Артём Серебряков

Фистула

Патетическое вступление от молодого Автора, предваряющее речь героя

внутри нас живёт страшное и невыразимое. когда оно выходит наружу, мы за неимением подходящих слов называем это злом. следовало бы назвать это человечностью

у человека нет собственного лица. у его истории нет финальной черты. то, что есть: отражения и сны, мелодии и метаморфозы, перестановки слов и остановки речи

там, куда речь не заходит, начинается литература. она утаскивает жертв в своё логово, и они ничего не могут поделать. глуп тот читатель, что думает, будто он охотник

охотник давно уже мёртв и вынужден вести посмертные записки

Фистула

Из всех чудовищ, настоящих и вымышленных, по правде ГЕРОИ БОЯЛИСЬ МИНОТАВРА И МЕДУЗУ. МИНОТАВР СДЕЛАН ИЗ МЯСА, ОН СТРАШНО велик, у него жестокие сильные руки и голодный живот. Его гнев – это боль, охватывающая всё тело. Медуза СДЕЛАНА ИЗ КОСТИ, ОНА ПЕРЕДВИГАЕТСЯ НЕСЛЫШНО, У НЕЁ ЛЕДЕНЯЩИЙ КРОВЬ ВЫСОКИЙ ГОЛОС И ПОДОБНЫЙ СМЕРЧУ взгляд, приколачивающий К СТЕНЕ. Её гнев – ЭТО пытка, останавливающая ВРЕМЯ.

Минотавр столь страшен, что нельзя говорить слишком громко, дабы он не услышал. Медуза столь страшна, что ей ЛУЧШЕ НЕ ПОПАДАТЬСЯ НА ГЛАЗА.

Те, кто рождён в логове чудовищ, обречены. Пока глаза чудовищ открыты, оттуда не выбраться навсегда. Герои знали это, но знали и как можно спастись от гнева, на время. Можно притвориться спящими, раздавленными тяжестью дня, и взгляд чудовищ скользнёт мимо. Можно спрятаться в ящике для одежды. Оказавшись у гнева в кулаке, нельзя просить пощады, ЭТО ТОЛЬКО СЖИМАЕТ КУЛАК СИЛЬНЕЕ. НУЖНО ПОКОРНО МОЛЧАТЬ. В МОЛЧАНИИ ВЕСЬ СЕКРЕТ.

ut – re

Снилась аплизия. Ползла по мне, по вытянутой многометровой руке, тонкой, но крепкой, с набухшими почками и прожилками. Странно было, что она не падала. Доползла до локтевого сгиба, оставляя мокрый след, как вдруг вдали, где подрагивала пальцами неподконтрольная мне кисть, возникли в воздухе три лезвия шириной с кулак, тонкие до полупрозрачности, но звонко-острые и прочные – я почувствовал это, когда они одно за другим полетели вниз и ударили по пальцам, отрезая кусочки. Когда третье лезвие упало, задев не только средние пальцы, но и мизинец, первое вновь поднялось. Когда оно полетело вниз, чтобы резать дальше, в воздух вернулось второе. Все три попеременно взлетали и падали, быстро, шинкуя руку, точно стебель сельдерея (и с таким же звуком), а моллюск медленно полз по плечу, и, когда лезвия догнали его, из склизкого тела раздался невозможный вопль, и чернила забили, и всё стало тёмно-фиолетовым, даже боль, даже вспышки монотонного стука в мучительно недостижимой глубине черепа. Я проснулся в кислой духоте плацкартного вагона, но ещё была ночь. Два двадцать три.

Снилась постель. Я сидел на ней, опустив голову, глядя на руки. Теперь они были обычных размеров. Почти не слушались меня, да я поначалу и не просил, просто рассматривал ничем не прикрытые корневища вен и побеги сухожилий. Зазвонило – то ли старый будильник, то ли школьный звонок, – и я хотел посмотреть, откуда звук, но шею заклинило, и голова просто висела, становясь всё тяжелее. Куда это годится, сказал я себе, продолжающему смотреть на взбунтовавшиеся руки. Кожу на левой щеке больно потянуло, нижнее веко пошло за ней, и бледно-бежевая клякса капнула на ладонь. Губы сводило куда-то влево, кривило нос, глаз почти перестал видеть, и с лица капнуло ещё. В следующую кляксу примешалось немного белого – от глаза. В следующую попали кровяные пучки. Рукам казалось, что это каплет воск. Кожа потекла по подбородку, голову немного накренило вправо, и оставшимся глазом я заметил, что эти руки, которые я наблюдал весь сон, росли не там, где требовалось, а из впалого моего живота, оголённого, сморщенного, с распухшей кнопкой воспалённого пупка. Это меня нисколько не удивляет, пошутил я самому себе, и так проснулся. Ночь всё так же дребезжала, на соседней койке отчаянно храпела большегрудая женщина, свесившая ногу вниз. Четыре шестнадцать.

Снилась девочка. Стояла передо мной, прикованным по рукам и ногам к холодной сырой стене. То ли высокая, то ли низкая, с каким-то лицом, даже почти без лица, и в белом, белейшем платье. На мне же не было никакой одежды, а каким было лицо, я понять не мог. Она положила руку мне на грудь, провела до живота, а потом вверх, до ключицы, и стала поглаживать шею и разминать, слегка пощипывая. Это тянулось долго и после мгновений совершенной темноты, наступавших, когда большой палец нежно проскальзывал по челюсти и нижней губе, возвращалось – и продолжалось, пока она не нащупала мой кадык. Шею начало сводить, а пальцы задвигались быстрее и быстрее, надавливая на хрящ. Ногти царапали кожу. Наконец она надавила особенно сильно, сжала пальцы, потянула на себя, дёрнула – и вырвала кадык с мягким хрустом. Горячая кровь потекла по моему обнажённому телу. Она раскрыла ладонь – там лежал мокрый плотный клубочек переплетённых нитей, тянущихся из дыры в шее. Когда она двинулась назад, не оборачиваясь, шаг за шагом, я почувствовал, как нити вылезают из меня, ползут откуда-то из живота. С них капала кровь, или жёлчь, или что-то ещё, что наполняло тело. Девочка пропала из виду, остались только нити, так и тянущиеся куда-то, нескончаемые. Они тянулись, и тянулись, и тянулись, долго, нудно тянулись, тянулись метр за метром, тянулись, и тянулись, и тянулись, и т-я-н-у-л-и-с-ь, и т-я-н-у-л-и-с-ь, и т-я – н – у– л – и – с – ь, пока меня не разбудил голос. Я увидел недовольное лицо проводницы, покрытое испариной. В поезде было жарко, я сам весь взмок. Станция через двадцать минут, через двадцать минут ваша станция, повторила она в который раз, прежде чем оставить меня в покое. Без пяти шесть.

В утреннем зеркале уборной я с минуту разглядывал скомканное лицо, прежде чем прошуршать по нему бритвой. В этом лице всё мне казалось незавершённым: оно хранило оставшуюся недопечённой юность; черты, будто выведенные малозаметным карандашным графитом, не позволяли скрыть мою недомужественность; взгляд – как у тупого голодного животного, легко выдавал мою недочеловечность. С детства противно было осознавать, что именно так, именно с этим лицом видят меня другие. Но сейчас я уже хорошо понимал, что у подобных лиц есть неоспоримое преимущество – с ними легче казаться неполноценным, безобидным существом, а значит, не привлекать лишнего внимания, оставаться вне подозрений и, наоборот, заручаться чужим доверием. Для большинства морских животных, особенно глубоководных, их окраска и внешний вид – в первую очередь форма маскировки. То же самое касается и людей. Я должен был испытывать благодарность за такое лицо – но всё-таки не мог перестать воспринимать его как обыкновенное унижение. Четыре минуты седьмого.

По пути к своему месту, уворачиваясь от ступней, бесцеремонно выглядывавших в коридор из-за границ верхних коек, я остановился, когда проходил мимо курносого мальчика в серо-зелёной пижаме – он не спал, а сидел у окна и внимательно изучал лицо дрыхнувшей напротив матери. Левой рукой ребёнок опирался на столик, а правую держал возле рта – сначала грыз ноготь большого пальца, потом стал водить по зубам мизинцем и, наконец, залез пальцем в рот и принялся посасывать. Заметив меня, мальчик убрал ото рта руку и улыбнулся, как если бы у него был для меня какой-то секрет. Я шагнул к нему и наклонился, и он прошептал, что хочет в туарет, но боится ытти один, а мама спит. Хотя нужно было торопиться, я предложил отвести его; крохотная слабая ручка с мокрым от слюней мизинцем легла мне на ладонь, такая мягкая, будто совсем без костей. Мальчик шёл ещё неловко, косолапо, то и дело выворачивал тоненькую шею, оборачиваясь ко мне и как прежде улыбаясь.

За дверью туалета я ждал его две минуты, затем мальчик открыл, чтобы я помог ему вымыть руки. Свою сумку с гигиеническими принадлежностями я поначалу держал под мышкой, потом отложил и в итоге забыл у раковины, так что нам пришлось возвращаться. Почему я так волновался, почему был так неосторожен и невнимателен в тот момент? Это не был страх, ведь дожидавшееся меня прошлое было вовсе не страшным, а, напротив, единственно дорогим и любимым. Если это было волнение, то откуда оно возникло, что его во мне разбудило? Я думал, что у меня не осталось подобных чувств, что смотрю на всё сквозь железную сетку, сквозь загон, в котором пребывает моё живое существо – покорное, послушное. Я знал – оно будет слушаться лишь до той поры, пока никаких лишних чувств нет. А волнение, если это его бутон раскрывался во мне, – как раз такое лишнее, опасное чувство; следовало сжать его в кулаке, раскрошить венчик, отмыть пальцы от масла, избавиться от запаха, от всякого следа, от памяти об этом следе.

«Пасиба, дядинька».

Мягкий курносый человечек сел на место, поджав ноги. Мама его спала как прежде, вновь став объектом наблюдения. Было даже немного обидно, что для него я оказался теперь словно невидимым, как если бы нашего короткого знакомства и вовсе не произошло, в то время как мне совсем не хотелось с ним расставаться. Шесть тринадцать. Нужно торопиться.

Осталась минута до отправления, и проводница, похожая в утреннем сумраке на картофелину, покатилась в мою сторону, чтобы придавить своим возмущением. На всём множестве секунд от прикосновения к рюкзаку и плащу до выхода из шейного позвонка поезда меня не оставляла фантазия, что неловкий и беззащитный мальчик тот идёт за мной, едва ли не держится за мою ногу, просит не оставлять его, забрать с собой. Но вот поезд затрещал и безжалостно двинулся дальше, унося с собой мягкую бескостную ручку, теперь оторванную и брошенную в вагонной духоте. Четверть седьмого. Старые привокзальные часы отставали на четыре минуты.

На зернистой железобетонной платформе стояли и ждали своего пригородного поезда: взрослые и старики – хмурые, с одной на всех вечной усталостью; дети – наполовину весёлые, а наполовину попросту толком не проснувшиеся. Точно такие же люди стояли на следующей станции, как и на предыдущей. Люди не на своём месте, застрявшие в полумёртвом промежутке между большими городами. Они переговаривались промеж собой словами, которые наверняка слышали в тысячный раз в тех же самых привычных комбинациях, и вежливо отказывали старушке, предлагавшей дорожное чтение.

