Дин Лейпек

Дракон должен умереть

Книга III

Честность

Королева сидела под деревом и молчала. Она сидела так уже очень долго — но это никого не удивляло. В последнее время королева все время сидела и молчала. Все уже успели привыкнуть к этому.

После того, как армия пересекла страшные выжженные поля под Бронсдли, пересекла необычайно тихо и быстро, как будто все как один мечтали только о том, чтобы поскорее покинуть это место, лорды посоветовались и решили, что армии нужно встать где-нибудь лагерем и определиться с дальнейшими действиями. Идти дальше не было смысла. Насколько им было известно, под Бронсдли были собраны все силы имперцев.

Они пытались узнать у королевы, что она думает по поводу их плана, но она занималась только тем, что сидела и молчала — в седле во время переходов и на земле во время стоянок. Лорды несколько раз пытались вывести ее из этого состояния, разговорить или отвлечь — но в конце концов Лексли приказал всем оставить королеву в покое. «Рано или поздно она придет в себя», — заметил он. И добавил: «Наверное».

Они вернулись к Стетхоллу. Командование разместилось в самом городе, но королева не поехала с ними и осталась в лагере вместе с армией. Большой разницы, впрочем, не было. Она продолжала сидеть и молчать — не все ли равно, где именно она будет это делать?

Поэтому уже вторую неделю королева смотрела на тягучую воду в реке, которая медленно проходила мимо нее, постоянно увлекая за собой расплывчатое отражение города и неизменно оставляя его на месте. Уже много дней здесь не было ни души — и потому королева, возможно, несколько удивилась, когда услышала за спиной звук шагов. Можно было обернуться и посмотреть, кто это — но в этом не было никакого смысла. Не имело никакого значения, кто сейчас шел к ней.

Шаги остановились слева от нее — достаточно было слегка повернуть голову, но королева не шелохнулась. Человек постоял в нерешительности, а потом с тяжелым вздохом поставил что-то на землю.

— С этим надо завязывать, — спокойно заметил Бертрам. Королева слегка поморщилась, но по-прежнему не пошевелилась. Голос Бертрама неприятно резал слух, разрушая мягкую равнодушную тишину.

— Держите, — бросил шпион и протянул ей что-то. Она невольно скосила глаз. Это была жестяная кружка, в которой плескалась мутная темная жидкость. Запахло спиртным.

— Мне нельзя пить, — голос королевы был хриплым, а слова неприятно цеплялись за язык, как шершавые камушки.

Бертрам хмыкнул.

— Надо полагать, другие сильнодействующие средства тоже отпадают?

Королева на это раз не удостоила его ответом.

— Но, с другой стороны, — задумчиво продолжил шпион, — так тоже оставлять нельзя. Значит, ничего не остается…

Он вдруг резко наклонился — с почти невероятной для его комплекции скоростью — и ударил ее кулаком по скуле, не сильно, но точно. Королева потеряла равновесие и покатилась по крутому травянистому склону. Он не дал ей остановиться, поймал за ворот кафтана, рывком подтащил к поросшему осокой краю и окунул головой в воду. Королева уже достаточно пришла в себя, чтобы попробовать отпихнуть его, но он стоял сзади, вне досягаемости ее рук. Тогда она с силой рванулась, вынула голову из реки, вывернулась на месте, вырываясь из его хватки, и тут же ударила ногой под колени. Он качнулся и упал в воду. Здесь было неглубоко, но вся река заросла водорослями. Бертрам неловко выбрался на берег и сел, стирая с лица воду и тину. Королева лежала на спине, тяжело дыша, и не спускала с него глаз. Он заметил это и сердито фыркнул.

— Я больше не собираюсь ничего делать, — раздраженно проворчал Бертрам. Королева прикрыла глаза.

Они долго лежали, наконец Бертрам, тяжело сопя, поднялся. Королева тут же вскочила следом. Шпион вскарабкался по крутому склону, поднял с земли кружку и отпил большой глоток. Закашлялся.

— Бертрам, — спросила королева совершенно спокойно. — Это что было?

Шпион пожал плечами.

— Мне нужно было как-то привести вас в чувство. Я не собираюсь торчать в этом городе и ждать, когда вы снизойдете до общения с нами, простыми смертными.

Королева слегка поморщилась.

— Я сейчас иду обратно в город, — заметил шпион. — Вы со мной?

Она кивнула.

Когда они вошли в большую комнату, служившую для командования столовой, все присутствующие удивились дважды. Первый раз — когда увидели королеву, а второй — когда заметили, в каком виде были она и вошедший вслед за ней Бертрам.

— Лексли, — тихо проговорила королева, а вода все стекала с ее волос на спину и грудь. — Когда мы доберемся до столицы и меня наконец коронуют — напомни мне, чтобы я вручила Бертраму орден первой степени.

Все уставились сначала на нее, потом на Бертрама. Тот очень пытался скрыть самодовольную ухмылку на мокром лице, но получалось у него это с трудом.

— А теперь, — продолжила королева, — не говорите мне ничего. Завтра утром мы все обсудим. Баррет, — позвала она Баррета-младшего, — здесь еще осталась какая-нибудь приличная комната?

— Конечно, ваше величество. Пойдемте…

Когда они ушли, Ордей недовольно посмотрел на Бертрама и проворчал:

— Проклятие, Бертрам. Что ты с ней сделал?

— Двинул в челюсть и окунул в воду, — спокойно ответил шпион.

— Что?! — воскликнули одновременно Ордей, Лексли и Баррет-старший.

— Что слышали, — отрезал Бертрам. — Не думаю, что вообще стоило это вам рассказывать.

Лорды ошарашенно смотрели на него. Наконец Кеттерли негромко хмыкнул.

— Все-таки ты везунчик, Бертрам. Ударить королеву по лицу может любой дурак — но только ты умудряешься получить за это орден, а не плаху и топор.

Бертрам очень серьезно покачал головой.

— Ударить, безусловно, может любой дурак. Но вот выбрать для этого правильный момент способен далеко не каждый.

***

Длительная стоянка армии под Стетхоллом имела, как обычно это бывает, и хорошие, и дурные последствия. С одной стороны, солдаты получили возможность как следует отдохнуть, и э то резко улучшило настроение среди как рядовых, так и командования. Однако по той же самой причине дисциплина неизбежно страдала. Все чаще солдаты уходили в самоволку, все больше было случаев пьянства, драк и разгулов. Поэтому никто особенно не удивился, когда на окраине лагеря одним вечером появился передвижной бордель.

Никто не стал бы из-за этого поднимать шум или устраивать разбирательство — в конце концов, солдаты тоже люди, и это куда лучше, чем шуровать по окрестным деревням, — если бы не королева. Было совершенно непонятно, что она могла думать по этому поводу, и никому не хотелось быть первым, кто услышит мнение королевы. Попытаться же скрыть сам факт появления борделя было бесполезной затеей, потому что от королевы вообще ничего нельзя было скрыть.

О пополнении лагеря восьмью очаровательными особами женского пола королева узнала на следующее утро после их появления. Как обычно, она внезапно возникла из ниоткуда прямо перед ярко расписанными фургонами, надписи на которых в завуалированной, но доходчивой форме просвещали, чем именно занимаются путешествующие в них особы. Надписи обещали всевозможные удовольствия — впрочем, их общий тон, как и характер графического исполнения, отличался вкусом, редко встречающимся у представительниц этой профессии. Королева изучала надписи, задумчиво проводя пальцами по губам. В это мгновение тент одного из двух фургонов отодвинули в сторону — и из него на землю спрыгнула невысокая женщина в очень строгом мужском костюме, с гладко зачесанными темными волосами и серьезным лицом. Королева еле заметно приподняла брови. Персонаж явно был из какой-то совсем другой истории.

Женщина заметила королеву и тут же присела в очень глубоком и одновременно грациозном реверансе.

— Ваше величество.

Изумление королевы росло с каждой минутой — хотя оно почти не отражалось на ее лице.

— Кто вы такая? — спросила она строгую женщину.

— Клара Бринн, ваше величество. Хозяйка этого странствующего… — тут женщина оглянулась на фургоны и скептически осмотрела их, — странствующего борделя. Назовем вещи своими именами.

Королева слегка усмехнулась.

— По правде сказать, госпожа Бринн, вы похожи на бордель-маман, как… как я — на королеву, — закончила она, усмехаясь еще шире.

Клара Бринн ответила поклоном.

— Я надеюсь, — спросила она вежливо, — вы не против того, что я и мои барышни здесь остановились, ваше величество?

— О нет, — ответила королева легко. — Чувствуйте себя как дома.

Клара поклонилась еще раз, а когда она подняла голову, королевы уже нигде не было видно.

***

Бордель на колесах был следующим шагом Клары на пути к осуществлению своей мечты. В условиях военного времени предприятие показалось ей выгодным — еще и потому, что очень много девушек в результате царящего хаоса оказались без дома и работы. Первые несколько недель Клара проводила суровый отбор — и теперь могла гордиться своим коллективом. Все ее «барышни» подавали большие надежды — в каждой из них было что-то, что всегда позволяло Кларе брать с клиентов чуть больше.

Она нашла много подходящих кандидаток — но не стала привозить с собой всех, опасаясь, что затея может провалиться, а эвакуировать восемь человек — совсем не то же самое, что пятьдесят. Но разговор с королевой обещал самую благоприятную почву для ведения бизнеса, и скоро бордель Клары превратился в самостоятельную часть лагеря, со своими правилами, законами — и дисциплиной, куда более строгой, чем та, что поддерживалась среди солдат. В этом вопросе Клара была особенно тверда. «Наше дело, говорила она, — не разврат, а удовольствие». «Барышни» не спорили. Спорить с Кларой было бесполезно.

Как и в Стетхолльском публичном доме, который она оставила (не без опасений) под управлением Мари, Клара жила совершенно отдельной жизнью. У нее был собственный фургон, стоявший чуть в стороне, — и, хотя она и отслеживала все, что происходило с ее персоналом, никому из солдат никогда не приходило в голову обратиться к ней, как к остальным дамам. Более того, они все неизменно именовали ее «госпожа» — и в их голосе всегда звучало уважение, а не издевка.

Как и раньше, Клара ложилась на рассвете и вставала после полудня. Всю ночь она бдительно следила за тем, чтобы на ее территории царил порядок, после чего шла спать с тем, чтобы днем заниматься постоянно возникавшими хозяйственными вопросами.

Через неделю после разговора с королевой Клара возвращалась в предрассветных сумерках к своему фургону и заметила стоявшую рядом с ним высокую фигуру. Клара слегка напряглась. Даже в полутьме она не могла не узнать, кто это.

Ни Клара, ни ее работницы никогда не оказывали услуг женщинам. «Это не наш профиль», — вежливо, но твердо говорила Клара — потому что и такой спрос тоже существовал, и нужно было что-то отвечать, не рискуя при этом репутацией заведения. И, будь сейчас перед ней любая другая женщина, Клара безо всяких колебаний сказала бы то же самое. Но перед ней, как ни крути, была королева. Клара не была уверена, что королеве можно отказать.

Она медленно подошла, стараясь, чтобы ее лицо ничего не выражало. Было еще слишком темно, чтобы сама она могла разглядеть лицо королевы — но Клара хорошо знала все истории.

— Я не помешаю? — спросила королева.

— Нисколько, ваше величество, — вежливо ответила Клара.

Наверное, ее голос все-таки звучал напряженно, потому что королева тут же добавила:

— Не пугайтесь. У меня на вас покушение самого невинного толка.

На этот раз Клара безукоризненно владела и лицом, и голосом.

— Я к вашим услугам, ваше величество.

— Поговорите со мной, госпожа Бринн, — попросила вдруг королева, и Клара с удивлением поняла, что это действительно звучало, как просьба. — Я тысячу лет не говорила с женщиной.

Клара ответила не сразу.

После того, как Бертрам вскользь упомянул про королеву и Генри, эта мысль не давала ей покоя. Она стала внимательнее прислушиваться к тому, что рассказывали о королеве, сопоставила эти рассказы с тем, что знала о Генри…

Принцесса Джоан последние несколько лет пропадала неизвестно где. А Генри искал свою жену, которой было то ли четырнадцать, то ли шестнадцать лет. Королева умела превращаться в дракона. Генри умел говорить с драконами.

«Но если все так, — думала Клара, — то почему ты не здесь, Генри? Не рядом со своей женой, которую так хотел найти?»

Королева ждала ее ответа.

— Конечно, ваше величество, — наконец медленно проговорила Клара, глядя в ее холодное, надменное лицо.

Становилось все светлее, глаза Клары уже могли различить и фургон, и поляну вокруг него. Королева опустилась на землю возле одного из колес и откинулась на него спиной. Кларе показалось, что она выглядела уставшей.

— Могу я предложить вам вина?

— Нет. Благодарю.

На горизонте медленно проступала тонкая, еще мертвенно-бледная полоса.

Клара неуверенно стояла рядом с королевой. Она не знала, можно ли в ее присутствии сидеть.

— Вы позволите?..

— Конечно. Садитесь.

Клара опустилась у другого колеса. У нее было настойчивое ощущение нереальности всего происходящего.

— Спасибо, — сказала королева тихо. Повисла неловкая пауза.

— О чем бы вы хотели поговорить, ваше величество? — спросила наконец Клара.

— Я не знаю, — покачала королева головой. — Кажется, даже просто сидеть рядом с человеком, который не ждет от меня решения всех проблем, — уже большое облегчение.

Клара усмехнулась.

— Как это знакомо.

Королева внимательно посмотрела на нее.

— Почему вы решили заняться всем… этим? Вам и впрямь такое занятие, кажется, не сильно подходит.

Клара снова усмехнулась.

— Я коплю на осуществление своей мечты.

— И о чем же вы мечтаете, госпожа Бринн?

— Открыть свою гостиницу. Чистую, респектабельную гостиницу, — добавила Клара, как будто оправдываясь.

Королева слегка прищурилась.

— И для этого вы каждый вечер выгоняете этих девушек? — спросила она жестко. — Зарабатывать на свою мечту?

— А вы не гоните солдат на смерть — защищать свою власть? — спокойно парировала Клара.

Королева как будто бы слегка смутилась. Потом неожиданно улыбнулась.

— Вы мне нравитесь, Клара Бринн.

Клара промолчала. Едва ли стоило говорить королеве, что она ей совсем не нравилась.

Вероятно, лицо опять выдало ее, — поскольку королева тут же спросила:

— Что вы думаете обо мне?

Клара ответила не сразу. Наконец решилась:

— Это правда — то, что о вас говорят?

— Смотря что обо мне говорят, — спокойно заметила королева.

Клара глубоко вздохнула.

— Говорят, — медленно начала она, — что вы видите в темноте. Говорят, что вам не страшен ни жар, ни холод. Говорят, вы сильнее, быстрее и выносливее любого человека на земле. Говорят, — добавила Клара очень тихо, — что это вы сожгли имперскую армию под Бронсдли.

Королева медленно повернулась к ней, и в оранжевом свете нового утра ее глаза отливали древним золотом.

— Значит, вот что обо мне говорят? — спросила королева таким голосом, что на одно короткое мгновение Кларе стало страшно.

Она молча кивнула. Королева отвернулась и как будто глубоко задумалась. Следовало держать язык за зубами — но любопытство пересилило:

— Это правда? — повторила Клара свой вопрос.

— Отчасти, — усмехнулась королева и снова посмотрела на нее. — Спасибо, госпожа Бринн.

— За что, ваше величество?

— За честность.

Клара снова только кивнула, глядя, как оранжевая полоса медленно превращается в красное зарево между горизонтом и скучными тонкими серыми облаками. Глаза неумолимо слипались — если бы не этот безумный разговор, она давно бы уже спала.

От королевы снова ничего не ускользнуло.

— Я не буду больше вам мешать, — сказала она, легко и быстро подымаясь. Клара тоже встала — хотя у нее это и не получилось так же бодро. — Еще раз благодарю.

С этими словами королева ушла — как обычно, бесшумно исчезнув, — и первый луч солнца вырвался из-за горизонта.

***

Проснувшись на следующий день, Клара долго лежала, вспоминая вчерашний разговор с королевой. Он вызывал у нее очень противоречивые чувства, и Клара была далеко не уверена, захочет ли она такое повторить — но это, как оказалось, ей не грозило. В тот же день ближе к вечеру в лагерь прибыл запыхавшийся и запыленный гонец на взмыленной и еще более запыленной лошади, а на следующий день лагерь охватили лихорадочные сборы. Клара быстро поняла, что к чему, и дала барышням команду потихоньку сворачиваться. Можно было, конечно, двинуться вместе с армией, и заработать на этом еще немного — но Клара была достаточно умна, чтобы этого не делать. К тому же, армия оставляла позади множество раненных. А раненные — те же солдаты, только с кучей свободного времени.

Королевская армия покинула окрестности Стетхолла, фургончики Клары переместились в окрестности лазарета — она стала снова привычно оценивала риски, прибыль, издержки и непредвиденные расходы, когда однажды утром ей пришло письмо. Клара внимательно посмотрела на печать, покачала головой, вскрыла его. Оно оказалось весьма немногословным.

«Госпоже Бринн — для исполнения мечты».

В письме лежал сложенный в несколько раз вексель. Клара медленно развернула его.

— Да здравствует королева, — прошептала она тихо, глядя на цифры, выведенные крупным ровным почерком.

***

Бертрам привык, что королева всегда заявлялась к нему в шатер без спроса, причем заявлялась неожиданно и нагло, всякий раз выводя его из себя этой показушностью. Он пытался намекнуть, что ему такое положение дел не нравится — но без особого успеха. Потом она его вообще чуть не придушила, задушив при этом всякое желание спорить — а затем случилось Бронсдли, после которого все изменилось. И все это чувствовали. Но Бертрам никогда бы не подумал, что изменилось настолько.

В тот день он получил вести от южной границы. Плохие вести. Бертрам уже собирался пойти разыскивать королеву — но, подходя к шатру, увидел у входа ее саму. Королева не спряталась внутри, не выпрыгнула на него из темноты, не окликнула со спины — стояла, как все нормальные люди, на виду, так что ее высокую фигуру было заметно издалека. Бертрам удивился. И насторожился. Подошел к королеве, склонил голову в легком поклоне — и окончательно изумился, услышав вопрос:

— Мы можем поговорить?

Он даже не сразу вспомнил, что нужно поднять голову.

— Бертрам? Ты уснул? — окликнула она его чуть резче, и он почти с облегчением вздохнул — это была королева. Не подменили.

— Разумеется, ваше величество, — кивнул он, откидывая полог и жестом приглашая ее войти.

Внутри Бертрам, на мгновение помедлив, направился к оставленным с прошлой ночи бутыли и кубку. Кубок был один, и он обернулся к королеве — но она покачала головой до того, как он успел спросить.

— Вы никогда не пьете? — не удержался он.

— Никогда.

Бертрам кивнул, налил себе. Королева опустилась в небольшое карло, которое он специально завел у себя на случай ее визитов, ему остался табурет.

— Я слушаю, ваше величество, — сказал он, когда молчание стало слишком затягиваться.

— Нам нужно поговорить, — тихо произнесла королева, и Бертрам мог бы съязвить, что об этом уже догадался — но он видел ее глаза и понял, что она имеет в виду. И она была права.

Им нужно было поговорить. Честно. Без недосказанностей и двусмысленностей. Он понял это после Бронсдли, понял, что против нее нельзя играть, даже немного. Только вместе.

И для этого нужно было все рассказать.

Ну или почти все.

— Я так понимаю, — проговорил Бертрам, отпивая глоток и глядя королеве в глаза, — я первый?

Она кивнула.

Он снова отхлебнул, поморщился, и, не отрывая взгляда от вина на дне кубка, начал:

— Я подослал к вам Гаррета Уилшоу. Приказал ему, чтобы он постарался… втереться к вам в доверие. Так близко, как это возможно. Я часто использовал его раньше, когда нужно было искать расположения у женщин, у Гаррета был большой опыт и ни одной неудачи. Но с вами не получалось. Во всяком случае, я так считал.

Он рискнул поднять глаза — слишком любопытно было увидеть выражение ее лица. Королева усмехнулась — грустно, но не зло.

— Я догадалась, — сказала она спокойно.

— Тогда?..

Она покачала головой.

— После. Когда ты стал слишком внимательным и заботливым.

Бертрам недоверчиво нахмурился.

— Окунание головой в реку считается теперь излишней заботой?

— Да, — королева снова усмехнулась.

Бертрам снова опустил взгляд на дно кубка. Да, с ней стоило быть честным.

— Продолжай, Бертрам. Это ведь не все.

Он вздохнул.

— С момента нашей встречи я состою в переписке с Уорсингтоном. И сам посоветовал ему до последнего скрывать в столице вести о вашей армии. Разумеется, слухи появились довольно быстро — но только как слухи. Официально о вашем возвращении объявили только после Бронсдли.

— Почему ты это посоветовал?

— Я не знал, чем все закончится здесь, — Бертрам снова посмотрел королеве в глаза. — И не знал, почему вы сами объявились не в столице. Дело же было не в том, что Лексли оказался на тот момент ближе, верно?

— Верно. А ты бы на моем месте куда направился?

— К Лексли, — не раздумывая ответил он.

Королева с улыбкой сделала жест рукой, как бы говорящий «вот видишь».

— Но у меня есть опыт в подобного рода делах, — возразил Бертрам. — У вас, насколько мне известно — нет.

— Нет, — согласилась королева. — У меня вообще опыта очень мало. Но зато я отлично умею делать вид, что он у меня есть.

Бертрам вопросительно приподнял брови. Королева улыбнулась.

— Я не умею управлять страной. Командовать армией. Ходить в разведку. Я даже не умею фехтовать, — она улыбнулась еще шире.

— Но… — Бертрам вспомнил «Хильду» королевы, рассказы от том, как она сражалась под Бронсдли…

— Я не умею фехтовать, — повторила она. — Знаю некоторые приемы, позиции, правильные движения и шаги. Все то, чему можно выучиться за несколько месяцев. Но я — не фехтовальщик. Просто там, где обычным людям нужно мастерство, я использую скорость и силу. Требуется ли большой талант, чтобы победить в бою улитку?

Бертрам молчал. Честный разговор обещал открыть ему больше, чем все попытки подобраться к королеве до того.

— И это опьяняет. Быть сильнее всех, быстрее всех. Заставать врасплох в темноте, бесшумно подкрадываться. Вселять страх.

Бертрам внимательно смотрел на лицо королевы— так похожее на лицо брата и одновременно совершенно другое.

— Но вчера ночью я наконец узнала, как выгляжу в глазах других, — она провела пальцами по тонким губам. — Когда услышала самые последние слухи о себе.

— Какие слухи?

— Что я в обличье дракона сожгла армию имперцев.

Бертрам удивленно смотрел на нее.

— Но ведь это правда, — возразил он.

— Нет.

— Но вы сами сказали, что армии там нет!

— Потому что оттуда она уже успела убраться! Как думаешь, с какой скоростью люди будут улепетывать от извергающего огонь дракона?

Бертрам переваривал ее слова.

— А сожженные поля? — осведомился он наконец.

— Нужно же было что-то сжечь, — сухо заметила королева.

— И армию вы не трогали?

— Нет.

— По какому же поводу вы страдали там, у реки?

— По поводу смерти человека, в которого ты очень хотел меня влюбить, — усмехнулась королева. — Я ведь молодая девушка, Бертрам, забыл?

Бертрам снова промолчал — чтобы не выругаться ненароком.

— Знаешь, что меня поразило? — тихо спросила королева. — Не то, что вы так обо мне думали. То, как легко вы это приняли — как само собой разумеющееся. Я вдруг поняла, какой образ сложился у вас в голове. И как много я приложила усилий, чтобы он стал именно таким.

Бертрам посмотрел на дно кубка — там было пусто. Он налил себе еще вина и сделал большой глоток.

— Если армия уцелела, то у меня плохие новости, — сказал он наконец, взглянув на королеву. Она приподняла тонкие брови.

— Сегодня я узнал, что к столице направляется еще одна армия. Если эта уцелела, они в скором времени встретятся и пойдут вместе.

— Сколько?

— Не меньше пятнадцати тысяч.

Теперь королева долго молчала.

— Ты считаешь, что я должна была их сжечь? — спросила она наконец глухо.

Бертрам ответил не сразу. Он понимал, что от его ответа зависит весь исход этого разговора. Очень важного разговора.

— Я считаю, — медленно проговорил он, — что у нас есть проблема. И нам нужно придумать, как ее решить.

Королева слегка усмехнулась.

— Ты не сказал главного, Бертрам, — она слегка прищурилась, и он снова напрягся, зная, что она спросит. — Зачем ты здесь?

— Чтобы решать проблемы, — ответил он, стараясь чтобы голос звучал невозмутимо.

И это было правдой. Почти.

Я буду звать тебя Джоэл

Гасу с самого начала не нравилась эта идея. В конце концов — он всего лишь портной. Подмастерье портного, если уж быть точным. Его дело — отмерять и отрезать. Семь раз отмерять — и семь раз отрезать, потому что времени на излишнюю внимательность всегда не хватало. А в последние дни в их мастерской его не хватало катастрофически.

И вот теперь вместо того, чтобы мерить и резать, он должен был ехать на линию фронта, на самую что ни на есть передовую, чтобы передать письмо от мастера Ститча, причем лично в руки королеве. Гас был сильно не в восторге. Уже одно только путешествие казалось средоточием всех возможных несчастий. На дорогах — мародеры, в деревнях — испуганные крестьяне. В лесах — патрули. Гас мысленно рисовал себе десяток картин своей гибели, каждый раз, впрочем, не лишая их героического, а порой и романтического оттенка. И вот наконец он добрался, но вместо теплого ужина и крепкого сна в награду за все его лишения (большей частью вымышленные, но все же), он стоял почти в полной темноте под проливным дождем. Мило.

Когда Гас прибыл в лагерь королевы, ему, разумеется, пришлось пройти все возможные мытарства, которые только выпадают на долю предполагаемого лазутчика. Его обыскали с головы до ног, обругали не меньше, и только потом отвели к молодому знатному мужчине из командования. Тот, услышав, от кого и к кому приехал Гас, пригласил Гаса проследовать за ним. Они шли по лагерю, пробираясь между костров и обозов, и наконец пришли к огромному, роскошному шатру, с золотыми кистями на входе и жизнерадостным флажком наверху. Гас уже собирался войти, но офицер свернул в сторону, обошел шатер и остановился у невзрачного вида палатки, которая, наверное, могла бы называться шатром, если бы не стояла под боком у своего величественного соседа. Мужчина осторожно заглянул внутрь, потом повернулся к Гасу.

— Никого нет. Боюсь, придется вам подождать здесь.

Гас с недоверием покосился на палатку.

— Но, сударь, у меня послание к самой королеве…

— Я знаю, — ответил мужчина несколько удивленно. — Вот и ждите ее.

— Здесь?.. — не выдержал Гас, но тот уже ушел.

Вокруг не было ни души, даже свет от костров был заслонен громадным шатром справа. Пошел дождь, и Гас мгновенно промок насквозь. Он уже подумал о том, чтобы вернуться и найти кого-нибудь более толкового, как вдруг заметил фигуру слева, в тени деревьев. Человек подошел к Гасу, и при слабом свете угасающих сумерек он увидел, что это была женщина.

Гас знал, что в армию иногда брали женщин. Он мало размышлял об этом раньше, но сейчас ему почему-то пришло в голову, что такое положение дел — очень неправильное. Нечего бабам делать на войне.

Подошедшая женщина была довольно высокой, ростом с Гаса. Темные мокрые волосы доставали ей до плеч. Она была одета в тунику того же неопределенно серого цвета, что и палатка, почерневшую на плечах от воды, плотные темные штаны и очень высокие сапоги, достававшие почти до бедра. Гас профессиональным взглядом сразу заметил разительный контраст между невзрачной простой одеждой и очень дорогой обувью.

Женщина внимательно смотрела на Гаса. У нее были усталые глаза, которые бы можно было назвать большими, если бы не слабый прищур, скрывавший отчасти их выражение.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она тихо, но очень отчетливо.

— Жду королеву, госпожа, — ответил Гас вежливо. Судя по тону женщины, она была отнюдь не из рядовых.

— По поводу?

— У меня для нее письмо.

— От кого?

Гас на мгновение замялся, но внимательные глаза женщины не давали соврать.

— От мастера Ститча.

— О, — ее лицо слегка оживилось. — Идем, — и с этими словами она прошла мимо него к палатке и, слегка пригнув голову, исчезла внутри. Гас немного постоял, не зная, что ему делать, наконец пожал плечами и последовал за ней. Внутри, по крайней мере, должно было быть не так мокро.

Обстановка палатки соответствовала внешнему виду — кроме узкой койки и дорожного сундука внутри не было ничего. Дождь громко барабанил по ткани над головой. Впрочем, Гас мог выпрямиться внутри почти в полный рост, задевая потолок только там, где он провис от скопившейся воды. Женщина шлепнула рукой по потолку, отчего по стенам с шумом обрушились потоки, и повернулась к Гасу с выжидающим видом.

— Ну? — она протянула руку.

— Что? — не понял он.

— Письмо.

— Простите, сударыня, но мне велено отдать его лично королеве, — пробормотал Гас, инстинктивно потянувшись рукой за пазуху и проверяя, на месте ли письмо.

Женщина раздраженно вздохнула и вдруг в одно мгновение подскочила к Гасу. Он не успел ничего понять, но в следующий момент она уже распечатывала письмо, сидя на кушетке. Гас возмущенно рванулся к ней, но она подняла на него глаза, и он замер на месте.

— Это письмо для королевы! — воскликнул он, не смея подойти, но и не в силах сдерживать себя.

Она как-то странно на него посмотрела, потом снова опустила взгляд на письмо.

— Не волнуйся, — сказала она тихо. — Мне позволено читать всю ее корреспонденцию.

Гас продолжал стоять на месте, гневно сопя, пока женщина проглядывала письмо. Несмотря на свое возмущение, он все же удивился тому, что женщина может что-то прочитать в таком полумраке. Сам он с трудом мог различить ее лицо.

— Отлично, — заметила женщина так же тихо, дочитав письмо, резко встала и тут же вышла из палатки. Гас поспешил за ней. Он твердо решил не спускать с письма глаз. Было непонятно, какую такую секретную информацию может содержать письмо от его мастера, но Гасу откровенно не нравилась эта женщина и то, как она себя вела.

«Возможно, она замышляет заговор против королевы, — подумал он, пытаясь поспеть за быстрыми шагами женщины, — и, может быть, я именно тот, кто сумеет его предотвратить…»

Женщина обогнула большой шатер и безо всяких колебаний вошла внутрь. У Гаса немного отлегло на сердце. Возможно, она просто прочитывает все письма прежде, чем отдавать их королеве? Вдруг это наперсница ее величества, доверенное лицо? Это объясняло близость палатки к королевскому шатру.

Женщина скрылась за пологом, завешивающим вход, и Гас, не раздумывая, вошел следом. В отличие от палатки, в которой было еще темнее, чем на улице, шатер был ярко освещен изнутри, пол устилали шкуры, а посередине стоял громадный стол, заваленный картами и прочими бумагами. С одной стороны стояло высокое зеркало — настоящее зеркало в позолоченной раме, а с другой — огромная кровать с балдахином. И на этой кровати сидел толстый мужчина в исподнем. Гас страшно смутился, и хотел было бежать вон, чувствуя, что его глаза созерцают нечто совершенно неподобающее, но беглый взгляд на женщину убедил его, что в данной картине по крайней мере нет ничего удивительного.

— Бертрам, — спокойно сказала она своим странным тихим голосом. — У мастера Ститча все готово.

Пока она говорила, мужчина встал с постели и накинул на себя халат тяжелого бархата. У Гаса опять возникло нехорошее предчувствие. По всей видимости он — фаворит королевы. Но что, если этот Бертрам на самом деле в сговоре со странной женщиной, и они вместе замышляют переворот или еще что-нибудь в этом духе?

— Откуда вам это известно? — спросил Бертрам недоверчиво.

— Он прислал письмо вот с этим очаровательным юношей, — женщина невозмутимо кивнула на Гаса, как будто его присутствие здесь было само собой разумеющимся. Гас слегка зарделся и попытался расправить сутулые плечи. Переворот переворотом, но ему было приятно.

Бертрам смерил Гаса взглядом и слегка фыркнул.

Снаружи раздались шаги, и в шатер вошел тот самый молодой мужчина, который проводил Гаса к палатке. «Третий в сговоре», — внезапно мелькнула догадка у портного.

— Моя королева, — молодой мужчина повернулся к женщине и низко наклонил голову. — Хорошо, что я застал вас здесь. Вас разыскивал какой-то молодой человек с посланием от мастера Ститча, — тут он заметил Гаса и слегка кивнул ему. — А, вы уже здесь. Передали письмо?

Гас издал неопределенный сдавленный звук и начал бегать глазами от молодого мужчины к Бертраму, затем к женщине — и дальше по кругу. Женщина — а точнее, королева, — вздохнула и слегка усмехнулась.

— Не расстраивайтесь, — заметила она спокойно, похлопывая по плечу Гаса, пока тот судорожно ловил ртом воздух. — Вы не первый, кто допускает эту досадную ошибку.

— Вам не приходило в голову, моя королева, что имеет смысл все-таки несколько изменить свой… облик, так сказать? — ехидно спросил Бертрам. — Во избежание ошибок.

— Приходило, — согласилась королева серьезно, а затем снова усмехнулась. — Но иногда же нужно как-то развлекать себя, не правда ли?

***

— Знаете, что учинила эта пигалица?!

Джеймс, лорд Гелленхорт, ворвался в кабинет регента, размахивая письмом. Его остроносое лицо было искажено злобной гримасой.

Уорсингтон и Генри одновременно обернулись к нему. Регент при этом нахмурил густые брови, а Генри…

Генри в очередной раз попробовал не реагировать никак.

Получилось, как обычно, не очень.

— О ком речь, Джеймс? — осведомился Уорсингтон.

— О нашей, Тьма ее забери, королеве, — прошипел Гелленхорт.

Генри глубоко вздохнул.

— Мы со дня на день ждем, когда к столице подойдут имперцы, — продолжал Джеймс, — а знаете, чем занимается она со своей армией?

— Чем?

— Заказывает тряпки!

— Что? — не понял Уорсингтон, хмурясь еще сильнее.

— Джеймс злорадно усмехнулся.

— Вместо того, чтобы прийти к нам на помощь, она заказала две тысячи белых плащей и знамен. И ждала, пока их сошьют.

Брови Уорсингтона превратились в сплошную линию. Генри старался сделать так, чтобы его лицо ничего не выражало — как обычно надеясь, что это его спасет.

Как обычно, не спасло.

— Что скажешь, Теннесси? — Гелленхорт повернулся к Генри. — Ты же, говорят, большой поклонник королевы.

— Кто говорит? — спокойно уточнил Генри.

— Люди. Не уходи от вопроса. Одобряешь ее стратегию?

Генри внимательно посмотрел на Гелленхорта.

— Я предпочитаю не оценивать то, на что никак не могу повлиять. И тебе, Джим, не советую. Вредно для здоровья.

— Какой же ты трус, — презрительно скривился Гелленхорт. — Впрочем, как и всегда.

Уорсингтон напрягся — потому что увидел стальной блеск в глазах Теннеси.

— Осторожнее, Джим, — пробормотал Генри. — Я давал обет королю, которого давно нет в живых. И в любой момент могу решить, что он больше не имеет силы.

— Ха! И я должен этого бояться? Тебя, который уже почти десять лет не держал в руках меча? Ты хоть помнишь, с какого конца его берут?

— Помню, Джим, — голос Генри звучал ровно — но глаза стали еще жестче. — Такое не забывается.

— Довольно, — вмешался Уорсингтон, будто ненароком делая шаг вперед и вставая между Генри и Гелленхортом. — Спасибо, Джеймс. Это важные новости.

Тон регента намекал, что разговор на этом окончен. Гелленхорт кинул последний злой взгляд на Генри, прошипел что-то, к чему тот предпочел не прислушиваться, и покинул кабинет так же стремительно, как до того влетел в него.

— Генри, — тихо позвал Уорсингтон, когда дверь за Гелленхортом захлопнулась, — он знает, что ты тренируешься с Харли-Оксборном?

— А должен? — невозмутимо отозвался Генри.

Регент нахмурился.

***

Как бы ни не хотелось это признавать, но Генри был в глубине души согласен с Гелленхортом. Понять, почему королевская армия не спешила им на помощь, когда они так отчаянно в ней нуждались, было сложно. Генри пытался придумать объяснение и оправдание этому — и не мог.

Он не хотел верить, что королева просто решила оставить столицу на откуп врагу. Джоан не могла так поступить. Во всяком случае, та Джоан, которую Генри знал. Но вот знал ли он королеву?

Прошло почти три года. За это время все могло измениться — она могла стать совершенно другим человеком. Что будет, когда он ее встретит? Узнает ли ее вообще? И чем дольше Генри думал об этом, тем больше ему казалось, что промедление королевской армии — не так уж и плохо. Во всяком случае, для него, Генри.

Так он размышлял в течение двух дней после сообщения Гелленхорта. А потом крессы подошли под стены Риверейна, и Генри окончательно согласился с Джеймсом.

Было бы очень неплохо если бы королевская армия была сейчас здесь.

***

Он сидел, привалившись спиной к каменному парапету. Время от времени Генри поворачивался к узкой бойнице и смотрел вниз, но там все было тихо. «Уснули наконец, — подумал он равнодушно, но тут же задумчиво усмехнулся. — А ведь странно — днем мы яростно убиваем друг друга, а ночью спим друг у друга под боком, как лучшие друзья. И никто никого не трогает».

Прошел третий день штурма. Он был значительно спокойнее, чем два предыдущих, поскольку первый заряд энтузиазма у имперцев закончился, и они начали методично и неспешно готовиться к затяжной осаде города. Почти весь день нападавшие провели вне досягаемости стрел, сыпавшихся на них со стен при малейшем приближении. Генри был и рад этому, и одновременно странное неприятное чувство не давало ему покоя. Вот и сейчас, вместо того чтобы спать, он сидел и смотрел вниз — как будто там могло быть что-нибудь интересное.

Справа послышался тихий стон, тут же перешедший в ровное сопение. Генри глянул туда — лежавший в нескольких шагах от него мальчик завозился, устроился поудобнее и снова погрузился в глубокий сон.

Генри встретил его за день до того, как имперцы подошли к городу. Шел по стене, в который раз все проверяя и перепроверяя, и заодно пытаясь подбодрить угрюмых солдат, не спускавших глаз с облака пыли вдали, — и тут увидел на стене Джо. Генри чуть не упал от неожиданности, с трудом удержал равновесие, ошалело посмотрел снова — но теперь на месте Джо оказался лишь мальчик лет тринадцати, худой, нескладный и до смерти напуганный. Он был одет в форму королевских стрелков и держал большой, почти с него ростом лук обеими руками, как будто без этого мог упасть. Раздалась команда. Последние две недели на стенах каждый день тренировались стрелки — внизу были расставлены соломенные чучела, призванные изображать пеших и конных. Над чучелами хорошо постарались городские умельцы — однако после нескольких дней непрекращающегося обстрела чучела полностью утратили свой первоначальный вид, и теперь напоминали предполагаемых нападающих разве что размером, да и то не всегда. Особенно печально выглядела одна из соломенных лошадей — что-то в ее искалеченной позе всякий раз заставляло Генри отводить взгляд.

Стрелки по команде взяли луки и наложили стрелу на тетиву. Генри следил за мальчиком. Тот долго не мог вытащить стрелу, которая цеплялась оперением за остальные, потом несколько раз уронил ее, прежде чем попасть хвостовиком на тетиву. Когда все уже выстрелили, он еще только собирался натянуть лук — и неизвестно, получилось бы у него это, поскольку большие луки требовали недюжинной силы при натяжении. Снова раздалась команда. Мальчик начал с большим трудом отводить правую руку, пальцы сорвались, и стрела безвольно упала со стены вниз. Мальчик беспомощно проводил ее взглядом.

— Что ты тут делаешь? — спросил Генри, бесшумно подойдя сзади. Мальчик вздрогнул и испуганно обернулся. На Генри уставились огромные серо-зеленые глаза.

— Идем, — приказал Генри. Мальчик смотрел на него, судорожно сжимая лук рукой.

— Положи лук и идем со мной, — повторил Генри спокойно, но твердо. Мальчик послушался, все еще не отводя взгляда. Генри взял его за плечо — рука чуть дрогнула оттого, каким знакомо-худым оно оказалось, — и повел мальчика по стене.

— Ойстер, — окликнул Генри одного из горцев, когда они дошли до Уэйдских ворот. — У тебя не завалялось где-нибудь никому не нужной семидесятки?

Горец слегка нахмурился.

— У нас сейчас нет ненужных луков. Но я могу одолжить вашей светлости. А что случилось с вашим?

— Это не мне. Вот этому юноше.

Ойстер смерил мальчика спокойным проницательным взглядом.

— Он же из королевских стрелков. У них точно полно ненужного оружия.

— Ойстер, посмотри на него. Понадобится двое таких, как он, чтобы натянуть их лук.

— Так может, ему вовсе нечего на стенах делать?

Генри повернулся к мальчику. Ойстер был, разумеется, прав. Но Генри до смерти нужно было сделать наконец что-нибудь разумное, доброе и вечное — например, помочь нескладному подростку поверить в себя. Занятие это было благородным, бессмысленным и увлекательным — то есть представляло собой полную противоположность тому, чем Генри занимался в последнее время.

— Ойстер, я точно знаю, что у тебя есть лук. Так что просто дай его. Пожалуйста.

Горец пожал плечами и ушел внутрь одной из двух башен, стоявших над Уэйдскими воротами. Вернулся он с луком — легким оружием с пронзительно изящным изгибом композитных плеч. Генри кивком поблагодарил его и снова повернулся к мальчику.

— Что ты тут делаешь?

Мальчик молчал.

— Ты знаешь, что я могу тебя прямо сейчас посадить под замок?

Мальчик судорожно кивнул.

— Хорошо. Я не стану этого делать, если ты объяснишь мне, что ты делаешь на стенах, где тебе совсем не место.

Мальчик шмыгнул носом, вытер его рукавом и что-то неслышно пробормотал.

— Что? — переспросил Генри. Ойстер с интересом наблюдал за ними.

— Я хотел научиться стрелять из лука.

Генри слегка поморщился.

— А ты не думал попросить кого-нибудь хотя бы объяснить, как это делается?

Мальчик помотал головой.

— Подойди сюда. Не бойся, я не съем тебя. Держи. Эту руку сюда, вот так. Расслабься, не напрягай ее раньше времени. Ойстер, дай нам стрелу, будь так добр. Возьми стрелу. Не торопись и не волнуйся. Наклони лук немного вправо, тогда она не будет падать. Хорошо. Теперь возьми тетиву двумя пальцами. Нет, не надо натягивать. Просто положи пальцы. Молодец. Нет, в Ойстера мы целиться не будем, он нам еще нужен. В окна дома тоже лучше не стрелять. Ойстер, можешь подпереть дверь в башню, чтобы из нее никто случайно не вышел? Спасибо. Видишь почти посередине дыру от сучка? Это и будет твоя мишень. Подними лук. Выпрями руку. Дыши спокойнее. Теперь самое главное — прицелься сейчас, до того, как начнешь натягивать лук. Потом шанса исправиться уже не будет. Готов? Натягивай, спокойно и уверенно. Дальше, еще дальше. Еще дальше. А теперь — отпускай! Слишком резко. Отпускать тетиву нужно быстро, но при этом нежно и ласково, как будто… Хм. Как будто кошку гладишь. Давай еще раз. Ойстер, дай нам еще одну стрелу, пожалуйста. Накладывай. Наклони лук. Хорошо. Прицеливайся. Натягивай и… Отлично! Ты видишь? Дверь поражена в самое сердце — а с той стороны, кажется, кто хочет пройти, так лучше нам опустить лук и открыть ее. Здравствуй, Хадсон.

Седой горец недоверчиво посмотрел на улыбающегося Генри. С момента их приезда в Риверейн он еще не разу не видел лорда Теннесси в таком хорошем настроении.

— Ваша светлость, — склонил голову Хадсон, но Генри уже снова повернулся к мальчику.

— Теперь, когда ты научился стрелять из лука, — сказал он уже серьезно, без тени улыбки, — дай мне слово, что ты сейчас же спустишься со стен и больше на них не поднимешься — хотя бы ближайшие несколько лет.

Мальчик снова смотрел на Генри своими огромными глазами. Тот предпочел решить, что это было согласие, кивнул Хадсону и Ойстеру и пошел обратно — но почти сразу услышал сзади шаги.

— Ваша светлость!

Генри обернулся. Мальчик догнал его.

— Разрешите мне остаться с вами.

— Нет.

— Я не буду стрелять. Я не буду сражаться. Просто разрешите мне остаться.

— Не хочешь возвращаться домой? — догадался Генри.

Мальчик только кивнул.

— Старший брат засмеет?

— Сестра, — мрачно поправил мальчик. — Она говорит, что все мужчины готовятся защищать город, и только я один дома сижу.

Генри мысленно выругался, но вслух только сухо заметил:

— Почему бы ей самой тогда не пойти на стены? Раз она такая решительная?

— Так она уже тут, — удивленно ответил мальчик.

— В смысле тут?

— Я вместе с ней пошел в королевские стрелки.

— Она же девушка. Как они ее взяли?

— Она переоделась мальчиком. И волосы состригла.

— Ничего себе у тебя сестра.

— Да уж, — совсем мрачно пробормотал мальчик, глядя себе под ноги.

Генри слегка усмехнулся.

— Ну хорошо. Раз у тебя в семье все такие бойкие — оставайся, — мальчик вскинул на него глаза, большие и блестящие. — Как тебя зовут?

— Джо.

На этот раз Генри посмотрел на мальчика широко раскрытыми глазами.

— Как? — медленно переспросил он, пытаясь вспомнить, как вдохнуть.

— Джо, — немного удивленно ответил мальчик. — То есть мое имя Джоэл, но все зовут меня Джо…

— Я буду звать тебя Джоэл, — наконец с трудом сказал Генри, делая глубокий вдох, и затем добавил, уже спокойнее: — Ты достаточно взрослый, чтобы называть тебя полным именем.

***

Джоэл следовал за Генри повсюду, вполне заменяя собой тень, отсутствующую ввиду пасмурной погоды. Победа над сестрой явно была одержана — во время обхода стены он заметил паренька с очень нежной внешностью, пристально следящего за ними, и краем глаза успел увидеть Джоэла, исполненного такого чувства собственного превосходства, что было совершенно непонятно, как он еще не лопнул.

А на следующий день имперцы появились под стенами города, и всем стало не до шуток. Несколько раз Генри сурово отсылал Джоэла прочь — но мальчик лишь мотал головой, не спуская своих огромных глаз с происходящего вокруг. Наконец Генри махнул на него рукой — в конце концов, у него и без того хватало забот.

Они выдержали тот день. Когда солнце село, имперцы отошли от города на безопасное расстояние. Наступила тишина — странная, тяжелая и пустая одновременно, непривычная после пульсирующего в ушах шума сражения. Джоэл попросился проведать сестру — и очень быстро вернулся. Оказалось, что ее ранили, и она лежит дома.

— Хочешь к ней? — просто спросил Генри.

Джоэл кивнул и почти сразу исчез. Весь следующий день его не было, к большому облегчению Генри, которого накануне не отпускала мысль, что если с мальчиком что-то случится, то это будет на его совести. Однако сегодня ближе к вечеру Джоэл объявился снова. Сестре было лучше, рана оказалась не страшной и только злила ее, потому что лишала возможности в ближайшее время стрелять из лука. Джоэл устал от ее раздражения и решил вернуться обратно. Генри не стал отсылать его. На стенах все было тихо.

Теперь Джоэл спал неподалеку, глубоким, спокойным сном, чистым и нетронутым, как свежевыпавший снег, а Генри сидел и время от времени смотрел вниз. Но все было тихо.

Только через мой труп

Они ошиблись насчет затяжной осады. Имперцы готовились не к ней — они готовились к новой атаке, еще более яростной, чем в первый день.

К полудню Генри сбился со счета.

Когда два дня назад армия подошла к стенам города, когда вперед выступили первые шеренги, и Хадсон отдал приказ приготовиться, Генри решил, что должен считать. Допустим, ему не удалось сдержать свою клятву, и убивать придется — но он хотя бы будет знать, сколько. И помнить.

Но в первый день он не брал в руки оружия — в этом не было нужды. Командование обороной занимало все его время, участвовать самому не пришлось — Генри не знал, испытывает он облегчение или отвращение от того, что прикрывается чужими руками.

На второй день и третий день все повторилось — и Генри понадеялся, что, быть может, клятву удастся сдержать. Да, он решил снова взять меч, он тренировался с Чарльзом — но ведь дело было не в этом.

На четвертый день стало ясно, что ничего не получится.

А к полудню он сбился со счета.

***

— Мастер Генри!

Тонкий голос прорезал шум и гвалт, разнесся над лязгом и скрежетом. Генри резко обернулся.

Джоэл бежал к нему по стене, с истинно детским умением проскакивая между защитниками города.

— Я велел тебе!.. — начал Генри грозно, но мальчик замотал головой.

— Меня прислал ваш слуга.

— Ленни?

— Да.

— А сам он прийти не мог?

— Он побежал к лорду регенту.

— Зачем?

— Лорд Гелленхорт с отрядом едет к Дернбийским воротам.

— К Дернбийским?.. — недоуменно переспросил Генри. Зачем Джиму туда? Самый защищенный участок стены, имперцев там не было…

Он вздрогнул.

— Хадсон! — крикнул Генри. Горец подбежал к нему. — Командование на тебе. Я к Дернбийским воротам. Джим едет туда.

Хадсону понадобилось мгновение, чтобы понять.

— Сколько человек тебе нужно?

Генри повернулся к Джоэлу.

— Сколько человек в отряде?

— Двадцать.

Генри на мгновение задумался.

— Дай мне шестерых, Хадсон. Там ведь у ворот кто-то еще должен быть?

— Кто-то должен, — горец выразительно посмотрел на Генри. Тот выругался. Снова посмотрел на мальчика.

— Беги домой к своим. Запритесь и будьте готовы. Услышите шум в городе — прячьтесь. Все ясно?

— Зачем прятаться? — не понял Джоэл.

— Я не уверен, что успею остановить Гелленхорта до того, как он откроет имперцам ворота.

Глаза мальчика расширились, он кивнул и помчался к лестнице.

А Генри с шестью горцами побежал по стене.

Наверное, если бы Ленни сейчас замерял время, он бы смог подтвердить, что еще никогда Генри не бежал так быстро.

Но Ленни не было, никто не замерял время, и Генри казалось, что он движется убийственно медленно. Вдобавок, стены не пустовали, пробираться по ним было все сложнее — они спустились в город и побежали по переулкам, опустевшим, с запертыми дверями и закрытыми ставнями. Гул сражения звучал здесь приглушенно, как шторм в прибрежном лесу.

