просевшая с Мидасовым золотом, не тем буржуинам, олигархам начнет молиться, тому же Вахе, что встретился на моем, нет, нашем пути… Надо же Пану уродился с козлиными ногами, длинной бородой, рогами, дико-веселым нравом. Испуганная наружностью, мать покинула его, но его отец, Гермес, завернув его в заячьи шкуры, отнес его на Олимп и там развеселил всех богов, а особенно Диониса видом и живостью своего сына. Олимпийские боги назвали его Паном, так как он доставил всем великую радость. И стал Пан сначала покровителем стад, в долинах и рощах он резвится в кругу веселых нимф, играл на флейте, устраивая шумные хороводы, пугающие смертных… Как похотливый и задорный, вечно полупьяный бойфренд менад, нимф и гермафродитов, он, подобно сатирам, был олицетворением чувственной любви, поэтому в позднейшем античном искусстве он изображается как спутник Афродиты и соперник Эрота… С Мидасом связана притча об ослиных ушах, которыми наделил его бог Аполлон, покровитель искусства, разгневанный тем, что при состязании его, Аполлона с пьяным и похотливым Паном Мидас отдал последнему предпочтение перед богом…

Глава 49

Лера грустно глядела на Брагина, слушая его странные речи. Наконец, снова горько вздохнула:

– Вот я о чем сейчас подумала… Как я раньше до этого не додумалась, в нашей любопытной игре в Вулича и Печорина… Назвав тебя Печориным, я уже что-то знала и заранее как бы обвиняла тебя в холодности, истощении жара души и постоянства воли?..

– Что ты имеешь в виду?.. – холодно и бесстрастно спросил Брагин.

– А то, что нет ничего сокровенного от Господа нашего, Высших Сил… – горячо выговорила наболевшее на душе Лера. – Понимаешь, нет ничего тайного и сокровенного от Бога – ни в делах наших, ни в помыслах… Даже когда наши помыслы чисты и незатейливы, надо помнить об этом… А если помыслы чуть корыстны и грязны – что тогда?.. Ведь оттуда, Свыше видно все – мы, все наши дела, поступки, помыслы, как на Его ладони… Все обнажено и все мы обнажены перед очами Его…

– Ну, и что из этого? – снова мрачно спросил Брагин.

– Ничего… Только это надо знать и помнить каждый миг, в каждой точке пространства Вселенной… – ответила Лера.

– Твои слова имеют отношение к тому, что сказала мне напоследок при бегстве из Гурзуфа?

– Не знаю… – тихо ответила Лера. – Возможно, да… Возможно, нет… Я беременна и хочу стать матерью нашего с тобой ребенка… Вот и все, что я хочу от высших сил, от Господа… И еще быть с тобой…

Брагин оживился и, потирая руки, прошептал Лере на ухо:

– А не страшно быть вместе… Я тебе сейчас прочитаю отрывок о Печорине из «Фаталиста»?.. Не испугаешься – вдруг это обо мне?

– Не испугаюсь, главное ты со мной и мы будем вместе..

– Хорошо, Лера, слушай… Это перед тем, как посмотреть себе под ноги, и посмеяться над нашими недалекими предками с их услужливой астрологией, Печорин вдруг отдался стихии самобичевания… – Брагин откашлялся и приложил правую руку к виску, словно у него в этом месте заломило, и с выражением, артистично стал читать. – …Мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья. Потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнению к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и сильного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою… И много других подобных дум проходило в уме своем; я их не удерживал, потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли – и к чему это ведет?.. В первой молодости моей я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которое рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? Одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книги.

– Артист… – похвалил Брагина Лера. – Тебе хоть сейчас на сцену – аплодисменты и восторг публики, как на презентации обеспечены…

– У меня другое предопределение… Зачем мне лишние аплодисменты и восторг публики, даже на презентации… Впрочем, то были не мне одному аплодисменты, а нам вместе с ассистентом… Как никак родители дали мне имя Евгений – благородный, по-гречески…

– Я думала, что «лучший», «исключительный»… евгеника отсюда…

– Нет, «евгеника» тут не причём, по имени святого Евгения Трапезундского назвали, его день поминания с моим днем рождения совпал. Христианский мученик, советчик для всех нуждающихся в благих советах…

– Благородный советчик… Какая прелесть в устах Максима Максимыча – зато шашки у них просто мое почтение, – сказала Лера, – лучше не скажешь… Тебе моё почтение, советчик… Ну, спать пора, устала я чего-то… Сон сморил, как нашего дачного Тузика… Буду спать без задних лап…

– Меня тоже сон придушил совсем… Уже что-то снится…

– Это чудно, когда сон и последнее бодрствование смешиваются, когда явь и неявь вместе присутствуют, но ты не знаешь, чему тебе отдавать предпочтение, яви или неяви? В таком состоянии – одновременно твоём и моём тебе посвящается моя новеллка, связанная со мной и моим сыном, да и с тобой, разумеется, тоже… Пусть всё, что прозвучит, будет, как во сне, на грани яви и неяви

У неё не было сил даже выразить неподдельное изумление на лице, не определившись, на чьей стороне оставаться – яви или неяви?..

Брагин начал свою новеллку издалека и странно:

– Ты выполнила свое обещание мне – послать свою публикацию по естественной оптимизации после шокирующего отклика системы и поддержки извне системы, в математический журнал под одной своей фамилией?

– Конечно. И даже тезисы на конференции тоже под одной фамилией… Да, это вызов, причём шокирующий… Мой шеф назвал мой алгоритм с его удивительными перспективами и приложениями гениальным…

– Так ведь ты, действительно, гениальный математик уровня Эвариста Галуа, поверь мне на слово, я-то первым врубился в твоё алгоритмическое воплощение-достижение «шоковой естественной оптимизации»…

– …идею которого ты мне великодушно подкинул…

– Не преувеличивай, я просто рассказал о своём отклике на возмущение системы в лице негра, сотрясающего воздух оскорблениями в мой адрес и швыряющегося в мою сторону мелочью в мою сторону, неожиданную поддержку извне шерифа… Ты довела до ума идею шокирующего отклика – с естественной асимптотической оптимизацией процессов взаимодействия разных конфликтующих уровней общей сложной системы… И ура, всё свершилось, великодушный рогоносец, негр, пекущейся о своей беременной жене, успокоился, не полез драться с белым профессором и шерифом правопорядка – всё устаканилось и разрешилось мирно, предельно оптимально и невероятно быстро, самое главное…

– Упоминание о беременной жене – это кстати, – сонно откликнулась Лера. – Но есть одно уточнение автора публикации… Шеф, признал гениальность алгоритма и необходимость актуальной публикации, которая удивит всех профессионалов, занимающихся численной оптимизацией вычислительных процессов, не преминул отреагировать: «А как же я? Ведь раньше мы всегда публиковались вместе, ещё с ваших студенческих времён – как же так, как быть с этой публикацией?»

– А ты что? Воспользовалась советом твоего возлюбленного, друга-советчика?

– Я отрезала: если уж кого брать в соавторы, так удивительного генератора прорывных идей вообще, и в частности подбросившего мне свою нехилую идейку… Я называю твою фамилию, он хорошо знает тебя по твоим книгам и статьям. Но он в ответ: «Давайте включим в соавторы этого уважаемого профессора, подкинувшего, по вашим словам, идейку, направления поиска и реализации алгоритма, получившегося гениальным».

– И каков твой шокирующий отклик на новое предложение шефа, от которого невозможно отказаться?

– Я говорю, что человек, рассказавший мне общую идею на конкретном случае из жизни, сформулировал мне задачу на математическом языке с условием, что я лично разовью алгоритм шоково-естественной оптимизации, который он будет использовать в своем программном комплексе – только после опубликования алгоритма под одной моей фамилией…

– ЧеТэДэ, что и требовалось доказать и работать дальше с чистой совестью гениального математика, удивившего математический мир потрясающим открытием юного интеллекта… Ведь теперь у тебя нет никакого сомнения в собственной гениальности, нет комплекса вторичности перед другими талантами и гениями?

– Нет, – спокойно произнесла Лера, – но я получила если не личного врага, то явного недоброжелателя… Ведь он открытым текстом мне сказал, что через наши совместные публикации я была зачислена в аспирантуру, при огромном конкурсе на место у нас, на мехмате…

– А вот здесь тебе нечего волноваться: ты сделала то, что должна была сделать, а дальше всё в руках предопределения, Фатума, в руках которого находится и потомок старинного рода Вулича-Вуича, моя Лера, которая успела не только гениально сотворить математическую сенсацию за трехмесячный срок нашего романа, но и забеременеть…

И сразу без паузы и перехода в явь или неявь, Брагин взмахнул рукой, словно призвал из тьмы новых духов времени для своих собственных переживаний и воспоминаний. Заговорил немного изменившимся голосом:

– Представь, что мы с тобой снова заплыли в море или океан, неважно, мы заплываем в самую глубь моря, океана, и нам ничего не страшно, потому что мы всесильны и гениальны оба… Понимаешь, всемогущи, можем всё и сможем всё… Вот такое было у меня ощущение, когда я собственного сына врубил в проблемы техноэкономики и наукоёмкого бизнеса, увлёк его новыми прорывными идеями, как раньше увлекал своих аспирантов… Он студент третьего курса, потом дипломник на кафедре международной экономики МГУ… Формально у него есть руководитель, старик-профессор… Но он у меня на фирме выполняет мои задания, развивает мои идеи, доводит до ума… Ну, понимаешь, начиная с третьего курса, находится под моим началом в качестве моего нештатного аспиранта…

– Любопытно…

– Любопытно, это не то слово… С сыном перевариваем кучу информации, разумеется, на иностранных языках, даже японском, корейском, китайском об опыте их мировых фирм и так далее. Лепим публикации для академических журналов по экономике. В первую публикацию в престижном журнале ИМЭМО на третье место авторов я вставляю фамилию научного руководителя сына с титулом «доктор эконмических наук». Иду в МГУ на их кафедру. Профессор читает статью о конкуренции и конкуренции-кооперации иностранных фирм в наукоёмком бизнесе и обалдевает. Вытирает пот со лба, продолжает потеть и даёт оценку труду: «Здорово». Я ему предлагаю: «Ещё раз внимательно прочитайте статью и внесите свои коррективы. Если я посчитаю их уместными, я их тут же внесу в статью». Профессор потеет и заключает: «Нет поправок». Я ему: «Пишите на первой странице, где стоит его имя «в печать» и расписывайтесь. Он всё делает, как надо. Высылаем журнал и далее, как всегда, контакты с рецензентами, главным редактором – статья в жилу. Выходит работа в свет. Радоваться бы надо… Мы ещё несколько статей по Юго-Восточной Азии, Японии, Тайваню, Китаю оформляем с сыном – профессор нам не помощник, не в теме старик…

– Чувствую в твоих словах какой-то подвох, даже прикол – не так, Евгений?

– Воистину, все по приколу… Выясняется, что наш профессор, будучи доверенным лицом на выборах ректора МГУ, не является доктором наук, всего кандидат… В этом деле я принципиален, ошибки надо исправлять… В новые академические журналы и в «Зарубежную Радиоэлектронику» мы с сыном подаём статьи без нашего третьего соавтора – обуза и его прокол со степенью хуже прикола, курам на смех. Выходят новые наши экономические статьи без третьего соавтора – на ура, с широким благожелательным откликом научной общественности… Пойми правильно, и у меня, как и у тебя, ощущение всесильности, актуальности твоих трудов, к тому же я защищаю на Совете свой проект – с двухгодичным НИОКР и ТЭО – минифаба и спейсфаба… Сын пишет дипломную работу, получает отличные отзывы от организаций и так далее… Перед его заключительным госэкзаменом по специализации и защите диплома я его вывожу в Гурзуф на весеннюю конференцию по САПР с собственным докладом под одной фамилией…

– Как у меня… Ты ему подкинул идею, он развил…

– Немного не так, вместе развивали… Сынок не такой гениальный исследователь, как ты, просто талантливый и работоспособный… Зажёг я в нём искру исследователя, я это умею делать, когда сам в дикой фантастической интеллектуальной форме – любая задача по плечу при априорной чистоте и бескорыстии помыслов…

– Да в тебе есть начало Творца с большой буквы…

– Не благодарю за комплемент, сам знаю об этом, но слушай, что бывает с талантливыми детьми и их отцами на пике интеллектуальной формы…

– Дьявол всегда в деталях? Зависть, корысть – не так ли?..

– Приезжает студент-отличник из Гурзуфа, и получает от комиссии четвёрку на госэкзамене при том, что раньше вообще четвёрок не получал, шёл на красный диплом… Я ему говорю: «Пиши апелляцию, требуй пересмотра результатов госэкзамена. Вспомни, старик, у верблюда два горба, потому что жизнь – борьба». Он мне говорит: «Всё равно я красный диплом получу. У меня это единственная четвёрка. Я ему в ответ: «Я тебе не подсказчик. Хочешь, борись. Не хочешь, смирись и жди у моря погоды». Он мне: «Ты бы пошёл на конфликт с комиссией, кафедрой, руководителем?» Я ему сдуру ляпнул, мол, оценки меня никогда не интересовали и не возбуждали. Опять сказал, не подумавши, что на защиту твоего диплома не приду, не мой уровень, вот на защиту кандидатской диссертации непременно загляну, ибо защищать свой совместный труд надо весело и достойно…

– А как было всё на защите дипломной работы и кандидатской диссертации?

– Так ему и за дипломную работу пытались влепить четвёрку, старик-профессор никак не мог успокоиться, что его несколько раз обнесли с публикациями – без его имени… Но здесь парень проявил характер, принёс все копии публикаций, отвечал на все вопросы членов государственной комиссии, затеивал острейшие дискуссии, с его слов, всех убеждал и заканчивал баталии в свою пользу… Он, же, как и ты, имел ярко выраженную склонность к исследовательской работе, только ты в НИР гениальна, а он просто талантлив… Ко мне же просились в группу, на кафедру, в лабораторию куча способных студентов и аспирантов с красными дипломами, но без жилки исследователей и дара решать нетривиальные задачи, без изобретательского дара…

– А на защите кандидатской диссертации папа зато получил полное удовлетворение – не так ли?

– И да, и нет…

– Это как? Мы уже заплыли в глубину моря настолько, что мне оттуда уже не выплыть… Через пять минут ты будешь говорить в пустоту…

– Разумеется, парень поступил в аспирантуру МГУ, хотя ему было несколько предложений поступать в аспирантуру академических институтов, его оценили по актуальным сильным публикациям… Он же был полноценным настоящим моим аспирантом, вёл у меня НИР мирового уровня, по результатом которой было опубликована пара дюжин работ на русском и английском языке в престижных отечественных и зарубежных журналах… Самое главное, первая в России и мире работа по экономике микроэлектроники ведущих фирм мира, экономики минифабов с выходом на спейсфабы. А главное с внедрением результатов его работы в ведущие отечественные организации… Когда, казалось бы, микроэлектроника отечественная рухнула, когда всё в вычислительной и коммуникационной технике делалось на зарубежной элементной базе…

– Отзывов много было?