«Газетки, берите газетки. С правдами и с враньём…» «Сейчас вот принято так, что в восемнадцать-девятнадцать лет нужно, чтоб у подруги было много ухажёров, чтоб конкуренция была, понимаешь? Чего ты хочешь, требовать, чтоб долго жили друг с дружкой?.. А в наше время парней не было, какое там несколько! И как было – ни поцелуя без любви. А уж если понесла, то это срам на всю деревню. А сейчас глянь, как они! А в нашем-то поколении в деревне парней не было. Ну, один там, положим, тракторист. Второй – калека. Но вообще, молодёжь хорошая сейчас. И учится, и работает…»

«Ой, я бы бабе такое дело не стал доверять…»

«Ему уж это, семдесят, и он всё заместитель директора. На таких машинах ездиет! Я ему это, говорю: ты бы постеснялся пред народом такие машины ставить! Люди же всё видят, соседи-то…»

«Да тебе-то какое дело. Как говорится, не жили богато, хули начинать…»

«Да они просто боятся нас, ну, боятся нас, понимаешь? У них там уже период полураспада! Потому и рыпаются, ну, потому что знают, что уж теперь-то нас не унизить, мы теперь сами кого хочешь унизим, мы-то любого опустим. Кто полезет любой – руку оторвём, блядь! Вот они на нас всех собак-то и спустили. Ты слыхал про это хоть? А? Ты вообще, что ли, не в курсе? Это же информационная повестка, ну. Вот чудной…»

«Доктора эти – жулики. Лекарства он мне прописал, такие дорогие, а кость всё ломит, спаси господи. Хорошо, я познакомилась с этой девчушкой, добрая девушка такая. Я купила у неё аппарат. Он оказывает музыкальное исцеление! У меня и каталог с собой, посмотри…»

«Почему он мне не звонит? Вот почему он не звонит? Неделями не звонит. Я его вырастила, я его любила, а он даже не позвонит. Почему он не позвонит? Я не понимаю этого. Почему? Почему он никогда не звонит? Я иногда не выдержу и наберу его, а он отнекивается. Говорит, что у него нет времени, а у меня всё время есть как будто. Сам не звонит, никогда не звонит. Когда он маленьким был, он так меня любил, такой нежный был, а теперь не звонит. Почему он мне не звонит? Почему он не хочет позвонить? Я что, его обижала? Я его разве не любила? Почему же он не звонит? Он никогда мне сам не звонит…»

«Вот, так и живём. Ой, а что же ты худая такая?….»

Для середины мая утро здесь выдалось холодноватым, даже без ветра, и я застегнул пепельно-серый плащ, который поначалу не собирался брать с собой, а взял только потому, что почти наверняка уже мне никогда не придётся возвращаться домой. Шесть двадцать пять.

Я медлил, стоял среди прочих человеческих тел на платформе, почти готовый отказаться от всей этой затеи, залезть вместе с остальными в электричку, потом пересесть, ехать дальше, как можно дальше отсюда. Бессмысленная затея, вся эта поездка – одна большая нелепость, неудачная шутка, горькая, алкалоидная, какие я только и умею шутить. Я стоял и посматривал на часы. Полседьмого. Шесть тридцать три. Шесть тридцать шесть.

Приехал поезд и с акульей жадностью принялся одного за другим проглатывать эти тела. В нём было место и для меня, среди усталых лиц, среди вонючего дыхания и пота, среди всех этих перегарных и табачных, старческих и детских запахов. Тела смотрели на меня немного удивлённо – я стоял теперь на платформе один, как ошибка, клякса, портящая бесчеловечное утреннее спокойствие, которое должно было воцариться на какие-то восемь-десять минут, прежде чем появятся новые тела, чтобы ждать нового, более позднего поезда, и говорить, и не слушать сказанное. В тридцать восемь минут поезд утащил взгляды и их обладателей, а я продолжил стоять, и только когда на платформу поднялся обтрёпанный дед, бормотавший какую-то полуматерную рацею несуществующему внуку, отправился мимо него к вокзальчику.

Это было дряхлое, измученное здание, помнившее времена столетней, стопятидесятилетней – такой давности, которую обычно невозможно представить настоящей жизнью, а только плакодермовым предком жизни. Вот руки, собравшие этот вокзальчик, – ведь они были, как и сейчас, пятипалыми, но какой именно была та моторика, каким было рукопожатие, как искривлялись ладонные складки? Их так легко было вообразить в общем, акварельном виде – почти правдоподобно, но всегда не до конца. Крохотные детали, составляющие волокно жизни, ускользали. Вообразить безупречно и наверняка я мог только две пары рук. Одни принадлежали мне самому, они росли и учились жестокости так же, как и остальное тело; сейчас запястье левой было охвачено кольцом неостывающей боли, на костяшках правой оставались заметны почерневшие ссадины. Другие руки я запомнил в совершенстве (до ноготков, до заусенцев), потому что по-настоящему любил их, обожал рассматривать, прикасаться к ним; я умел возвращать из памяти их ласковое тепло, ощущать переплетение наших пальцев, влагу между ладонями, нежное поглаживание. Наступило семь. Через четыре минуты об этом отрапортовал и вокзальчик.

Я почувствовал к нему почти что жалость, очеловечил его этой жалостью. Он был уродец: по бокам двухэтажной головы торчали тщедушные плечи, левое было заметно короче. Верный постовой, вокзальчик служил людям не по своей воле, стоял здесь уставший, голый, с ничем не прикрытыми синяками окон на грязно-розовом эпидермисе, печально улыбался рядами пожелтевших плиточных зубов; на лбу было вытатуировано имя – «Старые Болота»; кое-где плитку содрало, обнажая слои землистого бустилата, позеленевшего цемента или кораллового кирпича. В любой день любого года могло случиться так, что он больше не понадобится – маршрут оптимизируют, станцию закроют, а пользовавшиеся ей люди, пока ещё живущие неподалёку, разъедутся кто куда, состарятся до могил или просто пропадут за ненадобностью, перечёркнутые чьей-нибудь благодушной рукой. Две семёрки.

Время шло – а я, положив рюкзак на убогую лавочку, стоял на месте, метрах в десяти от левого плеча вокзальчика, и наблюдал за тем, как он то и дело разевал рот и оттуда выползало очередное тело. Оно ползло к платформе, осматривало железную дорогу и тягучую утреннюю даль, затевало пустой разговор. За вокзальчиком проглядывала почти незаметная, заросшая травой чугунка – ею, судя по всему, давно уже не пользовались. Дальше из-под земли торчало привокзальное кафе, ещё дальше пролегала автомобильная дорога, по бокам которой невпопад были расставлены разноцветные деревянные домики – ив этих домиках, как и в тех, что виднелись за ними, наверняка уже в такую рань вовсю кишела бесполезная полужизнь. Десять минут восьмого. Тринадцать минут. Четырнадцать (бесконечное число). Четверть.

Время шло. Я стоял на месте, скованный нерешительностью, мешавшей думать – только пытался представить какой-либо ясный итог своего визита, она принималась издеваться надо мной, отвлекать внимание: я хотел смотреть вперёд, но смотрел в себя, в тусклое зеркало полузвериных глаз, в искажённую их взглядом невнятицу лица. Двадцать минут. Двадцать три. Двадцать пять. Двадцать шесть. Двадцать семь. Всё ещё двадцать семь. Двадцать восемь. Очередной поезд схватил добычу, перекрыв на минуту утреннюю мессу полношумной весны. Тридцать семь. Сорок один. Сорок сколько-то.

Время шло – его было хоть отбавляй. Я стоял на месте, сперва наедине с жалким вокзальчиком (уже восемь, предупредил он), а затем и о нём позабыв, бессильно утопая в абиссали тревог и намерений; я мог бы стоять так бесконечно долго, но вдруг слепую тьму моей интроспекции вспорол невозможный луч человеческого существования.

«Дядя, дядя, у вас не будет немного денежки? Мне очень нужно».

Рыжая девочка лет одиннадцати-двенадцати, с неумытым лицом, в наряде рыбы-клоуна – лёгкой белой кофточке и ярко-оранжевых шортиках, – с ободранными коленками, неискренне улыбалась и теребила плащ за полу.

«Мне очень нужно, правда. У меня мама болеет».

Она опять заулыбалась, смотреть на неё было противно, и я тихонько отпихнул её, но она принялась лезть снова.

«Иди домой, девочка, отстань от меня».

Я осмотрелся, но ни в одном из тел на станции не заметил заинтересованных взглядов, хоть какого-то внимания – наверняка для всех эта картина была обычным делом.

«Пожалуйста, дядя, мне очень нужно, у меня мама болеет, мне кушать нечего».

Она даже не пыталась изобразить в голосе волнение или несчастье, говорила как по-отработанному, по привычке, будто ничего от меня в самом деле не ожидала.

«Повторяю тебе, отстань от меня».

Теперь я уже не отворачивался, а смотрел ей прямо в глаза, чувствуя внутри слабую вибрацию – отмеченную первой, ярко-красной нотой, пока ещё только нотой раздражения, не злобы, не жестокости, а лишь раздражения от этой назойливости.

«Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?»

Нисколько не опешив от моего взгляда, от явной моей враждебности, прилипчивая попрошайка заулыбалась ещё шире и наглее и повторила требование, глумливо растягивая слова.

«Дя-а-адя, а дя-а-адя! Ну мне же о-очень ну-ужно, по-настоя-ащему! У меня же ма-а-ама болеет!»

И снова я споткнулся о собственную слабость – оказался не готов к тому, что эта сцена затянется, – и попытка устрашить девочку своим взглядом не только вышла провальной, так ещё и отвлекла меня от новой угрозы.

«Вы мне только немно-ожко дайте, я уйду, обе-ща-аю».

«Ой, она вам, наверное, наскучила, да? Вы дайте ей что-нибудь, она отвяжется. Она, знаете, хорошая девочка на самом деле, я её знаю, у неё тяжёлая жизненная ситуация. А вы не отсюда, да? Вы в гости, наверное, приехали? Погостить, да? Хотите сувенир?»

В первую секунду я попросту не понял, встало передо мной настоящее тело или механическое: кукольное лицо подошедшей девушки не выражало ничего живого, и даже когда большие глаза с чёрным контуром захлопали, когда приподнялись безупречно подведённые брови, а полные губы приоткрылись, обнажая хищные зубки, – всё это нелепое и неправдоподобное движение вызвало у меня только изумление. Сделав паузу, глянцевая девушка глубоко вдохнула, расправив стразовые плечи и выставив подчёркнутую одеждой грудь, после чего оценивающе осмотрела меня с ног до головы и уверенно сделала шаг вперёд, оказавшись на расстоянии вытянутой руки.

«Что? Кто вы такие? Вы заодно? Я говорю, что ничего вам не дам».

«Ой, ну что вы, я ничего такого не имела в виду. Я не хочу вас обманывать, просто заметила, стоит привлекательный мужчина, тут таких редко встретишь, понимаете? Девочку эту я на самом деле почти не знаю, просто мне её жалко стало. А вам не жалко разве? Вот и всё, я самостоятельный цветок, я просто подошла, ну а к тому же у меня есть для вас сувенир, совсем недорого, бесплатно почти, вот, сами смотрите».

Она достала из сумочки плотно затянутый яркой подарочной лентой холщовый мешочек со свежим принтом – извивающейся зелёной змеёй и стилизованной под старину надписью, которую было не разобрать. Протянула мне, и сначала я попытался отвести руку, но она настаивала; мешочек оказался тяжёлым и был под завязку набит чем-то твёрдым, хрустящим.

«Это натуральный спрессованный травяной чай со Старых Болот, уникальная авторская рецептура, двадцать лет выдержки. Вы же пьёте чай, любите его, да? И разбираетесь наверняка, я вижу по вам, что вы разбираетесь, понимаете что к чему. Поверьте, вы мне благодарны будете, какой хороший чай, его часто подделать пытаются, продают в городах за гроши под видом нашего чая, а это оригинал, но я вам скидку сделаю. Пойдёмте со мной вон туда, там кафе, можно будет продегустировать».

«За кого вы меня принимаете? Я же через ткань чувствую, это другое что-то. Возьмите и уходите, уходите прочь от меня».

Тогда она развязала мешочек и высыпала часть содержимого – на раскрытую ладонь выпали, как карамельная горсть, разноцветные бутылочные стёклышки и острые зеркальные осколки. Девушка, словно совсем не боясь порезаться, перебирала их, взяла одно, розоватое, и покрутила им, так что стёклышко брызнуло солнечным бликом, потом взяла другое, бурое, и, демонстрируя мне, вновь захлопала глазами, заговорила быстрее прежнего, приблизилась на полшага, заставив меня дышать парфюмом.

