Дин Лейпек

Карнивора

Да не на мнозе удаляяйся общения Твоего,

от мысленного волка звероуловлен буду.

Иоанн Златоуст.

Пролог

— Ты убила его. — Королева смотрела спокойно и холодно, и туманное голубое свечение, разлитое вокруг, отражалось в ее больших глазах.

— Помоги мне! — Руки дрожали, по ладоням пробегала судорога — но ничего не получалось. Магии не было.

— Ты убила его, — повторила Королева, — а теперь хочешь, чтобы я помогла тебе его спасти?

— Я не хотела!

— Конечно. Но ты хотела быть сильной и жестокой, не так ли?

Марика подняла глаза — но посмотрела не на Королеву, а прямо перед собой.

— Он тоже хотел быть умным и хитрым, — сказала она глухо.

— Ты права, — улыбнулась Королева. — И теперь настала пора платить.

Часть первая

Дети

I. Кейза

В Кастинии считают, что солнце садится за горы Сантинел и встает из вод Жемчужного моря. Конечно, как и всякие жители столицы, кастинийцы крайне невежественны в вопросах географии, и потому не стоит всецело полагаться на их слова. Но в одном они правы. Никто не знает, где заканчивается Жемчужное море, и никто не знает, есть ли что-нибудь по ту сторону гор Сантинел. Разумеется, время от времени находятся умники, которым позарез нужно это выяснить — ну и кто из них вернулся назад? Правильно. Никто.

Горы Сантинел — это гряда неприступных пиков, а их предгорья — последний оплот цивилизации. Странный край, серый край, место колдовства и древних легенд. Из-за хребта в долину постоянно спускаются плотные облака, и потому холмистое предгорье так и называют — Туманный край. Большую часть года солнце бывает здесь редким гостем. Пронизывающий ветер прилетает с гор и запутывается в ветвях вековых елей, а по ночам раздается пронзительный вой, недвусмысленно говорящий о том, какие звери наверняка могут встретиться в Лесу неосторожному путнику. Даже собаки в деревнях выглядят очень подозрительно, и нельзя сказать наверняка, сколько в них от волкодава, а сколько — от волка.

Жители гор верят в магию — но не ту, что преподают в школе Кастинии и призывают ко двору короли, не ту, что одевается в роскошные одежды и облекает силу в красивые слова и величественные жесты. Они верят в древнее колдовство, испокон веков обитавшее в сумрачных лесах. Это колдовство так же старо, как сама земля, вздыбившаяся здесь в своем стремлении слиться с небом, оно разлито в туманном воздухе, им дышат темные ели.

Конечно, ведьмы встречаются не только в Туманном крае. По правде сказать, почти в любой деревне есть своя колдунья, или знахарь, или любой другой человек, способный заговорить скот или приворожить суженого. Но ведьмы с гор Сантинел совершенно другой породы. Они не пытаются обмануть природу, как это делают другие. Подобно величайшим из магов, они заключают с природой договор — но, в отличие от магов, сантинельские ведьмы отлично понимают, что природа отнюдь не обязана этот договор исполнять. Природа — сама себе госпожа. Она может помочь тебе, но может и не помогать. И это тоже нужно уметь принимать.

Кейза знала это ничуть не хуже других. Пятьдесят одну осень она прожила в Туманном крае, недалеко от деревни Дрик, неизменно помогая ее жителям словом, делом или бездействием. Кейза уже давно поняла: иногда лучшая помощь — это отсутствие всякой помощи.

В последнее время, впрочем, бездействовать хотелось куда чаще, чем это было необходимо. В соседней деревне, Оре — соседней по меркам Туманного края, а значит, совсем не близкой, — умерла ведьма. По традиции та растила себе смену, но девочка оказалась настолько слаба здоровьем, что не пережила Наар и на день. После того как догорел их погребальный костер, староста Оры подошел к Кейзе и тихо пробормотал, глядя в сторону:

— Вы же не оставите нас.

Кейза даже не стала кивать. Это был не вопрос.

С тех пор она не знала покоя. Конечно, те жители Оры, что могли дойти на своих двоих, приходили к ней сами — но ведь были и те, кто дойти не мог. Роженицы, умирающие, умершие, над которыми нужно было развеять листья и пропеть Последнюю песню — Ора считалась большой деревней. А Кейза была уже не молода.

Год спустя она возвращалась к себе после тяжелых, долгих родов, которые закончились Последней песней. Кейза остановилась перевести дух и посмотрела на дорогу, убегающую вниз. Часть пути из Оры проходила по главной дороге Туманного края, той самой, что вела отсюда в большой мир. Она спускалась вниз, пересекала речку Саар и поднималась между холмами, теряясь в тумане. Там, за последней цепочкой холмов, начиналась равнина.

Туман поднялся, полуденное солнце слепило глаза сквозь тонкую серую пелену. Кейза прищурилась и приложила руку к глазам. Нахмурилась, пытаясь сквозь молочный блеск разглядеть слабое движение у подножия холмов, на том берегу реки. Сначала она подумала, что ей показалось. Но там точно кто-то был — медленно, но верно по дороге двигалась маленькая точка. Вот она уже добралась до моста, и стало видно, что это не одна, а две точки, двое путников. Они начали подниматься от реки, и Кейза прищурилась еще сильнее.

Две женщины шли не торопясь, с размеренным спокойствием людей, которые привыкли много ходить и умеют правильно расходовать свои силы. Подъем был долгим и крутым, но обе женщины дышали ровно и легко, когда подошли к неподвижной Кейзе.

Кейза медленно опустила руку, не сводя с них взгляда жестких серых глаз. Женщины были почти точной копией друг друга: высокие, широкоплечие, с длинными спутанными волосами цвета дорожной пыли, вот только у одной между пепельных прядей проблескивала седина, а лицо с крупными спокойными чертами покрылось морщинами — совсем как у Кейзы.

— Ты ждала нас, — тихо сказала старшая.

Кейза не стала кивать. Это был не вопрос.

Раздался непонятный писк, и молодая женщина слегка повернула голову, оглянувшись через плечо. Кейза снова прищурилась. Из-за плеча на нее смотрели внимательные глаза цвета темного жемчуга.

Она ошибалась. Женщин было трое.

* * *

Девочек Кейзу и Лагит взяла к себе в дом Агхар-Террая. Многие тогда говорили, что брать обеих неправильно — как решить, кто после смерти Агхар займет ее место? Но Лагит решила эту проблему за всех: в шестнадцать она сбежала из хижины ведьмы. Все считали, что Лагит сгинула в Лесу, все, включая Кейзу — но через два года сестра вернулась. Из-за плеча на Кейзу смотрели серые глаза племянницы.

Агхар-Террая умерла через несколько осеней после этого, а Лагит с девочкой остались жить у Кейзы. Она против своей воли привязалась к племяннице, и постепенно Дора стала ее ученицей. Лагит никак не вмешивалась в это — она вела их скромное домашнее хозяйство и никогда не претендовала на то, чтобы быть ведьмой наравне с сестрой.

Наверное, Кейза должна была это предвидеть — все-таки Дора была дочерью Лагит. Но побег племянницы застал ее врасплох. Она действительно успела сильно к ней привязаться.

Через два дня Лагит, не говоря ни слова, ушла. Кейза осталась одна в непривычно пустом доме.

Она так и не простила их.

* * *

Лагит и Дора с ребенком поселились в хижине Наар, а Кейза не знала, что и думать. С одной стороны, стоило порадоваться. Теперь в Оре появилась своя ведьма, и Кейза могла перестать бегать туда-сюда, словно курица по двору. Да и вообще, сестра и племянница вернулись, живые и невредимые. За это тоже стоило поблагодарить Лес.

Но Кейза по-прежнему на них злилась. Она не могла понять, почему этим дурам не сиделось на месте, почему нужно было убегать из дома, а возвращаться непременно с ребенком в подоле. Ну хорошо. Не в подоле, а за спиной. Это все равно ничего не меняло.

Кейза злилась еще несколько недель — на большее ее не хватило.

«Посмотрю, как они там устроились, — говорила она себе, продираясь сквозь заросли крапивы, которая смыкалась высоко у нее над головой. — Просто посмотрю — и все».

Когда Кейза вошла в хижину, она сразу увидела, что Лагит не сидела без дела. Все было вычищено, выметено, на окнах пестрели занавески, а травы над очагом висели в строгом порядке. Дора, которая мешала в котелке то ли суп, то ли зелье, подняла голову и улыбнулась тете. Лагит не отрывала глаз от шитья. Девочка сидела рядом с матерью на полу и внимательно смотрела на Кейзу из-под черной челки. Ведьма заметила, что глаза внучки при этом стали чуть светлее, ближе к голубому, чем к темно-серому.

Кейза наклонилась к внучке, дохнула на нее терпким запахом опавшей хвои и поломанных крапивных стеблей.

— Как ее зовут? — спросила Кейза, прищурившись.

— Марика, — отозвалась ее племянница.

— Моар, — кивнула Кейза, а Дора и Лагит вздрогнули. — Ну здравствуй, Волчок.

Далеко в Лесу, меж стволов вековых елей, шевельнулась серая тень.

II. Марика

Весь мир принадлежал Марике. Он начинался от порога их дома и заканчивался у двери бабушки Кейзы. И все это огромное пространство, все эти деревья, птицы, звери, цветы, травы, ягоды, бабочки и комары — все это принадлежало только ей одной. Хотя комарами, подумала Марика, с размаху шлепая себя по шее, она с удовольствием с кем-нибудь поделилась бы.

Лес был родным. Пальцы гладили шершавую кору елей, босые ноги проваливались в мох и пожелтевшую хвою, и малейший шорох был исполнен смысла и значения, и ветер, вдруг продиравшийся сквозь плотные тяжелые ветви откуда-то сверху, приносил облегчение и обещание тепла и солнца. Как-то раз бабушка Кейза спросила, не страшно ли Марике в Лесу одной. Она только удивленно фыркнула. Это был ее Лес. Чего в нем бояться?

Другое дело — деревня. Марика не любила туда ходить. Всякий раз, когда мама или бабушка Лагит посылали ее, она надувала губы, хмурилась и плелась нога за ногу. Тогда мама открывала дверь и кричала вслед, что отшлепает Марику заговоренным веником, если та сейчас же не поторопится. Однажды Марика уже познакомилась с этим загадочным предметом и больше пробовать не хотела, поэтому она тут же пускалась бежать со всех ног и влетала в деревню, задыхаясь, с раскрасневшимся от бега лицом и спутанными черными патлами вместо волос. Марика старалась провести там как можно меньше времени и сразу же стремглав мчалась домой, под сень родных живых елей. Деревня была пристанищем мертвых деревьев. И странных людей.

Марика давно поделила все человечество на «своих» и «чужих» по одному простому признаку — запаху. «Свои» пахли просто и понятно — Лесом, хвоей, дымом, козьим молоком, горячими лепешками, сушеными травами. Чужие пахли по-разному, но всякий раз их запах недвусмысленно предостерегал — осторожно! Держись подальше. Не стоит ждать ничего хорошего.

«Своими» были мама, бабушка Лагит, бабушка Кейза и Тур Кийри, староста Оры. Он, правда, порой источал очень странный, резкий и сладковатый запах — но Марика заметила, что в такие дни Тур был особенно добродушным и веселым, а значит, это был правильный запах. К тому же мамины руки пахли точно так же после того, когда она готовила целебные настойки. Значит, этот запах тоже был своим.

Марика остановилась на узкой тропинке и глубоко вдохнула. В нос ударил сильный грибной дух, она поморщилась, а потом машинально глянула под ноги. Тропинка была пустой. Марика сорвала травинку и задумчиво пожевала кончик, посмотрела наверх, щурясь от солнца, которое плотные ветви дробили на тысячи пляшущих бликов. Бросила травинку и помчалась что есть духу, перепрыгивая через корни и ямы, проносясь сквозь крапиву так быстро, что та не успевала ее обстрекать. Когда Марика добежала до хижины бабушки Кейзы, она резко остановилась и долго стояла, прислушиваясь к Лесу. Бабушка всегда спрашивала, что слышно в Лесу. Надо было подготовиться.

Но в Лесу не было слышно ничего особенного, поэтому Марика подошла к низкой двери и тихонько постучалась.

— Входи, Волчок, — раздалось изнутри.

Марика облегченно вздохнула. Порой, когда бабушки Кейзы не было дома, приходилось ее дожидаться, и сидеть одной в этой хижине Марике не очень нравилось. В отличие от их дома, у бабушки Кейзы все всегда было вверх дном. Вещи как будто нарочно сбегали со своих мест и оказывались совсем не там, где ты ожидал их увидеть. Добро бы это были обычные вещи, вроде поварешки или перловой крупы. Но однажды Марика обнаружила в кружке молока сушеный змеиный глаз. Здесь всегда надо было быть начеку.

Сейчас бабушка Кейза ничего не варила — это тоже было хорошо. Если она занималась приготовлением зелья или отвара, и думать было нечего о том, чтобы поболтать или просто о чем-то спросить. А какой смысл приходить в гости, если ты ни о чем не можешь поговорить? На дохлых мышей Марика могла вдоволь насмотреться и у себя дома — вот только там они висели аккуратными связками, привязанные за хвостики к потолку, а не валялись прямо на столе рядом с недельными лепешками.

Марика плюхнулась на лавку и схватила лепешку со стола, стараясь не смотреть на крохотные лапки мышей, скорбно сложенные на груди.

— С чем пожаловал, Волчок?

— Бабушка, почему ты называешь меня Волчком? — Марика принялась грызть черствый край, болтая ногами.

Кейза вздохнула. Это вопрос она слышала постоянно — всякий раз, когда Марика прибегала к ней, она задавала один и тот же вопрос. Но не могла же Кейза ребенку объяснить все про хедийе, Данное имя, про жертвы и приношения, про служение и свободу…

— Я тебя так называю, потому что ты — Волчок.

— Но я девочка!

— Ты девочка-волчок.

Марика надулась. Каждый раз она надеялась, что бабушка все-таки придумает что-нибудь новое.

— А кто тогда ты?

Кейза снова вздохнула. Это вопрос она тоже слышала уже не в первый раз.

— Я — кизи, коршун. Твоя мама, — продолжила Кейза, опережая следующий вопрос, — доар, олень, а бабушка Лагит — легае, белка.

Марика прыснула. Как всегда.

— А Тур Кийри?

Кейза покачала головой.

— Не у всех имя что-то значит.

Марика отломила зубами новый кусок лепешки и громко захрустела.

— Бабушка, — спросила она, выковыривая застрявшую между зубами жесткую корку, — а что значит «ублюдок»?

В хижине повисла тишина.

— Где ты это услышала? — спросила Кейза, и Марика сжалась от того, как блеснули у бабушки глаза. Кизи, коршун.

— В деревне, — пробормотала она, глядя в пол.

— И кто это сказал?

— Мальчишки на улице.

— И кому они это сказали?

Марика молчала и смотрела в пол.

— Марика?

Девочка поджала губы.

— Мне. Они кричали «ведьмин ублюдок». Это что значит, бабушка? Что-то плохое, да?

Кейза молчала. Пожалуй, лучше уж говорить про хедийе.

— Не ходи больше в деревню, Марика.

Девочка вскинула на нее глаза — серо-голубые, ясные, как морозное зимнее небо.

— Я бы с радостью! Но ведь мама с бабушкой Лагит все равно меня туда отправят.

— Я поговорю с ними, — твердо сказала Кейза. — Чтобы больше не отправляли.

* * *

С тех пор в мире Марики остались только свои. Бабушка Кейза поговорила с мамой — это был один из тех разговоров, когда взрослые бормочут так тихо, что не разобрать ни слова, а их лица застывают и становятся непроницаемыми. После этого в деревню ходили только мама или бабушка Лагит. Марика не знала, называли ли их там тоже «ведьмиными ублюдками», но с трудом могла такое представить. Даже бабушка Лагит, хоть и была всего лишь белкой, умела иногда смотреть так, что лучше с ней было не спорить. Марика хорошо это знала.

Теперь вокруг нее были только правильные люди, которые правильно пахли. Когда жители деревни приходили к маме за помощью, Марики никогда не было дома — днем она всегда бегала по Лесу, или к бабушке Кейзе, или просто так. В Лесу люди ей не встречались. Один только раз, бредя по дороге домой, Марика бросила рассеянный взгляд вниз, на дальнюю гряду холмов, и увидела, что там, далеко-далеко внизу, идет человек. Марика застыла на месте. Она всегда считала, что за холмами ничего нет, а дорога идет вниз только для красоты, чтобы придать виду некоторую завершенность. Марика никогда раньше не видела, чтобы по этой дороге кто-то ходил.

Она кинулась домой, и прямо с порога, едва переведя дух, крикнула:

— Мама, там на дороге человек!

Мама отбросила со лба пепельные волосы и слегка улыбнулась.

— Ну и что же, малыш? Мало ли кому понадобилось прийти в Туманный край.

Но Марика видела, как она еле заметно нахмурилась, а бабушка Лагит приподняла тонкие брови.

Мама месила тесто на лепешки, Марика принялась помогать и мешать ей изо всех сил и уже думать забыла про человека на дороге, как вдруг раздался стук в дверь. Все трое подняли глаза. Это был незнакомый, чужой стук.

Марика собиралась открыть дверь, но мама удержала ее и пошла сама. Бабушка Лагит притянула Марику к себе за плечо.

За дверью стоял человек в длинном балахоне, сером от дорожной пыли. Он был моложе, чем Тур Кийри, и выглядел совсем по-другому, непохоже на всех мужчин, которых довелось в своей жизни встречать Марике. Сантинельцы были высокими, с широкой костью, бледной обветренной кожей и пепельно-серыми волосами. Этот мужчина был небольшого роста, не выше мамы, очень худым, смуглым, и короткие волосы на голове чернели, как и глаза, темные и пронзительные.

Но мужчина не смотрел на Марику. Он смотрел на маму, а мама смотрела на него, и от их молчания Марике стало не по себе. А потом мама сделала шаг вперед, мужчина отступил, они вышли на улицу и закрыли за собой дверь, Марика слышала их глухое бормотание и представляла, какие непроницаемые при этом у них должны быть лица. Вдруг голоса стали громче, злее, дверь распахнулась, мама влетела в дом, а мужчина шагнул следом за ней. Марика вжалась в крепкие руки бабушки.

— Нет! — крикнула ему в лицо мама.

— Ты сама знаешь, что я прав! Посмотри на нее! У нее нет шансов — и тебе-то здесь делать нечего, а уж ей и подавно!

— Нет, — повторила мама тихо и ровно, и Марика невольно пожалела мужчину. Мама всегда так разговаривала, когда была очень зла.

— Она должна поехать со мной, — возразил мужчина.

— Она никуда не поедет, — ответила мама.

Они стояли друг напротив друга, почти одного роста — он был резким и сильным, как холодный февральский ветер, а она была спокойной и высокой, как ели, что скрипели в ночи над их домом.

— Сейчас, — неожиданно спокойно согласился мужчина, и Марика с удивлением заметила, что он совершенно не боится маму. — Но наступит день, когда ты не сможешь ее удержать.

— Возможно, — кивнула мама и почему-то улыбнулась, и Марика с еще большим удивлением поняла, что мама знает, что он ее не боится. И не сердится на него.

— Прощай, Моар, — неожиданно бросил мужчина, глянув на девочку в упор, и поднял руку в прощальном жесте. Ладонь у него была совершенно черной. Марика вздрогнула, а мужчина развернулся и вышел, и холодный ветер ворвался, взвыл и растревожил пламя в очаге прежде, чем дверь успела захлопнуться.

* * *

Сборщик податей приходил в деревню четыре раза в год — собирать налоги и переписывать то прибавляющееся, то убывающее население. Еще сборщик приносил новости из большого мира — теперь Марика знала, что за холмами мир не заканчивался. Там он как раз и начинался.

Что значило слово «переписывать», для нее долго оставалось загадкой. Никто не учил Марику читать. Дождливыми днями или в лютый мороз, когда мама с бабушкой Лагит не отпускали ее на улицу, Марика брала единственную книгу в доме — ту, в которой мама и бабушка Кейза читали о всех зельях, заговорах, приворотах, которые они применяли, — и подолгу рассматривала непонятные закорючки и редкие картинки. Иногда Марика спрашивала маму и Лагит, что сказано здесь или о чем говорится тут, и постепенно непонятные закорючки стали означать слова, а слова — складываться из букв.

Позже Марика поняла, что буквы можно составлять и в другие слова, не только те, которые были написаны в книге. Теперь, когда дождь прекращался, она выбегала во двор и долго водила палкой по мокрому песку перед крыльцом, наслаждаясь удивительным, неожиданно открытым миром. Так Марика научилась читать и писать — однако она была твердо убеждена, что буквы нужны только для записей в маминой книге и чтобы развлекать себя во дворе, записывая знакомые слова и придумывая новые. Иного назначения для букв Марика не могла придумать.

Позже, правда, бабушка Кейза стала с ней заниматься. Когда Марике стукнуло девять, Кейза сказала, что пора взяться за ее обучение. Дора и Лагит не возражали — по правде сказать, они и так постоянно учили Марику всему, что знали сами. Однако теперь раз в неделю Марика, вместо того, чтобы просто сидеть и болтать ногами в хижине бабушки Кейзы, шла с ней во двор и писала палкой на песке — но уже не знакомые или придуманные слова. Кейза учила девочку хедийе, Данным именам, тем именам, которые получали только ведьмы, да еще маги, живущие по ту сторону холмов. Теперь буквы обрели новый смысл — они стали носителями тайного знания, скрытой силы, безусловного значения. Но это был их предел. Буквы, как поняла Марика, нужны были только для магии. Недаром никто из деревни не умел их разбирать.

Тур Кийри часто навещал Дору и Лагит. По правде сказать, больше он любил навещать бабушку — так, по крайней мере, казалось Марике, потому что староста всегда заметно оживлялся, если вдруг заставал Лагит одну. Тур никогда не приходил с пустыми руками: у него всегда было что-нибудь полезное для мамы, красивое для бабушки и вкусное для нее, Марики. После его ухода мама и бабушка всегда менялись: красивое шло Доре, а полезное — Лагит. Порой Марика думала, что Тур бы, наверное, обиделся, если бы узнал, как мама и бабушка распоряжались его подарками. Но молчала. Она знала, что у взрослых свои причуды.

И вот однажды Тур Кийри принес письмо. Марика с вытаращенными от изумления глазами смотрела на свернутый лист плотной бумаги. До сих пор она видела ее только в книгах у мамы и бабушки Кейзы — и хорошо знала, что вырывать оттуда листы строго запрещено. Поэтому Марика не могла взять в толк, откуда мог взяться этот отдельный лист. Неужели кто-то добрался до их книги и вырвал его оттуда? Она подумывала о том, чтобы тихонько проверить, все ли страницы на месте, но и мама, и бабушка были дома, и проделать это незаметно было невозможно.

Судя по всему, мама тоже очень удивилась, и даже бабушка Лагит подняла свои красивые тонкие брови.

— Что это? — спросила мама.

— Письмо. Вам пришло.

Мама и бабушка переглянулись.

— Откуда?

— Этого я уж не знаю, — виновато развел руками Тур. — Сборщик сказал, что письмо вам. А от кого оно — этого он не говорил.

Мама взяла лист и посмотрела на мелкие буквы, которыми тот был надписан. Нахмурилась, быстро сломала темную кляксу с непонятным узором, скреплявшую его края. Бабушка Лагит подошла к ней и встала за спиной.

— Что там? — не выдержала Марика, сгоравшая от любопытства. Она не знала толком, что такое письмо, но предполагала, что это должно было быть какое-нибудь совершенно удивительное волшебство — потому что для чего еще нужны буквы, как не для магии?

Мама подняла глаза и внимательно посмотрела на Марику.

— Ну что ж, — пробормотала она, откладывая исписанный лист на стол. — Сдается мне, что скоро у тебя будет компания.

* * *

Письмо и впрямь оказалось волшебным — в нем говорилось, что через два месяца к ним приедет мальчик. И будет с ними жить.

Поверить в такое было невозможно. Марика никак не могла представить себе, что с ними действительно может жить кто-то еще. И этот мальчик был не чужим, он был своим, родным, судя по тому, как о нем говорили мама и бабушка Лагит. Целый новый, свой человек! Конечно, письмо было волшебным.

Мальчика звали Кристофер, он жил раньше в большом приморском городе вместе со своим отцом. Тот торговал, много путешествовал — и однажды он не вернулся из плавания домой. Марика не совсем понимала, в чем было дело, но получалось, что мама и бабушка Лагит знали дедушку мальчика, папу мальчика и даже дядю мальчика. И вот теперь этот дядя написал им письмо с просьбой приютить мальчика у себя.

Марика знала, что давно, еще до того, как она появилась на свет, мама ушла за последние холмы, в большой мир, и бабушка Лагит пошла вслед за ней. Еще она знала, что задолго до того бабушка Лагит тоже уходила за последние холмы — правда, тогда за ней никто не пошел. Бабушка Лагит потом вернулась уже с мамой, а мама вернулась вместе с бабушкой Лагит и с ней, Марикой, и получалось, что из-за последних холмов все возвращались с маленькой девочкой. Марика не раз обдумывала, не сходить ли ей за последние холмы посмотреть, что же происходит там, в этом большом мире — но перспектива обзавестись своей девочкой всякий раз ее останавливала. Марика не была уверена, что готова к такому.

Она долго размышляла, будет ли у этого мальчика тоже маленькая девочка, когда он придет к ним. Ни мама, ни бабушка ни про какую девочку ничего не говорили, и Марика была уверена, что они не могли забыть о таком, если бы знали заранее. Пару раз она порывалась спросить — вдруг все-таки забыли? — но ей не хватало духу. Ладно, подумала наконец Марика, чего уж там. В крайнем случае, они же все равно эту девочку приютят, ведь правда же?

Приезд мальчика повлек за собой большие перемены — например, их хижина теперь стала больше. Со стороны Леса сын Тура Кийри соорудил пристройку, которая теперь должна была служить спальней для мальчика и Марики. Это было ужасно необычно — Марика не могла себе представить, что теперь будет спать не на лавке у стола, а на топчане в отдельной комнате. Ну хорошо, еще в этой комнате будет спать мальчик, и еще, возможно, с ними же будет спать его маленькая девочка — но это все равно было очень странно.

Мама дважды ходила за последние холмы: первый раз, чтобы отправить ответ на письмо, а второй — чтобы встретить мальчика в Тремпе, последнем городе, лежащим почти на границе равнины и Туманного края. Марика опасалась, не принесет ли и мама с собой маленькую девочку — в конце концов, что они будут делать с таким количеством младенцев? — но первый раз мама благополучно вернулась одна. Когда она ушла второй раз, то велела ждать их через два дня.

Они стояли на дороге втроем: Марика, бабушка Лагит и бабушка Кейза, и неотрывно смотрели вдаль, а ветер трепал их волосы, черные пряди Марики и пепельно-седые — Лагит и Кейзы. Лица бабушек были твердыми, спокойными, и Марика вдруг подумала, что они похожи на скалы.

Когда между холмов показалось движение, Марика застыла. «Будет или нет у него с собой маленькая девочка?» — напряженно думала она, вглядываясь вдаль и пытаясь рассмотреть, не несет ли один из них маленький сверток. Но на таком расстоянии что-либо увидеть было невозможно.

Когда Дора и мальчик стали подниматься от реки к ним, Марика подалась вперед, но они шли спокойно и ровно, и никого свертка, похожего на маленькую девочку, у них не было. Только у мальчика на плече болталась небольшая котомка, да мама несла в руке узелок.

Они подошли, ветер взметнул и их волосы тоже. Мальчик тряхнул головой, откидывая со лба золотистую челку. Он был ужасно высоким, на голову выше Марики, и его покрытое дорожной пылью лицо казалось ей страшно взрослым.

— Ты — Кристофер? — спросила Марика тихо.

— Я — Кристофер Тилзи, — ответил мальчик резко, снова тряхнув головой. Он говорил со странным акцентом, как будто все звуки у него во рту становились острыми и злыми.

Марика нахмурилась.

— Тилзи, — повторила она задумчиво и повернулась к бабушке Кейзе. — Это значит, что он — лис, правильно, бабушка?

Кейза прищурилась. Дора и Лагит переглянулись.

— Это ты сказала, — тихо ответила бабушка.

— Я не лис, — резко возразил мальчик. — Я Кристофер.

— Ты Кристофер-Лис, — невозмутимо ответила Марика. — Тилзи, Тиласи. Это значит — Лис.

Далеко в Лесу, между стволов вековых елей, мелькнул рыжий всполох. Волк, до того спавший между узловатых корней, приподнял голову и широко распахнул глаза, ясные, как морозное зимнее небо.

III. Кристофер

На поверку Кристофер оказался совсем не волшебным. Марика и сама не могла бы сказать, чего ожидала — но спустя несколько дней, сидя на лавке и болтая ногами, Марика громко заявила:

— Он противный.

Кейза, которая в этот момент стояла к ней спиной, замерла на мгновение — ровно настолько, чтобы убрать с лица невольную улыбку, — и обернулась:

— Неужели?

Марика откусила лепешку и серьезно кивнула.

— И что же в нем противного? — продолжила Кейза, пристально глядя на внучку.

— Фше, — не переставая жевать, промычала Марика. Затем, дожевав, продолжила: — У него противный голос. Ужасно резкий, как будто он ножом слова режет. И он говорит так, как будто залез на ель и вещает оттуда, а мы все копошимся внизу — ты бы видела его лицо при этом!

— Я видела, — кивнула Кейза.

— Ну вот. И потом, он чуть что принимается рассказывать про Кларет, город, в котором он жил — как будто это центр мира! И смеялся надо мной, когда я сказала, что понятия не имею, где этот Кларет находится — как будто это кому-нибудь важно! И при этом, бабушка, ты не поверишь — но он ни разу в жизни не видел козу! Я сначала не поверила. Потом я подумала — ведь его папа был очень богатый, может, у них была корова? Но Кристофер только фыркнул и заявил, что это дело крестьян — держать скотину. Бабушка, а что, у них в городе совсем нет молока?

— Не знаю, — осторожно ответила Кейза. О тонкостях городской жизни она была осведомлена не сильно больше внучки — а опыт научил ее помалкивать о том, чего не знаешь. В большинстве случаев это было лучшим способ прослыть умной. А Кейзу все считали очень умной.

— Бабушка, зачем он к нам приехал? — неожиданно спросила Марика, и улыбка тут же перестала щекотать Кейзу за щеками.

— Он приехал к нам, потому что ему больше не к кому было поехать.

— Но у него же есть дядя, который тоже живет в городе! — Марика вскинула свои огромные ясные глаза на бабушку, и в них были непонимание и обида. — Вот и жил бы у него… Зачем он нам?

Кейза ответила не сразу. Насколько она поняла со слов Доры, дядя Кристофера был совсем не тем человеком, которому стоило присматривать за мальчиком одиннадцати осеней от роду — и Кристоферу очень повезло, что его дядя считал точно так же.

Вот только сам Кристофер, очевидно, отнюдь не считал это везением.

«Бедные дети», — подумала Кейза, а вслух сказала:

— Марика, ты должна кое-что понять. Кристофер не просто мальчик. И даже не просто противный мальчик. Он — мальчик, который совсем недавно потерял отца. Понимаешь? У него никогда не было мамы, как у тебя, и бабушек — у него был только папа, и теперь этого папы больше нет. Кристофер привык жить в городе, но отныне ему придется жить не просто в деревне, а в глуши, в Туманном крае, буквально на краю света. Тебе непросто это сделать, я знаю, но попробуй представить себя на его месте, хотя бы на мгновение. У него есть все основания быть противным. И даже очень противным, если подумать.

Марика так и застыла с широко раскрытыми глазами. Ее маленькое личико долго было совершенно неподвижным. Затем она медленно сползла со скамейки, отложила недогрызенный кусок лепешки на стол и тихо спросила:

— Бабушка, а у тебя еще осталась брассика?

Кейза слегка прищурилась.

— А зачем тебе?

— Надо, — слегка поджала губы Марика.

— А морковкой не обойтись?

Марика тряхнула головой. Кейза вздохнула, подошла к стене, на которой в беспорядке висели пучки разных трав вперемежку с прошлогодними опавшими листьями, и сняла маленький холщовый мешочек.

— Всего пара листочков осталась, — пробормотала Кейза, развязав шнурок и заглянув внутрь. — Пускай потом мама вернет, договорились?

Марика кивнула. Кейза достала маленький сморщенный почерневший листочек и осторожно протянула его девочке, та сняла с шеи косынку и осторожно завернула в него брассику.

— Спасибо.

— Не скажешь все-таки, зачем она тебе понадобилась?

Марика снова помотала головой. Кейза слабо усмехнулась.

— Ну хорошо. Тогда беги, пока солнце не село.

Марика кивнула и выскочила на улицу.

— Не несись, сломя голову! — крикнула Кейза вслед, но Марика, как обычно, была уже слишком далеко, чтобы услышать.

Она бежала через Лес, который дышал ей в лицо теплым вечерним воздухом, запахом разогретой на солнце сосны и душистого вереска. Марика не останавливалась ни на мгновение, и только один раз, выскочив на дорогу, ведущую к последним холмам, она помедлила и посмотрела вдаль, туда, где из-за бархатных склонов холмов вырастало желтое предзакатное небо.

«Когда-нибудь я обязательно попаду туда», — подумала она, развернулась спиной к солнцу и понеслась по дороге вверх, навстречу темным елям, чья тяжелая хвоя в лучах солнца становилась будто бы еще гуще.

Марика не стала заходить в дом, а обогнула его и подошла к задам новой пристройки. Здесь все еще чувствовался запах свежеструганного дерева, землю покрывали щепки и мелкие стружки, порыжевшие и разбухшие после недавнего дождя. Как Марика и ожидала, Кристофер был тут — он сидел на опрокинутом чурбаке, прислонившись спиной к стене и уставившись на темный Лес, который начинался почти у самого дома. С самого первого дня мальчик чуть ли не все время проводил здесь. Сказать по правде, отчасти поэтому Кристофер так раздражал Марику. Это было ее любимое место. Марика попыталась в первый вечер посидеть вместе с ним, но ничего не получилось. Это было место добровольного одиночества, раздумий и мечтаний. Оно совершенно не подразумевало компании. С тех пор, когда бы Марика не собиралась посидеть на чурбаке, она неизменно обнаруживала, что тот уже занят. Разумеется, она не могла простить Кристофера.

Мальчик никак не отреагировал на появление Марики — но он вообще редко обращал на нее внимание, если только она не наступала ему на ногу и не обливала кипятком. Марика подошла поближе и немного постояла молча. Кристофер продолжать смотреть на Лес.

— Привет, — неуверенно сказала она. Он не ответил.

Марика вздохнула. Как только она перестала бежать, мышцы налились усталостью, и тело сковало сомнение. Бабушка Кейза, конечно, была очень умной и всегда говорила правильные вещи. Но ведь ей не приходится каждый день разговаривать с ним.

Но Марика все равно уже принесла с собой брассику. Было бы глупо теперь ее не использовать.

Марика медленно опустилась на колени и развернула узелок с бесценным листочком. Краем глаза она заметила, что Кристофер повернулся к ней. Марика осторожно расправила косынку на земле, посмотрела на Лес и тихонько прошептала:

— Тавсан…

Ничего не произошло. Марика напряженно смотрела на Лес, а Кристофер недоверчиво смотрел на нее.

— Что ты делаешь? — спросил он, как обычно, резко.

— Чш-ш-ш! — шикнула Марика, вглядываясь в кусты, растущие по краю опушки. Кристофер быстро повернулся туда. Что-то зашуршало, и в невысокой траве показались длинные ушки и любопытный, непрестанно шевелящийся нос.

— Это же… — вздохнул мальчик, но Марика снова шикнула и нетерпеливо махнула на него рукой. Кролик испуганно замер, дернул ушами, потом снова повел носом и осторожно поскакал в их сторону. Кристофер застыл на чурбаке.

— Тавсан, — снова тихо позвала Марика, и кролик поскакал быстрее, смешно вскидывая толстую попу. Приблизившись вплотную к Марике и ее платку, он с лету уткнулся носом в сморщенный потемневший листик и так и застыл. Кристофер задержал дыхание.

Марика потянулась и взяла кролика на руки. Когда она поднимала его с земли, нос зверька продолжил тянуться вниз, как будто прилип к брассике, лежавшей на платке. Марика подобрала ее и протянула кролику, затем осторожно поднялась и подошла к Кристоферу. Кролик мгновенно зажевал листок и обмяк, прикрыв глаза.

— Хочешь его подержать? — предложила Марика мальчику. Тот с шумом выдохнул и спросил, не отрывая глаз от одурманенного кролика:

— Что ты с ним сделала?

— Скормила ему брассику. Это заговоренный лист капусты.

Кристофер вскинул на нее глаза, и в них снова мелькнуло недоверие:

— Капусты?

Марика серьезно кивнула.

— А что тебе не нравится?

— Ну, — неуверенно протянул мальчик, снова переводя взгляд на кролика, в полном блаженстве разлегшегося у Марики на руках. — Я думал, что заговаривают разные… особенные растения. Белладонну, например, или что-то в этом роде.

Марика слегка фыркнула.

— Кролики не едят белую донну. Они едят капусту. Так ты хочешь его подержать, Кристофер?

Мальчик медленно кивнул. Марика протянула кролика, и Кристофер очень осторожно принял его, вздрогнув, когда кролик слегка забил задними лапками. Марика снова фыркнула.

— Не бойся, он тебя не тронет.

Кристофер ничего не ответил, медленно поглаживая шелковистую шкурку.

— Зови меня Кит, — неожиданно сказал он.

— Кит?

— Да. Меня так зовут.

— Но тебя зовут Кристофер, — неуверенно возразила Марика.

— Да. Но папа всегда называл меня Кит.

Марика немного помолчала.

— Хорошо. Я буду называть тебя Кит.

Мальчик снова кивнул.

— А долго еще он будет таким… ручным? — спросил Кит. Марика пожала плечами.

— Не знаю. Но когда он откроет глаза, надо будет его сразу отпустить. А то он может и укусить.

Кит погладил мягкие уши.

— Скажи, Кит… — начала Марика и осеклась, закусив губу. Кит посмотрел на нее, и Марика в который раз удивилась, какими же темными, почти черными были у него глаза.

— Да?

— Тебе очень плохо у нас?

Кит опустил голову и снова принялся теребить кроличьи уши.

— Уже не очень, — неожиданно улыбнулся он, и Марика в изумлении уставилась на него.

Она никогда раньше не видела, чтобы Кит улыбался.

* * *

Когда Марика бежала от бабушки Кейзы с завернутым в платок капустным листом, в голове у нее возникла картина будущей дружбы с Кристофером. Она должна была начаться с кролика и впоследствии вырасти в нечто прекрасное и необъятное, как закатное небо. Но реальность сильно разошлась с ее ожиданиями.

Конечно, эпизод с кроликом произвел на Кита большое впечатление. Но если Марике и удалось в определенной степени завоевать его доверие, она все равно ничего не могла поделать с тем, как Кит себя вел. Теперь он стал обращать на нее внимание и даже разговаривать с ней — но иногда Марика задумывалась, не лучше ли было бы, если бы он так и продолжал молчать.

Она помнила слова бабушки Кейзы и искренне пыталась заставить себя жалеть Кита — однако ее сочувствие и внимание не могли изменить его резкий голос или привычку заноситься. Кит обожал хвастаться своим знанием городской жизни и мира вообще, а Марика — не без разумного основания — отказывалась принимать на веру все, что он ей рассказывал. Когда была такая возможность, она прибегала к помощи мамы или бабушки Лагит, которые не хуже Кита знали, как устроен мир, и потому могли в случае чего вывести его на чистую воду. Но и мама, и бабушка были рядом далеко не всегда — возвращаясь из деревни, они часто заставали обоих детей в слезах, с раскрасневшимися от злости лицами. Лагит старалась мягко их увещевать, Дора строго велела немедленно прекратить ссору — и на время в доме наступал покой. Но длился он обычно не долго.

Как-то раз Дора, устав от их непрекращающихся пререканий, выставила детей на улицу. Стояла осень, солнце уже село, и черные ели медленно качались на фоне бесцветного серого неба. Кит и Марика сначала встали далеко друг от друга, с двух сторон от крыльца, и молча слушали, как скрипят толстые стволы и шумит налетающий ветер. Потом Марика развернулась и пошла на зады, к чурбаку. Но Кит опередил ее — когда она повернула за угол, он уже сидел там, демонстративно вытянув длинные ноги.

— Пусти! — обиженно крикнула Марика, но тут же осеклась. Мама могла услышать ее из дома и еще больше рассердиться. — Это нечестно! — яростно прошептала она.

Кристофер сложил руки на груди и откинулся на стену.

— Пусти меня, Кит! — прошипела Марика зло. Кит усмехнулся.

— Ну знаешь!..

Из Леса раздался вой.

Кит замер, впившись взглядом в Лес.

Вой повторился. Настойчивый, громкий — Марика хорошо знала, как определять расстояние по звуку. Она медленно повернулась и невольно отступила на шаг, заслоняя собой Кита, который, казалось, прирос спиной к стене.

Скрипнула дверь с другой стороны дома, раздались торопливые шаги и из-за пристройки появилась Дора с горящей головней в руке. Она пробежала мимо детей и крикнула:

— Гитт, Моар! Гитт йаангаин!

Пламя резко вспыхнуло, блеснули глаза — спокойные небесно-голубые глаза Волка, — он негромко рыкнул, одним прыжком развернулся и исчез в непроглядной тьме Леса.

— Быстро в дом, — бросила Дора, не оборачиваясь. Марика заставила себя повернуться — и встретилась глазами с Китом. Его лицо было совершенно белым на фоне стены, он сильно дрожал, но продолжал сидеть. Марика тронула Кита за плечо, он вздрогнул, она тряхнула его, и тогда он поднялся и медленно побрел к крыльцу.

Дора вошла в дом сразу следом за ними, и Марика с облегчением вздохнула, когда скрипнула тяжелая щеколда. Кит снова вздрогнул.

Все молчали, Марика кусала губу и чувствовала, как дрожит лавка, на которой они сидели с Китом.

— Дети, идите спать, — наконец тихо сказала Лагит. Марика посмотрела на маму. Та глядела на догорающей огонь в очаге и казалась очень уставшей. Они отправились в свою комнату, и Марика слышала, как стучат зубы у Кита, который шел следом за ней.

Ночью у него началась лихорадка.

Марика спала как убитая, но рано утром ее разбудила какая-то возня и приглушенный шепот. Мама и бабушка Лагит стояли рядом с топчаном, на котором спал Кит, и тихо переговаривались. Проход между двумя кроватями был очень узким, и поэтому их спины возвышались над Марикой, уходя под самый потолок. Еще не до конца проснувшись, она принялась разглядывать узоры на маминой юбке, которые перескакивали со складки на складку, образовывая новые причудливые фигуры, как вдруг с другой стороны юбки послышался сдавленный стон. Марика приподнялась на локте.

— Мама?

Дора обернулась, узоры колыхнулись и исчезли под полотняным передником.

— Тише, Марика. Все хорошо.

— А кто стонал?

— Кит. У него жар.

— Он заболел?

— Да. — Дора снова повернулась к Киту и склонилась над ним.

Когда мама и бабушка ушли, Марика выскользнула из-под покрывала и тоже склонилась над Китом. Он лежал на боку, свернувшись под тремя одеялами, и все они тряслись всякий раз, когда его пробирал озноб. Марика закусила губу.

— Ты чего? — спросила она.

— Д-ддд-в-в-в-дддд-д… — простучал зубами Кит, потом прикрыл глаза и еще сильнее сжался.

Марика стояла над ним, холодный пол прилипал к босым ногам, а в воздухе клубился запах неустроенности и несчастья.

— Марика! — раздался мамин сердитый голос. — Опять стоишь на холодном полу босая! Почему ты снова сняла носки?

Марика только пожала плечами и забралась на свою кровать под одеяло. Это была одна из главных загадок ее жизни. Каждый вечер она засыпала в носках — и каждое утро носки обнаруживались где угодно, но только не на ее ногах. Что с ними случалось ночью, Марике было неведомо. Однажды она даже подумала, что это Кит стаскивает с нее носки, чтобы насолить ей. Но ведь они стали пропадать задолго до появления Кита. А сегодня, судя по всему, ему и вовсе было не до носков.

Все утро, пока Марика уныло ковыряла кашу, застывшую в миске плотным студнем, мама и бабушка сновали туда-сюда, что-то относили Киту, доставали настойки, смешивали мази и заговаривали питье, которое вливали в Кита в таких количествах, что Марика удивлялась, как он не лопнет. Это продолжалось весь день и вечер. Ночью Марика спала вместе с бабушкой Лагит на полу в большой комнате, а мама сидела с Китом. Жар не спадал. Кит уже не стучал зубами, только иногда тихонько стонал, и от него шло странное, злое, нехорошее тепло. Весь следующий день Марика очень хотела подойти к нему, но мама и бабушка ее отгоняли.

Она снова легла спать с Лагит, но посреди ночи проснулась и долго лежала, широко раскрыв глаза и уставившись в кромешную темноту над собой. Рядом спокойно, с силой дышала бабушка, а из их комнаты доносилось сбивчивое сухое дыхание Кита. Марика села, потом тихонько выползла из постели. Носки удивительным образом все еще были на ногах.

Она на ощупь прокралась к проему и прислушалась, но с ее кровати доносилось только ровное дыхание — значит, мама спала. Марика нащупала ногой край кровати и пошарила руками перед собой. Кит все еще лежал под тремя одеялами, и его снова трясло. Марика осторожно провела ладонью по шершавой ткани, цепляясь пальцами за швы между лоскутами. Кит задрожал. Марика легла и с силой обняла бесформенную груду, которую продолжало трясти.

— Тт-тттт-ттт… — пробормотал Кит из-под одеял.

— Чш-ш-ш-ш, — едва слышно прошелестела Марика, боясь разбудить маму. — Ты спи, спи.

Кит снова задрожал.

Марика не заметила, как уснула — но когда она проснулась, в дом уже заполз слабый свет предрассветных сумерек. Она быстро обернулась, но мама все еще спала, положив руку под голову. Марика повернулась, приподняла голову и посмотрела на спящего Кита. Его лицо было очень спокойным, и Марика почувствовала исходящий от него тусклый запах отступающей болезни. Она пощупала его лоб — тот был прохладным, гладким от исчезнувшей испарины. Марика тихонько поднялась, прокралась в большую комнату и юркнула под одеяло. Бабушка глубоко вздохнула и перевернулась на другой бок. Марика немного полежала, глядя на неровные серые доски потолка, потом потянулась рукой — и сняла с себя носки.

IV. Волк и Лис

Кейза редко ходила в гости к сестре и племяннице: путь неблизкий, да и нужды особой не было — Марика навещала ее почти каждый день, передавая все новости из одного дома в другой и работая посыльным по мере необходимости. Правда, с приближением зимы внучка прибегала все реже — кому охота тащиться под проливным дождем все утро только для того, чтобы весь день мокнуть по дороге обратно?

Поэтому Кейза ничуть не удивилась, что Марика уже неделю не приходила к ней. Зарядил проливной дождь, да притом с таким ветром, что порой казалось, будто о северную стену дома бьются волны, а не обычный осенний ливень. Но непогода прошла, выглянуло солнце, ветер переменился на западный и прочесывал растрепанный Лес сухим теплым гребнем, а Марика все не появлялась. Кейза подождала еще пару дней, взяла узловатую палку, без которой никогда не уходила теперь со двора — и пошла через Лес.

Первой, кого она встретила на подходе к дому, была как раз Марика. Девочка стояла посреди двора и делала вид, что кормит кур, хотя на самом деле проверяла их прыть — как только очередная доверчивая квочка подходила к ней слишком близко, Марика резко топала ногой, и испуганная птица с возмущенным квохтаньем отскакивала назад, истерично хлопая крыльями. Петух, в чьи обязанности вроде как входило своих куриц опекать, невозмутимо наблюдал за происходящим одним глазом, прохаживаясь вдоль стен курятника, и делал вид, что это не имеет к нему никакого отношения. При виде Кейзы петух на мгновение замер, наклонил голову, тряхнув красным гребешком, и вдруг с громким кукареканьем взлетел на забор, окончательно переполошив свой и без того встревоженный гарем. Марика обернулась и поставила лукошко с пшеном на землю.

— Здравствуй, Волчок, — окликнула ее Кейза.

— Привет, бабушка! — крикнула Марика, одновременно отпихивая ногой курицу, которая тихонько подкралась к лукошку и принялась клевать пшено.

— Что-то давно ты ко мне не приходила, — заметила Кейза, подойдя поближе.

— У нас тут… происшествие.

— В смысле?

— Ну… произошло. Происшествие.

— Это я поняла. С происшествиями чаще всего так и бывает. А что именно у вас произошло?

Марика шикнула на другую курицу, та недовольно заквохтала.

— Во-первых, к нам приходил волк.

Кейза прищурилась.

— Когда?

— Вечером! Мы с Китом стояла позади дома, и тут он выходит — прямо к нам! И воет!

— Так. И что же вы сделали?

— Мы испугались, — невозмутимо ответила девочка. — А потом пришла мама и его прогнала.

— И это все?

— Нет. После этого Кит заболел.

— Чем заболел?

— Не знаю. Но у него был ужасный жар, он лежал и не мог встать, да и сейчас тоже все время лежит…

— Но сейчас ему лучше? — уточнила Кейза.

— Ну… — Марика нахмурилась. — Вроде как.

— Он внутри?

— Угу.

Кейза кивнула и проковыляла к дому. На крыльце она обернулась:

— Ты все-таки покорми птиц, Марика.

Петух на заборе одобрительно блеснул темным глазом.

* * *

Кейза застала мальчика в кровати — тот сидел, откинувшись на стену и скрестив ноги, и смотрел прямо перед собой. На появление ведьмы Кристофер никак не отреагировал. Кроме него, дома никого не было.

Кейза помедлила, оценивая позу мальчика и выражение лица, после чего подошла и тяжело опустилась на кровать Марики прямо напротив него, ровно в том месте, куда он смотрел до того. Кристофер вздохнул и отвел взгляд в сторону.

Некоторое время они молчали.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила наконец Кейза. Мальчик ничего не ответил.

— Марика сказала, что ты болел.

Кристофер слабо поморщился.

— И что вы видели волка.

Он поморщился еще сильнее.

— И еще она чем-то расстроена.

Кит резко тряхнул головой, откидывая челку со лба, и впервые посмотрел на Кейзу.

— Это она сказала?

— Нет. Это мне так кажется. Но чаще всего мне кажется правильно.

Кит снова посмотрел в сторону.

— Так что у вас тут произошло?

Мальчик опустил взгляд и стал сосредоточенно ощипывать шерстяные нитки на своих носках.

— Кристофер, — настойчиво позвала Кейза.

Он тихо вздохнул.

— Я испугался, — еле слышно пробормотал Кристофер.

— Чего? Волка?

Кит кивнул.

— Ну и что? Это очень правильно. Было бы странно, если бы ты не испугался волка, который вышел из Леса в нескольких шагах от тебя.

Кит вскинул на нее глаза, и они были пронзительно черными.

— Но Марика не испугалась! — почти крикнул он.

— Очень даже испугалась, я думаю.

— Нет! Она не дрожала от страха, как я! И не валялась потом с температурой! И еще… — голос Кристофера сорвался.

— Что?

— Она меня закрыла собой, — прошептал Кристофер. — От волка. А я сидел, как истукан, и не мог даже пошевелиться. Выходит, я — трус.

Кит замолчал и опустил голову.

— Кристофер, — тихо позвала Кейза и слегка подалась вперед. Кит глянул на нее из-под челки. — Марика сама — волк. Она не испугается волка, даже если столкнется с ним нос к носу. Она вообще мало чего боится, и я не скажу, чтобы это было хорошо. Человек должен бояться. Иначе он не научится ничего ценить.

— И что же я ценю, раз так испугался? — грустно спросил Кит.

— Ты ценишь свою жизнь. Это куда лучше, чем бездумно разбрасываться ею направо и налево.

— Но Марика ничем не разбрасывается. Она просто храбрая.

— Марика — это Марика, — жестко отрезала Кейза. — А ты — это ты, Кристофер, и то, что ты, выросший в городе мальчик, испугался волка, не страшно. А вот то, что ты расстраиваешь Марику — очень нехорошо. Может, Марика и храбрее тебя — так что же, ты хочешь ее за это проучить?

Кит удивленно посмотрел на Кейзу.

— Я не хотел ее проучить, — совершенно искренне сказал он. — Мне просто…

— Что?

— Стыдно.

Кейза слегка усмехнулась, после чего встала и побрела к выходу. На пороге она слегка обернулась.

— Стыд — это хорошо, Кристофер, но какой толк в нем другим? Никогда не позволяй своему стыду вставать между тобой и другим человеком. Это несправедливо.

Кит молча глядел из-под золотистой челки.

— А теперь иди на улицу. Я думаю, немного солнца и свежего воздуха пойдут тебе на пользу.

Во дворе Марика носилась кругами, разгоняя испуганных куриц по углам. Корзина с зерном по-прежнему стояла нетронутой.

— Марика, мне кажется, ты занимаешься не тем, — заметила Кейза с крыльца. Марика остановилась, убрала со лба спутанные волосы и виновато покосилась на кур.

— Да, бабушка. Извини. Я сейчас.

Кейза снова усмехнулась, медленно спустилась по округлым ступенькам и поковыляла в сторону Леса. Пройдя по тропинке уже довольно далеко, она остановилась. Лес ровно дышал, как старик, придремавший у очага. Еще немного, пару дождей, пару холодных ветров, и он уснет, и только на белом снегу пойдут цепочки следов, мелких и крупных, испуганных и спокойных, и среди них обязательно встретятся и те, что оставили эти двое.

Кейза прислушалась. Сквозь сонную дремоту осеннего Леса она услышала детские голоса.

— Что ты делаешь?

— Смотри, Кит! Если высыпать зерно по кругу, то они начнут ходить друг за дружкой! Как в хороводе!

На миг все стихло, а потом тишину Леса нарушил дружный детский смех.

* * *

Дора пришла к Кейзе пару дней спустя. Та сидела на крыльце, прислушиваясь к Лесу, — Марика все еще не приходила, видимо, увлеченная общением с Китом, и рассказывать о том, что творится в Лесу, было некому. Приходилось слушать самой.

Кейза нахмурилась, увидев на краю опушки высокую фигуру племянницы. Дора не навещала ее по пустякам — а рассказ детей о волке и том, что произошло после с Кристофером, наводил на нехорошие мысли.

Ели беспокойно зашуршали, наблюдая, как молодая ведьма останавливается напротив старой.

— Это был не волк, — очень тихо сказала Дора — но Кейза расслышала слова через шорох Леса. Она готова была их услышать.

— Это был Волк, — продолжила ее племянница.

Кейза тяжело вздохнула.

— Что ты будешь с этим делать?

— А что я могу с этим сделать? — усмехнулась Дора. — В конце концов, это ты дала ей такое хедийе.

— Хедийе не дают, — сухо возразила Кейза. — Его видят. И уж точно не я виновата в том, что Марике достался не просто волк.

Глаза Доры вспыхнули — но лицо осталось спокойным.

— А кто виноват? Я?

— Не знаю, Дора, — пожала плечами Кейза. — Это не я сбегала в Кастинию. Не мне и решать, что теперь делать.

Помолчав, она добавила:

— Но, если не сделать ничего, потом будет поздно.

Далеко в Лесу Волк летел неслышной тенью между стволов. Низкие ветви пытались зацепить его, достать, поймать — но Волку не было до них дела. Лес не мог его остановить.

* * *

— Марика, почему ты не испугалась волка?

Они сидели у задней стены пристройки, а на поляну вокруг дома медленно опускались сумерки. Кит притащил сюда второй чурбак — удивительно, почему это не пришло им в голову раньше — и героически смотрел на Лес. Было видно, что ему не по себе, но на предложение Марики уйти Кит ответил решительным отказом.

— Это был не волк, — ответила она, — а Волк. Мое хедийе, Моар. Поэтому я его не боюсь — а ты испугался.

Она опасалась, что он обидится, но Кит только задумчиво кивнул.

— А ты, значит, испугаешься лиса?

— Лиса?

— Ну… МоегоЛиса? Ты же сказала, что я мальчик-лис. Значит, если у тебя — Волк, то у меня — Лис.

Марика смерила его серьезным взглядом и уверенно помотала головой.

— Нет. Хедийе бывает только у ведьм и магов. Я стану ведьмой — поэтому у меня есть хедийе. Но тебе никогда не стать магом.

Кит гордо тряхнул челкой:

— Откуда тебе знать?

— Дети! — позвала Дора из дома. — Ужинать!

Марика тут же сорвалась с места, но Кит помедлил. Посмотрел на Лес, прищурился и пробормотал:

— А вот и посмотрим.

И из Леса раздалось тихое фырканье.

* * *

В курятник кто-то повадился. Дора не могла понять, была ли то лиса или, может, куница — но это и не имело большого значения. Недостача двух куриц была налицо.

— Это нечестно! — обиженно воскликнул Кит. — Их вполне могли бы съесть и мы!

— Ну, Кит, не расстраивайся, — подбодрила его Лагит. — Порадуйся, что у кого-то еще будет праздник.

Кит проворчал что-то невнятное, но, судя по тону, ему было совсем не до радости.

Все погоревали о бесславной кончине двух квочек и хотели было забыть о произошедшем — но на следующую ночь исчезла еще одна курица. Дело принимало серьезный оборот.

— Значит так, — решительно сказала Дора, вернувшись из разоренного курятника, — я схожу к Туру Кийри и попрошу у него капкан. А мы теперь каждую ночь будим сторожить, пока не поймаем этого вора.

— Мы все будем сторожить? — радостно воскликнула Марика.

— Все, — кивнула Дора. — По очереди. Ты, Марика, будешь сторожить сразу после заката, я с бабушкой Лагит — ночью, а Кит — перед самым рассветом.

Дети были счастливы.

Тур Кийри сам расставил капканы вокруг курятника и показал, как они работают. Марика вздрагивала всякий раз, когда захлопывались железные челюсти ловушки, и теперь все время с опаской ходила по двору, боясь попасть в одну из них.

Они очень надеялись, что кто-нибудь попадется в самую первую ночь. Марика упорно вглядывалась в темноту, пытаясь уловить какое-то движение, но все было тихо, только в курятнике сонно квохтали куры. Через некоторое время пришла мама и отправила ее домой. Кит уже давно спал, готовясь к своему раннему дежурству. Утром он бесшумно выскользнул из кровати и сменил Лагит, которая прокралась в дом и тихонько легла рядом с Дорой, чтобы немного вздремнуть. На мгновение в хижине воцарилась полная тишина, а потом воздух прорезал громкий крик Кита. Все вскочили и выбежали на улицу.

— Я видел его! — кричал Кит.

— Кого? — спросила Дора, кутаясь в шаль.

— Лиса!

— Я же говорила, что это была лиса, — заметила Лагит.

— Да нет же, не лиса, — нетерпеливо махнула рукой Кит. — Я видел Лиса.

— Лиса? — переспросила Дора.

— Лиса. Ну… Моего Лиса, — смущенно объяснил Кит. — Понимаете?

Дора медленно кивнула.

— Он вышел из Леса, подошел ко мне, и посмотрел на меня… Так.

— Как?

— Ну… Вот так. Странно. И еще… — Кит запнулся.

— Что?

— Мне показалось, он сказал мне, что капканы нужно убрать.

Лагит подняла брови.

— Так и сказал?

— Ну… мне так показалось.

Марика не отрываясь смотрела на опушку Леса. Ей показалась, что она заметила там что-то рыжее.

— Ну что ж, — тихо проговорила Дора. — Раз Лис сказал, что их нужно убрать, то мы их, конечно, уберем…

Вдруг она повысила голос:

— Но и он пусть не трогает нас.

Кит обернулся в сторону Леса. Рыжее пятно метнулось и исчезло.

В тот же день Дора отнесла капканы Туру Кийри.

— Поймали кого-нибудь? — спросил Тур. Дора покачала головой.

— Нет. Но я боюсь, в них могут вместо этого попасть дети. Быть может, все обойдется.

В тот вечер Дора долго сидела на крыльце. В руках она вертела пучок трав, и с ее губ то и дело срывалось тихое пение.

Далеко в Лесу в это время рыжая тень неслышно пробежала между темных стволов. Лес возмущенно зашумел, но Лис не слышал его. Ему не было дела до законов этого Леса.

* * *

Книги были идеей Кита. Точнее сказать, Кит полагал, что книги — по идее — должны быть в каждом доме. И после первой бесконечно-долгой зимы Кристофер настоял, что их дом не должен быть исключением. Тот факт, что «дом» представлял собою хижину ведьмы на краю света, Кита не особо волновал.

Дора и Лагит не возражали. Обе успели пожить в городе и знали, что книги — это не диковинка или блажь, а совершенно нормальное дело в семье мало-мальски образованного человека. Отец же Кита был весьма образован. Казалось несправедливым лишать мальчика той части его прежней жизни, которую они относительно легко могли ему обеспечить, и поэтому в скором времени по соседству с книгой Доры на полке появилось множество других томов, сильно потрепанных, но безусловно имевших право называться книгами. Их приносил все тот же сборщик податей. В обмен Дора выдавала ему защитные обереги и амулеты. Сборщик продавал их в несколько раз дороже, чем ему обходились книги, но, поскольку Дора плохо представляла себе настоящую цену и того и другого, она ничего не подозревала и была искренне благодарна сборщику за то, что тот брался тащить на себе тяжелые фолианты.

«Улов», как называл свою ношу сборщик, далеко не всегда был удачным, и поначалу Кит всякий раз оставался разочарованным, да и Марика вместе с ним. Первое время она готова была читать и справочники по бухучету, но из рассказов Кита быстро поняла, что книги могут быть куда увлекательнее. Так продолжалось, пока Доре ни надоели расстроенные лица детей. Неизвестно, что именно она сказала сборщику, встретив его на темной лесной тропинке, но с тех пор тот приносил только самые лучшие образцы книгопечатания.

Кит тут же накинулся на тома по истории и военному делу, а Марика пыталась угнаться за ним, хватая то, что мальчик уже успел прочитать. Оказалось, что чтение книг — не такое уж и легкое занятие. Марика читала медленно, то и дело спотыкаясь на незнакомых словах. Она пыталась спросить Кита, но тот, едва взяв в руки книгу, уже не слышал никого и ничего. Тогда Марика решила запоминать непонятное, и спрашивать Кита потом, когда он мог уделить ей внимание, но и тогда Кит важно отмахивался от нее, заявляя, что это слишком сложно объяснять.

Постепенно Марика стала догадываться, что Кит и сам не так уж и много знал. Чем дольше она слушала его рассказы про жизнь в городе, тем больше понимала, что это был точно такой же ограниченный мирок, как и их хижина в Лесу, с тем лишь отличием, что молоко давала не коза, а молочник, а вместо лепешек в булочной продавался хлеб. Рассказы Кита о рыночной площади и ярмарке первое время завораживали Марику — но скоро и они приелись, оставив у нее впечатление, что в городе любят все яркое и шумное и совершенно не ценят тишину. Марика и не догадывалась, насколько на самом деле была права.

Однажды вечером, выбирая, что бы еще почитать, она наткнулась на книжку, которую раньше там не замечала. Строго говоря, это была и не книга даже, а тоненькая брошюрка в потрепанной обложке. Марика прочитала название: «Сказки Леса».

— Кто-нибудь знает, откуда это у нас? — спросила Марика, но все молчали. Кит был погружен в чтение, Лагит шила, сидя у окна, Дора вышла доить козу. Не дождавшись ответа, Марика села на пол поближе к разожженному очагу и стала лениво листать странички.

— Ого! Смотри-ка, Кит. Тут про нас с тобой написали.

— Что?

— Сказка. Про нас с тобой.

— Это сказка про очень надоедливую девочку и очень вредного мальчика? — спросила Лагит, не поднимая головы от шитья.

— Ой, бабушка. Не такая уж я надоедливая, — возразила Марика.

— Но я-то точно вредный, — хмыкнул Кит.

— Вовсе нет, — серьезно отозвалась Марика. — Ты совсем не вредный. Пока не начинаешь вредничать.

Кит снова хмыкнул и отложил книгу в сторону.

— Ну, что у тебя там?

Марика тут же выпрямилась и убрала упавшие на лицо волосы. Она все еще не очень хорошо читала вслух и потому нервничала. Лагит отложила шитье и подняла глаза на внучку. Марика откашлялась и начала:

«И была зима. И была весна. И было лето.

И в первый день осени Королева Леса собрала всех зверей и птиц, всех, кто ползал, бегал и летал. И каждый из них получал от нее дар, и каждый из них взамен должен был жить по законам этого Леса.

И подошли к Королеве Гордый Волк и Дерзкий Лис. И Волк сказал:

— О, моя Королева. Сделай меня сильным и жестоким — потому что я не хочу жить по законам этого Леса.

И Лис сказал:

— О моя Королева! Сделай меня умным и хитрым — потому что я не хочу жить по законам этого Леса.

И Королева ответила им:

— Хорошо. Будь по-вашему. Ты, Волк, будешь сильным и жестоким, и ты, Лис, будешь умным и хитрым. Но наступит день, когда ты, Волк, станешь слабым, и ты, Лис, станешь глупым. И тогда вас будут судить по законам этого Леса.

И было по ее слову. Волк был сильным и жестоким, и никто, даже сама Королева, не смел указывать ему. И Лис был умным и хитрым, и никто, даже сама Королева, не мог заставить его повиноваться себе.

Но настал день, когда Волк стал слабым. И настал день, когда Лис стал глупым. И тогда Лес осудил их по своим законам.

Ибо в тот день они перестали быть Волком и Лисом».

Марика отложила книгу. В тишине тихо потрескивал огонь.

— Я одного не могу понять, — заговорил наконец Кит. — А зачем Волку было становиться слабым, а Лису — глупым? У них же был дар от Королевы.

— Но ведь она сама сказала, что однажды будет так, — возразила Марика.

— Значит, она им не подарила силу и ум, а дала взаймы? На время?

— Нет, Кристофер, — раздался от двери голос Доры. Дети одновременно вскинули на нее глаза. Они не услышали, как она вошла. — Просто любой дар однажды становится проклятием. Если тебе нечего дать взамен.

Дети долго молчали.

— Мама, — позвала наконец Марика. — А это правда сказка про нас с Китом?

— Может быть. Если вы тоже хотите никого не слушаться.

Дети тяжело вздохнули — и пошли накрывать на стол к ужину.

* * *

— Марика? Ты спишь?

— Нет еще.

— Скажи, а ты хотела бы стать сильной? Такой сильной, чтобы никто тебе был не указ?

Марика немного помолчала.

— Наверное, — наконец неуверенно прошептала она. — Но я бы все равно слушалась маму. И бабушку Лагит. И бабушку Кейзу.

— Почему?

— Потому что они… Они же любят нас. Я не хочу их… расстраивать.

Кит неопределенно хмыкнул.

— А ты, Кит? Ты бы хотел стать умным и хитрым, как Лис?

— Может быть, — прошептал он в ответ. — Но тогда меня точно никто не будет любить. Так что, может, и нет.

— Я буду, — уверенно прошептала Марика.

— Даже если я стану противным хитрым Лисом? — хихикнул Кит.

— Конечно. Я же стану большим страшным Волком! — Марика громко щелкнула в темноте зубами, и они оба покатились со смеху.

— Дети! — прикрикнула Дора из комнаты. — Ну-ка быстро спать! Чтобы больше ни звука!

Они снова рассмеялись, но на этот раз почти беззвучно. Дора сделала вид, что ничего не слышит. Наконец оба успокоились.

— Спокойной ночи, Лис, — прошептала Марика и повернулась на бок, устраиваясь поудобнее.

— Спокойной ночи, Волк, — пробормотал Кит и зарылся глубоко под одеяло.

Далеко в Лесу мягкие лапы бесшумно пробежали по земле. Мелькнул серый хвост, мелькнул рыжий хвост. На мгновение они оказались рядом, покружились, сминая прелые прошлогодние листья, и разбежались в стороны. Лес тихо вздохнул и беспокойно шевельнул ветвями, посылая им в спины холодный ночной ветер. Ледяной воздух со свистом пролетел между деревьев, растревожив зверей и птиц, — но ни Волка, ни Лиса он так и не смог догнать.

Эти двои были неподвластны законам Леса.

V. Олень

Во всем был виноват Тур Кийри. Так, во всяком случае, считала Марика. Если бы не староста, ей бы не пришлось тащиться на озеро с Китом в такую рань, да еще и с коробочкой отборных дождевых червяков в руке. Коробочка была совсем не тяжелой, но содержимое Марике не нравилось. Конечно, будучи дочкой и внучкой ведьмы, она была довольно нечувствительна к такого рода вещам, но все-таки считала, что дождевые черви — не самые симпатичные существа на земле. Особенно, когда их напихано в коробочку больше десятка.

Как-то раз Тур позвал Кита с собой на рыбалку. Они с сыном иногда ходили на озеро, и часто Тур заносил потом часть улова Доре и Лагит. Староста, наверное, считал, что придумал для Кристофера отличное развлечение, но Марика была с ним совершенно не согласна. С того самого утра Кит просто свихнулся. Он целыми днями мастерил удочки и прочие хитроумные снасти, а еще непрестанно откапывал в огороде дождевых червей. Тур великодушно разрешил Киту пользоваться своей лодкой, когда та была ему не нужна, и теперь раз в несколько дней Марика должна была вставать ни свет ни заря и идти с Китом на озеро: он не мог в одиночку столкнуть лодку в воду и вытащить потом на берег.

Озеро лежало недалеко от деревни. Оно выгибалось тонкой дугой, с одной стороны открывая плоский песчаный пляж, а с другой подступая к отвесным серым скалам, поросшим кое-где густым ельником. Деревенские дети иногда купались в озере, хотя в начале лета по нему еще плавали редкие льдинки. Вода здесь была очень прозрачной, голубоватой, темнея там, где дно круто уходило вниз. Местные мальчишки рассказывали, что в глубине озера живет чудовище, но Марика не очень верила этим историям. Если чудовище и впрямь там жило, то почему его никто никогда не видел? Все страшное однажды можно увидеть. Иначе это не страшное, а просто выдуманное.

И все же ей было немного не по себе всякий раз, когда они с Китом выплывали на середину озера. Но дело было летом, солнце нежно подсвечивало воду, бросая в лицо яркие блики, в деревьях на берегу пели птицы, а рыба радостно плескалась, пуская по идеальной поверхности озера тонкие круги. Нет, вряд ли тут обитало чудовище. Иначе рыба не вела бы себя так неосторожно.

Поначалу Марика брала с собой в лодку книгу и, пока Кит возился со снастями, сосредоточенно читала — точнее, пыталась читать, потому что мальчик то и дело просил ее помочь. Снасти путались, цеплялись за руки, от них пахло тиной и тухлой рыбой, и Марика потом никак не могла смыть с рук этот запах. Вскоре она заметила, что книги тоже пропитываются им, и с чтением в лодке пришлось покончить. После этого Марика просто скучала и лениво отгоняла комаров и слепней, которые мгновенно начинали кружиться над лодкой, стоило Киту перестать грести.

Дети возвращались домой искусанные, мокрые — и без единой рыбины, хотя Кит постоянно совершенствовал свое снаряжение и забрасывал Тура вопросами всякий раз, когда тот приходил в хижину. Староста обстоятельно все объяснял, а на следующее утро Кит будил Марику, желая испробовать все советы в деле. Она зевала и нехотя вылезала из теплой постели, Кит в это время уже наливал в кружки вечернее молоко и деловито ломал лепешки на части. Одну порцию они съедали вместе с молоком, другую Кит прятал во внутренний карман куртки. «Про запас», — говорил он серьезно. Потом Дора часто вытряхивала из куртки окаменелые куски и сердито ворчала. Но Кит в это время или читал, или возился со снастями, и потому не слышал ее упреков.

Утро было звонким, горячим — солнце сушило росу на траве, насекомые гулко жужжали, пролетая над головой. Марика остановилась и перехватила коробочку с червями поудобнее. Кит быстро шагал впереди, и, чтобы его догнать, Марика пустилась бегом, споткнулась о корень и растянулась на тропинке. Кит обернулся.

— Марика! — расстроенно воскликнул он.

— Я в порядке, — поспешила ответить девочка, поднимаясь на четвереньки и осторожно садясь.

— Ты рассыпала червяков!

Марика посмотрела на землю. Крышка отлетела, и несчастные червяки валялись по всей тропинке, смешно изгибаясь и сворачиваясь кольцами. Кит кинулся их собирать.

— Помоги мне, — велел он, не подымая головы.

— Кит, я коленку разбила.

— Да ну ее, твою коленку! Надо червяков собрать. Я целый день их выкапывал.

— Кит! Я ушиблась!

— Сама виновата, — заметил Кит, любовно укладывая червяков на место. — Надо было под ноги смотреть.

— Ну знаешь что!.. — от злости Марика не смогла закончить. Она неловко встала, схватившись рукой за коленку. — Оставайся со своими драгоценными червяками! Я пошла домой!

Она заковыляла по тропинке в сторону дома.

— Ну и пожалуйста! — крикнул ей в спину Кит. — И без тебя справлюсь!

— Да?! — Марика развернулась к нему. — Зачем же ты тогда таскал меня с собой все это время? Раз ты и один прекрасно мог справиться?

Она ждала, что Кит извинится и скажет, что она ему, конечно, очень нужна, и без помощи Марики ему никак не обойтись. Она даже готова была поломаться немного и простить его, так уж и быть — но Кит зло тряхнул челкой, сгреб оставшихся червяков вместе с песком в коробок, резко выпрямился и пошел в сторону озера, не сказав больше ни слова. Марика все стояла и смотрела ему в след. На глаза навернулись слезы. Наконец она повернулась и медленно побрела к дому.

Далеко в Лесу Лис вышел из-за дерева навстречу Волку. Рыжая шерсть светилась в сумраке, узкая морда ощерилась в хитрой ухмылке.

Волк нахмурился, зарычал — и прыгнул вперед. Лис увернулся, залился веселым тявканьем и исчез в тени вековых елей рыжей стрелой. Серая тень промчалась следом. Лес тяжело вздохнул, предчувствуя бурю, и туман разлился в душном стылом воздухе, скрывая Волка и Лиса.

* * *

— Я ведь не должна с ним ходить, правда, мама?

Дора наложила на ссадину еще один слой мази и легонько подула.

— Нет, конечно. Если ты не хочешь ему помогать.

— Не хочу!

— Тогда и не ходи.

Марика вздохнула. Мама часто отвечала на ее вопросы именно так, как она того и хотела, вот только слова при этом означали что-то прямо противоположное.

— В этом нет никакого смысла! Все равно у Кита ничего не получается поймать.

Дора обмотала повязку вокруг колена и крепко завязала концы.

— Так я и говорю — не ходи. Раз в этом нет смысла.

Марика снова вздохнула.

День был жарким. К полудню воздух стал таким тяжелым, что, казалось, его невозможно вдохнуть. Солнце висело в душном мареве, будто застряв там навсегда.

— Нехорошая погода, — заметила Лагит, возвращаясь со двора в относительную прохладу хижины. — Быть грозе.

— Кит не сказал, когда вернется? — спросила Дора.

Марика пожала плечами. Ей было совершенно все равно, вернется ли Кит вообще.

Они поели жидкий щавелевый суп. Небо за окном стало хмуриться, набухать, теперь оно давило тяжелой серой шапкой, под которой замолкало все живое.

— Марика, пойди-ка, сними белье на улице, — велела Дора. — Только осторожнее с повязкой.

Девочка кивнула, схватила пустой ушат и вышла во двор. Белье на веревке не раскачивалось, как это бывало обычно, а висело тяжелым грузом, застыв в плотном воздухе. Марика принялась снимать одну вещь за другой, аккуратно складывая их стопкой в ушат. Раздался глухой раскат грома. На крыльцо вышла Лагит.

— Кит не вернулся?

Марика покачала головой. Лагит скрылась внутри.

Неожиданно налетел ветер, сильный, яростный, он вырвал сорочку из рук Марики и швырнул на крышу хлева. Взметнулась пыль, с крыльца слетело пустое жестяное ведро и с грохотом покатилось по двору.

— Живо домой! — крикнула Дора в открытую дверь. — Гроза идет.

Марика замерла.

Кит еще не вернулся. Он на озере. В грозу. Один.

— Мама, я сейчас! — крикнула она и понеслась прочь. На мгновение ветер затих, как будто собираясь с силой, а потом ударил снова. Где-то в Лесу затрещало дерево. Марика бежала.

Далеко в Лесу Волк и Лис остановились и прислушались. Ветер бушевал в деревьях — но эти двое слышали только одно. Дыхание бегущей девочки.

Ливень застиг ее еще в Лесу, и сначала Марика не заметила его силы, но, когда она выскочила на открытый склон холма, ее обдало волной ледяной воды. Марика тут же промокла до нитки. Она побежала дальше.

Гром зло раскатывался далеко в горах, деревья гнулись и стонали, вода застилала глаза. Когда Марика прибежала к озеру, его было не узнать — все скрывала серая стена дождя, и только неподалеку на пляже чернели одинокие пятна лодок.

— Кит! — крикнула Марика. Голос потонул в раскате грома.

— Кит!

Она подбежала ближе к воде. Теперь стало видно, как бурлит и вспучивается поверхность озера. Вода стала черной, по ней пробегали пенные гребни.

— Ки-и-и-и-ит!

Марика вспомнила, что они обычно уплывали чуть в сторону, левее по берегу, и она кинулась туда. Сразу за пляжем начинались заросли кустарников, Марика стала продираться сквозь них, мокрые ветки хлестали ее по лицу, и неожиданно Кит возник рядом. Они вместе вывалились на пляж, ливень обдал их новыми потоками воды, а над другим берегом озера вспыхнула молния.

— Что ты там делал?! — закричала Марика, стараясь перекрыть шум бури.

— Меня вынесло на берег в другом месте! — прокричал Кит в ответ. Он тоже был мокрым насквозь и ужасно грязным. Внезапно взгляд Кита застыл на ногах Марики. — Что это с тобой?!

Марика посмотрела вниз. Повязки не было, и из бывшей ссадины теперь лилась кровь, размытая дождевой водой.

— Наверное, в кустах содрала, — пожала она плечами.

В этот момент на пляже появилась Дора. Она подлетела к детям, схватила их за руки и потащила за собой. Они бежали по тропинке, а Лес вокруг шумел и стонал, за спиной гремели раскаты грома, Марика крепко держалась за мамину руку и старалась не спотыкаться.

Дома Дора и Лагит растерли обоих детей жгучей мазью, влили в них по кружке крепкого отвара и отправили в постель. Кит и Марика лежали в темной комнате и слушали, как дождь бьется о крышу и стены дома.

— Знаешь, Марика, — тихо пробормотал Кит, — я тут подумал…

— Что?

— Ну ее, эту рыбалку. Все равно в ней нет никакого смысла.

— Никакого, — кивнула в темноте Марика.

Далеко в Лесу свирепствовала буря. Деревья ломались и падали, звери попрятались в укрытия и в ужасе ждали, когда утихнет гроза. Но Волка и Лиса среди них не было.

Эти двое никогда не слушались законов Леса.

* * *

— Я устала.

— Ты все время устаешь!

— Это потому, что я болела.

— Ну и что? Я тоже болел.

— Так это когда было.

Кит остановился и задумчиво посмотрел наверх, туда, где на зеленых ветвях елей искрился тяжелый белый снег.

— Уже больше года назад, — согласился он, не отрывая глаз от неба. Потом оглянулся на Марику. Кит еще сильнее вырос, поэтому теперь ему пришлось слегка наклонить голову. — Странно, правда? Я уже два года живу у вас. Вроде столько времени уже прошло, а вроде и совсем немного.

Марика кивнула, задумчиво отковыривая ногтем кору с толстого ствола.

— Пойдем, — вздохнула она наконец.

— Ты же устала.

— Угу. Но, по-моему, мы тут быстрее замерзнем, чем отдохнем.

— Это точно.

Они побрели дальше по тропинке, медленно переставляя большие снегоступы, привязанные к валенкам. Последние две недели не переставая мело, а теперь разъяснилось и ударили морозы. Пушистые сугробы разлеглись повсюду и серебристо сверкали, как будто специально приглашая зарыться поглубже в их мягкую белизну. Всю прошлую зиму Кит не мог отказать себе в таком удовольствии — в городе он никогда не видел столько снега. Однако со временем Кит понял, что снег только на вид такой мягкий и пушистый. В действительности же тот мгновенно превращался в жесткие противные ледышки в рукавах и внутри валенок. И если после прогулки во дворе дома всегда можно было сразу вернуться, снять с себя мокрую одежду и переодеться в теплую и сухую, то во время походов к бабушке Кейзе приходилось так и идти дальше промокшим и продрогшим. Поэтому теперь Кит уже не позволял себе чуть что валиться в сугроб — и очень сердился, когда Марика запускала в него снежком.

Кит шел впереди, прокладывая дорогу, Марика утаптывала за ним рыхлый снег, превращая их следы в хорошую тропинку. Быть может, им повезет, и они успеют пройти по ней еще раз или два, пока новый снегопад не заметет все следы. Марика украдкой вздохнула.

Поначалу они ничего не услышали — снег вокруг заглушал любой звук, и только серебряная пыль, посыпавшаяся с веток далеко впереди, предупредила их, что что-то приближается к ним. А потом из-за пыли показался огромный коричневый зверь, он несся им навстречу, играя бликами и разбрасывая в сторону бледные зимние тени, Кит неловко отскочил в сторону, упал в сугроб, потянул за руку Марику, она тоже упала, и в этот момент мимо них промчался олень, с треском ломая нависшие над тропой хрупкие промороженные ветки. Снег, который взметнули его копыта, осыпался вниз, поблескивая на солнце. Дети тяжело дышали.

Кит неловко поднялся, набрав полные рукава снега, и помог выбраться Марике. У обоих на одежде теперь сияли белые снежные заплаты.

— От кого это он так бежал? — нахмурилась Марика, и посмотрела в ту сторону, откуда появился олень. Напугать такого крупного зверя могло только что-то очень серьезное — например, стая волков…

— Смотри! — Кит дернул ее за рукав.

Марика обернулась. Олень лежал в нескольких десятках шагов от них. Из бока торчала стрела.

— Это охотники, — сказал Кит, и Марика облегченно вздохнула.

Они подошли к оленю. Зверь лежал, утопая в пушистом снегу, уставившись карим глазом в чистое синие небо. У передних ног, там, где была стрела, снег стал красным и таял, оседал, пропитываясь свежей кровью. Кит разглядывал раскидистые рога, в которых запутались поломанные веточки. Марика обошла оленя со спины, присела на корточки и провела рукой по его шкуре, шершавой, цвета сосновой коры и тяжелого лесного песка.

— Красивый, — прошептала она. Кит молчал.

Послышались чьи-то голоса, и дети одновременно обернулись. Снова посыпался снег, и Кит увидел Тура и его сына, которые торопливо шли, припечатывая снег широкими дощечками лыж.

— Вон он! — радостно крикнул Тур, и охотники ускорили шаг.

— Здравствуй, Марика, привет, Кристофер! — староста помахал рукой детям. — Смотрите, какого красавца подстрелили. Три сотни фунтов, а то и больше.

Марика опустила глаза и снова провела рукой по шкуре.

— Теперь всем мясо будет, — продолжал Тур, осторожно вынимая стрелу. Кит быстро отвел глаза.

— Идем, — пробормотал он. Марика тут же поднялась на ноги.

— Домой спешите? — спросил Тур, когда дети уже начали уходить. — Правильно. Скоро и солнце сядет. Маме и бабушке низкий поклон от меня. Скажите, что я им оленины завтра занесу.

Кит ничего не ответил и продолжил идти вперед. Марика помедлила, обернулась и слабо кивнула:

— Я передам.

* * *

Через два дня Дора приготовила жаркое. Большую часть мяса, которое принес Тур, они с Лагит приготовили к засолке, а самую мякоть срезали, порубили на мелкие кусочки и потушили в горшке с овощами. Дети, вернувшиеся с прогулки, потянули носами, чувствуя запах еды.

— Сегодня у нас мясо! — весело сказала Дора. Обычно после этой фразы Кит и Марика начинали прыгать, как бешеные. Конечно, Дора с Лагит старались, чтобы дети зимой питались получше, но редко на столе бывало что-нибудь, кроме курятины. Слово «мясо» всегда означало праздник.

Марика замерла у двери. Кит выронил задубевшую рукавицу.

— Это оленина? — тихо спросила девочка.

— Ну да, — с недоумением ответила Дора. — Вы же сами видели оленя, которого Тур уложил. Теперь у нас будет мясо на остаток зимы.

Марика кивнула. Кит медленно наклонился и поднял рукавицу с пола.

Дети неловко, будто во сне, разделись, повесили промокшую одежду у очага и ушли к себе в комнату. Дора и Лагит переглянулись и начали накрывать на стол.

— Обед готов, — позвала Дора. Марика и Кит сели на лавку и уставились в плошки перед собой невидящим взглядом.

— Да что с вами, дети? — не выдержала Дора. — Вы что, не голодные?

Кит молча покачал головой.

— Значит, я зря старалась? — голос Доры набирал силу. Марика невольно сжалась. — Готовила, отбирала для вас лучшие кусочки…

— Дора, — вдруг перебила ее Лагит, до того внимательно наблюдавшая за детьми. — Оставь их в покое. Не хотят есть — и не надо.

— Но ведь все пропадет…

— Не пропадет. Поставим горшок к двери, завтра доедим. Идите к себе дети, если и впрямь ничего не хотите.

* * *

Ночью Марика проснулась от кошмара. Ей снилось, что она снова встретила в Лесу оленя. Он смотрел на нее грустно и слегка качал головой.

— Кит! — шепотом позвала Марика.

— М-м-м?

— Ты спишь?

— Теперь нет, — проворчал он сонно.

— А вдруг мы не правы?

— М?

— Он ведь все равно умер. А мы не хотим есть. Получается, его как будто зря убили.

— Кого?

— Оленя.

— М-м-м.

— Кит?

С соседней кровати донеслось мерное сопение.

Марика еще немного полежала, потом села, нашарила под одеялом носки и надела их. Бесшумно проскользнула в большую комнату и юркнула к входной двери, от которой веяло ночью и морозом. Провела пальцами по полу, пока не наткнулась на глиняный горшок, и медленно понесла его к столу, ощупывая путь ногами. Глаза постепенно привыкли к темноте, она могла различить маленький квадрат окошка и гладкую поверхность стола под ним. Когда Марика ставила горшок, он тихонько стукнул. Марика замерла, прислушалась, но Дора и Лагит крепко спали.

Она осторожно сняла крышку и сунула руку внутрь. Жир застыл и теперь мягко прилипал к пальцам. Марика достала руку и облизнула ее.

Слева появилась бледная тень. Марика повернулась к Киту, но лица в темноте было не разглядеть. Она снова засунула руку и выковыряла из жира что-то, что больше всего походило на кусок мяса.

— Ты будешь? — спросила она шепотом.

— Угу.

Марика протянула ему кусок, потом снова полезла в горшок и отыскала следующий. Они ощупью сели на лавку и принялись есть, и каждому в темноте виделись раскидистые рога и теплая шерсть, и еще глаза, карие и печальные.

Утром Дора обнаружила на столе пустой горшок из-под жаркого и Марику с Китом, уснувших прямо на лавках. Оба оказались ужасно чумазыми, но лица детей были серьезными и спокойными.

Дора тихонько убрала горшок со стола и пошла доить козу.

VI. Горы

Кит хотел путешествовать. Марика и сама была бы не прочь выбраться за холмы, посмотреть, как живут люди в Аргении — но Кит хотел большего. Его отец был мореплавателем, видел самые разные страны, само его имя, Кристофер, было не аргенским и даже не изульским, а привезенным из дальних заморских земель. И Кит хотел того же. Открывать неизвестное. Холмы… Он бывал за ними, жил там и знал, что ничего интересного за холмами не найти. Нет, Кита манило иное.

Весна уже совсем прогнала зиму: даже в густой чаще снег растаял, зазеленела трава, темные ели пустили молодые побеги. Теперь дети готовы были весь день проводить на улице — Доре с трудом удавалось заставить их помогать по дому. Они убегали в Лес рано утром и возвращались на закате, усталые и голодные. Марика забросила занятия колдовством, хотя в последний год Кейза стала особенно серьезно относиться к ее обучению. Даже Кит больше не сидел над своими книгами, хотя Дора всячески поощряла это его занятие, заставляя не только читать, но и тратить бесценную бумагу на выписывание целых абзацев. Марика, округлив глаза, спрашивала:

— Но зачем? Ведь это уже записано в книге!

— Потом пригодится, — неопределенно отвечала Дора. Впрочем, сам Кит не возражал — возможно, потому что использование бумаги делало его особенным, отличало от Марики, которой не давали ни листочка, кроме как для занятий колдовством. «Зачем тебе?» — спрашивала Дора — как будто Марика могла потратить бумагу на что-то более бесполезное, чем переписывание уже написанного.

Но с приходом тепла Кит перестал заниматься этой бессмыслицей. А когда раскисшая земля высохла, и тропинки в Лесу перестали быть топкими и грязными, он заявил:

— Я хочу отправиться в поход.

Дора доела последнюю ложку каши — разговор проходил за завтраком — и внимательно посмотрела на мальчика:

— И куда бы ты хотел отправиться?

— На ту сторону гор.

Марика изумленно уставилась на Кита. Лагит приподняла тонкие брови.

— Очень хорошо, — невозмутимо похвалила Дора. — И как ты думаешь, сколько дней тебе на это понадобится?

— Думаю, дня три туда, ну и столько же обратно, — уверенно бросил Кит, как делал всегда, когда ему казалось, что взрослые принимают его за равного.

Марика поморщилась. Брови Лагит поднялись еще выше, а Дора поджала губы — возможно, чтобы не улыбнуться.

— Что ж, — сказала она совершенно серьезно, — к такому путешествию надо основательно подготовиться.

— Ты поможешь нам? — с надеждой спросил Кит, чуть растеряв свою уверенность от едва сдерживаемого восторга.

«Нам! — фыркнула про себя Марика. — Он даже не спросил меня, хочу ли я с ним пойти».

Разумеется, Марика хотела пойти. Более того, она не простила бы Кита, если бы тот решил отправиться в поход без нее. Но ведь он мог бы сам быть в этом не настолько уверен! Может, ей надо сказать, что она никуда не пойдет — просто чтобы Киту пришлось хоть немного ее поуговаривать?

— Помогу, — между тем ответила Дора на вопрос Кита. — Я даже пройду с вами немного вперед, переночую с вами одну ночь в Лесу — чтобы вы знали, как все правильно сделать.

Марика надулась. Теперь, конечно, отказываться было глупо. Она еще могла бы убедить остальных — и даже, возможно, себя — что не хочет идти с Китом. Но если с ними отправится мама…

Марика тихонько вздохнула — и улыбнулась. Зато хотя бы один день Кит не будет пытаться командовать. Это тоже было неплохо.

* * *

В то утро, когда они вышли, стоял густой туман. Ничего удивительного в этом не было — солнце и так светило непростительно долго для Туманного края — но Кит расстроился. Он уже успел нарисовать себе в голове картину их путешествия, радостного, яркого, простого и увлекательного. И серая мгла, липнущая к коже промозглым холодом, в эту картину никак не вписывалась.

— Еще и дождь пойдет, — бурчал он, шагая вслед за Дорой. Она остановилась и прикрыла глаза.

— Нет, — ответила Дора спустя мгновение. — Дождя не будет.

Кит, кажется, не поверил. Дернул плечом, обогнал Дору и пошел вперед, ударяя ладонью по прошлогодним сухим стеблям.

Дорога вглубь гор продолжала путь, начатый за холмами. По пути она заворачивала в Дрик, рядом с которым жила бабушка Кейза, но Марика никогда не заходила в эту деревню, и Дора тоже повела их в обход по узкой дорожке. Через несколько сотен шагов тропа начала взбираться по склону между елей и камней. Это все еще был Лес, но Марика чувствовала, как он начинает меняться, уступая место чему-то более значительному. На одном из подъемов, устав смотреть в спину Киту, Марика обернулась — и завопила:

— Смотрите!