Они выбежали на Дернбийскую улицу перед самыми воротами — и на мгновение Генри почувствовал облегчение. Ворота все еще были закрыты, отряд вывернул из-за поворота далеко на южном конце улицы.

Их было двадцать человек, как и сказал Джоэл. Верхом, в доспехах, со знаменем дома Гелленхортов.

Генри глянул наверх. Со стен и из бойниц башен выглядывали люди. Сюда, на этот самый защищенный участок стен, отправили резерв, всех непригодных, нерадивых, никчемных. Генри и Хадсон решили, что стены нигде не должны оставаться без защиты — но ставить хороших бойцов на Дернбийские ворота, очевидно, Хадсон не стал.

Кто бы мог подумать, что их тоже придется всерьез оборонять.

Генри с горцами взлетели по лестнице на стену.

— Кто здесь главный? — спросил он, с трудом восстанавливая сбитое на бегу дыхание.

— Ну, я, — раздался нерешительный голос.

Генри присмотрелся. Лицо выступившего вперед немолодого мужчины не вселяло надежд. Тот, в свою очередь, заметил герб на доспехе Генри и быстро исправился:

— Десятник Файн, ваша светлость.

Десятник. Главный. Генри вздохнул. Подошел к внешней стороне стены и выглянул в бойницу. Прямо под стенами никого не было — но на расстоянии полумили, на склоне холма, стоял отряд. Очень небольшой.

Совершенно достаточный, чтобы дойти до Южных ворот и открыть их нападающим.

«Что они тебе пообещали, Джим?» — подумал Генри грустно.

— Десятник Файн, — позвал он «главного». — Видите отряд во-о-он там? — Генри указал за стены.

Файн кивнул.

— А видите отряд во-о-он там? — Генри подвел десятника к другой стороне стены и показал на улицу.

Файн нахмурился.

— Да, ваша светлость. Это же лорд Гелленхорт?

— Да. И, если я не ошибаюсь, он собирается сдать город.

Десятник Файн побелел.

— Ваша светлость, но ведь лорд Гелленхорт — главнокомандующий силами города?

Генри внимательно посмотрел на десятника.

— Да, — спокойно согласился он. — Вы собираетесь подчиниться его решению?

Файн помотал головой.

— Я попробую уговорить его этого не делать, — продолжил Генри. — Но, если мне это не удастся, — тогда дело за вами. У вас кто-нибудь умеет сносно стрелять?

— Трое, ваша светлость. И я, — не без гордости добавил десятник.

— Этого достаточно, — кивнул Генри и подозвал к себе старшего из горцев. — Это Йорк, он будет командовать лучниками. На людях Гелленхорта тяжелые доспехи — но из ваших луков на таком расстоянии можно пробить.

Файн побледнел еще больше и кивнул.

Йорк распределил лучников вдоль деревянного ограждения возле колонн. Генри мрачно усмехнулся.

«Почему никто не подумал, что стены иногда нужно оборонять изнутри?»

Он поставил двоих из десятки Файна у входа в башню, где находился подъемный механизм, и отошел с остальными к верху лестницы.

Отряд подъехал и остановился в паре десятков шагов от ворот, часть всадников спешилась. Генри сразу заметил Гелленхорта — тот был в парадных доспехах, перья плюмажа покачивались над блестящим шлемом с поднятым забралом.

— Кто здесь главный? — громко спросил Гелленхорт. Генри взял лук и вышел на верхнюю ступень лестницы, помахал свободной рукой.

— Привет, Джим.

Гелленхорт скривился.

— Ты должен оборонять стену у Южных ворот, Теннесси.

— Пришлось отвлечься, — Генри смотрел на Гелленхорта, но краем глаза следил за всем отрядом. Он видел, как рука парня в самом дальнем ряду легла на арбалет. Если Гелленхорт даст условный знак — первую стрелу получит он, Генри.

Но он должен был попробовать поговорить.

— Я — главнокомандующий обороной города, — процедил Гелленхорт. — И я приказываю тебе вернуться на свою позицию, Теннесси.

Генри усмехнулся.

— А если я не послушаюсь?

Гелленхорт долго смотрел на него. Затем повернулся к одному из своего отряда и сказал что-то вполголоса. Тот кивнул, повернулся к отряду и отдал приказ. Всадники начали спешиваться, те, у кого были щиты, вышли вперед.

«Хреново», — подумал Генри. Он заметил, что арбалетчик в заднем ряду отошел за выступавший угол ближайшего дома.

— Я все равно открою ворота, Теннесси, — громко сказал Гелленхорт, опуская забрало и прикрываясь собственным щитом с большим гербом.

— Только через мой труп, — отозвался Генри — и тут же отпрыгнул назад. Стрела, выпущенная из арбалета, врезалась в колонну, поддерживающую крышу галереи, перед которой он только что стоял.

Горцы на стене среагировали мгновенно — несколько человек в заднем ряду тут же упали. Остальные подняли щиты над головой и побежали к основанию лестницы.

Генри отошел на несколько шагов в противоположную от башни сторону и опустился на одно колено у ограждения — отсюда его не мог достать арбалетчик, скрывавшийся за углом. Нападавшие достигли основания лестницы и начали подниматься, закрываясь щитами от лучников, обстреливавших их сверху.

Сзади они представляли собой идеальную мишень.

После двух стрел, выпущенных Генри, нападавшие поняли, что попали под перекрестный огонь, и отступили, сомкнув щиты над головой. Гелленхорт громко выругался и пробежал к лестнице мимо них. Генри опустил лук — из него доспех Гелленхорта было не пробить даже на таком расстоянии.

И он все еще не хотел стрелять в Джима.

«А какая разница?» — вкрадчиво спросил ехидный голос внутри. Но ответить самому себе Генри не успел — сзади раздались шаги. Он обернулся — вовремя, потому что здоровенный детина из отряда Гелленхорта, добежавший, по всей видимости, до следующей лестницы, уже занес топор. Генри откатился в сторону, топор детины застрял в толстых деревянных перилах, заставив того замешкаться. Генри вскочил на ноги — но второй нападавший, прибежавший вместе со здоровяком, бросился на него с коротким мечом. Генри инстинктивно отклонился назад, наткнулся спиной на ограждение, не удержал равновесия и упал вниз.

Генри умел падать. Это спасло его при побеге из замка Заур — он успел правильно сгруппироваться. Но городские стены были слишком низкими, чтобы приготовиться — Генри неудачно приземлился на правую ногу, подвернул ее, и рухнул на колено, разбив его о торчащий из брусчатки булыжник. Ослепленный и оглушенный ударом, он упал на бок. От лестницы доносились крики и звон оружия. Генри заставил себя подняться, игнорируя боль в лодыжке и колене. Защитники стены отступали под натиском Гелленхорта, люди из его отряда поднимались следом, воодушевленные успехом своего предводителя. Генри не знал, что случилось с теми двоими, что напали на него. Падения Генри никто, по всей видимости, не заметил.

Он поднял лук и стрелы, которые высыпались из колчана на поясе. Выпрямился, прицелился, выстрелил. После третьего выстрела последние в шеренге на лестнице обернулись и увидели Генри. Они побежали на него — но оба получили по стреле со стены. Генри продолжил обстреливать лестницу. Гелленхорт пробивался наверх — мощным ударом он смел со ступеней одного из защитников. И в то же мгновение Йорк, стоявший на несколько ступеней выше, огрел Гелленхорта по голове тем самым топором, которым до того пытались зарубить Генри. Шлем выдержал удар — но Гелленхорт, видимо, оглушенный, слегка покачнулся, неловко взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие — и с грохотом рухнул спиной на брусчатку. Меч и щит вылетели у него из рук.

Люди из его отряда замерли в нерешительности, глядя на распростертого на земле рыцаря. Их осталось пятеро. На мгновение все замерли — а затем нападавшие побежали прочь от стены. Им вдогонку неслись стрелы.

Генри медленно подошел к Гелленхорту. Тот неловко поднимался на ноги, тряся головой. Потянулся рукой к застежке, расстегнул, сорвал с головы шлем. По правой щеке Джима потекла струйка крови.

Гелленхорт кинул взгляд на стены, на лучников, державших его на прицеле. Усмехнулся, зло посмотрев на Генри.

— Ну и что, Теннесси? Прикажешь им пристрелить меня?

Генри ничего не ответил. У его ног лежал меч, оброненный одним из убитых нападавших. Гелленхорт тоже заметил его. Прищурился, облизнул губы.

— Или, может, все-таки сделаем это? Только ты и я?

— Они не дадут тебе открыть ворота, Джим, — мягко сказал Генри. — Даже если ты убьешь меня.

— Плевать, — бросил тот. — Ворота ты отбил, молодец, Теннесси. Докажи теперь, что ты не трус.

Генри снова посмотрел на меч у своих ног. Колено и лодыжка начали наливаться свинцовой тяжестью.

«Самоубийство, — подумал Генри устало. — То, что я сейчас собираюсь сделать — это самоубийство».

Он наклонился к мечу — и в тот же миг раздался свист и удар.

Генри резко выпрямился.

Стрела, пробившая доспех, торчала у Гелленхорта из груди.

— Трус, — прошептал тот. Улыбнулся — и рухнул на землю.

Генри медленно обернулся и встретился глазами с десятником Файном, державшим в руке тяжелый лук королевских стрелков. На стене стояла абсолютная тишина.

— Отличный выстрел, — сказал наконец Генри, кивнув десятнику. Тот склонил голову в ответ.

Генри обернулся к Гелленхорту. Тот лежал на земле, уставив застывший взгляд в небо. На губах так и осталась счастливая улыбка.

— Закройте ему глаза, — негромко попросил Генри. — Он не хотел бы, чтобы это сделал я.

***

Йорка и трех горцев, уцелевших в драке с Гелленхортом, Генри оставил у Дернбийских ворот — на всякий случай, а сам поковылял вдоль стены на юг. Колено и лодыжка ныли при каждом шаге все сильнее, но Генри упрямо пытался не обращать на это внимания. Ему необходимо было снова оказаться в гуще событий, где мысли превращались в реакции и рефлексы, а решения принимались слишком быстро, чтобы приходилось выбирать…

— Мастер Генри! — раздался пронзительный крик сверху. Генри запрокинул голову. Джоэл свешивался через перила галереи.

— Мастер Генри, вас все ищут! Там…

— Джоэл! — перебил его Генри. — Я велел тебе бежать домой и спрятаться!

— Я искал сестру! Она снова сбежала на стены!

«Тьма побери этих детей», — подумал Генри зло. Он вдруг почувствовал острую ненависть ко всем девочкам мира.

— Кто меня искал? Что там происходит?

— Там… Дракон.

Сердце Генри рухнуло, как он недавно со стены.

— Дракон, — повторил Генри глухо.

— И армия!

— И армия, — Генри кивнул. Сердце билось неровно, как будто оно тоже повредило себе что-то при падении. Джоэл смотрел на него сверху вниз, возбужденный, растрепанный, удивленный…

Генри торопливо заковылял к ближайшей лестнице. Он снова спешил — но теперь его гнала вперед мучительная необходимость убедиться самому, увидеть своими глазами… Джоэл бежал по галерее над ним, и что-то торопливо говорил, про дракона и белую армию, про перемещения войск под стенами… Генри слушал, пытался понять, что мальчишка рассказывает ему, но слова сливались в торопливый стрекот, и смысл ускользал, и оставалось только одно слово, отпечатавшееся в мозгу своей невозможностью…

Он с трудом преодолел лестницу — каждая ступень казалась круче предыдущей, хотя он и переступал неловко мелкими шагами, отталкиваясь только левой ногой. Наверху ждал Джоэл, готовый дальше бежать, рассказывать, показывать, и Генри снова попытался успеть за мальчиком. На стенах становилось все оживленнее — теперь им встречались не только резервные группы у ворот, — и все вокруг говорили об одном и том же, передавали друг другу удивительную весть. Дракон, армия, королева, дракон, дракон…

Они вышли на открытый участок стены без галереи между Рейнгарскими и Новыми воротами — когда Генри понял, что дальше не может идти. Колено будто накачали расплавленным металлом, лодыжка на каждом шаге взрывалась болью. Генри оперся о парапет и выглянул наружу — но отсюда все еще не было видно ни армии имперцев, ни армии королевы. Он подозвал одного из лучников городской стражи и отослал его к Хадсону — пусть передаст, что с Дернбийскими воротами все в порядке, и что Генри до него, по всей видимости, не дойдет. Затем обратился к Джоэлу:

— Найди Ленни. Приведи сюда.

Мальчик кивнул и убежал.

Генри медленно сполз по стене. Кто-то проходил мимо него, кто-то несколько раз чуть не наступил на ногу, которую Генри вытянул перед собой. Некоторые, заметив герб, предлагали помощь — но Генри отказывался. Он не хотел никуда идти, ему было хорошо и здесь.

Прибегали люди от Южных ворот и рассказывали о неожиданном появлении дракона и армии, о том, как всадники в белых плащах напали на отряды имперцев, осаждавшие город, как дракон сеял хаос и панику среди кресской армии, как защитники города открыли ворота и тоже вступили в схватку. Часть имперцев сдалась в плен, остальные бежали, преследуемые конницей и драконом, и они победили, осада снята, все закончилось…

Генри прикрыл глаза. Внезапно вокруг раздались крики «наверху!», «скорей!», «вот он!» — но Генри не стал смотреть. Он уже знал. Он видел

…Как всадники в белых плащах врезаются в серую массу людей, облепившую землю под стенами города…

…Как тяжелые ворота распахиваются, изрыгая ярость и месть…

…Как солнце, прорываясь из-за душной пелены облаков, вспыхивает ослепительным светом на серебряных крыльях…

Защитники стен покидали свои места, бежали к Южным воротам, чтобы приветствовать королеву, въезжавшую в город со своей свитой. Генри слышал гул толпы, радостный, совсем не похожий на напряженный, пугающий шум битвы.

Он остался на стене один.

Послышались торопливые шаги, кто-то тронул Генри за плечо.

— Милорд.

Генри открыл глаза. Ленни склонился над ним, голубые глаза смотрели встревоженно и с легким укором.

— Почему вы не попросили никого вам помочь?

Генри слабо усмехнулся.

— Ленни, тут у всех хватало других забот, кроме идиотов с разбитым коленом. Я даже кровью не истекаю. И вообще тут хорошо и удобно.

Ленни фыркнул.

— Вас все ищут, милорд. Уорсингтон встретил королеву в замке, упомянул ваше имя. Мне кажется, вам нужно там быть.

— Он знает про Гелленхорта?

— Да.

Генри снова прикрыл глаза.

Он не успел приготовиться к тому, что она здесь. Больше всего на свете он сейчас хотел немедленно увидеть Джоан — и боялся этого.

Боялся того, что увидит.

— Милорд, если хотите, я передам, что вы ранены, что не можете явиться…

Генри вздохнул и взглянул на слугу.

— Я не ранен. У меня разбито колено и подвернута нога. Ничего особенного.

— Тогда позвольте, я помогу вам подняться.

***

Отчасти Генри повезло — от Рейнгарских ворот до замка было ближе всего. Не повезло ему в том, что дорога на замковый холм, поднимавшийся над городом, вела круто вверх и состояла по большей части из ступеней. После первой трети пути он готов был сдаться. После второй — возненавидел все и всех, кто заставлял его подниматься по этим ступеням, включая себя. Когда они дошли до площади перед входом в замок, Генри было уже все равно. Весь мир сосредоточился в безумной боли в ноге, настолько сильной, что он уже стал воспринимать ее, как отдельную, почти разумную часть себя.

От входа в замок к дверям в тронный зал вела лестница. Большая, пологая — она осталась с тех пор, когда короли считали необходимым въезжать к себе домой верхом. Генри глухо выругался и начал подниматься. Ленни шел рядом, готовый подхватить — но Генри казалось, что, стоит ему опереться, он потеряет всякую готовность идти вперед.

У входа в зал стоял караул, при виде Генри они поспешно распахнули высокие дубовые двери. Генри проковылял мимо — и остановился.

В зале было много людей. Некоторые, как Уорсингтон, в светской одежде — члены городского совета, крупные купцы. Однако большинство было в доспехах и белых плащах — лорды и рыцари без титула, как будто сошедшие с гравюры, излучающие силу, уверенность, победу…

Он увидел ее не сразу — белый плащ и кольчуга никак не выделяли ее в толпе. Королева стояла возле одного из высоких окон. Она обернулась, когда двери захлопнули за его спиной, и сделала несколько шагов навстречу Генри. Остановилась, сложив руки перед собой.

— Лорд Теннесси, — произнесла королева, и при звуке ее голоса все разговоры в зале мгновенно прекратились.

Королева Джоан спокойно смотрела на Генри.

И он понял, что они проиграли. Они с Сагром не справились. Не имело никакого значения, что к нему обращалась женщина, а не дракон, что ее глаза были ореховыми, а не желтыми. Они проиграли. Они потеряли Джоан.

— Моя королева, — Генри заставил себя ответить — потому что все вокруг ждали, что он ответит на ее приветствие. А затем медленно и осторожно, чтобы не упасть, он преклонил колено — вовремя сообразив, что ни в коем случае нельзя опускаться на правую ногу — и опустил голову, очень низко, пряча от всех лицо, чтобы никто не заметил ужаса и тоски, которые его при этом охватили.

Глаза и мысли

Первым желанием Генри, когда он проснулся, было бежать. Он лежал в кровати и смотрел на ненавистный каменный свод, и чем дольше Генри смотрел на него, тем сильнее становилось это желание. И тем очевиднее становилось, что бежать он никуда не может. Травмы ноги оказались серьезными, и Генри тихо застонал при мысли о том, что придется проводить день за днем в своей комнате.

Но это было не самым страшным.

Самым страшным было лицо королевы. Холодное, решительное, спокойное — и абсолютно чужое. Генри не имел ни малейшего представления о том, что за человек стоял перед ним — и только еле ощутимое присутствие дракона подсказывало, что королева действительно была той девушкой, которую он когда-то любил и которую столько времени искал.

Ну вот. Нашел.

Генри не знал, рад ли этому.

Он не занимал никакой должности при дворе, поэтому мог бы и уехать, если бы не нога — но воцарение нового монарха означало уйму формальностей, в которых лорд Теннесси обязан был принимать самое непосредственное участие. Проще было остаться в столице и дождаться Совета лордов и коронации.

Проще. Но совсем не просто.

***

Несмотря на запреты врача и Ленни уже полторы недели спустя Генри, опираясь на палку, ковылял по замку. Праздное шатание было немногим лучше сидения у себя в комнате — но так можно было хотя бы попытаться разобраться в том, что происходило при дворе. Уорсингтон, впрочем, снова стал его избегать — или же был просто слишком занят, — зато Бертрам отыскал сам. Генри смутно помнил, что тот служил в дознании еще при отце Джоан, но не был с ним лично знаком. Поэтому его особенно удивило, когда Бертрам, встретив его на галерее, радостно воскликнул:

— Теннесси! А я тебя искал.

Генри приподнял брови и вежливо поклонился. Бертрам ответил небрежным кивком.

— Королева назначила Высокий совет.

— Поздравляю, — ляпнул Генри, пытаясь понять, какое это может иметь к нему отношение, и одновременно удивляясь — если память ему не изменяла, Высокий совет выбирался на Большом совете, который еще не созывался.

— Хочешь узнать, кого она туда включила? — спросил Бертрам, одновременно протягивая Генри свиток. Тот отставил палку к перилам и развернул его. Начал читать список имен — Уорсингтон (первый лорд), Бертрам (дознание), Лексли (армия) …

А потом Генри дошел до последнего имени в списке. И тогда же понял, что имен в списке — тринадцать.

В Высоком совете всегда было двенадцать человек. И тринадцатый — монарх.

Монарх — а не лорд Теннесси.

Генри посмотрел на Бертрама поверх свитка. Тот ухмыльнулся.

— И что я делаю в этом списке? — пришлось постараться, чтобы голос звучал отстраненно.

— Числишься, — пожал плечами Бертрам. — Через две недели будет созван Большой совет, на котором королева представит Высокий. До тех пор можешь не нервничать и лечиться.

Генри протянул свиток Бертраму и взял палку.

— Благодарю за сведения, — бросил он и побрел прочь, проклиная ногу, из-за которой он не мог уйти как можно быстрее.

***

Большой Совет собирался очень редко — главным образом потому, что собрать представителей всех пятидесяти шести родов, присягавших непосредственно короне, было довольно проблематично. Поэтому Совет созывали, когда один монарх сменял другого, а также в чрезвычайных случаях вроде объявления войны. После восшествия на престол брата королевы Совет не собирался — хотя страна оказалась втянута в нешуточный конфликт, случилось это несколько неожиданно для всех, а решения принимались в разных местах и, чаще всего, «по факту». Но теперь все, вроде как, возвращалось на круги своя. Королева вернулась в столицу, разбитая армия имперцев отступала, преследуемая лордом Лексли, к которому по пути на юг присоединялись внезапно воодушевившиеся южные лорды. На призыв явиться на Большой Совет откликнулись почти все — даже те, кто в смутное время регентства Уорсингтона всерьез раздумывал о смене подданства. Более того, многие из них рассчитывали войти в Высокий совет — не зная о том, что королева все решила заранее.

Генри наблюдал за прибывающими в замок лордами, учтиво раскланиваясь со всеми, кто встречался ему во время шатания по коридорам. Народу становилось все больше — впрочем, библиотека по-прежнему пустовала в любое время дня и ночи. Генри, которому спустя пару дней осточертело любезно улыбаться, теперь большую часть времени проводил за чтением. Нога все меньше беспокоила его — если бы не нелепый список, он мог бы отправиться в Тенгейл сразу после Большого Совета.

Но список существовал.

И Большой совет об этом еще не знал.

Генри несколько раз хотел прийти к королеве и лично попросить избавить его от такой чести. Он не представлял себе, что будет делать в Совете — его имя числилось безо всяких пояснений, будто его задача состояла в том, чтобы просто там быть.

И Генри там быть не хотел. Он ненавидел двор, королевский замок, а заодно и весь город, спасение которого слишком дорого ему далось. И не испытывал никакого желания день за днем смотреть в ледяное лицо королевы.

Но именно поэтому заставить себя поговорить с ней лично было невозможно.

Он не знал, как с ней теперь говорить.

***

В назначенный день Генри уже без трости приковылял в Тронный зал и обнаружил там пеструю гудящую толпу. Пятьдесят три лорда — лорд Монтгомери и еще двое изменников, естественно, не явились. «Пятьдесят два», — поправил себя Генри, встречаясь взглядом с леди Денкрей, в девичестве — Гелленхорт. У Джеймса, насколько он знал, наследников не было.

Он медленно побрел к ней через зал, раскланиваясь и обмениваясь приветствиями с окружающими. Алисия оставила мужа и пошла ему на встречу.

— Леди Денкрей, — Генри склонил голову.

— Здравствуй, Генри, — ее грудной голос стал, кажется, еще ниже.

Он поднял взгляд. Алисия всегда была более округлой, чем ее брат — замужество и трое детей усилили это различие. Платье темно-вишневого бархата открывало ее полные плечи и подчеркивало высокую грудь, плотно охватывая широкую талию, завитые светлые локоны обрамляли спокойное лицо с мягкими правильными чертами.

— Я… — начал Генри — и запнулся. Сказать ей, что ему очень жаль? Глупо и грубо. Что она прекрасно выглядит? Безвкусная лесть. Даже если он действительно так думает.

— Не надо, Генри, — пришла ему на помощь Алисия. — Я знаю, как все произошло. Джим сам виноват. Как и отец тогда. Но это не отменяет того, что оба погибли по твоей вине.

— Я не хотел этого, — твердо сказал Генри, глядя прямо в ее карие глаза. — Ни тогда, ни сейчас.

— Я знаю, — она грустно улыбнулась. — Но это тоже ничего не меняет. И ни слова больше об этом, Генри.

Он кивнул и, после недолгой паузы, все-таки сказал:

— Ты чудесно выглядишь.

Она тихо рассмеялась и, ничего не ответив, вернулась к своему мужу. Генри плохо знал лорда Денкрея — они не были знакомы до замужества Алисии, а после тем более не пересекались, учитывая желание Генри держаться от Гелленхортов как можно дальше. Денкрей посмотрел на него, но взгляд этот был совершенно равнодушным.

«Надеюсь, они с Джимом не были близкими друзьями», — подумал Генри мрачно. — «Нового витка вендетты я не переживу. Причем, скорее всего, в прямом смысле этого слова».

Раздались звуки фанфар, и лорд Денкрей, как и все остальные, перевел свой взгляд на главный вход. Глашатай закричал:

— Джоан, королева Инландии, хранительница Нордейла, королева Верхнего Ина, княгиня Вирравии и Стет-энда!

Генри подошел чуть ближе, оказавшись во второй линии шеренги, которая выстроилась вдоль прохода от дверей к трону. Рост позволил ему заглянуть поверх головы лорда Ордея — и он увидел королеву.

Почему-то он думал, что она будет в платье. Генри помнил роскошное, красное с золотом одеяние королевы Иезавет, в котором видел ее как-то при дворе. И невольно представлял себе Джоан именно так.

На ней был строгий черный мужской костюм — камзол, штаны, высокие сапоги. Как и тогда, после победы, одежда королевы ничем не отличалась от одежды ее свиты — следом в зал вошли Уорсингтон, Бертрам, Эдвард Баррет и еще несколько человек — судя по беспристрастным лицам, подчиненных Бертрама. Королева стремительно прошла мимо лордов, склонивших головы в поклоне. Генри следил за ней исподлобья, и каждое ее безупречное, точное движение заставляло его внутренне вздрагивать. Она поднялась по ступеням к массивному, потемневшему от времени деревянному трону, но садиться не стала. Повернулась к толпе лордов, которая уже успела сомкнуться за ее спиной.

— Согласно традиции, — начала королева, — сейчас вы должны были бы выбрать Высокий совет. Но вы не будете этого делать.

По залу пронесся легкий ропот. Лицо королевы не дрогнуло.

— Мне все равно, кто из вас хочет быть в Совете и кого считает наиболее достойным, — продолжала королева. — Мне плевать на традицию. Я назначила совет сама. Из тех людей, которых считаю наиболее подходящими. Озвучьте имена, — бросила она глашатаю, которому Бертрам передал список.

— Это возмутительно! — крикнул лорд Рэккети в первом ряду. — Наше законное право — избрать Совет!

Зал откликнулся сердитыми возгласами одобрения.

— Законное право, — повторила королева, слегка усмехнувшись — тонкие губы зло изогнулись. — Лорд Рэккети, вам никто не рассказывал, что наличие прав подразумевает некоторые обязанности?

Она медленно спустилась к лордам. У Генри возникло нехорошее предчувствие, и он инстинктивно шагнул вперед, в первую линию.

Королева подошла к Рэккети. Он был выше Генри и значительно шире в плечах, и королева казалась маленькой и хрупкой в сравнении, даже несмотря на свой рост. Внезапно она положила тонкую руку на плечо Рэккети, слегка нажала — и тот упал, рухнул на колени перед ней.

— Права, — повторила королева, подходя к Рошпорту, стоявшему рядом с Рэккети. Тот, по всей видимости, понял, что его ждет, и предусмотрительно опустился на одно колено сам.

— Священные права вассала, — она шла вдоль первого ряда, а лорды один за другим опускались перед ней. — Дарованные в обмен на верность королю. Где же вы были, верные вассалы, когда Крес захватил пол страны? Когда подошел к Риверейну? Когда мне пришлось с боем пробиваться к собственной столице?

Дойдя до дальнего конца зала, она развернулась — к этому моменту на коленях были все, кроме лордов, прибывших в столицу вместе с королевой. Они, верные и подтвердившие свою верность, держались особняком вместе с Уорсингтоном и Бертрамом и наблюдали за происходящим с отстраненным любопытством.

Генри стоял в толпе коленопреклоненных, как одинокое дерево посреди июльского луга. Он прозевал тот момент, когда рядом с ним все опустились — да и, сказать по правде, не смог бы преклонить колено, даже если бы очень захотел. А Генри не хотел. В конце концов, один раз он это уже проделал.

Королева медленно подошла к нему. Остановилась. Усмехнулась, но не зло, а будто признавая за ним право стоять перед ней. Он чувствовал силу и уверенность, исходившие от нее, заставлявшие остальных опускать голову.

А Генри вдруг отчетливо вспомнил девочку в сером платье. Девочку, которая заперла себя в башне, чтобы никому не навредить. Чтобы не стать драконом.

«Скажите, со мной все очень плохо?»

Он посмотрел ей в глаза, спокойные, ореховые, жесткие, внимательные — и в тот же момент они вспыхнули желтым. Мир поплыл, Генри заметил призрачные крылья и увидел…

…Как солнце, срываясь с горных вершин, летит в долину, и листья деревьев, пронзенные светом, замирают на мгновение, несмотря на утренний ветер…

…Как в зимнюю ночь северное сияние озаряет небо от края до края, не разрушая кристально чистой темноты, и звезды отмечают каждую отдельную точку бесконечности…

…Как ветер, разгоняясь над гладью океана, врезается в берег, раскрывая неподвижной суше иные пространства и реальности…

Он силой заставил себя вынырнуть из видения, сосредоточиться на реальности, хоть та и распадалась на части. Шагнул вперед, слишком резко — колено взорвалось болью, — но Генри не обратил на это внимания. Он схватил Джоан за руку и с силой сжал, глядя ей в глаза, заставляя их погаснуть, превращая призрачное сияние несуществующих пока крыльев в ясное спокойствие простого солнечного света…

Королева вздохнула, моргнула — ее глаза снова были ореховыми, а на Генри навалилась такая чудовищная слабость, что он чуть не упал. Королева мягко отняла свою руку и отошла, велела лордам подняться, она говорила тихо и спокойно, как будто ничего не произошло, и вокруг Генри снова вырос лес тел. Он не видел и не слышал ничего вокруг. Кто-то подошел к нему, кажется, Эд Баррет, и отвел в сторону, к одной из скамей, стоявших вдоль стены. Генри тяжело опустился, откинулся на холодную каменную стену, прикрыл глаза. В этот момент, кажется, глашатай прочитал его имя, тринадцатое в списке нового Совета — но Генри было совершенно все равно, как остальные лорды отреагировали на эту новость.

Он открыл глаза, потому что кто-то коснулся его плеча, осторожно и настойчиво одновременно. Это была Джоан. Она заставила Генри оторваться от стены, подняться и повела куда-то за собой. В голове сильно шумело, и он не сразу заметил, что они идут коридорам совершенно одни. Потом были ступени, которые из-за колена не заметить было нельзя, и наконец — королевский кабинет, комната, которую он сначала не узнал, так сильно она изменилась с тех пор, как он бывал тут в последний раз. Джоан усадила его в одно из кресел, ушла куда-то в сторону необъятного камина и вернулась с двумя дымящимися кружками. Он сразу по запаху определил оба напитка — и именно это, простой запах заваренных трав, вдруг расставил все на свои места. Королева присела со своей кружкой на край стола и смотрела в окно, он оставался в кресле, грел руки о горячую керамику и смотрел на Джоан. Она была очень бледной — и очень настоящей. Королева обернулась к нему и покачала головой, мол, видишь, как оно бывает — и он слегка улыбнулся, мол, ничего страшного. Они пили и молчали, и в этом молчании было больше смысла, чем во всем, что они могли сказать друг другу. Молчание было честным. Молчание было искренним. Молчание говорило о том, о чем нельзя было сказать вслух.

***

Утром, настолько рано, что Генри досматривал второй сон и намеревался посмотреть, как минимум еще столько же, Джоан пришла и разбудила его. Сначала он решил, что начался третий сон, и приготовился с интересом наблюдать за дальнейшим развитием событий — во сне оно могло быть весьма и весьма любопытным. Но после того, как Джоан в третий раз громко позвала его и потрясла кровать, Генри окончательно открыл глаза и с удивлением посмотрел на нее. Она стояла над ним, серьезная и даже немного сердитая, и он сразу вспомнил, что точно так же она выглядела на маленькой кухне у Сагра, когда готовила, а он мешался под ногами. От этого воспоминания ему стало вдруг весело, и он потянулся и улыбнулся. Потом снова вспомнил про королеву и снова удивленно на нее посмотрел.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, совершенно забывая о том, как полагалось обращаться к королеве. Она была Джо, они стояли на кухне… Она стояла у него в комнате. Генри тряхнул головой, окончательно просыпаясь. Джоан невозмутимо смотрела на него, но в уголках ее губ он заметил спрятанную улыбку и невольно задержал дыхание.

— Бужу тебя. Идем.

— Куда?

— Куда я скажу, — она наконец улыбнулась, и он заставил себя выдохнуть, потому что, улыбаясь, королева чем-то отдаленно напоминала ему Джо, и от этого у него что-то странно сжалось в районе солнечного сплетения.

— Действительно, глупый вопрос, — пробормотал он, садясь на кровати и протирая глаза. Начал медленно одеваться, думая про себя, что любой самый невероятный сон был бы правдоподобнее такого утра.

— А ты не подумала, — спросил Генри вдруг, — что могла меня застать тут, например, совершенно раздетым? Это все-таки моя комната.

«И дверь, насколько мне помнится, была заперта», — добавил он про себя.

Она усмехнулась.

— Не думаю, что открыла бы для себя что-нибудь новое. Или ты скрываешь под штанами хвост?

— Нет, — он натянул второй сапог, встал и подошел к ней. — В отличие от некоторых, хвоста у меня нет.

Он мог ошибаться, но ему показалось, что, выходя из комнаты, она тихо смеялась.

***

Замок всегда начинал просыпаться снизу-вверх — поэтому рано утром две открытые галереи, огибающие верхний двор, были всегда совершенно пусты. Изредка проходил сонный стражник, ожидающий, когда закончится его караул, да мальчик, отвечающий ночью за факелы, пробегал с колпаком, убирая все огни с первыми лучами рассвета.

Она снова привела его в кабинет. Во времена старого короля здесь стояло несколько шкафов с разными экзотическими напитками, которые король собирал и которыми спаивал всех дорогих сердцу гостей. Генри бывал здесь четыре раза, и всякий раз основательно пополнял свои знания об алкоголе и последствиях его употребления. Сам король пил немного, предпочитая говорить, пока его гость стремительно терял ясность взгляда и твердость ума. Вторым увлечением короля были географические карты, так что в его время практически все стены были увешаны ими, они лежали в свитках на стеллажах, были расстелены на столах и иногда даже лежали на полу.

Карты висели и сейчас, однако часть из них была убрана, чтобы дать место стеллажам с книгами. Книги были повсюду — кроме шкафов они лежали на столах, стульях и высились гигантскими стопками на полу. У Генри сложилось впечатление, что большая часть королевской библиотеки переехала сюда. Он заметил также небольшой закрытый шкафчик, от которого шел сильный аптечный запах. Стеллаж с разноцветными бутылками тоже был на месте, но его содержимое явно сильно подсократилось за последние неспокойные годы. Остались и несколько больших удобных кресел у камина, появившихся здесь еще во времена дедушки старого короля. Они были старомодны и уже много раз меняли обивку, но в свое время их ничем не заменили — и поэтому теперь эти кресла стояли, как семейная реликвия, набирая в цене при каждом следующем короле.

Джоан подошла к одному из столов, стоявшему у окна, и начала снимать с него книги, свитки, связки перьев и прочий хлам. Генри постоял в дверях, затем не выдержал и спросил:

— Зачем я тебе здесь?

Она подошла к нему со стопкой книг, и он вовремя подставил руки, чтобы их поймать.

— Сейчас сюда придут Уорсингтон и Бертрам, — и все утро мы посвятим нуднейшим разговорам о судьбах мира, а потом отправимся на Высокий совет, чтобы обсуждать все то же самое.

— И? Ты боишься, что можешь их съесть?

— Очень даже может быть, — пробормотала она, возвращаясь к столу.

Генри молча стоял с книгами в руках. Она, вероятно, почувствовала спиной вопрос, звучавший в этом молчании, и медленно обернулась:

— Ты был вчера там, — пояснила Джоан.

— Да, — кивнул Генри. Он все еще держал книги, и один из переплетов больно впивался уголком в руку.

— Я не могу позволить, чтобы это повторилось. Раньше мне казалось, что я способна контролировать себя — но я, по-видимому, ошибалась. Так что мне нужен кто-то, кто сможет контролировать меня.

Руки затекали под тяжестью книг.

— У меня нет никого, кроме тебя, — сказала Джоан тихо. — Никого, кто мог бы стать таким человеком, — добавила она, потому что первая фраза сама по себе была слишком близка к истине, чтобы ее можно было произносить вслух.

Генри молчал, а внутри постепенно разливалось беспомощное сумасшедшее отчаяние — потому что теперь он точно никуда не мог от нее сбежать. А она стояла, холодная и спокойная, совершенно чужая, с тонкими руками, о которых он знал все и которые творили невесть что все эти годы, и, хотя он не мог сейчас видеть родинку под правым ухом, он все равно знал, что она там.

— Ты останешься? — спросила Джоан тихо. Он сухо кивнул, и она отвернулась.

«Чертова семья, — подумал Генри. — Чертова семья садистов, которые обладают неподражаемым талантом обращаться с просьбами так, что ты не можешь им отказать. Даже зная, что потом будешь жалеть всю свою жизнь. Может, они специально их придумывают? Может, какой-нибудь мой прапрадедушка сумел здорово насолить королевской семье, и теперь они мстят мне за все предыдущие поколения рода Теннесси?»

— Что нужно сделать с этими книгами, Джоан? — бросил он ей в спину.

— Поставь их на нижнюю полку шкафа, который сзади тебя. Нет, не этот, правее. Вот так. Спасибо.

***

Комната, в которой заседал Высокий совет, была темной, пыльной и мрачной. Закопченные гобелены изображали великие события истории, но грязь и чад сделали свое дело — история погрязла во тьме, а от самих событий остался лишь тусклый блеск золотой нити, вспыхивающей в полумраке призраком былого величия.

Вокруг массивного стола, блестящего полированной гладью широких досок, стояло четырнадцать стульев. Тринадцать из них было занято — пустовало лишь кресло с одного конца. Его спинка возвышалась над остальными, и подлокотники хищно тянулись к столу.

Генри, чье место было на другом конце стола, мрачно поглядывал на кресло напротив. Он очень смутно представлял себе свою роль на этих заседаниях. Встреча с Уорсингтоном и Бертрамом в кабинете королевы прошла именно так, как он и думал — большую часть времени Генри ощущал себя мебелью, и никто из присутствующих, включая королеву, не пытался убедить его в обратном.

Он был уверен, что сейчас все будет точно так же.

Лорды по обе стороны стола изредка поглядывали на Генри — с любопытством и недоверием одновременно. Вопрос, что он тут делает, казалось, висел в воздухе — и, несмотря на разговор с Джоан, у Генри не было на этот счет убедительного ответа.

— Пользуясь отсутствием королевы, — внезапно подал голос Бертрам, повернувшись к Генри, — я хотел бы обсудить с тобой одну проблему, Теннесси.

Генри вопросительно поднял брови. Бертрам улыбнулся. Он вальяжно развалился на стуле, сложив руки на животе.

— Я про то, что наша королева… Не совсем обычная королева.

— Ах.

— Да. Она имеет обыкновение время от времени превращаться в огромное чудище. Нам бы хотелось уточнить у… специалиста, как часто может происходить это время от времени. Она ведь поэтому тебя оставила здесь?

— Понятия не имею, — спокойно ответил Генри.

— Значит, слухи ошибочны? Ты не учился говорить с драконами?

— Учился. Но я понятия не имею, как часто она может превращаться. В теории, катализатором могут быть любые сильные эмоции. Но это в теории.

Уорсингтон нахмурился. Бертрам внимательно изучал лицо Генри.

— Ты всегда можешь ее остановить?

— Не знаю. Боюсь, я не могу даже толком объяснить, каким образом мне удается это сделать. Не уверен, насколько здесь играют роль мои знания в области драконов, а насколько…

— Знания в области королевы?

Генри пристально посмотрел на лорда дознания. Бертрам был серьезен.

— Что ты имеешь в виду?

— Брось, Теннесси. Уже все говорят об этом, так что можно перестать изображать из себя невинность.

Генри спрятал усмешку в ладонь. Отчасти потому, что усмешка была довольно горькой.

— Бертрам, а ты бы рискнул спать с женщиной, которая от сильных эмоций может превратиться в дракона?

— Нет, не рискнул бы, — прозвучал от дверей тихий и отчетливый голос. — У него хорошо развито чувство самосохранения.

Лицо Уорсингтона стало серым. Бертрам издал тихий неопределенный звук, больше всего похожий на сдавленное утиное кряканье. Остальные лорды опустили глаза и уставились на стол. Генри почувствовал, как медленно превращается в каменную статую.

— А теперь, — продолжала королева, опускаясь в свое кресло, — если вы закончили с обсуждением моей интимной жизни, я предлагаю перейти к более важным и насущным проблемам. Итак…

***

Заседания Совета происходили раз в три дня. Чем больше Генри присутствовал на них, тем больше чувствовал, что он все-таки мебель, причем мебель довольно бесполезная. Никто не спрашивал его мнения — да Генри и не был уверен, что оно может представлять хоть какой-нибудь интерес. Однако притворяться молчаливым истуканом, изо всех сил стараясь не повторять позу королевы — а что поделать, если Генри всегда сидел, закинув ногу на ногу и подперев голову рукой?! — это было выше его сил. В конце концов Генри решил, что раз его присутствие на совете никому не важно, то и отсутствия никто заметит.

Заметили. Бертрам не стал утруждать себя личной беседой — на следующий день после пропущенного заседания Генри получил от него короткую записку:

«Не заставляй меня еще отвечать на вопрос, где Теннесси. Мне не понравилось».

С тех пор Генри присутствовал на всех заседаниях Совета, впрочем, больше не утруждая себя менять позу. Он по-прежнему не считал свое присутствие обязательным — но Джоан оно почему-то было необходимо.

А пару недель спустя Генри наконец понял, почему.

***

— Это исключено, — бубнил Уорсингтон. — Мы не можем брать приступом Уэйд.

— Это единственное решение, которое не выставит нас полными идиотами, — фыркнул Бертрам.

Лексли бормотал про уязвимость позиций и плохую погоду. Конноли вставлял мягкие намеки о внешнем долге. Сазерленд все пытался вставить пару слов о финансировании образования — но его никто не слышал.

Королева молчала, подперев голову и проводя пальцами по губам. Генри, внимательно наблюдавший за ней на каждом совещании — благо это, вроде как, входило в его прямые обязанности — заметил, что лицо Джоан становится все более жестким.

— Господа, — позвала королева тихо — но, видимо она немного опоздала с мягкими увещеваниями. Лорды уже не слышали ее — Бертрам орал на Уорсингтона, что тот своей осторожностью уже один раз угробил страну, Уорсингтон ядовито парировал, что страна вполне жива, а вот некоторые точно угробят ее, если будут продолжать в том же духе.

Королева прищурилась и выпрямилась. Генри тоже сел ровно. Он видел нехороший желтый блеск в ее глазах — и, что еще важнее, начал видеть картины, совсем не похожие на зал Совета.

По-хорошему, ему нужно было встать и подойти к ней — но Генри понимал, что это привлечет ненужное внимание, которого королева изо всех сил старалась избежать. Поэтому он только тихо позвал:

— Джоан.

Она посмотрела на него. Глаза были желтыми. Генри сосредоточился, не отрывая взгляда, успокаивая картины в своей голове и возвращая на их место обыденную реальность. Он догадывался, что Джоан при этом испытывает не самые приятные ощущения — она поморщилась, но в глазах еще оставались желтые искры, и Генри позвал снова, громче и настойчивее:

— Джоан!

Генри не заметил, что все вокруг замолчали и с удивлением смотрят на него.

Глаза королевы были ореховыми и уставшими.

— Лорд Теннесси, — обратилась она к нему с легкой усмешкой, — а вы что думаете про осаду Уэйда?

Если бы стол Совета был кораблем, он бы резко накренился, поскольку весь вес сместился в сторону Генри. Тот был слишком увлечен обездракониванием королевы, чтобы оценить ситуацию со стороны — то, что он при всех назвал ее по имени, то, что она обратилась к нему за советом. Но удивленная тишина, последовавшая за вопросом, и две дюжины глаз, уставившиеся на Генри с подозрением, подсказали ему, что крен надо срочно исправлять.

— Я думаю, моя королева, — медленно начал Генри, — что Уэйд нужно взять.

Вес слегка сместился в сторону довольного Бертрама, но корабль все равно кренился на один борт.

— Однако это можно сделать без применения силы, — продолжил Генри. — Город хочет независимости — можно пообещать ему особый статус.

— Какой? — нахмурилась королева.

— Университетского города? — предложил Генри.

Бертрам усмехнулся и покачал головой. Уорсингтон мрачно, но довольно спокойно вздохнул. Лорд Сазерленд удовлетворенно молчал.

Королева долго смотрела на Генри. Затем кивнула.

— Уорсингтон, запиши… — начала она. Дальше Генри не слушал — он откинулся на спинку кресла и украдкой провел рукой по лбу, вытирая испарину.

***

Больше Генри не чувствовал себя ненужным. Он продолжал следить за Джоан, за ее глазами и мыслями. Время от времени к нему обращались с вопросом — тогда Генри отвечал. Он не считал, что особо разбирается в политике или управлении, и просто высказывал то, что казалось ему наиболее разумным. Иногда Совет соглашался с ним, иногда нет — но Генри не особо это волновало.

Его работой были глаза и мысли Джоан.

Просто так

Генри пребывал в состоянии хрупкого и неустойчивого равновесия. Нельзя сказать, чтобы он был совершенно счастлив — слишком многое вокруг было далеко от совершенства — но по крайней мере Генри не испытывал постоянного желания как можно скорее исчезнуть из Риверейна.

Он снова много времени проводил в библиотеке — с особым упорством стараясь отыскать ценные и любопытные экземпляры, которые королева еще не успела перевезти в свой кабинет. Он не знал, следит ли она за ним, — но некоторые тома исчезали с полок библиотеки на следующий же день после того, как Генри принимался их читать. Он невозмутимо брал следующую книгу — заранее зная, что в следующий раз увидит ее уже в королевском кабинете. Однажды он не выдержал и, оказавшись у королевы, отыскал нужный том и забрал его себе, бросив спокойно «я еще не дочитал». Королева ничего не ответила — но на следующий день книга все еще была в библиотеке, и Генри решил, что на этот раз выиграл.

Баррет-младший застал его за той самой книгой.

— Читаешь? — спросил Эдвард, с удовольствием опускаясь в удобное библиотечное кресло после того, как они поприветствовали друг друга.

— Угу, — пробормотал Генри, досматривая страницу перед тем, как закрыть книгу. Баррет рассмеялся, Генри улыбнулся и отложил том в сторону. — Прости.

— Ничего. Я знаю, что у тебя в жизни две страсти — книги и женщины. Почему бы тебе не жениться в конце концов на поэтессе?

— Они редко встречаются в природе, — спокойно заметил Генри. Баррет снова рассмеялся.

— Значит, ты теперь военный герой? — спросил Генри, чтобы сменить тему разговора. Он совсем не хотел обсуждать сейчас женщин.

— Не больше, чем ты, — заметил Баррет.

— Я?

— Ну конечно. Доблестный защитник риверейнских стен и все такое.

Генри поморщился.

— Сдается мне, ты с удовольствием со мной поменялся бы? — спросил Эдвард.

— Безусловно, — согласился Генри. — У меня было три дня тоски на стенах и предшествующие им несколько недель ада. У вас, судя по рассказам, все было куда веселее.

Эдвард пожал плечами.

— Пожалуй. Хотя, — добавил он тихо, — у нас тоже не обошлось без… ада.

— Ты о Бронсдли? — догадался Генри.

Эдвард кивнул.

— Ты можешь рассказать мне, что именно там произошло?

— А что ты уже знаешь?

— Только то, что на ваш авангард напали, а затем вместо армии имперцев вы нашли выжженные поля.

— А как это произошло, ты знаешь?

Генри внимательно посмотрел на Баррета.

— Догадываюсь.

— Значит, ты знаешь не сильно меньше, чем мы, — просто сказал Баррет. Было видно, что он не хочет вдаваться в подробности.

— Эдвард, ты знаешь, что произошло до этого? Что заставило ее…

Баррет отвернулся, внимательно рассматривая корешки на ближайшей полке. В некоторых местах книг не хватало. Точно так же, как Генри знал о событиях под Бронсдли, Эдвард уже знал все слухи, которые ходили о лорде Теннесси и королеве. Баррет слишком хорошо был знаком с обоими, чтобы верить и половине этих сплетен, но если хотя бы малая часть была правдой, то Генри был последним человеком, которому стоило рассказывать о Гаррете Уилшоу.

— Ты уверен, что хочешь это знать? — спросил он наконец.

— Я, может быть, и не хочу, но должен, — усмехнулся Генри. — Профессиональный интерес.

— Ах, ну да, — кивнул Эдвард. — Ты же здесь смотритель дракона или как-то так.

Генри снова усмехнулся.

— Да. Как-то так. Ну так что? Ты расскажешь, что тогда действительно случилось?

Баррет снова принялся рассматривать книги. Корешки томов смотрели на него в ответ с суровой и неподкупной честностью.

— Был один человек, — начал Эдвард ровно и спокойно, не спуская с книг глаз. — По правде сказать, никто ни о чем не догадывался до самого последнего момента, поэтому я далеко не уверен, что действительно что-то было… Но, с другой стороны, — осторожно продолжил он, поглядывая на Генри, — я сам видел, что она держала его за руку, когда он умер. Но она вообще часто помогала раненным. Перевязывала, лечила.

Генри сидел, всеми силами стараясь оставить на лице маску вежливой заинтересованности, которая была там до того. Он не знал, насколько это хорошо ему удавалось, потому что единственным, что он сейчас чувствовал, была расползающаяся внутри пустота. Она постепенно распространялась на все новые и новые органы, и Генри только надеялся, что до легких эта пустота доберется в последнюю очередь, потому что только возможность спокойно вдыхать и выдыхать позволяла ему до сих пор сохранять лицо.

— Говорят, еще они были вместе, когда накануне вернулись в лагерь, и вроде бы она тогда зашивала ему рану на голове. Но все это могут быть слухи, — быстро добавил Эдвард, внимательно глядя на совершенно невозмутимого Генри. — О королеве чего только не рассказывали. Да и сейчас рассказывают, — пробормотал он, снова переводя взгляд на полки.

Генри воспользовался тем, что его друг отвернулся, чтобы как следует привести себя в порядок. Пустота подбиралась к легким, но он надеялся, что ему еще хватит времени, и потому сказал, спокойно и уверенно:

— Что ж, это действительно все объяснило бы. Так что, возможно, и не слухи.

В это мгновение легкие тоже исчезли, и Генри стремительно поднялся, зная, что больше он уже не сможет держать себя в руках.