«Видите, я вас не обманываю, посмотрите внимательно. У чая чудесный вкус. Это и средство народной медицины, помогает от всех болезней, тонизирует, выводит шлаки, положительно воздействует на мужскую силу. Даже от рака защищает, это уже доказано. Ой, я только заметила, у вас такие глаза красивые! Это что, линзы? Нет, не линзы? Очень красивые глаза, прямо завидую вам, очень бы хотела себе такие глаза. Вы торопитесь, может? Дегустация всего шесть минут займёт, поверьте, вам понравится, и цена честная, я вам со скидкой отдам, пойдёмте».

«Да, дядя, пойдёмте, пойдё-о-омте».

Ребёнок снова потянула за плащ, продолжая канючить, а девушка пересыпала стёклышки обратно в мешочек, поглядывая на меня и улыбаясь, даже посмеиваясь, она не отступала, один раз мягко прикоснулась к моей руке. Всё это время я был как парализованный – но не самим их неумелым вымогательством, а именно невнятностью его: неужели она, разукрашенная большеротая кукла, торчащая здесь, как актиния с безобидной рыбкой-клоуном в помощниках, всерьёз рассчитывала схватить и сожрать меня, совсем не мелкую и тупую рыбёшку?

«Не испытывайте моё терпение».

«Почему вы такой злой? Я же по-доброму, хотела предложить сувенир, а вы обижаете и меня, и ребёнка. Но, раз уж вы не хотите чай, то подарите мне хоть немного денег – ну, хотя бы за презентацию. Вам разве не понравилась моя презентация? Ну хоть немного – я в городе учусь, студентка, у меня семья бедная, денег совсем нет, подарите хоть немного, ну что вам жалко, что ли, вы же не зверь какой, неужели нет ни капли жалости».

Но к этому моменту жалость во мне вся высохла, осталась лишь гулкая пустота отвращения, и, когда в разговор неожиданно вклинился новый, строгий голос, я почти решился выступить перед ним с полной негодования речью, предстать безвинной и наивной жертвой настырных вымогательниц. Вот только хозяин голоса оказался не просто случайным привокзальным телом: на нём была полицейская форма, он осматривал всю ситуацию с показной суровостью, но его появление, однако же, не спугнуло ни девушку-актинию, ни даже её карманного симбиота.

«Так, что тут у нас происходит. Вас беспокоят эти девчата?»

«Здравствуйте… Нет, ничего страшного, всё в полном порядке, мы уже всё решили. Просто возникло недоразумение».

«Недоразумение, значит. Вы, барышни, это подтверждаете? Просто недоразумение?»

Вопрос прозвучал точно так, как будто был спланирован заранее, – по тону я мгновенно уяснил, что наверняка каждый, на кого набрасывались эти паршивые девицы, при появлении человека в форме пытался поскорее убраться вон именно под предлогом «возникшего недоразумения». Слишком открыто действовали они, слишком вовремя из ниоткуда появился блюститель закона, да и можно ли было предполагать, что в здешних местах впрямь бывают такие тёмные дела, о которых полиция не догадывается? Я почуял настоящую опасность постыдно поздно, лишь когда столкнулся с ней лицом к лицу.

«Мы просто попросили этого человека помочь, а он принялся нам грубить, решил здесь скандал устроить, а мы ничего такого не имели в виду».

«Это враньё!….»

«Потише, уважаемый! Что же вы скандалите-то? Потише надо, когда с представителем власти разговариваете, от шума только хуже будет. Я не понимаю, что же это такое получается. К вам подходит несчастный ребёнок, да? Он просит подать немного денег, он из бедной семьи, да? И вы отказываете! У вас что, каменное сердце? У вас вообще есть сердце-то?»

Сквозь эти слова я услышал голос вокзальчика – девять, объявил тот, ровно девять, то есть в действительности девять ноль четыре, и я машинально чуть не полез проверять свои часы. Приказал себе молчать, не позволять их разговорам отвлечь меня и теперь искал нужную секунду, несколько идеальных секунд, что позволят мне вырваться из объятий их щупалец прежде, чем меня проглотят. Для человека в форме моё молчание, по-видимому, означало готовность принять неизбежное поражение.

«Я сам-то мужик добрый, мне сложно понять, как люди могут быть такими чёрствыми. Грубость я не люблю, но на первый раз прощаю. Я хочу, чтоб вы не реагировали срыву, а поразмышляли сейчас. Вы подумайте сами – если вам не нравится имеющееся предложение, вы же можете узнать, какие есть варианты, разве не так? Посмотрите на девчонок, а? Хорошие девчонки, разве нет? По-моему, очень хорошие».

«Я ему это и пыталась объяснить, что мы хорошие, а совсем не плохие, предложила в „Аспида“ сходить…»

«Тихо! Сейчас я говорю. Эй, уважаемый, вы меня слышите? Девочки хорошие, им просто деньги нужны. Ну они могут и поработать, заработать эти деньги.

Честным трудом. Вы не пожалеете, это я вам могу гарантировать. Девочки старательные. По цене сойдёмся. Ну что, как такое предложение?»

Наконец их матрёшечная схема предстала мне со всей ясностью: заученные фразы, распределение ролей, бессовестно прямолинейный сценарий с предсказуемым финалом для всякого, кто согласится на последнее предложение; если с кем-то эта схема и срабатывала, то не вопреки, а лишь благодаря своей неправдоподобности. Я увидел каждого из них по отдельности: вот грязная девочка в несмешном наряде, её можно заставить делать что угодно; вот жадные толстые губы и приложенная к ним имитация человека, послушная кукла, исполняющая желания; вот пузатая, но вечно голодная гадина, всему на свете знающая цену. Я увидел их всех вместе: трёхголовое страшилище, не заслуживающее жизни, рыщущее в поисках слабого и готовое отступить в случае, если выяснится, что не на того напало.

Загрохотал проезжающий товарняк – то была кайросова улыбка, та самая секунда, которую я выслеживал. Ударив по детской руке, тянувшей полу плаща, я быстро шагнул назад, схватил лежавший на лавке рюкзак и поспешил прочь, твёрдо, без колебаний.

Шаг, и ещё один шаг, и ещё один – оклик, чья-то рука коснулась плеча – я рванул плечом и пошёл быстрее.

Шаг-шаг, и ещё два, и опять два – вслед закричали, я отказался их слышать, пошёл ещё быстрее, быстрее.

Шаг-шаг-шаг-шаг-шаг-шаг-шаг-шаг.

Я уже почти бежал, не оглядываясь и тяжело дыша, чувствуя даже какое-то удовольствие от своего положения, —

– шаг

– но в следующий момент меня пригвоздило к месту. Из облезлой привокзальной жрачевни (мерцающая вывеска змеилась обманывающе приличным «Кафе»), мимо которой ползла единственная дорога отсюда, заорала ошеломляющая музыка. Машину гармонических конвульсий запустили откуда-то с середины – сладкоголосое существо, тонувшее в шумном море синтезаторных волн, повторяло одну и ту же пошлую припевную строчку о любви и страсти. Подобно удару любви и страсти под дых – вместе с шагом любви и страсти я растерял весь воздух любви и страсти, почти скрючился, задрожал. Во всём сознании любви и страсти осталась одна-единственная жалящая мысль любви и страсти – сейчас меня догонит человек в форме любви и страсти и примется за дело любви и страсти, сейчас я не тот зверь любви и страсти, что может дать ему отпор любви и страсти, сейчас любви и страсти, любвиистрасти…

Но никто не набросился на меня, только музыка становилась всё громче, стеклоголосый певец взял фальцет, и пошлые сахарные слова потекли нескончаемой мистической вязью звуков. Завывало юууу, ииии пронзало насквозь, аааа расшатывало небо. Мелодия не развивалась, а пожирала саму себя.

Растягивая патоку времени, ледоголосый рапсод перешёл на головной голос, а музыка, отказываясь прекращаться и деформируясь, становилась всё громче, стремясь перечеркнуть любой чужой звук, всё громче, и Громче, и ГРОМЧЕ, пока наконец даже собственные мысли, собственное волнение я мог расслышать с трудом.

Откуда-то из-за границы бокового зрения вышла женщина в закрытом тёмно-фиолетовом купальнике и встала против меня.

«Мы готовимся к выступлению!»

Голос её показался мне бодрым и слегка пьяным, слова сквозь песенный плен различить было сложно. Кожа за границами купальника была морщинистой и дряблой, из-под обтягивающей резиновой шапочки вылезали седые волосы, но лицо в кислотно-зелёных очках светилось не знающим времени детским счастьем.

«Вы видели, что у неба под кожей?!»

Она кричала так радостно, точно в словах прятался особый совершенный смысл, а наградой за его обнаружение было дистиллированное веселье. Веселье, на которое сам я давно не был способен.

«Рана, глубокая рана! Разве не жалко?!»

Женщина засмеялась – музыка расщепила звук, превратила смех в больную пантомиму.

«Разве не жалко?! Я буду плыть как рыба! Приглашаем вас посмотреть!»

Внезапно она беззвучно охнула и, всё это время стоявшая на одном месте, отдёрнула ногу, как ужаленная. Наклонившись, женщина подняла с земли зелёное бутылочное стёклышко. На пальцах я увидел кровь. Она только опять засмеялась.

«Рана, глубокая рана! Если её вовремя не залечить, она раскроется в самое неподходящее ВРЕМЯ!»

Это последнее слово она прокричала с какой-то особой ясностью, вспоров им плоть музыки и перерезав связки певцу, и, едва слово слетело с языка, подбросила стёклышко в небо с такой лёгкостью и такой силой, что я, не вовремя моргнув, потерял его из виду. Я смотрел над головой, ища его, затем стал водить взглядом по земле, но стёклышка нигде не было. Может быть, оно всё-таки упало куда-то, просто я не заметил. Может быть, оно не упало никогда.

Музыка захлебнулась, в ушах осталось её шипение. Я взглянул на часы, но ничего не смог разобрать, цифры выворачивало. Перевёл взгляд на кафе: из двух окон смотрели, прислонившись к стеклу, какие-то свиноносые пьяницы, третье было покрыто мелкой листвой трещин и по чьей-то вдохновенной инженерной мысли заклеено крест-накрест скотчем цвета варёной сгущёнки.

Дверь заведения открылась от удара, и оттуда выскочил сутулый и взъерошенный ещё почти молодой мужчина в заляпанной майке-алкоголичке, которая, прилегая к животу, очерчивала какие-то странные бугорки, как будто под ней был не просто человеческий торс. Поначалу мужчина недоумённо осматривался, словно не ожидал оказаться в этом месте, но затем сумел сфокусировать взгляд на женщине в купальнике.

«Дочь! Дочь, ыди сюда! Немедленно!»

Он не двинулся дальше, так и стоял у дверного проёма. Поправил штаны. Шмыгнул, потёр указательным пальцем нос, шмыгнул опять.

«Иду-иду, папочка!»

Женщина крикнула всё так же весело и через улыбку, но даже не повернулась, не взглянула на этого человека – стояла передо мной, слегка согнув ноги в коленях, так что можно было подумать, что это не она вышла ко мне, а я своим появлением прервал её утреннюю уличную аэробику. Шершавое отродье шума, остававшееся у меня в ушах после той прежней какофонии, пошебуршало ещё немного и пропало. Настала тягомотина тихих секунд.

(Белолобая трясогузка деловито протопала совсем рядом со мной, остановилась и осмотрелась, методично постукивая по земле длинным хвостом аки тросточкой, и отправилась по своим делам.)

«Дочь! Я кому сказал!»

Мужчина снова поправил штаны. Из-за его спины выступила босая смуглокожая девочка – того же возраста, что и пристававшая ко мне попрошайка. На девочке тоже был тёмно-фиолетовый купальник, но шапочку и очков она не носила; волосы украшали радужные бантики-розочки. Она встала справа от мужчины (я не мог определить наверняка, имелось ли в них нечто родственное), упёрла руки в бока, но молчала.

(Ветер начал любовно перебирать кроны стоящих тут и там деревьев, и те засеребрились листвой. Прогомонили две машины, поднялся собачий лай, худая шавка выбежала на дорогу и понеслась за ними, потом отстала и вернулась к одному из домов.)

«Да-да, папочка, мой хороший! Да-да, уже иду!»