Туман накрывал склоны и долину внизу густой молочной пеной, но отдельные верхушки торчали из него, будто нарисованные углем — Лес тянулся до самого горизонта, распадаясь на слои и планы, стирая границу между дальним и ближним, известным и неизведанным.

— Красиво, — согласилась Дора. Кит промолчал — но Марика и этому была рада. Если бы ему не понравилось, он непременно сказал бы об этом.

* * *

Ночевать с Дорой было интересно и совершенно не страшно. Она показывала, как из еловых веток устроить лежанку, как разводить костер — оказалось, это совсем не то же самое, что зажечь огонь в очаге дома. Кит спал отдельно, а Марика лежала рядом с мамой, и ночные звуки совсем не пугали ее. Это был ее Лес.

Утром Дора помогла им с завтраком, убедилась, что костер правильно потушен — и отправилась домой. Дети смотрели ей вслед, пока она не скрылась за деревьями.

— Ну что, — сказал Кит, повернувшись туда, где в тумане скрывались вершины гор. Марике показалось, что его голос звучал немного неуверенно. — Два дня туда — и три обратно. Идем?

* * *

— И ты отпустила их? — Кейза прищурилась. Дора лишь пожала плечами. Старая ведьма покачала головой.

— Они могут заблудиться. Подвернуть ногу. Или подраться — это, наверное, вероятнее всего. С них глаз нельзя спускать.

— Они знают Лес, — возразила Дора. — И, я уверена, не бросят друг друга в беде. А если их не отпускать, то рано или поздно они…

— Что? — жестко усмехнулась Кейза. — Убегут сами? На это ты рассчитываешь? Что если отпустить их в горы — они не уйдут в город?

— Нам их не удержать, — голос Доры был мягким, уверенным. — Рано или поздно один из них подойдет слишком близко — и нам придется вести его в Круг. Ты знаешь, кто эти дети. Нам не справиться с ними. Ни тебе, ни даже мне.

— Это не значит, что ничего нельзя сделать сейчас, — глухо сказала Кейза, пристально глядя на племянницу.

Дора покачала головой:

— Их ладони потемнеют. Этого не остановить.

— Я бы попыталась, — заметила Кейза. — Законы Леса никто не отменял.

— Но те двое им неподвластны, помнишь? — усмехнулась Дора.

Вот только ее глаза были очень печальными.

* * *

В середине второго дня Марика подумала, что, возможно, Кит все-таки ошибся насчет трех дней. Они шли и шли, а вершины ближе не становились. К полудню туман немного рассеялся, превратившись в редкие облака — хотя небо все равно не было ясным, — и стало хорошо видно, сколько еще им предстоит пройти. Тропинка становилась все уже и взбиралась все круче. Но Кит упорно шел вперед, и Марика не хотела о чем-либо его спрашивать.

Они долго не могли найти место для ночевки — а когда нашли, оказалось, что вместо земли там сплошь камни, лишь немного прикрытые тонким слоем мха. Но они уже слишком устали, чтобы искать что-то еще, да и солнце клонилось к закату. Костер тоже удалось развести далеко не сразу — Кит никак не мог высечь искру, хотя у Доры это всегда получалось с первого раза. Марика начала замерзать и вздохнула с облегчением, когда пламя наконец разгорелось. «Если все-таки пойдет дождь и все промокнет, — подумала она, — нам не удастся развести костер». Марика зябко поежилась.

Кит сделал лежанки из лапника, как учила Дора — у него это получилось не так складно, но он все равно гордился собой. Готовить ужин Кит предоставил Марике, не удерживаясь, впрочем, от советов. Она огрызалась, злилась, а каша в результате получилась безвкусной и комковатой. Кит морщился, пока ел, Марика злилась еще сильнее.

Спать договорились по очереди, чтобы следить за костром — как учила Дора. Марика смотрела на пламя, слушала тихое дыхание Кита, шорох Леса…

На границе света, отбрасываемого костром, она увидела две пары глаз. И тут же Лес зашумел, заволновался, ветер прибил пламя к земле… Марика моргнула — костер горел ровно, и из темноты на нее никто не смотрел. Перед рассветом она разбудила Кита.

Далеко в Лесу между деревьями промелькнуло две тени — серая и рыжая. Лес пытался поймать их, задержать спутанными ветвями, встать на пути густыми зарослями — но ничего не вышло. Те двое были неуловимы.

* * *

— Нам нужно идти направо! — упрямо повторил Кит.

— Но тогда нам придется пересечь тот ручей.

— Мы иначе не поднимемся, кроме как вдоль него. Тут становится все круче.

Марика надула губы и отвернулась.

— Я считаю, что нам нужно возвращаться обратно, — буркнула она, глядя на долину поверх деревьев. Они вышли из Леса на открытый склон — теперь снова стало видно, как высоко они поднялись. Но до вершин было по-прежнему очень далеко.

— Но мы еще не перебрались через горы!

— Кит, — Марика повернулась к нему — и что-то в ее взгляде напомнило Киту Дору. — Мы никогда до них не дойдем. Это слишком далеко, а у нас еды осталось на сегодня — и вернуться обратно. И я не вижу разницы — идти еще день вперед или вернуться сейчас.

— Ты просто устала, — фыркнул Кит пренебрежительно.

Марика еще сильнее надулась.

— А ты как будто не устал!

— Нет!

— Ну конечно!

Они зло глядели друг на друга.

— Я иду домой, — наконец сказала Марика.

— Ну и иди, — буркнул Кит.

Она уставилась себе под ноги. С одной стороны, страшно хотелось настоять на своем, развернуться и уйти. С другой…

— А ты пойдешь дальше один? — спросила она немного неуверенно.

— Да, — отрезал Кит и тряхнул челкой. Марика еще немного постояла, а затем пожала плечами.

— Тогда пока, — сказала она и стала спускаться обратно, к месту их стоянки.

Кит не окликнул ее.

Отойдя немного, Марика в первый раз почувствовала укол совести. Они так не договаривались — идти по одному. И сами решили: три дня в одну сторону и три дня — обратно. Марика была уверена, что маме бы это не понравилось бы.

Пройдя еще пару сотен шагов, Марика остановилась как вкопанная.

Они не поделили вещи и еду. Дора уложила их котомки не поровну, а так, чтобы каждый нес равный вес. Да и как поделишь на двоих котелок? Он был у Марики. Но большая часть еды — у Кита. Она несла теплые вещи. Он — большой нож.

Марика стояла посреди Леса. Выглянуло солнце, птицы щебетали, перепархивали с ветки на ветку над головой.

«Надо его догнать», — подумала Марика и побежала наверх.

Она быстро устала — и понятия не имела, как далеко успел уйти Кит. Выбежала на поляну, где они расстались, но там было пусто и тихо. Куда он пошел? Они спорили, Кит хотел идти направо, к ручью… Марика огляделась — справа виднелось что-то, что можно было при желании принять за тропу. Но так было только в начале. Дальше деревья и камни все больше мешали идти, преграждали путь. Марика обходила самые непролазные места, все сильнее запутываясь, идет она направо или строго вверх, вперед или назад…

«Я сейчас заблужусь тут, — подумала она. — Не найду Кита и сама не вернусь домой».

— Ки-и-и-и-ит! — закричала она — но вокруг стояла тишина, прерываемая лишь несносными птицами.

Она заблудилась. Вдали от дома. В горах. Одна. Марика села на камень и заплакала, опустив голову.

А на поляну вышел Волк. Она заметила движение краем глаза, подняла взгляд — и увидела его прямо перед собой. Он был большим, серебристо-серым. Безумно красивым — у Марики захватило дух от величия, которое тот излучал. Волк долго смотрел на нее — взгляд невозможных голубых глаз был спокойным, умным, а потом он вдруг убежал с поляны. Марика хотела окликнуть его, попросить остаться — и в тот же момент услышала вдалеке: «Марика-а-а!»

Она вскочила и побежала на голос. Теперь деревья и камни уже не мешали ей — она бежала и бежала, огибая их, перепрыгивая поваленные стволы, перелетая через ямы и канавы. И выскочила — к водопаду. Совсем невысокому, в два-три роста Марики, но дальше ручей бежал между острых камней, перекатываясь цепочкой порогов. А на самом краю водопада, вцепившись руками в скалу, висел Кит.

— Ты что там делаешь? — изумилась запыхавшаяся Марика.

— Марика! — по голосу Кита сложно было сказать, обрадовался ли он ей.

«Нет, конечно, — тут же обиделась Марика. — Обрадуется он мне. Как же. Но чего тогда звал?»

— Вылезай оттуда, — буркнула она. — Можешь сорваться.

— Я… — прохрипел Кит, — не могу…

— Все ты прекрасно можешь, — фыркнула Марика. Кит не ответил, и это было подозрительно. Он никогда не упускал возможности поспорить. Марика подождала еще немного, но Кит все так же висел и ничего не отвечал.

И тут ее наконец осенило.

— Ты что, упал?

Кит неопределенно мотнул головой. Марика тут же бросилась к нему. Легла на живот, схватила за одну руку, протянула другую. Кит перехватил ее, в локте что-то хрустнуло, запястье пронзило болью, но Марика дала обхватить и вторую руку и потащила изо всех сил. Ей казалось, что прошла вечность, прежде чем Кит выбрался по грудь, и еще вечность, прежде чем он встал на краю на четвереньки, отполз подальше и рухнул на бок, прерывисто дыша.

— Ты тяжелый, — пропыхтела Марика, глядя в небо. — Слишком много ешь.

— Это мы сейчас исправим, — выдохнул Кит с трудом. — Моя котомка тоже упала.

Марика подползла к краю и посмотрела вниз — но там не было ничего, кроме брызг и камней.

* * *

С водой проблем не было — обратно они стали спускаться прямо вдоль ручья, чтобы точно не заблудиться, — а вот из еды остались только сухари. Кроме того, трут тоже был в котомке Кита, а значит, ночевать им предстояло без костра.

Они съели по сухарю — это не утолило голод, но слегка притупило его. Без большого ножа нарезать хороших веток не получилось, дети собрали одну лежанку на двоих под деревом и сели рядом, спиной к стволу.

— Спим по очереди, — сухо сказал Кит, и впервые в жизни Марика не обиделась на то, что он командовал. Он был старшим. А им нужно было добраться до дома.

Кит лег слева от Марики, прижавшись к ее ноге. Не было пламени, на которое можно было бы смотреть, которое защищало бы теплом и светом, но Марика все равно пыталась победить ночь, отчаянно вглядываясь в сгущающуюся тьму.

Внезапно за спиной раздался шорох, и большая серая тень прошла совсем близко от нее. Марика вскрикнула, толкнула рукой Кита, тот подскочил и увидел, как с его стороны ель обходит Лис. Дети замерли, прижавшись друг к другу, пытаясь различить силуэты двух хищников рядом с собой. Волк подошел совсем близко — Марика почувствовала, как часто-часто задышал рядом Кит, а когда Лис сделал несколько легких шагов вперед, у нее дрогнуло сердце.

А затем оба зверя легли, Волк справа от Марики, а Лис — слева от Кита. И как только теплый мех коснулся ее, Марика почувствовала абсолютное спокойствие. Лес был нестрашным. Это был не ее Лес — но она больше не боялась его.

Рядом вздохнул и улегся Кит. Марика немного посидела, а затем положила голову на спину Волка — и уснула.

Ей снился Лес, она была Волком — и рядом с ней бежал Лис.

* * *

Когда дети вернулись, Кейза была в гостях у Доры и Лагит. Беспокойство не покидало ее после разговора с племянницей, и в тот день, когда Марика и Кит должны были оказаться дома, Кейза собралась и отправилась к Доре. Она уже предчувствовала, что дети не вернутся в означенный срок, что их нужно будет искать — а это колдовство совсем не из легких — но на закате дверь хижины распахнулась и вошли они.

Глаза девочки были голубыми, как морозное зимнее небо. Глаза мальчика были черными, как безлунная осенняя ночь.

И они были Волком и Лисом.

VII. Деревня

Марика понятия не имела, что Кит нашел в той девчонке. Ну волосы у нее отросли до попы, болтались по спине толстой пшеничной косой. Ну глаза были огромные, серо-зеленые, и ресницы взмывали, как крылья ворона, когда та поднимала взгляд. Ну смеялась та, будто шуршал ручеек. Ну и что?!

Девчонку звали Ана, и впервые Кит ее увидел, когда та привела к Доре своего младшего брата с нагноившимся порезом на пальце. Дора порез осмотрела, вскрыла, выдавила гной, наложила мазь, перебинтовала — а Кит все это время таращил глаза на Ану. Даже книгу отложил — Марика редко видела, чтобы Кит сам откладывал книгу. После уговоров Лагит, громкого окрика Доры — да. Но не сам.

А два дня спустя Кит сказал, что хочет сходить в деревню. Он и раньше туда ходил — бегал к Туру Кийри, когда еще увлекался рыбалкой. Видимо, Кит не был «ведьминым ублюдком», а может, нашел способ договориться с мальчишками — во всяком случае, он к деревне отвращения не испытывал. А теперь, после встречи с Аной, и вовсе стал убегать туда каждый день.

Марика делала вид, что не замечает, хоть это и было непросто. В деревню совсем не хотелось — там ее по-прежнему ждали лишь мертвые деревья и чужие люди. Но постоянное отсутствие Кита раздражало еще больше. Она привыкла, что они все делали вместе, обсуждали, спорили, ссорились…

Да и что он нашел в этой Ане?!

Кит возвращался возбужденный, раскрасневшийся. Возвращался все позже и позже — пока наконец Дора не напомнила сердито, что, пока его нет, всю его работу приходится делать кому-то еще — на этих словах Марика недобро посмотрела на Кита. Он, кажется, даже слегка раскаялся и весь следующий день провел дома. Но Кит был сам не свой, не разговаривал с Марикой и делал все бестолково и неумело, будто все позабыл. И утром, когда они набирали воду в роднике, Марика спросила:

— Ты хочешь уйти сегодня?

Кит вскинул темные глаза. Они лихорадочно блестели.

— Да.

Марика кивнула. А потом, подумав, добавила:

— Только я пойду с тобой.

* * *

Деревня пахла плохо — мертвыми деревьями, нечистотой, злобой. Марика не была здесь очень давно — но за это время ничего не изменилось. Разве что она выросла. Стала больше замечать. И больше слышать.

— Смотри-ка, идет. Выродок.

— Т-щ-щ, Корин! Услышат — потом ведьма заколдует.

— Не болтайте глупостей оба! Ведьма лечит!

— Одной рукой лечит, другой — порчу наводит!

— Кто тебе сказал, дурак?

— Сам дурак!

Марика шла следом за Китом, еле поспевая — тот шагал широко, уверенно, размашисто — и посматривала на стайку мальчишек, устроившихся вокруг колодца посередине улицы. Те следили за ними с Китом, и Марика почти чувствовала на себе эти взгляды: недобрые, внимательные, цепкие.

«Неужели Кит этого не замечает? Или они так смотрят только на меня?»

Кит тем временем свернул за угол, прошел мимо первого дома — и застыл перед следующим, как вкопанный. Марика остановилась рядом и с любопытством взглянула на дом: судя по взгляду Кита, там должно было быть что-то страшно интересное.

Но ничего интересного там не было, дом как дом. Серый от дождей, с покосившейся крышей и резными наличниками — такие стояли по всей деревне. Разве что наличники были чуть наряднее, да крыша поровнее. Но это явно не стоило того, чтобы так пялиться. А Кит пялился.

— Эй, — Марика слегка толкнула его в бок, и Кит подпрыгнул от неожиданности. Покосился и пробормотал:

— Не надо было брать тебя с собой.

Марика согласилась бы с ним несколько мгновений назад — когда взгляды мальчишек жгли спину. Но сейчас, на спокойной тихой улице, она насупилась:

— Почему это?

— Потому, — отрезал Кит и снова уставился на дом.

— Да что ты там высматриваешь? — не выдержала Марика.

Он только тряхнул челкой в ответ. Солнце стояло в зените и припекало — но Кита это, кажется, не смущало. Марика подняла с земли палку и начала рисовать в пыли разные закорючки, придумывая на ходу, что бы они могли значить. Кит не отрывал взгляда от резных наличников.

— Эй, отбросы! — донеслось от угла соседнего дома.

Марика вскинула глаза, Кит обернулся. В конце улицы стояли пятеро мальчишек. Самый мелкий из них был на голову ниже Марики — но зато самый рослый, тот, что их позвал, легко мог завалить молодого бычка, судя по широким плечам и узловатым предплечьям. А ни Кит, ни Марика до бычка не дотягивали. Даже до очень молодого.

Но они были Волком и Лисом. Голубые и темные глаза сощурились одновременно, и слегка сжались кулаки — хотя едва ли они вдвоем могли справиться даже с главарем шайки, не говоря уж о всех пятерых.

— Привет! — раздалось в этот момент от дома — и краем глаза Марика увидела у двери светлое платье, пшеничную косу…

«Вот почему туда смотрел Кит, — догадалась она. — Ждал ее».

Но дальше додумать она не успела — мальчишки шли к ним, медленно, вразвалочку. Потом, много лет спустя, Марика научилась безошибочно распознавать такую походку — сильного, имеющего право. Или считающего, что это право имеет. Но тогда, на узкой деревенской улочке, рядом с настороженным и испуганным Китом, ей было не до рассуждений о силе и праве. Она лишь чувствовала враждебность, исходившую от тех пятерых — и подступающее к горлу бессилие.

И Кит тоже их чувствовал. И враждебность, и бессилие.

Но он был Лисом. Он мог бы убежать, запутать след — он не стал бы ввязываться в драку, которую ему было не выиграть. Он даже мог бы попробовать с ними договориться — как делал это раньше, когда никто не видел. Вне дома, с обычными людьми, Кит вдруг чувствовал необыкновенную силу — чувствовал, что может сделать с этими людьми многое. Он мог уговорить Тура давать свою лодку, он мог уговорить Ану выходить к нему каждый день, он мог уговорить мальчишек не трогать его. Но сейчас рядом был Волк — маленький и бесстрашный — и магия не работала. Бесстрашие Волка было сильнее хитрости Лиса.

А еще с крыльца смотрела Ана. И очень хотелось произвести на нее впечатление. И почему-то казалось, что хитрые слова уже не помогут. Нужны были другие — смелые. Бесстрашные.

Как Волк рядом.

Поэтому Кит выпрямился, подбоченился и небрежно бросил:

— Ты кого сейчас звал?

— Тебя с ублюдком, кого еще, — усмехнулся главный.

— А-а-а, — протянул Кит. — А я думал, это ты своих друзей так зовешь. Очень им подходит.

Мальчишки злобно скривились. Самый мелкий вдруг наклонился, резко выпрямился, замахнулся — и Марика ойкнула. Кит покосился на нее — из рассеченной брови стекала струйка крови. Ана у дома вскрикнула.

Кит медленно перевел взгляд на шайку — вовремя, потому что в этот момент остальные тоже бросили — камни, палки, все, что попалось под руку. Кит прикрыл голову, и стало стыдно: прикрывает голову, а не Марику рядом. Заставил себя выпрямиться, дернулся к ней, и тут же получил камнем в плечо. Прожгло болью, обидой, на глаза навернулись слезы — Кит наклонился, поднял камень с земли и кинул, не особо целясь, но сгорая от желания попасть.

А камень подлетел к мальчишкам на том конце улицы — и взорвался.

* * *

Больше всего досталось Марике — хотя она точно была ни при чем. Но Кит упал в обморок в тот же момент, как мальчишек раскидало неведомой силой, будто невидимая волна сбила их с ног и отбросила в сторону. Их в деревне лечила Дора — но все пятеро тоже были без сознания. Лечению переломов это скорее помогало, чем мешало, однако рассказать, как было дело, деревенские мальчишки не могли. У Кита же, который очнулся дома, началась лихорадка, точно такая же, как после встречи с Волком — Лагит, ухаживающая за ним, делала свою работу молча и никаких вопросов не задавала. Да и вряд ли Кит, которого снова бил жестокий озноб, смог бы ответить.

Поэтому неудивительно, что Кейза принялась за Марику. Лечить рассеченную бровь никто не стал — впрочем, по сравнению с Китом и остальными Марика и впрямь легко отделалась. Но к концу разговора с бабушкой ей казалось, что лучше уж было бы валяться без сознания.

Кейза допрашивала девочку с пристрастием, но отказывалась верить, что все произошло так, как та рассказывала. Закончилось все тем, что Марика в слезах выбежала из хижины. Лагит, только вышедшая из комнатушки, в которой лежал Кит, посмотрела на сестру с легкой укоризной — но та не заметила. Или, во всяком случае, сделала вид.

На следующее утро пришла усталая Дора. Поцеловала хмурую Марику в рану на брови, села за стол и сказала:

— Ана все рассказала мне.

Марика, до сих пор винившая деревенскую девчонку во всем произошедшем, нахмурилась еще сильнее.

— Я знаю, что ты ни при чем, — продолжала Дора. — Да и Кит, по большому счету, тоже.

— И кто же переломал детям кости? — удивилась Кейза.

Дора улыбнулась уголками губ — устало и напряженно.

— Когда Кит поправится — мы отведем его в Круг.

Кейза и Лагит переглянулись.

— Тиласи, — протянула Кейза тихо, и Марика вздрогнула. Выходит, у Кита тоже было хедийе. Самое настоящее, как у ведьм и магов из-за холмов.

«И теперь его поведут в Круг», — подумала Марика, прислушиваясь к сухому дыханию Кита.

Далеко в Лесу Волк смотрел на следы, которые тонкой цепочкой уходили в темноту. Он ткнулся носом в самую землю, а потом вдруг запрокинул морду и завыл.

Но никто не ответил Волку. Законы Леса запрещали говорить с ним.

* * *

Первым «нет», которое Марика услышала от взрослых, был Круг. До того ни мама, ни бабушка Лагит, ни даже бабушка Кейза ничего не запрещали ей. Просто не стоило подходить близко к огню — обожжешься. Не стоило ночью ходить по Лесу — встретится дикий зверь. Не стоило выходить на мороз без шапки — простудишься. Это были простые, понятные правила, которым всегда давалось объяснение. И только про Круг никто ничего не объяснял. В первый раз, когда Марика должна была пойти одна к бабушке Кейзе, мама посмотрела на нее очень строго и сказала:

— Если вдруг ты заблудишься — не бойся. Я тебя всегда найду. Но запомни одно: если увидишь поляну, где все ветви елей пожелтели — беги оттуда как можно скорее. И ни в коем случае не выходи на нее.

— А что это за поляна?

— Круг.

— Она круглая?

— Нет. Ее так называют — Круг.

— А что будет, если я туда выйду? — спросила Марика, разумно полагая, что и у этого правила есть свое объяснение. Но мама лишь долго смотрела на нее, а затем покачала головой:

— Не сейчас, малыш.

Тогда Марике пришлось смириться с таким ответом. Но, в конце концов, она все равно не знала, где именно находится Круг, а заблуждаться, чтобы найти его, у нее не было никакого желания.

Но теперь все шли к Кругу — а ее с собой не брали. Сами вели туда Кита — а ее не брали. Марике, оставшейся в хижине одной, не хватало слов, чтобы описать, насколько обидно и несправедливо это было. За неимением слов она швырнула об стену горшок со свежесваренным зельем. Это немного помогло: перспектива объяснения с матерью на время вытеснила другие мрачные мысли.

Однако мрачные мысли, к сожалению, имеют свойство накладываться, приумножая значимость друг друга, и в конце концов Марика оказалась на крыльце, обиженная на весь мир за все несправедливости, включая разбитый горшок. Ведь не сама же она захотела его кинуть, верно? Ее довели до этого! Значит, кто виноват? Уж точно не она!

«Кит, — подумала Марика. — Вот кто во всем виноват».

Разумеется. Кто таскался в деревню к той глупой девчонке? Кто потащил с собой Марику? Кто задирал деревенских мальчишек? Да и вообще, если подумать, во всем всегда был виноват Кит. С самого его появления он был здесь совершенно лишним. Никому он тут был не нужен.

— Вот и славно.

Марика вскинула голову — и на опушке Леса увидела Лиса. Он был большим, куда крупнее обычной лисицы, и его темные глаза смотрели умно и хитро.

— Я все равно заберу его себе, Моар, — морда Лиса не шевелилась, но Марика был совершенно уверена, что именно его голос она слышит — вкрадчивый, мягкий, убаюкивающий. Он вышел на опушку и направился к ней, мягко ступая изящными лапами. Ей стало очень холодно. Закружилась голова.

«Вот, наверное, что случилось тогда с Китом при виде Волка», — подумала Марика — и сразу вспомнила и ту болезнь, и то, как она прошла, а потом и все остальное: игры, разговоры, книги, рыбалку… И как Кит посмотрел на нее, когда камень рассек ей бровь.

В тот же миг с другой стороны опушки, из Леса, раздался низкий рык. Лис остановился, глянул туда и как будто слегка усмехнулся. Вильнул хвостом и отпрыгнул в сторону, словно собираясь убежать — но в последнее мгновение замер и посмотрел на Марику.

— Если ты думаешь, что тот, — Лис кивнул в сторону Леса, — лучше меня — ты просто плохо его знаешь. И я очень советую не узнавать.

Рычание повторилось, громче, ближе, и Марика почувствовала, как вместе с этим рыком тело наполняется силой и уверенностью.

— Убирайся, — бросила она. Лис фыркнул — и тут же исчез в Лесу рыжим росчерком. Марика обернулась туда, где раздавалось рычание, и увидела среди ветвей блеск голубых глаз в обрамлении мягкого серебристого меха… А потом со стороны тропинки раздался крик:

— Марика! Марика-а-а-а!

Кит выбежал к дому, запыхавшийся и страшно взволнованный.

— Марика, я буду магом! Представляешь?

Она посмотрела на него — голубые глаза мягко блестели.

— Кто тебе это сказал?

— Лис.

* * *

Все, что случилось после, Марика плохо запомнила. Ее детство было яркой вспышкой, калейдоскопом впечатлений, образами — памятью. Но с того момента, как Кит открыл в себе магические способности, целые дни, а то и недели исчезали, перепутывались между собой, так что в конце концов Марика не могла сказать, что из этого происходило наверняка.

Кит, разумеется, страшно гордился собой. Пересказывал все подробности похода к Кругу, пока Марика не выучила эту историю наизусть. В одном смысле это было хорошо — теперь она хотя бы со слов Кита знала, что такое Круг. Но даже такое бесценное знание не спасало от раздражения. А оно неизбежно приводило к злости.

Кит был виноват. Во всем — но особенно в том, что собирался стать магом.

Для этого его и отводили к Кругу — как объяснили Киту старшие, это было место, особым образом проводящее магическую силу. Там маг мог орудовать ей, не рискуя сойти с ума и попасть в аркависс — потусторонний мир. Именно из него в этот мир приходила магия, и хедийе служили особой печатью, отмечающей тех, кто может подойти к аркависсу чуть ближе других.

— Печатью? — перебила Кита Марика. — Но хедийе нельзя дать человеку. Его видишь в имени.

— Может быть, — пожал плечами Кит. Его, в отличие от Марики, никто не учил видеть хедийе — да его вообще ничему не учили! Это она могла сварить простое зелье, успокоить или приманить зверя, заговорить несерьезную рану… Кит ничего этого не умел.

Но должен был стать магом.

Марика помнила его рассказы — рассказы, правдивость которых Дора и Лагит не отрицали. О могущественных мужчинах, живущих в большом мире за холмами, по сравнению с которыми ведьмы ничего толком и не умели. О школе в Кастинии, в которой обучались мальчики с магическим даром. О чудесных амулетах, дающих им власть над своей силой.

— Представляешь, — рассказывал теперь-уже-будущий-маг Кит, — школа в Кастинии тоже вся стоит на Круге. И пока ты учишься там, пьентаж можно не носить — Круг делает за тебя всю работу. Поэтому школу и построили там. И когда я туда приеду…

В этот момент Марика обычно переставала слушать. Ей было совершенно не интересно, что собирался сделать Кит по приезду в свою дурацкую школу.

А дальше — дальше все путалось в памяти. Одна ссора с Китом, вторая, третья. Мама пишет и отправляет письмо. Возвращается с ответом. Лагит шьет одежду. Кейза дает наставления. Мама копит деньги на дорогу.

— Сколько сорочек ему нужно? — спрашивает Лагит.

— Сколько сможет унести — путь неблизкий, — отвечает Дора.

— А как, как туда добраться? — возбужденно спрашивает Кит. Дора рисует углем на столе, рассказывает. Марика смотрит и слушает.

— Пообещай мне одно, — говорит Кейза, пристально глядя на мальчика. — Ты обязательно пойдешь изучать врачевание.

Кит удивленно вскидывает брови:

— Зачем?

— Это единственное, что действительно ценно в магии, — голос бабушки режет, как острый нож. Кит поджимает губы, но молчит. Чувствует на себе выжидающие взгляды и наконец кивает.

— Хорошо.

Кейза сухо улыбается.

Лето кончается, и Дора с Китом отправляются в путь. Кейза и Лагит, неподвижные, как скалы, стоят наверху холма и смотрят вдаль, на спускающуюся дорогу, по которой удаляются две высокие фигуры. Кит еще вырос за это лето — он догнал Дору.

Марика стоит рядом с бабушками, но смотрит не на дорогу. Ее взгляд прикован к опушке Леса, туда, где в тени пожелтевшей листвы виднеется что-то рыжее. На мгновение оно будто подходит ближе — а потом взвивается огненным всполохом и исчезает.

Далеко в Лесу раздается одинокий вой. Но Лес по-прежнему молчит.

VIII. Круг

Почему-то Марика считала, что Кит обязательно приедет их навестить. Однако Лес укрылся снежным покрывалом, сбросил его с себя, расцвел, рассыпался пятнами ягод, укутался густой травой и, наконец, пожелтел, застыв в ожидании смерти, — а от Кита было лишь одно короткое письмо с «приветом Марике».

Иногда ей хотелось сжечь это письмо, иногда — спрятать под подушку, но чаще всего Марика просто делала вид, что никакого письма не было. И никакого Кита тоже никогда не было. Ни его, ни Лиса. Взгляд скользил по далеким склонам холмов, по дороге, по опушке Леса — но они были неизменно пустынны, как и всегда.

Осенью Ана вышла замуж за сына Тура Кийри. На свадьбу пригласили их всех — и бабушку Кейзу, и бабушку Лагит, и Дору, и Марику. При виде последней деревенские мальчишки, те самые, что кидались камнями в них с Китом, тут же замолкали, да и взрослые, кажется, поглядывали на нее с опаской. А ведь Марика тогда была совершенно ни при чем!

Но, хотя Кита никогда и не было, отдуваться за него все равно приходилось.

Платье Аны, белое-белое, было как снег — чистый снег, взметнувшийся из-под копыт оленя… Когда их семья подошла поздравить молодоженов, невеста, которая до того стояла, стыдливо потупившись, подняла глаза и встретилась взглядом с Марикой. Ана вздрогнула и отпрянула назад, испуганная чем-то, а Марика вдруг почувствовала, что может все. Это длилось одно короткое мгновение, но она запомнила его. Потому что тогда же, за белым снегом платья, за толпой гостей, на опушке Леса блеснуло серебро меха, вспыхнули голубые глаза — и с ними пришли знание и уверенность, которых давным-давно не было.

Их не было с тех пор, как ушел Кит.

А Кит ушел из-за Аны, верно?

Марика улыбнулась белоснежной невесте — Волк ощерился из тени Леса — и бабушка Кейза видела это. Кизи, коршун. Она видела все.

Кейза ни слова не сказала Марике тогда, на свадьбе. Гости разошлись, они вернулись к хижине — Кейза осталась у них на ночь. Теперь в их доме была целая лишняя кровать. Обычно на ней спала Лагит, но сегодня она уступила место старшей сестре.

Марику иногда удивляло, что бабушки — сестры. В сказках, которые она читала, часто говорилось про братьев и сестер — но то были дети или молодые люди. А бабушки… Они ведь были бабушками! Как бабушка может быть сестрой? Это странно. И каково это вообще — иметь сестру? Или брата? У Марики ведь их никогда не было. Был Кит. Которого теперь не стало.

Кейза нашла Марику вечером во дворе — та закрыла на ночь кур, но еще не вернулась в дом. Стояла, повернувшись к Лесу, а тот молчал, покачивая на ветру черными ветвями.

«Быть ненастью», — подумала Кейза привычно. Поковыляла к Марике, которая не заметила ее, а может, сделала вид, что не заметила. Бросила взгляд на Лес — там никого не было, но сейчас Кейза уже не верила своим глазам. Если Волк заметил коршуна, он мог спрятаться, затаиться, стать неуловимым призраком.

— Ты видишь его? — голос Кейзы рассек вечернюю тишину ясным прямым вопросом. Марика не вздрогнула от неожиданности, не испугалась — значит, все прекрасно слышала и замечала. Но не ответила.

Однако Кейза умела понимать и молчание — слишком долго главным ее собеседником был Лес. Она вернулась в хижину, подошла к Доре, варившей кашу, и сказала тихо:

— Моар видит Волка.

Дора замерла. Каша в котелке хлюпала, заполняя хижину вкусным домашним запахом.

— Ты знаешь, что нужно делать, Доар. Я помню, что ты считаешь по-другому — но это Волк. Мы уже отдали мальчика Лису. Однако Кита хотя бы могут научить, что с этим делать.

— Ты права, — жестко сказала Дора. Поднялась на ноги, протянула ложку молчаливой Лагит. Кейза тяжело вздохнула.

— Тебе нужна моя помощь? — спросила она тихо.

— Нет.

* * *

Мама запретила Марике говорить с Волком. Окружила дом волшебной песнью, обвесила заговоренными травами, на саму Марику надела круглый амулет из серебра.

— Зачем все это? — спрашивала та. Волк пугал ее — но ведь и помогал, верно? И Волк ненавидел Лиса. Как и она.

— Нельзя говорить со своим хедийе, — объясняла Дора. — Оно помогает тебе быть ближе к аркависсу — но оно же и утягивает тебя в него. Потому мы и отправили Кита в Кастинию — там его научат обращаться со свой силой, защититься от своего хедийе.

— А почему меня нельзя отправить туда? — спросила Марика, неожиданно для самой себя. До сих пор эта мысль не приходила ей в голову, но ведь и правда — почему нет? Почему бы ей, Марике, не стать магом? Кит говорил с Лисом, Кит станет магом — почему бы и ей не стать?

На мгновение головокружительная картина промелькнула перед глазами — Марика в Кастинии, учителя восхищаются ее талантом, ученики завидуют ей, и Кит, Кит тоже завидует ей…

— Марика, — мягко скала Дора, и картина исчезла, оставляя после себя лишь бедную хижину ведьмы. — Но ведь туда берут только мальчиков.

— Почему? — удивилась Марика.

Дора ответила не сразу. И Марика поняла: не потому, что не хотела отвечать. Потому что не знала.

— Такие там правила, — наконец сказала Дора. Ничего лучше придумать она не смогла.

* * *

О том, что мужчины и женщины разные, Марика узнала далеко не сразу. Мир ее детства был миром женщин — а все остальные допускались в него лишь отчасти, и женщины вне его отличались от мамы и бабушек так же сильно, как и мужчины. Конечно, Марика знала о различиях петуха и курицы — но ведь это животные. У них все по-другому.

Понимание различия пришло с Китом, когда неприученная к скрытности и стыду Марика застала его без одежды. Ее изумлению — и его смущению — не было предела, и после этого Доре пришлось немало объяснить своей дочери. Тогда Марика и узнала об основных различиях мужчин и женщин, тогда же узнала, что никогда не сможет стать мужчиной, а Кит — женщиной. Открытие это было неприятным, тяжелым, тем более потому, что мама строго-настрого запретила подглядывать за Китом или смущать его. Это было вторым запретом после Круга, внятного объяснения которому Марика так и не нашла. То, что тело Кита несколько отличалось, нисколько не смущало ее. У нее самой имелось несколько весьма любопытных родинок, появившихся внезапно и необъяснимо — и что же, Марике теперь с ними носиться и прятать ото всех? Тело — это просто тело. Его надо одевать, чтобы не мерзло и не поранилось. Но не более того.

Однако Кит, дитя городской морали, думал иначе, и запрет матери закреплял за ним право так считать. С тех пор Марика стала больше обращать внимание на половые различия, и все же относилась к этому, как к цвету волос. У Кита они были золотыми, у нее — черными, ну и что? Это ничего не значило, ни на что не влияло. Просто они были разными.

Но в Кастинию брали только мальчиков. Они могли стать магами — только потому, что их тело было другим.

И этого Марика ни понять, ни принять уже не могла.

* * *

Лес принадлежал ей — как и много осеней назад, как и всегда. Но раньше он был радостью, открытием, волшебством. Сейчас же стал смертью, страхом и опасностью. Марика видела, как звери убивают друг друга, как губят растения и сами гибнут потом от голода. Видела ядовитые ягоды и смертельно опасные травы. И когда солнце озаряло Лес теплом и светом, Марика знала, что это обман. В Лесу правила ночь, время хищников и убийц.

Время Волка и Лиса.

Но Лис давно ушел — он исчез вместе с Китом, и Марика, убедившая себя, что Кита никогда не было, не могла забыть вкрадчивые, мягкие слова: «Я все равно заберу его». А теперь не стало и Волка, он снова бродил где-то там, далеко в Лесу, и Марика осталась одна.

Лес принадлежал ей. Но в нем не осталось ничего, что могло бы удивить ее или обрадовать. В нем не осталось ничего нового и неизведанного, ничего интересного.

Кроме Круга.

* * *

Марика никогда сознательно не нарушала запретов. Это было уделом Кита — перечить назло и потом с любопытством наблюдать, как взрослые злятся, ругаются и даже сами придумывают ему оправдание. Кит умел врать, выворачивать истину в свою пользу, умел уговаривать и увещевать. Марика была бесконечно далека от всего этого. Она никогда не обманывала — просто шла к своей цели, не заботясь о том, что думают об этом другие. Путь Кита был кружным, сложным, неуловимым. Путь Марики был прямым, как стрела. Кит обходил запреты. Марика не замечала их.

Она не заметила, как вышла к Кругу.

Стояла поздняя осень. Лес, состоящий в основном из елей, не менял своего облика, и только там, где гуще росли дубы, березы и буки, он обнажился, почернел скелетом голых ветвей. Марика брела по тропинке — скорее всего, звериной — не особо задумываясь о том, куда идет. Этого она перестала бояться давно — прошли времена, когда Марика могла бы заблудиться в Лесу. И хотя теперь Волк не выходил из Леса, чтобы проводить до дома, она безошибочно знала, куда нужно идти — так же, как знала теперь, какая будет завтра погода, что положить в зелье, чтобы оно работало лучше, какие слова прошептать, чтобы заговорить рану. Да, Кейза и мама рассказывали ей все это — но теперь Марика знала сама. И хотя амулет, что повесила ей на шею Дора, мешал, спутывал мысли — она все равно знала.

Нет, Марика не боялась заблудиться. Она вообще перестала бояться.

И все же — испугалась. Потому что поляна, на которую она вышла, была неправильной. И дело было не только в пожелтевшей хвое на длинных, протянутых к центру еловых лапах, не в спутанной, будто волосы на ветру, траве — нет, сам воздух здесь был другим. Марика судорожно вздохнула, один раз, другой, все пытаясь вдохнуть как следует — пока не поняла, что амулет душит ее. Он не мог душить — шнурок был слишком длинным — и все же Марика сдернула амулет с шеи и отбросила как можно дальше.

Дышать сразу стало проще, она с облегчением сделала еще пару шагов вперед — и только тут поняла наконец, где находится.

«Если увидишь поляну, где все ветви елей пожелтели — беги оттуда как можно скорее. И ни в коем случае не выходи на нее».

Марика запнулась, отступила назад. Несомненно, это был Круг — значит, ей нужно было бежать отсюда как можно скорее. Но почему? Ей было хорошо здесь. Теперь, когда амулет не мешал, Марика снова смогла видеть, понимать, чувствовать, и одно это было невероятным облегчением. Она рассмеялась и смело пошла к центру поляны, радостно оглядываясь вокруг. Впервые с ухода Кита — нет, впервые с того момента, как Кит стал сбегать в деревню — Марика вновь почувствовала себя счастливой. Свободной. Сильной.

Он вышел из Леса — серебристый мех мягко переливался в свете осенних сумерек.

— Моар, — Волк склонил большую голову.

Марика медленно поклонилась в ответ, с трудом сдерживая желание бросится к Волку и обнять его, зарыться лицом в теплый мех. Он был другом, спасением, надеждой. Как мама могла запретить разговаривать с ним?

И как Лис мог сказать, что Волк не лучше него? Конечно, Волк был лучше. Он был надежным, верным. Он никогда не предаст ее.

Глаза Волка лучились чистой лазурью.

— Ты наконец пришла. — Его голос был звучным, низким, сильным, как северный ветер.

Марика снова кивнула, все еще не веря своему счастью. Она нашла Круг, она нашла Волка. А может, он нашел ее, он вывел ее сюда?

— Значит, ты готова, — продолжил Волк.

— К чему? — вырвалось у Марики, и ей стало жаль, что ее голос совсем не похож на голос Волка — он был слабым, тусклым, невзрачным.

— Показать, что ты умеешь.

Марика задумалась. Волк наверняка имел в виду магию, и в любой другой момент она могла бы составить длинный список того, что умела — зелья, заговоры, привороты… Но это было не то. Круг явно не предназначался для колдовства простой ведьмы — иначе Дора не говорила бы о нем с таким уважением, как о чем-то, что было ей неподвластно.

Волк выжидающе смотрел на Марику, и его глаза блестели в сгущающейся темноте.

— Тебе нужно просто захотеть, — сказал он мягко — но не так, как Лис, без лживой вкрадчивости. Волк был великодушен и благороден. Он хотел помочь.

Пожелтевшие ветви едва заметно покачивались на ветру, трава оплетала ноги. Из Леса на поляну постепенно выползала тьма, растворяясь в воздухе сизой мглой. Марика посмотрела вокруг, подняла руки ладонями вверх, посмотрела на них — те едва заметно выделялись в темноте белизной кожи.

— Я хочу, — медленно начала она, чувствуя, как в голосе появляется сила, похожая на Волка, — я хочу — чтобы здесь стало светло!

Внезапно руки прожгло теплом, пробежали мурашки, как если бы они затекли — и вдруг ладони вспыхнули светом. Марика невольно отшатнулась, но руки продолжали гореть и светиться. Она невольно посмотрела на Волка — и в отблесках сияния ей показалось, что он улыбается. Марика рассмеялась, подняла руки, и вся поляна наполнилась светом, он заиграл на пожелтевших елях, отбросил тысячи бликов на пожухшие стебли, разогнал сумерки, отогнал тьму к самым деревьям. Марика завертелась на месте, все еще смеясь, и свет завертелся вместе с ней, отражаясь в голубых глазах Волка, в сотне глаз, внезапно окруживших Круг. Раздался вой, он отозвался в глубине Леса, и новые серые тени устремились к поляне, вышли из темноты. А в центре кружилась Марика, и смеялся Волк, смотревший на нее, и больше не было осени, ночи, холода — был только свет, он рождался у нее внутри и изливался наружу, останавливая саму смерть…

— Марика!

Тепло в ладонях исчезло, сменившись внезапным холодом, свет погас — и Волк растворился в тенях деревьев, как и сотни глаз, пришедших на его зов. Марика обернулась. На опушке стояла Дора.

— Ты видела? Видела, что у меня получилось?!

— Видела, — глухо сказала Дора, и с этим словом улетучились последние следы радости, заполнявшей до того поляну.

— Я говорила тебе, чтобы ты бежала отсюда, — продолжила Дора так же тихо.

— Прости, мама, — Марика опустила голову. — Я больше не приду сюда.

Дора усмехнулась — совсем не весело.

— Теперь, Моар, уже поздно.

* * *

Они сидели за маленьким обшарпанным столом и смотрели на нее — мама, бабушка Кейза и бабушка Лагит. Марика чувствовала взгляд каждой так, будто на нее взвалили непосильную ношу, и не одну, а три за раз. И обе бабушки были, как скалы. А мама…

Мама была чужой.

Марика ощутила это, еще когда они шли по темному Лесу. Дора молчала, лишь изредка тихо напевая песню — ту, что отгоняла Волка, — а Марика плелась за ней, чувствуя, что теперь навсегда между ней и мамой будет свет, отражавшийся в глазах волков. Они ссорились и раньше, мама сердилась, мама наказывала ее, мама подолгу молчала. Но то, что случилось сейчас, было непоправимо. И от того становилось невыносимо тоскливо, и даже Волк не мог прийти — потому что Дора отгоняла его.

Она отослала прочь Кита. Прогнала Волка. А теперь оставила сама — только потому, что совсем недолго Марика была счастливой и свободной.

Лес шумел осенним ветром, чистым и пустым.

На следующий день Дора привела Кейзу. И вот теперь они втроем сидели и смотрели на Марику, как будто она совершила ужасное преступление.

Но, в конце концов, она же даже не знала, где находится Круг! Могли бы сами рассказать ей, чтобы она на него не наткнулась. Раз это было так уж важно.

— Моар, — жестко сказала бабушка Кейза. — Ты понимаешь, что произошло?

Во рту внезапно пересохло, и Марика, разом растерявшая всю свою злость, прошептала еле слышно:

— Я вошла в Круг.

— А потом?

— Я захотела, чтобы стало светло.

Бабушка Кейза и мама переглянулись.

— Посмотри на свои руки, — велела Кейза. Марика послушно уставилась на ладони — и только тут заметила, что они будто слегка посерели. Марика потерла их о подол туники — но грязь не оттиралась.

— Это не отмоется, — спокойно сказала Дора, покачав головой. Подняла ладонь — и Марика впервые увидела, что и у мамы она покрыта едва заметной серой тенью.

— Что это? — испуганно спросила она.

— Плата за магию. Всегда, когда совершается заклинание, на ладонях остается след. Первый сильнее предыдущих — но каждый раз магия добавляет новую тень.

— А почему тогда у бабушки руки чистые? — удивилась Марика.

— Моя магия — другая, — сухо усмехнулась Кейза. — Я не вмешиваюсь в естественный ход вещей, только помогаю ему. А вот маги, которые призывают свет во тьме, воду в пустыне, излечивают безнадежно больных и создают то, чего никогда не было — они меняют мир. И платят за это.

— У взрослых магов ладони темные, почти черные, — продолжила Дора — и смутное воспоминание промелькнуло в голове. Будто Марика уже видела это — человека с черными руками.

— Моар, — резкий голос бабушки Кейзы вырвал Марику из раздумий, — то, что ты сделала вчера, нельзя исправить. Один раз прикоснувшись к силе аркависса, ты стала навсегда связанной с ней. Эту силу нужно уметь контролировать. И никто из нас не сможет тебя этому научить.

— И что же теперь делать? — растерянно спросила Марика.

— Не знаю, — жестко бросила Кейза, пожав плечами — будто ее теперь и не волновало, что будет с внучкой.

И тогда Марика разозлилась окончательно. Ее ругали за то, что случилось совершенно случайно — так им было еще и все равно, что с ней теперь будет!

— Вы могли мне об этом рассказать! — крикнула Марика, вскакивая из-за стола. — Объяснить, почему мне нельзя заходить в Круг! Если это так опасно, что теперь ничего нельзя исправить!

— Кто сказал, что ничего нельзя исправить? — вдруг тихо спросила Лагит, которая до того хранила полное молчание.

Кейза и Дора обернулись к ней, а Марика тут же замолчала и заставила себя перевести дыхание. Бабушка Лагит никогда вмешивалась, когда говорили ее сестра и дочь. Так и не став настоящей ведьмой, она как будто вместе с этим отказалась от права голоса, доверившись мнению других.

Но, кажется, не навсегда.

— Ей ведь могут помочь в Кастинии, — продолжила Лагит осторожно, и у Марики замерло сердце.

Кастиния. Школа магов. Школа, куда ушел Кит.

Если ее отправят в Кастинию, она снова увидит Кита и станет магом. Как он. Они вместе станут магами, вместе смогут…

— В Кастинию не берут девочек, — сухо возразила Кейза.

— Да? — бабушка Лагит приподняла брови и посмотрела на Дору. Та молчала, но уголки ее губ дрогнули.

— В Кастинию не берут девочек, — повысила голос Кейза, — потому что ни одна нормальная мать не пошлет туда свою дочь!

— Что ты знаешь о материнстве, Кейза? — тихо спросила Лагит, повернувшись к сестре. Та шумно вздохнула, а затем резко поднялась, упершись жилистыми руками в стол.

— Делайте, что хотите, — бросила она холодно. — Отдавайте детей Лесу, хоть прямиком на тот свет отправляйте. Но тогда не вмешивайте в это меня.

Она схватила клюку и проковыляла мимо Марики к двери.

— Она — Волк, — спокойно заметила Дора, когда Кейза уже собиралась выходить. — Она не живет по законам Леса.

— Тем хуже, — так же спокойно ответила Кейза — и захлопнула за собой дверь.

* * *

Марика долго не могла заснуть. Радостные мечты тут же сменялись тысячей вопросов, на которые она не знала ответов.

Вот она приходит в Кастинию — какая она, эта школа магов? Кит много рассказывал про нее, но тогда одно упоминание школы отбивало всякое желание слушать дальше. Марика пыталась припомнить что-нибудь из тех рассказов, но ничего не получалось, и тогда мечты рассыпались дождем неразрешимых сомнений. Она пыталась представить себе что-то другое — мир за холмами, путешествие. Пойдет ли с ней мама, как с Китом?

И тогда вдруг пришло осознание, холодное и ясное — если она уйдет в Кастинию, мамы с ней больше не будет. Они все останутся тут — мама, бабушка Лагит, бабушка Кейза. Тур Кийри, его сын, Ана, деревня, озеро, горы.

Лес.

Марика замерла, парализованная этой внезапной мыслью. Нет, она не хочет отсюда уходить. Пусть Кит учится в своей Кастинии — она лучше останется дома.

Только как сказала бабушка Кейза? «То, что ты сделала вчера, нельзя исправить».

— Но я не хотела! — прошептала Марика в темноту и неожиданно для самой себя разрыдалась.

Скрипнул пол — Марика едва услышала тихий звук, приглушенный ее всхлипываниями, — и сразу почувствовала на постели вес другого тела, а мамина уверенная, сильная рука обняла ее. Марика прижалась к Доре, отчаянно ища спасения в мамином тепле, в запахе зелий и козьего молока, и ей показалось, что вся боль растворяется в этом запахе, исчезает в тихом убаюкивающем шепоте.

Далеко в Лесу Волк лег на холодную влажную землю и положил на лапы тяжелую голову. Лес вокруг шумел осенним ветром, возмущаясь и злясь. Но Волк не слушал Лес.

Он смотрел вперед, сквозь пространство и время — и довольная волчья ухмылка приоткрывала хищный оскал.

IX. Город

Мама снова написала письмо и снова пошла его отправлять — но на этот раз взяла Марику с собой. Еще месяц назад та не могла бы поверить своему счастью: она первый раз сходит за холмы! Увидит мир! Побывает в городе! Но за одну ночь в Марике что-то изменилось, ушло окончательно и бесповоротно, оставив после себя странное спокойствие и настороженность одновременно. Много осеней спустя она решит, что именно тогда закончилось ее детство — и, наверное, будет права.

В ту ночь Марика в последний раз засыпала в объятиях мамы, как маленькая девочка, доверчивая и открытая ко всему. Утром она открыла опухшие сухие глаза, и солнечный свет, заполнявший хижину — последнее золотое солнце осени, предварявшее белое сияние зимы — принес понимание, что начинается что-то новое. Марика тут же вскочила и влилась в утреннюю рутину с точностью и уверенностью действий, до того ей почти не свойственными. Дора и Лагит ни слова не сказали про вчерашний разговор или прошедшую ночь, но обе заметили, как Марика изменилась. И, когда пару дней спустя Дора закончила письмо, она сказала уверенно:

— Завтра идем в город.

— Идем? — Марика, которая мела в это время пол, подняла голову.

— Да. Мы с тобой.

— Зачем? — нахмурилась Марика, отбросив темные пряди со лба. Выпрямилась, отвела метлу в сторону, уперла руку в бок.

«Выросла», — подумала Дора грустно, а вслух сказала, усмехнувшись:

— С миром лучше знакомиться постепенно.

— А ты с ним знакомилась… постепенно? — в голосе Марике промелькнул намек на былое любопытство, и улыбка Доры стала чуть мягче:

— Нет. Совсем наоборот.

Марика нерешительно посмотрела на метлу, будто ища у той поддержки, и спросила тихо:

— Ты мне расскажешь, что делала… там? За холмами?

Дора не в первый раз слышала этот вопрос — и привычное, необязательное и легкое «когда-нибудь» уже готово было сорваться с губ. Но она вовремя спохватилась, кивнула и добавила серьезно:

— Даже покажу немного.

* * *

Тремп, ближайший к горам город, на деле оказался немногим больше деревни. Да, здесь была центральная рыночная площадь, и на ней стояло целых два каменных здания — но на этом различия заканчивались. Те же деревянные дома, разве что стоящие чуть ближе друг к другу. Те же грязные улочки, разве что здесь они были у́же, и фасады домов не отступали вглубь палисадника, а образовывали единую линию. Несколько вывесок с характерными изображениями указывали на лавки, да на позорном столбе на главной площади трепыхались остатки гирлянды, украшавшей последнюю ярмарку. Вот и все отличия — вот и весь город.

«И этим Кит хвалился?» — подумала Марика равнодушно, внезапно почувствовав себя очень старой и опытной. Теперь-то она повидала мир, узнала, как тот устроен. Теперь Кит уже не сможет похваляться перед ней тем, чего она не знает!

Он снова появился. Кит, про которого Марика твердо решила, что его не существует, возник в тот же момент, когда она поняла, что скоро его увидит. Теперь она могла вспоминать все, что они делали вместе, все, о чем он говорил — и мечтать о том, что Кит скажет, когда они снова встретятся. Что она ему скажет. Что они вместе будут делать.

— Эй, не спи, — одернул ее голос Доры. Марика вздрогнула, выныривая из омута своих мыслей.

Они стояли в тени двухэтажного каменного дома. Высокие окна таинственно блестели темными пятнами витражей, массивные дубовые двери покрывала резьба — не очень искусная, но все же сильно отличающаяся от смешных деревянных поделок, которые Марика встречала в деревне. Она запрокинула голову, пытаясь рассмотреть всю стену, до самого конька. Там, под крышей, был гладкий камень с гербом, на котором важно вышагивало какое-то существо… Но снизу было невозможно разобрать, что за зверя там пытались изобразить.

— Нам сюда? — спросила Марика, все еще вглядываясь наверх.

— Да, — отозвалась Дора.

— И что здесь?

— Банк.

Марика недоверчиво покосилась на маму.

— Что?

— Место, где люди получают и куда отдают деньги.

— Зачем? — изумилась Марика.

Дора задумчиво осмотрела каменный фасад. Она была совсем не сильна в том, чем занимались банки, ничего не смысля ни во вкладах, ни в процентах, ни в векселях. И, как племянница Кейзы, Дора твердо выучила, что лучше помалкивать о том, что плохо знаешь.

— Зачем нам сюда? — тем временем уточнила свой вопрос Марика, и на него Дора могла ответить совершенно спокойно:

— Нам нужно отправить в Кастинию письмо.

— И причем тут банк?

— Притом, что в Кастинии находится его главное отделение. Поэтому отсюда в Кастинию постоянно отправляют почту. Мы попросим отвезти наше письмо вместе с ней.

Марика задумалась.

— А банк в Кастинии… — медленно начала она, внимательно рассматривая резные двери, — он больше этого?

— О, да, — усмехнулась Дора.

Марика обернулась — и ее глаза радостно заблестели.

* * *

Дора сдержала свое слово: действительно стала рассказывать и показывать, открывая другую, волшебную жизнь. Как только Марика поняла, что Тремп — не только не весь мир, но даже не значительная его часть, она снова почувствовала интерес ко всему вокруг. На обратной дороге Дора рассказала, почему решила сбежать из дома — и с удивлением Марика услышала собственные мысли. Когда они выходили из Тремпа, Дора показала место, где села на повозку мелкого торговца, едущего в Кастинию.

— И он просто так взял тебя с собой? — нахмурилась Марика. Она, конечно, не знала, что такое банк, и уж тем более не слышала про торгово-денежные отношения — но уже успела к своим тринадцати годам заметить, что люди редко делают что-то друг другу просто так.

— Нет, конечно, — улыбнулась Дора, отвечая на вопрос. — Но я к тому времени уже была ведьмой, и не самой плохой. Могла многим помочь ему в пути.

Марика задумалась. Конечно, когда мама сбежала из дома, она была старше, и, возможно, за ближайшие три-четыре года Марика тоже смогла бы научиться всему тому, что позволило бы ей называть себя «неплохой ведьмой». Но сейчас она понятия не имела, что могла бы предложить торговцу в обмен на его помощь. Да, с десяток зелий Марика смогла бы сварить — но ведь это было дома, где имелись все необходимые составляющие, уже приготовленные, высушенные, толченые в порошок.

И в конце концов Марика поняла, что она, вообще-то, ничего не умеет и ничего не знает. Мир, такой чудесный и удивительный, снова, как тогда ночью, показался страшным и чужим.

Но ведь у нее не было выбора, верно?

* * *

Наступившая зима стала для Марики настоящей пыткой. Неделя, когда они ходили в Тремп, оказалась последней теплой и солнечной в том году. Начались дожди, сначала просто холодные, затем — ледяные, потом туман стал по ночам оседать серебристым кружевом инея на ветвях и траве, и наконец из-за гор приползли снеговые тучи, тяжелые, свинцовые, и белая тишина окутала Туманный край.

Дора снова надела на Марику амулет, окружила песнями и травами. Теперь, после Круга, они еще сильнее ощущались, как тонкая паутина, которая сковывала движения, мешала смотреть, слышать, думать. Но теперь Марика знала, зачем это нужно — и мама больше не была врагом. Выходя на улицу и чувствуя незримое присутствие Волка, Марика заставляла себя не идти ему навстречу, не уходить со двора, не искать снова Круг — хотя воспоминание о силе, счастье, свободе, которые она там ощутила, порой манило почти нестерпимо.

Дора не знала, когда мог прийти ответ на ее письмо — но дорогу к холмам все равно замело, и до весны нельзя было и думать о том, чтобы отправиться в город. Марика изнывала от нетерпения и беспокойства — ведь кто знает, что будет в этом ответе? Примут ее, девочку, в Кастинию? А если нет, то что тогда? Порой Марика даже мечтала о том, чтобы ей отказали — потому что чем дальше, тем больше неизвестный большой мир пугал ее.

Но она чувствовала, что колдовство Доры не может работать вечно. Рано или поздно то, что жило в Марике, должно было стать сильнее амулетов и ритуальных песен. И что тогда будет? Кем она станет? Кейза сказала — нам не справиться с этим, да Марика и сама это чувствовала. Внезапно она поняла, что ни бабушка, ни мама не знают все и не могут все. И вместе со страхом, порой даже ужасом неизвестного где-то глубоко внутри расцветал восторг, ураган предвкушения — узнать. Понять. Увидеть. Научиться тому, чего они не знают и не понимают.

И может быть — может быть! — самая потаенная, странная и потому особо приятная мысль — научиться тому, чего не знает и не умеет Кит. Стать лучше. И заставить его это признать.

Далеко в Лесу Волк, чей взгляд много месяцев подряд был прикован к югу, издал радостный рык, полный мрачного торжества. И зимнее небо, чистое и прозрачное, отражалось в его холодных глазах.

* * *

Когда растаял снег, земля просохла после весенних дождей и Лес зазвенел неугомонной песней, Дора и Марика снова пошли в Тремп. Дорога после прошлого путешествия туда и обратно уже не удивляла новизной, не разочаровывала обыденностью, не сулила ничего нового, и Марика с удивлением и грустью поняла, что холмы перестали быть границей неизвестного мира. Они были просто еще одной приметой местности, вехой, по которой можно было отмечать знакомый путь — точно так же, пробегая от дома к бабушке Кейзе, Марика знала, что на разломанную молнией старую сосну приходится середина пути, а прорезанный ручьем овраг означал, что она почти на месте. Теперь холмы, дорога, Тремп тоже стали всего лишь новыми точками на воображаемой карте ее мира. И, вступая на узкие улочки города, Марика внезапно ощутила, что неизвестного в нем, на самом деле, не существует.

Есть только точки, которые она еще не успела отметить.

Дора в этот раз ничего не говорила — то ли чувствуя настроение дочери, то ли опасаясь чего-то. Последнее, впрочем, Марика могла и придумать потом — когда они уже вскрыли письмо в прохладной, еще дышащей зимой тени банка, и Дора прочитала тихо: «Девочка не может учиться в Кастинии». Марика хотела посмотреть, увидеть эти слова своими глазами, чтобы точно убедиться в их страшной, спокойной неотвратимости — но мама не дала ей письмо. Хуже того — снова стала как будто чужой, далекой и холодной. И рассеянной, хотя уж этого с мамой не случалось никогда. Дора забыла, что они должны были зайти в несколько лавок, забыла про поручение Тура Кийри — пошла сразу к северной дороге, будто спешила как можно скорее уйти от холодной каменной стены с темными витражами. Марика окликнула ее, испуганно и неуверенно, ошарашенная ответом, который так давно боялась получить, обескураженная ожидаемым разочарованием, но Дора не услышала ее, медленно бредя по улице не своей, усталой походкой.

«Она опять меня оставляет», — в ужасе подумала Марика, и тут мама обернулась, и в непоколебимо сжатых губах ее дочь увидела все свое горе, помноженное стократ. Бремя матери, которая ничем не может помочь.

Они стояли посреди пыльной, прогретой весной улицы, и, сделав глубокий вдох, Марика подошла, взяла маму за руку и сказала:

— Все будет хорошо.

Далеко в Лесу Волк подобрался и сел, вглядываясь в пустоту перед собой. Он не ухмылялся и не рычал, потому что в словах, произнесенных на пыльной улице Тремпа, звучал Закон Леса, древний и непреложный, тот, что говорил о честности и жертве, понимании и силе. И хотя Волк не жил по законам Леса, он всегда знал про Закон.

Поэтому, когда девочка протянула руку и произнесла те три слова, Волк насторожился и прислушался. Ибо то был сигнал, первая весть, что в игру вступает новая сила.

Далеко на юге, под стенами Кастинии, поднял голову Лис. Он тоже услышал слова, и увидел Волка, и усмехнулся, взмахнув рыжим хвостом.

— Что ж, братец, — тихонько пробормотал Лис, глядя на север, — теперь и ты вступил на тот же путь.

— Наш путь никогда не будет одним, — рыкнул Волк, сидя далеко в Лесу.

— Но мы ведь знаем, куда он приведет, верно? — вкрадчиво спросил Лис.

Лес, который слышал каждое их слово, зашумел новорожденной листвой, вспугнул щебечущих птиц и взметнул в воздух облако пыльцы, полное легких намеков и еле уловимых ароматов.

И оба, Волк и Лис, почувствовали запах яблок и цветущих деревьев.

* * *

Марика, конечно, не догадывалась, что своим простым жестом и не менее простыми словами вызвала разговор двух древних сущностей, от сотворения мира враждовавших друг с другом. Не подозревала она ничего и о Законе, потому что и ее мама, и ее бабушки жили по нему безотчетно, не зная его смысла, но строго следуя сути.

Зато Марика совершенно отчетливо поняла — точнее, почувствовала, — другое. Пожелав успокоить, возможно, даже защитить мать, она сама стала в тот же момент взрослее, мудрее и сильнее. Да, именно тогда Марика впервые осознала могущество великодушного. То, что раньше, в детстве приходило намеками правильного пути, легким толчком в нужную сторону, теперь стало осознанным решением. И это решение и сблизило ее с матерью, и отдалило их друг от друга. Проявив заботу, став на мгновение сильнейшим, Марика начала говорить с Дорой на одном языке — и одновременно навсегда утратила тот особый язык, что есть у каждой матери с ее ребенком.

И тогда же внутри нее родилось решение — не спонтанное и восторженное, но холодное и рассудительное, чистое и ясное, как зимнее небо…

Далеко в Лесу Волк снова навострил уши — а затем слегка усмехнулся.

«Нет, мы никогда не будем идти с тобой одним путем, Тиласи», — подумал Волк. Но говорить ничего не стал. Он и так слишком много сказал этому брехливому отродью.

* * *

— Что ты сделала со своими волосами?! — воскликнула Лагит.

Марика, стоя на пороге хижины, неуверенно тряхнула удивительно легкой головой. Дора молчала и рассматривала дочь со сложной смесью восхищения, неодобрения, испуга и веселья во взгляде.

— Это чудовищно, — согласилась она наконец совершенно спокойно, и Марика выдохнула — значит, мама угадала, что она задумала. В последнее время между ними установилось особое взаимопонимание — не говоря ничего напрямую, они узнавали мысли и чувства друг друга, и, казалось, чем сильнее скрывал правду один, тем яснее она была для второго. Так Марика поняла, например, что письмо из Кастинии расстроило маму не только из-за нее, что в нем было что-то личное, о чем та не хотела говорить. И эта недосказанность неожиданно сближала их сильнее, чем любые разговоры.

— Иди сюда, — позвала Дора. — Я попробую это как-то исправить.

— Но зачем?.. — не унималась Лагит — и тогда Марика тихо и твердо сказала:

— Раз в Кастинию не берут девочек — я стану мальчиком.

* * *

— И ты думаешь, что коротких волос для этого достаточно? — голос Кейзы хлестнул, как крапива, через которую до того Марика пробивалась по заросшей тропинке.

Она пришла попрощаться, но и бабушка тут же вытянула все подробности их с мамой плана, и под ударами ее резких вопросов стройная и логичная история превращалась в сонм неразрешимых проблем. Они сидели на крыльце — старая ведьма и девочка-подросток. Солнце почти спряталось за макушками елей, и вечерний холод выполз из-за стволов, оседая на свежей траве сыростью.

— Конечно, этого недостаточно, — покачала головой Марика. — Но что я теряю?

Кейза нахмурилась.

— Что ты теряешь?

— Ничего. Самое страшное, что они могут сделать — вышвырнуть меня оттуда. Значит, хуже уже не будет, — Марика улыбнулась, и в этой озорной, и впрямь почти мальчишеской улыбке Кейза ясно увидела безрассудство юности — то самое, что увело у нее сестру, а позже — племянницу.

Но Марика не сбегала — она пришла попрощаться. Поэтому Кейза положила свою тяжелую, костлявую руку на спину девочки и сказала:

— Ты — Волк. А Волка нельзя вышвырнуть, это уж точно.

Марика кивнула. Встала, наклонилась и поцеловала жесткие, седые волосы бабушки.

— Прощай, кизи.

— Прощай, Моар.

Марика сорвалась с места и побежала прочь, а солнце мигнуло в последний раз, и сумрак окутал поляну, хижину на ней и Лес вокруг.

Далеко в Лесу ветви деревьев беспокойно зашуршали, тронутые мягким касанием ночного ветра. Но их никто не услышал. Их больше некому было слышать.

Потому что Волк и Лис покинули Лес.

Часть вторая

Друзья

I. Кастиния

Мир все-таки оказался необъятным. Чем дальше дорога уводила от дома, тем больше встречалось городов и деревень, полей и лесов, и тем сильнее раздвигались границы известного не только вдоль пути, но и во все стороны, открывая несчетное количество иных путей и возможностей. И взъерошенный подросток, что шел рядом с молодой ведьмой, жадно смотрел вокруг, рискуя свернуть себе шею в каждом городе и быть растоптанным на каждой переправе.

Марику удивляло и приводило в восторг буквально все. Дора видела в этой чрезмерной радости некоторую болезненность, но не пыталась успокоить дочь. А той казалось, что вместе с волосами она отрезала все свои страхи, сомнения, горечь и боль. Прошлое осталось за спиной, и расставание с ним оказалось легче, чем Марика предполагала. А впереди было будущее, неизвестное и желанное, и каждый новый поворот дороги манил, и каждый новый город обещал невероятные приключения.

Особых приключений, впрочем, на их долю не выпало, и все прошло предсказуемо и спокойно — во всяком случае, для Доры, которая знала, чего ожидать. Марика же наслаждалась и тем, что было, не особо догадываясь об обыденности их путешествия.

И наконец настал тот день, когда после очередного поворота дороги Дора поймала Марику за руку и сказала: «Смотри». И указала вперед — на белые башни Кастинии.

* * *

Если бы не долгое путешествие, Марика, возможно, сошла бы в столице с ума. Кастиния оказалась настолько огромной, несуразной, шумной и суетливой, что, не пройди они по дороге Кордону и Агер, потрясение было бы слишком велико. Но теперь Марика уже была готова — и с улыбкой вспоминала свое разочарование от Тремпа, который, как она теперь понимала, и впрямь мало чем отличался от деревни.

Они ночевали не в городе, где постоялые дворы были забиты битком и стоили слишком дорого, а в одном из пригородов, Сегаме, и после полудня вместе с толпой прошли через огромные белокаменные ворота, широкая пасть которых поглощала и изрыгала путников. В первый день Дора отвела Марику на главную площадь, в богатый квартал Авессин, где за высокими оградами стояли виллы знатных вельмож, показала вид на город с холма Монтабло.

— Но ведь у меня еще будет время все это посмотреть! — удивилась Марика, когда узнала, что они не пойдут сразу к школе магов, стоявшей на другом холме, Анк.

— У тебя — будет, — улыбнулась Дора — но у ее улыбки был тот же горький привкус, который Марика неизменно чувствовала теперь в голосе мамы. — Но у меня — нет.

Марика надолго замолчала после этих слов — и тень страха, исчезнувшего было на время путешествия, вернулась снова. Страха и грусти.

Будущее ждало ее, но прошлое все еще было рядом, в маминых сильных руках, в жестких светлых волосах, в твердом спокойном голосе. А когда и это останется позади — что останется у нее? Что будет ее настоящим?

«Кит, — думала Марика. — Я иду к Киту».

И от этой мысли ей становилось немного легче.

* * *

Чем выше они поднимались на Анк, тем сильнее Марику мутило от волнения. Она готова была в любой момент развернуться и убежать, и только уверенная походка Доры, ее размеренные шаги не давали это сделать. Подъем начался на широкой улице, но скоро дома закончились, и дорога запетляла серпантином меж деревьев, больше походивших на лес, чем на городскую зелень.

«Стоило идти в такую даль, — неожиданно подумала Марика, — чтобы снова жить в лесу».

Однако за следующим крутым поворотом показалась высокая каменная стена, а дорога выровнялась и пошла прямо под оградой. Кругом по-прежнему не было ничего — ни одного строения, ни одного человека, а стена с дорогой уходили далеко вперед, в темноту леса. Шаги гулко отдавались в давящей, почти оглушающей тишине этого странного места, и Марике стало казаться, что они всегда шли по этой дороге, вдоль этой стены, из ниоткуда в никуда…

Внезапно Дора остановилась, и Марика заметила в нескольких шагах от них небольшую деревянную дверь. Она обрадовалась и хотела было сразу открыть ее, но Дора остановила Марику покачала головой:

— Надо ждать. Сами мы туда не войдем.

Она послушалась, гадая про себя, как те, кто внутри, узнают, что они стоят здесь. Но спустя несколько мгновений дверь скрипнула, и из нее вышел высокий мужчина. Он был очень смуглым — Марика еще ни у кого не видела такой темной кожи — и его глаза смотрели цепко и жестко, совсем как у бабушки Кейзы. Темно-серый балахон скрывал фигуру, но Марика подумала, что он должен быть очень сильным. Мужчина окинул их взглядом и спросил коротко:

— Ученик?

Дора кивнула.

Мужчина снова взглянул на Марику, теперь уже внимательнее, и она испугалась. Ей казалось, что он видит ее насквозь.

«Сейчас он догадается, что я девочка, и прогонит меня», — подумала она в ужасе и опустила глаза, боясь, что они выдадут ее.

— Подойди сюда, мальчик, — позвал мужчина, и Марика вздрогнула — ей послышалась в его голосе издевка. Но мама легко подтолкнула ее, и, спотыкаясь, Марика сделала несколько шагов и робко подняла взгляд.

Мужчина оказался еще выше, чем она думала, он нависал над ней, как и каменная стена, и деревья вокруг… Марика обернулась к маме. Та ободряюще улыбнулась.

— Как тебя зовут? — строго спросил мужчина.

— Ма… Маар, — пробормотала она. — Маар из Оры.

Мужчина кивнул и указал рукой на дверь:

— Проходи.

Марика вздрогнула и снова посмотрела на Дору. Значит — все? Она войдет внутрь и не увидит маму — кто знает, как долго?

Дора шагнула к ней, мужчина поднял руку, как если бы хотел запретить ей это сделать — и Марика увидела, что ладонь у него темно-серая, почти черная.

— Маар, подойди ко мне, — сказала Дора — и это был тот голос, с которым никто и никогда не решился бы спорить.

И высокий темный мужчина опустил руку.

Марика подбежала к маме и с силой обняла ее, прижимаясь к знакомому, привычному теплу, к запаху шерсти и трав. На мгновение безумное отчаяние охватило ее, выбило дыхание, сковало руки и ноги — а затем мама прижала ее еще ближе к себе и тихо прошептала:

— Запомни — ты всегда можешь уйти. Где бы ты ни была, чтобы с тобой ни происходило — ты всегда можешь вернуться домой, Моар.

И в этих словах Марика наконец ясно увидела свое будущее — то, где у нее был выбор. И, когда мама сняла с нее защитный амулет, она тряхнула все еще непривычно короткими волосами, гордо подняла голову и подошла к магу. И решительно шагнула в широко распахнутую маленькую дверь.

В дальнем конце дороги, там, где стена скрывалась в темноте, между деревьев сверкнул серебристый мех — и блеснули первозданной чистотой горного неба холодные, внимательные, безжалостные глаза Волка.

* * *

Марика помнила, что говорил Кит: школа в Кастинии — такой же Круг, как и рядом с их домом, только очень большой. Когда же она прошла через маленькую дверь и ступила на землю за высокой стеной, то сразу ощутила это всем своим существом. Потому что здесь тоже была Сила. Более того, Марика сразу почувствовала разницу между их Кругом и школой. Там, среди обожженных деревьев, Сила была старой, умирающей, древней. Здесь же она била ключом, переполняла воздух, играла в крови знанием и уверенностью. Марике казалось, что ее руки вот-вот снова начнут светиться — и едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться от радости. И потому ее не испугали первые слова темного мага:

— Сейчас я отведу тебя, Маар, к Мастеру Титу, и он проверит твои способности.

«Ну конечно, — подумала Марика, и ни тени страха не было в ее мыслях. — Они ведь еще не знают, гожусь ли я в маги. Глупо было подумать, что меня уже приняли».

Однако разлитая в воздухе Сила не давала сомневаться в том, что ее возьмут в школу.

Они долго шли по сумрачному лесу, точно такому же, как тот, что рос за стеной. Внезапно тропинка вывела их под яркое солнце — и Марика не сдержала вздоха восхищения. Перед ней было здание, огромное и при этом будто составленное из множества небольших строений, высоких и низких, широких и устремленных вверх. Но всех их объединяло одно — утонченный и вместе с тем величественный силуэт, подчеркнутый стрельчатыми окнами и арками и украшенный тончайшей каменной резьбой. Здание казалось воздушным и громадным одновременно, легким и загадочным, просторным и таинственным. Оно было по-настоящему волшебным.

Маг, привыкший, видимо, к восторгам вновь прибывших учеников, не обратил внимания на возглас Марики и повел ее налево, к одному из небольших флигелей. Вокруг тоже были деревья, но совсем не такие, как в лесу — невысокие, с густой кроной, они росли довольно далеко друг от друга. По дороге в Кастинию Марика видела много таких деревьев, и Дора объяснила, что они называются «фруктовые». Марика запомнила названия: яблони, груши, сливы, вишни, а еще дальше на юг — апельсины, лимоны, гранаты, абрикосы… Тогда она внимательно вглядывалась в густую крону, но никаких фруктов на деревьях не увидела. «Еще не время», — пояснила Дора, и Марика вполне приняла такой порядок вещей. В Туманном крае ягодам тоже нужно было время, чтобы поспеть.

Но здесь, в школе магов, на деревьях уже были фрукты — и Марика догадывалась, почему. Если бы она была деревом, она бы тоже только и делала, что приносила плоды, просто чтобы дать выход переполняющей ее Силе. Все время, что они шли по саду, Марика сжимала руки в кулаки — не зная сама, на что способна, если даст себе волю.

Когда они подошли к зданию школы, стал слышен гул голосов, доносившийся изнутри, и у Марики дрогнуло сердце.

«Кит. Он где-то здесь. И скоро я его увижу».

Дора не стала писать ему о приезде Марики. Хотела — но легко согласилась на предложение сделать из этого сюрприз. Мама тоже считала, что Кит очень обрадуется.

Когда маг открыл дверь, Марика собралась, готовая увидеть толпу учеников, но в просторном темном холле было тихо и пусто. За спиной Марики щелкнул замок.

— Подожди здесь, — велел маг и скрылся в глубине холла. В темноте скрипнула еще одна дверь.

Марика запрокинула голову, пытаясь рассмотреть потолок. Холл освещался одним-единственным круглым окошком над входной дверью, но дома Марика привыкла к темноте, и потому ее глаза быстро освоились в полумраке.

Она еще никогда не видела такой огромной комнаты. Банк в Тремпе был, конечно, большим — но помещения первого этажа, где работали клерки и куда приходили простые посетители, не сильно превосходили по размеру их хижину. Здесь же потолок был настолько далеко, что Марика с трудом могла разглядеть хитрое переплетение тонких каменных ребер. Выглядело так, будто именно они держат на себе свод, хотя это и казалось невозможным.

Марика всматривалась в полумрак над головой до тех пор, пока у нее не заболела шея — как вдруг из глубины холла ее окликнули:

— Привет.

Она резко обернулась. Голос не походил на то, как говорил темнокожий маг, да и вообще не походил на взрослого. Он был слишком высоким, звонким — одним словом, это был явно голос мальчишки.

И это не был голос Кита.

Марика присмотрелась и увидела, что на одной из каменных скамей у стены сидит паренек. Он был примерно ее возраста, и совсем немного выше ростом, но зато заметно шире в плечах. Темно-русые короткие густые волосы слегка вились, а черты лица казались чуть крупнее, чем надо, как будто они выросли раньше, чем успел их владелец. Но больше всего привлекала внимание его улыбка. Она была не только на широких губах, но и в уголках карих глаз, в ямочках на щеках, в крыльях широкого носа. Мальчишка улыбался приветливо и тепло, словно он ждал Марику здесь — и вот она наконец пришла.

И она не могла не улыбнуться в ответ.

— Привет, — Марика подошла поближе и села на скамью у противоположной стены холла. — Ты давно здесь сидишь?

— Ага, — довольно кивнул мальчик, поднял руку ко рту и с хрустом откусил что-то. — Хочешь? — предложил он, заметив внимательный взгляд Марики.

— А что это?

— Яблоко.

— Хочу, — кивнула Марика, и тут же чуть не получила яблоком по лбу, успев поймать его в самый последний момент. Она поднесла фрукт к глазам, изучая тонкую желто-зеленую кожицу, которую распирал изнутри сок, как саму Марику — Сила этого места. — Ты взял его в саду? — догадалась она.

— Нельзя не взять то, что само упало тебе в руки, — весело заметил мальчик.

— И сколько яблок упало тебе в руки? — уточнила Марика, пристально глянув на него, и он расхохотался — звонкий смех разнесся под сумрачными сводами.

— Как тебя зовут? — спросил мальчик.

— Маар. А тебя?

— Дориан.

Марика задумалась.

— Дориан — это Дор. Значит, ты Доар, олень. Верно?

Мальчик внезапно нахмурился.

— Откуда ты знаешь мое хедийе?

Марика недоуменно пожала плечами.

— Но это же очевидно.

Дор нахмурился еще сильнее.

— Это далеко не всем очевидно. Мало кто умеет различить в имени хедийе. Кто тебя этому учил?

— Бабушка.

— Значит, у тебя очень одаренная бабушка, — заметил Дор. — Но ты лучше никому об этом не говори.

— О бабушке?

— О том, что видишь хедийе других. Людям это не нравится.

— А ты откуда знаешь? — спросила Марика с подозрением — потому что мальчишка, воровавший в саду яблоки, говорил голосом того, кто точно знает. Он усмехнулся — но в тот же момент скрипнула дверь и раздался голос темного мага:

— Дориан!

Мальчик вскочил со скамьи и побежал в темноту на голос, оставив Марику наедине с яблоком. Она рассеянно откусила кусочек — вкус был таким же, как и воздух вокруг, нестерпимо кислым и сладким, от которого хотелось передернуть плечами и сказать «бр-р-р!»

Марика передернула плечами, отерла рукавом сок с губ и отложила яблоко в сторону. Живот свело — то ли от кислоты фрукта, то ли от страха. Неожиданная встреча с Дором сбила ее с толку, встревожила, заставила снова сомневаться в себе.

«Спокойно, — подумала она и подняла руки ладонями вверх. — Я хочу, чтобы здесь стало светло».

И тут же из ладоней полился свет, неявный, приглушенный, но очень теплый и приятный. Он разгонял неприветливый полумрак холла и окутывал все вокруг мягким сиянием.

Скрипнула дверь. Марика подняла голову и увидела темного мага. Он пристально смотрел на ее руки, и свет отражался в его глазах.

— Идем, — наконец приказал он коротко. Марика тут же вскочила, на мгновение засомневалась, что делать с яблоком, но маг ждал, и она так и оставила огрызок на скамейке.

Они прошли по темному коридору, и свет от ладоней пришелся здесь очень кстати. Пару раз маг обернулся к Марике, но ничего не сказал. В конце коридора был другой холл, поменьше и куда светлее предыдущего благодаря высокому окну. Как только Марика вышла из коридора, ладони светиться перестали, и она поморщилась — теперь они слегка горели, как и тогда, после Круга. Маг пересек холл и распахнул большую красивую резную дверь, похожую на те, что были в банке.

Следующая комната была очень большой — возможно, не такой высокой, как мрачный холл, где Марика встретила Дора, но зато очень просторной и ярко освещенной. На противоположной от входа длиной стене было три высоких стрельчатых окна, и через мутную слюду бил яркий солнечный свет, лишь отчасти приглушенный галереей снаружи. С улицы доносились шум и голоса, и Марика догадалась, что окна этой комнаты выходят во внутренний двор школы.

«И где-то там есть Кит», — подумала она, и у нее снова перехватило дух от этой мысли.

— К-хм, — донеслось справа. Марика оторвала взгляд от окна и повернулась на голос. Там, за огромным красивым столом из полированного дерева сидел грузный седой старик. Он был одет в такой же балахон, что и темный маг, но более светлого оттенка. Морщинистые руки лежали на животе, и блеклые глаза рассматривали Марику безо всякого выражения.

— Ты пришел сюда обучаться магии? — проскрипел старик.

— Да, — ответила Марика дрогнувшим голосом.

— Да, Мастер, — тихо сказал темный маг. Марика испуганно покосилась на него и пробормотала невнятно:

— Да, Мастер.

— И что ты умеешь?

Марика недоуменно посмотрела на старика. Она же пришла учиться! Как она может что-то уметь?

— Я знаю, как варить зелье спокойствия, зелье от горячки, зелье…

— Меня не интересуют эти ведьмовские штучки! — фыркнул старик презрительно. Марика вспыхнула.

— Моя мать — ведьма, — процедила она, уже безо всякой дрожи в голосе.

— Так пусть она тебя и учит, — прищурился старик. Щеки Марики горели, и она была готова броситься к двери и бежать отсюда как можно дальше — от противного старика, молчаливого мага, странного мальчика с его яблоками…

Темный маг быстро подошел к старику и что-то шепнул ему на ухо.

— Вот как! — воскликнул тот и снова прищурился, но теперь с долей интереса во взгляде. — Значит, ты можешь создавать свет.

— Могу, — все так же вызывающе бросила Марика.

— Так покажи это!

— Здесь и так хватает света, — спокойно сказала Марика. Она снова почувствовала Силу, зудящую в руках — но сейчас ей хотелось что-нибудь разрушить, сломать, уничтожить…

— Чего же здесь не хватает? — усмехнулся старик.

— Воздуха, — ответила Марика — и хлопнула в ладоши.

Огромные окна со звоном лопнули и осыпались дождем слюды и металла на каменный пол. И тут же в комнату ворвался теплый летний ветер — а шум во дворе стих. Марика глянула туда и увидела десятки лиц, ошарашенно смотревших на нее.

— Хм… — протянул старик. Марика обернулась — вовремя, потому что в тот же момент старик встал из-за стола, поднял руки — и проделал самое красивое движение их всех, которые Марика когда-либо видела. Он развел руки в стороны, а затем медленно свел их вместе, и в этом простом жесте было столько достоинства и грации, силы и уверенности, что Марике тут же стало бесконечно стыдно за то, что она натворила. Окна с тихим шорохом вновь собрались из осколков, а старик неожиданно улыбнулся — не то чтобы очень приятно, но без былого презрения во взгляде.

— Это было впечатляюще, — заметил он довольным тоном. — Я часто вижу, как ученики что-нибудь ломают, но редко они делают это так виртуозно. Добро пожаловать в Кастинию, Маар.

— А разве Кастиния — это не название столицы? — удивилась Марика, совсем потеряв голову от всего произошедшего.

Старик рассмеялся низким скрипучим смехом.

— Конечно. Но настоящая, первая и главная Кастиния — здесь. Она возникла задолго до города — и думаю, переживет его. Мастер Леви, отведи Маара прислужникам, пусть приведут его в порядок. А ты, Маар, запомни два простых правила: любой учитель для тебя — Мастер, а любая собственность школы — священна.

Марика неуверенно кивнула. Старик хмыкнул:

— Это значит, будь вежлив и ничего не ломай. Понятно?

Марика снова кивнула.

— Это значит, не кивай, а отвечай: «да, Мастер», — уточнил он.

— Да, Мастер.

— Молодец, быстро учишься.

— Спасибо, Мастер.

Темный маг, которого называли Мастер Леви, отошел к двери и поманил Марику за собой. Снаружи, в светлом холле, он повернулся к ней и спросил:

— Ты чувствуешь в руках Силу?

Она кивнула, а затем быстро поправилась:

— Да, Мастер.

— И она тебе мешает?

Марика задумалась.

— Немного… Мастер.

— Делай вот так, — он показал круговое движение кистью, а затем резко встряхнул ее, как от воды. — Это поможет первое время. Потом привыкнешь.

Марика попробовала повторить жест — и действительно, зуд в ладонях унялся, и напряжение ушло, превратившись в еле заметное покалывание, на которое было легко не обращать внимание.

— Спасибо! — воскликнула она, совершенно забыв про вежливость, — но Мастер Леви не обратил внимания и только еле заметно, уголком рта, улыбнулся. И в это мгновение Марике показалось, что, может быть, у нее и впрямь все получится.

* * *

Воодушевление, впрочем, исчезло так же быстро, как и появилось — когда Марику привели в большую комнату с решеткой в полу и рядами деревянных бадей. В дальнем углу мальчик примерно ее возраста, в простой холщовой рубашке и штанах, наливал в одну из них воду. На скамейке рядом лежало мыло, мочалка и стопка чистой одежды. Мастер Леви быстро попрощался и тут же исчез за дверью, а Марика осталась на пороге, с подозрением глядя на мальчика. Тот оторвался от своего занятия и бросил коротко:

— Раздевайся.

Марике снова стало жарко. Вот сейчас все и вскроется. Или она откажется раздеваться, или прислужник увидит, что она, Марика, вовсе не мальчик — и на этом ее обучение и закончится.

«Надеюсь, мама еще не ушла из города», — подумала она грустно, продолжая стоять у двери.

— Слушай, проверь воду. Еще кипятка долить? — спросил мальчик тем временем.

И Марика поняла, что это ее единственный шанс. Она подошла к бадье, потрогала воду и демонстративно поморщилась:

— Да уж, кипяток не помешал бы.

Мальчик тоже поморщился, но бросил:

— Сейчас принесу, — и исчез за маленькой боковой дверцей.

Марика стрелой подскочила следом за ним, одним рывком подтащила ближайшую бадью, и подперла ею полотно, поставив углом на маленькую неровность в полу. Проверила дверь — та не поддавалась. Тогда Марика подбежала ко входу и заперла его на засов. На мгновение замерла, с трудом переводя дыхание, но тут же спохватилась и дрожащими руками стала стаскивать с себя одежду.

У нее было время, пока мальчик греет кипяток, но на всякий случай она сразу начала громко петь и плескаться уже сейчас, быстро намыливая голову и смывая пену. К тому моменту, как послышался первый недоуменный стук в дверь, Марика уже натянула на себя подштанники и рубаху, прилипшие к мокрому распаренному телу. Продолжая громко напевать, она оттащила бадью от двери и дернула ее на себя.

— Что случилось? — пробурчал с подозрением мальчик, держа на вытянутой руке блестящий медный чайник, исходящий паром. — Я стучал и стучал!

— Не знаю, — пожала плечами Марика. — Дверь заклинило?

— С чего бы, — пробормотал мальчик, а затем неодобрительно покосился на мокрые волосы Марики. — И зачем я воду грел?

— Прости, — легко отозвалась она, возвращаясь к скамье. — Надоело ждать.

— Ишь какой резвый, — пробурчал мальчик, но больше ничего не сказал — Марике этого было достаточно. Она схватила последний предмет одежды, который оказался балахоном темно-коричневого цвета, явно уже ношенным не одним поколением других учеников, и натянула его поверх рубахи и подштанников. Хотела было обуть свои старые башмаки — но мальчик молча указал под скамью, где стояла странная обувь, что-то вроде подошвы на шнуровке.

— Это что? — удивилась Марика, подняв их с пола.

— Сандалии, — отозвался мальчик не менее удивленно и продемонстрировал свою ногу, зашнурованную до колена. — Здесь все такие носят.

Марике потребовалась помощь — она не понимала, как обматывать и крепить шнурок, — но в конце концов, чистая, обутая и одетая, она вышла из купальни в галерею. И тут же снова чуть не получила яблоком в лоб.

— Привет.

Дор, одетый точно так же, как и Марика, стоял у одной из тонких колонн, подпиравших галерею, и грыз яблоко.

— Тоже в руки упало? — спросила Марика, откусывая от своего. Оно было таким же кисло-сладким, как и предыдущее.

— Ага, — невозмутимо отозвался Дор.

* * *

Много лет спустя, оказавшись в том краю, где яблонь раньше никогда не было, она попробует вырастить хотя бы одну. Прочитает трактаты знаменитых садовников, будет призывать на помощь магию и читать над маленьким черенком заклинания и наговоры. И у нее получится. Яблоня зацветет весной, и на исходе лета, сняв с ветки первый, еще не до конца поспевший плод, она, плача от радости и грусти, надкусит яблоко. Сок, смешиваясь со слезами, потечет по подбородку — а она будет вспоминать и этот день, и все последующие, все горы яблок, собранные и съеденные в Кастинии — и улыбку того, кто впервые угостил ее. Улыбку, которая навсегда будет иметь для нее кисло-сладкий вкус.

* * *

Мальчик отправил их в дормиторий. Здесь спали все вновь прибывшие ученики, пока выпускники, покидавшие Кастинию, не освобождали для них свои комнаты. Там Марику и Дора встретил другой слуга, постарше, который показал их кровати и рассказал правила жизни в школе и распорядок дня. Марика, только что испытавшая, чем для нее обернется необходимость день за днем притворяться мальчиком, внимательно слушала слова вроде «еженедельных купаний», но удивительным образом сейчас ее это не беспокоило. Быть может, потому, что рядом стоял Дор, громко хрустевший яблоком и всем своим видом демонстрировавший безграничное спокойствие и умиротворенность.