– За пару дюжин… Работа-то была докторского уровня… Да и два оппонента были докторами… К тому же ведущей организацией был легендарный институт ИМЭМО, куда его после защиты пригласят работать сразу эсэнэсом… Но… Из двух дюжин отзывов, подписанных докторами, членкорами и академиками, зачитали около десяти, остальные, якобы, не дошли и пропали… А защищался парень, видя меня в зале, классно и блестяще… По тому, что декан в автореферата вычеркнул мою фамилию как научного консультанта – причем в тексте автореферата, а не на титульной странице – я понял, что с докторской не светит… А защита была просто блестящей, тем более на общем сером фоне других защит в этот день… А теперь под финиш заплыва, чтобы окончательно уснуть с тайным смыслом одной нетривиальной мысли, выраженной в стихах, переводе на английский из Пастернака. Сидел я на банкете сына, меньше всего думал о несостоявшейся докторской защите сына, о странной воле предопределения, предназначения, Фатума. Когда мне предложили выступить с тостом, я думая о произошедшем на английском языке прочитал строки: «Another, step by step, will follow the living imprint of your feet, but you yourself must not distinguish your victory from your defeat. And never for a single moment betray your credo or pretend, but be alive – this only matters – alive and bringing to the end». Тогда мне казалось, что английский текст Парадокса Пастернака более прямо и грубо отражает посыл Бориса Леонидовича к исследователям, изобретателям творцам, мол, пораженья от победы ты, творец исследования, изобретения, судьбы не должен сам отличать… Сейчас мне более по душе русский оригинальный текст этого стихотворения, почему-то все восхищаются первыми двумя строфами, начинающимися со строк «Быть знаменитым некрасиво» и ещё «Цель творчества самоотдача, а не шумиха и успех», а мне по изобретательской душе и мыслящему, независимому сознанию ближе две заключительные строфы: «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь. Но пораженье от победы ты сам не должен отличать. И должен ни единой долькой не отступаться от лица, но быть живым, живым и только, живым и только до конца». Ужасно, но есть живой кровоточащий парадокс поражения, равной победе, и победе, равной поражению… Но всё равно надо бежать до конца, чтобы в движении быть живым, а не мёртвым, ибо движение всё, а цель ничто… А за результаты бега творца через поле жизни неплохо бы и побороться, но, в целом, не обязательно – быть знаменитым, богатым в бедной разоренной стране не красиво, но это за скобками сказанного: что для тебя поражение и что победа… Если бы знать, где поражение переходит в победу, а где победа в поражение, где они в смешении с обозначением перехода…

– Потрясающие стихи… Они мне уже снятся… Спокойной ночи любимый…

Она уже спала, тихо и ритмично посапывая, улыбаясь каким-то своим мыслям из яви или неяви. Она с Брагиным заплыла в мысленное море слишком далеко. Он послал вдогонку ее сна нетривиальную мыслишку душевного интеллектуального контроля перехода поражение в победу, а также контроля перехода победы в поражение в случае эффекта незавершенности, частичной или большой нереализованности деяний талантов и гениев, недосказанности, недовоплощенности планов жизни – в рамках того или иного предопределения, предназначения свыше – в играх человеческих судеб… Хотя, главное, вовремя, в свое время сделать дело своей жизни, вообще хоть что-то сделать настоящее, приблизиться к предназначению при своем появлении на свет – для чего ты явился и как-то пригодился неизвестно Кому и чему…

Часть XVII

Фатум

Глава 50

Во сне Брагин видел палатку и около нее людей со стертыми чертами лица мелких и крупных злодеев, слышал обрывки злодейских разговоров… Думалось с болезненным ощущением бессилия что-то изменить в мире сна и с желанием быстрее проснуться и прыгнуть в объятья реального солнечного мира:

«…С какой высоты ты судишь о тех людях, что так противны тебе?.. Как будто не догадываешься, что они ненавистны мне, потому и сужу… Они появились – и все оказалось изгажено с их появлением… Пропало ощущение красоты, стройности мира?.. Все пропало, все искажено, все нарушено… Когда в их сторону движутся люди, женщины и мужчины, мне даже хочется крикнуть всем им – не сюда… Бегите прочь отсюда, от лиха и зла… Не надо забредать по воле фатума в силки зла и похоти, в западни и капканы зла и лжи… Женщина всегда соблазн, что для иноков, что для злодеев… Хотя женщина только для иноков соблазн, а для злодеев и бесов всегда жертва…»

Что-то изменилось в его воображении и ощущении момента – словно раньше глядел на утренний мир, красоту гор чьими-то глазами, а сейчас своими… Вот и узкая седловина, переброшенная, как мост, между двумя заросшими ущельями… А справа ущелье расширяется и переходит в каменную гряду гор, тянущуюся до горизонта… Поросшие кустарником склоны гор впереди, а слева блестит синее море… Тропинки вверх по подъему склона вливаются в пересохшие ложа растворившихся ручьев… И снова где-то справа блеснуло синими очами чудное роскошное, теплое море…

Брагин подумал в теплых влажных лапах сна: «Наверно, это утренний Коктебель. Либо я здесь был уже или скоро буду с Лерой. К тому же эти горы совсем неподалеку от Карадага. Вон внизу шумит теплое море. Гулко звенят цикады. От нагретых камней идет струями природное тепло. Сладко пахнет хвоей, травой. И какая-то божественная птица выводит где-то рядом – Чуик-Чуик-Чуик!.. Чууик-Чууик-Чууик!.. Ну, разве можно исчезнуть добрым и талантливым людям в такой чудесный миг, когда весь мир открыт для тебя нараспашку и ждет от тебя только одного – смелости, веры в себя и удачи с везением. Ну, почему нужно обязательно исчезать из этого удивительного мира, разбиваться о неведомые подводные камни завтра и послезавтра? Только потому, что немного невезуч, может, фатально невезуч. Но ведь даже предчувствие фатума во сне не эквивалентно предчувствию фатума наяву. Да и фатальное часто обходит любящих людей стороной, раз на их стороне любовь, что сильнее фатума, рока. Надо просто жить и любить, ибо у меня, слава богу, есть теперь любовь по имени Лера».

Он не рассказал о своем странном сне, о своих опасениях и предчувствиях неизвестно чего… Хватит пугать, так и заиграться можно с потомком бравого Вулича-Вуича. Они какое-то время не ходили в горы, довольствовались только пляжем. Но на третий день решились: Карадаг так Карадаг. В шортах, легких футболках и панамках, вышли утром и, взявшись за руки, весело стали взбираться вверх по тропе.

Как счастливый талисман, все предыдущие дни, как и в этот солнечный день, Брагин носил в кармане свою заветную флэшку. Лера спросила его как-то: «У тебя есть опасения, или какие предчувствия, что в наше отсутствие нас могут обокрасть?». Брагин неопределенно пожал плечами, долго молчал, а потом тихо сказал: «Знаешь, только в последние дни рядом с тобой я осознал одну вещь. Все, что забито в этой флэшке, я сотворил благодаря нашей любви за какие-то три-четыре месяца, хотя думал об этом всю жизнь. Разумеется, ничего не успел опубликовать, запатентовать. Но не в этом дело. Мне иногда кажется, что потеряй эту флэшку или похить ее кто у меня, мне не хватит всей оставшейся жизни, чтобы восстановить все в памяти, забить пустую флэшку прежним содержанием… Вот тебе и незыблемость информации, тайна рукописей, которые не горят… Жизни моей не хватит, и никто не хватится». – «А если бы флэшка попала бы в руки злодеев, нечистоплотных корыстных людей – спросила Лера, – что тогда?». – «Если бы она попала в их руки под давлением и по принуждению, я бы просто умер, потому что это был бы крах надежд, любви. Зло не должно побеждать любовь, даже в самых подлых, фатальных обстоятельствах. Уж лучше никому, чем злу и бесам, моя флэшка – символ нашей любви… Символ свободы выбора и любви в одном корпусе истины, живой истины».

Искрились в тени сентябрьских рыжих кустов в жухлой траве последние капли росы, ибо солнце стало уже припекать… «И вкус свободы познаваем, перед тем как узнать страх, перед тем как узнать смерть, – Брагин вспомнил фразу из своего сна, – но почему-то ничему не огорчился. – Чего огорчаться и унывать, если чудо природы на твоей стороне, на стороне нас с Лерой».

Как страстно звенели цикады, такое ощущение, что их звон и усиливающийся зной заполняли все горное пространство. Как жадно Лера вбирала эту чудесную горную красоту, что возвысилась над морем, и не истощилась в своем горделивом возвышении, а наоборот насытилась вечным спокойствием, отточилась в каменных изваяниях и утончилась без всякого желания потрясать и эпатировать – только покой и воля…Только необъятная воля и такой же необъятный покой…

И Лера радостно смеялась в ответ на явленное горное чудо сентября. Брагину даже казалось, что ее восторженность, обостренное впечатление от открывшейся горной горделивой красоты, взметнувшейся над морем, передаются ему, перетекают в него токами любви и нежности… И в этом потрясении души, распахнутом для чуда и любви сердца и есть простое человеческое счастье приобщения к мигу быстротекущей жизни во всех переплетениях и играх света, красок, звуков, возникающих и исчезающих формах неутоленного живого и сущего… Не пустынного и бесцельного мира без света, без красок, без звуков… А красота сущего – обещанная и зовущая вдаль и ввысь в небесные чудеса – в мир живого без укоризны в несовершенстве мига…

И все разорванные звенья мыслей и чувств здесь в горах соединились – почему-то так думалось Брагину – и он был также почему-то уверен, что так же думалось и Лере, вдруг осознавшей именно здесь верховное оправдание и потаенный смысл: «Здесь и сейчас начинается новый виток свободы выбора, торжества любви и надежды взамен печальным предопределениям жестокой и несправедливой судьбы».

Лера шепнула ему, словно боялась, что ее кто-то посторонний мог подслушать:

– Когда есть желание изменить жизнь, надо начать с самого простого, элементарного…

– И что же ты надумала? – спросил Брагин..

А она смеется звонко и непосредственно, и сквозь смех, прерываясь, лопочет:

– Совсем недавно, несколько дней назад было освобождение во время дальнего заплыва и выхода из моря – это было потрясение и чудо… Я даже не почувствовала, как ты меня нес… Очнулась, только утром… Зачем очнулась?.. Лучше бы сон и явь продолжались, ты бы меня нес дальше… И вот мы здесь… Я уже знаю, что мне надо сделать, чтобы освободиться окончательно…

– И что же, милая?..

– Я только сейчас придумала… Это меня только здесь, сейчас озарило – я брошусь в море со скалы…

Брагин опустил глаза, и лицо его приняло замкнутое холодное выражение человека, который в душе сомневается, но уже не в силах ничего возразить. Он бессильно покачал головой.

– Говорю то, что считаю должным сказать… Предупредить что ли… Может, не надо, милая?.. Зачем мы забираемся так высоко?..

– А мы потом спустимся… Я же не заставляю тебя тоже прыгать вниз, сломя голову… Это нужно мне, а не тебе… Только это должно быть свободно, без толики внешнего принуждения… Должен быть порыв души моей… Так духу моему, стесненному неведомо чем, надобно… Я почему-то именно здесь, двигаясь легко и бодро, подумала об иноках и инокинях… В монастырских обителях говорят – «Чем свободней плоти, тем теснее духу» – потому и давящие колкие власяницы инокини носили, а прежние монахи пудовые чугунные вериги на себя возлагали… Наверно, невозможно войти легкими невесомыми шагами в царство Небесное… Впрочем, все мы носим вериги, только каждый свои…

Неловкая пауза, легкое смущение и беспокойство Брагина. Он даже остановился, как вкопанный, не одобряя взглядом намерений возлюбленной.

– Может, не надо?.. – его голос глухой и тусклый, но в нем столько беспредельного мучения.

– Я же на принуждаю тебя прыгать вслед за мной – это мне надо, а не тебе, Евгений…

– И все же…

– Тебе придется смириться… Тем более на развилке времени, тем более с потомком Вулича-Вуича… Ну, не надо кукситься, милый… Не беспокойся…

Неловкость и легкое отчуждение постепенно проходили – они двинулись вперед как бы порознь, но снова взялись за руки… Скоро они стали разговаривать почти непринужденно и весело о разных веселых пустяках, милых сердцам двух бесконечно влюбленных друг в друга существ…

Покой разливался над горами, а где-то вдали слева лучезарная воздушная дымка склонилась над маревом моря… Моря ли, воздушного пространства ли?..

– …Ради истины Твоей изведи из печали душу мою…

– … О чем ты просишь, милая, Кого?..

Они уже разъяли руки и снова шли вверх по горной тропе порознь. Брагин с нескрываемым удивлением глядел на нее.

– Не мешай, милый… Мелкие бесы тщеты, суеты и тщеславия мешают нам освободиться… От них ты убежал сюда вместе со мной… А во мне, помимо моей воли рождаются высокие слова, обращенные к Высшим силам, а не к бесам…

– Причем здесь бесы?.. – Брагин непонимающе крутил головой. – Причем они здесь в красоте поднебесной?..

– А ты оглянись вокруг… – она не стала ничего пояснять, только горько улыбнулась и запричитала еле слышно. – …Господи, услыши молитву моего смятенного сердца, внемли молению моему во истине Твоей… Простираю к Тебе руки мои, душа обращена к тебе, как жаждущая земля… Услышь меня, Господи… Уныл мой дух, сердце мое в смятении… Дух мой изнемогает, но не скрывай лика Твоего от меня, чтобы я не уподобилась, нисходящей в бездну ночи… Научи меня творить волю твою, во имя благодати Твоей, ибо только так воля моя уподобляется Твоей воле… Ибо Ты – Бог мой, и Дух твой ведет меня к благодати Божьей и истины вечной и неколебимой… Ради истины Твоей изведи из печали душу мою…

Молилась ли она или слова рождались из неискушенного молитвами сердца, только чудные слова лились из самой глубины души, сокрушенной и смиренной, которую ничто на свете никогда не уничтожит… Она была необыкновенно спокойна и углублена в себя, в свои мысли о свободе выбора…

«Может, она чувствует то, что я не чувствую – со всеми своими предчувствиями фатума? – подумал Брагин и вытащил из кармана шорт очки. – Воистину слепые и незрячие более крупные оптимисты и пессимисты, чем им надобно быть по промыслу божьему, по его предопределению и предназначению»

Глава 51

Только в этом месте Брагин зацепился мыслью за несколько групп отдаленных друг от друга сгрудившихся палаток… У одной двойной группы, самой крайней, двое молодых мужчин разводили костерок, наверное, варили ушицу, лениво и спокойно переговариваясь между собой… В их повадках, в их одинаковости комплекции было что-то знакомое…

А на почтительном расстоянии от степенных мужчин Брагин, вооружившись очками, увидел другую группу из четырех палаток бесов и самих их, мелких, нечистых, в виде полупьяной, наглой «оборзевшей» шантрапы…

Конечно, мелкие бесы на то и есть хвостатые и бесхвостые бесы-нелюди, что должны были поддавать на солнце крепкие спиртные напитки под блатные аккорды гитары и резаться азартно в карты – в какую-нибудь «сику» или «очко». Конечно, среди мелких бесов должны быть заводилы и верховоды – бесы покрупней и покруче, двое-трое, сильнее прочих распаленных спиртным и картами, громче других горлопанящих скабрезные куплеты… Конечно, бесы заприметили еще издалека златовласую стройную девушку с кавалером, но ни у кого из бесов даже мысли не было, что девушка пойдет к ним, по одной из нескольких тропинок, а не к степенным молодым мужчинам неподалеку, да и мало ли еще куда – троп и тропинок здесь множество…

Наверное, это была еще одна развилка времени… Брагин напрягся лицом и в плечах, когда Лера повернула не в сторону двух степенных молодых мужчин, колдующих у своего дымящегося котелка над костерком, а к компании шантрапы, от которой можно было ожидать чего угодно, только не добра…

Но Брагин то ли не хотел потерять своего самоуверенного лица, то ли старался соответствовать геройскому образу, который принялся играть с первых дней романа с Лерой – потому не окликнул ее, не схватил за руку, не остановил… Потом уже Брагин сообразит, неспроста, сообразно своей женской интуиции Лера не пошла тропой в сторону двух молодых мужчин. Слух его стал обострен невероятно, как у зверя в человеческом образе, но в волчьей шкуре, он слышал все бесовские речи.

Парни уже откровенно таращились на идущую к ним златовласую диву, по-прежнему горланя и передавая по кругу которую по счету бутылку портвейна, отхлебнув глоток-другой. Когда бутылка перекочевала в руки одного из верховодов кампании, тот, держа карты в одной руке, а бутылку в другой, уловил, наконец, объект притяжения десятка пар сальных взглядов, и похотливо простонал:

– А вот и симпатичный бабец подоспел вовремя… Если радость одна на всех, на всех и печаль одна после траха, – рыжий верзила отпил из горла, почти до дна, тряхнул хмельной головой, сплюнул под ноги. – …Надо же, как вовремя… Братва, занимай за мной очередь… Я не жадный… Всем дам после второго раза…

Заржали, засуетились бесы – карты в сторону, гитара по боку… Сейчас более интересное представление начинается…

– …А за ней мужик топает…

– …Муж, видать…

– …Муж-телохранитель…

– …А девочка фартовая…

– …У меня уж дружок в плавках встал, гадом буду…

– …А у меня приподнимается. Джентльмен встает перед бабами…

Рыжий о чем-то коротко перекинулся шепотом с двумя другими верховодами и отдал распоряжение:

– …Когда подойдут к нам, окружим… Как я только и приглашу к нашему шалашу, скажу – «не побрезгуйте выпить с нами за компанию» – втроем, Сека, Бык и Морда, вырубайте мужика… Ясно?..

– …Ясно…

– …Заметано…

– …Ждем сигнала…

Брагин хотел окрикнуть Леру, остановить, но было уже поздно. Рыжий шагнул навстречу Лере и попытался положить ей руку на плечо. Та скинула руку и, не оглядываясь на Брагина, попыталась пройти дальше. Но это ей не удалось. Кто-то их лихой кампании преградил путь…

– Ну, не спеши, красавица… Давай познакомимся… Меня здесь все знают, а я вот тебя и твоего спутника не знаю… – рыжий догнал Леру и снова схватил за плечо, собирая в горсть футболку.

Леру и Брагина, каждого по раздельности уже взяли в плотное кольцо… Брагин не то, чтобы растерялся, он просто не знал, что делать, дабы, как говорят медики, не навредить ситуации, чтобы не сделать все еще хуже, чем есть… Парни угрожающе сопели и нагло поглядывали на «пленников».

– Знакомятся тогда, когда этого хотят обе стороны, правда, Евгений… – звонко сказала Лера и попыталась снова освободиться от руки рыжего. Только ее усилия были тщетны, парень все сильней притягивал Леру к себе, пытаясь облапить высокую грудь, зажатую между ее сдвинутыми локтями.

Кто-то из парней вроде как примирительно бросил:

– Имя одного мы уже знаем – Евгений, Женя… А тебя-то, как, мадмуазель золушка, нам именовать?.. Синдерелла?..

Мирный тон парня, возможно, не понравился рыжему верзиле, и он, не в силах никак справиться с упиравшейся Лерой, развернуть и приблизить к себе, злым и раздраженным голосом рявкнул:

– …Прошу к нашему шалашу… Не побрезгуй, красавица, выпить с нами за компанию… И Женька тоже…

– …Ничего не хочу, отстаньте… – воскликнула Лера.

По сигналу верховода Брагину прыгнули на плечи сзади, схватили за шею но не ударили, а повисли на нем и легко завалили – лицом в землю… Двое надавили и резко скрутили ему назад руки… Только со стороны могло показаться, что он и не сопротивлялся – лишь бы своим сопротивлением «не навредить»…

– Значит, брезгуешь, выпить на брудершафт с братвой, без лифчика, топлесс… – куражился рыжий. – Надо же – какая брезгливая моделька выискалась…

– Оставьте меня, наконец… – чуть ли не со слезами в горле крикнула Лера. – Отпустите мужа, слышите… Негодяи, подонки…

Брагин впервые в жизни услышал от Леры про «мужа» в глупейшей, подлейшей ситуации, когда их загнали в угол и откуда выхода не видно. Брагин старался говорить, как можно спокойней и четче:

– Парни, отпустите жену… Поимейте совесть, наконец… Вы же люди, а не изверги…

На его голос не сразу обратили внимание, просто кто-то вдавил сильней его голову в жухлую траву.