Рана на ноге, казалось, не беспокоила её. Она плавно подняла руки и соединила над головой, медленно выпрямилась, выгнула спину, поднялась на носках. Девочка сверлила её взглядом, рот был недовольно искривлён, нижняя челюсть выдвинута вперёд. Женщина слегка покачивалась в такт неслышной мелодии, улыбаясь. Мужчина зажмурился и провёл рукой по лицу, точно пытаясь унять головную боль.

(Далеко, за чередой домов и огородов, чернела лесная лента, над ней плыл в чужие рубежи птичий клин. На дороге появилась горбатая машина серо-голубого окраса, остановилась на обочине, метрах в двадцати от места, где я стоял, – водитель заглушил двигатель, но выходить не стал. В кафе прилипший к окну пьяница стал стучать по стеклу, но другой торопливо его угомонил.)

«Дочь, твою мать, это моё последнее слово!»

Он брызгал слюной, сжатые руки взбивали дрожью воздух, но, взглянув на неподвижную девочку, в ту же секунду сам вернулся в прострацию. Всё происходило даже слишком последовательно, как репетиция. И хотя меня никто не преследовал и дела этих людей меня нисколько не заботили, а слова их звучали сплошной нелепицей, я не уходил, оставался на месте, то ли как долгожданный зритель всей этой сцены, то ли как дублёр-новичок, ещё не выучивший своей роли. Наступила новая пауза, снова дольше предыдущей.

(Птичий выводок пролетел над головой, плавно и молчаливо. Застрекотали велосипеды, из-за поворота возникла стая подростков, быстро пересекла заросшую чугунку, повернула налево по какой-то невидной тропе. Хлопнула дверь автомобиля, водитель вышел, сделал несколько осторожных шагов, но остановился. Из кафе раздался полувопль-полусмех – ничьих лиц больше не было видно.)

«Папочка, ну что же ты такой нетерпеливый! Я уже иду! Да-да, вот я уже иду!»

Женщина в купальнике, продолжая улыбаться, повернулась к подъехавшей машине, медленно развела руки и затем звонко ударила в ладоши. Паузы схлопнулись. «Папочка» рванул с места, оказался рядом с ней, схватил за руку. Женщина не отбивалась, пошла за ним в сторону кафе, не снимая улыбки. Когда они приблизились к девочке, та, сложив руки крест-накрест, впервые заговорила, с явной обидой в голосе.

«Я выбираю иную песню!»

Её слова, произнесённые с нажимом, словно ими возможно было прижать невидимую рану, заставили взрослых остановиться.

«Я выбираю! Иную песню!»

Женщина повернулась к ней и —

«Я! Выби-»

– вспыхнула беспощадная пощёчина. Затем женщина направилась в кафе. Сразу за ней, не утруждая шею лишними поворотами, вошёл мужчина. Девочка, держась за обожжённую щёку, посмотрела на меня. В глазах загорелись слёзы.

«Я! Выбираю! Иную! Песню!»

Подарив мне всю горечь этих слов, она тоже скрылась, и с тяжким грохотом закрылась дверь. Я взглянул на часы. Цифры возвратились в прежнее состояние. Девять девятнадцать, всего лишь девять девятнадцать. Сейчас я был почти что спокоен, дыхание восстановилось, всё вокруг казалось обыденным и случайным. Из кафе не доносилось ни звука. Я посмотрел в сторону той лавочки, у которой попал в ловушку вокзальных мошенников. Ни человека в форме, ни девушки-актинии не было, только рыжая девчонка-попрошайка – зачем-то полезла на пути, разглядывала то ли рельсы, то ли гравий, то ли какую-то мелочь, может быть жука, или монету, или пивную пробку. Ну и пусть, подумал я, какое мне дело до всего этого, до всех этих людских тел, которые жизнь отхаркнула в это место, дабы они копошились здесь до исчезновения. Меня должно было беспокоить только одно живое существо, единственное драгоценное существо, которое я так желал вернуть себе хоть ненадолго. Нет, я не мог уехать отсюда, не повстречавшись с ней, возможно, в последний раз.

«У всех людей свои беды. Их невозможно объяснить. И вмешиваться в них не стоит».

Вышедший из машины водитель стоял теперь рядом. По меньшей мере вдвое старше меня, лицом он походил на деревянного идола: с прямыми морщинами, вырезанными на твёрдой коже; глубоко посаженными тёмными глазами; плоским, будто вдавленным носом. На голове – кожаная восьмиклинка, одежда была чистой и немного нездешней. Говорил он, едва открывая рот, как бы нехотя.

«Подбросить вас?»

«Иной раз люди сами поджидают тебя, чтобы наброситься со своей бедой…»

И если бы можно было не вмешиваться, продолжил я беззвучно, если бы только люди оставили друг друга в покое, не причиняя никакого вреда. Но вместо того, чтобы плыть свободно, они привязывают себя один к другому. Они рождаются на привязи-пуповине, их сажают на родительскую цепь, тогда их мягкие податливые тела начинают менять форму, из них тянутся не видные глазу щупальца —

«Это верно. Таких людей следует избегать».

– поначалу тонкие и гладкие, как черви, щупальца начинают распухать, в них раскрываются язвочки, из которых прорастают новые щупальца, они тянутся от одних тел к другим, они гладят эти тела, обнимают эти тела, сжимают их, душат их, прилипают к ним, врастают в них. Их не оторвать, больше уже не оторвать. Вереница привязанных друг к другу тел, как гирлянда из потрохов, обвивает собой весь свет. Она повисла на древе мира и гниёт на нём, и смрадит, и жестокое жужжание жадных мух – единственная мелодия её. Эту мелодию я услышал, когда —

«Вы занимаетесь извозом? Тут вряд ли можно поймать достаточно пассажиров».

«Приходится вертеться».

– да, тогда я впервые и услышал её по-настоящему отчётливо, не в качестве редкого отзвука чужого страдания и не в качестве шёпота непрощающей правды в глоссолалии человечьей лжи. Здесь и там я слышал теперь эту мелодию – как напоминание и как предупреждение. Напоминание о том, что я совершил. Предупреждение о том, что всё может повториться.

«Так что? Вы поедете?»

Я постарался унять себя – сейчас не время было отвлекаться на лишние мысли. Предложение было как нельзя кстати, да и водитель, хоть я и перебросился с ним всего несколькими фразами, не вызвал у меня никаких подозрений. Ни одним жестом, ни одним произнесённым словом он не напоминал ту мразь, на которую я сегодня наткнулся. В его взгляде я не заметил ни лицемерия, ни жажды наживы – зато увидел чистое и светлое любопытство, какой-то неземной интерес, подобный тому, с каким я прежде наблюдал за жизнью моллюсков, книдарий и демерсальных рыб. Нет, он точно не желал мне ничего дурного.

Мы договорились о цене – мне пришлось настаивать, чтобы этот человек взял больше, чем сам просил, – и я пошёл к его машине. Последний раз взглянул на вокзальчик – со спины он казался ещё более жалким и изнурённым. Он был болен. Он издыхал. В нём водились паразиты. От паразитов невозможно избавиться. Девять двадцать четыре.

Мне показалось, водитель немного удивился, когда я сел на заднее сиденье, точно ожидал от меня другого. С первого раза дверь не закрылась, понадобилось хлопнуть посильнее (боль в запястье отозвалась с новой силой). В отделанном древесиной салоне пахло мускусом. Водитель долго рассматривал ремень безопасности, прежде чем застегнуть. Задумчиво позвенел перед собой связкой ключей, выбрал нужный и завёл машину, приговаривая: тише-тише, тише. Из нагрудного кармана он достал мятую серую самокрутку, взял в зубы, но, посмотрев на меня, вынул и положил обратно, не сказав ни слова. Наконец рука легла на прозрачный рычаг с пылающей жёлто-алой розой в набалдашнике, рывком сместила его, и мы поехали. Девять двадцать восемь.

«Меня-то Гвидон зовут. А как вас величать?»

(Я ничего не ответил, сделал вид, что вовсе не слышу его и больше не заинтересован в разговоре.) Дворовая псина выскочила на дорогу прямо перед нами, сиганула вбок – водитель немного сбавил скорость. Собака заголосила, в заднем стекле я увидел, что она стоит посреди дороги, широко расставив лапы, и надрывается, даже не глядя на машину.

«Глупое отродье, не понимает ничего. Собьют ведь когда-нибудь, рано или поздно».

(На весенней дороге, растаявшей вместе со снегом, машину бросало в дрожь.) Мы ехали мимо россыпи частных домов, расстеленных на земле, как бугристое лоскутное одеяло. Хозяева предпочитали окрашивать стены в какой-нибудь яркий цвет, и обязательно не такой, как у соседа. Но то и дело между цветными переливами в этой коробке карандашей попадались старые, серые, гнилые домики-огрызки: одни сгоревшие, другие покинутые, третьи смертельно состарившиеся, но содержавшие в себе, должно быть, какое-то трухлявое тельце, всеми позабытое, но ещё ворчащее и брыкающееся каждый раз, когда смерть пытается его приобнять, принежить и поцеловать инсультным или инфарктным поцелуем.

«А я как вижу название станции, Старые Болота, сразу смех разбирает. Я их и спрашиваю, а новое-то болото как? Где-то поблизости? Будет-будет, отвечают, озеро ещё не заросло».

(Музыки в машине не было, радио нашёптывало едва слышные помехи.) Слева, накренившись, плакала большеголовая водонапорная башня, за ней начинался посёлок с домами поприличнее, каждый на несколько семей. На просторы общих огородов уже высыпали тучные мамаши-домохозяйки и, с трудом сгибаясь, занялись посадками. Справа среди худого поля напоминали об ином времени развалины агропромышленных зданий, ржавые ограды и скелеты сельскохозяйственных машин. Прежде перемоловшая тысячи жизней, сейчас производственная могила опустела, даже призрак не бродил здесь больше.

«Конечно, тут немного радости. Не жизнь, а сплошной лёд, твёрдая корка льда. Может, и правду говорят, нужна большая беда, чтобы этот лёд разбить. Вы слышали ведь? Тут все твердят, что пора готовиться к войне. Каждый день слышу, как твердят, в ушах звенит. Никто и не помнит уже, что такое война на самом деле, но всякий о ней твердит».

(Взгляд укололо странное чёрное пятно вдалеке, до этого незаметное на фоне леса.) На дорогу вышли коровы, возвращавшиеся с поля, и автомобиль пришлось остановить. Худые животные с засохшей грязью по бокам и желваками по всему телу лениво плелись, покачивая тяжёлыми головами и размахивая хвостами в безуспешных попытках отогнать мушиный сонм. Мычание их было тягучим, усталым, будто они жаловались друг другу и уже утомились от собственных жалоб. Их вели почти карикатурные деревенские парни: поджарые, с выжженными волосами, без лишней мысли на запачканных рябых лицах. Двое держали длинные прутья, но коров ими не били; третий, по лицу совсем ещё подросток, бегал с обочины на обочину, и, если какая скотина останавливалась или пыталась свернуть с пути, осторожно тыкал ей в грязный бок короткой палкой. Глядя на эту деревенщину, я не почувствовал ни превосходства, ни презрения: скорее неловкость за наше формальное сходство, за то, что они были, как и я, людьми, мужчинами, чьими-то сыновьями. Девять тридцать два.

«Смотреть жалко. Видите, овод живёт под кожей. Полезет наружу через свищи. Прежде овод приходил позже и не был такой жестокий. Скотины было много. Теперь торопится, рыщет. Год назад в собаку залез, глаза сожрал. А сейчас… Я этому мальчику, который с палкой, я ему несколько раз говорил, ты шейку-то врачу покажи, а он только смеётся и грязью кроет. Скоро не до шуток будет».

(Измммуученное мммыычание, утоомммительное мммыычание, мммыы не уумммеем мммоолчать, мммыы только во сне и смммерти мммоолчим.) Замолчав, водитель дождался, когда последняя корова обойдёт автомобиль, и мы поехали дальше. Чёрное пятно затвердело и оформилось в огромный идеально ровный куб. Он впивался в голую мёртвую землю и издалека сиял непостижимым завораживающим светом. Казалось, что свет просачивается сквозь грани здания, что поверхность вибрирует и едва может сдержать сияющие приливы. Я не понимал, как можно отвести взгляд от этого неземного, глубокого, подводного свечения. И хотя я с лёгкостью молчал всю поездку, теперь губы сами сворачивались и раскрывались, озвучивая помимо всякой моей воли один и тот же вопрос.