— Уходишь? — спросил Эдвард, как-то слишком понимающе глядя на него, и Генри мысленно проклял себя за отсутствие выдержки. Нужно было остаться, продолжить ничего не значащую беседу, пошутить опять насчет женщин и книг — все что угодно, только не сбегать вот так, сразу же, выдавая себя с головой. Но пустота уже заполнила грудную клетку целиком, и на остатках дыхания Генри успел пробормотать:

— Да, мне нужно… — и тут же развернулся и пошел прочь из библиотеки, не разбирая дороги. От недостатка воздуха начинала кружиться голова — хотя, возможно, пустота просто успела добраться и до нее тоже. Это было хорошо. Пустота в голове должна была лишить его возможности думать. Хотя бы на какое-то время.

Он оказался на верхней галерее и остановился там, привалившись к колонне и пытаясь продышаться. Половина сознания уже послушно исчезла вместе с остальными внутренностями — но другая предательски продолжала работать, и в ней по кругу вертелись мысли, одни и те же, но предстающие под разным углом и потому всякий раз ранящие по-разному.

Этого он никак не ожидал. Именно не ожидал — с изумлением Генри понял, что никогда не предполагал у нее кого-то еще. Все, что мучило его в их отношениях, касалось только их двоих. Это были его ошибки или ее равнодушие, его невнимательность или ее жестокость — но он никогда не думал, что она просто могла полюбить кого-то другого. Эта мысль не посетила его ни разу за те три года, что они не виделись. И с ужасом он понял, что до сих пор был уверен, что такое невозможно.

«Я бы на твоем месте хорошенько подумала, хочешь ли ты, чтобы эта девочка стала чьей-то чужой женой».

Генри стукнулся головой о колонну, пытаясь выбить все мысли.

Его мать была права — она опять оказалась права, а он опять оказался идиотом, который не послушался ее, когда у него была возможность.

«И это действительно все объясняет», — с горечью подумал он про себя, вспоминая непроницаемое, холодное равнодушие Джоан. Разумеется, какое ей было дело до него, оставившего ее столько лет назад, когда совсем недавно умер человек, который действительно был ей дорог? А может быть, это вовсе не Генри оставил ее тогда? Может быть, она сама тогда поняла, что он ей не нужен?

Генри снова стукнулся головой, но мысли, к сожалению, от этого никуда не исчезали.

Он не знал, сколько простоял на галерее, но постепенно небо над внутренним двором начало темнеть. Генри собрался отлепиться наконец от колонны и дойти до своей комнаты, когда вдруг сзади раздалось:

— Генри?

Он резко обернулся — все внутренности тут же вернулись, правда, судя по всему, не совсем на свои места. Он не помнил, чтобы его сердце до того находилось в горле.

— Что с тобой случилась? — спросила Джоан, и Генри вздрогнул, потому что ее голос пах горными травами и летним солнцем.

— Ничего, — ответил он машинально, все еще пытаясь прийти себя от резкого напоминания.

— Генри Теннесси, — сказала она, подходя ближе, и он невольно сделал шаг назад, потому что перед ним была Джо, и этому нельзя было верить, — Генри Теннесси, я знаю тебя. У тебя что-то случилось.

— Я просто устал, — пробормотал он.

— На тебе лица нет.

Генри с силой провел по лицу рукой — то ли проверяя, на месте ли оно, то ли пытаясь стереть с него всякое выражение, потому что любое из них казалось категорически неправильным.

— Пойдем, — сказала она и подняла руку, но, на его счастье, все-таки не прикоснулась к нему. Он не знал, что случилось бы, если бы она сделала это.

— Куда? — спросил он.

— Ко мне в кабинет. У меня есть кое-что, что точно приведет тебя в чувство.

Генри подумал об очередном настое из трав, знакомый запах снова всплыл в памяти и снова застал его врасплох. Однако они уже шли, и Джоан была впереди и потому ничего не заметила.

В дверях Джоан остановилась, подождала его и широким жестом пригласила внутрь.

— Заходи.

В сгущающихся сумерках Генри смог разглядеть, что на столах снова возвышаются какие-то стопки. Джоан уже начала ходить по кабинету, зажигая везде свечи, и он увидел, что это на сей раз были не книги, а кипы бумаг.

— Что это? — спросил он.

— Документы от Уорсингтона. О состоянии дел в королевстве, — Джоан дошла до второго стола и зажгла три свечи в тяжелом канделябре. — У тебя какие отношения с делопроизводством?

— Плохие, — честно признался Генри.

— Отлично, — серьезно кивнула Джоан. — Потому что у меня тоже. Теперь я по крайней мере не буду себя чувствовать такой идиоткой.

— Подожди, — до Генри наконец дошло. — Это и есть то, что должно привести меня в чувство?

— Именно, — невозмутимо подтвердила Джоан. — Не смотри на меня так, — добавила она и пробормотала еле слышно: — Мне уже помогло.

Она села за свой стол, сосредоточенная и серьезная, в свете свечей страшно похожая на девочку из домика Сагра, Генри смотрел на нее и вдруг почувствовал, что все органы вернулись на место и отлично работают.

— Ты права, — согласился он. — Это должно помочь.

Она улыбнулась, потом махнула рукой на второй стол.

— Устраивайся поудобнее. Здесь работы на много часов.

***

Они не договаривались об этом — но с тех пор Генри время от времени стал появляться в кабинете королевы. Иногда по делу — а иногда просто так. И кажется, именно это «просто так» было самым важным. Во всяком случае, у Генри появилось ощущение, что его пребывание в Риверейне не совсем лишено смысла.

В одном он точно выиграл — теперь ему не нужно воевать с Джоан за книги. Он мог читать и в библиотеке, и в кабинете — и второе все чаще казалось ему более предпочтительным. Время от времени Джоан отрывала его от чтения и привлекала к государственным делам разной степени важности, но порой он мог целый день напролет провести в старом потертом кресле, наблюдая за тем, что происходит в кабинете. Часто к королеве приходили Бертрам и Уорсингтон, чуть реже — другие члены Совета. Первые дни при виде Генри они слегка удивлялись, тем более когда королева недвусмысленно давала понять, что абсолютно все разговоры можно вести в присутствии лорда Теннесси. Потом удивляться перестали. Это Генри слегка насторожило.

Он никогда не интересовался придворными сплетнями, особенно когда они касались его самого — но полностью проигнорировать слухи не мог, тем более что Ленни исправно следил за тем, чтобы держать своего господина в курсе всего. Слухи, ходившие о нем с королевой, больше походили на общеизвестный факт, и предполагали именно то, чего между ними не было совсем. Генри радовался, что ему удалось восстановить былое доверие, что порой тихий летний полдень в кабинете напоминал такой же полдень в доме Сагра — а слухам, между тем, было плевать на такие тонкие материи.

И все чаще Генри думал, что и ему одного лишь доверия уже недостаточно.

Но как это изменить, не понимал. То, что всегда безотказно работало со всеми остальными женщинами — даже с умницей Кларой, на Джоан очевидно не действовало. Каждый раз, когда она смотрела на него, Генри казалось, что Джоан видит его насквозь — а что было у него внутри, на что стоило бы смотреть?

Поэтому он быстро отводил взгляд на книгу ли или документ особой государственной важности, и на хитрую усмешку Бертрама отвечал совершенно спокойной улыбкой. Баррет один раз спросил его напрямую:

— Это правда, что вы с королевой?..

— Что мы — что? — уточнил Генри.

— Ну… Ты понял, — не очень вразумительно пояснил Эдвард.

— Нет, — ответил Генри, — не понял.

Баррет только кивнул и больше вопросов не задавал, а Генри продолжил приходить в кабинет королевы — «просто так».

Иногда его так и подмывало спросить, что она думает по поводу слухов. Но Генри боялся. Ему бы очень хотелось увидеть, как она смутится и запнется, хотя бы на мгновение.

Но он знал, что этого не будет.

***

Джоан все время ела. Генри приходил где-то после завтрака — один из столов был заставлен блюдами с остатками различных яств. Но в течение дня слуги приносили все новые и новые блюда — и Джоан методично уничтожала все. Делала она это так же сосредоточенно, как и остальные дела, хотя и не отвлекаясь от своего основного занятия. Просматривая документы, архивы, справочники и трактаты, Джоан неизменно что-нибудь жевала. При этом Генри не заметил, чтобы это хоть как-то сказывалось на ее комплекции — королева оставалась такой же стройной и гибкой.

В какой-то момент, поглощая очередной кусок пирога, она заметила его внимательный взгляд.

— Что? — спросила Джоан, как обычно, слегка нетерпеливо.

— Ты все время ешь, — ответил Генри. — Это завораживает.

Джоан слегка пожала плечами и вернулась к чтению.

— Так проще, — пояснила она.

— Что проще?

— Оставаться человеком. Я ведь могу этого и не делать, — Джоан кивнула на пирог.

— Не есть?

— Не есть, не пить, не спать. Не дышать.

Генри сам невольно задержал дыхание.

— И как долго?..

Она снова пожала плечами.

— Я не проверяла. Месяц — точно. Наверное, могу и дольше.

— И тебе не становится… плохо?

Джоан долго молчала, и Генри решил было, что она решила не отвечать.

— Становится, — произнесла она наконец тихо. — Но не плохо. Я просто перестаю быть человеком. И это куда проще — не быть им. Поэтому я все время заставляю себя быть. Есть, спать. Дышать. Делать вид, что я обычный человек.

Теперь настала очередь Генри молчать. Джоан вернулась к чтению и пирогу. Он долго смотрел на нее, пытаясь понять, что видит — обычного человека? Или нет?

«Точно не обычного», — подумал Генри, а вслух сказал, слегка улыбнувшись:

— Все равно я не понимаю, как в тебя столько влезает.

Джоан тихо фыркнула, не поднимая глаз.

— Уходит в сущность дракона.

— Тогда ты его явно не докармливаешь. Он же ого-го какой.

— Ого-го, — сухо согласилась Джоан. Генри показалось, что ей не нравится говорить о драконе. Но, с другой стороны, кто-то же должен с ней об этом говорить?

— А как это работает? — спросил Генри, присев на край стола. — Когда в один момент ты — маленький человек, а в другой — огромный дракон?

На этот раз Джоан оторвалась от документа.

— Подмена настоящей сущности, — пояснила она спокойно. — Момент превращения обусловлен моим выбором — человек я или дракон. Но на самом деле существуют обе сущности, просто одна становится сначала прошедшей, а затем — будущей. Поэтому я, кстати, превращаюсь вместе со всей одеждой и прочим барахлом, — добавила Джоан.

— То есть меч, доспехи?..

— Ага.

— …Лошадь? — таким же беспечным тоном продолжил Генри.

Джоан скептически поджала губы.

— Нет. Все-таки без лошади.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что у нее есть своя воля?

— Может, — согласился Генри. — А если посадить на тебя улитку, ты превратишься вместе с ней?

Джоан приподняла брови:

— А что, у улитки воли нет?

— Я что-то с трудом могу представить себе волевую улитку.

— А волевого хомячка?

— Предлагаю проверить, — предложил Генри. — Мы будем сажать на тебя разных животных и проверять, превращаются они вместе с тобой или нет.

Брови Джоан как будто спрашивали: «Ты издеваешься?»

Генри сделал убийственно серьезное лицо и произнес:

— И будешь сидеть ты — огромный могущественный дракон, а напротив тебя маленький, но гордый и волевой…

— Хомячок, — столь же серьезно кивнула Джоан.

И расхохоталась.

Сон и бессонница

Джоан соврала Генри — она давно разучилась спать.

Иногда ей удавалось задремать на час или два, но это не приносило облегчения — и очень часто оканчивалось кошмаром, который снова начал ее преследовать. Она вскакивала, испуганная, растерянная, несчастная, а вокруг была лишь темнота ночного замка — которой, строго говоря, тоже не существовало для Джоан. Как-то раз она не выдержала и пошла бродить по пустым коридорам и переходам, чтобы хоть как-то прийти в себя. В замке было очень тихо — правда, не для ушей Джоан. Но она старалась не слушать.

Позже она не могла себе сказать, оказалась ли здесь случайно, или подсознание вело ее сюда вполне целенаправленно — но в конце концов Джоан обнаружила себя стоящей перед дверью в комнату Генри. Если бы она полностью владела собой, то, разумеется, тут же ушла бы. Но ей было очень одиноко, в замке было очень пусто… Джоан посмотрела по сторонам и бесшумно проскользнула в комнату.

Уже закрывая дверь, она подумала, что Генри вполне может оказаться не один. Мысль эта сковала ее ужасом, и она прислушалась. Но в немного душной тишине было слышно только одно дыхание — и она слишком хорошо знала его.

Джоан видела и слышала Генри спящим бессчетное количество раз. На протяжении всего их знакомства она ложилась позже, а вставала раньше — и потому знала наизусть, как он засыпает и как просыпается, на каком боку спит — и как он дышит.

Сейчас Генри лежал на спине, закинув руку за голову. У него было странное для спящего напряженно-сосредоточенное выражение лица. Джоан постояла над ним, потом отошла к креслу, стоящему справа от окна, забралась в него с ногами и положила подбородок на колени. Она сидела, не шевелясь, всю ночь, до самого утра, пока где-то в отдалении не пропел петух, а далеко внизу не послышались голоса замковой челяди. Тогда Джоан невидимой тенью выскользнула из его комнаты и, никем не замеченная, вернулась в свой кабинет. Спустя несколько часов она встретила Генри на заседании Совета. Его лицо было таким же серьезным и сосредоточенным, как во сне.

С тех пор каждый раз, когда ей снился кошмар, Джоан приходила к нему. И чем дольше она смотрела на него, тем больше чувствовала себе не драконом и не королевой, а маленькой девочкой из хижины Сагра, к которой вернулся ее друг. Иногда, посидев немного у Генри, Джоан уходила к себе и засыпала — глубоко, спокойно, без снов. И утром просыпалась совсем другим человеком. Вернее, просто человеком.

Поначалу они не очень часто виделись днем. Генри проводил почти все свое время в библиотеке, а ее времени хватало только на то, чтобы устроить перенос книг оттуда в кабинет. Когда библиотекарь доложил, что лорд Теннесси читал одну из книг, которую она просила достать, Джоан стало любопытно, и она приказала отправлять ей все книги, которыми интересовался Генри. Библиотекарь повиновался, со свойственной своей профессии скрупулезностью составляя для нее списки с указанием даты и количества прочитанных страниц. Позже Джоан просматривала эти списки со странным ощущением причастности, возникавшим от знания, что именно и когда Генри читал. Как и звук его дыхания во сне, это чувство успокаивало ее.

Пару недель спустя Генри пришел к ней в кабинет, молчаливый и вежливый, с совершенно невозмутимым видом взял книгу с полки и сказал просто «я еще не дочитал», и Джоан страшно испугалась — как тогда, когда он застал ее за чтением писем. Она боялась предположить, что он мог про нее думать.

Джоан перестала забирать книги, и после этого долго видела его только на заседаниях Совета — и по ночам, когда его молчание было естественным и не могло означать, что он что-то от нее скрывает. А потом она совершенно случайно встретила Генри на галерее, и у него был такой растерянный вид, напрочь лишенный его обычного выверенного спокойствия, что она сама растерялась в первое мгновение. Джоан не могла предположить, что могло с ним случиться, а он явно не хотел, чтобы она знала — и это ранило, саднило, мешало спокойно разговаривать с ним. Но он пошел вместе с ней, и просидел в кабинете всю ночь, — это тоже успокаивало. Как и много лет назад, молчание вместе с ним имело свою ценность.

С тех пор он стал часто приходить к ней в кабинет. Они не договаривались об этом, никто никого ни о чем не просил — просто иногда Генри появлялся, и Джоан каждый раз незаметно вздыхала, испытывая чувство непонятного облегчения. Она снова стала спать — все еще сильно меньше, чем спали все нормальные люди, но достаточно, чтобы приходить к нему по ночам все реже и реже. Иногда, впрочем, Джоан все равно не могла уснуть — тогда она бесшумно проскальзывала по коридорам, пробиралась в его комнату и там сворачивалась в кресле, глядя на его напряженное лицо и ожидая, когда он вздохнет и его лицо расслабиться. После этого она неслышно поднималась и уходила, забирая с собой часть его спокойствия и оставляя вмятину в мягкой обивке кресла, которая успевала выправиться до того, как он просыпался.

Каждый раз после ночи у него Джоан не сразу могла посмотреть Генри в лицо. В этот момент она обладала тайным знанием, как будто оставив себе часть несуществующей между ними близости, и ей требовалось время, чтобы напомнить себе, что между ними ничего не существовало. Вероятно, она не вполне владела собой тогда — потому что Генри в таких случаях пристально глядел на нее, и его лицо было таким же сосредоточенным и серьезным, как ночью.

Джоан старалась реже смотреть на него днем — потому что уже привыкла смотреть на него ночью часами и боялась, что привычка может взять свое. И только это могло объяснить, почему она не заметила сразу.

Это случилось нечаянно, как всегда случаются такие вещи, — Генри протянул руку через стол в тот момент, когда она ставила горячий чайник, и кипяток плеснул ему на руку. Джоан бросила взгляд, чтобы убедиться, что ничего страшного не случилось — и вдруг увидела уродливые отметины, идущие через пальцы, скрытые загаром и потому не такие заметные.

— Генри, — позвала она тихо, и он тут же вскинул на нее глаза, потому что ее голос звучал не совсем обычно. — Что случилось с твоей рукой?

Он удивленно поднял брови.

— Ты же сама только что облила меня кипятком.

— Нет, не это, — возразила она, не обращая внимания на свежее красное пятно и не сводя глаз со старых шрамов.

Он недоуменно посмотрел на свою руку, неожиданно понял, о чем она, и поднял глаза, холодные и настороженные.

— Я не помню, — сказал он наконец спокойно, но это было совсем не то спокойствие, за которым Джоан приходила к нему по ночам.

— Покажи мне вторую руку.

Он молчал.

— Генри, покажи мне вторую руку, — приказала она тихо, и он поднял и повернул к ней кисть тыльной стороной. Джоан долго смотрела на полосы.

— Ты не помнишь, — повторила она.

— Нет, — отрезал Генри, убирая обе руки и быстро вставая из-за стола. — Я вернусь позже.

Она ничего не ответила, глядя прямо перед собой, а тошнотворный ужас ворочался внутри нее, сковывая конечности и наполняя жутким бессилием.

***

Кошмар был таким же ярким и настоящим, как обычно — еще более настоящим оттого, что весь вечер она смотрела на Генри и на его руки всякий раз, когда он не мог этого видеть.

Джоан проснулась растерянная и расстроенная, и тут же пошла к нему, быстро проходя по пустым коридорам. В комнате Генри она забралась в кресло привычным движением. Мягкая подкладка слегка поддалась, принимая форму ее ног, которые Джоан подобрала под себя.

Лицо Генри снова было сосредоточенным, напряженным, и Джоан стала ждать, когда он вздохнет и расслабится. Она знала, что рано или поздно это должно произойти, и замерла, глядя на него и отмеряя время его ровными вдохами и выдохами. Тишина была разлита в воздухе комнаты, обволакивая ее, как клубы дыма без цвета и запаха, и она впитывала ее кожей, с каждым вдохом и выдохом все больше успокаиваясь.

***

Ночной полумрак, так до конца и не ставший тьмой, медленно проползал по небу следом за блеклой перламутровой полосой, оставшейся после солнца, постепенно превращаясь в холодные застывшие предрассветные сумерки, как будто впитавшие в себя бесцветность ночи. Он растворялся в густом тумане, оседая на земле, крышах, стенах домов напоминанием о темноте — а потом солнце продралось сквозь серое небо, и реальность кристаллизовалась под его мягкими, неуверенными лучами. Генри глубоко вдохнул, выдохнул — и открыл глаза.

Он посмотрел в окно, на небольшой квадрат бесцветного неба, до которого солнце еще не успело добраться — и внезапно почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Генри резко сел, кровать скрипнула — Джоан вскинула голову, просыпаясь, и тут же наткнулась на дикий взгляд его серых глаз, еще находившихся где-то на грани сна и реальности и потому особенно пронзительных. Бесконечно долгое мгновение она не могла пошевелиться, совершенно оцепенев от ужаса и от этого взгляда, лишенного всякого прикрытия его обычного вежливого спокойствия и потому пробирающего ее насквозь, до самых глубин ее запуганного и запутанного естества.

— Джоан? — спросил Генри незнакомым, хриплым и тяжелым голосом, таким же безумным и безжалостно честным, как его глаза, и тогда она вскочила и выбежала из комнаты так быстро и резко, что почти снесла на ходу тяжелую дверь.

Сначала Генри хотел броситься за ней. Но он был слишком ошарашен и слишком долго собирался с мыслями. Генри лежал на кровати с открытыми глазами, глядя в потолок и не видя ничего, кроме испуганного лица Джоан, с которым она вскочила из его кресла. Само по себе ее появление в его комнате уже не удивило бы Генри — но выражение лица показывало, что по каким-то причинам он не должен был сейчас ее видеть. И эта мысль все не давала ему покоя, она свернулась тугим скользким жгутом в районе солнечного сплетения и при малейшем движении сжималась еще сильнее. Он лежал, безуспешно пытаясь снова уснуть или хотя бы убрать это напряжение внутри, но чем дольше Генри ворочался с боку на бок, тем сильнее оно мешало, и в конце концов Генри встал, оделся и вышел из комнаты. Дверь все-таки пострадала, когда на нее налетела Джоан, потому что жалобно скрипнула и открылась под странным углом, беспомощно повиснув на вывернутых петлях. Генри на мгновение задержался, рассматривая ее — и быстро пошел в сторону королевского кабинета.

Он привычным движением толкнул большие тяжелые двери кабинета — но они не поддались. Генри тихо выругался и толкнул еще сильнее, затем отошел на шаг и недоверчиво осмотрел темное резное полотно, на котором странным образом сплетались львы, лошади и драконы.

Драконы.

Генри никогда раньше не видел эти двери запертыми. И был уверен, что они будут открыты в любое время дня и ночи. Он провел рукой по гладкому дереву, еще раз безуспешно дернул дверь — и пошел прочь. За поворотом встретил стражника и спросил, не видел ли он королеву.

— Видел, а как же, — отозвался тот. — Проходила здесь недавно.

— Куда?

Стражник махнул рукой дальше по коридору, в сторону перехода в нижний замок. Генри направился туда, по дороге задавая каждому встречному все тот же вопрос. Так он спускался все ниже — сначала в полуподвал, в котором находилась и его бывшая камера, а затем — в склеп.

Джоан была там. Она сидела на полу рядом с гробницей — но не отца, а брата. При звуке его шагов она подняла голову. Генри присмотрелся, и в свете одинокого факела, оставленного, вероятного, провожавшим королеву стражником, он увидел, что ее лицо утратило всякий намек на испуг и неуверенность. Оно было спокойным и собранным.

— Джоан… — начал Генри, но тут же понял, что от любых его слов станет только хуже.

— Ты знаешь, от чего умер Джон? — она повернула голову к пышному надгробию, и он почувствовал ее желание перевести тему разговора.

— От лихорадки, вроде бы?

— Все так говорят, — вздохнула Джоан. — Но с чего началась эта лихорадка?

— Не знаю. У тебя есть какие-то предположения?

— Нет. Я просто думаю, что все это очень странно. И то, как он умер — и то, что он хотел меня убить. Ты знаешь, что он был очень хорошим старшим братом?

Генри изумленно уставился на нее. Сказанное никак не подходило к образу Джона, который сложился у него.

— Он хотел тебя убить, — пробормотал Генри.

— Да. Но это было после того, как я очень долго его не видела. И после того, как он попытался покончить с собой. Мне кажется, он был чем-то серьезно болен. И от этого умер.

— Генри вспомнил свою последнюю встречу с принцем — горящие глаза, резкая смена настроения…

— Может быть, — согласился он. — Но ведь Джон и в детстве тебя задирал.

— Какой старший брат не задирает младших? — грустно улыбнулась Джоан.

— О, да, — усмехнулся Генри понимающе.

Слишком понимающе. Она заметила и тут же слегка прищурилась.

— Прозвучало так, как будто ты знаешь, о чем говоришь.

Генри небрежно пожал плечами.

— Я повидал в своей жизни много чьих-нибудь старших и младших братьев.

Он не был уверен, поверила ли она ему — Джоан поднялась, глянула на надгробие и пошла к выходу из склепа.

— Джоан, — позвал Генри еще раз, уже настойчивее. Она остановилась, обернулась. — Что ты делала у меня?

Она вопросительно подняла брови.

— У тебя?

— Сегодня утром… — в голосе Генри появилось сомнение.

— Я не была у тебя сегодня утром, — твердо ответила Джоан. — Возможно, тебе приснилось.

Когда дверь за ней захлопнулась, факел потух под порывом сквозняка. Генри вздохнул — и осторожно направился к выходу в полной темноте.

Предел

Время шло, тихо и размеренно, как песок в часах. Раз в три дня Генри присутствовал на заседаниях Совета и внимательно следил за холодным, невозмутимым лицом королевы. Иногда его вызывали на встречи королевы с послами, представителями гильдий, учеными. Генри стоял в пяти шагах от трона, внимательно следя за величественным, спокойным лицом королевы.

Она больше не вызывала его к себе в кабинет, и Генри не заходил сам, не желая снова наткнуться на запертые двери. Большую часть времени делать ему было катастрофически нечего, и Генри вместе с Ленни уезжал за город — просто чтобы сменить обстановку. Здесь не было гор, и широкая гладь Ина оставалась самой живописной частью пейзажа — но это было все равно лучше каменных стен замка. За городом Генри мог дышать. И старался делать это как можно чаще.

И однажды он уехал в тот день, когда делать этого не стоило.

***

— Где тебя носило? — прошипел Бертрам, схватив Генри за локоть и чуть ли не силой потащив за собой.

— В чем дело? — Генри вывернулся из хватки лорда дознания, когда они подошли к дверям тронного зала.

— Привезли наконец этого идиота.

Генри вздохнул и толкнул дверь. В зале было много народу, но большая часть отошла к стенам, оставив центр пустым. Лорд Монтгомери стоял посреди зала, надменностью и неприступностью готовый соперничать с высокими каменными сводами. Его внешность оставляла желать лучшего — черные как смоль волосы свисали грязными патлами, а одежда испачкалась и истрепалась, но лицо все равно светилось горделивой красотой, вызывающей и яркой.

Когда стало ясно, что «с наскока» Инландию завоевать не удалось, а дальнейший конфликт может дорого стоить уже самой Империи, кресский посол попросил аудиенции с королевой. Ее требования были просты — чтобы на территории ее страны не осталось ни одного кресского солдата. Когда же посол упомянул кресских пленных, захваченных армией во время снятия осады Риверейна, королева заявила, что готова их выдать — если Империя в ответ выдаст трех лордов, предавших ее.

И вот теперь одного из них под конвоем доставили в столицу. Генри не знал, что королева собиралась с ними делать, но предчувствие было очень нехорошее. Он подошел поближе, внимательно рассматривая пленника, окруженного стражей. Распахнулись двери. Генри не стал оборачиваться — он знал, кто ходит так бесшумно.

При виде королевы Монтгомери слегка изменился в лице, позволив губам сложиться в тонкую любезную улыбку. Генри пристально следил за ним. Лорду уже нечего было терять — лучшее, на что он мог рассчитывать, это возможность безболезненно умереть. Однако Монтгомери, в роду которого были крессы, славился вспыльчивым характером и своеобразной манерой общения.

И Генри знал, что королева могла на подобное отреагировать не менее своеобразно.

— Лорд Монтгомери, — поприветствовала она, и от звука голоса королевы мгновенно подтянулись все присутствовавшие в зале. Все, кроме лорда. Он продолжал стоять, уперев одну руку в бок и посматривая на вошедших из-под пушистых черных ресниц.

— Мы должны были встретиться с вами намного раньше, — продолжала королева спокойно, подходя еще ближе. Сейчас ее и Монтгомери разделяло несколько шагов.

— Может, расскажете мне, что задержало вас и не позволило принести присягу своей королеве?

Лорд молчал.

«Неужели пронесет?» — промелькнуло в голове у Генри. Он пока ничего не чувствовал — но, возможно, опять стал хуже понимать Джоан за эти дни.

Монтгомери вдруг усмехнулся, сверкнув белыми зубами.

— Присягать женщине? — протянул он язвительно.

«Идиот», — подумал Генри обреченно.

Королева, впрочем, лишь слегка прищурилась.

— Вот это зря. Я ведь до сих пор не решила, что с вами делать.

Монтгомери надменно взглянул на нее. Генри поморщился. Он чувствовал, что сейчас лорд допустит роковую ошибку. Монтгомери сделал шаг вперед навстречу королеве, игнорируя стражу, которая мгновенно напряглась, и протянул на кресском:

— Кеасс ферх наар-рагадим?

Генри вспыхнул и, не думая, шагнул вперед — но Джоан опередила его. Она мгновенно оказалась прямо перед Монтгомери — а в следующий момент буквально впечатала его в пол.

Но Генри и не думал ее останавливать. Он тоже хорошо помнил значение слова «ферх». Кресский поэт Усса ар-Хафи любил его использовать в своих любовных стихах. Правда, в его текстах оно никогда не звучало так грубо.

Королева замерла рядом с Монтгомери, который пытался подняться. Генри не мог видеть ее лицо, а надо было. Судя по силе, с которой она ударила лорда, Джоан была в ярости, а значит, опасно приблизилась к превращению — но Генри по-прежнему ничего не чувствовал.

Монтгомери смог подняться на четвереньки — но Джоан пнула его в живот так, что лорд отлетел под ноги стражникам, стоявшим до того у него за спиной. Те тут же отступили на шаг.

Лорд лежал на боку, сжимая руками живот. От былой надменности не осталось и следа — его красивые темные глаза были широко раскрыты от боли и изумления. Он снова попытался подняться — и снова королева его опередила. На этот раз удар сапога пришелся по лицу, и Монтгомери вскрикнул, закрыв его ладонями. Генри увидел кровь.

Джоан по-прежнему стояла спиной к нему — прямая, собранная, совершенно спокойная. Монтгомери больше не пытался встать — но королева наклонилась, схватила его за ворот и рывком подняла на ноги. Занесла руку — и тогда у Генри вырвалось:

— Джоан.

Она полуобернулась к нему — он видел щеку, уголок тонких губ.

— Я в порядке, Генри.

Она повернулась к Монтгомери и снова ударила его под дых, на этот раз сама не давая тому упасть.

Генри невольно поморщился. Первый удар он считал заслуженным — да что там, жалел, что королева успела ударить Монтгомери раньше него. Второй удар тоже можно было оправдать. Но даже без третьего можно было обойтись. В движениях Джоан была не злость, а расчетливая, изощренная жестокость, право сильного, вседозволенность власти. Смотреть на то, как сильный молодой мужчина не может сопротивляться, не может избежать унизительного избиения на глазах у всех, становилось все труднее — а Джоан и не думала останавливаться. Она наносила удары снова и снова, сильные, точные, неотвратимые… И Генри снова не выдержал:

— Джоан.

На этот раз она даже не обернулась.

— Я в порядке, — ее голос был совершенно спокойным. И это вывело Генри из себя.

— Джо!

Она все-таки повернулась, выпустив Монтгомери, который тут же упал на колени. Ее глаза были холодными — но без малейшего намека на желтизну. Обычные человеческие глаза.

Холодные, равнодушные и злые.

— Хватит, — сказал Генри тихо, вложив в одно слово, все, что он чувствовал при виде ее ледяного, совершенно чужого ему лица. Чувствовал каждый день с момента их встречи — ненависть, горечь, боль, неверие, тоску и отчаяние.

И Джоан вздрогнула. Быстро отвела взгляд к стоящему на коленях Монтгомери, который, казалось, вот-вот упадет. Генри решил было, что она снова ударит лорда — но вместо этого она вдруг резко повернулась на месте и выбежала из зала. Джоан не посмотрела на него — но теперь Генри наконец почувствовал дракона, и выругался про себя. Он хотел было побежать за ней, но понял, что все равно не успеет. Оставалось надеяться, что она найдет окно быстрее, чем превратится.

Монтгомери громко сплюнул кровь на пол. Тяжело поднялся, опираясь на руки. Выпрямился, пытаясь вернуть горделивую осанку — но сломанный нос, кровь из которого заливала рот и подбородок, сильно портил картину. Генри безучастно смотрел на него, прислушиваясь к тому, что происходило в замке. Ему показалось, что очень далеко раздался приглушенный грохот.

Монтгомери снова сплюнул кровь и внезапно прошипел, глядя на Генри в упор:

— Ферх аарит. Ферх перкан аарит.

На этот раз Генри уже никто не опередил — стража не понимала ни слова по-кресски. Монтгомери снова упал — не так эффектно, как после удара Джоан, но в его глазах читалось такое же изумление. Генри тряхнул рукой — на костяшках пальцев теперь тоже была кровь.

— Нэа ар омо каафи? — буркнул он. Монтгомери, кажется, хотел что-то ответить — но в этот раз снова в отдалении послышался грохот. Генри повернулся к Уорсингтону и Бертраму, которые все это время хранили молчание: один — мрачное, второй — равнодушное.

— Уведите его отсюда, — бросил Генри им, совершенно наплевав на то, что у него не было никакого права отдавать этот приказ. Но ему было уже все равно. Он быстро вышел из зала и направился туда, откуда доносился грохот — к королевскому кабинету.

***

В кабинете было не пусто — опустошенно. Выпотрошенные стеллажи тяжело опирались на перевернутые кресла, на полу вперемешку с книгами валялись бумаги с опрокинутых столов. В комнате было темно и холодно — одно из окон осталось распахнутым настежь.

Генри не стал звать никого из слуг. Наоборот, запер дверь изнутри, зажег свечу и начал медленно и методично наводить порядок. Окно не закрыл. Работа занимала руки — но в голове оставалось много места для мыслей, и потому Генри никак не мог не вспоминать лицо Джоан перед тем, как она убежала — в тот момент, когда, как ему показалось, она испугалась. Испугалась себя.

Ему давно нужно было поговорить с ней. Сагр сделал бы это первым делом — узнал все, что могло Джоан волновать, злить. Пугать. Узнал бы, что она чувствует и к чему совершенно равнодушна.

«Ну конечно», — мрачно усмехнулся Генри, расставляя книги по полкам и стараясь делать это по цвету, размеру и названию. — «Сагр не боялся, что она может быть равнодушной к нему. Наоборот, он бы всячески это приветствовал».

«Но ведь Сагр сам сказал, что я — ее предел», — возразил Генри сам себе.

«Это было тогда. А сейчас?»

Генри тяжело вздохнул и опустился на пол, опершись спиной об одно из перевернутых кресел. Свеча тихонько трещала — больше в комнате не было ни звука.

«Но ведь я остановил ее сейчас. И раньше».

«Я всегда мог ее остановить».

— Генри.

Он поднял глаза. Она стояла у окна, уже плотно прикрытого. Одинокой свечи, которую Генри поставил на каминной полке, не хватало для того, чтобы он смог как следует разглядеть ее лицо — но голос звучал мягко.

— Не надо больше ничего тут делать — я все уберу. Спасибо.

Он кивнул — но не встал. Вдруг накатилась жуткая усталость, и Генри понял, что больше всего на свете хотел бы остаться тут, на полу разгромленного кабинета, и никуда не уходить.

Он думал, что она сама потребует от него уйти — но вместо этого Джоан подошла и опустилась на пол рядом с ним. Генри почувствовал ее плечом и вздрогнул. И только для того, чтобы не обращать внимание на эту неожиданную близость, спросил:

— Что будешь делать с Монтгомери?

— У меня немного вариантов, — ответила Джоан. — Ты ведь понимаешь, что оставлять его в живых нельзя?

— Понимаю. Я имел в виду, каким образом…

— Самым простым. Я ведь не чудовище, Генри. Ну, почти. Просто он меня разозлил, и я не сдержалась. И мне теперь очень стыдно.

— Я прекрасно тебя понимаю, — улыбнулся он.

Она внимательно посмотрела на него.

— Что за история с тобой и Гелленхортом?

Генри сухо усмехнулся:

— А что тебе успел рассказать Бертрам?

— Ничего. Заявил, что мне следует узнать это у тебя.

«Хитрый лис», — мрачно подумал Генри. Вздохнул — плечи расправились, он снова почувствовал, что она рядом, и это придало сил:

— Всю свою юность я разрывался между двумя занятиями — служением оруженосцем и изучением драконов у Сагра. На первом настаивал, разумеется, отец, на втором — мать, которая искренне считала, что умение разговаривать с драконами — куда более полезный навык для северного лорда, чем рыцарская наука. По большому счету она оказалась права, — Генри слегка улыбнулся.

— Когда мне было восемнадцать, отец внезапно скончался. Это означало, что теперь мне положено стать новым лордом Теннесси — а он, разумеется, не мог сидеть в горах, изучая драконов. Я радостно покинул Сагра, так и не закончив свое обучение — рыцарские турниры и придворная жизнь привлекали тогда куда больше, чем книги, коза и бесконечные лекции.

Джоан фыркнула.

— У меня неплохо получалось — и побеждать на турнирах, очаровывать всех при дворе. Мать как-то заметила, что мое обаяние меня однажды погубит. Как ни странно, тут она тоже оказалась права. На пятом моем турнире меня неожиданно вызвал старый лорд Гелленхорта, отец Джима и Алисии. Я сразу понял, что все дело в его дочери, и мне стало неловко — и за эту историю, и за то, что у него не было против меня никаких шансов. Мне было двадцать один, ему под пятьдесят. Но все закончилось еще печальнее. Он упал с лошади, хотя я едва коснулся его копьем — когда с него сняли шлем, он был уже мертв. Меня убеждали, что лорда хватил удар, что я был ни при чем — но я-то знал, как все было на самом деле. И семнадцатилетний Джим, который был свидетелем нашего поединка, возненавидел меня и жаждал отомстить

— А Алисия? — тихо спросила Джоан.

— Я долго не видел ее после этого. После турнира я сразу уехал в Тенгейл, а вернулся в столицу с просьбой к королю принять мой обет. Я клялся никогда больше не взять в руки оружия и не лишать жизни человека.

— Что сказал мой отец?

— Покрутил пальцем у виска и отослал подумать еще, — улыбнулся Генри. — Я вернулся полгода спустя, со слегка измененной формулой — что я откажусь только от рыцарского оружия, и что во время войны мой обет не имеет силы. Король не был в восторге — но видел, что я совершенно уверен в своем решении. С тех пор я почти не появлялся при дворе — и потому не скоро узнал, что Джим Гелленхорт мечтает вызвать меня на поединок. Но я уже принес свой обет — а ему недостаточно было просто убить меня. С тех пор он находил утешение в том, чтобы при каждой встрече доставать меня — но я научился терпеть это. И тогда поехал к Дернбийским воротам — зная, что тут я уже не смогу отойти в сторону.

Он замолчал, Джоан тоже долго ничего не говорила.

— На что же так разозлился старый лорд Гелленхорт? — спросила она наконец.

Генри поморщился. Эту часть истории ему рассказывать совершенно не хотелось.

— Я думаю, до него дошли слухи о моем романе с Алисией, — сухо ответил он.

— Слухи? — Генри слышал недоверие в голосе Джоан. Мысленно выругался.

— Она была старше меня на пару лет и очень красива. Было сложно устоять.

Джоан только хмыкнула, но Генри не рискнул на нее посмотреть.

— Спасибо за рассказ, — сказала она, однако он не услышал в голосе злости и с облегчением вздохнул. Внезапно она поднялась — плечу, возле которого она сидела, стало прохладно, и Генри подумал, какой же он несусветный идиот. Не разговаривать надо было, пока она сидела рядом. Он был уверен, что сейчас был тот самый нужный момент — и он его только что бездарно упустил.

Генри прикрыл глаза — и это оказалось ошибкой, потому что веки мгновенно отяжелели, и сознание начало проваливаться в мягкую темноту… Он заставил себя открыть глаза. Джоан внимательно смотрела на него, подсвеченная мягкими предрассветными сумерками. Усталость навалилась очередной тяжелой волной, и Генри пробормотал:

— Ты же не будешь против, если я усну здесь?

— Не буду. Но не на полу.

— Почему?

— Тебе будет неудобно.

— О нет, — возразил Генри, проваливаясь в сон. — Мне будет очень удобно…

***

Когда Бертрам вошел в кабинет, королева уже сидела за рабочим столом, а Теннесси дремал в кресле. Королева выглядела очень бледной, Теннесси — очень уставшим. Бертрам хмыкнул про себя. Ни ему, ни его людям ни разу не удалось уличить их в чем-нибудь… вообще в чем-либо, кроме очевидного доверия друг к другу, но Бертрам все равно подозревал, что не все так просто. Он не мог предположить, чтобы Теннесси был таким идиотом. Так плохо думать о людях Бертрам был не способен.

Королева быстро подняла на него глаза.

— Бертрам, — начала она очень тихо, куда тише обычного. Наверное, чтобы не будить Теннесси. Бертрам снова украдкой хмыкнул. — Я хотела извиниться. За вчерашний… инцидент. Я потеряла контроль. Мне очень жаль.

Бертрам склонил голову. Этикет не говорил, что следовало делать, если монарх просит у тебя прощения. Согласно этикету, монархи никогда не извинялись.

— Что делать с Монтгомери?

Вместо ответа королева протянула ему подписанный указ. Бертрам взял его и поклонился.

— Иди, — сказала королева тихо. Посмотрела на Теннесси и сказала, как будто подумала вслух: — Будить или не будить?

— Я не сплю, — пробормотал Генри, не открывая глаз.

Королева ничего не ответила, только слегка улыбнулась, и что-то такое было при этом в этой улыбке, что, выходя из комнаты, Бертрам невольно хмыкнул в третий раз.

***

— Теннесси!

Бертрам поймал Генри в коридоре, когда тот собирался пойти и нормально поспать в кровати.

— У меня к тебе ответственное дело.

Генри скривился.

— Не строй такую рожу. Прямо сейчас никуда бежать не надо. Можешь пойти и проспаться после бурной ночи.

Генри скривился еще сильнее.

— В общем… Ты же у нас обаятельный?

— Понятия не имею, — нахмурился Генри.

— Обаятельный, обаятельный. И умный. И вообще по драконам мастер… Теннесси, прекрати морщиться так, как будто ты выпил уксус. Мне надо, чтобы ты переговорил с первосвященником.

— Первосвященником?..

— Да. Королеву нужно короновать. В главном Храме.

— Но ведь коронует старший из лордов…

— Я в курсе. А Первосвященник стоит в сторонке и делает вид, что он ни при чем. Но я все равно хочу, чтобы ты разузнал, как он и его братия относятся к этому делу. К королеве и к тому, что она…

— Я понял, — прервал Генри холодно. — А ты, Бертрам, и твоя… братия — не можете это выяснить?

— Нет, — покачал головой Бертрам. — Мы не такие обаятельные.

Генри вздохнул.

— А почему я вообще должен делать то, что ты просишь? — поинтересовался он устало. — Я, вроде, не из твоей братии.

— Не из моей, — согласился Бертрам. — Мои все бессовестные. А ты — совестливый, и не откажешься оказать такую ничтожную услугу на благо королевства и королевы.

— Чтоб тебе пусто было, — пробормотал Генри.

— Значит, сходишь?

— И не подумаю, — отрезал Генри и пошел к себе.

— Спасибо! — крикнул ему вслед Бертрам.

***

Генри прислонился к одному из центральных столбов, настолько монументальных, что на месте каждого из них можно было бы поставить небольшой деревенский дом. Столбы уходили ввысь, туда, где под круглым отверстием в своде висела огромная линза. Сейчас было пасмурно, да и солнце еще не достигло зенита — поэтому хрусталь мягко переливался, вместо того чтобы выжигать и ослеплять.

— Природа Света переменчива, — заметил спокойный голос за спиной у Генри. Тот обернулся. Из глубины предела к нему шел старик в длинном, но очень простом белом одеянии. — Сейчас он тускл и неясен — а после вспыхнет истинной и пониманием.

Генри слегка склонил голову.

— Переменчиво то, как мы видим Свет, — возразил он. — Сам Свет по своей природе неизменен.

Старик усмехнулся.

— Читали Самюэла Готсби, милорд?

— Пару недель назад, — улыбнулся Генри. — Иначе бы не вспомнил.

Первосвященник подошел к нему и замер, сцепив жилистые руки.

— Чем обязаны такому визиту? Неужто захотели принести жертву?

— Погода неподходящая, — заметил Генри. Первосвященник снова усмехнулся. — Сколько человек вмещает Храм?

— Пять тысяч, милорд. Но во время больших праздников мы оставляем двери открытыми для тех, кто остался стоять на площади.

— А сколько было на коронации Джона?

— Какого из?

— Последнего.

— На улице никто не остался.

Генри кивнул и спросил:

— Как думаете, много народу будет на этой коронации?

— Порядочно. Королева освободила город. Вдобавок, ее… особенность…

— Вы хотите сказать, дракон?

— Это будоражит умы.

— А ваш ум?

Первосвященник внимательно посмотрел на Генри.

— Чего вы ждете от меня, милорд? Осуждения?

— Вы — служитель Света. А в королеве сидит дракон. Порождение Тьмы.

— А человек, по-вашему, чье порождение, милорд? — Первосвященник слегка склонил голову набок.

Генри растерялся от такого вопроса.

— Сколько человек ежегодно в вашей области убивают драконы, милорд? — продолжил первосвященник.

— Одного-двух.

— А люди?

— Я понял, к чему вы клоните, — медленно проговорил Генри.

— Да? Любопытно, если учесть, что я сам этого не знаю, — улыбнулся первосвященник. — Ступайте, милорд, и передайте господину Бертраму, чтобы он не волновался.

— Откуда вы знаете, что лорд дознания волновался?

— Не только Свет по своей природе неизменен, — усмехнулся первосвященник. — Не только он.

***

— Приятно всегда знать, где искать своего сына.

Генри поднял глаза от книги и удивленно улыбнулся. Его мать остановилась в нескольких шагах — худощавые руки были сложены на юбке темного дорожного платья, тяжелая шаль лежала на узких плечах, длинное лицо выглядело, как всегда, совершенно невозмутимым.

— Если ты считаешь, что меня всегда можно найти в библиотеке, — заметил Генри, поднимаясь, — то ты обо мне слишком хорошего мнения.

— О, нет, — отмахнулась леди Теннесси. — Просто или ты в библиотеке — или искать тебя вообще бессмысленно.

Генри рассмеялся.

— Иди сюда, — велела леди Теннесси. — Мне совершенно необходимо крепко тебя обнять, сын мой.

Генри с готовностью раскрыл руки. Ему показалось, что она стала еще более хрупкой на ощупь.

Леди Теннесси отстранилась, и Генри подвинул ей одно из библиотечных кресел — с высокой спинкой и непростительно жестким сидением.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он мягко, когда они оба сели.

— А, Генри, женщине моего возраста такое говорят, только когда она выглядит из рук вон плохо. Никогда больше не повторяй этой ошибки.

— Не буду, — пообещал он с улыбкой.

— Я рада, что количество твоих конечностей не изменилось с нашей последней встречи, — сухо заметила леди Теннесси, внимательно рассматривая его.

— Я же писал, что со мной все в порядке.

— Выражение «все в порядке» редко соответствует истинному положению вещей.

— И как ты оцениваешь истинное положение вещей? — усмехнулся Генри.

— Терпимо, — коротко ответила леди Теннесси — и спросила:

— Как Джоан?

Он замер — но лишь на мгновение, слишком короткое, чтобы его можно было заметить.

Леди Теннесси заметила.

— Королевствует, — легко ответил Генри, глядя ей прямо в глаза. — У нее неплохо получается.

— А дракон?

— Скорее в порядке, чем нет.

Леди Теннесси кивнула.

«Ну, давай же, — напряженно подумал Генри. — Задай мне вопрос, на который я не смогу ответить. Пусть мне придется выкручиваться и недоговаривать, а ты будешь смотреть на меня с участием и жалостью».

Леди Теннесси отвернулась и долго глядела в высокое окно, освещавшее один из проходов между стеллажами.

— Ты виделась с Джоан? — не выдержал Генри.

— Нет, — покачала головой его мать. — Совершенно не собираюсь своим присутствием напоминать ей о том, о чем вы оба, по всей видимости, благополучно решили забыть. Я приехала на коронацию, как и положено вдове и матери лорда. И сразу после коронации уеду.

— А прием?

— Никогда не видела особого удовольствия в лицемерном обмене любезностями.

— Я тоже, — вздохнул Генри.

— Но тебя никто не спрашивает?

— Именно.

Леди Теннесси внимательно на него посмотрела.

— Ты ей нужен здесь, Генри, — тихо сказала она. — Что бы она ни говорила или о чем бы ни умалчивала. Иначе она не стала бы тебя здесь держать.

— Я знаю, — согласился он.

— А тебе нужно быть здесь? — спросила вдруг леди Теннесси, испытующе глядя на Генри. Это был не тот вопрос, которого он боялся. Но и на него у Генри не было готового ответа.

Леди Теннесси посмотрела ему в глаза — и удовлетворенно кивнула. Видимо, она в них увидела правду.

Вот только Генри по-прежнему ее не знал.

Коронация

Короли Инландии никогда не пытались поставить культ Света себе на службу. Переняв его у жителей Гра-Бейнн в самом начале истории королевства, они лишь использовали эту религию, как правильный символ. Инландия провозгласила свободу выбора — присягавший на верность короне получал защиту и помощь. Этого оказалось достаточно, чтобы много веков назад объединить страну. После возникновения Кресской империи, с государственной религией и жестким преследованием неверных, философия выбора естественным образом стала общей для всех, кто не хотел попасть под власть крессов. Противопоставление свободы и несвободы, Севера и Юга сохраняло мир внутри обеих стран, хотя и усиливало напряжение на границе. Культ Света, изначально пришедший с гор, теперь стал особенно распространен на юге Инландии. Строились храмы и монастыри, люди добровольно жертвовали огромные суммы — защищая таким своеобразным способом свою свободу.

Теперь же, после вторжения крессов и победы над ними, культ стал популярен, как никогда. Коронация, раньше проходившая в Храме Света скорее по причине его удобного расположения и размера, сейчас обретала особое, символичное значение. И хотя корону на голову монарха должен был возложить не первосвященник, а старший из лордов, Свет храма освящал это действо — этот выбор.

На коронацию было приглашено все высшее сословие — остальные могли присутствовать по своему желанию. Место в храме стоило дорого, тем не менее, в стране хватало купцов, желавших стоять рядом со знатью. На площадь перед храмом можно было прийти совершенно бесплатно — но уличные мальчишки нашли способ подзаработать, занимая с ночи лучшие места и продавая их потом желающим.

Желающих было много. Королева Джоан была популярна — хотя в этой популярности было много и страха, и недоверия. Тех, кто видел дракона вживую, в городе было не так много, и еще меньше было тех, кто стал свидетелем самого превращения. Но это лишь добавляло слухам и сплетням красочности, позволяя представить невзрачные факты в ярком облачении выдумки.

К полудню на площади было уже не протолкнуться. Стража с трудом сдерживала людей, чтобы оставить проход, по которому должна была пройти процессия вместе с королевой.

Однако, когда она наконец появилась, толпа сама отступила на шаг. И все, кто хотел встать поближе, чтобы рассмотреть ее получше, невольно опускали глаза при виде королевы. Смущал ли их блеск ее одеяния, вытканного серебром и украшенного драгоценными камнями, или блеск ее глаз, нет-нет, да и отливавших желтым? Они бы и сами не могли сказать.