После ухода слуги они некоторое время просидели в пустой спальне, поедая яблоки, в неисчислимом количестве водившиеся в карманах балахона Дора. Потом четыре раза прозвонил колокол, оглашая время обеда, и они направились в трапезную, следуя скорее за шумом голосов, чем указаниям слуги. С Дором Марика почти забыла, где она и зачем здесь оказалась, но каждый шаг по галерее все настойчивее напоминал: Кит.

Еще чуть-чуть, и она увидит его.

Она уже не слышала, что говорит Дор, только пыталась стряхнуть растущее напряжение — было ли оно в руках или в сердце? Они шли в толпе, Марика пыталась найти среди множества стриженых голов знакомый, ни с чем не сравнимый медово-золотистый цвет — но нигде не находила.

А потом они оказались в огромном зале, где в конце длинных столов ученики постарше раздавали остальным еду. И среди них она увидела его.

Он еще вырос — и повзрослел. Лицо вытянулось, подбородок и нос стали острее. Кит смеялся, переговариваясь с друзьями, и одновременно с безошибочной точностью наливал похлебку в миски. Марика покраснела — в который уже раз за день? — и, опустив глаза, встала в очередь. Дор позвал ее к другому столу, где ждать было меньше — но она только упрямо тряхнула головой.

Очередь двигалась медленно.

Двадцать человек впереди. Рядом за стол садятся ученики, стучат ложками, тянутся к корзинам с хлебом.

Пятнадцать человек впереди. За столами остается все меньше мест. Кто-то отталкивает Марику в сторону, чтобы протиснутся к скамье.

Десять человек. Она уже слышит, что именно говорит Кит — что-то про прошедший урок. В перерыве между двумя мисками он что-то показывает руками — все вокруг громко смеются.

Пять человек. Она слышит, что его называют «Тилзи».

Тилзи. Тиласи. Лис.

Мальчик перед ней отходит в сторону. Марика шагает вперед и заставляет себя поднять глаза. Сейчас Кит увидит ее. Обрадуется, удивится…

Внезапно Марику поражает мысль, что он может ее выдать. Кит не знает, что она — мальчик, что она здесь тайком. Слова приветствия застревают в горле, она протягивает миску, на мгновение встречается с ним глазами…

Взгляд Кита равнодушно скользит по ее лицу и опускается на миску в руках, а потом кто-то рядом говорит: «Тилзи!» — Кит оборачивается, а Марика отходит в сторону, делая шаг, как в тумане. Она не видит, куда идет, кто-то снова толкает ее, кто-то кричит ей что-то на ухо. Толстый мальчишка внезапно подскакивает и с воплем: «Пополнение!» вырывает у нее миску из рук. Марика стоит посреди прохода, она мешает другим, не дает пройти.

Теплая сильная ладонь хватает ее за запястье и тянет на себя, другая рука обнимает за спину и заставляет сесть на скамью. «В другую сторону, Маар» — шепчет ей кто-то, и она понимает, что нужно перекинуть ноги и повернуться к столу. Перед ней стоит похлебка, и тот же голос говорит: «Ешь», дает в руки ложку — и кладет рядом яблоко.

Она поднимает голову — и видит улыбку Дора, широкую, радостную, беззаботную. «Не переживай, — говорит он, — здесь у всех новичков отбирают еду, если зазеваться. Но нам и одной порции хватит». И он прав — похлебки в миске много. На двоих вполне достаточно.

Они едят, передавая по очереди ложку и откусывая от одного яблока. Кто-то хлопает Марику по плечу, и голос Кита раздается совсем близко:

— Это ты сегодня разбил окна у Тита?

Марика застывает, она не знает, что ответить, она не может обернуться. И тут же слышит, как Дор отвечает спокойно:

— Да, это он.

— Молодец, — хвалит Кит, снова хлопает Марику по плечу и уходит. Она не оборачивается, но точно знает, что его больше нет рядом. Что он снова где-то очень-очень далеко.

— Тоже не любишь, когда к тебе так пристают? — спрашивает Дор невозмутимо.

— Да, — глухо отвечает Марика, приходя в себя. — Не люблю.

— И я, — Дор берет из ее застывшей руки ложку и не спеша ест похлебку.

А потом он поворачивается к Марике, она смотрит в ответ и видит каждую прожилку его теплых карих глаз. Дор говорит тихо и уверенно:

— Не бойся, Маар. Я всегда прикрою тебя.

И она знает, что это правда.

* * *

В тени вековых деревьев, на дороге, идущей вдоль высокой каменной стены, стояла женщина. Она была совершенно неподвижной, будто сама стала деревом, пустившим корни на этой дороге, и только глаза, внимательные и живые, отличали ее от статуи. Солнце опустилось к горизонту, длинные тени превратили камень дороги в неясный мираж — женщина стояла, неотрывно глядя на маленькую дверь в стене. Внезапно та отворилась, и из нее вышел темнокожий мужчина в балахоне.

— Он не вернется, — сказал он женщине, кажется, несколько нетерпеливо — возможно, повторяя слова, которые говорил всем, ожидавшим у этой двери. — Отсюда никто не уходит этим путем.

— Я знаю, — неожиданно легко отозвалась женщина и улыбнулась. — Но никто — это не совсем верное слово.

Мужчина приподнял брови.

— Я же вернулась, — женщина улыбнулась еще шире — а мужчина, пристально всмотревшись в ее лицо, внезапно склонил голову в поклоне.

— Госпожа, — поприветствовал он уважительно. — Я не узнал вас.

— И хорошо, Леви, — заметила женщина. — Не говори никому.

— Но…

— Нет. Никто не знает. Даже он. И так и должно быть.

Леви снова склонил голову. Женщина кивнула ему — и ушла вниз по дороге к городу, а темнокожий мужчина снова скрылся за маленькой дверью.

На стену взлетел Ворон. Его перья были взъерошены, а умные глаза неотрывно следили за серебряной тенью, бредущей вдоль стены. С другой стороны мелькнул рыжий всполох. Не дойдя друг до друга несколько шагов, Волк и Лис остановились.

Глаза Волка были чисты, как голубое зимнее небо.

Глаза Лиса были темны, как безлунная осенняя ночь.

Они видели друг друга, но не произнесли ни слова и разошлись, каждый в свою сторону.

Ибо время еще не пришло.

II. Друзи

Солнце медленно ползло по ясному, нестерпимо яркому голубому небу. Оно чертило на каменных плитах четкие тени, которые постепенно становились все длиннее и прозрачнее, заполняя собой все, погружая галерею и сад вокруг в голубоватый прохладный сумрак. С того места, где сидела Марика, она могла наблюдать за всем этим, не рискуя быть сразу замеченной, и очень ценила эти мгновения тишины и спокойствия. Если повезет, первым ее здесь обнаружит Дор. Если не очень — кто-нибудь из Мастеров. Если не повезет вовсе…

— Эй, Маар!

Она вздохнула, соскочила с перил. Не повезло.

Компания мальчишек вышла из-за угла на галерею — их было пятеро, все одеты в коричневые балахоны, все головы коротко острижены. Все глаза пристально смотрят на Марику.

— Один тут? — спросил один из них. Он был выше всех, толстые розовые щеки сильно разнились с бледными худыми лицами, окружавшими его. Друзи, тот самый мальчик, что отнял ужин в первый вечер Марики в школе. Она была не единственной, у кого Друзи забирал еду — но одной из немногих, кто не соглашался заключить с ним сделку. Из-за этого у Марики часто возникали проблемы. Например, как сейчас.

Друзи коротко кивнул на нее остальным. Марика быстро показала им язык — и бросилась бежать. К счастью, по дороге к библиотеке ей не встретился Мастер Тит, который терпеть не мог беготни. Она захлопнула за собой тяжелую дверь, глубоко вздохнула и кивнула молчаливому Мастеру Либри. Тот подслеповато прищурился, силясь рассмотреть вошедшего, и наконец кивнул в ответ, узнав Марику. Она была здесь частым гостем.

Марика прошла вдоль полок и выбрала несколько книг. Вернулась со стопкой к большому столу у окна. Придирчиво осмотрела корешки. Взяла в руки «Легенды Аргении», пролистала, нашла место, на котором остановилась вчера. Со вздохом закрыла, отложила в сторону и открыла толстенный том «Истории королевства Аргении».

Да, Друзи был проблемой. Но не единственной. И уж точно не самой серьезной.

* * *

Ученики прибывали в Кастинию круглый год, и были при этом самых разных возрастов — магические способности открывались у каждого в свое время. Чаще всего это случалось у подростков, но приходили и совсем маленькие мальчики семи-восьми лет, и взрослые бугаи вроде Друзи, попавшие в школу слишком поздно.

Из-за такого разношерстного и постоянного потока ученики делились на классы не по возрасту, а исключительно по способностям. Многим ученикам из простого народа приходилось вперед осваивать грамоту и арифметику прежде, чем они могли перейти к более сложным занятиям. Первая ступень курсов содержала общие предметы, те же, что проходили в Королевском колледже Аргении, стоявшем в центре столицы — Кастиния была престижным заведением, и считалось, что ее выпускники помимо магических знаний должны быть эрудированы не хуже королевских студиозусов. Марика ждала, что в школе магов ее сходу будут обучать магии — но кроме уроков Мастера Леви, на которых они тренировались сдерживать свою силу, пока что ничего волшебного не было и в помине.

За исключением Дора. Его вполне можно было записать в разряд чудес — и способность возникать из ниоткуда, и способность добывать из ниоткуда яблоки. Однако к ним прилагалась любовь как внезапно исчезать, так и жонглировать яблоками — и любыми другими предметами, которые попадались Дору под руку. В сочетании с абсолютной невозмутимостью и нежеланием предчувствовать ожидания окружающих Дор тоже порой становился проблемой, и находиться рядом с ним было небезопасно.

Кроме того, у Марики было множество сложностей, с которыми остальным ученикам сталкиваться не приходилось. Марика ломала голову, придумывая, как помыться так, чтобы никто не увидел ее. Да что там — даже отлучиться по нужде было сложной задачей, требующей предварительного планирования. А как незаметно для всех пережить ненавистные три дня в месяц? Марика не спала ночами, гадая, можно ли вообще скрыть ото всех тот очевидный факт, что она — девочка.

И все-таки даже это не было ее самой главной проблемой.

Главной проблемой был Кит. Который так и не знал, что она учится в Кастинии.

* * *

Марика представляла себе, как он обрадуется, когда увидит ее, как они снова будут проводить время вместе. Как он будет помогать ей — всякий раз, воображая возможные трудности, Марика твердила себе: «Ничего, Кит мне поможет». Она представляла себе много трудностей, даже опасностей. Она — не без участия Доры — была почти готова к тому, что будет тяжело.

К чему Марика была совершенно не готова, так это к тому, что Кит ее не увидит. Не заметит. Не узнает. Быть может, не будь Марика Волком, она смогла бы окликнуть его тогда — и все бы пошло по-другому. Вся история мира пошла бы по-другому.

Но она была слишком гордой — и слишком рассчитывала на его удивление и радость. Поэтому, пролежав всю ночь без сна в холодной общей спальне, наутро Марика снова сказала себе: «Кита не существует». И добавила, чтобы победить накатившую после этих слов пустоту: «Я пришла в Кастинию, чтобы стать магом. И я им стану».

Но убедить себя во второй раз оказалось не так-то просто. Каждое утро в столовой она всем своим существом чувствовала — он здесь. Глаза безошибочно выискивали среди учеников голову с золотыми волосами, слух легко вычленял в общем гуле резкий голос. И когда однажды утром Марика внезапно ощутила странную пустоту, она тут же поняла — Кит еще не пришел. Он появился в конце завтрака, и Марика, ни разу не взглянувшая в его сторону, точно знала, что он был запыхавшимся и взъерошенным, и, не прислушиваясь, отчетливо различила сердитое и веселое одновременно: «Почему никто меня не растолкал?»

Но ведь Марика знала, что его больше нет. Встречая Кита в столовой, в коридорах, в библиотеке, во дворе, она хорошо помнила, что его больше не существует. И потому не смотрела, не прислушивалась, не замечала.

Кита больше не было.

И каждый день она вновь и вновь встречала его.

* * *

— Добрый вечер.

Дор, как обычно, неожиданно возник из-за спины. В первые недели Марика неизменно пугалась, но с тех пор успела привыкнуть. Она даже научилась предугадывать его появление по легкому запаху яблок, который всегда на несколько мгновений опережал Дора.

— Где ты был? — спросила Марика, не отрывая глаз от книги.

— Как твои дела? — вместо ответа спросил он, заглядывая ей через плечо.

— Встретил в галерее Друзи и его… друзей, — хмыкнула Марика.

Дор фыркнул за спиной. Шутку про «Друзи и друзей» придумала она, и долго не могла поверить, что никому в школе не пришло в голову такое. Впрочем, они могли просто побояться это озвучить.

— И как?

— Пришлось убегать, — пожала плечами Марика.

— Надо полагать, успешно, — Дор хрустнул яблоком. На страницу книги упало несколько капель.

Марика не ответила, продолжая читать. Если убежать от Друзи и его друзей не получалось, это обычно бывало заметно. Предполагалось, что с разными увечьями следовало идти к Мастеру Окиэ — но Марика предпочитала справляться своими силами. Ушибы, синяки, ссадины и даже трещины в кости она могла вылечить сама, этому ее научили дома. А вот осмотр Мастера Окиэ мог обернуться полным провалом.

— Леви переводит нас, — заметил Дор после долгого молчания, прерываемого лишь хрустом яблока и шелестом страниц. Марика наконец подняла на него глаза.

— Серьезно? Откуда ты узнал?

— Он сам сказал мне только что, — улыбнулся Дор — как всегда, не только губами, а всем лицом.

— Эгей! — Марика вскочила из-за стола. — А Друзи?

— Издеваешься? — улыбка Дора стала еще шире.

Глаза Марики загорелись.

— Думаешь, Леви научит нас сходу чему-нибудь полезному?

— Во всяком случае, — весело прищурился Дор, — он не сможет больше запрещать нам чему-нибудь научиться.

* * *

— Теперь, когда вы умеете сдерживать себя, мы можем приступить к магии, — Мастер Леви обвел взволнованный класс взглядом, не останавливаясь ни на ком конкретно, но так, чтобы каждый чувствовал — его видят.

Они сидели кругом на полу — все, кто перешел на вторую ступень обучения. Из высоких окон на них падал свет, но деревья здесь подходили вплотную к зданию школы, и потому в этом классе даже в самый солнечный день стоял полумрак. Марике всегда было здесь хорошо. Циновки, расстеленные на каменных плитах, напоминали о деревянных половицах дома, к тому же в классе Мастера Леви не нужно было сидеть за партой, как на других занятиях. Марика привыкла учиться в движении, в действии — корпеть над переписыванием скучных книг ей вовсе не нравилось. Хотя теперь Марике и давали для этого кучу бумаги.

Совсем как Киту дома.

Она встряхнулась и сосредоточилась на том, что говорил Мастер Леви, который теперь ходил внутри небольшого круга, образованного учениками:

— …Именно поэтому так важно захотеть то, что вы собираетесь сделать. Заклинание — не набор правильных слов и действий, которые обязательно приведут к ожидаемому результату. Это умение трансформировать силу, которую вы чувствуете в своих руках, и направить ее в нужное русло.

Мастер Леви остановился.

— Каждый из вас, придя сюда, уже продемонстрировал какое-то умение. Я хочу, чтобы сейчас вы повторили его — но уже пользуясь теми приемами, которым я научил вас раньше. Кроме тебя, Маар, — Мастер Леви повернулся к ней и усмехнулся уголком рта. — Тебе стоит попробовать что-то… поспокойнее.

Но Марика не слушала его. Она, как и все остальные ученики, наблюдала за Дором. А тот доставал из кармана яблоко, подкидывал наверх — и оно замирало в воздухе рядом с предыдущими, образуя в воздухе дугу. Редкие солнечные лучи отражались на гладких боках яркими каплями света.

Когда Дор достал седьмое яблоко, Мастер Леви нахмурился и сказал:

— Я думаю, достаточно, Дориан.

Дор покраснел, и яблоки со стуком упали на пол. Марика успела поймать одно из них.

— Как у тебя помещается в кармане столько? — задумчиво спросила она, когда все вокруг стали пытаться повторить свои первые заклинания.

— А в этом и состоит главное волшебство, — загадочно улыбнулся Дор.

* * *

Когда они перешли на следующую ступень по классу магии, Друзи и компания на время отстали от Марики с Дором — то ли боялись, что теперь их могут в ответ заколдовать, то ли переключились на новеньких, дразнить которых было проще и безопаснее. Несколько недель спустя освободилась и комната одного из выпускников, и Марику с Дором переселили в нее из общего дормитория. В маленькой коморке только и было места, что на две узких кровати, два стула да стол, но Марике она показалась раем.

А еще — напомнила комнату, в которой она спала дома.

Вдвоем с Китом.

Теперь стало куда проще переодеваться, куда спокойней спать, куда удобнее учиться. Дор был идеальным соседом: отсутствовал большую часть времени, оставался бесшумным, когда Марике надо было помолчать, и болтал всю ночь напролет, когда ей нужно было поговорить.

И Марика почувствовала, что у нее наконец-то начинает получаться. Тепло в руках, появившееся, когда она прошла через маленькую калитку, все чаще превращалось именно в то, что нужно. Теперь ушиб можно было вылечить простым прикосновением, унять головную боль, проведя рукой по лбу. Если становилось темно, можно было вызвать свет, если холодно, согреться.

И Мастер Леви был прав — для этого требовалось только захотеть. Разумеется, в этом и состояла главная сложность. Чтобы чары длились дольше нескольких мгновений, необходимо было понимать, как устроен сам процесс, знать его причины и последствия. Но на занятиях Мастер Леви объяснял принцип действия простейших заклинаний со светом, воздухом, водой, огнем. О том же, как устроено человеческое тело, Марике уже рассказывали дома, поэтому теперь она смогла быстро перейти от зелий, мазей, и заговоров к чистой магии.

Дора интересовали только яблоки. Иногда он жонглировал ими — или при помощи магии, или попросту руками. Порой яблоки падали — Марика научилась ловить их, не глядя. Она по-прежнему не знала, откуда Дор берет их, как и не знала, куда он постоянно пропадает. Но это Марику не особо и волновало. Все детство она росла, окруженная лишь Лесом и его обитателями. Сейчас ее окружали каменные стены школы и ее ученики — но какая, в общем-то, разница? Она привыкла быть одной.

Пока к ним не приехал Кит.

* * *

— Эй, ты!

Марика обернулась. Она снова сидела в боковой галерее — здесь редко кто-нибудь ходил, поэтому она и полюбила это место. Но были у него и свои недостатки: например, когда Друзи с друзьями находили ее тут, им мало кто мог помешать. Однако в последнее время они не трогали ее, поэтому Марика расслабилась и разрешила себе вернуться сюда.

— Думал, мы забыли про тебя? — скрипучий голос Друзи приближался, и Марика понимала, что бежать надо сейчас. Обычно у нее были неплохие шансы — Друзи бегал не особо быстро, а его друзья, видимо, не решались обогнать предводителя.

Но убегать не хотелось. В конце концов, она была Волком. Ну а Друзи…

— Нет, — громко ответила Марика, легко спрыгнув с перил и повернувшись к ним.

Компания остановилась. Они тоже привыкли, что жертвы от них убегали.

— Хотя и удивлен, что не забыли, — продолжила Марика. Тепло, прилившее к ладоням с особой силой, будто шептало на ухо дерзкие слова. — У тебя же с памятью должно быть плохо, Друзи.

— С чего это? — прищурился он — толстые щеки почти скрыли глаза.

— Ты же жаба, — улыбнулась Марика.

Конечно, Дор предупредил ее, чтобы она никому не открывала свой дар видеть чужое хедийе. Но Марике не терпелось сказать об этом с того момента, когда она впервые услышала имя Друзи. Дуруизи. Жаба. Жаба и жабята… Марика хихикнула.

А Друзи… сошел с ума. Марика видела раньше, как он злился. Как угрожал, кричал и ругался, как унижал, насмехался и избивал. Но никогда раньше она не видела Друзи в бешенстве. Его щеки из розовых стали пунцовыми, маленькие глаза налились кровью, огромные руки сжались в кулаки, и он двинулся на Марику.

«Вот теперь точно пора бежать», — пронеслось в голове — но ноги словно приросли к полу, и Марика с ужасом и изумлением наблюдала за тем, как Друзи приближается к ней. Ладоням стало жарко — то ли от магии, то ли от страха, — но Марика решила, что страх ей не поможет. А вот магия могла.

«Главное — очень сильно захотеть», — подумала Марика, глядя прямо в багровое лицо Друзи.

Если провести рукой по лбу, боль в голове исчезнет. Марика знала, как сделать так, чтобы она исчезла. Значит, она могла сделать и так, чтобы эта боль появилась.

Волк, лежавший под каменной стеной, поднял морду и прислушался.

Друзи внезапно остановился. Краснота пятнами сошла с его толстых щек, уступая место зеленоватой бледности. Друзи качнуло в сторону, он громко застонал и схватился за голову.

Ладони обожгло болью, так сильно, что Марика с удивлением на них посмотрела — и увидела, как на коже проступает несколько капель крови. Она слышала, как «друзья» окликают сначала Друзи, а потом и ее, но не могла оторвать взгляда от своих рук. Крики становились все злее, все громче, и огромным усилием воли она подняла глаза — ровно в тот момент, когда вся компания бросилась на нее.

Чтобы в следующее мгновение остановиться, будто врезавшись в невидимую стену. Марика изумленно уставилась на них, но взгляды «друзей» были устремлены ей за спину. Она обернулась.

Позади нее стоял Дор — скрещенные руки с растопыренными пальцами он выставил перед собой, повернув ладонями к лицу, и слегка наклонился вперед, отставив назад ногу. Но Марику поразила не его странная поза, а выражение лица. Никогда раньше она не видела Дора таким.

Он выпрямился и опустил руки.

— Идем, — бросил Дор, схватил Марику за локоть и потянул за собой. Ни Друзи, ни его «друзья», кажется, не пытались их преследовать.

Дор молчал всю дорогу, пока они не дошли до своей комнаты. Там он наконец отпустил Марику — ей казалось, что его ладонь обжигала кожу даже через рукав балахона.

— В чем дело? — спросила Марика, сев на кровать. Молчание Дора и его лицо пугали ее. Он не улыбался — ни в одной черте не осталась ни намека на уже привычную ей лучистую радость. Вместо ответа Дор поднял и повернул ладони к ней, и Марика увидела, что они все как будто в синяках.

— Что с твоими руками? — пробормотала она испуганно.

— А что с твоими? — усмехнулся он, и Марика вздрогнула. Это была не его усмешка, не улыбка Дора.

Она взглянула на свои ладони. Капли крови, проступившие на них, смазались и почернели. Да и вся кожа казалась темнее — будто на нее лег новый слой тени.

— Что это? — спросила Марика. — Что с нами случилось?

Почему-то ей казалось, что Дор знает ответ.

Он вздохнул и забрался на свою кровать, подобрав ноги. Марика украдкой вздохнула. Это уже больше было похоже на того Дора, к которому она привыкла.

— Это плата за магию. Она выступает на руках.

— Почему тогда на уроках с Мастером Леви такого никогда не происходит?

— Он принимает на себя нашу плату. Поэтому у Мастеров такие темные руки — куда темнее, чем у обычных магов.

Марика задумалась.

— Значит, на каждом занятии Мастеру Леви больно? — спросила она.

Дор снова усмехнулся — тем же неприятным образом.

— Не на каждом занятии ученики пытаются сделать больно другому.

Марика посмотрела в карие глаза — впервые с момента их знакомства они не были теплыми.

«Так вот на что он сердится», — догадалась она, а вслух тихо возразила:

— Я должен был защищаться.

Дор покачал головой.

— Защищал нас я. А ты нападал.

Она ничего не ответила.

— Это плохая магия, Маар, — уже мягче сказал Дор. — Я уверен, что дома твоя бабушка учила тебя совсем не этому.

Марика молчала.

Волк, лежавший под каменной стеной, раздраженно фыркнул. Он снова почувствовал этот запах: яблок и цветущих деревьев, запах, который щекотал нос и заставлял шерсть встать дыбом на загривке. Волк отряхнулся, вздохнул, положил голову на лапы — и приготовился ждать.

Он знал, что рано или поздно дождется.

III. Грот

Они больше ни разу не говорили о том, что произошло. Утром Дор стал таким же, как раньше — жонглировал яблоками по дороге на завтрак, отпускал странные шутки, широко улыбался, когда Марика над ними не смеялась. В столовой Друзи и компания при виде них ушли на другой конец зала, да и остальные кидали настороженные взгляды. Но Марику это нисколько не смущало, а Дора… Кто знал, что вообще могло смутить Дора?

Марика знала — теперь. И пообещала себе, что никогда больше не доведет до такого. А если Друзи больше к ним не приставал, то где бы еще она нашла повод?

Следом за классом Мастера Леви их перевели на следующую ступень и по всем остальным предметам. Друзи с друзьями окончательно остался в прошлом, попадаясь на глаза лишь в столовой. Чтобы как-то соблюсти равновесие, провидение подкинуло вместо него другую неприятность в виде Мастера Тита. Вторая ступень включала в себя теорию магии, и Марика невзлюбила ее с самого первого занятия. Мастер Тит был таким же презрительным, как и в первую их встречу, однако теперь Марика уже не могла в отместку выбить стекла в его классе. К тому же уроки по теории были совсем не такими увлекательными, как классы Мастера Леви.

А еще на них был Кит.

Впервые ощутив его присутствие в кабинете, Марика оцепенела от страха. Давно прошли те времена, когда ей хотелось, чтобы Кит ее заметил. Теперь странная способность чувствовать его присутствие лишь помогала Марике избегать встречи. Она садилась в столовой как можно дальше, отворачивалась, когда Кит проходил мимо в коридоре. Его голос по-прежнему преследовал ее — но Марика научилась не слушать то, что он говорил. Это больше ее не касалось. Кита не существовало.

Несуществующий Кит сидел в классе Мастера Тита, и не замечать его было весьма и весьма сложно. Марика быстро пробралась в самый дальний угол, вызвав неудовольствие Дора, который всегда любил сидеть поближе к центру событий, умудряясь при этом никогда в них не ввязываться.

Ну почти никогда.

«Почему Кит здесь?» — напряженно думала Марика, устраиваясь на последней парте, откуда ничего не было ни слышно, ни видно. Дор сел рядом, полным обреченности взглядом обвел класс, вздохнул и достал из кармана яблоко.

— Приветствую всех, кто впервые пришел на мои занятия, — Мастер Тит развел руки тем грациозным жестом, который Марика уже однажды видела, и шум в классе мгновенно стих. — Теория магии — сложный предмет, истоки которого уходят корнями в века, в те времена, когда маги только открывали свой дар…

Раздалось негромкое фырканье — однако в наступившей тишине оно было слишком хорошо слышно. Мастер Тит замолчал и медленно свел руки, сцепив пальцы в замок.

— Тилзи! — тихо сказал он — однако Марике показалось, что ее ударили.

Она видела, как Кит поднялся — о, как хорошо она знала эту позу! Одно плечо чуть вздернуто вверх, подбородок наверняка горделиво задран — дома он непременно еще и упер бы руку в бок. Даже спина Кита казалось наглой.

— Считаете смешным то, что я говорю? — вкрадчиво спросил Мастер Тит.

— Нет, Мастер, — Кит тряхнул головой — Марика помнила, что он всегда убирал челку со лба, когда начинал упрямиться. — Вы так часто это повторяете это приветствие, что уже не смешно.

Мастер Тит нахмурился, а Марике почему-то захотелось спрятаться под стол.

— Вон, Тилзи, — наконец коротко бросил он.

Когда дверь за Китом закрылась, Мастер Тит продолжил:

— Теория магии — сложный предмет. Здесь нельзя дать волю своим чувствам, спустить пар, — на этих словах Мастер Тит посмотрел в упор на Марику. — Поэтому от вас потребуется особенная усидчивость — и абсолютное послушание, — взгляд перешел на Дора, который как раз собирался откусить от яблока. — И тогда, возможно, вы сумеете понять малую толику того, что я буду вам объяснять.

— Как думаешь, — задумчиво спросил Дор, после урока, доставая яблоко из кармана, — этот Тилзи хоть раз досидел до конца занятия?

— Сомневаюсь, — пробормотала Марика.

* * *

Волшебство закончилось — теперь забыть о существовании Кита стало совершенно невозможно. Он встречался Марике везде: в столовой, в коридорах, и, конечно, на уроках теории, которые и так давались ей с большим трудом. Впрочем, не ей одной. Дор казался единственным, кто умудрялся сохранять в классе Мастера Тита спокойствие и жизнерадостность — но когда Дор их терял? Только однажды, после стычки с Друзи.

Марике пришло письмо от мамы. Она прочитала его с огромным наслаждением, и только одна строка заставила ее нахмуриться.

«Как дела у Кристофера?»

«У Кита все хорошо, если не считать проблем с теорией магии», — с мстительным удовольствием приписала Марика в конце своего ответного письма. На следующем уроке она с не меньшим удовольствием наблюдала, как Кита снова выгоняют из класса — как будто это могло ей хоть как-то помочь правильно ответить на вопрос Мастера Тита о трех фундаментальных законах магического равновесия, который он сразу после этого задал ей. Первые два — о состоянии покоя магического поля и о силе приложенного мысленного импульса — Марика помнила. Но вот третий…

— Руки, — шепнул Дор.

Марика оторвала взгляд от парты, на которой тщетно пыталась найти ответ, и выпалила:

— Сила магического действия равна силе магического противодействия!

Мастер Тит улыбнулся — совсем как тогда, во время их первой встречи.

— Очень хорошо, Маар. А кто скажет мне, что это значит в переводе на простой язык? Да, Дориан?

Марика с удивлением обернулась — она никогда раньше не видела, чтобы Дор поднимал руку и вызывался ответить на вопрос.

— Это значит, Мастер, что за любое заклинание, которое произносит маг, ему придется заплатить.

— Отлично, — кивнул Мастер Тит. — Как вы заметили, до сих пор ваши ладони не темнели, хотя у взрослых магов они…

— Дор, — прошептала Марика, которую осенила внезапная мысль. — А как ты платишь за яблоки?

Он улыбнулся — как обычно, всем лицом, всем собой, открыто и тепло.

— Это дар. За дары никогда не платят. Их принимают.

* * *

Кит успел полностью отвоевать себе право на существование. Сильнее всего — и это было удивительно — он заявлял о своем присутствии именно тогда, когда Мастер Тит выгонял его из класса. Разница между тем, когда Кит был и когда его не было, всякий раз поражала Марику настолько, что ей стоило большого труда сосредоточиться на занятии.

Спустя несколько недель, к счастью, Кита все же перевели на следующую ступень — говорили, что он потребовал созвать независимую комиссию Мастеров, и сдавал экзамен по курсу им. Марика вздохнула с облегчением. Уроки теории стали просто зубодробительной заумью с неприятным Мастером, и не более того.

Однако теперь Марика всегда помнила, что где-то рядом в школе есть Кит. Она снова слышала его разговоры с друзьями в столовой или во время перерывов, узнавая из них, что теперь его волнует, интересует, радует и огорчает.

Когда-то она знала это лучше всех. Когда-то он говорил об этом только ей.

— Эй, Тилзи!

Марика сидела спиной к столу, где завтракал Кит со своей компанией, и потому не знала, кто его окликнул. Впрочем, это не имело особого значения.

— Уже решил, что выберешь?

— Медицину, — бросил Кит — Марика легко могла представить небрежное выражение лица, с которым он это сказал.

Кто-то фыркнул.

— А что так?

— Моя семья этого хотела. — Сейчас Кит, вероятно, пожал плечами.

— И тебе не скучно будет этим заниматься? — с сомнением спросил кто-то другой.

— Нет, — в голосе Кита звучала улыбка. — Я ведь еще пойду на менталистику.

* * *

Кафедр было семь — менталистика, магический материализм, креационистика, боевая магия, алхимия, протекционистика и медицина. Последние две считались наименее престижными, хотя и они гарантировали магу хороший доход. Менталистика была самой сложной — здесь маг взаимодействовал не с предметами и даже не с энергиями, а с самой сутью магии. Марика понимала, почему Кит ее выбрал. Конечно, он хотел быть лучшим из лучшим. Единственное, что в его выборе смущало Марику — менталистику тоже вел Мастер Тит. Но, возможно, Кит хотел еще и добиться расположения единственного Мастера в школе, который его не любил?

С тех пор Марика стала реже видеть его. Иногда ловила золотое пятно краем глаза, порой слышала резкий голос — и на этом все.

Пришло второе письмо от мамы, снова с вопросом: «Как там Кристофер?» Марика не знала, писал ли он с тех пор, как она уехала из дома, но, возможно, Дора просто хотела подробностей? «Кит выбрал медицину», — приписала Марика в конце письма. В конце концов, какие еще подробности она могла сообщить? Ей было ничего неизвестно о жизни Кита.

Пока однажды не стало известно слишком много.

* * *

Грот показал Дор — на второй день их пребывания в школе. Исчез после географии, напугав Марику до смерти — тогда она еще не знала, что это в порядке вещей, — а перед обедом появился за плечом, хрустнул яблоком и сказал в полголоса:

— Я нашел классное место. Пойдем?

В конце перерыва они побежали в самый дальний угол сада — настолько дальний, что аккуратно посаженные фруктовые деревья здесь снова сменялись настоящим лесом, и высокая каменная ограда едва угадывалась в густых зарослях. В этом месте стена школы подходила к скалам, вырывавшимся из холма острым пиком на самой его вершине, а в тени акации пряталась пещера, внутри которой бил родник. Здесь было прохладно и очень тихо, только ветер шелестел в кронах деревьев, и журчала вода, растекаясь по каменному полу пещеры чернильным потоком, чтобы потом впитаться в густую траву.

Дор стоял у входа в грот со спокойным достоинством хозяина, впустившего гостей в свой дом, а Марика молчала, не в силах поверить своему счастью. В тот день она уже думала о необходимости явиться в общую купальню в банный день — когда Дор исчез, Марика тут же вспомнила о всех ужасах, подстерегающих ее в Кастинии. Но теперь он подарил ей если не решение одной из проблем, то, во всяком случае, возможность ее решить.

* * *

Потом Марика часто думала — почему мама никогда не говорила с ней об этом? Почему не предупредила, не продумала, не обсудила с дочерью, как ей выкрутиться в подобной ситуации? Мама не могла обо всем этом не подумать. Может быть, Дора считала, что Марика должна разобраться сама?

А может, надеялась, что не разберется — и тогда вернется домой.

* * *

Вечером накануне банного дня Марика нашла в купальне мальчика-прислужника — того самого, которого она заперла в подсобке в свой первый день в Кастинии. Он подметал пол в купальне — пыль клубилась в лучах солнца, пробивающихся сквозь каменный витраж окна — и потому не услышал, как Марика вошла.

— Привет, — сказала она. Мальчик обернулся. Пыль взвилась вокруг него золотистым хороводом.

— Чего тебе? — буркнул он, мрачно глянув исподлобья.

«Попробуй представить себя на его месте. Хотя бы на мгновение». Так говорила бабушка, верно?

«Он терпеть не может нас, учеников, — подумала Марика. — Пока мы занимаемся магией, едим, спим, он только и делает, что убирает за нами. Получает за это пару грошей, которые… Интересно, что он с ними делает?»

— Тебе нужна помощь? — спросила Марика, оглядев купальню.

— Это что, шутка? — нахмурился мальчик.

— Помощь. Я могу помочь. Моя мама — деревенская ведьма, — добавила Марика, понизив голос, как будто сообщала большой секрет. — Я знаю кучу полезных заклинаний.

— Неужто? — в голосе мальчика все еще звучало недоверие, но он глянул на Марику с интересом.

— Смотри, — улыбнулась она и прошептала заговор. Дома в Оре ей бы потребовалось самой держать метлу в руках — но здесь воздух дышал магией. Древко дернулось.

— Отпусти ее, — велела Марика. — Дай ей показать себя.

Мальчик медленно разжал пальцы — а метла мягко подпрыгнула, крутанулась вокруг себя и начала мести пол аккуратными широкими движениями.

— Ух ты, — только и сказал мальчик.

— Хочешь, чтобы я помог тебе? — снова спросила Марика, улыбаясь.

— О, да, — рассмеялся мальчик в ответ.

Когда стемнело, и они покончили с уборкой, Марика как бы невзначай предложила:

— Помочь завтра тут?

— Это делают дежурные, — с сомнением возразил мальчик.

— И они умеют делать так, как я? — Марика подняла руку, и от мокрого пола пошел теплый пар.

— Нет, — усмехнулся мальчик. — Ладно, я не против. Скажу, что ты вызвался. Только тебе-то это зачем? — он снова глянул с подозрением.

Марика притворно вздохнула, для вида обернулась на дверь, а затем медленно подняла рукав балахона, одновременно пробормотав другой заговор. Мальчик присвистнул, глядя на ее предплечье, покрытое огромными красными волдырями.

— Что это?

— Горная волчанка, — не моргнув, сказала Марика первое, что пришло в голову. — Редкая северная кожная болезнь.

— Ого, — испуганно пробормотал мальчик. — И у тебя так…

— Все тело, — снова вздохнула Марика. — Ты не бойся, это не заразно, — добавила она быстро, когда он отступил на шаг назад. — Но мне нельзя мочить эту гадость.

— Как же ты тогда моешься? — придирчиво осмотрел ее мальчик.

— Магией, — новый вздох. — Это не очень приятно, но что поделать.

— И ты не хочешь сказать Мастерам?

Марика поморщилась, на этот раз вполне искренне.

— И выставить себя на посмешище?

— Они могут тебя вылечить.

— Эта болезнь не лечится, — авторитетно покачала головой Марика. — Так ты поможешь мне? Я завтра весь день буду работать здесь — а ты, если кто спросит, скажешь, что я помоюсь после?

— Конечно, — пожал плечами мальчик. — Дежурные всегда моются последними.

— Спасибо, — улыбнулась Марика, а затем спросила: — Как тебя зовут?

— Олли.

— А я — Маар. До завтра, Олли!

И она выбежала из купальни, очень довольная собой.

Весь следующий день Марика провела в подсобке. Она грела воду, сушила тряпки, складывала чистую одежду в стопки, укладывала грязное в корзину — и все при помощи магии, не касаясь руками воды. Еще утром она сказала Дору — очень громко, так, чтобы услышали все:

— Я сегодня дежурю в купальне!

Дор только кивнул — рот у него был занят яблоком. В купальне Марика несколько раз кричала Олли, нужно ли ему еще воды — так, чтобы все знали, что она в подсобке. Чтобы точно и наверняка запомнили — Маар был в купальне, он дежурил. Чтобы никто ее не потерял.

В какой-то момент она услышала резкий голос и смех — в купальню пришел Кит со своей компанией. Марика замерла с протянутой над котлом рукой, вода резко вскипела, выбросив столб горячего пара прямо в ладонь.

Ожог после этого держался еще неделю, несмотря на мази, которые дала с собой Дора.

Когда помылись последние ученики, Марика вновь помогла Олли все убрать, взяла стопку чистой одежды — и вышла из купальни в прохладу наступившего вечера. Теперь ей предстояло помыться самой. Делать это при помощи магии Марика, конечно, не умела — очистить кожу, не повредив ее, было не самым простым колдовством.

Но у Марики было другое чудесное решение — грот, который показал ей Дор. Дор, который сам по себе был совершенно волшебным.

* * *

С тех пор пещера в заброшенном углу сада стала ее тайным местом, убежищем, где можно было спрятаться ото всех — и даже от Дора. Каким-то шестым чувством он, видимо, понял, что здесь ее находить не стоит, и потому Марика пользовалась возможностью быть собой. Она сбрасывала тяжелый балахон и грубое белье и с наслаждением подставляла тело под холодную струю ключа, смывая с себя все невзгоды, обиды и печали минувших дней. Темнота окружала, защищала ее от посторонних глаз, но совсем не пугала Марику.

Она была Волком. Она не боялась темноты.

Возвращаясь в дормиторий ночью, Марика чувствовала себя другим человеком, обновленным, свежим. Из-за дежурства она неизменно пропускала ужин — но в изголовье кровати ее всегда ждало яблоко.

Дор никогда не спрашивал Марику, почему она стала дежурить в купальне, никогда не вызывался помочь, никогда не пытался узнать, почему она возвращалась так поздно. Только оставлял яблоки.

* * *

Обычные люди могли заходить в Кастинию, несмотря на то, что она была Кругом, средоточием магии — Олли был тому наглядным примером. Дор, который опять знал то, чего им еще не рассказывали, объяснил, что это получалось благодаря особенной магии школы.

— Здесь она живительная, — добавил Дор с улыбкой, подкинув яблоко в руке. — Поэтому тут так хорошо все растет. И поэтому обычным людям здесь можно находиться.

Потом Марика видела и других — гостей, которые иногда приезжали к Магистру школы, родителей, навещавших своих детей. Иногда ей тоже хотелось, чтобы мама приехала к ней — привезла с собой немного домашнего, женского мира, по которому Марика так соскучилась.

Да, Марика встречала в школе обычных людей. Но никогда не встречала здесь юных девушек. До той самой ночи.

* * *

Они появились неожиданно — слишком неожиданно, чтобы Марика успела хоть что-то предпринять. Темнота, защищавшая ее, вдруг расступилась, вскрытая тихим смехом и неясным шепотом, и из-за деревьев вышли двое, подсвеченные мягким светом. Марика, которая в этот момент мылась, успела лишь отступить в самую глубь пещеры. Одежда осталась лежать у входа в грот, но забрать ее уже не было никакой возможности. Марика затаила дыхание и прислушалась. Сначала не было никаких звуков, кроме журчания воды — если бы не свечение, отражавшееся от мокрого пола пещеры, Марика решила бы, что люди ушли. Затем ей послышался сдавленный стон. Она напряглась и вжалась в холодный влажный камень. Стон повторился, чуть громче, затем еще раз, и еще, и еще, а затем раздался приглушенный крик — и что-то в нем было такое, от чего Марике тут же захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Это был вопль пойманного животного — и одновременно победный возглас охотника. Несколько мгновений снова было тихо, и тут сквозь журчание родника Марика услышала женский шепот: «О, Кристофер!..»

Пальцы вцепились в стены грота мертвой хваткой.

— Все маги… такие?.. — продолжила женщина с придыханием.

— Какие? — голос, ответивший ей, звучал сбивчиво, будто отвечавший ей только что бежал — но Марика все равно узнала его.

Она слишком долго приучила себя не замечать этот голос, чтобы не узнать его где угодно.

— Такие!.. — звонко рассмеялась женщина, Кит шикнул на нее, и тут же наступила новая пауза, заполненная звуком бегущей воды.

— Тебе нужно уходить, — сказал Кит чуть позже все тем же хриплым голосом, но уже чуть ровнее.

— Уже? — спросила женщина, снова с придыханием.

Марика напряженно ждала ответа — но ничего не услышала. А затем снова раздался стон.

Ей казалось, она вросла в камень. Стала частью скалы, холодной и неподвижной. Поначалу Марику трясло, и мучительно хотелось выскочить из пещеры и убежать прочь — но в то же время она не могла пошевелиться, прикованная к стене пещеры смущением и отвращением, которые вызывали у нее звуки снаружи. Темнота побледнела, сменилась предрассветными сумерками, мышцы Марики свело судорогой, и осталась только одна мысль, за которую она отчаянно цеплялась: «Сейчас они наконец уйдут, и тогда я смогу одеться. И согреюсь». Марика представляла себе плотное плетение рубашки, колючую ткань балахона, которые укроют ее окоченевшее тело, обнимут, защитят, как раньше защищала темнота.

Они ушли, когда в ветвях деревьев запели первые птицы, предвещая скорый рассвет. Марика вывалилась из грота и дрожащими руками стала натягивать на себя одежду. Но долгожданного облегчения не наступило. Она не могла согреться.

* * *

Над школой прозвонил колокол, возвещая начало нового дня. Дор в последний раз бросил долгий взгляд на вторую постель, пустовавшую всю ночь, шагнул к двери — но та распахнулась сама. Он едва успел подставить руки.

— Где ты был? — спросил Дор, слегка тряхнув своего соседа по комнате, и за обычным спокойствием в его голосе прорезалось что-то еще. — Что случилось?

— Я очень замерзла, — раздался в ответ еле слышный шепот.

IV. Ворон

Солнце ярко освещало середину двора — ровно то место, где стоял Кристофер. И иногда ему казалось, что стоит отойти, как солнце тоже переместится вслед за ним, проникнет под стройные колонны галереи, нырнет в темный коридор и вспыхнет вокруг него, озаряя удивленные лица вокруг.

Во всяком случае, Кристофер этому бы не очень удивился.

Он был центром, смыслом, жизнью всех, кто его окружал. Друзья ходили за ним по пятам, чуть ли не носили Кристофера на руках, смеялись его шуткам и помогали в самых безумных затеях. Мастера благоволили к лучшему ученику… Впрочем, не все. Но Кристофер надеялся, что сможет рано или поздно расположить к себе и Мастера Тита. Надо было всего лишь найти правильный подход.

— Тилзи! — окликнули его сзади. Кристофер обернулся и улыбнулся. Тобиас, один из самых близких друзей, шел к нему навстречу.

— Миро предлагает послезавтра повторить, — Тоби положил руку Кристоферу на плечо и вопросительно приподнял бровь, спрашивая его мнения. Все, что затевалось в их компании, не могло пройти без согласия Кристофера.

— Не слишком ли быстро? — усмехнулся он. — Леви может что-нибудь заподозрить.

— И ты не знаешь способа провести его? — Тоби поднял и вздернул и вторую бровь.

— Я не рискну пытаться обмануть магией Леви, — отрезал Кристофер без улыбки, слегка поведя плечом, и рука Тоби тут же упала.

Уже который месяц с подачи Миро, единственного парня из их компании, кто жил в столице до попадания в школу, на территорию Кастинии постоянно проходили девушки. Конечно, проще было бы улизнуть самим — но никто из них не знал наверняка, насколько было безопасно выходить за пределы школы без защитного амулета. Получить же такой можно было, только подав запрос самому Магистру, и почему-то никто из компании Кристофера не сомневался, что тот откажет в просьбе отлучиться в город на ночь. Кристофер всего дважды встречался с Магистром — первый раз, когда просил назначить независимую комиссию по теории магии, а второй — когда подавал прошение о зачислении на выбранные кафедры. Ирги, пожалуй, был единственным из Мастеров, в чьем отношении к себе Кристофер был не уверен. Черные глаза Магистра были похожи на его собственные — но в отличие от обволакивающей тьмы во взгляде Кристофера их чернота была пронзительной, пытливой, будто прожигающей душу насквозь. Что Ирги видел в его душе, Кристофер не знал.

Поэтому прогулки на воле исключались. Однако Миро при помощи своих друзей, живущих в городе, сумел придумать способ, как развлечь компанию. И сакральная калитка, через которую испуганные будущие ученики попадали в Кастинию, святую святых аргенской магии, время от времени использовалась для того, чтобы провести в нее нескольких представительниц прекрасного пола и древнейшей профессии. Денег ни у кого из компании не было, но Кристофер наладил оплату мелкими магическими услугами — придуманные им заклинания, которые ученики использовали для шалостей или списывания, легко шли в ход и за стенами школы.

Их компания была достаточно большой, чтобы организовать все безопасно, установив строгую очередность между собой. Один следил за Мастером Леви, один — за тропой к калитке, еще один поддерживал ментальную связь между ними и остальными, собравшимися у входа. И когда оба наблюдавших давали добро, калитка открывалась, и новый запах благовоний и шелка впархивал в стены школы, смешиваясь с запахом фруктов и цветов, опьяняя, маня за собой в теплую темноту сада…

И все же Кристофер считал, что повторять это слишком часто нельзя.

Тоби нахмурился, но спорить не стал. Слово Кристофера не было непререкаемым — хотя, возможно, друг считал, что на пару с Миро уговаривать будет проще. Они вошли под тень галереи — солнце бросило на стену несколько бликов, отраженных от воды в питьевом фонтанчике — когда сзади раздался голос, негромкий и звучный одновременно:

— Тилзи.

Кристофер и Тоби обернулись. В другом конце галереи стоял парень. Ростом он был ниже обоих, и широкое лицо еще не избавилось от детской мягкости черт — но карие глаза были удивительно спокойными и глядели уверенно и твердо.

— Да? — вопросительно склонил голову Кристофер.

— Нам нужно поговорить, — сказал парень.

Кристофер и Тоби переглянулись.

— Я слушаю, — наконец ответил Кристофер, снова обернувшись к парню — но тот покачал головой.

— Не здесь.

Кристофер удивленно приподнял брови.

— В чем дело?

— Я не могу сказать, — снова покачал головой парень, и добавил, пристально глянув в глаза: — Но это очень важно… Кит.

Кристофер вздрогнул. В школе никто никогда его так не называл. Друзья и учителя предпочитали фамилию, женщины — «Кристофер».

Китом его не звали очень давно. С тех пор, как…

Неясные, тревожные образы пронеслись мимо, тронули лицо холодными пальцами памяти.

— Все хорошо, Тоби, — сказал Кристофер, не глядя на друга. Он не спускал взгляда со странного, слишком уверенного в себе парня. — Я разберусь тут и приду к вам… попозже.

Легкий хлопок по плечу — Тобиас обозначил, что услышал, принял — ушел.

— Как тебя зовут? — спросил Кристофер у парня.

— Дориан. И у нас не очень много времени.

— Потому что?..

— Увидишь.

* * *

Дориан быстро шагал впереди, Кристофер следовал по пятам, с любопытством рассматривая широкую спину своего нового знакомого. Они прошли по коридорам, через галереи, холлы и внутренние дворики в жилую часть школы, к маленьким кельям, а Кристофер все гадал, в чем же дело. Он не боялся — но в то же время не мог предположить, что этому парню могло понадобиться от него.

И откуда он знает это имя — Кит.

Кристофер не мог вспомнить, видел ли Дориана раньше. Наверняка видел — во дворе, в коридоре, в столовой — но он не запоминал лиц тех, кто ему встречался. Это была их забота — видеть и запоминать его. Дориан был на год или два младше него, наверное, он был как раз ровесником Марики…

Снова ледяное прикосновение памяти. Кристофер редко думал о доме, в котором прожил последние годы перед школой — жизнь в Кастинии окончательно убедила его, что ему было вовсе не место в хижине посреди дремучих лесов. Для него, Кристофера Тилзи, судьба приготовила совсем другой путь. Он был талантлив, умен, любим всеми. Он должен был стать великим магом.

Он был Лисом.

Но где-то там, в Лесу, все еще жил Волк.

Кристофер поежился.

— Почему ты назвал меня Китом? — спросил он, догоняя Дориана и пытаясь заглянуть тому в лицо. Но парень ничего не ответил. Помедлив у двери одной из келий, он обернулся:

— Она просила никому ничего не говорить.

— Она?.. — переспросил Кристофер. Еще сегодня днем он бы решил, что речь идет об одной из девиц, которых они приводили в школу. Но холодное дыхание памяти все еще жгло кожу, пуская озноб по спине, и Кристоферу пришла в голову безумная, невозможная мысль.

Этого не могло быть.

По сумрачной дороге вдоль высокой каменной стены бежал Лис. Деревья вокруг, хоть и не были детьми Леса, пытались дотянуться до него, склоняя ветви к самой земле — но Лис не обращал на них внимания. Он был занят.

Внезапно серая тень шевельнулась вдалеке у стены, и Лис замер.

— Ты обещаешь, что никому ничего не расскажешь? — спросил Дориан, пристально глядя на Кита снизу вверх. Тот лишь слабо кивнул.

Лис поднял морду и принюхался. Пахло врагом.

А еще — яблоками и цветами.

Дориан толкнул дверь, и Кит шагнул в тесную каморку.

Этого не могло быть — но на одной из узких коек действительно лежала Марика. Ее глаза были закрыты, однако бледное лицо с лихорадочным румянцем было слишком напряженным для спящей.

— Что с ней? — спросил Кит, склоняясь над постелью.

— Позавчера она пришла сюда под утро, продрогшая насквозь. Вечером у нее начался жар, а вчера она не смогла встать с постели. Ночью начала бредить. Я сказал, что позову Мастера Окиэ, но она закричала, чтобы я ни в коем случае не делал этого. А сегодня, ненадолго очнувшись, велела привести тебя.

Кит положил руку на лоб Марики. Ладонь обожгло. Кит взял ее запястье и посчитал пульс.

— Надо звать Мастера Окиэ, — сказал он уверенно, выпрямляясь. — Это воспаление. Если не помочь ей сейчас…

Кит не смог договорить. Ледяные пальцы памяти внезапно сомкнулись на горле и сжали так сильно, что ему стало тяжело дышать.

Он сделал глубокий вздох и повернулся к Дориану.

— Она просила этого не делать, — мягко возразил тот. — И позвать тебя.

— Но что я-то могу сделать?! — с досадой воскликнул Кит. Марика дернулась, не открывая глаз, и тихо застонала.

— Она тяжело больна, — продолжил Кит, понизив голос, но не менее яростно.

Этот Дориан со своими спокойными карими глазами начинал злить его. Неужели тот хотел убить Марику, только чтобы выполнить ее глупую просьбу?!

— Надо позвать Мастера Окиэ, — твердо повторил Кит.

— И тогда, скорее всего, все узнают, что она — девочка, и ее выгонят из школы, — заметил Дориан совершенно ровным голосом.

И только тут Кит обратил внимание. Коротко остриженные волосы, коричневый балахон из грубой шерсти.

— Она учится тут, — тяжело сказал Кит — и сел на вторую постель, закрыв лицо руками.

До сих пор он считал, что Марика зачем-то пришла в школу к нему. Передать важные вести, повидаться с ним — а может, и вовсе поругаться — он не удивился бы любому самому безумному поводу. Но правда была безумнее всего. Она училась здесь. Судя по тому, что они с Дорианом жили в отдельной келье — училась уже достаточно давно. Каждый день Кит, вероятно, встречался с ней — и не знал, что Марика живет здесь, рядом.

Почему она не нашла его сразу, как только пришла сюда?! Почему жила в комнате с этим парнем, который ничем не попытался ей помочь теперь, когда она заболела?!

«Попытался, — поправил в голове голос, почему-то напомнивший Дору. — Он привел тебя».

«Я ничего не умею! — возразил Кит голосу. — Какой от меня толк?»

Но это тоже было неправдой. Он уже начал свое обучение по курсу медицины. Она нравилась Киту куда меньше менталистики — но кое-что он уже знал. Воспалительные процессы, одна из самых частых причин лихорадки. И наиболее легко излечимая. Достаточно убрать причину воспаления, и дальше организму хватит сил восстановиться самостоятельно.

Кит поднялся, шагнул к постели Марики. Ему казалось, он даже на расстоянии чувствовал жар, исходящий от нее, огонь болезни, которая съедала ее изнутри…

«Нужно убрать болезнь, — подумал Кит, протягивая руки над Марикой. — Вытащить ее, вытянуть, уничтожить».

Он прикрыл глаза. Кит никогда этого не делал — никто не допускал начинавших курс до практической медицины — но ему казалось, он знает, что нужно. Жар грел ладони, и Кит мысленно ухватился за него, нащупывая то, что вызвало этот огонь. Он искал нечто опасное, чужеродное, что-то, что не имело к Марике отношения, что не было ею… Ладоням становилось все жарче, Кит понял, что у него получается, но не останавливался, искал дальше, вытягивал из ее тела все, что казалось ему враждебным, лишним…

Внезапно раздался громкий рык, и прямо перед Китом возникла оскаленная пасть Волка. Он вскрикнул, опустил руки и открыл глаза.

В келье было очень тихо. Марика по-прежнему лежала неподвижно, но Киту показалось, что ее дыхание стало ровнее. Он хотел снова померить ее пульс, когда ощутил на руках что-то липкое и влажное. Кит посмотрел на свои ладони — и увидел, что они покрыты толстым слоем густого зеленоватого гноя.

Он пошатнулся, согнулся в проходе между двух коек — и его вырвало.

* * *

Долгое, очень долгое время вокруг была только густая, липкая тьма. Она не была пустотой, небытием — нет, тьма обступала Марику со всех сторон, давила, одновременно сковывая движения и побуждая вырваться, спастись. Проснуться.

Когда Марике это наконец удалось, вокруг тоже было темно — потолок кельи был лишь слегка подсвечен сиянием магического шара. Она осторожно вздохнула — воздух оказался свежим, даже, пожалуй, чересчур холодным, но после липкой тьмы это было приятно.

— Я, кажется, перестарался, — слева раздался хруст яблока.

Марика повернула голову — очень медленно, будто заново вспоминая, как нужно это делать. Дор сидел на своей кровати, скрестив ноги, а над его головой висел светящийся шар.

— Хотел проветрить тут, — продолжил между тем Дор. — Но воздух, кажется, не мой конек.

Марика слабо улыбнулась. Управлять стихиями по-настоящему умели только ученики-материалисты, и то не все.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Как ты? — Дор отложил в сторону яблоко — что делал крайне редко — и придвинулся поближе. — Выспалась?

Марика замерла. Воздух в комнате внезапно стал еще холоднее.

— Кит рассказал тебе, — еле слышно пробормотала она наконец пересохшими губами.

— Ты бредила, Маар, — мягко сказал Дор. — А потом валялась в беспамятстве несколько дней. Тут уж можно было ничего и не рассказывать.

Марика отвернулась и с досадой посмотрела на потолок, чувствуя, как щеки заливает жаром.

— Но я и так знал, — добавил Дор.

Она снова повернула голову, на этот раз куда быстрее.

— Как давно?

— Всегда, — ответил он — как-то странно.

Так, что в холодном воздухе внезапно запахло яблоками и цветами.

— Хочешь есть? — спросил Дор уже своим обычным голосом.

— Только пить, — пробормотала Марика.

Он помог ей, поддерживая голову, пока она жадно глотала прохладную воду, а затем помог лечь обратно на подушку.

— Спи, Маар, — тихо велел Дор. — Набирайся сил.

* * *

И силы ей понадобились.

Потому что на следующий день Марику наконец хватились.

В первый день ее отсутствия Дор говорил, что его друг простудился. Насморк не считался чем-то серьезным, достойным помощи Окиэ — но сам Мастер просил учеников не ходить при этом на занятия. На следующий день Дор, наверное, не стал бы бросать Марику, если бы не понимал, что их совместное отсутствие вызовет еще больше подозрений. После занятий он нашел Кристофера Тилзи, благодаря которому Марике тут же стало лучше. Она проснулась поздним вечером и почти тут же снова заснула хорошим, крепким сном.

А утром, почти сразу после того, как Марика проснулась, в дверь их кельи постучали.

* * *

Марика вскинула голову — сердце заколотилось в груди, и она была совершенно, абсолютно уверена, что это Кит.

Кит, который ее вылечил. Который ее спас. Дор только что рассказал ей обо всем — и тут раздался стук, и это наверняка пришел Кит, чтобы проведать ее.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Мастер Леви.

— Маар из Оры, — сказал он тихо, — Магистр вызывает тебя к себе.

Сердце Марики подпрыгнуло в последний раз и замерло в груди тяжелым камнем. Она увидела, что Дор хочет что-то возразить, но остановила его взглядом. Какая разница, что она еще слишком слаба? Если ее действительно собираются выгнать из школы?

Марика медленно поднялась на ноги, и голова тут же страшно закружилась.

«Ничего, — подумала она, бредя вслед за Мастером Леви, — осталось недолго».

Несколько раз ему приходилось останавливаться, чтобы подождать Марику — но идти быстрее она не могла при всем желании. Мимо проходили ученики, и ей казалось, что они смотрят на нее и шепчутся за спиной — но между ними и Марикой была будто слюда, полупрозрачная стена, сквозь которую было видно и слышно лишь отголоски образов и слов. Они были там, в школе, спешили на завтрак, повторяли заклинания или три основных закона магического равновесия, но Марики среди них больше не было. Она оказалась по другую сторону стены.

Кабинет Магистра находился на верху самой высокой башни — пройдя треть подъема по винтовой лестнице, Марика решила, что умрет прямо тут. Она задыхалась, перед глазами поплыли темные круги. Мастер Леви в очередной раз обернулся. Пристально посмотрел на Марику, судорожно вцепившуюся в гладкие деревянные перила. Спустился на несколько ступеней, оторвал ее руку от поручня, потянул за собой, и Марика явственно почувствовала, как через его теплую сухую ладонь тело начало наполняться силой. Это немного помогло, хотя на последних ступенях она все равно дышала с трудом. Мастер Леви — тоже.

Наверху оказалась широкая площадка с единственной дверью, темной и тяжелой на вид. Леви выпустил руку Марики и постучал. Изнутри не донеслось ни звука, но Мастер открыл дверь и жестом поманил ее войти.

* * *

Комната была небольшой — неудивительно, если учесть, что она находилась наверху башни — но просторной. Вероятно, все дело было в полном отсутствии мебели — через узкие окна света попадало совсем немного, но он освещал лишь пол из неровных плит и такие же неуютные каменные стены. Сперва Марика решила, что и Магистра тоже в комнате нет — но затем из тени между двух окон навстречу им шагнула темная фигура.

— Леви! Что вы здесь делаете?

Глаза уже успели привыкнуть к сумраку, поэтому Марике удалось разглядеть Магистра. Он был невысокого роста — наверное, чуть выше Дора — но черный балахон придавал фигуре внушительности. Волосы цвета воронова крыла топорщились на голове, словно мокрые перья, темные глаза впились в Марику, будто пытались высмотреть там что-то необычное. Магистр был смуглым, но не таким, как Леви — его кожа имела странный, желтоватый оттенок.

— Но вы же сами велели привести ее…

— Я сказал «когда ей станет лучше»! — гаркнул Магистр так, что Марика вздрогнула. — Ты посмотри — на ней лица нет!

— Магистр, я… — начал было Леви, но тот нетерпеливо махнул рукой — широкий рукав взвился черным крылом.

— Ступай. Раз уж все равно она тут. Надеюсь, сознание не потеряет.

Мастер Леви молча поклонился, отступил назад и вышел из комнаты. Дверь захлопнулась за спиной Марики, оставив ее один на один с Магистром и жгучим чувство стыда. Мало того, что все знали о том, кто она на самом деле — ее еще и считали слабачкой, готовой чуть что хлопнуться в обморок.

А больше всего огорчало, что это было совсем недалеко от правды. Она едва держалась на ногах.

— Сядь, Моар, — резко приказал Магистр.

Она растерянно оглянулась, готовая сесть и прямо на пол, и увидела справа от себя большое резное кресло. Как Марика не разглядела его сразу, оставалось загадкой: оно было таким огромным, что могло бы, наверное, послужить троном. Однако сейчас Марике было не до того — задача пройти несколько шагов к креслу и не упасть потребовала от нее предельной сосредоточенности. Опустившись на мягкое, обитое кожей сидение, Марика украдкой выдохнула и почувствовала себя значительно лучше. Магистр, кажется, тоже успел успокоиться — во всяком случае, он уже не выглядел таким сердитым, как раньше.

— Прости, что тебя притащили сюда, — внезапно сказал Магистр, причем в его голосе звучало искреннее раскаяние. — Я велел Леви дождаться…

Он не закончил фразу, пробормотав только что-то неразборчивое, и отошел к одному из окон. Мутный свет вырезал профиль — крупный орлиный нос, высокий лоб, острый подбородок. Марика следила за Магистром со смесью уважения и удивления. Велеть дождаться, когда ей станет лучше, чтобы выгнать из школы — это было неожиданным проявлением заботы и внимания к ученику, чья судьба, по идее, уже не должна была бы волновать Магистра.

«Не к ученику, — мысленно поправила она себя. — К ученице. В этом-то вся и проблема».

— Мне очень жаль, Моар, что мы снова встретились при таких обстоятельствах. Если бы твоя мама послушалась меня тогда…

— Вы знаете мою маму? — изумилась Марика, забыв про то, что перебивать Магистра было верхом невежливости.

Впрочем, если ее все равно собираются исключить, то какая разница?

— Почему ты говоришь мне «вы»? — нахмурился Магистр, а Марика еще сильнее удивилась. Конечно, ввиду грядущего исключения можно было пренебречь некоторыми правилами — но не до такой же степени?

— А впрочем, действительно, мы же совсем незнакомы, — пробормотал он и неожиданно улыбнулся. — Конечно, я знаю твою маму. Да и с тобой мы уже виделись раньше. Ты не помнишь меня?

И внезапно Марика вспомнила. Холодный февральский ветер, человек на дороге, непроницаемое лицо мамы, черная ладонь незнакомца.

— Вы приходили тогда к нам! — воскликнула она.

— Я должен был еще тогда забрать тебя с собой. Тогда бы не случилось всей этой… неприятной истории, — Магистр тяжело вздохнул.

— Но… — Марика начала говорить и тут же замолчала.

Если Магистр знал ее еще тогда, знал ее маму — значит, он знал, что она — девочка. Но он сказал, что должен был взять ее с собой. С собой — куда? Сюда? Но ведь девочки не могут учиться в Кастинии. Так ведь говорилось в том письме?

Внезапно Марику снова осенило:

— Это вам мама написала. Когда просила принять сюда.

Магистр снова кивнул.

— И вы отказали. Потому что я — девочка.

— Прости. Но в тот момент я не смог бы убедить совет Мастеров сделать подобное исключение. Если бы твоя мама отпустила тебя со мной, когда я приходил к вам…

Он снова не закончил предложение, и Марика разозлилась. Этот человек, по всей видимости, был виноват во всем, что произошло с ней за последний год — во всех ее невзгодах и несчастьях — и он к тому же толком ничего не объяснял. Поэтому, когда Марика задала ему вопрос, голос ее звучал довольно холодно:

— И что бы изменилось? Если бы вы забрали меня тогда?

— Ты бы выросла здесь со мной. Все бы знали, что ты моя дочь, и…

На этот раз он явно собирался договорить — но осекся, пристально глядя на Марику.

— Дочь, — повторила она глухо.

Наступила абсолютная, непроницаемая тишина.

— Она не говорила тебе, — сказал Ирги очень тихо.

Марика только покачала головой.

— Прости, — пробормотал он. — Наверное, об этом тебе тоже следовало узнать как-то по-другому.

— Ты знал, что я твоя дочь, — медленно проговорила Марика. — Ты знал — и не пустил меня сюда.

— Я бы не смог их уговорить, Моар! — нетерпеливо взмахнул Ирги крыльями-рукавами. — Тита, Окиэ, остальных — пожалуй, только Леви поддержал бы меня, да и то вряд ли. Сейчас уже не те времена!

— Ты — Магистр, и не смог бы их уговорить? — в голосе Марики послышалась издевка.

— То, что у меня есть власть, не делает меня всесильным, Моар.

— И ты не готов был рискнуть властью для своей дочери?

— Я не готов был рискнуть сотнями учеников, за которых отвечаю! — внезапно повысил голос Ирги, и Марика тут же вжалась в огромное кресло. Глаза Магистра сверкали в темноте.

— Конечно, я не должен был отказываться от тебя, — сказал он уже тише и спокойнее. — Но подвергать тебя и Дору всем опасностям путешествия сюда, чтобы потом все равно отказать…

Он снова не закончил предложение и отвернулся к окну — но Марика уже не хотела злиться. Она внезапно почувствовала смертельную усталость, и ей хотелось одного — поскорее убраться отсюда. Оказаться как можно дальше.

— И что теперь? — спросила она безразлично.

— Теперь я наконец знаю, что ты учишься здесь, — хмыкнул Ирги, но тут же добавил уже серьезнее, повернув к Марике свой резкий профиль:

— Ты очень смелая, что решилась на такое. Это было безумием — но ты все равно молодец.

— Ну, все равно все закончилось, — пожала плечами Марика. Сейчас ей и впрямь было все равно.

— О чем ты говоришь?

— Теперь все знают, что я девочка. Значит, я больше не могу здесь учиться.

— С чего ты взяла?

Марика непонимающе уставилась на Ирги.

— Но ведь ты сам сказал, что не смог бы их уговорить…

— Я не смог бы уговорить их принять тебя, Моар. Но теперь, когда все они знают, какой ты маг, никто из них не захочет тебя исключать. Тит, между прочим, очень хвалил тебя, — добавил Ирги с улыбкой.

— Мастер Тит? — недоверчиво переспросила Марика.

— Он самый.

— Зачем же тогда меня привели сюда? Если не собирались меня исключать?

— Я всего лишь хотел узнать у тебя, в каком статусе ты предпочла бы остаться. Быть и дальше мальчиком — или открыть всей школе правду.

Марика ничего не ответила. Она не знала ответа — как не знала вообще, хочет ли тут остаться.

— У меня есть вопрос, — сказала она наконец.

— Какой, Моар?

— Кто меня выдал? — Марика посмотрела в лицо Ирги, прямо в его темные глаза Ворона.

Он долго молчал.

— Кит? Или Дориан? — продолжала допытываться Марика.

Ответ на этот вопрос был очень важен. Он должен был решить все.

— Кристофер, — наконец сказал Ирги тихо.

Марика медленно кивнула. Затем осторожно — не приведи Лес упасть сейчас! — поднялась из кресла и, ни слова не говоря, повернулась к выходу.

— Моар, — позвал Ирги.

Она обернулась.

— Прости меня.

Марика немного подумала. Затем кивнула.

Не потому, что простила. Потому что очень устала.

— Прощай, Иргиэ.

— До встречи, Моар.

* * *

Дор. Это была единственная мысль, которая заставила ее остаться. Она ненавидела всех — Ирги, свою мать, Кита. Мастеров Кастинии, которые не захотели ее пустить только потому, что она девочка. Учеников Кастинии, которые понятия не имели, чего ей стоило учиться здесь.

Она ненавидела их всех — всех, кроме Дора.

Без Мастера Леви, спешившего поскорее притащить ее к Магистру, Марика шла очень медленно. Во всей школе стало темно — дело было не в узких окнах в башне Ирги, просто приближалась гроза. Тяжелые тучи клубились в небе, и душный воздух застыл в коридорах, галереях и внутренних двориках.

Марика вышла на главный двор — тот самый, в который смотрели окна кабинета Мастера Тита. Те самые, которые она когда-то разбила.

Она заметила Кита сразу — высокая фигура, медовые волосы, резкий голос. Остановилась под колоннадой галереи, выждала несколько мгновений — и закричала, что было сил:

— Тиласи!

Он обернулся — все вокруг обернулись к ней. Вдалеке прогремел гром.

Серая тень поднялась и пошла навстречу Лису.

Кит смотрел на Марику — впервые за многие месяцы они смотрели друг другу в глаза.

— Я хотел помочь, — сказал он очень тихо — но в наступившей тишине Марике было слышно каждое слово. — Так будет лучше для тебя.

Марика усмехнулась — Волк ощерился:

— Ты думаешь, что меня исключили?

Кит прищурился — Лис припал на передние лапы.

— Я остаюсь здесь, Лис. И если ты еще раз встанешь на моем пути, я напомню тебе, кто я.

Кит долго молчал, а когда ответил, его голос звучал очень спокойно:

— Я помню, Волк.

У каменной стены раздалось рычание. Оно становилось все громче и громче, стена, земля, деревья в далеком Лесу задрожали от этого жестокого, первобытного, древнего звука. А затем небо вспыхнуло лентами огня, рассыпалось громом, разверзлось проливным дождем, и потоки воды смыли следы Волка и Лиса, исчезнувших во тьме.

V. Генезис

День был расписан по мгновениям — каждый вздох запланирован, продуман, рассчитан. Конечно, оставалось место и для маневра, для сбоев, ошибок и изменений — но это все тоже было предусмотрено заранее. Только так, не оставляя места для лишних мыслей, Марика могла существовать. И часть ее сознания, та, что пробуждалась лишь в самый поздний час, перед сном, знала — если остановиться, смысл исчезнет. Если не планировать каждый вздох, однажды можно забыть, зачем дышать.

На следующий день после разговора с Магистром Марика пришла к Мастеру Леви и сказала, что хочет оставить все как есть. Она пришла в Кастинию как мальчик — значит, мальчиком и продолжит свое обучение. Единственной уступкой, о которой попросила Марика, была возможность раз в неделю пользоваться купальней в одиночестве. Против этого никто не возражал, и таким образом было устранено последнее существенное неудобство. Последняя проблема, с которой следовало сражаться.

Опасность разоблачения больше не угрожала Марике. Магия давалась легко — и даже тогда, когда нужно было совершать усилие, это все равно приносило удовольствие. Тилзи тоже перестал быть проблемой: его присутствие в школе стало такой же скучной константой, как колонны внутреннего двора. Оказалось, что в этом качестве не замечать его было проще всего. Марика не обращала особого внимания на колонны, если ей не нужно было их обойти — так с чего обращать внимание на Тилзи?

Только в самом начале это было непросто: когда он всякий раз при виде Марики невольно впивался в нее взглядом. Это раздражало — колонны, в отличие от Тилзи, так себя не вели — но со временем и он стал игнорировать Марику, и все вернулась на круги своя.

К бессмысленной, слишком простой жизни.

Даже Дор, так выручавший ее раньше, теперь не мог помочь выпутаться из серой рутины. Его странности стали привычными, вкус яблок приелся, а улыбка казалась само собой разумеющейся. К тому же Марике казалось, что Дор теперь знает про нее слишком много. Он легко согласился продолжить игру, перестал обращаться в женском роде и вообще вел себя так, будто ничего не произошло. Но Марика больше не могла доверять ему так же, как раньше.

Впрочем, она больше никому не могла доверять. Все вокруг обманули и предали ее.

Она ушла бы из школы домой — но видеть Дору тоже не хотела. Марика перестала писать письма и читать те, что приходили ей. Тем временем в Кастинии началась зима, похожая на холодное лето в горах, но безрадостная, промозглая и серая от постоянных дождей. Простуды стали в порядке вещей, и Мастер Окиэ махнул рукой на попытки отделить больных от здоровых. Марику он осмотрел через несколько дней после ее разговора с Магистром — осмотрел очень внимательно, что-то бормоча про безумие, которое затеяли эти дети. Ей было неуютно под взглядом высокого, сухощавого седого Мастера, который клал ей руку между лопаток, заставляя по-разному дышать и задавал вопросы, на которые она постеснялась бы ответить даже матери.

— Я — врач, Маар, — мягко сказал Окиэ. — Я спрашиваю тебя, потому что это поможет мне точно понять, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в порядке, — буркнула Марика, чувствуя, что краснеет, и краснея от этого еще сильнее.

— Мне тоже так кажется, — внезапно улыбнулся Мастер, и морщины на худом лице сложились в новый узор. Окиэ, как и Дор, улыбался не только губами.

— Откуда вы знаете? — неожиданно для самой себя спросила Марика.

— Потому что маг, если он хороший медик, может и на расстоянии определить, чем болен человек.

— Тогда зачем вам было прикладывать ладонь к спине и расспрашивать меня?

— Даже самый хороший медик может ошибиться. Но я уверен, что твоя мама хорошо наставила тебя во всех важных вопросах, — продолжил Окиэ, — а следов твоей недавней болезни я тоже не вижу. Так что можешь идти.

Марика, жаждавшая сбежать все время, пока шел осмотр, помедлила.

— Если я пойду на медицину, то буду вашим учеником, верно?

— Конечно.

— А… Кристофер? Он тоже учится у вас?

Окиэ усмехнулся.

— Учится. Но не очень усердно. Мне кажется, практический опыт, полученный с тобой, разочаровал его. Кристофера больше интересует теория.

Марика кивнула.

Несколько недель спустя она попросила разрешения увидеться с Магистром.

— Моар! — радостно воскликнул Ирги — но она покачала головой.

— У меня короткий вопрос. Что нужно сделать, чтобы я могла выбрать кафедру и начать учиться именно на ней?

— Закончить все курсы второй ступени, сдать экзамены и получить разрешение от Мастера кафедры, что он готов тебя принять, — сухо ответил Магистр.

— Я могу закончить курсы досрочно?

— Сроки каждый Мастер устанавливает самостоятельно.

Марика только кивнула.

— И какую кафедру ты выбрала, если не секрет? — поинтересовался Ирги, пристально глядя на нее.

— Медицину, — коротко ответила Марика. — И менталистику.

* * *

Тихо. Прохладно. Пахнет старой кожей, бумагой, деревом книжных полок. Этот запах — родной, привычный, свой. Запах, который с самого первого дня пообещал: «Тебя никто не тронет. Ты в безопасности. Здесь только ты — и мы».

Если бы Марика могла, она бы поселилась в библиотеке. Впрочем, так почти дело и обстояло — каждый день она сидела здесь с самого обеда и до позднего вечера. Если бы не Дор, Марика и впрямь оставалась бы ночевать в огромном зале, в центре лабиринта, выстроенного из бесконечных стеллажей.

Но Дор съедал последнее яблоко — во всяком случае, он утверждал, что оно было последним — говорил твердое и безоговорочное «пора», и они уходили. Безопасный мир оставался за высокими дверьми библиотеки, и снова приходилось возвращаться в промозглую и неприятную реальность.

Что делал в библиотеке Дор, было Марике не совсем ясно. Он редко брал в руки книгу, хотя охотно обсуждал то, что читала она. В остальное же время Дор спал, жонглировал яблоками, ел их, предлагал Марике и доводил старого Мастера Либри до белого каления, немедленно заставляя яблоки исчезнуть, как только тот требовал от Дора убрать еду из библиотеки.

— Я скоро закончу вторую ступень, — заметила как-то Марика, оторвавшись от книги.

— Я знаю, — невозмутимо улыбнулся Дор, жонглируя пятью яблоками одновременно.

— И кого ты тогда будешь развлекать? — хмыкнула она.

— Кто тогда будет развлекать тебя — вот в чем вопрос, — все так же невозмутимо заметил Дор. Одно из яблок подлетело слишком высоко и упало на стол прямо рядом с Марикой. Гладкий бок треснул, и на столешницу потек сладкий сок. Дор быстро повел рукой, и все яблоки исчезли до того, как библиотекарь выглянул из-за угла и подозрительно прищурился.

— Ты мог бы тоже попробовать сдать экзамены раньше, — пробормотала Марика, снова уткнувшись в книгу.

— Это ничего не изменит. — Снова этот спокойный тон. Марика вскинула голову и раздраженно спросила:

— Почему?

— Потому что я все равно не пойду на те кафедры, которые выбрал ты.

— Откуда ты знаешь, что я выбрал? — удивилась Марика. Она никому не говорила об этом, кроме Ирги.

— Я знаю, что выбрал Кристофер, — усмехнулся Дор. Достал из кармана яблоко и положил перед Марикой. — Не засиживайся допоздна.

* * *

Она догнала его в коридоре.

— Ты обиделся?

— Обиделся? — обернулся Дор. — Ты забыл яблоко.

— Плевать на яблоки. Ты обиделся, что я собираюсь на те же кафедры, что и… он?

— Обиделся? — Дор остановился и посмотрел на Марику, как ей показалось, насмешливо.

— Прекрати повторять! Ты можешь ответить на вопрос?

Дор нахмурился. Марика нетерпеливо вздохнула.

— Нет, Маар, — медленно проговорил Дор. — Я не обиделся.

Она с облегчением выдохнула.

— Могу и я теперь спросить тебя кое о чем? — продолжил он.

— Конечно.

Дор пристально посмотрел ей в глаза — во второй раз за все их знакомство без улыбки, спрятанной хоть где-нибудь на широком лице.

— Ты уверен, что выбрал правильно? — спросил он тихо.

В воздухе пахло цветами и яблоками. И неожиданно Марика разозлилась. Какое Дору делу до того, что она выбрала?!

— Да, я уверена, — резко бросила Марика, развернулась и побежала прочь.

Далеко-далеко, между Лесом и темнотой, Волк хищно усмехнулся, ощерив клыкастую пасть.

* * *

С тех пор они почти не разговаривали. Перекидывались парой слов утром, молча завтракали, молча шли на занятия. После обеда Марика исчезала в библиотеке — но теперь одна. Дор перестал приходить, и теперь ничто не отвлекало ее от книг. Резкий ветер наконец сорвал облака с низкого неба, и когда промокший насквозь сад заблестел в робких лучах весеннего солнца, Марика сдала экзамены. В день, когда она получила разрешения от Мастера Тита и Мастера Окиэ и подписала их у Магистра, Дор возник за плечом в коридоре — чего уже не делал очень давно — и сказал прямо в ухо:

— Поздравляю.

Марика резко обернулась.

— Спасибо, — немного смущенно ответила она. По тону Дора было непонятно, действительно ли он поздравляет ее. — Теперь мы совсем перестанем видеться, наверное.

— Мы все еще живем в одной комнате, — напомнил Дор с улыбкой.

— Ну да, — Марика совсем смутилась.

Но, как ни странно, она оказалась права. После перехода на новую ступень проводить в библиотеке требовалось чуть ли не больше времени, чем перед экзаменами — когда ночью Марика возвращалась в комнату, Дор уже спал, а утром часто вставал и уходил до того, как она просыпалась. Раньше он тоже часто пропадал ни с того, ни с сего, но потом всегда появлялся рядом, когда она меньше всего этого ожидала.

Больше Дор рядом не появлялся. В конечном счете он тоже ее обманул и бросил. Как и все остальные.

Марика злилась, молчала, если по утрам они все-таки вставали одновременно, специально задерживалась в библиотеке допоздна. В какой-то момент она поймала себя на том, что начинает днем искать его — высматривать по пути с занятий, на которые они раньше ходили вместе. Но вся вторая ступень выходила из класса, а Дора среди них не было. Если бы Марика сама не видела его иногда в собственной комнате, то решила бы, что Дор просто ушел из школы.

Он возник внезапно — как обычно, как всегда, но сейчас Марика действительно этого не ожидала. Она бежала с анатомии на сенсорику — иногда занятия двух кафедр шли одновременно, и Марика успевала только на половину одного и половину другого — когда столкнулась с Дором, спешно выходившим из дуэльного зала. Ученики второй ступени там никогда не занимались.

— Ты что здесь делаешь? — выпалила она.

— Тоже, что и ты, я полагаю, — усмехнулся Дор. — Пытаюсь быть в двух местах одновременно.

Марика помотала головой:

— Что ты делаешь здесь?

— Тороплюсь, Маар. — Дор прошел мимо нее, на ходу доставая яблоко из кармана.

— Дор! — крикнула она ему в спину. — Что происходит?

— Все хорошо! — он развернулся и прошел несколько шагов спиной вперед, улыбаясь Марике. — Ты же не думаешь, что только вам с Китом можно пойти на две кафедры одновременно?

И на этих словах он повернулся и убежал.

На сенсорику в тот день Марика так и не пришла. Она знала, что Мастер Тит наверняка припомнит ей это в следующий раз — но впервые за зиму возможные проблемы с учебой не сильно волновали Марику.

* * *

Конечно, он выбрал креационистику и протекционистику. Марика даже удивилась, как она могла ожидать что-то еще. Яблоки не просто так появлялись в его кармане каждый день, и она своими глазами видела однажды, как Дор создал магический щит. Только сейчас, перейдя на следующую ступень обучения, Марика поняла, насколько сильным было то заклинание. Не всякий взрослый маг смог бы такой сотворить, если только он не был одаренным протекционистом. Дор, видимо, был.

Но именно это разочаровало Марику больше всего. До сих пор она считала и яблоки, и щит необычайными, волшебными особенностями самого Дора. Чем-то таким, что отличало его ото всех остальных людей. А он, оказывается, был самым обычным. Просто имел врожденную склонность к определенной магии. Точнее, двум видам магии.

Знай Марика чуть лучше мир магов, она бы понимала, что очень редко кто выбирал сразу две кафедры одновременно. Но ведь Кит выбрал, и она тоже — Дор прав, не им же одним так можно. В конце концов, он был точно таким же, как они.

Единственное, чему не учили ни на одной кафедре — незаметно появляться в самый неожиданный момент. И вот это Дор по-прежнему умел делать, как никто другой.

Бесследно исчезать, впрочем, тоже.

* * *

Когда Марика выбрала медицину и менталистику, она не рассчитывала, что станет чаще встречаться с Китом. Он был на другой ступени обучения, посещал классы в другое время, ходил на те занятия, до которых Марику еще не допускали. Не то чтобы она не готова была его встретить — кто боится пройти мимо очередной колонны? — но все-таки считала, что этого не произойдет. Что ему было делать в ее классе?

Однако никакого злого умысла в этом не было. Кит пропустил генезис ради анатомии на прошлой ступени. Марика же решила, что анатомию вполне способна выучить и без лекций, по атласам и трактатам. Она даже надеялась, что сможет чуть опередить свой курс, чтобы как можно скорее попасть в анатомический театр. А вот генезис выучить по книгам не получилось бы — его вел Мастер Тит, который на экзаменах всегда задавал вопросы по собственным лекциям. Поэтому Марика шла в класс, готовая внимательно слушать и записывать. Там уже ждало десять человек с ее курса — и колонна.

Марика скользнула по Киту взглядом, прошла к свободному месту и села.

И так она поступала каждое занятие по генезису — выбирала, где сесть, и все внимание обращала на то, что говорил Мастер Тит. Марика прилежно конспектировала лекции, а в библиотеке читала книги по истории магии, чтобы быть готовой отвечать на вопросы «с опережением курса», которые Тит очень любил задавать ученикам.

Она не догадалась вовремя, что вопросы задавались вовсе не для того, чтобы на них отвечали.

* * *

— Кто может мне назвать основные теории происхождения Кругов? — Мастер Тит сложил руки на животе и довольно осмотрел класс. Все молчали — и только Марика подняла руку.

— Да, Маар? — нахмурился Мастер. — Что?

— Я хочу ответить на вопрос, Мастер.

— Хм, — недовольно выдохнул Тит. — Хорошо, Марика, мы слушаем тебя.

— Основные теории происхождения Кругов — это теория нарушения баланса миров, последствия магического афтершока… И легенда о Короле Леса.

Лицо Тита помрачнело.

— Откуда ты взял эту глупость? — спросил он резко.

Марика смутилась.

— В «Истории магии» Эдуардо Маргела, Мастер.

— Я не помню, чтобы Магистр Маргел писал о детских сказках, — насмешливо заметил Тит. — Он был серьезным ученым.

Марика покраснела и опустила глаза.

— О Короле Леса сказано в «Легендах Аргении», Мастер.

Тит громко фыркнул.

— Генезис, Маар, — это наука, и сборники популярных сказок не имеют к ней никакого отношения. Однако первые две теории ты назвал правильно, и сейчас мы их обсудим…

— Но, Мастер, — внезапно вскинула голову Марика, — легенда о Короле Леса наиболее полно объясняет природу разных Кругов. Например, почему сила некоторых из них уже на исходе.

— Сила всех Кругов бесконечна, — отрезал Мастер Тит.

— Это неправда! — воскликнула Марика — и сама испугалась своего голоса. Но отступать было уже поздно. — Мастер, я знаю Круг, время которого очевидно подходит к концу.

Мастер Тит недоверчиво посмотрел на нее.

— И где же ты видел такой Круг, Маар?

— Там, откуда я родом… Мастер.

— И ты считаешь, что можешь определить характер силы Круга?

— Да, Мастер, — уверенно кивнула Марика. Она точно знала, что Круг, в которым она впервые сотворила заклинание, был старым, умирающим.

— Ты ошибаешься, — сухо бросил Тит и повернулся к остальным ученикам, которые смотрели на Марику со смесью восхищения и неприязни. Все, кроме одного.

Далеко-далеко, между Лесом и темнотой, Волк повернул серую морду к Югу и заинтересовано наклонил голову.

— Кит! — крикнула Марика. Тот вздрогнул от неожиданности и настороженно взглянул на нее. — Ты ведь тоже был в нашем Круге! Ты знаешь, что я говорю правду!

Весь класс во главе с Мастером Титом обернулся к Киту. Тот долго молчал и наконец медленно проговорил:

— Я не помню такого.

Далеко-далеко, между темнотой и Лесом, Лис тихо рассмеялся, огласив сумрачное небытие довольным тявканьем.

Волк зарычал.

— Благодарю, Тилзи, — кивнул Мастер Тит. — А теперь, если Маар закончил спорить о том, в чем совершенно не разбирается, вернемся к разумной и обоснованной науке о генезисе. Маар же может покинуть класс — и никогда больше в него не возвращаться.

Марика очень медленно поднялась, забрала свои книги и вышла из класса. Ее трясло от бешенства. В галерее она попыталась себя успокоить несколькими глубокими вдохами — но, кажется, лишний воздух лишь раздул ярость, которая разгоралась в ней пожирающим все пламенем.

Он опять предал ее. Снова подставил. А она сама-то! Тоже долго думала, обращаясь к Киту за поддержкой!

Нужно было срочно уйти — спрятаться в библиотеке, у грота, хотя бы в своей комнате — но вместо этого Марика ходила по галерее взад и вперед, с каждым новым шагом…

…Волк зарычал громче…

…Злясь все сильнее, пока наконец обжигающая ярость не превратилась в холодную решимость. И когда дверь класса распахнулась, и вслед за остальными учениками в галерею вышел Кит, Марика звонко крикнула:

— Тиласи!

Он мгновенно повернулся к ней. Конечно, он повернулся — Марика наконец поняла, что имел в виду Дор, когда говорил, что знать чужое хедийе опасно. Человек, названный своим данным именем, не мог тебе не ответить. Таковы были законы Леса.

Леса, в который в Кастинии, кажется, никто не верил.

— Что? — тихо спросил Кит, глядя на Марику исподлобья.

— Ты снова помешал мне.

— Я никому не мешал.

— Ты соврал!

— Вот и нет, Моар, — прищурился Кит. — Я честно сказал, что не помню.

— Ты снова подставил меня!

— Ты сама себя подставляешь раз за разом. И я тут ни при чем.

Марика вспыхнула. Ученики из класса стояли чуть в стороне, но явно слышали каждое слово. Кто-то переглянулся.

— Ну знаешь что, Лис…

Кит успел отреагировать — все-таки он был старше и куда дольше учился менталистике. Удар, который мысленно послала Марика, был слишком очевидным, чтобы у нее был шанс достать Кита. Он легко рассеял идею еезаклинания небрежным движением руки. Усмехнулся — тонкие губы насмешливо изогнулись.

— Ты правда хочешь этого, Волк? — спросил он, бросив на пол свои книги. Кто-то из учеников подобрал их — Кит и в этом классе успел завести преданных поклонников.

Марика ничего не ответила, только осторожно положила книги у основания одной из колонн и отступила во двор, который окружала галерея. Кит шагнул следом.

Конечно, он был старше и учился дольше. Но то время, которое Кит тратил на создание мелких хитроумных заклинаний, Марика провела в библиотеке, изучая анатомию. Она ни разу еще не видела настоящих внутренностей человека — но считала, что и теории должно хватить, если как следует сосредоточиться. Все, что ей было нужно — это время на концентрацию.

Волк оскалил клыки.

Но Кит не дал ей этого времени. Он начал быстро перебирать руками, плетя тонкую паутину заклинания, которое опутывало разум Марики и мешало думать. Ей показалось, что двор затянуло густым туманом, в котором тонули контуры окружающих галерей, звуки, запахи, даже сами чувства…

Лис кружил в полумраке, припадая на тонкие лапы и повиливая длинным пушистым хвостом.

«Я должна справиться, — подумала Марика, с трудом продираясь мыслями сквозь серую пелену. — Если я проиграю сейчас — я проиграю навсегда».

Волк закрутился на месте, пытаясь уследить за мягкими неуловимыми движениями Лиса.

Марика зажмурилась, и попыталась отчетливо представить себе сердце Кита. Оно бьется где-то там, живое, горячее, и все, что нужно — это дотянуться до него.

Она — Волк. Она прыгнет вперед и достанет его.

Марика выбросила перед собой руки, вложив в удар все свои силы.

Кит хорошо учился менталистике. Он увидел, что пытается сделать Марика — и тоже поднял ладони, набрасывая на нее новый слой паутины, самый толстый, на какой был способен. Такой, чтобы целиком окутать ее, похоронить, спрятать навсегда…

Волк прыгнул.

Лис прыгнул навстречу.