– Грубишь, сучка… – зло хохотнул рыжий. – А вот этого я не люблю… Амбал!.. – вдвоем с жирным парнем рыжий сбили Нину на четвереньки и разорвали на ней футболку. – Ты куда, стервь…

Даже на четвереньках Лера пыталась вырваться из грязных объятий рыжего верховода и амбала. Ей с футболкой порвали бретельку лифчика, при этом обнажилась левая упругая девическая грудь…

– …Вот уже и сиськи моделька, наконец, уважаемой публике показывает… – радостно пропел рыжий, обнажив под погаными усиками крупные желтые прокуренные зубы. – …Зачем сопротивляться, сучка… Ублажишь корешей – и отпустим, даже лифчик отдадим бесплатно…

– Не трогайте жену, сволочи, – прорычал Брагин и, изловчившись сбросил с себя одного за другим двух бесов. Резко встал с колен на ноги, готовый драться, защищать Леру. Только от ужаса увиденного у него дрогнули ноги. Напротив него стояли, как ни в чем не бывало двое молодых, атлетического сложения парня. Игорь и Гарик.

У Брагина померк свет в глазах, когда он услышал, жуткий, как приговор, голос Игоря с интонациями самоуверенности и угрозы:

– Какой ты ей муж?.. Так, самозванец, никто ты ей и звать тебя никак… Я ей муж законный…

– Нет, он мне муж, – крикнула Лера, – только он один, Евгений…

Она пыталась изо всех сил вырываться и что-то крикнуть еще, но из ее горла вырывался уже лишь нечленораздельный хрип, потому что ей сдавили нежное девичье горло, а скоро ей уже и рот зажали огромной потной вонючей ладонью…

– Да, не дрейфь, курва, мы твоего Женю без очереди пустим… Пусть мужик вместе с нами порадуется… А добрые люди на спектакль плоти посмотрят, раз заплатили за билеты…

И вдруг из Леры откуда-то изнутри прорезался жуткий мучительный стон и визг одновременно… Брагин вздрогнул. От неожиданности ее мучители ослабили свои тиски… Этого Нине хватило, чтобы в мгновение ока подняться с колен и обратиться с презрительной усмешкой к рыжему и его братве:

– Раз так, я сама… – она сделала решительный жест. – …Разденусь…

Лера с брезгливой усмешкой посмотрела в сторону Игоря и Гарика. Предусмотрительно отвернувшихся, демонстративно безразличных. От греха подальше, с глаз долой, из сердца вон. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю…

Лера спокойно скинула с себя рваную футболку, разорванный лифчик… Брагина била крупная дрожь, когда она смотрела прямо в его глаза, передавая приказ подчиниться ее воле, ее порыву. Дотронувшись до шортиков, как бы собираясь и их расстегивать, и стягивать, оглядела веселыми злыми глазами очумелых бесов и сказала звонким строгим голосом:

– Я сниму с себя шорты и трусики… Но с одним условием…

– …Какое еще такое условие?.. – ощерился рыжий, не отрывая глаз от розовых сосков на стоячей грудке девушке, и с вожделением выдохнул. – …Стоят, как розовые пульки… И в этом главная прелесть новой обалденной мульки…

Лера стыдливо прикрыла голую грудь и умоляющим голосом обратилась к рыжему верховоду:

– Поклянись, что ты ничего не сделаешь моему мужу… Тогда я сама… – Она решительно скинула наземь шорты, оставшись в одних крохотных белых кружевных трусиках. – Ну… Отпустите ему руки…

– Да никто его не тронет… – промычал рыжий. – …Ты получишь удовольствие, мы удовлетворимся… Я же сказал братве, твоего мужа без очереди пустим… Хоть после меня… Ну, снимай… Слово командира…

Брагин с ужасом осознавал на своем собственном примере, что сейчас все бесы и даже Игорь и Гарик смотрят на ее невероятно красивый рот, совершенно не задумываясь над тем, что она говорит. Это было не важно, потому что гораздо важней было то, что она сделает…

Лера так же медленно и, элегантно изогнувшись, сняла с себя трусики и осталась в одной легкой обувке, предназначенной для горных восхождений. Она вся светилась в неге девичьего совершенства, и в то же время уже не стыдилась своей ослепительной женской наготы… Она ждала, когда Брагину освободят руки, чтобы только спокойно поглядеть ему в глаза…

Она подплыла к Брагину в ослепительной, сияющей наготе, как шаровая молния, остановилась на расстоянии вытянутой руки и протянула руку к нему и на глазах у всех, мелких бесов, Игоря, Гарика:

– Отдай мне свою флэшку…

Брагин, повинуясь ее воле, вынул фишку и протянул ее Лере. Она взяла ее и усмехнулась в лицо стоящим чуть поодаль Гарику, Игорю:

– Когда-то за этой флэшкой Евгения Брагина гонялись Гиви, Ваха, Петрович…

– Гиви нет и Петровича, считай, нет тоже… – отозвался своим неживым голоском Гарик. – Заплыл вчера в море ваш Петрович и чуть н утоп несчастный… «Спасённым утопленником то ли с инфарктом миокарда, то ли с инсультом отправили его лечиться в Америку, не нам же лечить его, непослушного за наши деньги… Пусть там в Америке свой век инвалидом доживает… Нельзя так в серьезном деле – всем подряд служить и прислуживать усердно, и вашим, и нашим…

– От тебя только одно зло, братец Гарик… Да и от тебя тоже, братец Игорь, раз вы оба по ту сторону зла, а не по эту сторону добра… – она поперхнулась. – Сколько фатальных бед и несчастий из-за этой фишки выбора – свободы и несвободы, – с этими словами она сунула флэшку в свой изумительно красивый рот и засунула ее в один момент за щеку, на одном дыхании, сглотнула слюну, и нарочито громко сказала, обернувшись к бесам – я к вашим услугам, господа насильники…

– Ну, так-то лучше… Когда все полюбовно… – деловито пробасил рыжий. – Когда все путем – без шума и визга… Без излишних песнопений… – И уже с пониманием. – …Не целка же, чтоб визжать, как свинья… Не люблю целок – никакого удовольствия…

Кто-то из бесов хохотнул, кто-то осклабился:

– …Это точно…

– …Без визга слаще…

– …Все полюбовно…

Брагин, встретив пронзительно-спокойный взгляд Леры, как оцепенел, втянул голову в плечи и молчал… Словно упругая волна мысли шла от его оцепенения – «лишь бы не навредить, и будь, что будет» – и эта волна, отразившись от светящейся мыслящей плазмы, царапала ужасом и безнадежем ему мозг…

– Ну, как у всех на виду… – тихо спросила Лера, презрительно, глядя на Игоря и Гарика. – Глазейте, господа, и присоединяйтесь к банде насильников… Банда к банде, минус на минус, авось, плюс развлечения выйдет… Или все же в палатке лучше и удобней, с комфортом… – обвела спокойным взглядом похотливые рожи и еле слышно осведомилась – …Ну, кто первый?..

– Знамо дело, кто первый… – подал голос рыжий и показал пальцем на свою волосатую грудь.

И тут Лера улыбнулась и сказала сделавшему шаг навстречу, вплотную приблизившегося к ней рыжего, прерывисто дышавшего на неё винным перегаром:

– Подожди… Успеешь… Раз тебе деньги заплатили, надо сначала уважить тех, кто заплатил… Мужем ведь назвался… Заплативший деньги за представление…

– Ну, – рыжий растерялся, – пусть будет первым, раз подговорил, заплатил за удовольствие…

Лера подошла к Игорю и с презрение бросила:

– …Кого же ты, братец, мой бывший жених, ищешь?.. – И с невыразимой ненавистью к стоявшему рядом Гарику. – …И ты, братец Брут, тоже здесь с бывшим женихом…

«Братец» Игорь от неожиданности вопроса часто замигал белесыми ресницами и, озираясь на Гарика, братву во главе с рыжим амбалом рыкнул:

– Как кого ищу?.. Тебя искал и хотел наказать…

– Так у тебя, братец Игорь, как впрочем и у братца Гарика даже шашки нет, чтоб разрубить меня от плеча до сердца… И нельзя меня сейчас рубить и доставать из-под сердца дитя с флэшкой, потому что я беременна и хочу быть счастливой матерью ребенка от любимого человека, понимаешь, братец Игорь… И братец Гарик понимает лучше тебя, потому что сделал и делает все возможное, чтобы сделать меня несчастной… – сказала с какой-то невыносимой горечью в голосе Лера и медленно, с ледяным презрением отвернулась от бывших женихов, ненавистных ее сердцу.

Она нагнулась, то ли подымая с земли шорты и футболку, то ли желая приземлиться, чтобы отдаться похотливым бесам – и вдруг стремительно сорвалась с места, как легкий, подобный голой пронзительной молнии, спринтер с низкого старта…

Никто из окружавших ее бесов не успел даже вскинуть руки и зацепить ее – а за что цепляться-то у молнии?.. Прожегши, рассекши голой испепеляющей молнией нестройные ряды очумелых парней, Лера стремительно рванулась вверх по горной тропке, уводящей влево к самой отвесной скале, обрывающейся в синем море…

Она побежала по тропинке через кусты и валуны к обрыву настолько легко и быстро, что за ней из братвы даже никто не погнался… Какой толк – все равно не догнать… Тяжелым осовевшим парням совсем не с руки было срываться, ускоряться, бежать, тем более, неизвестно куда – в сторону обрыва, в сторону опасности, зияющей где-то морской бездны…

Глава 52

И Брагину передалось в ощущениях блаженство Лериной шальной свободной мысли: только что она была смята, распята, унижена, и он, Брагин, был смят, распят унижен – лишь бы ничему не навредить, лишь бы не опрокинуть своим нечаянным движением, жестом хрупкий сосуд надежды на спасение – и вдруг все изменилось, освобождение, торжество свободы. Возлюбленная вырвалась из тисков, плен и все унижение похерены, она бежит вверх к обрыву, она свободна… А где-то внизу шумит море – и острые камни, и морская лазурь на стороне бегущей… Ее никто не ловит, она спасена от мерзости насилия… Она перехитрила судьбу, она побила все ее уловки, сломала все коварные развилки времени своим немыслимым побегом… И она бежит… Бежит… Ни горечи, ни жалких, ничтожных мыслей, ни униженных стонов, ни мольбы о пощаде – она свободна… И теперь ему, Брагину уже ничего в жизни не страшно…

Какое чудо – жизнь!.. Как терпко и сладко пахнет хвоей и полынью, нагретой землей и камнем, сухими сопревшими листьями… Как победно звенят цикады… Как радостно выводит свои рулады неведомая птица в кустах, наполняя горное пространство чистыми прозрачными звуками… И высокое небо надо всем… В такие мгновенья в горле встают слезы, не давая произнести ни слова, ни звука издать… И на глаза тоже слезы наворачиваются, чтобы тут же иссякнуть…

И вдруг стало тревожно и одиноко на сердце – куда же бежит, летит вверх ослепительная девушка-молния?.. Ведь если оказалось возможным взбежать на скалу, то вернуться назад, спуститься вниз уже невозможно… И отчаянная мысль пульсировала в безумном ужасе – ей даже оглянуться назад опасно… Можно поскользнуться, потерять равновесие и рухнуть на острые камни… И она не оглядывалась… Только уже не бежала, а шла вперед и вверх – до упора, до обрыва… И вот уже бежать, идти некуда… Некуда – только в никуда… И вдруг эта юная обнаженная девушка на краю обрыва, еще недавно напуганная и потрясенная, приговоренная судьбой к насилию и унижению, становится ослепительно сияющей, словно вбирает в себя весь круг солнца… Становится непостижимо свободной и светоносной на краю бездны…

Почему для нее не увеличилось земное расстояние между обрывом и морской поверхностью с острыми камнями?.. Почему пространство и время для нее сошлись в единый миг и траекторию полета с обрыва – вниз головой с втянутыми руками?.. Почему ничего никогда уже в ее жизни не будет?.. Так не должно быть!.. Для нее все должно быть впереди и надо быть достойной мига ее победы!..

И боксер Игорь первым опомнился и стал колошматить своими огромными кулаками бесов, миг назад готовых надругаться над светлым и драгоценным образом девчушки, мечтающей стать матерью, посылая один за другим гадких мерзопакостных бесов в нокдаун и нокаут. И очнувшись от ступора, Брагин тоже с ним против мирового зла и бесовства, плечом к плечу, спина к спине. Только опустошенный Гарик смотрел на этот смертельный бой, на все это сотворенное им, режиссёром, совсем не театральное, а страшное, живое кровавое действо… смотрел какое-то время равнодушно и безнадежно одиноким и презренным посторонним зрителем.

Бесы обнажили ножи. Но боксер успевал ловко вырывать у бесов ножи и бил обезоруженных бесов кулаками. Ещё сильней и мстительней бил боксёр бесов после того, как Брагина ударили ножом в живот и тот, скрючившись, осел на землю. А неугомонный боксёр бил бы до последнего, до упора, если бы его самого ножом, наконец, не ударили прямо в сердце. Он упал бездыханный со счастливой улыбкой. Это было предпоследним, что увидел окровавленный Брагин затухающим сознанием. А последним затуманенным взглядом зацепил финальную картину мести и ужаса, как опомнившийся и ополоумевший Гарик выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в воздух, потом раз-другой в сторону убегающих обезумевших от страха бесов, положив на землю двух самых отмороженных, потерявших берега беспредельщиков, только что убивших ножами боксёра. А потом с тихой блаженной улыбкой на устах, словно ставя финальную точку затянувшегося чуть ли не с момента его рождения бесовскому действу, выстрелил себе в висок.

Брагин даже в потемках затухающего сознания почему-то был уверен, что Лера всё же не разобьется, не должна разбиться об острый каменный выступ в воде, потому что чисто вошла в воду, почти без брызг… Надеялся из последних потаенных сил, что скоро и к нему возвратится сознание, может, ему возвратят его, как недостающую главную суть для его жизни, их совместной судьбы, чтобы снова ожить, чтобы снова мыслить и верить в одну великую истину, что любовь побеждает все… Свобода выбора фатальна, чтоб не исчезнуть без загубленной напрасно любви…

Почему потом Брагин зримо представил то, что должна была увидеть Лера – не волны моря, а непробиваемую лбом стену в виде острых каменных глыб и гранитных нагромождений – об эту каменную непроходимую стену судьбы, фатума можно только разбиться в лепешку… Уже после похорон Леру, точнее, ее останков в закрытом цинковом гробу, в котором её доставили из Крыма в Москву, Брагину тоже пришлось испытать каменный удар судьбы, фатума…

На московском оживленном перекрестке в его автомобиль, стоявший за какой-то грузовой машиной, сзади на полной скорости врезалась в зад авто иномарка с безумным шофёром, перепутавшим педаль газа с педалью тормоза. Это случилось при правом повороте с Университетского проспекта на метромост и Комсомольский проспект. На Университетском Брагин был в доме безутешно матери Леры, по поводу устройства «сороковин», и за рулем находился в растрепанных чувствах…

Он видел в зеркало заднего вида, что сзади на него на дикой скорости несётся иномарка, было очевидно, что так страшно быстро и неумолимо приближается насилие, смертельное насилие, которого не избежать. Какая разница, поставил ты свою машину на ручной тормоз или нет, сопротивление фатуму бессмысленно. При снятии с ручного тормоза сохранялся хоть какой-то шанс смягчения удара судьбы только в том случае, если впереди было бы пусто, можно покатиться в пустоту, как-то пережив насильственный удар сзади… Но иномарка мчалась на бешенной скорости, даже если она начнет тормозить за пять-десять метров от тебя, то всё равно будет удар в зад огромной дьявольской силы. Но впереди у Брагина непробиваемой каменной стеной стоял грузовичок… Это уже чисто гипотетически можно было моделировать тупиковую катастрофную ситуацию: получив удар сзади, воспользовавшись инерциальным движением авто, вырулить и объехать грузовичок, пусть даже царапнув своей дверцей… Только видя в зеркало заднего вида летящую на него сзади дьявольскую катастрофную иномарку, которой уже при всём желании не затормозить, Брагин с ужасом разглядывал непробиваемую стену впереди… Уже не было ни малейших шансов спастись, обойти, пролететь по инерции мимо этой стены, вылететь на простор воздушных волн… И у Брагина в доли секунды в глазах, вернее в воспалённом сознание возникло видение Леры в её последнее мгновение – полёта, падения в море вниз головой, а вместо глади моря каменная стена – у Брагина и руки были не на руле а сложены по бокам, как в полёте в море, только он во что-то упирался изо всех сил, втягивая голову в шею, предельно напрягая все мышцы, физически и ментально, видя приближение каменной стены, чуя уже соприкосновение с ней… Конечно, это был конец, но для Брагина, в отличие от Леры, это был конец относительный со смещением позвонков и стенозом позвоночного канала, с инфарктом миокарда… Обо всём этому Брагину расскажут врачи из ЦКБ РАН в Ясенево… Расскажут и то, что у него это уже второй инфаркт за сорок дней, значит, первый, который он перенес на ногах, случился тогда, когда он видел бег Леры ввысь на каменный выступ, её полёт с высоты в море, на камни… Только Леры уже нет, а его белокрылые ангелы-защитники зачем-то сохранили для физического бытия на белом свете…