Процессия вошла в храм и поднялась на возвышение у алтаря. Солнце стояло в зените — свет от главной, большой линзы падал ровно в центр каменного круга, в котором были разложены горные травы.

Коронация началась.

***

Джоан шла к храму в странном полузабытье. Было сложно поверить в то, что все это происходит на самом деле. Да, она прекрасно понимала, что уже давно королева, и этот день ничего не изменит, лишь подтвердит давно свершившееся — и все же ее сковывал страх. И с каждым шагом, пройденным мимо склонивших голову дворян, с каждой ступенью, ведущей к алтарю, этот страх становился все сильнее.

Джоан преклонила колени перед Уинсборном, старшим из лордов страны. Тот опустил на ее голову корону, накинул на плечи тяжелую мантию, произнес над ней положенные слова — она знала, что теперь должна встать и повернуться ко всем. Страх внутри разросся до размеров громадной ледяной глыбы. Когда Джоан поднялась на ноги, послышались приветственные возгласы, стройный хор, восхвалявший королеву.

Она обернулась к толпе — и замерла. Все стихло. Сотни лиц смотрели на нее. Тысячи людей ждали на площади снаружи. Тишина огромного храма навалилась на нее неподъемной скалой, и Джоан чуть не упала.

Она была совершенно одна. Должна была быть совершенно одна — корона на ее голове не могла принадлежать кому-либо еще, мантия не могла лечь на другие плечи. И она должна была нести их.

Одна.

Тишина продолжала давить, и Джоан попыталась сделать первый шаг к ступеням, слишком поздно замечая…

…как лестница превращается в горные уступы…

…как свод храма начинает тонуть в тяжелом предгрозовом небе, как толпа внизу становится застывшим перед штормом морем…

Кто-то сдавил ее локоть, так сильно, что она едва не вскрикнула от боли. Хотела обернуться — но Генри быстро зашептал:

— Соберись. Ты должна идти вперед — и я не могу идти с тобой. Не могу тебя держать. Ты должна идти сама.

Она слабо кивнула, невидящим взглядом уставившись вперед.

— Я досчитаю до трех — и ты пойдешь. А я пойду следом, мы все пойдем следом.

— Если я не справлюсь, — пробормотала она, опуская взгляд в пол, — поймаешь меня?

— Да.

Она снова кивнула — но страх внутри стал таять, исчезать в тепле и ясности его простого ответа.

— Давай, — прошептал он. — Раз… Два… Три!

И толкнул ее под локоть, вперед, к ступеням.

И она пошла.

Спустилась вниз, ступила в широкий проход. Море лиц смотрело на нее, грозовое небо сводов хмурилось и кипело — а она шла и шла, и колокол, возвещавший толпе снаружи о завершении коронации, отбивал в голове:

— Да, да, да…

***

После коронации все разошлись по своим покоям — отдохнуть и переодеться перед торжественным приемом, а Генри, к тому же, намеревался еще и перекусить.

— Зачем? — недоумевал Ленни. — Это же прием. Или королевская казна экономит, и кормить вас там не будут?

— Ленни, запомни раз и навсегда — на такие торжества нельзя ходить голодным. Иначе проведешь весь вечер в тщетных попытках поесть, ненавидя всякого, кто пытается завязать с тобой беседу.

— Обязательно запомню, — серьезно кивнул Ленни. — В следующий раз, когда меня пригласят на прием по случаю коронации, именно так и поступлю.

Генри рассмеялся.

Но нормально поесть ему так и не удалось. Генри только успел отрезать себе холодной буженины — когда пришел паж с приказом королевы явиться в ее кабинет. Генри торопливо проглотил несколько кусков, запив глотком вина прямо из кувшина, — и начал одеваться. Понадобилась помощь Ленни — у парадного дуплета было немыслимое количество застежек и шнуровок, и очень скоро у Генри возникло острое желание отрезать их все. Кафтан, который он носил обычно, прекрасно держался тремя пряжками и ремнем.

Наконец Ленни удовлетворенно сказал «готово», и Генри вышел в прохладный коридор. Здесь было тихо — замок будто замер в предвкушении. Из-за прикрытых дверей были слышны приглушенные голоса, да время от времени проходил в спешке чей-нибудь слуга.

Когда Генри пришел в королевский кабинет, там никого не было, лишь на столе горело несколько свечей. Генри грустно вздохнул и опустился в кресло, стараясь не думать о том, сколько всего он мог бы успеть съесть. Время шло, свечи догорали, Генри все сильнее злился и все сильнее старался свою злость подавить. Наконец дверь в личные покои королевы распахнулась, и оттуда вышло несколько молодых фрейлин. Генри ни одну из них не знал по имени — предыдущее поколение фрейлин успело вырасти и выйти замуж, а с новым у него не было времени познакомиться. Генри встал. Фрейлины присели в реверансе. Пышные юбки тихо зашуршали.

— Королева сейчас выйдет, — сообщила одна из девушек. Генри кивнул, и фрейлины чинно удалились.

Он смотрел на дрожащее пламя свечи и думал о том, что раньше не упустил бы возможности познакомиться хотя бы с одной из этих девушек, а то и со всеми сразу.

«Старею, наверное», — заключил Генри равнодушно, и тут дверь в покои отворилась снова.

— Прости, что заставила тебя ждать, — раздался голос Джоан. — Я не предполагала, что на то, чтобы одеться, нужно столько времени.

Генри усмехнулся и обернулся.

Лиловое платье мерцало и переливалось — бархатные полосы перемежались с атласными, и серебряные нити блестели между ними. На лифе полосы становились уже, а блеск нитей усиливался сверканием аметистов. Вырез платья не открывал плечи, но зато подчеркивал длинную шею и четкую линию ключиц. Стоячий воротник обрамлял высокую прическу, которую венчала изящная диадема, искрящаяся сапфирами и брильянтами.

Джоан неуверенно осматривала себя. Она явно не знала, куда деть руки — у платья не было привычного пояса.

— Это ужас какой-то, — пробормотала Джоан сердито, и Генри удивился тому, что ее голос никак не изменился под действием всего этого великолепия. — Я совершенно разучилась носить подобные вещи. Знаешь, когда я последний раз надевала такое платье?

— Понятия не имею.

— В тот день, когда мы с тобой сбежали из Дернби.

Генри слегка вздрогнул — потому что вместе с этим простым воспоминанием он внезапно ощутил всю массу прошлого, все то, что случилось после того дня — вследствие того дня. Не предложи он тогда принцессе сбежать…

— Джоан, сколько мы с тобой друг друга знаем? — спросил Генри, продолжая рассматривать ее. В сочетании с воспоминаниями это доставляло какое-то особенное удовольствие. Он еще не мог определить свое чувство — только ощущал, как оно постепенно набирает силу, разливается в крови и ударяет в голову, как крепкое вино.

Джоан улыбнулась и подняла на него глаза, и снова Генри удивился, что ее мимика осталась совершенно той же, что и всегда — и хитрый прищур глаз, и изгиб тонких губ. Разве что сейчас в них появился дополнительный шарм — быть может потому, что и глаза, и губы были подчеркнуты легким макияжем, которым Джоан обычно не пользовалась.

— Осенью будет семь лет, если я не ошибаюсь, — ответила она.

«Семь лет, — подумал Генри. — И три года с тех пор, как…»

Он остановил сам себя.

— Ты меня зачем-то звала, — напомнил Генри вслух, чтобы переменить тему.

Джоан снова помрачнела и опустила взгляд на свое платье.

— За моральной поддержкой. Я боюсь ходить в этом. Все жду, когда наконец споткнусь и упаду.

Генри усмехнулся, но тут же принял очень серьезный вид.

— Пройдись, — велел он.

Джоан сделала несколько шагов, внимательно глядя себе под ноги. Платье шелестело и переливалось.

— А теперь в другую сторону. Покрутись на месте.

— Ты издеваешься? — пробормотала Джоан, но все-таки крутанулась на месте безупречным фехтовальным пируэтом. Платье всколыхнулось лиловой волной и плавно опало.

— Ну видишь, — заметил Генри. — Прекрасно ты можешь в нем ходить.

— Да? — недоверчиво спросила Джоан. Она сложила руки перед собой и замерла, сверкающая и головокружительно великолепная. — Это все нормально выглядит?

Генри долго критически ее осматривал, чувствуя, как непонятное ощущение постепенно заполняет собой все внутри.

— Чего-то не хватает, — наконец заметил он небрежно.

— Чего? — Джоан обеспокоено вскинула взгляд.

Генри подошел к ней. Остановился совсем близко, и ей пришлось поднять голову. Это напомнило ему, как она смотрела на него давным-давно, когда они только познакомились. Доверчиво и открыто.

— Этого, — сказал Генри, наклонился и поцеловал ее в шею под правым ухом. Жесткий стоячий воротник платья слегка царапнул его по щеке.

Он слышал, как она задержала дыхание.

В дверь постучали. Генри сделал пять шагов назад. Джоан обернулась:

— Да?

— Моя королева, — в кабинет заглянул Бертрам. Скользнул взглядом по Теннесси — отмечая присутствие. — Пора.

— Я готова, — ответила Джоан ровно. Оглянулась на Генри. Она не улыбалась — но глаза блестели не хуже бриллиантов в диадеме — не зло, а тепло.

— Идем, — мягко сказал он. Она кивнула, расправила плечи. Бертрам приподнял брови, когда королева проходила мимо него и Уорсингтона, стоявшего тут же у дверей. Генри проводил Джоан взглядом и вышел следом.

— Теннесси, — пробормотал Бертрам, когда они шли по коридору за королевой, — что ты с ней сделал? Только честно.

Генри ничего не ответил. Он наконец узнал чувство, которое вскружило голову, клокотало в горле, пузырилось на губах, рискуя обернуться смехом.

Они подошли к тронному залу, Джоан остановилась, обернулась к ним и посмотрела на Генри. Он еле заметно ободряюще кивнул. Она слегка улыбнулась, махнула рукой страже, и они распахнули двери.

Зал был освещен тысячей свечей. Сотни лиц обернулись на крик глашатая, сотни голов склонились. Люди расступались перед королевой, Генри шел следом, смотрел ей в спину и думал о том, что она — его. И на все остальное на свете ему было совершенно наплевать.

***

Как Генри и предсказывал, поесть ему не удалось.

Сначала была долгая и невероятно утомительная официальная часть, когда королева сидела на троне, а послы и представители дружественных и не совсем дружественных государств по очереди подходили и поздравляли ее. Все это время Генри стоял неподалеку, чтобы быть наготове. Он подозревал, что его стараниями Джоан сейчас находится не в самом спокойном расположении духа, и это могло быть чревато последствиями — но все прошло хорошо. Королева улыбалась и кивала, говорила ничего не значащие слова — Генри видел удовлетворение на лице Уорсингтона, который, очевидно, тоже опасался за исход вечера. После обмена любезностями в зал вошли слуги с едой и напитками, и Генри решил, что это его последний и единственный шанс не умереть от голода. Королева стояла в центре зала и разговаривала с Бертрамом, лордом Ордеем и губернатором Саузертона. Генри удостоверился, что их беседа протекает самым светским образом, и отправился на поиски еды.

По периметру тронного зала стояли столы с блюдами и кувшинами. Гости, которым не пришло в голову набить живот заранее, сдвинулись поближе к стенам, пытаясь замаскировать свой гастрономический интерес поиском знакомых и радостными приветствиями. Генри проскользнул мимо двух обстоятельных вельмож и группы щебечущих дам, положил на тарелку понемногу всего, до чего смог дотянуться, и обернулся к залу. Он быстро отыскал лысую макушку Ордея — но королевы рядом с лордом уже не было. Генри увидел Бертрама и саузертонского губернатора — но Джоан не было и там.

Генри осмотрел весь зал. Отставил тарелку, намереваясь отправиться на поиски королевы, обернулся — и прямо перед собой увидел Мэри Тойлер. Это было настолько неожиданно, что сначала Генри не мог ничего сказать. Наконец он собрался с мыслями, поклонился и достаточно вежливо произнес:

— Баронесса.

Мэри ничего не ответила. Плохо. Значит, она не собиралась играть в игру «старые знакомые», а это был единственный сценарий, казавшийся Генри мало-мальски приемлемым в данной ситуации. Тогда он быстро сменил тактику и чуть мягче произнес:

— Я не знал, что ты в столице, Мэри.

Она скривилась, будто собираясь заплакать, и Генри стало совсем нехорошо. Публичной истерики он допустить не мог, и потому еще мягче начал говорить разные правильные слова, вроде того, что он «очень рад снова ее видеть». Лицо Мэри расслабилось, она оживилась и в ответ стала выливать на него нескончаемый поток слов. Генри приготовился слушать и в правильных местах сокрушенно кивать — и тогда наконец увидел Джоан. Она стояла шагах в двадцати за спиной Мэри, но Генри знал, что королева слышит каждое их слово.

С этого момента сознание Генри разделилось: одна часть пыталась уловить смысл того, что говорила баронесса, а вторая в это время внимательно следила за лицом Джоан, которая беседовала с лотарским князем и улыбалась все более и более любезно.

— … и я поняла, что доеду до края земли, но все равно найду тебя! — с триумфом закончила Мэри какую-то очень длинную фразу.

— Зачем до края земли? — спросил Генри несколько рассеянно, заставляя себя оторвать взгляд от Джоан и посмотреть на баронессу. Его вопрос явно не соответствовал пафосу монолога, поэтому Мэри запнулась и не смогла сразу продолжить свою речь.

Генри снова мельком посмотрел на королеву — и теперь заметил, какого цвета у нее глаза. Он не спускал с нее взгляда, а она уже не говорила с послом, и он видел…

… как птица встает на одно крыло, ловя потоки восходящего воздуха…

… как в глухом лесу вой волка разрывает тишину на тысячи лунных нитей…

… как в тумане исчезают последние капли предрассветной росы…

Он видел все это и знал, что ему не успеть. До королевы было двадцать шагов, а зал уже почти полностью исчез за бесконечно прекрасными видениями…

Генри прижал руку к виску, сосредотачиваясь, концентрируясь, пробивая своей мыслью все возможные сущности бытия — потому что была на свете одна вещь, единственно важная, единственная в своем бытии, и только она сейчас имела значение.

Он смотрел в глаза Джоан, разрушая, раздирая на части все сказочные миражи, заполнившие его сознание — потому что без нее в них не было никакого смысла, в них самих не было никакой красоты. Красота была в ней.

Он услышал, как королева судорожно выдохнула и закашлялась, а реальность неожиданно снова появилась и обрушилась на Генри с такой силой, что он чуть не упал. На лбу выступила испарина, и он с трудом глотал ртом воздух, который казался слишком плотным и слишком настоящим.

— …Генри! Генри, ты меня слышишь? — услышал он слегка обиженный голос Мэри.

— Нет, Мэри, — с трудом ответил он, чувствуя себя так, будто ему пришлось продираться сквозь толщу ледяной воды к поверхности. — Я тебя не слышу.

Шатаясь, Генри отошел к дальней стене, не заставленной столами, тяжело привалился спиной и прикрыл глаза. Генри не знал, как отреагировала Мэри на его более чем грубое поведение. Возможно, она упала на пол и стала биться в конвульсиях. Возможно, взорвалась на месте, закидав окружающих лоскутами своего прелестного платья. Ему было все равно. Он всеми силами пытался убедить себя, что нужно стоять на ногах, а не лежать бесформенной кучей на полу.

Кто-то вложил в его руку кубок. Генри открыл глаза и увидел удаляющуюся спину королевы, которая шла под руку с Уорсингтоном. Генри поднес кубок к пересохшим губам и долго пил мелкими частыми глотками, одновременно выравнивая дыхание. После этого он осторожно обвел глазами зал — но Мэри, на его счастье, уже нигде видно не было. Генри заставил себя отлепиться от стены и подошел к небольшой группе, в которой были, в том числе, королева и первый лорд. Джоан встретилась с ним глазами, сейчас уже совершенно нормальными, но было в них нечто такое, что на одно короткое мгновение Генри увидел, как в тумане исчезают последние капли предрассветной росы.

И это было безумно прекрасно.

***

Когда королева покинула зал и прием подошел к концу, превратившись в обычную пьянку, Генри вышел из зала и спустился в королевский сад.

Он подошел к своему любимому дубу, снял узкий дуплет и сел на траву, откинувшись на ствол. Генри по-прежнему чувствовал себя паршиво, но здесь, на свежем воздухе, его хотя бы перестало мутить. Он прикрыл глаза и приготовился слушать шелест листьев, пение соловьев и прочие идиллические звуки, когда неожиданно над ним раздался голос Джоан:

— Хорошо, что у меня так развито шестое чувство. Иначе я никогда бы тебя здесь не нашла.

Генри открыл глаза. Она стояла в нескольких шагах от него, по-прежнему в своем роскошном платье, и свет луны, падавший на нее чуть сбоку, прибавлял этой картине величественности. Он знал, что по этикету должен встать, и начал искать в себе силы, чтобы это сделать, но тут Джоан опустилась на траву в нескольких шагах от него. Пышная юбка вздулась вокруг нее темными полосатыми волнами.

— Как тебе это удалось? — спросила она.

— Я не знаю, — ответил Генри почти честно. Он знал, что сделал, но сам не мог понять, как ему это удалось.

— Кстати сказать, — продолжил он легко, — а что увидела ты в тот момент?

Она набрала воздуха, как будто собираясь ответить, но вместо этого лишь выдохнула и покачала головой.

— Хей, — сказал он слегка укоризненно. — Мне же любопытно.

Она снова покачала головой, на этот раз с легкой улыбкой.

— Я не смогу правильно описать это словами.

Он задумался и наконец просто кивнул.

— Спасибо, — сказала она тихо. Он не знал, за что именно она его благодарит, но почувствовал, что уточнять не стоит. Он и так нарушил сегодня все мыслимые и немыслимые границы, поэтому просто слушал шелест листьев и краем глаза наблюдал за неподвижной Джоан.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она наконец.

— Хреново, — усмехнулся он, — но дойти до своей комнаты в состоянии, я думаю.

— Тогда спокойной ночи, — сказала она, подымаясь.

— Спокойной, — кивнул он, не давая себе сказать ничего, что могло бы ее задержать.

Генри снова прикрыл глаза, но, хотя он и очень сильно прислушивался, ему так и не удалось услышать звук ее удаляющихся шагов.

***

Генри заснул только под утро. Именно тогда ему приснился один из тех снов с участием Джоан, после которых Генри всегда очень не хотел с ней встречаться — поскольку их содержание совершенно не соответствовало тому, как он должен был вести себя в присутствии королевы. Поэтому, проснувшись, Генри не пошел в кабинет королевы, чтобы позавтракать там, а спустился в огромную замковую кухню, перехватил кусочек того и кусочек сего и пошел в сад, который в это время суток всегда был отрезвляюще неромантичен. Садовник что-то подстригал, стоя на одной из дорожек, и Генри специально сел на скамейку недалеко от и размеренно завтракал, наслаждаясь скучной обыденностью происходящего. Утро было серым и тихим, и Генри довольно быстро перешел из тоскливо-мечтательного в бодро-рабочее состояние духа. Дожевав последний кусок того и смахнув с колен крошки сего, он встал и направился в замок. До королевских покоев отсюда можно было пройти двумя путями — через галерею внутреннего двора и через тронный зал, и Генри решил идти через последний — ему было любопытно, остались ли там еще какие-либо следы вчерашнего приема.

Зал оказался девственно чист и совершенно пуст, не считая двух фигур, стоявших в противоположном углу и о чем-то тихо разговаривающих. Сначала Генри решил, что это кто-то из слуг — никто из знати не мог оказаться здесь в такую рань.

А потом его чуть не хватил удар, потому что это были Мэри Тойлер и Джоан.

Он впервые видел их вот так, рядом, и контраст мог бы показаться комичным, если бы вся ситуация не была столь неприятной.

На Мэри было светлое легкое платье, очаровательно подчеркивающее ее фигуру. Мягкую полную шею охватывала нитка жемчуга, и в слегка приоткрытых прической ушах виднелись жемчужные же сережки. Образ, Генри хорошо это знал, назывался «милая женщина летним утром» и выдержан был мастерски.

Джоан в темной мужской одежде стояла, как обычно, очень прямо, подперев одной рукой другую и задумчиво проводя тонкими пальцами по губам. Образ, Генри хорошо это знал, назывался просто — «королева Джоан» и был бы выдержан мастерски, если бы только Генри не знал так же хорошо, что у Джоан вообще-то было плохо со сменой образов. В том смысле, что она никогда их и не меняла.

Несколько мгновений Генри стоял в нерешительности. Обе дамы не заметили его присутствия, потому что Мэри, вероятно, была слишком увлечена разговором с королевой, а королева, вероятно, была слишком увлечена тем, чтобы не откусить Мэри голову во время этого разговора. Генри было страшно любопытно, что именно они говорят друг другу — но он был последним человеком, которому полагалось содержание этого разговора знать. Он уже собрался бесшумно покинуть зал, когда до него донеслись слова королевы:

— Дорогая баронесса, я могу ошибаться, но мне кажется, что лорд Теннесси уже достаточно взрослый мужчина, и решать, кому он будет принадлежать, и будет ли принадлежать кому-либо, может только он, а не вы и даже не я. И я очень надеюсь, — добавила она, — что мы больше никогда не будем с вами беседовать на эту тему.

С этими словами королева пошла в сторону второго выхода из зала, который вел к ее кабинету, не дожидаясь поклона со стороны баронессы. Мэри, хорошо знавшая правила двора, тем не менее присела в глубоком реверансе, глядя в удаляющуюся спину королевы — а затем повернулась к дверям, у которых все еще стоял Генри. Увидев его, она вспыхнула. Он коротко поклонился и тут же вышел за дверь.

***

Сказать по правде, Генри не очень хорошо разбирался в женщинах. Он никогда не пытался их использовать или ими манипулировать, а потому никогда не утруждал себя тем, чтобы пытаться всерьез разобраться в особенностях их поведения. В каждый конкретный момент его жизни была какая-нибудь женщина, которую он с переменным успехом пытался понять, но в общем-то все они, включая его собственную мать, оставались для Генри полнейшей загадкой.

Когда он услышал спокойный и ровный голос Джоан, говоривший такие правильные и разумные слова, он по-настоящему восхитился ею. Генри решил, что наконец-то видит пример достойного, честного, а главное, логичного женского поведения.

И потому он был совершенно не готов к тому, что ждало его в кабинете.

Генри пришел туда чуть позже Джоан, поскольку ему пришлось идти кружным путем через галерею. Когда он вошел, она стояла у окна.

— Генри, — королева повернулась к нему, и он удивился, каким злым при этом было ее лицо, — ты не мог бы сделать так, чтобы мне больше не пришлось сталкиваться с твоей любовницей? У меня в следующий раз может не хватить терпения.

Он был настолько не готов к ее злости и раздражению, что вместо такого же холодного и резкого ответа сказал ей то, что действительно думал:

— Я попробую. Хотя не очень понимаю пока, как это сделать.

— О, — воскликнула Джоан ядовито, — я думаю, если ты переспишь с ней еще пару раз, проблема будет решена.

Генри вздрогнул, как будто она дала ему пощечину. Несколько мгновений они зло смотрели друг на друга, потом он повернулся и вышел из комнаты, стараясь как можно аккуратнее закрыть за собой дверь.

***

Они не разговаривали после этого несколько дней. Сначала Генри решил, что он не будет приходить в кабинет королевы, пока она сама не извинится перед ним. Но Мэри Тойлер взяла за правило возникать на его пути, куда бы он ни шел, и в конце концов Генри вынужден был скрыться в королевских покоях — это была единственная часть замка, в которой баронесса не решалась появляться. Генри проводил с королевой целые дни напролет, не проронив ни слова. Он пытался утешить себя мыслью, что, если королева действительно злится на него из-за Мэри, значит, она совершенно точно к нему неравнодушна. Но время от времени Генри спрашивал себя, не было ли равнодушное добродушие лучше этого холодного неравнодушия. Он не знал.

Бертрам, разумеется, все заметил. Поймал Генри после очередного заседания Совета и спросил прямо:

— Что это за баба?

Генри мог бы состроить из себя идиота и спросить «какая баба?», но вместо этого лишь поморщился:

— Бертрам, ты же прекрасно знаешь, что это за баба. Подозреваю даже, что знаешь о ней больше, чем я.

— Но ходит она за тобой.

— Она не единственная, кто за мной ходит, верно, Бертрам?

Лорд дознания не смутился.

— Завязывай с этим, Теннесси. Я вижу, что королева недовольна. А мне нужно, чтобы она была довольна. И не отвлекалась. Я не знаю, что между вами происходит — и не хочу знать, — быстро добавил Бертрам, потому что Генри успел снова поморщиться. — Но ты был единственным, кого она слушалась. И меня такой расклад вполне устраивал. Так что будь добр, разберись со всем этим.

Генри украдкой вздохнул. Он и сам бы с удовольствием разобрался.

Но пока не придумал, как.

***

Генри возвращался вечером в свою комнату. Было уже довольно поздно, и, поскольку в тот день придворные вопреки своему обыкновению не устроили никакой пирушки, довольно тихо. Генри шел по коридорам в глубокой задумчивости, пытаясь (уже который вечер подряд) решить, не стоит ли с утра помириться с Джоан. Формально виновата была она, но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что само имя Мэри Тойлер могло вызывать у Джоан неприятные воспоминания, не говоря уже о баронессе собственной персоной. В конечном итоге во всей этой истории изначально виноват был именно Генри, и в глубине души он знал это. Но пока не мог придумать ни одного способа признать это, не уязвив свое самолюбие слишком сильно.

С такими мыслями Генри подошел к двери в свою комнату. Та была приоткрыта, и это заставило его выйти из задумчивости и остановиться. Можно было бы предположить, что в комнату зашел Ленни, но тот, во-первых, никогда не приходил в такой поздний час, а во-вторых, никогда не оставлял дверь открытой. Поэтому Генри слегка — но только слегка — насторожился и вошел в комнату чуть осторожнее и осмотрел ее чуть внимательнее, чем сделал бы это, найдя дверь, как обычно, закрытой.

И именно потому, что Генри был внимательнее, он заметил подол светлого платья, видневшегося из-за кровати.

Сначала Генри решил, что Мэри уснула, дожидаясь его прихода — но не в характере Мэри было уснуть на полу. Он наклонился и приложил руку к ее шее, пытаясь нащупать пульс. Перекладывал и перекладывал пальцы, но пульса так и не нашел. Тогда Генри поднял Мэри, и она неожиданно оказалась очень тяжелой. Он стоял с ней на руках, пытаясь осмыслить происходящее, потому что она совершенно точно была мертвой, и было совершенно непонятно, что с этим делать. Наконец Генри осторожно положил Мэри на кровать. Кликнул Ленни. Тот пришел, посмотрел на тело, кивнул и выбежал, и через некоторое время в комнате оказалось очень много людей. Бертрам, явившийся среди прочих, взглянул на тело лишь мельком, зато и пристально посмотрел на Генри. Вопросительно поднял брови. Генри яростно покачал головой. Бертрам спокойно кивнул.

В комнату вошла королева. Она смотрела на тело долго, и совсем не смотрела на Генри, сидевшего в кресле с настолько растерянным видом, что он даже не попытался встать в ее присутствии. Потом королева повернулась к Бертраму и сказала: «Так», и все вздрогнули, потому что это «так» грозило перерасти в еще несколько трупов.

Первым соображать — и говорить — начал Бертрам.

— Генри, ты утверждаешь, что, когда пришел, баронесса уже была мертва?

Генри кивнул.

— И лежала на твоей кровати?

— Нет. Она лежала на полу за кроватью.

— И ты не знаешь, что она делала в твоей комнате?

— Нет.

Бертрам повернулся к королеве.

— Во сколько лорд Теннесси покинул ваш кабинет, моя королева?

— Только что, — отрезала она.

— А во сколько предположительно скончалась баронесса? — спросил Бертрам медика, изучавшего тело.

— Точно сказать не могу, но не позднее, чем несколько часов назад.

Бертрам хмыкнул и что-то пробормотал себе под нос. Генри протянул руку к столику, на котором стоял кувшин с вином и кубок, налил себе вина и поднес его к губам.

В следующий момент кубок вылетел из его руки, забрызгав вином всю стену. Он ошарашено смотрел на королеву, которая все еще держала его за руку и широко раскрытыми глазами смотрела на кувшин вина.

— Ленни, — спросила она очень тихо, — как это вино оказалось здесь?

— Я принес его, моя королева, — ответил Ленни внезапно охрипшим голосом.

— И где ты взял его? Из подвалов?

Ленни покачал головой.

— Смотритель винного погреба дал его мне. Сказал, что стоит попробовать.

— И ты не попробовал?

Ленни опять покачал головой, на этот раз сокрушенно.

— Я не пью вина. Живот не выносит.

Королева прикрыла глаза.

— Ты точно ни о чем не договаривался с баронессой, Генри? — спросил Бертрам.

— Нет. Я последний раз разговаривал с ней несколько дней назад.

— Значит, никто не мог знать, что она будет здесь.

— Если только она кому-нибудь не рассказала сама о своем намерении, — заметил начальник стражи.

— Вряд ли, — тихо сказала королева. — Я бы на ее месте не стала бы кому-нибудь рассказывать.

— Между вами и баронессой большая разница, моя королева, — усмехнулся Бертрам. — Но, скорее всего, вы правы. А это значит…

— А это значит, что кто-то пытался отравить лорда Теннесси, — глухо сказала королева.

Пыль и ветер

Генри ел. Это было тяжело, поскольку Джоан следила за каждым его движением, и любой кусок непременно застревал в горле всякий раз, когда он пытался его проглотить. Генри старался не смотреть на королеву, но иногда не выдерживал и поднимал на нее глаза, и каждый раз при этом чуть не давился.

После того, как Мэри Тойлер отравили в комнате Генри, он ел только в кабинете королевы и только в ее присутствии. Она сама настояла на этом — таким голосом, что даже Генри не пытался ей возразить. Королева же с тех пор перестала есть вообще. Говорили, что она сама боится быть отравленной, но Генри казалось, что причина в чем-то другом. Особенно когда она смотрела на него так, как смотрела сейчас.

Он безо всякого аппетита жевал кусок холодной говядины, когда краем глаза заметил, что королева пошевелилась, и снова невольно посмотрел на нее. Она подняла руки и устало провела по лицу. В последнее время Джоан часто так делала. Сейчас, вероятно, она почувствовала его взгляд, потому что, опустив руки, проговорила очень тихо:

— Я все время думаю о том, что было бы, если бы я тогда не поймала тебя за руку. Или если бы баронесса не решила прийти к тебе в комнату.

Генри заставил себя прожевать мясо и проглотить его, но нужные слова все равно не появились. Он никогда не видел королеву настолько растерянной. По правде говоря, он уже очень давно не видел Джоан настолько человечной. Генри мог бы обрадоваться — если бы не видел, чего ей это стоит.

Королева подошла к окну и стала машинально водить пальцами по губам. Потом неожиданно усмехнулась.

— Никогда бы не подумала, что буду благодарна за ее существование в твоей жизни, — пробормотала она, не глядя на него.

Генри долго следил за повторяющимся движением ее руки.

— Прости, — наконец сказал он. Джоан повернулась к нему.

— За что?

— Я не знаю, — пожал плечами Генри. — Просто иногда у меня возникает ощущение, что мне совершенно необходимо попросить у тебя прощения. Сейчас как раз такой момент.

Джоан невесело усмехнулась.

— Нужно заставить себя что-то делать, — пробормотала она, садясь за стол. Джоан посмотрела на бумаги перед собой, как будто не видя их, потом на мгновение прикрыла глаза — и когда королева открыла их, ее лицо было собранным, сосредоточенным и холодным.

***

Бертрам развернул бурную деятельность по расследованию убийства, не дожидаясь указаний со стороны королевы — при этом делал это настолько тихо, что стало понятно, насколько серьезно он отнесся к случившемуся. Не последнюю роль в этом, впрочем, играл старый барон, который тяжело переживал смерть жены и не желал мириться с вежливыми отговорками, которые ему поначалу приходилось выслушивать при дворе. Тойлер хотел даже добраться до Теннесси, чтобы потребовать у того объяснений — но этого, к счастью, Бертрам не допустил, взявшись за расследование лично и тем самым несколько успокоив барона. Поэтому, когда королева приказала начать расследование, оно уже шло полным ходом — и даже начало давать результаты. Бертрам знал толк в этом деле. С чем с чем, а с получением необходимых сведений у него никогда не было проблем.

Мужчина, которого они поймали, был среднего роста, худощав. В жестких светлых волосах уже блестела седина, но поджарое тело было упругим и сильным, а лицо — спокойным и вежливым. Аккуратным. Бертрам увидел арестованного в крепости Рокрот, тюрьме для особо опасных преступников, и невольно вздрогнул при виде него. Он достаточно давно общался с подобными людьми, чтобы сразу узнать характерную походку, движения, прищур глаз. Нет, он не ошибся. Это был убийца.

Бертрама очень смущало спокойствие этого человека. Он знал, за что его схватили, в чем его обвиняют, но не оказал ни малейшего сопротивления, а на первом же допросе сразу, безоговорочно признал свою вину. Да, это он под видом мелкого торговца продал вино во дворец. Нет, смотритель винного погреба попробовал вино сразу же. Просто сначала оно не было отравлено. Это была пробная партия, и только во вторую был влит яд, поскольку смотритель винного погреба и слуги уже не станут второй раз пробовать известное вино.

Убийцу спросили, собирался ли он убивать кого-то конкретного, потому что он же не мог знать, кому именно его нальют. Тогда он улыбнулся и сказал, что его вино сразу определили на стол к королеве. «Но ведь оно в результате попало к лорду Теннесси». Убийца снова улыбнулся. «Это почти одно и тоже». Он собирался убить королеву? «Возможно». Почему? Но тот лишь улыбался.

Бертраму все это очень не нравилось. Признания вины было недостаточно. И ему, и королеве нужны были мотивы. Или имя заказчика, потому что Бертрам с трудом верил в то, что за убийством никто не стоял. Заключенный не был похож на фанатика или сумасшедшего. Он был похож на убийцу экстра-класса. И Бертрама очень смущало, что этот убийца дал себя поймать. И устроил такое непродуманное покушение.

Бертрам написал королеве с просьбой разрешить ему все-таки применить к этому заключенному особые методы. Ответ королевы был устным и коротким, переданным через гонца:

«Ничего не делать. Я допрошу его лично».

Бертрам поморщился. Внутренний голос подсказывал ему, что этого не следовало делать ни в коем случае.

***

— Ты уверена?

Королева запрокинула голову и посмотрела на башню. Солнце, отраженное от белых камней, слепило глаза, ветер бешено трепал флаги, плащи, волосы.

— Я должна сама это сделать.

— Бертрам считает, что идти одной неразумно.

Джоан посмотрела на Генри и слегка прищурилась.

С каких пор тебя интересует, что говорит Бертрам?

С тех пор, как он совершенно прав.

— Пойдем вместе, — предложила она наконец. — Так даже лучше. Будет кому меня остановить… Если что.

Генри улыбнулся одними губами. Если что.

Они уже побывали у Бертрама, расположившегося в маленьком уютном домике коменданта крепости. В обычное время в нем было бы слишком шумно — жена и трое детей всегда плохо способствуют тишине и спокойствию, — но сейчас семья жила у каких-то родственников, и в доме коменданта царил покой. Бертрам был серьезен и мрачен, и это было настолько не похоже на него, что Генри насторожился. Лорд дознания не был склонен волноваться по пустякам. По правде сказать, раньше Генри вообще не подозревал, что Бертрам умеет волноваться.

Ветер налетал порывами, все время швыряя волосы в лицо. Джоан нетерпеливо их убирала, но новый порыв снова начинал трепать выбившиеся из прически пряди.

Рокрот был огромен. Постоянно разрастаясь вокруг главной башни, сейчас он представлял собой целый город. Говорили, что это самая укрепленная крепость в стране, и что в случае осады она может продержаться несколько месяцев, не получая никакой помощи извне. Однако крепость никогда не оборонялась от врагов снаружи. Она только охраняла тех, кто сидел внутри.

Они шли по узким проходам между каменных стен, через ряд тяжелых решеток, опускавшихся за их спиной. Шли по пустым коридорам, темным лестницам, все выше и выше — на верх башни. Наконец на одной из площадок винтовой лестницы комендант крепости, который лично вел их в сопровождении нескольких стражников, остановился. С площадки вела только одна дверь. Комендант снял с пояса связку ключей и начал медленно отпирать замки, один за другим. Прежде, чем отпереть последний замок, он замер и повернулся к королеве.

— Мне придется запереть вас там, ваше величество, — как будто извиняясь, пробормотал он.

— Конечно, — Джоан кивнула. Щелкнул последний замок, и комендант толкнул дверь, пропуская королеву и Генри вперед.

Они вошли в просторное помещение с высоким потолком. Свет из крошечных зарешеченных окон падал на каменный пол. В комнате не было ничего, кроме лежанки на полу, на которой сидел взъерошенный худой мужчина, прикованный к стене. При виде вошедших мужчина поднял голову и улыбнулся. Вежливо и аккуратно.

— Я буду ждать снаружи вместе со стражей, — снова как-то виновато сказал комендант. — Если что нужно будет — стучите.

Королева только кивнула.

Генри вздрогнул, когда услышал лязганье ключа в скважине. Это был неприятный звук.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель, — не переставая улыбаться, поприветствовал их мужчина. Королева слегка прищурилась. — Прошу прощения, что не могу предложить вам сесть.

Королева долго смотрела на него. Затем вдруг резко подошла и присела на одно колено, так, что теперь ее глаза были на одном уровне с глазами заключенного. Генри скрестил руки на груди. Ему не нравилось, что она сидит так близко к этому человеку.

— Я должна была догадаться, что это снова будешь ты, — сказала она тихо и неожиданно мягко. — Как тебя зовут?

— Вайль.

— И кто же теперь тебя послал, Вайль?

Вайль улыбнулся еще чуть шире.

— Правда, увлекательно? — спросил он вместо ответа. — Сама королева летит на встречу со мной, потому что только я могу ответить ей на вопрос, который ее так мучает.

Лицо Джоан стало жестким.

— Не наглей. Я ведь могу заставить тебя ответить.

— Не думаю.

— Не провоцируй. Я очень вспыльчивая.

— Ну так вперед. Убей меня. Сразу все станет ясно, не правда ли?

— Я могу недоубить.

— Не можешь. Я знаю тебя, королева.

Джоан сверкнула глазами. Потом неожиданно, одним из своих неуловимых движений, вскинула руку, схватила Вайля за горло и придавила к лежанке. Вайль перестал улыбаться и тщетно хватал ртом воздух. Генри вздрогнул. Он видел, как напряжены пальцы королевы, и догадывался, с какой силой они при этом могли давить.

— Джоан, — позвал он осторожно.

— Я в порядке, Генри. Все под контролем.

Она отпустила мужчину, он громко, судорожно вздохнул.

— Надо было прибить тебя тогда, — презрительно сказала Джоан

Вайль закашлялся и прохрипел:

— Безусловно.

— Джоан, — снова позвал Генри. Она обернулась к нему. — Это бесполезно. Он ничего не скажет.

Вайль вежливо улыбнулся, потирая шею.

— Ты прав, — Джоан пружинисто встала. — Но я уже узнала достаточно, увидев его.

Она прошла мимо Генри, внимательно наблюдающим за Вайлем, к двери и громко постучала.

Повисла тишина, изредка прерываемая кашлем заключенного.

Джоан постучала еще раз, громче и настойчивее.

Генри не спускал глаз с Вайля, который улыбался все шире. Королева тоже обернулась к заключенному.

— Что происходит? — прошипела она.

— Неужели ты думаешь, что я опять все тебе расскажу? — он склонил голову набок.

— Где комендант?

— Заботится о судьбе жены и детей, — пожал плечами Вайль.

Джоан и Генри переглянулись. Внезапно королева громко вздохнула. Медленно повернулась к Вайлю.

— Ты не собирался убивать Теннесси.

Тот снова пожал плечами.

— Это была комбинация с различными вариантами событий. Но, даже если бы Теннесси умер, ты бы все равно оказалась здесь.

— Но ведь ты тоже здесь, с нами, — заметила королева. — Чтобы ни случилось с нами в этой комнате, это же произойдет и с тобой.

Вайль улыбнулся. Почти грустно.

— Неужели ты думаешь, что меня простили после того, как я упустил вас обоих? Мне лишь дали шанс закончить жизнь красиво. И ведь получилось, — задумчиво добавил он.

— Красиво?.. — не выдержал молчавший до того Генри. Вайль бросил на него снисходительный взгляд.

— Конечно, красиво. Любая хорошо сделанная работа — это красиво. А это дело, безусловно, — мой шедевр.

Генри вздрогнул. Он встречал в своей жизни убийц, и даже убийц высококлассных, но еще ни разу не встречал убийц-художников. Это было как-то особенно жутко.

— Так, — решительно сказала королева. — Боюсь, я испорчу твое произведение искусства, Вайль. Генри, — она повернулась к нему, и Генри увидел, что ее глаза сейчас отливали жестким холодным золотом, — как твое колено?

— Нормально, — соврал он.

Королева кивнула, молниеносно подскочила к двери, а в следующий момент тяжелое полотно с треском вылетело из проема вместе с дверной коробкой.

— Тут и впрямь никого, — раздался голос Джоан с лестницы. Генри вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть, что иногда она начинала двигаться с совершенно неуловимой скоростью.

— Генри, бежим.

Он кивнул, но не мог отвести взгляд человека в цепях, мечтательно прикрывшего глаза. Человека, сочинившего свою и их смерть.

— Бежим, — Джоан уже снова была рядом. Она резко развернула его за плечо, мир крутанулся вокруг своей оси, и они побежали вниз по округлым каменным ступеням. Рука скользила по гладкому опорному столбу, мимо пролетали узкие зарешеченные окна. Они вылетели в коридор, очень широкий и непривычно светлый после жерла винтовой лестницы. Джоан резко остановилась и осмотрелась.

— Нам туда, — выдохнул Генри, стараясь не замечать боль в колене. До «нормально» тому было еще очень и очень далеко.

— Мы не знаем, кто нас там ждет, — Джоан закусила губу. Она посмотрела на Генри, и он увидел в ее золотых глазах что-то странное. Панику?..

В тот же момент ее лицо просветлело, и она торжествующе улыбнулась, глядя поверх его плеча. Генри обернулся. Свет в коридор шел из высокого, забранного витражом окна. Это была старая часть Рокрота, построенная еще тогда, когда замок не был предназначен для тюремного заключения. В камерах окна заложили снизу, но в коридоре оставили, справедливо решив, что каменный витраж на высоте четырех этажей является достаточной защитой от побега. И Генри, в общем-то, был с этим согласен.

— Джоан, — начал он неуверенно, но она нетерпеливо покачала головой.

— Нет времени думать. Или окно — или…

— Мы даже не знаем, что «или», — пробормотал Генри. Джоан раздраженно вздохнула и схватила его за руку, очень резко и сильно. Генри поморщился.

— Через окно, — сказала она тихо и твердо.

— Там решетка.

— Не смеши меня.

Он вовремя сообразил, что если не побежит вместе с ней, то может остаться без руки. Они рванули вперед, она взлетела на невысокий подоконник первой, слегка поворачиваясь и ударяя в витраж плечом и спиной. Раздался оглушительный треск и звон стекла, осколки посыпались вниз — Джоан еще раз дернула Генри за руку, и он выпрыгнул вслед за ней.

По правде сказать, строители тюрьмы и впрямь немного просчитались. Под окном было всего лишь два этажа — внизу к стене с этой стороны примыкал тот самый аккуратный домик коменданта, одной своей стороной выходивший на внутренний двор крепости. Домик врезался в стену остроконечной скатной крышей — и на один из этих скатов они как раз и приземлились. Генри успел лишь слегка согнуть ноги, чтобы как-то смягчить приземление — колено протестующе взорвалось болью — но у Генри не было времени обращать на него внимание, потому что они скользили по скату вниз вместе с черепицей, отрывающейся под ногами, и шансов остановиться на краю крыши, где проходил водосточный желоб, не было никаких. И Генри знал, что на такой скорости со вторым падением он уже не справится.

Джоан схватила его за плечо, он успел выставить ногу вперед, и они остановились, а черепица еще продолжала падать, с глухим керамическим стуком разбиваясь внизу о брусчатку двора. Наступила полная тишина, и только ветер снова трепал волосы.

Генри медленно выдохнул и осторожно посмотрел вниз. У стены были навалены какие-то доски, деревянные ящики, стояла поломанная тачка. До земли было не так далеко — но падать на весь этот хлам было бы неприятно.

Ветер подул еще раз, сдувая с кожи яркое полуденное солнце — и в этот момент позади них раздался оглушительный взрыв. Верхний этаж башни разлетелся, подлетели вверх балки, крыша у них под ногами содрогнулась. Генри не удержал равновесие и упал, сверху посыпалась черепица, щебень, доски.

А потом снова стало очень тихо.

Генри лежал на спине. Он очень хотел вдохнуть, но у него не получалось. Легкие отказывались раскрываться. В голове шумело и звенело, перед глазами шли круги.

Он ничего не слышал и не видел, поэтому не мог заметить, как Джоан мягко спрыгнула сверху, как подлетела к нему, не слышал, что она звала его. И только когда она положила руки на его лицо, только тогда он узнал, что она рядом, и открыл глаза.

Легкие наконец поддались, он тяжело, со свистом вздохнул, — но по-прежнему ничего не слышал. Она что-то говорила, у нее было очень испуганное лицо, и он видел, что с ней-то точно все в порядке, она была целой, живой и очень напуганной, и он просто обнял ее и прижал к себе, потому что это был единственный способ успокоить ее. Она уткнулась в него и, кажется, успокоилась. Постепенно мир вокруг стал проявляться по кускам — запах пыли, холодный сырой воздух темного двора, ноющая боль в спине и колене, тепло ее дыхания у него на шее. Он лежал, глядя в небо, Джоан казалась под его рукой очень маленькой, ветер по-прежнему гнал редкие белые облака, и Генри подумал, что ради этого можно было упасть еще несколько раз. Оно того стоило.

Слух вернулся последним, и тут же Генри услышал громкие крики, доносившиеся с другой стороны дома. Джоан приподняла голову и посмотрела на него.

— Как ты? — спросила она тихо и очень мягко.

— Отлично, — легкие жгло на каждом вдохе, и он не был уверен, что сможет встать. Но он прекрасно себя чувствовал.

— Там все считают, что мы умерли, — сказала она так же тихо. — Надо, наверное, пойти к ним.

Джоан мгновенно вскочила на ноги, он пытался заставить себя подняться, и тогда она протянула ему руку, он поморщился и встал. Она тут же развернулась и собиралась идти, но он позвал ее:

— Джо.

Она обернулась. Он подошел к ней, сильно хромая, наклонился и поцеловал.

***

Бертрам побежал в замок сразу после взрыва, но внутри начался пожар, коридоры заволокло дымом. Заключенные кричали в камерах, стража не знала, что делать. Выпускать, приказал Бертрам. Всех согнать в дальнее крыло. Остановить пожар. Прекратить панику.

Он стоял во дворе, пытаясь организовать весь этот хаос, и не спускал глаз с дверей. Из них выходили стражники и заключенные, но те двое, которых он ждал, так и не появлялись. И только когда башня рухнула, вызвав вторую волну паники и накрыв всю крепость облаком пыли — только тогда он понял, что ждать некого.

Налетел ветер, и ему стало очень холодно.

В это мгновение сзади, из узкого проулка, выходящего с нижнего двора замка, раздались шаги, а затем тихий, но отчетливый голос произнес:

— Мы здесь, Бертрам.

Он обернулся. Они вышли из-за угла дома, высокие, покрытые пылью, Генри сильно хромал, королева выглядела уставшей — и, хотя ветер по-прежнему кидал волосы в лицо королеве, а солнце слепило Генри глаза, — от них исходило удивительное спокойствие.

***

— Дважды, Бертрам. Дважды! — королева на мгновение остановилась и зло посмотрела на лорда дознания. Затем снова начала ходить. — Зачем мне нужно все твое учреждение, если ты не способен мне обеспечить безопасность одного конкретного человека?

Стоило хмыкнуть про себя дважды — но Бертраму было как-то не до хмыканья. Ему вообще было не до шуток.

Она ходила по комнате в доме бывшего коменданта крепости, теперь сидевшего в камере. Бертрам предлагал немедля его казнить. «Отыщите его жену и детей», — приказала королева. А потом объяснила Бертраму, что он вообще ни на что не способен — раз не мог защитить Теннесси.

— Моя королева, — осторожно начал Бертрам.

Она остановилась и посмотрела на него.

— А вы не думали, — осторожно продолжил Бертрам, — что лорд Теннесси находится слишком близко к вам?

Королева замерла.

— Ты тоже находишься близко ко мне, — возразила она, но голос звучал неуверенно.

— Не настолько близко, — неожиданно мягко сказал Бертрам.

Королева молчала. Отвернулась и отошла к окну. Постояла там, барабаня пальцами по подоконнику. Потом обернулась — и Бертраму снова показалось, что она очень устала.

— Я услышала, тебя, Бертрам, — сказала королева наконец, тихо и невыразительно. — Я подумаю.

***

Генри задержался в Рокроте на неделю. Ровно столько потребовалось ему, чтобы привести в порядок свое колено — и свои мысли. Потому что они, безусловно, успели порядком перемешаться, и ему нужно было время, чтобы расставить все по своим местам. Впрочем, как оказалось, у некоторых вещей не было своего места в привычной ему картине мира.

Он забыл, как велика была разница между Джоан на расстоянии — даже расстоянии вытянутой руки, — и Джо рядом. Он забыл, как это было удивительно и невозможно, когда она полностью доверялась ему, когда она переставала что-либо скрывать. Он забыл, как она умела принадлежать вся в одном простом движении — и как страшно было обладать ею, пусть даже на короткое мгновение. Он забыл, что вообще категории обладания, доверия, понимания, ответственности и честности приобретали с ней совсем другое значение.

И при этом она уехала, не сказав ему и двух слов. Он не хотел думать о том, что ошибся, что переступил границу, которую теперь нельзя было переступать. Потому что тогда картина мира съеживалась до необычайно малых размеров, и застревала тугим сгустком в солнечном сплетении — и Генри не нравилось это. Он не хотел всю оставшуюся жизнь давиться воспоминаниями о Джоан.

Генри приехал в Риверейн днем и сразу пошел в королевский кабинет. Весь последний день пути ему мучительно хотелось избавиться наконец от этого сгустка тоски, который так мешал внутри, и Генри надеялся, что, когда он увидит Джоан, ему сразу станет легче.

Погода за неделю не переменилась — в раскрытые окна кабинета светило яркое солнце, ветер шуршал свитками на столе. Королевы там не было. Генри сел в одно из кресел. Пятно солнца медленно ползло по полу, подбираясь к его ногам, заползло на колени и разлеглось там, обдавая теплом. Генри прикрыл глаза и начал задремывать, когда сзади раздались шаги. Он заглянул за спинку кресла, не желая вставать и сгонять солнце с колен.