Раздался оглушительный грохот и тут же туман исчез, а Марика ясно увидела школьный двор, залитый солнечным светом, учеников, столпившихся по периметру, и Мастера Тита с Дором, застывших друг напротив друга в одинаковой позе, припав на одну ногу и наклонившись вперед. Марика уже видела такое — когда Дор остановил компанию Друзи. Только теперь его руки с растопыренными пальцами, сложенные крест-накрест, были повернуты вертикально и выставлены перед собой, как будто он пытался создать стену между ею и Китом. Мастер Тит стоял точно так же, причем грузность его тела странным образом никак не мешала ему. И Марика поняла, что посередине двора действительно возникла стена — она видела, как подрагивает воздух там, где проходил невидимый щит.

Мастер Тит медленно опустил руки. Дор повторил его движение, и воздух перестал дрожать.

В наступившей тишине было слышно, как где-то в саду с дерева упало яблоко и глухо стукнулось об землю.

— Разойтись всем, — тихо бросил Мастер Тит. Марике показалось, что он говорит с некоторым трудом. — А вы — за мной.

Марика и Кит побрели за ним, все еще оглушенные — то ли щитом, то ли собственными заклинаниями.

— Все трое, — Тит обернулся к Дору.

— Привет, — весело сказал тот, возникнув у них за спиной, и громко хрустнул яблоком.

Кит вздрогнул.

VI. Трое

«Если на Доре тоже надет амулет — откуда он берет яблоки?!»

Эта мысль мучила Марику все время. Хотя, сказать по правде, волновать ее должно было совсем другое.

Их заперли в камере втроем — и не просто заперли, а посадили на цепь, приковав каждого за запястье. До сих пор Марика не догадывалась, что в Кастинии есть такое место. На железном обруче, обхватывающим руку, висело по круглому серебряному амулету, подавляющему магические способности, наподобие того, что она носила до прихода в Кастинию — и точно так же его нестерпимо хотелось сорвать с себя. Кружилась голова, тошнило и при этом очень хотелось пить.

И все же сильнее всего Марику волновало, откуда Дор берет яблоки.

Он жонглировал ими вроде бы и без применения магии, но, когда в мелькающей зеленой ленте возникло шестое яблоко, Марика нахмурилась.

— Дор?

— Да? — отозвался он, не прекращая жонглировать.

Кит, который сидел у стены напротив, поднял голову и впервые за все время взглянул на них.

— Это настоящие яблоки? — спросила Марика.

— Конечно.

— Откуда ты их взял?

— Из кармана? — Вопросительная интонация звучала мягкой насмешкой.

Марика снова нахмурилась — и вдруг ее осенило.

— Значит, их можно есть?

От мысли о кисло-сладком вкусе рот заполнился слюной.

Вместо ответа Дора выпустил из ленты одно из яблок, и оно упало Марике в руки. Она надкусила гладкий восковой бок, погрузив зубы в хрустящую мякоть, и чудесный сок потек по губам и подбородку.

— М-м-м, — протянула Марика, прикрыв глаза. Вкус яблока подействовал волшебным образом — и жажда, и тошнота отступили, и даже голова немного прояснилась.

И тут Марика распахнула глаза, посмотрела на Кита — и впервые за долгое время увидела не Лиса, а длинного нескладного подростка, с угловатыми плечами, узким худым лицом, тонким носом, упрямо сжатыми губами, волосами цвета меда и темными глазами, которые сейчас настороженно следили за ней и Дором.

— Хочешь тоже? — спросила Марика.

Кит молчал.

— Станет лучше, — добавила она, протянув руку с яблоком.

Он тряхнул золотистой челкой.

— Кит, — совсем тихо добавила Марика. — Это поможет. Помнишь, ты болел, а я пришла, и…

Она не закончила — потому что по его лицу уже все было видно. Конечно, он помнил.

Болезни, ссоры, игры, приключения, ночи и дни, Лес и горы.

— Ладно, — просипел Кит, с некоторым трудом разлепив сухие губы. — Давай яблоко.

И в тот же момент Дор выпустил из круга еще одно зеленое пятно, и оно перелетело через всю камеру, стукнув Кита в грудь.

Марика улыбнулась.

Кит подобрал яблоко с пола, потер об рукав и надкусил.

— Он всегда такой? — спросил он невнятно с набитым ртом, кивая на Дора.

— Нет, — честно ответила Марика. — Иногда хуже.

* * *

Потом, много лет спустя, она все гадала — знал ли Ирги, что делает, когда велел посадить всех троих вместе? Предвидел ли, чем все обернется? Или просто в школе была только одна камера, а с Магистром и вовсе никто не собирался советоваться, пока разбуянившиеся дети не будут успокоены и посажены под замок?

Когда Мастер Леви вечером подошел к двери камеры, первым, что он услышал, был детский смех.

* * *

Марика, Кит и Дор одновременно замолчали и повернулись к двери, когда та распахнулась и в камеру вошел Мастер Леви. В сумрачном свете из единственного окошка под потолком его лицо казалось почти черным. Он обвел внимательным взглядом троих учеников, а затем остановил его на Марике.

— Магистр хочет поговорить с тобой.

Она неуверенно глянула на Кита и Дора, но первый лишь недоуменно пожал плечами, а второй улыбнулся.

Мастер Леви взмахнул рукой, и Марика почувствовала, как тихо щелкнул замок на запястье, и тут же испытала невероятное облегчение. Она вскочила на ноги и выбежала из камеры вслед за Мастером Леви — но в коридоре резко остановилась и обернулась к двери.

— А как же Кит и Дор?

— Не беспокойся о них. Идем, Маар, — Мастер Леви пошел по коридору.

Марика замерла на месте.

— Я никуда без них не пойду, — отчеканила она.

Леви остановился и смерил ее взглядом. Темное лицо было непроницаемо.

— Я никуда не пойду, пока их тоже не выпустят, — повторила Марика. — Вы заперли нас в этой дыре, одели дурацкие цепи…

— Надели, Маар.

— Да какая разница?! — крикнула она. — Хотите выгнать нас — выгоняйте, но всех сразу!

Сзади скрипнула дверь. Марика обернулась. Дор и Кит с любопытством выглядывали в коридор — светлая голова торчала над темной.

— Вы как вышли? — недоуменно спросила она.

— Так не заперто же, — невозмутимо заметил Дор.

— А цепи?.. — Марика оглянулась на Мастера Леви. Тот тяжело вздохнул:

— Я снял сразу все, Маар. Идем, пожалуйста. Магистр ждет.

* * *

Комната в башне уже не производила такого пугающего впечатления и выглядела почти что родной. К тому же закатное солнце выглянуло из-под облаков над самым горизонтом и легло на каменные стены яркими рыжими полосами.

— Садись, Моар, — Магистр отвернулся от окна и кивнул на огромное кресло. Сейчас, впрочем, напротив него стояло еще одно, меньше и изящнее, в которое Ирги опустился сам, взмахнув черными крыльями-рукавами.

— Зачем все это? — спросила Марика, продолжая стоять. Она опять сердилась.

— Что именно?

— Зачем было запирать нас в темнице, сажать на цепь? Да еще и с этими отвратительными амулетами? Ты их сам-то когда-нибудь носил?

Он усмехнулся и достал из-за ворота балахона цепочку. Серебряный круг блеснул красным в отраженном от стен солнечном свете. Марика удивленно вздохнула.

— Вас заперли, чтобы вы снова не попытались друг друга поубивать, — спокойно заметил Ирги.

— Никто не собирался никого убивать!

— Но вам это почти удалось, — мягко возразил Магистр. Марика вскинула глаза и уставилась в его спокойное смуглое лицо.

— Мы не…

— Моар, — перебил ее Магистр. — Я все объясню — если ты перестанешь меня перебивать и сядешь наконец.

Она вздохнула — и тихо заметила:

— Меня зовут Марика.

Ирги улыбнулся.

* * *

Путь из башни вниз длился бесконечно долго. Чуть ли не на каждой ступени Марика замирала, и слова Магистра захлестывали ее волной, заставляя вновь и вновь продумывать и переживать услышанное. И сложнее всего было понять, что из этого было самым важным.

«Вам с Китом и повезло и не повезло одновременно. Вместо обычного хедийе, печати аркависса, вам достались Звери Леса. Повезло — потому что Зверь дает огромную силу магу с таким данным именем. И не повезло — потому же. Ни одному магу еще не удалось подчинить такое хедийе».

«Но ведь ты — Ворон».

«Верно. И потому ношу амулет. Но я допустил в свое время серьезную ошибку, и очень не хотел бы, чтобы ты ее повторила. Твоя мама тоже наверняка не хотела бы этого».

«Как вы с мамой встретились?»

«Она пришла в Кастинию, как и ты. Только не скрывая, кто она. А я… захотел ей помочь».

«А почему она ушла отсюда?»

«Потому что узнала, что у нее должна была появиться ты. И никто из нас не мог сказать, что будет с ребенком, выношенным и рожденным в Круге».

«И ты не пошел с ней?»

Тишина. Новая ступень.

«Это правда? Про Короля Леса? То, что я прочитала в книге?»

«Возможно».

«Тогда почему Мастер Тит…»

«Мастер Тит не верит в это — потому что ему проще в это не верить. Он предан науке и всецело полагается на то, что доказано и объяснимо. Это свойственно разумным и образованным людям. Для того, чтобы разумный и образованный человек поверил и допустил существование необъяснимого и доказанного, ему нужно выйти за границы понятного и известного мира — и пройти по тонкому лезвию между бездной неверия и бездной невежества. Немногие на это решаются».

«Но он говорит неправду!»

«Он говорит ту правду, которую считает истиной».

«Почему ты его держишь здесь?»

«Потому что он лучший Мастер менталистики, который согласится учить детей — и потому что он великий маг. Сегодняшний день это наглядно показал».

Тишина. Ступени.

«Ты сказал, что мы пытались друг друга убить. Почему?»

«Потому что вы оба позволили своему хедийе действовать за вас, воспользовались его силой. Это очень заманчиво. Тебе не раз захочется сделать это, Марика. Но запомни, пожалуйста — никогда, ни при каких условиях не призывай на помощь Волка. Он сильнее тебя в тысячи раз».

«Мама тоже не разрешала мне говорить с ним».

«Твоя мама очень мудрая женщина. И очень хороший маг».

«Но она не маг. Она ведьма».

«Она входила в Круг, Марика. Всякий, входивший в Круг и осознавший его силу — маг. Даже если он больше никогда не сотворил ни одного заклинания».

Тишина. Перила вьются блестящей змеей вдоль стен.

«Почему Мастер Тит поставил щит? Он же Мастер менталистики».

«Он и не ставил его. Щит поставил Дориан. Тит мысленно усилил заклинание Дора и принял большую часть удара на себя».

«Удара?»

«Когда маг-протекционист ставит щит, который не защищает его самого, он становится уязвимым. Опытный маг может оценить силу угрозы и свои возможности и, вероятно, не пойдет на верную смерть».

«А Дор? Он… пошел на верную смерть?»

Тишина. Лестница заканчивается маленькой площадкой с низкой дверью, а за ней — прохлада вечерних сумерек, пустынная просторная галерея вокруг небольшого внутреннего дворика с фонтаном — и две фигуры, почти незаметные в тени колонн.

Их лица нельзя различить в полумраке — но Марика не сомневается в том, кто это.

Потому что в воздухе стоит запах яблок и меда. Родной, знакомый запах.

* * *

Они завтракали за одним столом. Старые друзья Кита смотрели издалека с недоумением, старые враги Марики — с разочарованием. Однако тем троим, кто привлекал столько внимания, было совершенно все равно, как на них смотрят. Они делились важными откровениями.

— Я решил оставить медицину, — заявил Кит, не очень внятно, потому что рот у него был набит овсянкой.

Марика одобрительно кивнула, но ответила не сразу, решив сначала все же проглотить еду.

— А я завязываю с менталистикой.

Кит довольно тряхнул челкой. На некоторое время повисла тишина, после чего оба уставились на Дора. Тот не торопясь дожевал кусок лепешки, и только после этого, кажется, заметил, их взгляды.

— Что? Я не собираюсь ничего бросать.

Кит и Марика переглянулись. Они уже собирались возмутиться, когда рядом внезапно возник Тоби — один из старых друзей.

— Тилзи, вас ищут.

Кит небрежно обернулся.

— Кто?

— Мастер Леви. Он говорит, что пришла какая-то женщина. Дебора, кажется…

Кит и Марика снова переглянулись. Хором выдохнули: «Дора!..» — и бросились бежать.

* * *

Пока оба не увидели одинокую фигуру на тенистой дороге, идущей вдоль школьной стены, они и не знали, как много забыли. Сознательно и последовательно, вырезая из памяти фрагмент за фрагментом, они стирали то, что могло заставить сожалеть, сомневаться, спросить себя: «Все ли я делаю так?» Дора, Кейза, Лагит — все трое учили детей постоянно спрашивать себя об этом. Это было тяжело, неприятно, сложно. Отказаться от этого вопроса, позволить вихрю Силы, живущей в Кастинии, захватить себя, закрутить, направить к восхитительному и неведомому, было значительно проще. Но лицо Доры спрашивало — и требовало ответа.

И одновременно давало ответ. При виде нее оба знали, что именно сделали не так. Они не просто позволили себе забыть ее. Они позволили себе забыть про нее.

Первым заговорил Кит. Возможно, ему было легче, бремя его вины не давило таким неподъемным грузом, не втаптывало в землю невыносимым стыдом. Поэтому он мог говорить. Подобрать правильные слова, попросить прощения, не утратив собственного достоинства.

Впрочем, Кит всегда умел подбирать правильные слова. Он был Лисом.

Он говорил, Дора улыбалась вежливо, дружелюбно и немного устало — но ведь она проделала к ним долгий путь. Он спрашивал про Кейзу и Лагит, про Тура Кийри и Ану, про горы и Лес. Дора отвечала ему.

Марика молчала.

Кит рассказывал про свое обучение в школе, про классы и мастеров, заклинания и книги. Дора внимательно слушала.

Марика молчала.

А когда наконец у Кита закончились все слова, которые можно было выстроить в правильном порядке, сложив их в хорошие и красивые фразы, она спросила Дору хриплым от волнения голосом:

— Почему ты мне ничего не сказала?

Марика была Волком. И знала, что нападать надо первой.

Доброжелательная улыбка исчезла с лица Доры. Осталась только усталость — и Кит увидел, что дорога была ни при чем. А еще увидел, что ему пора уходить. Он обнял Дору, пообещал, что постарается написать — понимая, что скорее всего никогда не напишет, и так же понимая, что она не будет ждать от него письма. Дора знала его достаточно хорошо. Должна была знать.

Когда Кит скрылся за калиткой, бесшумно распахнутой перед ним Мастером Леви, Дора внезапно отвернулась и медленно побрела по аллее прочь.

— Ты куда?! — испугалась Марика, мгновенно перестав быть Волком.

— Идем, — отозвалась Дора, не поворачивая головы.

Марика поплелась следом.

Долгое время они шли вдоль стены, и только деревья нависали с двух сторон. Чуть погодя Дора свернула на незаметную тропинку, спускавшуюся по склону холма. Коричневая сухая земля осыпалась под ногами, пахло старой хвоей, листвой и живым Лесом — не садом, как внутри Кастинии, а именно Лесом. Марика глубоко вдохнула этот запах, позабытый и знакомый одновременно, а потом деревья расступились, и они вышли на небольшую лужайку, с который открывался вид на весь город. Марика застыла в изумлении. Внезапно вспомнила, что мама, наверное, давно знает это место, и снова разозлилась.

Дора медленно села на мягкую густую траву, обернулась и впервые посмотрела на Марику прямо. Усмехнулась и похлопала по земле рядом с собой:

— Иди сюда.

Марика упрямо стояла на месте.

— Я очень устала, — спокойно продолжила Дора, — и, если мне так и придется оборачиваться на тебя, я сверну себе шею. Подойди и сядь, Марика.

Это оказалось сильнее нее — привычка слушаться мать, когда та говорила таким тоном, была слишком велика. Ноги сами собой сделали шаг, сами согнулись, чтобы опуститься рядом с Дорой. Так что протест Марики теперь выражался только в плотно сжатых губах и нахмуренном лбу.

— Ты спросила меня, почему я тебе ничего не сказала, — тихо начала Дора, устремив взгляд на город внизу. — Справедливый вопрос, хотя ты никогда меня об этом и не спрашивала. Если бы ты захотела узнать, кто твой отец, я бы сказала тебе правду.

«Откуда мне было знать?» — хотела возмутиться Марика — но Дора заговорила дальше, не дав ей вставить слово:

— Ты не спрашивала — однако я все равно собиралась рассказать тебе, как только тебя примут в Кастинию. Но тебя в школу не взяли.

На этот раз Дора замолчала надолго, и Марика пробормотала:

— Ты все равно должна была сказать.

— Должна? — с усмешкой переспросила Дора. — Может быть. Но представь себе, что бы ты почувствовала, если бы узнала, что тебя не принял в школу собственный отец?

Марика не сразу нашлась, что ответить.

— Я боялась, что ты не захочешь и слышать о том, чтобы учиться здесь — а я не оставляла надежды, что это удастся устроить тем или иным способом. Но я была уверена, что, узнав об Ирги такое, ты не пожелала бы и слышать о Кастинии.

И снова Марика не смогла возразить. Она вспомнила, что чувствовала, когда первый раз спускалась из башни Магистра. О, ей бы точно не захотелось иметь с ним дела!

— Прости меня, — неожиданно совсем тихо сказала Дора, — я оказалась не самой лучшей мамой.

— Ты что! — воскликнула Марика сердито — потому что старая злость тут же переросла в новое недовольство. Как мама могла такое считать?! — Ты самая лучшая!

Что за глупости, действительно?! Мама, которая столько всего сделала, которая все на свете знала, даже если не знала чего-то, которая всегда — просто — была…

И Марика наконец заплакала.

* * *

Ей казалось, что она пролежала на коленях у Доры целую вечность. Но пока одна часть Марики наслаждалась теплом маминых рук, родным домашним запахом, который не могли перебить даже дорожная грязь и пыль, пока слезы текли по щекам, изливая душу в молчаливой исповеди, другая часть понимала, что рано или поздно ей придется встать и вернуться в школу. Когда-то Дора сказала ей, что она всегда сможет вернуться домой, если захочет. И Марика знала, что это так. Но не могла этого представить.

Когда солнце село, и на поляну вместе с вечерней сыростью опустились холодные весенние сумерки, Марика решительно выскользнула из-под руки Доры и поднялась на ноги. Та не пыталась ее удержать, не сказала ни слова — за все время они едва ли обменялись еще парой фраз. И только когда они вернулись к калитке в стене, Дора окликнула Марику:

— Я знаю, что ты теперь очень далеко от нас. Но только тебе решать, насколько далеко. Просто дай мне знать, что ты решишь. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Марика — и шагнула во внезапно раскрывшийся проем.

Мастер Леви был на месте, как и обещал.

* * *

Вернувшись в Тремп, Дора обнаружила целых два послания от Марики — банковская почта путешествовала быстрее пеших странников. Первое письмо было очень длинным, путанным и серьезным. Второе — радостным и легкомысленным. И в каждом была приписка: «Кит передает привет».

* * *

Марика вернулась как раз вовремя, чтобы успеть к ужину.

— А где Дор? — спросил Кит, когда они отошли от дежурного с полными мисками в руках.

Марика только пожала плечами.

— Может, нам надо его найти? — нахмурился Кит.

Марика удивленно обернулась к нему.

— Зачем?

— Чтобы он не пропустил ужин? — неуверенно предположил Кит. — Вы с ним разве не друзья?

— Друзья.

— Но ты не хочешь найти его?

— Я никогда его не ищу, — снова пожала плечами Марика. — Он сам меня находит.

Кит долго и внимательно смотрел на нее, а затем молча взял миску у Марики из рук и отставил обе порции на стол, мимо которого они проходили. Пара учеников, явно первой ступени, испуганно обернулись, когда он перегнулся через них.

— Идем, — резко бросил он Марике.

— Куда?

— Искать Дора.

И второй раз за день Марика послушалась по привычке — потому что и раньше, тысячу осеней назад, когда Кит говорил таким тоном, проще было послушаться, чем начать спорить. Ну и еще немного потому, что ей было очень любопытно, как Кит собирается искать Дора. Она искренне считала, что это невозможно.

Кит повел ее по галерее главного двора, через небольшой коридор — в следующий двор поменьше, затем через пустынный холл, в котором Марика познакомилась с Дором — и наконец вывел в сад. Стемнело, и деревья едва заметно чернели на фоне глубокого синего неба. Марика задрала голову, пытаясь разглядеть звезды.

— Вон он! — внезапно воскликнул Кит. Она посмотрела в ту сторону, куда он показывал, и в паре десятков шагов увидела Дора, сидящего под яблоней. При виде них он помахал рукой. «И наверняка улыбнулся», — подумала Марика.

— Откуда ты знал, где его искать? — удивленно спросила она Кита, пока они пробирались между деревьями.

Вместо ответа тот сорвал с ветки яблоко.

«Сейчас весна, — подумала Марика. — Дома в это время тает снег и появляются первоцветы. А здесь на деревьях уже есть яблоки. Это место — как Дор. Оно непонятное. И — всегда».

* * *

И была весна. И было лето. И была осень. И трое детей играли под ветвями Первых Деревьев, посаженных Королем Леса. И было имя им — Волк, Лис и Олень. И Ворон приглядывал за ними из окон своей башни, и было ему и радостно, и неспокойно. Ибо эти дети не жили по законам Леса.

VII. Пьентаж

— Марика! — голос Кита гулким эхом разнесся под сводами галереи. — Его наконец прислали!

Она обернулась. Кит поймал ее перед классом диагностики, любимым предметом Марики, и она чуть сердилась — но по голосу услышала, что у него важные новости. Значит, надо остановиться и выслушать. Ведь они друзья, верно?

— Смотри, — Кит подошел и раскрыл ладонь. На слегка потемневшей коже — Кит уже давно творил магию сам — лежал амулет. Тонкий серебристый круг, в котором ажурные металлические нити переплетались, образуя сложный, неправильный узор. Если присмотреться, в узоре можно было угадать морду зверя. Марика улыбнулась.

— Это ты придумал?

— Что?

— Амулет с Лисом?

Кит серьезно покачал головой.

— Хороший пьентаж не придумывают. Он появляется сам, из слепка твоей магии. Разумеется, если его делал настоящий, дорогой мастер.

Улыбка исчезла с лица Марики. Она молча рассматривала амулет.

— С таким пьентажем я смогу попробовать Pravitatis, Марика, — продолжил Кит еще тише. — Представляешь? Если у меня получится? Настоящий Pravitatis, не тот, что можно сделать здесь?

Марика вздрогнула — ей показалось, один из узлов на серебристых нитях подмигнул ей, будто это глаз самого Лиса. Pravitatis, вершина менталистики — венец обмана. Конечно, Кит хотел его попробовать.

— Это серебро? — наконец спросила она.

— Платина.

Марика только кивнула. В Аргении долгое время платина ценилась дешевле золота и серебра, пока алхимики не открыли ее особенные магические свойства. С тех пор стало возможным изготавливать пьентажи с куда более высокой проводимостью — и сила магов значительно возросла.

Однако платиновый пьентаж, да еще и изготовленный искусным алхимиком-креационистом, стоил целое состояние. У Кита был богатый дядя, который ссудил талантливому племяннику крупную сумму под небольшой процент. Но у Марики не было никого.

Когда она спросила отца про пьентаж, тот лишь грустно улыбнулся:

«Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь, Марика. У меня не осталось ничего, кроме этого кресла», — он махнул черным рукавом на трон, возвышающийся посреди пустой комнаты в башне. «А его на хороший пьентаж не хватит».

«Но это не повод расстраиваться, — тут же добавил Ирги, глядя, как изменилось ее лицо. — Хороший маг всегда остается хорошим магом. Даже если ему пришлось носить плохой пьентаж».

Платина блестела на ладони Кита горделиво и холодно.

— Он очень красивый, — наконец заметила Марика сдержанно. — Поздравляю.

— Ты же знаешь, что тебе в любом случае дадут пьентаж, — тихо сказал Кит, пряча амулет в карман. Он знал, что беспокоит Марику. За последние годы Кит стал очень хорошим менталистом.

А Марика стала очень хорошим медиком. Но у нее не было денег на свой собственный индивидуальный амулет, а это значит, что после выхода из школы она останется в лучшем случае медиком посредственным.

А кому нужна женщина-маг, если она не может быть лучшей из лучших?

* * *

Мысль о собственном пьентаже мучила Марику с самого первого занятия за пределами Круга. Мастер Леви повел учеников пятой ступени познакомиться с тем, что из себя представляет магия вне Кастинии с ее особенной, необычайной Силой. Им выдали амулеты — не сдерживающие магию, как раньше, а проводящие. Пьентажи. И Марике показалось, что она ослепла. Что ее связали, задушили, оглушили и лишили языка.

В Кастинии магия давалась сама собой. Это было легко и естественно, как дышать. Занятия рассказывали о том, что делать с этой магией, как правильно и безопасно ее применять — но до сих пор Марике не приходило в голову, что сама попытка получить силу может быть такой изнурительной.

Тогда же Мастер Леви объяснил им, что пьентажи, изготовленные специально для конкретного мага, обладают куда большей проводимостью, и магия с ними почти не отличается от той, что возможна в Кастинии. Конечно, они уже проходили пьентажи и их свойства на теории магии — но Марика никогда бы не подумала, что разница может быть настолько велика. В тот же день она спросила Мастера Леви, сколько может стоить индивидуальный пьентаж.

А после нескольких бессонных ночей, поняв, что никаким образом не сможет достать такую сумму, пошла к Магистру.

Разумеется, он не помог. Зато сказал в очередной раз что-то красивое и бессмысленное. Раньше Марика заходила к Ирги часто — почему-то ей казалось, что нужно построить хорошие отношения с отцом. Но в конце концов она поняла, что ей нечего делать в башне. Магистр никогда не выручал Марику, не приходил на помощь — хотя одно его слово могло бы спасти ее во многих сложных ситуациях. Но отец лишь выдавал очередную никому не нужную мудрую сентенцию — и в какой-то момент Марика поняла, что вполне может обойтись и без этого.

* * *

Потом, много лет спустя, она будет пытаться вспомнить все, что он ей говорил. Что-то забудется навсегда, но некоторые из его слов, несмотря ни на что, останутся с ней на всю жизнь.

Например, что «опыт учит только тому, что никого ничему не учит».

* * *

Она пришла в башню еще раз после того, как решила попытать счастья в библиотеке и, кажется, нашла решение своей проблемы. Однако древние трактаты, как обычно, рассуждали лишь в теории о гипотетических возможностях, да упоминали пару еще более древних легенд. А Марике надо было знать наверняка.

— Что-то ты зачистила, — улыбнулся Ирги, отворачиваясь от окна.

— Это правда, что сильный маг может научиться творить магию без помощи пьентажа и за пределами Круга?

Он повернулся на месте так быстро, что широкие рукава балахона взметнулись огромными черными крыльями.

— Где ты это взяла?! — резко спросил Ирги — голос вороньим карканьем отозвался в пустой комнате.

Марика невольно отшатнулась.

— В «Преданиях старой магии»…

— Забудь, — снова прокаркал он. — Выбрось из головы.

— Но…

— Забудь, Моар! — крикнул Ирги.

Он смог испугать ее настолько, что Марика уже собиралась уйти. Но в последний момент вспомнила, на что это было похоже. Точно так же Дора запрещала ей подходить к Кругу. Точно так же — ничего не объяснив. И ничем хорошим это не закончилось.

— Я хочу разобраться, — сказала Марика тихо, но твердо. — Если это возможно, но почему-то делать нельзя, я хочу понимать, почему.

Ирги внезапно усмехнулся.

— Все-таки ты очень похожа на свою мать.

— Ты тоже на нее похож, — заметила Марика.

— Серьезно? — приподнял черную бровь Ирги.

— Да. Она тоже не хотела объяснять мне, что не так с Кругом и почему мне нельзя в него заходить.

— Хм, — Магистр вновь отвернулся к окну, и Марика раздраженно вздохнула — обычно он так делал, когда собирался произнести что-то мудрое и бессмысленное. — Возможно, она, как и я, чувствовала себя виноватой.

— Виноватой? — удивленно переспросила Марика. Особого смысла в словах Ирги она не видела — но это не было похоже и на его обычное отвлеченное изречение.

— Ты — дочь мага и ведьмы. Твои способности — врожденные, и изначально не поддавались контролю. Если Дора еще могла отказаться от магии и остаться ведьмой, то у тебя просто не было такого выбора.

— И поэтому она не говорила мне про Круг?

— Думаю, да. Конечно, тебе лучше спросить у нее самой — но я предполагаю, что таким образом она хотела тебя уберечь как можно дольше.

— Ты сказал, что это потому, что она чувствовала себя виноватой.

— И это тоже. Наверное.

— Но в чем она может быть виновата?

— В том, что связалась со мной, — улыбнулся Ирги снисходительно, как бы поясняя очевидное. — Не оставив тебе выбора.

Марика задумалась.

— А почему ты чувствуешь себя виноватым? И от чего хочешь меня уберечь?

Вместо ответа Ирги поднял руку. Черная ладонь была почти невидимой на фоне его балахона.

— Я тоже посчитал, как и ты, что я — сильный маг, — усмехнулся Ирги. — И что могу обойтись без пьентажа. Правда, в отличие от тебя, я хорошо знал, как это работает. Знал, что маг без пьентажа связывается с аркависсом напрямуючерез свое хедийе. Я даже знал, что в этом случае хедийе может стать сильнее мага, и в этом и заключается главная опасность. Но я считал, что я — очень сильный маг. И смогу с ним справиться.

— И ты не справился, — догадалась Марика. — Из-за этого у тебя такие руки?

— Почти. Магия сама по себе никогда не сделает ладони черными. Точнее, не всякая магия.

Марика выжидающе молчала. Ирги вздохнул и опустил руку.

— Убийство, Моар. Осознанное убийство человека. Это то, что не смывается с рук никогда.

Она невольно вздрогнула.

— Я научился творить магию без пьентажа. Поначалу это было очень тяжело — но потом я получил даже большую свободу. Бесконечное творчество, без границ и рамок. Похоже на магию самых мощных Кругов, вроде Кастинии — но в десятки раз сильнее. В какой-то момент я, наверное, был самым могущественным магом из всех живущих.

Ирги грустно усмехнулся, замолчал и снова отвернулся к окну.

— И что случилось потом? — не выдержала Марика, когда молчание затянулось.

— Я поссорился с Титом. Когда я только начал свои попытки, мы были еще друзьями. И он пытался остановить меня. Говорил, что я иду против обоснованного научного знания, что порочу само звание мага, что сошел с ума. Я не слушал его, разумеется. Окончательно порвал со школой. Совершил множество прекрасных и некоторое количество довольно гнусных вещей — но моя магия всегда оставалась безупречной. Великой.

Ирги обернулся к ней, горько улыбаясь.

— Тит и Флавиус нашли меня, когда умер старый Магистр Тредей. Сказали, что совет Мастеров просит меня занять его место. Но я заподозрил — и не без оснований — что Тит просто хотел таким образом положить конец моему неортодоксальному образу жизни. Ведь здесь, в Кастинии, магия без пьентажа потеряла бы свое мистическое значение. Я разозлился. Тит вспылил. А Флавиус решил защитить лучшего в мире менталиста от самого могущественного мага из всех живущих.

Марика тихонько вздохнула.

— Когда ты сказал, что Дор шел на верную смерть…

Ирги кивнул.

— Магия хедийе — самая мощная из всех возможных. Она дает тебе страшную силу — но и толкает на страшные поступки.

— Почему тогда об этом не рассказывают в школе?

— Чтобы ученики сломя голову не побежали пробовать стать величайшими магами всех времен и народов? — усмехнулся Ирги. — До любого знания надо дорасти, Марика. Рано или поздно я говорю это каждому ученику, кто кажется мне достаточно талантливым для того, чтобы добиться хоть какого-то успеха с хедийе. К счастью, это дано очень и очень немногим. Большинство закончивших Кастинию выходят отсюда разве что хорошими магами, которые могут делать свою работу. И им совершенно не нужно знать о гипотетической возможности стать лучшими из лучших.

— Значит, меня ты считаешь лучшей из лучших? — радостно вскинула голову Марика.

— К сожалению, — грустно заметил Ирги.

* * *

После этого разговора она могла бы спать получше — если бы не осознала внезапно, что означает полученный Китом пьентаж. Марика даже подскочила в кровати от этой мысли, проскользнувшей в сознание на грани сна — к счастью, никого не разбудив.

Когда год назад сосед Кита покинул школу, он предложил Марике поменяться — а она, в свою очередь попросила Ирги, можно ли оставить ей комнату в личное пользование. Это был один из немногих случаев, когда Магистр не изрек очередное наставление, а просто согласился выполнить просьбу. С тех пор Марика могла просыпаться с громким криком хоть несколько раз за ночь, ходить кругами по комнате, заливаться слезами и страдать, никому при этом не мешая. Не то чтобы ей так уж было необходимо все это делать — но сама возможность грела душу.

Ну а теперь она ею воспользовалась сполна.

Кит уезжал. Он закончил последнюю ступень обучения, получил пьентаж, и после нескольких испытаний вне Круга покинет школу. Вероятнее всего, навсегда.

Марика ходила по комнате, страдала — и если еще не плакала, то только потому, что ей было не до того. Она слишком напряженно думала.

Что она будет делать, когда Кит уйдет из школы?!

Конечно, об этом стоило подумать раньше — ведь должна же она была догадываться, что рано или поздно они все покинут Кастинию. Но в последние годы они с Китом и Дором все делали вместе. Вне классов своих кафедр они были практически неразлучны, и Марика легко позабыла, что раз Кит раньше начал учиться, то и закончит обучение он, скорее всего, раньше.

И вот теперь она ходила по комнате и не знала, что делать дальше.

Он снова уходил. Да, она может найти его после школы, пойти за ним, как пошла раньше — но Марика повзрослела за это время. И с отчетливой ясностью в темноте пустой комнаты она видела, что эта встреча будет еще хуже предыдущей. Он, талантливый молодой маг с прекрасным пьентажем, и она — никто с ничем.

Нет уж, с таким раскладом лучше не встречаться никогда.

На слове «никогда» Марика начала страдать с особой силой и ходить по комнате еще быстрее.

Но, во всяком случае, она никому при этом не мешала.

* * *

— С тобой все в порядке? — в третий раз за завтрак спросил Кит.

Дор отложил в сторону яблоко — нехороший признак, что он начал воспринимать окружающий мир всерьез. В такие моменты Дор становился чудовищно внимательным.

Марика придвинула поближе тарелку и попробовала заинтересоваться кашей.

— Плохо спала.

— Это мы уже и так поняли, — пробормотал Кит, а Дор еле заметно прищурился.

Марика решительно схватила ложку. Она уже давно заметила, что к занятому едой человеку пристают значительно меньше, вот только желудок был плотно набит нетерпеливым беспокойством, и добавлять к нему овсянку не хотелось совершенно.

За ночь Марика поняла, что ничего не может сделать с отъездом Кита. Но перед самым рассветом, когда слезы наконец заявили о себе в полную силу — ведь если ничего сделать нельзя, можно по крайней мере поплакать — Марике пришло в голову, что, возможно, что-то сделать может Кит. Он же тоже знает, что скоро уедет? Он что-то должен чувствовать по этому поводу? Он как-то скажет об этом? Правда же?

И вместо слез Марику охватило беспокойство, которое воспаленное сознание большими ложками запихивало в нее, до тошноты, до бешено колотящегося сердца и дрожащих рук.

Конечно, Кит заметил, что с ней что-то не так. Сложно было этого не заметить. Вопрос был только в том, насколько много он был способен увидеть.

И насколько больше него видел Дор.

* * *

«Полдня», — подумала Марика, и с размаху стукнула по стволу кулаком. Содранные костяшки пронзила резкая боль, которая на мгновение отвлекла от тошнотворного беспокойства. Марика тут же воспользовалась паузой и глубоко вздохнула, схватившись за ушибленную руку. Последнюю неделю ей было очень тяжело дышать. И с каждым днем — все тяжелее.

Завтра утром Кит уйдет из Кастинии. Точнее сказать, уйдет он сегодня вечером — выпускники традиционно устраивали грандиозный праздник в городе. На рассвете они должны были вернуться, чтобы забрать свои вещи и отправиться на все четыре стороны. Но Марика не хотела встречаться с Китом утром. Она не хотела видеть, как он уходит. И поэтому попросила встретиться с ней в саду до того, как он с друзьями уйдет в город.

Она хотела с ним попрощаться. Что подразумевало это «попрощаться», на что она рассчитывала или надеялась, Марика и сама не знала. Знала только, что, если этого не сделать, беспокойство съест ее изнутри.

Высокая фигура ступила в сад из тени школы. Кит шел уверенно и спокойно, размахивая длинными руками, и радостно улыбался. Марика уже видела эту улыбку раньше. Улыбку предвкушения чего-то нового.

Почему она никогда ничему не радуется так?!

— В чем дело, Марика? — весело спросил Кит, подойдя к дереву, под которым она мучилась и изнывала от нетерпения. — Что с твоей рукой?

— Ударила, — пробормотала Марика. — Нечаянно.

Кит рассмеялся. Золотые волосы блестели в теплом свете вечернего солнца.

— Так что ты хотела?

Марика молчала. Она ведь и сама не знала, чего хочет — как она могла ответить на этот вопрос? Ей казалось, что, может быть, Кит что-то знает или чего-то хочет — хотя с чего бы это? Если бы Кит чего-то хотел, он бы уже давно сказал это или сделал, верно?

И произошло именно то, чего она так боялась — беспокойство внутри разлилось ядовитой волной, сожгло все и оставило лишь отвратительную пустоту.

— Мне нужно идти, Марика, — мягко сказал Кит — и даже слегка наклонился, пытаясь заглянуть ей в глаза. Медовая челка упала ему на лицо, и Кит резко тряхнул головой.

Марика кивнула.

— Утром еще поговорим, — улыбнулся Кит, положив руку ей на плечо — если бы яд не выжег все внутренности, Марика наверняка вздрогнула бы от этого прикосновения. Но она лишь еще раз кивнула.

Марика пришла в себя, когда Кит уже проходил последние деревья, подступавшие к стенам школы.

— Кит! — крикнула она что есть силы.

Он обернулся.

— Ты будешь мне писать?

— Постараюсь! — крикнул он в ответ и махнул на прощание.

И это был конец. Конец всего. И Марика, конечно же, умерла бы прямо там, среди дурацких яблонь, если бы за ее плечом не возник Дор.

— Зачем ты била дерево?

Она обернулась так резко, что чуть не расшибла руку еще раз. И, не зная, что говорит, но чувствуя, что еще чуть-чуть, и никакой Дор не помешает ей умереть, Марика выпалила:

— Поцелуй меня.

Карие глаза Дора расширились, и ладонь выпустила так и не надкушенное яблоко. Он медленно поднял руки, положил Марике на плечи и легонько сжал. Она задрожала. А Дор медленно и четко произнес:

— Нет.

— Пожалуйста, — прошептала Марика.

— Это не то, что тебе сейчас нужно, — так же медленно, подчеркивая каждое слово, возразил Дор.

— А что мне сейчас нужно?! — простонала она.

— Заплакать, — сказал Дор. И его голос звучал так уверенно, что Марика поняла — действительно, ничего другого не остается.

Ведь если ничего сделать нельзя, можно по крайне мере поплакать.

* * *

На восходе у ворот школы — тех ворот, из которых выходили все ученики Кастинии, закончившие свое обучение — собралась большая толпа. Выпускников легко можно было отличить по бледным лицам и лихорадочно блестящим глазам. Из-за этого Марика вполне могла сойти за одного из них — но, в отличие от выпускников, она пока не собиралась никуда уходить.

Она еще не знала, куда ей идти.

Кит подошел к ним с Дором и обоих обнял — но ничто внутри Марики не дрогнуло при этом. Когда ворота закрылись, скрыв из виду уходивших по широкой дороге магов, она спокойно приняла из рук Дора яблоко и заметила:

— Поскорее бы завтрак. Умираю с голоду.

Дор достал из кармана еще одно, надкусил и ничего не ответил. Но это было нормально. Когда у Дора в руках были яблоки, он не замечал ничего вокруг.

VIII. Дор

Толпа в столовой шумела — ученики громко перекрикивались, стучали ложки, тяжелые скамьи громко скрипели, когда их двигали по неровному каменному полу.

— Дор?

— М?

— Мы были такими же, когда впервые пришли сюда?

Дор отложил яблоко в сторону и задумчиво посмотрел на другой конец столовой.

— Нет, конечно, — наконец уверенно заявил он. — Мы были намного хуже.

Марика хмыкнула. Она проследила за двумя новыми мальчишками, которые осторожно пробирались к свободному месту за столом с полными мисками в руках. Этим двоим ничто не угрожало, потому что дежурный провожал их, оберегая от попыток других мелких хулиганов отобрать еду. Попутно он, очевидно, просвещал их по поводу жизни в школе — когда оба мальчика уселись, дежурный наклонился к ним и что-то шепнул, указав на Марику. Мальчишки как по команде обернулись и удивленно уставились на нее. Марика улыбнулась и помахала им рукой.

Про нее рассказывали всем новеньким. Конечно — единственная девушка-маг была диковинкой даже для необычайной волшебной Кастинии. Про нее ходили легенды, одна другой удивительней — когда Марике с Дором становилось скучно, они подслушивали пару-тройку рассказов.

Она и сама не помнила, в какой момент ее настоящий пол окончательно перестал быть тайной. Какие-то слухи начали ходить аккурат после того самого поединка — кто-то из одноклассников запомнил слова Кита. Да и сама Марика становилась все менее и менее осторожной. Мастера все равно знали, кто она, а Кит и вовсе отказывался обращаться к ней иначе как в женском роде. Однажды после урока к Марике подошел парень из ее класса по анатомии и спросил:

— Это правда, что ты девочка?

Марика настороженно взглянула на него — и наконец решилась:

— Да.

Парень окинул ее придирчивым взглядом.

— Чем докажешь?

— С какой стати мне что-то доказывать? — нахмурилась Марика и тут же почувствовала себя очень неуютно. Мастер Окиэ уже вышел из аудитории, и в ней оставались только ученики — и вскрытый труп. Но последний волновал Марику меньше всего.

— Марика! — раздался голос Кита.

Все обернулись, а она украдкой выдохнула. Голова Кита торчала в щели приоткрытой двери, медовые волосы слабо блестели в тусклом свете ламп, освещавших мертвеца.

— Ты идешь? — спросил он нетерпеливо, окинув ее одноклассников недовольным взглядом — вероятно, и не подозревая, что тем самым обеспечил Марике полную неприкосновенность. С тех пор в Кастинии было два общеизвестных факта: что Маар — это девушка по имени Марика, и что к ней лучше не приставать, если не хочешь иметь дел с Кристофером Тилзи. Об их отношениях первое время тоже ходили слухи. Когда Кит услышал их, он — к некоторому неудовольствию Марики — очень долго и громко хохотал.

Впрочем, она и так знала, с кем именно и как часто встречается Кит. И что предпочитает он исключительно блондинок.

С уходом Кита иммунитет Марики, по идее, должен был исчезнуть — но к тому моменту она и сама уже могла за себя постоять. К тому же Дор по-прежнему был рядом.

Про них тоже сочиняли истории, но меньше и не так уверенно. Как будто что-то в Доре подсказывало: все не может быть так просто, а на более сложные теории фантазии мальчиков уже не хватало. И слухи меркли и исчезали под невозмутимым взглядом Дора, создающего яблоки из воздуха и устанавливающего блок такой силы, что никакие начинающие менталисты не могли добраться до них с Марикой.

Поэтому никто, кроме нее, не знал о Доре ничего.

И тем более никто не догадывался, что она сама почти ничего о нем не знает.

* * *

Потом Марика удивлялась — почему этот вопрос не возник у нее раньше? Почему с самого начала их знакомства она не узнала у Дора, кто он, откуда, из какой семьи? Как попал в Кастинию, как узнал, что он маг? В школе учились самые разные дети — и отпрыски богатых знатных родов, и беспризорники, подобранные каким-нибудь странствующим магом. Сюда ехали из всей Аргении, а иногда и из северных областей Изула — Марика несколько раз видела мальчишек, очень похожих на ее отца, тоже изульца по рождению. На юге магия была под запретом — жрецы официального культа Матери называли магов севера богомерзкими черными колдунами, хотя сами зачастую пользовались той же самой Силой, что и маги Аргении. Но в Кастинии принимали всех, не взирая на их происхождение — магия была равнодушна к людским условностям. Попавший в школу был в первую очередь ее воспитанником, и самая знатная фамилия не могла повлиять на его успех здесь. Даже плата за обучение вносилась не семьей, а самим магом — после выпуска он семь раз платил ежегодный взнос, который покрывал расходы школы на следующих учеников. Единственной разницей между богатыми и бедными выпускниками была возможность заказать себе собственный пьентаж вместо дешевого амулета, который выдавали в Кастинии беднякам.

Дор пьентаж не заказывал, из чего Марика сделала вывод, что богатой семьи у него не было. Или, во всяком случае, он не стал просить родственников о помощи.

И больше Марика не знала о нем ничего. Даже занятия Дора внутри школы были для нее по большей части загадкой — если они не посещали класс вместе, она понятия не имела, что он делал. Дор появлялся и исчезал, и единственное, что Марика могла бы сказать наверняка, это что если Дор исчезнет, то рано или поздно появится. Он всегда появлялся. И всегда — когда это было очень нужно.

* * *

— Ты уверена, что не хочешь остаться? — в который раз спросил Ирги. Марика улыбнулась и покачала головой.

Она зашла к нему в последний день перед выпуском. Солнце светило так ярко, что мрачная комната в башне казалась почти светлой, и оттого окончательно утратила свою тайну, став самой обычной, пусть и очень пустой. И Ирги в этом освещении куда меньше походил на Ворона, а был просто отцом, с которым она пришла попрощаться.

Он предложил ей остаться в качестве Мастера почти сразу же после разговора о магии без пьентажа. И в какой-то момент Марика почти согласилась. Мысль о том, чтобы продолжить пользоваться Силой Круга, не сковывая себя амулетом и запретами, используя свои возможности по полной, была очень заманчивой.

Вот только как эти возможности здесь применять? Передавать детям свои знания? Но Марика сама ничего не знала, кроме того, что услышала от Мастеров или прочитала в книгах. У нее не было собственного опыта, который делал бы ее слова и идеи значимыми, ценными или уникальными. Она и сама не знала еще, что из себя представляет — чему ей тогда учить других?

Марика догадывалась, почему Ирги так хотел, чтобы она осталась. Возможно, Кастиния и впрямь была самым безопасным местом, чтобы не впасть в искушение, не обратиться снова к Волку, про которого она уже почти успела забыть. Но ведь он все равно существовал, пусть и где-то там за стенами. И Марике казалось, что она не узнает чего-то важного, пока не встретится с ним снова.

И еще — там же за стенами ходил и Лис.

Как она могла остаться в школе, зная об этом?

* * *

Марика долго не могла решить, идти ли ей в город вместе со всеми. Что она будет там делать? Все время обучения Марика оставалась в стороне от подростковых забав своих ровесников: ее, разумеется, не интересовали женщины, и без выпивки она тоже прекрасно могла обойтись. Участвовал ли во всем этом Дор, она не знала — иногда он исчезал во время подобных рисковых предприятий, но это совершенно ни о чем не говорило.

Марика догадывалась, что и в городе целью будут спиртное и любовные похождения, и боялась, что в обоих случаях окажется лишней. Но, с другой стороны, она давно хотела снова попасть в столицу. И очень надеялась, что Дор при необходимости появится рядом в нужный момент.

День выдался жарким, и выход из школы все откладывали — топать несколько миль по солнцепеку никому не хотелось. Наконец тени удлинились, палящий зной уступил место вечерней свежести, и Мастер Леви приоткрыл створку ворот, выходящих на широкую дорогу. Это был другой путь, не тот, которым Марика с Дорой шли в Кастинию первый раз. Здесь деревья не нависали с двух сторон, образуя тенистый свод, а ровно росли вдоль обочин. Широкие плиты мощения были гладко отполированы, и Марика невольно задалась вопросом, сколько поколений магов прошли по ней, уходя из Кастинии в большой мир?

Мир, которого она по-прежнему почти и не видела.

Да, теперь она понимала его значительно лучше. География, история, изульский язык и наречия западного Жемчужного поморья — любой выпускник Кастинии знал все это, не считая специальных предметов вроде алхимии, механики, медицины и многих других. Но у Марики все еще не было возможности соприкоснуться с миром напрямую. Путешествие из дома в Кастинию до сих пор оставалось единственным ярким воспоминанием ее жизни вне школы. И чем ближе она подходила сейчас к столице, спускаясь с холма, чем громче звучал гул улиц, поразительный и волнующий после тенистой тишины окружавших школу садов, тем сильнее билось сердце у Марики в груди. И даже тяжесть школьного пьентажа на шее не могла отвлечь ее от радостного предвкушения.

Она немного представляла себе город — в их первый день Дора показала ей самые важные места, поэтому Марика не боялась заблудиться. Очень скоро улица, по которой они шли к центру, пересекла уже знакомую площадь — если свернуть с нее в другой проулок, можно было выйти на дорогу, ведущую к калитке в стене школы. В памяти быстро оживали сцены пятилетней давности — вот здесь они с Дорой покупали только что испеченный меглеш, изульские лепешки с сыром, которые были очень популярны в Кастинии. Здесь Марика чуть не попала под копыта лошади, споткнувшись о неровный булыжник мостовой. Здесь они заглянули в храм Леса, в котором колонны в форме деревьев поддерживали ажурный каменный свод.

Марика шла за остальными выпускниками, не зная ничего об их цели в городе, и просто наслаждалась этим узнаванием, открытием знакомого и известного среди тысячи новых и удивительных вещей. Она запрокидывала голову, рассматривая высокие каменные фасады домов, которые стояли так близко, что небо превращалось в узкую бледную полосу, и можно было только догадываться по сгущающимся сумеркам о том, что солнце уже село. Иногда Марика оглядывалась на Дора, и словно говорила своим взглядом: «Смотри! Видишь?!» Дор улыбался и грыз яблоко.

Город вокруг шумел, кричал, стучал, хохотал — и внезапно обрушился на Марику удушливым объятием, резким запахом духов, теплом разогретого тела и томным голосом: «Привет, красавчик!»

Она отреагировала быстрее, чем успела подумать. Руки сами собой поднялись, и Марика с силой оттолкнула привалившуюся к ней девицу, вложив в ладони некоторое количество Силы. Будь она в Кастинии, обидчица отлетела бы на добрый десяток шагов от такого удара — но пьентаж на этот раз выручил, смягчив силу заклинания.

— Придурок! — завопила девица, чудом устояв на ногах. Марика тяжело дышала. Шум вокруг внезапно стих, и она поняла, что все вокруг смотрят на нее. И Дора среди них она не видела.

На узкой улочке, освещенной многочисленными фонарями и факелами у входов в таверны и некоторые еще открытые лавки, было очень многолюдно, однако возле Марики и девицы быстро образовался широкий круг. Другие выпускники стояли чуть поодаль, возле большой ажурной вывески с пронзенным стрелой алым сердцем. За спиной девицы собралось еще несколько похожих на нее женщин — что-то в их одежде и лицах вызывало у Марики ассоциации с перезревшими фруктами.

— Он меня оттолкнул! — снова взвизгнула девица, указывая унизанной дешевыми браслетами рукой на Марику. Из-под вывески в круг шагнул лысый громила — на открытых плечах бугрились мышцы.

— Идем, — внезапно раздался над ухом знакомый голос, и теплая большая ладонь схватила Марику за все еще болевшую после удара руку. Дор потянул ее за собой, прочь из толпы зевак, а позади них раздался громкий треск, и улицу озарило неестественное, слишком яркое сияние. Толпа восхищенно и испуганно ахнула. Марика обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть догорающие в воздухе цветы разноцветных искр.

— Что это было? — спросила она Дора, который все еще тащил ее за собой.

— Отвлекающий маневр, — бросил он на ходу.

Они прошли несколько кварталов и оказались на одной из главных площадей Кастинии. Здесь тоже повсюду горели факелы — город еще не собирался отходить ко сну, наоборот, пробуждаясь после затишья жаркого дня. Только здесь Дор наконец остановился и повернулся к Марике.

— Ты в порядке? — спросил он, внимательно глядя ей в лицо.

Она не сразу нашлась, что ответить. Радостное волнение, которые охватило Марику, когда она вступила на улицы столицы, никуда не делось, но изменилось, будто поменяло свой цвет, окрасившись в темные, тяжелые тона. Она до смерти перепугалась там, на узкой улочке — но испугала ее вовсе не напрыгнувшая внезапно девица или громила, явно собравшийся поломать ребра слишком грубому клиенту.

«Привет, красавчик!» — сказала девица, и в ее голосе не было ни тени сомнения. Означает ли это, что Марика слишком долго изображала из себя мальчика — настолько, что в ней уже не узнавали девушку? Может, потому новички с таким удивлением и смотрели на нее? Потому что не верили?

А Кит? Может быть, и он уже давно не видел в ней ничего, что могло бы его привлечь? Она была просто другом — таким же, как и другие ученики?

А Дор? Дор, который отказался ее тогда поцеловать? Дор, который прожил с ней бок о бок все это время и ни разу не испытал ни малейшего неудобства по этому поводу?

Ну и, в конце концов, каждый ученик школы, который проводил в школу городских шлюх, но ни разу не взглянул на Марику даже с тенью интереса, с малейшим намеком на желание?

Внезапно ей захотелось провалиться сквозь землю и оказаться как можно дальше от многолюдной площади. Будь они в Кастинии, Марика могла бы попробовать исчезнуть — становится невидимым, или, точнее, незаметным на короткое время умел почти любой маг. Но она была слишком взволнована, чтобы пробовать провернуть такой трюк со своим пьентажем — к тому же Дор по-прежнему держал ее за руку.

Его пальцы были очень теплыми, почти обжигающе горячими.

— Марика. — Дор все еще пристально смотрел на нее. — Скажи что-нибудь.

Она помотала головой и попробовала высвободить ладонь. Дор только крепче сжал пальцы. Немного прищурился, а затем вздохнул и улыбнулся. Будто наконец что-то понял.

Он поднял вторую руку, поднес к лицу Марики и провел пальцами по щеке, к подбородку, вновь наверх, убирая со лба отросшие черные пряди, вниз к переносице, вдоль скулы к губам — Марика, как завороженная, следила за его движениями, чувствуя, как под его пальцами ее лицо оживает, будто Дор заново создавал его, вылепливал из податливой глины, вырезал из мягкой древесной породы, и у Марики появлялись и щеки, и нос, и лоб, и глаза, и губы, и с каждым новым прикосновением она все сильнее хотела следующего, только чтобы получить это подтверждение, что она — здесь, она — существует, она — это она. И когда этого подтверждения захотело все ее тело, она просто шагнула вперед, почему-то точно зная, что этого будет совершенно достаточно.

Город вокруг шумел, кричал, стучал, хохотал, пока, наконец, не устал — и тогда факелы один за другим стали гаснуть, уличные торговцы собрали свои лотки, артисты прекратили представления, зазывалы умолкли, и ставни на окнах захлопнулись с глухим стуком. Дор еще раз поцеловал Марику, снова взял за руку — и они ушли по темным улицам туда, где город заканчивался, остановившись в нерешительности перед поросшей Лесом темной громадой холма Анк. Две тени исчезли среди его деревьев, и никто в целом мире, ни люди, ни Звери Леса, не смогли бы их найти, даже если бы очень захотели.

* * *

Марика проснулась перед самым рассветом от холода и щебета птиц. Она лежала на собственной рубахе, укрытая балахоном, и рядом никого не было. Марика приподнялась на локте, осмотрелась и рядом с собой на земле увидела что-то зеленое. Улыбнулась. Пружинисто поднялась на ноги, торопливо оделась, обула сандалии и положила яблоко в карман балахона.

Она медленно брела по Лесу, прислушиваясь к нему, пока не вышла к роднику, одному из тех, что бил из самого тела холма, неся с собой отголоски Силы Круга. Марика умылась и напилась ледяной воды, достала яблоко, с хрустом надкусила и пошла дальше вдоль склона холма. Когда солнце тронуло верхушки деревьев, она вышла на дорогу, мощенную полированными каменными плитами. Посмотрела наверх.

Там, в школе, вернувшиеся из города выпускники, собрав свои вещи, прощались с Мастерами и теми из друзей, кто еще оставался в Кастинии. Но Марика уже попрощалась с Ирги, Окиэ и Леви — и точно знала, что Дора в школе ей уже не застать. Ее пьентаж был на ней — а больше у Марики не было ничего. Пьентаж, ее руки — и знание того, кто она. И что должна делать.

Марика снова улыбнулась, подкинула в руке наполовину съеденное яблоко — и пошла вниз по дороге, на которую сквозь деревья упали первые длинные лучи утреннего солнца.

Волк, лежавший в тени вечных деревьев у древней стены, вздохнул, вскочил на лапы, встряхнулся и потрусил, петляя между пятнами света.

Он шел по следу.

Часть третья

Враги

I. Сордео

Глашатай орал с самого утра. Объявления были разнообразными, но уличные торговцы, вышедшие на площадь рано утром, к полудню выучили наизусть каждое из них. Дошло до того, что они сами начали подыскивать среди покупателей тех, кто мог бы заинтересоваться хоть чем-то — поскольку каждый соискатель заставлял глашатая на время заткнуться, пока тот обычным голосом объяснял подробности той или иной вакансии.

Однако на площади покамест было немноголюдно. Это не мешало глашатаю на почасовой ставке надрывать глотку вовсю, но сильно уменьшало количество возможных пауз. Торговцы вздыхали и обреченно затыкали уши клочками пакли.

Девушка пришла на площадь с юга, со стороны Сегуро — и против солнца многие не разглядели сходу, что это девушка. Сбивал с толку и длинный серый балахон, какие носили только маги, и амулет на шее, тоже напоминавший магический пьентаж. На одном плече у нее висела объемистая торба, а на другом сидел крупный ворон.

Торговцы с любопытством рассматривали странную фигуру, а она меж тем остановилась рядом с глашатаем, уперев руки в бока, и внимательно слушала его. Девушка была небольшого роста, молодой, но загорелая кожа, загрубевшие руки и собранные в неряшливый хвост черные волосы подсказывали, что домашний уют она давно предпочла странствиям. Черты исхудавшего лица, хоть и некрупные, свидетельствовали о твердом характере, особенно искривленные в усмешке губы, а выцветший балахон, потертая торба и сандалии, в которых оборвавшийся кожаный ремешок заменили пеньковой веревкой, ясно указывали на бедность, если не нищету. Однако блеск ясных голубых глаз говорил о том, что лишения еще не успели ее сломить. Только раззадорить.

— …Цена договорная, обращаться к Эйриху с Черной улицы, — закончил глашатай очередное объявление. Он глубоко вздохнул, прокашлялся, глотнул из фляги — то ли воды, то ли чего покрепче, — и продолжил:

— Купцу Нието из Сордео требуется маг для участия в экспедиции. Медик и менталист. — На этих словах девушка в балахоне сложила руки на груди и заинтересованно наклонила голову. — Оплата по результату работ, участие в экспедиции за счет нанимателя. Обращаться…

Внезапно на площадь с западной стороны влетел всадник — судя по знаку на сюрко, он был из гонцов срочной почты. Он остановился рядом с замолчавшим на полуслове глашатаем и протянул тому небольшой кошелек, а затем наклонился и сказал вполголоса несколько слов. Глашатай заглянул в кошелек, удовлетворенно кивнул, после чего гонец тронул лошадь и поскакал по восточной дороге.

Глашатай снова приложился к фляжке, прополоскал горло и сплюнул, чуть не попав в девушку, которая как раз подошла к нему. Он уже собирался снова начать кричать, когда она подняла руку, останавливая его.

— Простите, — начала девушка, выговаривая слова с забавной смесью северного и кастинийского акцента, — меня интересует объявление насчет мага…

— Больше не требуется, — коротко бросил глашатай и завопил: — Продается корова! Три года…

Девушка немного постояла рядом с ним, совершенно не обращая внимания на истошные крики. На одно мгновение ее лицо помрачнело и утратило прежнюю твердость, но она тут же повела плечами — ворон недовольно каркнул — резко развернулась на месте, взмахнув полами балахона, и решительно пошла по дороге, ведущей на запад, в Сордео.

* * *

Маг понравился Нието еще в первую встречу. Было в этом высоком светловолосом юноше что-то яркое, открытое, располагающее к себе. Тилзи — так звали мага — говорил уверенно, но не заносчиво, со знанием дела, но не пытаясь показать собственное превосходство. Пожалуй, только голос был резковат, по мнению купца, но маг умело скрывал это правильными интонациями — да и потом, Нието же не петь его нанимал. В остальном Тилзи производил весьма обнадеживающее впечатление, да и платиновый амулет на шее вызывал у купца доверие. Он знал, сколько такой амулет мог стоить — и на что был способен умелый маг, обладающий им. Поэтому на следующий день, рассказав Тилзи все подробности, купец уже был готов заключить с ним сделку.

— Значит, договорились, — Нието встал из кресла и перегнулся через стол, протягивая Тилзи свою широкую руку. Тот тоже поднялся и собирался ответить, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел — некто — нечто, и громко спросил:

— Вы искали мага?

Нието так и застыл, нависнув над столом всем своим внушительным брюшком, и с изумлением и отвращением рассматривал вошедшего. Тот представлял собой разительный контраст с Тилзи, хотя крой балахонов и предполагал в них представителей одной профессии. Однако даже сама ткань их одежды происходила будто бы из разных миров, да и все остальное — рост, цвет волос, выражение глаз… Ворон, сидевший на плече незнакомца, расправил крылья и громко каркнул.

Нието наконец пришел в себя. Выпрямился, собираясь позвонить в колокольчик, чтобы вызвать охрану — куда они только смотрели?! — когда Тилзи, обернувшись к вошедшему, внезапно воскликнул: «Марика?!» — а в ответ раздалось не менее удивленное: «Кит?» И на глазах изумленного Нието Тилзи, который так ему понравился, бросился обниматься с оборванцем-магом, как с лучшим другом.

* * *

Они спустились вниз, чтобы поговорить, не смущая купца еще сильнее.

Кит выглядел точно так же, как и два года назад, только стал чуть серьезнее и чуть рассудительнее. Во всех его движениях чувствовалась уверенность успеха — о, как Марике не хватало этого в последнее время! — а на руках не было иных следов, кроме потемневших от магии ладоней. Пальцы Марики потрескались от холодной воды, загрубели от пыли, грязи и едкого щелока, которым она мыла руки до и после осмотра больных — но Кит не знал всего этого. Он был молодым талантливым менталистом с отличным пьентажем.

— Что ты тут делаешь? — был первый вопрос Кита, когда они вышли на улицу. Холодный осенний ветер вздымал столбы пыли, но одного движения ухоженной руки хватило, чтобы воздух вокруг них стал спокойным и чистым.

Кит мог себе это позволить. Тратить силы на пустяковые заклинания. Марика невольно дернула плечом, и ворон каркнул.

— Я услышала объявление, что здесь требуется маг. Медик и менталист.

— Но ты не менталист, — нахмурился Кит. Он внимательно осматривал ее, и чем дольше смотрел, тем мрачнее становился.

— А и ты не медик, — возразила Марика.

— Я изучал медицину.

— А я изучала менталистику.

Кит тряхнул челкой, а потом вдруг усмехнулся.

— Ты права. Я понимаю в медицине не сильно больше, чем ты — в менталистике. Но я вообще не знаю, где Нието хотел найти мага, который одинаково хорошо разбирается и в том, и в другом.

— Но он и предлагает за это немало, — тихо заметила Марика.

Кит посерьезнел и снова внимательно осмотрел ее.

— Когда ты в последний раз нормально ела?

— Позавчера, — честно ответила Марика. Принимать роды было всегда рискованным делом — но в случае благоприятного исхода окупало себя сполна.

— А до того? — прищурился Кит.

Марика неопределенно повела плечом, и ворон снова каркнул.

— Что это за птица? — отвлекся Кит.

— О, это, — Марика улыбнулась и провела пальцем по голове ворона. — Это Ирги.

Кит вздрогнул, а потом расхохотался. Ворон недовольно каркнул и расправил крылья.

— Идем, Марика, — сказал Кит, отсмеявшись. — Я угощу тебя обедом, а ты мне расскажешь…

— Как дошла до жизни такой? — усмехнулась Марика.

— Как тебе пришло в голову завести ворона с таким именем, — улыбнулся Кит.

* * *

— Самое неприятное — что скоро подходит срок платежа школе, а у меня нет ни гроша, — закончила Марика, отодвигая тарелку с обглоданными костями и облизывая пальцы. Она очень старалась есть медленно, чтобы не показать, насколько голодна — но пристальный взгляд Кита подсказывал, что ей не очень удалось его обмануть.

Впрочем, обманывать ему всегда удавалось лучше, чем ей.

— Ты можешь попросить Ирги отсрочить твой платеж, — заметил Кит. — Уверен, что он не откажет.

— Этот-то? — усмехнулась Марика, покосившись на ворона. Тот дремал у нее на плече, наевшись — она то и дело скармливала ему кусочки мяса.

Кит слабо улыбнулся, потом вздохнул и откинулся на спинку лавки, сложив руки на груди.

— Я не хочу ни о чем просить Ирги, — уже серьезно продолжила Марика. — Я хочу получить деньги, которые предлагает Нието, купить на них нормальный пьентаж и перестать скитаться по деревням, убеждая людей, что я могу чуть больше, чем обычная ведьма.

Кит сжал тонкие губы и долго молчал.

— Я уже договорился с Нието, — глухо сказал он наконец.

Лицо Марики не дрогнуло.

— Вы только собирались ударить по рукам, Кит. Я видела.

— Это формальность. На словах мы уже все обсудили.

— И тем не менее.

— И что ты хочешь? Чтобы я отдал тебе эту сделку? Он может не захотеть нанять тебя, даже если я откажусь.

— Ты можешь сказать ему, что ты не очень хороший медик.

— И как я при этом буду выглядеть? — криво усмехнулся Кит.

— Честно, — процедила Марика.

Голубые глаза сверкнули.

Далеко в Лесу Волк…

Она крепко зажмурилась на мгновение.

Когда она снова открыла глаза, Кит все еще сидел неподвижно, не сводя с нее темного, как ночь, взгляда.

— Хорошо, — сказал он наконец тихо. — Я попробую поговорить с Нието.

* * *

Сначала купец разозлился — настолько, что готов был Тилзи прогнать. Он ведь поверил в этого парня, решил, что видит перед собой респектабельного мага, будущего надежного партнера. А тот притащил какую-то оборванку и просил теперь, чтобы Нието тоже включил ее в состав экспедиции, да еще и выплатил ей такое же полное вознаграждение в случае успеха. Слова Тилзи, что он недостаточно опытный медик, и вовсе привели купца в ярость — значит, раньше магу это не мешало морочить ему, Нието, голову?

Пока он бушевал, расхаживая по кабинету, Тилзи стоял молча, глядя в пол, и отвечал на крики купца короткими сухими фразами. Сперва это только подливало масла в огонь — но гнев Нието не мог продолжаться вечно. В конце концов, проблему надо было решать. Он уже разослал гонцов по нанятым глашатаям — поторопился, что уж там, но теперь-то нечего об этом жалеть. Можно было, конечно, наотрез отказаться от оборванки и заявить Тилзи, что Нието наймет только его одного. Но вдруг он и впрямь так себе медик? С учетом того, кто ехал в составе этой экспедиции, рисковать было нельзя. Однако и сумма, которую Нието мог выделить на все мероприятие, была не безграничной, тем более что и профит был весьма сомнительным. В случае успеха, в долгосрочной перспективе, оно должно было окупиться — но когда это еще будет? А пустить в оборот деньги можно было уже сейчас.

Но медик…

На короткое мгновение Нието пришла в голову безумная идея нанять оборванку и послать Тилзи куда подальше. Но он тут же остановил себя. В отличии от парня, девица доверия у него не вызывала. Тилзи утверждал, что она тоже маг, и при том одаренный, что они вместе учились в Кастинии — но Нието успел как следует ее рассмотреть во время первой встречи. Он, возможно, ничего не соображал в магах, но хорошо разбирался в деньгах, и точно мог сказать, у кого они есть, а у кого их нет. У оборванки, очевидно, денег не было. А где это видано, чтобы одаренный маг был бедным?

И где это видано, чтобы магом была женщина?

Нието остановился и шумно вздохнул. В этот момент Тилзи поднял глаза, и на короткое мгновение они с купцом встретились взглядом. Что-то будто щелкнуло в голове Нието, и он тут же понял, какое решение будет самым правильным:

— Поедете оба, — буркнул он. — Но награду по возвращении удваивать не буду. Поделите между собой, как хотите.

Тилзи улыбнулся, протянул Нието руку, которую тот нехотя пожал, и стремительно вышел из комнаты.

* * *

— А теперь, когда все так удачно устроилось, расскажи мне, во что я ввязалась, — усмехнулась Марика, когда Кит передал ей решение купца. Она дожидалась исхода их разговора в лавке на первом этаже, теперь совершенно пустой, поскольку при виде Марики и ворона все слуги тут же скрылись в подсобке.

— Сордео стоит на тракте из Кастинии в Айльон. Точнее, стоял до недавнего времени. Полгода назад на этой дороге стали пропадать люди — а иногда и целые обозы. Теперь торговцы едут по более южному тракту, через Саагун. Нието, как ты сама понимаешь, это совсем не устраивает. Поэтому он собрал экспедицию.

— И ни у кого нет идей, почему люди могут пропадать? — удивилась Марика. — Может, там разбойники?

— Ни одним разбойникам не под силу уничтожить без следа двадцать телег с грузом, — заметил Кит.

— Я все равно считаю, что куда разумней было бы нанимать не мага, а вооруженный до зубов отряд, — по-прежнему с недоверием отозвалась Марика.

— Спасибо за ваше мнение, — раздался звонкий голос со стороны лестницы.

Марика обернулась. В низком проеме — купец явно сэкономил на высоте потолков — стояла девушка. Одета она была в мужскую дорожную одежду, однако и камзол, и штаны, и сапоги для верховой езды поражали роскошными материалами и богатой отделкой. Золотистые волосы девушки были заплетены в косы и уложены на голове причудливой короной, и несколько локонов обрамляли гордое лицо с прямым носом и красивыми полными губами. Зеленые глаза гордо смотрели из-под неприлично длинных ресниц, а гладкая чистая кожа была лишь слегка покрыта тонким слоем загара.

— Может быть, Тилзи, вы представите меня своей собеседнице? — продолжила девушка. Марика покосилась на Кита и заметила, как тот нахмурился.

— Марика, познакомься, это госпожа Элия. Госпожа Элия — Марика из Оры. Мы вместе учились в Кастинии.

Госпожа Элия долго и внимательно разглядывала Марику, и что-то в ее взгляде подсказывало, что люди при встрече с ней непременно кланяются, и непременно первыми.

Однако выпускники Кастинии среди прочего обладали и этой привилегией — они имели право не склонять голову перед сильными мира сего. Потому что пьентаж, висевший на шее у каждого мага, давал им куда большую власть, чем была у самого короля.

Когда-то Марику занимал вопрос, почему же тогда маги не возьмут власть в свои руки. Но в конце концов она поняла ответ — им это было просто неинтересно. Человеческая власть не давала ничего, кроме лишних проблем и забот. Могущественный маг мог стать богатым и успешным, мог запереться в башне, как Ирги, довольствуясь одним креслом, но его жизнь все равно была увлекательнее и интереснее, чем у самого знатного дворянина. Один раз почувствовав настоящую силу в своих ладонях, маг уже не желал иной судьбы, кроме той, которая вела к разгадке этой великой тайны. К пониманию того, что именно заключено в его руках.

Даже если эта сила была такой несущественной, как у Марики.

Поэтому она спокойно рассматривала госпожу Элию в ответ, и лишь в глубине души зависть, стыд и смущение жгли ее вместе со взглядом зеленых глаз.

— Очень приятно, Марика из Оры, — улыбнулась наконец госпожа Элия. — Позвольте же мне развеять ваши сомнения по поводу состава экспедиции. Во-первых, в нее входит большой отряд наемников. А во-вторых, у меня есть все основания полагать, что происходящее на тракте в Айльон к разбойникам не имеет никакого отношения.

— И в чем же там дело? — Марика сложила руки на груди, краем глаза увидев, что Кит нахмурился еще сильнее.

Госпожа Элия фыркнула при виде ее позы и, внезапно посерьезнев, ответила:

— Я считаю, что там возник Круг.

II. Элия

— Круги не возникают сами по себе, Кит, — повторила Марика. Она очень старалась говорить разборчиво — но телегу трясло так, что она то и дело рисковала прикусить язык. Ворон Ирги давно слетел с плеча и каркал в небе высоко над головой. Кит ехал рядом верхом, придерживая лошадь, чтобы та шла со скоростью обоза. Госпожа Элия ускакала вперед, и он явно разрывался между желанием последовать за ней и необходимостью разговаривать с Марикой.

Вся экспедиция, кроме возничих и нескольких слуг, ехала верхом. Марика, возможно, и рискнула бы попробовать — но ее остановила госпожа Элия, точнее то, с какой грациозностью та держалась в седле. Очевидно, лучше было ехать в телеге, чем на лошади в такой компании. Потом Марика сильно пожалела о своем решении, но менять что-то было уже поздно.

— Я знаю, что Круги не возникают сами по себе, — кивнул Кит. — В отличии от тебя, я курс генезиса окончил.

— Тогда почему ты слушаешь то, что плетет Элия?

Кит неожиданно усмехнулся.

— Что? — нахмурилась Марика.

— По идее, это ты должна была бы защищать ее идею.

Марика хотела возмутиться, но телега подпрыгнула на кочке, и ей пришлось промолчать.

— Ты помнишь, о чем спорила с Титом на своем последнем занятии?

Марика непонимающе уставилась на Кита, а потом глубоко вздохнула.

— Не может быть. Король Леса? Ты шутишь?

Кит улыбнулся:

— Разве ты не считаешь, что это «наиболее полное объяснение возникновения Кругов»? — поддразнил он.

Марика пожала плечами — но из-за тряски этот жест остался незамеченным.

Да, конечно, она отлично помнила легенду о Короле Леса. О боге, который пришел в реальный мир и оставил в нем следы — везде, где он совершал чудо, возникал Круг, место прямой связи с аркависсом. Однако эта связь не была вечной — как следы стираются со временем, так и Круги, согласно легенде, рано или поздно исчезнут.

«Пока Король Леса снова не придет в этот мир».

Когда Марика прочитала эту легенду в школе, она влюбилась в нее. В этой истории были печаль, величие и красота, так не похожие на сухие теоретические рассуждения Мастера Тита. Легенда о Короле Леса напоминала ту магию, которую Марика оставила дома — шорох деревьев на ветру, танец опавшей листвы, тайны туманных троп, ведущих в неведомые земли, в сам Лес…

Но с тех пор она успела вырасти и понять, что магия ведьм, даже самых искусных, никогда не сравнится с тем, на что способны маги — даже самые слабые вроде нее. И если Мастер Кастинии, менталист, изучавший вопрос происхождения Кругов, считал легенду о Короле Леса детскими сказками и выдумкой — кто она такая, чтобы сомневаться в его словах?

Конечно, она помнила и слова Ирги. О том, что все это — правда, что для ее принятия надо просто верить… Но Марика в последнее время не верила даже в себя, не то что в древние легенды.

Поэтому она дождалась, когда дорога станет относительно ровной, и спросила все еще насмешливо улыбающегося Кита:

— А ты что считаешь?

Он внезапно смутился — насколько этот новый, уверенный в себе Кит вообще мог смутиться. Но Марика хорошо знала его, и в повзрослевшем лице мужчины, который научился скрывать свои чувства, еще могла считать когда-то яркие эмоции мальчишки. Она хорошо помнила этот взгляд — и чем он обычно заканчивался. И когда Кит серьезно сказал, глядя вдаль: «Я думаю, нам следует добраться до места и увидеть все своими глазами, а не гадать попусту», она ответила, усмехнувшись:

— Ты ведь запал на нее, Кит.

Он резко повернулся к ней, темные глаза недобро сверкнули…

…Далеко в Лесу Лис выскользнул из-за дерева…

Кит отвел взгляд, подогнал лошадь, и та быстро опередила телегу, устремившись к голове колонны. Марика фыркнула, откинулась на тюки и уставилась в небо. Ветер лениво гнал облака, и они медленно проплывали над головой на запад, исчезая за золотистой полосой леса на самом горизонте.

Леса, в котором, если верить госпоже Элии, появился новый Круг.

* * *

Если бы кто-нибудь спросил Марику, что это за экспедиция и куда направляется, она бы просто пожала плечами, к вящему недовольству своего ворона. С тех пор как стало ясно, что никто не считает ее настоящим магом, и ее суждения по поводу реальной причины таинственных исчезновений никого не волнуют, Марика перестала особенно интересоваться происходящим.

Впервые за долгое время ей не нужно было думать, куда идти, где переночевать и, самое главное, что есть. Их продвижение было организовано очень разумно, и, насколько Марика могла судить, во многом благодаря госпоже Элии. При этом для нее по-прежнему было загадкой, какую роль молодая дворянка играла в экспедиции — а в высоком происхождении девушки сомневаться не приходилось. Марика ставила на баронессу, не ниже, хотя все в экспедиции, включая личных слуг Элии, называли светловолосую девушку просто «госпожа». Но за последний год Марика уже успела основательно изучить мир, настолько, чтобы уметь отличить настоящую аристократку древнего рода от обычной избалованной дочки богача.

Сказать по правде, Марика успела изучить этот мир уже слишком хорошо.

Как оказалось, он не сильно отличался от того, что она уже знала, живя дома и в школе. Большой мир начинался с деревни, где ее называли «ублюдком», но покупали помощь ее матери. Большой мир начинался с Друзи и его друзей, отбиравших еду у новичков и сбегавших при виде старших учеников и Мастеров. И по мере изучения мира ничего особенно не изменилось. Деревня стала городом, Друзи и друзья — стражниками, вышибалами, разбойниками. Но везде Марику встречали настороженными взглядами и тяжелым молчанием — даже тогда, когда она спасала чью-то жизнь. Особенно тогда. И везде те, кто считали себя сильнее, норовили отобрать то немногое, что у нее было. К счастью для Марики, даже слабенький пьентаж давал ей преимущество над обычными людьми — то самое, из-за которого ее боялись в следующем городе или деревне.

Иногда Марика думала, не стоит ли ей вернуться домой, подальше от всего этого мира? Но она продолжала идти дальше, надеясь, что рано или поздно ей повезет, и какой-то внезапный случай откроет ей дверь в иной мир. Тот, в котором жили Кит и госпожа Элия. Тот, где на нее смотрели бы с уважением и надеждой.

Чего Марика не ожидала — что случай явится ей однажды ночью в виде бледного Кита в наспех натянутых штанах и рубахе.

* * *

Это была первая за две с лишним недели ночевка в лесу — до следующего селения оставалось слишком далеко, чтобы успеть добраться до него за один дневной переход. Они приближались к Гернсийской возвышенности, где и происходили исчезновения. Леса здесь стали гуще, а деревни, окруженные робкими клиньями полей, встречались все реже.

Марика невольно вздохнула свободнее — поросшие деревьями холмы напоминали о доме, о свободе и радости. О Лесе. И пока наемники хмуро разбивали лагерь на опушке, она искренне радовалась тому, что они будут ночевать под открытым небом. За последний год Марика привыкла где только ни спать — охраняемая стоянка в лесу была далеко не худшим вариантом. Правда, ей приходилось делить палатку со служанкой госпожи Элии — но та была опрятной жизнерадостной девушкой, и даже не испугалась ворона Ирги, пристально разглядывающего ее с ветки растущей возле палатки ели. Отправляясь спать, Марика подумала было: «Интересно, а где и с кем положили Кита?» — но потом решила, что не хочет этого знать.

А посреди ночи он разбудил ее.

— В чем дело? — прошептала Марика, выбираясь из палатки. Снаружи было куда холоднее — она невольно поежилась и обняла плечи руками, пытаясь согреться.

— Пьентаж на тебе? — спросил Кит коротко.

Магический шар, который висел над ним, озарял его лицо мертвенно-голубым светом.

— Конечно. Что случилось?

— Идем, — велел Кит и махнул рукой, приглашая ее следовать за ним.

Марика не удивилась, когда он подвел их к шатру госпожи Элии, как не удивилась и тому, что Кит уверенно шагнул внутрь, не спросив разрешения войти.

Но, видимо, это разрешение он получил уже давно.

Внутри шатра было достаточно просторно — Кит мог выпрямиться по центру в полный рост. На кровати, устланной шкурами, лежала госпожа Элия в тонкой ночной рубашке, сжавшись, как ребенок: колени она подтянула к животу и обхватила его обеими руками, а гордое лицо стало внезапно беспомощным из-за гримасы боли, исказившей красивые правильные черты.

Кит застыл у входа — при виде Элии его решимость улетучилась, сменившись неуверенностью и испугом.

— Что случилось? — повторила Марика, громче и спокойнее. В общем-то, она уже догадывалась — но все равно хотела, чтобы Кит ответил ей.

— Не знаю, — пробормотал Кит. — Мы только… я… Клянусь, я не сделал ничего, чтобы…

Марика слушала его со злорадным удовлетворением — а потом остановила.

— Достаточно. Я поняла. Оставь мне свет и выйди.

Кит кивнул и взмахнул рукой, отпуская шар. Марика поймала его, остановив коротким жестом у себя над головой — и невольно вздохнула, ощутив, сколько энергии Кит вложил в такое простое заклинание. Она тратила столько на роды. С осложнениями.

Но с госпожой Элией, скорее всего, много сил ей не потребуется. Знания — да. Однако способность чувствовать болезнь, к счастью, не зависела от пьентажа.

Элия беспомощно следила за Марикой взглядом, пока та мыла руки в стоящем в изголовье кровати тазу и вытирала их полотенцем. Пару раз девушка застонала от боли и прикусила губу. Марика постаралась ободряюще улыбнуться и осторожно присела на кровать рядом.

— Мне нужно положить ладонь на живот, — сказала она мягко, — чтобы снять боль.

Элия задрожала, но отняла руки. Марика прикоснулась ладонью к горячей ткани рубашки и прикрыла глаза. Она не врала про боль — но одновременно нужно было обнаружить и ее источник, а по-хорошему — понять причину.

Однако, как Марика и ожидала, ничего страшного не обнаружилось. Скрученные спазмом внутренности достаточно было расслабить — и живот Элии, до того твердый и напряженный, мгновенно стал мягким и податливым. Марика открыла глаза и украдкой перевела дух. На лбу проступила испарина. Магия, которую она сейчас применила, была элементарной — и все же требовала усилия.

— Что со мной было? — слабым голосом спросила Элия.

Марика про себя усмехнулась. Обычно ее пациентов совершенно не интересовала их хворь, если та была благополучно излечена. Но госпожа Элия явно не могла считаться обычной пациенткой.

— Судорога матки. Не зная всех… предпосылок, я не могу сказать наверняка, что послужило причиной, — Марика снова прикрыла глаза — и для того, чтобы лучше сконцентрироваться на происходящем под ладонью, и для того, чтобы не видеть смущения госпожи Элии. — Однако я не чувствую никаких патологических изменений. Такое произошло впервые?

— Да, — тихо ответила Элия.

Марика осторожно провела по низу ее живота, проверяя так же яичники и oviductus — но и там все было в порядке. Она удовлетворенно вздохнула и убрала руку. Ладонь холодило — обычная реакция на пальпацию. Марика потерла ее о шершавую ткань балахона на коленях, стараясь согреть.

— Скажите… — вдруг начала Элия еще тише, и Марика с интересом взглянула на нее. Она еще ни разу не слышала, чтобы голос аристократки звучал настолько неуверенно. — А это не может быть… Я не могу быть… Беременна?

Марика прищурилась.

— А у вас есть какие-то основания предполагать это? — спросила она сухо.

Элия снова закусила губу — но на этот раз явно не от боли.

— Сколько дней задержка? — так же сухо спросила Марика.

— Три, — пробормотала Элия.

Марика мысленно посчитала дни. Если это был Кит… Ну что ж, значит, он времени зря не терял. Если только они с госпожой Элией не были знакомы раньше — и таким образом он и попал в эту экспедицию…

Марика поморщилась и тряхнула головой. Вполне возможно, что Кит тут ни при чем — в конце концов, на соблазненную невинность Элия не походила. Да и вообще — это не ее, Марики, дело.

Она еще раз положила руку на теплый живот и прислушалась. Снова проверила и uterus, и oviductus на случай внематочной беременности — но и там и там не было ничего, кроме здоровых органов молодой женщины. Никакой новой жизни — и пугающих последствий.

Марика снова украдкой вздохнула — но на этот раз не от избыточного усилия.

— Все в порядке, — слегка улыбнулась она Элии, убирая руку. — Никаких признаков беременности. Задержка может быть следствием долгого путешествия верхом — никогда не известно, какое усилие наше тело может посчитать избыточным. Можете не волноваться, госпожа Элия. Но, возможно… — Марика запнулась, но продолжила чуть увереннее: — Возможно, вам стоит быть… осторожнее?

В конце концов, она же врач, верно? Это исключительно медицинский совет. Забота о здоровье пациента.

Элия грустно усмехнулась.

— Возможно, — согласилась она, внезапно повернув голову к Марике и глянув ей прямо в глаза. — И я уже давно зареклась… Но Кит может быть невероятно обаятельным.

— Я знаю, — ответила Марика без улыбки.

— Точно. Вы же знакомы со школы.

— Дольше.

Госпожа Элия удивленно выгнула идеальные брови.

— Даже так?

Марика кивнула, и добавила совсем уж недопустимое:

— И вы — далеко не первая, кто после знакомства с ним имел основания волноваться по подобному поводу.

Элия снова усмехнулась.

— Я догадываюсь. Но, подозреваю, ни у кого из них не было столько оснований волноваться.

Марика, которая уже жалела о том, что не смогла удержать язык за зубами, лишь пожала плечами. Но госпожу Элию это не остановило:

— Потому что, я думаю, — продолжила она, снова уставившись в потолок, — он до этого не спал с наследницами престола.

Марика вздрогнула.

— Элия — это… — начала она.

— Сокращенное от Элинор, — закончила Элия спокойно. — Принцессы Элинор.

* * *

Когда Марика вышла из шатра, Кит, к своему несчастью, все еще ошивался у входа.

— Ты!.. — прошипела она, грубо схватила его за рукав рубахи и потащила в лес, окружавший поляну.

— Что? — пытался вырваться Кит, взволнованно заглядывая ей в лицо. — Что с ней?!

— С ней, — выдохнула Марика, останавливаясь под раскидистым дубом, — все в порядке. А вот с тобой — нет!

— В смысле? — не понял Кит.

— Ты совсем потерял голову? Принцесса?!

Лицо Кита мгновенно застыло.

— Это не то, что ты думаешь, — выпалил он.

— Да? Ты не решил соблазнить очередную блондинку, наплевав на любые последствия?

Кит явно удивился.

— Я думал, ты обвинишь меня в том, что я польстился на ее титул.

Марика фыркнула.

— Я, конечно, считаю тебя идиотом — но не до такой степени.

Кит усмехнулся — а Марика тут же снова рассердилась.

— Но это ничего не меняет! — воскликнула она. — Она уже спрашивала меня, не может ли быть беременна!

Кит тут же перестал улыбаться. Марика несколько мгновений рассматривала в темноте его лицо, а затем расхохоталась.

— Значит, ты все-таки совсем идиот, — весело заметила она. — Несдержанный кретин, перевозбудившийся жере…

— Достаточно, — холодно бросил Кит — так холодно, что…

…Далеко в Лесу Лис с интересом принюхался…

Но Марика тут же замолчала. А когда заговорила вновь, в ее голосе было ни тени насмешки:

— Я дам ей снадобье. Это не панацея — но сильно снизит вероятность… нежелательных последствий. А я буду время от времени осматривать ее.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Кит.

— Однако я очень советую тебе… взять себя в руки, — тут Марика не выдержала и расхохоталась. Кит поморщился, тряхнул челкой и направился к шатру принцессы, стены которого все еще слабо светились из-за висящего внутри магического шара.

Марика вздохнула. Ей никогда не удалось бы создать шар так надолго. Не с ее пьентажем.

Но, кажется, ее шансы получить новый только что резко возросли.

III. Маги

Огонь легко плясал по обугленным бокам поленьев, лизал их маленькими бледными языками — и вдруг затрещал, взвился ярким пламенем и искрами, загудел, озаряя поляну желтым светом. Кристофер убрал руку от костра и стряхнул ладонь. Марика сидела напротив них с Элией, неподвижно глядя на огонь, и желтые всполохи мерцали в ее голубых глазах. Ворон, доклевав остатки перловки, улетел в темноту — видимо, искать себе ужин получше.

— Я никогда раньше не встречалась с магами, — заметила Элия, обращаясь скорее к девушке, чем к Кристоферу. Втянуть Марику в разговор было ее основной задачей во время их трапез, с недавнего времени ставших совместными — но не всегда эти попытки увенчивались успехом. Они все ближе подходили к местам, где происходили исчезновения, и Элия почти оставила надежду разговорить Марику. Однако на этот раз маг отвела взгляд от костра и удивленно посмотрела на Элию.

— Неужели вы не видели ни одного при дворе? — недоверчиво спросила она.

— Видеть видела, — фыркнула Элия. — Издалека.

Марика вопросительно приподняла брови.

— Меня не допускают к важным делам и разговорам, — пояснила принцесса язвительно. — Маги, которые появляются при дворе, приходят к моему дяде, королю Теодориху, к герцогу Васконскому, к Эйриху Сеону или Пьедро ди Виранези — но никак не ко мне. В политической жизни страны моя главная и основная задача — удачно выйти замуж.

Марика задумчиво смотрела на Элию, будто размышляя о чем-то своем.

— Это должно злить, — сказала она наконец.

— Не то слово, — усмехнулась Элия.

— И при этом никто не возражал против вашего участия в этой экспедиции?

— Я сказала дяде, что мне надоела Кастиния, и я собираюсь в Айльон. Но не уточнила, по какой дороге поеду, — улыбнулась принцесса.

Марика снова лишь приподняла брови. Элия украдкой вздохнула. Понять, что было у этой девушки на уме, было порой невозможно. Впрочем, как и с Кристофером.

Пожалуй, это было единственным, в чем двое магов были похожи. Кристофер излучал уверенность, обаяние, заразительную искренность — Элия не верила ему, но невольно купилась на радостный смех и открытую улыбку, на живой ум и удивительную чуткость, так несвойственную знакомым ей мужчинам из аристократов. Кристофер знал, что ей нужно — в разговоре, в быту, в постели — не опускаясь при этом до подобострастия и угодничества, которые она презирала.

Марика излучала упорство и неприятие всего, что казалось ей неверным. Она не всегда озвучивала свое неодобрение, но Элия все равно чувствовала его — в молчании девушки, в пристальном взгляде или вопросительно поднятых бровях. Поэтому сначала принцесса не хотела иметь с Марикой дела. Нието нанял второго мага, взял в экспедицию — пусть. Все расходы лежали на купце, и Элию не особо волновало, как именно он собирался расплачиваться. Но она твердо решила, что будет разговаривать только с Кристофером.

К тому же он слишком горячо рекомендовал ей Марику. Элия уловила тогда нотку настоящего сожаления, и легко узнала ее — ей не впервой было слышать, как мужчина пытается помочь бывшей любовнице. Правда, внешний вид Марики и то, как она держалась с Кристофером, отчасти избавил Элию от таких подозрений. И все же что-то в его голосе, когда он говорил про Марику, заставило ее насторожиться. А поведение самой девушки только укрепило первоначальную неприязнь, сделав ее вполне справедливой и заслуженной.

Но Марика помогла ей тогда ночью. Сняла боль, несмотря на то, что это далось ей с явным трудом. Это было еще одним явным различием их с Кристофером — то, чего обоим стоила магия. Кристофер творил ее легко, будто бы играючи, явно не задумываясь о том, сколько сил тратит. Марика тяжело дышала после самых простых заклинаний. Элия знала, что способности мага во многом зависят от его пьентажа, и разница между ажурным платиновым амулетом Кристофера и простым серебряным кругом с отверстием, который носила Марика, была очевидна.