«Это? Это чёрное место. Вы разве хотите знать? Здесь бойня, здесь режут скотину. Разве вы хотите это знать? Сперва все спрашивали, зачем она выросла здесь, смотреть боялись, думали, что ослепнут. Но стены почернели от крови. Теперь привыкли, каждый день плетут караваном – им платят за кость, за кровь, за перерезанное горло. Нигде больше так не платят. Бойня хорошо кормит. Но только мясо отсюда увозят в город, а люди здесь, которые не воруют, покупают это мясо втридорога, когда его уже из города привозят обратно. Такая вот петля».

(Я смотрел на это здание, когда мы ехали мимо, и продолжил смотреть, когда проехали, и, только когда оно скрылось за деревьями, осознал, как всё внутри напряжено, как болит нахмуренный лоб и как глаза устали от этой предельной черноты.) Слева и справа встал смешанный лес, уступив дороге только тонкую обочину и кюветы. Листву прокалывали солнечные иглы, и на скорости, если расфокусировать взгляд, деревья сливались в единую высоченную волну, ярко-зелёную с золотистой пеной. Волна угрожающе поднималась, но не обрушивалась, а отходила немного назад, уступая место смеющемуся разноцветью, и опускалась, набиралась изумрудных сил, чтобы подняться выше прежней высоты, и тогда только редкое мерцание крошечных бело-синих прогалин позволяло удостовериться, что за этой зелёной страной есть иной край, где свет дарит электричество, где в палитре пейзажа невозможно обойтись без бетона, стали, ржавчины и стекла.

«Тут раньше жили немые, двое или трое. Теперь уж их нет, теперь вообще мало кто остался. Конечно, то же будет со всем человеческим».

(Лес, бескрайний океан леса, плескался о мокрую землю, поднимался над ней и накрывал её своей неутомимой волной.) На обочине показалась фигура. Девочка-подросток в лёгкой винного цвета курточке и с рюкзаком на плече шла быстро, то и дело ступая одной ногой на асфальт. Заметив её, водитель снизил скорость и остановился чуть впереди. Он никак не пояснил своё решение, не уточнил, буду ли я против, хотя до этого всю поездку разглагольствовал и вроде бы принимал меня за своего собеседника. Я стал сомневаться: не ошибся ли, когда доверился ему?

«Опять прогуливаешь? Заползай».

(Лес, осторожно крадущийся лес, приблизился почти вплотную к побережью дорожной насыпи, но отступил.) Она села на переднее сиденье. Ей было примерно столько же, сколько девочке-попрошайке и той другой, из кафе. Вполне могло быть, что все они ходили в общую школу, в один класс даже. Спустя пару минут это уже казалось мне каким-то несомненным фактом, и я пытался определить, действительно ли такое совпадение случайно. Я разглядывал её в зеркале: покрасневшие от недавних слёз глаза; сложенный в ровную полоску большой рот; печальное лицо, каждый элемент которого не сочетался с другим, но в таком коллаже черт была своя особая красота. Поначалу она едва ли меня заметила и в этой явно знакомой машине чувствовала себя спокойно, но когда взглянула в зеркало, почти что подпрыгнула на месте от удивления или испуга. Она повернулась ко мне, но только на несколько секунд.

«Этому человеку в кущи, мы его сначала выплюнем, а потом я развернусь и тебя до дома довезу».

(Лес, хищный голодный лес, внимательно следил за нами, неслышно готовился к прыжку.) Я восстанавливал в уме, как водитель появился рядом со мной после той изнурительной и абсурдной сцены возле кафе, как мы заговорили, как он предложил подвезти меня, как готов был сделать это почти бесплатно. Его любопытный взгляд. Пустая дорожная речь. Нет, всё-таки до того, как мы наткнулись на эту девочку, его поведение выглядело безобидным. И потом, не могло разве статься, что он самый обыкновенный человек и привык вести себя со всеми дружелюбно и просто, наивно предлагать помощь любому, не держать за спиной никакого ножа? Девочку он знал – ну и что с того? Может, между ними и была какая-то тайна, но почему это должно было хоть как-то мне грозить? Почему бы и впрямь не подбросить и её, когда есть свободное сиденье, – так он мог решить, убеждал я себя. И в то же время в мозгу раскручивалась другая история, где водитель сворачивает куда-то без видимой причины, и мы оказываемся в затаённой лесной тюрьме, а там уже поджидают его сообщники, уродливые получеловеки, острозубые мурены, готовые наброситься на меня, и одному мне с ними не справиться; и вот уже я падаю на землю, а они обступают меня, а девочка смеётся над моим жалким положением таким знакомым обидным смехом… Я приказал себе: хватит, хватит этих глупых историй, в которых смех и ребёнок страшнее любого зверя. Без двадцати десять.

«Нет, до дома не надо. Я скажу потом куда».

(Лес, жестокий хитроумный лес, оказался рядом, наклонился и зашептал, призывая пойти к нему.) Девочка протянула руку к радио, тщетно пытаясь поймать на волнах что-то помимо помех, и тут я заметил, что вместо мизинца у неё лишь короткий отросток. При взгляде на её крохотное увечье мои подозрения окончательно отступили; всё, о чём я только что думал, стало теперь неважным. Мне отчаянно захотелось услышать её историю, прошептать нежное слово утешения, внимательно рассмотреть заросшую теперь рану, дотронуться до её бледной ручки, которую одна отсутствующая деталь превратила в нечто сокровенное, чудесное даже. Она заметила мой взгляд. Разумеется, она уже привыкла к такому; для соседей и других детей она наверняка и была всего лишь той самой девочкой-без-мизинчика и никем более; она наслушалась про себя достаточно гадостей, чтобы не обижаться на паскудный взгляд взрослого незнакомца, который очень скоро исчезнет из её жизни навсегда. Но всё-таки я продемонстрировал надлежащий стыд и повернулся к окну. Солнце утонуло в облаках, дорога и деревья потемнели.

«Что, всё пьёт папка-то? Это ничего. Это больно, я знаю, но всё-таки не навсегда. Ты совсем ещё ручеёк. Закончишь школу, так и сбежишь в большой город, будешь там свободна. Увидишь, там всё не то, что здесь. Там иные люди, они по-другому дышат, по-другому совсем живут. Гробы выставляют стеклянные всем на показу. Убивают время, оно им не нужно больше. Там в воздухе деньги, ими городских прямо рвёт».

(Лес, чадный лес, зазывал к себе нежно, маняще, обещая успокоение и упоительные сновидения.) Меня начало клонить в сон, глаза слипались, и я не сразу заметил, что впереди возник тягач яростно-ясного аквамаринового цвета. Он стремительно приближался, он вдруг оказался рядом, вспыхнули фары, и показалось, что вся эта громада качнулась влево, выехала на встречную и сейчас раздавит наш автомобиль. Гудок взвыл, точно разъяренный бык. Девочка издала испуганный писк. Грузовик оглушительно прогремел; водитель, замолчав секунд на десять, невозмутимо продолжил свой монолог, пока я пытался унять чуть не выпрыгнувшее из груди сердце.

«Конечно, я боюсь порой за вас, за городских. Мы тут ещё не проснулись, а там уже голосят, требуют себе голос. А спящий-то что! Если его разбудить, он встанет и придушит того, кто вопит почём зря. И спящего нельзя винить, в чём же он, по-вашему, виноват! Но, может, обойдётся всё. Ты станешь студенткой, будешь бунтовать, любить. Найдёшь, кто согреет тебя, к кому прильнёшь. Ты, даже когда обидно и больно, помни, не забывай: здесь не то, что в городах, тебя другая жизнь подстерегает».

(Лес, царственный лес, уже не звал, а приказывал остановиться пред ним, остановиться внутри него, остаться в его нутре.) Я тяжело дышал, воздух был каким-то вязким, липким. Пальцы вспотели. Водитель резко дал вправо, меня бросило к двери. Я выставил руку, ладонь ударила по стеклу, скользнула, издав неприятный скрип. Он пробормотал что-то вроде извинения. С этим поворотом машина словно пересекла границу иного мира: дорога внезапно стала гладкой, совсем новой, со свежей разметкой и оградой с обеих сторон; солнце выплыло на поверхность. Девочка повернулась ко мне. Она как будто вспомнила что-то страшное и сначала не могла решить, заговорить или промолчать.

«Мы спрятаны. Спрятаны в шкатулке. Нас всех упрятали в шкатулку».

(Лес, смотрящий сквозь время лес, стал редеть, отступать, оскалился недоброй улыбкой, зная всё наперёд.) Я скоро понял, что мы оказались в месте, где всем владеют люди иного сорта. Единственными домами здесь были коттеджи-великаны, закрытые поднебесными заборами так, что рассмотреть удавалось разве что волны перламутровой черепицы на крышах да мансардные ларцы. Каждый дом – как отдельный остров в спрятанном от лишних глаз архипелаге. У ворот одного ожидал кого-то шикарный белоснежный автомобиль с тонированными стёклами. У другого стоял охранник, он обменялся парой жестов с нашим водителем, передал что-то по рации и показал: можно ехать дальше. Всё это время девочка продолжала смотреть на меня или же сквозь меня, не моргая, но в одну секунду изменилась в лице, вернулась в настоящее время.

«Я не знаю, зачем я это сейчас сказала».

(Лес, терпеливый лес, отвернулся, притаился за домами и принялся ждать, ждать нужного часа.) Девочка отвернулась. Водитель показал на крышу оливковозелёного дома, который я ему назвал перед поездкой. Наверно, мне стоило радоваться, что все эти сегодняшние неудобства были не зря и я добрался до места, но я не чувствовал ни радости, ни хотя бы удовлетворения. Мне даже представлялось, что дорога вышла слишком короткой, что стоило растянуть её хотя бы на несколько десятков километров, и, может, я услышал бы от водителя или девочки нечто по-настоящему важное вместо тех пустых слов, что они наговорили. Но времени больше не было. Четыре минуты до десяти.

«Вот оно, ваше место? Да, давненько нас здесь не бывало. Одно время тут было совсем всё по-другому, но это всегда так, разве нет? Всегда есть такое время. Ну, вы это знаете не хуже моего. А очень скоро и больше будете знать, я слышал. А я что, я когда-нибудь вернусь откуда прибыл, моё место займёт другой. А когда это будет, разве можно угадать. Да и потом, лучше говорить положение. Место может и пропасть, а вот изменить своё положение, когда уже сделан выбор, – это непросто, иногда даже приходится раздваиваться. Знаю я одну историю на этот счёт, но сейчас уже невозможно вести рассказ, так ведь? Значит, как-нибудь в другой раз».

Когда горбатая машинка поторопилась прочь из чужого рая, я подошёл к воротам и позвонил. Во дворе послышался лай, его почти перекрывало гремящее сердце. Десять ровно. Это она идёт? Десять ровно. Сейчас я увижу её? Десять ровно. Неужели это не сон? Минута.

«Ты приехал?»

И я увидел её. Единственное любимое мной существо, моя драгоценная родная сестра, моя Ариадна.

Мы не виделись тысячу и один день. Последний раз – по поводу смерти матери. Тогда я был счастлив видеть её, а она убедила себя, что в такой момент нужно только страдать и носить скорбные маски. Если бы мать всё-таки умерла в нашем детстве, для нас обоих это был бы ни с чем не сравнимый праздник, первый настоящий праздник. Но сестра твердила лишь о прощении, о том, что не нужно помнить или говорить о мертвецах плохое, а я не желал прощать, вообще не желал принимать эту освободительную смерть во внимание. Моя радость была ей противна, мы разругались при нотариусе, а когда я провожал её, то довёл до слёз своей злой ухмылкой – она оттолкнула меня и побежала прочь, с трудом удерживаясь на дурацких каблуках, на которых раньше и ходить не умела, а тут почему-то не смогла подобрать к своему строгому траурному наряду ничего поудобнее.