В кабинет вошел Уорсингтон. Увидев Генри, он хмуро кивнул.

— Уорсингтон, — Генри кивнул в ответ, — а вы не знаете, где королева?

— В ратуше. У нее совещание с городским советом.

Генри немного удивился. До сих пор, если королеве что-то нужно было от городского совета — и даже если совету что-либо требовалось от королевы, — то совещание проходило здесь, в ее кабинете.

— Сказать по правде, — хмуро продолжил министр, — я искал тебя, Генри. У меня к тебе поручение от королевы.

У Генри появилось нехорошее предчувствие. Солнце жгло колени.

— Она издала указ, согласно которому все лорды, возглавляющие области, должны лично осуществлять управление на местах и в силу этого освобождаются от всякой службы при дворе. Как ты понимаешь, — добавил Уорсингтон как будто виновато, — это в полной мере относится и к тебе.

Солнце спряталось за пробегающим облаком, и коленям сразу стало холодно.

— Это и есть ее поручение ко мне? — спросил Генри вежливо и спокойно.

— Нет. То есть, не совсем. Она просила, чтобы ты уехал как можно скорее. По возможности — сразу, как окажешься здесь.

Генри только кивнул. Облако ушло, солнце снова пригрелось на коленях, налетевший ветер смахнул несколько свитков на пол. Генри встал, поднял их, положил обратно на стол и повернулся к Уорсингтону.

— Всего хорошего тогда, — сказал он вежливо и тихо, и тут же вышел.

***

Сначала Генри думал, что прямо сейчас возьмет и уедет. Но через полсотни шагов оцепенение, в которое он впал после слов Уорсингтона, сменилось раздражением. Он подумал: «Что за бред? Указ указом — но почему я должен уезжать прямо сейчас?» Еще через полсотни шагов Генри начал злиться. Потому что то, что она делала, было подло. Не жестоко, не глупо, а именно подло. Если ей что-то не нравилось, она могла об этом сказать. Если она не хотела больше его видеть — она могла ему об этом сообщить лично. И не прогонять его вот так, исподтишка, как будто она боялась встретиться с ним. Может быть, она действительно боялась. Но Генри вдруг понял, что его это совершенно не волнует.

На площади перед ратушей было пусто, налетавший ветер вздымал пыль. Королева, очевидно, все еще была там. Генри подошел к фонтану, сел на край, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Он мог и подождать.

Спустя бессчетное количество пыльных вихрей из-за дверей ратуши послышались голоса, и на улицу вышла дюжина человек, среди них и королева. Она продолжала что-то говорить, повернувшись к своему собеседнику, и потому не сразу заметила Генри, хотя его одинокую фигуру посреди пустой площади сложно было пропустить.

А потом Джоан увидела его, замолчала на полуслове и остановилась. Ее спутники с любопытством посмотрели на Генри. Он легко поднялся, не расцепляя скрещенных на груди рук, и подошел к королеве. Близко. Куда ближе, чем позволял этикет. Несмотря на ее высокий рост — и каблуки — он все равно нависал над ней, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее лицо было холодным и собранным.

— Так, — сказала она тихо и отчетливо, и стоявшие рядом сразу напряглись.

— Да, — подтвердил Генри так же тихо. — Так.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя.

— Уорсингтон не нашел тебя?

— Нашел.

— Тогда что ты здесь делаешь? — повторила она, и в голосе прорвалось легкое раздражение.

— Он ничего не говорил насчет того, что я не могу тебя увидеть, — голос Генри был очень вежливым и очень спокойным. — Уорсингтон что-то перепутал?

Она отвернулась и посмотрела в сторону, слегка закусив губу.

— Нет, — сказала она наконец как можно ровнее, снова встречаясь с ним взглядом. — Он ничего не перепутал.

Они холодно смотрели друг на друга, а члены городского совета с интересом наблюдали за ними.

— Ты что-то хотел мне сказать? — спросила она, и в голосе снова прозвучало раздражение.

— Хотел, — согласился Генри все так же спокойно. И, наклонившись к ней еще чуть ближе, тихо спросил: — Что ты творишь, Джо?

Ее глаза вспыхнули на мгновение, и она сделала глубокий вдох, прежде чем ответить.

— Я поступаю так, как считаю нужным.

— Ты поступаешь неправильно.

Ее глаза стали совсем желтыми, и она сказала, быстро, жестко и так тихо, что у стоявших рядом не было шансов ее расслышать:

— А ты серьезно считаешь, что, поцеловав меня, ты теперь имеешь право говорить мне, что правильно, а что нет?

На этот раз Генри потребовалось усилие, чтобы контролировать свой голос.

— Я считаю, что всегда имею право говорить тебе, что думаю.

— Ошибаешься, — возразила она жестко, — ты вообще не имеешь права говорить со мной, если я этого не позволю. Отойди на пять шагов, Генри, и прекрати эту сцену.

— И не подумаю.

Она снова глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

— Исчезни.

— Нет, — тихо сказал Генри и добавил. — Я уеду. Но не потому, что этого хочешь ты. Я уеду потому, что у меня нет никакого желания дальше терпеть твои лицемерие, трусость и подлость.

Она молчала.

Было очень тихо. Так тихо, что Генри слышал…

…как пыль шелестит, взметаемая ветром…

…как песчинки трутся друг о друга, и новые грани, отражая солнечный свет…

«Не надо», — подумал он, всеми силами стараясь прекратить это, вернуть реальность, сохранить ее целой и нерушимой. Он смотрел в глаза Джоан и видел там весь мир, растворившийся в ярко-желтом сиянии.

Она закрыла глаза, а когда снова открыла их, они были спокойными, ореховыми.

— Уезжай, Генри. Пожалуйста, — прошептала она с усилием. Отвернулась и пошла в сторону замка. Ветер опять кидал волосы ей в лицо, и она машинально убирала их. Члены совета один за другим быстро скрылись в ратуше.

Генри подошел к фонтану и снова сел на край. Поднял глаза и посмотрел на небо. Оно было совершенно таким же, что и неделю назад, ярко-синим, с рваными, стремительно несущимися облаками. То же самое небо. Тот же самый ветер. Ничего не изменилось.

Генри снова прикрыл глаза. Потом глубоко вздохнул и заставил себя встать. Пора было ехать.

***

Леди Теннесси сидела в кабинете и вязала. Теперь она могла делать это только днем, при ярком свете, идущем из высоких окон — в последнее время зрение стало ее подводить. Заказанные очки помогали, но все же леди Теннесси не хватало одной свечи, а тратить еще больше не хотелось. Она стала раньше ложиться, а если не удавалось сразу заснуть — что случалось все чаще, — просто лежала и думала. Ее жизнь была длинной. Ей было, о чем подумать.

Дни стояли удивительно теплые, даже несмотря на сильный ветер. В парадных помещениях дома окна открывались— леди Теннесси приказала распахнуть их настежь, подпереть все двери, и теперь по всему дому гуляли веселые сквозняки, вздымая пыль из углов и шевеля остывшую золу в каминах. Леди Теннесси вязала и сосредоточенно считала петли, то сдвигая очки на кончик носа, то поднимая их наверх, и бормотала себе под нос цифры, чтобы не сбиться — в коридоре послышались шаги, а несколько мгновений спустя в кабинет вошел Генри.

Леди Теннесси подняла глаза и внимательно посмотрела на него поверх очков.

Генри подошел к ней, наклонился и мягко поцеловал в щеку, после чего сел в кресло напротив. Леди Теннесси опустила глаза на вязание, поправила очки и спросила:

— Насколько все плохо?

Генри сдержанно улыбнулся.

— Бывало и хуже.

Она кивнула, не подымая головы. Генри сидел, подперев голову, и внимательно следил за движениями ее рук.

— И на сколько ты здесь? — спросила она чуть погодя.

— Надолго.

Леди Теннесси снова взглянула на него.

— И как долго продлится это надолго?

Генри слегка усмехнулся.

— Есть большая вероятность, что оно затянется навсегда.

Безмолвие гор

— Вы уверены, что хотите пойти один, милорд?

Ленни стоял рядом, озабоченно глядя, как Генри укладывает вещи в котомку.

— Конечно.

— Но ведь в этом больше нет смысла. Там никого нет. И, кстати сказать, вообще не известно, осталось ли от дома что-нибудь.

— Не говори глупостей. Ему не могло ничего сделаться за три года.

— И все же…

— Ленни. Пожалуйста, — Генри повернулся к нему. — Отпусти меня. Мне очень нужно побыть одному. Понимаешь?

Ленни не понимал. Его натуре были совершенно чужды тонкости вроде рефлексии или стремления к уединению. Но он прекрасно знал, что у Генри были свои причуды, и хорошо умел чувствовать, когда этим причудам следовало потакать.

— Я пробуду там недели две. Может, дольше. Поохочусь, приведу дом в порядок. Не волнуйся. Я вернусь.

Ленни кивнул. Судя по всему, ему был обеспечен как минимум месяц категорического безделья — потому что Генри редко возвращался в означенный срок.

И Ленни не ошибся.

***

Генри соскучился по горам, их совершенной тишине и абсолютному спокойствию. Кроме того, он чувствовал свою вину в том, что дом Сагра, скорее всего, медленно приходит в упадок, а он ни разу там не побывал. Генри казалось, что он в некотором роде получил это место в наследство.

Была середина осени. Горы, как и всегда, были безмолвными и равнодушными, и это успокаивало. Генри успел устать от чуткой проницательности своей матери, которая видела его насквозь и прекрасно понимала, что он чувствует. Поэтому сейчас Генри с удовольствием прислушивался к совершенному безмолвию, висевшему над верхушками деревьев вместе с густым туманом. Безмолвие ни о чем не спрашивало, оно не следило за ним с сочувствием или беспокойством — оно просто висело, мягко и неслышно, как и положено безмолвию.

Дом оказался в худшем состоянии, чем Генри ожидал. Крыша в нескольких местах прохудилась и начала течь, внутри было сыро, местами появилась плесень. Печка тоже пришла в полную негодность, при первой попытке растопить ее дым повалил изо всех щелей, и Генри долго держал двери нараспашку, чтобы в доме снова стало возможно дышать. В результате ему пришлось разводить костер на улице и готовить еду на нем. Спать в доме первые ночи тоже было неуютно — сырость и холод пробирали насквозь, воздух был затхлым и стылым.

Но Генри был рад. Ему предстояло столько работы, что он мог спокойно ложиться спать, не боясь, что назавтра ему нечем будет заняться. Он разобрал печь и сложил ее заново. Починил крышу. Половицы прогнили в тех местах, где на них попадала вода — он переложил пол. По ходу дела Генри вспоминал все, что ему когда-либо объяснял Сагр — о плотницком и столярном деле, о свойствах дерева, о правильном устройстве дымоходов, крыш и дверей, — осознавая, что едва ли не все эти полезные навыки он получил когда-то давно именно здесь. Он мог — теперь Генри понимал это, — жить здесь сколько угодно. При желании — всю жизнь. И это желание возникало у него все чаще.

Он много охотился — и в конце концов дичи стало столько, что Генри решил спуститься в деревню за солью. Кроме того, он почувствовал, что уже достаточно времени провел в одиночестве — можно было разбавить его каплей общения с живыми людьми.

В деревне были ему рады, как и всегда. Генри уже общался со старостой по дороге из Тенгейла, поэтому сейчас все темы для обсуждения сводились только к сетованию на промозглую погоду и предсказаниям ранней зимы. Лишь в самом конце, когда Генри принесли наконец соль, и он собирался уходить, староста спросил его:

— Не сочтите за грубость, ваша светлость, но вы надолго здесь?

Генри слегка нахмурился.

— Еще не уверен, — ответил он осторожно. — А к чему вы спрашиваете?

— Да хотелось узнать, поедете ли вы на торжества.

— Какие торжества?

— Как это какие! Или вы не знаете? — удивился было староста, но тут же сообразил. — А, ну конечно! Вы же уже вторую неделю в горах. Наша королева выходит замуж.

Генри, который укладывал соль в свою котомку, замер.

— И кто же будет королем? — спросил он, не подымая головы. Контролировать голос было проще, если не нужно было думать про лицо.

— Говорят, за старшего из сыновей лотарского князя, как бишь его?..

— Брайан, — машинально подсказал Генри.

— Верно, Брайан. А вы его знаете, милорд?

— Да, — очень спокойно ответил Генри, выпрямляясь. — Спасибо за соль, — вежливо добавил он, закидывая котомку на спину и собираясь уходить.

— Так вы поедете на торжества, ваша светлость? — спросил староста.

— Возможно, — сухо бросил Генри, не оборачиваясь, и поспешил прочь, пока староста не успел спросить еще что-нибудь.

Дойдя до переправы через ручей, Генри подумал: «Ну и отлично. Пускай выходит замуж. Непонятно, правда, как они уговорили лотарца с их обычаями жениться на женщине без ребенка — но это не мое дело. Это не имеет ко мне никакого отношения».

Начав подниматься по тропе вдоль скалы, он подумал: «Пускай выходит замуж. Но почему, о Тьма, она выходит замуж именно за этого идиота?»

Остановившись, как обычно, передохнуть на широкой каменной ступени под самым обрывом, он вынужден был признать: «Дело не в том, что он идиот, а в том, что она выходит замуж».

И наконец, на заходе солнца добравшись до дома, Генри устало сел на ступени и пробормотал:

— Проклятье.

Он долго сидел на крыльце, пытаясь как-то разнообразить это утверждение или привести его к какому-то более положительному виду. Но ничего не получалось. Он слишком быстро признался себе, насколько все плохо. Глупо было пытаться убедить себя в обратном.

***

Генри собирался в ближайшее время разобрать книги — некоторые из них сильно пострадали от сырости и холода, — и на следующее утро занялся именно этим, твердо решив, что будет делать то же самое, что и раньше. Он очень надеялся, что если упрямо продолжит жить, как ни в чем не бывало, то однажды утром проснется и поймет, что так оно и есть. Единственное, что его пока что смущало — это сколько лет понадобится ему на подобное просветление.

Разбор книг на первый взгляд показался очень правильным занятием. Проверяя состояние того или иного тома, он то и дело принимался читать, и так, неспешно и спокойно, прошло все утро. Прошлая ночь была бессонной и тяжелой — но после обеда Генри немного вздремнул, и оставалось еще много книг, которые можно было разбирать и листать — был шанс, что он благополучно доживет до вечера. А завтра, быть может, ему удастся прожить еще один день — и таким образом он дотянет до конца своих дней. Один день за раз. Это звучало не совсем безнадежно.

Во всех книгах на полях были пометки, но Генри старательно не присматривался к ним. Пометки были сделаны в разное время и двумя разными почерками, — он старался не думать, кто, кроме Сагра, мог оставлять записи в этих книгах. Точно так же он старался не замечать экслибриса королевской библиотеки на первом развороте. Это было совершенно лишним. Оно никак не относилось к сохранности той или иной книги.

Он методично просматривал том за томом, день клонился к закату — Генри втайне радовался успеху. День клонился к закату — значит, он уже прошел, этот день. Первый. Из многих. Прошел. И ничего страшного не случилось. Напротив — это был очень приятный, хороший, плодотворный день. Лучше многих. Сильно лучше некоторых.

Когда он пролистывал очередной том в поисках пятен плесени, его взгляд упал на одну из записей на полях. Навык уже появился к тому моменту — Генри отвел взгляд до того, как успел прочитать, что там было написано, но одно слово успело зацепить его против желания.

«Генри».

Он посмотрел на страницу.

«Спросить Генри, что он думает, когда (если) он вернется». Рядом волнистой чертой был выделен абзац.

Когда.

Если.

Генри долго держал раскрытую книгу в руках, потом резко захлопнул ее и бросил на стол. День, обещавший быть лучше многих, на глазах превращался в один из самых плохих. Генри продолжать сидеть, в комнате темнело, и он далеко не сразу заставил себя встать, зажечь лучину, растопить печь. Вероятно, стоило что-нибудь поесть, но думать еще и о еде голова отказывалась напрочь.

На улице полил дождь, безнадежный, холодный, проливной дождь, он лил и лил, и струя, бьющая из желоба на крыше, гулко журчала за стеной.

Генри уже собирался ложиться спать, но, дойдя до кровати, обнаружил на ней мертвую мышь. Она лежала на боку, трогательно поджав лапки, и, судя по ее виду, скончалась по причине крайне преклонного возраста. Генри вдруг представил, как эта мышь долго карабкалась наверх по деревянной ножке кровати, как ползла свои последние шаги по покрывалу, чтобы встретить конец на достойном ее долгой жизни смертном одре. Усмехнувшись, Генри взял мышь за хвостик и пошел на улицу, чтобы не очень торжественно выкинуть трупик под дождь. Вышел в тамбур, в темноте натыкаясь на инструменты, брошенные им прямо на полу, подошел к двери, распахнул ее — и в дождливых сумерках увидел прямо перед собой Джоан. Она стояла под сплошным потоком воды и в своем длиннополом кафтане напоминала большую мокрую птицу. Генри замер.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он глухо.

— Мокну.

Он стоял, слишком занятый тем, чтобы как-то привести в порядок все, что происходило внутри, когда она вдруг спросила с некоторым сомнением в голосе:

— Ты ловил мышей?..

Генри рассеянно посмотрел на трупик, который все еще держал за хвост. Потом пожал плечами и выбросил его далеко в темноту.

— Нет, — ответил Генри сухо. Бросил на нее короткий взгляд и осведомился: — Ты собираешься и дальше мокнуть? Или все же зайдешь?

— Зайду, — ответила она тихо. — Если ты не против.

Внутри Генри подошел к кухонному столу и повернулся к Джоан, скрестив руки на груди. Она осталась стоять у двери, с мокрой одежды на пол стекала вода.

— Так что ты здесь делаешь? — спросил он все так же сухо.

— Я хотела поговорить, — ответила она — но больше ничего не сказала.

— Вероятно, мне следует тебя поздравить? — заметил Генри, просто чтобы прервать молчание — и тут же пожалел. Он не хотел с ней об этом говорить.

— С чем?

— С предстоящим замужеством.

Джоан внимательно посмотрела на него.

— Для того, чтобы меня можно было с ним поздравлять, я еще должна на него согласиться.

Теперь настала очередь Генри внимательно смотреть.

— Но очень хорошо, что ты поднял эту тему, — продолжила она тихо, — потому что именно об этом я и хотела с тобой поговорить.

Генри сделал над собой усилие, чтобы не поморщиться.

— По правде говоря, я должна перед тобой извиниться, — медленно начала она.

— Потому что теперь ты хочешь снова выйти замуж? — спросил он сухо.

Джоан кивнула, но ее лицо было непроницаемым.

— Я не спрашивала тебя раньше, считаешь ли ты наш брак действительным или нет. Но до недавнего времени у меня не было повода об этом спрашивать.

«Ну да, — подумал Генри мрачно. — Совсем никакого повода».

В голове кружилось множество мыслей, и он никак не мог ухватиться за правильную, сказать то, что действительно думал и чувствовал. Слова сами наворачивались на губы, и тут же исчезали куда-то. Он повернулся к полке с посудой, висевшей на стене, взял чашку, налил из стоявшего на печке чайника еще теплой воды, и наконец сказал, не оборачиваясь к Джоан:

— Ничего не было. Ничего не считается. Ты можешь делать все, что хочешь.

Повисла тишина.

— Хорошо, — наконец ответила Джоан. И немного погодя добавила, слегка изменившимся голосом: — Спасибо за честность.

Генри кивнул, все еще глядя на стену прямо перед собой. Он слышал, как скрипнула входная дверь и как она захлопнулась обратно.

Генри прикрыл глаза, сжал зубы — а затем с силой стукнулся лбом о полку с посудой. Миски и кружки подпрыгнули и посыпались на столешницу и пол, разбиваясь на множество глиняных осколков.

— Генри?..

Он резко обернулся. Она все еще стояла у двери, держась за ручку, и смотрелаа на него широко раскрытыми глазами.

— Ты же ушла, — пробормотал он.

— Еще нет.

Он должен был сказать что-то еще, придумать что-нибудь, что помогло бы замаскировать рассыпанные вокруг черепки — но он вдруг почувствовал, что чудовищно устал — говорить, думать, чувствовать. Возможно, если бы он что-нибудь сказал, она могла бы в очередной раз не понять его или не услышать — но он просто молчал.

Дождь на улице лил с монотонной неотвратимостью.

Генри неуверенно подошел к Джоан — еще не понимая, почему она осталась, почему из ее голоса исчез металл — почему она больше не выглядит, как королева. Медленно поднял руки и взял ее лицо в свои ладони.

— Ты действительно выходишь замуж? — спросил он тихо.

Его руки не позволяли солгать.

— Я никому ничего не обещала, — ответила она.

Он слегка улыбнулся, затем наклонил голову и прикоснулся лбом к ее лбу.

— Я соврал, — сказал он просто. — Я не думаю, что это было не в счет.

— Я уже поняла, — пробормотала она, глядя в пол.

— Джо, — позвал Генри, чуть отстранившись, и она невольно вскинула голову. Его лицо было очень близко — внимательное и сосредоточенное. — Знаешь, какого цвета у тебя сейчас глаза?

Она тут же замерла.

— Какого?

— Зеленого.

Она не успела ничего сказать — потому что он наклонился и поцеловал ее, легко и нежно. Затем снова посмотрел ей в глаза.

— А сейчас? — выдохнула она.

— Зеленого.

Он поцеловал ее еще раз, теперь настойчивее, проведя рукой по шее, плечу, спине.

— Сейчас?.. — прошептала она, когда он опять отстранился. Его глаза были так близко, что она могла различить каждую темно-серую прожилку, тянущуюся от черного ободка к зрачку.

— Зеленого.

Теперь уже она подалась вперед, и его руки прижимали ее все сильнее — ведь, в конце концов, не имело значения, какого цвета глаза, если они были закрыты.

Лучина догорела и погасла. Но этого уже никто не заметил.

Джоан не знала, не могла знать, насколько Генри старался быть осторожным. Какого труда ему стоило сдерживать, останавливать себя — чтобы не напугать ее, не смутить, не причинить боль. Каждым движением он пытался убедить ее, что она не одна. И никогда больше не будет одна. Все, что он до сих пор так и не решился сказать, он говорил собой, руками, губами, всем телом — а она верила ему, потому что ей мучительно хотелось в это поверить.

А потом, неожиданно, она поняла, что не нужно верить — потому что это действительно так, всегда было — и всегда будет. И кристальная чистота этого знания поразила ее с такой силой, выстрелила внутри и отозвалась в переносице, разливаясь под веками миллионом ярких искр, что она крикнула — он почувствовал головокружение и увидел те же искры, только превращающиеся в невероятно яркие миры, и тогда он снова прижался ртом к ее губам, впуская ее крик в себя и сжимая ее как можно крепче…

Миры вспыхнули — и исчезли, оставляя после себя нестерпимо нежное перламутровое сияние, которое опустилось на них и впиталось в разгоряченную кожу.

Струя, бившая из желоба на крыше, гулко журчала за стеной, разбиваясь о землю тысячей брызг.

— Желтые, Генри, — прерывисто выдохнула она ему на ухо. — Я точно знаю, что они сейчас желтые.

Он усмехнулся и поцеловал ее в шею — туда, где была родинка.

— Вообще-то… — заметил он — как ей показалось, почти весело. — Вообще-то, они с самого начала были такими.

***

Он проснулся от кошмара. Это был тот же сон, что и обычно, только ощущение беспомощности было еще сильнее. Беспомощности и, в тот же момент, жажды мести. Каждый раз он все ближе подбирался к тому, кто это сделал, но все время был на несколько мгновений позже.

Генри тяжело дышал, глядя на потолок, подсвеченный предрассветными сумерками. Внезапно понял, что не может пошевелить рукой, и с удивлением посмотрел налево. Он не думал, что она останется, когда он уснет.

Он смотрел на нее, и следующее удивление было куда сильнее предыдущего, потому что он понял, что она спит. Он не видел ее спящей с тех пор, как в четырнадцать лет она лежала в горячечном бреду, а они с Сагром сидели по очереди у ее постели. Впервые за очень много лет он видел ее лицо таким, каким оно было на самом деле, ничем не искаженным и ничем не прикрытым. Она тихо дышала, и он почувствовал, что этот момент был куда более личным, чем все, что произошло до того.

Он лежал, не шевелясь, смотрел на нее и думал о тысяче вещей одновременно — и при этом ни о чем конкретном. За окном постепенно светало, он постепенно засыпал обратно, и, когда он проснулся, ее уже не было рядом.

***

Генри медленно спускался по тропе. Уже почти стемнело, различить землю под ногами можно было с большим трудом — но вовсе не поэтому Генри шел настолько осторожно. Он двигался так весь день. Это было очень важно.

Когда он проснулся утром — таким же серым, как и многие предыдущие, — и лежал, сосредоточенно глядя на мутное окно, из которого по столу растекался мягкий, тягучий, бесцветный дневной свет, на него внезапно накатило очень странное чувство — абсолютной цельности мира. Все вокруг ощущалось, как единая система, но почему-то Генри казалось, что любое неверное движение может эту необыкновенную упорядоченность разрушить — и он не знал, что покажется из-под обломков. Не знал и не хотел знать.

Когда свет разлился по всей столешнице и начал стекать на пол, Генри заставил себя встать. Он начал свой день — никогда еще это выражение не имело для него столь буквального значения, — и продолжил его, осторожно проживая каждое его мгновение, так вдумчиво и сосредоточенно, как никогда до того. Казалось бы, в таком состоянии он должен был бы постоянно и напряженно думать — но мироздание не давало ему отвлекаться. Каждая мельчайшая деталь теперь имела значение и требовала внимания.

Горы не были сегодня тише, и воздух был точно таким же пронзительно холодным и звеняще чистым, как и всегда — но Генри пришлось долго стоять на крыльце, чтобы привыкнуть к совершенному равновесию вселенной, которое он внезапно ощутил.

Каждое мгновение, каждый шаг заставлял его останавливаться и проживать на коротком вдохе всю жизнь, всякий раз новую и потому бесценную в своей уникальности. Он не охотился сегодня — просто ходил по горам, дышал и жил, а мир вокруг звенел совершенной ясностью и покоем.

Когда солнце скрылось за вершиной, Генри понял, что пора возвращаться домой. Он шел все так же осторожно, мягко обходя камни, деликатно спускаясь по осыпям, заботливо огибая деревья и кусты. Мироздание терпеливо мерцало вокруг, снисходительно допуская существование Генри в своей системе.

Когда он вошел в дом, на улице стемнело окончательно, резко, как это обычно бывает в горах, и мироздание дрогнуло и сжалось в пыльном мраке комнаты, как будто замирая в предчувствии чего-то нового. А в следующее мгновение, без предупреждения, без шороха или скрипа половицы, который мог бы его подготовить, Генри ощутил на своих губах ее губы, и всю ее — рядом, и в тот же момент вселенная взорвалась, отдала в затылок непониманием, застряла в горле жестким комком счастья и наконец раскатилась от солнечного сплетения по всему телу абсолютным торжеством.

И все. Больше не было ничего. Под осколками вселенной ничего не оказалось.

Но она — была рядом. Судьбы мироздания, мира и вселенной в сравнении с этим были не очень важны.

Матримониальные планы Уорсингтона

Бертрам внимательно следил за мухой, лениво ползающей по подоконнику. Уорсингтон хмуро следил за Брайаном, старшим сыном князя Лотарии, а тот, в свою очередь, покусывал светло-русые усы и напряженно следил за дверьми, ведущими в зал. По правде сказать, таких дверей было несколько, и потому Брайан не знал наверняка, за какими из них нужно следить. Из-за этого ему приходилось постоянно бегать глазами от одной двери к другой, и с каждым кругом он все больше нервничал и все яростнее кусал усы.

Брайан все еще не был уверен, что брак с инландской королевой — это хорошее и правильное решение. С того момента, как его отец с Уорсингтоном впервые стали обсуждать такую возможность, Брайан успел узнать о королеве много всего — интересного, страшного, странного и невероятного. Даже сотой доли этих слухов хватило бы, чтобы отбить желание жениться на ней — но, когда Брайан попробовал осторожно намекнуть об этом своему отцу, тот заметил, что Брайан отнюдь не первый мужчина, чья будущая жена на самом деле — дракон, и расхохотался. Сын не разделял веселья своего отца. Тому легко было говорить. Мать Брайана и троих его младших братьев если и подходила для сравнения, то только лишь с мышью. Притом мышью крайне робкой.

Они не услышали, как отворилась дверь у них за спиной, как не услышали и шагов королевы, поэтому ее приветствие застало всех троих врасплох:

— Добрый вечер.

Они обернулись — хором. Уорсингтон нахмурился. Бертрам слегка усмехнулся. Брайан сглотнул.

Вся идея этого брака принадлежала, на самом деле, первому лорду Инландии. Как только с горизонта исчез Теннесси, своей молчаливой невозмутимостью сильно мешавший всей расстановке сил при дворе, исчез тихо и незаметно, как будто его и не было, Уорсингтон решил, что пора действовать. Он дождался, когда королева перестала время от времени замирать с очень странным и очень нехорошим выражением лица, и начал тонко, деликатно и почти незаметно склонять ее к мысли, что неплохо бы ей все-таки выйти замуж. Сначала королева как будто вообще не слышала его. Но первый лорд не даром занимал свой пост — он отлично знал, что могут сделать время, терпение и настойчивость. И поэтому продолжал, как шарманка, занудно повторять одно и то же, любой разговор о делах государства сводя к тому, что стране нужен король. Он видел, что эти разговоры не вызывают у королевы никакого энтузиазма. Но она не говорила твердого «нет» — учитывая ее характер, это было многообещающим. И Уорсингтон решил, что пора полностью брать инициативу в свои руки. Встретился сначала с лотарским послом, прощупал через него почву, после чего написал князю Гзеду. Князь, разумеется, никаких возражений не имел — сыновьям давно пора было остепениться. Конечно, он и мечтать не смел о том, чтобы сватать кого-либо из них к королеве Инландии. Но если ему пишет сам Уорсингтон, веля молодому князю приехать лично… Следующее письмо отца Брайан доставил собственной персоной. Нельзя сказать, что будущий жених выглядел особенно счастливым. Но его мнение в этой истории волновало остальных меньше всего.

Когда Уорсингтон заявил королеве, что князь Брайан собирается приехать, чтобы свататься к ней, она отреагировала все так же спокойно. Сказала только «пусть едет» — зная ее характер, Уорсингтон был уверен в успехе предприятия. Настолько, что позволил себе при помощи Бертрама пустить слух о предстоящем браке королевы, хорошо понимая, что спустя несколько дней слух превратится в подтвержденную новость. А тогда и в самом деле все решится.

Разговор этот состоялся за пару недель до предполагаемого визита. Десять дней спустя пришло сообщение, что князь Брайан со свитой едет в Риверейн, и Уорсингтон счел своим долгом напомнить королеве еще раз об ожидаемом ими госте. Она только кивнула, и он позволил себе мягко намекнуть, что по этому поводу можно было бы надеть что-нибудь более… — «женственное», аккуратно пояснил первый лорд. На этих словах королева слегка улыбнулась, снова кивнула — Уорсингтон решил, что его услышали.

И вот теперь королева стояла перед ними — как обычно, высокая и прямая, в сапогах из тончайшей кожи до самого бедра, облегающих штанах из ткани плотного плетения и тунике, своей классической тунике свободного покроя с горизонтальным вырезом, открывающим ключицы и шею — ее вид ничем не отличался от того, как она выглядела обычно.

И при этом — отличался. Уорсингтон не мог понять, в чем дело, но королева действительно выглядела более женственной, мягкой, почти что нежной. Она не улыбалась, но в уголках глаз и губ проскальзывало какое-то оживление, при виде которого Бертрам усмехнулся, а Брайан нервно сглотнул. Королева смотрела на князя, слегка наклонив голову набок, немного изучающе… «Как лиса на кролика», — подумал Уорсингтон и нахмурился.

— Добро пожаловать, князь, — королева слегка улыбнулась. Брайан неловко подошел к ней и поцеловал протянутую руку.

— Что привело вас в наши края? — светским тоном продолжила королева. Князь растерянно моргнул. Он был уверен, что королева знает, зачем он здесь. Но, возможно, она хотела, чтобы он просил ее руки лично? В этом был свой резон.

— Моя королева… — начал он хрипло. Остановился, прочистил горло и продолжил: — Моя королева, я приехал просить вашей руки.

Королева слегка прищурилась. Уорсингтон нахмурился еще сильнее, предчувствуя неладное.

— И вы серьезно считаете, что я отдам вам свою руку, мой дорогой князь? — спросила королева, слегка подняв брови.

Брайан не сразу нашел, что ответить. Он стоял посреди зала, все смотрели на него, и он чувствовал себя полным идиотом.

— Но, моя королева, — наконец пробормотал он невнятно, — ведь Уорсингтон обещал…

Она вдруг оказалась прямо перед Брайаном, обдав его неожиданным теплом, и, наклонившись очень близко, тихо и отчетливо произнесла:

— Если Уорсингтон тебе что-то обещал, Брайан, то пускай сам за тебя и выходит замуж. Я никому слова не давала.

Она мгновенно отступила назад и пристально осмотрела собравшихся.

— Давайте на будущее договоримся, — сухо сказала королева. — Если я решу кого-либо назвать своим мужем — и вашим королем, — об этом сначала узнаем я и он, и только потом все остальные. А не наоборот.

Брайан изумленно переводил взгляд с королевы на первого лорда и обратно. Уорсингтон, бледный и уже почти не хмурый от раздражения, не выдержал:

— Но, ваше величество, все уже обсуждают предстоящую свадьбу. Нельзя просто так все отменить.

Королева смерила его взглядом. Ее лицо было совершенно невозмутимым — но почему-то Брайан сразу понял, что все можно отменить. Что все перестанут обсуждать предстоящую свадьбу, все сделают вид, что ничего не было — и он сам тоже сделает вид, что ничего не было.

— Мне очень жаль, князь, что вас ввели в заблуждение, — внезапно обратилась королева к Брайану. — Если вы согласитесь пройти со мной, я надеюсь, что мы сможем договориться о не менее выгодных условиях союза между нашими странами.

На этот раз дернулись и Уорсингтон, и Бертрам — идея, что королева будет о чем-то договариваться без их участия, явно не нравилась обоим. Но королева снова смерила их взглядом — и они замерли.

— Идемте, князь, — позвала она Брайана. — Нам многое нужно обсудить.

***

Бертрам вошел в кабинет королевы, как обычно, без стука. Он был единственным, кто позволял себе такую вольность — кроме, правда, лорда Теннесси. Но Теннесси здесь не был уже очень давно. Вроде как.

Королева сидела за столом и что-то писала. Как обычно, она не подняла головы, и как обычно, Бертрам был уверен, что она отлично слышала его и прекрасно знала, что это именно он.

— В чем дело? — спросила она, все еще не глядя на Бертрама.

— О чем вы договорились с Брайаном? — без обиняков начал тот.

Она подняла глаза и слегка усмехнулась.

— Я пишу записку тебе и Уорсингтону, а еще письмо Кристерсону.

Бертрам раздраженно вздохнул. Она писала послу в Лотарии. Значит, все окончательно решено.

И он даже не знает, что именно.

— А вы не думали обсудить с нами детали вашего соглашения? — не выдержал Бертрам.

— А вы не думали уточнить у меня, собираюсь ли я замуж? — прищурилась королева.

— Мы спрашивали. И вы не говорили «нет».

— Но я не говорила «да».

Бертрам промолчал. Это было правдой. Но не отменяло того, насколько неприятно все сложилось.

— Не волнуйся, — неожиданно мягко сказала королева. — У меня были веские доводы, почему Брайану не следовало на мне жениться. И он с ними полностью согласился.

— Какие доводы? — спросил Бертрам — заранее зная, что она не ответит.

Королева усмехнулась.

— Если вопрос о моем замужестве снова возникнет, мы обязательно это обсудим.

Бертрам снова вздохнул. Королева опустила голову и продолжила писать. Она выглядела спокойной, уверенной, мягкой…

Внезапная догадка озарила сознание вспышкой. Бертрам тихо кашлянул.

— Что-то еще? — спросила королева, не поднимая головы.

— Видите ли, — осторожно начал Бертрам, внимательно глядя на королеву, — меня кое-что беспокоит… Вы не знаете, где сейчас может находиться лорд Теннесси?

Он следил за каждым ее движением. Она подняла глаза на Бертрама, но ее лицо при этом оставалось совершенно спокойным. Слишком спокойным.

— Я полагаю, что он в Тенгейле. Разве нет?

— В том то и дело, что нет. Уорсингтон уже дважды в этом месяце писал ему, и оба раза гонец возвращался с сообщением, что хозяина не было в замке. Конечно, это могло быть совпадением, и лорд Теннесси в это время ненадолго отлучался куда-нибудь… Но тогда, я полагаю, он бы все-таки ответил, появившись в Тенгейле снова. А он так и не ответил.

Королева откинулась в своем кресле и медленно провела пальцами по губам.

— А по какому поводу Уорсингтон писал лорду Теннесси?

— Что-то про улучшение дорог на севере.

— Строительство тракта из Тенгейла в Заур?

— Кажется, да.

Королева продолжила водить пальцами по губам.

— Ну что ж, — сказала она наконец все так же спокойно. — Лорд Теннесси уже взрослый мальчик, мне кажется, и имеет полное право на свободное перемещение.

— Но он нарушает ваш собственный указ, моя королева.

— Я не приказывала лордам безвылазно сидеть в своих замках.

— Но вы приказывали им заниматься делами своих областей. А лорд Теннесси этого не делает, как видно.

Королева слегка прищурилась. Бертрам вздрогнул. Он понял, что его слова звучат так, как будто он хочет настроить ее против Генри. А это совсем не было его целью.

— Хорошо, — наконец сказала королева довольно сухо. — Как только он объявится, можете сообщить ему о моем высочайшем недовольстве. Чего еще ты хочешь от меня, Бертрам?

— Ничего, моя королева. Просто мы не могли его найти, и я подумал, может быть, вы знаете…

Королева внимательно смотрела на Бертрама, все еще прищурившись и водя рукой по губам.

— А с какой стати, Бертрам, — спросила она наконец, — ты решил, что я могу про него что-нибудь знать?

Бертрам молчал.

— Если это все, то иди, — заметила королева.

Он заставил себя вежливо улыбнуться и поклониться.

— Прошу прощения, моя королева.

Она не ответила и вернулась к своему письму.

Уорсингтон встретил его на нижней галерее.

— Ну что? — хмуро поинтересовался он.

— Пишет нам с тобой письма.

Уорсингтон поморщился.

— Но меня волнует другое, — заметил Бертрам.

— Что?

— Теннесси.

— А что с ним?

— Она говорит, что не знает, где он.

— И что с того?

— Помнишь, какой она была, когда Теннесси только уехал? А когда его пытались убить? Ты можешь себе представить, что он пропадает неизвестно куда, а ее это совершенно не волнует?

— С трудом, — признал Уорсингтон после недолгого раздумья.

— Вот и я — с трудом. Поэтому и думаю, что она отлично знает, где он. И, более того, бывает там сама.

— Это кажется мне все-таки довольно сомнительным…

— Да? Как ты думаешь, сколько времени ей нужно, чтобы долететь до… докуда угодно?

— Хм.

— Вот именно. В любом случае, стоит проверить, чем ее величество занимается по ночам.

***

Джоан прилетала не каждую ночь. Когда она была с ним, Генри не особо задумывался о происходящем. Думал он потом, в те ночи, когда ее не было. Уснуть все равно получалось только под утро, и Генри лежал в темноте, стараясь отпустить свои мысли, как научился это делать в заключении. Образы сменяли один другой, воспоминания смешивались с мечтами, рассуждения путались с игрой воображения…

Мысль пришла настолько неожиданно, что Генри резко сел на постели, застигнутый врасплох.

Он провел в Риверейне три месяца. За это время она пыталась превратиться в дракона несколько раз. Он покинул столицу в конце лета. Месяц назад Бертрам писал ему, что все в порядке. И почему-то Генри был уверен, что и сейчас все в порядке, что она не превращалась с тех пор, как он уехал.

Потому что в этом не было нужды. Джоан прекрасно контролировала себя. Она прилетала к нему — значит, могла свободно превращаться в дракона и обратно. И Генри сейчас был уверен, что Джоан могла бы остановить превращение, даже если оно начиналось помимо ее воли, не прибегая к его помощи.

Могла.

Но не останавливала.

В ту ночь он так и не заснул. А рано утром начал собираться в обратный путь.

Пора было возвращаться в Тенгейл.

***

Джоан смотрела на почти уложенную котомку спокойно, сдержанно, холодно. Генри заметил, как она вошла, но оглянулся лишь на мгновение и продолжил заворачивать еду в дорогу. Он собирался выйти следующим утром — надеясь, что в эту ночь она тоже не прилетит. Ему не хотелось разговаривать с ней.

— Ты собираешься уходить, — тихо произнесла Джоан.

Он кивнул, хотя она и не спрашивала.

— Видимо, есть серьезная причина, по которой ты решил это, ни сказав мне ни слова.

На этот раз Генри обернулся.

— Есть.

Она выжидающе смотрела на него.

— Это ведь ты начинала свои превращения? Якобы непроизвольные, те, которые мне приходилось останавливать?

Ее глаза сверкнули — в подтверждение, она могла бы уже не отвечать. Но, мгновение помолчав, Джоан сказала:

— Да.

— И в ту ночь, когда…

— Нет. Тогда — нет, — ее голос звучал твердо. Он поверил.

И почувствовал некоторое облегчение. Хотя бы тогда она не обманывала. Поэтому следующий вопрос он задал почти мягко:

— Зачем?

Джоан отвела взгляд. Пробормотала глухо:

— Мне нужно было сделать так, чтобы ты точно не мог исчезнуть.

— А просто попросить ты не могла?

Она слабо усмехнулась.

— Могла. Но это бы ничего не изменило, — и добавила едко:

— Ты уже однажды ушел.

На этот раз Генри не удалось сдержаться:

— Потому что ты попросила!

— А ты и не спорил!

— Я дал слово королю! Что, если ты попросишь меня уйти, я уйду!

Ее лицо слегка дрогнуло, но затем она заметила холодно:

— И на это ты тоже согласился.

Генри глубоко вздохнул, пытаясь не сорваться.

— Ты знала, как тяжело мне было тебя сдерживать. Чего мне это стоило.

Она снова отвела взгляд.

— У меня не было выбора.

— Был. Если бы ты хоть раз не стала прикрываться драконом и набралась смелости сказать честно, что ты чувствуешь.

Джоан вздрогнула.

— Ты мог бы сделать то же самое, а не радостно уходить всякий раз, когда я предоставляю тебе такую возможность!

Генри не выдержал:

— Я уходил не радостно! И я искал тебя все это время! Все эти проклятые три года я только и делал, что искал тебя! И вовсе не из-за дракона, а потому что по-прежнему считал тебя своей женой!

Сначала Джоан растерялась и явно не знала, что ответить. Но потом ее лицо снова стало спокойным и холодным, и, слегка прищурившись, она бросила:

— Целых три года только и делал что искал меня? И ни разу за это время не был с другой женщиной?

Он замешкался, и этого хватило, чтобы Джоан зло, торжествующе усмехнулась.

Генри снова сделал глубокий вдох и тихо спросил:

— А ты? Скажешь, что ни с кем не была?

Джоан перестала улыбаться — только злой прищур сохранился.

— В моем случае это было невозможно.

— И ты даже не пыталась?

Она долго молчала.

— Достаточно, Генри, — наконец сказала она. Пошла к двери, по пути бросив:

— Счастливо добраться до Тенгейла. По приезду напиши Уорсингтону. И Бертраму. Они тебя искали.

Генри не стал ничего отвечать.

Дверь громко захлопнулась. Он невольно обернулся — но на этот раз в доме никого больше не было.

***

Леди Теннесси ни о чем не спросила Генри, когда тот вернулся в замок. Но на следующий день за ужином заметила:

— Пока тебя не было, в столице происходили интересные вещи.

Генри сделал вид, что пропустил замечание мимо ушей, увлеченный едой. Его мать это, разумеется, не остановило.

— Наша королева сначала собиралась выйти замуж за молодого Лотарского князя, а потом передумала. Ты не знаешь, почему?

На этот раз Генри выразительно посмотрел на мать.

— Как я могу знать? Я все время был там, — он кивнул в сторону гор.

— А где в это время была Джоан? — невозмутимо спросила леди Теннесси.

Он не успел соврать сразу, а потом врать было уже бессмысленно.

— Что произошло? — спросила леди Теннесси.

Генри молчал. Его мать изучала его лицо.

— Вы поссорились, — продолжила она.

Генри снова не нашел нужным отвечать. В конце концов, она даже не спрашивала.

— Кажется, я допустила серьезный пробел в твоем воспитании, — пробормотала леди Теннесси. — Но с мальчиками всегда тяжело говорить о любви.

Генри мрачно посмотрел на нее.

— Сначала они слишком маленькие, а потом вдруг становятся слишком большими.

Он слабо усмехнулся. Генри хорошо помнил эту интонацию — ироничную и чуть усталую, как будто леди Теннесси наперед знала, что все ее слова будут сказаны впустую.

Она задумчиво смотрела на огонь, подперев голову рукой.

— Почему-то среди людей упорно бытует мнение, что любовь — это радость, счастье, блаженство и наслаждение. А потом оказывается, что все не так, и тогда те же самые люди заявляют, что любви не существует. И никому не приходит в голову, что они просто ошиблись, перепутали ее с чем-то другим. Любовь, Генри, — это слышать и понимать другого. Пытаться услышать и понять, во всяком случае. Мы с твоим отцом оба ошибались, — леди Теннесси повернулась к Генри и внимательно посмотрела на него, делая ударение на слово «оба». Он приподнял брови. — Оба, Генри. Но всегда мы пытались понять и услышать друг друга. Мы спорили, не соглашались, ссорились — но все равно пытались. И в моменты сомнения и одиночества мы обращались друг к другу — зная, надеясь, что будем поняты и услышаны. Это не наслаждение, Генри. И не счастье. Это работа. Тяжелая работа, в которой каждый день нужно безжалостно выкладываться по полной. И у тебя будут удачные дни. Будут плохие. Будут те, о которых ты никогда не захочешь вспоминать. Но каждый день ты будешь знать, что есть хотя бы один человек, который поймет и услышит тебя.

Генри снова усмехнулся — спокойно, холодно.

— Я не думаю, что Джоан хочет меня понимать, — он решительно поднялся из-за стола. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнула леди Теннесси. — Я завтра уезжаю, — добавила она будничным тоном, как будто всего предыдущего монолога и не было.

— Куда?

— К своей кузине. Мне понравилось гостить у нее осенью. Ты не будешь без меня скучать?

— Постараюсь, — улыбнулся Генри.

***

Скучать он начал на третий день. Губерт отлично справлялся с управлением областью, как делал это все предыдущие десять лет, и Генри не видел смысла начинать вдруг играть роль мудрого правителя — хотя благодаря пребыванию в столице его опыт в этой области сильно вырос. Тем более, что вид документов навевал неприятные ассоциации.

Он пробовал ходить по горам — но они больше не выглядели спокойными и прекрасными. Горы были промозглыми и серыми, как и замок, и весь окружающий мир. Генри заперся в библиотеке — но и чтение тоже не увлекало его, как раньше, и дело закончилось распитием с Ленни на двоих большой бутылки настойки и игрой в шахматы, в которых Ленни ничего не смыслил.

Впрочем, он быстро учился.

На следующий день Генри твердо решил не пить — но Ленни отказался как играть в шахматы на трезвую голову, так и пить в одиночестве, поэтому вечер в библиотеке грозил растянуться на целую вечность.

Он не видел Джоан больше недели. И она, по-видимому, не собиралась видеть его. Движимый внезапным порывом, Генри подошел к окну, распахнул его. Постоял, вглядываясь в ледяную свежую темноту горной ночи. Ветер шумел в деревьях — но больше ничто не нарушало первозданной тишины.

«Дурак ты», — подумал Генри, грустно усмехнувшись. Решительно захлопнул окно и вернулся в кресло. Открыл книгу, с позавчера валявшуюся на столике. Попытался вспомнить, о чем читал.

— Генри, ты дурак? — раздалось у него за спиной.

Он резко обернулся. Джоан стояла в дверях. Вид у нее был довольно сердитый.

— Это такая шутка? Открыть окно, а потом захлопнуть его у меня прямо перед носом?

Генри молчал. Ужасно хотелось рассмеяться — но он подозревал, что момент неподходящий.

— Я еле успела увернуться, — добавила Джоан раздраженно.

Генри встал подошел к ней. От Джоан веяло осенним холодом, раздражением и еще чем-то, что она, кажется, тщательно пыталась скрыть.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Генри, уходя от темы закрытых окон.

Джоан закусила губу. Осмотрела комнату за его спиной, как будто ища там ответ на вопрос, затем снова глянула на Генри. Нахмурилась. Отвела взгляд. Слегка кашлянула. Генри удивленно поднял брови.

— Джоан?

Она тяжело вздохнула, прошла мимо него к окну, которое Генри только что захлопнул. Постояла, барабаня пальцами по подоконнику.

— Тьма! — зло пробормотала Джоан, поворачиваясь к Генри. Она выглядела очень растерянной, и это его искренне забавляло. — Я не умею.

— Не умеешь что?

— Признаваться в любви. И вообще не уверена, умею ли я любить.

Не рассмеяться становилось почти невозможно, но Генри усилием воли заставил себя очень серьезно кивнуть.

— Но я хотела сказать… Потому что это надо сказать…

Она заговаривалась. Невероятно.

— Если с тобой что-нибудь случится…, то я… — Джоан смотрела куда-то чуть правее Генри. Ему очень хотелось глянуть, что же там такое, но он не спускал глаз с Джоан. В конце концов, когда еще ему представится возможность увидеть ее настолько неуверенной в себе?

Джоан так и не договорила, и Генри решил, что пора ее спасать.

— Я примерно понял, что ты имеешь в виду, — мягко заметил он.

Джоан глубоко вздохнула и снова отвернулась к окну. Пальцы запрыгали по холодному камню.

— Я не знаю, что делать, — голос Джоан звучал глухо — но был уже куда больше похож на нее. — Не могу же я всю жизнь летать к тебе, как почтовый голубь.

— Не можешь, — совершенно серьезно согласился Генри.

— Тогда получается, что тебе нужно жениться на мне.

— Я уже женат на тебе, — заметил Генри.

— Но об этом пока никто не знает, — фыркнула Джоан. — А когда узнают, обратного пути уже не будет. И тебе придется стать королем.

— И ты этого не хочешь.

— Да, — она обернулась, теперь явно расстроенная. — И, Генри, ты должен понимать, почему. Я никому этого не пожелаю. Тебе — в первую очередь. Кроме того, та моя проблема…

Она запнулась. Генри ждал.