— Почему вы решили поехать по этой дороге? — спросила маг, выводя Элию из задумчивости. Она всегда спрашивала вот так, напрямую, будто бы обращалась и не к принцессе вовсе. Иногда это не нравилось Элие — но ведь она сама не распространялась среди членов экспедиции о своем настоящем происхождении. А если она была просто «госпожой», то и Марика, как выпускник Кастинии, могла говорить с ней на равных — к магам тоже обращались «господин». По правде сказать, маги и с принцессой имели право говорить на равных — и все же обычно не пользовались этой привилегией. Хотя бы потому, что у принцесс часто бывал вздорный и вспыльчивый характер.

— И почему считаете, что там возник Круг? — продолжала расспрашивать Марика с неприятным нажимом в голосе, пристально глядя на принцессу.

— А что вас в этом удивляет? — спросила Элия в ответ, не в силах сдержать раздражения. Кристофер рядом дернулся, будто хотел обнять ее, но в последний момент передумал.

А ведь она хотела всего лишь разговорить девушку, помочь ей, поддержать!

Ну вот, поддержала.

— Не самое очевидное предположение, — усмехнулась Марика, будто и не заметив неудовольствия принцессы. А может, и впрямь не заметила? — Для него нужно по крайней мере понимать, что такое Круги. А этого не знают даже маги.

Элия вздохнула и перевела взгляд на пламя, которое снова немного успокоилось. Марика раздражала ее — но задавала правильные вопросы. Те же самые задавал и Кристофер перед началом экспедиции. Его, впрочем, легко удалось убедить…

Она закусила губу.

— Я… пытаюсь найти решение, — начала Элия, но не стала смотреть на Марику, чтобы не растерять остатки уверенности. Впрочем, та ничего не ответила — это уже было неплохим знаком. — Меня не допускают до важных дел — но это не значит, что я ничего не замечаю. Если Изулрешит напасть на нас весной, Аргения не выстоит. Мой дядя стар и болен, Луара и де Виранези грызутся между собой за мою руку вместо того, чтобы укреплять приграничье, Мантехо заключил пакт о ненападении с Мергиром, а ведь Мергир — это правая рука калифа и начальник Дахора, который имеет огромное значение при…

Элия осеклась и быстро посмотрела на Марику, понимая, что увлеклась. Но маг слушала внимательно, без тени насмешки, и это ободрило принцессу.

— Я боюсь, что человеческими силами Аргению не спасти, — продолжила она. — Моими, во всяком случае, точно. Но я в детстве ужасно любила легенду о Короле Леса. О том, что, когда Король будет коронован…

— Жестокость и Обман будут повержены, Смерть встретит Жизнь, и воцарится Мир, — закончила Марика спокойно.

— Вы тоже знаете ее, — улыбнулась Элия немного смущенно — но маг кивнула совершенно серьезно.

— Только это всего лишь легенда, — добавила она.

Элия вспыхнула.

— У этой легенды есть множество доказательств! Все, что написано о Короле Леса, имеет под собой основание…

— Если только это основание не было придумано для того, чтобы подтвердить написанное, — неожиданно мягко заметила Марика. — Культу Леса тоже надо чем-то поддерживать веру прихожан. От этого зависит размер пожертвований, — усмехнулась она.

И Элия разозлилась.

— Но ведь вы сами верили в Короля Леса! — прошипела она. — Кристофер рассказывал мне, как вы поссорились с Мастером в школе, потому что убеждали его именно в такой природе Кругов!

— Вот как, — Марика перевела насмешливый взгляд на Кристофера, и Элия тоже невольно обернулась к нему. Он молчал, сжав тонкие губы, явно недовольный тем, какой оборот принял разговор. — А он не рассказывал, что сам тогда в это не верил?

— Кристофер? — спросила Элия напряженно.

Однако Кристофер не смотрел на нее. Он впился взглядом в Марику и процедил:

— Это было очень давно. С тех пор многое изменилось.

— О, да, — язвительно согласилась Марика. — У тебя теперь появились веские причины, чтобы изменить свое мнение. Точнее, причина.

Элия бы возмутилась от такого намека — но тут она увидела лицо Кристофера, и ей стало сильно не по себе.

Потому что оно выражало убийственную ярость.

— Тиласи, — внезапно сказала Марика изменившимся голосом, совсем без улыбки, а Кристофер вздрогнул, будто его резко тронули за плечо или позвали из темноты. — Ты можешь убить меня сейчас. Но мы оба знаем, что это будет неравный бой.

— Это всегда будет неравный бой, Моар, — бросил Кристофер холодно.

Марика улыбнулась.

— Даже если у меня будет нормальный пьентаж?

— Даже если мы ими поменяемся, — усмехнулся он в ответ.

Марика прищурилась — и Элии показалось, что ее голубые глаза хищно блеснули, отразив пламя костра.

— Спорим?

Кристофер помолчал несколько мгновений — и прежде, чем Элия успела что-то сказать, он кивнул и снял с шеи цепочку. Марика улыбнулась еще шире и тоже сняла с себя амулет. Кристофер поднялся на ноги и отошел на другую сторону от костра — и она повторила его движение, отступив к краю освещенного круга.

— Что вы… — начала было Элия, но Кристофер вскинул руку, призывая ее замолчать. На нем не было пьентажа, а значит, он точно не мог творить магию — но Элии показалось, что слова буквально застряли у нее в горле. Нужно было остановить их, позвать на помощь кого-нибудь из наемников — но вместо этого она завороженно смотрела, как Кристофер и Марика протягивают друг другу амулеты и надевают их. Элия немного знала о пьентажах, но ей казалось, что кроме чистой силы имеет значение и то, для кого предназначен амулет. Может быть, с пьентажем Кристофера у Марики ничего и не получится?

А потом Элия увидела, как изменились лица обоих магов. Как Кристофер поморщился и судорожно вздохнул — и как Марика выпрямилась, расправила плечи и прикрыла глаза с выражением невероятного, почти сладострастного блаженства. Нет, не почти — Элия совершенно точно видела женщин такими только в определенных случаях, воспоминание о которых волновало и ее саму, и тем страннее было видеть выражение подобного экстаза на лице мага, стоявшей на поляне посреди холодного осеннего леса.

Элии не хотелось смотреть на Марику, как будто она стала невольным свидетелем чего-то очень интимного — и одновременно она не могла отвести взгляд. Впервые с момента их первой встречи девушка показалась ей очень красивой. Явное истощение сменилось изящной хрупкостью, бледная кожа выглядела чистой и гладкой, и даже темные волосы, до того тусклые и тонкие, собранные в унылый хвост на затылке, стали будто бы более пышными, гладкими и блестящими, и мягкими волнами обрамляли вдохновенное лицо.

Марика глубоко вздохнула — и у Элии захватило дух от того, каким сладким, чувственным был этот вздох, — а потом она открыла глаза, и они ярко горели тем самым хищным огнем, отблеск которого Элия видела раньше.

А мгновением позже Марика вскинула руки в сторону Кристофера.

Элия ничего не увидела — не было ни ярких вспышек, ни слов заклинания, которые могли бы объяснить ей, что происходит. Кристофер согнулся пополам, однако тут же выпрямился, сжал зубы и сделал странное движение, резко вывернув ладони опущенных рук вперед. Марика отшатнулась, поморщилась, тряхнула головой, будто отгоняя плохие мысли — черные волосы чудесно блеснули в свете костра — и повела кистью, как если бы собиралась ухватить висевшую в воздухе веревку.

А Кристофер стал задыхаться. Он поднял обе руки к горлу — но не для магии, а просто потому, что ему явно не хватало воздуха — открыл рот — захрипел — упал на колени…

Глаза Марики горели. Она все сильнее сжимала пальцы, и Кристофер больше не хрипел, он покраснел, упал на землю и слабо задергался, а из кулака Марики стало капать на землю что-то красное…

— Прекратите! — взвизгнула Элия, вскакивая на ноги и кидаясь к ним. Она не знала, что собирается сделать — броситься на Марику, чтобы отвлечь ее? — но та сама обернулась на ее крик, хищный огонь во взгляде померк, а Марика резко вздохнула, вздрогнула и разжала руку. Кристофер на земле с шумом втянул воздух и закашлялся.

Элия замерла в нескольких шагах от Марики, боясь, что следующий удар достанется ей. Но маг больше не смотрела на нее — она уставилась на свою ладонь, с которой продолжали капать красные капли, и ее глаза расширились от ужаса. Внезапно Марика сорвала с шеи амулет, порвав тонкую цепочку, и отшвырнула его на землю, будто мерзкое насекомое. Кристофер с трудом встал на одно колено и не сводил с нее взгляда, тяжело дыша. Марика испуганно посмотрела на Элию, на него, снова на свою руку — и вдруг сорвалась с места и убежала в темноту леса.

* * *

Марика вернулась под утро.

Элия, укутавшись в шаль, все еще сидела у костра, который уже давно догорел. Голова Кристофера лежала у нее на коленях, и она не смела его потревожить, хотя и продрогла насквозь. Марика вышла из-за деревьев с вороном на плече, и Элию поразило спокойствие, которое излучало ее лицо. Принцесса держала в руках серебряный амулет — пьентаж Кристофера висел у него на шее на шнурке из рукава ее кафтана. При виде Марики пальцы Элии невольно сжались — но маг остановилась в нескольких шагах от костра и медленно подняла руки, будто показывая, что в них ничего нет.

— Я не причиню вреда, — сказала она тихо.

Элия только поежилась.

— Но я смогу разжечь огонь, если вы дадите мне амулет, — продолжила Марика и улыбнулась — не жестко или насмешливо, а вполне приветливо. — Честное слово, с моим пьентажем я почти так же безобидна, как и без него.

— Почти? — не удержалась Элия, а Марика рассмеялась.

Нет, конечно, она не была красивой. Как такое вообще могло прийти Элии в голову?

Она вздохнула и протянула Марике ее амулет, стараясь не потревожить спящего Кристофера.

— Кстати, — заметила маг, надев на шею пьентаж и склоняясь над костровищем, — я нашла Круг.

* * *

— Пожалуй, это многое объясняет, — прохрипел Кристофер, потирая шею. Они остановились на краю оврага очень правильной формы, похожего на воронку с ровными пологими откосами. На склонах не росло ничего, кроме травы, слишком желтой даже для этого времени года и слишком короткой. Она слегка колыхалась, хотя ветра совсем не чувствовалось, и волны сбегали к центру, где стояло одинокое засохшее дерево. Ветви других деревьев, протянутые к оврагу, были совершенно голыми, хотя в лесу листва только начинала желтеть.

И над всем этим довлела мощная, всепроникающая, древняя магия. Элия чувствовала ее — странный зуд пробегал по коже, поднимал волосы на затылке, спускался ознобом по позвоночнику, и могла только догадываться, что ощущали Марика и Кристофер. Они переглянулись и, не говоря ни слова, сняли с шеи свои пьентажи.

— В чем дело? — нарушила молчание Элия.

— Вы были правы, — сказала Марика. — Это действительно Круг. Самый мощный из тех, что мне встречались.

— А почему вы сняли амулеты?

— Потому что пьентаж — это проводник, — прохрипел Кристофер. Он все еще плохо говорил. Утром Марика долго осматривала его, прикладывала к горлу ладонь, шептала какие-то непонятные слова. Кристофер, к удивлению Элии, не испугался, увидев Марику, и не возражал, когда та собралась лечить его. Он ничего не говорил, молча следя за магом, и та тоже не проронила ни слова, если не считать заклинаний. Лишь один раз они на мгновение встретились взглядом, и он был таким многозначительным, что Элия невольно почувствовала укол ревности — она и сама уже не знала, к кому из них. Нет, конечно, эти двое никогда не были любовниками. Все было гораздо хуже.

— Проводник? — переспросила Элия, чтобы отвлечься от мрачных мыслей.

— Пьентаж передает энергию, — ответила вместо Кристофера Марика. — Усиливает связь мага с аркависсом, помогает черпать из него Силу. А Круг — это место, где Сила сама собой прорывается в наш мир. Поэтому внутри Круга носить пьентаж нельзя — маг может просто сойти с ума.

— Это и произошло с тобой вчера? — Элия резко обернулась к Марике.

Маг усмехнулась.

— Да.

— Мой пьентаж, — прохрипел Кристофер. — Он сильнее, и почувствовал Круг раньше. А Марика не привыкла к нему, и потому не поняла с ходу, что это уже не сила амулета.

— А что бы произошло, если бы мы не были рядом с Кругом? — Элия повернулась к Кристоферу.

— Ничего, — пожал он плечами. — У нас очень разные пьентажи, а у Марики он хоть и не индивидуальный, но все же подобран под нее. С чужим амулетом у нас обоих были бы примерно равные — и не особо впечатляющие — силы.

— А кто из вас действительно сильнее? — не удержалась Элия.

— Мы никогда не узнаем, — быстро ответил Кристофер прежде, чем Марика успела что-нибудь сказать. Элия глянула на нее — и успела заметить, как исказилось лицо девушки.

— Ну хорошо, — принцесса решила переменить тему. — Мы нашли Круг. Что дальше?

— Дальше нам надо понять, почему из-за него исчезают люди, хотя тракт проходит довольно далеко отсюда, — сказала Марика. — И куда они исчезают.

Она шагнула к краю оврага, протянув вперед руку.

— Стой! — Кристофер поймал ее за рукав. Марика дернулась, ворон возмущенно каркнул, слетел с плеча — и исчез, как только пересек невидимую границу, окружавшую овраг.

— Ирги! — воскликнула Марика и снова дернулась вперед, но Кристофер крепко ее держал.

— Мы все выясним, — сказал он твердо. — Но без самопожертвования. Хватит с нас… происшествий.

IV. Файра

С тех пор Элия почти не видела Кристофера. Он уходил к Кругу ранним утром, а возвращался затемно, усталый, сонный и голодный, и с собой ее никогда не брал. «Слишком опасно», — заявил Кристофер, к которому постепенно вернулся голос, а с ним и прежняя уверенность в себе.

На второй день их стоянки стало ясно, что Круг зовет. Элия и сама чувствовала это — странное, ничем необъяснимое желание снова пойти к оврагу, посмотреть на него… спуститься к засохшему дереву… Когда ночью исчез один из наемников, Кристофер поставил вокруг лагеря магическую защиту, которая не позволяла уйти за его пределы, и запретил кому бы то ни было следовать за ним.

Элия не спорила — в конце концов, она ведь для того и велела Нието нанять мага, верно? Чтобы тот решил все их проблемы. И Кристофер, очевидно, пытался их решить.

Марика, разумеется, спорить пыталась. Элия не раз и не два слышала, как Кристофер обрывал девушку на полуслове, когда та хотела что-то предложить, а однажды Марика и сама обронила что-то вроде: «И зачем я тогда вообще тебе здесь нужна?» — но тут же замолчала под его тяжелым взглядом. Будто бы не она душила его у Элии на глазах, пока Кристофер беспомощно валялся на земле.

А может быть, конечно, именно поэтому.

Как-то вечером, уже в постели, Элия не выдержала и спросила его:

— Почему ты так ее шпыняешь?

— Кого? — сонно отозвался Кристофер. Он лежал спиной к ней и на вопрос не обернулся.

— Марику. Ты всю дорогу говоришь с ней так, будто ее мнение ничего не стоит. Кроме, пожалуй, той ночи, когда она помогла мне.

Кристофер долго молчал, и Элия подумала даже, что он уже уснул.

— Марика — не менталист, — наконец ответил он. — Хороший медик, но совсем не менталист. И даже не сильный маг. Она считает по-другому, думает, что все дело в ее пьентаже, но на самом деле ей просто не место здесь.

— Но то, что она сделала тогда с тобой… — неуверенно начала Элия.

Кристофер перебил ее:

— Только подтверждает, что ей нельзя доверять большую силу. Что она не справится с ней. Мне надо оправить Марику домой, Эли, — Кристофер наконец обернулся и посмотрел принцессе прямо в глаза, и та вздрогнула от решимости в его взгляде. — Я получу деньги от Нието и дам ей ровно столько, сколько она заработает в этой экспедиции — ровно столько, сколько ей хватит, чтобы вернуться в Ору.

Элия ничего не ответила тогда ему — она давно в совершенстве овладела искусством прятать свои мысли за поцелуем. Но на утро у нее уже был готов план.

* * *

На следующий день пошел снег. Это был совсем несерьезный первый осенний снег, который таял, едва коснувшись травы — но воздух стал влажным и холодным, и пальцы Элии коченели даже в меховых рукавицах. Они стояли неподалеку от Круга уже неделю — а Кристофер так ничего и не смог сделать. Принцесса понимала, что лишнее время, которое она могла потратить на дорогу в Айльон, подходило к концу. Если же разобраться с Кругом не удастся, ей и вовсе придется возвращаться и ехать через Саагун, а это добрых полторы недели пути. Необходимо было что-то решать.

Вечером Элия дождалась, когда Кристофер уснет, выскользнула из нагретой постели, быстро оделась и вышла из шатра. По периметру лагеря горели костры, часовые переговаривались в полголоса, от их дыхания в воздух поднимался пар.

Элия неслышно прокралась к палатке, где спала Марика, откинула край и вгляделась в темноту.

— Марика? — позвала она тихо. В ответ раздался шорох, и несколько мгновений спустя перед ней возникло бледное заспанное лицо девушки.

— В чем дело? — пробормотала она сонно. — У тебя снова боли? Или… что-то еще?

— Нет, — быстро помотала головой Элия. — Я хочу пойти с тобой к Кругу.

Марика моргнула и, кажется, тут же проснулась.

— Это невозможно, — возразила она. — Кит поставил защиту, и мне не под силу ее снять.

— Даже с этим? — Элия подняла руку. Ажурный амулет слабо блеснул в темноте, медленно прокручиваясь на цепочке.

Марика замерла, не сводя глаз с пьентажа.

— Убери это, — слабо прохрипела она, как будто ее саму кто-то душил.

— Мне нужно, чтобы проблема с Кругом была решена, — в голосе Элии появились властные нотки, которые она в последнее время старалась убирать при разговоре с Марикой. — Если это не удается Кристоферу, я хочу, чтобы это сделала ты.

— Ты же видела, что тогда произошло. Мне нельзя… — Марика напряженно следила глазами за вращающимся пьентажем.

— Я думаю, если рядом не будет кого-то очень самодовольного и наглого, ты отлично справишься, — улыбнулась Элия. — К тому же теперь ты знаешь, чего ждать.

Марика глубоко вздохнула.

— Там пропали люди, — добавила принцесса уже серьезно. — Мой человек. Твой ворон. Я хочу знать, что с ними произошло. И хочу, чтобы больше этого ни с кем не случилось. Ты поможешь мне?

Марика долго молчала. А потом кивнула и протянула руку к пьентажу.

— У меня все равно может ничего не получиться, — заметила она, снимая свой амулет и надевая вместо него пьентаж Кристофера. — Я — не талантливый менталист, в отличие от Кита.

— Я начинаю думать, что в этом и заключается его главная проблема, — задумчиво пробормотала Элия, и Марика громко фыркнула, вылезая из палатки.

Неявный свет далеких костров мог обмануть принцессу, но девушка снова показалась ей очень красивой.

* * *

Потом Элия много раз пыталась вспомнить события той ночи — но все путалось. Вот Марика снимает заклинание Кристофера — разбирает его, по словам мага — а вот сам Кристофер кричит на Элию у границы Круга. «О чем ты думала?!»

Марика ходит по краю оврага, держась за пьентаж, улыбается и бормочет «ну разумеется». Магический шар над ее головой излучает неяркий белый свет.

— В чем дело? — спрашивает Элия. Ей хочется подойти ближе и заглянуть вниз, но она держится на расстоянии. Слишком опасно.

— Пьентаж помнит, какие заклинания создавал маг при помощи него. Благодаря этому мне удалось снять защиту, которую поставил Кит, а теперь я смотрю, что он делал тут.

Она снова улыбается.

— Мастер Тит был бы доволен.

— Кто это?

— Учитель менталистики. Он тоже ратовал за научный подход. Которого Кит, судя по всему, и придерживался.

— И это неправильно?

— Эта штука, — Марика показывает на овраг, — является прямым опровержением всех научных теорий о том, что такое Круги. Я не думаю, что современная магическая наука знает, что с ней делать.

— А ты знаешь?

Марика улыбается.

— Возможно.

Кристофер кричит: «Как ты могла это позволить?!»

Марика снимает с шеи пьентаж под удивленным взглядом Элии и кладет его на землю. Видно, что он дрожит сам по себе, будто невидимая рука дергает за цепочку.

Кристофер поднимает с земли свой амулет и сжимает в кулаке. Его лицо искажено яростью настолько, что Элии страшно.

Марика подходит к самому краю оврага и медленно протягивает вперед руку.

— Подожди… — начинает было Элия.

«Ты! Ее! Не остановила!»

Марика шагает вперед.

Кристофер надевает пьентаж и начинает резко, быстро жестикулировать, манящая сила Круга смешивается с тяжелой паутиной его заклинаний, воздух становится будто бы плотнее, Элии тяжело дышать. Она хочет уйти, убежать подальше от этого страшного места — но Кристофер прав. Она во всем виновата.

Воздух все гуще и гуще, и Элии кажется, что она видит проскакивающие голубые искры, будто вспыхивают небольшие, почти незаметные молнии. Кристофер шевелит губами, но слов не разобрать, он продолжает делать пассы руками, и на лбу у него Элия видит проступившие капли пота. А его ладони…

Его ладони покрыты странной, липкой на вид коркой, словно они перепачканы смолой.

В лицо Элии начинает дуть теплый ветер — слишком теплый, это невозможно в осеннем лесу, — а Кристофер внезапно разводит руки в стороны и громко кричит:

— Моар!

И воздух вокруг разрывается на части. Ничего не происходит, но Элия чувствует, как вокруг распадается и трескается сама ткань бытия, и в образовавшуюся пустоту утекает и теплый ветер, и паутина Кристофера, и напряжение, скопившееся в воздухе.

А обратно сквозь трещину в мироздании выходит — а точнее, падает — Марика. Она появляется из ниоткуда, и Кристофер не успевает подскочить к ней прежде, чем девушка валится ничком на траву. Но в следующее мгновение он уже рядом, переворачивает ее на спину. Марика бледная, без сознания, но она дышит. Элия хочет подойти — но тут ее внимание привлекает нечто на дне оврага, где раньше торчал лишь одинокий засохший ствол.

— Великая Королева, — шепчет она в ужасе.

На дне оврага лежат кости. Их так много, что дерево по центру кажется куда меньше чем раньше — ствол почти наполовину скрыт. Элия не хочет всматриваться, но она уверена, что скелетов на дне оврага наберется столько же, сколько пропало людей.

— Твари Леса, — выдыхает Кристофер.

— Я видела, — раздается слабый голос Марики, и взгляды обоих тут же обращены на нее, — я видела Королеву. Она сказала, что нам нужен новый Король.

— Какая королева? Где ты ее видела? — Кристофер сжимает плечи Марики. Ее глаза по-прежнему закрыты.

— В Лесу… — бормочет она.

— В каком лесу? Марика! Моар! — Кристофер слегка трясет ее, но голова девушки безвольно болтается из стороны в сторону.

И тогда он разражается таким потоком проклятий, какого Элия не слышала никогда и нигде. А потом бросает коротко:

— Едем в Файру.

— Но Файра — дальше по дороге… — слабо начинает Элия.

— Дорога безопасна, — отрезает Кристофер. Он берет Марику на руки и встает. — Круга больше нет.

* * *

Файра была небольшим городком в полудне пути от из лагеря. Промозглая осенняя погода не добавляла ему привлекательности — но Элии все равно было не до архитектурных красот. Они остановились в доме алькальда, где для Марики, которая оставалась без сознания, выделили отдельную комнату. Весь остаток дня и последующую ночь Кристофер провел у нее, а утром вышел к завтраку — усталый, невыспавшийся, но уже не такой злой, как прежде. Из этого Элия сделала вывод, что Марике должно было стать лучше. Однако спрашивать Кристофера боялась.

После полудня он сам нашел ее в покоях алькальда, которые тот, как истинный кабальеро, уступил «госпоже Элии». Принцесса сидела в старом кресле в одной рубашке, закутавшись в одеяло — вся ее одежда ушла в стирку. Долгое путешествие давало о себе знать.

— Марика спит, но с ней все хорошо. — Голос Кристофера звучал несколько мягче, чем раньше. — А мне надо возвращаться в Сордео.

— Зачем? — удивилась Элия.

— Получить плату от Нието. Работа сделана.

Элия прищурилась.

— А как же Марика? Ей ведь тоже полагается ее доля?

Кристофер тряхнул челкой, откидывая золотистые пряди со лба.

— Я оставлю алькальду сумму, которую нужно ей передать.

— У тебя есть с собой столько? — с сомнением спросила Элия. Она знала, какую награду обещал купец.

— У меня есть достаточно, — отрезал Кристофер.

Элия поднялась из кресла, и одеяло сползло к ногам.

— Ты собираешься все забрать себе? — грозно спросила она — в голосе явственно появились интонации наследницы трона. Даром, что стояла Элия в одной рубашке.

— Я собираюсь оставить Марике ровно столько, сколько ей нужно, чтобы добраться до дома, — жестко ответил Кристофер. Было видно, что он не боится ее. Но какой мужчина, обладавший женщиной, станет ее бояться? Элия украдкой вздохнула, однако постаралась не потерять лицо. В конце концов, она принцесса. А принцесс нужно бояться, как бы то ни было.

— Марика тоже помогла Кругу исчезнуть, — заметила Элия холодно. — До того, как она вмешалась, ты ничего не мог сделать, признайся.

Кристофер поджал губы.

— Ей нужно вернуться домой, — упрямо повторил он.

— Это будет непорядочно.

— Непорядочно? — внезапно усмехнулся Кристофер. — А воровать у меня во сне пьентаж было добропорядочным поступком? Ты руководствовалась при этом самыми высокими идеалами?

— Я руководствовалась интересами своих людей и своей страны, — свысока ответила Элия, а затем подобрала с пола одеяло и закуталась в него, представляя, что это мантия. Откуда-то ей ведь нужно было брать чувство собственного достоинства.

— Вот и я руководствуюсь тем же самым, — снова тряхнул челкой Кристофер. — В интересах этой страны и ее населения, чтобы Марика никогда не получила магическую силу. Поверь мне. А прежде всего — это в ее интересах.

Элия хотела возразить — спросить, не руководствуется ли он банальной завистью и страхом соперничества — но тут раздался громкий стук в дверь.

— Войдите, — властно сказала Элия — одеяло-мантия делали свое дело.

Это был сам алькальд.

— Срочное сообщение из Кастинии, госпожа, — сказал он, бросив короткий взгляд на Кристофера.

— Говори, — велела Элия.

— «Король тяжело болен».

Через час Элия была уже в седле — пришлось одолжить одежду у самого алькальда. Кристофер остался, и она в тайне надеялась, что он все-таки примет правильное решение. Как бы то ни было, думать о судьбе Марики она сейчас уже не могла.

Ей было о чем волноваться.

* * *

Алькальд выполнил наказ — и господина мага, и госпожи Элии. Первый велел передать больной девушке кошелек с запиской, как только та очнется, а вторая — заботиться о ней. Вот только, к сожалению, пожелание одного прямо противоречило приказу другой: после прочтения записки девушка, кажется, захворала еще сильнее. Она была в сознании, но ничего не пила, не ела и лежала, отвернувшись лицом к стене. Алькальд не на шутку забеспокоился — но на третий день девушка не только снова проявила интерес к миру, но даже сама поднялась с постели и оделась. Выглядела она изможденной — хотя алькальд и не знал толком, что за хворь у нее была — но голубые глаза смотрели решительно. Даже, пожалуй, слишком решительно.

— Господин маг, который оставил записку, — спросила она за ужином, который алькальд предложил разделить с ним. — Куда он поехал?

— В Сордео, насколько мне известно.

Девушка молча кивнула. К еде она по-прежнему почти не притрагивалась, лениво ковыряя ложкой картофелину.

— А госпожа Элия? — спросила девушка чуть погодя.

— В Кастинию.

Она пристально посмотрела на алькальда, сжав в руке серебряный круг, который висел у нее на шее.

— В Кастинию? Не в Айльон?

— Нет, госпожа.

— А почему она поехала в Кастинию, вы не знаете? — продолжила допытываться девушка.

— Гонец сказал, что король тяжело болен, — ответил алькальд — и осекся. Он не знал, стоило ли сообщать такое ей — как не знал и того, с чего вдруг стал отвечать на ее вопросы. Видать, айльонское вино развязало язык.

Девушка снова кивнула и выпустила амулет из руки.

— В Кастинию, — пробормотала она. — А король тяжело болен… И нужно искать нового Короля.

«Да где ж его найдешь-то», — подумал алькальд — но на этот раз сдержался и ничего не сказал. Может, и не в вине было дело? Девушка тоже больше ни о чем его не спрашивала и в скором времени ушла спать.

На утро ее комната была пуста — только на подоконнике лежал кошелек, который оставил ей маг.

* * *

Далеко в Лесу между деревьями скользила серая тень. Волк низко склонился к земле, принюхиваясь, и, как ни пытался ветер засыпать листьями отпечатки изящных лап, как ни пытался дождь смыть запах, смешать его с осенней прелью, все было бесполезно.

Волк шел по следу, и его голубые глаза были полны решимости. Убийственной решимости.

V. Сегама

Трактир на главной площади в Сегаме был построен настолько основательно, что однажды во время случившихся в городе беспорядков законопослушные граждане целую неделю держали в нем оборону, пока на помощь к ним не подоспело войско герцога Васконского. Здание было трехэтажным, с узкими, забранными решетками окнами и тяжелыми дубовыми воротами вместо двери, которые открывались нараспашку днем и наглухо запирались ночью. Говорили, что изначально это был дом командира сегамской эрмандады, однако потом на другой стороне площади появилось здание ратуши, своей изящной башней демонстрирующее смену эпох, и командир эрмандады — внезапно превратившийся в алькальда, — перебрался туда. С того момента дом стал главным трактиром Сегамы, а заодно и местом городского схода, ибо все новости обсуждались здесь, да и важные решения принимались тоже.

Почти весь первый этаж занимал большой зал, столы в котором при необходимости могли составлять самые разнообразные композиции — от равнодушно-утилитарных до вызывающе-торжественных. Сейчас больших собраний не ожидалось, но столы еще не успели окончательно расползтись по углам после очередного схода. Время от времени трактирщик пытался внести в их расположение хоть какой-то порядок — но собственная творческая натура не позволяла ему отдаваться этому занятию в полной мере, что сводило на нет все попытки осмыслить хаос, охвативший заведение. В конце концов трактирщик махнул на столы рукой, вполне здраво рассудив, что набить живот можно одинаково хорошо при любом расположении столов, была бы хороша стряпня. А уж за этим он следил исправно.

Сегодня было полно народу, как, впрочем, и всегда в это время года. Целые толпы съезжались в Кастинию на праздник Живого Древа, и часть из них непременно проезжала через Сегаму — а путник, нечаянно оказавшийся у распахнутых дверей сегамского трактира, уже не мог удержаться от того, чтобы не последовать за доносившимися изнутри восхитительными ароматами. В середине дня собиралась особенно много людей — кто-то обедал, кто-то уже начинал выпивать, кто-то только что приполз за спасительной кружкой жидкого пива. Трактирщик при помощи двух расторопных и сноровистых барышень обслуживал всех быстро и безошибочно, с точностью и хладнокровием хирурга избавляя своих посетителей от голода и жажды, и не переставал при этом пристально вглядываться в лицо каждого вновь пришедшего.

Человек, который привлек его внимание, приехал верхом — трактирщик видел, как тот оставил у коновязи легкого изульского жеребца — однако не походил ни на дельца, ни на посыльного, ни на рыцаря, ни на наемника. От Сегамы было чуть больше полпути до Кастинии, и потому трактирщик не раз и не два видел выпускников магической школы, однако те чаще всего путешествовали пешком. Исключение составляли придворные маги — но у тех на темно-серых балахонах красовалась большая нашивка с королевским гербом. Приехавший же носил одеяние более светлых тонов и безо всяких отличительных знаков, если не считать исключительного качества сукна, из которого был сшит его балахон. На груди у мага висел амулет, окончательно указывающий на его род занятий, хотя взгляд темных глаз, резкое движение, которым тот откидывал золотистые волосы со лба, вся манера держаться делала его больше похожим на гранда, чем на мага.

Трактирщик быстро отвел взгляд и скрылся за стойкой, лишь изредка поглядывая на гостя, выбравшего себе стол неподалеку от входа. Он догадывался, какого сорта этот человек. Двор Кастинии уже несколько десятилетий походил на подвал со скорпионами: чем старее становился король, тем яростнее били хвосты, пытаясь дотянуться жалом до соперника. А сам лучшим, самым ядовитым жалом был, конечно же, собственный маг. Обходилось это жало нанимателю в целое состояние — но и окупало себя сполна.

И именно такой маг сидел сейчас за столом трактира в Сегаме, ожидая, когда к нему кто-нибудь подойдет взять заказ. Трактирщик тяжело вздохнул, отложил тряпку и вышел из-за стойки.

Он никогда не любил скорпионов, чего уж там. Но наевшись, они обычно становились куда менее опасными.

* * *

Поздно вечером Хола всегда выходила во двор. Она ждала, пока посетители разойдутся после самого горячего времени, когда воздух в зале становился густым и мутным от чада свечей и людского дыхания, и тихонько выскальзывала на улицу, где ночная прохлада остужала разгоряченное лицо и спускалась приятным ознобом по взмокшей спине. Весь вечер Хола черной ласточкой летала по залу, проворно разнося заказы и виртуозно уворачиваясь от предназначенных ей шлепков и сальных шуток, поэтому Зонобо, хозяин трактира, не возражал, когда она ненадолго выходила на задний двор. Кирена в это время не торопясь начинала прибирать опустевшие столы, и ее светлое лицо излучало спокойствие и умиротворение.

Хола стояла в темноте, кутаясь в шаль, которую на нее накинула на кухне мать, и смотрела на звезды. Вот Пастух, подгоняющий свое Стадо, вот пушистый хвост Лиса, прямо напротив него — клыки Волка, а над ними, раскинув необъятные рога на полнеба — Олень.

Легкий запах коснулся ее, и девушка удивилась — в разгар зимы в Сегаме фруктов было не найти. Поговаривали, что в садах Кастинии, школы магов, деревья плодоносят круглый год — но Хола не особо верила таким россказням. Конечно, про школу магов можно придумать все, что угодно — там ведь магия! И все же…

И все же в воздухе определенно пахло яблоками.

— Добрый вечер, — раздалось из темноты, но Хола почему-то не испугалась, хотя голос был мужским. Но он был при этом неразрывно связан с запахом яблок, одновременно домашним и дразнящим, радостным и чуточку кислым, свежим и напоминающим о скором увядании. В этом запахе были одновременно и жизнь, и смерть — и объяснение, почему без одного не существует другого…

Глаза Холы уже достаточно привыкли к темноте, и она смогла разглядеть мужчину, который остановился в нескольких шагах от нее. Не очень высокий, но коренастый, фигуру скрывает коричневый балахон. Одеяние походило на то, что носил светловолосый маг, остановившийся у них на ночлег. Он вел себя странно: почти не ел, пил воду, в которую добавлял каплю из собственной фляжки, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Однако Хола знала, что маги слышат куда лучше обычных людей, и догадывалась, что он внимательно следит за разговорами вокруг. Обслуживал мага сам Зонобо, в остальное время пристально наблюдая за ним из-за стойки, как будто боялся, что тот набросится на других гостей. Но маг сидел тихо и никого не трогал, если не считать серого трактирного кота, который шарахнулся от него с громким шипением и убежал, задрав распушенный от возмущения хвост.

Человек, что стоял перед Холой сейчас, вероятно, тоже был магом. Об этом говорили и балахон, и амулет, поблескивающий в темноте — но дело было даже не в них. Просто магия совершенно явственно исходила от него, как и запах яблок, очевидная, осязаемая, радостная и печальная, словно первые дни осени.

— Мне нужно остановиться на ночь, — продолжил незнакомец, и Холу снова окутало ощущение защищенности и покоя, тишины и тепла…

Она решительно тряхнула головой.

— Вход для посетителей с другой стороны, — твердо сказала Хола. Маг или не маг, с яблоками или нет — но правила для всех едины.

— Я знаю, — легко согласился мужчина и шагнул ближе. Теперь Хола могла разглядеть его лицо — широкое, светящееся радостной улыбкой, которая была не только на губах, но и в уголках весело прищуренных карих глаз, и в крыльях крупного носа, и даже, кажется, в прядях густых темно-русых волос, живущих на голове своей собственной и явно весьма интересной жизнью.

— Но, — продолжил незнакомец, откусывая кусок от неведомо откуда возникшего у него в руке яблока, отчего запах резко усилился, — тогда меня поселят в комнате, верно?

— А где еще? — нахмурилась Хола.

— Всегда можно придумать что-то поинтереснее, — заметил он невозмутимо — и протянул Холе надкусанное яблоко.

А она уставилась на его руку. Не на яблоко — хотя более свежего, сочного яблока Хола не видела никогда в жизни — а на ладонь, которую оно частично скрывало.

Безобразно изуродованную кривыми красными шрамами и покрытую темно-серыми пятнами ладонь.

И на мгновение Холе показалось, что это не что-то ранило руки незнакомца — а нечто невероятно сильное, несовместимое с мягкой человеческой плотью разорвало его ладони изнутри.

Он заметил ее взгляд — и тут же и яблоко, и рука исчезли.

— Да, перчатки тоже не помешают, пожалуй, — пробормотал он задумчиво, будто впервые осознав, как его ладонь выглядит со стороны.

Хола зябко повела плечами — холодало.

— Ну так что? — незнакомец снова улыбнулся. — Найдется для меня… интересный угол?

Хола долго молчала. Звезды светили над головой прохладным далеким светом, Волк с Лисом тянулись друг к другу, но никак не могли встретиться, разделенные неподвижным ночным небом.

Пахло яблоками.

Она протянула руку и взяла его ладонь — теплую, с хорошо ощутимыми полосами шрамов.

— Идем, — сказала Хола просто — и повела его за собой в темноту.

* * *

Зонобо обожал первым выходить в зал по утрам. С вечера все было прибрано — Хола пробегала между рядов, собирая грязную посуду и пустые кувшины, Кирена медленно и аккуратно сметала со столов крошки, затем обе подметали пол, поднимая тяжелые лавки — и в зале становилось тихо и даже немного торжественно.

С этого момента комната жила воспоминаниями прошедшего дня. Каждый предмет отдавал времени свою историю, и в тишине, прерываемой лишь возней поймавшего мышь кота, тяжелый спертый воздух вдыхал сквозь щели в ставнях ночную прохладу. Когда Зонобо входил в зал утром, темнота уже растворялась в холодном молоке предрассветных сумерек, но, отступая, оставляла за собой чистоту и покой. Именно ради них Зонобо так спешил оказаться здесь раньше всех.

И именно поэтому он так разозлился, обнаружив в пустом зале посетителя. Двери были еще заперты, значит, это был постоялец. Он присел на край одного из столов и низко опустил голову, будто разглядывая на полу что-то интересное. Но, присмотревшись повнимательнее, Зонобо мог с уверенностью сказать, что этот человек не снимал у него комнату. Трактирщик проглотил бы обиду, окажись перед ним постоялец — ибо нет ничего более глупого, чем срывать дурное настроение на человеке, готового тебе заплатить — но незнакомец скорее походил на грабителя, а значит, все обстояло с точностью да наоборот.

— Ты!.. — зарычал Зонобо, двигаясь на него, и в тот же момент тот поднял голову и посмотрел трактирщику прямо в глаза.

Зонобо замер, не договорив.

Во-первых, потому что теперь ему наконец-то бросились в глаза одеяние «грабителя» и амулет на шее со сложным рисунком — то ли переплетенные ветви, то ли голова и рога оленя. Ссориться с магом не стоило, даже если тот и впрямь собирался его ограбить.

А во-вторых, в глазах незнакомца было то же самое спокойствие начала, к которому так стремился Зонобо каждое утро — только усиленное во много раз.

— Я ищу Кристофера Тилзи, — сказал маг тихим глубоким голосом.

Зонобо кивнул.

— Он остановился здесь, мой господин.

— Я знаю, — неожиданно весело отозвался маг, широко улыбнувшись — и достал из кармана яблоко.

Зонобо с изумлением наблюдал, как тот с аппетитным хрустом откусывает почти половину.

— Тилзи, — не очень внятно напомнил маг, не переставая жевать.

Зонобо опомнился, неловко поклонился и поспешил к лестнице. Конечно, этот маг вел себя совсем не как гранд. Но почему-то трактирщику не пришло в голову его ослушаться.

* * *

Кухня расцветала запахом хлеба, только вынутого из духовки, свежего молока, скворчащих на сковородке яиц и порезанного толстыми кусками мяса, оставшегося с вечера. Кирена с удовольствием вдохнула его, ставя на поднос две огромные тарелки. Потом тяжелый чад оседал на одежде жирной копотью, оставаясь в волосах едким запахом гари, и кухня становилась раскаленным пеклом — однако по утрам здесь было хорошо и спокойно. Кухарь не ругался на всех почем зря, продукты были аккуратно разложены на столешницах, и медный чайник задорно блестел с плиты начищенным боком.

Кирена улыбнулась, подхватила поднос и вышла в зал. Там было еще пусто, только двое мужчин сидели почти у самых дверей, которые Зонобо только что распахнул, впуская в зал первые лучи утреннего солнца. Хола проворно снимала лавки со столов, опуская их на каменный пол с ритмичным стуком, и старательно не смотрела в сторону мужчин.

Оба были магами, однако сложно было представить себе двух более непохожих друг на друга людей. Они отличались всем: ростом, чертами лица, манерой говорить, смотреть, даже есть. Кирена многое могла рассказать о человеке по тому, как тот подходил к трапезе — за годы работы в трактире у нее накопилось достаточно опыта. Высокий светловолосый маг ел осторожно и неохотно, как будто еда была всего лишь досадной необходимостью. Кирена наблюдала за ним еще вчера и была уверена, что этот человек много думает о себе и не доверяет другим. Второй, широкоплечий и улыбчивый, ел с явным удовольствием, но очень невнимательно: вернувшись с кухни с кувшином эля и кружками, Кирена увидела, как он отрезает себе новый кусок мяса, не доев предыдущий.

Впрочем, их невнимание к еде можно было объяснить увлеченной беседой — на протяжении всего завтрака мужчины не переставая разговаривали. Кирена не особо прислушивалась к их словам. Не потому, что стыдилась подслушивать — просто чужие разговоры давно стали для нее шумом, сопровождавшим на протяжении всего дня. Она редко запоминала, о чем говорили посетители, лишь изредка потом в памяти всплывали отдельные фразы или особенно интересные новости.

Однако маги не обсуждали ничего интересного. О том, что король болен и что на нынешний праздник Живого Древа в Кастинию собирается знать со всей Аргении, Кирена и так уже знала — каждый день через Сегаму проезжали гранды со свитой, дворяне помельче с семьями, рыцари с оруженосцами, купцы с товарами. Некоторые из них останавливались в трактире, тогда Зонобо ругался, звал на помощь дочерей краснодеревщика Марколо, живущих в доме по соседству, и страшно потел. Некоторые проезжали городок насквозь, оставляя за собой облако пыли и пару монет, брошенных босоногим мальчишкам, которые бежали за каждой кавалькадой. Вместе с мальчишками за лошадьми с лаем проносились собаки, и кот неизменно окидывал их презрительным взглядом с одной из двух створок трактирных дверей.

Сейчас кот сидел на пороге, деловито умываясь и недоверчиво поглядывая на двух магов. Наконец один из них, тот, что много улыбался, взял с тарелки кусочек мяса и протянул коту. Тот мгновенно сорвался с места и нетерпеливо потянулся к руке, изящно опершись передней лапкой на лавку. Получив свое, кот обстоятельно облизнулся, а затем с утробным урчанием запрыгнул магу на колени.

— Тебя даже коты любят, Дор, — усмехнулся высокий маг.

— Я знаю, — улыбнулся второй, поглаживая кота между ушей. Тот щурился на солнце и ластился к руке, заполняя утреннюю тишину громким мурлыканием. Маг тоже глянул на солнце, прикрыл глаза и внезапно безо всякой улыбки спросил:

— Когда ты в последний раз видел Марику, Кит?

VI. Госпожа де Орзей

«Де Виранези или Луара?» — снова подумал Кит, рассматривая утоптанную дорожную пыль под ногами. Дорога от Сегамы до Кастинии была жаркой, многолюдной, бесконечной, и он уже десять раз успел проклясть идею пойти по ней пешком. На своем Мурини он примчался бы в столицу еще до полудня — каким, собственно, и был изначальный план. Но утром в трактире внезапно возник Дор, а вместе с ним поменялись и планы. Ибо Дор, как настоящий маг, верхом не ездил. А Киту необходимо было узнать ответ на свой вопрос.

Потому что это был очень, очень важный вопрос.

С обычными людьми все обстояло куда проще — несколько незаметных заклинаний, пара мгновений предельной концентрации, и Кит мог с большой уверенностью сказать, о чем думал тот или иной человек. Читать чужие мысли постоянно, конечно, он не мог — это требовало нецелесообразных усилий. Но и короткого взгляда в сознание в нужный момент хватало, чтобы получить недостающую информацию. Способность заглянуть в разум другого была редким умением даже среди менталистов. Способность выбрать нужный момент была уникальным талантом Кита.

Однако с Дором и то и другое не имело смысла. Во-первых, его сознание, как и у любого другого мага, было куда сложнее, и заглядывать в него могло быть рискованно для самого Кита. Во-вторых, Дор был протекционистом. Кит издалека чувствовал окружавшие его сложные защитные заклинания, и подозревал, что это был только самый верхний слой. Вероятно, в открытом противостоянии Кит смог бы эти барьеры преодолеть — но он не хотел бы доводить до такого. И дело было не только в том, что в школе они с Дором дружили.

Просто Кит совершенно не был уверен в исходе этого противостояния.

Про всех остальных знакомых из школы он более-менее понимал, на что они способны. Кит знал, например, что Тобиас не способен ни на что — но ему, сыну кабальеро, это было и ни к чему. Тобиас носил амулет поверх камзола с родовым гербом, и радовал гостей фамильного замка яркими фейерверками. Кит знал так же, что Марика способна на многое — и очень надеялся, что она сама никогда не сможет это проверить. Поскольку все еще был уверен, что это погубит ее.

На что способен Дор, Кит не знал совершенно. В школе тот не делал ничего выдающегося, если не считать пресловутых яблок. Но это не могло быть магией. Кит немного понимал, как устроена креационистика, и точно знал, что создание настоящей органики требует мощнейших заклинаний — а Кит мог поклясться, что яблоки Дора не были иллюзией. Если же он действительно их создавал…

Да, Кит определенно не хотел ссориться со старым другом. Но узнать, по указанию какой семьи тот направлялся в Кастинию, было необходимо. Как и выяснить, почему Дор постоянно носит перчатки.

* * *

— И ты ничего не знаешь о том, что с Марикой случилось после этого? — спросил Дор, продолжая разговор, который они начали еще в Сегаме. Закатное солнце окрасило башни замка в нежно-розовый цвет, делая вид, что к дневной жаре оно не имело никакого отношения. Они добрались до королевского замка к вечеру — камни на маленькой плазе между построек верхнего двора еще дышали теплом, сражаясь с прохладой весенних сумерек. В такие дни Кит скучал по Туманному краю, где жара случалась лишь в редкие летние дни, и воздух не раскалялся, как в духовке, обжигая дыхание.

— Нет, — ответил он на вопрос Дора. — Алькальд Файры сообщил мне, что она уехала домой через несколько дней после нашего с принцессой отъезда. Я писал Доре — но ответа пока не получил.

— А с чего ты взял, что Марика вообще захочет вернуться домой? — задумчиво пробормотал Дор, доставая из кармана яблоко. Кит поморщился. Они стояли в верхнем дворе замка короля Аргении и ждали, пока мажордом доложит об их прибытии принцессе. Не самый подходящий момент для того, чтобы есть яблоки.

Впрочем, а когда Дор ждал для этого подходящего момента?

— Ее Высочество пока что не может принять вас, господа, — раздался голос мажордома из-под галереи у них за спиной.

Кит обернулся. Дор откусил от яблока и посмотрел на небо, очерченное неровной линией окруживших их крыш.

— Однако вас встретит госпожа де Орзей, — продолжил мажордом. — Прошу за мной.

Кит кивнул ему в знак благодарности и взглянул на Дора, который все еще стоял, задрав голову.

— Ты идешь? — спросил Кит.

— О да, — широко улыбнулся Дор, возвращая голову в нормальное положение. — Такое никак нельзя пропустить.

— Такое? — нахмурился Кит — но Дор снова откусил от яблока и молча последовал за мажордомом, который уже скрылся в тени галереи.

Хотя королевский замок Кастинии был построен несколько позже, чем школа магов, его архитектура была не такой выразительной. Лишь в некоторых местах появлялась легкость ажурных конструкций и большие окна — но по большей части замок состоял из темных переходов, тесных комнат с низкими потолками и узких винтовых лестниц. Несколько просторных покоев на верхних этажах и больших залов, спускавшихся анфиладой к нижнему двору, составляли все королевское величие — в остальном же дворец герцога Васконского в Итолии выглядел куда более эффектно, да и резиденция де Виранези производила на гостей значительно большее впечатление.

«Вот наглядное выражение того, что сейчас происходит в стране, — невесело подумал Кит, слушая эхо собственных шагов между толстых каменных стен. — Достаточно посмотреть на замок короля, чтобы понять: династии Тедолисов осталось недолго».

Вслух же он спросил у Дора:

— Ты не в курсе, кто такая госпожа де Орзей? — Но тот только хмыкнул, догрызая яблоко.

А это тоже было очень важным вопросом. Кит считал, что знает все значимые фигуры при дворе — а особа, которая могла принимать гостей вместо принцессы, должна была занимать исключительное положение. Он уже хотел дотянуться до сознания мажордома, надеясь получить подсказку там — но в этот момент коридор закончился небольшим холлом, из которого вело несколько дверей, в том числе одни высокие и резные. Мажордом направился прямо к ним, распахнул и громко объявил:

— Господин Кристофер Тилзи и господин Дориан ди Каса!

Кит собирался уже было подойти к дверям, как вдруг изнутри послышались быстрые шаги, женщина в черном выбежала из дверей, воскликнула: «Дор!» — и бросилась тому на шею.

И пока глаза Кита изучали странный покрой платья женщины, лишь отдаленно напоминавший последнюю моду, принятую при кастинийском дворе, пока он рассматривал традиционную для аргенских аристократок прическу из уложенных в корону волос, легкость и грациозность ее движений и совершенно неаристократический восторг, с которым женщина кинулась к Дору, его разум пытался осознать, что перед ним Марика.

Цветущая, прекрасно одетая Марика, лишь отдаленно напоминавшая истощенную девушку, которую он оставил на попечение алькальда Файры.

Она наконец отстранилась от Дора — который очевидно не был удивлен их встрече — и Кит увидел у нее на груди пьентаж. Тонкие прямые платиновые нити, который пересекались под острыми углами, складываясь…

Кит отвел взгляд и подавил раздраженный вздох. Он прекрасно знал, в какого зверя складывались линии ее пьентажа. И, видит Королева, всеми силами пытался этому помешать.

Но на эту новую Марику нельзя было так же легко не обращать внимания. Потому что черное платье — или причудливо скроенный балахон — наконец-то совершенно не скрывал ее фигуру, и, оказывается, там было, что скрывать. Потому что ее широко раскрытые от радости голубые глаза были большими и красивыми, потому что темные волосы густыми и блестящими прядями поднимались от длинной изящной шеи…

Потому что внезапно Марика оказалось женщиной, а не девочкой, которую он знал с детства. И что, скажите пожалуйста, ему было с этим делать?

У него и так хватало проблем.

Больной король, злая Элия, Дор, который точно был или с де Виранези, или с Луара — потому что откуда еще он знал, что Марика здесь?

И теперь к ним прибавилась она. Девочка из Оры, внезапно ставшая госпожой де Орзей.

Кит грустно усмехнулся. Марика отвернулась от Дора к нему, и, хотя улыбка не исчезла с ее ухоженного лица, она стала заметно холодней.

— Господин Тилзи, — кивнула Марика.

— Госпожа де Орзей, — ответил Кит поклоном — и заметил, не удержавшись: — Красивое имя.

Она фыркнула. А затем задумчиво сказала:

— Интересно, стал бы ты Лисом, если бы я знала, что значит по-васконски «зей»?

Кит ничего не ответил. Он и сам иногда думал об этом. Лисом, по идее, мог быть любой уроженец города Тила. Однако почему-то был именно он, Кит. Был? Или стал? Был ли он им всегда — или стал в тот момент, когда Марика впервые назвала его хедийе?

Но это, безусловно, было не самой главной его проблемой. А значит, хотя бы об этом он мог не думать постоянно.

* * *

Все было плохо. Куда хуже, чем предполагал Кит, собираясь в Кастинию.

Элия избегала его. Приняла один раз в тронном зале, в присутствии нескольких придворных дам и Марики. Ходили слухи, что маг присутствует на всех встречах принцессы, даже очень секретных. Ходили слухи, что секретные встречи между принцессой и Марикой тоже не редкость. В том числе — по ночам.

Кит не хотел верить слухам, но несколько взглядов в сознание самых разных людей, от знати до служанок, скорее их подтверждали. Принцесса и госпожа де Орзей были очень близки. С того самого момента, как маг прибыла в замок и добилась встречи с Элией, они стали неразлучны. Принцесса взяла на себя заботу о девушке, она заказала для нее пьентаж, назначила своим личным врачом.

И, что самое главное — личным врачом короля.

Который был очень серьезно болен.

В замке собрались все: де Виранези — все до единого, весь клан, — Луара с сыновьями, Аларих, племянник герцога Васконского. Сеон и его прихвостни, которые вились при дворе, как стая изульских гиен. Малагра, старый хитрый кот, который никогда не выбирался из своего замка под Айльоном, если это не сулило солидной выгоды.

Дворец напоминал поле грядущего сражения. Еще не было известно, кто и с кем собирался воевать — но главные стервятники уже собрались в ожидании добычи. Потому что это были очень дальновидные, опытные стервятники. В смысле политики.

У Кита трещала голова — от обилия мыслей вокруг, к которым приходилось прислушиваться, от попыток защитить мысли тех, кого не должен был слышать никто другой. Он мог бы обратиться за помощью к Дору — ментальные блоки были на стыке протекционистики и менталистики, и тот наверняка мог бы дать ценный совет. Но Кит по-прежнему не знал, де Виранези или Луара. И был при этом твердо уверен, что Дор связан с кем-то из них.

Ему нужно было понять, сколько еще есть времени. Сколько еще недель — или дней — осталось, чтобы успеть узнать все, что нужно, и подготовить всех, кого надо. Особенно если он хочет попробовать Pravitatis. Кит знал: как только король умрет, часть мудрых стервятников немедленно превратиться в голодных псов, готовых вцепиться друг другу в глотку. Он знал, что это неизбежно. Он только не понимал, сколько у него осталось времени.

Но это как раз Кит мог узнать относительно легко. Надо было только заставить себя сделать то, чего делать не хотелось до смерти.

Спросить Марику.

* * *

Ее комната примыкала к покоям короля и принцессы — можно было, конечно, объяснить это медицинской необходимостью, но Кит отлично знал, где жили раньше лекари при дворе. Даже личные лекари короля. Он постучал, дождался негромкого: «Войдите» и распахнул дверь.

Внутри было просторно, чисто — но довольно скромно. Убранство комнаты соответствовало балахону, который сейчас носила Марика — практичное, удобное, элегантное в своей простоте. Кит легко мог представить себе, как Элия уговаривает ее добавить роскошных тканей, дорогой мебели, как Марика решительно отказывается от всего…

Его взгляд упал на шелковую вышитую подушку с гербом принцессы.

Нет, пожалуй, он не хотел представлять себе их разговор.

— Ты так и будешь стоять на пороге? — раздался насмешливый голос Марики. Кит шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

Она сидела в кресле с низкой спинкой за одним из двух столов, заваленным книгами. Фолианты лежали также на полу вокруг, возвышаясь неровными башнями, и на нескольких стульях, стоявших у другого, совершенно пустого и накрытого скатертью стола. Между раскрытых томов перед Марикой на столе лежало что-то наподобие карты Аргении, только перечеркнутой бессчетным количеством линий и испещренной жирными точками и неровными кругами. Когда Кит вошел, Марика тут же положила поверх карты раскрытую книгу и оперлась на спинку, оборачиваясь к нему.

— Чем я обязана такой чести? — поинтересовалась она все с той же иронией в голосе.

— Что с королем? — спросил Кит сразу. С любым другим человеком он бы начал издалека, тщательно подвел бы разговор к нужному моменту… Но с Марикой это всегда было бесполезно.

Она приподняла брови и слегка наклонила голову.

— Какой любопытный вопрос. И ты считаешь, что я возьму и отвечу тебе — потому что?.. — без тени улыбки спросила Марика.

Но Кит не смутился.

— Потому что мы друзья.

Марика громко фыркнула. Поднялась из кресла и прошлась по комнате, от стола к кровати и обратно. Черные складки балахона, разбегающиеся от бедер, мягко колыхались при каждом движении.

— Друзья, — повторила она совсем другим, жестким и злым голосом, и Кит тут же успокоился. С этой Марикой он был знаком. — Ты бросил меня в Оре, не пообещав даже написать. Ты бросил меня в Кастинии, зная, что у меня нет никого, кто мог бы помочь после окончания школы. Ты бросил меня — нет, Кит, молчи! — бросил меня у алькальда, на этот раз, правда, соблаговолив оставить трогательное письмо и немного деньжат, чтобы я не умерла с голоду. И после этого ты считаешь, что мы все еще друзья?

Марика резко остановилась, и ее лицо пылало от ярости.

Далеко в Лесу глухо зарычал Волк. Между деревьями мелькнула рыжая тень.

Кит глубоко вздохнул.

— Ты дважды пыталась меня убить, — спокойно ответил он. — Украла мой пьентаж. Увела мою женщину — нет, Марика, молчи. И да, после всего этого я все еще считаю, что мы друзья.

Несколько ударов сердца она молчала. А потом улыбнулась — не насмешливо, а так, как она обычно улыбалась Дору. Ну, почти так.

— Возражения приняты, — сказала Марика легко. — Но я все равно не могу ответить на твой вопрос. Это королевская тайна и, одновременно, личное дело моего пациента. Друзья или нет — но на каком основании я должна рассказывать тебе о том, что с королем?

Кит слабо усмехнулся. Вопрос был справедливым.

— Когда король умрет, — тихо начал он, — начнется безумие. И Элия, о благополучии которой ты, я полагаю, тоже беспокоишься, окажется в самом эпицентре. Я могу ей помочь — возможно. Но для этого мне нужно понимать, сколько осталось времени.

— И как ты можешь помочь? — нахмурилась Марика. — Даже если предположить, что ты можешь силой мысли остановить всех, кто будет принцессе угрожать — что ты собираешься делать с ней самой? Ты знаешь Элию не хуже меня. Она не сбежит, даже если станет совсем плохо.

— Я… — Кит запнулся.

Он не мог выдать, с кем связан — но хорошо знал, что в такие моменты работает только доверие. Хотя бы капля доверия.

— Я не буду помогать один, — осторожно сказал он и пристально посмотрел Марике в глаза.

— Ах, — только и ответила она и отвернулась.

Кит молчал. Сейчас Марика решала, доверять ли ему в ответ. И лучшее, что он теперь может — терпеливо ждать.

— Я не могу сказать наверняка, сколько осталось Теодориху, — наконец глухо проговорила Марика, снова начиная ходить по комнате. — Сложно назвать точные сроки. Но он очень плох. Если бы я оказалась здесь раньше — возможно, мне удалось бы излечить его. Но сейчас… Впрочем, если бы нас учили хирургии, я могла бы попробовать и сейчас. Почему нас не учили хирургии, Кит? — с горечью спросила Марика вдруг, остановившись прямо перед ним.

— Потому что это недостойное мага занятие, — сухо ответил он. Ему было неловко, что она стоит так близко. Он улавливал запах мыла, духов, спирта, ее тела…

— Ну да, — язвительно кивнула Марика и отошла к окну. — Спасение жизней, разумеется, недостойное мага занятие.

— Я не знаю, почему…

— Конечно, Кит, — она обернулась к нему и слабо усмехнулась. — Это вопрос не к тебе, а к мирозданию. Или к себе самой. Но, так или иначе, сейчас я уже ничего сделать не могу. Только снимать боль. Ну и замедлить, облегчить разные побочные процессы…

— Сколько, Марика? — повторил Кит тихо. — Мне очень важно это знать.

— Несколько дней. Может, недель. Но в какой-то момент я не смогу убирать боль, не разрушая его тело еще сильнее. И тогда он может перестать дышать, например. Или у него остановится сердце.

— А ты можешь?.. — начал Кит, но не закончил. Марика долго и внимательно изучала его лицо.

— Нет, Кит, — сказала она твердо. — Не могу. Я — медик, а не убийца.

Он кивнул. В общем-то, Кит и сам знал, что Марика не согласится, но на мгновение мысль о том, чтобы все произошло в нужный момент, показалась очень заманчивой. Неприятной — но заманчивой.

Хотя на хороший, сложный Pravitatis, направленный на всех, кого нужно, времени все равно не хватит. Увы.

— Как получилось, что вы с Дором одновременно приехали сюда? — спросила вдруг Марика.

— Он нашел меня по дороге.

— Это Дор умеет, — фыркнула она. Кит слабо улыбнулся и рискнул спросить в ответ:

— А как получилось, что он знал про тебя здесь?

Марика удивленно подняла брови, а затем усмехнулась:

— Я думаю, точно так же. Нашел меня.

Кит улыбнулся еще шире — но одними губами.

«Де Виранези. Или Луара. И у меня есть несколько дней на то, чтобы это узнать».

— Кит, — внезапно окликнула его Марика, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

— А ты не в курсе, почему Дор всегда носит перчатки?

«И узнать про это — тоже».

— Нет, — покачал головой Кит, и быстро вышел из комнаты. Пока ему не пришли еще какие-нибудь мысли про то, что он может успеть сделать в ближайшие несколько дней.

VII. Король

Несколько дней спустя ни одна из проблем Кита так и не была решена — зато появилось множество других.

Марика, видимо, приняла всерьез его отповедь про «друзей», потому что пригласила Кита разделять с ней ежевечерние трапезы. Принцесса, к счастью, на них не присутствовала — ситуация была бы неловкой — зато всегда присутствовал Дор. По идее, это предоставляло Киту дополнительные возможности, но на самом деле только сильно усложняло жизнь. Узнать что-нибудь у Дора за ужином было так же затруднительно, как и по дороге в Кастинию, а его поведение говорило только об одном — насколько лучше тот знает Марику. Кит вроде как всегда был в курсе их близкой дружбы, но раньше его это совершенно не беспокоило. Теперь же эти двое то и дело вспоминали школу, какие-то личные шутки, забавные истории, а Кит постоянно думал: «И где в это время был я?» Он мог, конечно, вспомнить то время, когда с Марикой был только он один — но боялся о нем говорить. Кит не знал, будет ли она этому рада.

Одним словом, даже без принцессы ситуация была очень неловкой. Кроме того, Кит тратил на Марику с Дором непростительно много времени, и при этом не мог уговорить себя не приходить вечером в ее комнату, куда подавали ужин. Они засиживались допоздна, пока Марику не вызывали в покои принцессы, а Кит и Дор не расходились по своим комнатам, и каждую ночь хотелось пообещать себе, что больше он к ней не придет, и каждый вечер он приходил снова.

А король продолжал умирать.

Вдобавок ко всему Кит не мог не заметить, что Марика явно занята чем-то еще, кроме лечения короля и близкой дружбы с принцессой. За ужином он украдкой разглядывал книги, громоздившиеся у нее на столе — не глазами, конечно же, а при помощи магии ощупывая тома. Заклинание позволяло ему увидеть не только то, какие книги читала Марика, но и на каких местах она часто останавливалась. Здесь были собраны самые разные труды — монографии историков и великих Мастеров, сборники сказок и легенд, трактаты адептов культа Леса… Кит не мог понять, что их связывает между собой, пока наконец не догадался взглянуть на странную карту, которую Марика всегда тщательно прятала от него.

Он выбрал неудачный момент, чтобы подсмотреть — потому что все еще продолжал жевать — и невольно подавился, осознав, что ищет Марика. Она мгновенно вскинула руку, когда он закашлялся, и Кит тут же легко вдохнул.

— Ты серьезно?! — выпалил он.

— О чем ты? — нахмурилась Марика.

Кит многозначительно посмотрел на другой стол.

— О, — вздохнула она, кажется, несколько раздраженно.

— Ты правда тратишь свое время на это? Сейчас?

— Как раз сейчас его и надо тратить на это!

— Ты сама говорила, что это легенда!

— А ты уверял меня, что веришь Элии!

— Только не говори мне, что поверила, когда заняла мое место, — язвительно бросил Кит.

Марика вспыхнула, но тут же парировала:

— Я поверила, когда побывала там. И встретила ее.

Кит не сразу нашелся, что ответить. Дор с интересом переводил взгляд с него на Марику и обратно.

— Кажется, я пропустил что-то интересное? — спокойно заметил он.

— Я рассказывал тебе, — сухо ответил Кит, не спуская с Марики глаз.

— И как это связано? — Дор кивнул на второй стол.

— Марика? — наклонил голову Кит.

Она с некоторым трудом отвернулась от него — а когда посмотрела на Дора, ее взгляд был куда спокойнее.

— Ну хорошо, — сказала Марика наконец. — Кит уже все равно подсмотрел бо́льшую часть — а из вас двоих я не доверяю ему сильнее.

«Зря», — подумал Кит, который так и не узнал ответа ни на один вопрос про Дора.

Но вслух он ничего не сказал. И даже подумал это, на всякий случай, очень-очень тихо.

* * *

— Легенда о Короле Леса и научные теории генезиса совпадают в одном — в датировке, — начала Марика. — Примерно тысячу осеней назад на территории нынешней Аргении, на северо-востоке Идрийского полуострова возникают Круги, и вместе с ними в наш мир приходит магия. От более ранних времен сохранилось не так много письменных источников — но в них никогда не упоминаются маги. И мы знаем, что самые старые постройки в школе Кастинии относятся к тому же периоду. Более того, научная теория и легенда описывают очень похожие события, только легенда утверждает, что это не было случайным происшествием, и предлагает куда больше подробностей. Она говорит о том, что тысячу осеней назад Король Леса приходил из самого Леса, чтобы принести Мир, однако был остановлен Жестокостью и Обманом людей. Согласно легенде, однажды Король придет снова, и тогда «Жестокость и Обман будут повержены, Смерть встретится с Жизнью и воцарится Мир». Есть множество толкований этой легенды. Но в целом все они сходятся на том, что Круги — это ответ аркависса на приход Короля Леса. А значит, появление новых Кругов предвещает его возвращение.

— Мы не знаем… — начал было Кит, но Марика жестом остановила его.

— Мы не знаем. Но сторонники научной теории тоже не знают наверняка. Так что в любом случае мы имеем дело с гипотезами и догадками. Однако я решила пойти немного дальше. Если легенда на самом деле рассказывает правду, то это должно было отразиться на истории. Событие такого масштаба не могло пройти незамеченным.

Марика ненадолго замолчала.

— И? — не выдержал Кит. — Ты нашла что-нибудь?

— Нет. Я не нашла ничего про Короля Леса или вообще какого-нибудь необычного короля.

Кит снова открыл рот, но Марика его опередила:

— Зато я нашла другое. Первое вторжение изульцев произошло семь веков назад. И удивительно в нем именно то, что оно было первым. Изульцы приплыли к берегам Идрийского полуострова за триста осеней до того, но юг был завоеван ими сильно позже. А сначала тысячи вооруженных изулов приплыли, высадились — и…

Марика хитро улыбнулась.

— Что? — снова не выдержал Кит.

— Заключили торговое соглашение! На протяжении двух с половиной веков Аргения — точнее, тогда еще королевства Идрия и Айльон — успешно торговали с Изулом по морю. Этого почти нет в аргенских источниках — видимо, они были уничтожены во время первой войны, чтобы людям проще было думать об изульцах как о диких варварах — но зато есть в изульских. И из них ясно следует, что долгое время Идрия, Айльон и Изул были партнерами и даже союзниками.

— А затем Легува, король Айльона, напал на Идрию и захватил ее, — вспомнил Кит.

— Именно. В ответ Идрия обратилась за помощью к южанам, и тогда и случилось второе вторжение. Большая часть Айльона отошла к Изулу, оставшаяся присоединилась к Идрии, и из этого возникла современная Аргения.

— И ты думаешь?..

— Да. Я думаю, что в первый раз изульцев остановил Король Леса. Я думаю, что сейчас он должен прийти снова. И я думаю, что мы должны его найти.

— И ты знаешь, где его искать? — впервые подал голос Дор, доставая из кармана яблоко.

Марика неожиданно широко — и даже, пожалуй, немного хищно — усмехнулась.

— Я думаю, да.

* * *

Они просидели всю ночь, изучая карту. Конечно, Кит и раньше видел схему расположения Кругов, и не одну, но все равно не мог оторвать взгляда от той, что сделала Марика. Здесь было все, что она успела найти про каждый из Кругов — в летописях, свидетельствах очевидцев, магических трактатах, сборниках сказок и религиозных текстах. Кит не сомневался, что в эту комнату на время перекочевала значительная часть кастинийской библиотеки, и удивлялся только, почему она не занялась своими изысканиями в школе. Ответ, впрочем, был очевиден — ближе к полуночи к Марике пришел паж принцессы, и она с коротким вздохом оставила их.

Но Кит с Дором продолжали сидеть на полу, разглядывая обозначения и подписи на карте. Кроме самих Кругов и примечаний к ним там было проведено множество линий, от одного Круга к другому, и их пересечение складывалось в странный рисунок, завихрение кривых, будто по центру карты закручивалась гигантская воронка. И между ними было вписано рукой Марики: Carnivora.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил Кит у Дора, листая «Идрийские предания».

— Знаю, — кивнул тот, катая по карте яблоко. С каждым новым кругом оно все ближе приближалось к центру воронки и странным буквам. — В одном из вариантов легенды о Короле Леса враги победили его в месте, которое называлось так. Король Леса исчез, но оставил там свою Корону. Ну а еще так называются леса к северу от реки Сенья, — добавил Дор будничным тоном.

— И тот, кто будет коронован этой Короной, станет новым Королем? — Кит внезапно вспомнил странные слова Марики, когда она вернулась из Круга под Файрой. «Нам нужен новый король».

— Можно, наверное, сказать и так, — странно усмехнулся Дор.

Кит ничего не ответил, разглядывая черные буквы на карте. И тут вдруг в голове у него что-то щелкнуло, и он понял, что именно сейчас — нужный момент.

— Де Виранези или Луара? — спросил Кит, посмотрев на Дора в упор.

Тот долго молчал, продолжая катать яблоко — оно уже крутилось почти в самом центре — а затем очень спокойно ответил:

— Ни тот ни другой.

— Но ты здесь не сам по себе. — Кит не спрашивал. Он знал это.

— Верно, — кивнул Дор.

— И ты не скажешь мне, кто это.

— Нет.

Ответ звучал уверенно и неоспоримо. И тем не менее Кит знал, что выбрал момент правильно. Был убежден в этом. Поэтому, все так же глядя Дору в глаза, он сказал:

— Мне нужна будет помощь. Когда все начнется.

И снова Дор кивнул.

Кит был Лисом. Он умел убеждать и обманывать, знал цену словам и умел ее назначать. Успел заключить немало соглашений и контрактов, и многие из них нарушил безо всяких сожалений. Он знал все о том, как совершать сделки. Но никогда раньше не был так уверен в том, что заключенный им договор будет выполнен.

Далеко в Лесу Лис лег и прикрыл нос пушистым хвостом. Это была не его игра — он не стал бы ставить на честность. Но он умел ждать.

Он ждал много осеней, чтобы нанести последний удар.

* * *

Кит мог больше не волноваться по поводу Дора — и решил, что может хоть немного расслабиться. Принцесса все еще не желала с ним говорить, а Марика по-прежнему удалялась в ее покои — прекрасно. Он тоже умел себя развлечь.

«Развлечение» звали Иолой, у нее был чудесный, звонкий, заразительный смех и очень красивая длинная шея, которую Иола выгибала, откидывая белокурую головку назад — когда смеялась… и не только. И все это помогало. Утром Кит просыпался бодрым, собранным, с ясной головой и желанием решать самые сложные вопросы. Он написал Фридгерну длинное подробное письмо, и получил на него весьма обнадеживающий ответ. Конечно, знай Кит точные сроки, спланировать все было бы значительно проще… Но приходилось работать с тем, что есть. С туманными прогнозами Марики и молчаливым обещанием Дора.

Зато теперь у Кита была Иола, гарантированная и болтливая, и это более чем примиряло с остальной ненадежной действительностью. Он перестал ужинать у Марики — мстительно подумав, что теперь они с Дором могут сколько угодно радоваться своим воспоминаниям и непонятным шуточкам. Кит больше не собирается им мешать. Лучше он будет сам радовать собственными шутками кого-то, кто точно будет им рад. И Иола радовалась. Чудесно, заразительно и очень звонко.

Настолько, что он не сразу услышал стук в дверь. Видимо, так сильно не сразу, что стучавший больше не смог ждать. Раздался скрежет засова — хотя ключ лежал на столике у кровати, а в за́мке было только два человека, которые могли бы и отпереть дверь, и снять нехитрое заклинание, наложенное на нее Китом. Однако этого он тоже не слышал. Иола слишком звонко смеялась.

— О, во имя Леса, Кит, — опять?!

Иола взвизгнула, прытко скатилась с постели, ловко завернувшись при этом в покрывало, чудесно покраснела и выскочила из комнаты.

Марика стояла посреди комнаты, уперев руки в бока.

— Что — опять? — невозмутимо спросил Кит, успев, впрочем, сесть и прикрыться подобранным с пола балахоном.

— Почему тебя всегда тянет на безмозглых блондинок?

— Ты только что назвала безмозглой наследницу престола.

— Это было исключение, подтверждающее правило.

— В чем дело, Марика? Ты вломилась ко мне в ночи, чтобы обсуждать мою личную жизнь?

— Нет, конечно. Твоя личная жизнь сама на меня выскочила.

— Ты…

— Спокойно, Кит. Я правда пришла сюда не за этим.

— Тогда говори. — Он успел натянуть подштанники и рубаху.

— Ты был прав. Насчет Элии. Я только что услышала разговор Луары и Минеско, одного из людей Сеона. Уверена, они не думали, что их кто-то слышит, поскольку стояли под стенами замка на улице Палачей.

— И? — невнятно спросил он из-под балахона.

— Они обсуждали планы похищения принцессы. Когда… это станет актуальным.

Кит вздохнул. Он узнал о планах Луары и Сеона еще несколько дней назад — вернее, об их точных планах. О том, что Элии нельзя оставаться без защиты в Кастинии после смерти короля Теодориха, он знал еще до своего приезда в замок. Но хорошо, что Марика пришла к нему с этим — пусть она и не сообщила Киту ничего нового.

Он встал с постели, уже полностью одетый, и хотел было ответить ей — как дверь распахнулась снова, и в комнату вошел Дор.

— Вы решили устроить паломничество ко мне сегодня? — воскликнул Кит раздраженно, а Марика фыркнула.

Дор молча поднял руку. Сейчас он был без перчаток, но всю ладонь закрывал большой ярко-красный кленовый лист. Кит замер. Марика громко вздохнула.

— Король умер, — сказал Дор тихо.

* * *

Кит тщательно прислушивался к звукам в замке, пока они шли по узким темным коридорам — но все было тихо. Возможно, кроме них троих никто еще не знал о смерти короля.

Но тогда возникал вполне закономерный вопрос — а откуда о ней узнал Дор?

«Так не пойдет, — поморщился Кит. — Или ты доверяешь ему — или не доверяешь никому. С тем же успехом можно предположить, что и Марика уже обо всем знала, когда пришла ко мне. Или они с Дором обо всем знали. Или…»

«Верно, — раздался тихий насмешливый голос Лиса. — Ты прекрасно знаешь, что никому из них нельзя доверять, потому что никто из них не может доверять тебе. Потому что ты — лжец».

Кит раздраженно тряхнул головой, откидывая челку со лба.

В королевских покоях было темно. Марика, которая шла первой, взмахнула рукой, и из пальцев выплыл большой светящийся шар. Очень большой, очень яркий шар, который тут же повис под потолком, разбрасывая по комнате резкие черные тени.

Марика подошла к огромной кровати с тяжелым пурпурным балдахином. По центру, под тонким, идеально расправленным покрывалом, лежал Теодорих, последний король Аргении из рода Тедолисов. Он казался очень маленьким по сравнению с гигантским ложем — а может, болезнь успела настолько иссушить когда-то могучего воина. В мертвенном свете шара застывшее лицо короля казалось погребальной маской.

Марика прикоснулась к его шее, лбу, запястью. Затем положила ладонь на сердце и несколько мгновений стояла неподвижно, склонившись над телом.

— Удивительно, — пробормотала она, выпрямляясь и отступая на шаг. — У него остановилось сердце.

Кит напрягся.

— А не должно было?

Марика нахмурилась.

— Не знаю, — неуверенно отозвалась она, пристально изучая лицо короля. Затем обернулась к Дору, который стоял в изножье кровати: — Откуда ты узнал, что он умер?

Дор снова показал ладонь с кленовым листом.

— Я знаю, когда кто-то умирает, — ответил он просто. Марика долго смотрела на него, а затем кивнула. Конечно, она поверила ему.

А он, Кит? Кому он может верить?

«Никому».

— Нужно сообщить Элии, — сказал Кит вслух.

— Я схожу за ней. — Марика вышла из комнаты, передав свет Киту. Тепло заклинания обожгло его ладонь — это был очень мощный шар.

Когда дверь закрылась, Кит спрятал вторую руку за спину, сжал кулак и на мгновение прикрыл глаза. На стене комнаты, в которой ждали десятки вооруженных людей, загорелись буквы: «Началось». В то же мгновение Дор поднял обе руки над телом короля — и из его ладоней начали вылетать осенние листья, красные, рыжие, золотые, желто-зеленые. Они с тихим шорохом укрывали постель пестрым ковром, а в комнате тут же запахло опавшей листвой.

— Сейчас? — поднял брови Кит. Листья всегда возлагали на погребальный костер умершего перед самым сожжением. Не на смертное ложе.

— Потом этого уже никто не станет делать, — очень спокойно ответил Дор. Кит понимающе усмехнулся. И в тот же момент услышал звук, которого ждал: четкий, размеренный, тяжелый шаг.

Правда, Кит не ждал, что услышит его настолько быстро.

* * *

— Герцог Васконский? — яростно прошипела Элия. Даже в накинутом на ночную рубашку тонком шелковом халате цвета нарциссов она выглядела величественно. Вполне по-королевски.

Марика настороженно переводила взгляд с Кита на Элию и обратно. Дор неподвижно стоял в дальнем углу комнаты, за постелью короля, куда почти не добивал свет от шара.

— Ты собираешься продать меня Фридгерну?!

— Я доставлю тебя под его защиту, — терпеливо повторил Кит. — И он единственный, кто может тебе ее обеспечить.

— С какой стати?!

— Хотя бы потому, что он женат, и у него нет сыновей.

— У него есть племянник!

— Которого Фридгерн ненавидит. Эли, послушай…

— Не смей меня так называть! — взорвалась она. — Я принцесса — твари Леса! — теперь уже королева! Ты должен называть меня «Ваше Величество», Кристофер! Ваше Величество! Или «королева Элинор», в крайнем случае, — добавила Элия чуть тише, — если твой дурацкий магический этикет разрешает не уважать титул.

— Королева Элинор. — Кит сухо поклонился. — Я прошу вас позволить мне сопровождать вас в Итолию. Там вас ждут надежные союзники.

Элия прикусила губу и неуверенно посмотрела на Марику.

— Я думаю, он прав, Эли, — тихо сказала та. — Тебе нужна помощь.

Юная королева опустила голову.

— Ты поедешь со мной? — тихо спросила она Марику.

— Конечно, — мягко улыбнулась та, положив Элии руку на плечо.

Кита слегка передернуло — но, к счастью, этого никто из них не заметил.

— Люди Фридгерна уже тут, — сказал он. — И я думаю, королева Элинор, нам следует ехать сейчас же.

— Но я не могу! — воскликнула Элия — уже не зло, а растерянно. — Последняя Песнь, коронация — я не могу все это пропустить! Мне нужно созвать кортес, выпустить Первый указ, открыть праздник Живого Древа…

— Эли, — перебил ее Кит, твердо глядя прямо в глаза. — Ты поедешь со мной. Сейчас. Потому что только так я могу тебя спасти. А для того, чтобы спасти Аргению, чтобы в следующем году тоже был праздник, а в Кастинии было, из кого созывать кортес, нам нужно спасти тебя.

Королева смотрела в ответ беспомощно и грустно. Да, конечно, она и в желтеньком халате выглядела величественно. Но и сама прекрасно знала, что этого недостаточно.

— Хорошо, тогда… — начала она — и в это мгновение дверь королевских покоев распахнулась, и в комнату вошел Эйрих Сеон, великий канцлер Аргении, в сопровождении целой свиты. В свете шара блеснули клинки.

— Ваше Величество, — глубоко поклонился Сеон Элии. Он был почти на голову ниже своей королевы, худ, плешив, а правый угол его рта навсегда перекосило из-за толстого шрама. Но Сеону совершенно не нужна была красивая внешность, чтобы держать в страхе весь двор Аргении. Включая будущую королеву.

Элия посмотрела на него со смесью испуга и презрения. Однако Сеон перевел взгляд с нее на Марику и сдержанно улыбнулся.

— Госпожа де Орзей. Вы обвиняетесь в убийстве короля Теодориха, попытке переворота, измене короне и покушении на власть.

VIII. Доверие

Одно из фундаментальных правил магии: маг не должен заколдовывать сам себя. Медик не может излечить себя, материалист — переместить самого себя в пространстве. Исключение составляют протекционисты, но, строго говоря, щит всегда создается вокруг мага, а не внутри него, поэтому чары все равно остаются внешними. Причина этого правила проста — магия всегда поглощает энергию самого мага наравне с энергией аркависса, и эта энергия тождественна сущности мага. Изменяя ее, он меняет суть своей энергии, что может создать магический парадокс с самыми непредсказуемыми последствиями.

Но иногда маги и лечат себя, и перемещают в пространстве. И даже, что куда более опасно, изменяют собственное сознание.

Потому что иногда у них просто нет другого выбора.

После заявления Сеона несколько ударов сердца в покоях мертвого короля стояла абсолютная тишина. Каждому из присутствующих требовалось время, чтобы осознать сказанное великим канцлером, понять, что в действительности означают его слова, и предугадать последствия.

Однако у Кита, приложившего пальцы к виску, было на это чуть больше времени, чем у всех остальных. Потому что благодаря магии он думал сейчас в десятки раз быстрее.

«Марика убила короля».

«Нет, она не убивала его. Я знаю это».

«Почему?»

«Я просто знаю».

«Кто сообщил Сеону, что король умер?»

«Марика? Нет. Дор? Вряд ли… Иола? Она могла остаться и подслушать?»

«Твари».

«Но Сеон не знает, от чего умер Теодорих. Он готовился обвинить Марику задолго до смерти короля. Когда?»

«Когда я приехал в замок».

«Почему?»

«Потому что он знает про меня, про Фридгерна и Элию».

«Потому что знает про меня и Марику».

«Что знает?»

«Что я не оставлю ее».

«Откуда он это знает? Откуда я это знаю?»

«Нет, он этого не знает. Дело не во мне».

«Дело в Элии. Она или должна бросить Марику, или поддержать убийцу короля. Что бы она ни выбрала, она проиграет. Сеон использует или одно, или другое».

«Чтобы вывезти Элию и спасти Марику, мне нужно оказаться в двух местах одновременно».

«Я могу отправить Марику с Дором».

«Она поедет с ним? Она не бросится за Элией? Он сможет убедить ее остаться дома?»

«Я не знаю».

«Я могу отправить Элию с Дором».

«Она поедет с ним? Что скажет Фридгерн? Ямогу доверять Дору?»

И ответ на последний вопрос пришел сам собой, ясный и очевидный, как солнечный свет.

«Да».

Кит вернул мысли к нормальной, человеческой скорости. Элия только успела набрать в легкие воздуха — первая реакция на слова канцлера — Марика даже не пошевелилась, застыв от неожиданности. Кит сосредоточился и мысленно крикнул, пытаясь пробить все защитные барьеры:

«Дор!»

«Здесь», — раздался спокойный голос у Кита в голове.

«Ты отвезешь Элию в Итолию к герцогу Васконскому. Я попытаюсь вывезти Марику отсюда».

«Хорошо».

«Прикрой остальных».

В тот же момент Элия воскликнула высоким, срывающимся голосом:

— Это невозможно!

Стоящий в тени за королевским ложем Дор скрестил руки перед собой. А Кит раскрыл ладони — и ударил.

Первым упал Сеон, схватившись за голову. Стоявшие справа и слева от него вооруженные мужчины тоже согнулись пополам. До тех, кто был чуть дальше от Кита, заклинание достало не в полной мере, и ему пришлось повторить удар. Сеон застонал, скорчившись на полу. Дор громко вздохнул.

Элия в ужасе смотрела на канцлера и его людей. Марика обернулась к Киту.

— Что ты сделал с ними? — спросила она резко.

— Временно свел с ума, — Кит стряхнул ладони, которые покрылись мерзкой липкой коркой. — Парализовал разум. С ними скоро все будет в порядке. Слишком скоро.

Элия с трудом оторвала взгляд от Сеона и медленно повернулась к ним.

— То, что он сказал… — начала она слабым голосом.

— Я не убивала короля, — твердо заявила Марика. Элия смотрела на нее беспомощно.

— Тогда почему… Что происходит?..

— Нам нужно выбраться отсюда, — отрезал Кит. Обернулся к Дору: — Ты готов?

Тот слегка поморщился, массируя запястья, но кивнул, — а Кит наконец увидел его ладони. Поверх множества старых шрамов на них появились свежие красные полосы.

Кит быстро отвел взгляд.

— Марика? — он вопросительно посмотрел на нее.

— Что?

— Ты можешь что-то сделать с людьми на расстоянии?

— Я могу диагностировать… — не поняла она.

Кит быстро помотал головой.

— Ты можешь как-то им навредить?

Марика застыла.

— Я — врач, Кит, — очень тихо сказала она, опустив голову. Он упрямо сжал тонкие губы.

— Ты — Моар, — возразил Кит, и Марика вздрогнула и подняла на него голубые глаза. — Нам нужно вывести из замка Элию. А там… — Кит посмотрел на дверь, подход к которой был завален неподвижными телами, и прислушался.

— Там уже все началось.

* * *

Им повезло — бой, идущий в замке, еще не добрался до верхних этажей, где находились королевские покои. Это дало Киту время сориентироваться и определить, каким путем пытаться сбежать. Ему нужны были Певчие ворота, выходившие на улицу Менестрелей — к ним можно было пробираться боковыми коридорами, а можно было пройти через тронный зал. И Кит выбрал второй вариант. «Если нас окружат в узком проходе — это будет ловушка», — объяснил он остальным, но они и не думали возражать. Дор просто кивнул. Элия все еще была в шоке. Марика мрачно и сосредоточенно молчала.

Дор шел впереди, постоянно держа руки скрещенными перед собой, а над ним плыл неяркий магический шар. Кит и Марика держались на шаг позади слева и справа от Дора, раскрыв на всякий случай ладони, а Элия, спотыкаясь, брела внутри этого треугольника — тонкий желтый шелковый халат смотрелся нелепо и жалко рядом с плотной темной тканью их балахонов.

Чем ниже они спускались, тем громче становились звуки сражения — и в какой-то момент Элия схватила Кита за рукав и прошептала:

— Кто? И… с кем?

Он мягко высвободил руку — та была ему нужна.

— Я не знаю, — честно сказал Кит. Он правда не знал. Это могли быть люди Фридгерна и люди Сеона. Могли быть де Виранези. Могли быть отряды Луары. Могли быть все одновременно — потому что каждый наверняка хотел напасть первым, а в таких случаях редко кто успевал действительно опередить остальных.

— Ты знал? — прошипела Элия уже громче, и Кит понял по голосу, что она успела взять себя в руки. — Ты знал, что это все… начнется?

— Да, — ответил он, глядя прямо перед собой.

— И не сказал мне?!

— Я пытался. — Теперь он все-таки взглянул на Элию. — Но ты не захотела со мной разговаривать. Помнишь?

Она раздраженно вздохнула, но ничего не сказала.

У дверей тронного зала Кит снова прислушался. Кажется, внутри никого не было — но на всякий случай он ударил вслепую, на этот раз точно посылая заклинание вперед, за двери, чтобы не задеть Дора.

Изнутри не донеслось ни звука. Кит осторожно махнул рукой, и тяжелые створки медленно распахнулись.

Они замерли на пороге.

Кит не очень хорошо успел рассмотреть тронный зал во время своей аудиенции с принцессой — он был слишком занят ее лицом, мыслями и взглядами, которые та бросала на Марику. Однако Кит запомнил величественную пустоту, ровные параллельные линии ковровой дорожки, ведущей на помост к высокому трону с резной спинкой в виде раскинувшего ветви дерева. Элия сидела тогда в кресле перед помостом, а вокруг нее стояли придворные дамы в роскошных разноцветных платьях, вышитых шелком и украшенных жемчугом и полудрагоценными камнями. Светило яркое солнце, и сквозь распахнутые створки одного из окон врывался свежий, живой, озорной весенний воздух.

Сейчас в зале было темно — только оставшийся на стене одинокий факел выхватывал небольшой круг на полу, в который попадали забрызганные чем-то сапоги и конец древка. Дор шевельнул пальцами, не опуская рук, и магический шар отлетел вперед, к центру зала, увеличиваясь и разгораясь все ярче.

— Во имя Леса… — прошептала Элия, выглядывая из-за плеча Кита.

Он осмотрел зал спокойным внимательным взглядом — вид трупов, сбитого и залитого кровью ковра, опрокинутого и разломанного трона Кита не очень беспокоил. А вот кто — и кого — убивал здесь совсем недавно, занимало его очень сильно.

Дор медленно двинулся вперед, аккуратно прокладывая дорогу между телами. Кит присматривался к лежащим на полу — не к лицам, а к одежде и отличительным знакам. Судя по всему, здесь успели побывать и люди Сеона, и Фридгерна, а позже к ним присоединилась королевская стража. За кого были последние, Кит не мог понять. По закону они должны были защищать монарха — то есть в данный момент королеву. Но что сейчас в этом замке происходило по закону?..

— Что ты делаешь? — внезапно воскликнула Элия. Кит обернулся и увидел, как Марика внезапно опускается на колени рядом с одним из тел и кладет руку на грудь.

— Он еще жив, — пробормотала она, продолжая водить ладонями над неподвижным телом. — Сотрясение мозга… но серьезных повреждений не чувствую… а вот под ребрами внутреннее кровоизлияние… нехорошо…

— Марика, — позвал ее Кит. Она не подняла глаза, продолжая что-то тихо шептать.

— Моар! — Теперь ей уже пришлось посмотреть на него. — Это один из людей канцлера. Предположительно ему было приказано поймать тебя. Или убить.

— Он еще жив, — повторила Марика, и ее голубые были чистыми, как зимнее небо в горах.

— Нам нужно идти.

— Я могу его спасти.

— Моар! — прикрикнул Кит, и ее глаза яростно вспыхнули.

Волк оскалил клыки.

— Если мы задержимся здесь, нас всех убьют, — жестко сказал Кит. — Он того стоит?

Она упрямо молчала.

— Марика, — внезапно подал голос Дор. Она мгновенно обернулась к нему.