Часть XVIII

Без Демона и фаталиста

Глава 53

Совсем другие времена, сколько-то лет спустя – десять? пятнадцать? без разницы! – после событий того года, но отчего-то неспешность, затяги, растянутость, даже размытость, как при замедленной монтировке кадров с надоевшими стоп-сигналами и повторами. Совсем другие времена без Леры. Вот что успокоившийся Брагин старался забыть, как можно скорее, так это видение случайной встречи с Вахой, с холёным лицом «хозяина жизни», явно едущего нас новую ярмарку процветания, но по-прежнему в густой толпе телохранителей, в полупустом баре международного аэропорта Домодедово. Мгновенно пересеклись они взглядами, и также мгновенно разошлись в разные стороны: Ваха, вышедши из-за столика, прервав неожиданно свою трапезу, а Брагин – прочь от стойки, ничего не заказывая и не начиная трапезу. А в моделируемой фантазии Брагин мог бы вести совсем по-другому: услышавший от Вахи снисходительную остроту в свой адрес – типа, салют нереализованному гению, изобретательному ученому мерину – Брагина с помутнённым сознанием, потерей над собой контроля, смело с кулаками бросился на верзилу, успевши врезать тому за всё… В моделируемом фантомном видении Брагин знал, что со сломанным позвоночником ему ничего не светит в схватке с опасным соперником, в которым он не имел никаких шансов вообще – его бы прихлопнули, как комара на ладони, раздавили бы в два счета. Брагин в дополнение к своему фантомному фантазийному видению даже вставку делал: почему при случайной встрече с Вахой в аэропорту у него не оказалось инвалидной палки, что прописали ему врачи при трудностях движения без надежной опоры? Но Брагин почему-то стеснялся ходить «с палочкой», как старичок, давно приехавший с ярмарки юности и молодости. Но здесь бы палка для удара мстительного пригодилась бы. И продолжение фантазийного фантома, где Ваха не ожидающий такой неожиданной реакции «медицинского пациента» с палочкой или без палочки, поначалу сплоховал поначалу, получил пару нешуточных ударов в лицо, чувствительный тычок в нос, чтобы обязательно оттуда кровь хлынула, в подбородок, шею… Брагин даже умудрился бы свалить Ваху с ног, так сказать, «перевести в партер» опытного мастера ковра, попытался схватить того внизу за горло, стиснуть, придушить, перекрыть кислород задушить, как последнюю мразь… А дальше-то что «в партере» делать – убивать или мгновения ждать, чтобы телохранители тебя убили бы и покалечили… И в этой вопросительной фантомной паузе, в сознании Брагина возникал вариант компромисса с мафией – ведь мафия непобедима и неистребима! – мафиозный борец, внизу, «в партере», уже «на автомате» проводит свой фирменный борцовский мафиозный контрприем, сбрасывает с себя угрожающего ему Брагина… Пусть потом Брагину, в жутком стрессовом обмороке, могли бы просто на полу аэропорта сломать шею или окончательно раз и навсегда доломать позвоночник в жутких медвежьих объятьях борца-профессионала международного мафиозного класса и его головорезов. Где компромисс между сохранением жизни Брагина и решительным мстительным вызовом мафии, отмщением «хоть как-то» за Леру и себя? Ах, да, – увидеть на лице Вахи с разбитым носом постыдное публичное унижение… А жизнь Брагину пусть сохранят совершенно случайные люди, ожидавшие своего рейсов после прохождения паспортного и таможенного контроля, растащившие их в разные стороны… Пусть все же закончилось бы для Брагина не так мерзко и скверно, как могло б случиться в самом печальном варианте. Пусть отобьют Брагина добрые люди у озверевшего борца и его псов-телохранителей, – радоваться бы Брагину, что жив остался а он, не соображая, что делает, орал бы благим матом на подлеца Ваху, грозя ему всеми карами подлунного мира, всеми напастями этого и того света.

Потом Брагин всеми возможными и невозможными способами старался забыть эту мгновенную встречу и фантомную схватку с Вахой, те слова, что он орал бы, брызжа слюной, как сумасшедший, как угрожал и что-то требовал… А что требовать-то – вернуть Леру, прошлую жизнь, любовь?.. Даже вспоминая время от времени о том видении в аэропорту с Вахой, у Брагина перед глазами возникали воспаленные фиолетовые круги мучительного стресса и невыносимого отчаяния: и мафия непобедима, и он с переломанным позвоночником и двумя инфарктами миокарда сердца уже не тот для борьбы с тем же Вахой, с мафией, да и борьба с собой для нового интеллектуального и душевного прорыва в будущее. И всегда во время этих жутких воспоминаний царапала мозг иезуитская фраза злодея, сказанная с мерзкой презрительной улыбочкой в уголках губ: «Отдал бы флэшку, на которой все его программы и версии были записаны, отвалил бы в сторону вовремя, сам бы жил королем и гениальную девочку погибшую, разбившуюся о камни, сделал бы королевой жизни. Сам вынудил ее погибнуть с разорвавшимся сердцем… Сам, проклинаемый получил первый инфаркт перед новым очередным инфарктом…»

И Брагин обрывал усилием воли его проклятия и продолжал уже свой поток сознания: «…да, без погибшей гениальной Леры, со своими инфарктами, то переносимыми на ногах, то на больничной койке, но генерирующим последнее заклинание в память о Лере – хоть что-то ещё успеть сделать в быстротекучей жизни путное со своим не сдающимся обстоятельствам изобретательским мозгом на обочине скоротечной жизни… Или время такое паршивое настало, что способно выбивать из колеи достойных и недостойных без разбора, а самых талантливых и гениальных губить в фатальной свободе выбора, как Леру…»

Самое радостное в жизни Брагина было то, что они встретились в первый раз в Дивноморске, когда он был на резком подъеме жизненных сил, был открыт, дружелюбен, оптимистичен, не таился и не стеснялся делиться своей бурлящей творческой энергией, генерировал новые прорывные идеи, сыпал ими, дарил юнцами и юницам, превращая ту же Леру из талантливого исследователя в гениального по мановению своей волшебной палочки, – творилось им тогда одно добро высочайшей пробы, и за рассыпанные идеи перед ней та же Лера ответила взаимностью, нескрываемым интересом, любовью… Ведь на бездарей и серых мышей науки и техники у Брагина не было в той одухотворенной жизни ни мгновения, ни момента на какое-то общение – не до вас, занят полётом в стратосферу высоких наукоёмких технологий лётчик Фриско – а Леру он чем-то зацепил и подставил ей свое белоснежное сильное крыло, чтобы лететь ввысь и вдаль вместе…

Больше он никогда не видел, и, наверное, никогда не увидит некогда удачливого бизнесмена-миллиардера из «Омеги минус» Ваху. Только когда у Брагина возникало какое-то воспоминание об этом жутком человеке, случае в аэропорту Домодедово с моделируемой фантомной ситуацией мести, компромиссе и тому подобное, – всегда необъяснимо за царапом мысли в голове следовала жуткая головная боль в голове и инфарктном сердце, от которой хотелось лезть на стенку. И всегда при случайных воспоминаниях о Вахе в Домодедовском аэропорту Брагин старался не вспоминать лица Леры с гримасами боли от гибельного разрыва сердца и столкновения с каменной стеной, которое он испытал сам в автомобильной катастрофе… Не помнить, ничего не знать о злополучной флэшке, которую Лера заложила за щеку перед опасной погоней, перед прыжком со скалы… Выскользнула ли флэшка изо рта при ударе головы о камни, проглотила ли Лера флэшку – какая разница… Теперь эта злополучная флэшка – мысленное табу для Брагина…

Многое Брагин практически стер в своей памяти: как его таскали с объяснениями по следователям, про массу следственных экспериментов по факту кучи трупов в курортном поселке, про траурные хлопоты… Стер в памяти и заключение врачей патологоанатомов относительно разрыва сердца Леры… Впрочем, кто его знает, Брагин ее погубил, сама ли она себя погубила – прыжком со скалы, погоней, флэшкой, последней любовью?..

Потом уже Брагин сообразил: недаром по чьему-то наущению врачи проводили вскрытие тела разбившейся девушки, у которой случился выкидыш, наверное, даже в желудке пытались найти проглоченную ею при погоне флэшку, только не нашли, вот какая оказия с флэшкой без каких-либо копий приключилась. Флэшку в исковерканном теле Леры не нашли. Вот и Брагин с тех пор практически стер из памяти эпопею с флэшкой, предысторию интриги, саму интригу, а вместе с интригой стычку на берегу моря, погоню, выстрелы, прыжок любимой со скалы – все, все почти позабыл, стер из памяти, да вот неожиданная встреча в аэропорту с Вахой… И новый цикл стирания в памяти всего-всего… Только разве сотрешь все-то, связанное с грохнувшейся об острые камни со скалы любовью…

А потом пришли совсем иные времена, и все, что долетало, доносилось до Брагина из тех прошлых времен – как он их обзывал, «времен с Демоном и фаталистом» – его жестоко томило и безумно мучило, настолько, что он часто выбивался из сил. Но он делал легкое усилие над собой, опытным и умудренным, и то, что недавно его жестоко томило и безумно мучило, уже в иных временах и новых обстоятельствах не вызывало никаких болезненных ассоциаций и растрепанных чувств, все само собой отпадало и пропадало в тумане времени.

Только иногда по ночам, размышляя о присевшем когда-то в тех старых «Лериных временах» к его изголовью Лермонтовском чернокрылом Демоне и повещавшем о «фатальной свободе выбора» появлялось Лерино лицо, почему-то часто в слезах, будто ее кто-то обидел. И тогда у самого Брагина глаза оказывались на мокром месте: он-то знал, что он не просто обидел Леру, он погубил ее.

Самое удивительное, что за все эти десять-пятнадцать лет после гибели Леры покойная жена-самоубийца Наталья ему ни разу не снилась. Зато Лера снилась многажды, тоже часто во снах садилась на постель к возлюбленному к изголовью, как тот чернокрылый Лермонтовский Демон из школьной книжки с одноименной поэмой. Брагин часто думал о Демоне и его прародителе поэте Лермонтове, великом созерцателе двух разверзшихся перед ним бездн, бездны горнего божественного духа и бездны демонического мрака чернокрылого ангела. Только Демон после исчезнувшей в бездне времени флэшки Брагина больше не являлся тому. И Брагин догадывался – почему.

А потому что все, сделанное Брагиным, его сотрудниками, аспирантами, студентами, было из разряда принципиально нового, демонического недостижимого заурядному, пусть и натренированному, нахватанному уму. Все, все без демонического начала, что было во флэшке, что было сотворено на пределе человеческих сил и возможностей – туфта и судороги бездарей. Даром, что за той флэшкой Брагина гонялись чуть ли не все инфернальные силы, лишь бы ее заполучить с корыстной целью ради обогащения и прорыва в новые инфернальные демонические бездны.

Брагин пытался сам восстановить, реанимировать свой аппаратно-программный комплекс, подтягивал к нему лучшие силы своей кафедры из молодых смышленых преподавателей, аспирантов – все ни в зуб ногой, нет прежнего напора, демонической энергетики. А у самого, инфарктного, инвалидного с переломом позвонков и стенозом позвоночного канала уже не было того демонического творческого куража, как во времена своей опасной влюбленности в Леру, их потрясающего трехмесячного любовного романа. Подарив идею «естественно-шоковой оптимизации» вычислительных процессов Лере, убедившись, что та сделала гениальное математическое открытие, Брагин вставил в свой программный комплекс свой только усечённый «редуцированный вариант» автоматической настройки и оптимизации, так и тот упрощенный вариант работал «за милую душу». Что бы было с гениальным Лериным алгоритмом в его программном комплексе – наверняка чудо из чудес, за комплексом все мировые мафии гонялись бы, отстегивая миллиарды долларов, – только о дальнейших перспективах, если бы, да кабы, одному алгоритмическому Богу в фантомных небесах ведомо. Правильно говорят, что все математические и физические открытия надо совершать в юности и молодости, Брагин продлил свою молодость модельера благодаря Лере, их любви, до сорока пяти лет – может, хватит?.. Самое ужасное, Брагин и сам осознавал, что его прошлый демонический кураж неповторим и невоспроизводим. Даже отдельные алгоритмические фрагменты комплексы не схватывались, «не рассекались» «не врубающимися» его новыми аспирантами и сотрудниками. Но ведь сотрудниками кушать самим хочется, семьи надо кормить, а юным аспирантам надо защищаться, желательно в срок согласно утвержденным университетским и министерским планам… И защищались ребята, и кормились сотрудники – только за счет более простых и тривиальных задач и их решений – только к прорыву той погибшей в демонической бездне времени все это не имело никакого отношения…

У Брагина были уже много защитившихся аспирантов, несколько новоиспеченных докторов, а удовлетворения, того настоящего «демонического», уже не было. К тому же кто-то или что-то мешал ему: академический институт после первого директора-академика, руководителя его в Брагинские аспирантские времена, трансформировали во второй, где новый директор-академик сильно уважал, выделял Брагина, давал личную рекомендацию для избрания в членкоры, вместе с рекомендацией Ученого Совета Института. Потом новая трансформация в третий институт, где Брагин, поработав там совсем немного главным научным сотрудником, спокойно уходит оттуда. Словно инфернальные силы трижды перекрывали Брагину кислород, чтобы он не прорвался на научный, технологический олимп, стал самым первым из первых, единственным из единственных «избранным Высшими Силами». После 57 лет Брагин уже не баллотируется в членкоры и аки Большой Академии: пор и честь знать, если демонического Брагина не признали, – то пожилому с подорванным здоровьем и соваться в «корифеи науки», о которых в энциклопедиях пишут не стоит.

Брагин категорически отказался – гордыня? не без этого! – от упоминания своего имени во многих зарубежных и отечественных справочниках и изданиях типа «Кто есть кто в», «Ху из ху?» Разочаровался Брагин и в выстраиваемом или выстроенным рыночном квази-демократическом капитализме, а также в капиталистической Академии Наук, где коврижки с чинами выдавали незаслуженно, а то и покупали и продавали по принципу «ты мне, я тебе». Раньше он отказывался от многих приглашений ведущих мировых фирм и университетов, потому считал, что его изобретения, алгоритмические и программные комплексы, новые эффективные концепции минифабов и спейсфабов нарушат баланс сил в мире, приведут к катастрофе и гибели его Отчизны. А потом часто думал о том, как хорошо, что флэшка не попала в руки забугорным и отечественным монстрам… Ведь даже большинство своих открытий и многих дюжин изобретений, сделанных во время его «болдинской осени», трехмесячного романа с Лерой он так и не оформил в виде патентов на изобретения и средств защиты топологий, алгоритмов программ и вычислительных процессов моделирования и автоматизированного проектирования схем и систем.

Он через какое-то время отказался от заведывания кафедрой, став простым кафедральным профессором с минимальной лекционной и преподавательской нагрузкой. Всё время повторял себе заклинание: хоть что-то ещё успеть сделать, сделав резкое переключение – без повреждения плохо работающего и переносящего нагрузки сердца, без окончательного разрушения позвоночника. Доброхоты и доброжелатели во время его медицинского и психологического кризиса тихо и мирно выжали из академического института сына Брагина, эсэнэса в ИМЭМО, парнишка не смог набираться идей и демонической энергии у папаши. А его коллеги воспользовались его вспыльчивым характером и психологическим срывом, слили того. Может, за то, что тот в каком-то научном споре предложил заведующему сектором и двум другим эсэнэсамм выйти в коридор для разборки на кулаках. Слили сына Брагина, может быть, и потому, что тот всё ещё пытался слепить докторскую диссертацию, а тема «техноэкономики наукоёмкого бизнеса» без фантастических усилий выпавшего в осадок Брагина-старшего, в исполнении Брагина-младшего, – его коллег по институту и дирекцию ИМЭМО не возбуждала на подвиги экономического прорыва капиталистической России. Да и рисковать с расстроенной психикой сирота в науке не хотел и не мог по примеру отца, когда наслышан был и о гибели Леры от рук мафии, и о том, что его отец тоже был на краю демонической бездны опасного творчества. Когда за демоническими флэшками гоняются и норовят объегорить, поставить на счётчик. А то и грохнуть, врезавшись в интеллектуала сзади на бешеном авто. Может, мстительная мафия Вахи постаралась, что устроила Брагину-младшему несколько «случайных» подстроенных драк, из которых молодой учёный с бойцовским характером вышел с пробитой головой и разрушенной верой в добро и справедливость, с путаницей в пробитой голове о друзьях и врагах?

А конкуренты были только рады, что Брагин после 57 лет принципиально отказывался от баллотирования в Большую Академию… Да, по сути, и проблемы со здоровьем сына и собственным мешали соревноваться и баллотироваться, как в раньше, со счастливой флэшкой, со своим великодушным демоном, что нашептал все алгоритмы и методы, открытия и изобретения, «когда он верил и любил, счастливый первенец творенья, не знал ни злобы, ни сомненья, и не грозил уму его веков бесплодный ряд унылый…»

Сколько в этих «последних временах» расплодилось никчемных докторов наук и кандидатов, даже членкоров и академиков, которым было бы за честь в самый раз походить в простых кандидатах. Депутаты всех уровней и чиновная братия, как псы подзаборные мяса, требовали денег и ученых степеней, званий – и получали, и получали искомое. Где-то от кого-то Брагин слышал, что депутат ли, чиновник ли защищал в течение полугода или года и кандидатскую, и тут же докторскую. Как анекдот, рассказывали байки про какого-то чина или депутата, что тот в течение года стал доктором и кандидатом по разным наукам, избрали академиком пяти или семи общественных академий, – самый раз баллотироваться и избираться в Большую академию, пора, брат, пора… И избираются… Как скучно и мерзко, господа, когда настоящих исследователей круг тончает на глазах, а кандидатов, докторов, академиков, президентов разных академий – пруд пруди. Сплошная тухлая вода, болото, где все противно. И много научной туфты, никому не нужной, нет развития науки, притока юных сильных дарований и талантов.