— Я по-прежнему не могу иметь детей, — сказала она очень тихо. — Совсем, точно, наверняка. Собственно говоря, именно этим я отговорила Брайана от брака со мной.

Генри кивнул. Немного подумав, спросил:

— А если не считать твое благородное желание оградить меня от ужасов правления и заботу о моем потомстве? Ты бы хотела?

— Хотела бы я, чтобы ты стал королем? — переспросила Джоан.

Генри снова кивнул.

Она грустно улыбнулась.

— Хотела бы, чтобы рядом всегда был человек, которому я могу полностью доверять? Хотела бы больше не принимать в одиночку решения, которые принять не могу? Не гадать, какого еще олуха сосватает мне Уорсингтон для устранения внешнеполитических проблем? Не пытаться удержать двенадцать горланящих идиотов от того, чтобы они поубивали друг друга? Не думать о том, что никто не заменит меня, если я скажу, что устала и больше не могу? Ты спрашиваешь меня, хотела бы я этого?

Генри долго молчал. А затем, не говоря ни слова, повернулся к камину и стал по очереди заглядывать во все шкатулки, стоявшие на полке.

— Что ты ищешь? — спросила Джоан.

Вместо ответа Генри лишь пробормотал:

— Как обычно. Положил так, чтобы «точно не потерялось». Да что ж такое!

Он все хлопал крышками и скрипел замочками, чувствуя недоуменный взгляд Джоан. Но наконец ему повезло.

— Нашел! — объявил Генри и подошел к Джоан. Раскрыл ладонь.

Старинное кольцо и браслет тускло блеснули в свете свечей. Джоан громко вздохнула.

— Держи, — сказал Генри тихо, протягивая браслет. — И давай свою руку.

Джоан не спускала с него глаз — и, если бы Генри сейчас посмотрел на нее, он наконец узнал бы девушку, которая три года назад стояла с ним у края обрыва.

— Так, — деловито пробормотал Генри, рассматривая палец Джоан с надетым на него кольцом. — Johaneth, твое кольцо снова благополучно возвращается тебе, и так далее, и тому подобное…

— Генри! — вспыхнула она.

— Что? — он невозмутимо поднял взгляд. — Я в прошлый раз уже все сказал. Смысл повторять дважды?

Она сердито фыркнула.

— Дело за тобой, — улыбнулся Генри.

Джоан вздохнула. Взяла его за правую кисть и застегнула тяжелый браслет.

— Ничего не собираешься сказать? — ехидно поинтересовался он.

— А я тоже в прошлый раз уже все сказала, — совершенно спокойно заметила она.

Они посмотрели на свои руки.

— Уорсингтон будет в восторге, — пробормотала Джоан.

И вот тогда Генри наконец расхохотался.

Снег и смерть

Кольцо блестело на пальце королевы, когда на него падал солнечный свет, и этот блеск очень мешал сосредоточиться. А сосредоточиться Бертраму нужно было позарез.

— Но ведь это просто невозможно, — пробормотал он. — Брак монарха, если он не был одобрен родителями, должен быть согласован с Советом лордов, и только потом может проводиться церемония…

— Он же был одобрен, — глухо заметил Уорсингтон. — Я сам составлял текст того письма.

Бертрам мрачно глянул сначала на первого лорда, затем на королеву. Она была спокойной и невозмутимой, как обычно — пожалуй, еще более спокойной, чем обычно. Сейчас это была уже не маска, скрывавшая испуганную девочку. Девочка в маске устроила бы истерику, прошипела бы, что они сами должны придумать, как теперь все уладить, а она решила и точка. Королева, сидевшая перед ними сейчас, слушала их с вежливой внимательностью.

Но кольцо на пальце, тем не менее, блестело.

Потому что она действительно уже все решила.

— Но ведь письмо было написано тогда, — предпринял последнюю попытку Бертрам. — Сколько времени прошло?

— Не имеет значения, — покачал головой Уорсингтон. — У него не было срока давности.

— Бертрам, — тихо позвала королева. — Все уже случилось. По большому счету — уже тогда. Так что нет никакого смысла это сейчас обсуждать. Давайте лучше подумаем, можно ли преподнести эту новость так, чтобы никто не возмущался.

— Они все равно будут возмущаться, — буркнул Бертрам. — Брак с одним из них лорды воспримут, как личное оскорбление.

— Я знаю, — вздохнула королева. — Но пусть хотя бы возмущаются не слишком громко.

***

В конце концов они решили, что письмо о разрешении на брак королевы с лордом с Теннесси будет оглашено на Совете лордов, который созовут через месяц. Уорсингтон был запредельно мрачен, и даже Бертрам утратил свою обычную нахальность. Но Джоан это не очень волновало. Она чувствовала правильность происходящего, и это позволяло совершенно не обращать внимания на то, что думают о ней окружающие.

Она написала Генри — отчасти потому, что не хотела больше изображать перелетную птицу, отчасти потому, что очень хотела именно написать ему. Это желание возникло у Джоан еще вечность назад, когда она прочитала письма Генри к Мэри Тойлер. Ей хотелось написать ему, и еще больше — прочитать его ответ.

Ответ пришел четыре дня спустя. Джоан читала его, крутя в пальцах кольцо, которое по настоянию Бертрама сняла и теперь прятала на цепочке под одеждой, и улыбалась.

Генри подтвердил, что сам сообщит все леди Теннесси и дождется ее возвращения в Тенгейл, после чего они вместе приедут в Риверейн. «Я еще увижу тебя до тех пор?» — спросил он в конце. Джоан не знала. Ей очень хотелось встретиться с ним — и почти так же сильно хотелось немного побыть одной. Подумать, осмыслить, осознать. Она не могла быть такой же, как раньше — она уже была другой.

Но какой?

Джоан крутила в пальцах тонкое кольцо с резьбой по внутренней стороне и раздумывала над ответом.

***

Она лежала на постели, хватая ртом воздух и вцепившись пальцами в гладкий шелк покрывала. Образы из сна все еще стояли перед глазами, и паника душила Джоан.

«Это просто кошмар, — пыталась она успокоить себя. — Просто кошмар, который снится тебе много лет подряд. Он ничего не значит. Все в порядке».

Просто кошмар, согласилась она сама с собой. Но лучше я проверю, что все в порядке. Это не будет лишним. Стояла безлунная, черная осенняя ночь — но для нее уже давно не существовало темноты. Тем более — в этом облике.

Чуть севернее Дернби начал идти снег, чем дальше, тем сильнее. Земля внизу побелела, и весь мир окутало безмолвие, мягкая пушистая тишина. Тенгейл был совершенно темным, только у дверей Большого дома, охранявшегося двумя стражниками, горели факелы. Джоан подлетела к краю площадки перед домом, превратившись у самого парапета и осторожно ступив на него. Площадку тоже замело, нигде не было видно следов. Замок будто вымер. Джоан стало неуютно.

«Успокойся. Просто все уже спят, а снег пошел ночью. Только и всего».

Она подошла к дверям — и только тут увидела, что рядом с ними стояли вовсе не знакомые тенгейлские стражники.

— Ваше величество, — один из них шагнул вперед и вежливо склонил голову.

Джоан замерла. Холод разлился внизу живота, а потом вдруг резко подскочил к горлу волной тошноты. Джоан сглотнула.

— Прошу вас, проходите внутрь, — вежливый человек распахнул дверь. Холл был совершенно пустым. Мертвым. — Вас ждут.

Ждут. Кто? Как они здесь оказались? Что с Генри?

«Нет, — сказала она себе твердо. — Не смей думать ни о чем, пока не узнаешь наверняка. И следи за ними, за каждым их движением. И за своим лицом».

Джоан кивнула и осторожно шагнула вперед. Вежливый человек взял один из факелов, вошел следом за ней и три раза просвистел. Отблески пламени заплясали на стенах, высоком потолке, ступенях широкой лестницы, послышалось движение, чьи-то шаги, замок внезапно проснулся…

А затем наверху лестницы появилась высокая фигура и вкрадчивый голос мягко прошелестел:

— Здравствуй, сестрица.

***

Времени на то, чтобы удивиться появлению мертвого брата, у Джоан было. Она следила за каждым шагом Джона и за теми, кто спускался следом за ним, и одновременно напряженно прислушивалась, пытаясь определить, сколько еще человек находятся в замке.

Кроме того, Джоан поняла сейчас, что никогда не верила в его смерть. Слишком это было легко.

— Признаться, ты меня слегка разочаровала, — продолжал Джон. Он подошел к сестре — волосы блеснули кровавым в свете факела. — Я ожидал, что ты куда раньше навестишь своего супруга. Неужели ты не скучала?

Джоан молчала. Она слышала шаги наверху, в большом зале, в задней части дома. Десять, двадцать человек? Тридцать?

И она не знала, есть ли среди них Генри.

— Ты, наверное, хочешь узнать, что с ним? — улыбнулся Джон. — Все в порядке, уверяю тебя. Жив и здоров. Но что мы стоим здесь? — вдруг спохватился он с наигранным испугом. — Нельзя же королеву держать у дверей. Пойдем, сестрица. Если помнишь, я и сам был королем, так что хорошо знаю, как следует обращаться с монархами.

Он жестом указал на дверь в большой зал, и один из его людей тут же распахнул ее. Внутри тоже было пусто и темно, но следом за Джоан и Джоном заходили все новые и новые люди с факелами, кто-то стал разводить огонь в камине.

— Ну что ж, сестрица, — Джон сел на один из массивных стульев во главе стола и указал ей на место рядом. — Что-то ты все молчишь. Давай поговорим. Мы ведь давно не виделись. Очень давно.

Джоан опустилась на край стула, положив руки на колени.

— Зачем тебе Генри? — спросила она тихо. — Тебе ведь нужна я. Хотя я до сих пор и не понимаю, почему.

Джон слабо улыбнулся — тонкие губы слегка растянулись, стали еще тоньше.

— Конечно, мне нужна ты. Ты даже не представляешь, насколько.

Джоан не сводила с него глаз — но всем своим существом старалась не упускать любое движение в комнате.

— А поскольку тебе, по всей видимости, очень нужен Генри, — Джон внезапно посерьезнел, — настолько, что ты решила выйти замуж, то нам предстоит один не очень приятный разговор, сестрица.

И тут же, не дожидаясь ее ответа, приказал громко:

— Приведите его!

Джоан вздрогнула — внутри, внешне она сохраняла абсолютное спокойствие.

«Вытащить Генри, — подумала она быстро. — Превратиться прямо здесь нельзя — слишком опасно. Вытащить и потом превратиться».

— Ты не рада мне, — внезапно заметил Джон — и его голос был полон такой печали, что она невольно удивилась. Но тут же опомнилась.

«Он играет тобой. Не дай себя заговорить».

Вслух же Джоан сказала, фыркнув:

— Ребята, которых ты за мной послал, тоже не сильно меня обрадовали.

— Я беспокоился о тебе, — невозмутимо сказал Джон. — Не хотел, чтобы ты попала не в те руки.

— Очень заботливо, — ядовито заметила Джоан. Она чувствовала, как внутри закипает злость — но не могла сейчас дать ей выход.

Не сейчас. Еще рано.

— Я не хотел нарушить последнюю волю нашего отца, — серьезно кивнул Джон. — Он велел мне следить за тобой.

Злость стала превращаться в ярость.

— Не смей говорить об отце! — прошипела она.

Джон нахмурился.

— Но… — начал он — и в этот момент через маленькую дверь в дальнем конце двое ввели Генри, со связанными руками. Он моргнул от яркого света, прищурившись, осмотрел зал, встретился глазами с Джоан — и поморщился.

Генри точно был не рад ее видеть. И она хорошо понимала, почему.

Джон хлопнул в ладоши и встал.

— Наконец-то все в сборе! — воскликнул он радостно. — Можно начинать.

Он наклонился к Джоан.

— Я предлагаю тебе сделку, сестрица. Ты пообещаешь не объявлять о своем браке и никогда не подходить к Теннесси ближе, чем на предписанные этикетом пять шагов — и я отпущу его. Если не пообещаешь — он умрет. Если нарушишь обещание — он умрет. Надеюсь, вам не придет в голову проверять, не шутил ли я.

Взгляд Джоан был прикован к Генри — а сама она лихорадочно думала:

«Зачем ему это? Что за идиотское требование? Причем тут Генри и я? Джон пытался убить меня. Пытался, по всей видимости, убить Генри, затем — нас обоих. А теперь хочет просто разлучить? Что за бред? В чем может быть причина? Политика? Или он понял, что убить меня нельзя — но можно мучить и шантажировать всю жизнь? Или просто Джон сошел с ума, и никакой логики здесь нет?..»

Все это не важно, ответила она самой себе. Важно, что ты собираешься сейчас делать.

Лицо Генри было неподвижно, и только факелы отбрасывали на него неровный свет.

— Я не буду, долго ждать, сестрица, — прошелестел Джон за ее спиной.

Она знала, что надо соглашаться. Снять с шеи цепочку с кольцом в подтверждение своих слов и больше никогда не подходить к Генри. На торжествах, где он обязан будет присутствовать, она будет смотреть на него через весь зал, а его лицо будет совершенно неподвижным.

И у нее нет никакой гарантии, что это его спасет.

— Зачем тебе это, Джон? — повторила она. Ей нужно было потянуть время — а ответ на этот вопрос мог помочь принять правильное решение.

Если только Джон ответит честно.

— Я пообещал заботиться о тебе, — сказал он так просто и искренне, что Джоан невольно обернулась к нему. Его лицо было мягким. Как будто он и впрямь заботился о ней.

— Но причем тут Генри? — вырвалось у Джоан.

Глаза брата внезапно вспыхнули.

— Ты не понимаешь, верно? — процедил он. — Может, потому что не слышала ее криков?

— Чьих?

— Матери. Когда она умирала, рожая тебя.

Джоан тихо вздохнула.

«Так вот оно что. Вот за что он меня ненавидит. Я виновата в смерти матери. И его мучало это всю жизнь. И теперь он будет мучить меня».

— Но ведь ты всего этого не помнишь, — прошелестел Джон. — Ты не помнишь, что такое слышать, как страдает любимый человек, и не знать, чем ему помочь. Потому что помочь нельзя. Так может, стоит напомнить? Чтобы ты поняла, наконец?

Джон говорил все быстрее, шелест сливался в злобное шипение. Внезапно он подскочил к ней, рывком поднял со стула и повернул к Генри.

— Так что теперь ты будешь стоять и слушать, как кричит он. Я не знаю, протянет ли он двенадцать часов — но я очень постараюсь, чтобы протянул. Я думаю, мы начнем с пальцев. Как тебе такой план, сестрица?

Джоан замерла в тонких руках брата, не сводя глаз с Генри.

Это был сон. Тот самый, который она видела столько лет подряд.

И теперь он происходил наяву.

— Все хорошо, моя милая, — прошелестел Джон нежно, обнимая ее за плечи. — Просто ему будет очень больно, и он будет очень громко кричать.

— Кто сказал, что я буду кричать? — пробормотал Генри, впервые подавая голос.

Джоан вздрогнула. Что-то щелкнуло в голове — и она тут же стала видеть все ясно и отчетливо. Генри был живой. Он все еще был живой, он все еще мог говорить, и говорить с иронией, несмотря на то что с ним собирались сделать. В ее снах он всегда молчал — и это было самым страшным. В ее снах он был уже мертвым, она считала его мертвым. Но сейчас он был живым. И это все меняло.

— Ну что ж, — спокойно заметил Джон. — Может, так даже лучше. Ты будешь стоять и смотреть, как он пытается не кричать.

Джоан слегка расправила плечи.

— А кто сказал, что я собираюсь стоять и смотреть? — проговорила она тихо и отчетливо, — и сделала шаг вперед, легко высвобождаясь из рук брата.

До Генри было еще шагов тридцать. Пять человек стояли у дверей в холл у Джоан за спиной. Еще двое держали Генри. Ни арбалетов, ни луков не было ни у кого — значит, по крайней мере никто не сможет их пристрелить.

— Спокойно, сестрица, — прошелестел Джон сзади. — Еще один шаг — и он умрет.

— Отлично, — бросила Джоан. И пошла вперед, по-прежнему глядя только на Генри. Он приподнял брови.

— Джоан, стой! — крикнул ее брат. — Я правда прикажу его убить!

— Приказывай, — согласилась Джоан.

Она прошла половину стола.

Генри улыбнулся.

Джон шумно вздохнул сзади — и крикнул:

— Убейте его!

Но Джоан уже была рядом. Выбросила вперед руку, ударив одного из стражников ладонью под подбородок, а другой рукой выхватив у него из ножен короткий меч и тут же ткнув его в бок. В этот же момент Генри ударил второго головой по лицу так, что тот упал назад, повернулся к Джоан, подставив ей руки, и она быстрым точным ударом разрубила узел.

Двое рядом с ними медленно пытались подняться на ноги. Джоан обернулась к остальным. Генри выпутывал руки из веревки.

— Браво, сестрица, — громко сказал Джон. — Очень эффектно. Но как ты собираешься отсюда выбраться?

— У меня, — тихо пробормотал Генри, поворачиваясь к двоим на полу, — тот же вопрос. Эти скоро встанут. А за дверью есть еще. В холле, наверняка, тоже.

Джоан посмотрела на брата, людей за его спиной, высокие окна, камин, балки…

— В четыре счета, — медленно проговорила она.

Генри тихо вздохнул.

— Четырех у нас не будет.

— Я знаю.

Один из двоих, тот, который получил по лицу, встал.

— Раз, — пробормотал Генри. Джоан перехватила меч за лезвие. — Два…

— Смотрите! — взвизгнула Джоан и с силой метнула меч вперед и вверх, в один из столбов, идущих от балок к стропилам.

И люди, которые собирались на них напасть, купились на это. На короткое время они отвели взгляд, чтобы посмотреть на меч. А не на Джоан с Генри.

Они подбежали к столу.

Раз.

Оттолкнулись, вытянув руки вверх, схватились за балку, забросив себя наверх.

Два.

Вскочили на ноги и побежали по балке, огибая вертикальные столбы. Джоан на ходу выхватила торчащий в одном из них меч.

Три.

Они подскочили к маленькой дверце, Джоан распахнула ее, и они спрыгнули.

Четыре.

Внизу, в холле, было еще трое — но они никак не ожидали, что на них нападут сверху. Генри отбросил в сторону одного, Джоан парировала удар другого. Третий стоял далеко, у самой лестницы, и не успел — Генри и Джоан уже выбежали на улицу. Сзади распахнулись двери в зал.

Джоан ударила оставшегося у двери стражника, тот упал. Они побежали дальше, но Джоан дала себя обогнать, понимая, что именно сейчас ей следует превратиться.

И в то же мгновение жуткая боль пронзила ее спину чуть ниже левой лопатки. Джоан вскрикнула — а мир тут же рассыпался калейдоскопом безумных видений, взорвался мириадами сущностей.

И исчез.

***

Последним, что она помнила, была боль в спине. Все дело было, разумеется, в стреле из арбалета, застрявшей где-то внутри — но, когда сознание стало затуманиваться, ей стало казаться, что болело сердце. И чем дальше, тем сильнее — оно буквально разрывалось. Мир сомкнулся в застывшее совершенство, и крылья подняли ее наверх, прочь от разрушенной крыши, от засыпанного снегом замка, от земли — вот только боль в сердце не проходила. Напротив, она становилась все хуже, как тогда, когда она летела через весь мир, только чтобы перестать чувствовать. Внутри все взрывалось, и она крикнула — дракон крикнул, громко, пронзительно, — и понесся над горами. Они мелькали внизу черно-белой рябью, но как бы быстро он ни летел, ему не удавалось улететь от боли внутри. Он стал кружить, бить крыльями, крутиться в воздухе, пытаясь выбить, вытолкать из себя свое сердце, только бы это прекратилось, только бы не чувствовать его, но оно не исчезало, не отпускало, и наконец, выбившись из сил, дракон начал падать вниз и рухнул на землю, взметнув снег и пыль.

Но даже падение не выбило боль изнутри, и он продолжил метаться, катаясь по снегу, взметая снежные облака в воздух, впуская клубы пламени, отчего снег мгновенно превращался в пар. Дракон извивался и кричал, небо начало темнеть, померкло, а он все еще кричал. Настало утро, и прошел день, и пришла ночь, а дракон все так же метался, смешивая снег с землей, превращая ее под собой в черную грязь. Шел снег, он превращался в густой пар от пламени дракона и оседал на грязной серебряной чешуе, стекая и оставляя на ней серые подтеки.

Прошел еще один день, и еще один, и следующий за ним — дракон кричал и метался, пока у него не закончились силы и на это, и тогда он замолк, тихо лег на разрытой земле, прижал крылья и закрыл глаза. Вечность сомкнулась вокруг него, а в центре этой вечности медленно сгорало его сердце.

Снег продолжал идти, но дракон больше не изрыгал огонь, он лежал неподвижно, и снег бесшумно опускался на серебряную чешую и оставался на ней. Дракон лежал, снег шел, постепенно укрывая его целиком вместе с растерзанной им землей, так что она снова стала белой — белой и пустой.

Снег перестал идти, выглянуло солнце, скрылось, новые облака принесли новый снег и тоже ушли. Вечность надежно охраняла дракона — пока в ущелье, в котором он лежал, не раздались шаги.

Человек шел с юга, спускаясь по ущелью. Человек шел спокойно и осторожно, уверенно и упорно, он шел, не останавливаясь и не оглядываясь по сторонам. Он шел по снегу, не ведая о драконе, лежащем под ним. Оказавшись примерно между крыльями дракона, человек впервые помедлил и внимательно осмотрел ущелье. Дракон слышал его. Он слышал глухие шаги человека, он слышал, как тот остановился. Вечность разрушилась, и осталась только боль, и дракон тихо застонал. Человек замер, прислушиваясь. Дракон тяжело вздохнул — и медленно расправил крылья.

Снег зашуршал, серебро чешуи заблестело в лучах холодного зимнего солнца, ослепляя человека. Огромные крылья раскрылись над ущельем, озаряя его миллионом бликов.

— Не может быть, — пробормотал человек очень тихо. И, услышав его голос, дракон вздохнул и поднял голову. Человек вздрогнул и быстро отбежал в сторону — мгновенно провалившись по пояс там, где закончилась спина дракона. А тот продолжал медленно подниматься, сухой снег ссыпался с ледяной чешуи, и наконец дракон выбрался из сугроба, осторожно переступил на тяжелых лапах, и повернул к человеку голову. Древние глаза открылись — и встретились с широко раскрытыми глазами человека.

— Имдагосиад! — воскликнул человек — и улыбнулся. Дракон снова вздохнул — горячий воздух обдал лицо человека, — и прикрыл глаза.

Ты долго шел.

Человек поморщился, как от головной боли — потому что увидел все сущности понятия «долго». И их было очень, очень много.

— Ты… далеко… улетел, — с трудом ответил он, вкладывая в свои слова так много смыслов, как только мог. Проще всего ему далось «далеко» — теперь он знал, что это значит.

Дракон снова вздохнул — одновременно обдав его таким количеством сущностей, явлений, значений, времен и вселенных, что человек покачнулся, как от удара, и беспомощно потряс головой.

— Я… не понимаю тебя, — выдавил человек еле слышно. Дракон тихо фыркнул, выпустив из ноздрей облака дыма.

— Что? — человек резко поднял на дракона глаза. Тот внимательно следил за ним немигающим золотым взглядом.

— Я понял, понял, что ты имеешь в виду! — крикнул человек, прежде чем дракон успел снова опрокинуть на него шквал знания. — Но это невозможно.

Ты человек, — возразил дракон, и его собеседник невольно замер от внезапно повисшей тишины.

«Любопытно, — пронеслось у него в голове. — Моносущностное понятие? Никогда не задумывался об этом».

Он сосредоточился, чтобы сформулировать свою мысль.

— Я человек, — согласился он, снова удивляясь простоте звучания. Впрочем, и одного смысла оказалось вполне достаточно. Драконы не зря избегают моносущностей. Такие сущности слишком много значат сами по себе. — Ты прав, я человек, но именно поэтому я не могу войти в тебя. Драконы могут входить в людей, но не наоборот.

Ты ошибаешься.

Человек снова пошатнулся от потока знания, который обрушил на него дракон.

— Хорошо, — выдохнул он тяжело, — тогда что мне нужно сделать?

Увидеть.

Человек вопросительно поднял брови, глядя прямо в древние желтые глаза дракона, и в этот момент он увидел…

… как солнце, взрывая облака тысячей острых лучей, обжигает землю, истерзанную дождем и ветром…

… как пепел, поднимаясь над костром по бесконечной спирали, оседает на холодной и влажной от росы траве, отдавая свое последнее тепло…

… как огромный огненный шар, висящий посреди совершенно черной пустоты, взрывается миллионами брызг…

Человек вздрогнул и крепко зажмурился, но, когда он открыл глаза, шар никуда не исчез. Он присмотрелся повнимательнее, но всплески пламени слепили его…

— Здравствуй, Генри, — произнес тихий голос за его спиной. — Я очень рад наконец встретиться с тобой.

Имдагосиад

Генри медленно обернулся, внимательно рассматривая юношу, который стоял на фоне бесконечной темноты, подсвеченный огненными вспышками. Он был среднего роста, с иссиня-черными волосами и глазами, в которых в непроницаемую темноту вплеталось тонкое золото. Его лицо казалось пронзительно молодым, но совсем не детским, а очень мудрым, спокойным и чутким одновременно. У юноши было странное свойство — Генри как будто не мог до конца его разглядеть, и даже одежда, черная и простая, все время меняла свои очертания. Только глаза юноши оставались неизменными.

— Имдагосиад? — спросил Генри неуверенно. Тот кивнул, мягко и неуловимо одновременно. — Где мы?

— В моем сознании. Единственное место, где я могу спокойно поговорить с тобой, не опасаясь при этом тебя убить.

Генри оглянулся. Они стояли на небольшой, висящей посреди пустоты площадке, по краям которой стены невероятно тонкой каменной резьбы поднимались наверх, образуя у них над головами кружевной свод. Сияние огненного шара отбрасывало на пол ажурные тени.

— Это и есть твое сознание? — спросил он наконец, не сумев скрыть некоторого скепсиса в голосе.

— То, что от него осталось, — немного сухо заметил юноша. Генри вопросительно поднял брови.

— Видишь ли, — начал Имдагосиад, начиная медленно ходить вокруг Генри по каменной беседке, — я очень давно хотел с тобой встретиться. Один раз это почти удалось — помнишь, когда вы с Джоан впервые попробовали заговорить со мной?

Генри вздрогнул. Он помнил.

— Я пытался тогда предупредить тебя, — продолжил дракон. — Но вы оба разволновались — и все пошло насмарку. Скажи мне, почему люди всегда так волнуются по любому поводу?

Генри промолчал.

— Впрочем, я не с того начал, — поправил себя Имдагосиад, останавливаясь и бросая взгляд на горящий шар. — В твоей голове тысяча вопросов, и будет справедливо попытаться ответить хотя бы на часть из них. Ты не хочешь сесть? — неожиданно спросил юноша.

Генри удивленно обернулся и увидел прямо сзади себя складной деревянный табурет.

— Садись, — подбодрил его Имдагосиад. — А я, если ты не против, продолжу ходить. Так немного проще не замечать… этого, — он как-то странно махнул рукой в сторону бушующего пламени.

— Имдагосиад, — перебил его Генри, не обращая внимания на предложение дракона, — у меня есть только один вопрос, который по-настоящему меня волнует.

Юноша слегка склонил голову набок.

— Ты знаешь, — сказал Генри очень тихо. — Где она?

Дракон долго и внимательно смотрел на человека перед собой. А затем повернулся к огромному шару, озаряющему беседку рыжими всполохами.

— Она там.

Генри медленно повернулся следом за ним и впился глазами в сгусток пламени.

— Как?.. — начал говорить он, но больше не смог произнести ни звука.

— Сядь, Генри, — тихо и жестко приказал дракон. — Мне действительно многое нужно тебе рассказать.

***

— Мне четыре тысячи лет — намного больше, чем положено проживать драконам. Легенда, что драконы были созданы Тьмой сразу после сотворения мира, не более чем легенда — хотя бы потому что мир не прекращает твориться, даже сейчас. Впрочем, в каком-то смысле мы действительно порождение Тьмы, хотя все и намного сложнее, чем считаете вы, люди. Мы были созданы, чтобы провести мир от начала до конца. Все, что началось, должно закончиться — и мы те, кто начнет этот конец. Когда придет время.

Драконы появились очень давно — зная об этом мире все, зная его начало и конец, причину и исход. Мы знали все о Свете и Тьме, и о том мире, что лежит на тонкой грани между ними. Единственное, о чем мы не знали ничего — и не знаем до сих пор, — это человек.

Мы встретили вас почти сразу в этих горах. Иногда кто-нибудь забредал сюда, на северный край света — и натыкался на нас. И каждая такая встреча была для нас настоящим событием. Постепенно мы стали перебираться поближе к вам, в надежде понять вас — но чем больше мы узнавали вас, тем хуже понимали.

Я не помню, кто первым из драконов открыл, что может говорить с человеком. Такой разговор — очень непростая задача. Ваша сознание — это сплошная головоломка, мешанина понятий, путаница значений. Одно и то же в вашей голове может иметь разные смыслы, и вы легко меняете их местами, скрывая истинную суть вещей. Очень немногие из нас способны на такое общение. Для того, чтобы говорить с человеком, нужно думать о предмете, как о множестве вариантов сущностей, а не о его истинном значении, и это очень тяжело для нас. Мы не любим ненужных усложнений.

— Постой, — Генри впервые прервал дракона. — Ты хочешь сказать, что люди думают сложно?

— Конечно.

— Но я всегда считал, что это драконы думают тысячей сущностей, а нормальные люди только одной.

Имдагосиад грустно покачал головой.

— В том то и дело. Вы выбираете какую-то одну сущность и считаете ее истиной, и при этом упорно отказывайтесь видеть саму вещь, неделимую и цельную.

Генри изумленно молчал.

— Сейчас, в моем сознании, мы говорим истинными понятиями, полными смыслами — поэтому, кстати сказать, не можем здесь друг друга обмануть. Нельзя подменить единственное значение предмета, не изменив его целиком. А что есть ложь, как не подмена смыслов? — дракон снова улыбнулся. — Но мы отвлеклись. Драконы стали разговаривать с людьми — и, вероятно, именно тогда это началось. Возможно, проникая в сознание людей, мы оставляли себе частицу его сознания — и таким образом впервые получили возможность выбирать.

Вы считаете, что драконы не хотят умирать и боятся смерти — но это не так. Дело в том, что мы не можем умереть. У нас есть лишь начало, конец, и предначертанный путь между ними. Мы вышли из Тьмы и в конце пути возвращаемся в нее обратно. Мы перестаем быть. Но, общаясь с людьми, мы со временем получили от вас первое человеческое свойство — страх конца. И очень скоро узнали, как этот конец можно отсрочить.

Мы научились оставаться в сознании человека. Это меняло путь, открывало новую возможность существовать — мы делали выбор жить дальше и тем самым меняли свою судьбу. Мы не хотели полностью подчинять себе этих людей. Но человек, увидев однажды мир нашими глазами, уже не хотел видеть его по-другому. Мне жаль, что я не могу показать тебе этого сейчас — иначе ты бы понял меня.

— Не можешь мне показать? — переспросил Генри. Дракон слегка нахмурился.

— Я расскажу и про это тоже. Но все по порядку. Драконы стали оставаться в сознании людей, но позволяли им самим выбирать свой облик, самим решать, оставаться им людьми или становиться драконами. Так появились первые Мастера драконов. Они были людьми, которые предпочли остаться в человеческом теле и сознании, сохранить сущность человека. Мастера стали посредниками, переводчиками между нами и остальными людьми. Со временем оказалось, что и обычный человек может научиться разговаривать с нами, не впуская при этом нас настолько, чтобы самому стать драконом. У Мастеров появились ученики.

Иногда кто-нибудь из нас все же подчинял человека полностью для того, чтобы продлить свою жизнь — такой человек чаще всего уходил однажды в горы и больше его уже никто не видел. Если же он и возвращался домой, его родственники и соседи обычно старались отослать его куда подальше. Кто-то после этого становился Мастером, кто-то просто исчезал. А мы продолжали жить, постепенно переживая во много раз положенный нам срок. Но по-прежнему ничего не знали о людях.

Нас на самом деле не очень много — драконов, которые считают, что мы должны узнать о людях как можно больше. Остальные вполне довольствуются тем, что люди продлевают нам жизнь. И еще меньше тех, кто, как я, хотел бы сам стать человеком.

Генри изумленно вскинул глаза на дракона, который продолжал медленно ходить по кругу.

— Ты удивлен. Многие драконы тоже не понимают меня. Но с того самого момента, как мы впервые встретились с людьми, я осознал, что в этом мире есть одна вещь, о которой мы не имеем ни малейшего представления и понять смысл которой можно, только став человеком. Это — смерть.

Сначала я думал, что достаточно просто узнать у людей, что это. Но оказалось, что вы и сами не понимаете сути этого понятия. Я потратил много столетий — но ни один человек так и не смог объяснить мне, что такое смерть.

Тогда я понял, что это надо испытать самому. Но сделать это можно было, только став человеком. Тебя всегда удивлял мой цвет — и он действительно очень необычен. Драконы рождаются угольно-черными, это цвет молодости для нас. Со временем мы светлеем, приближаясь к стальному, серому цвету. Чем старше дракон, тем светлее его чешуя. С каждым поглощенным человеком она светлеет еще сильнее — но обычный дракон проживает много сотен лет, прежде чем ему становится необходимо продлевать свое существование с помощью человека.

Дракон на мгновение замер, задумчиво глядя на огненный шар. Затем повернулся к Генри и посмотрел на него.

— Я поглотил сто пятьдесят две жизни.

Генри ничего не ответил, глядя в вечные глаза юноши.

— Каждый раз я надеялся, что человек окажется сильнее меня, что в конце концов он поглотит меня, а не наоборот. Я выбирал самых лучших, сильнейших, достойнейших — но всякий раз все заканчивалось ничем. Человек растворялся, исчезал, а я так и не узнавал ответа на свои вопросы.

Дракон остановился и внимательно посмотрел на Генри.

— Ты осуждаешь меня?

— Ты лишил жизни ста пятидесяти двух людей — только потому, что не мог удовлетворить свое любопытство? — Генри старался говорить очень спокойно — но ему это плохо удавалось.

— Но я не лишал их жизни, — возразил Имдагосиад. — Они продолжали жить, они возвращались домой, они оставались с теми, кого любили, и кто любил их.

— Надолго? — спросил Генри холодно.

Дракон отвернулся.

— Нет, — сказал он наконец тихо.

Генри смотрел ему в спину.

— Рано или поздно они исчезали. Я старался как мог, я прятался в их сознании так глубоко, как только это возможно — но рано или поздно они ломались, и я был бессилен это остановить.

— Но ты продолжал это делать. Ты чудовище, Имдагосиад.

Юноша развернулся и неожиданно весело посмотрел на Генри.

— Спасибо. Я знаю.

Он снова начал ходить по кругу, не прекращая улыбаться.

— Ты обвиняешь меня в бесчеловечности — забывая, что я действительно все еще не человек. Я только собираюсь им стать.

— Ты никогда не сможешь им стать.

Имдагосиад снова внимательно посмотрел на него.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что человек ровно настолько человечен, насколько он способен отказываться от собственных интересов в пользу других.

— Блестящая формулировка, Генри, — спокойно заметил дракон. — И часто ты ее придерживался в жизни? Я имею в виду, в тех случаях, когда это действительно было сложно?

Генри замер.

— Вот видишь. А ведь ты — человек. Но даже ты справляешься далеко не всегда.

— И ты хочешь сказать, что раз ты — не человек, то с тебя и спроса нет?

— Я хочу сказать, что каждый из нас должен в первую очередь спрашивать с себя, а потом уже с другого.

Генри упрямо молчал.

— О чьих интересах ты думал, когда убивал на стенах Риверейна?

— Чужих.

— Серьезно? А об интересах тех, кого ты убивал, ты думал? А Гелленхорт?

— Я его не убивал.

— А! — с улыбкой воскликнул дракон. — Значит, твоей вины в этом нет? Что же такое тогда вина? Ответственность за действия, которые мы совершили? Но ведь причины событий скрыты далеко в прошлом. Виноваты ли мы в том, что когда-то давно стали причиной разрушения? Несем ли ответственность за прикосновение, ставшее фатальным?

Генри глубоко вздохнул. Дракон продолжал улыбаться.

— Слишком много вопросов, Генри. Вопросов, на которые у тебя, человека, нет ответа. Потому что ты никогда не можешь знать наверняка. И тебе приходится выбирать.

Дракон внезапно посерьезнел и бросил на Генри долгий, изучающий, золотистый взгляд.

— И это то, чему я так завидую. Мое знание делает меня безучастным наблюдателем истории. Твое незнание делает тебя ее творцом.

— Но, если все уже предрешено — как я могу что-либо творить? — устало спросил Генри.

Рыжий шар давил на него словами дракона. «Она там».

Дракон улыбнулся.

— Ты можешь творить себя. Твой выбор делает тебя тем, что ты есть.

Генри вскинул на него глаза.

— Я думаю, мне следует перейти к тому моменту, когда я встретил Джоан, — сказал дракон тихо, не отрывая взгляда от Генри, который при звуке ее имени вздрогнул. — Тем более что именно из-за нее ты не можешь мне простить остальных сто пятьдесят одного человека, ведь так?

Генри не ответил.

— Я не хотел проникать в ее сознание. В то время я начал склоняться к мысли, что эти превращения бессмысленны и ни к чему хорошему не приводят, и собирался положить этому конец. Когда я увидел Джоан, я не собирался ничего делать с ней. Но в тот момент, когда она нечаянно посмотрела на меня — разумеется, не зная об этом, я отчетливо и явно увидел конец.

— Ее?

— Нет. Свой. И твой, Генри.

Генри громко вздохнул.

— Тебе не нужна была Джоан, — догадался он. — Тебе нужен был я.

Дракон с улыбкой кивнул.

— Но зачем тогда было вселяться в Джоан? Зачем было ломать ей жизнь?

— Генри, неужели ты еще не понял. То, что мы с тобой стоим здесь — результат выбора, множества решений, твоих и Джоан. Если бы я не вселился в нее, ты никогда не оказался бы здесь. И не был бы тем человеком, которым ты стал. Ваш выбор делает вас теми, кто вы есть. Не только то, что вы выбираете — но и то, как вы это выбираете.

Рыжий шар горел беспощадным рыжим светом. Дракон проследил за взглядом Генри и обернулся к странному светилу.

— Пора заканчивать, ты прав. Джоан там. Ее сознание поглощает и испепеляет все, что раньше здесь было, в бесполезной агонии. Она не хочет умирать, Генри. Пытается выжить и использует для этого меня. Но я слишком стар, — заметил юноша с грустной иронией. — Я и сам давно должен был бы умереть.

— Что я должен сделать? — тихо и невыразительно спросил Генри. И тут же ответил на вопросительную улыбку:

— Это ведь и есть то, для чего я был тебе нужен с самого начала?

— Иногда ты бываешь невероятно проницательным, — похвалил дракон — и осекся, встретившись с Генри взглядом. Снова стал серьезным и очень мягко сказал:

— Она умирает. И я ничем не могу ей помочь. Один — не могу.

— Я слушаю тебя.

— Я мог бы попробовать отдать ей свою жизнь. Ту сущность, которую она и так уже частично поглотила за эти годы — самую человечную свою часть, самую понятную для Джоан. И она снова станет обычным человеком.

Генри задержал дыхание.

— Но я не могу сделать это просто так. Если я отдам ей свою жизнь, я умру — а мы стали слишком сильно связаны друг с другом. Ты видишь, что делает со мной ее смерть — моя будет ни чуть не лучше.

Дракон замолчал. Генри смотрел в спокойные, вечные глаза, полные тьмы и золота.

— Ты должен отдать свою жизнь мне.

— Вместо Джоан? Существовать вместе с тобой? — спросил Генри — и тут же задумался. Жить с драконом. Не так страшно. Он справится. Джоан справлялась — значит, и он сможет. Лишь бы вытащить ее оттуда.

— Нет, Генри, — возразил дракон. — Ты должен стать мной. Или я — стать тобой. Я не могу сказать точно, как это лучше назвать — но от тебя останется не так много. От меня, впрочем, тоже.

— И это спасет ее? — спросил Генри тихо. Дракон слегка пожал плечами.

— Если сможешь вытащить ее оттуда. И если выживешь сам.

Генри посмотрел на него со злой, отчаянной усмешкой.

— И ты не можешь сказать наверняка? Ты же знаешь все!

Дракон мягко — и очень грустно — улыбнулся.

— Знаю. Но это твой выбор, Генри. И сделать его ты должен сам.

Генри поднялся и подошел к ажурной стене. Ему показалось, что переплетения стали еще тоньше, как будто они таяли от тяжелого рыжего света.

— Как мне добраться до нее? — спросил он спокойно.

— Захотеть, — просто ответил дракон.

***

Он стоял на узкой винтовой лестнице, а перед ним была толстая дубовая дверь. Генри обернулся — ступени уходили за поворот, в темноту. Он поднялся — и осторожно толкнул дверь.

В комнате ему пришлось зажмуриться — яркий дневной свет лился во все окна, расположенные по кругу. А вдоль стены ходила девочка, одетая в светло-серое платье. При виде Генри она остановилась и недоверчиво посмотрела на него.

— Как ты здесь оказался? — спросила девочка — и Генри готов был поклясться, что она не узнала его.

Генри невольно оглянулся — но за спиной был лишь еще одно окно. Он повернулся к девочке, которая не сводила с него серьезных ореховых глаз.

— А как ты оказалась здесь? — спросил он в ответ.

— Я пришла через дверь. Но я ее потеряла.

На этих словах девочка снова зашагала по кругу, бормоча что-то под нос.

— Что ты делаешь? — удивился Генри.

Она остановилась и раздраженно посмотрела на него.

— Считаю окна. Одно из окон — дверь. Окон одиннадцать, дверь — двенадцатая. Но ты меня опять сбил.

Она начала считать снова, а Генри вышел на середину комнаты и как завороженный следил за ее движением.

Девочка снова остановилась — и вдруг ее лицо скривилось, как будто она вот-вот заплачет.

— Я все время сбиваюсь, — прошептала она. Генри шагнул к ней. Обнял за плечи, хрупкие и сильные одновременно. Он боялся, что девочка отстранится от него — но та только еле слышно всхлипнула.

— Ч-ш-ш, — пробормотал он тихо. — Все хорошо. Я помогу тебе выбраться.

Девочка подняла на него серьезное, хоть и заплаканное лицо — и вновь посмотрела с недоверием.

— Как?

Генри улыбнулся — и отступил на шаг назад, отпуская ее.

— Выйди на середину комнаты.

— Так невозможно считать. Я пробовала.

— Поверь мне. Иди.

Девочка слегка поморщилась, но послушалась его и вышла в центр.

— И?

Генри отступил на несколько шагов назад — пока не уперся спиной в стену.

— Начинай считать от меня. Слева направо или наоборот — как тебе больше нравится.

Девочка нахмурилась. Генри ободряюще улыбнулся.

— Начинай.

Она глубоко вздохнула — и начала считать, медленно поворачиваясь налево и скользя взглядом от окна к окну.

А потом она снова повернулась к Генри — и замерла.

— Ты стоишь рядом с дверью, — удивленно сказала она — и вдруг крикнула, радостно и ясно:

— Ты стоишь рядом с дверью!

Генри улыбался.

Она подбежала к двери, которая и впрямь была на месте двенадцатого окна. Дернула за ручку, распахивая тяжелое полотно.

— Идем? — повернулась она к Генри.

— Да, — кивнул он. — Иди.

— А ты?

— А я — следом.

Девочка долго и внимательно смотрела на него.

— Спасибо.

— Не за что. Иди. А то она ведь может опять исчезнуть, — пошутил Генри, продолжая улыбаться. Девочка вздрогнула, кивнула — и скрылась за дверью.

Генри прикрыл глаза, слушая, как скрипят старые петли. Когда он открыл глаза, слева от него было лишь окно.

Он вышел на середину комнаты, лег на пол, уставившись в потолок.

Потолок, которого не было.

Было небо, белое, голубое, синее, бледно розовое, золотистое, ярко-рыжее, глубокое и бесконечное. Генри лежал на полу — и улыбался.

И небо улыбалось ему в ответ.

***

… Сущность всего?

… Сущность всего — Жизнь.

… Сущность Жизни — все.

… Сущность Света — Тьма.

… Сущность Тьмы — Свет.

… Сущность Жизни — Смерть?

… У Смерти нет сущности. У Жизни нет сущности. У всего нет сущности.

… У всего есть сущность. У Жизни есть сущность.

… Узнать сущность Смерти?

… У Смерти нет сущности.

… У Смерть есть сущность.

… Сущность Начала — Конец.

… Сущность Конца — Начало.

Сущность Смерти — Жизнь?

Спокойствие дракона

Она не сразу поняла, что открыла глаза — вокруг стояла такая же непроглядная темнота, как в небытии, из которого она только что вынырнула. Джоан моргнула несколько раз, пытаясь подстроить взгляд — но ничего не получалось.

И тогда она наконец поняла. Она ослепла.

Осознание обрушилось на нее такой тоской и беспомощностью, что Джоан судорожно стала шарить руками вокруг себя, пытаясь ощутить действительность, ощупать ее…

Под руками был шелк, чуть прохладный, гладкий.

— Ш-ш-ш… — раздалось вдруг откуда-то слева. Джоан замерла, парализованная страхом и темнотой, с трудом сдерживая желание закричать. Попыталась вспомнить, что было до того, как ее поглотило небытие, как могло оказаться, что она ослепла…

Внезапная вспышка света почти ослепила ее по-настоящему, и Джоан увидела полог кровати, на которой лежала, неясные очертания комнаты вокруг — и лицо человека, подошедшего к ней со свечой в руке. Это лицо казалось знакомым, и, разгоняя тьму, поглотившую мысли, Джоан смогла вспомнить, что человека с похожим лицом звали Генри.

Но это был не он.

Серые глаза Генри всегда смотрели мягко и пронзительно одновременно, твердо и нежно, грустно и весело. И никогда — холодно.

У человека с лицом Генри глаза были ледяными. И светились, переливались спокойной радугой перламутра.

— Как ты? — спросил человек с перламутровыми глазами голосом Генри.

Джоан глубоко вздохнула, пытаясь одновременно проглотить ужас, застрявший в грудной клетке — но он не исчезал. Она задыхалась, а ужас все рос и рос, заполняя собой все ее существо, затмевая разум и сознание, вглядываясь в нее спокойным перламутровым светом…

Джоан закричала.

***

— Съешь что-нибудь, — спокойно повторила леди Теннесси. — Тебе нужно восстанавливать силы.

Джоан с тоской посмотрела на стол, уставленный блюдами и напитками. Она не хотела есть. При одном взгляде на этот стол и этот зал ее начинало тошнить. К счастью, существо с лицом Генри больше не появлялось. Иначе Джоан снова с криками убежала бы.

Утром стало окончательно ясно, что она не ослепла — просто перестала видеть в темноте. Джоан понимала, что это могло означать. Она попробовала потянуться внутрь себя, отыскать снова силу и спокойствие дракона — но там ничего не было. Она наконец-то осталась наедине с собой. Стала свободной.

Джоан не чувствовала себя свободной. Она чувствовала себя пустой.

Почти сразу после того, как Джоан проснулась утром, к ней пришла леди Теннесси. Объяснила, что произошло и каким образом Джоан оказалась в Тенгейле, в котором больше не было людей ее брата.

Когда стрела ранила Джоан, она превратилась. Само по себе это не испугало нападавших, но одной струи пламени из пасти рычащего от боли дракона оказалось достаточно, чтобы люди Джона во главе с ним самим поспешили убраться из замка. После этого дракон улетел, а Генри отправился на его поиски. Леди Теннесси не могла сказать, что точно произошло, когда Генри нашел дракона, поскольку рассказывала она со слов существа с перламутровыми глазами, а оно многого не объясняло. Когда леди Теннесси вернулась в Тенгейл, то обнаружила пустой разоренный замок и записку от своего сына. А месяц спустя появилось существо, которое она приняла бы за Генри, если бы не его глаза. Существо принесло Джоан, ослабшую, замерзшую, без сознания, и начало за ней ухаживать — методично и бесстрастно. Спустя три дня Джоан очнулась.

Леди Теннесси не могла рассказать, что произошло, когда Генри встретил дракона — но Джоан догадывалась. Она больше не чувствовала ничего внутри — и так же отчетливо чувствовала, во что превратился Генри. Его глаза светились спокойствием и силой, которых у нее больше не было. Он был драконом, по-настоящему, целиком и полностью. Мыслил, как дракон, действовал, как дракон, чувствовал, как дракон…

Но ведь драконы не умеют чувствовать, верно?

***

Мир давил на нее. Джоан не подозревала раньше, насколько привыкла к способностям, подаренным ей драконом — к силе, скорости, слуху, зрению, ловкости. Теперь, когда она всего этого лишилась, ее прижимало к земле собственной неповоротливостью и медлительностью. Джоан сонно бродила по замку — из комнаты в зал, из зала в библиотеку, а оттуда — в кабинет леди Теннесси, нигде не находя себе места — и нигде не находя дракона. С той ночи она ни разу не встречалась с ним, и только один раз видела в окно. Он сидел у парапета на той самой скамейке, на которой так любил сидеть Генри. В той же позе, точно так же вытянув ноги.

Джоан отошла от окна.

***

Когда она остановилась рядом с ним, он не обернулся — хотя наверняка знал, что она здесь. Джоан посмотрела на горы, туда, где закат еще догорал над вершинами, очерчивая пики тяжелым черным цветом. Дракон молчал — и это было ледяное, спокойное молчание. Она не могла пробиться через него, не могла увидеть, есть ли что-то там, за маской отрешенности и равнодушия, или…

Или ничего уже не осталось.

Небо становилось все темнее.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил дракон тихо, но очень отчетливо. Джоан стало холодно от звука его голоса, и она поплотнее завернулась в плащ.

— Я чувствую себя… пустой.

Дракон повернулся к ней и внимательно взглянул перламутровыми глазами.

— Это пройдет. Ты привыкнешь.

— Не знаю.

— Поверь мне.

— Ты тоже не можешь этого знать, — неуверенно возразила она.

— Я знаю все, — спокойно заметил он, не сводя с нее глаз. И они подтверждали его слова. Эти глаза не могли ошибаться. Им были неведомы сомнение, неуверенность, страх…

Джоан не знала, что толкнуло ее на это. Но, повинуясь внезапному порыву, она подбежала к парапету, запрыгнула на него и повернулась к дракону. Голова закружилась, на мгновение Джоан показалось что она упадет, но ей удалось сохранить равновесие.

Глаза дракона чуть потемнели.

— Что ты сделаешь, если я упаду? — спросила Джоан жестко.

— Ты не упадешь, — спокойно возразил он. — Я поймаю тебя.

Она усмехнулась.

— А если нет?

— Я знаю, что поймаю тебя, — произнес он ровно.