Теперь она предстала передо мной в лёгком летнем платье одуванчикового цвета, с расстёгнутой верхней пуговицей. Первым, что я нашёл своими истосковавшимися глазами, были пленительные плечи. Затем – нежная линия ключицы на бледной коже. Взгляд не мог выбраться из яремной впадины, не желал выбираться.

«Я надеялась, ты приедешь посередине недели. Не знаю, что с тобой делать завтра».

Услышав эти слова и раздражение в голосе, я всмотрелся в её лицо, и первое блаженное чувство треснуло, раскололось, рассыпалось. Что-то в ней было поломано. Я не смог понять этого сразу и, ничего не отвечая, продолжил рассматривать так, словно она экспонат из коллекции диковинок.

«Ты ведь не забыл ещё, как люди разговаривают?»

Её заколотые сзади тёмные волосы. Её открытый белый лоб. Её глаза, огромные зелёные глаза под идеальными дугами бровей (в детстве дразнили пучеглазой, но она себя в обиду не давала). Справа линия-складочка от носа до губ (если она улыбалась, то только кривой улыбкой) – тоже её. Сами губы… Вот оно что. Сами губы были чужими.

«Ты сделала пластику?….»

От этого стало неприятно, противно, словно она поступила вопреки моей воле, назло мне. Зачем? Зачем она это сделала? Она же изуродовала себя. Вместо прежних губ – таких красивых, таких изящных – у неё ко рту прилипли две уродливые мясистые личинки. Теперь, когда я это заметил, они будто продолжили расти, гадкие, жирные, гротескные. Кому это понадобилось?

«Что? А, ты заметил? Ну да, подправила немного, ещё в прошлом году. Это что, отцовский плащ?»

«Нет. Нет, просто похож».

«Он тебе великоват».

Я ступил на её остров. Здесь было светло, будто над домом установили собственное солнце, и всё цвело: ровные ряды жёлтых тюльпанов и сиреневых гиацинтов, вспышки леденцовых анемонов в круглых клумбах, белые россыпи на колючей проволоке терновника и молодой вишне. Карминовая садовая дорожка, похожая на засохшую потрескавшуюся кожу, вела к неестественно чистому пруду, над голубым дном которого парили в воде яркие огоньки бело-красных и оранжевых карпов. На другой стороне у пруда стояла увитая плющом беседка, вокруг неё безумствовал шиповник. Надо всей этой пестротой возвышался чешуйчатый трёхэтажный особняк с тёмными треугольными фронтонами и нависающей крышей, отбрасывая тяжёлую тень на ещё одну постройку поменьше, где была баня. Мы шли медленно, и сестра всё время молчала, выглядела подавленной, чужой в своём же дивном саду.

«Ты совсем не рада меня видеть?»

«Прости. Нет, конечно же, конечно же рада. Я соскучилась. Хорошо, что ты смог приехать».

От этих неубедительных слов стало только хуже. Я снова засомневался, правильно ли поступил, прибыв сюда, но допытываться о её чувствах не стал. Не осмотрев и трети острова, мы проникли в пучину дома, и сестра заговорила сама: показывала комнаты и объясняла, в чём их толк. Казалось, ей нравилось служить проводником, то и дело она пускалась в ненужные подробности и рассуждения. Вот первый этаж, зал для гостей, муж любит всякий праздник отмечать на широкую ногу, так что зал бывает даже маловат, возможно, эти домашние пальмы стоит убрать, но без них уже как-то пустовато. Вот гостевая ванная, здесь ты можешь взять полотенце, наверняка в этом поезде была сплошная грязь, и зачем ты не согласился, чтобы мы наняли тебе водителя, он бы тебя привёз в комфорте и в более лучшее время.

«Более лучшее?»

«Ой, ну ты же меня понял. Видишь, сама отвыкла говорить правильно. Обычно от меня требуется только твердить что нужно, и всё».

Она рассмеялась этим словам, мерзкие губы-личинки задрожали. Я решил вычеркнуть их, не видеть этих губ. С детства я научился так смотреть на вещи – вычёркивать ненужное, не замечать мучительное, смотреть мимо страшного. Однако этот мой талант касался только настоящего времени – запоминать вещи по-своему я не умел, и в памяти, как бы я ни старался, они возвращались ко мне именно такими, какими были на самом деле, во всей полноте своего ужаса. Поэтому я предпочитал практически не пользоваться машиной памяти, чтобы избежать лишнего беспокойства и не оступиться в случае угрозы. Только здесь, в опасной близости от сестры и утопленного в ней прошлого, память начала работать без моего желания, вызывая на мгновение так и не забытые образы и сцены. Когда мы вошли на кухню, я на миг увидел на полу опрокинутую пепельницу, учуял невыводимый сивушный запах, услышал хриплый кашель отца. Но всё это тут же исчезло. Вокруг было чисто, пахло лишь детергентами, а звуки издавали только монотонно гудящие бытовые приборы: я объявился, как раз когда кухонный оркестр под управлением сестры готовился к выступлению, получал от неё первые указания.

«Вот, это моё царство. Готовлю я теперь много и очень здорово, ты увидишь. Правда, сегодня на ужин рыба, ну я что-нибудь тебе придумаю простенькое, но вкусное…»

Богато обставленные комнаты были полны сувениров: коллекция ножей, дорогой алкоголь, расписная посуда, экзотические статуэтки и украшения, художественные фотографии полуобнажённых женщин в металлических рамках, чучела птиц и лесных грызунов. Я заметил множество ритуальных предметов разных культур – как будто хозяева дома верили в пять-шесть богов разом, на всякий случай. Каждая мелочь в этом доме убеждала, что живущая здесь женщина – совсем не та, кто была рядом со мной с самого моего рождения и провела меня сквозь годы домашнего ада. Захотелось свернуть времени шею, но та не поддавалась. Половина одиннадцатого.

«Это те же часы, что я подарила? Ты ещё носишь их? Постой, что с твоей рукой? Ты дрался?»

«А, это. Шёл неаккуратно, споткнулся. Всё в порядке уже».

«Разве это в порядке? Страшные какие ссадины. Разве можно так упасть?»

Она отступила и уставилась на меня, точно только сейчас научилась различать, что творится возле неё. А я стоял с выставленной вперёд правой рукой, которую она, разглядывая, одарила заботливыми прикосновениями. Я мечтал удержать эти прикосновения при себе, но с каждой секундой кожа помнила всё меньше. Когда она прикоснулась снова, на этот раз к лицу, у меня перехватило дыхание.

«Ты рано седеешь. Как отец. И на правом виске больше седины, чем на левом. Ты замечал?»

Она повела меня по лестнице с ковром, показала кабинет, сплошь уставленный фотографиями мужа, в основном в компании других плотных мужчин в строгих костюмах; стояло там и несколько снимков долговязого юноши в матроске, которым он был когда-то. Настал черёд их спальни. От одного вида массивной кровати стало больно: в этом ложе, под бархатным покрывалом его, в резных узорах и отливах глянцевого лака на чёрном дереве скрывалось то гадкое и фатальное, о чём я не желал думать, нет, не желал, не желал думать и не мог не думать. Я первым вышел из этой спальни, хотя из сестры продолжала выползать ненужная экскурсионная речь – что-то об эксклюзивности нового постельного белья и о том, что в планах у мужа выкупить соседний участок и возвести там отдельный гостевой дом, как только судья и прокурорша, живущие по соседству, получат долгожданное повышение и переедут ближе к столице.

«Они, конечно, любители старины, живут в своём средневековом замке, так что всё придётся переделывать. Мы любим современность, но с нотками классики. На этом месте тоже сто лет стоял старый дом, муж приказал его снести и построить новый…»

Я уже чувствовал усталость от её бесполезных слов, от несвойственной ей прежде манеры говорить, от выученного тона. Через неё говорил чужой мне человек, отвратительная пародия на мою сестру, в то время как она сама то ли спряталась, то ли потерялась в тине новой бессмысленной жизни. При нашей последней встрече этой перемены ещё не произошло: хотя у неё уже тогда были и муж, и сын, и она стала по-другому одеваться и постоянно волновалась, что думают про неё другие и какой её видят, всё-таки я узнавал в её голосе, взгляде и движениях свою любимую сестру. Теперь – мне противно было это признавать! – я больше узнавал в ней нашу мать: голос стал визгливым и нервным; во взоре то вспыхивало раздражённое беспокойство, то пропадала всякая осознанность; движения приобрели демонстративную резкость, подошедшую бы скорее актёрам из старых немых фильмов.

Как видите, наш герой ещё не понимает, что существует эффективный способ примириться с памятью. Какой? Чтобы узнать, продолжайте чтение.

«А, вот ты где. Да, это будет твоя комната».

Просторная и светлая, почти что зала – всю ту городскую квартирку, где мы вытерпели наше общее детство, можно было легко вложить сюда, согнув в иных местах стены. Провозглашённый сестрой эстетический принцип на деле был обыкновенной безвкусной эклектикой: в этой комнате, например, антикварные часы (десять тридцать девять) и массивный шкаф с позолоченной инкрустацией попали в одно помещение со стеклянным журнальным столиком и блестящим металлическим торшером, похожим на гигантский половник. В таком объёмистом пространстве каждый предмет существовал будто по отдельности. Вот бросился в глаза расписной ковёр с белыми стеблями лебединых шей и осьминогами винноцветных роз. Едва отвёл взгляд – и в нём застряла полутораметровая картина в медном багете. На ней пышнотелые подруги и крылатые пупсы преследовали похищенную Европу, испуганную и счастливую одновременно.

«Это мужу подарил сам губернатор. Привёз из-за рубежа».

Справа от картины широкая арка вела в лоджию, заставленную растениями. Мы зашли туда, в это маленькое зелёное королевство. Весёлые журавлики герани и пугливые мышата-незабудки, страстная гвоздика и скорбный асфодель, цветущие опухоли кактуса и какие-то декоративные лиственные растения с глубокими седыми прожилками – всё было ухоженным и симметрично расположенным. Сестра любовно рассуждала о цветах, а я, наблюдая из распахнутого окна за волнующимися облаками и таинственно притихшим лесом, пытался остановить очередной вал воспоминаний. Мать позвала меня из-за стенки. Она требовала признаться, что я не полил цветы, как было приказано. Заставила ковырять землю пальцами —

«Я так люблю их. Знаешь, когда они цветут, я и сама чувствую себя цветущей, живой».

– земля была сухая, а цветы полумёртвыми. Мать схватила меня за шею и закричала. Голос царапал кожу. Я должен был смотреть на неё, смотреть и не отворачиваться, смотреть и не опускать глаза. Слышишь, гадёныш, не опускай глаза. Кабаньи клыки во рту, трясущаяся голова, шевелящиеся волосы. Смотри, гадёныш, смотри и не опускай глаза. Смотри на меня!

«Ты как будто меня не слышишь».

«Что? Нет… Нет, дело не в этом. Просто мне сложно понять, как ты можешь так любить цветы».

«А я решила, что могу всех любить. За двоих готова любить, только бы не задыхаться больше в ненависти, понимаешь?»

Но я не понимал, а потому просто пошёл обратно в комнату. Только тогда я увидел, что на ещё одной стене, над камином, висят и следят за мной пустоглазые звериные черепа. Семь охотничьих трофеев были развешаны в одну линию, выстроены по размеру: слева – бык с массивными серповидными рогами, правее всех – самый маленький и самый жуткий черепок, обезьяний, почти как человечий, низколобый, с клыкастой улыбкой на слегка выпирающей челюсти. Я остановился, разглядывая обглоданные животные лица, а сестра направилась к выходу.

«Ты же голоден наверняка, да? Спускайся через полчаса, а пока отдохни, хорошо?»

«А третий этаж?»

«Он весь для сына, там не очень интересно. Если захочешь, покажу позже, или он сам покажет, когда приедет из школы».

«Я видел школьников по дороге – он учится вместе с ними? В поселковой школе?»

«Что ты, нет конечно же. У нас частная школа. И Льва, и деток наших соседей, и ребят из достойных семей из SZ туда возят. Хорошая школа, современные учителя, понимающие, с индивидуальным подходом. Там даже губернаторские дочери учатся. Вокруг здоровенный лес, природа, чистый воздух и всяческая красота. В сельскую школу я бы разве отдала своего ребёнка».