А потом, вообще, полный чехол, кирдык: с подачи новых вождей в Российскую Академию Наук ввели сельхозакадемию и медакадемию, автоматически с широким избранием новых членов РАН, увеличили общее число «бессмертных» членкоров и аков до безобразных в своей огромности чисел. Это, шутили в академических кругах традиционно избранных физиков математиков, как коней с яйцами и вагин на колёсиках протащить в Большую академию и выплачивать новоизбранным огромные академические стипендии в нищей разграбленной стране, где от четверти до трети населения живёт за чертой бедности. А вторую поликлинику РАН, близ универмага «Москва» на Ленинском проспекте, предназначенную ранее для докторов и членкоров м академиков АН, где Брагин наблюдался у докторов, лечил свои катастрофные травмы, пока ещё совместимые с жизнедеятельностью, отдали буржуям типа Вахи, чтобы «оборачивать» дорогую московскую землю и стоящую на ней недвижимость, работая на свой огромный, с каждым годом растущий карман.

Глава 54

Первой перемену в характере, образе мысли и образе жизни – «жить без Демона, жить, как все» – почувствовала, раскусила жизнелюбивая и правдолюбивая мать Леры, коллега Брагина по Физтеху. Брагин старался хоть как-то поддерживать старенькую женщину-профессора, а та по мере сил поддерживала Брагина. Однажды она робко улыбнулась и попыталась приободрить его:

– Не грусти казак, может еще атаманом будешь… А может, и не надо жилы рвать, чтобы в атаманы за счет угробленного здравия выбиться и пробиваться куда-то…

В тихих, даже ласковых словах её что-то его задело, и Брагин осторожно спросил, с еле сдерживаемым вызовом:

– Вы на меня, Евдокия Филипповна, как будто в глубине души сердитесь? Догадываюсь – из-за гениальной Леры, которая и не родила, и погибла во цвете лет гения… Под атаманством имеете ввиду необходимость моего нового переключения… Я об этом часто Лере рассказывал…

Мать Леры долго раздумывала, втягиваться или нет в опасный разговор, потом зябко повела плечами, поморщилась. Отошла вглубь комнаты, присела на кушетку, собираясь с мыслями. Успокоилась, взяла себя в руки и произнесла странным, совсем незнакомым голосом:

– Представьте себе, дорогой Евгений, сердита я на вас… – Отчего же недовольны мной, Евдокия Филипповна, на что сердитесь. Я ведь могу потребовать объяснения – не так ли?

Она недовольно кивнула головой:

– Хорошо. Объяснения, значит, желаете. Ну, что ж, придется объясниться, раз желает того потенциальный муж моей покойной дочери. Жалко ее нет, без нее на небесах разговор будет не совсем корректным не доверительным. Но ее, Леру не воротишь. Хотя без нее не объясниться до конца, понимаете, даже понимая ваши физические мучения, помимо душевных… Ни я, ни Лера не хотели бы видеть вас, нынешнего, понимает?..

– Не совсем, – тихо отозвался из своего угла Брагин, – как это не объясниться без нее до конца. Нравиться всем мне не обязательно…

– Я сейчас попробую объяснить…

Глядя блестящими возбужденными глазами прямо в глаза Брагина, заговорила тихо и со значением, акцентируя каждое произнесенное слово, наделяя его особым потаенным смыслом:

– Понимаете, я не могу простить вам смерти единственной дочери… Не перебивайте… – Она сделала предвосхищающий жест рукой, словно Брагин и впрямь готов был перебить ее, остановить ее речь. – Да, да, именно вы виноваты в ее гибели… вы погубили мою единственную гениальную дочь… Вы же не отказываете ей в гениальности…

– Конечно, нет, Лера – гений, автор гениального метода естественной оптимизации и одноименного алгоритма, который цитируют все ведущие математики-модельеры, который обессмертили имя… Я горд, что помог ей…

Она прервала его:

– Я должна бы вас за её гибель возненавидеть, и не только за это – понимаете…

– Что я должен понимать, – с ужасом спросил Брагин, – говорите яснее.

– Не перебивайте, – огрызнулась теща, – не понимает, видите ли, он, экая святая простота… Так слушайте и не перебивайте старших, сударь, хоть в этом будьте воспитанным и терпимым…

И она понесла, понесла что-то страшное и несусветное, такое, отчего видавший всякое в жизни Брагин вжался в спинку кресла и рванул на себе ворот рубахи – не хватало воздуха, он задыхался. Оказывается, Брагин виноват в гибели ее дочери, как фатальный Демон, проклятие их рода. Так и сказала… Лера ведь была свидетельницей на свадьбе со стороны невесты Ивана. Мол, Ивана не только отец и Брагин спасали, но и Лера. Она нашла невесту Ивану, Марью, устроила брак Ивана и Марьи на небесах. А что получила взамен, обеспечив семейное счастье будущему доктору технических наук, профессору, заведующему кафедрой Ивану – нашла свою погибель. Она все знает, причем знает то, что ей не положено знать. А Мария только пятнадцать лет делала вид, что ничего не знает о гибели Леры, что её муж Иван ходил под следствием в качестве подозреваемого, свидетеля… Я была у Марии и узнала от неё, что у неё есть дар – чувствовать приближение опасности. Вот и тогда на свадьбе Ивана она почувствовала приближение опасности, конца света для Леры. Только она проклинает себя за то, что в тот день она ничего не сказала о своем предчувствии опасности, предчувствии конца для Леры Виктору Михайловичу, вашему другу, да и Лере тоже не сказала… Мария страшный зов магической бездны времени почуяла для Леры… Надо бы, чтобы Мария и Виктор Михайлович передали бы всё в словах вам, несчастному…

Она уже задыхалась от боли и напряжения…

– Почему несчастный? – пролепетал неожиданно для себя Брагин и тут же осекся на полуслове. Он-то считал тогда себя счастливым. Он чужим изменившимся голосом промямлил. – Я принесу вам, Евдокия Филипповна, воды… Может, вина, еще чего?..

Он привстал с кресла, но она, схватив его за руку, надавив на плечо, чуть ли не силой усадила на место, не пустила за водой. Она не пожелала паузы в этом странном, почти бредовом разговоре «по душам». Брагин подивился ее неожиданной стремительной силе, проявившейся в цепких старческих руках, скрюченных холодных пальцах.

– Ничего мне не надо… Оставьте… Я должна сказать самое главное… Прикосновение к демонической бездне сгубило не только Леру… Эта бездна сгубила вас, Брагин, тебя, Евгений…

Брагин похолодел не только от того, что мать Леры его в первый раз в жизни назвала «на ты» и без отчества, но и услышал о собственной погибели от бездны демонической. Он попытался вдохнуть порцию воздуха и не смог этого сделать. А ведь он хотел только пожаловаться матери Леры, что стал творческим слабаком без Лериной любви, без чуда прикосновения к демонической бездне творчества, когда он работал над тем, что условно называл «флэшкой». Но он только разевал рот, как рыба, выброшенная из воды на песок, и ему было худо в невысказанности. Он хотел произнести слова о «фатальной свободе выбора» в любви, творчестве, когда все по силам и когда все обречено на ужасный конец и не мог выдавить из се6я никакого звука…

Брагин упрямо покачал головой, мол, не надо, и умоляющими глазами выразительно с мучительным оттенком показал, если что хотите сказать, говорите, я слушаю.

– Слушаете… – поняла его она. – Да я вроде все сказала, больше добавить и нечего. Чего мне жениха дочери гнобить по новой? Вы и так свое получили уже… Леры не вернуть… И все же, все же, обидно, больно за всех… Несправедливо жизнь устроена…. Очень несправедливо…

Брагин, захлебываясь своими плохо дающимися словами, выдохнул откуда-то из глубины души:

– Леры не вернуть, так… Несправедливость в том, что ее нет, а я есть… Пока существую… Вот уже годы лишние землю топчу, а надо бы с ней в бездну – не так?.. Чтобы устранить вопиющую несправедливость?.. С Демоном и фаталистом тогда и без Демона и фаталиста сейчас?

– Господь с вами, какие такие демоны и фаталисты?.. – Всплеснула в ужасе мать Леры, увидев побелевшее лицо Брагина с горящими обезумившими глазами, с небезосновательными подозрениями, что тот сбрендил, с ума сходит, раз каких-то демонов и фаталистов вызывает из небытия. Вот к чему разговоры «по душам» приводят. Она испуганно затараторила с жалостливыми бабьими интонациями. – Что с вами, успокойтесь… Не волнуйтесь так… Надо же… Как же так… Ничего, сейчас пройдет, полегчает, увидите… только не надо так убиваться, демонов себе в помощь великую душе и израненному телу призывать… Не надо… Принести воды?

– Принесите, Евдокия Филипповна, – поглотив комок в горле, согласился неожиданно для себя Брагин, словно решил, что именно от водопроводной воды ему полегчает. – Принесите, пожалуйста, у меня ноги и руки – как отнялись…

Она вернулась с кухни с полным стаканом воды, протянула его. Брагин осушил стакан воду чуть ли не в два глотка. Сдержанно поблагодарил, возвращая пустой стакан. Она после легкой паузы сказала, глядя прямо перед собой:

– Знаете, что я вам сейчас скажу? Не надо рассказывать о нашем тяжелом разговоре вашему сыну и дочери. Детям не надо обо всем знать. Пусть этот разговор останется между нами – хорошо?

– Хорошо, – выдохнул Брагин.

– Ну, и ладушки… Вам сейчас нельзя одному оставаться… – Она всплеснула руками, принимая спасительное решение, и ласково улыбнулась. – А то со своими демонами и фаталистами и, правда, тихо и незаметно сбрендите…

Брагин улыбнулся устало одними губами:

– Не волнуйтесь, Евдокия Филипповна, не сбрендю, это всего безобидные Лермонтовские персонажи…

– Лермонтовские? – недоверчиво переспросила Евдокия Филипповна сухо и жестко, без всякого подобия на улыбку. – Не совсем, значит, безобидные, раз лермонтовские… Читала когда-то, как местное пятигорское духовенство не захотело соблюдать полный церковный канон при похоронах и при погребении поэта. Убитых на дуэли приравнивали несправедливо к самоубийцам. Вот и обиженным оказался юный поэт после смерти, и дух его обиженный, мстительный и губительный витает… Особый дух демонический… Вот и рода Вуличей-Вуичей мистический дух коснулся по новой…

– Не знаю, – прошелестел одними губами Брагин, – про обиженный мстительный дух поэта, демонический, тем более. Мы очень любили Лермонтова, и прозу, и стихи, особенно «Демона», «Фаталиста» – вспоминали, буквально по страничкам, по строчкам, персонажам, чередой событий повествования…

– С Наташей, вашей погибшей супругой?

– Нет, с Лерой, – поправил грустно «тещу» Брагин и решил сказать истинную правду, на которую не обижаются, – Наташа не любила Лермонтова почему-то…

Евдокия Филипповна резко, словно ее ужалили словом, поднялась со стула и, чтобы как-то смягчить, разрядить возникшую неловкость, сказала отстранённо:

– Второй супруги Леры как подарка судьбы вы не получили…

– Не говорите так… Лера подарила мне свою любовь, это был настоящий дорогой подарок судьбы…

Когда мать Леры вышла в прихожую, чтобы ответить на телефонный вызов, Брагин в полном одиночестве, глядя на фотографию Леры на стене, почему-то подумал о странной спиральной композиции Лермонтовского «Героя нашего времени». Фокус этой композиции в том, что любопытствующего читателя раз за разом приближают к Печорину, пока он сам, наконец, заговорит с ним, но… Заговорит с читателем только тогда, когда его, Печорина, к тому времени не будет уже в живых, и там будет Вулич. Брагин вспомнил их разговоры и споры с Лерой, потомком Вулича-Вуича, о том, кто же из них двоих ближе к Печорину. Точнее говоря, с кем Печорин – с Лерой, с Брагиным?

После посещения дома матери Леры, Брагин мучительно продолжал свои размышления, подвигнутые разговором с «тёщей», её упрёком ему, «несостоявшемуся зятю», практически, отчаявшемуся неудачнику после гибели Леры:

«Выходит, много лет уже нет на свете Леры, а дух Печорина, сам Печорин с ней, а не со мной. Какой я Печорин? За того Демон был горой, Печорин с Демоном мог все на свете. Хоть умер Печорин странно и невероятно даже для такой изощренной спиральной композиции временной последовательности… А именно, возвращаясь из Персии, Печорин умирает при странных обстоятельствах, подтвердившие ранние предсказания, что он погибнет в результате несчастного брака… И череда рассказчиков о Печорине, один передает другому его дневник-журнал, тот его публикует… Когда-то Демон и демонический дух Печорина покинул как меня, так и Леру… Разве можно было с Демоном разбиться в гибельный миг, который ещё не был окончательно гибельным, Лере?.. Всего метр, другой, и каменная гряда, скала кончилась бы – она осталась бы живой… Какая разница, метр или два, пусть километры камней – ведь крылья есть у Демона, черные крыла…»

Брагин вспоминая концовку «Фаталиста» и «Демона», вновь поразился, как когда-то с Лерой, тому, как из-за спиральной композиции временная последовательность рассказов оказывается как бы размытой, исчезающей в тумане или колодце времени в предутренней дымке. Все рассказы и события наплывают и исчезают… Вот и их чудный побег с Лерой за Лермонтовским «Фаталистом» можно было бы вписать в старые или видоизмененные композиции «Героя», вот и образ ушедшей Леры уже размывается во времени, а образ возлюбленного ее, хоть и реален пока, хоть и наплывает в яви, но скоро тоже размоется в неяви и небытии, скроется за черным крылом покинувшего его печального Демона… Брагин вспомнил Леру, присевшего когда-то давным-давно к его изголовью печального Демона с мокрыми от слез глазами, плачущего над его судьбой, и сам горько беззвучно заплакал, обхватив голову руками. Некому уже много лет плакать над ним, над его разбитой никчемной судьбой, никому он не нужен. Он вдруг явственно понял, что мать Леры из жизнелюбов и правдолюбов, переживет его – и, слава Богу! А он скоро, безумно скоро, чуя свою ненужность и неприкаянность, не в силах осуществить то, для чего он был создан, для чего пришел на этот свет, уйдет отсюда, из этого жестокого мира. Из мира, где так легко отбираются неизвестно кем и за что любовь, талант, чудо творчества как любви, любви как творчества (или всё же зацепится за неистребимое желание сделать ещё хоть что-то?). Уйдет туда, где его давно и неутешно ждёт его несчастная любимая, гениальная возлюбленная юница Лера, далеко-далеко у синеющей бездны житейского синего тёплого моря, почему-то забирающего без всякой жалости жизни и судьбы любящих и любимых…

Можно хоть через мгновение – через месяц, год, два-три года исчезнуть и раствориться в колодце времени, грохнуться о дно колодца, ничего по себе не оставив… А можно, забыв про фатальное невезение в дремучей жизни, постараться в последний раз в своей судьбе переключиться, отринув многое, почти всё, связанное с внешним давлением судьбы, наносные демонические прихоти и каверзы… Не «хоть что-то успеть сделать», а нечто удивительное свободным и независимым от давящих обстоятельств… Переключиться, не чувствуя ограничений внешних и внутренних, выбирая свободно, а не фатально, упираясь в обозначившееся опасное предопределение…

«А переключиться и преобразиться можно только с верой и надеждой на светлое будущее или, в конце концов, с надеждой на свет в окошке… на свет в конце тоннеля… когда надежда не умирает… потому что надежда умирает последней…» Брагин так думал, приводя свои мысли в порядок после посещения Евдокии Филипповны, когда он сам сформулировал для себя проблематику последней неумирающей надежды: как жить после Демона и Фаталиста, после закончившихся даже в его нетривиальном воображении игр в Печорина: умер Печорин, умер демонический дух Печорина.

А надежду на своё преображение в новой жизни после Демона и Фаталиста надо спасать. Как надо было спасать и свою дочь Надежду, после того как его сыну, соавтору по многим экономическим и техноэкономическим научным трудам инфернальные силы «пробили голову», лишив свежести и взрывной интеллектуальной мощи. Нет, многажды нет на сына надежды никакой, ни первой, ни последней, соскочил с катушек кандидат экономических наук, старший научный сотрудник, носящий его фамилию Брагин-младший и имеющий отчество, совпадающее с именем Брагина-старшего. А Надежду Брагину надо спасать, чтобы дочь дала надежду в жизни своему отцу…

Брагин в этот день за традиционным вечерним чаем с дочерью неожиданно вспомнил о том, что они с Наташей в первые годы супружества, будучи аспирантами, много спорили на тему, почему Пастернак посвятил книгу «Сестра моя – Жизнь» Лермонтову. Формально посвящается Лермонтову стихотворение «Памяти Демона» с предисловием австрийского поэта-романтика Николауса Ленау на немецком языке: «Бушует лес, по небу пролетают грозовые тучи, тогда в движении бури мне видятся твои девичьи черты», а Наташа стояла на своём: вся книга посвящена Лермонтову.