— А я — нет! — закричала Джоан вдруг, и почувствовала, что на глаза навернулись слезы. — Я этого не знаю! И никогда не смогу знать наверняка!

Он слегка поморщился, как будто ее крик мешал ему сосредоточиться на чем-то важном.

— И мне страшно, — прошептала она, а слезы побежали по щекам, и она понимала, что все бессмысленно. Она не могла до него докричаться. Но все равно упрямо продолжала: — Сколько бы ты ни говорил, что поймаешь меня, мне все равно будет страшно. Потому что у меня за спиной пропасть. У каждого из нас за спиной пропасть. И однажды мы, рано или поздно, туда упадем. И я не знаю, — добавила она совсем не слышно, — когда ты не успеешь меня поймать.

Его глаза еще немного потемнели.

— Но я знаю, — возразил он, но уже не столь уверенно. — Я могу рассказать тебе.

Она замотала головой, и та снова опасно закружилась.

— Я не хочу знать. И это ничем не поможет. Этот страх не победить разумом, — слабо усмехнулась она, и соленые капли побежали по уголкам губ. — Я все равно знаю, что когда-нибудь умру. Но это не важно — если до этого у меня будет жизнь, целая жизнь, которую я смогу прожить. Так хорошо, как смогу.

— У тебя будет целая жизнь, — уверенно сказал он.

— А у тебя? — спросила она мягко. Из глубины ущелья у нее за спиной медленно поднимался промозглый туман, пробираясь под одежду, оседая на кончиках пальцев холодом, наполняя легкие свежестью и предвестьем ночи.

Он смотрел ей в глаза — и на мгновение Джоан казалось, что медленно, очень-очень медленно в них появляется что-то знакомое. Что перламутровый свет сменяется пронзительной серостью, что тьма вокруг радужки превращается в четкую черную границу…

Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза и тихо, спокойно попросил:

— Спустись, пожалуйста.

Она вздрогнула и спросила, с трудом стараясь звучать насмешливой и равнодушной:

— Но ты же поймаешь меня?

— Да, — согласился он.

— Но…

— Джоан, — сказал дракон холодно — и открыл глаза. Они снова были светлыми, перламутровыми. — Спускайся.

И в его голосе было что-то такое, что она не смогла больше спорить. Неловко соскочила на твердые каменные плиты.

— Я иду в дом, — пробормотала она наконец. — Я замерзла.

Он кивнул — и она ушла, оставляя за спиной мягкую тьму сонного ночного ущелья, черную стену гор, вырезанную из бесконечной глубины догорающего неба, и дракона, сидевшего на любимой скамейке Генри.

***

С того вечера дракон не избегал ее — во всяком случае, теперь во время каждой трапезы их было трое. Леди Теннесси явно старалась вести себя непринужденно, но отсутствие былой язвительности по отношению к сыну выдавало ее. Джоан знала, в чем дело. Леди Теннесси боялась его. Не понимала, чем он стал.

Джоан и сама этого не понимала.

Они сидели за ужином, Джоан пыталась заставить себя съесть хоть что-нибудь, и вдруг поняла, что давным-давно не видела того, кто совершенно точно должен был быть здесь.

— А где Ленни? — спросила она.

Леди Теннесси и дракон одновременно посмотрели на нее — тяжелый взгляд серых глаз и совершенно равнодушный — перламутровых. Потом они переглянулись, и дракон еле заметно кивнул.

— Когда на Тенгейл напали, — медленно начала леди Теннесси, — они убили всех, кто был здесь. Всех, кроме Генри.

На последнем слове она быстро посмотрела на дракона — как будто пытаясь понять, относится ли это имя к нему. Его лицо было спокойным, равнодушным.

И тогда Джоан окончательно поняла, что это существо не имеет с Генри ничего общего. Потому что Генри не смог бы быть спокойным, услышав, что Ленни убили. Он бы пытался не выдать своих чувств — но у дракона чувств не было.

Перламутровые глаза спокойно и холодно смотрели на Джоан.

Она опустила взгляд.

***

Джоан долго лежала без сна, глядя в потолок. Наконец не выдержала, торопливо нашла плащ, взяла со стола еще не догоревшую свечу — и выскользнула из комнаты. В доме было темно — очень темно. Пожалуй, единственным, чего Джоан действительно боялась, была темнота.

Она нашла дракона, где и ожидала — в библиотеке. И по тому, как он посмотрел на нее, поднявшись на встречу, поняла, что он тоже ее ждал.

— Что происходит сейчас в Риверейне?

Он улыбнулся.

— Я ждал, когда ты сама задашь этот вопрос.

— Но мы же оба пропали больше чем на месяц!

— Да, — согласился он. — Поэтому еще несколько дней ничего не изменят. А тебе нужно было прийти в себя. Кроме того… Они ведь знают, что случилось.

— Откуда? Ты писал кому-нибудь?

— Бертрам приезжал в мое отсутствие. Моя мать показала ему мою записку. Кроме того, твой брат узнал о том, что мы снова поженились. Об этом могли ему рассказать только Уорсингтон, Бертрам и моя мать. Я точно знаю, что она ни при чем — значит, остаются эти двое. Кто-то из них поддерживал с Джоном связь все это время. Организовал покушение на меня и тебя. Рассказал о свадьбе.

— Бертрам с самого начала помогал мне… — неуверенно начала Джоан. Она подошла к креслу и села — накатила слабость и усталость.

Ей не хотелось туда возвращаться. Выяснять, кто предатель. Бороться с последствиями долгого отсутствия…

— Он с самого начала появился неизвестно откуда, — возразил дракон. — С неизвестными мотивами.

Джоан нахмурилась.

— И ты не знаешь, кто это из них? Ты же знаешь все!

— Я знаю все, когда вижу человека, — мягко ответил дракон. — Я могу попробовать понять, в чем дело, лишь когда окажусь рядом с ними.

Джоан кивнула.

— Тогда нам надо ехать.

— Когда ты будешь готова? — только спросил он.

— Послезавтра.

— Точно?

— Да, — она сама услышала, что голос прозвучал почти уверенно.

Она не хотела ехать.

Но была готова.

***

Уорсингтон сказал, что ждать больше нет смысла. И слушать возражения не стал.

— Три месяца! — не унимался Бертрам. — Мы должны ждать три месяца! По закону! Кто из нас, Тьма тебя возьми, юрист?!

Уорсингтон нахмурился.

— У границы стоят крессы. Они уже знают, что у нас больше нет ни королевы, ни дракона. И через два месяца, весной, перейдут границу. Кто поведет войска им навстречу? Ты? Я? У нас не будет времени выбирать короля тогда.

Бертрам ничего не отвечал — потому что первый лорд был прав. Но это было нарушением закона.

И он все еще надеялся, что Джоан вернется — до того, как Уорсингтон успеет выбрать нового короля, потому что в этом случае она утратила бы свои права на трон. Бертрам никогда никого не любил, и точно не любил королеву — но при мысли, что он больше никогда не увидит Джоан, Бертраму становилось тошно. Он верил в эту девочку. Она была очень близка к его идеалу человека, с которым можно работать. С кем из этих олухов — лордов, имеющих право претендовать на трон — он сможет работать? Да даже Теннесси был бы лучше!

Но Теннесси тоже не было. Он ушел искать дракона. А им предстояло искать короля.

И убедить всех, что они нашли того, кого надо.

***

Порядок, по которому высшее дворянство избирало монарха, был установлен полтора столетия назад, во время правления Джона Седьмого. Супруга короля никак не могла произвести на свет наследника и даже наследницу, и король все сильнее переживал, что же будет со страной в случае его внезапной смерти. В то время королю еще полагалось подвергать свою жизнь опасности во время охоты и турниров, поддерживая престиж короны, и вероятность свернуть шею была очень и очень высока. Поэтому Джон Седьмой велел Высокому совету издать закон о выборе монарха в случае отсутствия у предыдущего короля прямого наследника. Согласно ему, после смерти бездетного монарха созывался Большой совет лордов. Те из них, кто состоял в подтвержденном родстве с королевской семьей, имел право заявить свою кандидатуру. Затем проходило всеобщее голосование, где для победы нужно было набрать не менее двух третей голосов, и избранный король провозглашался основателем новой династии.

Королева в конечном итоге благополучно произвела на свет сына, Джона Восьмого, и тот тоже внес в закон свои коррективы. Король имел неосторожность заблудиться во время охоты и две недели проплутать в Дернбийских лесах. Вернувшись же, он обнаружил, что в его отсутствие успели созвать Большой совет и выбрать нового короля. Джон Восьмой пришел в ярость, зачинщиков велел казнить, а в закон — вписать новый пункт, согласно которому, если не было достоверно известно, что король умер, совет собирался не раньше, чем через три месяца после его исчезновения.

Тогда все считали, что подобный закон не понадобиться никогда — ведь короли не имеют привычки просто так исчезать. За прошедший год о нем вспоминали уже второй раз. А теперь наконец решили воспользоваться.

На бумаге все звучало красиво и просто. На деле Бертрам уже видел бесконечные интриги, борьбу партий за влияние, союзы и контрсоюзы, заказные убийства…

«Надо удвоить штат», — подумал он. — «И узнать все обо всех возможных кандидатах».

Уорсингтон, снова действующий регент, назначил дату Большого совета через две недели. Он нашел лазейку в законе, согласно которой в случае военного положения три месяца можно было не ждать. Военное положение тут же ввели.

И Бертрам, кажется, был единственным, кого происходящее не устраивало.

***

Они встретились на галерее, окружавшей двор верхнего замка. Темнело, густые сумерки сочились через арочные проемы на каменный пол. Бертрам шел в сопровождении четырех человек — с недавнего времени у него появился повод быть чрезмерно осторожным.

Человек, проходивший мимо, вдруг тихо позвал:

— Бертрам.

Лорд дознания остановился и всмотрелся в него. Факелы еще не зажгли, а человек скрывал лицо под капюшоном — но по осанке и голосу Бертрам понял, кто это.

— Чем обязан, Эдвард? — ухмыльнулся лорд дознания, жестом веля своим людям отойти подальше.

— Ты в курсе, что задумал Уорсингтон? — еле слышно пробормотал Баррет-младший.

Бертрам приподнял бровь.

— Переизбрать короля раньше срока?

Баррет покачал головой.

— Можно, конечно, сказать и так. Только у него свои взгляды на то, кто должен стать следующим королем.

Бертрам прищурился.

— Продолжай.

— Сегодня ко мне обратились странные люди с очень странным предложением. Присягнуть Уорсингтону в качестве предводителя нашей области.

— А как же твой отец?

— Я задал тот же самый вопрос. Мне сказали, что пора менять страну и дать дорогу новому поколению.

— Что за бред?

— И опять мои слова, один в один. Тогда мне намекнули, что светлое будущее может обойтись и без меня.

— И что ты им в результате ответил?

— Согласился. И пошел искать тебя.

— Они тебя видели?

— Не знаю.

Бертрам задумался.

— А завтра Уорсингтон соберет всех лордов, по традиции безоружных, в тронном зале и предложит в качестве короля себя. И если кто-то не согласится, то этот лорд тут же уступит дорогу молодому поколению. С которым уже договорились.

Баррет кивнул.

— Но это же сыновья! Не могли они все, как один, согласиться на предательство своих отцов?

— Все, как один, не могли. Но, может, Уорсингтону удалось договориться и с кем-то из самих лордов. А в моем случае просто прощупывал почву. Ему достаточно примерно трети — остальные не сумеют нормально объединиться против него. Вспомни войну. Только сейчас у нас нет Джоан, которая бы могла все поставить на свои места.

Бертрам поднял на него взгляд.

— Нет, — согласился он — а сам в голове принялся считать.

Люди Уорсингтона. Они появились два дня назад — и это сразу не понравилось Бертраму. Их было слишком много, и они были слишком похожи на его собственных людей — собранных, спокойных, вежливых, с движениями и взглядами профессиональных убийц. Расклад сил был примерно равным — но ведь еще существовала королевская стража. И было неизвестно, на чьей она стороне. Должна была быть на стороне короны — но последняя пока зависла в воздухе, готовая опуститься на голову первого, кто захочет ею завладеть. Бертрам не знал, волнуют ли начальника стражи методы, при помощи которых корону собирался заполучить Уорсингтон.

— Эдвард… — начал Бертрам — но тут же замолчал, потому что со стороны тронного зала раздались сердитые крики. Он переглянулся с Барретом, махнул рукой своим людям — потом передумал и приказал двоим:

— Идите к другому входу.

Они кивнули и скрылись в полумраке. Остальные направились к главным дверям. Бертрам подозревал, что те могут быть заперты изнутри — но тяжелое полотно поддалось и распахнулось под его рукой.

В зале горели огни, и потому Бертрам мог с первого взгляда оценить представшую перед ним картину. Будь он художником, он бы смог оценить ее композиционную выверенность — тело лорда Ордея, лежащее в центре зала, четырех человек с мечами в руках, окруживших его, и пятую фигуру, стоявшую чуть в стороне. Но Бертрам художником не был — поэтому он оценивал совсем другое.

«Пятеро на четверых. Уорсингтон не в счет. Четыре на четыре. Еще двое с другого входа. Четыре на шесть».

Уорсингтон и его люди внимательно смотрели на вошедших. Вероятно, тоже считали. В наступившей тишине внезапно стало слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

Бертрам повернулся к Баррету и тихо пробормотал:

— Подними на уши весь замок.

— Рассказывать про лорда Ордея?

— Нет. Говори, что на регента напали. Есть шанс, что тогда тебя не убьют тоже.

Баррет кивнул и выскочил за дверь. Двое из людей Уорсингтона подались вперед, но Бертрам покачал головой. Регент нахмурился, кивнул на заднюю дверь у трона — но оттуда вышли те двое, которых посылал Бертрам.

Уорсингтон повернулся к нему.

— Ты рановато начал, — заметил Бертрам спокойно. — Стоило подождать до завтра.

— Ты делаешь поспешные выводы, — глухо ответил регент.

— Разве? Я пока еще никаких выводов не делал. Я только вижу труп.

— Он напал на меня.

— Я понял, — кивнул Бертрам. — Но теперь, как ты понимаешь, лорды не станут разгуливать безоружными. Я об этом позабочусь.

Уорсингтон нахмурился.

Из-за дверей послышались громкие шаги, как будто шло много людей.

«Быстро же парень обернулся», — удивился Бертрам.

Высокие двери с треском распахнулись.

— Уорсингтон, — раздался звучный голос Джоан. — С каких пор меня не пускают в Риверейнский замок?

Бертрам обернулся.

Они стояли в проеме рядом — она и Теннесси — в темных дорожных плащах, резко контрастирующих с блестящими доспехами стражи и яркими костюмами дворян, толпившихся за их спиной. Бертрам шагнул в сторону, пропуская толпу, хлынувшую в зал. Многие перешептывались, глядя на тело Ордея. Люди Уорсингтона отошли к регенту, собранные и вежливые — но мечи не убрали.

Король с королевой вышли в центр зала. Джоан долго смотрела на Ордея, но Бертрам со своего места не мог рассмотреть ее лицо. Затем она обернулась к собравшимся.

— На колени, господа, — сказала она, и ее голос снова разнесся под сводами гулким эхо. — Перед вами ваш король.

Дворяне снова зашептались, на этот раз рассерженно.

А затем к ним обернулся Теннесси. И совсем как тогда, на первом Большом Совете Джоан, люди стали один за другим опускаться на одно колено.

Бертрам изумленно уставился на них.

А потом Теннесси взглянул на Бертрама. Его глаза были пронзительно серыми, со странным перламутровым оттенком. И прожигали насквозь. И тут же, не понимая, что с ним происходит, Бертрам преклонил одно колено и низко склонил голову — а Теннесси в это время обратился к лорду-регенту:

— Лорд Уорсингтон, — его голос звучал тихо и отчетливо. — Вы обвиняетесь в измене короне, покушении на убийство и попытке государственного переворота.

Любопытство взяло верх — Бертрам приподнял голову. Теннесси приказал:

— Взять его, — и послушные Уорсингтону люди, вежливые и спокойные профессиональные убийцы подошли к регенту, окружили — и вывели из зала. Изумление Бертрама было столь велико, что он поднял голову еще выше и пристально посмотрел — сначала на Джоан, а затем на Теннесси.

И тогда он все понял.

Мертвая королева

Бертрам считал, что все понял — но ему понадобилось несколько дней, чтобы действительно осознать, как все было на самом деле.

Джоан отказалась от всего. От трона, от места в Совете, от участия в любых делах. Бертрам пытался ее отговорить — но она не желала и слышать о том, чтобы вернуться к управлению страной. Когда он пытался поначалу спрашивать у нее что-нибудь, она неизменно отвечала:

— Это лучше обсудить с Генри.

Имя своего супруга Джоан произносила глухо. Так обычно говорили про покойников.

Раньше Бертрам сомневался бы в том, насколько Теннесси можно доверить всю власть — но сейчас именно в этом он не сомневался. Генри — этот новый Генри со странными глазами — представлял собой идеал правителя. Он был рассудителен, справедлив, прислушивался к мнению других и решал все сам. Дворяне приняли его безоговорочно — все прошлые опасения по поводу брака Джоан не оправдались. С новым королем можно было бы работать.

Но не получалось.

Потому что всякий раз, когда Бертрам видел глаза короля, его охватывал ужас. Необъяснимый ужас, который не имел ничего общего с обычным человеческим страхом. Бертрам понял, почувствовал самим нутром, что теперь на троне Инландии сидел не человек с драконом внутри. На троне сидел дракон.

И Бертрам запаниковал. Он знал, что делать с людьми, как их контролировать, как ими управлять. Джоан плохо поддавалась контролю — но она, со всеми своими странностями, была хотя бы понятной. Нового короля Бертрам понять не мог.

Он снова пошел к Джоан — странной Джоан со звучным голосом, которая отказывалась им пользоваться, Она теперь обитала в приемной королевы, комнате, пустовавшей со смерти ее матери. Вид Джоан тоже пугал Бертрама — но уже по вполне понятным причинам. Она не очень хорошо выглядела. Мужской костюм, так шедший ей раньше, теперь смотрелся чужеродно, нелепо.

— Насколько он человек? — спросил Бертрам прямо.

Джоан, читавшая книгу, когда он пришел, смотрела на раскрытую страницу. Бертрам заметил гравюру. На ней был изображен дракон.

— Я не знаю, — ответила Джоан глухо.

— Но ведь вы должны его знать! Лучше, чем кто-либо еще!

Джоан грустно улыбнулась.

— Откуда, Бертрам? Сначала я жила в горах, а он изредка меня навещал. Потом три года я его не видела. Потом была слишком занята управлением страной. Я несколько раз с ним спала — но мне кажется, что есть женщины, которые даже это делали чаще и лучше.

Она снова опустила глаза на страницу книги.

— Есть, — внезапно сказал Бертрам. — Я знаю такую женщину.

***

Клара открыла гостиницу в Уолл-энде, северном пригороде Риверейна, через пару месяцев после того, как войска королевы вступили в столицу. Дом был именно таким, о котором она мечтала — с ухоженным палисадником, большими светлыми комнатами, удобной кухней. Клара наняла прислугу — повариху, конюха и двух горничных с безупречной репутацией. В Уолл-энде останавливались многие — это выходило сильно дешевле, чем селиться в Риверейне, да и сам городок был чище и опрятнее шумной, набитой столицы.

Клара рано ложилась и рано вставала. В семь утра она уже стояла за стойкой — строгая, подтянутая, внимательная и любезная. Следила за горничными — одну из девушек рассчитала за слишком вольное общение с клиентами. Еду на кухню закупала сама, выезжая на рынок с поварихой — торговцы быстро запомнили ее и не пытались обманывать.

Однажды в гостинице остановился один из клиентов — гонец, заходивший в дом в Стетхолле. Клара не стала прятаться — но он ее и не узнал. Быть может, сработала совсем другая обстановка — а может, ее уже было и не узнать.

Она постарела. Прекрасно знала это, видела сеточку морщин у глаз и на шее, видела лишние дюймы, появившиеся на талии и бедрах. Относилась к этому с философским спокойствием. «Мне больше не нужно продавать себя», — повторяла она своему отражению в зеркале. Отражение смотрело устало и чуть отрешенно.

Генри Теннесси жил рядом, в столице, при дворе королевы. Шли слухи, что пользовался большим королевским расположением. Очень большим. Но Клара предпочитала не прислушиваться к этим сплетням — ей было, чем заняться. Дела гостиницы шли в гору.

Осенью вышел приказ — всем лордам вернуться в свои области. Генри уехал в Тенгейл. Пошли слухи про свадьбу королевы, Клара приготовилась к наплыву постояльцев — но свадьба не состоялась. А затем королева пропала. Гонцы заспешили из столицы, многие останавливались у Клары. От одного из них она узнала, совсем чуть-чуть прибегнув к былым своим навыкам, что лорд Теннесси тоже пропал.

Всю ночь Клара сидела перед своим отражением, не видя его. Утром стояла за стойкой, строгая, подтянутая, с глубокими тенями под глазами. Гонца проводила холодно.

Созвали Большой Совет, чтобы выбрать нового короля. Снова помчались гонцы во все стороны, снова постояльцев прибыло. За день до Совета королева и лорд Теннесси появились в столице. И лорда Теннесси назвали королем.

А спустя две недели к ней заявился Бертрам.

***

— Я правильно тебя услышала? Королеве требуется моя помощь?

Бертрам кивнул. Клара усмехнулась, поигрывая кулоном на шее.

— Что ж, было бы странно ожидать, что ее денежная помощь мне будет безвозмездной, верно?

Бертрам не дал себя подловить.

— Речь идет о Генри.

Она знала, что он за ней наблюдает, поэтому постаралась, чтобы голос звучал равнодушно:

— А что с ним?

Бертрам сухо улыбнулся. Видимо, перестаралась.

— Он стал драконом, Клара. Настоящим драконом. А королеве — и мне — хотелось бы, чтобы он остался человеком.

— И чем я могу тут помочь? — недоуменно спросила Клара, уже не пытаясь притворяться. В конце концов, Бертрам все равно все про нее знал.

— Королева считает, что нужен кто-то, кто хорошо его знает.

— А причем здесь я?! — не выдержала Клара. — С чего вы взяли, что я его знаю? Почему она не может справиться сама?

Бертрам внимательно посмотрел на нее.

— Потому что, пока ты несколько месяцев ублажала его, она скрывалась от убийц, подосланных ее братом, и лотарских властей, которые хотели продать ее в рабство. У нее не было возможности так хорошо узнать его.

Клара поморщилась.

— Давишь на совесть?

— И не думал, — невозмутимо возразил Бертрам. — Всего лишь знакомлю с фактами. Чтобы ты перестала строить скоропалительные умозаключения.

Клара не стала на это отвечать.

— Ты готова поговорить с королевой?

— Вряд ли я могу отказаться, верно? — сухо заметила Клара. — Когда нужно ехать к ней?

— Не нужно ехать. Она в твоей гостиной.

***

Королева сидела в небольшом зале на первом этаже, смежном со столовой — здесь можно было в тишине выпить бокал вина, ожидая, пока будет готова комната, или провести частную беседу. Клара постаралась создать атмосферу уюта и ненавязчивой изысканности — кресла были обиты тканью с модным рисунком, в вазах на столах стояли живые цветы. И посреди всего этого убранства сидела совершенно мертвая королева.

Нет, она, разумеется, была живой. Но при виде Клары не пошевелилась, не поднялась из кресла, только проследила за той взглядом. Клара остановилась в положенных этикетом пяти шагах и присела в глубоком поклоне.

— Ваше величество.

Королева была одета точно так же, как и во время последней их встречи, в простой мужской костюм. Убранные назад темные волосы открывали бледное, осунувшееся лицо.

«Если Генри стал ее драконом, то что стало с ней?» — подумала Клара.

Бертрам рассказал ей, что случилось — «познакомил с фактами». И Клара не знала, что и думать. Если все было именно так, как он описал, если ради королевы Генри решил перестать быть человеком — то что тут могла поделать она, Клара? Но при виде королевы было ясно — эта точно ничего поделать не может.

— Смена профессии вам к лицу, госпожа Бринн, — заметила королева глухо.

Клара склонила голову. Она не стала говорить, что смена семейного положения была королеве совсем не к лицу.

— Бертрам, оставь нас, — попросила королева. За спиной Клары тут же хлопнула дверь.

— Садитесь, госпожа Бринн, — королева указала на кресло рядом с собой, и Клара отметила про себя, что от былой решительности движений тоже ничего не осталось. Рука, совершившая жест, была слабой, безвольной. Очень худой.

И на короткое, очень короткое мгновение Кларе стало жаль королеву. Потому что она прекрасно знала, каково это — терять свою силу. Но у нее, Клары, хотя бы было время своей силой воспользоваться. А у королевы? Она ведь, кажется, еще совсем молодая.

Королева не выглядела молодой.

Она выглядела маленькой. И очень уставшей.

— Госпожа Бринн, — голос королевы снова звучал глухо. — У меня к вам просьба.

Пока Клара шла сюда, она проигрывала в голове разные ответы. Что-нибудь про то, что она ничем не может помочь, что не она жена Генри, не из-за нее он стал драконом — одним словом, не ей его спасать.

Но сейчас все эти слова застряли у Клары в горле. И очень тихо и покорно она ответила:

— Я слушаю, ваше величество.

***

Клара стояла одна посреди пустого тронного зала. Король должен был быть здесь — но куда-то исчез, и Бертрам отправился на его поиски. В зале царил полумрак — на улице сгустились тучи и внезапно стемнело, а зажечь огонь никто еще не успел. Клара рассматривала витражи, которыми были забраны высокие окна, ажурный свод, массивные ступени, ведущие к одинокому трону.

«Почему трон один? — подумала она, подходя чуть ближе, чтобы разглядеть резьбу на спинке. — Разве их не должно быть два — для короля и королевы?»

— Клара?

Она резко обернулась.

Он шел к ней через весь зал — и ей стало не по себе. Его движения не были движениями человека — хотя она и не могла бы сказать, в чем заключалась разница. В плавности? Скорости? Точности? Он остановился перед ней. Клара видела его лицо — похожее на Генри, но слишком красивое, слишком правильное, слишком спокойное.

И глаза. Бесконечные, светящиеся ровным перламутровым светом.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он мягко — и совершенно равнодушно.

Она не могла ответить. Ее сковало странное оцепенение — как будто она была птицей, встретившей взгляд змеи.

«А есть ли родство между драконами и змеями?..» — пронеслось в голове.

— Я… — начала Клара с трудом. — Я живу теперь рядом. В Уолл-энде. Открыла гостиницу. И подумала тебя увидеть…

— Я очень рад, — ответил он так же равнодушно.

Клара поежилась. Он вежливо смотрел на нее, ожидая, когда она скажет что-то еще.

Но у нее больше не было слов.

— Прости, — пробормотала она, — наверное, мне нужно идти… У тебя должна быть куча дел.

— Как пожелаешь, — кивнул он.

Она стояла, не зная, нужно ли ей приседать перед ним в поклоне. Она уже не сделала это во время приветствия.

— До свидания, Клара, — сказал он спокойно — и ушел.

Клара снова осталась в пустом зале. Стало совсем темно.

Она не знала, сколько так простояла — но наконец дверь скрипнула, и в зал вошла королева.

— Госпожа Бринн? — спросила она, подходя ближе. Клара наблюдала, как та подходит, медленно и неуверенно, и с каждым шагом королевы внутри жгло все сильнее, скручивало, резало, горело — и наконец вспыхнуло такой безумной ненавистью, что у Клары закружилась голова от ярости, которая ее охватила. Ей хотелось наброситься на королеву, расцарапать ее лицо — нет, разодрать на части, убить, уничтожить…

Королева остановилась, внимательно глядя на нее.

— Ничего не получилось, — королева не спрашивала.

Клара покачала головой и глубоко вздохнула, пытаясь унять внезапное безумие. Королева продолжала наблюдать за ней.

— Госпожа Бринн, — сказала королева еле слышно. — Поверьте… Вы не можете ненавидеть меня сильнее, чем я ненавижу себя.

Клара сомневалась в этом. Она поклонилась, так глубоко, как умела, очень надеясь, что королева не станет ее задерживать.

В гостиницу Клара вернулась к ночи. Ее встретила встревоженная горничная:

— Госпожа Бринн! У нас хочет остановиться важный господин! А лучший номер уже занят этим… Кормаком или как его…

— А дальний на втором этаже?

— Но ведь он меньше… А господин такой важный…

Клара устало вздохнула.

— Где он, этот важный господин?

— В «цветочной».

Клара кивнула и пошла в гостиную, где вчера принимала королеву. Важный господин сидел в том же кресле, только выглядел куда живее.

И куда более знакомым.

— Клара? — изумленно воскликнул барон Денвер, поднимаясь к ней навстречу. — Что ты здесь делаешь?!

Клара села во второе кресло и спрятала лицо в руках.

— У меня нет подходящей комнаты для тебя, — сказала она, не поднимая головы.

— У тебя? Это что, твоя гостиница?

— Представь себе такую странность, — пробормотала она с легкой издевкой.

Барон молчал.

— Клара, — наконец позвал он. — У тебя все в порядке?

Она выпрямилась и посмотрела на него. Он тоже постарел — в волосах проступила седина, из лица исчезла мальчишеская веселость. И Клара, впервые в жизни наплевав на целесообразность, здравый смысл, деловую этику и гордость, честно ответила:

— Нет. У меня не все в порядке.

Он смотрел на нее с тревогой и участием. Сделал шаг вперед и протянул руку.

И Клара вдруг почувствовала, что ей уже стало лучше.

Ненамного. Но лучше.

***

— Приказ о смертной казни?

— Да. Я думал, что вы захотите об этом знать.

— И он ничем не объяснил это внезапное решение?

— Нет.

— Хорошо, Бертрам. Я поговорю с ним.

— Благодарю, моя королева.

***

Она входила в кабинет с опаской. В последнее время Джоан почти не виделась с Генри — точнее, с тем, кого все так называли. Она сделала все, чтобы видеть его как можно меньше. Джоан присутствовала на всех официальных приемах, потому что того требовал этикет, но все остальное время проводила в приемной королевы — или в библиотеке.

Генри больше там не появлялся.

Генри больше не существовало.

Но был тот, кто подписал смертный приговор Уорсингтону. Без суда, без доказательства вины. Конечно, он мог его подписать. Он был королем. Но Джоан до сих пор считала, что необдуманных действий он совершать не будет.

Она вошла в кабинет, где было совершенно темно, и усмехнулась про себя — слугам не пришлось ничего менять. Привычки нового короля ничем не отличались от привычек королевы.

— Здравствуй, — раздалось из-за стола.

Она смогла разглядеть его — черную фигуру, еле заметную на фоне стены.

— Почему ты вынес смертный приговор Уорсингтону? — спросила она, осторожно подходя ближе.

— Потому что он должен умереть.

Джоан вздрогнула. Он произнес это совершенно уверенно, спокойно — так, что даже она на краткое мгновение поверила, что так и должно быть. Джоан затрясла головой.

— С чего ты это взял?

— Потому что я знаю это, — произнесла черная тень — и его слова надавили на нее неизбежной ясностью истины, безусловным значением…

Джоан попятилась к выходу. Нащупала ручку, выскочила наружу, захлопнула за собой дверь. Долго тяжело дышала.

«Днем, — подумала она. — В следующий раз, если мне вздумается с ним говорить, я буду делать это днем».

***

Джоан не была уверена, что поступает правильно. Но бессонная ночь убедила ее, что оставить все, как есть, она не может. Ей нужно было поговорить с Уорсингтоном до казни. Разобраться, в чем дело. Раз дракон ничего не хотел ей рассказывать.

Она сообщил о своем намерении Бертраму. Он, неожиданно, одобрил. Хотел пойти с ней — но Джоан отказалась. Она знала, что им двоим Уорсингтон точно ничего не расскажет.

Бывшего первого лорда держали в замковой тюрьме, в самой роскошной камере — жесткая кровать у одной стены да маленький столик, спрятанный от двери за толстым столбом. Когда Джоан вошла, Уорсингтон сидел, ссутулившись, на кровати. При виде королевы он лишь нахмурился и тут же отвел взгляд.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась Джоан. Дверь за ее спиной с грохотом захлопнулась.

Уорсингтон мрачно смотрел на нее.

— Я хотела поговорить с вами, — Джоан подошла к маленькому табурету у стола — больше сесть было негде. Лицо Уорсингтона, осунувшееся, морщинистое, хорошо сочеталось с каменной неуклюжестью столба, наполовину скрывавшего его.

— Я хочу уговорить короля отменить приговор, — продолжила Джоан. Глаза бывшего первого лорда слегка ожили. — Но для этого мне нужно разобраться самой, что к чему.

Лязгнул замок — видно, в комнату вошел один из стражников.

— В чем дело? — недовольно спросила Джоан, оборачиваясь. Уорсингтон снова помрачнел. Стражник вышел из-за столба.

Джоан громко вздохнула. Вскочила, сама не зная зачем.

— Тише, сестрица, — прошелестел Джон. — Ты же знаешь — здесь все равно кричать бесполезно. Слишком толстые стены. Слишком толстые двери. Помнишь, я хотел подслушать, как пытали тех лотарских неудачников? Ничего ведь так и не услышал, — Джон грустно вздохнул.

— Как ты сюда попал? — Джоан не спускала глаз с рукояти меча, на которой лежали его тонкие пальцы.

Джон улыбнулся.

— Ключи, сестрица. У каждого короля они есть, помнишь? Ключи от всех дверей. А ведь я был королем. И не забыл прихватить их с собой в могилу.

Он шагнул вперед, и она невольно отступила, упершись бедром в угол стола. Уорсингтон быстро переводил взгляд с брата на сестру. Джон медленно вынул меч из ножен. Джоан задержала дыхание.

Раньше ей нечего было бы бояться, даже безоружной. Она справилась бы с ним играючи. Но сейчас… Что она могла сейчас? Джоан не знала, что еще помнила из уроков Инкера — да и запомнила ли она тогда хоть что-то?

Джон отвел руку с мечом в сторону.

— Прости, сестрица. Но есть вещи, которые необходимо сделать. Теперь, когда я знаю правду.

Джоан украдкой вздохнула. Ну конечно. Ему стало известно, что она больше не дракон, что теперь ее легко можно убить. И он решил довести дело до конца лично. А дракона, настоящего дракона, рядом не было.

Но она не собиралась сдаваться так легко. Она попробует продержаться хоть сколько-то. Джоан сосредоточилась. А Джон между тем повернулся к кровати, шагнул к Уорсингтону — и коротким быстрым движением перерезал тому горло.

Она вскрикнула.

— Зачем?.. — начала Джоан — хотя уже догадалась. Свидетель. Джон убирал свидетеля. Сейчас он убьет ее — и уйдет, заперев за собой дверь. Когда кто-нибудь хватится ее? И кто? Кто-нибудь заметит, что она пропала? Стража, которая приносит еду узникам?

Джон опустил меч.

— Прости, — он обернулся к Джоан. — Надо было велеть тебе отвернуться. Хотя… Ты ведь достаточно от него натерпелась, чтобы иметь право увидеть его смерть?

— Натерпелась? — глухо повторила она.

— Да. Я наконец узнал обо всем, — голос Джона звучал удовлетворенно — как будто он и впрямь узнал что-то важное. Как будто перед ним не лежал труп человека, которого он только что хладнокровно зарезал.

— О чем ты узнал?.. — Джоан говорила с трудом, пытаясь не смотреть в сторону кровати.

— Как он преследовал тебя! Хотел убить! — Джон нетерпеливо тряхнул головой — как делал это в детстве, когда она чего-то не понимала.

— Уорсингтон преследовал меня?..

— Конечно! А ты думала, кто подсылал к тебе убийц?

Джоан посмотрела в бледное, нервное лицо своего брата.

— Ты.

Его глаза расширились.

— Я?

— Так они сказали… — Джоан вдруг поняла, что не помнит точных слов Вайля. Там было что-то про ее брата, про убийство отца… Говорил ли он, что ее брат отдал приказ?..

— Ты считала, что это я хотел тебя убить? — голос Джона дрожал, а глаза лихорадочно горели. — Тебя… убить?!

— Но ведь ты схватил Генри в Тенгейле! — не выдержала Джоан. Это-то он никак не мог свалить на Уорсингтона!

— Потому что я хотел, чтобы ты бросила его!

— Но для чего?!

Джоан яростно выдохнул.

— Для того, чтобы он не добрался до тебя! И не сделал того, что наш отец сделал с матерью!

— Что он сделал?..

— Убил ее!

Джоан в ужасе смотрела на брата.

— Но ведь она умерла…

— Родив тебя, — глухо докончил Джон, пристально глядя на нее.

И тогда Джоан наконец поняла.

— Ты не хотел, чтобы у меня были дети, — медленно проговорила она. Джон кивнул — и мягко, страшно улыбнулся.

— Я был, наверное, плохим братом. Но я должен был уберечь тебя от этого.

— Значит, отца ты тоже не убивал? — тихо спросила Джоан.

Джон покачал головой.

— Я не знал, что его убили. И долго не мог понять, что ты тогда имела в виду в замке.

Он обернулся на мертвого Уорсингтона.

— Ну, теперь-то все в порядке, — спокойно заявил он.

Замок снова щелкнул, и дверь с грохотом отворилась.

А в следующее мгновение из-за столба появился дракон. Высокий, яростный, страшный.

И он не увидел Джоан. Первым, что заметил дракон, был ее брат. Вторым — кровь на лезвии. И решение было принято до того, как она успела его окликнуть. Дракон взмахнул мечом одновременно с ее криком: «Стой!..», а Джон уже падал назад, отброшенный ударом. Она вскочила, бросилась к брату, и дракон увидел ее и громко вздохнул. Но она даже не обернулась к нему. Упала на колени перед Джоном.

Он смотрел на нее удивленно. Открыл рот, собираясь что-то сказать.

Это что-то должно было быть очень важным. Чем-то, что она запомнила бы на всю жизнь. Значимым, наполненным смыслом самого момента. Ее памятью, оправданием, объяснением всего. Завершением пути, точкой и последним аккордом.

Но Джон так ничего и не сказал.

Он просто умер.

***

— Генри, ты должен пойти к ней, — голос Баррета был тихим, но настойчивым.

Король стоял к нему спиной, очень темный и высокий на фоне окна.

— Хорошо, — ответил он ровно и обернулся. Баррет не мог разглядеть лицо короля — и тем более странно смотрелись глаза, хорошо различимые, светлые, будто подернутые перламутровой пленкой. Эдвард вздрогнул.

Глаза давили на него нечеловеческой силой присутствия.

***

Он нашел ее в склепе. Белое траурное платье мягко блестело в свете множества свечей. Джоан сидела на коленях рядом с надгробной плитой брата — теперь уже настоящей. Дату смерти менять не стали.

— Джоан, — позвал он — но голос был бесцветным, равнодушным. Она подняла на него глаза.

— Уходи, — сказала она глухо — и столько ледяной ненависти было в ее голосе, что он не стал ничего отвечать.

Он ушел.

Невыполнимая просьба

С одной стороны был холодный шелк, с другой — горячий воздух. Значит, снова растопили камин. Значит, утро. Джоан определяла так время суток — камин топили днем, ночью комната остывала. Перед рассветом было холоднее всего, и Джоан куталась в меховое покрывало, свернувшись на огромной кровати.

Лучше не становилось. Только хуже.

Она продолжала слабеть. Теперь уже не оставалось никаких сомнений — тело отказывалось жить по новым правилам. Вдобавок к слабости и сонливости у нее совершенно пропал аппетит. По старой привычке Джоан поначалу заставляла себя есть, безо всякого удовольствия, буквально запихивая по кусочку, но скоро это стало совершенно бесполезно — надолго еда внутри не задерживалась. Слабость усиливалась, и однажды Джоан поняла, что не может встать.

И не встала.

К ней хотел прийти Бертрам, другие члены Совета, доктора. Она никого не пускала, кроме служанки. Какой в этом был смысл? Какой смысл ее видеть? Разговаривать с ней? Лечить ее? Она ни на что не годилась. Она перестала существовать. Она была когда-то дочерью, сестрой, женой, королевой — но какая из нее дочь без отца? Какая сестра — без брата? Какая жена без мужа — ведь не считать же ее мужем то, во что превратился Генри? И она сама отдала ему трон. Какая она королева без трона?..

Многие хотели прийти к ней. Но не Генри. Генри больше не существовало. И она сама тоже скоро перестанет существовать.

В этом Джоан тоже была уверена — что она умирает. Она и должна была умереть, давным-давно. Когда упала со скалы. Когда тонула в море. Когда получила стрелу в спину. И вот теперь, без защиты дракона, она наконец умрет. И значит то, что сделал для нее Генри — бессмысленно. Он отдал за нее свою жизнь — нет, хуже, свою душу, свою личность, свое «я» — а она все равно умирала. Ее трясло, выворачивало наизнанку, крутило, и слабость становилась все сильнее, и Джоан уже не пыталась с ней справиться.

И настал тот день, когда она не стала открывать глаза. С одной стороны был холодный шелк, с другой — горячий воздух. И везде — тишина, душная, пыльная тишина закрытой комнаты.

Вдруг раздались громкие голоса, и дверь с грохотом распахнулась.

— Мне плевать, что она сказала! — голос Бертрама раздался прямо над ухом, и от неожиданности Джоан открыла глаза. Он нависал над ней, грузный и сердитый.

— Что… — начала Джоан — и сама удивилась тому, как глухо, безжизненно прозвучал ее голос.

— Говорят, ты собралась тут умирать, — процедил Бертрам. — А со мной опять не посоветовалась.

***

Доктор Этерн вышел из покоев королевы в кабинет, где его поджидал Бертрам.

— Ну? — нетерпеливо спросил тот. Доктор смерил его взглядом проницательных, усталых глаз и слегка передернул худыми плечами.

— Королева предполагает, что ее тело не может приспособиться к отсутствию дракона.

— Такое возможно?

Этерн снова передернул плечами.

— Я не знаю. И, насколько я понимаю, никто не знает. Науке такие случае пока неизвестны.

— Но кто-то же должен знать, что с этим делать! — воскликнул Бертрам.

— Да, — спокойно согласился Этерн. — И нам обоим совершенно ясно, кто.

Бертрам невольно сжал зубы.

— Если бы я мог… — начал он.

— Я понимаю, — кивнул Этерн. — Все, что лично я могу порекомендовать сейчас — это попробовать вернуть ей волю к жизни. Всего доброго, господин Бертрам.

Доктор поклонился и вышел из кабинета.

Бертрам постоял несколько мгновений, затем решительно пошел к двери в королевские покои. Хотел было распахнуть ее — но остановился. Поднял руку и осторожно постучал.

— Войдите, — раздался глухой ответ.

Она все так же лежала на постели, кутаясь в меха. Бледное исхудавшее лицо, тени под глазами…

«А вдруг она действительно умирает?» — подумал Бертрам с ужасом — и тут же тряхнул головой, прогоняя эту мысль.

— Доволен? — слабо спросила королева.

— Вполне, — невозмутимо ответил Бертрам. — Теперь, когда мы знаем, что никакая опасность тебе не грозит, можно начать приводить тебя в чувство.

Она еле заметно поморщилась.

— Я не помню, чтобы разрешала обращаться ко мне на «ты».

— И я не помню, — пожал плечами Бертрам. Он ждал, что она усмехнется, но Джоан равнодушно смотрела в сторону.

— Ну так что, ты приходишь в себя?

— А зачем?

— Как это зачем? А кто будет править, а?

— Генри, — ответила она чуть слышно. — Он король.

«Она не знает, — изумленно понял Бертрам. — Закрылась у себя и не знает, что короля больше нет. А он сам ничего ей не сказал».

— Генри уехал, — мягко начал он, внимательно следя за ее лицом. Оно застыло бледной маской.

— Когда? — тихо спросила Джоан.

— Сразу после похорон. И я думаю, обратно он не вернется.

— Почему?

— Я видел его глаза.

Она долго молчала.

— И ты хочешь, — наконец с трудом пробормотала она, — чтобы я снова?..

— Да. Больше некому.

Маска дрогнула.

— Я не могу, — прошептала она — и Бертрам увидел прозрачную каплю, медленно переползающую ее тонкий прямой нос. — Я больше не могу, Бертрам…

Он оглядел огромную постель, на которой она под всеми мехами казалась неожиданно маленькой. Вздохнул и сел рядом, положив руку ей на плечо.

— Больше некому, — повторил он просто.

Она помотала головой.

— Ты, Лексли… Баррет… Кто-нибудь. Только не я.

Он слабо усмехнулся.

— Мы не годимся. Ты королева. Тебя короновали. Это то, что ты должна делать.

— Я тоже не гожусь, Бертрам, — возразила она еле слышно. — От меня ничего не осталось. Я больше никто.

— Мы то, что мы делаем, — заметил он тихо. — Только от тебя зависит, что сделаешь ты.

— А почему ты делаешь это, Бертрам? — спросила она.

— Что «это»?

— Вытаскиваешь меня раз за разом. Спасаешь. Даешь советы. Терпишь меня. Ты ведь так и не ответил на вопрос тогда.

Бертрам долго молчал.

— Это был приказ твоего брата Эреварду — сказал он наконец, — найти тебя. И защитить. А Эревард поручил это мне. Я думал, что это была его идея, и за нее его казнил твой брат — но, вероятно, Эревард узнал про тайную деятельность Уорсингтона, и тот его подставил. Хотя я и не знаю наверняка.

Королева ничего не ответила, только кивнула.

— Завтра заседание Совета, — сухо бросил Бертрам на прощание — и оставил ее одну. Он сделал все, что мог. Теперь был ее ход.

***

С одной стороны был холодный шелк, с другой — горячий воздух.

Утро.

Джоан лежала и смотрела на край балдахина. Этот край она выучила наизусть — и золотую тесьму, идущую по краю, и темную мягкость бархата, и тяжелый изгиб подхватов.

Когда она попробовала сесть, у нее тут же закружилась голова и затошнило, но она сжала зубы. Потянулась к кубку с водой, стоявшему на столике рядом. Сделала несколько небольших глотков. Позвонила в колокольчик, приказала подать еду и одежду. Ела медленно, тщательно прожевывая и осторожно глотая, чтобы не растревожить мерзкое чувство тошноты.

Горничная разложила одежду на кровати. Джоан посмотрела на тунику, штаны, пояс… Покачала головой.

— Не это. Платье. У меня же есть платья?..

Горничная кивнула и исчезла.

Джоан позволила одеть себя — каждое лишнее движение отдавалось слабостью, поэтому она стояла послушной куклой, пока служанки надевали на нее слой за слоем, завязывали шнуровки, расправляли складки юбки. Попросила сделать прическу посложнее, чтобы подольше посидеть — ноги держали с трудом.

Наконец щелкнула застежка ожерелья — и Джоан отпустила их всех. Посмотрела на себя в зеркало. Можно было добавить на щеки немного румянца, подвести запавшие усталые глаза — но Джоан не стала этого делать. У нее была задача дойти до заседания Совета и провести его так, чтобы при этом ее не вывернуло наизнанку и она не упала в обморок. Задачи очаровывать у нее не было.

Возможно, стоило позвать кого-нибудь, чтобы ее сопровождали — но Джоан претила мысль, что кто-то может стать свидетелем ее слабости. Она должна дойти сама. Так, как ходила всегда. Снова взять все в свои руки. Заставить слушать себя — теперь, когда никакой дракон не мог ей в этом помочь.

«Ну что ж, — усмехнулась Джоан, глядя на свое бледное отражение. — Вот мы и проверим, что я действительно могу».

Она встала, опираясь обеими руками о туалетный столик. Сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях и сдержать тошноту. Выдохнула.

И вышла из комнаты.

***

Все уже были в сборе — но Бертрам не торопился начинать. Он то и дело оглядывался на дверь, как будто от этого королева должна была сразу возникнуть на пороге.

— Она не придет, — заметил Конноли, лорд казны. — И я думаю, это первая проблема, которую нам стоит обсудить.

— Какая? — прищурился Бертрам.

— Что делать с тем, что у нас не осталось ни короля, ни королевы, ни первого лорда, — спокойно заметил Конноли. Остальные лорды закивали.

Бертрам не сразу нашелся, что ответить. Конечно, лорд казны был прав. Высокий совет не мог править страной. До сих пор они справлялись, но так будет до первого серьезного вопроса, до первых разногласий. Да и лорды едва ли примут в качестве власти человека более низкого происхождения, чем они.

Бертрам думал об этом все дни — и все ночи, но так и не смог придумать решения.

— Ну хорошо, — согласился он устало. — Давайте обсудим это. У кого есть какие-нибудь гениальные идеи?

— Бертрам, — раздалось от двери. — Почему ты все время хочешь обсудить что-нибудь без меня?

Он резко повернул голову.

Королева подошла к высокому креслу во главе стола. Она была очень бледной — почти такой же белой, как длинное платье, которое тихо шелестело при каждом движении королевы. Джоан шла ровно, спокойно, уверенно — но Бертрам заметил, с какой силой ее рука сжала спинку кресла, когда она добралась до него, как будто без этой поддержки Джоан боялась упасть. Наверное, и впрямь боялась.

Королева обвела взглядом Высокий Совет и с усмешкой спросила:

— Соскучились?

***

Времени на то, чтобы умирать, теперь не осталось. Джоан вернулась ко всем своим предыдущим занятиям — ко всему тому, от чего надеялась навсегда отказаться. Научилась справляться и со слабостью, и с тошнотой. Хуже было со сном. Она, раньше ночи напролет просматривавшая документы, теперь не могла заставить себя утром встать. Джоан приказала будить себя пораньше — и каждое утро боролась с желанием остаться в постели и никогда, никогда больше не вставать. Иногда к завтраку приходил Бертрам. Она не знала, следил ли он за тем, чтобы она не отлынивала или, наоборот, пытался подбодрить. Но, в любом случае, его присутствие помогало, спасало от чувства пустоты, которое преследовало Джоан почти всегда. Она делила все свое время между работой и сном — и все равно в минуты невольной праздности не могла спрятаться от ощущения, что все закончилось. И что ей становится все хуже.

Бертрам хотел, чтобы она была королевой. Но сколько еще она сможет ею быть?

***

Несмотря на постоянное чувство одиночества, общение с людьми давалось Джоан с трудом. Быть может, дело было в том, что все, абсолютно все что-то хотели от нее. Они приходили к ней с проблемами, а не с решениями, они хотели от нее ответов на свои вопросы, они просили ее, не задумываясь о том, чего ей может стоить выполнение их просьб.

И однажды к ней пришли с просьбой, которую она совсем не готова была выполнить.

Леди Теннесси, одетая в черное, сидела в кресле, а Джоан, одетая в белое — за своим столом. Его шириной и массивностью она пыталась отгородиться от всего, что принес с собой этот визит — и от мыслей о Генри, и от страшного сознания, что леди Теннесси постарела. Она держалась так же строго и прямо — но на лице появились новые морщины, а волосы, раньше едва тронутые сединой, совершенно побелели.

Но хуже всего были ее глаза. Усталые, старые глаза.