Оставшись наедине с черепами, я поставил стул у стены и поднялся, чтобы лучше разглядеть их. На державших головы досках заметил гравировки: год и место убийства, видовое имя животного. Слева – бык гаур, Bos gaurus; за ним два некрупных буйвола – тамарау и аноа. Я переставил стул, чтобы познакомиться с остальными: антилопа и пара горных козлов, убитых с разницей в год; маленький обезьяний череп принадлежал серебристому гиббону, Hylobates moloch. Даже не будучи специалистом по млекопитающим, я понял, что муж сестры был избирателен в своих жертвах, умел находить нужных людей и платить необходимые деньги, чтобы получить право на убийство именно редких животных. Я видел его только на фотографиях и почти ничего не знал о нём, но известных мне мелочей было достаточно, чтобы составить представление о том, какой это человек, как он обращается с сестрой, да даже как он говорит и что думает. Знакомства с ним я ждал так, как ждут встречи с врагом, – предвкушая и одновременно желая, чтобы он никогда не появился, уехал по делам, а ещё лучше – попал в аварию, провалился сквозь землю, что угодно, лишь бы исчез навсегда.

Назначенные сестрой полчаса одинокого отдыха я отсидел бездумно, установив перед памятью твёрдое стекло (та била, мелодично била, я слышал глухой стук; было ясно, что она пробьёт это стекло, но непонятно, как скоро). Смотрел на башню старинных часов, висящую на стене; на то, как покачивался между листьями-гирями золочёный цветок маятника. Десять пятьдесят шесть. Переводил взгляд на серые цифры на руке. Пятьдесят восемь, две минуты разницы – мои часы всегда точны. В одиннадцать (ноль две) башня загудела. Остальное время я провёл в тишине, невнимательно рассматривая пространство и почти не всматриваясь в себя. Раздражение во мне, возникшее ещё на станции из-за попрошаек, всё не исчезало. На семнадцатой минуте я пошёл вниз.

Весь поздний завтрак мой сестра сидела рядом, поглаживая кофейную чашку и задавая вопрос за вопросом. Иногда мои немногословные ответы уносило куда-то мимо её внимания, и она возвращалась к тому, о чём мы говорили минутой ранее. Спрашивала про отца: я отвечал, что он существует как прежде, что всё здоровье его осталось в бутылке и шприце, что я навещаю его редко, но каждый раз убеждаюсь – этих визитов более чем достаточно, отцу они вообще не нужны.

«Мы выросли, мать умерла, так что ему не над кем больше издеваться. Вот он и доживает впустую».

«Пожалуйста, не надо таких слов… Он всё ещё не хочет со мной разговаривать? Ты предлагал, чтобы я хотя бы позвонила?»

«Предлагал. Не хочет».

«И ничего не спрашивает про меня?»

«Ничего. Он даже внука видеть не желает. Я знаю, что он опять впускает к себе каких-то алкашей – не удивлюсь, если они когда-нибудь забьют его до смерти и обчистят».

Эту фразу я повторял про себя много раз в последние дни, чтобы в разговоре она прозвучала как можно страшнее. Сестра отреагировала ровно так, как я и рассчитал: сначала, перепугавшись, вознамерилась тут же связаться с отцом; затем, передумав, попросила меня навещать его чаще; наконец, тихонько заплакала, придавленная той душной безысходностью, от которой и сама когда-то сбежала – сперва в университет, а потом сюда, в брачный капкан.

«Наверное, нужно попытаться переоформить квартиру на меня, чтобы с ней ничего не случилось. Ты ведь не собираешься на неё претендовать?»

«Я… Нет… Нет, конечно нет… Ты прав… Да, это нужно сделать…»

Успокоившись, она перевела тему на меня.

«Мы так давно не разговаривали. Я чувствую, словно мне нужно знакомиться с тобой заново, представляешь? Ты всё ещё живёшь в университетском общежитии? Ты сейчас один?»

«Что это значит?»

«Я имею в виду, есть ли у тебя кто-то близкий. Или ты так и живёшь один? Может, есть кто на примете?»

«Ты пропала, с тех пор я один».

«Я не пропала, ну зачем ты так. У меня началась самостоятельная жизнь. Мы же говорили об этом».

«Ты права. Да, я один, никого близкого».

«Я надеюсь, это скоро изменится, ты найдёшь кого-то. Всё совсем меняется, когда рядом с тобой есть любимый человек. И особенно когда есть ребёнок».

Так и продолжалось: её легковесные вопросы-водомерки скользили по поверхности, она собирала пустяковые факты, а когда разговор заходил в тупик, пускалась в пошлые рассуждения о семейных ценностях, счастливом быте и прелестях уверенности в завтрашнем дне. О том, чем именно я занимаюсь в университете и не собираюсь ли куда-то отправиться в ближайшее время, она не спрашивала, поэтому большинство заготовленных ответов не пригодились.

С завтраком мы отмучились к полудню и после этого снова разбрелись. Сестра ушла в сад и возвращалась в дом время от времени – проконтролировать своё кухонное волшебство; я беспорядочно бродил по дому, а если встречал её, то нескольких фраз нам хватало, чтобы друг от друга устать так, словно мы и не расставались никогда, а остались теми же детьми, запертыми в комнатёнке со слишком скрипучим полом и слишком тонкими стенами. Трагическая разница между моей настоящей сестрой и этой нынешней её инкарнацией, поначалу выгрызавшая мне взгляд, теперь понемногу рассеивалась даже омерзительные губы я почти уже не замечал.

Я впадал в какую-то туманную отрешённость, вызванную, по-видимому, усталостью (два или три дня перед поездкой провёл практически без сна). Блуждал по дому, входил в одни и те же комнаты, но не узнавал их, и только спустя минуту или две понимал, что я уже был здесь совсем недавно и точно так же не мог сразу этого распознать. В вещах, которые в обычной ситуации могли показаться мне странными, я сейчас едва отдавал себе отчёт, даже не мог толком удостовериться, были они реальными или нет.

Около часу дня я пошёл в гостевую ванную. Почувствовал боль – и на туалетной бумаге увидел пятно с яркой кровью (второй раз за неделю). В аптечке нашёл суппозитории с обезболивающим – просроченные, но один использовал. И вот когда я открыл кран, на раковину хлынула ржаво-грязная вода, с белыми частичками, крупными, похожими на гнойные струпья. Вся комната заполнилась резкой мусорной вонью, от которой заслезились глаза. Я попытался придушить кран, но он и закрытым продолжил сблёвывать мёртвую воду.

То ли в ушах, то ли в самих стенах что-то зацарапало, заскрипело, а к мусорному запаху примешалась гниль, как от протухшего мяса.

Едва сдержав рвоту, я поспешил в другую ванную. Там было идеально чисто, и хорошо пахло, и вода текла самая обыкновенная, спокойная. Я умылся, протёр глаза так сильно, что они заболели. Мне казалось, что я слышу, как там, в другой ванной, продолжает хлестать вода, всё хлещет и хлещет. Я пошёл проверить – и столкнулся в коридоре с незнакомым, не виданным ранее человеком.

Он стоял в тёмной прихожей, с видом странным и ангельским. Глаза в круглых очочках были непропорционально большими, узкие губы сложились в тихую доброжелательную улыбку; зачёсанные назад волосы были седыми, как и едва заметные усы. Он кивнул мне, держась рукой за лацкан старого пиджака.

«Ну здравствуйте, молодой человек. Отец дома?»

От вопроса я опешил и не сразу понял, что тот, по-видимому, задан по ошибке, хоть и обращён именно ко мне. Находился ли отец дома? Нет. Нет, дома никого не было. Ведь не было? Я не произнёс этого вслух, я совсем ничего, даже простого «нет», не сказал этому пожилому незнакомцу, объявившемуся без предупреждения и явно вообще без чьего-либо ведома. Но вопрос его, заданный с каким-то особенным добродушием, увяз в моём мозгу, меня точно зациклило, и бумеранг этих слов раз за разом возвращался: отец дома? отец дома? отец дома?

«Что ж, вижу, он не на своём месте. Тогда прошу вас, когда он возвратится, передайте ему от меня, что всё сделано. Достаточно этих двух слов: „Всё сделано“. Это катастрофически важно. Вы же сможете передать ему? Не подведёте моё доверие, дорогой друг?»

Незнакомец говорил со мной так, как обычно говорят с малыми детьми, как говорили некоторые учителя – из тех, о которых у меня остались светлые воспоминания. Мы с сестрой никогда не пользовались большой любовью у других учеников, а вот среди педагогов были те, кто знал про нашу семью и тем или иным образом выражал своё сочувствие. Например, язык и историю нам позволялось пропускать в любое время – мы уходили в библиотеку и занимались теми предметами, которые больше влекли нас, мечтавших погрузиться в то, что не связано с людским миром.

«Ну хорошо. Помните, я полагаюсь на вас».

Он кивнул на прощание. Уходя, обернулся через плечо, взирая назад – не знаю, видел он меня или кого-то другого на моём месте. После него на полу осталось несколько кусочков земли с подошвы – единственное достоверное свидетельство того, что ко мне была обращена некая речь, некая просьба, которую, впрочем, невозможно было исполнить, поскольку смысла её я не понимал.

Я прислушался: вода больше не хлестала, повсюду скучала тишина. Вернувшись в своё привычное одиночество, я ещё немного поскитался по дому, пока эти комнаты мне не осточертели, и выплыл во двор, пересёк сад, сомнамбулически дрейфуя по дорожкам. Вдруг залаял пёс – я вздрогнул от испуга, ведь совсем позабыл, что, только приехав, уже слышал этот лай. В детстве я отчаянно ненавидел собак, целая стая которых бродила на пустыре по пути в школу. Они, единственные из нечеловеческих животных, казались мне паскудными клыкастыми монстрами, опасными и кровожадными. Однажды две девочки постарше, из класса сестры, поймали щенка-бродягу и позвали меня с собой – каким-то образом они узнали или догадались о моей нелюбви к собакам. Я согласился, и мы пришли к старому сгоревшему дому. Щенок был там – измученный, изувеченный, беспомощный. Несчастнейшее создание – таким я увидел его, самое несчастное на свете существо, гораздо несчастней, чем когда-либо был я сам. И когда эти умелые девчонки взялись играть с его лапами, его глазами и животом, когда полусмехом-полушёпотом стали зазывать меня присоединиться к их жуткой игре, я заплакал, я бросился наутёк. Ярость, настоящая ярость, которую я тогда познал, перечеркнула всю ту детскую злобу, что я чувствовал прежде. Собак я простил навсегда.

Воспоминание пронеслось передо мной, когда я вышел к вольеру. Пёс – громадная длинношёрстная овчарка – лаял не злобно, а приветливо, потом принялся поскуливать и высовывать широкий коричневый нос сквозь сетку. Он сидел как-то странно, неумело и так же неловко вскочил, когда появившаяся с другого края вольера сестра позвала его.

«Феля! Феля! Мальчик мой, хороший мой…»

Пёс хромал, припадая на левую сторону, – задняя лапа была ампутирована. Он обрадовался сестре, звонко залаял, и она засмеялась его великанскому добродушию и повторила ласковые слова. Хрупкая рука коснулась собачьей морды, пёс облизал пальцы. Я наблюдал за ними, и сквозь её человечью речь и его звериную недо-речь мне слышался горький тайный звук, я слышал его всем телом, различил в нём новую, жгучую, огненнооранжевую ноту боли. Это была чужая, неразделённая боль – та, что когда-то испытало это искалеченное существо, но также и какая-то другая: боль замученного щенка из детства, боль девочки без мизинца, боль порезов, пощёчин, ударов —

«Видишь, какое горе недавно произошло. Лев гулял с ним позади дома, за забором, вон там, у кромки леса. Я была на кухне, вдруг он вбегает в дом и кричит что есть мочи: „Мама, мамочка, змея!“ Ну просто сумасшедший ужас. Думала, змея его самого ужалила. Потом уже поняла, что она на Фелю из ниоткуда бросилась, а может, это он ребёнка защитил. Да, мальчик мой? Хороший мой».