– К чему ты завёл речь о стихах Пастернака и Ленау, папа? – Вспыхнула девичьим румянцем Надя. – Я знаю, что мама любила стихи Ленау, занималась его творчеством…

– Я это к тому, что ты очень похожа на маму, а в порыве бури мне часто видятся девичьи черты и твои, и Наташи… Если бы ты только знала, как я хотел, чтобы у нас с твоей мамой родилась дочка…

– Почему дочка?

– Потому что девочки более эмоциональны и чувствительны, распахнуты новизне и страстям душой и сердцем больше, чем мальчишки. Поверь мне на слово, Наденька. – Брагин немного помолчал, поглядел многозначительно на дочь и спросил. – Ты продолжаешь писать стихи или времени на них не хватает ни времени, ни чувств, ни эмоций, ни вдохновения?..

– Чувств и эмоций уйма, а времени на стихи, действительно, не хватает. Всё вдохновение уходит на работу, исследования… Ты же всегда призывал меня к горению на работе, выкладываться на всю катушку, чтобы никогда профессиональный интерес не исчезал в своих исследованиях… Именно ты всегда служил мне таким примером отношения к делу жизни…

– Не надо так высокопарно и пафосно, дочка… Жизнь так быстро проносится мимо нас, что не успеешь оглянуться, как за юностью приходит молодость, за молодостью зрелость, а за зрелостью старость… И всё труднее развиваться и преображаться… К чему это я? Не бросай писать стихи для себя, для своего куража, даже став кандидатом и доктором биологических наук…

– Сейчас я практически перестала писать стихи. Мне достаточно того, что у меня и папа, и мама являются поэтами по жизни. Мне всегда нравились твои с мамой юношеские стихи. Даже был некий комплекс неполноценности, что родители пишут стихи гораздо сильнее, чем их не даровитая, может, бездарная дочка…

– Ты не бездарь, Надежда, ты способный исследователь и интересный стихотворец со своими мыслями, стилем, как походкой – Брагин щелкнул пальцами. – Постарайся думать о своих исследованиях стихами, не обязательно с рифмами, можно белыми стихами без рифм, если почувствуешь, что мешает ходу мыслей некая языковая косточка. Потом ритм оттачивай и через ритм старайся мысленно находить рифмы нужные и соответствующие, но главное, это свежая мысль со сжатием информации.

– Серьёзно?

– Серьёзно! Мне твои ранние стихи очень нравились… И маме тоже…

– Я знаю, но потом чувство стиха куда-то ушло… Мама учила меня музыке… И получилось так, что мои стихи и музыка у меня разделились, стали существовать отдельно… А потом ты меня заинтересовал научной проблематикой крови… Это настолько заинтриговало меня, что стихи и даже музыка отошли на второй план…

– Да, я знаю, что ты выходишь скоро на защиту кандидатской работы по электродинамике эритроцитов крови, моделированию и экспериментальному исследованию живой и искусственной крови… Специальность 03.00.13 «Физиология человека и животных», срок окончания аспирантуры через полгода – не так ли?

– Всё так, правильно, всё успеваю вовремя, даже раньше…

– А перед тем, как ты услышишь предложение от меня, я напомню тебе заключительное четверостишие Пастернака из цикла «Не время ль птицам петь» и книги «Сестра моя жизнь». Это четверостишие очень любила твоя мама и меня заставила полюбить. – И Брагин негромко процитировал: «Пока в Дарьял, как к другу, вхож, как в ад, цейгауз и в арсенал, я жизнь, как Лермонтова дрожь, как губы, в вермут окунал». Я до встречи с Наташей, не понимал смысла этой строфы, а потом Наташа мне всё объяснила. И ключ к тайне этой строфы – знаковое имя Лермонтов…

– Мне мама тоже разъяснила пароль этой строфы, когда я из девочки превратилась в девушку во время моих первых месячных… Мама дала мне первые элементарные сведения по женской физиологии и почему-то направила меня к тебе, мол, папа тебя просветит по физике девичьей проблемы месячных, и моделирования потоков крови в сосудах человека. Я тогда и не думала, что всё это так интересно… Ты мне тогда подарил тему для моих исследований в школе, университете…

Брагин улыбнулся и не отвёл своих глаз от блестящих красивых глаз дочери. Вспомнил: было такое дело, когда Наде исполнилось где-то 13–14 лет. И первые элементарные сведения о проблеме движущиеся в потоках человеческой крови in situ эритроцитов. Потом первые понятные для восьмиклассницы модели отдельных эритроцитов, и организованные в радиально-кольцевые системы с не скомпенсированным электрическим отрицательным зарядом. А потом ментальный прорыв к биофизическим открытиям дочки, с более сложной моделью системы, когда уже потоки движущейся крови с эритроцитами являются переменными конвекционными электрическими токами – одновременно приёмниками и генераторами электромагнитных полей. А дальше значительное дальнейшее усложнение моделей систем эритроцитов, движущихся относительно эндотелия. Это уже к девятому-десятому классу Нади игры на бумаге и компьютере привели к развития теории, а также и аналитко-машинных моделей эритроцитных систем и углубления в проблему модели крови, когда за счёт приобретённого нескомпенсированного отрицательного электрического заряда поток крови в сосудах приобретает любопытные свойства конвенционного электрического тока.

А потом совместное аналитическое и машинное моделирование отца и дочери на домашнем компьютере «мишени эритроцитов» для внешних электромагнитных полей с изменением скорости кровотока, поворота кровотока вспять, перемещения капиллярных петель в тканях. Так и дошли отец с дочерью ко времени поступления её в университет к самому интересному: эритроциты в системах характеризуются частотой собственных колебаний при описании механических и электродинамических свойств потока движущейся крови. Система Физтеха в действии, когда отец физик-электронщик увлёк дочку-биологиню, чистого гуманитария, в сущности, живой интересной проблемой крови, лежащей на стыке наук и подходов, к междисциплинарной задачи. Для приближения к истине требовались знания не только биологии и живых систем, но и физики, математики, электроники, АйТи навыки.

– Помнишь, когда ты из категории девчонок переходила в разряд девушек, мне удалось заинтересовать тебя проблемой крови, моделями систем эритроцитов, их компьютерному моделированию. Это тема на всю твою оставшуюся жизнь – с новым спектром проблем резонанса в системах, вирусных атаках, создания моделей вирусов и антидотов, вакцин… А тебя тогда от моего компьютера тогда было не оттащить, что девочку, что девушку… – Пошутил Брагин и тут же мгновенно посерьёзнел. – Помнишь, как мы с тобой все вечера до глубокой ночи вместе считали на моей рабочей станции, которую я уволок из института, чтобы тебя, да и самого отвлечь после гибели твоей матери, моей неверной Наташи…

– Конечно, помню, папа, – снова залившись стыдливым девичьим румянцем, прошелестела одними губами Надя. – Ты тогда спас нас с братом, загрузив интересной, изматывающей, но потрясающей воображение исследовательской работой. Только я одна знаю, чего это тебе стоило, чтобы практически всё свое свободное время, а зачастую и рабочее время на нас с братом тратить… Потом, я догадалась, почему после гибели мамы, ты был всё время с нами, поддерживал, нагружая исследованиями, сам себя в них изматывал… Всё же я неплохой модельер биосистем, я смоделировала, интуитивно осознала, что у тебя после мамы должна была появиться другая любимая женщина, недаром ты столько времени тратил на меня… Леру ты тоже вдохновил какой-то математической идеей оптимизации, как и меня?..

– Бывает, и такое в кризис позднего среднего возраста с учёными меринами вроде меня… – Он вздохнул. – Всякое бывает в кризисы семьи…

– А уж когда ты меня погнал на семинар кафедры мехмата слушать выступление аспирантки Леры с её теорией шоково-естественной оптимизации и алгоритмизации сложных систем, якобы нужных мне для развития моих исследований, я поняла, что у вас случился роман и ты…

Брагин неожиданно прервал Надю в самом интересном пикантном месте и улыбнулся своим старинным воспоминаниям:

– Когда мы на конференции в Дивноморске познакомились с Лерой, я сдуру повёл ее на концерт в Геленджике, в местном летнем театре. Выступала мальчиковая группа «На-на». Самое идиотское впечатление в жизни от этого шоу и реакции зрительного зала. Я ведь не только хороший советчик по своему имени в святцах, но и упёртый спорщик. А заспорили мы в парке Геленджика вдоль морского побережья: кто более эмоциональны и чувствительны, девчонки или мальчишки? Я рассказал, что когда-то потрясли кадры хроники выступления Битлов, Роллингов, когда на их концертах плачущие девчонки толпами с ума сходили, теряли сознание, рвясь на сцену, лишь бы дотронуться до кумиров, сорвать нитку с их одежды. Лера говорит, не верю, что у нас такое может быть. Мол, Битлов уже нет, а вот из-за той же группы «На-на» никто не будет убиваться, ни девчонки, ни мальчишки. – Брагин вздохнул, выждал паузу, вспоминая, как он уговорил тогда Леру принять его подарок, каменное ожерелье и повесить себе на красивую зацелованную им до этого шею. – …И вот мы в летнем театре с Лерой, пришли туда под финиш выступления «На-на». Лера шутит, мол, какое призывное, сладкое название у группы. Не то, что «Дай-дай», наоборот, возьми. А я ей в ответ, сейчас увидишь, девчонки-малолетки сумасшедшие на сцену полезут, а их полон зал, только на галёрке, где мы с Лерой, сидят одни пацаны… И, как по взмаху волшебной палочки началось светопреставление, девки-малолетки нанайцев, как липку ободрали, визг, слёзы, истерики, потери сознания малолеток женского пола. А пацаны с нами крутят у виска и жалуются на девок мне и Лере: «Визжат, хоть выноси святых, спятили, как всегда наши девки, менструалки хреновы». Вот и убедил я Леру, что юные девки, недавно увидевшие свою кровь каждый месяц, более эмоциональны, распахнуты новизне и страстям гораздо больше, чем пацаны их возраста переходного… К чему клоню, что эмоциональность и чувствительность, драйв особ женского пола переходного возраста можно не только в массовом искусстве лицезреть и деньги с малолеток драть, но и в исследовательской работе использовать, как показывает пример с тобой, заинтересовать, гореть на работе, а не просто потреблять попсу эмоционально и чувствительно. У меня же в исследовательской группе никогда девиц не было, так что ты мой первый любимый девичий образец для машинных экспериментов с кровью. Живая кровь, жизнь – дева-сестра…

– Ты, оказывается, отличный психолог, папа… Так легко и естественно обучил многим наукам на примере исследования и моделирования крови…

– Мне всегда импонировало, что ты легко импровизируешь на рояле, моментально схватываешь на слух любую мелодию. И это удивительно, потому что ты никогда не училась в музыкальной школе. Всему тебя Наташа обучила, нотной грамоте, азам музыки, а до импровизации ты сама дошла, как Лера… Наташа с трудом на слух подбирала мелодии, а ты и Лера мгновенно, из-за особой чувствительности слуха, дара ритма. У тебя внутренний дар, нутро джазового импровизатора и тонкого речевого слуха. К чему это я? А вот к чему, тебе надо буквально за несколько недель врубиться в музыку немецкого языка. Французскому языку тебя мама обучила, английскому – школа и папа… А дальше тебе надо быстро освоить немецкий… Я тебе помогу советом: начинай поначалу проговаривать мысленно текст, с которым обращаешься к собеседнику и думать по-немецки, запоминая множество немецких пословиц и поговорок. Начнём с этой: «вас бицальт, мус гегессен верден», в переводе это звучит, как «что оплачено, должно быть съедено».

– Я понимаю это так, что ты хочешь спровадить меня в Америку на стажировку с моим научным руководителем в их Центр медицинских исследований? А там необходимо будет контачить с немцами, твоими знакомыми, плохо говорящими по-английски? Я попросила у шефа время на раздумье, принятие решения… А шеф по-немецки не говорит… Так?..

– В точку. Ты же сама мне рассказывала, что твой шеф, точнее, «шефиня» сделала тебе предложение поехать вместе с ней за бугор. Всё совпадает, шеф-доцент только что защитила докторскую диссертацию, её подшефной аспирантке требуется полгода, чтобы выйти на свою защиту кандидатской…

– Да, но мне хочется всё сделать вовремя, уложиться в срок, в рамках семейной традиции: папа и мама в срок защитились, брат тоже, стал кандидатом экономических наук в 24 года… Но с годовой стажировкой всё может сдвинуться, да и о брате и тебе, папа, некому будет беспокоиться…

– Брат с пробитой головой влюбился… И порвал свою карьеру старшего научного сотрудника в академическом институте одновременно… Он сейчас с непутёвой аспиранткой Ларкой живёт?

– Да, с ней… У них бизнес… Типа семейного подряда…

– Когда-то я мечтал, что на моих миниабах и спейсфабах расцветёт наукоёмкий бизнес с микрочипами и биочипами… Раньше были надежды на себя и на сына, а теперь только на одну дочку-биологиню, между прочим, хорошо звучит: надежды только на Надежду… У меня уже музыка не звучит в голове, внутри, как раньше, только стихи звучат и просятся бумагу и на компьютер… Я во всех командировках их писал, для поднятия тонуса исследовательской мысли, для драйва и куража… Вот и тебя призываю, пиши, не бросай стихотворчества, знай, пишешь, творишь не для денег, тщеславия или славы, денежных публикаций… Только для прорыва в своих «кровавых» исследованиях, в надежде на чудный прорыв приближения к истине, самореализации. Если задуматься, воистину, цель ничто, движение к цели, истине – всё… Диссертация – ничто, а движение, драйв исследования тайн природы, жизни, любви – это всё… А тебе и лермонтовский ключ к тайне фатума и предопределения, Демона пригодится… К тайне гибели Наташи, Леры… Задумайся о смысле последних двух строф Пастернака из «Памяти Демона»: Но сверканье рвалось в волосах и, как фосфор, трещали. И не слышал колосс, как седеет Кавказ за печалью. От окна на аршин, пробирая шерстинки бурнуса, клялся льдами вершин – спи подруга, лавиной вернуся… Забудь, про неловкость Нобеля Бориса Леонидовича, что тот ради рифмы «бурнуса-вернуся» пошел на нарушение грамматики языка «вернуся». Смысл найди судьбы, фатума и предопределения и пропусти через нутро своё…

– Такой смысл, папа?

– Смысл глубинной, с ключом-подсказкой последней строки: «Спи, подруга, лавиной вернуся». Я тоже, всё потеряв на свете, самое дорогое для меня, и Наташу, и Леру, хочу вернуться к своей потерянной надежде самореализации… Восстать из праха, через воспитание крутого азартного исследователя в лице дочки Надежды, тайн жизни и смерти, через прорыв в моделировании систем эритроцитов крови, новых подходов в лечение головного мозга, сердца, позвоночника со спинным мозгом, лёгких, всего организма при отражении атак вирусов и бактерий, проникающих в кровь… Ты же видишь, еле-еле оклемался после подстроенной мафией автокатастрофы… Но это не полноценное существование бывшего спортсмена, не хватает элементарно здоровья для свершения своих грандиозных планов и надежд… Творение стихов как настроев только поддерживают эмоционально и вообще дают опору… И ещё есть надежда на Надежду-дочку… – Брагин дернул щекой и отвернул голову, чтобы не показать ей набежавшие на оба глаза слезинки, мысленно добавил: «тебя поддержу в Америке раз боюсь за тебя здесь в родном Отечестве, моя нежная беззащитная девочка-деточка», но оттерев слезинки, повернулся и спокойно, бесстрастно добавил. – Ты должна опереться на мои изобретения и стихи мои… Наташа не понимала моих стихов, можно сказать, не любила…

– …Нет, любила…

– Это вряд ли, меня, конечно, в молодости, любила… А к стихам относилась скептически, хотела в зрелости из меня сделать механического робота, работающего на семью и зарабатывающего деньги, помогающего ей только в её повседневных суетных хлопотах, потому и пыталась сделать из меня на пороге защиты моей второй диссертации «кэколда», так что после этого у меня был единственный в мире читатель моих стихов, одна Лера… Ведь я, с аспирантских лет, врубившись в свои исследования, писал только в стол, не было свободного времени, чтобы бегать по редакциям и предлагать свои стихотворения… Не нужны мне были ни деньги, ни слава стихотворца, признание поэта… Писал по вдохновению души и только для исследовательского вдохновения, драйва в работе… Помнишь, не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать… Не для денег и дальше буду писать и обрабатывать старые стихи, что залежались в столе в виде записных книжек за много лет, что писались в поездах и самолётах под доброе вино, а для тебя, чтоб поддержать тебя, приободрить… Просто я поделюсь с тобой не только стихами, которые надо ещё оформить, издать малым тиражом, зато под моим одним именем… Но и развитием одной крутой идеи, которую мы с тобой обкатывали и моделировали на первых курсах твоего университета… Ведь тебе придётся в Америке лично обратиться к одному немецкому физику-электронщику, с которым я познакомился и по-дружески сблизился вовремя двух конференций Фриско, чтобы заинтересовать его и возглавляемую им фирму изготовлением микроприборов с S и N вольт-амперными характеристиками (вах) с датчиком-преобразователем температуры человеческого тела и крови в сосуде в электрическое питание… Это завтра с утра обсудим, главное, что ты принципе готова ехать вместе со своим шефом в американский центр, где будешь в полной безопасности… Этот немец – главное звено в цепочке рабочих контактов с моими бывшими аспирантами в Кремниевой долине, фирм-смежников… Потом вернёшься и защитишься, как карта ляжет, по своей специальности «Физиология человека и животных», на кандидата или сразу на доктора биологических наук… Всё от тебя зависит, с шефом вы уже многое запатентовали своих чисто биологических изобретений, а с немцем, классным электронщиком и моими аспирантами надо будет запатентовать и изготовить в Штатах то, что у нас ещё лет двадцать-тридцать материально произвести будет невозможно… Я немцу рекомендательное письмо напишу с выходом на моих аспирантов бывших… Немец, перебравшийся в Штаты на самую высокую позицию в ведущей американской фирме, высоко ценил мои работы по моделированию и наноэлектронным производствам, он когда-то предлагал присылать сына к себе, а я вместо сына с пробитой головой пришлю свою дочку с головой непробитой, зато умницы-модельера и с умелыми руками классного экспериментатора… Если вдохновишься на великие труды и отличишься на широком не паханном поприще, то мои порушенные надежды и мечты реанимируешь и прорвёшься к звёздам, Надежда Евгеньевна… И читай мои стихи, и пиши свои собственные, вместе со звучащей в тебе музыкой ты привнесёшь в свою прорывную мысль и организацию исследования, команд речи дополнительную меру чувства и ума, не определённые потребностями обыденного языка, серого быта и скучного бытийного существования… Помнишь, как мы с твоим братом в море заплывали перед его запуском в «Большую Науку», его я не сберёг, желал к тому же сделать, классным спортсменом, бойцом, сделать со здоровой, не пробитой бандитами головой своим многолетним соратником и продолжателем своего дела жизни, а тебя берёг, близко не подпускал к спорту, к бойцовским искусствам, к дальним азартным заплывам в море, понимай, как житейское море… У тебя никогда не будет пробита голова, как у брата, уже никогда не способного испытать интеллектуального блаженства, а ты сделаешь то, что твой родной брат и отец на земле и космосе не доделали…

«И блаженство испытаешь не только, как женщина, физическое, как Лера, но одновременно физическое и интеллектуальное блаженство, сильнее одного плотского оргастического, опять же, как Лера, – всё у тебя впереди, нежная и обожаемая моя девочка-деточка, моя последняя за жизнь непутёвую зацепочка». Думая так, Брагин твёрдо знал, что до выезда Нади в Америку с её шефом-доцентом, 35-летней дамой, только что блестяще защитившей докторскую диссертацию, с которой дочь опубликовала несколько совместных работ в России и за рубежом на английском и французском языке, он обучит её разговорному немецкому. И просто и доходчиво расскажет о развитии Лериных алгоритмов шоково-естественной оптимизации применительно к эритроцитным системам. И всё вдруг стало на свои места в опасное и смутное – последнее? – время «после Демона и Фаталиста».