— Джоан, — леди Теннеси сразу обратилась к королеве по имени, разрушая все преграды, на которые так надеялась Джоан. — Он уходит. И больше не слышит меня. Я пыталась удержать его, до последнего — но больше мне это не под силу.

— Никому не под силу, — заметила Джоан, еще надеясь, что ее не станут ни о чем просить.

— Никому, — согласилась леди Теннесси. — Кроме тебя.

Джоан опустила взгляд.

— Ты должна поехать к нему. Как можно скорее. Иначе он исчезнет совсем — и будет слишком поздно.

Джоан горько усмехнулась. Всем нужно от нее только одно.

— Все только и говорят мне о том, что я должна, — пробормотала она. — Как будто я все еще сильнее других. Или выносливее. Как будто я могу больше, чем другие. А я не могу! — вдруг яростно крикнула Джоан, вскочив и зло посмотрев на леди Теннесси через стол. — Я больше не могу, слышите!

Леди Теннесси спокойно выдержала ее взгляд.

— Нет. Не слышу. И никто не услышит. Возможно, Генри услышал бы — но он стал драконом ради тебя, а ты не хочешь помочь ему остаться человеком.

Джоан тяжело дышала. Медленно опустилась в кресло и прикрыла глаза рукой.

— Я не могу, — еле слышно повторила она. — У меня нет сил еще и на это.

— Я знаю, — неожиданно мягко произнесла леди Теннесси. — Но кроме тебя это никто не может сделать.

Джоан не отозвалась.

— Я могла бы сказать, — продолжила леди Теннесси, — что это нужно тебе самой. Что ты никогда себе не простишь, если не поможешь ему, что он — единственный человек, который может снять с тебя это бремя. Но я не люблю врать. Я приехала не поэтому.

Леди Теннесси замолчала. Джоан отняла руку от лица. Щеки были мокрыми.

— Почему вы приехали? — спросила она устало.

— Он мой сын, Джоан, — глухо ответила леди Теннесси, и именно эта безжизненность, отсутствие привычной силы и уверенности заставили Джоан вздрогнуть и присмотреться внимательней к своей собеседнице.

— Он мой сын, — продолжила та. — Я привыкла к тому, что он может пропасть надолго. Но я не готова к тому, чтобы он пропал навсегда. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло. В том числе — использую тебя, хотя ты и говоришь, что не можешь этого сделать. Но я буду уговаривать тебя, давить на тебя, пока ты не согласишься. Когда у тебя будут свои дети, ты, возможно, поймешь меня, — добавила леди Теннесси.

— У меня никогда не будет детей, — тихо сказала Джоан.

— Почему? — теперь настал черед леди Теннесси внимательно присмотреться.

— Что-то во мне поломалось, — грустно улыбнулась Джоан. — Еще когда я была драконом. Наверное, я слишком часто и слишком долго пользовалась тем, что я не человек. И в конце концов перестала им быть. Я надеялась, что теперь все поменяется.

— Но не поменялось, — леди Теннесси не спрашивала.

Джоан только покачала головой.

— Генри знает?

— Нет. Я хотела сказать ему… до. Но не успела. А потом столько всего произошло, и так сложно было вообще о чем-нибудь с ним говорить… И я ждала, что у меня все образуется. Но прошло уже три месяца. Я не думаю, что что-то изменится.

— Но, может быть, надо подождать еще? — неуверенно начала леди Теннесси. — Женский организм сложно устроен, бывают всякие… сбои. И уж тем более никому не известно, что бывает после того, что произошло с тобой. Быть может, нужно больше времени?

Джоан слабо усмехнулась и снова посмотрела в окно. Она не хотела говорить леди Теннесси, что, кажется, больше времени у нее и нет. С каждым днем становилось все хуже. Она не знала, сколько ей осталось — месяц? Два? Сколько сил отнимет у нее эта поездка? Совершенно бессмысленная — потому что Джоан точно знала, что спасать некого. Генри давно исчез.

Она повернулась к леди Теннесси и покачала головой.

— Я не могу все бросить и уехать. Я должна быть здесь. Простите.

Леди Теннесси ничего не ответила. Кивнула, но не Джоан, а как будто самой себе. Встала из кресла — гордая, высокая, сильная. А затем опустилась на колени и склонила голову.

Джоан вскочила.

— Леди Теннесси!.. — воскликнула она испуганно, в совершенном ужасе от того, что видела. — Встаньте!..

— Я умоляю тебя, — тихо проговорила та. — Помоги ему.

Джоан торопливо обошла стол.

— Встаньте, прошу вас.

— Джоан.

— Леди Теннесси, ну же, — Джоан подошла к ней, не зная, что делать. Поднимать силой? Та была выше и тяжелее ее, а Джоан и сама не очень крепко стояла на ногах, она не справится. Она больше ни с чем не может справиться.

Ничего не может.

И вдруг жуткая слабость, куда сильнее обычной, навалилась на нее, и Джоан тоже опустилась на пол — черный и белый шелк встретились, столкнулись белой и темной волной. Джоан опустила голову на руки и расплакалась. От отчаяния, бессилия и страха.

Тонкие руки обняли ее и прижали к черному шелку.

— Пожалуйста, Джоан, — прошептала леди Теннесси. — Поезжай к нему. Я останусь здесь, потому что я больше ничего не могу там сделать. Но ты сможешь, я знаю. Ты всегда заставляла его быть человеком. Попробуй еще раз. Прошу тебя.

Джоан всхлипнула — и слабо кивнула. В конце концов, она все равно ничего не может.

Не все ли равно, где?

***

Она отправилась, как и подобает королеве — со свитой, слугами, охраной. Но в замке барона Вайлера, в одном дне пути от Тенгейла, Джоан сказала Баррету-младшему:

— Дальше я поеду одна.

Они стояли в пустом холле — Баррет случайно узнал, что королева собралась выезжать без свиты, всего с парой слуг. Он пытался было возразить, но она покачала головой:

— Я не знаю, что там.

— Моя королева…

— Со мной все будет хорошо. Если через три дня я не вернусь вместе с королем — поезжайте в Тенгейл. Но не раньше.

Баррет шагнул вперед.

— Позвольте хотя бы мне отправиться с вами.

— Хорошо, — согласилась Джоан. Баррет вздохнул с облегчением.

Когда они подъехали к Тенгейлу, солнце уже село. Из ущелья поднимался густой туман. Баррет протрубил королевский сигнал — перекидной мост медленно опустился над провалом. Джоан внимательно вглядывалась в лица стражников, но те были совершенно равнодушными.

На верхнюю террасу успела заползти молочная мгла, как будто замок постепенно тонул в ней. У дверей Большого дома их ждала экономка — вероятно, слышала сигнал у ворот. Возможно, она давно ждала этого сигнала. Джоан всмотрелась и в ее лицо. Да. Ждала.

— Где он? — спросила Джоан, как только они оказались в холле. Свет шел только от свечи в руке экономки, верх лестницы тонул в полумраке. Экономка кивнула на двери слева.

— Быть может, вы хотите отдохнуть с дороги, ваше величество? — спросила она осторожно, но Джоан покачала головой и направилась к дверям. Баррет пошел следом. Королева остановила его.

— Нет.

Ее голос глухо отозвался в пустом холле, и Баррет понял — сейчас спорить бесполезно. Он положил руку на меч и встал у входа в зал. Джоан осторожно приоткрыла дверь и проскользнула внутрь.

Здесь было холодно — видно, камин не топили уже очень давно. Сумеречный свет из высоких окон окутывал комнату туманной синевой, из которой выныривали разные предметы, будто валуны у берега во время прилива — вот спинка стула, вот гладкая поверхность стола, вот ясные полосы балок под потолком.

Кресло, в котором он сидел, стояло в углу, в самой тени. Джоан почти не могла его разглядеть — но чувствовала, что он там. Это присутствие было абсолютным, неоспоримым, оно давило и одновременно тянуло наверх.

Джоан медленно пошла вперед. Тень в кресле слегка шевельнулась — видимо, он ее заметил. Она подошла на расстояние нескольких шагов — и тогда увидела его глаза. Они были невозможного перламутрового цвета, светились и переливались неяркой радугой.

— Генри, — позвала она мягко — и сама вздрогнула от звука своего голоса, от его беспомощности.

Глаза изучали ее.

— Генри, это я.

Тишина. И Джоан знала, что ответа не будет — потому что отвечать было некому. Дракон был здесь, его присутствие ощущалось безусловно и неотвратимо. Но Генри не было. Джоан почувствовала, как защипало в уголках глаз, заломило переносицу. Она глубоко вздохнула — и положила руку на пояс, туда, где висел небольшой кинжал. Сделала еще несколько шагов вперед.

Перламутровые глаза насторожились, внимательно следя за ее движениями. Джоан опустилась перед креслом на колени — и глянула прямо в глаза дракона.

«Имдагосиад», — позвала она настойчиво. Перламутр дрогнул, закрутился переливчатым водоворотом, утягивая в пучину смыслов.

Я здесь, — отозвался он, и Джоан порадовалась, что догадалась сесть — вес его слов мгновенно придавил ее к полу. Она собралась с духом и спросила:

«Зачем ты здесь?»

Я должен узнать, что такое смерть. Это смысл моего бытия.

Джоан вздрогнула. Имдагосиад не боялся теперь произносить слово «смерть», как другие драконы — но она поняла, почему они его избегали. Огонь, который когда-то она умела вызывать внутри себя, пробежал по ее мыслям, полыхнул острой болью. Пальцы сжали рукоять кинжала.

Она снова глубоко вздохнула и заставила себя сосредоточиться.

«Но ты никогда не узнаешь, что такое смерть», — Джоан невольно поморщилась, но не отвела взгляда от перламутра. Тот вспыхнул, завертелся еще быстрее.

Почему? Я человек. Я могу теперь узнать.

Джоан покачала головой.

«Ты не человек. И ты никогда не узнаешь, что такое смерть — потому что ты не знаешь, что такое жизнь».

Перламутр приблизился к ней — Джоан отшатнулась, сжала кинжал.

Что такое жизнь? — спросил он, а вихри смыслов снова закружили ее, сбивая с толку…

И тогда Джоан собрала все эти смыслы вместе, добавила к ним еще и еще — все, что она знала и чувствовала, все, что помнила и о чем забыла, все, что ненавидела и о чем мечтала, и ударила его — одним единственным словом:

«Все».

Перламутр вздрогнул — и взорвался тысячей цветных осколков. Синева холодных сумерек вспыхнула светом истинных значений и вечных сущностей, воздух загустел от мириад смыслов, время повисло каплями неповторимых мгновений.

А потом все погасло, опало, исчезло, и Генри наклонился вперед, судорожно хватая ртом воздух. Джоан поймала его и прижалась лбом к плечу, больше не сдерживая слез, бегущих по щекам. Пальцы выпустили рукоять кинжала. Генри подхватил ее, потянул наверх, посадил на колени и хотел прижать к себе — но она отстранилась, взяв его лицо в ладони.

— Посмотри на меня, — приказала она тихо.

Он смотрел. Его глаза были испуганными. И серыми.

Нам всем предстоит работать

Сосредоточиться было невозможно.

Джоан приехала два дня назад, и с тех пор он все никак не мог прийти в себя. Немыслимое разнообразие чувств, мыслей, ощущений, нахлынувшее на него, ничуть не походило на холодное спокойствие, которое владело им сразу после превращения. Он жил сейчас — в этом он был уверен.

В чем он не был уверен, так это в том, кто же он на самом деле. «И человек, и дракон», — сказал он Джоан, когда она его об этом спросила, но по-настоящему осознать это было не так-то просто. Его человеческая суть не могла постичь, как это возможно. Дракона же едва ли могла волновать такая мелочь, как две сущности в одной.

В конце концов он решил, что это и есть ответ. Раз уж ему необходимо было стать человеком — значит, он будет Генри. Да и Джоан больше не звала его иначе. Почему-то ему казалось, что она должна знать наверняка. Кто, если не она?

***

Сосредоточиться было невозможно — иначе, разумеется, он заметил бы раньше. Но осознание себя, мира вокруг и невероятного множества взаимоотношений, которые могут между ним и миром возникать, занимали все внимание Генри. А если добавить к этому все эмоции, которые возникали каждое мгновение, осознание этих эмоций, их причин и следствий… У него шла кругом голова.

Но на второй день он почти освоился с этим.

На третье утро Генри пришел в спальню, чтобы разбудить Джоан. Он не мог бесконечно лежать в кровати без сна, а она стала спать допоздна, и он успевал несколько раз осознать вселенную и позавтракать прежде, чем просыпалась она.

Генри вошел в спальню — Джоан стояла, неловко наклонившись над тазом и прихватив волосы руками. На звук распахнутой двери она вскинула голову и попробовала выпрямиться, но новый позыв заставил ее согнуться. Генри застыл на пороге.

Удивление, злость, испуг, жалость, страх, непонимание… Почему удивление? Неготовность, другие ожидания, внезапная смена состояния… Какого именно состояния? Радости и предвкушения…

«Тьма! Не сейчас!» — закричал мысленно Генри, — и, о чудо, в голове немного прояснилось. Он заставил себя подойти к Джоан, которая, тяжело дыша, стояла рядом с умывальным столиком и дрожащими руками вытирала рот полотенцем. Обнял за плечи, осторожно повернул к себе. Она была очень бледной.

— Что с тобой?

Джоан слабо улыбнулась, и он почувствовал — действительно почувствовал, а не угадал, — что она не хочет об этом говорить.

И в тот же момент понял — с абсолютной ясностью очевидного факта — что с ней что-то не так. Сильно. Давно.

Как он мог не заметить раньше?

— Сколько времени это продолжается? — спросил он, давая понять, что ответ «все в порядке» его не устроит.

Она поняла.

— С тех пор, как ты уехал. И становится все хуже, — она говорила ровно, сухо и спокойно сообщая факты. Повернулась к нему боком, присев на край столешницы — возможно, чтобы он не видел ее лица. Генри присел рядом, обняв ее одной рукой за плечи. Они казались хрупкими на ощупь.

— И что именно с тобой?

— Тошнота, слабость. Усталость.

— Может, это реакция на то, что в тебе больше нет… — он вовремя остановился и не сказал «меня». — Больше нет дракона?

Она едко усмехнулась.

— Конечно, это реакция.

Он испугался желчи в ее голосе. За ней пряталось слишком много горечи.

— Генри, — продолжила Джоан вдруг очень мягко, — я думаю, что умираю.

Он снова застыл, как тогда, на пороге, но теперь остановить ураган чувств и мыслей удалось далеко не сразу.

— С чего ты взяла? — он с трудом заставил себя спросить это.

— Потому что это очевидно. Потому что, если бы не дракон, я уже давно должна была бы умереть. Я слишком многое могла, слишком многое сделала. Это закономерно.

Генри молчал. Ему все не удавалось заглушить ураган, который снова разбушевался, и тогда он попробовал думать отдельно от него, на другом уровне сознания, чуть более спокойном, чуть более близком к дракону.

Она говорит, что умирает. Уверена в этом. Так ли это? Он не знает. Только чувствует, что с ней что-то не так. Может ли он узнать, что с ней? Может. Но для этого ему нужно снова перестать быть Генри, посмотреть на нее другими глазами.

Он боялся. Боялся, что снова провалится туда, в эту бездну абсолютного знания и ясности — Генри не знал, сможет ли Джоан его вернуть на этот раз. Он должен научиться делать это сам, если не хочет бояться потерять свою человеческую сущность навсегда.

Очень осторожно, не оставляя ни урагана чувств, ни более спокойного осознания реальности, он начал двигаться все дальше, на новые и новые уровни мысли, пока наконец не прикоснулся к тому, где не оставалось ничего неизвестного. И, не давая себе сорваться в бесконечность истины, он посмотрел на Джоан — не глазами, но всем собой, всей своей сущностью.

Посмотрел — и замер.

— Джоан, — тихо позвал он, и она резко повернулась к нему, услышав ту, другую сущность в его голосе. — Ты не умираешь.

Она пристально, недоверчиво смотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Но…

Он лишь с трудом покачал головой, глядя ей в глаза — и медленно, шаг за шагом, начал возвращаться обратно, от бесконечности в ничтожно малую точку бытия, в которой они сейчас находились. Как будто закрывая за собой двери бесконечной анфилады, он видел, знал все меньше — но помнил, что, если захочет, сможет это узнать и увидеть вновь.

И наконец дверей не осталось, они стояли вдвоем в комнате, и никакого урагана больше не было, потому что все вдруг стало совершенно очевидно и закономерно. Генри снова ощутил плечи Джоан сквозь тонкую ткань сорочки.

Он глубоко вздохнул — и улыбнулся.

— Я понимаю, почему я не догадался… — начал он. — Но ты?

— Что — я? — не поняла Джоан. Она по-прежнему смотрела на него с подозрением.

— Джо. Тошнота. Усталость. Слабость. И еще сонливость, между прочим.

— Да, — нетерпеливо перебила Джоан, — я все это знаю, спасибо.

— Когда была твоя последняя менструация? — спросил он вдруг.

— Что? — вздрогнула она и тут же нахмурилась. — Три года назад.

— То есть с тех пор, как ты осталась без дракона, ничего не началось?

— Нет, — отрезала Джоан жестко, — ничего не началось.

Он ничего больше не спрашивал, лишь смотрел на нее, выжидающе приподняв брови.

И наконец она резко вздохнула.

— Нет, — ошеломленно пробормотала она — и тут же добавила уже тверже. — Нет, Генри, это невозможно. Я ни с кем не была с тех пор, как во мне не стало дракона.

— Я знаю, — усмехнулся Генри.

Джоан снова нахмурилась.

— Тогда это тем более невозможно.

— У тебя восьмая неделя.

— Генри! — не выдержала Джоан. Она вывернулась из-под его руки отошла к кровати. — Превращение произошло полтора месяца назад! Я не могу быть беременна!

— Ну хорошо, — вдруг согласился Генри, скрестив руки на груди. — Давай поспорим. Если ты родишь — я выиграл.

Она собиралась сердито поджать губы, но не выдержала и фыркнула. Затем пробормотала:

— Не смешно.

— Очень смешно, — возразил Генри, широко улыбаясь.

— Не смешно, — повторила Джоан — но уголки губ у нее тоже приподнялись. — Я узнаю о том, что беременна, от своего мужа, утверждающего к тому же, что зачатие произошло, когда во мне был дракон, которым теперь стал он сам! Откуда ты вообще знаешь, что это ребенок, а не дракончик?

Генри смог не рассмеяться.

— Ребенок, — совершенно серьезно заверил он ее. — Совершенно здоровый, нормальный ребенок.

— Может, ты еще и пол знаешь?

— Да, — он поздно понял, что она шутила. Джоан сначала посмотрела на него широко раскрытыми глазами, а затем тяжело опустилась на кровать и отвернулась к окну.

— Ты мне не веришь? — спросил он тихо.

— Генри, — отозвалась она, все еще не глядя на него. — Когда мы с тобой познакомились, ты пообещал мне, что поможешь мне с драконом. Потом ты обещал, что женишься на мне.

Генри тоже посмотрел в окно. Утром было пасмурно — но сейчас облака расступились, и только редкие клочья еще цеплялись за один из склонов.

— И вот я твоя жена. И без дракона, — закончила Джоан мягко. Он повернулся — она смотрела на него. — Конечно, я тебе верю.

***

В тот же день Генри спросил Джоан — сколько ей нужно, чтобы как следует отдохнуть? «Вечность», — не раздумывая, ответила она. И потом добавила: «Но можно хотя бы неделю».

Они послали Баррета, бродившего по Тенгейлу неприкаянной тенью, в столицу, в качестве говорящего письма. Писать ничего не хотелось — Генри хватало внезапно беременной жены вдобавок к не вполне усмиренному дракону в голове. Этого было более чем достаточно.

На следующий день после отъезда Баррета Джоан заявила, что ей нужно пройтись.

— Тебе можно? — осторожно спросил Генри.

— Нужно, — отрезала она. — В конце концов, я же не смертельно больна, верно?

— Верно, — согласился Генри.

Они снова отправились бродить по окрестностям Тенгейла, как тогда, в первую ее зиму здесь. Отошли не очень далеко — Джоан быстро устала, — и остановились в месте с особенно живописным видом. Генри расстелил на земле свой плащ с меховым подбоем, и они сидели так, пока ему не начало казаться, что Джоан не начинает замерзать.

— А тебе не будет холодно? — спросила она, когда Генри только снял плащ.

— Ты шутишь? — усмехнулся он.

— Действительно, — пробормотала Джоан. — Зачем тебе тогда вообще плащ?

— А что бы я тогда расстилал? — Генри подал ей руку, чтобы она села.

— Твоя предусмотрительность меня пугает, — проворчала она.

Генри сел рядом.

— Ты знал это?

— Что?

— Что я устану, захочу сесть? Что мне понадобится плащ?

— Конечно, — ответил он спокойно. — Я же теперь все знаю.

Джоан посмотрела вдаль. Генри с улыбнулся.

— Шучу, — мягко сказал он. — Я всего лишь предположил, что такое вполне возможно.

— А как часто ты именно знаешь? — Джоан не отрывала взгляда от верхушек елей, которые покрывали склоны щетинистым ковром. — Как тогда, когда ты… узнал про меня?

— Не часто. Вернее, никогда.

Она повернулась к нему.

— Никогда?

— Да. В начале, сразу после моего превращения, я был близок к тому, чтобы знать все. Ты видишь, к чему это привело. Теперь, кажется, я могу делать это, только если захочу.

— А ты хочешь?

— А ты — хотела?

Джоан задумалась.

— Это было… проще, — наконец признала она. — Видеть все ответы вместо того, чтобы мучительно их искать.

— Но ты не поддалась.

— Тогда это была бы не я, — возразила Джоан. — Но ведь ты — все равно останешься собой?

— Не совсем. Я не смогу остаться человеком, если буду думать, как дракон.

— Слишком много знания?

— Слишком мало выбора.

***

Сначала время замедлилось, наполнилось, насытилось их прогулками, разговорами и молчанием. Говорить и молчать оказалось одинаково необходимо — они наслаждались и роскошью слов, и спокойствием нелживой тишины.

Так прошел первый день, и второй, и третий, и четвертый. Но на пятый они оба почувствовали, что остались слова, которые они боятся сказать и услышать. Что молчание вновь обретает привкус сомнения и страха, а разговоры становятся бессмысленными. Потому что они говорят не о том.

Генри застал Джоан в большом зале, обложенную клубками ниток и спицами. Он сел напротив, с удивлением наблюдая за ней.

— Что это? — спросил он.

— Пытаюсь вспомнить, как вязать, — Джоан скептически посмотрела на бесформенную массу шерсти у себя на коленях.

— И как?

— Отвратительно, — совершенно спокойно констатировала она, откладывая вязание в сторону и поднимая на него глаза. — Ты пришел, чтобы очень серьезно со мной поговорить, верно?

— Откуда ты знаешь?

— Почувствовала привкус тяжелых откровений в воздухе.

Он слегка улыбнулся и хотел начать говорить, но она покачала головой:

— Не надо, Генри. Я не хочу об этом вспоминать. Я знаю, что тебе жаль. И мне тоже жаль. Но все уже произошло. В конце концов, я даже не знаю, говорил ли Джон правду, или он все-таки хотел меня убить…

Она заметила выражение лица Генри и осеклась.

— Ты знаешь?

Он кивнул.

Она долго молчала.

— Не говори мне, — сказала она наконец. — Я не хочу этого знать.

— Хорошо, — согласился он. — Но ты должна знать кое-что.

— Да?

— Ты не единственная, у кого убили брата.

Джоан непонимающе посмотрела на него, и он пояснил:

— Ленни.

— Ленни? — не поняла Джоан.

— Он был моим братом. Незаконнорожденным.

Она опустила взгляд на шерсть и спицы и долго их разглядывала.

— Почему ты мне не рассказал?

— Я никому не рассказывал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь еще знал.

— А леди Теннесси?

Генри покачал головой.

— Только его мать и наш отец, который рассказал мне об этом перед смертью. Ленни тогда уже стал моим слугой. Я собирался его отпустить, как только узнал, но он заявил, что хочет оставить все, как есть.

— Он был старше или младше?

— Старше, — грустно улыбнулся Генри. — Хотя всем казалось иначе. Он пошел в мать — она тоже всегда выглядела девочкой.

— Ты ее знал?

— Она жила в Тенгейле, — Джоан вздрогнула, и он поспешил добавить. — Умерла год назад, своей смертью, когда я сидел в заключении в Риверейне.

Он понял, что сказал, в тот же момент, как она прищурилась.

— В заключении. В Риверейне. Год назад.

Генри усмехнулся.

— Сдается мне, — проговорил он медленно, — нам нужно многое друг другу рассказать.

— Пожалуй, — согласилась Джоан, глядя ему в глаза. — С чего начнем?

— С начала.

***

Неделя подходила к концу. Когда Генри сказал об этом Джоан, она лишь пожала плечами и сказала коротко: «Едем». Потом, правда, подумала, и добавила: «Только можно, мы поедем вдвоем?»

Генри не возражал — и послал томившуюся в ожидании у Вайлера свиту в столицу. Охрана ему не требовалась — а Джоан явно не требовались лишние люди.

Она чувствовала себя значительно лучше. Горный воздух шел на пользу — вдобавок она открыла, что, если есть много и часто, тошнит совсем не так сильно. Генри, вспоминая свой давний разговор с Джоан, когда в ней еще был дракон, тоже старался есть как можно чаще. Со сном пока получалось хуже — но он твердо решил, что в конце концов научится и спать тоже. Что будет настолько человеком, насколько это возможно.

Генри сомневался, стоит ли Джоан ехать верхом — но она твердо сказала:

— Я поеду шагом. Медленно, как улитка.

— А если лошадь понесет?

— Тогда ты меня поймаешь, — невозмутимо ответила Джоан.

Он рассмеялся и не стал спорить.

***

На второй день путешествия они остановились в Стэмптоне, в том самом трактире, в котором ночевали семь лет назад, сбегая из Дернби. Генри отправил уставшую Джоан в снятую комнату, а сам задержался заказать ужин. Его не отпускало ощущение, что все повторяется, и по дороге на второй этаж с каждой ступенью узкой скрипучей лестницы оно все усиливалось. Слуга подвел его к двери в конце коридора, и Генри невольно замер, прежде чем войти.

Все повторялось.

Комната была слабо освещена одинокой свечой. Он оглянулся в поисках Джоан — и увидел, что она стоит на табурете и рассматривает низкие закопченные балки.

— Ты представляешь, — произнесла она задумчиво, проведя по верху балки рукой, — они так и не начали здесь убираться.

Джоан смотрела на него сверху вниз, ореховые глаза мягко блестели, отражая пламя свечи — серьезная девочка, нечаянно лишенная детства. Он смотрел на нее — легкомысленный мужчина, нечаянно получивший вместо жизни вечность. А на балках лежала пыль — пыль их прошлого и настоящего, знакомая и понятная, преходящая и неизменная.

И тогда они наконец окончательно перестали бояться — друг друга и самих себя.

***

Солнце, выглянувшее из-за крыши соседнего дома, прицелилось и выстрелило тонкой яркой полосой. Если бы он спал, солнце могло бы его разбудить, но уже очень давно он сидел, откинувшись спиной на шершавую стену, и поэтому луч разочарованно упал ему на грудь, подсветив снизу лицо. Он как будто не заметил этого и продолжал смотреть вниз, туда, где она лежала, уткнувшись лицом ему в бок. Она дышала спокойно и ровно, и на каждом ее выдохе ему было немного щекотно.

Солнце заметило ее и радостно поползло к ее глазам, но он положил руку, солнце споткнулось о его запястье, перескочило на ее волосы, блеснуло мягкими искрами и двинулось дальше, проглаживая теплом ее плечо, руку, талию и бедро. На мгновение солнце замерло, перепрыгивая с ее ноги на его колено, чуть-чуть подрожало на нем, как будто собираясь с духом, и наконец упало на пол, взметнув в воздух облако пыли.

«Здесь и впрямь давно не убирались», — подумал он. И улыбнулся.

***

Бертрам следил за мухой, которая ползала по подоконнику.

«Откуда тут все время берутся мухи?» — подумал он недовольно. — «Вроде королевский тронный зал, а не скотный двор».

Затем, окинув взглядом собравшихся, добавил про себя: «Хотя, это как посмотреть».

Король с королевой вернулись несколько дней назад. А за неделю до того прибыл Баррет с приказом созвать Большой совет.

— Опять? — не сдержался Бертрам. — Может, нам учредить регулярные собрания?

Баррет встрепенулся:

— А ведь это было бы неплохо…

Бертрам махнул на малолетнего идиота рукой.

И вот теперь все ждали торжественного появления короля и королевы. Бертраму тоже было любопытно увидеть их вместе. Ему важно было понять, что из рассказанного Барретом — правда. Насколько они вместе.

Тяжелые двери распахнулись, и все, кто стоял рядом, тут же склонились в поклоне. Бертрам и сам почувствовал это непреодолимое желание — поклон королю был почти необходимостью. Он опустил голову, но продолжал следить за входом в зал, глядя исподлобья.

Они появились в дверях — одинаково спокойные, похожие до неприличия, вплоть до одежды — его камзол был точно такого же тона, что и ее темно-лиловое платье. Король и королева шли через зал, а головы продолжали склонятся, как трава на ветру. Но Бертрам все еще не мог понять, вместе они или нет.

Они подошли к ступеням, ведущим к трону. Внезапно король остановился и повернулся к королеве. Они обменялись долгим взглядом, после чего поднялись на пятую сверху ступень, повернулись лицом к залу — и сели. Платье королевы растеклось по ступеням мягкой лиловой волной.

— Все могут выдохнуть, — махнул рукой Генри — и достал откуда-то бумажный сверток. В воздухе ощутимо запахло корицей.

«Булочки?..» — Бертрам выпрямился.

— Будешь? — снова обратился король к королеве. Придворные изумленно наблюдали за ними.

— Здесь? — нахмурилась королева. Король пожал плечами. Королева вздохнула и окинула взглядом собравшихся.

— Поскольку король увлечен внеочередным завтраком, начну я. У нас много проблем. Которые надо решать.

Король достал из пакета булочку, откусил и стряхнул с камзола крошки.

— Во-первых, нам надо короновать короля, — продолжила королева.

— Совершенно необязательно, — заметил тот несколько невнятно.

Королева усмехнулась.

— Нам надо короновать короля против его воли, — поправила она себя. — Задача не простая, но я надеюсь, мы справимся.

Бертрам начал улыбаться.

— Во-вторых, — продолжила она перечисление, — у нас по-прежнему отсутствует первый лорд. Я знаю, что многие из присутствующих мечтают занять это место — прошу вас, не стесняйтесь, предлагайте свои кандидатуры, а мы с королем потом выберем…

— … Того, кто ее не предлагал, — перебил король, снова стряхивая крошки. — Потому что ни один идиот не будет стремиться занять это место, если он хоть немного представляет, что это такое.

Бертрам улыбнулся еще шире.

Король отложил пустой пакет в сторону, отряхнул руки и внимательно посмотрел на придворных. Его лицо было очень спокойным.

— Нам всем предстоит работать. Очень много работать. Кто из вас готов к этому — подходят ближе. Все остальные могут быть свободны на сегодня.

Бертрам усмехнулся — и сделал шаг вперед.

***

Поехать в гости к королеве было давней мечтой Джил — с тех пор, как Джоан короновали и Инкер рассказал им обо всем. Сам он относился к этой идее скептически. Герхард называл ее идиотской. Джил дулась.

А потом, спустя почти год, в мастерскую пришло письмо. Из Инландии. С королевской печатью. Все время, пока они были в пути, Джил смотрела на Инкера и Герхарда с легким превосходством.

И вот теперь они ждали в приемной королевы — каждый нервничал и пытался скрыть это от остальных. Джил ходила по комнате и рассматривала картины на стенах, Герхард барабанил пальцами по резному подлокотнику кресла. Инкер застыл неподвижным изваянием.

Скрипнула дверь, и от двери раздался голос:

— Ну наконец-то.

Инкер с Герхардом вскочили, все трое обернулись — и громко вздохнули.

Джо, королева Джоан была в платье, длинном свободном платье — недостаточно свободном, впрочем, чтобы полностью скрыть уже вполне заметный живот. Она стояла, обняв себя за шею одной рукой, улыбалась — и была совершенно счастливой. Это было очевидно — спокойное мягкое счастье исходило от нее, светилось в глазах и делало ее невероятно красивой.

Инкер первым вспомнил, что перед ними королева, и поспешно опустился на одно колено. Джил и Герхард последовали его примеру.

— Прекратите, — с легким упреком произнесла Джоан. Они поднялись, она подошла к Инкеру и обняла его. Он осторожно и неловко погладил ее по спине.

— Вы не представляете, как я рада вас видеть, — пробормотала королева, отстраняясь и обводя их всех взглядом.

— Мы тоже рады, — серьезно заметила Джил.

Джоан улыбнулась, подошла к девушке и поцеловала в макушку. Повернулась к Герхарду. Он очень старался, чтобы лицо было насмешливым и равнодушным, но изумление, вероятно, все же выдавало его.

— Здравствуй, — наконец сказала она тихо. Он кивнул в ответ.

— Здравствуй.

Она быстро повернулась к Инкеру.

— Пойдемте в королевский сад. Погода прекрасная — и, к тому же, у нас есть все шансы найти там моего мужа.

Они не спорили. Инкер только слегка вздрогнул на слове «муж». Оно было таким же странным, как ее очевидное счастье.

Сад казался пустым, только в дальнем углу садовник щелкал ножницами. Королева шла впереди, двигаясь так же грациозно, как и раньше, только значительно медленнее. Они вышли на плавно спускающуюся к реке лужайку, на которой росло несколько старых дубов. Под одним из них Инкер заметил мужчину. Он сидел очень прямо, скрестив ноги и прикрыв глаза. При их приближении мужчина сначала повернул голову, а потом медленно открыл глаза, глядя при этом прямо на Инкера. Тот вздрогнул. Глаза были серебристо-серыми — и совершенно бесконечными. Инкер быстро отвел взгляд.

Мужчина очень быстро поднялся, потом на мгновение замер и пошел к ним навстречу, как будто сдерживая себя и стараясь двигаться — нет, не медленно. Стараясь двигаться понятно.

Подойдя, он остановился и посмотрел на королеву, очень сосредоточенно, как будто пытаясь собраться с мыслями. Потом еще раз прикрыл глаза, глубоко вздохнул, и наконец взглянул на них всех и улыбнулся.

— Генри, — начала королева, — я хочу представить тебе своих друзей. Это Инкер, Джил и Герхард.

Король вежливо склонил голову и снова улыбнулся.

— Я очень рад.

На этот раз им не пришлось ничего вспоминать. Точно так же, как Джоан светилась счастьем, король буквально сиял величием. Преклонить перед ним колено было естественным желанием, потребностью. Это было просто необходимо.

Когда они поднялись, король внезапно отошел к дубу и подобрал с земли какой-то сверток, лежавший на траве. Возвращаясь обратно, он развернул бумагу. В воздухе запахло корицей.

— Кто-нибудь хочет булочку? — буднично спросил король, заглядывая внутрь. Инкер уставился на него. Вопрос совершенно не сочетался с излучаемым величием.

— Они даже еще теплые, — заметил король, как ни в чем не бывало. Поднял на них глаза и вопросительно посмотрел на каждого по очереди. Инкер кинул взгляд на Джоан и заметил, что в углах ее губ и глаз играла тщательно скрываемая улыбка.

— Никто не хочет? — еще раз спросил король, как будто несколько разочарованно. Джил первая пришла в себя и попросила, одновременно смущенно и чуть дерзко:

— Пожалуй, я.

Король улыбнулся и протянул сверток. Джил взяла булочку, слегка присев при этом в неловком реверансе.

— Благодарю вас.

— Не стоит, — вежливо кивнул король и обратился к остальным: — Хотите экскурсию по саду? Я слышу в отдалении человека, который может рассказать вам много интересного, — он кивнул в сторону садовника.

Герхард и Джил последовали за королем, а Инкер чуть задержался, и тихо спросил Джоан:

— Ты жалеешь?

— О чем?

— Что ты больше не дракон?

Она улыбнулась.

— Инкер, я ведь никогда не была драконом. Я была девочкой с драконом. И так оно, в общем-то, и осталось.

Он усмехнулся.

— Идем, — позвала Джоан, и они отправились догонять Герхарда, Джил — и дракона.

Эпилог

Высокий юноша лет пятнадцати стоял у перил галереи и смотрел вниз. Отросшие волосы цвета запекшейся крови падали ему на лицо, почти скрывая серые глаза, и время от времени он нетерпеливо встряхивал головой, пытаясь их убрать.

— Генри! Вот ты где! Как драконы?

Юноша обернулся и махнул рукой молодому мужчине, вышедшему на галерею.

— Привет, Джон. Драконы пока неразговорчивы.

Джон усмехнулся. Следом за ним выбежала девочка лет пяти, с рукой на перевязи.

— Генри!

Девочка кинулась к юноше, тот подхватил ее.

— Что с рукой? — спросил Генри у Джона.

— Сломала, — невозмутимо пояснил тот. — Прыгала лестницы с криками «Я — дракон!»

Генри расхохотался.

— Серьезно, Джо? Дракон?

— Конечно, — уверенно заявила девочка, удобно устроившись у него на руках. — И папа дракон. И дедушка. И ты.

— И прадедушка, — напомнил Генри.

— А он — самый главный дракон! — весело воскликнула Джо. И добавила серьезно и грустно: — А прабабушка умерла.

— Я знаю, — вздохнул Генри. — Как дед? — спросил он старшего брата.

— Поседел.

Генри изумленно посмотрел на Джона и ничего больше не спросил. Джо у него на руках задумчиво теребила нашивку на рукаве камзола.

Джон тоже молчал. Он вдруг вспомнил, как почти перед самой смертью, когда бабка уже была очень плоха, она сидела в кабинете с дедом, в одном из этих старых уродливых кресел. Бабка уже с трудом вставала, но все равно каждый день приходила в кабинет, где сидела и смотрела, как король работает. Джон всегда этому поражался. Иногда они говорили, но не очень часто и не очень многословно — после второй или третьей фразы один кивал с улыбкой, и разговор обрывался, потому что они уже поняли друг друга. Иногда дед бросал только одно слово, а бабка улыбалась в кулак, или хмурилась и долго раздумывала — а затем отвечала тоже одним словом, и тогда дед поднимал брови, а она кивала.

Так было и в тот раз. Джон проводил ее до кабинета, усадил в кресло, и уже хотел уходить, но дед попросил его подождать, чтобы передать какие-то бумаги лорду Баррету. Джон наблюдал как дед ставит скупые четкие буквы RGI, король Генри Первый, как вдруг бабка кашлянула — Джон с дедом вздрогнули, как обычно, от этого тяжелого, жесткого кашля — и тихо сказала:

— А знаешь, Генри, ты ведь неплохо придумал, как выкрутиться из своей кривой фамильной наследственности, — и улыбнулась в кулак.

Дед посмотрел на нее, а потом вдруг расхохотался в голос, и долго еще смеялся, ставя подписи на документах, отчего буквы выглядели уже не так сурово. Бабка тоже рассмеялась, а потом начала кашлять, и тогда дед принес ей воды и долго смотрел, как она пьет. А Джон смотрел на них обоих и думал, неужели они с Хеленой тоже много лет спустя будут смеяться над им одним понятными шутками, а их внуки будут смотреть на них и удивляться.

Когда бабка умерла, дед сутки с лишним сидел у ее кровати. Он не выглядел как человек, убитый горем. Он просто… смотрел на нее. Может быть, она еще рассказывала ему их старые шутки, и он слушал их. Может, он в последний раз смотрел, как она что-то делает. А потом она сказала и сделала все, что могла, и он вышел из ее комнаты. И его волосы были серебряными, как роса перед восходом солнца.

***

Дед собрал всю семью у себя в кабинете. Генри сомневался, что это хорошая идея — несмотря на то, что кабинет был немаленьким, их семье в полном составе требовалось много места.

Папа, наследный принц Джон, с женой Анной. Его двое сыновей — он, Генри, и его старший брат Джон со своей женой Хеленой и дочерью Джо. Младшая дочь короля Иезавет с супругом, лордом Кеттерли, и двумя детьми — Агнесс и Джорджем. Джордж и Джо, у которых было всего год разницы, бегали между столами и креслами под суровым взглядом Агнесс, которая в свои девять была уже слишком взрослой для таких глупостей.

Дед стоял у окна и внимательно смотрел на них всех — а они ждали, когда он уже скажет им что-то важное, для чего всех и собрал. Совсем седой, он стал чуть больше выглядеть на положенные восемьдесят — хотя все равно слишком молодо для короля, правившего почти полвека и наблюдавшего, как его внук пытается догнать правнучку.

— Джо, — позвал король тихо — и девочка тут же остановилась, отчего Джордж чуть не врезался в нее. — Ты так и вторую руку себе сломаешь.

Хелена и Иезавет воспользовались моментом и подозвали детей к себе.

Король мягко улыбнулся — и у Генри вдруг возникло нехорошее предчувствие. Он не знал, откуда оно взялось — от седины в волосах деда или же от постоянного ощущения, что им кого-то не хватает, а может, от еле заметного перламутрового блеска в глазах деда. Генри и раньше замечал этот блеск — но в такие моменты рядом всегда оказывалась бабка. Король смотрел на нее, долго, пристально, и его глаза снова становились серыми и добрыми, а бабка тихонько вздыхала.

Теперь дед смотрел на них всех, по очереди, будто ища в них то же, что видел в ней. Последним он посмотрел на Генри. Еще раз улыбнулся — и наконец произнес:

— Я ухожу.

***

Конечно, они все стали с ним спорить. Отец Генри заявил, что совсем не хочет становиться королем. Иезавет тихонько попросила не уходить сейчас, сразу после смерти матери. Лорд Кеттерли сухо спросил «что значит — уходите?» Дети серьезно молчали, не вполне понимая, в чем дело, но чувствуя, что происходит нечто непоправимое.

Генри понимал, в чем дело — и чувствовал, что происходит нечто непоправимое. Они с братом ничего не сказали, лишь переглянулись.

Внезапно Джо разрыдалась и кинулась к прадеду с криком:

— Не смей уходить!

Генри заметил, что король вздрогнул, и его глаза чуть потемнели. Он наклонился к девочке и что-то шепнул ей на ухо. Она шмыгнула носом, посмотрела на него серьезно и спросила:

— Правда?

— Конечно, — улыбнулся тот. Выпрямился и снова окинул взглядом остальных.

— Я созову Большой Совет и объявлю об отречении от престола. Дождусь коронации Джона. И уеду.

— Куда? — спросил Джон-старший.

— На запад, к морю. И я надеюсь, — дед внезапно повернулся к Генри, — что ты поедешь со мной.

Генри от неожиданности ничего не ответил. Но позже, когда все стали расходиться, подошел к деду и тихо спросил:

— Почему я?

Глаза короля мягко светились.

— Тебя не было здесь, когда умерла Джоан. Я решил, что это будет справедливо дать тебе такую возможность.

— Увидеть, как хоть кто-то из вас умирает? — не выдержал Генри. — Ты ведь для этого уезжаешь?

— Ты можешь отказаться, — спокойно заметил король.

Генри закусил губу. Он очень злился. На бабку, которая умерла, не дождавшись его возвращения из гор. На деда, который теперь собрался туда же — как будто им мало было! На отца, который, хотя и спорил, явно собирался с этим решением согласиться. Они все рушили то, что было у Генри, к чему он привык. К чему они все привыкли.

Дед выжидающе смотрел на него.

— Я поеду, — наконец буркнул Генри как можно злее. Чтобы хоть немного меньше саднило внутри.

***

Началась бесконечная череда официальных собраний, церемоний и встреч. Генри в них участвовал постольку поскольку, большую часть времени или слоняясь по замку, или развлекая Джо, Джорджа и почти взрослую Агнесс, которая очень старалась делать вид, что играть с малышами ей совершенно неинтересно. Замок наполнился гостями, мужчины и женщины приветствовали Генри так, как будто он обязательно должен был их помнить. Он неловко кивал в ответ, даже не пытаясь называть каждого по имени, чтобы не приведи Свет не перепутать кого-нибудь.

Впрочем, одну даму — а точнее, старушку, — он все-таки запомнил, потому что постоянно видел ее вместе с дедом. Тот общался с ней чуть теплее, чем с остальными, и это привлекло внимание Генри. Она была очень маленькой, сгорбленной, но выглядела строгой и собранной, этим отдаленно напоминая бабку. Да и взгляд — цепкий, проницательный, чуть насмешливый — был похож. Наконец Генри не выдержал и спросил Джона, кто это.

— Баронесса Денвер, — ответил тот. Ты ее никогда раньше не встречал?

Генри был уверен, что не встречал — он бы запомнил.

Наконец все закончилось — отгремел прием в честь коронации короля Джона Четырнадцатого, гости разъехались, замок снова опустел. Уехала тетя Иезавет с лордом Кеттерли, Джорджем и Алисией. Они долго прощались с дедом — и от этой сцены у Генри снова засаднило внутри.

— Через два дня выезжаем, — сказал ему дед.

В день отъезда Генри не стал заходить в кабинет, где собрались для прощания остальные члены семьи. Не хотел снова на это смотреть. Его они еще увидят, а он сам пока не прощается с дедом — значит, без него там вполне могут обойтись.

Дед не пожелал брать с собой ни свиты, ни слуг. «А как же Генри?» — с сомнением спросила его мать. «Он же не может возвращаться один». И Генри вздрогнул. Значит, они тоже были в этом уверены.

В конце концов договорились, что Генри будут ждать в назначенный день в Дельте. «А до города я найду ему проводника», — заверил дед.

И вот теперь они остались вдвоем. Впереди было много дней пути, и Генри было и странно, и страшно — о чем он будет говорить с дедом все это время?

И тогда тот начал рассказывать истории. Не байки об их правлении с бабкой — их Генри знал наизусть. Нет, это были истории о молодости деда, до того, как он стал королем — до того, как стал драконом. Этого никто никогда от него не слышал, и Генри впитывал каждое слово, и все думал про себя: «Вернусь — все расскажу Джону. Только бы не забыть».

И всякий раз при этом внутри шевелилось что-то неприятное и холодное — понимание, что кроме воспоминаний больше у них не останется ничего.

Они добрались до Лотарии за две недели — никем не узнанные и незамеченные, и еще через пять дней выехали к морю. Генри не знал, что задумал дед и почему ехал именно сюда — но при виде песчаных дюн ему стало совсем тоскливо.

Они приехали в рыбацкую деревушку на исходе дня. Дед спросил некого Олава, ему указали на хижину. Когда они подъехали, им навстречу вышел старый рыбак. Дед спешился и долго говорил с ним о чем-то, а рыбак качал головой и удивленно восклицал. Наконец дед обернулся.

— Генри, — подозвал он внука, — это Олав. Он довезет тебя до Дельты.

Олав глубоко поклонился и улыбнулся беззубым ртом. Подошедший Генри смущенно кивнул. Он хотел спросить деда, что будет дальше — но тот посмотрел на солнце и сказал:

— Пойдем, Генри. Нам пора.

Тот пошел к лошади, но дед покачал головой:

— Оставь лошадей Олаву. Вы на них поедете в Дельту.

Генри тяжело вздохнул и отдал поводья старику.

Они покинули деревню и через дюны вышли на берег. С моря дул ветер — он бросал в лицо мелкий песок, и Генри пришлось сильно прищуриться. Дед спустился к самой воде и остановился.

Солнце висело низко над горизонтом, разливая ржавчину по воде и небу. Генри подошел к деду. Слова будто затолкнуло в горло вместе с противным песком, и он с трудом прохрипел:

— Все?

Дед обернулся к нему и улыбнулся.

— Все.

Генри опустил взгляд на набегавшие волны. Ему мучительно хотелось сказать что-то еще — но что?

— Прощай, Генри, — сказал дед, быстро и крепко обнял его — и пошел вдоль самой воды на север.

Генри смотрел ему в спину — и вдруг крикнул:

— Стой!

Дед остановился, а Генри уже бежал к нему, спотыкаясь на мокром песке.

— Не надо, — выпалил Генри, с трудом переводя дух и чувствуя, что сейчас ведет себя точь-в-точь как маленькая Джо. — Не уходи.

Дед внимательно смотрел на него. В перламутровых глазах отражалось закатное солнце.

— Но я должен, — возразил он.

Генри яростно замотал головой.

— Останься. Без вас обоих все будет не так.

Дед слегка улыбнулся.

— Но оно должно стать не так, Генри. Если все всегда будет так — как появится что-то новое?

Генри снова замотал головой — еще яростнее, потому что в уголках глаз вдруг защипало, и он ненавидел себя за это.

— Генри, — позвал его дед мягко. — Если я не уйду — вся моя жизнь будет бессмысленной, понимаешь?

Генри не хотел понимать. Не хотел — потому что чувствовал в словах деда совершенную истину, с которой невозможно было спорить, которую нельзя было изменить.

Солнце уже наполовину скрылось в воде.

— Мне пора, — сказал дед. — Стой здесь, Генри. А потом — возвращайся в деревню. Олав тебя ждет.

Генри снова уставился себе под ноги, уже ничего не видя.

— Стой здесь, — повторил дед.

Генри не услышал его удаляющихся шагов — но почувствовал, как все вокруг изменилось, заиграло бесчисленными гранями сущностей и значений, поднял глаза — и увидел серебряного дракона, сидящего у самой воды и наблюдавшего, как садится солнце. Вот осталась всего четверть, одна восьмая, вот последний луч вспыхнул над водой — и погас, и море тут же стало жемчужным…

Нет, не жемчужным. Перламутровым.

Дракон расправил крылья и взлетел.

Генри запрокинул голову, споткнулся, упал, сел на остывающем песке, не спуская глаз с дракона. Тот становился все меньше и меньше — и наконец исчез из виду.

Генри провел рукой по лицу. Посмотрел на ладонь — на ней остались грязные разводы. От соленых брызг? От слез? Он грустно улыбнулся. Поднялся, отряхнул одежду от песка и пошел на юг, в деревню.

Олав ждал его.

***

Дракон летел над самой водой, и отражение, бегущее за ним по волнам, все пыталось догнать его. Но он не смотрел вниз, а только вперед, туда, где только что погас закатный луч. Он летел все быстрее и быстрее — и наконец солнце вновь показалось над водой.

Солнце встало на западе.

И, зависнув на мгновение меж двух миров, разделенный непримиримым различием двух своих сущностей, он наконец увидел ответ — тот, который искал всю свою жизнь.

Он увидел, что конца нет.

Смерти нет.

Есть только

НАЧАЛО.

Карта

Content

Дин Лейпек
Дракон должен умереть
Книга III

Честность

Я буду звать тебя Джоэл

Только через мой труп

Глаза и мысли

Просто так

Сон и бессонница

Предел

Коронация

Пыль и ветер

Безмолвие гор

Матримониальные планы Уорсингтона

Снег и смерть

Имдагосиад

Спокойствие дракона

Мертвая королева

Невыполнимая просьба

Нам всем предстоит работать

Эпилог

Карта