Ну конечно. Конечно, на его голос она отзовется безо всякого хедийе!

— Нам нужно идти, — тихо сказал Дор, в точности повторив слова Кита — и Марика медленно кивнула и поднялась.

Кит сжал зубы.

Лис сердито фыркнул, выглядывая между деревьев.

«Ты думаешь не о том, — одернул себя Кит. — Нам нужно идти».

— Направо, — коротко сказал он, и Дор тут же двинулся в ту сторону.

Переходы и галереи, когда-то роскошно пустынные, охватил хаос — такой же тихий, как и царивший до того порядок, но носивший несмываемый отпечаток прошедшего урагана. Однако им повезло — до самых Певчих ворот они шли по пустому замку, если не считать еще нескольких тел. Один раз Марика снова дернулась, но теперь сама Элия поймала ее за руку и удержала.

Им нужно было идти.

Небольшая группа людей Фридгерна ждала под стенами, как они и договаривались. Командир отряда с удивлением посмотрел на толпу, которую привел за собой Кит — запасных лошадей было только две. Но первоначальный план Кита не предполагал, что ему нужно будет вывозить из замка столько народу.

— Едут они, — он указал на Дора и Элию. И тут же спохватился — Дор ведь не ездит верхом. И как их отправлять в Итолию?

Однако Дор уверенно подошел к одной из свободных лошадей и легко запрыгнул в седло. Где, когда он этому научился?

«Где-то. Когда-то, — ответил самому себе Кит. — Какое это имеет значение?»

Это имело значение. Все имело значение, и все должно было напомнить ему, Киту, что он совершает ошибку. Это он должен был ехать с Элией. И Кит даже не мог оправдаться тем, что скорее сможет уговорить Марику вернуться домой. Сцена в зале прямо доказывала обратное.

И именно поэтому он не мог отпустить Марику с Дором. Ему нужно было снова завоевать ее доверие.

Почему? Зачем? Что он будет делать потом с ее доверием?..

Элии дали теплый плащ. Кит придержал ей стремя, и тяжелая пола легко хлестнула его по щеке. Королева посмотрела на него сверху вниз — но он предпочел не вглядываться в ее лицо.

— Сообщи мне, когда доберетесь, — велел он Дору. Тот кивнул, улыбнулся Марике, которая стояла в нескольких шагах за спиной Кита. Дор залез в карман, махнул рукой — Кит знал, что увидит в ее ладонях, если обернется.

Он не стал оборачиваться — не хотел смотреть, как она ответила на прощальную улыбку Дора.

— Ты когда-нибудь думал, откуда он их берет? — спросила Марика, когда последний всадник из отряда исчез за поворотом стены.

Кит повернулся к ней — она задумчиво грызла яблоко. Он вздохнул. Какой смысл был отправлять Дора прочь, если это ничего меняло?

— Идем, — сказал Кит устало. — Еще немного, и нас станут искать за пределами замка.

Они начали спускаться вдоль глухих неприступных стен по улице Менестрелей, а за их спиной небо посветлело, налилось сперва неуверенным розовым, затем более дерзкой рыжиной и, наконец, вспыхнуло первым безжалостным лучом, упавшим на пустую брусчатку.

Когда солнце поднялось и залило ярким светом черепичные крыши столицы, колокола печальным звоном возвестили о смерти короля, а улицы заполнили вооруженные люди. Они искали или королеву Элинор, или магов — двух мужчин и одну женщину.

Но только Звери Леса знали, куда направились эти трое.

Ибо только они знали, куда те придут в конце пути.

* * *

Когда их путешествие перевалило за половину, Кит окончательно убедился, что его план по завоеванию доверия с треском провалился. Ничего он не завоевал.

В самом начале, еще в Кастинии, Марика спросила его:

— Куда мы идем?

— В Ору, — коротко ответил Кит.

Он пытался услышать мысли вокруг — не все, конечно, но хотя бы какие-то обрывки, отголоски, намеки, которые могли бы предупредить о возможных преследователях.

— Что?! — Марика резко остановилась и уперла руки в бока. Прохожие уставились на них.

«Только не это», — прошипел про себя Кит.

— Марика, не сейчас, — сказал он вслух как можно более терпеливо.

— Я не пойду домой!

— Давай обсудим это позже, — пробормотал Кит и протянул ее за рукав, но Марика выдернула руку.

— Я. Никуда. Не пойду! — отчеканила она.

Кит глубоко вздохнул.

— Если мы сейчас же не уйдем из города — ты действительно можешь больше никуда не пойти. Никогда.

Он видел, что она еле заметно вздрогнула — но не уступила.

— Я сама решаю, что мне делать.

Кит сжал зубы.

Далеко в Лесу…

— Прекрасно! — вдруг воскликнул он так громко, что с карниза над головой слетели голуби, с шумом хлопая крыльями. — Ты же всегда знаешь все лучше других! И решаешь сама! Ты лезешь туда, где ничего не понимаешь, доводишь до того, что исправить ничего нельзя, что ради тебя твои друзья жертвуют всем, чтобы тебя спасти — но ты все решаешь сама!

Марика побледнела.

— Я увожу тебя домой, — уже тише сказал Кит. — Потому что если ты останешься, ты снова окажешься не в том месте, не в то время — а меня может не оказаться рядом. Тебя наверняка будут искать по всей Аргении — и где еще, кроме Оры, тебя можно спрятать? А если я не спрячу тебя, если с тобой что-то случится…

Он запнулся на мгновение. Марика все еще стояла, уперев руки в бока, но теперь в этом совсем не было вызова. Скорее, усталость. Она пристально смотрела ему в лицо, с явным напряжением ожидая, как он закончит фразу.

А как? Как он собирался ее закончить?

— Если с тобой что-то случится, Элия наверняка будет очень недовольна, — сухо сказал Кит и отвернулся. Он слышал, как Марика выдохнула — будто его ответ выбил из нее воздух.

— Идем, — сказал он глухо. — Нам нужно поторопиться.

Марика молча последовала за ним, и всю дорогу, до самого Тремпа, не проронила ни слова. Иногда Киту казалось, что его слова каким-то образом поломали ее. Но как, чем? Он ведь ничего не сказал. Ничего из того, о чем постоянно думал.

Они шли на северо-запад, а время словно повернулось вспять. В Кастинии было жарко — в середине весны здесь уже наступало лето, тепло разливалось в воздухе, проникало в разогретую, политую обильными зимними дождями землю и взрывалась бутонами тысяч цветов. Но чем дальше Кит и Марика уходили на северо-запад от столицы, тем холоднее становились ночи, резче ветер, прозрачнее и легче листва лесов. В Агере по улицам гуляла яростная пыль — трава еще не проклюнулась из растрескавшейся земли, и суховеи вздымали седые и рыжие смерчи, налетающие на город при каждом резком порыве. В Кордоне в тени домов кое-где еще лежал снег.

В Тремпе…

В Тремпе в гостинице не хватило места. Оставался только один номер — «кровать узкая, но для молодых сойдет», бесхитростно заметил хозяин — и Кит остался бы спать во дворе, но ночью здесь все еще были заморозки… Может, его пустят в конюшню? Но тут Марика тихо, но твердо сказала: «Годится», впервые подав голос за все их путешествие.

— Мы с тобой все детство спали в одной комнате, — ответила она на вопросительный взгляд Кита. — Как-нибудь переживем одну ночь.

Номер оказался на первом этаже — по ногам тянуло еще зимними холодом и сыростью. Кит окинул взглядом комнату, прикидывая, где будет теплее лечь: у двери, где сквозит, или у наружной стены, где будет еще холоднее? Он пробормотал заклинание и раскрыл пальцы, пустив по полу волну теплого воздуха. Марика, которая уже сидела на кровати, сонно произнесла:

— Кит, оставь эти замашки кабальеро. Я все равно знаю, что тебе нравятся только блондинки.

Пальцы дрогнули, и воздух мгновенно остыл. Марика зевнула, легла, укрывшись тонким покрывалом, и отодвинулась к стене. Кит оценил оставшееся место. «Для молодых сойдет». Он криво усмехнулся.

Всю ночь Кит пытался уснуть — но каждый раз, когда он позволял себе расслабиться, его спина прислонялась к Марике, и он резко открывал глаза и смотрел в темноту перед собой. В углу скреблась мышь, холодный ветер гулял по комнате и с тихим свистом улетал в щель под дверью. Марика тихо и ровно дышала.

Он задремал лишь под утро — а проснулся от яростного шепота:

— Да где же они?!

Марика дернула покрывало, Кит окончательно проснулся и неловко обернулся к ней.

— Кого ты потеряла?

Марика внезапно покраснела. Кит приподнял брови.

— Носки, — пробормотала она. — Я потеряла теплые носки. Они должны быть где-то тут.

— Ты их снимала на ночь?

— Нет! — простонала она.

Кит тяжело вздохнул, сел на кровати. Потер лицо руками. Марика копошилась за спиной и ругалась вполголоса.

Он порывисто встал, схватил покрывало и с силой тряхнул его. На кровать и пол упали два носка. Кит широким жестом отвел покрывало в сторону, как убирают капоте во время игр с быком. Марика, которая сидела на кровати, скрестив босые ноги, просияла.

— Спасибо. — Она потянулась с кровати вниз, и ткань балахона, сильно утратившего в путешествии свой роскошный вид, натянулась, облегая ее…

Кит отвел взгляд.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, краем глаза следя, как она пытается дотянуться до пола, — я часто помогал женщинам искать в постели разные предметы одежды. Но, кажется, еще ни разу это не были шерстяные носки.

Марика посмотрела на него из-под копны спутанных черных волос — и рассмеялась.

* * *

Туманным краем все еще владела зима. Она уступила весне раскисшие дороги, набухшие почками ветви деревьев и небо, разорванное радостным южным ветром на пронзительно-голубые, как глаза Марики, клочья. Но озера все еще сковывал лед, поляны и луга укрывал снег, и по ночам дневное тепло превращалось в серебристый иней.

Кит и Марика шли от Тремпа все так же молча — но теперь в этом молчании был иной смысл. С каждым шагом навстречу Оре приходило все больше воспоминаний, личных и общих, веселых и грустных, значительных и бессмысленных. Лес, дом, Дора, зелья, книги, летняя жара и зимние метели, лодка на озере, Тур Кийри, деревня…

Они поднялись по последнему склону, после которого дорога разветвлялась, уходя к Оре и Дрику, когда Кит внезапно остановился.

— Устал? — удивленно обернулась Марика. Она дышала ровно и размеренно.

Кит покачал головой.

— Я не пойду дальше.

Он ждал, что она будет возмущаться, ругаться, спорить — но Марика только пробормотала:

— Но мы почти пришли.

— Если я развернусь сейчас, успею до Тремпа до темноты. Я договорился, чтобы нашу комнату никому не отдавали, — Кит слабо улыбнулся.

— Дора будет рада тебе, — еще тише сказала Марика. Она не смотрела на него, опустив взгляд на ручей, в который превратилась колея.

«А ты?»

— Я должен идти, — сказал Кит вслух. — Мне нужно вернуться к Фридгерну, к Элии… — Марика поморщилась. — …Им нужна моя помощь.

«А если я пойду с тобой, я могу уже не уйти никогда».

— И ты хочешь, чтобы я при этом осталась? — в голосе Марики звучало недоверие.

А ведь он рассчитывал совсем на другое. Он рассчитывал, что она снова будет ему доверять. Кит прошел еще два шага в сторону Оры, в сторону гор, в сторону Марики — два последних шага — и положил руки ей на плечи. Она подняла голову.

— Я очень хочу, чтобы ты осталась. Чтобы я мог быть уверен, что ты здесь и с тобой все хорошо. Пожалуйста, — он посмотрел ей в глаза. — Останься.

— Навсегда? — усмехнулась она скептически.

— Пока… — он глубоко вздохнул. — Пока я не вернусь.

— А ты вернешься? — очень тихо спросила Марика.

— Вернусь. Обещаю.

Она широко раскрыла глаза.

— Прощай, — он наклонился и поцеловал ее в лоб — отступил — развернулся — пошел по дороге вниз, наперегонки с талой водой, бегущей с гор в долину.

Далеко в Лесу на поляну из-за мертвых стволов вышел Лис. Он сел по центру, аккуратно переступил черными лапами и обвил их пушистым рыжими хвостом. Волк, который лежал под деревом, не шевельнулся, но его голубые глаза пристально следили за Лисом.

— Ты же знаешь, братец, — хмыкнул Лис, — что он не сдержит слово.

Волк усмехнулся — в полумраке блеснули клыки.

— Но и она не будет сидеть на месте.

Лис раздраженно дернул кончиком хвоста.

— Тебе не быть первым… братец, — добавил Волк угрожающе.

Лис фыркнул, вскочил на лапы и скрылся в полумраке Леса.

Волк прикрыл глаза. Он слышал, куда побежал Лис — но пока не собирался преследовать его.

Потому что это были не единственные шаги, которые он слышал в Лесу.

IX. Ора

Лес был чужим. Марика ходила день за днем по мягкому мху и пожелтевшей хвое, проводила рукой по шершавой коре елей, прислушивалась к каждому шороху, но больше не знала, что слышно в Лесу, и ветер, продиравшийся порой сквозь плотные тяжелые ветви откуда-то сверху, не мог ей об этом рассказать.

«Я забыла что-то важное, — думала Марика, подходя к хижине Кейзы, которая совсем вросла в землю. — Может, это и не она вросла, а я — выросла?»

— Дошла наконец, — усмехнулась Кейза. Она сидела за столом, вытянув ногу, и рукоятка клюки торчала над столешницей, как голова любопытной змеи.

О том, что Марика пришла домой, Кейза узнала от Тура Кийри, который был в тот момент в гостях у Доры и Лагит. На следующий день староста не поленился дойти до Дрика, чтобы всем об этом рассказать. Еще бы, такая новость — маги из Кастинии редко добирались до Туманного края.

— Прости, — виновато пробормотала Марика. — По утрам то одно, то другое… А там уже и поздно идти.

— Раньше, помнится, тебе это не мешало, — сухо заметила ведьма, внимательно глядя на внучку.

Марика отвела взгляд. Она забыла, как умела смотреть бабушка — твердо, жестко, будто прожигая взглядом насквозь. Но в детстве это совсем не смущало Марику. Почему же сейчас начало?

— Ну что, садись, — Кейза хлопнула по столу, чудом найдя свободное место среди трав, горшков, котелков, кружек и мышей. — Рассказывай, что слышно.

— В Лесу? — слабо улыбнулась Марика.

— В мире, Моар. Это ведь теперь твой Лес, не так ли?

* * *

Поначалу Лагит окружила Марику вниманием и заботой — ведь она проделала такой долгий путь! С ней столько всего произошло! Дора не спорила — лишь молча наблюдала за дочерью, от чего Марике становилось еще сильнее не по себе. Она стала все чаще уходить в гости к Кейзе, но с той тоже было непросто.

— Как, ты говоришь, устроено хедийе? — спрашивала ведьма, подперев седую голову рукой.

— Это просто одна из связей, которая помогает черпать силу из аркависса. В зависимости от имени магу подходит то или иное хедийе.

— И это все? Вся магия?

— Это все, что научно доказано.

Кейза фыркала.

— Какая может быть наука в магии, Моар?

«Разнообразная», — морщилась Марика про себя, вспоминая библиотеку в Кастинии.

— Ты не думай, — продолжала бабушка, — я нисколько не умаляю знаний твоих учителей. Наверняка они разбираются во всем, что говорят.

— Но?

— Но они тоже могут чего-то не знать.

Марика тяжело вздыхала и шла домой, чтобы встретить там внимательный взгляд матери и радушную заботу Лагит. И однажды она не выдержала — схватила метлу и начала мести пол. В этом не было особой нужды, стараниями Лагит дом всегда сиял чистотой, но Марике было необходимо чем-то занять себя. Она смела три крошки и несколько пылинок к центру комнаты. Остановилась. Дора невозмутимо наблюдала за ней, Лагит молча вернулась к шитью.

Марика отвела руку в сторону, отпустила метлу — черенок замер в воздухе. Она крутанула кистью, и метла тоже повернулась вокруг своей оси. Подняла руку — метла подпрыгнула. А затем Марика резко прижала пальцы к ладони, метла тут же отскочила в свой угол и застыла там, а мусор на полу рассыпался золотой пыльцой и исчез.

— Впечатляюще, — усмехнулась Дора, но Марика не смотрела на нее.

— Что я тут делаю, — пробормотала она, стряхивая пыль с ладоней — и выбежала из дома.

* * *

К удивлению Марики, на зады пристройки к ней пришла не Дора, а Лагит. Улыбнулась, села рядом на второй чурбак. В Лесу пробовали голос птицы, распеваясь перед приходом настоящего тепла.

— Лагит, почему ты сбежала из дома? — спросила вдруг Марика.

— Я не сбежала, — ответила та спокойно. — Я ушла.

— Почему?

Лагит вздохнула, задумчиво посмотрев на Лес.

— Потому что как-то утром две девочки, которых приютила одна ведьма, поссорились. И одна из них сказала, что вторая никогда не станет ведьмой. А вторая сказала, что может кое-что и получше — и ушла из дома.

— Получше? — удивилась Марика. — И что же?

— А твари его знают, — пожала плечами Лагит. — Думаешь, я тогда понимала, что говорю? Мне хотелось доказать старшей сестре, что я ничуть не хуже нее. А как это сделать дома, где она всегда и во всем лучше? Никак. Вот я и ушла за холмы — этого-то Кейза никогда не делала.

— А потом?

— А что потом, — снова улыбнулась бабушка. — Ты знаешь мир лучше меня, Марика, догадываешься, что может статься с маленькой девочкой, которая раньше не знала ничего, кроме Леса, курятника и брассики.

Марика невольно поежилась.

— Мне повезло. Настоящее зло обошло меня стороной, а порой попадалось и добро — например, дедушка Кристофера. Он выручил меня, когда я попала в переделку — много осеней спустя его сына выручила Дора, отдав тот долг.

— А мой… дедушка? — осторожно спросила Марика.

— Дедушка как дедушка, — спокойно отозвалась Лагит. — Обычный парень, встреченный теплым вечером на веселом празднике.

Марика украдкой облегченно вздохнула и спросила:

— Почему ты с ним не осталась?

— Потому что к тому моменту я достаточно повидала мир, чтобы решить, где хочу растить свое дитя, — впервые совершенно серьезно отозвалась бабушка. Но тут же весело добавила: — И не ошиблась.

— Выходит, если бы Кейза не обидела тебя…

— То не было бы ни Доры, ни тебя, — мягко улыбнулась Лагит. — Мы никогда не знаем, что — или кто — получится из наших ошибок, Волчок.

Марика сухо усмехнулась.

— Для этого надо хотя бы иметь возможность ошибиться, — пробормотала она.

* * *

— Мне нужна твоя помощь, — заявила Дора как-то вечером.

— Что надо сделать? — равнодушно отозвалась Марика.

Она все еще чувствовала себя чужой. Помогала Лагит по дому — не прибегая больше к помощи магии, — ходила в гости к Кейзе, говорила о Кастинии с Дорой. Но это все было не то. Марика пыталась уловить, нащупать нечто, все время ускользающее от нее, искала ответы на незаданные вопросы в занозах на древке метлы, в шершавых боках глиняных горшков, в маслянистой саже на дне котелка. Но они были просто занозами, глиной и сажей. И ничего рассказать не могли.

— Не здесь, — ровный голос Доры вернул к действительности. — В деревне.

Марика прищурилась. Ора все еще была местом неприятных, болезненных воспоминаний, и возвращаться туда не хотелось совершенно. Но ведь она уже больше не девочка, верно? Сколько она успела пройти деревень, сел, городов?

«И везде во мне видели то же, что и здесь. Ведьминого ублюдка, парию, неприятную необходимость», — горько усмехнулась Марика про себя.

Только это было раньше. До того, как она получила новый пьентаж. До того, как стала настоящим магом.

Марика твердо посмотрела на Дору.

— Конечно. Чем нужно помочь?

* * *

С того момента, как Марика попала в королевский замок, она лечила только двух людей: короля и Элию. Но последней больше не требовалась ее помощь, Марика только иногда проверяла, все ли в порядке с принцессой — это было нужно и в личных интересах, и в интересах королевства. Лечение же короля чем дальше, тем больше требовало очень простых, рутинных заклинаний, и обретенная с новым пьентажем сила позволяла лишь продлить их действие, закрепить результат и куда меньше при этом уставать. Однако Марика до сих пор не знала точно, насколько возросли ее возможности. Она просто не успела это проверить.

Впрочем, пациент, к которому привела ее Дора, вряд ли мог бы помочь это узнать. Его жалоба была простой, банальной и очевидной — опухшая голень и неестественный поворот стопы ясно указывали на перелом. Марика ощупала ногу, проверяя, нет ли осколков — но кость была сломана ровно, чисто, с небольшим смещением. Здесь требовалось совсем немного. Первое заклинание, чтобы снять отек и воспаление в мягких тканях, а заодно притупить боль. Второе — переместить обе части кости на свои места, устранив смещение. Третье — подтолкнуть кость к росту и ускорить заживление. И четвертое, необязательное, но очень полезное — чтобы погрузить в долгий целительный сон.

Когда Марика поднялась с кровати парня, уже задремавшего под действием магии, в комнату вошла его мать.

— Вот, госпожа, я принесла вам кипяток и…

— Мы закончили, — отозвалась Марика, склоняясь над больным — еще раз проверила пульс и дыхание. Но и то и другое были в норме. — Пару дней на ногу лучше не опираться, и потом еще неделю на всякий случай поберечь, — она повернулась к матери. Та застыла на пороге с котелком в руке.

— Как это… закончили? — переспросила хозяйка. А потом просияла: — А я говорила Ангжу, ничего он не сломал себе, а он…

— Нет, у него был перелом, — спокойно возразила Марика, но невольно глянула на Дору, которая стояла в тени у двери. Хозяйка тоже обернулась к ней, и ведьма медленно кивнула.

— Да как же это… — пролепетала мать, подойдя поближе к сыну и изумленно осматривая совершенно здоровую на вид ногу. — Он же…

Она махнула руками, позабыв, что в одной из них все еще держит котелок, и кипяток выплеснулся прямо на Марику. Она махнула рукой — на балахон упали брызги еле теплой воды.

— Ох! — воскликнула хозяйка — но, прежде, чем всплеснуть руками снова, она все-таки поставила котелок на пол. — Как же я вас-то, госпожа!..

— Все в порядке, — быстро сказала Марика, пошевелив кистью — от котелка тут же перестал идти пар. — Вода уже успела остыть.

Она отступила на несколько шагов — в тень, к Доре, которая молча наблюдала за происходящим со слабой усмешкой на губах.

— Кормите его хорошо, — велела Марика, продолжая удаляться. — Побольше молока, мяса.

— Конечно, госпожа!.. Спаси вас Королева, госпожа!.. Храни вас Лес!..

— Ну что ж, — сказала Дора, когда они вышли из деревни. — Завтра жди благодарностей. И славы.

* * *

Люди приходили издалека. Проделывали долгий путь, приносили с собой больных — целыми днями они шли с носилками по горным дорогам, только чтобы она прикоснулась к ним. Ее руки считали чудотворными. Говорили, что одного ее движения достаточно, чтобы излечиться.

Конечно, это было не так. Хуже всего Марика чувствовала себя, когда ей удавалось снять симптомы, унять воспаление, кровотечение, боль — но она знала, что их причина никуда не делась. Марика повторяла раз за разом — это временно, магия не будет действовать долго. Давала амулеты, говорила — это от боли. Они не вылечат. Это только от боли. Ее благодарили со слезами на глазах, пытались целовать руки, которые она в ужасе отдергивала.

Тур Кийри освободил для больных свой дом, самый большой в Оре, переехав к сыну с невесткой. И каждый день Марика приходила туда и лечила, лечила, лечила… Ее заваливали «дарами» — едой, шкурами, полезными травами. Иногда ей едва хватало сил, чтобы дотащить все это до дома.

— Может, я останусь сегодня в Оре, — сказала она как-то за завтраком, с тоской глядя в маленький квадрат окошка.

— Переночуешь в деревне? — Лагит поставила на стол горшок с кашей.

— М-хм, — кивнула Марика, снимая ложкой запекшуюся корочку.

— Нет. — Дора вдруг ударила кулаком по столу так, что горшок подпрыгнул. Марика выронила ложку, и та со стуком упала на пол. — Ты будешь ночевать дома.

Марика подняла ложку и пристально посмотрела на мать.

— Я сделаю так, как посчитаю нужным, — сухо заявила она.

— Ты живешь в этом доме. Значит, будешь делать так, как сочту нужным я.

Марика вскочила на ноги и бросила ложку на стол. Та отскочила и снова упала на пол.

— Я решаю сама! — прошипела Марика. — Я была личным врачом короля, слышишь?! Личным врачом! Ты понимаешь, кто я теперь?! И, в конце концов, это ты меня втянула в это! Я вообще не собиралась этим заниматься!

— А чем ты собиралась здесь заниматься? — холодно спросила Дора.

Марика шумно вздохнула — и выбежала из дома.

Лагит нагнулась и подняла ложку.

— Не переборщила? — спокойно спросила Дору — та медленно снимала корочку с каши в горшке.

— Вечером узнаем.

* * *

Она стояла у самой границы. Амулет на шее едва заметно дрожал, и Марика крепко зажала его в кулаке, будто надеясь, что это заставит успокоиться древнюю Силу, которая двигала им.

Круг был точно таким же, как тогда, в первый и единственный раз, что она была тут — хотя ей и казалось, что с тех пор прошла целая жизнь. Пожелтевшие, будто обгоревшие ветви елей плавно покачивались на ветру, закручивающем пожелтевшую траву по спирали. Марика протянула руку вперед и почувствовала границу, отделявшую ее от того места, где магия не пряталась в закоулках мыслей, в складках мироздания, в несказанных словах, а разливалась в воздухе, свободно и неостановимо. Где магия была воздухом.

Марика глубоко вздохнула, сняла с шеи пьентаж и повесила его на обломанную ветку ближайшей ели. Закатала рукава своего нового балахона, шагнула вперед и опустилась на одно колено у самого края Круга, там, где резко кончался талый ноздреватый снег и начиналась высокая жесткая трава. Снова протянула вперед руку — но на этот раз в ее движении не было неуверенности.

— Ну что, — пробормотала Марика, пристально глядя в центр Круга. — Посмотрим, что ты на самом деле такое.

И с этими словами она опустила ладонь на желтые стебли.

О, теперь она понимала, почему никому не пришло бы в голову, что этот Круг умирал. Вероятно, взрослый маг, очутившийся в любом Круге, не смог бы ощутить этого — слишком велика была его Сила по сравнению с обычной магией. Даже с самым лучшим пьентажем Марика не смогла бы сделать и десятой доли того, что она могла здесь — а у нее был один из лучших.

И все-таки, прислушавшись к тому, о чем говорила ей Сила Круга, Марика явственно услышала его историю. Его начало, его расцвет — и его конец. Та мощь, которая выжгла жизнь из травы и деревьев, уже давно перестала быть разрушительной и убийственной, она дышала предсмертным покоем, спокойным дыханием осени…

Марика вздрогнула и отдернула руку.

На короткое мгновение она явственно увидела большие глаза, пристально глядящие на нее откуда-то из пустоты, из глубины Леса. Она уже видела эти глаза — но где, когда? Марика медленно поднялась на ноги, потерла о бедро ладонь, которую заметно саднило. Надела на шею пьентаж — и тут заметила Дору, стоявшую в нескольких шагах поодаль, в тени живых темно-зеленых елей.

— А я все думала, когда ты наконец придешь сюда.

Марика виновато улыбнулась.

— Прости. За утро.

Дора медленно кивнула.

— И ты. Я ходила сегодня вместо тебя в деревню — их стало заметно меньше. Видимо, твоими стараниями я на время останусь без работы, — усмехнулась она.

— Озе не станет лучше, как бы я не старалась, — тихо заметила Марика. — А над Вейерхи все равно скоро придется спеть Последнюю песню — и никто это не делает лучше тебя.

— Хочешь попробовать? — спросила Дора, и было не ясно, в шутку или всерьез.

— Нет, — Марика грустно рассмеялась. — Хватит с меня славы чудесного целителя.

— А жаль, — пробормотала Дора. — Потому что эту работу я бы с удовольствием тебе отдала.

* * *

Больных и впрямь стало меньше. По большей части жители Туманного края обладали отменным здоровьем, тех же, кто хворал давно и серьезно, второй раз к чудесному магу уже не несли. Если первый раз не помог, то чего и трудиться?

Про Марику пошли нехорошие слухи — так всегда бывает, когда не оправдываются самые безумные надежды. Однако ей было совершенно все равно. Тур Кийри попробовал пресечь толки в Оре, поругался со старостой Дрика, когда тот не последовал его примеру, но Марика лишь радовалась, что теперь можно не торчать целыми днями в деревне. Здесь по-прежнему пахло мертвыми деревьями, и по-прежнему, несмотря ни на что, она ловила на себе косые взгляды. Ведьмин ублюдок, колдунья, маг, кастинийское отродье. К тому же еще и бездарное — вон, Оза как ковыляла, еле волоча ноги, так и не пошла по-человечески. Да, конечно, прошла уже которая ее осень, но если бы эта маг что-то умела, то наверняка смогла бы помочь!

Марика больше не ходила в дом старосты, оставаясь помогать Лагит по хозяйству или навещая Кейзу. Лес оживал, потемневший грязный снег превращался в ручьи, из влажной земли пробивались первые ростки, и над всем этим, не умолкая ни на мгновение, сновали птицы.

— Что там в Лесу? — спрашивала Кейза, сухо усмехаясь.

— Шумно, — отвечала Марика, перекладывая дохлых мышей со стола на полку.

* * *

Когда дороги не только оттаяли, но и подсохли, в деревню пришел сборщик податей. Как обычно, между ним и Туром Кийри должен был состояться обмен — сборщик забирал налог, а в ответ делился новостями мира за холмами. Однако в этот раз Туру не хватило приготовленной дани. Потому что и новости были куда значительнее, чем обычно.

Король Теодорих умер. Кто-то говорил, что его убили, но убийц все еще не поймали. Принцесса Элия — точнее, теперь уже королева — сбежала из Кастинии и находится в Итолии, под защитой герцога Васконского. В столице правит Сеон, но никто не знает, надолго ли ему удастся удержаться у власти. Тем более что на юго-западе границу с Аргенией пересекли изульские войска.

Пока староста Оры сбивчиво и косноязычно пересказывал события, которые происходили у Марики на глазах, она слушала его совершенно спокойно — даже при упоминании «убийц короля» ее лицо не дрогнуло. И только когда староста сказал про изульскую армию, Марика вскинула голову и пристально посмотрела на него.

— Это точно? — резко спросила она, перебив его на полуслове. — Войска — это точно, что они подходят к Айльону?

— Я… э-э-э… — смутился Тур. — Мне что сборщик сказал, то я вам и…

— Ясно, — Марика встала из-за стола, на котором резала овощи для супа.

Дора смерила ее внимательным взглядом.

— Далеко собралась? — спросила она дочь, когда та уже была у двери.

— В Тремп, — бросила Марика через плечо. И добавила: — Я завтра вернусь.

* * *

Она действительно собиралась вернуться. Марика хотела только узнать побольше — справедливо считая, что в том же банке должны располагать достаточными сведениями обо всем происходящем. Куда движется изульская армия? Кто ей может противостоять? Выставил ли войско герцог Васконский? Что с Китом и Дором? Они пойдут воевать? О да. Конечно же они пойдут воевать. И что тогда делать ей? Но рядом со входом в невысокое каменное здание банка — неужели Марика когда-то считала его большим? — она заметила палатку с намалеванным гербом на боку. Глашатай, стоявший у входа, громко орал:

— Вступайте в добровольное ополчение города Тремпа! Слава, почести и изульское золото ждут вас!

Чуть позже скучающий сотник, сидевший вместе с писарем в душной палатке за накрытыми кривыми досками козлами, увидел перед собой довольно странного юношу. Тот носил добротно сшитый широкий балахон темно-серого цвета, черные коротко остриженные волосы торчали во все стороны, и голубые глаза блестели почти так же, как амулет, висевший у юноши на шее. «Неужто маг?» — подумал сотник, но вслух только буркнул:

— Что умеешь?

— Лечить, — ответил юноша просто.

«Ага, значит, медик. Тоже ничего, хотя за боевого мне бы больше отсыпали».

— Имя? — спросил сотник и присмотрелся к миловидному лицу. В любом другом случае он сказал бы, что перед ним стриженная девица — но сейчас почему-то был совершенно уверен, что это парень.

— Маар, — ответил юноша. Высокий голос звучал твердо, решительно.

— Маар из? — спросил писарь, вписывая имя и назначение в длинный список, свисавший одним краем с козел.

— Из… Дрика.

Далеко в Лесу Волк шумно вздохнул, поднялся на лапы и отряхнулся. Поднял морду к черным ветвям, ощерился — и сорвался с места.

Деревья шумели на ветру, качались, пытаясь поймать серую тень. Но он бежал быстрее ветра.

Ему предстоял долгий путь.

X. Харц

Солнце окрасило склоны холмов в странную смесь красного, охры, желтеющей зелени и темно-бурых пятен. На вершине одного из них раскинулся военный лагерь — ровные ряды палаток отбрасывали на вытоптанную траву длинные синие тени. На самом краю ровной площадки они обрывались, поглощенные полумраком крутого склона. Там, вдали от шума лагеря, сидели двое. Они примостились на неровных камнях, торчащих из холма, как обломанные зубы древнего чудовища, и смотрели вдаль, на бесконечную долину, рассеченную тенями на синие и розовые полосы. На самом горизонте тени смешивались, теряясь в сиреневой дымке, из которой едва проступали неясные очертания гор — а над ними на бледном небосклоне горела одинокая звезда.

— Это не звезда, — сказал один из двоих. Он был молод, невысокого роста, черные короткие волосы неровно торчали, будто владелец то и дело пытался выдернуть их из головы.

— А что тогда? — недоверчиво буркнул второй, откусывая ноготь и сплевывая далеко вперед, в синий полумрак леса внизу. Его пегие волосы уже успела посеребрить седина, небритая щетина на широком лице могла сойти за редкую бороду, небольшие темные глаза с красными белками смотрели цепко и внимательно.

— Люмис, — ответил брюнет, внимательно осматривая свои руки с длинными тонкими пальцами. — Другая планета.

Пегий прищурился — глаза превратились в узкие щелки.

— А ты почем знаешь?

— А я в детстве читал слишком много книг, — усмехнулся брюнет.

Пегий смерил его долгим взглядом и наконец фыркнул.

— Это уж точно.

Они помолчали еще немного. Тени захватили долину полностью, и в остывающем воздухе поплыл тяжелый запах ночных цветов.

— Ну что. — Пегий поднялся на ноги, неожиданно прытко для своей тучной комплекции. — Идем резать Руди?

— Идем резать Руди, — вздохнул брюнет, встал и бросил последний взгляд на мерцающий Люмис.

Они побрели в сторону лагеря, где яркие всполохи костров разбавили синие тени, и скоро исчезли между шатрами. А из-за гор в это время медленно и неотвратимо выползла тьма, и вместе с ней на небо пришли Волк, Лис и Олень.

* * *

Харц обладал необычайно обширными познаниями в искусстве войны. Он мог описать все особенности кампании — с участием добровольного ополчения и без, с наемниками или в их отсутствие, с перевозкой амуниции и фуража на лодках по рекам или гужевым транспортом по дорогам… Но лучше всего, конечно, Харц разбирался в оружии и способах нанесения человеку всевозможных увечий. Одного упоминания граненых наконечников стрел было достаточно, чтобы он начал длинный монолог, в котором не скупился на крепкие выражения в адрес оружейников, военных теоретиков, военачальников, аристократов, вельмож и даже Королевы Леса. Харц был весьма невысокого мнения о кольчугах, ненавидел оружие с шипами и зубцами и ратовал за шлемы для ополчения. Всегда предпочитал марши вдоль рек и других проточных водоемов переходам по хорошим дорогам, возил с собой порядочное количество спиртного и понимал тонкости снабжения не хуже, а то и лучше какого-нибудь начальника тыла. С этими начальниками Харц находился в постоянной вражде, которая вспыхивала с новой силой каждый раз, когда ему говорили «нет». Его руки частенько бывали по локоть в крови, прозвище «Харя» подходило ему куда лучше настоящего имени — и ни один воин ни разу в жизни не нагрубил ему.

Потому что знал — рано или поздно именно от Харца будет зависеть его жизнь. Конечно, рядовой ополченец вряд ли мог рассчитывать на его помощь, но иногда случались чудеса. И в тот момент, когда тьма уже сгущалась, и рассчитывать было не на кого — появлялся он. В заляпанном кровью фартуке, со скальпелем, щипцами и зажимами в крепких руках и неизменной циничной ухмылкой на толстом лице.

Да, для человека, который ни разу не участвовал ни в одном сражении, Харц знал о войне необычайно много. И был одним из немногих, кто знал и видел ее истинное лицо.

«Война, девоньки, — говорил он сестрам милосердия из ордена Осени, которые помогали ухаживать за ранеными, — это всегда кишки наружу. От тифа ли, голода или чьих-то умелых ручек — уж как повезет. Или не повезет. Но кишки обязательно сыграют свою роль, вы уж поверьте».

«Девоньки» верили. Некоторые сопровождали Харца во многих кампаниях — каждый раз, когда герцог Васконский нанимал его полевым хирургом, Харц брал в свой воз несколько сестер из ордена. Поэтому у кого-то из них уже была прекрасная возможность убедиться в справедливости его суждений своими глазами. А у кого-то — и на собственном опыте.

Однако они все равно раз за разом сопровождали хирурга, а тот раз за разом откликался на призыв герцога. Потому что последний хорошо и исправно платил, а за циничным презрением Харца пряталась преданность своему делу и твердые, незыблемые принципы. Если он резал, то делал это хорошо. Харц был одним из немногих в своем цеху, кто заботился о чистоте рук и инструмента, тщательно промывал раны, аккуратно накладывал швы. И герцог щедро вознаграждал его за старание, потому что рыцари возвращались в строй, подлатанные и готовые к новым сражениям, — а сестры проводили на ногах целые дни напролет, помогая Харцу резать и шить. Это, в общем-то, было все, что он мог. Иногда этого было достаточно, но чаще — нет.

Порой Харц мечтал, чтобы герцог нанял им еще и медика-мага — он слышал, что некоторые из них могут творить чудеса простым прикосновением рук. Но хороший медик стоил, как полсотни рыцарей с «копьем», и даже щедрому Васконцу это было не по карману. О том, что такой маг может объявиться бесплатно, Харц и мечтать не смел. И, вероятно, именно поэтому чуть не прогнал незнакомого парня в балахоне, когда тот объявился рядом с его возом.

Они стояли под Пересом, ожидая, когда их догонят войска с северо-запада Аргении. Почему людей для защиты Айльона следовало собирать в Тремпе или Кордоне, могло кого-то озадачить — но Харц знал, что граф Рикарья, которому принадлежали эти земли, был зятем и союзником герцога Васконского. Одновременно прибывали и другие отряды — ополчения из городов, рыцари со своими «копьями», наемники — в лагере становилось все больше народу. Харца это раздражало. Больше людей — больше шансов на то, что пол армии свалится с какой-нибудь заразой еще до начала похода.

Но тремпийцы, к счастью, успели прийти до того. Их было много — в лагере тут же началось небывалое оживление, бездельничающие до то того командиры радостно бросились раздавать команды, солдаты разрывались между противоречащими друг другу приказами, лошади жрали овес и равнодушно стригли ушами. Харц сидел на заду своего воза, откинувшись на пузатый бочонок, и ковырял соломинкой в зубах. С последними у него дела обстояли очень неважно: но сам себе же не выдернешь! А с коллегами по цеху Харц был не в ладах.

— Мастер Харц?

Он оглянулся. В нескольких шагах от воза стоял парень в нелепом балахоне, болтавшемся на невысокой фигуре, как перепачканное в грязи знамя отряда при трусливом бегстве с поля. Лицо было утонченным, девичьим — но Харц был совершенно уверен, что перед ним парень.

«Просто парень, как баба, — уточнил он про себя. — Вон, и платье напялил…»

Тут Харц заметил еще одну деталь — ажурный серебристый амулет на шее. Хирург прищурился и вытащил соломинку изо рта.

— Я за него, — отозвался небрежно.

— Меня направили к вам.

— За каким делом?

— Я — медик, — парень усмехнулся уголком губ. — Мне сказали, что вы — тоже.

Харц широко ухмыльнулся, продемонстрировав два ряда гнилых пеньков.

— Не, малыш. Я — хирург. На медика не учился.

— Значит, мы отлично дополним друг друга в работе, — парень тоже улыбнулся, показав свои зубы — ровные и белые.

И Харц почему-то взбесился. Пришел какой-то молокосос, в девку переодетый, зубоскалит и говорит, что он де Харца отлично дополнит!

— Я слова не люблю, — буркнул хирург, сползая с воза. В спине кольнуло, он поморщился. — Ты, может, трижды медик — да что мне с тебя пользы, если ты делать ни хрена не умеешь?

Он повернулся к парню спиной и побрел — не особо зная, куда, потому что сестрички, принимавшие в соседнем шатре больных, отлично справлялись с мелкими жалобами вроде порезов и без него.

— Angina pectoris, — раздался высокий голос за спиной. — Боль под левой лопаткой, резкая, чаще всего во время нагрузок. Судя по состоянию коронарных артерий, должно беспокоить не менее пяти лет. Излечимо, если заняться прямо сейчас.

— Чего? — Харц обернулся. Парень больше не улыбался. Одной рукой он сжал свой амулет, будто держался за него, а вторую протянул в сторону Харца, как если бы хотел его догнать и удержать.

— Angina pectoris, — повторил парень. — Грудная жаба. В вашем случае, правда, скорее спинная, — он слабо усмехнулся, но взгляд оставался сосредоточенным. Спустя несколько мгновений парень вздохнул и опустил руку.

Харц хмыкнул.

— Как звать, умник?

— Маар из Дрика. Господин Маар из Дрика.

Харц поморщился.

— Господинить не буду — я тебе в папки гожусь. А вот насчет работы… — хирург опять ухмыльнулся. — Насчет работы — это, наверное, можно.

* * *

С парнем, конечно, было сложно. К распорядкам военного лагеря тот был непривычен, совал нос куда не надо и, возможно, в конце концов огреб бы, если б не блестяшка на шее, которой многие, как заметил Харц, побаивались. К тому же «господинчик», как его прозвал про себя хирург, и впрямь воображал себя чуть ли не ровней герцогу, смотрел высокомерно, говорил презрительно, сыпал умными словами и явно не считал Харца своим начальником. Рыцари же, напротив, считали, так что шишки за заносчивость господинчика сыпались на него, Харца. Он уже успел пожалеть, что согласился взять мага — но всякий раз, когда ему так и хотелось послать того на все четыре стороны, Харц останавливал себя.

«Погоди, — говорил он себе. — Он тебе еще пригодится. Парень шарит в медицине, и, судя по всему, нехилый колдун. Когда начнется мясорубка, тебе без него придется туго. Он может обезболить, он может унять лихорадку. Может, и чего посложнее умеет — твою-то дрянь распознал сходу. Или если какая зараза пойдет… Не руби с плеча. Режь ровненько, Харц. Режь ровненько».

К тому же, кроме наглости и высокомерия, господинчика больше не в чем было упрекнуть. Он явно привык к жизни в походных условиях, несмотря на нежную внешность, не чурался работы, мог сам позаботиться о себе. Харц беспокоился, не станет ли малец подкатывать к девонькам — лишняя головная боль в виде бурных чувств ему была совершенно не нужна — но господинчик обходился с сестрами сдержанно и учтиво. «Видать, из этих», — подумал Харц, брезгливо поморщившись. Среди рыцарей это было не редкостью, хорошенькие оруженосцы всегда могли надеяться найти покровителя — но Харц такого не приветствовал. Нет, он ничего не имел против — и кролики любят не только крольчих — но считал, что это лишний источник болезней и неприятностей. Да и бурные чувства… Бурных чувств Харц не одобрял никогда.

Но господинчик и тут был молодцом — во всяком случае, уличить его в каких-либо тайных связях Харцу не удалось. Он вставал рано, ложился — тоже, нелепую одежду содержал в чистоте, а в свободное время чаще всего читал книгу. Кто-то мог бы придраться к этому — но Харц и сам мог навлечь на себя гнев природолюбцев, этих ушибленных фанатиков, считавших книгопечатанье преступлением против Леса.

Одним словом, если бы господинчик не вел себя, как настоящая аристократическая скотина, Харц даже мог бы проникнуться к нему некоторой симпатией. А это с ним случалось очень, очень редко.

* * *

Они выдвинулись в поход спустя несколько дней после прихода войска Рикарьи. Главнокомандующим был граф ди Спаза, другой зять Васконца — хороший в целом мужик, но ужасно пекущийся о дисциплине и иерархии. Первое Харц полностью поддерживал, на второе — равнодушно поплевывал. Под скальпелем все, абсолютно все, вне зависимости от состояния, происхождения и даже ума, становились совершенно одинаковыми. Тут — сердце, тут — печень, тут — почки. Единственное, что имело для Харца значение — это возраст. Поскольку с течением времени и сердце, и печень, и почки начинали выглядеть сильно хуже.

Пока армия была на марше, работы перепадало мало. Вечером третьего дня, впрочем, к возу Харца привели бледного и покрытого испариной ополченца.

— Господа лекари! — позвал один из пришедших. — Тут Гузо нашему… Нездоровиться что-то.

Харц, выглянувший из-под парусины, ругнулся. «Началось», — подумал он мрачно, пыхтя и сползая на землю. Хирург хорошо знал такие лица, как у больного — осунувшиеся от обезвоживания.

— В чем дело? — спросил высокий голос с другой стороны воза. Господинчик, ага. «Ну что, — довольно подумал Харц, — это по твоей части, малец».

— Да вот, господин хороший… Худо ему…

— Посадите его, — распорядился маг.

Харц обогнул воз и увидел, как ополченца опустили на землю рядом с задним колесом воза, а господинчик присел рядом с ним на одно колено. Приложил руку ко лбу, к шее, к груди, к животу. Харц осторожно подошел поближе и услышал, как маг что-то тихо пробормочет себе под нос. «Колдунствует», — подумал хирург, но тут отчетливо услышал последнее слово и ухмыльнулся. Ругаться маг умел не хуже солдат.

Тот между тем снова приложил руку к животу больного, а второй схватился за амулет, как и тогда, во время их первой встречи. Маг закрыл глаза, и его губы снова шевельнулись — но теперь Харц уже не сомневался, что это были не ругательства. Так продолжалось некоторое время — все вокруг стояли неподвижно в полной тишине, лишь больной громко дышал, но, казалось, все глубже и спокойнее. Наконец маг открыл глаза и выпрямился.

— Воды, — хрипло приказал он. — Срочно.

Один из ополченцев, приведших больного, метнулся, и через несколько мгновений вернулся с ведром. Он поднес его было Гузо, но маг остановил:

— Не ему. Мне. Лей на руки.

Ополченец послушно наклонил ведро, маг подставил руки под широкую струю — и Харц увидел, что с его ладоней льется мутно-коричневая вода. Наконец ведро опустело, маг достал из кармана кусок белого полотна и тщательно вытер руки.

— Вы, оба, подойдите ко мне, — велел он ополченцам, убирая тряпку в карман. Те переглянулись, бросили взгляд на Гузо, который, кажется, придремал, откинувшись на колесо. Нерешительно шагнули вперед — один все еще держал пустое ведро. Маг поднял обе руки в их сторону и сделал странное, короткое движение, а на его ладонях появились сине-зеленые пятна, похожие на плесень.

— Готово, — выдохнул маг, опуская руки и снова вынимая тряпку. «Да что у него с руками-то?!» — не выдержал Харц.

— Ему, — продолжил маг, кивая головой на Гузо, — давать пить. Много. Только кипяченую воду. Завтра придет в себя. Идите.

Ополченцы торопливо забормотали благодарности, но маг их уже не слушал. Он подошел к Харцу, продолжая вытирать руки.

— Что за дрянь с ним? — сухо спросил хирург.

Маг холодно усмехнулся.

— Брюшной тиф.

Харц резко вздохнул и невольно отступил на шаг.

— Мне нужна помощь. Твоя и сестер. Нам нужно обойти весь лагерь.

— Мы их не переловим, — зло сплюнул Харц. — А, б…

— Брюшной тиф, да, — перебил маг. — Вы, может, и не переловите. Я — могу. Но мне нужна помощь.

Харц поморщился. Тиф в лагере — кошмарный сон любого медика. Найти всех больных все равно нужно, хотя и маловероятно. Кто-то помается животом полдня и не заметит, потом поест с другими из общего котла…

— Что, и впрямь можешь всех найти? — спросил Харц, и в голосе странно перемешались насмешка и надежда.

— Могу.

«Ну ладно, малец, — подумал хирург, снова сплевывая на землю. — Чем твари не шутят».

— Пойду, толкну сестричек, — бросил он. Маг кивнул — как показалось Харцу, устало. Хирург уже собирался уйти — и вдруг на короткое мгновение ему почудилось, что парень перед ним вовсе и не парень, а самая что ни есть девка. Харц моргнул, и видение исчезло. Конечно, это был парень. Как девка, правда — но точно парень.

* * *

Один вечер. Грядущая катастрофа, последствия которой не только Харц, но и все командование разгребало бы много недель, была предотвращена смазливым господинчиком за один вечер. Он прошел по лагерю, каким-то особым колдунством вычисляя тех, кто мог успеть заразиться. Их собрали у воза Харца, и маг лечил одного за другим, всякий раз стирая с ладоней сине-зеленую гадость. С каждым новым больным маг выглядел все более и более уставшим, но не останавливался, пока не «обработал» всех. И, глядя на осунувшееся, но все еще слишком миловидное лицо парня, Харц невольно проникся к нему уважением. Господинчик мог себя вести премерзко — но работал на совесть.

Когда последний солдат получил порцию магии в живот и отошел, маг, тщательно протерев руки, с отвращением швырнул перепачканную тряпку на землю — и сказал:

— Мне нужно поговорить с ди Спазой.

Харц хмуро кивнул. Положение было серьезным — а что, если господинчик кого-то пропустил? Поэтому начальство следовало предупредить. Однако ни одно начальство, даже самое справедливое, не радовалось дурным вестям. И огребал чаще всего тот, кто эти вести сообщал.

— Сам будешь с ним говорить, — буркнул Харц, пока они шли к центру лагеря. Маг ничего не ответил, из чего Харц сделал вывод, что тот не возражает.

«Дурачок», — снисходительно подумал хирург, вспоминая все свои предыдущие разговоры с начальством на подобные темы.

Однако все прошло совсем иначе, чем предполагал Харц. Ди Спаза выслушал мага молча и внимательно, и лишь в конце просил:

— Вы уверены, что нашли всех?

— Да, — голос мага звенел уверенностью, и ди Спаза, очевидно, поверил ему.

— Хорошо. Благодарю за расторопность, — граф явно намекал, что аудиенция окончена.

Маг слегка склонил голову, но тут же выпрямился и продолжил:

— Завтрашний марш нужно отменить.

— Что?.. — не поверил своим ушам ди Спаза.

И Харц вместе с ним. Дело было даже не в предложении, а в тоне, которым оно было высказано. Наглым, высокомерным и не терпящим возражений.

— Солдаты, которых я сегодня лечил, должны хотя бы день отдохнуть. Я могу помочь им выздороветь, но не могу мгновенно избавить от болезни. Их тело само должно привести себя в порядок.

Ди Спаза холодно посмотрел на мага:

— Что ж, очень жаль, что ваши возможности настолько ограничены. Значит, эти солдаты останутся в тылу и нагонят нас на марше позже.

— Я бы советовал переждать один день всем, — покачал головой маг. Харцу показалось, что его глаза от изумления сейчас вывалятся наружу.

— Потому что? — с откровенным раздражением спросил ди Спаза.

— Потому что вам придется оставить приблизительно треть войска, — спокойно заметил маг.

Ди Спаза резко вздохнул — крылья аристократического тонкого носа гневно затрепетали — но ответил:

— Хорошо. Будь по-вашему. — И махнул рукой, на этот раз точно давая понять, что лекарям пора проваливать.

Когда они вышли из шатра ди Спазы, Харцу показалось, что маг выглядит особенно самодовольно, несмотря на сохранявшуюся бледность. И тут хирурга проняло. Он сжал зубы — точнее, то, что от них осталось — и подумал:

«Ну погоди, парень. Рано или поздно дело дойдет до резни. До крови ручьем, внутренностей наружу и прочих приятностей. И вот тогда я посмотрю на твою наглую рожу».

* * *

Дело дошло рано — раньше, чем Харц надеялся, но позже, чем опасался. Когда они добрались до берегов Аль Тахеты, через которую ниже по течению изульцы уже успели переправиться по пути к Айльону, он начал плохо спать. Да, лагерь был окружен охраной, да, ди Спаза не хуже него знал о любви изульцев к молниеносным ночным рейдам, когда легкая кавалерия проносилась через лагерь подобно смерчу, разя направо и налево без разбора. Граф приказал выставлять возы по периметру — увы, воз Харца не был исключением.

«Но не могу же я лечить посреди боя!» — возмущался он.

«Я забочусь о том, чтобы лечить пришлось как можно меньше», — отрезал ди Спаза.

Харц подумывал спросить господинчика, не знает ли тот каких защитных чар — но передумал. В конце концов, он же не трус!

Нет, трусом Харц не был. Но спать стал плохо.

Ему повезло: к первому рейду войско ди Спазы было готово, и ударили изульцы с другой стороны лагеря. Обошлось сравнительно малой кровью, но с Харцем, конечно, все равно поделились, а как же иначе. Когда принесли первого раненного, у хирурга уже были готовы и стол, и инструменты, и свет, и все три сестрички ждали в своих скучных длинных робах и аккуратных косынках, выстроившись не хуже солдат на параде.

— Где твари носят этого мага? — равнодушно спросил Харц, пожевывая травинку и наблюдая, как приближаются носилки.

— Я здесь, — раздался высокий голос, и вокруг сразу стало светлее. Харц обернулся — над столом висел большой магический шар, ярко освещавший разложенные инструменты и бледные лица сестричек. «Неплохо», — невольно подумал Харц, а вслух спросил:

— Обезболивание?

— Да, — понял его маг.

— Кровотечение?

— Чаще всего.

— Воспаление и заражение?

— Да.

Хирург удовлетворенно кивнул. Перед операцией на него всегда накатывало абсолютное спокойствие — то самое, которые позволяло видеть в раскуроченных человеческих телах только проблему, требующую решения, механизм, нуждающийся в починке.

У первого «механизма» все оказалось не так страшно: глубокая рана на руке хоть и кровоточила знатно, но никаких ужасных подробностей не раскрывала, не считая надрезанного мяса и совсем маленького кусочка косточки. Они справились на славу — двух пассов от мага хватило, чтобы усыпить раненого и остановить кровотечение, а дальше Харц смог быстро и качественно зашить его. Когда принесли следующего, они уже расправились с предыдущим — трюк, который Харцу никогда не удавалось проделать до сих пор — и он так был доволен работой мага, что успел забыть свои злорадные мысли. Однако второй раненый оказался не таким удачливым — даже видевший все и больше Харц задержал на мгновение дыхание. Сестрички побелели еще больше, сглотнули, но подошли к столу. Они тоже видели многое — и, вероятно, усердно молились, чтобы не сблевануть. Но тут уж Харц не мог их упрекнуть. Работают, и славно.

А вот маг… Нет, он подошел к столу. Провел рукой — раненый тут же расслабился и утих. Но когда дошла очередь до кровотечения… Впрочем, тут не мудрено было растеряться — понять, откуда идет кровь, чтобы остановить ее, было совсем не просто. Однако маг не только растерялся — он побледнел, затем позеленел, шумно вздохнул, и Харц снова совершенно отчетливо увидел, что перед ним молодая перепуганная баба. А в следующее мгновение маг стремглав отвернулся от стола.

— Работаем, девоньки, — невозмутимо приказал Харц, игнорируя звуки, которые издавал маг. — Зажим.

Немного погодя, когда звуки затихли, Харц негромко, но отчетливо сказал:

— Господин маг. Если вы сейчас нам не подсобите, этот вояка истечет кровью быстрее, чем я успею его зашить.

Маг снова возник — возникла? — в круге света, и цвет лица у нее — да, конечно, у нее, как Харц раньше мог думать иначе? — был не лучше, чем у покойника. Но после короткого судорожного вздоха маг наклонилась поближе к ране, подняла над ней руку и заговорила ровно и уверенно:

— Повреждена arteria gastricae sinistra, duodenum и…

— И что-то еще, что мы в этой кровищи сейчас не разглядим. Разберись с этой синистрой, пожалуйста. А там видно будет.

* * *

Они сидели на обломках скалы, а закатное солнце тем временем окрасило склоны холмов в странную смесь красного, охры, желтеющей зелени и темно-бурых пятен. «Будто кровью запачкало», — подумал Харц и зло сплюнул. Переработал он, ох, переработал.

— Смотри, какая звездища там, — сказал хирург вдруг, подняв взгляд на небо.

— Это не звезда, — ответил маг.

— А что тогда?

— Люмис. Другая планета.

— А ты почем знаешь?

— А я в детстве читал слишком много книг, — усмехнулся маг.

Харц пристально посмотрел на него и фыркнул.

— Это уж точно.

Он никогда не спрашивал мага, кто тот на самом деле. Не говорил, что видел в ту ночь над столом совершенно точно — и чего никогда не видел потом. Может, Харцу почудилось тогда в призрачном свете магического шара, когда руки по локоть были выпачканы чужой кровью. А может, маг и впрямь был девкой, которая почему-то хотела это скрыть. Но это уже не имело никакого значения.

— Ну что. — Харц встал. — Идем резать Руди?

— Идем резать Руди, — вздохнул маг.

Они побрели в сторону лагеря, где яркие всполохи костров разбавили синие тени, и скоро исчезли между шатрами. А из-за гор в это время медленно и неотвратимо выползла тьма, и вместе с ней на небо пришли Волк, Лис и Олень.

XI. Поход

Во многом военный лагерь напоминал Марике Кастинию — вокруг было полно мужчин, а ей приходилось скрывать свой истинный пол. Но теперь у нее появилось два неоспоримых преимущества: магия и личное пространство. Заклинание, при помощи которого Марика могла успешно маскироваться, было совсем не сложным, этому учили на самых основах менталистики, и другого мага оно не смогло бы обмануть. Но Марике это не требовалось — хватало того, что ее внешность никого не удивляет и не настораживает. С личным пространством было чуть сложнее, но и здесь выручала магия, точнее, тот авторитет, который Марика получила благодаря ей. Несмотря на строгую дисциплину, магу разрешалось то, что нельзя было другим: уходить из лагеря, есть отдельно, спать в стороне ото всех. Последнее могло быть опасным, но несколько простых заклинаний укрывали ее надежнее, чем любая стража, охранявшая лагерь. Марика накинула такие же на воз Харца и сестер ордена — весь лагерь защитить ей было не под силу, но на небольшую протекционистскую магию должно было хватить.

Пьентаж, подаренный Элией, не подводил. Он был безупречен.

Харц, который по началу казался ей сущим наказанием и тварью Леса, при более близком знакомстве оказался не только прекрасным коллегой, но и интересным собеседником. Едва Марике удалось привыкнуть к его язвительности, цинизму, черному юмору и грубости, как они стали вести бесконечные диспуты о религии, политике, медицине, этике и морали. Взгляды Харца были весьма категоричны, высказывал он их в неприкрытой и очень неприятной манере — но это лишь помогало Марике понять, что же она сама думает на тот или иной счет.

Харц был ярым патриотом, уверяя, что на войне иначе нельзя. Однако как-то раз она застукала его за чтением «Искусства врачевания» Игизимы — изульского медика.

— Читал? — спросил Харц, заметив взгляд Марики. Она кивнула с усмешкой — в Кастинии медики заучивали «Искусство» наизусть, как лучший труд в этой области.

— Полезная штука, — продолжил хирург, слюнявя палец, чтобы перевернуть страницу.

— Тебе не кажется странным, — медленно проговорила Марика, — что мы воюем против изульцев — и лечим раненых по их книгам?

— Не-а, — пожал плечами Харц, не отрываясь от чтения. — Используй любое оружие против своего врага — в том числе и его собственное.

Марика ничего не ответила тогда — но долго потом вспоминала слова самого Игизимы:

«Перед лицом болезни нет ни богатства, ни почестей, ни происхождения. А значит, не должно быть их и для лечащего болезнь».

* * *

Еще в бытность безвестным магом с плохим пьентажем Марика насмотрелась в деревнях всякого — но никогда раньше ей не приходилось видеть столько доказательств безбрежной человеческой ярости и жестокости. Она могла стать относительно равнодушной к виду крови и раскореженного тела — но каждый раз вспоминала о том, кто нанес этот удар. Что он в этот момент чувствовал? О чем думал?

«Ни о чем, — бурчал Харц, методично зашивая очередной вспоротый живот. — Ни о чем они в этот момент не думают. Иначе бы давно уже никто не воевал».

Первое время Марика только наблюдала за тем, что делает хирург. Ее завораживала уверенность, с которой он смотрел на непонятное месиво и видел там четкую систему, которую нужно было вот здесь пережать, вот здесь подрезать, вот здесь зашить… Да, Марика учила в школе анатомию, присутствовала на вскрытиях — но там тело лежало спокойно, все органы были целыми и на своих местах, и никто не собирался в любой момент умереть. Понадобилось много самых разнообразных ранений, чтобы Марика научилась видеть так, как видел Харц. И еще больше, чтобы она наконец рискнула спросить:

— Ты можешь меня… научить?

Харц, который в этот момент усердно жевал — дело было за ужином — удивленно сглотнул:

— Чему?

— Хирургии.

Наверное, если бы Харц не успел прожевать до того, он бы поперхнулся.

— Малец, ты хочешь, чтобы я взял и научил тебя тому, чему сам учусь всю жизнь?

— Не всему и сразу, — пожала плечами Марика. — Хотя бы азам. Я мог бы помочь.

— Ты и так помогаешь будь здоров, — буркнул Харц, отправляя в рот очередной кусок мяса. Марике удалось приманить кролика, вспомнив, чему ее учили Дора и Кейза, и у них с Харцем и сестрами был поистине королевский ужин из вареной крольчатины.

— Пожалуйста, — просто попросила Марика.

Харц тяжело вздохнул — а на следующий день сказал:

— Можешь еще приманить какую животину?

— Зачем? — удивилась Марика.

— Продырявим — будем зашивать.

Марика вздрогнула.

— Я не собираюсь мучить ни в чем не повинное животное, — холодно возразила она.

— Ага, хочешь сразу на людях практиковаться? — ухмыльнулся Харц. — Да не смотри ты волком. Прирежем зверушку — а потом и зашьем. Оно, в общем, без разницы, и на апельсинах можно тренироваться. Да сейчас не сезон.

* * *

Потом, много лет спустя, она вспоминала эту войну — и понимала, что, возможно, никогда в жизни не была настолько на своем месте. Она делала то, что умела лучше всего, и ужасу, глупости, бессмыслице происходящего ее руки постоянно могли что-то противопоставить. Что-то важное и ценное.

Посреди однообразной муштры и суровых законов войны они с Харцем шутили и творили, придумывали и узнавали новое, радовались и огорчались. Да, огорчались — потому что циничный, резкий, невозмутимый Харц начинал страшно ругаться, когда кто-то умирал у них на столе. Он проклинал все на свете, кричал, топал ногами и иногда даже бросался инструментом — один раз Марика еле увернулась от скальпеля.

Только однажды они с Харцем просто молчали, глядя на мальчишку, которого к ним принесли уже мертвым. Этого парня они уже вытянули с того света несколько недель назад — но, видимо, судьбу было не обмануть. Закончив с остальными, они достали с воза бочонок, который Харц держал для обработки инструмента, ушли подальше от лагеря и не возвращались, пока от бочонка не осталась половина. На утро у обоих раскалывалась голова — но оба знали, что в таких случаях надо делать. В конце концов, они были хорошими лекарями.

* * *

Ди Спаза недолюбливал мага — но, сказать по правде, а кто мага любил? Кроме Харца и сестер ордена с ним и не разговаривали особо, разве что когда подносили раненых, а тогда не стоило попадаться магу под руку. Точнее, на глаза — потому что самым неприятным был его взгляд, холодный и яростный одновременно, пробирающий до печенок…

Однако у ди Спазы, который раненых не подносил и вообще в повседневной жизни с магом не сталкивался, были свои причины того не любить. Потому что смыслом жизни графа были порядок и послушание, а маг нес беспорядок и несуразицу. Потом, правда, оказывалось, что речь шла лишь о другом, непривычном и сложном порядке. Но это было потом.

А сначала…

Сначала лицо ди Спазы вытягивалось, проницательные зеленые глаза впивались в собеседника, как ядовитые змеи, и он тихо шипел:

— Что-о-о?

— Сказал, чтобы несли к ним с поля всех, — пробормотал несчастный Гузо, которого отправили доложить. — Всех… подряд.

Ди Спаза еще раз сверкнул глазами, но ничего не ответил и стремительно зашагал туда, где в ожидании сражения был развернут шатер медиков. Изнутри неслась ругань Харца:

— Кроликов, значит, тебе жалко?! А людей — нет?

— А если их оставить как есть, то им, конечно, будет от этого куда лучше!

— Мы не можем брать всех! Даже если сделать вид, что ты не угробишь тех, кого возьмешь сам — кто будет помогать мне? Скольких угроблю я, потому что они будут извиваться, как ужи на сковородке, пока ты будешь шинковать своих?

— В чем дело? — грозно спросил ди Спаза, войдя в шатер. Лекари стояли по разные стороны застеленного белым полотном стола, три сестры ордена толпились в дальнем углу, явно не собираясь участвовать в споре.

— Он чокнулся, — Харц ткнул пальцем и добавил: — Вашсветлость.

Ди Спаза перевел взгляд на мага. Тот не отвел глаз — пожалуй, из всего войска только маг и Харц имели наглость спокойно смотреть ди Спазе в глаза. Но Харца граф знал давно. Мага — нет.

— Что происходит? — спросил его ди Спаза.

— Я считаю, что мы должны лечить всех, — ответил тот, по-прежнему глядя ему в глаза. — Не только самых знатных.

— Насколько я слышал, мастер Харц считает это невозможным, — холодно заметил ди Спаза. — И я бы советовал вам не спорить со старшим коллегой.

Он развернулся и собирался выйти — и тут сзади раздалось тихое и злое:

— Стоять.

И ди Спаза замер на месте. Медленно и осторожно обернулся.

Ничего не изменилось — по-прежнему маг стоял у будущего операционного стола, невысокий, с нелепой стрижкой и слишком мягким, почти девичьим лицом. Но его глаза горели голубым огнем — и впервые в жизни ди Спазе стало очень страшно.

— Я. Буду. Решать, — отчеканил маг. — Потому что ни один из вас мне не ровня. И потому что я могу. Сделать. Вот так, — и он внезапно сжал кулаки.

А ди Спаза понял, что умирает. Это было совершенно ясно, как морозное зимнее небо, такое же чистое, как глаза мага, который его убивал…

— …И никто из вас не сможет мне помешать, — мягко закончил маг, раскрывая ладони — и хватающий воздух ди Спаза отчетливо увидел, как с тонких пальцев скатываются на землю капли крови.

— Мы берем всех, — продолжил маг. — И поможем тем, кому сможем. Всем, кому сможем.

Ди Спаза не видел, что происходило потом в шатре — во время боя под Нозо ему было не до того, да и после тоже. Но те, кто был там, рассказали.

Как маг кидал заклинания, снова и снова, как только раненых подтаскивали, и все время наливал себе из бочонка, который Харц держал для медицинских целей. Как хирург кричал, что пьяни скальпель в руки не даст, а маг совершенно спокойно сказал: «Ты хоть понимаешь, сколько энергии я сейчас трачу? Оно сгорит раньше, чем я почувствую вкус». Как потом, когда вокруг шатра скопились сотни и сотни прооперированных, зашитых, залатанных, маг шел по рядам и опускался рядом с каждым, и снова шептал заклинания.

Как один из раненых вдруг прокричал:

— Буйус Каанне! — и ополченцы, что несли его, тут же уронили носилки, а раненый страшно закричал. Маг посмотрел на него и приказал, тихо и жестко:

— Несите его сюда.

— Но, господин, он же… — робко возразил один из ополченцев.

— Это меня не касается, — отрезал маг. — Я сказал, что мы берем всех. Всех.

* * *

К концу лета они пережили множество ночных нападений, несколько серьезных стычек — и одно крупное сражение, исход которого решил многое. После него изульцы ушли — а точнее бежали — с территории Аргении, и теперь уже войска ди Спазы преследовали их, уходя все дальше по приграничным землям вглубь Изула. Обычно после такого сражения, как под Тальпакой, армии расходились — каждой требовалось время, чтобы собрать новые силы взамен убитых и раненых на поле боя. Но аргенцы возвращались в строй через несколько дней после ранения, способные снова сражаться или идти весь день на марше. И ди Спаза решил отправиться в погоню. У него в рукаве был козырь — маг, который мог поставить на ноги почти любого.

И который, увы, был столь же опасен, сколь и полезен.

* * *

Поначалу на их пути попадались только брошенные изульские деревни — слухи о приближении сначала собственной, а затем аргенской армии заставили местных жителей сниматься с обжитых мест и бежать. «Куда?» — думала Марика, глядя на пустые глинобитные домики, чьи выбеленные бока отражали нестерпимо яркое солнце, а пустые окна глядели черными глазницами, превращая улицу в ряд аккуратных чистых черепов.

Куда — стало ясно, когда они дошли до Казира — то ли маленького городка, то ли большой деревни, которую от всех предыдущих кроме размера отличало наличие валов и крепких ворот. Однако людей для защиты этих валов все равно в Казире было не так много.

«Как ди Спаза мог такое допустить?» — спрашивала у себя Марика потом — когда стала в состоянии вообще задаваться вопросами. Как помешанный на дисциплине и порядке ди Спаза, не позволявший воровать с полей сено для лошадей, допустил такое? И только много после она поняла — он сделал это совершенно сознательно. Потому что иногда солдатам нужно спускать пар. Снимать напряжение. Давать волю чувствам.

Лагерь был разбит в доброй миле от города — но у Марики, как у всякого мага, был хороший слух. Слишком хороший.

Вопрос, на который она потом так и не смогла себе ответить: зачем вечером, когда опьяненное победой войско вернулось в лагерь, она пошла в Казир — точнее то, что от него осталось. Впрочем, дальше ворот Марика не смогла заставить себя ступить ни шагу.

С начала похода она видела многое. После битвы под Тальпакой считала, что видела все. И, вероятно, так оно и было: больше она просто не в состоянии была увидеть. Глаза скользили по тянувшейся от ворот улице, окрашенной ранними пасмурными сумерками в глубокие сиреневые тона — и ничего не видели. Ничего, что стоило бы замечать.

Внезапно справа от ворот появилось какое-то движение, и Марика, вздрогнув, невольно присмотрелась. Из тени вышла черная кошка, ее зеленые глаза блестели в полумраке. Кошка села на землю и начала сосредоточенно вылизывать переднюю лапу. Потом подняла изящную голову, обогнула лапы хвостом, пристально посмотрела на Марику и негромко мяукнула.

— Иди сюда, — негромко позвала та, протянув руку. — Кис-кис-кис.

Кошка встала, выгнула шелковистую спинку, зевнула, показав острые зубки, и неторопливо направилась к Марике. А она услышала еще один звук. Тихий младенческий плач. Он раздавался издалека, с другого конца улицы, на которой совершенно не на что было смотреть. Марика застыла. Кошка подошла к ней и потерлась о ноги. Плач повторился.

Марика стояла, тяжело дыша, и смотрела невидящим взглядом на дальний конец улицы. А потом подхватила кошку на руки и побежала прочь.

* * *

Ей снилось, что рядом плачет ребенок. Она шла в кромешной темноте, и, куда бы ни повернула, ребенок плакал, но Марика не могла найти его. Она металась, бегала по кругу, но вокруг не было ничего, кроме темноты, и только плач становился все громче, пока наконец Марика не проснулась. По щекам текли слезы. Она торопливо вытерла их — и тут же поняла, что все еще слышит плач.

Марика выскочила из палатки. Звук шел со стороны лагеря, и она удивилась, как смогла его услышать — победители все еще праздновали, и шум стоял неимоверный. Однако ребенок снова заплакал, и Марика поняла, куда нужно идти.

Сестры ордена спали в отдельном шатре — дань уважения к Культу, которое ди Спаза всячески подчеркивал, ограждая сестер от любого излишнего внимания. Когда Марика ворвалась к ним, сестры стояли кругом, склонившись над чем-то, что держала на руках одна из них. Марго и Кло тут же испуганно обернулись, заслонив собой Изу.

— Господин, — Марго, старшая из сестер, торопливо склонила голову, и Кло запоздало последовала ее примеру. Вероятно, они рассчитывали отвлечь Марику, заговорить ей зубы и выставить прочь — но в этот момент младенец снова захныкал. Слабо и не очень громко.

«Нехорошо», — подумала Марика невольно — и в тот же момент что-то щелкнуло в голове, и мысли, до того спутанные, все еще метавшиеся в темноте, успокоились и стали кристально ясными.

— Пустите, — сказала она твердо и добавила, когда Марго упрямо сжала губы: — Надо осмотреть его.

* * *

В ту ночь из лагеря пропали двое — сестра Иза и Гузо, ополченец из Тремпа. Харц пришел в ярость, а сотник ополчения, тот самый, что брал Марику на службу, отправил за беглецами отряд. Но Марика немного понимала в менталистике. Она не смогла бы обмануть другого мага — но сбить со следа десяток солдат было не очень сложно. Под вечер те вернулись ни с чем.

Ди Спаза, кажется, что-то подозревал, потому что вызвал Марику к себе и долго расспрашивал мага, не видел ли тот чего-либо подозрительного? Не слышал ли?

— А ваша светлость что-то слышали? — невинно поинтересовалась она в ответ. Ди Спаза посмотрел ей прямо в глаза и некоторое время молчал. Затем сказал равнодушно:

— Нет. Ничего.

На следующий день войско двинулось дальше.

Слух о том, что аргенцы учинили в Казире, разошелся быстро — ди Спаза сам позаботился, чтобы об этом узнали в других городах, и те сдавались тихо и без боя.

Но это было не единственным слухом, который ходил об аргенской армии. И не единственным, о котором знал ди Спаза.

* * *

Почему-то больше всего ей было потом стыдно перед Харцем. Вроде бы думать надо было совсем не об этом, беспокоиться совсем о другом — но она лишь чувствовала себя бесконечно виноватой перед ним. Сначала украла у него Изу, а теперь…

Было ясное, но совсем не жаркое утро — после недели дождей выглянуло уже осеннее солнце, и даже здесь, в Изуле, ночи стали прохладнее, а ветер принес с моря свежий воздух. Войско второй день стояло лагерем на берегу Танияры, широкой полноводной реки, и наслаждалось отдыхом после недели сырости и грязи. Марика и Харц сидели на земле возле воза и играли в калах. Хирург нашел доску для игры в одной из заброшенных деревень и, как оказалось, знал правила. Марика который день пыталась понять секрет, но пока что неизменно проигрывала. Однако это не портило удовольствия от процесса.

Они были так увлечены игрой, что не сразу заметили, как их окружили — со всех сторон к возу подошли вооруженные воины, по большей части с заряженными арбалетами. И только когда ди Спаза громко произнес: «Госпожа де Орзей», — Марика резко вскинула голову.

Тут были не только арбалетчики. Рыцари самых знатных родов, люди из их личных отрядов… Доспехи, сюрко с гербами, перевязи, эфесы мечей — все это блестело в ярких лучах утреннего солнца, переливалось самыми разными цветами, и у Марики внезапно закружилась голова. «Возьми себя в руки», — подумала она, но подступившую к горлу панику было уже не остановить. Та накатила внезапной тошнотой, безумной слабостью, и Марика только и смогла, что заставить себя замереть, сидеть неподвижно, не сводя застывшего взгляда с холодного лица ди Спазы.

— Я хочу, — продолжил тот уже тише, вежливо, но с явным напряжением в голосе, — чтобы вы, госпожа, очень медленно сняли с шеи свой магический амулет и отдали его мне. Со мной двадцать арбалетчиков, и каждому отдан приказ стрелять при малейшем подозрительном движении.

Марика еще раз обвела взглядом толпу, насколько это можно было сделать, не поворачивая головы, и при этом всем телом ощущая недоумение Харца. А ди Спаза закончил, будто прочитав ее мысли:

— И я не могу обещать, что они попадут только в вас.

Очень осторожно, стараясь, чтобы каждое движение было понятным и ожидаемым, Марика подняла руки и сняла с шеи тонкую цепочку. Протянула пьентаж — один из слуг в цветах ди Спазы резко выхватил его. Кожу на пальцах обожгло болью, но Марика едва заметила это. Потому что куда сильнее и страшнее была пустота в ладонях. Марика больше ничего не могла сделать. Ее руки больше ничего не могли сделать.

— Встаньте, — сухо бросил ди Спаза — голос звучал уже спокойнее — и Марика послушно поднялась на ноги. Кроме пустоты она не чувствовала ничего. Почти ничего.

Только недоумевающий и гневный взгляд Харца.

* * *

Куда они шли потом, что происходило после — Марика не знала. Да это и не имело значения. Были какие-то маневры, какая-то стычка, какие-то раненые. Но ее теперь это не касалось. Она ничего не могла сделать.

Ее руки заковали в цепи и приставили двух человек из личного отряда ди Спазы — но все это было совершенно излишним. Она никуда и не собиралась идти.

Харц приходил ее проведать. Точнее — поорать. Хирург долго и самозабвенно ругался, сначала на Марику, потом — на ди Спазу, а потом на власти вообще, тварей Леса, Королеву и весь мир. Он обзывал Марику тупой бабой, он говорил, что их войско ведет сумасбродный баран, он считал, что при нынешних порядках нигде и никогда не будет ничего хорошего. Она молчала, сидя на земле у воза между двух скучающих часовых, и смотрела на свои ладони. Темно-серые, почти черные. Почти.

Потом Харц постепенно успокоился и спросил у Марики, в чем, собственно, дело. Он никогда не интересовался новостями, и потому имя мага, которую по всей стране разыскивали за убийство короля, было ему неизвестно. Но о том, кто такая Марика и почему ее держат под стражей, Харцу пришлось узнавать не от нее. Она не могла ему этого сказать. Она стала никем.

Ди Спаза тоже приходил — устроить допрос. Но и он ушел ни с чем. На все вопросы Марика отвечала равнодушным молчанием. Ее не впечатлили ни его уговоры, ни его угрозы. И только когда он сказал: «Я ведь могу велеть казнить тебя прямо сейчас, без суда и следствия», она подняла голову — и что-то сверкнуло в потухших голубых глазах:

— И как ты потом объяснишь это королеве, ди Спаза?

Он отшатнулся и ушел, не сказав больше ни слова.

* * *

Потом, много лет спустя, она иногда думала — не было бы лучше, если бы она тогда ничего не сказала? Одна жизнь — стоила всех остальных? И, самое главное, стоила того, чтобы…

Но она знала ответ. Точнее, знала, что бы сказали они оба.

А ведь только это имело значение, верно?

* * *

Изульцы всегда нападали на рассвете — да что там, все всегда нападали на рассвете. В полдень же на юге даже сейчас, осенью, стояла такая жара, что никому из аргенцев и в голову не пришло бы выходить на солнце.

Поэтому в полдень военный лагерь, стоявший второй день на излучине Танияры, нападения не ожидал. Река удачно прикрывала их с трех сторон — с четвертой вагенбурга в три ряда должно было хватить, чтобы сдержать быструю атаку легкой изульской кавалерии.

Должно было.

Марика пропустила начало атаки — она настолько привыкла к шуму лагеря, крикам, стуку, ржанию лошадей, громким командам, что не сразу уловила разницу. И только на третий звук рога, надрывный и отчаянный, трубивший тревогу, она подняла голову и оглянулась.

Сначала в поднявшейся вокруг пыли ничего не было видно. А затем из нее внезапно возник всадник в длинной кольчуге и шлеме, обмотанном красным тюрбаном, и быстрым ударом снес голову одному из ополченцев, стороживших Марику. Она не стала ждать, когда он остановит и развернет лошадь. Сработал давно забытый навык, приобретенный в первый год обучения в Кастинии: в любой неприятной ситуации — прячься. Марика пригнулась и стремительным кувырком откатилась под воз. Резкое движение вывело ее из ступора, звук ударил по ушам, и в голове ясно и четко прозвучало: «Харц. Марго. Кло».

Марика зло ударила закованными руками по дну воза. Каких тварей ди Спаза отобрал у нее пьентаж?! Что она теперь без него может сделать?!

Марика еще раз осмотрелась, сколько могла с земли, а память восстанавливала то, что она на самом деле замечала, не отдавая себе в этом отчета. Воз Харца стоял у реки — на этот раз хирург отбрехался от участия в вагенбурге, возможно, из-за того, что с последнего сражения все еще оставались раненые.

«Раненые», — подумала Марика с бессильной яростью. Еще раз глянула — в той стороне, кажется, изульцев еще не было. Она глубоко вздохнула, выкатилась из-под воза, неловко вскочила на ноги, путаясь в полах балахона — и побежала.

Марика, конечно, слегка ошиблась — изульцы были уже везде. Но, во-первых, войско ди Спазы успело оправиться и дать отпор, а во-вторых, до самой реки бой еще не дошел. Дважды Марика чуть не лишилась головы, по чистой случайности не попала под копыта лошади, и одна из стрел — кажется, аргенских — задела ее по плечу, разорвав рукав и полоснув яркой, как свежая кровь, болью. Но Марика не останавливалась.

— Харц! — заорала она, подбегая к знакомому возу, рядом с которым был разбит большой шатер. Сквозь грохот боя Марика не могла расслышать, ответил ли ей кто-нибудь — но пару мгновений спустя Харц вышел из шатра. Вытирая большие красные руки белым полотном, в чистом переднике и убранными под повязку волосами.

Марика мысленно выругалась. В лагере кипел бой, а значит, что собирался делать Харц? Верно. Оперировать.

— Обратно! Быстро! — крикнула она. Хирург наклонил голову и сложил руки на груди.

— Ты чего здесь делаешь?

— Харц — пожалуйста — вернись в шатер!

— А ты останешься — чтобы что? — поднял он кустистую бровь.

Марика закусила губу. Действительно, с этими руками — что она собирается делать?

«Сильный маг может научиться творить магию без помощи пьентажа».

«Где ты это взяла?!»

«В Преданиях старой магии…»

«Забудь».

Марика медленно подняла руки и посмотрела на ладони. Глянула туда, где в облаках пыли шло сражение. Ей показалось, что оно стало еще ближе.

Все еще не опуская рук, Марика попробовало мысленно найти источник силы, которым можно было бы воспользоваться, той силы, которая раньше мощным потоком текла через пьентаж прямо в ладони, наполняя их знанием и уверенностью. Но она понятия не имела, что искать.

Марика зажмурилась.

«Пьентаж — это просто инструмент. Проводник. Амулет с волком…»

Она широко распахнула глаза.

Далеко за рекой Волк вскочил на лапы и вильнул серым хвостом. Он был готов. Давно был готов.

Помоги мне, — подумала Марика — и тут же ощутила, как кольнуло до того мертвые, пустые ладони. В тоже мгновение боль прожгла внутри, наверху живота под ребрами, и она стиснула зубы.

Облака пыли приблизились.

Марика повела кистями рук, собираясь развести их, чтобы ударить заклинанием при первой необходимости — цепь тут же натянулась и наручи врезались в запястья. Марика досадливо дернула их, но тратить на цепи силу, едва теплившуюся в ладонях, она не хотела.

Волк ждал.

«Хорошо, — подумала Марика, криво усмехаясь. — Хорошо — что Дор меня не видит».

Она слегка наклонилась вперед, выставив одну ногу, и скрестила перед собой руки, повернув ладони к лицу.

Из желтой песчаной пыли показались всадники.

Марика раскрыла ладони.

Руки вспыхнули — и показалось, будто изнутри, из живота, вытаскивают канат, тянут и тянут из бесконечности, из темной ледяной пустоты…

Из-за реки потянулся туман, густой, плотный, прохладный и влажный, пахнущий хвоей… Пахнущий Лесом. Он клубился по земле, поднимаясь все выше, оттесняя сухую горячую пыль. Где-то там, на границе тумана и пыли, собиралось все больше всадников, и пятна их ярких тюрбанов вспыхивали в неясном мареве.

Из-за реки донесся вой.

Руки дрожали. Ладони горели невыносимым огнем, и канат, что протягивали через Марику, становился все толще, раздирая и разрывая ее изнутри, превращая ее саму в ту силу, что пылала в руках.

Вой раздался ближе — и в тот момент, когда всадники выскочили из облака пыли и вступили в наползающий туман, с обеих сторон от Марики хлынули волки. Их было немыслимое количество, серыми убийственными тенями они бросались на взбесившихся от страха лошадей, впивались им в шеи, стаскивали всадников с седел.

Марика сильнее наклонилась вперед и закричала. Теперь ей казалось, что она сама и есть этот канат, струна, натянутая через пространство и время, сквозь реальность и бездну, по которой бежали и бежали волки, раздирая ее когтями с каждым ударом сотен лап…

Марика упала на одно колено, пошатнулась — и тут же туман рассеялся, поднимаясь легким жемчужным паром. Желтая пыль оседала на землю. Всадники медленно окружили шатер.

— Дечер, — раздался звучный голос.

Падая, Марика увидела, как один конь из строя выехал вперед, и темный человек, что сидел на нем, огромный, заслоняющий все небо, повторил:

— Дечер. Довольно.

И это было последним, что она видела.

Часть четвертая

Убийцы

I. Дахор

Первым, что ощутила Марика, был запах. Незнакомый, сухой и сладкий, он щекотал ноздри и будто бы проникал под кожу, попадая в кровь, просачиваясь в сознание и путая мысли, мешая сосредоточиться.

Марика открыла глаза. Над головой белел полог из очень тонкого, полупрозрачного полотна. Слои ткани нависали друг над другом, сливаясь в подобие облаков, и легкий теплый ветер колыхал их, добавляя сходства. Марика повернула голову, скользнув взглядом туда, где одно из полотен приподнималось на сквозняке, открывая комнату. От кровати по полу разбегалась яркая мозаика со сложными узорами, кое-где скрытая коврами с раскиданными по ним вышитыми подушками, заканчиваясь у тонких резных колонн, поддерживающих полукруглые изящные арки с заостренным верхом. За ними виднелся освещенный ослепительным солнцем балкон, а дальше — лишь белое выжженное южное небо.

Марика приподнялась на постели — рука утонула в мягкой перине, покрытой шелковой простыней. Быстро осмотрела себя — на ней была чужая странная одежда из тончайшего льна: широкие светло-голубые штаны, плотно охватывающие талию и лодыжки, и длинная серая туника с укороченными рукавами, манжеты которых украшала вышивка. Марика осторожно села и оглянулась, но в комнате кроме нее больше никого не было. Голова немного кружилась — возможно, из-за странного запаха. «Благовония?» — подумала Марика, внимательно осматривая интерьер. Она уже догадывалась, куда попала — в Кастинии изульской культуре уделялось достаточно внимания. Удивляло только богатство комнаты и новой одежды. Насколько Марика знала, военнопленных обычно держали в других условиях. Если только они не были очень важными пленными.

Она опустила босые ступни на мозаику — в тени комнаты та все еще оставалась прохладной, приятно остужая разгоряченную кожу. Прошла несколько шагов к низкому столику, где над большим латунным подносом на подставке тлела длинная палочка. Марика вынула ее из крепления и затушила о поднос.

— Тэрика? — раздался мелодичный голос. Марика обернулась. Через темную резную дверь в комнату вошла молодая смуглая девушка. Одета она была так же, как и Марика, однако на запястьях висели многочисленные браслеты, шаги приглушали мягкие туфли с острыми носами, а в тяжелых черных волосах, свободно убранных назад и прикрытых полупрозрачным шарфом, пестрели бусы и ленты.

— Нет, — ответила Марика так же на изульском, откладывая палочку на поднос. — Начинает болеть голова.

Девушка улыбнулась.

— Северянам часто не нравится мекуто. Почему так?

— Возможно, потому что он у нас не растет? — предположила Марика, настороженно следя за девушкой. Та взяла с комода, стоявшего у двери, широкую низкую вазу с фруктами и отнесла на столик, возле которого стояла Марика. Она отступила на шаг назад. Девушка заметила, снова улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, и тут же отошла.

— Господин велел мне заботиться о вас, хайин. Так что просите меня о чем захотите.

Марика внимательно посмотрела на девушку.

— Как тебя зовут?

— Мика.

Марика кивнула. Взяла из вазы одну виноградину — от запаха благовоний ужасно хотелось пить.

— Ответь мне на два вопроса, Мика.

Девушка выжидающе улыбалась.

— Где я?

— В Дахоре.

Марика замерла, так и не донеся виноград до рта.

— Вот как, — пробормотала она ошарашенно. Снова повернулась к балкону за арками — с этой точки было видно верхушки деревьев, а дальше, далеко-далеко внизу — город.

Марика долго рассматривала крыши Дахора, самого большого города северного Изула.

— Хайин, — тихо позвала Мика. — Вы не задали второй вопрос.

Марика обернулась.

— Нет смысла, — сухо усмехнулась она. — Я и так знаю, кто твой господин.

* * *

Конечно, Марика не могла быть уверена, что находится в плену у Мергира. Точнее, не могла быть уверена, что она в плену именно у него — в том, что она пленница, сомневаться не приходилось. Хотя у Марики больше не было пьентажа, у нее по-прежнему был хороший слух, и она отлично слышала не только щелчок засова на двери, когда Мика уходила, но и как сменяются стражи за этой дверью.

Весь мир Марики теперь состоял из комнаты и небольшого садика, в который можно было попасть по узкой галерее с балкона. Все это — и садик, и галерея, и балкон — нависало над скалистым обрывом, так что хозяин мог не беспокоиться о том, что гость покинет дом без его ведома. Обрыв вдавался крутой дугой в склон холма, и по обе стороны от него высились бесконечные дворцовые постройки и деревья, растущие в парке вокруг стен. Собственно, именно размер дворца и ее собственных покоев и убедил Марику в том, что ее захватил не кто иной, как сам Мергир, третий после калифа человека в Изуле. Она сомневалась, что в Дахоре кто-то еще мог позволить себе так жить. Вернее — что ему могли позволить.

Однако шли дни, а никакого подтверждения своим словам Марика получить не могла. Спрашивать Мику после того, как сама же ее с таким апломбом оборвала, казалось глупым. Да и какое это имело значение? Куда больше Марику волновали ее руки. Что они не могли. И что, кажется, все-таки могли.

Она уходила на террасу с садом сразу после завтрака и оставалась там до позднего вечера, надеясь, что такая мнимая близость к Лесу поможет ей понять, как получать силу без помощи пьентажа. Как ей удалось это тогда, на берегу Танияры? Что сделала она, а что — Волк? Но Марика вспоминала разрывающую изнутри боль, и руки невольно опускались. Пережить такое еще раз…

Нет, к этому она была не готова. И пустота из ладоней ширилась, заполняла собой весь мир, все, что осталось у Марики от мира. Комната, балкон, сад — город внизу казался таким же далеким, как горы Сантинел, оставшиеся в сотне миль на северо-восток.

«И все время я смотрю на города сверху вниз», — подумалось Марике как-то на закате. Она сидела под акацией, неровный ствол впивался в спину через тонкий лен туники. Дахор раскинулся внизу, персиковый в лучах заходящего солнца. «Сначала на Кастинию с холма Анк, потом на Кастинию из окон королевского замка. Теперь вот Дахор. Узнать бы еще наверняка, откуда я на него смотрю…»

Ответ на вопрос — неожиданно — представился тем же вечером. Когда Марика вернулась в комнату, там появился новый предмет: огромное зеркало в тонкой золотой оправе. Мика стояла рядом с ним и широко улыбалась, как будто оно обещало что-то хорошее. Марика, которая уже давно не видела своего отражения, кроме как мельком в какой-нибудь луже, с опаской подошла к зеркалу.