Но Надежда упросила отца продолжить чисто профессиональный разговор относительно параметров электромагнитного излучения, обусловленного электромеханическими колебаниями эритроцитов в потоке движущейся крови. «С одной стороны, вроде и ежу ясно, что движущиеся потоки эритроцитов крови являются электрическими токами и следовательно источниками определённого электромагнитного излучения. Но если с природой накопителя зарядов или эффективной ёмкости отдельных эритроцитов и их фрагментов, всё понятно, то откуда берётся эффективная индуктивность L, для пассивного LС контура, как реально управлять пассивными и активными LС контурами… Как биологическими варьировать средствами эффективные емкости и индуктивности». А Брагин в ответ: «Вот здесь и сработают мои изобретения неопубликованные времён наших отношений с Лерой, когда в кровь по сосудику, как при коронографии и введении стентов в сосуды, вводятся микрочипы приборов с N и S вах, то есть «отрицательными сопротивлениями» на нужных участках вах и с соответствующими преобразователями тепла в небольшое электрическое питание в десятые доли вольт… Расскажу, как управлять электрическим режимом функционирования сложных систем эритроцитов. Можно запитать активное отрицательное сопротивление крохотным вольтажом от тепла внутреннего крови, устроить своего рода «вечный внутренний двигатель» в крови», интересно?» – «Ещё бы, папа». – «Вообще, можно к емкости одного эритроцита с линейными размерами около 5 микрон подвести такого же размера наноэлектронный прибор с отрицательным сопротивлением в режиме «вечного двигателя». В этом фишка моего изобретения и основа идеального резонансного натурного эксперимент для идентификации биологических параметров крови здорового или больного органа человека, коррекции и лечения ишемических болезней сердца, прединфарктного и прединсультного состояний, стенозов и аномалий позвоночного канала, особенностей спинного мозга больного и здорового организма».

Надя завороженно слушает отца и заключает: «Согласно законам электродинамики стимулированные потоки эритроцитов выполняют функцию приемников соответствующих внешних электромагнитных полей. Надо моделировать и экспериментально исследовать взаимодействие систем эритроцитов с электромагнитным излучением в широком диапазоне частот, от низких и средних до высоких». А Брагин в ответ: «Это уже целый пласт исследований взаимодействия в импульсном режиме. Мы уже когда-то с тобой моделировали взаимодействие потоков систем эритроцитов крови in situ с импульсными низкочастотными электромагнитными полями, что вызывает эффективное механическое перемещения сосудов с движущимися эритроцитами в такт с изменениями этих полей. И здесь самое интересное начинается: исследование и моделирование резонанса… Потому что резонансное поглощение эритроцитами движущейся крови внешних электромагнитных полей приводит к увеличению амплитуды их колебаний и может уменьшить текучесть и прочие характеристики здоровой и больной крови. Это уже кардинально новые явления в крови – уменьшения и увеличения текучести… В принципе, можно довести дело до «закипания крови» в определённом диапазоне частот… Но ещё интересней, как с помощью резонансного поглощения эритроцитами моделировать проникновение вирусов через лёгкие и кожу в кровь (которая под контролем Надежды), когда вирусы своими шипами цепляют белок крови, влияют на структуру РНК, изменяют её… Ведь от негатива от вирусов можно и избавиться посредством очистительного резонанса, влияя полями на величину отрицательного сопротивления, параллельного емкости одиночного эритроцита или системы эритроцитов… И так далее и тому подобное, а теперь, дочка спать пора, утро вечера мудренее».

Глава 56

Брагину приснился под утро мистический сон, как всегда, из коллоидной липкой смеси яви и неяви. Обычно он запоминал, просыпаясь, только какую-то часть сна, и то далеко не знаковую и первостепенную. А здесь свежим утром запомнил сон целиком, потому что он коснулся своим волшебным крылом его тайных сокровенных дум и наработок интеллектуального прорыва. Какая разница, исполнится или не исполнится всё то, что ему предвиделось под утро? Ему были поданы тайные знаки, которым он мог распорядиться с абсолютной свободой выбора. Но мог и проигнорировать чудные и нелепый подсказки из смеси яви и неяви…

Первым делом он подбежал к книжной полке, где стоял зелёный том советского энциклопедического словаря под редакцией академика Нобеля – Прохорова. Открывал на странице, где чёрными жирными буквами было напечатано слово «Жизнь». Он автоматически прочитал выделенные чёрным слова перед «Жизнью»: «Жидовствующие», «Жижка», «Жизненная емкость легких», «Жизненная форма», «Жизнеобеспечение». А сверху на следующей страницы металлической скрепкой были прикреплены два электронных лазерных диска (CD-RW), завернутые в бумажный макет гранок журнала «Юности». На двухполосном развороте гранок были его стихи, имя и фотография его лица от макушки по шею, которую в давние полузабытые доцентские времена сделал редакционный фотограф Лёня Шиманович. Брагин имя фотографа вспомнил мгновенно, потому что его никогда не стремился запоминать – всего-то раз в жизни встретились и разбежались.

Как-то откладываются в памяти всегда последние фразы и слова, прозвучавшие при прощальном рукопожатии. Вот эту фразу Лёни Шимановича Брагин запомнил: «Будем надеяться, что цензура публикацию не зарубит». Самое смешное, что накаркал фотограф «Юности». Это босой Брагин моментально вспомнил всё забытое и полузабытое, прокручивая последовательность и очередность событий тех лет. Подборка его стихов был отобрана редактором отдела поэзии Леонидом Латыниным, который при вызове в редакцию представил его как автора заведующему отделом поэзии Натану Марковичу Злотникову. Тот уж читал стихи, заново пробежал глазами по подборке ровно на двухстраничный разворот, заулыбался: «Прекрасно. Помню эти стихи. Будем печатать. Номер планировать сейчас бессмысленно, может, быстро напечатаем, может, не быстро. Всё равно когда-нибудь напечатаем со стихотворным паровозом подборки: «Гармошка маршала Жукова». Вам позвонят, чтобы вы заехали в редакции к нашему фотографу».

Действительно, позвонили, сначала Латынин, потом Злотников. Трубку телефона во время Брагинских командировок брала Наташа, передавала просьбы явиться в редакцию на сьёмки. Правда, Брагин обратил внимание, что сообщает об этом супруга как-то не вовремя, почти в дверях, когда он собирался отъезжать, то в аэропорт, то на вокзал. Как всегда, он куда-то опаздывал, ездил по Союзу внедрять программы и экспериментальные стенды с кем-то из своих аспирантов, выйдя уже на финишную прямую защиты докторской диссертационной работы. У Брагина была странная, возможно, отвратительная черта характер: был в работе диким педантом и занудой, никого из «своих» не хотел подводить и никогда не опаздывал при уплотненном ритме жизни и вечной нехватке времени.

Но, когда он выезжал вечером в Воронеж, НПО «Электроника», заскочил в «Юность», тут же созвонившись с Шимановичем. Сфоткался с намыленной шеей и побежал на вокзал. Еле успел заскочить в последний вагон отъезжавшего поезда. Лёжа на верхней полке купе, думал странно и отрешенно об изменении своих жизненных интересов, планов и надежд. Вот он, вроде бы, успех – долгожданная публикация в «Юности» в обозримой перспективе. Только кому из коллег его круга, математиков, физиков, программистов, преподавателей об этом расскажешь. Посмотрят, как на юродивого с не застегнутой ширинкой, скажут не доброжелательно, а то и брезгливо в сторону о выскочке: «Несерьёзный мужик. Не за своё время взялся. Здесь на жену и семью времени не хватает, а он, идиот, стишки пишет и публикует на заборах, как подзаборник».

В лист гранок журнала были завернут три электронных диска Брагина с его наработками разных версий программ и алгоритмов, тестов, забиваемых на диски материалов заявок его изобретений и патентов, одним словом, всякая всячина по «серьёзному делу». И за гранками, наверное, Наташа ездила когда-то. А потом он сам позвонил Латынину, мол, когда? А тот не мычит, не телится: «Гармошку» цензура зарубила. Без паровоза придется вагончики подборки компоновать заново, сокращать до одной страницы». Больше Брагин в редакцию никогда не звонил, не интересовался судьбой своей рассыпанной подборки. Не до этого защитившемуся на ура доктору и «кэкалду» в одном флаконе. Ничего он доктор-кэколд уже не хотел публиковать и зарекся, хватит. Но ведь для жизненного куража чего-то не хватало, особенно, тогда, когда он стал мотаться по заграницам с тем же нескрываемым интересом, как раньше, будучи «невыездным» объездил все края и веси СССР. И куча стихов, блокнотов с ними – под дивное сухое красное французское вино, под марочные коньяки и виски со льдом…

В своей новой жизни, много общаясь по работе с полковниками – военными интеллектуалами, ребятами из ГРУ и СВР – Брагин поинтересовался в силу своего здорового любопытства: почему даже во времена позднего Брежнева не могли напечатать его «Гармошку маршала Жукова»? По-дружески объяснял своим новым коллегам и приятелям, мол, об этой гармошке маршала ему в детстве все уши прожужжал дядька-фронтовик. Сам видел эту гармошку, даже слушал раз, но поодаль где-то под конец войны в Германии, только что играл именно маршал, на все сто процентов не уверен. Суров, жесток был маршал, близко к себе не подпускал.

Вот и спрашивал Брагин своих военных осведомлённых коллег, за что Хрущев с Брежневым, их соратники и цензоры боялись даже лишнего упоминания имени маршала, не только восхваления в стихах его гармошки. Потом в новых временах, Брагин опубликует в своей книжке «Гармошку». А тогда спрашивал: «К чему тут цензуре придираться». Читал на выбор несколько строф из стихотворения: «…Война кончается. И в тишине плывёт щемящее и нежное гармошки. Такое только раз один найдёт и вымучает душу без оплошки. Берлинские страдания мехов… Всё впереди, но почему так грустно? Мелодия кручинушки лихой пробилась к небу из души мятежной русской… И маршальская дума высока, и всхлип гармошки под германским небом уберегут от смерти и штыка солдат за миллиметры до Победы. Но миллиметры – это в небеса уход живой здесь армии безусой… Играет маршал, по щеке слеза скатилась на меха гармошки русской. Пошли… «Тридцатьчетвёрки» давят грязь. С его КаПэ к победному исходу по всем фронтам Европы разлилась гармошка, подымая вверх пехоту!»

В новых временах, в новой жизни Брагин дописал ещё пять строф к «Гармошки»: «…Украл Победу вражеский фугас. Взорвал Страну – в осколках зло витает. Как маршальской гармошки нам сейчас и Маршала Победы не хватает. Мы порознь все, указ или приказ – лишь звук пустой – но каждый сердцем знает: как маршальской гармошки нам сейчас и Маршала Победы не хватает. Сомнение – а вдруг неровен час для Наступленья? – души обжигает. Как маршальской гармошки нам сейчас и Маршала Победы не хватает. Спасёт нас Русский Дух, как раньше спас… Страна его по новой обретает… Как маршальской гармошки нам сейчас и Маршала Победы не хватает. Не оборвать Побед Отчизны нить, и выживать бездарно не придётся. По всем сердцам: чтоб жить и победить гармошка Жукова вновь разольётся».

Пусть читатель не обидится, что выстраданные жизнью стихи, патриотические и апологетические, выстроены не в строфно-строчном порядке, а в обычном прозаическом порядке, без какого-то природного противопоставления прозы и поэзии, но с духоподъемным императивом борьбы за ускользающую истину живой жизни и светлых перспектив будущего. Как тут не вспомнить, что прилагательное по латыни Prosus, давшее жизнь определение слову «проза», конечно, с маленькой буквы, означает: вольный, свободный, движущийся естественно, без шоков и завихрений жизни, независимо от внешних привносимых канонов и шаблонов. А сермяжная проза жизни такова: Жуков был великим воином и командиром на войне, а к мирной жизни был не очень-то приспособлен, обвинение его в «бонапартизме» были не беспочвенны.

Брагина из-за его природного любопытства всегда интересовал вопрос, зачем великий полководец Жуков ввязался в политические интриги с показным арестом-убийством Берии, одного из главных организаторов ракетно-ядерного щита страны, потом с продвижением на самый верх малообразованного волюнтариста Хрущева и отстранением от власти «антипартийной группы» Маленкова-Молотова-Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Естественно, народ любил Жукова и пошел бы за ним, а не за Хрущевым и Брежневым, увешавшими себя многажды знаками Героя. Но у знакомого Брагина, полковника ГРАУ, сын учился в Новосибирском военном училище ГРУ, этот паренёк и поведал о том, что у них в училище упорно ходят такие слухи. Когда-то в 1957 году их тогдашний начальник училища написал донос на министра обороны Жукова и его правой руки по линии ГРУ Штеменко, что те втайне от руководителей партии готовят в его училище несколько рот курсантов-диверсантов с особой целью военного переворота и захвата в «час Че» власти Жуковым. Брагин считал, что приблизился к интересующей его истине, только тогда, когда убедится в «достоверности» слухов с нескольких сторон. Ребята из ГРУ и СВР подтвердили правдивость версии смещения Хрущева и всех, кто за ним, ротами новосибирских курсантов-диверсантов. Вот такова правда сермяжной прозы жизни, когда даже во времена Брежнева, боявшегося воскрешения духа Маршала Победа, через полдюжины лет после его смерти, зарубили «Гармошку маршала Жукова» в «Юности».

Всё это промелькнуло в воспоминаниях Брагина мгновенно: ему было важно связать тему стихов, куражного стихотворчества с изобретательством и научным порывом в биотехнологиях, куда отец отправлял как в морские волны, причем не на кораблике, а вплавь – плыви и выплывай, как хочешь. Ведь подсказки мистического сна были так или иначе связаны заплывом вглубь в море странной компании, возглавляемой её командиром. Почему-то их компания заплывала в море не голышом, как любили это делать Брагин и Лера, не в плавках и купальных костюмах, как это было с его сыном, женой Натальей и дочкой Надеждой… Но почему-то к этой компании присоединился ещё приятель дочери и сына некий Максим, и вся группа в лёгкой летней одежде плыла к какому-то далёкому берегу вслед за бравым командиром Брагиным. Почему-то Брагин неприязненно подумал о неизвестном ему члене семейной группы: «Максим? Не доплывёт Максим, то и хер с ним!», при полной абсолютной уверенности, что доплывут все, не только Лера и сын, но и Надежда и даже Наташа с Максимом…

Действительно, все доплыли, даже Максим, а приплыли они до брега тихой тёплой осени с золотыми деревами и робким солнцем на горизонте, тепла которого почему-то хватило на то, чтобы быстро высушить у всех их лёгкие одежды. «Доплыл Максим, – сказал Брагин Наде, – будь спок, хрен с ним». На бреге пенатов чудной золотой осени члены Брагинской группы пловцов стали разбредаться, Лера почему-то ушла налево с Наташей, а молодёжь сын и Надежда с Максимом, взявшись за руки, повернули направо. Брагин слышал голоса всех неподалёку, но ему мало было дело до них. Он ведь догадывался, что вслед за удивительной находкой электронных оптических дисков в томе энциклопедии в пенатах золотой осени его ждут новые сюрпризы. Ведь он знал, что записано в старых дисках, которые, оказывается не пропали, а сохранились благодаря хозяйственной Наташе, пока он носился со своей флэшкой, в которой была более сконцентрированная сжатая информация из оптических дисков.

И было чему дивиться: на чудных деревьях вперемежку с золотыми и пепельными листьями были привязаны волшебными золотыми и серебряными нитями бумажные листы, то формата А4, то сложенные пополам с ценной информацией о новых изобретениях Брагина, с развитием их во времени, на многие десятки лет вперёд. И трехмерные полупроводниковые структуры, изготовленные новыми технологическими методами само-формирования и само-совмещения при развитии подходов трёхмерной интеграции по плоскости поверхности и вглубь структуры. Их много было таких структур, но он больше всего обрадовался, что увидел те структуры (классические на туннельных диодах и тиристорах и новые нетрадиционные с N и S вах), которые должна привезти Надежда немецкому партнеру по будущим наноэлектронному и биотехнологическому проектам и совместному наукоемкому бизнесу.

А ещё были прочие протеиновые структуры, отложенные Брагиным в строну, для реализации в глубокой перспективе на спейсфабах, в совмещении биочипов и наноэлектронных чипов на кремниевых, графеновых пластинах и плазменных кристаллах. Значит, всё это будет впереди: сначала тестовые пробные образцы будут изготовлены на минифабах, потом на спейсфабах. Но ещё больше на золотых деревьях листков с химическими и биологическими структурными формулами – для Надежды это, по её части – обязательно запомнить и воспроизвести… А на другом пепельном осеннем древе Брагин на листке увидел структуру опасных вирусных частиц сферической формы, с частичными изменениями внутренней структуры, с явными признаками полиморфизма. Пояснительные надписи давали представление о размере ковидного вируса «2019-nCoV» от 60 до 130 нанометров в диаметре, высота выступов-шипов вируса 9-12 нм. Эти коронавирусы характеризуются положительной цепью рибонуклеи́новой кислоты РНК (+РНК) и по сравнению с другими РНК-вирусами имеют исключительно большой геном ДНК (от тысяч пар оснований). «А эта губительная вирусная информация на пепельном древе явно не для меня, для Надежды: SARS-CoV и подобный ему 2019-nCoV начинает свой жизненный цикл со связывания своей вирусной частицы через двухкомпонентный белок, что кодируется S-сегментом генома вируса с рецептором ACE2 на клетке-мишени, и вирусная частица захватывается процессом захвата внешнего материала клеткой».

Запоминает и идёт быстрее к золотому древу, где обязаны быть структурные формулы вакцин-антидотов, позволяющие лечить и излечивать при попадании в виде спасительного спасательного круга в кровь утопающим в эпидемиях, глобальных пандемиях скорого будущего. Но Надежда выплывет и спасёт многих, будет предупреждена, как вооружена. Потому что за ней будет стоять не только мощь исследователя и принципиального, независимого и свободного создателя новых нано– и биотехнологий, но алгоритмической методы адаптации и оптимизации сложных систем и болезненных процессов в живых «теплокровных организмах». А ещё потому, что у неё в душе и за спиной в ранце аспирантки биотехнолога будет маршальский жезл стихотворчества и музыкального упоения творческим исследовательским процессом с данным её Господом Богом даром созидания на благо, а не корысти ради.

Брагин а пенатах золотой осени, зная об опасности последних времён и лицезрения сгоревших там о пепельных садов и лесов, сумеет передать с надеждой на чудо соей любимой дочурке Надежде силу и мощь бескорыстного поэта и творимого в потрясающей свободе выбора новых пронзительных подборок стихов. «Разве не парадокс, что мне не повезло с моей «Гармошкой», которая увидела белый свет публикации не вовремя, чтобы быть увиденной и услышанной, а через значительный промежуток времени в начале похабных времён распада страны и унижения народной души. А Надежда у меня музыкант от Бога, исполнитель и композитор-менестрель, и к тому же просто большая умница, а абсолютно добрый, совестливый человечек, но с твёрдым стержнем характера и воспитания, что не позволит её прогибаться пресмыкаться корысти ради. Её же отцу тоже были как-то против шерсти поползновения поэтической братии урвать денег побольше на поприще стихотворчества с бесконечным ячеством – «Я, я, я…» – головка от коня – даже когда-то уважаемый мной поэт Маяк преуспел здесь. С одной стороны жаловался: «Мне рубля не накопили строчки», говоря о своих неравноценных стихах непризнанного революционного поэта, трагического «попутчика» на пути скорого самоубийцы, при жизни разбивавшего создаваемой строки на ступеньки для большего заполнения стихотворного пространства журнальной и книжной страницы. Ведь в отличие от его роковой женщины Лили (почти Лилит»), сделавшей Маяка «кэкалдом» и заставившего «кэкалда» обеспечивать её, пахать на семейство Бриков, многие его современники и проницательные антагонисты упрекали поэта в том, что новая форма «ступенчатого» стихотворения придумана им для увеличения объёма текста и получения «объёмного» гонорара за большее количество строчных ступенек. Хотя в оправдание Маяка можно сказать, что не одни деньги управляли экспериментальным процессом стихосложения, парадоксального стихотворчества поэта-бунтаря и генератора энергии революции».

Брагин, думая в мистическом сне в пенатах золотого леса с удивительными будущими открытиями и изобретениями барда-менестреля Надежды, которую он отпускал на заплыв в бурное море технологической биоэлектронной революции и парадоксальной, грозящей новыми выводами техноэволюции, заклинал свою дочку-воспитанницу. Мол, все повороты стези-судьбы настоящего талантливого и совестливого поэта измеряется не деньгами и досужими мыслями о стихах – но всегда только самими стихами, мыслями их качеством, возможно, востребованностью. Только здесь, извините, как кому повезёт: Гармошка настоящего, чувствующего переломы эпох и уверенность в своих божественных силах, должна звучать вовремя, иначе она и не пригодится жаждущей музыки и песен русской душе и не дремлющему уху при мировых бедовых вызовах и светлым надеждам на новые победные выступления. Надо, наверное, верить в своё божественное предназначение при появлении на свет божий, купировать опасные заминки фатального предопределения с ориентацией в сторону непризнания, непонимания, а то и полной гибели «понарошку и всерьёз», быть воистину революционным поэтом-пророком, ревностно отстаивал свои пророческие права при свободном выборе смерти или бессмертия…

Зачем настоящим поэтам платить гонорары за количество строчек, если ими созданные стихи во время биотехнологических исследований помогают создавать интеллектуальные наукоёмкие продукты и маркировать чудесными знаками прорыва человеческой мысли новые мировые рынки с объёмом миллиардов и триллионов долларов? Это уже отдельная сторона поэтического творчества, нужен или не нужен поэт и его стихи читателю. И это при всём при том, что от поэтов, не осуществивших свои замыслы, остаётся ничтожно мало, всё обещанное, но не доделанное до конца, при всех неисполненных мечтаниях исчезает в пространстве и времени. И словно укор времени и достигшим славы и признания ничтожным бездарям-проходимцам остаётся горчащий трепетный привкус незавершенности, недосказанности, недореализованности, неосуществленности судеб на стезе трагического стихотворчества – как в поэзии, искусстве, так и в науке, технике…

Брагин предстал утром перед Надеждой со старыми оптическими лазерными дисками и стопкой листов с рисунками и структурами изобретений, которых ему подарил мистический сон, и заплыв через море в пенаты золотой осени с удивительными плодами на ветках деревьев в виде диковинных листов бумаги.

– Это тебе для контакта с немцем-электронщиком, с моими ребятами-аспирантами… А здесь структурные, электрические и микротопологические решения устройств с отрицательным сопротивлением… Обработаешь на компьютере, как надо… Мои ребята, бывшие аспиранты помогут, если что сама не сделаешь…

Он отложил значительную стопку химических формульных структур и биотехнологических решений в другую стопку, прокомментировал сухо:

– Это по твоей части… Белковые протеиновые структуры биочипов для стыковки с чипами наноэлектроники – это для дальнейшего развития ближайшей перспективы в теории, и отдалённой перспективы их реализации на минифабах и спейсфабах…

– Ты всю ночь работал, папа?

– По тому, что всё писано от руки и второпях, чтоб ничего не забыть, считай, что был просто «духовный инсайт», озарение, сон вещий… А теперь, Надежда, главное: почему надо тебе максимально ускоряться – тебе и твоему шефу! – в опасных последних временах… Вам двум надо…

– …Мы едем на стажировку втроём… Шеф берёт с собой всю научную группу: руководитель и два исследователя, я и…

Брагин равнодушно пропустил замечание дочери мимо ушей и продолжил свою оборванную фразу:

– Вам всем и тебе особенно надо ускорится потому, что «абстракция последних времён» приобрела конкретику эпидемии… Скорая пандемия с короновирусом грозит миру небывалым потрясением, экономической стагнацией, депрессией на уровне 1929-го с последующими локальными войнами и даже мировой, о чём даже говорить не хочется. У тебя до эпидемии всего несколько лет для завершения своих личных прорывных исследований…

– Я знаю эти типы вирусов… – Надя перебирала листки со структурами РНК и некоторых ДНК коронавирусов. – У тебя что – даже структура антидота и вакцины прорисована… Откуда, как?..

– Неважно как, Наденька, всё это после инсайта надо проверять и перепроверять теоретически на уровне аналитических формул и сравнений, машинного моделирования… И опять же методы алгоритмической оптимизации сложных противоречивых систем надо использовать на всю катушку… Времени мало. Эпидемия не будет иметь границ. Возможно, не всё будет так страшно, как с «испанкой» в конце Первой мировой войны, когда десятки миллионов погибли, но кто знает, как всё обернётся… Божий промысел?.. Жуткие уроки предопределения?.. Наказание за грехи, распущенность, безграничное потребление хищного и корыстного общества без берегов?.. Можно рассуждать, что все страны мира являются сообществом единой судьбы человечества… Конечно, для борьбы с эпидемией необходимо осуществлять эффективную совместную профилактику и контроль и подготовиться к глобальному бою на задержание эпидемии, борьбы с новыми глобальными пандемиями…

– Я поняла угрозы, папа, – у Нади дрожали губы, – это всё чрезвычайно опасно, и выход, как всегда нетрадиционен и проблематичен, как прыжок в вечность и рывок в последний миг. Я буду работать, мы будем ускоряться.

– Кто такой Максим, дочка?..

Она вскинула на Брагина удивлённые лучистые глаза с застывшим вопросом на губах. Она спросила не сразу, стыдливо зардевшись:

– Откуда ты знаешь о нем?.. – Видя, что отец не собирается отвечать, она пояснила. – Это второй исследователь в нашей научной группе. По сути, он подшефный нашего руководителя, он год назад защитил диссертацию, шеф была его научным консультантом… Наш завкафедрой был его формальным научным руководителем…

– Значит, ты первый аспирант и твоей шефини?

– Выходит, так… И поедем мы втроем… Максим – мой хороший добрый друг и талантливый коллега… Я обязательно тебя познакомлю с ним.

– Пока не женихом?..

Надежда залилась густым румянцем, щеки её запылали ещё сильнее, но она взяла себя в руки и попыталась всё перевести в шутку:

– Потенциальный жених, точнее, но должно пройти много времени и до помолвки, и до того, как Максим-муж объестся груш…

Брагин доброжелательно улыбнулся, оценив достойную шутку дочери о своем потенциальном женихе, и напоследок протянул Наде оптических диски, завернутые в бумажный лист гранок со стихами «Юности», сказал как можно выдержаннее, без какого-либо пафоса:

– На дисках и гранках мои стихи… – Он не стал уточнять, что напечатано, что нет, пояснил главное. – Стихи и программы с алгоритмами, чередуются, строфы были включены в работу над комплексом, изобретениями. Возможно, тебе это поможет таким же способом, через мои и свои стихи, организовать свою эффективную исследовательскую работу… Ты же знаешь, у меня много было аспирантов, многие писали стихи, но у тебя стихи живее и мощнее… Последуй моему примеру со стихотворчеством и написанием музыки согласно настрою… Ты же классный импровизатор и композитор… Всё в твоих руках, как и внутри тебя, в сердце, чистой наивной душе…

– Постараюсь.

– Непременно постарайся, Надежда моя, и постарайся раз и навсегда разблокировать сдерживающие ограничительные каналы… Вспомни мои живые наставления: девчонки, девушки более чувствительны, эмоциональны… На эмоциях и душевном кураже можно горы свернуть в исследованиях, преодолеть любые личные и коллективные кризисы в коллективе с коллегами, с той же шефиней, с потенциальным женихом… Говоришь, зовут Максим – так пусть будет лад с ним.

– Если бы ты знал, как я тебя люблю… Я всегда была на твоей стороне, не на маминой… Я всегда гордилась, горжусь тобой…

– Только никому об этом не рассказывай, ни шефине, ни Максиму. Об этом мы знаем только мы вдвоем. Мне это приятно слышать от любимой дочери… – Он обнял ее за плечи и притянул к себе. – На дисках программные продукты, алгоритмы, наработки по теории техноэкономике, по ТЭО минифаов и спейсфабов… Если сможешь, постарайся реанимировать своего брата-акробата с пробитой головой… Он боец, но, к сожалению, плохо держит удар, в отличие от своего отца… А ты ни в какие драки не ввязывайся, хотя я в тебе уверен, ты должна, в принципе, со стержнем в бойцовским характере, хорошо держать удар… У тебя нет времени на пустяковые дрязги и большие драки при наступлении скорой пандемии в последних временах… Из Америки свяжешься с братом, оттуда будешь его будировать и реанимировать… Ты должна возвратиться оттуда вовремя победителем к отчим могилам своих предков, иначе всё бессмысленно, невоплощённые идеи, прожекты, планы, стихи – в рифму или без рифм…

И они долго ещё говорили о месте стихов (и музыки) в её интеллектуальном творчестве, исследованиях в биотехнологиях, ориентированных на прорыв в сфере хайтека… Зачем вообще творятся стихи и нужны ли они сейчас в наступлении последних времён с потрясениями, войнами, глобальными пандемиями, когда многие старые традиционные ценности добра, справедливости, чести и совести обесценились? Но исследователь на переднем крае науки и технологий всё равно пишет стихи, не требуя ничего, ни славы, ни денег на существования только рад душевной необходимости творить и оттачивать новые формы новизны и трансформации смыслов слов, идейных построений, преображаясь сам и веря в мощь творимых им метаморфоз природы творчества. А в глубинах познания и приближения к таинственным истинам бытия метаморфозы влекут и будоражат исследователя во времена переоценки старых и преходящих ценностей, в «опасные последние времена» девальвации поэтических и прозаических текстов, вообще слов и смыслов банального, если не скотского корыстного существования. И у верящего в себя и свой природный дар от Господа при творении собственных стихотворений, новых конкурентоспособных наукоемких продуктов никогда не возникнет дурацкого вопроса: зачем и кому нужны его новые метаморфозные стихи, если, казалось бы, всё самое лучшее и нужное для читателей по мнению воинствующих профанов «уже» написано.

И Брагин с явным душевным облегчением вдруг осознал, что противостояние с враждебным окружающим миром зла и несправедливости будет продолжено на новом мистическом, метафизическом уровне. Жизнь продолжается через его любимую дочь Надежду, даже при том, что дни и часы его, Брагина, сочтены, и цепляться за «физическое, плотское» тривиальное продление жизни, не наполненной высокими творческими устремлениям, бесполезно. Но наставника-отца и дочь Надежду в творческом прорыве во времени поддерживает духовно Лера. Воистину, над его противостоянием с миром зла и несправедливости, всем-всем метафизически витает взывающий к благородной мести злу и корысти и интеллектуальному прорыву в неизвестность дух убитого гения Леры, а вмести с духом гениальной юницы Леры и могучий дух другого юного не обесчещенного гения Лермонтова.

«Пусть состоятся наши с Надеждой лирические стихи с метафизическим сжатием строк, строф и внутренних смыслов стихотворения, проникнутые духом «опасных последних времён» с угрозами пандемий, войн, революций и потрясений. Пусть удадутся мои с Надеждой поиски ускользающей истины с приближением к «душевной» живой истине, которая должна живить, а не убивать своими опасными пандемическими тайнами, кризисами и потрясениями. Через лирическую, философскую исповедь поэта-метафизика перед своим посвященным избранным читателем, пусть хоть в единственном лице, поэта понимающего жестокость и необратимость быстротекущего времени, пророчески видящего бездны, раскрывшиеся перед миром «последних опасных временах», всё равно требуется чудная свобода выбора человеческой души, всё ещё верящей в Жизнь, Живую Истину Жизни. Ведь открывшаяся в свободном выборе поэту и независимому исследователю Живая Истина Любви и Надежды живит и вдохновляет. Но как важно бороться за Жизнь и Любовь, не сдаваться перед внешними потрясениям, своими провалами и промахами (в ипостаси грехов души грешной) в своём свободном выборе поиска путей Живой Истины. Воистину «Живая Истина живит и вдохновляет несказанным Светом Любви». Пусть зачастую свобода выбора фатальна, но не выбирать – это и не жить, значит вообще, не любить и не творить жизнь.

Content

Александр Бубенников
Свобода выбора фатальна

Часть I Демон и «Фаталист» с обстоятельствами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть II Отъезд

Глава 4

Глава 5

Часть III Две флэшки

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть IV Вагон-ресторан

Глава 9

Глава 10

Часть V Ночная трапеза с сиестой

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть VI Утро воспоминаний и перспектив

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть VII Троллейбус к морю

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть VIII

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 36

Глава 37

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 43

Глава 44

Глава 46

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 56