Она сильно похудела с тех пор, как покинула Кастинию, и глаза, окруженные темными кругами, глубоко запали, будто в страхе открыто смотреть на мир. А волосы… С тех пор, как Марика их обрезала, они окончательно перестали лежать хоть в каком-то порядке, и торчали теперь во все стороны спутанными кудрями. Марика вздохнула, вспомнив детство, когда прямые пряди ложились так, как этого ей хотелось. Удивительно, что тогда это ее огорчало.

Взгляд привлекло пятно яркого цвета, и Марика быстро повернула голову. На кровати лежала одежда — такие же шаровары и туника, что были на ней, но сшитые из шелка насыщенного синего цвета и отделанные жемчугом и серебряной нитью. Она вопросительно посмотрела на Мику.

— Господин хочет видеть вас сегодня, хайин, — торжественно объяснила та.

Марика снова вздохнула, глянув сначала на роскошную одежду, а затем — на себя в зеркале. Насколько она понимала, до изульских канонов красоты ей было столь же далеко, как и до аргенских. Но ей ведь и не нужно никого соблазнять. Верно?

* * *

Рука Мики была узкой и теплой. Девушка вела за собой, предупреждая о ступенях и поворотах, помогая перешагивать пороги и проходить через низкие двери. Марика послушно шла следом, полностью доверясь и руке, и голосу и двигаясь отстраненно, безразлично, рассеянно — потому что голова ее была занята совсем другим.

Она считала шаги и повороты.

В самом начале менталистики у них был странный и совершенно не магический предмет — стереометрия. На нем Мастер Леви заставлял решать разные задачи с абстрактными телами, строя несуществующие в реальности сечения и рассчитывая величины, которые были никому не нужны. «Зачем это нам?» — не выдержал как-то один из одноклассников Марики. «Любой менталист должен прекрасно ориентироваться в пространстве, — спокойно ответил Леви. — Стереометрия помогает вам развить пространственное мышление, научиться познавать и анализировать объемную природу мира вокруг». Мало кто из учеников понял, что Мастер имел в виду — включая Марику. Но ей нравилось решать задачи и познавать объемную природу мира вокруг. Потом, когда она полностью переключилась на медицину, это тоже помогло — Марика легко представляла себе тело со сложной системой внутренних органов и сосудов в любом ракурсе.

А сейчас она с завязанными глазами пыталась представить дорогу от своей комнаты к покоям Мергира, построить в голове объемную картину того, что чувствовала лишь ногами. Десять шагов, три ступени вниз, поворот. Воздух спертый, тяжелый — коридор. Еще двенадцать шагов, и внезапная прохлада — или большой зал, или открытый двор. Галерея? Переход? Пахнет сыростью. Сад? Пятьдесят с лишним шагов, пять ступеней наверх. Снова тепло, душно — опять коридор…

Марика так увлеклась воображаемой прогулкой по дворцу, что слова Мики «мы пришли» застали ее врасплох. Она уже успела забыть, куда и зачем они шли. Скрипнула дверь, Мика вновь потянула за руку, несколько шагов, теплые длинные пальцы отпустили ладонь, за спиной скрипнула дверь, а мгновение спустя шелковая повязка на голове ослабела, и Марика невольно сощурилась.

Впрочем, комната была не сильно освещена. Повсюду горели свечи — но южная ночь черна, и разогнать мрак было не так-то просто. Теплое пламя выхватывало фрагменты обстановки — похожей на ту, к которой Марика привыкла в своем заключении, однако каждый предмет был богаче украшен, а сама комната оказалась значительно просторнее. Но это было закономерно, и не только потому, что они находились в покоях вали Дахора. Одного взгляда на Мергира, стоявшего под сводами заостренных, ведущих во тьму арок, было достаточно, чтобы понять: его могут устроить только самые большие вещи и самые просторные залы.

Марика всегда считала Кита очень высоким, а Дора — широкоплечим. Но в сравнении с Мергиром первый был бы низкорослым, а второй — худым. Он заполнял собой весь проем изящной арки, и тонкие витые колонны казались очень хрупкими рядом с ним. Его черная одежда — шаровары, рубаха, длиннополый кафтан, даже тюрбан — резко выделялась на фоне белого мрамора, пестрой мозаики и ярких тканей, но вопреки законам оптики не делала его меньше. Как будто часть черной ночи вступила в комнату, принеся с собой бесконечность и величие вселенной, совершенно несоразмерные с обычными людьми.

И при этом — удивительным образом — Мергир напомнил Марике Магистра. Ирги. Ворона. Было ли дело в форме носа, крупного, с горбинкой, или во взгляде умных черных глаз? А может, в черной свободной одежде, складки который тоже напоминали темное оперение?

«М’ер-ги’р, — подумала Марика, внимательно изучая черного исполина. — Если бы он был магом, тоже мог бы быть Иргиэ. Вороном».

Не-ворон Мергир между тем едва заметно кивнул, и по движению воздуха за спиной и щелчку замка Марика поняла, что Мика ушла.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, а затем вали на не очень хорошем аргенском начал:

— Госпожа, не позволь мне тебя…

Марика быстро подняла руку, останавливая его:

— Я говорю по-изульски.

«А на аргенском эта южная красота звучит совершенно чудовищно», — добавила она про себя.

Мергир выдохнул с некоторым облегчением:

— Благородная хайин, не позволишь ли мне пригласить тебя разделить со мной трапезу?

«Но на изульском ненамного лучше».

Марика молча склонила голову и приложила ладонь к горлу в изульском жесте благодарности. Когда она подняла взгляд, Мергир смотрел на нее заинтересованно. Марика подошла к низкому столу, накрытому самыми разными блюдами. «Кроме оленины», — вспомнила она о священном животном Изула, опускаясь на ковер и скрещивая ноги на изульский манер. В Кастинии Марику удивляло, зачем тратить столько времени на культуру чужой страны. «Кто бы знал», — подумала она, и тут же осеклась. Ирги знал. Конечно, он знал, что за стенами школы с магом может произойти все что угодно. Он всегда все знал. Даже когда ошибался.

Марика украдкой глянула на Мергира. А этот не-Ворон? Он — тоже всегда знает?

А ошибается?

Вали сел с другой стороны стола — даже так он все равно возвышался над Марикой на добрую голову. Мергир поднял руку в жесте благословения и пробормотал три слова молитвы, после чего повернул ладонь к Марике, предлагая приступить к еде. Но та не пошевелилась.

— Зачем я здесь? — спросила она, глядя на вали в упор. Тот улыбнулся, изображая вежливое недоумение. Марика фыркнула.

— Я живу в отдельных покоях, даже с собственным садом. Сам вали Дахора приглашает меня на ужин, а его любовница прислуживает мне каждый день…

— Любовница? — нахмурился Мергир.

— Мика называет тебя не хайина, «господин», а легих, «повелитель». Так зовут только мужчину, которому женщина… подчинилась. Конечно, она могла бы быть женой — но ни одна из жен вали не станет прислуживать северянке, значит, Мика — любовница. Или, если точнее, наложница.

Мергир усмехнулся уголком губ.

— Ты наблюдательна, хайин, — сухо заметил он, пристально глядя на Марику.

— Издержки профессии, — отмахнулась она, не отводя глаз. — Но я повторяю свой вопрос: зачем я здесь?

Мергир улыбнулся шире и разлил вино по кубкам. Марика не притронулась к своему.

— Троюродный брат Мики, Зафар, участвовал в походе на Айльон. В бою под Нозо он пропал, — Мергир многозначительно посмотрел на нее, и Марика невольно задержала дыхание. — Все считали, что Зафар погиб, но среди убитых его тела не нашли. После, незадолго до Тальпаки, отряд Изира захватили, и мы заплатили выкуп. А среди пленных оказался Зафар.

Мергир поднял кубок — в его пальцах тот выглядел очень маленьким — и отпил вина.

— Он показал шрамы после ранений, чистые, давно зажившие, хотя с Нозо прошло совсем немного времени. И рассказал о колдуне, который лечил северян. О том, как тот вступал в схватку с самой смертью и каждый раз побеждал. О том, как исцелил самого Зафара. И о том, как убедил начальников северян оставить того в живых.

Мергир смотрел на Марику поверх кубка.

— Я, правда, не думал, что колдун окажется… колдуньей. Но, когда я увидел тебя, хайин, в окружении демонов — я знал, что Зафар говорил о тебе.

— Я — медик, — медленно проговорила Марика. — Я помогаю всем, кому нужна помощь.

Мергир ничего не ответил, только слегка склонил голову набок, будто сомневаясь в правдивости ее слов.

— И, раз уж об этом зашла речь… — Марика осеклась. Задать вопрос было необходимо — но она чудовищно боялась услышать ответ. — Что стало с теми, кто был в шатре рядом со мной?

Мергир отставил кубок. Провел огромной рукой по крупному квадратному подбородку — Марике подумалось, что раньше там была борода, которую он почему-то сбрил.

— О них можно не волноваться, — наконец ответил вали, но Марика не успокоилась.

— Где они?

— Здесь, во дворце, хайин.

— Хирург, сестры… раненые?

— Мы позаботились обо всех.

— Мне нужно их увидеть, — твердо сказала Марика.

Мергир поднял черные брови.

— Ты что-то хочешь от меня, вали, — слабо усмехнулась она. — И я готова тебя выслушать. Но только когда увижу их.

Мергир сжал губы. Долго оценивающе смотрел на нее.

— Как скажешь, хайин, — бросил вали холодно, и Марика поняла, что потратила весь запас своей власти. Больше торговаться не получится.

— Завтра тебя отведут к ним, — продолжил Мергир, а затем хлопнул в ладоши. Звук был совсем негромким, но дверь тут же открылась, и в комнату впорхнула Мика. «Интересно, она ждала под дверью все время? — подумала Марика. — И если слышала хлопок — слышала ли и весь разговор?»

— Легих, — выдохнула Мика, низко склонив голову.

— Благородная хайин продолжит трапезу у себя, — ровно произнес Мергир, не глядя ни на одну из них. Марика тут же поднялась. Она радовалась, что может вернуться к себе — как быстро человек привыкает к любому месту! — хотя и не была уверена, что там ее ждет ужин. С вали вполне могло статься наказать ее таким образом.

Но Марика росла в Кастинии, где лишиться еды было далеко не самым страшным.

А получить, как и здесь, можно было порой только слишком дорогой ценой.

* * *

Ужина ее не лишили — а на следующий день, к еще большему удивлению, действительно отвели к другим пленникам. Снова Марике завязали глаза, снова нужно было считать шаги, ступени и повороты. Вчерашний маршрут она зарисовала на клочке сухой земли в саду рано утром — не надеясь, впрочем, что он надолго там останется. Хотя Марике казалось, что она спит очень чутко, но вещи появлялись и исчезали из ее комнаты постоянно, а значит, навести порядок в саду незаметным слугам вали — или это все делала Мика? — тоже было несложно.

Она услышала Харца задолго до того, как один из стражей остановился и отдал приказ «открывайте» — и дело было не в обостренном слухе. Впрочем, с кем именно ругался хирург, она так и не узнала. Когда Марику ввели и сняли с глаз повязку, в зале повисла абсолютная тишина.

И лишь несколько мгновений спустя Харц сплюнул и тихо прошипел:

— Гляньте-ка, кто пришел.

* * *

Раненых аргенцев и хирурга с сестрами держали в одной из хозяйственных построек — судя по слабому запаху навоза и сена, большой зал, в котором стояли койки с ранеными, раньше был конюшней, а комнатки, где жили хирург и сестры — помещениями для слуг или кладовыми. Обстановка не поражала роскошью, однако все сияло чистотой, постели были застелены ситцевыми простынями, и каждый день аргенцев трижды кормили досыта. После жизни в военном лагере это могло показаться королевскими покоями, и раненые с сестрами радовались такой перемене. Не рад был только Харц.

Потому что он, конечно, видел дальше простыней и жратвы.

— Нам ведь не просто так тут задницы вылизывают, — тихо пробормотал он на аргенском. Стражи стояли в нескольких шагах от них с Марикой, но, судя по реакции на слова Харца «эти тупые изульские ослы» — а точнее, отсутствию всякой реакции — не понимали ни слова.

Марика только покачала головой.

— И чего им от нас надо? — скривился Харц.

— Понятия не имею, — вздохнула она. — Возможно, Мергир хочет, чтобы я стала его магом.

— А ты можешь? Без этой хреновины?

— Пьентажа? — Марика пожала плечами. — Не знаю. Но, возможно, у Мергира найдутся люди, которые смогут изготовить новый.

— Я видел, — еще тише сказал Харц. — Там, на берегу Танияры. На тебе ведь уже не было магической побрякушки.

— Не было, — задумчиво согласилась Марика.

— Значит, можешь без нее обойтись, если захочешь. Или если припрет.

— Возможно, — с сомнением ответила она.

— Чтобы вытащить нас отсюда, — медленно пробормотал Харц, глядя в сторону, на тщательно выметенный глинобитный пол, — тебя припрет?

* * *

Вечером того же дня Марику снова повели к Мергиру. Она ожидала этого — вали выполнил свою часть сделки, теперь настала ее очередь. Покои выглядели точно так же, как и вчера, и блюда на низком столе посреди пушистых ковров и атласных подушек были, кажется, точно такими же. Да и сам Мергир остался таким же черным, громадным и по-южному любезным.

— Благородная хайин… — снова начал он, шагая из-под арки к столу, но Марика, как и вчера, подняла руку. Она предполагала, что никто, кроме калифа и принца, не смеет перебивать вали Дахора. В общем-то, Марика даже надеялась, что это так и есть.

У нее не осталось ничего, на чем можно было бы торговаться. Значит, пришло время открывать кредит.

— Меня не впечатляет твоя вежливость, вали, а ты тратишь на нее свое бесценное время. Я увидела своих друзей, я знаю, что они в порядке. Я готова выслушать тебя.

Мергир усмехнулся.

— Северяне всегда слишком торопятся. Но будь по-твоему, хайин. — Он пристально посмотрел на Марику и сказал коротко и сухо: — Ты должна стать моим магом.

Марика с трудом сдержала улыбку. Она была уверена, о чем вали поведет разговор — но не знала, что буквально угадала, как именно он это скажет.

— А если я… не захочу? — осторожно спросила Марика.

— Тогда твоих друзей постигнет суровая кара, — холодно сказал вали, и было видно, что он уверен в своей победе.

Ей понадобилось два удара сердца, чтобы собраться с мыслями и ответить спокойно и даже немного язвительно:

— И это, конечно, тут же сделает меня сговорчивой.

Мергир поднял черные брови.

— Ты слишком дерзка, хайин. На твоем месте я бы говорил осмотрительней.

Марика широко усмехнулась. Она знала, что кредит растет с каждым мгновением — и знала также, что другого шанса у нее нет.

— Это тебе что-то нужно от меня, не наоборот, вали. Ты не можешь заставить меня делать то, что я не хочу делать.

Марика знала, что рисковала. И все-таки такой реакции не ожидала. В два шага Мергир оказался рядом с ней, огромный, черный, нависающий сверху, как глыба базальта.

— Не было ни одной женщины, которую я не мог бы заставить сделать то, что я хочу, хайин, — прошипел он, и от южной любезности не осталось и следа.

Марика невольно отшатнулась. Спине стало холодно, и она почувствовала омерзительное, холодное и липкое ощущение, свернувшееся внутри — страх.

Она никого никогда не боялась. С тех пор, как в ее руках появилась сила, с тех пор, как она тогда, давным-давно, прогнала Друзи с друзьями… Ладони кольнуло воспоминанием, Марика подалась вперед и выдохнула в лицо вали, склоненное к ней:

— Но я — не женщина. Я — маг.

Несколько мгновений он продолжал нависать над ней, а потом вдруг отступил на шаг и сказал необычайно учтиво:

— Прошу простить меня, хайин. Разумеется, ты вольна делать все, что захочешь.

И в тот момент, когда Марика решила была, что немыслимым, невероятным образом, победила, он добавил:

— Но и я волен делать все, что захочу.

И хлопнул в ладоши.

— Легих, — раздался голос Мики за спиной Марики.

— Благородная хайин сегодня воздержится от трапезы, — с улыбкой сказал Мергир.

* * *

Птицы пели робко и неуверенно — до рассвета было еще далеко, и они будто бы не знали, а можно ли им уже нарушать тишину. Марика сидела на траве, прислонившись спиной к акации. В животе урчало, но когда-то ей приходилось и не так голодать. Когда-то, когда она была почти такой же беспомощной.

Но сейчас она собиралась это исправить.

— Локоло, — позвала Марика тихо.

Маленькая темно-коричневая птичка спорхнула из ветвей и доверчиво опустилась на протянутую руку. Но это еще не было магией, это было простым колдовством, договором с природой. Марике нужно было нечто большее.

Она медленно подняла ладонь и положила пальцы на маленькую беспокойную головку. Прикрыла глаза. И обратилась вглубь себя, в непостижимую темноту своего «я».

Потому что ей не нужен был пьентаж. Она сама была Волком. Она все могла сделать сама.

Птица пискнула и спорхнула с руки. Она взмыла вверх, над обрывом, судорожно взмахнула крыльями несколько раз — и камнем упала в пропасть.

Марика посмотрела на свою ладонь. На ней было крохотное, одно-единственное пятнышко светлой крови. Она глубоко вздохнула и очень осторожно приложила ладонь к траве, влажной и прохладной от предрассветной росы. Отняла руку — там, где она только что была, нежная зелень сменилась сухой мертвой желтизной.

Марика подняла голову.

У стены сада, нависающей над ним неприветливой и гладкой белизной, сидел Волк. И его чистые, как морозное зимнее небо, глаза улыбались.

II. Локоло

Локоло.

Два движения рук. Первое — простое и открытое, доверчивое и призывающее доверять. Второе — быстрое и четкое, короткое и неотвратимое.

И потом, когда крошечное сердце перестает биться — третье. Сильное и уверенное прикосновение пальцев к мягким, еще теплым перьям.

Но ничего не происходит.

Солнце поднимается над городом.

Локоло.

* * *

Ужинать удавалось не всегда. Марика недооценила Мергира — он был куда изобретательнее, чем она думала. Никто не собирался морить ее голодом — но вечерняя трапеза предполагалась только тогда, когда Марика соглашалась разделить ее с вали. Никто не заставлял ее идти к нему, никто ни к чему не принуждал — но по вечерам Мика больше не приносила еду. По началу Марика, разгадав эту закономерность, старалась ухватить кусочек-другой с обеда — тогда пошла череда жидких супов, пюре и рагу, недоеденные остатки которых Мика с милой улыбкой уносила. В общем-то, можно было прожить и на завтраках с обедами — не всегда у Марики была в жизни и такая роскошь…

Но, с другой стороны, а чем она рисковала? Вали действительно не мог принудить ее — к чему угодно — не потеряв ее доверия, а Марике казалось, что именно это, ее доверие, было для него важнее всего. Этого он добивался, для этого каждый вечер ждал ее у себя.

Но ведь она не станет доверять ему после одного ужина, верно?

* * *

Локоло.

Трепет крыльев, любопытный взгляд маленьких черных глаз.

Прикосновение.

Смерть.

Солнце встает над городом.

* * *

— Здравствуй, хайин.

— Здравствуй, вали.

— Благодарю тебя за то, что согласилась разделить со мной эту трапезу, хайин.

— Никакой другой мне все равно не видать после захода солнца, не так ли, вали?

— Но ты пришла не поэтому.

— С чего ты это взял?

— Говорят, что твой тотем — волк, хайин. А волка не сломить голодом.

— Это не тотем.

— Но ведь это зверь, которому ты поклоняешься?

— Нет. Это мое хедийе.

— И что это?

— Я.

* * *

Локоло.

Крылья.

Прикосновение.

Марика проводит пальцами по гладкому оперению, по замершему на ладони крошечному телу.

Сердце — здесь. Она знает, что нужно сделать, чтобы оно снова забилось. Но рука не слушается ее.

Что я делаю не так?

Голубые глаза следят за ней внимательно и спокойно.

Никто, кроме тебя, не может ответить на этот вопрос, Моар. Это твои руки.

Марика смотрит на пыльное небо над головой. Птицы уже давно не поют в ее саду — они знают, что сюда не стоит прилетать.

Но все равно рано или поздно одна из них срывается и летит навстречу неизбежной смерти.

Локоло.

* * *

Мергир больше ни разу не упоминал о том, зачем он держит Марику в своем дворце. Они говорили о чем угодно, только не о том, почему колдунья, которую по законам Изула полагалось судить и сжечь, живет у вали и ужинает с ним за одним столом. Лишь однажды Марика спросила Мергира:

— Что скажут жрецы Великой Матери, если узнают, что ты делишь трапезу с саидх?

— Промолчат, — усмехнулся он.

Марика удивленно приподняла брови.

— Жрецы — это тоже люди, хайин. А все люди в этом городе подчиняются мне.

«Кроме одного, — невольно подумала тогда Марика. — Точнее, одной».

Она все чаще соглашалась, когда Мика предлагала отвести ее к легих. В конце концов, почему бы и не поужинать, если можно это сделать? К тому же общество вали, на удивление, было совсем не в тягость. С ним о многом можно было поговорить, еще о большем — поспорить, и, в отличие от Харца, Мергир при этом не сквернословил.

Всякий раз, вспоминая про хирурга, Марика чувствовала легкий укол совести. Но ведь она же пыталась, верно? Просто пока что ничего не получалось. Никто ведь не говорил, что научиться творить магию без пьентажа будет легко.

Она давно перестала считать дни, проведенные в плену, когда ей приснился сон. Это был лес — нет, Лес, тот самый, истинный и предвечный, и в сизом мареве чернели стволы деревьев, и землю устилала бесцветная мертвая листва. Марика брела по Лесу, вокруг не было ни звука, и вдруг из-за деревьев вышел Лис. Он хитро глянул на нее, а затем заливисто рассмеялся и скрылся между черных стволов.

Марика резко проснулась. Встала, завернулась в пестрое тканое покрывало, и пошла в сад, окрашенный ночью в глубокую синеву.

— Локоло, — позвала Марика и села под деревом ждать. В последнее время птицы летели долго.

Горлица опустилась на руку с тихим воркованием, беспокойно складывая и расправляя крылья, будто желая улететь, но не смея этого сделать. Марика очень медленно и осторожно приложила пальцы к груди птицы. Та испуганно замерла под рукой.

Марика почувствовала, как быстро-быстро бьется маленькое сердце. Прикрыла глаза и представила себе, как пульсирует в тонких сосудах кровь, как она бежит по артериям и венам, и сердце качает ее, гонит дальше и дальше, снова и снова…

Мягкое, еле заметное движение пальцев — пульс начал замедляться, птица прикрыла глаза и обмякла в руках. Не теряя ощущения ее сердца, Марика провела рукой в другую сторону.

Кровь снова запульсировала под пальцами, горлица встрепенулась, глянула на Марику темным глазом-бусинкой, расправила крылья.

И улетела.

* * *

Мир снова был у нее в руках. Она чувствовала его, видела, понимала — руками. Да, все еще очень плохо — о, чего бы она не отдала, чтобы получить снова тот дешевый школьный пьентаж! — но ладони больше не ломило от пустоты и беспомощности. И даже с этой силой она могла многое. Достаточно, чтобы начать всерьез думать о словах Харца.

Однако теперь появилась другая проблема. Как сообщить ему, что она обдумывает план побега? Как, тем более, обговорить этот план во всех деталях? Марика знала, что второй раз вали не отпустит ее к пленникам — он должен был прекрасно понимать, что лишний раз им общаться ни к чему.

Ей нужен был союзник, свой человек во дворце. Но где его раздобыть, если она видит только Мергира и Мику — и последняя общалась с ней все менее любезно от того, что все более любезно общался первый? Марика всерьез думала о том, чтобы перестать ужинать у вали, но с возвращением магии ей требовалось куда больше сил, и голодать по вечерам было все сложнее.

И все яснее становилось, что пора бежать. С каждой встречей вали вел себя все внимательнее и обходительнее, настолько, что одного желания ничего не замечать было уже недостаточно. Марика не знала, в чем дело: собирался ли он таким образом добиться своей изначальной цели, или их вечерние беседы произвели на него слишком сильное впечатление своей несомненной новизной, но результат ее удивлял и настораживал.

По вечерам она придирчиво рассматривала себя в зеркале, однако по-прежнему не видела там ничего, что могло бы соблазнить такого человека, как вали. Да, магия вернула и блеск в глазах, и здоровый, красивый цвет кожи, и волосы из неровно остриженных прядей превратились в черные волны, пышной копной обрамлявшие округлившееся лицо. Но одного взгляда на роскошную фигуру Мики хватало, чтобы понять: этого явно должно быть недостаточно. Нет, наверняка вали просто ищет новый способ добиться расположения Марики, чтобы воспользоваться ее способностями.

Однако Мика становилась все холодней, все презрительнее смотрела, все короче и проще говорила, обнажая сухое равнодушие под превратным теплом южной обходительности. Принеся как-то завтрак, она и вовсе не сказала даже привычного «доброе утро, хайин», и поставила поднос на столик, плотно сжав губы. Марика расстроилась — не от того, как девушка обходилась с ней, а от того, что не могла ничего поделать с причиной такого поведения — но ничего не сказала, только приложила руку к шее в знак благодарности. Мика подняла ладонь в ответном жесте и вдруг захрипела, схватилась за горло и упала на пеструю мозаику, сотрясаемая страшной судорогой.

Марика была рядом с ней в тоже мгновение. Она приложила руку к сердцу, ко лбу, к животу, ища причину, спрашивая у этого безупречного тела — что с ним? Ответ не заставил себя ждать: он чувствовался в крови, как острая боль, обжегшая ладони. Но Марика лишь облегченно вздохнула. Смерть подступала быстро, однако еще быстрее можно было ее остановить. Десять беспокойных ударов сердца спустя Мика уже дышала ровно и легко, а еще через некоторое время темные глаза распахнулись и остановили свой взгляд на лице Марики.

— Что произошло, хайин? — спросила девушка слабым голосом.

— Спрашивать скорее должна я, — усмехнулась Марика. — Может быть, ты сможешь припомнить, кто сегодня утром мог тебя отравить?

— Отравить?!

* * *

— Это Айла, — тихо пробормотала Мика. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Марика осталась у столика и пыталась незаметно вытереть о ковер пятна яда с ладоней. — Третья жена.

— Третья? — удивилась Марика. — Разве не первой полагается ненавидеть всех последующих жен и наложниц?

Мика покачала головой.

— Матих никогда таким заниматься не станет — она растит Асу, наследника вали. И Лексар, второй жене, тоже некогда — она отвечает за всю женскую половину дворца. А вот Айле…

— Нечем заняться? — догадалась Марика.

Мика улыбнулась.

— Ее нельзя было брать в жены. Если бы Айла осталась наложницей, то получила бы желаемое.

— Я не понимаю, — честно призналась Марика.

— Быть женой почетно. Ей положено содержание после смерти мужа, ее никому больше не отдадут. Но и сам супруг после наступления беременности к жене прикасаться не смеет. Во всяком случае, тот, кто, как вали, может содержать большой гарем.

— А Айла хочет, чтобы к ней… прикасались? — снова догадалась Марика.

Мика кивнула.

— Она смертельно ревнует каждую наложницу, пока та пользуется расположением вали. Но те, кто задерживаются ненадолго, могут получить ее прощение.

— А ты задержалась надолго.

— Из-за тебя, хайин. Легих велел мне присматривать за тобой и каждую ночь рассказывать о том, что я видела и слышала…

Девушка покраснела, а Марика сухо усмехнулась. В общем-то, она оценила практичность вали — действительно, почему бы и нет, если можно совместить приятное с полезным? Вот только Мика чуть не погибла из-за этой практичности.

«Интересно, — подумала Марика, — а если бы она умерла? Что бы тогда сделал вали? Заменил бы другой?»

— Как ты сделала это, хайин? — внезапно спросила Мика.

Марика насторожилась.

— Что именно?

— Спасла меня. Я должна была умереть. Что ты сделала?

Марика ответила не сразу. Ей нужно было подобрать правильные слова.

— Я… все еще помню… кое-что, — осторожно сказала она.

— И можешь сделать это без своего колдовского амулета? — недоверчиво нахмурилась Мика.

— Это… почти не требует магии, — соврала Марика. Ладони все еще горели от яда — но, кажется, пятен на них уже не осталось.

Мика долго смотрела на нее.

— Это не имеет значения, — неожиданно сказала она. — Ты спасла мне жизнь, хайин, и за это я тебе благодарна. И буду твоим должником, пока не верну долг сполна. Ты можешь попросить у меня, что захочешь — и я исполню твою просьбу. И если ты попросишь сохранить это в тайне ото всех, даже от вали — я поклянусь тебе, что ни одна живая душа не узнает об этом.

Марика вздрогнула и впилась в девушку взглядом.

* * *

Весь вечер она плохо слушала, что говорит Мергир — потому что думала о Мике и записке, которую ей отдала. Отнесет ли та ее Харцу? Поймет ли он, что Марика имеет в виду своим зашифрованным посланием? Сможет ли передать с Микой ответ? И если кто-нибудь из них попадется — что будет тогда?

Может быть, если бы она как следует слушала вали, ничего бы и не произошло. Но Мергира, и так раздраженного обычной невозмутимостью Марики, довела ее особенная невнимательность сегодня. И когда она встала, собираясь уходить, вместо обычного хлопка он внезапно схватил Марику за запястье. Это возымело свое действие — во всяком случае, она наконец обратила на него внимание.

— Что?.. — начала она, но вали ее перебил:

— Довольно, хайин. Дечер. Было ошибкой так долго уважать твое северное свободолюбие.

Марика хотела было сказать, что не особо-то заметила уважение к свободолюбию, будучи запертой уже месяц в одной комнате, но Мергир навис над ней, и она поняла — почувствовала — что разговор принимает совсем другой оборот.

Возможно, не спасай она сегодня Мику от отравления, Марика испугалась бы. Да, теперь у нее в ладонях была сила, и она могла бы дать вали отпор, но тогда выдала бы себя раньше времени. А Харц мог уже получить записку. Значит, сопротивление при помощи магии было невозможно, а о сопротивлении без нее можно было и не думать. Да, Марике следовало испугаться.

Но вместо этого она возмутилась:

— Что?! Втянуть еще и меня в эти бабские интриги?! Ну уж нет.

Если Мергир и ожидал отпора, то явно не такого.

— Какие интриги? — не понял он.

— Твои жены отравляют твоих наложниц посреди бела дня, а ты даже об этом не знаешь? — насмешливо спросила Марика. Глаза вали расширились — то ли от удивления, то ли от гнева — но одновременно ослабла и его хватка. Марика тут же вывернула руку и отступила на несколько шагов назад.

— Отравляют, — повторил вали глухо, и вдруг приложил ладонь к лицу и пробормотал: — Великая Матерь, за что же мне это…

Теперь настала очередь Марики удивляться. И не один раз, потому что огромный, черный, мрачный Мергир, вали Дахора, третий человек в Изуле, вдруг повернулся к ней и спросил устало:

— Ну и что мне с ними делать?

— С кем? — глупо спросила Марика.

— С… бабами, — вздохнул Мергир — и грустно улыбнулся.

* * *

В тот вечер Марика покинула покои вали куда позже обычного. Они подъедали последние виноградины с опустевшего блюда, Мергир рассказывал ей о всех невзгодах и печалях, которые таил в себе большой гарем, а она слушала и честно отвечала, что ни твари не понимает в этих сложных семейных отношениях. Он говорил, что как вали ему совсем не положено беспокоиться о том, что происходит на женской половине — но его это и беспокоит, и печалит, и тревожит. И он никому не может об этом рассказать, потому что муж, который не может унять свой гарем — это не муж, а осел. А когда ему заниматься гаремом, если у него еще целая провинция, войско, город, и калиф, за которым глаз да глаз?

Если бы Мергир знал об этом раньше, возможно, он с самого начала поведал бы Марике о своей запутанной семейной жизни. Но кто бы мог подумать, что эта северная колдунья была настолько равнодушна к мужчинам!

Пока они не становились ее друзьями.

* * *

Общество Мергира больше не было непременным приложением к ужинам Марики — отныне она была совершенно свободна в своем выборе где и с кем есть. Иногда, впрочем, вали посылал за ней, неизменно спрашивая, готова ли Марика прийти. Если бы не тот факт, что она по-прежнему не могла сама выходить за пределы своей комнаты и сада, ее жизнь в дахорском дворце по удобству и занимаемому положению ничем не уступала бы жизни в королевском замке Кастинии. К услугам Марики были любые книги, бумага, письменные принадлежности. Мика, даже после того, как передала Харцу записку, была готова оказать любую услугу — а Мергир постоянно спрашивал, не нужно ли ей что-нибудь.

Да, Марика не испытывала недостатка ни в чем. Но она по-прежнему была пленницей. И Харц ждал ее.

Время от времени Марика все же просила Мику отвести ее в покои вали. Во-первых, собственная комната уже успела порядком надоесть ей, и любая смена обстановки была очень кстати. Во-вторых, это позволяло хоть как-то узнать о том, что происходит за пределами ее покоев. Марика примечала любое изменение в комнате Мергира. Многие она не могла объяснить сама, но все равно запоминала, надеясь найти ответы позже. Порой Мика могла что-то рассказать ей, и не зная, вероятно, что выдает нечто важное. Предметы быта, оружие, одежда — девушка посвящала Марику в тонкости изульского этикета, открывая той распорядок дня вали, его занятия, вкусы, предпочтения. И Марика не упускала ничего. Рано или поздно что-то из этого могло помочь.

А пока что… Пока что она ужинала с Мергиром всякий раз, когда ей этого хотелось — а хотелось этого все чаще и чаще.

Потому что была и третья причина. Ей просто-напросто нравилось его общество.

* * *

Мергир собирался на охоту. Марика помнила выезды королевского двора в Кастинии — одни приготовления занимали несколько дней, и пышная кавалькада разряженных на особый манер кабальеро и дам покидала город в сопровождении обширной свиты вовсе не для того, чтобы поймать и убить зверя или птицу. Но Марика не знала, как дела обстояли здесь, в Дахоре. Изульцы все время заставали ее врасплох — то напыщенной вычурностью там, где она привыкла к простоте, то практичностью в том, где аргенцы предпочитали красивую видимость. Однако Мика и тут выручила ее. Девушка красочно описала весь ритуал соколиной охоты — по дням. И у Марики тут же созрел план.

Она попросила Мику передать еще одну записку Харцу — и та не возражала, все еще готовая помочь. Это могло бы вызвать подозрение, но силы продолжали возвращаться в руки Марики, и простого прикосновения к руке оказалось достаточно, чтобы понять, обманывает девушка или нет. Мика ушла, сжимая в кулаке записку, а Марика осталась стирать горькие капли с ладоней.

Она назначила побег на третью ночь после отъезда вали на охоту.

Вечером второго дня Мика пришла в комнату Марики в слезах. Та была уверена, что во всем опять виноваты «бабы» из гарема, но девушка покачала головой, вытерла бледные щеки и прошептала:

— Онумирает, хайин.

III. Шаг

Если оглянуться на жизнь назад, можно, при желании, увидеть ее знаковые точки, моменты, после которых все могло бы пойти иначе. Уйти из дома или остаться, признаться в любви или промолчать, помочь или пройти мимо — цепочка выборов, больших и малых, приводит к обзорной площадке, откуда внезапно открывается вид на все непоправимые ошибки и верные решения. Какие-то развилки более очевидны, какие-то скрыты в тумане возможностей, многие тропинки сходятся после, оказываясь вариантами одного пути. И редко, очень редко можно увидеть конкретный шаг, изменивший все.

Марика точно могла сказать, что это был за шаг.

* * *

Мика не знала, что именно произошло на охоте. Ее, молодую наложницу, никто не собирался посвящать в такие детали — и даже не допустили ухаживать за вали, поскольку ей полагалось присматривать за саидх. Весь день Мика изнывала от беспокойства и бессилия, узнавая лишь обрывки слухов: Хисса, придворный медик, провел операцию, вали мучает жестокая лихорадка, рана воспалена и нагноилась. И вечером девушка пошла к северной колдунье. Да, у той не было амулета, без которого она, кажется, не могла колдовать — но ведь хайин спасла ей жизнь? Она сказала, что кое-что помнила, что для этого почти не требовалось магии… Может, ей под силу спасти и вали?

Марика выслушала сбивчивый рассказ Мики внимательно, не перебивая. Лишь когда девушка подняла заплаканные глаза и еле слышно спросила: «Ты же сможешь помочь ему, хайин?» — колдунья вздрогнула и переспросила:

— Помочь?..

— Я отведу тебя, — заторопилась Мика, пока колдунья не сказала «нет». — Я скажу страже, что сам легих просил привести тебя. Только спаси его, хайин!

Колдунья долго смотрела на Мику, и ее странные голубые глаза были холодными и непроницаемыми. Потом что-то сверкнуло в них, и она сказала:

— Хорошо. Идем.

* * *

Марика стояла в темном пустом коридоре. Во дворце не было слышно ни звука: весть о вали уже успела разойтись повсюду, и обычные вечерние развлечения уступили место напряженной тишине. Кто-то искренне скорбел, кто-то — предвкушал, кто-то — просчитывал возможные варианты, но все — ждали.

Марика посмотрела вниз, где у ее ног лежала Мика. Здесь тоже хватило одного касания — она положила ладонь на шею девушки, туда, где билась под атласной кожей артерия, и через мгновение Мика уже падала, и Марике осталось только подхватить ее и осторожно положить на пол.

Локоло.

Теперь надо было поспешить, пока ее не застал кто-нибудь. Марика быстро наклонилась, сняла с Мики браслеты и платок, которым та прикрывала в коридорах лицо — к счастью, сегодня он был из достаточно плотного шелка. Конечно, глаза все равно выдали бы Марику рано или поздно, но она надеялась, что в темноте их сходу никто не разглядит. Можно было бы изменить цвет при помощи магии, но тратить сейчас на это силы было нельзя. Она уже израсходовала слишком много на Мику — ладони сочились сладковатым липким соком и ныли, слабо напоминая об ушедшей из них пустоте. А Марике предстояло еще многое сделать.

Она выпрямилась, оглянулась, но все было по-прежнему тихо. Коридор, в котором она стояла, упирался в другой, и, хотя Марика видела все это впервые, бывала она здесь неоднократно. Мика не дошла три шага до поворота направо, к покоям Мергира. Налево Марика ходила только один раз. И сейчас ей нужно было повторить по памяти этот маршрут.

Она пошла, бесшумно ступая, к повороту и осторожно выглянула в коридор. Пусто.

Сделала шаг. Второй.

Остановилась.

Обернулась.

Тело Мики чернело в полумраке на гладких плитах пола.

Марика зло выругалась, сплевывая грубые аргенские слова на чистый изульский мрамор, и подбежала к девушке. Мгновение спустя Мика открыла глаза и с удивлением взглянула на Марику, склонившуюся над ней.

— Что случилось, хайин?

— Ты потеряла сознание. Возможно, последствия того отравления. Идем. Нам надо спешить.

* * *

Потом из всей этой ночи Мика могла вспомнить только один единственный момент, картину, застывшую перед глазами — как в теплом неярком свете от пламени свечи холодное, будто вырезанное из камня лицо саидх склоняется над вали, а его кожа кажется восковой. Руки, колдующие над раной в боку, испачканы в крови, но это не мешает голубым глазам смотреть спокойно и собранно, как будто в месиве, в которое превратили прекрасное тело легих, можно увидеть что-то осмысленное. Но колдунья смотрит, проводит над раной окровавленными пальцами, улыбается и бормочет что-то на своем языке. Потом поднимает взгляд на Мику и поясняет ей по-изульски:

— Я нашла, в чем тут была беда.

Еще несколько пассов, и колдунья извлекает что-то продолговатое, черное, мокрое от крови и гноя.

— Щепка, — снова поясняет колдунья, как будто Мике хочется знать, что именно заставило ее легих гнить изнутри и страдать.

— Но все хорошо, — продолжает колдунья. — Теперь все будет в порядке.

Еще одно движение ладони.

— Полей мне снова на руки, пожалуйста.

Мика старается не видеть, что стекает в таз вместе с водой.

Она уже понимает: саидх может не что-то, не кое-что, ей не нужен никакой амулет, чтобы творить настоящее колдовство. Но о чем теперь жалеть? Если колдунья спасет вали?

В комнату вползает бледный свет, предвещающий восход, он отбирает у свечи тепло и резкие тени, и все, что казалось в темноте значительным и пугающим, становится бесцветным и усталым — и лицо колдуньи, и ладони, и глаза. Саидх сидит на полу у стены возле кровати вали, согнув одну ногу в колене и оперев на него руку — Мика никогда не видела, чтобы девушки так сидели. Это невозможно, неправильно, в этой позе слишком много отрешенной свободы. Но у колдуньи есть право на это, большее, чем у первой жены вали, больше, чем у его дочерей. Потому что в ее руках есть сила, и никто никогда не сможет эту силу у нее отнять.

На рассвете в покои входит Хисса — медик пришел проведать вали. Он видит Мику, видит колдунью возле постели больного, видит пятна крови и перепачканные бинты. Хисса кричит, бросается к вали, вбегает стража, Хисса судорожно нащупывает пульс, смотрит на рану…

Оборачивается к колдунье, которую уже готовы схватить, и останавливает стражников коротким жестом, подняв ладонь.

— Сепсис, — говорит она коротко. — Вы пропустили один фрагмент. Я извлекла его, устранила pus,febris, toxins. Очистила и зашила рану. Провела седацию. Он проснется ближе к вечеру. Без меня ему понадобится на восстановление несколько недель. Со мной — несколько дней.

Хисса все еще держит руку поднятой. Как только он опустит ее, стражники схватят колдунью.

Мика напряженно ждет.

И выдыхает, глядя, как медик медленно подносит и прикладывает ладонь к своему горлу.

* * *

Мергир не спросил, что делала колдуньей в его покоях, когда он очнулся. Не спросил, почему она остается там в любое время дня и ночи. Почему они с Хиссой, его врачом, осматривают Мергира вместе и при этом спорят и сыплют незнакомыми, неприятными словами. Почему Хисса так часто соглашается с колдуньей. Мергир догадывался, в чем дело — но не спрашивал.

Однако, когда он смог вставать с постели и ходить по комнате, не боясь свалиться от слабости, и Марика, и Хисса внезапно куда-то исчезли — утром к Мергиру явился Карум, сподручный медика.

— Где Хисса?

— Захворал, аси хайина.

Мергир поднял брови.

— А колдунья? — спросил он, отмахиваясь от попыток померить ему пульс. Мергир и сам мог услышать собственное сердце, если бы захотел.

— Вы больше не нуждаетесь в ее уходе, аси хайина.

Мергир долго молчал, отвернувшись к аркам, сквозь которые на мозаику ложились теплые полосы солнца.

— Иди, — махнул наконец вали рукой.

— Но мне следует осмотреть вас, аси…

— Иди!

Слуга начал пятиться к дверям, когда внезапно вали снова окликнул его:

— Карум… Что именно она сделала?

* * *

Первым, что увидел Мергир, подходя к покоям колдуньи, была толпа вооруженной до зубов стражи. Он начитал семь воинов из мекатыр, своего самого элитного отряда. Двое из них стояли в отдалении и держали в руках короткие луки с наложенной на тетиву стрелой.

— Что здесь происходит? — нахмурился вали. Мекатыр поклонились, но на вопрос никто не ответил.

— Кто отправил вас сюда? — спросил он иначе.

— Муфас, аси хайина, — тут же отозвался один из воинов.

Мергир только кивнул, подумав про себя, что с начальником мекатыр будет говорить отдельно. Коротко и убедительно, так, чтобы ни Муфасу, ни кому-либо еще не было повадно отдавать подобные приказы без его, вали, ведома.

— Пустите меня внутрь, — велел Мергир. Замок тут же отперли, вали шагнул в распахнутую дверь. Обернулся, когда услышал, что несколько мекатыр последовали за ним. Ничего не сказал, только выразительно посмотрел. Они были хорошо вымуштрованы, поэтому тут же с поклоном отступили от двери. Мергир притворил за собой тяжелое, усиленное ажурной металлической решеткой полотно и остановился.

Последний раз он был в этой комнате, когда здесь держали Ал Масани, четвероюродного племянника калифа. Тот закончил плохо, по настоянию дяди и вопреки советам Мергира, и у вали были неприятные воспоминания об этих покоях. Но Масани был шумен, несдержан и груб, и в комнате стоял такой же тяжелый, густой, неприятный дух.

Сейчас же здесь было тихо, светло и очень пустынно, быть может, от того, что в воздухе не было привычного аромата благовоний, только запах прогретой солнцем пыли, приносимый с улицы. Сначала Мергир решил, что колдунья в саду — он не сразу заметил ее, сидящую на полу у самой стены, а когда увидел, то тут же наткнулся на внимательный взгляд холодных голубых глаз.

И на короткое мгновение ему стало неспокойно. Может, и впрямь стоило взять с собой стражу?

«А может, — возразил самому себе, — никакая стража мне не помогла бы».

Это было странно — она сидела, он стоял, хотя все должно было быть иначе, а с другой стороны…

Даже калиф склонял голову перед жрецами Великой Матери, пусть и делал это для вида. А колдунья, судя по всему, обладала куда большей силой, чем любой из них. Откуда она ее брала? От демонов, которым поклонялись на севере, как говорили жрецы? Или, напротив, демоны служили ей? А раз так, раз она покорила зло — не была ли она тем самым Воином Света, чьего прихода сами жрецы фанатично ждали?

«Чушь, — подумал Мергир сердито. — Воин Света — мужчина. А она, несмотря ни на что, женщина».

«Но это не делало ее возможности менее впечатляющими», — добавил он про себя.

Вслух же вали сказал:

— Благородная хайин, — и поклонился.

— Меня зовут Моар, — неожиданно сказала колдунья, когда Мергир выпрямился, и ее глаза ярко блеснули при звуке собственного имени.

Что-то странное было в нем.

— Моар, — повторил Мергир, и имя кольнуло язык и небо, будто он лизнул что-то кислое и острое одновременно.

— Я спасла тебя, вали, — продолжила колдунья, — и взамен попрошу многого.

И опять все было не так. Это он пришел благодарить ее и предложить взамен все, что угодно, даже ее собственную свободу. Да, как хороший наездник, вали знал, что норовистую лошадь можно приручить, только дав ей самой сделать первый шаг.

Но это он должен был предложить ей все, что угодно. А вместо этого оставалось только сказать:

— Я слушаю тебя… Моар.

Голубые глаза смотрели куда-то внутрь него.

— Во-первых, все, кого вы взяли в плен вместе со мной, должны быть освобождены. И не просто выпущены из дворца — их сопроводят до самой границы и убедятся, что в Аргении их примут как пленников, а не как беглецов и дезертиров. Возможно, вы кого-то сможете получить взамен, не знаю. Но никто из моих людей не должен пострадать.

Мергир молчал. Он смотрел, как резвится норовистая лошадь.

— Во-вторых, — продолжила колдунья, — ты сделаешь так, что твоя третья жена, Айла, больше никому не сможет навредить. Ни Мике, ни любой другой женщине, которая будет пользоваться слишком большим твоим расположением.

Мергир криво усмехнулся. Его так и подмывало спросить, не хочет ли колдунья таким образом обезопасить себя — но он сдержался. Если вали что-то понимал, к ней это не имело никакого отношения. Хотя бы потому, что с Айлой она могла справиться и сама.

Колдунья замолчала, и он — нужно же было хоть как-то подчеркнуть свою власть! — заметил небрежно:

— Ты говорила, что попросишь многого. Есть что-то еще, чего бы ты хотела, Моар?

Она усмехнулась в ответ.

— Да. Я хочу нормальную одежду. Раз уж остаюсь здесь.

* * *

После недельного заточения в темнице Муфас понимал, что его не ждет ничего хорошего — да и знающие люди нашептали, что вали им очень недоволен. Хотя сам Муфас повода для недовольства не видел: если бы не он, мерзкая саидх так и ходила бы по дворцу как у себя дома. Конечно, проклятая аргенка околдовала Мику, и девушка была ни в чем не виновата, так Муфас и не винил ее, просто отослал от беды подальше и от колдуньи, и от вали, на пару с Хиссой. Лекарю он тоже не доверял.

Но колдунья и самого вали успела заворожить. Муфаса привели в маккеме, комнату, где вали вершил суд. Мергир восседал на устланном коврами помосте, среди горы шелковых подушек, и его черная одежда была сгустком тьмы среди этого пестрого великолепия.

Но он был не единственным темным пятном в светлом маккеме. Потому что за его спиной, облаченная в черный балахон, похожий на длинные жреческие одежды, стояла колдунья. Ее волосы безумной буйной копной обрамляли по-северному бледное холодное лицо, и ужасные пронзительные глаза горели голубым пламенем.

— Муфас, — тихо сказал вали, когда бывшего уже начальника мекатыр поставили перед ним в центре зала. — Свет ослепил твои глаза, ихтеке?

— Нет, аси хайина.

— Тогда почему, ихтеке, ты решил, что можешь в этом дворце судить и отдавать приказы, как в своем доме?

Муфас склонил голову.

— Я заботился о тебе, аси хайина.

Мергир ничего не ответил, и Муфас вовремя поднял взгляд, чтобы увидеть, как вали обернулся к колдунье. Не было слышно ни слова, но она вдруг сошла с помоста — совсем не так, как ходили изульские девушки, а быстрой и уверенной походкой. Муфас моргнул, и колдунья уже стояла перед ним. Он невольно отшатнулся, но она мягко шепнула:

— Не бойся. Это будет не больно.

И протянула к нему руку.

Она даже не коснулась его, но внезапно Муфасу стало очень тоскливо, будто вся жизнь потеряла свой смысл, и продолжать ее было совершенно незачем, не нужно, бесполезно. И это оказалось так страшно, так чудовищно одиноко, так безнадежно, что Муфас невольно подумал: «Только бы умереть!»

И умер.

IV. Принц

Дахор прекрасен весной. После зимних дождей уставшая сухая земля пропитывается водой, все вокруг зеленеет, цветет, и даже в самых нищих трущобах близ ворот Ат-Кахир на лицах молодых появляется надежда. Старые — о, они слишком много раз видели, как весна сгорает в летней жаре, забывается темными осенними ночами, смывается зимними ливнями. Они помнят, что весна — короткий вздох в бесконечном пути от рождения до смерти, бесконечном потому, что на каждую смерть придется новое рождение, и пришедшая жизнь ничем не будет отличаться от предыдущей. Но молодым все еще кажется, что они могут что-то изменить. И глупец будет пытаться сбить с них спесь, стереть необдуманную улыбку с лица, спустить с небес на землю. И мудрец, глядя в яркие юные глаза, промолчит.

Мудрец знает, что без весны не будет ни лета, ни осени, ни зимы. То, что не цвело, не росло, не знало радости дождя и жестокости зноя, не знало самой жизни. Все мы смертны, так что же теперь, и не жить?

Старый Сирук был мудр — хотя его соседи и считали иначе. С юности он работал учителем в Бишаке, соседнем с Ат-Кахиром квартале, жители которого могли себе позволить отправить детей учиться. А учителем — все это знают — становится только тот, кто ни на что больше не годен. Да и ума в этом деле не наберешься: весь день покрикивать на мелкое дурачье да пытаться вбить им в головы грамоту и счет! Нет, учителей в Дахоре, да и во всем Изуле не уважали. Хуже келих, начальной школы, был только ахас, двор сборщика податей, куда, как известно, ни один честный человек работать по своей воле не пойдет. Но ахасета, сборщика, и презирали, и боялись. Келихита, учителя, не боялся никто. Разве что самые младшие ученики.

И все же Сирук был мудр. Мало кто замечал это, однако те, кто умел слушать и слышать, могли уловить в его простых словах чистое звучание истины, не прикрытое, как у настоящих признанных мудрецов, кружевами прекрасных фраз. Дети учили Сирука не меньше, чем он учил их, поэтому он умел смотреть на все открыто и внимательно, быстро и цепко, выхватывая на коротком вдохе самую суть вещей.

Возможно, поэтому, когда весной войска вали двинулись в новый поход на Аргению, Сирук произнес задумчиво:

— Зачем идти на север? Зимой там идет снег, а лето так коротко, что деревья плодоносят всего один раз в году. Что там делать?

Над ним, разумеется, смеялись. Поход был успешным, в Дахор шли и шли обозы с награбленным, с захваченными рабами. Крепости с северной стороны границы снова заняли изульцы, и Мергир возвратился в свой город, осененный славой, почетом и особым расположением калифа. Даже о саидхстали говорить не так зло — ходили слухи, что без ее помощи в походе не обошлось.

Однако в конце лета с севера стали приходить странные вести. Аргенцы возвращали себе захваченные крепости одну за другой, и притом без боя. Снова пошли слухи, но совсем другие. Это все она, северянка. Она во всем виновата.

Сирук мягко усмехался почти беззубым ртом:

— Не нужно было нам ходить на север.

А потом добавлял чуть тише:

— А ей — на юг.

* * *

К злым взглядам Марика привыкла с детства. Пожалуй, они даже помогали — убери теперь эту постоянную волны злобы, и она могла потерять равновесие, упасть, обмякнуть, как развеваемое ветром знамя, что повисает безвольным тряпьем в штиль. Эти взгляды подталкивали ее вперед, заставляли выше держать голову, крепче сжимать зубы — и делать, вопреки им всем. Назло им всем.

Да, к злым взглядам она привыкла. К разочарованным — не очень.

Марика с самого начала пыталась объяснить Мергиру, что она не такой маг. Да, она могла одним движением руки убить, и несколькими — исцелить, но вали, конечно же, хотел большего. До Изула доходили рассказы о том, что могут северные маги, и, как и во всяких подобных историях, правды в них было меньше, чем вымысла. Даже Мергир, на редкость образованный и просвещенный человек, не представлял, что у мага есть специализация, вне которой его возможности не слишком велики. Он ждал от Марики защитной магии, ментальной, даже креационистики — она делала, что могла, прекрасно понимая, что любой толковый маг с хорошим пьентажем снимет ее заклинания. Да, иногда приходила на помощь магия Волка, непонятная, могучая, но при этом совершенно не поддающаяся контролю. С ней, догадывалась Марика, справиться мог бы далеко не каждый, но она и сама с трудом с ней справлялась. Творить привычные заклинаниябыло куда проще. И безопасней.

Но Мергир хотел большего. Марика бормотала, что без нужных книг ничего не получится — он доставал для нее любые книги. Она читала их долгими бессонными ночами, пытаясь превратить сухие буквы в живую силу ладоней — получалось так себе. Она была медиком. Немного — менталистом. Немного — убийцей. Она не умела ничего другого.

Иногда тихий голос в голове шептал ей: ты просто боишься. Ты можешь все, если захочешь. Марика трясла головой, отгоняя тень Волка. Хотя, казалось бы, теперь-то что? Она нарушила все запреты, про которые так хорошо рассказывал ей Ирги, угольная чернота ладоней однозначно указывала на это, и все-таки Марика уговаривала себя, что нельзя поддаваться. Что она еще не до конца нарушила эти запреты. Да, она убивала, но ведь делала это гуманно, почти безболезненно! Убивала тех, кто и так должен был умереть — Марика всего лишь приносила им лучшую смерть из возможных. И она делала это во имя мира. Потому что твердо поняла — мир начинается только тогда, когда заканчивается война. А война заканчивается тогда, когда одна из сторон побеждает. Что же касается магии хедийе в целом — она же и лечила при помощи нее, верно? Не Волк подчинил ее себе — она подчинила его силу своим целям. Она помогала другим. Нет, Марика не пустит его тень в себя, не будет говорить с ним. Она взяла у него то, что было ей нужно — и хватит.

Но когда захваченные с таким трудом крепости начали сдаваться одна за другой, тихий голос заметил: а ведь я мог бы помочь. Я мог бы это предотвратить. И мрачный взгляд Мергира не позволял так же легко тряхнуть головой, прогоняя ненужные мысли.

В конце концов она пришла в сад — тот самый маленький клочок зелени, нависший над обрывом и запертый между гладких высоких стен. Марика больше не жила в этих покоях, но теперь она могла ходить по всему дворцу, пользуясь большей свободой, чем сам вали. Его останавливал этикет, принятые обычаи и правила. Ее не могли остановить даже запертые двери.

Конечно, Волк уже был там. Он часто поджидал в тени, будучи и сам тенью — серой, невесомой и при этом таящей в себе бесконечную мощь. Но обычно Марика старалась не обращать на него внимания, не замечать мудрого взгляда проницательных глаз. Сейчас же она надеялась, что встретит его.

— Наконец-то, — произнес Волк и радостно ощерился.

* * *

— Я знаю, что нужно делать, — Марика начала говорить, едва ступив в покои вали, и только потом заметила толпу мужчин. Многих из них она знала — во время похода на север им всем пришлось привыкнуть к обществу саидх. Но молодого аль теку, стоявшего рядом с Мергиром, Марика видела впервые. Незнакомец был почти одного роста с вали, но куда стройнее и легче него, и красивое точеное лицо, очевидно, только-только поменяло юношескую нежность на мужскую решимость. Нет, Марика никогда раньше не встречала его — но то, с каким почтением Мергир смотрел на этого аль теку, снимало любые вопросы. Вали Дахора, третий человек в Изуле, мог так смотреть только на двух мужчин. И один из них, насколько Марика знала, был намного старше.

— Принц Садиб. — Она поклонилась настолько глубоко, насколько это позволяла ее северная гордость. По правилам Изула — непростительно неглубоко.

Но по правилам Изула ее вообще не должно было здесь быть. А принц Садиб, вероятно, знал, с кем имеет дело.

— Аси хайин. — Принц легко кивнул, а Марика невольно приподняла брови. Никто, кроме Мергира, никогда не называл ее благородной госпожой — для изульцев и «хайин» в обращении к северянке, да еще и саидх, было немыслимым. Но принца, кажется, ничего не смущало.

— Так что же следует сделать? — спросил Садиб, и в его голосе приятно сочетались достоинство, доброжелательность и интерес.

«Хорошо, — подумала Марика, подходя ближе. — Может быть, и с ним мне удастся сработаться».

Впрочем, объяснить свой замысел было не так-то легко. Pravitatis считался невероятно сложной магией. По сути это было даже не одно заклинание, а целая система, создающая особое пространство там, где маг работал с ней.

— Я хочу попробовать особое заклинания, — осторожно начала Марика, обращаясь преимущественно к Мергиру.

— В чем заключается это колдовство?

— Оно… — Марика задумалась, подбирая правильные слова, — оно искажает решения наших врагов. Те, кто хотят причинить нам вред, будут считать, что поступают правильно, но при этом допустят небольшую, но фатальную ошибку.

— Наших врагов? — с улыбкой спросил принц Садиб.

Марика пристально взглянула на него, но ничего не ответила.

— Значит, при помощи этого колдовства мы можем заставить аргенцев ошибиться, — сказал Мергир. — Что тебе для этого нужно?

Марика глубоко вздохнула. Ты можешь все, прошептал Волк у нее в голове.

— Pravitatis действует только в определенном месте, — объяснила она. — Поэтому следует поехать в приграничную крепость, которую еще не захватили аргенцы, и устроить там ловушку.

— Кассия, — кивнул Мергир. — Мы можем отправиться туда.

Повисло долгое молчание. Изульские командиры смотрели на вали и саидх со смесью интереса и недоверия, а Мергир и Марика одновременно повернулись к принцу.

— Прекрасно! — внезапно хлопнул в ладоши Садиб. Несколько человек вздрогнули. — Великолепный план, Мергир. Я расскажу отцу, что проблема на севере будет решена в самое ближайшее время.

Принц поднялся, а вместе с ним и все остальные. Марика молча наблюдала, как вали провожает Садиба и военачальников.

— Невероятно, — заметила она, когда они остались в покоях вдвоем. — Он притворяется? Или его правда не смущает, что я предложила победить северян при помощи мерзкого колдовства?

— Нет, — усмехнулся вали. — Садиб, как и я, лишен предрассудков. Если саидх, повелевающая демонами, может и хочет нам помочь — зачем отказываться?

Марика тихо фыркнула.

— Ты можешь обещать, что твое колдовство сработает? — спросил вали уже серьезно.

— Мы ведь только что убедили всех, что это лучший вариант, — удивилась Марика.

— Их мы убедили, — согласился он. — Но теперь тебе нужно убедить меня.

Марика сухо усмехнулась и покачала головой. Она уже успела выучить этот взгляд — безусловный сигнал, что пора уходить. Потому что каждый вечер опасность остаться была все сильнее.

Мергир вздохнул.

— Я не шучу, Моар.

Как обычно, произнесенное хедийе вызвало странное чувство, вроде щекотки, которое побуждало непременно ответить, отозваться, обратить внимание. Но Марика потому и открыла его Мергиру — чтобы оно больше не имело над ней силы. Чтобы в следующий раз, когда резкий голос окликнет ее посреди широкого двора, окруженного галереей…

Марика коротко зажмурилась и тряхнула головой — и, когда она вновь посмотрела на Мергира, ее взгляд был ясным и твердым.

— Я тоже не шучу. У меня нет никакого желания переезжать на женскую половину дворца, Мергир. На мужской мне нравится значительно больше.

— Ты не должна…

— Нет, — перебила она. — Место твоих жен и любовниц — там. Мое место — здесь. Так я принесу значительно больше пользы.

И она почти выбежала из комнаты — пока он снова не произнес ее хедийе, и ей снова не пришлось бы бороться с собой и не откликаться сразу, мгновенно…

А может, дело было и не в хедийе вовсе?

Марика бесшумно шла по темным коридорам дворца, и ее черный балахон сливался с окружающей тьмой.

И если хедийе ни при чем — то в чем было дело тогда, в школьном дворе, когда ее звал Лис?

Она влетела в свою комнату так быстро, что не сразу заметила гостя в ней. А когда заметила, резко остановилась.

«Они издеваются?!» — Марика чуть было не воскликнула это вслух, но с трудом удержалась и сдержанно склонила голову.

— Прошу простить меня, госпожа, — на аргенском обратился к ней принц Садиб. — Я не хотел обижать вали — но главной причиной, по которой я приехал в Дахор, было увидеть вас. Надеюсь, вы согласитесь уделить мне немного времени.

Его произношение было чистым, без капли южного акцента, что в сочетании с изульской обходительностью звучало необычайно красиво.

— Конечно, ваше высочество, — ответила Марика также на аргенском. — Я слушаю.

— Я хочу мира для своей страны, — мягко начал он.

Марика невольно подняла брови.

— Я знаю, о чем вы думаете, — слабо улыбнулся принц, — но я не калиф. Не я решаю, с кем Изул будет воевать и на кого нападет, когда мой отец снова начнет терять популярность.

— Если война затянется, он потеряет еще больше, — невольно заметила Марика.

— Я знаю, — кивнул принц. — А еще больше потеряет Изул. Поэтому я и приехал увидеть вас.

— Я пока что не улавливаю связи. Что я могу сделать? — Она вдруг прищурилась. — Или вы хотите, чтобы я перестала помогать Мергиру?

— Вовсе нет! — воскликнул принц. — Наоборот, я хочу, чтобы вы и дальше нам помогали.

На этот раз Марика просто вопросительно наклонила голову.

— Я слышал, что у ваших жрецов есть легенда. О Короле Леса.

— Эта легенда старее, чем Культ, — сухо заметила Марика.

— Вы ее знаете? — принц не дал себя отвлечь.

Она ответила не сразу.

— Удивительно, что о ней знаете вы, — заметила Марика наконец. — Разве учение о Великой Матери не запрещает изучать такие еретические истории?

Принц слегка усмехнулся.

— Великая Матерь велит идти путями любви. Я думаю, желание закончить войну — это правильный путь.

Марика только вежливо улыбнулась в ответ.

— Вы же знаете эту легенду, — его голос стал тверже, и лицо при этом удивительным образом стало походить на Мергира, хотя кроме смуглой кожи и темных волос у них не было ни одной схожей черты.

Марика молчала.

— Помогите мне, — попросил Садиб. — Я хочу найти Корону.

— И сделать калифа новым Королем? — наконец не выдержала она.

Принц снова усмехнулся.

— Новый Король должен быть новым, не так ли? — И его темные глаза озорно сверкнули.

«Прекрасно, — подумала Марика мрачно. — Мне втягивают в государственный переворот».

Но одновременно тихий голос в голове говорил: а почему бы и нет? Марика видела и чувствовала достаточно, чтобы убедиться — Садиб искренен в своем желании мира. Это ли не черта по-настоящему мудрого правителя? Более того, его знание языка и культуры Аргении говорило о возможности контакта, компромисса, договора между двумя государствами. Ну и наконец, из всех догматов религии Изула, закостенелой и нетерпимой, он упомянул тот, что был Марике понятнее и ближе всего.

Да, пожалуй, он мог бы быть новым Королем.

И тут же, в противовес шепоту Волка прозвучал другой голос, жесткий и строгий: а как же Элия? Ведь она тоже искала Корону. И тоже — да, Марика, кому, как не тебе знать это! — достойна была ее получить.

— Так вы поможете мне? — спросил принц, устав ждать ответ.

— Я… подумаю, — медленно проговорила Марика. — Но сначала мне нужно решить проблему на севере.

— Если вы поможете мне, эта проблема тоже будет решена, — заметил принц.

— Возможно, — согласилась она. И добавила про себя:

«Но я не уверена, не возникнет ли другая. Куда более серьезная».

V. Кассия

Крепость переходила из рук в руки столько раз, что лишь самые дотошные историки смогли бы восстановить, кем она была основана. Более поздние строения сочетали в себе черты как классической аргенской архитектуры, так и изульской, а на стене в часовне изображение Ладони Матери было нарисовано поверх Древа Королевы. В одном месте верхний слой откололся, и из безымянного пальца Ладони поднимались черные ветви Древа.

«А ведь, быть может, так оно и есть на самом деле», — подумала Марика, рассматривая роспись, потемневшую от чада благовоний и дыма жертвенных костров. В часовне было холодно и сыро — жрецы Великой Матери теперь редко добирались до приграничных крепостей. Марика постояла еще немного, поправила в который раз неудобную кожаную куртку. С тех пор, как Мергир научил ее ездить верхом, от балахона пришлось отказаться, сменив его на куртку, штаны и сапоги для верховой езды, но Марика все еще скучала по свободному покрою, мягкой ткани, широким рукавам.

Она вздохнула, приложила к влажной штукатурке руку и прошептала заклинание. Там, где Марика прикоснулась к стене, та на мгновение потеплела, а ладонь пронзил жар. Она отняла руку и быстро вышла из часовни: сегодня предстало обойти еще добрую половину крепости, а дальше — окрестности.

И всюду за Марикой следовала серая тень Волка. Он принюхивался к затхлому воздуху пустынных коридоров, темных подземелий, холодных залов, и хищно скалился всякий раз, когда ее ладонь касалась влажных стен.

Несколько дней спустя, поздним вечером, когда Мергир и Марика ужинали с вали Кассии, раздались крики, а затем один из мекатыр явился со словами:

— Мы поймали лазутчика.

Марика внезапно почувствовала, что у нее дрожат руки.

У нее получилось.

Мергир и вали тут же вскочили и поспешили следом за мекатыр, а она побрела следом, совершенно оглушенная тем, что заклинание сработало. Кажется, Марика и сама не верила в то, что это возможно.

Мекатыр отвел их к одной из темниц, куда уже успели доставить пленника. У двери он помедлил.

— Осторожно, аси хайина. Это их колдун. Мы отобрали у него его медальон, но кто знает, на что способны эти саидх... — Мекатыр осекся и виновато глянул на Марику: — Простите, благородная хайин.

Она лишь слабо кивнула в ответ.

— Ты же сможешь защитить нас, Моар? — спросил Мергир, обернувшись к ней. Усилием воли Марика заставила себя успокоиться и на этот раз кивнула уверенно.

Дверь отворилась, из-за спин мужчин было видно только макушку пленника — спутанные медово-золотистые волосы. А у дальней стены темницы, в самом темном углу шевельнулся рыжий всполох, иЛис сказал с тихим смехом:

— Здравствуй, Волк.

* * *

Когда Марика странствовала по Аргении, пытаясь при помощи бесполезного школьного пьентажа заработать если не блестящую репутацию, то хотя бы немного денег, в одной из Королевой забытых деревень ей повстречался странствующий зверинец. Наибольшим спросом у толпы пользовались, разумеется, диковинные звери из Изула, особенно гигантские рептилии, похожие на огромных ящериц с длинной зубастой пастью и шипастой толстой шкурой. Однако удовольствие посмотреть на «каркадила» стоило дорого, и бедной публике приходилось довольствоваться чем попроще: хромым медведем, тупорылым вепрем, парой шустрых хорьков — и волком.

Марика заплатила за вход услугой: одного из держателей зверинца накануне куснул хорек, и рана сильно воспалилась. Такое лечилось проще всего, но вызывало не меньшую благодарность — в придачу к паре монет и ужину Марике разрешили посмотреть на зверей бесплатно. Ни «каркадил», ни медведь, ни шустрые хорьки, впрочем, не вызвали у нее особых чувств, кроме брезгливой жалости. Но у клетки с волком Марика остановилась надолго.

Места между кривыми прутьями было совсем немного — но зверь все равно ходил по клетке кругами, ступая точно след в след по загаженному полу. Он не останавливался ни на мгновение, проходя мимо Марики снова и снова, и всякий раз мелькала рана на исхудавшем боку. В конце концов она не выдержала. Протянула руку к прутьям и тихо позвала:

— Моар.

Волк оступился и потрусил к ней, сбиваясь со своего неизменного пути.

— Теакх, Моар, — прошептала Марика. Зверь затравленно глянул — но сил сопротивляться магии, пусть даже совсем слабой, у него не было. Он подошел и послушно привалился к кривым прутьям. А Марика прижала ладонь к раненому боку и произнесла заклинание. На исцеление волка у нее ушло куда больше сил, чем на исцеление человека.

Когда утром хозяева зверинца проснулись, они обнаружили, что все клетки пусты.

«В этом вся разница, — думала Марика, ходя кругами по самым роскошным покоям крепости Кассия. — Их было, кому отпустить. А кто отпустит меня?»

Решилась она под утро. Первым делом проскользнула неслышной тенью в комнаты Мергира и вали крепости и наложила на обоих крепкий сон. Затем усыпила всех мекатыр и стражников.

А потом спустилась к темнице.

* * *

Три движения руки, сведенной от напряжения судорогой. Легкое, в сторону — скрипит тяжелый засов, дверь распахивается в темноту. Быстрое, крутящее — в воздух поднимается яркий голубой шар, заливая влажные стены мертвенным светом. И, наконец, медленно и широкое — заклинание, подавляющее любые звуки. Пока Марика не закончила со всем этим, она старалась не смотреть в сторону дальней стены. Но, когда звуковая завеса прошуршала вокруг, и воцарилась полная тишина, не смотреть было уже невозможно.

Он сидел на полу, прикованный цепями к стене, и его глаза были черными, как безлунная осенняя ночь. Марика неуверенно шагнула к нему. Нужно было что-то сказать, но губы пересохли, слиплись, и с каждым проведенным в молчании мгновением сделать это было все сложнее.

Он изменился. Длинное лицо утратило утонченность, черты стали жестче, крупнее. Медовые волосы теперь топорщились во все стороны и челка больше не падала на глаза. Через скулу шел недавно затянувшийся длинный шрам, от угла брови к подбородку, а поверх него красовались свежие синяки и ссадины. Нижняя губа распухла и кровоточила. Балахон был разодран в нескольких местах — на локте, плече, колене, но Марика все еще старалась не смотреть. И все равно видела, и ладони горели, желая помочь, исцелить, исправить…

Она сцепила руки перед собой и спросила сухо, с трудом разлепив губы:

— Что с тобой сделали?

Кит слабо усмехнулся и ответил небрежно:

— Задавали вопросы.

Марика на мгновение зажмурилась — пряча за веками любые чувства.

— Это ведь был ты? — спросила она, глянув зло — надо же было куда-то деть то, что за веками не помещалось. — Все наши крепости помогал взять ты?

— Наши? — спросил он, и в голосе больше не было напускной легкомысленности. Темные глаза горели.

А ей тут же стало легче. Руки перестали дрожать, а ладони — гореть, и она повторила с силой, уверенно и четко:

— Наши.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга — Волк и Лис — прожигая злобой сырой воздух темницы, а потом Кит вдруг вздохнул устало и прошептал:

— Я же просил тебя остаться.

Руки снова задрожали.

— Я именно поэтому просил тебя остаться, — продолжил Кит, и хотя его голос звучал сердито, рукам это не помогало. Скорее наоборот. — Знал ведь, что тебя обязательно кто-нибудь во что-нибудь втянет, использует, подставит… Как ты вообще тут оказалась?!

— Я попала в плен на Танияре.

Кит непонимающе посмотрел на нее.

— Это где разгромили лагерь ди Спазы? Что ты делала там?

— Была военным медиком.

— О, твари, — выругался он еле слышно. — Значит, это говорили о тебе. И после всего, что ты увидела во время похода, ты можешь помогать им?

— Да! — прошипела Марика. Руки снова упокоились. — После того, что случилось в Казире, после того, что я видела каждый день в лагере, после того, как ди Спаза отобрал мой пьентаж и посадил на цепь, как собаку!..

Темные глаза Кита расширились.

— А потом я попала в плен к изульцам, — не унималась Марика, — где со мной обращались лучше, чем при дворе в Кастинии, где меня уважали, а мои способности — ценили! Попала в страну, где больше половины населения грамотны, а мои познания в гигиене и фармацевтике не превосходят того, что знает каждый умный человек! Так почему, объясни мне, я должна помогать не им, а необразованным темным хамам, среди которых жила на Севере?

Кит ответил не сразу, а когда заговорил, это был еле слышный шепот:

— Но ведь это не твоя страна.

— Моя мать — сантинелка, мой отец — изулец, — вскинула голову Марика, тряхнув темными кудрями. — Какая страна должна быть моей?

На этот раз он не ответил ничего. Только сидел, понурив голову, и постепенно ее руки снова начали дрожать.

— Кит, — неуверенно позвала Марика, шагнув ближе.

Он поднял на нее черные глаза.

— Я не хочу воевать ни на чьей стороне, — сказала она. — Я хочу только, чтобы никто больше не воевал.

Кит еле заметно приподнял одну бровь.

— Если Аргения сдастся, будет мир, — пояснила Марика.

Он поднял обе брови.

— Ты считаешь, что это не так?

— Я считаю, что ты помогаешь тем, кто затеял эту войну, — пожал плечами Кит и тут же резко вздохнул от боли.

Она больше не могла сопротивляться желанию своих рук. Пересекла пустое пространство между ними за три широких шага, опустилась на колени, положила ладони на избитое лицо. Кит слабо улыбнулся под ее пальцами.

— Что они сделают со мной? — спросил спокойно.

Марика ничего не ответила, сосредоточившись на неровной израненной коже под ладонями. От него шел тяжелый сильный запах, такой непривычный после умащенных благовониями изульцев — пота, крови, пыли… Леса.

— А ведь я правда собирался вернуться, — сказал Кит тихо.

Марика встретилась с ним взглядом и вздрогнула.

— Все это время я думал о том, — продолжил он, — как поднимусь по дороге от Тремпа — а там меня будешь ждать ты.

— А мне в этой истории ты отвел какую роль? — сухо усмехнулась Марика, возвращаясь к ссадинам и кровоподтекам. — Ждать?

На этот раз настала очередь Кита промолчать. Марика медленно перемещала ладони по его лицу, шее, плечам, груди. Нащупала два сломанных ребра.

— Выдохни, пожалуйста, — попросила тихо. Убедилась, что нет осколков рядом с легким, зафиксировала кости. Руки уже покрыла толстая корка, и кожу нещадно саднило — но она боялась прерваться. Сейчас, пока Кит молчал, можно было притвориться, что это просто очередной раненый, больной, которому нужна ее помощь.

— Марика, — позвал он тихо. Она тяжело вздохнула — до ног добраться не успела. «Ну и пусть хромает», — подумала сердито и подняла взгляд.

— Они убьют меня, — сказал Кит совершенно уверенно. — Возможно, просто запытают до смерти — но живым я отсюда точно не выйду.

Марика поднялась на ноги. Достала из кармана смоченный духами платок и начала методично протирать ладони.

«А смысл? — пронеслось в голове. — Все равно ведь черные».

— Помоги мне, — сказал Кит. — Я не прошу тебя принять мою сторону, или любую другую сторону — просто помоги мне выбраться отсюда.

Она протирала ладони.

— К тварям войну, Аргению, Изул, весь мир, — он старался говорить спокойно, но слова лились все быстрее, — но ведь это ты прибежала тогда к озеру в грозу. Это ты подала мне руку над пропастью. Пожалуйста, Марика.

Марика аккуратно сложила платок и убрала в карман.

— Ты знаешь, что я теперь могу усыпить целый замок? — сказала она с усмешкой — и ушла, не дожидаясь его ответа.

Три движения. Мягкое, короткое — завеса тишины собралась у нее в ладони липким пухом. Круговое, резкое — мертвенный свет погас, оставляя на коже темную пыль. И быстрый щелчок пальцами — после которого в темноте тихо звякнули цепи.

* * *

Потом, много лет спустя, она пыталась понять, в какой же момент все-таки ошиблась? Где была точка невозврата, с которой все пошло не так? Когда она решила поехать в Кассию? Когда накладывала Pravitatis на стены крепости? Когда спустилась в темницу? Когда вышла из нее?

Когда прибежала к озеру?

Когда протянула руку над пропастью?

* * *

Марика сидела на кровати, обхватив колени руками, все еще полностью одетая — даже подумать о сне было невозможно. Дальше по коридору в своих покоях крепко спал Мергир, поскольку она так и не сняла с него чары. Ей нужно было еще время, чтобы подумать, побыть одной. Впрочем, пусть спит. Он явно не высыпался в последние дни.

Когда все проснутся, когда обнаружат, что Кит сбежал — что Марика будет делать? Заподозрит ли ее Мергир? А если нет, то сможет ли он убедить других, что саидх тут ни при чем? Впрочем… А надо ли их убеждать? Ведь это она отпустила Кита. Это правда. Если она сама об этом скажет — что будет тогда?

И не надо ли ей было сбежать вместе с Китом? В груди стало холодно, когда эта внезапная возможность — очевидно, упущенная, — вдруг открылась Марике. Она могла уйти с ним. Почему она этого не сделала?!

«Но ведь он не об этом тебя попросил», — горько улыбнулась Марика. Выпрямилась, расправила плечи. Нет, она никому ни о чем не расскажет. Это ее дело. И это она — маг. А если Мергиру или другим изульцам что-то не нравится, они могут попробовать от нее избавиться. Марика коротко усмехнулась, — Волк блеснул клыками — представив себе это.

Внезапно ей послышался какой-то шум, и она спустила ноги с кровати. Прислушалась. Так и есть — голоса, шаги.

«Проснулись», — подумала со вздохом — но сейчас Марика уже была готова встретить их. Поднялась, подошла к двери, распахнула ее — не хотела, чтобы ее застали в комнате, где было так немного пространства для действия. На всякий случай.

В коридоре было темно. Марика вгляделась в черноту, ожидая, как из нее появятся Мергир и остальные изульцы. Задержала дыхание, когда из-за поворота показалась одинокая фигура, но пару неровных ударов сердца спустя она рассмотрела, что это точно не Мергир. А потом ее сердце застыло. Потому что это был Кит.

— Что ты… — начала она, но он махнул рукой, и воздух вокруг зашуршал, обволакивая тишиной. Бросил коротко:

— Идем. Быстро.

Сердце бешено заколотилось.

— Кит, они уже проснулись, — торопливо заговорила она. — Мы не сможем выйти так просто…

Он быстро покачал головой, и его лицо было собранным и уверенным, совсем не таким, как раньше, в темнице.

— Поверь мне, — сказал Кит, ровно, убедительно, и его голос был тихим и вкрадчивым… Как голос Лиса.

Марика отступила на шаг. И только сейчас увидела — у него на шее не было пьентажа. Но при этом она чувствовала завесу тишины вокруг них…

— Кит. — Голос звучал глухо. — Что происходит?

Он напрягся — чуть-чуть, еле заметно — и повторил только:

— Идем.

И снова провел рукой — на этот раз создавая и иллюзию тоже. Пряча их.

— Кит! — повысила голос Марика — и тут же обернулась, потому что в темноте, за поворотом, снова раздались шаги. По звуку было ясно, что людей много, на стенах плясали отблески факелов и спутанные тени. А потом раздались голоса. И говорили они по-аргенски.

Марика резко развернулась к Киту, в голове стало нехорошо — от резкого движения? Одно короткое мгновение она смотрела ему в глаза — и поняла все.

— Pravitatis, — прошептала она.

— Прости, — сказал он тихо. — Ты же не думала, что действительно сможешь обмануть меня, Моар?

— Ты знал, что мы поедем сюда. — Марика не спрашивала, но Кит все равно кивнул.

Еще одно мгновение она смотрела на него — и тут новая догадка едва не сбила ее с ног, и с громким воплем: «Мерги-и-и-ир!» Марика кинулась по коридору, вырываясь из завесы тишины и обмана.

— Стой! — заорал Кит и побежал за ней, но было уже поздно. Она повернула за угол, пробежала мимо удивленных аргенцев под страшный окрик Кита: «Не трогать ее!», ворвалась в комнату, где на кровати лежал, раскинув руки, огромный, неподвижный…

Марика бросилась к нему в тот момент, когда Кит ввалился следом и повторил, тяжело дыша:

— Не трогать ее.

Она судорожно приложила руки — шея, сердце, лоб, запястья, и ладоням стало мокро и горячо, его кровь была еще теплой, еще живой.

Стояла абсолютная тишина, как будто разом создали десяток звуковых завес.

Спустя вечность Марика наконец замерла — потому что даже кровь на руках начала застывать. Подняла их и долго рассматривала черные ладони. А потом развернулась к Киту.

Его лицо больше не было ни собранным, ни уверенным.

— Прости, — прошептал Кит совершенно неубедительно.

Марика поднялась на ноги. Медленно обвела взглядом мужчин вокруг, их непривычно бледные лица, настороженные, чужие…

Она не знала, что ее выдало тогда. Глаза, руки? Мысли? Вряд ли, Марика и сама не знала, что сделает в следующий момент.

Но Кит успел. В то мгновение, когда ее пальцы сжались в кулаки, он выбросил перед собой скрещенные руки. Сила заклинания все равно отбросила его назад, в коридор — но, во всяком случае, он выжил.

В отличие от всех остальных.

VI. Нараго

Жителей Нараго объединяла одна общая черта — все они обладали железными нервами. Быть может, дело было в особом климате, в густых лесах Карниворы, подступавших к городку с востока — а может, вовсе даже в реке Сенья, протекавшей в нескольких милях к югу. Нет, влияние реки на влажность и круговорот воды, на плодородность полей и количество летних дождей было совершенно ни при чем. Просто прямо по ней проходила граница с Изулом. Поэтому слабонервные в Нараго не приживались.

И все же даже самые смелые головы покрылись преждевременной сединой, когда началась война. Изульцы и аргенцы пересекали Сенью несколько раз — к счастью, всякий раз куда западнее Нараго. И все же его жители не на шутку беспокоились о состоянии городских укреплений. Они понимали — если стены и ворота выстоят в первой быстрой атаке, дальше войска, вероятнее всего, не станут тратить время на осаду. Если не выстоят… Именно от таких мыслей в волосах нарагцев и появлялись серебряные прядки.

Однако сидеть без дела было не в их правилах. Летом окружавшие город валы ощетинились частоколом из толстых бревен — леса пригодились. Следом за этим появились толстые, обшитые железными полосами ворота, а осенью над ними выросла дозорная башенка. Урожай был богатым — нарагцы встретили зиму в твердой уверенности, что переживут ее.

Однако весной Изул снова перешел в наступление, захватывая один за другим южные замки и крепости. Нараго не был ни тем, ни другим, располагался слишком близко к карниворским лесам, вдалеке от главных трактов, и все же… И все же Сенья была тут, рядом. Быстрая, бурная, но не очень глубокая. При желании — и сухой погоде — ее можно было пересечь вброд.

Они ждали изульцев каждый день — каждый долгий, жаркий день лета. Но изульцы не приходили. Вместо них однажды теплым вечером у ворот возник человек в пыльном буром балахоне и с яблоком в руке.

— Кто таков? — строго спросил с башенки дозорный, когда путник остановился: на закате ворота запирали.

Тот задрал голову, широко улыбнулся и с хрустом надкусил яблоко.

— У вас тут дверь не закрыта, — заметил он весело.

— Какая дверь? — не понял дозорный.

— Большая, — путник махнул рукой, и тяжелые ворота медленно распахнулись. Дозорный перегнулся через перила башенки и чуть не упал, пытаясь рассмотреть происходящее прямо под ним.

— Эй! — закричал он вниз. — Ты что творишь?!

— Помогаю это исправить! — раздался веселый голос с другой стороны ворот. Дозорный бросился к противоположным перилам, чтобы увидеть, как путник идет по пустынной центральной улице Нараго, догрызая яблоко.

* * *

Он назвался Дором. Работал много, денег просил мало. Внезапно исчезал, так же внезапно появлялся. Всем детям в Нараго дарил яблоки.

Было начало лета. Посадские яблони недавно отцвели.

* * *

Второй маг появился зимой: тихо и незаметно вошел в город пасмурным холодным днем. Пожалуй, сходу никто бы и не заподозрил в нем мага — вместо балахона незнакомец носил простую рабочую куртку и штаны, и на шее у него не было видно амулета. Только одно выдавало мага: двери открывались еще до того, как он прикасался к ним.

Полдня маг ходил по Нараго и спрашивал, где бы ему найти Дора. Жители в ответ могли только пожать плечами — они-то прекрасно знали, что их мага нельзя найти нигде. Это он мог найти тебя. Однако, когда алькальд сказал об этом прямым текстом, незнакомец сверкнул темными глазами и сказал с усмешкой:

— Вы просто не пробовали.

Обвел взглядом центральную улицу, на которой они стояли, прищурился. Усмехнулся еще шире. Зашагал в сторону городской площади, у дальнего дома нагнулся и поднял что-то с земли. Алькальд присмотрелся. Кажется, это был огрызок яблока.

В этот момент из-за угла дома появился Дор. Он тоже давно не носил балахона, позаимствовав одежду у работяг со стен, но амулет на шее по-прежнему напоминал о том, кто он.

Ну и вездесущие яблоки, конечно.

— Как ты нашел меня? — спросил Дор другого мага, и алькальд удивился. Он еще ни разу не слышал, чтобы этот голос звучал так недружелюбно.

Незнакомец поднял руку с огрызком.

— По запаху.

* * *

— Что было дальше? — глухо спросил Дор. Он ел не спеша, молчал все время, пока Кит рассказывал, и сейчас впервые подал голос. И звук этого голоса не предвещал ничего хорошего.

— Марика сбежала. Убив всех, кто попался ей на пути. К счастью, треть моих людей в этот момент была в другой части крепости.

— К счастью? — переспросил Дор тем же бесцветным голосом.

— Было бы лучше, если бы она не оставила в живых никого? — резко вскинул голову Кит.

Дор ничего не ответил на это и опустил взгляд на тарелку.

— Как ты нашел меня? — снова спросил он. — Это не так легко сделать.

— Если пользоваться только тем, чему нас учили в Кастинии, — согласился Кит. — Почему ты прятался?

— Вероятно, не хотел, чтобы ты меня нашел? — усмехнулся Дор, однако лицо оставалось серьезным.

— Почему?

Дор снова не ответил. Тщательно соскреб остатки гущи, наклонил тарелку, собирая последние капли бульона. Щи были так себе, однако Кит смел свою порцию мгновенно. Последний раз ему удалось нормально поесть… давно.

До Кассии.

Дор опустошил тарелку и отодвинул ее от себя. Отложил в сторону ложку. Неведомо откуда, как обычно, достал яблоко. И только после этого встретился с Китом взглядом.

— Знаешь, зачем они нужны? — спросил он, поднимая руку. Зеленый бок яблока слабо блеснул в слабом свете свечи.

— Зачем? — с интересом наклонил голову Кит. Этот вопрос занимал его с самой первой встречи с Дором — но он никогда не думал, что узнает ответ.

— Каждый раз, когда я его дарю, кто-то улыбается, — Дор сам улыбнулся, на этот раз мягче, более искренне — но глаза все еще были настороженными. И грустными. — Будет жаль с этим расставаться.

— Ты так и не ответил, почему ты скрывался от меня, — заметил Кит.

Дор надкусил яблоко.

— Ответил, — сказал он, внимательно рассматривая исходящую соком мякоть. — Но ты пока что все равно не сможешь понять мой ответ. Поэтому расскажи мне лучше, зачем я тебе понадобился. И как это связано с тем, что ты в очередной раз предал Марику.

Кит замер. Первой, инстинктивной реакцией было соврать, выкрутиться, убедить, что все не так и он тут ни при чем — но Кит почему-то точно знал, что с Дором так не получится. Поэтому он спросил:

— Ты ведь помнишь ту карту?

— С кружочками?

— С Кругами.

Дор снова откусил от яблока.

— Допустим.

— Мне нужно найти Марику. Прежде, чем она доберется до центра этой карты. До Карниворы.

Дор внимательно посмотрел на него — совершенно так же, как только что смотрел на яблоко.

— Карнивора — это вот там, — он кивнул на стену справа от тебя. — Я тебе нужен, чтобы проводить туда?

Кит вздохнул. Щелкнул пальцами, яблоко выскользнуло из руки Дора и подплыло по воздуху в его онемевшую на мгновение ладонь. На пробу надкусил — да, оно было точно таким же на вкус, как и тогда.

— Ты мне нужен, чтобы Марика не убила меня сразу же, как только увидит, — сказал Кит спокойно.

— И ты считаешь, что не заслужил этого? — неожиданно весело спросил Дор.

— Заслужил, — серьезно ответил Кит. — Но ее нужно остановить. И никто, кроме нас с тобой, с этим не справится.

* * *

Когда-то они уже шли вместе по дороге. Кит смотрел на утоптанную пыль, мучился от жары и пытался понять, что на уме у Дора, — а тот шутил и не говорил ничего толкового. Сейчас, впрочем, все было по-другому. Солнце скрывали плотные низкие облака, холодный ветер пролетал над убранными полями, а Дор молчал и очень редко улыбался. Да и дорожная пыль была здесь другой — в сторону Карниворы мало кто ходил даже в мирное время, а сейчас и подавно. Эти леса пользовались дурной славой: слишком часто из них никто не возвращался. Вроде бы это подтверждало догадку Марики, но про многие аргенские леса можно было сказать то же самое, и магия тут была совершенно ни при чем.

«Вот мы и проверим», — бодро думал Кит, шагая впереди отряда. Дор только кивнул, когда Кит представил ему своих «ребят», тех, кто выжил в Кассии. «Ребята» ехали верхом, но оба мага шли пешком, задавая темп, поэтому продвигались они не быстро. Кит предложил было Дору коня, но тот покачал головой и сказал странное: «Этот путь я должен пройти сам», и Кит махнул рукой. В конце концов, идти им было недалеко.

Дорога ненадолго углубилась в лес и закончилась на старой вырубке. Дальше вела лишь тропинка, все более неприметная под сенью густых темных елей.

А потом они уперлись в стену. Нет, тропинка продолжала уходить вперед, в полумрак чащи, и казалось, что по ней можно пройти и даже проехать верхом — но Кит видел еле заметное колебание, легкую дрожь, будто воздух стекал в этом месте сверху вниз, подобно водопаду. Дор, шедший следом, остановился рядом с Китом и поднял руку, приложив ее к прозрачной стене.

— Мы через нее не пройдем, — заметил он, погладив дрожащий воздух. — Лошади пройдут, а мы — нет.

— Лошади? — удивился Кит, тоже прикасаясь к стене сознанием.

— Она пропускает только зверей, — пояснил Дор, глядя наверх. Невидимая преграда уходила в бесконечность, прямо в небо — Кит задрал голову и увидел, как высоко над ними пролетел ворон.

— Хм… — задумался он. — А что, если?..

— Не советую, — прервал его Дор. — Лошади уйдут, а люди останутся. И весьма злые.

— Почему?

— Потому что падать с седла никто не любит.

— Откуда ты знаешь, что все так и будет? — прищурился Кит.

Дор демонстративно развел руками.

— Я вообще-то не только яблоки умею создавать, — усмехнулся он. — Это классическая murus — только очень тонко сработанная.

На этих словах Дор окинул стену странным взглядом. Как будто… с гордостью?

— Ты можешь провести нас? — спросил Кит, продолжая изучать стену мысленно. Она казалась совершенно непроницаемой.

Дор ответил не сразу.

— Не здесь, — наконец сказал он и прошел мимо Кита, уверенно направляясь вдоль стены на юг.

* * *

Лес был совершенно одинаковым на вид с обеих сторон от них — и все равно Киту казалось, что слева он другой. Что слева от него… Лес.

Дор шагал впереди и все время держал руку у стены, будто гладил невидимую дрожащую поверхность. Иногда он бросал взгляд влево, и один раз при этом улыбнулся. Очень странно улыбнулся. Грустно и радостно одновременно.

Они переночевали на небольшой опушке, прилично отойдя на юго-восток от стены — Киту совершенно не хотелось спать рядом с ней. На привале Дор стал куда больше похож на себя: смеялся, раздавал всем яблоки, а главное, излучал то непонятное, необъяснимое, но совершенно ясное чувство… Кит не мог подобрать нужного слова, пока не увидел это на лицах ребят из отряда. Изумление. И потом, чуть позже — узнавание. Да, пожалуй, именно так было с Дором всегда. Сначала он изумлял.

А потом ты понимал, что знал его всю жизнь.

* * *

Ночь прошла тихо. Кит чувствовал прочный купол защитного заклинания, наложенного Дором, и потому позволил себе уснуть по-настоящему, спокойно и глубоко. Когда они вернулись к стене, утренний туман еще не успел подняться. Сегодня Дор уже почти не обращал на нее внимания — однако снова стал задумчивым и молчаливым.

И начал собирать опавшие листья.

Кит не предавал сперва этому значения, однако вскоре в руках у Дора появился целый букет, отливавший красным, рыжим, желтым, охрой, бледно-зеленым…

— Зачем они тебе? — не выдержал Кит.

Дор улыбнулся, рассматривая листья.

— Ты когда-нибудь думал о том, как умрешь?

Кит не сразу нашелся, что ответить. Они шли по лесу, под копытами лошадей хрустели тонкие ветки, шуршала листва, птицы о чем-то кричали над головой, Кит думал о том, останавливаться ли днем на привал, или идти до самого вечера, и сколько им вообще еще идти…

Нет, он не думал о том, как умрет. Он был слишком занят.

Кит нетерпеливо тряхнул головой.

— Нет.

Дор повертел букет в руках, а затем отбросил его в сторону — тщательно отобранные листья легли ярким пятном поверх бурого ковра прелой мертвой листвы.

— И хорошо, — сказал он внезапно легко. — Нечего об этом думать.

Кит раздраженно фыркнул, но ничего не ответил. Ему и впрямь было, чем занять голову.

Но подумать толком Кит не успел. Когда они переходили овраг — мелкий ручей пересекал стену, тихо журча и перекатываясь по замшелым камням — внезапно, в одно и то же мгновение все их лошади упали замертво. Кто-то из наездников успел выдернуть ноги из стремян и спрыгнуть на землю, другие нет. Поднялся страшный шум и неразбериха, и вдруг с другой стороны оврага раздался оклик:

— Мехар!

Кит, который помогал одному из своих людей выбраться из-под придавившего его мерина, медленно поднял голову.

На обоих склонах оврага стояли лучники — широкий покрой одежды и длинные кольчуги безошибочно выдавали в них изульцев. Кит внимательно обвел взглядом каждый направленный на него наконечник прежде, чем посмотреть наверх. Там верхом на очень красивом вороном жеребце восседал высокий худой мужчина, явно большой начальник, судя по богато украшенным темным золотом доспехам и породистой лошади. А рядом с ним, тоже верхом…

Она выглядела почти точно так же, как во время их последней встречи, только у куртки появился серый меховой воротник — волчий?.. И еще волосы, черные спутанные кудри, казалось, стали еще пышнее, буквально торчали во все стороны, вопреки всем законам природы. Впрочем, Волк ведь тоже не хотел подчиняться законам Леса, верно?

Кит пристально смотрел на нее — но Марика не удостоила его взглядом. Она не сводила глаз с Дора.

«Ну конечно», — мрачно подумал Кит — и тут же оборвал себя на этой мысли. Он ведь именно на это и рассчитывал, правильно?

— Что ты здесь делаешь, Дор? — спросила Марика, и голос у нее был совершенно ледяным. Безжизненным.

— Гуляю, — весело ответил тот, и Киту захотелось его пнуть. Нашел время шутить.

Хотя… На это он ведь тоже рассчитывал?

И потому, как дрогнуло мертвое лицо Марики, он понял, что рассчитывал правильно. Ну, разве что на отряд изульцев в придачу к ней не заложился.

И на то, насколько сильно она изменилась.

Марика подняла руку в черной кожаной перчатке, сжала кулак — и один из людей Кита упал. Он сделал это так же бесшумно, как лошади до того — пожалуй, ни разу в жизни Кит не видел, чтобы кто-то умер так быстро.

Он быстро обернулся к Дору.

Тот больше не улыбался.

— Отойди от него, — велела Марика. — Сними с себя пьентаж — и отойди.

Дор повернулся к Киту. Внимательно посмотрел в глаза. И в тоже мгновение Кита накрыло мягкой волной, усыпляющей и укутывающей его со всех сторон, прижимающей к земле…

Уже падая, он увидел, как Дор снял с себя пьентаж и отбросил его далеко в сторону. Как один из изульцев быстро подобрал его. Как Дор, высоко подняв руки, пошел навстречу к Марике. И, уже уплывая в теплую тьму, Кит услышал ее крик: «Что ты творишь?!». И ответ Дора:

— Спасаю. Тебя.

VII. Стена

Тишина, мир, покой. Сколько осеней прошло с тех пор, как Кит мог позволить себе насладиться всем этим? Сколько ночей он спал неглубоко, поддерживая сознание магией — только чтобы не пропустить, не дать застать себя врасплох, не ошибиться? Сколько миль прошел, постоянно оглядываясь, осматривая все вокруг и ничего не замечая, потому что весь мир поделился на то, что опасно, и то, что не имеет значения?

И вот теперь он наконец мог отдохнуть. Расслабиться. Уснуть. Теплая тьма окутала его, спеленала руки и ноги, окружила тело успокаивающей заботой, мягкой нежностью, ласково шептала слова поддержки и оправдания, как шелест прибоя, шорох листвы, тихое дыхание ветра… Темнота уверяла, что он может больше ничего не делать, никуда не спешить, ни о чем не волноваться…

Но Кит волновался.

Это было едва заметное чувство — как заноза в пальце, несущественная, незначительная, но настойчиво привлекающая к себе внимание. «Я здесь! Разберись со мной!» Назойливая мысль, пробивающаяся через тьму пульсирующей болью, неизлечимым раздражением, напоминающая, что почему-то поддаваться нельзя. Расслабляться нельзя. Отдыхать нельзя. Мысль, ухватившись за которую, Кит иногда мог вернуться в реальность, вынырнуть на поверхность убаюкивающих волн. Он не знал, сколько времени проходило между этими короткими вспышками сознания, резкими, нестерпимо болезненными и при том жизненно необходимыми. Все, что он мог уловить и запомнить, — это звуки. Тело оставалось неподвижным, настолько, что Кит не мог даже открыть глаза, и только слух возвращался к нему вместе с памятью и способностью чувствовать боль. Не телесную — душевную.

Кит предпочел бы, чтобы способность чувствовать утратила душа, а не тело. Но выбирать не приходилось.

* * *

Звук шагов. Отрывистых, решительных и одновременно на удивление тихих. Вздох совсем рядом — Дор?

— Зачем ты пошел вместе с ним?

Голос Марики — такой же ледяной, как и раньше, и все же Кит слышит небольшое отличие. Будто лед покрылся трещинами.

Тишина. Кит представляет, как Дор улыбается.

— Ну? — теперь в ее голосе раздражение.

— Я просто не знаю, какая из десяти причин устроит тебя больше.

— Меня устроят все.

Опять вздох.

— Во-первых, Кит попросил меня об этом. Во-вторых, если бы я не согласился сразу, он стал бы меня уговаривать. В-третьих, если бы я не дал себя уговорить, он стал бы придумывать, как меня заставить. В-четвертых, я уже несколько месяцев проторчал в Нараго. В-пятых… Что? Я предупреждал!

Пауза.

— Хорошо. Продолжай.

— Тебе не пройти в Карнивору без моей помощи, Марика, — внезапно говорит Дор совсем другим голосом. — Ни тебе, ни Киту. А мне не обойтись без вашей.

— И не мечтай.

Шаги стремительно удаляются.

Кит не хочет проваливаться обратно в темноту, он очень хочет задать вопросы Дору — например, что за тварьское заклинание тот на него наложил?! — но теплые волны накрывают, утаскивают на дно, стирают память, волю, силы сопротивляться.

Тишина. Мир. Покой.

* * *

— Дор. Мне нужно, чтобы ты снял с него заклинание.

Лед еще подтаял, трещины разбежались во все стороны, и кажется, что вот-вот льдины расступятся в стороны, и под ними покажется…

Что?

Дор молчит.

— Если ты отдашь его, возможно, мне удастся уговорить их отпустить тебя. Я не могу держать вас здесь вечность. Сихар начинает… выказывать нетерпение.

— Почему тебя это волнует, Марика? — внезапно спрашивает Дор, и слова звучат хлестко, как удар хлыста. — Тебя, Волка из Леса?

— Не смей! — снова ее голос как лед. Впрочем, нет. Лед неподвижен. А это — сошедшая лавина, что несется белой волной под морозным горным небом, таким же чистым, как…

— Не смей, — продолжает она уже спокойнее. — Сихар помог мне. И не раз. Без него я бы не добралась досюда.

— А надо было? — Кит слышит в словах Дора улыбку.

Злой вздох. Быстрые шаги.

— Ты же сам сказал, что я нужна тебе? — неожиданно говорит она в отдалении. — Верно?

— Верно. Но мне нужны вы оба. И оба — живыми.

* * *

— Что произошло в Кассии, Маар?

— А он тебе не рассказал?

— Рассказал. Но я люблю слушать знакомые истории.

— Вот только я не люблю повторять за другими, Дор.

— Особенно за Китом?

— Верно.

— Тогда зачем же ты все время за ним повторяешь?

— Что? — изумленно спрашивает она.

— Разве ты не видишь? На каждый поступок Кита ты отвечаешь своим — будто пытаясь доказать, что ты не хуже.

Молчание. Нехорошее молчание.

— Ты пошла за ним в Кастинию, — тем не менее продолжает Дор. Неужели не слышит того же, что слышит Кит? — Выбрала те же кафедры. Стала личным магом принцессы. Пошла на войну. Стала помогать воевать…

— Достаточно, Дор, — зло шипит она. — В любом случае, я не вижу, что повторяю теперь.

— Предаешь его.

Быстрые шаги.

* * *

— Даже если — если! — я соглашусь отпустить вас обоих и не трогать Кита, нам нужно будет выбраться отсюда.

— Я знаю.

— Это военный лагерь, Дор. Из него так просто не выйти.

— Кит умеет создавать иллюзии. Я умею защищать. Этого должно хватить.

— Я тоже кое-что могу.

— Да. Показать нам дорогу.

* * *

Сихар был недоволен. Впрочем, нет. На самом деле он был вне себя. Ярость пламенела в нем, как огонь, пожирающий соломенные крыши, старую ветошь, сухое дерево, и горечь покрывала душу, как жирная черная сажа. Кровь вскипала в жилах, сердце готово было разорваться от испепеляющего гнева, от жажды расправы, от порочности и недопустимости происходящего…

Готово было. Но не разрывалось. Потому что свое горячее сердце Сихар с детства усмирял холодным, как лед, ясным, как горный хрусталь, разумом. Он приучал себя, что любое смятение души, любая вспышка, любое движение чувств проверяется простым, но страшно действенным вопросом. «И что потом?»

Его сердце, честное сердце изульца, чтущего Великую Матерь, сгорало от стыда и ненависти при одном взгляде на эту саидх. Все его естество восставало против нее, против черной, ужасающей магии, которую творили одетые в перчатки руки. Сихар знал, что колдунья прячет под тонкой телячьей кожей, во что чары превратили ее ладони — видел однажды мельком, когда она их перебинтовывала. Мергир должен был казнить ее, как только взял в плен — нет, раньше. Как только увидел колдунью в окружении демонов на берегу Танияры. Уничтожить это порождение зла и тьмы, стереть с лица земли…

«И что потом? — спрашивал спокойный, холодный голос разума. — Если бы не колдунья, Мергир бы умер от той злополучной раны, полученной на охоте».

«Зато из-за колдуньи его зарезали проклятые реикх, — зло шипело в ответ сердце. — Достойная вали смерть, ничего не скажешь!»

«Но до того Мергир захватил половину их южных крепостей».

«Только для того, чтобы вновь отдать этому желтоволосому колдуну!»

«Неизвестно, куда добрался бы колдун, если бы те крепости не были взяты».

«Он добрался сюда», — замечало сердце на удивление спокойно, и на это разуму нечего было возразить. Сихар мог спорить по поводу колдуньи — но по поводу колдуна они с сердцем были единодушны. Здесь и чувство, и рассудок думали одно и то же.

Колдун должен умереть.

«А что с тем… другим?» — спрашивал разум неуверенно — и тут уже сердце не знало, что ответить.

Потому что оно, честное сердце изульца, не могло позабыть короткого мгновения, когда Сихар повстречался взглядом с тем… другим.

* * *

Темнота исчезла в тот момент, когда Кит уже начал к ней привыкать. Причем, в отличие от предыдущих раз, когда он с трудом продирался сквозь толщу усыпляющих волн к реальности, сейчас они пропали внезапно, как падает тяжелая занавесь с окна, впуская нестерпимо яркий солнечный свет.

Кит, ослепленный, оглушенный и парализованный — не отсутствием ощущений, а их избытком — упал бы, если бы сильные руки тут же не подхватили его.

— Так не пойдет, — раздался голос Марики — все еще холодный, но не ледяной, не застывший, а подвижный и хлесткий, как быстрый горный поток. — Если придется его тащить…

— Это уже твоя область, — усмехнулся прямо над ухом Дор. Марика фыркнула, и Кит успел сообразить, что этот звук не сулит ему ничего хорошего. В то же мгновение тело прожгло болью, как будто по сосудам разлили вместо крови раскаленный металл, сердце бешено заколотилось в груди, дыхание участилось…

Все прекратилось так же быстро, как и началось, но теперь Кит полностью контролировал свое тело. Он несколько раз глубоко вздохнул, коротко зажмурился — и наконец смог осмотреться.

Сначала Кит удивился. Аргенцы никогда не утруждали себя тем, чтобы выделять пленникам отдельную палатку — их не всегда хватало и для воинов. Сперва Кит подумал было — внутри все замерло на мгновение — что это дело рук Марики, но тут же остановил себя. Скорее всего, суеверные изульцы не хотели даже видеть северных саидх — и тем более не хотели, чтобы саидх видели их. Мало кто из южан представлял, что такое настоящая магия, а вот про сглаз слышали все.

Палатка была совершенно пустой, если не считать столба по центру, выступавшего одновременно и опорой, и местом, куда можно было привязать пленников — у основания лежали толстые веревки, перерезанные в нескольких местах. Дор замер, все еще протянув к Киту руки, будто ожидая, что тот снова упадет, Марика стояла куда дальше — но расстояние и сумрак палатки не помешал Киту разглядеть жестокую ухмылку.

— Что ты со мной сделала?! — прошипел он.

— Поставила на ноги, — слегка пожала плечами Марика, перестав улыбаться. И прежде, чем Кит успел еще что-нибудь сказать, она повернулась к выходу из палатки, подняла руку и щелкнула пальцами.

— Скорее, — бросила она через плечо. — У нас мало времени.

* * *

Потом Сихар не раз слышал о том, что тогда произошло. Сначала это были сбивчивые рассказы чудом выживших очевидцев. Потом рассказы стали историями с красивыми деталями и захватывающими воображение подробностями. А затем из витиеватых историй выросла легенда, когда все лишнее, включая саму правду, отпало, обнажив странную, пугающую суть.

Возможно, если бы Сихар не видел все своими глазами, он, как и многие другие, считал бы легенду вымыслом, глупой северной сказкой, которую почему-то запомнили вернувшиеся из Аргении изульские войска. Но он был там. И в его сознании произошла та же самая метаморфоза — то, что поначалу казалось настоящей катастрофой и крахом военной карьеры, затем стало пугающим красочным кошмаром, а потом внезапно открылось совсем в другом свете.

Выскочив из палатки на шум и крики, Сихар увидел лишь трех колдунов, сеявших смерть, разрушение и хаос в его лагере. Чуть позже он стал вспоминать странные, яркие, слишком четкие детали, которых никак не смог бы разглядеть через пол-лагеря. Кровь, проступающую сквозь темную кожу перчаток на руках колдуньи, которая падала на землю равномерными каплями кармина. Медовые волосы колдуна, сияющие в вечерних сумерках, будто на них светило закатное солнце. Слезы в глазах того, другого саидх. И уж конечно Сихар не мог услышать, как тот, другой, тихо вздохнул, странно выставив перед собой руки, сложив их крест на крест и повернув при этом так, что веер ладоней стал вертикально. Сихар не мог заметить ужаса в глазах колдуньи и желтоволосого колдуна, когда очередные изульцы не упали перед ними, сраженные смертоносным колдовством. Не мог разобрать четкое и непреложное «хватит», которое произнес тот, другой. Сихар не мог ничего этого разглядеть и расслышать — и тем не менее видел потом каждую ночь перед тем, как проснуться в холодном поту.

И лишь много, много позднее он понял, увидел, что произошло тогда на самом деле. И вспоминал до конца жизни, как Волк, Лис и Олень ушли в Карнивору.

* * *

Они остановились у прозрачной стены на рассвете следующего дня — изульцы не стали разбивать лагерь слишком близко к логову демонов. Позже Киту не давали покоя два вопроса: как Дор смог бежать так долго и как они не поубивали другу друга прямо там, у стены.

Впрочем, на самом деле Кит знал ответ на оба из них.

Вид стены заставил их замедлиться, перейти на шаг — как будто еле заметное движение в воздухе непременно обещало защиту от возможной погони. И тогда же, впервые за долгую ночь, появилась возможность подумать, осознать, вспомнить…

— Зачем, Дор?! — обрушилась Марика — и Кит, хоть и промолчал, был с ней солидарен.

Дор сходу не ответил — это было бы нормально, если бы его лицо не было таким напряженным. Он стоял, слегка наклонившись, и прижимал обе руки к груди и животу.

— Скольких ты уже убила, Маар? — спросил Дор сбивчиво, с явным усилием выпрямляясь.

— Какая разница?!

— Большая, поверь мне, — совершенно серьезно возразил он.

— Дор, — осторожно начал Кит, — но мы же знали, на что шли.

— Да? — Дор повернулся к нему — карие глаза смотрели пристально. — Вы знали, на что шли?

— Конечно, — кивнул Кит, не давая сбить себя с толку. — Вряд ли мы могли сбежать оттуда, никого не тронув.

— А вы пробовали? — слабо усмехнулся Дор — и снова поморщился.

— Мы хотя бы не пробовали себя убить, — отрезала Марика. — Два заклинания такой силы… О чем ты думал?!

— Явно не о том же, о чем думали вы, — невозмутимо заметил Дор.

Марика зло вздохнула. Кит подумал невольно — и неохотно — что эффект от ее заклинания был явно заметнее. А, впрочем, если бы Дор сошел с ума, было бы это заметно?..

— Ладно, это все уже не важно. — Дор запустил правую руку в карман. Кит увидел, как побелели пальцы на левой, все еще прижатой к ребрам — будто Дору не хватало сил одной руки, чтобы удержать себя. Кит мельком глянул на Марику… да. Она тоже увидела. Голубые глаза расширились на мгновение — и тут же снова зло сощурились.

— Сейчас, Дор?! Ты уверен, что сейчас — подходящее время?

— Маар, — мягко сказал Дор, взвешивая яблоко на ладони, — сейчас самое подходящее время.

И в то же мгновение он замахнулся и швырнул яблоко прямо через стену. Широкое лицо побелело — но Дор тут же весело улыбнулся.

— И что? — фыркнула Марика. — Я уже пробовала это. Через нее не могут пройти только люди.

Но Кит видел, в чем дело. Там, где яблоко пересекло стену, по ней начали расходиться круги, будто по поверхности спокойного водоема. Но, в отличие от настоящих волн, эти не утихали со временем, а, наоборот, становились все сильнее.

— Что это? — спросила Марика, которая тоже уже заметила круги.

— Это я дал о себе знать, — отозвался Дор и добавил весело: — Вы не единственные, кого до смерти раздражают мои яблоки.

Кит быстро глянул на Марику — в тот же момент, когда она вопросительно посмотрела на него. Но он лишь пожал плечами. Ему было совершенно неизвестно, о ком говорит Дор.

— И что теперь? — спросил Кит вместо этого. — Ты говорил, что мы оба нужны тебе. Зачем?

— Вы должны принять на себя часть… дверей, — ответил Дор со странным раздражением в голосе — как будто ему предстояло сделать что-то нужное, но неприятное. — Они имеют обыкновение сильно хлопать — и по голове, и по всему остальному — а я не могу одновременно прикрывать себя, открывая их.

— Двери? — переспросила Марика, недоверчиво глядя на круги.

— Надо было их как-то назвать, — пробормотал Дор. Он окончательно выпрямился и опустил обе руки, повернувшись лицом к стене. — Не вратами же, честное слово…

— И ты хочешь, чтобы мы оба помогли тебе? — спросила Марика, прищурившись.

— Конечно, — улыбнулся Дор.

— И оба прошли через стену?

Кит понял, к чему она клонит. Дор — видимо, нет. Или сделал вид, что не понял.

— Как иначе? — спросил он, будто речь шла о совершенно очевидных вещах.

— Я не пойду туда с ним! — прошипела Марика, уставившись на Кита. Он уже видел, как сжимаются ее кулаки…

— Почему? — спокойно спросил Дор, как будто и впрямь не понимал, о чем идет речь. Кит невольно перевел на него изумленный взгляд — но то же самое, к счастью, сделала и Марика, хотя ее лицо выглядело скорее безумным.

— Потому что он только и умеет, что предавать и обманывать! — вскричала она. — Потому что он убил Мергира! И потому что он убил Теодориха!

— Что?! — заорал Кит, тоже обезумев.

— Я все время думала — он ведь не должен был умереть так быстро, — уже спокойнее сказала Марика, глядя Киту прямо в глаза. — И я не знаю никого еще, кто мог бы сделать это так чисто и незаметно, как ты, Тиласи. И кто мог бы потом так убедительно разыграть удивление.

— Ты бредишь, — процедил Кит сквозь крепко сжатые зубы. Пальцы шевельнулись, ладони потеплели…

— Где ты был, когда умер Теодорих? — спросила она холодно.

— Ты знаешь, где я был — и что я был не один!

— Откуда мне знать, что эта идиотка не была с тобой заодно?

— Ты… — слова застряли в горле от бешенства, а потом выплеснулись злым потоком: — А где была в это время ты?

— Я?! — Теперь настала ее очередь опешить.

Если бы Кит мог в тот момент ясно думать, он тут же понял бы, что Марика была ни при чем. Он знал ее и знал, как плохо она умела врать, особенно когда злилась. Но он тоже злился — страшно злился — и потому продолжил ядовито:

— Ты, Марика. Личный врач короля, медик, способный остановить сердце одним движением руки. Где была ты?

Она задохнулась, и Кит почувствовал — как уже чувствовал когда-то раньше — что сейчас она точно ударит. Он повел пальцами…

— Это был я, — раздался вдруг голос Дора, глубокий и сильный, гулким эхом разносясь по зимнему лесу.

Кит замер. Гнев, который только что пожирал его, полностью исчез, оставив после себя лишь холодный пепел недоумения.

— Ты? — слабо спросила Марика.

— Я, — кивнул Дор.

Повисло долгое молчание.

— Но… зачем?

— Он страдал, — ответил Дор просто. — Я помог ему уйти.

Марика тихо вздохнула. Кит заметил, как расслабились ее руки. Дор перевел взгляд на стену, прикрыл глаза и повернул ладони вперед.

— Голова и тело, — велел он тихо.

— Что нужно делать? — сухо уточнил Кит.

Дор усмехнулся, не открывая глаз.

— Не дать мне сойти с ума и окочуриться. Все просто же.

Кит краем глаза глянул на Марику. Она была бледной — но совершенно спокойной. И… не такой холодной, как раньше.

— Во всяком случае, не прямо сейчас, — добавил Дор, широко улыбаясь.

VIII. Карнивора

Их хватило только на то, чтобы отползти от стены дальше, чем на расстояние полета стрелы, и скрыться за мало-мальски густыми зарослями. После этого все трое рухнули на землю и тут же провалились в глубокий сон. Во всяком случае, Кит провалился. Что делали остальные, он не знал — но даже думать об этом сил не было.

«Двери» — только Дору могло прийти в голову такое название — на деле оказались чем-то вроде воронки. Как только тот начал их открывать, круги, все еще расходившиеся от броска яблока, начали вращаться все быстрее и быстрее, затягивая в себя, так и приглашая подойти поближе, шагнуть вперед… И чем быстрее крутилась воронка, чем выше поднимал руки Дор, медленно разводя их в стороны, тем более непреодолимым становилось это желание. Оно было одновременно и мысленным, и телесным — Кит буквально чувствовал, как его толкает, волочит, тащит внутрь воронки. И чем сильнее он сопротивлялся, тем явственнее становилось это давление, пока наконец оно не стало причинять ощутимую боль. Одновременно Кита охватило сильнейшее влечение, жажда подчиниться, сделать шаг, освободить себя…

Наверное, он в конце концов шагнул бы вперед, если бы краем глаза не увидел лицо Дора.

Тот был мертвенно бледен, из носа стекала на губы струйка крови, но он все еще стоял ровно, не открывая глаз и широко разведя руки в сторону. Кита тут же отпустило притяжение воронки, не полностью, но достаточно, чтобы он смог перевести взгляд на Марику, уставившуюся перед собой невидящими глазами, и рявкнуть, вложив в голос всю силу ее хедийе:

— Моар!

Подействовало. Марика вздрогнула, взглянула на Дора, охнула. Подняла руки, и Кит мгновенно почувствовал поток силы — направленный не на него, конечно — однако притяжение еще немного ослабло, и стало понятно, что никакая невидимая сила не толкает его, а просто мышцы свело судорогой. Кит поднял руку и осторожно перебрал пальцами в воздухе, ловя ими нити магии, опутавшие сознание. В отличие от Марики он не стал концентрироваться только на себе и Доре — в конце концов, Кит был заинтересован в том, чтобы и ее голова работала нормально.

Впрочем… Откуда ему знать, направляла ли Марика свое заклинание на себя? Кит нахмурился и стал перебирать пальцами быстрее.

И почти сразу после этого Дор громко вздохнул, резко опустил руки, а стена треснула — в прозрачном мерцании открылась щель на всю высоту, до самого неба. Дор пошатнулся и чуть не упал. Они подхватили его с двух сторон.

— Доходит до вас, конечно, не быстро, — с трудом пробормотал он и слабо улыбнулся.

— Прости, — выдохнул Кит одновременно с Марикой.

Они медленно побрели к трещине. Когда она осталась позади, Кит услышал за спиной тихий шорох. Обернулся — воздух снова низвергался сплошным прозрачным водопадом.

Падая на землю в нескольких сотнях шагов от стены, Кит успел подумать, что вот сейчас, пожалуй, Марика может сделать с ним все, что захочет.

Он даже не будет сопротивляться.

* * *

Она появилась из-за черных стволов, из голубого марева, как шепот деревьев, шелест опадающей листвы, дыхание холодного ветра. Платье, сотканное из мириад красных, желтых и коричневых листьев, призрачно шуршало, и пальцы поддерживали подол, словно тонкие ветви.

Он глубоко вздохнул при виде нее — дыхание пресеклось — медленно и тяжело выдохнул. Улыбнулся, и губы лишь слегка исказила гримаса боли. Он ведь и впрямь был очень рад ее видеть.

Она остановилась в нескольких шагах от дерева, под которым он сидел, и слегка наклонила голову. Посмотрела на двух других, которые могли бы сейчас сойти за мертвых, если бы не их глубокое дыхание. Нахмурилась.

— Здравствуй. — В ее голосе было неподражаемое, поистине королевское величие. Но это у нее всегда получалось лучше, чем у него.

Впрочем, и величие смерти всегда понятно и очевидно. Величие жизни, к сожалению, становится ясно только тогда, когда приходит смерть.

Но она — она же всегда приходила к нему. После него. Для него.

— Впечатляющая стена, — похвалил он весело.

— Впечатляющий способ ее разорвать, — без тени улыбки заметила она — но он все равно рассмеялся.

— Смотри, — сказал он и прикоснулся ладонью к земле. Голубое свечение померкло вокруг его руки, уступив место теплому желтому свету. Он поднял ладонь, на которой тут же открылась свежая рана, а по земле пробежала дрожь, и в нескольких шагах от них тут же появился росток, невероятно нежный по сравнению с окружавшими его мертвыми стволами. Он крутился, раскрывался, ветвился, пока не превратился в небольшое изящное дерево. Ветки сформировались в крону, и последним завершающим штрихом из них выстрелили желтые листья странной ромбовидной формы. Несколько мгновений они держались на тонких длинных черенках, а затем опали на землю золотым дождем, и дерево стало точно таким же, как и все остальные, — черным и мертвым.

Она стояла, не шелохнувшись, сложив на пестром платье тонкие руки, и не спускала больших глаз с дерева. Он снова споткнулся на вдохе.

— Это гинкго, — тяжело выдохнул он. — Оно растет далеко на востоке. Я подумал, тебе должен понравиться такой цвет.

Ее губы слегка скривились.

— Опять, — еле слышно простонала она. — Ты опять тратишь силы на глупости!.. Я ждала тебя — тысячу осеней ждала — а ты тратишь силы на глупости!

— Дорогая, — мягко возразил он — новый прерывистый вдох, — но на что же еще их тратить?

Она покачала головой и отвернулась.

— А если ничего не получится? — прошептала она — ветер прошелестел в черных голых ветвях.

Он снова улыбнулся.

— Сомневаешься во мне?

— Ты умираешь! — воскликнула она. — А остановить их… — она быстро глянула на неподвижные тела рядом с ним, — это не то же самое, что сажать деревья!

— Я знаю.

— В прошлый раз у тебя уже не получилось, — заметила она — сердито. Она всегда на него сердилась. А он в ответ улыбался.

— В прошлый раз я забыл сделать одну очень важную вещь.

— Какую? — устало спросила она.

— Ту, в которой и состоит главное волшебство, — еще шире улыбнулся он. Вздохнул снова — прикрыл глаза, чтобы удержать улыбку хотя бы на губах — а когда открыл их, желтая листва исчезла из-под обнаженного дерева гинкго, и только Лис и Волк тихо дышали во сне рядом.

* * *

Кит любил путешествовать. Идешь себе и идешь, впереди — цель, позади — вчерашний день, и с каждой следующим шагом все сильнее становится ощущение прожитого времени, пройденного пути, смысла и значения. Кит всегда знал, куда и зачем он идет, и это знание позволяло преодолевать любые препятствия, выкручиваться из разных неприятностей и решать непредвиденные затруднения. Они тоже были частью пути — плохо то путешествие, которое прошло без приключений — и никогда не заставляли жалеть о том, что он на этот путь вступил. Кит подбирал хорошую экипировку, легкую и удобную, умел правильно собрать и уложить поклажу, тщательно составлял рацион. Да, Кит любил — и умел — путешествовать.

Идя по Карниворе, он думал только об одном: поскорее бы все это закончилось.

Еды было немного — планируя их побег, Марика не могла позволить себе взять с собой достаточно, да они и не знали, сколько им понадобиться. Она, как и Кит, считала, что Корона должна быть в центре леса, и, судя по известным им картам, выходило что-то около десяти дней пути. Но чем дальше вглубь леса они уходили, тем сильнее чувствовали, что пространство и время начинают изменяться, и вокруг них и не лес вовсе, а Лес. Постепенно исчезли даже понятия дня и ночи, потому что под черными голыми деревьями царил постоянный сумрак, разбавленный лишь таинственным голубым свечением. Казалось, что источник света находится где-то там, впереди, и они шли и шли, тщетно надеясь выйти из-под сени мертвых деревьев на опушку, хоть самую небольшую, и увидеть небо. Дни отсчитывались усталостью: когда они понимали, что больше не могут идти, то останавливались у ближайшего ручья — мертвого, совершенно прозрачного ручья, текущего по голым гладким камням — и оставались на ночлег. Впрочем, они могли уставать куда быстрее, чем на самом деле проходил день.

Дор был очень плох. Он шутил и улыбался, как раньше, но улыбки больше походили на гримасы, а эффект от шуток сильно портился тяжелым прерывистым дыханием. Марика попробовала осмотреть его в первый же день, как только они с Китом проснулись — совершенно одновременно, — и обнаружили полумертвого Дора сидящим у ближайшего дерева. Однако, когда Марика попробовала к нему прикоснуться, он мягко, но решительно отвел ее руку.

— Все хорошо, — сказал Дор тихо, и почему-то Марика не стала спорить. И он, Кит, тоже почему-то не стал. Хотя было совершенно очевидно, что все плохо. Очень и очень плохо.

Однако Дор встал и махнул рукой вперед — мол, идем? — и они подхватили котомки и пошли. А что им еще оставалось делать?

Иногда, вырываясь из ступора, в которой вгоняла монотонная ходьба по совершенно пустому лесу, Кит думал: а что он, в действительности, тут делает? Как получилось, что он продолжает идти к центру Карниворы с Марикой — хотя план был вовсе в том, чтобы ее остановить? Почему совершенно спокойно поворачивается к ней спиной, засыпает с ней рядом — хуже того, отпускает отойти от лагеря одной, не задумываясь, что она может отойти слишком далеко?

Они дошли до реки — достаточно широкой, чтобы ее можно было так назвать, но не чтобы над ней показалось небо — когда Дор внезапно предложил:

— Может, наловим рыбы?

Кит скептически глянул на прозрачную воду. Предположить, что в этой реке может водиться что-то живое, было сложно. Однако Марика только заметила холодно:

— Это к Киту. — Сбросила на землю котомку и пошла куда-то вдоль берега вверх по течению. Голубой туман быстро скрыл ее из виду.

— К тебе? — улыбнулся Дор вопросительно, тяжело опускаясь у ближайшего к воде дерева. Он все время сидел на их привалах, прислонившись спиной к стволу. Может, боялся, что упадет. А может, черпал в деревьях какую-то волшебную силу. Хотя что в них можно было черпать?

— Я увлекался рыбалкой, — сухо ответил Кит. — Давно. В детстве.

В другой жизни.

Однако он не стал мастерить снастей — просто поднял над водой руку и прошептал: «Миеле», — и тут же на берег выпрыгнуло две серебристых рыбины, забившись в предсмертной агонии. Прошло то время, когда Кит с презрением думал о ведьмовских наговорах Доры и Кейзы — когда пару осеней назад судьба свела его с колдуном, он без зазрения совести обучился у него подобным простым трюкам.

В конце концов, не мог же он быть хуже Марики?

Да и с такими руками, как у него, чем меньше надо ими делать, тем лучше.

Он направил ладонь на рыбин, точными и быстрыми движениями пальцев заставляя брюшко вскрыться, темные внутренности — вывалиться наружу, а чешую — осыпаться на серый песок серебристым дождем.

— Что у тебя с руками? — тихо спросил Дор.

Кит был уверен, что тот заметил это давно. Да и Марика тоже — Кит видел, как она однажды посмотрела на его руки со странной смесью отвращения и понимания. Однако спросить Дор решил сейчас. Когда ее не было рядом.

Кит вздохнул. Он не хотел об этом говорить. И жаждал рассказать.

— Они… не очищаются. Даже когда я не творю магию, на ладонях проступает эта липкая дрянь, все время, не прекращаясь. Подсачивается понемногу, но этого достаточно, чтобы я ничего не мог взять в руки. Все прилипает.

— И ты не знаешь, в чем дело? — спросил Дор.

И опять было очевидно: ему-то известно, в чем дело. Но Кит все же ответил — ему было очень нужно об этом рассказать:

— Лучшее, что я умею делать — это сводить людей с ума. Совсем. Настолько, что мозг теряет контроль над телом, и через несколько мгновений человек умирает. Когда нужно быстро обезвредить врага, это бесценно, — Кит криво усмехнулся.

Дор смотрел ровно, и нигде на его лице нельзя было найти ни тени осуждения.

— Я — менталист, Дор. Я должен был разгадывать загадки сознания, суть разума. А делаю, — он поднял ладонь, — вот это.

— Я тоже должна была лечить, — раздался голос Марики у него за спиной. Кит резко обернулся. Она сняла одну перчатку, и Кит увидел, что ее ладонь перебинтована пропитанной кровью тканью. Кровь была свежей.

В наступившей тишине было слышно, как мимо них несет свои воды мертвая река.

— Еда? — как бы невзначай напомнил Дор.

Кит тут же вернулся к рыбе, а Марика занялась разведением огня.

* * *

Иногда Киту казалось, что они друг у друга в плену — как еще объяснить, почему все это время они даже не пытались друг друга убить? Иногда ему казалось, что они в плену у Леса, это, в общем, даже выглядело вполне вероятным.

И лишь порой, когда усталость брала верх над разумом, и в голову приходили самые безумные мысли, Кит думал, что, возможно, они в плену у Дора.

* * *

Еда заканчивалась. Даже несмотря на наловленную рыбу и мелких птичек, которые мертвыми тушками падали с ветвей по щелчку пальцев Марики, было очевидно, что на обратную дорогу провизии не хватит. Да, они могли охотиться и дальше, но кто может обещать, что рыба и птицы будут встречаться им на обратном пути?

Да и кто из них пойдет в обратный путь?

На этом месте мысли Кита всегда начинали лихорадочно скакать с одного неразрешимого вопроса на другой. Что будет, когда они найдут Корону — если они когда-нибудь ее найдут, конечно? Как он собирается остановить Марику? И если он ее остановит совсем, сможет ли Дор вывести их через стену обратно без нее? Сможет ли Кит довести Дора в одиночку — Дора, который шел с каждым днем все хуже? А если он даст Марике забрать Корону — сможет ли он отобрать ее позже? Попытается ли она убить его, когда Корону получит?

Марика, которая и раньше была не очень разговорчивой, теперь молчала почти все время, и Кит подозревал, что в ее голове звучат похожие вопросы. А может, конечно, она давно уже все решила, все продумала. Это он, Лис, петлял между деревьев, искал лучшие пути, новые решения. Волк всегда шел по известной тропе.

Дор тоже в последнее время перестал шутить, но было ли это от обилия неприятных вопросов в голове или просто от того, что ему было очень плохо, Кит не знал.

Иногда он думал, что нужно бросить все и идти обратно. Кит готов был предложить это остальным — он даже был готов уйти один, если они не согласятся. Просто для того, чтобы не искать ответ ни на один из этих вопросов.

Однако вместо них возникали новые. Например, если он уйдет — кто тогда остановит Марику?

И, наконец, самый главный вопрос из всех — зачем с ними идет Дор?

* * *

Все закончилось внезапно. Кит почему-то ожидал, что будет какое-то предупреждение — изменится свет, деревья, земля под ногами, они наткнутся на новую стену, крепость, склеп, святилище, вход в подземелье, в конце концов. Где должен лежать величайший артефакт в мире?

Он лежал на земле. Они брели, как и раньше, преследуя голубое свечение — разве что теперь приходилось вести Дора под руки, поскольку сам он идти уже не мог — и резко — Дор судорожно вздохнул — остановились, увидев ее.

Корону.

Идеально белая, сияющая, она лежала в нескольких десятках шагов от них посреди черных деревьев, точно таких же, как и во всем остальном лесу. Свет, впрочем, был здесь и впрямь другим: свечение от Короны разгоняло голубой туман, окончательно лишая окружающий мир красок.

Она была очень простой: обруч, над которым поднимались, переплетаясь, то ли ветви, то ли рога. Простой и великолепной в своей простоте.

Марика и Кит одновременно сбросили на землю котомки, и снова замерли, безмолвно застыв перед этой странной, беззащитной и непритязательной красотой. Кит услышал, как Марика громко вздохнула.

А затем она с силой оттолкнула Дора — и бросилась к Короне.

IX. Смерть

Он не успел остановить ее — Дора пришлось ловить обеими руками, иначе тот упал бы. К тому моменту, как Кит смог помочь ему вернуть равновесие, Марика была уже далеко. Он выпустил Дора и шагнул вперед, и в то же мгновение Марика наклонилась и схватила Корону. Выпрямилась молниеносным движением, посмотрела на Кита — и ее глаза были убийственно холодными.

Волк выпрыгнул из-за деревьев, ощерив хищную пасть.

Кит сделал еще один шаг, одновременно проводя в воздухе пальцами.

Лис отпрыгнул в сторону и закружился, неуловимый и смертельно быстрый.

— Стойте… — еле слышно выдохнул Дор за спиной, и его голос звучал так слабо, что Кит почти обернулся.

А Марика — на секунду отвела взгляд.

Лис прыгнул.

Она вскинула руку в последний момент — не защищаясь, это было уже бессмысленно.

Волк прыгнул навстречу.

Удар был такой силы, что Кита откинуло в сторону, и он впечатался спиной в ствол ближайшего дерева. Дыхание вышибло из груди — но, несмотря на это, Киту показалось, что он все-таки еще не умер. Марика тоже лежала на земле, и Корона теперь белела в нескольких шагах от Дора. А он…

Он стоял, припав на одну ногу и выставив руки прямо перед собой. Скрещенные ладони были повернуты вертикально.

Как будто он пытался создать стену между ними.

Дор медленно выпрямился и опустил руки, но движение было не слабым и немощным, а величественным и грациозным. Он посмотрел на Кита, посмотрел на Марику. Широко, бесконечно счастливо улыбнулся.

И упал навзничь.

— Дор! — заорали они хором и бросились к нему. Марика упала на колени рядом с ним — рядом с Короной, не обратив на нее никакого внимания — и Кит замер, как вкопанный, остановленный внезапным воспоминанием. Он уже видел, как точно так же ее ладони прикасались к неподвижному телу — шея, сердце, лоб, запястья… И это тело было так же мертво.

— Марика, — тихо позвал Кит, потому что ее движения становились все более бессмысленными, все более истеричными. — Это бесполезно. Он умер.

Она подняла на Кита безумные голубые глаза:

— Ты убил его, — прошептала Марика еле слышно, но слова ударили сильнее, чем если бы она выкрикнула их.

Потому что они были правдой.

Он должен был остановить ее — и не успел. Расслабился. Сглупил.

— Ты… — руки Марики сжались, но сейчас пальцы Кита даже не шевельнулись. Ему было все равно.

— Довольно, Моар, — раздался глубокий женский голос.

Марика побледнела и резко обернулась.

Она шла к ним из голубого марева, из бесконечной анфилады черных деревьев, и ее платье из мертвых листьев шелестело, как шепот ветра в обнаженных ветвях.

— Ты убила его.

Королева смотрела на Марику спокойно и холодно, и голубое свечение, разлитое вокруг, отражалось в больших глазах.

Марика внезапно задрожала.

— Помоги мне! — умоляюще прошептала она.

— Ты убила его, — повторила Королева, — а теперь хочешь, чтобы я помогла тебе его спасти?

— Я не хотела! — воскликнула Марика.

— Конечно. Но ты хотела быть сильной и жестокой, не так ли?

Марика подняла глаза — но посмотрела не на Королеву, а на Кита.

— Он тоже хотел быть умным и хитрым, — сказала она глухо.

— Ты права, — улыбнулась Королева. — И теперь настала пора платить.

Кит молчал. Он хотел сказать, что готов заплатить любую, самую безумную цену — потому что какая теперь разница? — но правильных слов не было. Лис не знал таких слов.

— Я отдам тебе все, — глухо сказала Марика. — Только спаси его. Я знаю, что ты можешь, — продолжила она уже яростнее.

Королева смотрела на нее спокойно и холодно.

— Могу, — согласилась она наконец, и внутри Кита что-то дрогнуло, будто сдвинулась с места гигантская скала.

— Если вы отдадите мне Корону, я смогу его спасти, — продолжила Королева ровно.

— Бери ее, — хрипло сказал Кит. Он не знал, что думала Марика, но внезапно понял, что сейчас сможет ее остановить, если вдруг та не согласна. Но она лишь судорожно кивнула.

— Нет, Тиласи, — Королева впервые обратила на него свой невозмутимый взгляд и улыбнулась. — Вы сами должны мне ее отдать.

Кит посмотрел на Марику. Та неуверенно глянула в ответ, потом перевела глаза на Корону, которая лежала у ее ног.

Волк вышел из-за деревьев и остановился рядом с ней.

— Не отдавай ее! — прорычал он. — Ты должна отдать Корону королю, сильному королю, который установит мир!

— Не дай ей ее забрать, — прошипел Лис, обвивая ноги Кита пушистым хвостом. — Она служит врагам твоей страны. Останови ее!

Кит глянул в черные глаза Лиса и сказал медленно и четко:

— Молчи.

Лис тявкнул и отпрыгнул в полумрак.

Марика резко потянулась к Короне, схватила ее — и протянула Киту.

Волк взвыл и отступил в тень.

Кит шагнул к Королеве. Она протянула руки, принимая Корону у него, а ее лицо больше не было невозмутимым. И внезапно Кит подумал, не совершили ли они страшную, непоправимую ошибку? Самую страшную из всех?

Потому что ее платьем были опавшие листья. Они только что отдали корону Смерти. В надежде, что та оживит Дора?..

— Отойдите от него, — велела тем временем Королева, и Кит не посмел ослушаться. Он мог заставить умолкнуть Лиса — но кто тот был в сравнении со Смертью?

Жалкой тварью Леса.

Марика поднялась на ноги и отступила на шаг, освобождая Смерти дорогу.

А та опустилась на землю у головы Дора, и платье легло вокруг нее разноцветным ковром.

Ее серые глаза сияли и были невыразимо прекрасны.

— С возвращением, — сказала она и осторожно положила сияющую Корону на темные волосы Дора.

Кит напряженно смотрел, ожидая, когда что-нибудь произойдет.

Но ничего не произошло.

* * *

Дора вышла во двор, а в открытую дверь, растревожив слабое пламя в догорающем очаге, тут же влетел ледяной ветер.

И бабочка.

* * *

Королева Элия смотрела на заснеженные сады герцога Васконского. Внезапно она вскрикнула и подозвала к себе фрейлину.

Кусты роз, растущие по краям дорожек, цвели.

* * *

Олли вылил в бадью новое ведро и ушел за кипятком, тяжело вздохнув — для этого нового ученика, судя по всему, понадобится много воды. Когда он вошел в подсобку, то замер.

В одном из ведер плавала ослепительно белая лилия.

* * *

Купец Нието пересчитывал золотые монеты, сверяясь с книгой учета доходов и расходов. Руки у него закоченели — день выдался особенно холодным.

Среди монет лежали свежие ягоды ежевики.

* * *

Сирук не спеша рассказывал ученикам, сидя на пыльной улице Дахора:

— Поэтому говорю вам — из сухой почвы знания не вырастет ничего, если не будете насыщать ее водой трудолюбия…

Рядом с ним из утоптанной земли появились разноцветные крокусы.

* * *

Харц заканчивал операцию — без особого энтузиазма, потому что с большой долей вероятности этот парень, как и многие другие, умрет через пару недель от воспаления легких. Холод стоял зверский.

У его ног медленно и обстоятельно прошуршал еж.

* * *

Ирги стремительно шел по коридорам и галереям школы, тихо и бесшумно, как быстрая черная тень. Выйдя на главный двор, он резко остановился.

Прямо перед ним, в самом центре пустого каменного двора, цвела огромная яблоня.

* * *

Ничего не происходило.

Кит ждал — сначала терпеливо, потом все с большим беспокойством — сколько времени нужно Королеве, которая может, вероятно, все? Чего она ждет? Что ей еще нужно? Краем глаза он заметил, что Марика тоже нервничает — она подалась вперед, будто желая приблизиться к Королеве и одновременно не решаясь это сделать.

Наконец та подняла голову и обернулась сначала к Марике, а потом к Киту.

Он задержал дыхание.

В серых глазах стояли слезы.

— Спасибо, — сказала Смерть совсем не по-королевски, мягко и горячо.

Внезапно нестерпимо яркая белая вспышка ослепила Кита. Он зажмурился — а когда открыл глаза, то ни Королевы, ни Дора не было.

Был только лес, самый обыкновенный лес: солнце светило сквозь обнаженные ветви, ложась теплыми пятнами света на землю, полную спящей жизни. Шумел ветер, синело небо, испещренное белыми пятнами облаков.

Был лес — и Марика, застывшая в нескольких шагах от Кита и смотревшая на него широко раскрытыми глазами.

— Твои волосы… — выдохнул Кит.

Она вздрогнула, словно стряхивая с себя оцепенение, взяла прядь совершенно прямых и совершенно седых волос и посмотрела на кончик, а потом снова подняла глаза на Кита.

— Твои тоже, — заметила Марика тихо.

Кит глубоко вздохнул. Осмотрелся, обводя взглядом залитый солнцем лес.

— Ты помнишь, откуда мы пришли? — спросил он наконец.

— Помню, — отозвалась Марика. — Но не думаю, что нам стоит туда возвращаться.

* * *

Быть может, если бы солнце продолжало светить ярко и тепло, если бы сквозь голые ветви синело чистое небо, их обратное путешествие было бы совсем другим. Но облаков становилось все больше, пока к вечеру небо не затянуло плотной серой пеленой. Кит и Марика остановились на ночлег, когда совсем стемнело, не утруждая себя поисками водоема — во фляжках еще что-то плескалось, а они слишком устали.

Утром лес окутал туман — не голубое марево, а самый обычный серый туман, сырой и холодный. Кит проснулся продрогшим и разбитым, с тем самым мерзким чувством, когда знаешь, что вчера произошло что-то непоправимое, и хочется уснуть, и никогда больше не просыпаться. Марика уже не спала — сидела поодаль, обхватив колени руками, и по ее лицу было видно, что она чувствует то же самое.

— Ты понимаешь, что мы с тобой натворили? — спросила она бесцветным голосом.

Кит ничего не ответил. Он хотел уснуть и никогда больше не просыпаться.

— Если бы только мы с тобой смогли договориться… — она остановилась и продолжила с усилием: — Если бы я помогла тебе достать Корону для Элии, то сейчас везде наступил бы мир. Закончилась бы война. И… — она запнулась, и закончила очень тихо: — И Дор был бы жив.

Кит резко сел.

— Он жив, — возразил он с нажимом, будто это могло точно сделать слова правдой.

— Возможно, — согласилась Марика глухо. — Но я сомневаюсь, что мы его когда-нибудь еще увидим, — добавила она еле слышно.

* * *

Остатки пшенки позволили им продержаться весь день, приглушив голод. Они шли по лесу, притихшему в промозглый пасмурный день, но, несомненно, живому, а в голове у Кита появлялись все новые и новые неприятные мысли, отмахнуться от которых больше не получалось.

Во-первых, как быть с едой? У них осталось несколько сухарей, заранее отложенных на черный день — но сегодняшний был только серым, и Кит предполагал, что следующие будут значительно темнее. Он осторожно намекнул на птиц, но Марика сурово покачала головой:

— Я не могу больше этого делать.

Он слишком хорошо понимал ее, чтобы настаивать.

Значит, оставалось перебиваться кореньями и запасами, припрятанными на зиму белками — Марика нашла одну такую заначку днем.

— Подарок от Лагит, — усмехнулась она, протягивая ему несколько орехов, и Кит невольно улыбнулся.

С водой тоже было плохо. К центру Карниворы они шли с юго-востока, постоянно пересекая ручьи, текущие в сторону Сеньи. Теперь же они направлялись на север, и водоемы перестали им попадаться. Кит пожалел, что они отошли от ручейка, из которого набрали воды утром, и решил, что на следующий день надо снова отклонится к западу, рассчитывая снова выйти к воде и пойти вдоль русла. Конечно, ручей мог привести их просто к болоту — но существовать без еды и воды было явно невозможно.

Однако все эти проблемы, весьма серьезные и насущные, не могли отвлечь его от куда более серьезных. Например, что они будут делать, когда выйдут из Карниворы? Кит с самой Кассии был в опале. Он выполнил задание, но потерял при этом много своих людей, и Васконец был им недоволен — тем более, что убийство Мергира принесло больше проблем, чем решило их. Найти Корону было последним шансом Кита спасти свою карьеру, хотя к самой затее все, кроме Элии, относились весьма скептически.

Но королева больше не могла прикрывать Кита — Васконец следил, чтобы репутация Элии оставалась безупречной, а значит, выкручиваться ему предстояло самому. И если в одиночку он как-нибудь, наверное, справился бы, то теперь с ним была еще и Марика. В Аргении ее до сих пор разыскивали за убийство короля, в Изуле она наверняка теперь тоже считалась предательницей. Раньше, на пике своего успеха в армии Васконца, Кит, возможно, смог бы выпросить помилование для Марики, поскольку и королева тоже была уверена в ее невиновности. Но сейчас ему оставалось лишь надеяться, что с новой прической и цветом волос Марику не сразу узнают.

Однако это тоже не было самой серьезной проблемой. Потому что, даже если им удастся не умереть с голоду, выйти из леса и не попасться сходу в руки агентам герцога, оставался самый главный вопрос: а что они оба будут делать дальше друг с другом? Теперь, когда он перестал быть Лисом, а она перестала быть Волком?

* * *

Они сидели на опушке небольшой полянки — теперь, разумеется, те попадались им сплошь и рядом. Серое небо над головой темнело, и Кит понимал, что дальше они сегодня, скорее всего, не пойдут: лично он от усталости не мог даже говорить. Поэтому он думал мрачные мысли и одновременно пытался найти в себе силы для того, чтобы встать и обустроить ночлег — у Кита был героический план растянуть тент, раз уж он все равно до сих пор тащил его на себе. Марика полезла в котомку, может быть, решив, что с наступлением темноты день можно признать черным и съесть по сухарю. Внезапно она позвала напряженным голосом:

— Кит.

Сначала он решил, что что-то случилось с сухарями — это могло объяснить ее тон. Но Марика выпрямилась и достала из котомки руку.

На ладони лежало большое зеленое яблоко.

— Ты брала их с собой? — безо всякого выражения спросил Кит.

— Нет, — ответила Марика тихо и добавила, предвосхищая его следующий вопрос: — Его не было у меня сегодня утром. Я точно знаю — я перекладывала все вещи.

Больше Кит ничего не спрашивал.

* * *

О еде и питье теперь можно было особенно не волноваться — яблоки в котомке Марики появлялись постоянно. Было тяжело заставить себя откусить кусок и не подавиться им, но вскоре они приучили себя к этому. И продолжали идти, все время на север, останавливаясь по ночам и продолжая путь, как только рассвет превращал непроглядную темноту в серые сумерки.

Марика решила проблему с его руками. Кит и раньше пытался перебинтовывать их, но ткань намертво приставала к липкому слою на ладонях, и потом ее приходилось бесконечно долго отдирать. Однако Марика объяснила ему, что бинты надо смачивать бальзамом: тогда они, размягчаясь, легко снимались. Это было очень кстати — у Кита не хватало сил на то, чтобы все действия совершать при помощи магии.

В полдень пятого дня пути они вышли к первым полям, а вечером увидели в отдалении деревню. Кит собрал последние силы и накинул на них иллюзию, самую простую, не изменяющую внешность, а лишь избавляющую от излишнего внимания. Однако, когда они подошли к домам, стало ясно, что никто и так не обратил бы на них внимания: в деревне шел праздник, и, судя по обилию огней, музыке и шуму, речь шла о чем-то значительном. Прямо на главной улице стояли столы, огромные бочки с вином, а между ними плясали радостные, счастливые люди.

Кит и Марика остановились у крайнего дома, изумленно наблюдая за весельем. Они ожидали прийти в разруху и нищету, надеясь, что на имеющиеся у них деньги там будет, что купить. Хотя именно эти места от военных рейдов защищала близость Карниворы, весь юг Аргении пришел за время войны в упадок. Многие деревни голодали — снабжение армии истощило их запасы, а гранды не упускали случая обложить дополнительными налогами те, через которые войска не проходили сами. Однако перед Китом и Марикой была богатая многолюдная деревня, и ее жители, пляшущие и поющие, выглядели сытыми и здоровыми. Неужели лес настолько их защитил? Или свет костров и факелов искажал действительность, а это был пир во время чумы?

Кит и Марика подошли поближе. Заклинание работало, и даже тогда, когда они почти смешались с пляшущей толпой, появления двух изможденных путников никто не заметил. Нет, зрение не обмануло их — эти люди действительно были радостны и довольны. Столы ломились от еды — здесь были и запеченные поросята, и гуси, и дичь, и огромные караваи хлеба, и пироги, и варенья, и соленья… Кит почувствовал, как от голода сводит желудок. Марика громко сглотнула. Их по-прежнему никто не видел, и можно было бы подойти к любому столу…

Но Киту было слишком любопытно. Он поймал за локоть танцующую рядом пшеничноволосую девицу, разрушив при этом заклинание — она удивленно уставилась на высокого седого незнакомца со шрамом через всю щеку, а затем быстро перевела взгляд на сердитую беловолосую женщину рядом с ним. Женщина сухо усмехнулась в ответ.

— Что вы тут празднуете? — спросил Кит, вновь обращая внимание девушки на себя.

— Так мир же, — сказала девушка таким тоном, будто сообщала известную всем истину.

— Какой мир? — не понял Кит.

— Мир, — повторила девушка и нахмурилась. Дернула руку, высвобождаясь из хватки Кита. — С Изулом мир.

— С Изулом заключили перемирие? — нахмурился Кит.

— Не перемирие, — покачала головой девушка, — мир. Королева Элия вышла замуж за принца их, Садиба.

— Когда? — хором воскликнули Кит и Марика.

— Третьего дня как, — девушка смотрела на них подозрительно. Вокруг начала собираться толпа. — А вы откель пришли?

Было очевидно: они пропустили что-то очень важное. Но как, когда? Кит раз за разом пытался посчитать в голове дни — но как посчитать, сколько они прошли в вечном сумраке по дороге туда?

И лес, такой живой, залитый солнцем… Слишком высоко поднявшимся солнцем…

— Какой сегодня день, девушка? — спросил Кит резко, вложив в вопрос капельку магии — достаточную, чтобы та выпалила, не задумываясь:

— Десятый день Фальяса.

Фальяс. Праздник весны.

Да, это объясняло, когда могли успеть заключить мир и устроить династический брак — но не объясняло изобилия и благополучия, царившего в деревне. Мир миром, однако на то, чтобы снова наладить хозяйство, требуются годы, десятилетия…

Но не могли же они провести в Карниворе годы?!

— Как давно началась война с Изулом? — голос Кита невольно дрогнул — но капли магии и сейчас хватило, чтобы тут же получить ответ:

— Два года назад.

— Где же вы тогда набрали столько всего? — Кит изумленно осмотрел столы. Это был скорее риторический вопрос — он сомневался, что девушка сможет ответить на него исчерпывающе — но та вдруг сказала громко:

— Пришел Король Леса и принес мир, жизнь и процветание.

Музыка смолкла, толпа напряженно молчала. Девушка испуганно глянула вокруг себя, покраснела до корней волос и быстро отступила к остальным крестьянам, подальше от странного незнакомца, заставившего ее нести невесть что.

Кит обернулся к побледневшей Марике.

— «Жестокость и Обман будут повержены, Смерть встретится с Жизнью и воцарится Мир», — процитировала она бесцветным голосом. И добавила: — Кит, это мы с тобой — Жестокость и Обман. А Дор…

— Всегда был Жизнью.

X. Весна

Еще нескольких капель магии и чарок с вином хватило, чтобы ликующие жители перестали смотреть на странных чужаков с враждебным недоверием и радушно пригласили тех принять участие в праздновании. Кит и Марика согласились — не то чтобы они сейчас могли что-то праздновать, скорее, у них не было сил отказаться. Оба только что узнали, что, во-первых, пытались убить божественную сущность, а во-вторых, способствовали тем самым спасению мира. Чтобы осознать такое, требовалось некоторое время.

«Очень много времени», — опустошенно думал Кит.

— Ты веришь, что это Дор убил Теодориха? — тихо спросила Марика, к которой все еще не вернулся нормальный цвет лица. Они сидели за столом одни — жители деревни вернулись к музыке и танцам. — Или он сказал так, чтобы отвлечь нас с тобой?

Кит покачал головой.

— Дор не говорил, что убил его. Он сказал: «Я помог ему уйти». Я думаю, он просто… был рядом. Ты же знаешь Дора. — Кит тяжело вздохнул. — Он всегда оказывался рядом, когда это было необходимо.

— О, твари, Кит!.. — внезапно простонала Марика.

— В чем дело?

— Я же… — Марика внезапно покраснела. — Я же с ним…

Она спрятала лицо в ладони.

Сначала Кит не понял. Потом понял — и подумал, что лучше бы и дальше не понимал. Ему потребовалось все умение владеть голосом, натренированное за годы службы у Васконца, чтобы ответить не только спокойно, но даже мягко и ободряюще:

— Я не думаю, что это преступление.

Марика сердито глянула на него из-за рук.

— Конечно, не думаешь, — буркнула она. — Это же не ты…

Она снова уткнулась в ладони и покачала головой.

— Посмотри на это с другой стороны, — нарочито весело предложил Кит. — Я спал с королевой, ты — с королем…

— С Королем, Кит! — промычала Марика, не поднимая головы. — Это большая разница.

Кит вздохнул.

— Возможно. К тому же, с королевой ты тоже спала…

На этот раз Марика выпрямилась и опустила руки.

— Нет, — твердо сказала она. — Это целиком и полностью только твое достижение.

— Но ты же сказала…

— Это ты сказал, — покачала головой Марика. — А я… просто не стала тебя разубеждать.

— Зачем? Чтобы позлить?

Она слабо усмехнулась.

— И это тоже.

— Тоже? — с сомнением переспросил Кит, но Марика продолжила, будто не слыша вопроса:

— Мы были с Элией подругами, очень близкими — но не настолько близкими. У меня… э-э-э… несколько иные вкусы.

Кит сухо улыбнулся.

— Я ведь вообще ни с кем не была… кроме Дора, — тихо заметила Марика.

Кит сжал зубы и сосчитал в уме до десяти. Потом осторожно выдохнул и сказал, уводя тему как можно дальше от личной жизни Марики и ее вкусов:

— Наверное, нам нужно успеть воспользоваться гостеприимством жителей. И напроситься на ночлег до того, как они все упьются в хлам.

Марика странно посмотрела на него и задумчиво кивнула. Кит решительно поднялся, и, пока она не успела рассказать ему, о чем именно думает, стал протискиваться между танцующими в сторону самого богатого на вид крестьянина. Жизнь казалась достаточно безрадостной на данный момент, чтобы попросить у нее хотя бы удобную кровать.

* * *

Их поселили раздельно, слава Лесу. Кроме всего прочего, это давало Киту возможность спокойно обдумать дальнейший план действий в одиночестве, не следя за лицом и по необходимости ругаясь вслух, не стесняясь в выражениях. Судя по усталому виду Марики, ей больше всего на свете хотелось лечь и уснуть, и Кит радовался, что хоть один из них отдохнет. Ему самому сон явно не светил.

Кит сидел на кровати, слушал отдаленный шум затихающего веселья и сосредоточенно смотрел, как тает свеча под тонким язычком пламени. Это никак не помогало придумать план, и вообще ничему не помогало — но что ему еще оставалось делать? Можно было, конечно, ввалиться в комнату к Марике и обрушить на нее весь поток своего отчаяния…

Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась Марика в одной рубашке — слава Лесу, достаточно длинной.

— Что случилось? — вскочил с кровати Кит.

— Я… — она не могла говорить. Глаза смотрели безумно.

Кит в два шага оказался рядом.

— Марика! В чем дело? Ну?! — он схватил ее за плечи и тряхнул.

— Я — чудовище, — с трудом выдавила Марика.

Кит украдкой выдохнул и покачал головой:

— Нет.

— Да! — крикнула она яростно. — Посмотри на это! — Марика ткнула ему под нос свои окровавленные ладони. — Это не руки человека!

— Это руки мага.

— Это руки убийцы, Кит! Я только и делала, что убивала!

— Я тоже, — спокойно заметил он.

Марика посмотрела на него более осознанно.

— Ты хотя бы не притворялся, что хочешь спасать жизни, — возразила она уже тише.

— Я всю жизнь притворялся, — криво усмехнулся Кит. — Врал, обманывал, предавал…

— Это был не ты, — возразила вдруг Марика. Он вскинул брови. — Это был Лис. Которого я сама на тебя навлекла.

Кит поднял брови еще выше.

— Если бы я не сказала тогда, что ты никогда не станешь магом?..

Он вспомнил. Грустно улыбнулся:

— Вряд ли ты могла этим сильно изменить мою сущность.

— Твоя сущность, во всяком случае, не хотела расправиться со мной. В отличие от.

Кит сжал ее плечи и сказал твердо:

— И это была не ты. Это был Волк. Которого я сам на тебя навлек.

Марика вопросительно склонила голову.

— Если бы я не спорил с тобой тогда, пытаясь занять место, которое было твоим по праву?

Она коротко усмехнулась. На мгновение оба задумались, вспоминая все свои перепалки и ссоры — какая из них стала решающей. А потом Марика сказала мягко:

— Но если бы всего этого не случилось… Узнала бы мы тогда Дора?

Кит вздрогнул. И смертельно захотел, чтобы они… нет, не чтобы они не знали Дора совсем. Но чтобы Марика не знала его так близко. Чтобы Дор был просто их другом. Чтобы она не убивалась сейчас так сильно. Или хотя бы не потому, что…

Он быстро отвел взгляд, надеясь, что Марика не успеет ничего понять по глазам — но она, видимо, успела.

— Кит, — позвала она внезапно совсем другим тоном, и он невольно взглянул на нее, застигнутый врасплох веселым изумлением в голосе.

Совсем как у Дора.

Твари!

— Кит, — повторила Марика, весело и сердито одновременно — нет, пожалуй, так говорить умела только она. — Дор был моим другом. Лучшим другом, готовым прийти на помощь всегда. И то, что он остался со мной в ту ночь… он сделал, как друг. Мне было страшно одиноко, и казалось, что я никому никогда не буду нужна, потому что…

Она перестала улыбаться и посмотрела на Кита очень серьезно.

— Ты же знаешь, почему я пошла в Кастинию? Почему не осталась там с Ирги? Почему увязалась за Элией? Почему ушла на войну? Ты же это знаешь, Кит?..

Кит ничего не ответил, только пальцы еще крепче сжали ее плечи.

Его глаза были черными, как безлунная осенняя ночь.

Ее глаза были голубыми, как морозное зимнее небо.

Но это больше не имело значения.

Ибо они перестали быть Волком и Лисом.

* * *

Она проснулась на рассвете от кошмара — и сразу же почувствовала, что на ней снова нет носков. Сердито вздохнула, привычным движением провела ступней под одеялом, отыскивая колючую шерсть — и вздрогнула, нащупав рядом чужую ногу. В тот же мгновение она вспомнила, что носков на ней и быть не может, потому что отходила ко сну она при обстоятельствах, никак не способствующих надеванию носков. Да и вообще надеванию чего бы то ни было.

Она приподнялась на локте. Смотрела долго, настороженно, затаив дыхание. На его волосы, непривычно белые, но все еще яростно торчащие во все стороны. На загорелое лицо, настолько потемневшее от ветра и солнца, что полоса шрама стала почти незаметной. На губы, сейчас расслабленные, не сжатые в узкую линию, то упрямую, то расчетливую, то злую. На плечи, на сильные длинные руки, на посеревшие повязки вокруг кистей, на тонкие ловкие пальцы.

Он спал глубоко. Так глубоко, что ей ничего не стоило бы сейчас его убить. Одно короткое движение пальцев, одна быстрая мысль — он не успеет отреагировать.

Она глубоко вздохнула и прикрыла глаза.

Перед тем, как проснуться, она видела оленя.

Оленя в белой короне.

* * *

Он проснулся сразу после рассвета от кошмара — и сразу же почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Руки рефлекторно дернулись, пальцы кольнуло в предчувствии заклинания — и тут Кит вспомнил, почему в комнате должен быть кто-то еще.

Он провел рукой по постели рядом с собой — но она была пустой. Тогда Кит резко вскочил.

Марика сидела на низкой скамейке у двери и натягивала второй сапог.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела тебя разбудить.

— Куда ты? — спросил он, сонно пытаясь сообразить, что ей могло понадобиться в такую рань…

Она наконец надела сапог, тяжело вздохнула — и тогда Кит проснулся окончательно.

— Не делай этого, — пробормотал он, запинаясь на словах, будто они были корнями деревьев на разогретой солнцем тропинке, ведущей к озеру…

— Кит, — Марика слабо улыбнулась. — Как ты представляешь себе, что будет дальше? Что мы с тобой будем делать?

— Поедем к Элии, — заторопился он, рискуя споткнуться на каждом шаге. — Ей нужна будет сейчас помощь, любая помощь…

Он споткнулся, когда Марика слишком высоко подняла брови.

— Я. К Элии. Дважды предатель — поеду к Элии и Садибу, — она фыркнула, а затем добавила уже серьезно: — Давай ты предложишь что-то более реалистичное.

— Но ты не должна говорить, кто ты, — Кит заставил себя собраться, хотя то, что он сидел совершенно голым, а она — полностью одетой, сильно сбивало с толку. — Я уверен, большинство не узнает тебя теперь. Если не раскрывать, что ты — маг, то…

— И что я тогда буду делать, Кит? — Марика склонила голову набок. — Ждать по вечерам твоего возвращения домой?

Кит с досадой сжал губы.

— Хорошо, — бросил он сухо, — а что собираешься делать ты?

— Пойду на северо-восток.

— В Ору? — удивился Кит.

— Нет, — спокойно покачала головой Марика. — Не в Ору. Дальше.

— Ты хочешь…

— Да. Я хочу уйти туда, где меня никто не будет знать.

— Мы не знаем, есть ли там вообще кто-нибудь, — не думая, возразил Кит, но Марика лишь улыбнулась:

— Вот именно.

Он перевел дыхание, набираясь решимости. И выпалил, пока сам не успел передумать:

— Тогда я пойду с тобой.

И на мгновение, очень короткое и важное мгновение он был уверен, что она согласится.

А потом Марика перестала улыбаться и сказала:

— Нет.

Ему казалось, что он хорошо владел собой — в конце концов, когда-то ведь он был Лисом — но по тому, как изменилось ее лицо, понял, что, наверное, недостаточно хорошо.

— Кит, — мягко начала Марика. — Что бы мы друг другу не говорили, что это были не мы… Ты всегда будешь Лисом. Я всегда буду Волком. А ты же помнишь — в лесу волк и лис друг другу враги. Были и будут. Как ты думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем мы снова попробуем с тобой друг друга убить?

Он вздрогнул.

— Ты не можешь знать… — начал было, но она быстро покачала головой.

— Не могу. В том-то и дело. И я не хочу проверять. Я не хочу, чтобы Дор умер зря. Он хотел защитить нас друг от друга — а как еще теперь это сделать?

На этот раз Кит не сразу нашел, что ответить.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал он наконец просто.

— И я не хочу, — улыбнулась Марика. — И пусть это так и останется.

Она поднялась. Он ждал, что, может быть, она подойдет — но Марика шагнула к двери и только на пороге обернулась:

— Прощай, мальчик-лис.

— Прощай, девочка-волк.

Далеко в Лесу ветер качнул ветви деревьев, зашелестела листва, а затем по юной зелени застучали первые капли дождя. И были они солеными.

* * *

Время снова пошло вспять. Марика шла на север, и весна, уже заявившая было о себе в окрестностях Кастинии, отступила, замерзла, скрылась в покрытых новым слоем снега сугробах, в застывших под толстым слоем льда озерах. Снова ударили морозы. Глядя на клубы дыма, застывающие в холодном небе, Марика подумала: «Все-таки тут еще зима».

И только под Тремпом, когда она шла в темноте к городу, предвкушая скорый ночлег, вдруг подул ветер. Теплый, охватывающий весь мир мягкими руками южный ветер, который смывал сугробы, гладил уставшую кожу и превращал снег на озябших ветвях елей в слезы, но слезы не горя, а радости.

Марика остановилась и задрожала.

«Весна», — прошептала она, подставляя щеки ветру, и тот соглашался и говорил — она ушла. Смерть ушла. Нет ни голых ветвей, ни мертвых листьев, ни остывшей земли — есть жизнь. И ветер нес этот запах: живой воды, проснувшихся деревьев, теплой плодородной прели, и не было никаких сомнений, что еще немного, и снег растает, появится трава и свежая листва, и птицы будут петь, и солнце будет всегда.

Всегда, пока снова не придет смерть.

* * *

Она не пошла в свой родной дом, а свернула с дороги в сторону Дрика. К Кейзе. Ей страшно хотелось увидеть и Дору, и Лагит, но Марика не знала, как прийти к ним с такими руками. Потому что они обе ничего не скажут. Промолчат, не произнесут ни слова осуждения — и это ее добьет. Ей нужно было, чтобы ее ругали, кричали, говорили, как страшно она ошиблась. Кейза, возможно, до крика не снизойдет — но и скрывать, что думает, не станет.

Однако, уже подходя к хижине, Марика поняла, что что-то не так. Слишком чистым был двор, слишком прозрачными казались окна… Марика без стука отворила дверь. Лагит мела выскобленный пол, Дора склонилась над очагом.

А на аккуратно застеленной постели лежала иссохшая, маленькая, смертельно бледная Кейза.

— Кизи! — воскликнула Марика и бросилась к ней, не давая никому времени удивиться ее появлению.

Кейза медленно открыла глаза и внимательно посмотрела на внучку, упавшую рядом с ее постелью.

— Что ты сделала со своими волосами, волчок? — спросила она с трудом, и тонкие губы дрогнули в сухой усмешке.

— Кизи, — прошептала Марика, — что с тобой?

— Я умираю, девочка, — усмешка стала чуть шире. — Уверена, ты слышала, что такое бывает с людьми. Особенно в старости.

Марика быстро встала. Стащила с рук перчатки — Кейза прищурилась при виде бинтов.

— Я вылечу тебя, — сказала Марика твердо.

Глаза Кейзы сверкнули:

— Не смей.

— Но…

— Не смей, Моар. Не вмешивайся в естественный ход вещей.

* * *

Конечно, спорить с бабушкой было бесполезно. Хуже того, Дора и Лагит были полностью на ее стороне, и в конце концов Марике пришлось смириться.

Она предложила, что останется на ночь и отпустит их домой — наверняка у них там было много дел. Кейза глянула подозрительно, но Марика торжественно подняла руки:

— Я не буду пытаться исцелить тебя силой. Обещаю.

Кейза медленно кивнула и прикрыла глаза.

Когда Дора и Лагит ушли, Марика взяла колченогий табурет и села рядом с постелью. Кейза тяжело вздохнула и скривилась. Марика неуверенно подняла руку.

— Ты пообещала, Моар.

— Я не буду… вмешиваться в естественный ход вещей, — заверила ее Марика. — Просто сниму боль. Ты сама так делала неоднократно, я знаю.

Кейза еще раз вздохнула и наконец согласно прикрыла глаза. Марика осторожно положила забинтованную ладонь на сухую руку и послала в нее совсем немного силы.

— А ты хорошо умеешь это делать, — заметила Кейза. Голос звучал сильнее — боль отступила.

Марика слабо усмехнулась.

— Я многое умею.

— И слава Лесу, — Кейза открыла глаза и посмотрела на внучку… с гордостью? — Сможешь помочь им лучше меня.

— Им?

— Людям, которых я оставляю, Моар.

— Ты хочешь, чтобы я осталась тут вместо тебя? — вздохнула Марика.

Кейза многозначительно покосилась на ее руки.

— Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это помочь людям.

— Никакая помощь не искупит того, что я натворила, — глухо сказала Марика.

— Волчок, — сухо усмехнулась Кейза, — им не нужно твое искупление. Им нужна помощь.

Марика сжала губы и помотала головой.

— Я уже пыталась остаться тут. Я не могу. Мне здесь… тесно.

— Тебе везде будет тесно, Моар, — тихо сказала Кейза и прикрыла глаза. — Пока ты не поймешь, в чем смысл.

— Смысл чего?

Но Кейза уже спала.

На рассвете Марика бесшумно поднялась, взяла с пола брошенную котомку — и выскользнула в жемчужный утренний сумрак.

* * *

Лес изменился за прошедшие годы — но скалы были все теми же, и Марика легко вспомнила дорогу, поднимаясь все выше и выше. Она шла куда быстрее, чем они с Китом в детстве, и за день пути добралась почти до того места, где он чуть не сорвался в пропасть. Остановилась на берегу ручья, где тот вырыл себе глубокое ущелье между скал, нарезала лапника, как учила когда-то давно Дора, развела костер. Окружила себя несколькими заклинаниями — конечно, не такими хорошими, как…

Она глубоко вздохнула и опустила руку. Размотала смоченный бальзамом бинт, посмотрела на ладони. Как обычно, на черной коже проступило несколько красных капель.

— Ничего, — пробормотала Марика тихо. — Теперь, во всяком случае, я ими уже никого не испугаю, — и не стала снова бинтовать руки.

Она спала хорошо, крепко, без снов — большая удача в последнее время — и с первыми лучами солнца отправилась в путь. Оно только успело выглянуть из-за вершин, взбрызнув искрами света снег, который попадался все чаще, когда Марика дошла до памятного обрыва. Глянула направо, прикрывая глаза от яркого света.

На том берегу ручья стоял Олень.

Он величественно повернул голову, глядя на Марику теплыми карими глазами, и медленно переступил длинными ногами.

Она задрожала всем телом. Что-то оборвалось внутри, сдвинулся камень, сдерживающий бушующий поток — и Марика упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости меня, пожалуйста.

Олень долго смотрел на нее, а затем качнул головой, и солнце вспыхнуло между огромными рогами ослепительной белой Короной.

Марика зажмурилась, а когда открыла мокрые от слез глаза, на том берегу никого не было. Она быстро вытерла щеки ладонью, но тут же опомнилась — никто, конечно, ее не увидит, но все равно не стоит размазывать кровь по лицу.

Однако щеки стали сухими. Марика подняла к лицу руки. Ладони были черными, гладкими, мокрыми — от слез. Она вскочила на ноги, глянула на восходящее солнце и быстро зашагала вдоль ручья.

Вниз по течению.

Эпилог

Весь мир принадлежал Агнесс. Все от их с мамой дома до хижины бабушек Доры и Лагит было, несомненно, ее собственностью. И там и там Агнесс следовало слушаться, соблюдать правила — но не здесь. Лес был местом совершенной свободы. Он ничего не требовал, не просил у нее, только шептал: беги.

И Агнесс бежала.

Она выскочила из-под сени деревьев на открытое место — здесь дорога, приходившая из-за холмов, поднималась к Лесу, чтобы дойти до Дрика и исчезнуть в горах.

«Мама, мы когда-нибудь пойдем за холмы?» — спрашивала Агнесс. Мама улыбалась, голубые глаза хитро прищуривались.

«Конечно».

«А ты там бывала?» — вопрос задавался в тысячный раз. Агнесс знала ответ — и все равно спрашивала. Потому что за тем, что скажет мама, крылась целая история, огромный мир — который Агнесс еще не видела. Который ей еще не принадлежал.

«Да, я там бывала», — отвечала мама.

«И там почернели твои руки?»

«Да».

«И побелели волосы?»

«Да».

Сначала Агнесс, конечно, не замечала этого — ни волос, ни рук. Мама была просто мамой, ее руки дарило тепло, а волосы красиво блестели на солнце. Но у бабушек ладони оставались чистыми. И все седые женщины, которых знала Агнесс, выглядели уже старыми, как бабушки. Мама не была старой. Она была молодой и сильной. Что же тогда случилось с ее волосами?..

Агнесс убрала с лица непослушные прядки, которые растрепал налетевший ветер. Тот был теплым, сухим, и потому над долиной сейчас не было тумана, солнце светило ярко и невозмутимо, окрашивая растрепанные волосы девочки золотым, и Агнесс видела все далеко-далеко, до самого подножия холмов.

По дороге шел человек.

Он шел не быстро, но уверенно, как тот, кто привык путешествовать пешком. Агнесс прикрыла рукой глаза от солнца и присмотрелась. Конечно, от нее до путника было еще очень далеко, но почему-то девочка не сомневалась, что это не сборщик податей. И хотя мама с бабушкой Дорой, пославшие ее за брассикой к Лагит, наверняка заждались Агнесс, она продолжала наблюдать за человеком на дороге. Вот он перешел по мосту, вот начал подниматься, вот его отделяет от Агнесс всего несколько десятков шагов…

— Привет, — улыбнулся человек, остановившись прямо перед ней.

Он был высоким, смуглым, не молодым, но и не старым — и совершенно седым. Темные глаза весело блестели, будто по пути человек думал о чем-то очень радостном, а не о том, когда же закончится долгий подъем. Его длинный балахон выгорел на солнце и покрылся слоем пыли, став грязно-серым. На плече у путника висела котомка, а в руке он крепко сжимал дорожный посох.

Агнесс недоверчиво рассматривала мужчину. Она вдруг вспомнила, что мама не велела ей разговаривать с незнакомцами, если вдруг те встретятся Агнесс по дороге.

— Ты живешь тут, недалеко? — спросил незнакомец тем временем. Девочка настороженно молчала.

— Я ищу один дом, — продолжил мужчина, которого, казалось, ничуть не смущало, что ему не отвечают. — Может, ты знаешь дорогу? До этого места я помнил, куда идти — но дальше боюсь заблудиться.

И он чуть тише и серьезней добавил:

— Я давно тут не был.

Агнесс почесала нос, который щекотали растрепанные ветром волосы. С одной стороны, мама велела не разговаривать с незнакомцами. С другой — Лагит всегда говорила, что надо помогать другим.

Вот и что тут делать?

— Я ищу Дору, — сказал человек, внимательно глядя на Агнесс — и та сразу успокоилась, услышав знакомое имя. Человек искал бабушку — значит, его точно надо к ней отвести.

— Бабушка живет там, — Агнесс махнула рукой на дорогу, по которой только что прибежала. — Но она сейчас не дома, а у нас с мамой, — и Агнесс махнула в другую сторону.

Человек перестал улыбаться и нахмурился.

— Бабушка — у вас с мамой? — переспросил он медленно.

Агнесс кивнула, с любопытством наблюдая за незнакомцем. Кажется, его смутило, что бабушка была у них в гостях. Может, там, за холмами, люди не ходят друг к другу в гости?

— Что ж, — человек улыбнулся, но уже не так радостно, как раньше. — Раз Дора у вас с мамой, наверное, ты не откажешься проводить меня к ней?

Агнесс снова кивнула.

* * *

Путник точно был хорошим ходоком — он легко поспевал за Агнесс, которая привычно бежала по извилистой тропинке, перепрыгивая через поваленные стволы деревьев, лужи и канавы. Примерно на середине пути, у разбитой молнией сосны, девочка остановилась, чтобы подождать — но незнакомец шел прямо за ней.

— Ты быстро ходишь, — похвалила Агнесс. Незнакомец улыбнулся. — Быстрее, чем бабушка Дора. Почти так же быстро, как мама.

При упоминании мамы мужчина снова нахмурился. Мгновение спустя, впрочем, его лицо расслабилось, и он сказал, указав рукой вперед:

— Веди.

Агнесс уставилась на ладонь незнакомца. Та была совершенно черной. Он заметил взгляд, сухо усмехнулся и тут же схватился рукой за лямку котомки, пряча ладонь. Но Агнесс-то уже все видела.

Незнакомец пришел из-за холмов с седыми волосами и черными руками. Его бы расспросить, что же случается с людьми там, раз они становятся такими? Может, ей и не стоит туда ходить?

Мужчина опять усмехнулся:

— Так и будем стоять?

Агнесс пожала плечами и вновь пошла по тропинке. Но на этот раз убегать не стала — вслушивалась в шаги человека за спиной. Они и впрямь были совсем как мамины, только чуть резче и решительнее. Пройдя еще немного, Агнесс снова остановилась и развернулась.

— Что случилось с тобой, что у тебя такие волосы? — выпалила она.

Незнакомец улыбнулся — чуть мягче, чем до того.

— Я встретил Короля Леса.

— О! И ты тоже!

— Тоже? — прищурился незнакомец.

— Мама его видела, — объяснила Агнесс — и задумалась. Почему мама не рассказала ей об этом? Что от встречи с Королем Леса ее волосы побелели? Между прочим, Агнесс и сама собиралась с ним встретиться! Могла бы и предупредить!

— А ты знаешь мою маму? — помолчав, спросила девочка.

— Смотря как ее зовут.

— Марика.

Незнакомец долго и внимательно смотрел на девочку.

— А тебя как зовут?

— Агнесс.

Он кивнул, а затем сказал:

— Я — Кристофер Тилзи. Мама рассказывала что-нибудь обо мне?

— Нет, — Агнесс покачала головой. Кристофер нахмурился. — Бабушка Дора рассказывала. И бабушка Лагит.

Он поднял брови.

— А разве Лагит тебе не прабабушка? — спросил Кристофер.

— Прабабушка, — согласилась Агнесс. — Но это ужасно долго выговаривать.

* * *

Когда они перешли ручей, протекавший по дну оврага, Агнесс в очередной раз остановилась.

— Что теперь? — спросил Кристофер. Агнесс серьезно глянула на него.

— Мама говорила, что из-за холмов всегда приходят с маленькой девочкой. Бабушка Лагит пришла с бабушкой Дорой. Бабушка Дора пришла с мамой. А мама думала, что пришла одна — а пришла со мной.

Кристофер хмыкнул.

— Так что хорошо, что ты меня встретил, — продолжила Агнесс и протянула руку. — Теперь ты тоже сможешь сказать, что пришел вместе со мной.

Кристофер удивленно посмотрел на нее, а затем рассмеялся и взял девочку за руку. Его ладонь была сухой и теплой. Так они и вошли в хижину — Агнесс провела Кристофера через низенькую дверь и громко сказала:

— Смотрите, кто пришел.

Мама и бабушка Дора сидели за столом и мелко нарезали травы для зелья. На приветствие Агнесс обе оторвались от своей работы и подняли глаза.

— Кристофер, вот бабушка Дора, которую ты искал, — Агнесс повернулась к нему и с удивлением увидела, что тот смотрит вовсе не на бабушку, а на маму.

— Здравствуй, Кристофер, — вежливо поздоровалась бабушка, а в уголках глаз у нее собрались морщинки, как будто там спряталась усмешка. Кристофер глубоко вздохнул и перевел взгляд.

— Здравствуй, Дора, — кивнул он — и тут же снова посмотрел на маму. Пристально и даже, пожалуй, немного страшно.

— Это, — он поднял руку девочки и слегка сжал, — то, что я думаю?

— Это?!.. — Мама подняла брови, и Агнесс тут же стало жаль Кристофера. Когда мама говорила таким голосом, ничего хорошего это не предвещало.

— Агнесс, — внезапно позвала ее бабушка Дора, поднимаясь из-за стола. — Пойдем-ка со мной.

— Куда? — не поняла девочка, когда бабушка подошла к ней и забрала ее руку у Кристофера. Тот не возражал и только сделал шаг в сторону, чтобы пропустить их, по-прежнему не сводя глаз с мамы.

— Идем, — повторила бабушка и вывела недовольную Агнесс на улицу. Почему они должны уходить, когда она только-только привела Кристофера? И вела его к бабушке, между прочим!

— Навестишь со мной Лагит, — предложила бабушка Дора спокойно и уверенно, как всегда говорила, когда спорить с ней было бесполезно. — А то бросили ее на весь день.

Агнесс хотела возразить, что она-то видела бабушку Лагит совсем недавно — и тут спохватилась, потянувшись к мешочку на шее:

— Брассика!

Девочка рванулась к хижине, но твердая рука бабушки удержала ее.

— Ничего, — отозвалась Дора. — Потом занесешь.

— Но я же… — начала Агнесс обиженно — и тут из дома раздались крики. Слов Агнесс разобрать не могла — ей даже показалось, что это слова какого-то другого языка — но она могла расслышать мамин голос и очень испугалась. Агнесс никогда не слышала, чтобы мама так кричала.

И никогда не слышала, чтобы кто-нибудь кричал на маму в ответ.

Бабушка Дора усмехнулась и потянула Агнесс за руку.

— Идем. А то скоро и солнце сядет.

На этот раз девочка послушалась — ей и самой хотелось держаться подальше от криков в хижине. Но Агнесс продолжала оглядываться, пока они шли по поляне к опушке Леса. Когда же Дора ступила на тропинку между деревьев, в хижине внезапно раздался страшный грохот, да такой, что с яблони упало несколько яблок.

— Ой, — только и сказала Агнесс, застыв на месте, и даже Дора остановилась. — Что они там делают?

— То же, что и в детстве, — усмехнулась Дора. — Ссорятся.

— А что это так грохотало?

— Видимо, они стали приводить неоспоримые доводы, — бабушка усмехнулась еще шире.

— А они не сломают нам дом своими… доводами? — забеспокоилась Агнесс, когда громыхнуло второй раз.

— Может, и сломают, — невозмутимо сказала бабушка и снова потянула девочку за руку. Но та не поддавалась.

— Нам тогда негде будет жить! — воскликнула Агнесс.

— Не беспокойся, — Дора мягко сжала ее руку. — Мы построим новый.

— Большой и красивый? — недоверчиво спросила Агнесс.

— Большой и красивый, — улыбнулась Дора и прижала внучку к себе. Уткнувшись носом в пахнущее разнотравьем платье, Агнесс думала, каким будет их новый дом, и как они там будут жить, и будет ли с ними жить Кристофер, и если да, то будут ли они все время так страшно ругаться с мамой, и не придется ли каждый раз после этого строить новый дом…

— Пойдем, котенок, — мягко окликнула ее Дора и подтолкнула вперед. Агнесс посмотрела на бабушку, на хижину, на тропинку, ведущую в Лес, кивнула — и побежала.

Она бежала по миру, который принадлежал ей, от одного его конца до другого, останавливаясь лишь для того, чтобы подождать бабушку, медленно и спокойно идущую по маленькой лесной тропинке, затерянной между вечными елями Туманного края.

Наблюдавшая за ними с дерева Рысь зевнула, потянулась, бесшумно спрыгнула с ветки — и исчезла в Лесу.

Посвящается Д.С. Для того чтобы рассказать о магии, которую ты приносишь в мою жизнь, мне пришлось написать целую книгу.

Content

Дин Лейпек
Карнивора

Пролог

Часть первая Дети

I. Кейза

II. Марика

III. Кристофер

IV. Волк и Лис

V. Олень

VI. Горы

VII. Деревня

VIII. Круг

IX. Город

Часть вторая Друзья

I. Кастиния

II. Друзи

III. Грот

IV. Ворон

V. Генезис

VI. Трое

VII. Пьентаж

VIII. Дор

Часть третья Враги

I. Сордео

II. Элия

III. Маги

IV. Файра

V. Сегама

VI. Госпожа де Орзей

VII. Король

VIII. Доверие

IX. Ора

X. Харц

XI. Поход

Часть четвертая Убийцы

I. Дахор

II. Локоло

III. Шаг

IV. Принц

V. Кассия

VI. Нараго

VII. Стена

VIII. Карнивора

IX. Смерть

X. Весна

Эпилог