– боли было так много, словно посреди мирного пейзажа разворачивалась настоящая катастрофа, а я, обречённый свидетель её, мог только сострадать, пока иные страдали. Воздух наполняли отрывочные крики, одни голоса были малознакомыми, а другие – слишком узнаваемыми. Я один слышал их, а в то же время совсем рядом, почти в том же самом теле находился будто бы ещё один я, который не слышал ничего, кроме рассказа сестры —

«Уже был такой случай однажды, когда думали, не усыпить ли его. Но Лев его любит всем сердцем. А рана после укуса такая страшная была! Когда врачи ему лапу отрезали, муж решил, что хватит, решил всё сделать сам, встал перед ним с ружьём. Но – не смог. Представляешь? Слишком жалко стало. Даже прослезился. Я никогда не видела его слёз».

– теперь уже целая толпа воспоминаний нахлынула на меня. Сестра продолжала говорить, а из-за её спины выглядывали ненастоящие люди: мёртвые и живые, выдуманные и случившиеся, в масках и вовсе без лиц – и к словам, которые говорила сестра, присоединялись их шёпоты. Они шептали обо всём, что мне хотелось забыть, и никак не унимались.

«Я даже лучше бы ты не рождался подумываю предложить главное не оставлять следов мужу организовать смотри мне в глаза какой-то благотворительный тебе это понравилось фонд, помощь зачем ты это сделал бездомным животным ты хочешь её или больным поче му Ариадна нам не звонит деткам. Это ты ведёшь себя странно не очень эй мальчик пойдёшь бездомыша му чить затратно, зато ты мне не сын полезно для хорошие девчонки разве нет общества и ещё одно слово и ты труп для нашей я вышла замуж репутации. Губернатор не смей так со мной разговаривать собирается уходить отец дома с поста удар через два удар с половиной ещё удар года, это признайся важный шанс ты хочешь сде лать это снова для нас».

Пёс залаял, и где-то перед домом засигналил автомобиль, и шёпчущие лица мигом скрылись за сестрой, а она сама прервала беседу и, ничего мне не сказав, резко развернулась, побежала в сторону ворот. Я направился следом, неторопливо. Когда я снова увидел её, она, присев, почти касаясь дорожки коленом, обнимала и целовала вернувшегося со школы мальчика.

«…и мы попрофили отпуфтить наф пораньфе, а она нахмурилафь и фкафала передать тебе, фто я фалопай. Мам, я фалопай?»

«Нет, сыночек, ты не шалопай. Это она пошутила».

«Ой, Мама, а кто этот фелофек?»

Прежде я видел Льва только на фотографиях. Тонкокостный и бледный, с зелёными, как у матери, но слишком широко расставленными глазами, сейчас он показался мне как бы не до конца живым, как искусно загримированный манекенчик, полупрозрачный, иноземный. Вид у него был любопытный, точно лик аксолотля – круглое лицо, приоткрытая улыбка с неправильным прикусом, беззлобный взгляд (впрочем, аксолотль хищник, и насчёт мальчика обманываться не следовало – мало ли, что таит детская жизнь; это опасение закралось во мне в первый же момент нашей встречи и показалось таким убедительным и знакомым, словно Лев сам мне его когда-то нашептал).

Свой вопрос он задал с едва уловимой ноткой испуга, будто не само моё появление, а именно что-то во мне его обеспокоило. Сестра стала объяснять: это твой дядя, мой младший брат, он приехал нас навестить. Непохоже было, чтобы Лев ранее слышал обо мне какие-то подробности. Видимо, он уже позабыл о самом факте моего существования, ведь прежде я являл себя только пару раз в виде невзрачных подарков на его дни рождения, а в последние годы, после окончательного разлада с сестрой, не было и этого. Разве следовало ожидать чего-то иного, спросил я себя, а в то же время опять почувствовал свою одинокость, оторванность от сестры. Я думал, нить, что связывала нас в детстве, просто выпала у меня из рук (с наивной надеждой её подобрать я и приехал сюда), – на деле же она просто порвалась. Это ясно звучало в безразличных словах, которыми сестра описывала меня своему сыну. Да и сам этот мальчик был неприкрытым свидетельством нашего разрыва. Я бы никогда не позволил сестре водить шашни с кем бы то ни было и оказаться в таком положении, будь у меня достаточно власти над ней. Она бросила меня гораздо раньше чем я это осознал. И теперь превратилась в гу бастую шлюху.

«Львёнок, пойдём переоденемся, примем витамины, покушаем, а потом пообщаемся с дядей».

«Хорофо… А на оферо мы пойдём?»

«Не знаю, посмотрим. Ты очень хочешь на озеро?» «Я офень-офень хофю на оферо».

«Ладно. Кажется, сегодня жарко будет, можем и сходить. Но только если ты обещаешь перед этим поупражняться».

«Обефяю! Фефодня у меня „Пефенка героя“. Я пофти её фыуфил».

«Умничка. Вот мы с братом и послушаем, да?»

Сестра с сыном скрылись в доме, а я опять остался предоставлен самому себе, опять пустился в бесцельное плаванье и затерялся в саду. Разум, как маятник, то обращался внутрь, застревая в тенётах пугающих воспоминаний, то возвращался вовне: я разглядывал титаническое тело дома, его оливковую чешую, окна, черепицу; опускался к цветам, прикасался к ним, просто потому, что к ним прикасалась она, что она заботилась о них так, как больше уже не заботилась обо мне; снова вышел ко псу, но на этот раз тот почувствовал что-то неладное и зарычал, так что я быстро повернул назад; останавливался на дорожке и прислушивался к шумам и шорохам со стороны леса, к птичьей перекличке, к голосам, доносившимся откуда-то с соседних островов, – голоса принадлежали чьим-то детям, чьим-то жёнам, собакам, охранникам, автомобилям, они были столь редкими и несущественными, что я и не расслышал бы их, если бы специально не искал отзвуков чужого присутствия.

Я совсем забыл о времени и, когда взглянул на часы, с удивлением обнаружил, что уже двенадцать минут третьего. В подобные моменты часы всегда служили мне успокоением – пока время шло вперёд независимо ни от чего, пускай даже и против моей на то воли, я мог быть уверен, что прошлое не дотянется, не бросится вдруг на меня; что оно способно только выглядывать из-за угла или из-за чьей-нибудь спины, напоминать о себе, путать рассудок, уговаривать, врать, обвинять, издеваться – но не способно схватить меня за шею, вывернуть руку, ударить по лицу, толкнуть так, чтобы потом пришлось прикрывать расшибленный лоб и сгорать от стыда на голгофе чужих взглядов. Тринадцать минут. Пятнадцать. Семнадцать. Двадцать.

«Фрррум, фрррум! Дан фтарт фаефду!»

Лев появился из ниоткуда на новеньком спортивном велосипеде с яркой фиолетовой рамой, прокатил по дорожке – громко, трещоточно, сопровождая гоньбу звонкогласым подражанием мотору, – и, обогнув недоумевающего меня, устремился вперёд, свернул влево, исчез на одной из садовых троп. Затем появилась сестра и встала рядом со мной, близкая и недостижимая, и весь цветущий вокруг неё мир был не более чем раковиной, тусклой кальцитовой пещерой, и никакая зелень, никакие цветы, даже само солнце не могли сравниться по яркости с её одуванчиковым платьем, жемчужными плечами и зелёными глазами. Это и была настоящая причина моего приезда – мне нужно было увидеть её снова, увидеть её такой, какой я видел её когда-то; убедиться в том, что я ещё могу видеть хоть что-то так, как умел видеть раньше. И в это незабвенное мгновение я мог сказать себе: да, ты всё ещё тот, кто ты есть; ты не какое-то чужеродное чудище; а вся та чужеродность, что ты в себе обнаружил и что уже однажды овладела тобой, – от неё ещё можно спастись, её ещё возможно изничтожить, если найти в себе достаточно человеческого. Хватит уже думать про эти губы про кровать в её комнате про то что творит с ней по ночам её нынешний хозяин.

«Если бы ты только знал, какая мука это была, когда он появлялся на свет. Сколько часов мы с ним мучились. Я взяла его на руки, подумала, что родился мёртвым. А он родился самым живым».

Смеющийся колесолапый весельчак снова прокатил мимо. Я посмотрел вслед – новое воспоминание встало перед глазами. Мне девять или десять лет, нас единственный раз посетила двоюродная тётя. Она приехала из-за границы, подтянутая, бронзовокожая, насмешливая, – в голове не укладывалось, как она и наша мать попали в одну семью (другие же её родственницы все были жуткой породы, быстро состарившиеся, пустоглазые и беззубые, и появлялись только чтобы занять денег; а о родственниках отца мы ничего не ведали, он был сиротой). Узнав, что у меня никогда не было велосипеда, тётя возмутилась и в тот же вечер, перед самым отъездом, привезла невероятный велик – высокий, совсем взрослый, с блестящей маслянистой цепью, с салатовыми ободами колёс. Вряд ли даже кто-то из одноклассников мог похвастаться таким чудом —

«Дважды я его чуть не потеряла. Первый раз после родов – он совсем не дышал. Ты понимаешь? Он две недели не мог сам дышать, но сердце и мозг работали как часы. Врачи разводили руками, когда всё поправилось. Ты понимаешь? Ты помнишь, что мама про тебя то же самое рассказывала?»

– пытаться опробовать велосипед в тот же день было уже поздно, и, когда мы проводили тётю, я отправился спать с грандиозной детской мечтой, которая вот уже скоро, вот уже завтра утром должна была осуществиться. Проснувшись, я вышел в коридор, где мы оставили велосипед (сестра, хоть и не была заинтересована в том, чтобы самой научиться кататься, пообещала пойти со мной и помогать мне, пока я ещё не знаю, как держать равновесие), но его там не было. Я зашёл на балкон, заваленный всяким хламом, – вдруг родители затащили его туда. Нет, велосипед пропал —

«А другой раз – со змеёй этой. Я теперь думаю, что только здесь чувствую себя в безопасности, а вне дома – нет. На озеро вот он хочет пойти, а мне страшно самой. Не знаю, что случится, если я его потеряю».

– весь день я провёл в отчаянии, даже сестра не могла ничего со мной поделать. Родители вернулись затемно. По мордам и вони было понятно, где они шлялись. Обычно, пока они в таком состоянии, я скрывался в нашей комнате, где сестра успокаивала меня, где можно было переждать бурю, извержение вулкана и весь прочий родительский гнев. Но в тот раз я вышел к ним, как будто ничего не боясь. Я спросил, куда исчез мой велосипед. Отец прошёл мимо, не замечая меня (я машинально вжался в стену). Мать безучастно заговорила, словно сама с собой, о том, как утром они захотели дышать, запрягли велосипед, и отец решил его испробовать, и велосипед сломался под отцовским весом, поэтому они выбросили его на помойку. Что поделать, заключила она, сейчас хороших вещей больше не делают. Когда я сквозь слёзы крикнул ей, что не верю в эту ложь (они не в первый раз, оставшись без денег, продавали наши вещи), мать заговорила снова, с самого начала, теми же самыми словами. Из родительской комнаты прогремел голос отца. ЭТО КТО ТАМ ХНЫЧЕТ. Обычно после этой фразы он заставлял меня отжиматься «по-мужски» – на кулаках, – или хватал за голову своей исполинской рукой и сдавливал, пока я не перестану всхлипывать. Я задушил плач и ушёл в нашу комнату, сестра обняла меня и поцеловала в лоб. Я так никогда и не научился кататься на велосипеде.

«Хотя что это я такое говорю. Не слушай меня, это глупости, материнские чувства. Конечно, со всяким беда может случиться, но мы от этого защищены лучше многих. Просто иногда темно на душе, сам знаешь».

Так мы и стояли, обмениваясь редкими фразами, пока резвившийся мальчик то появлялся, то исчезал. Скоро гонка ему наскучила, и он подъехал к нам, остановился и улыбнулся своей жалкой прогнатической улыбкой, в которую кроме радости и удовольствия будто бы прокралось что-то ещё, что-то неуловимо печальное и невыразимое, секретно-детское. Сестра обняла его и расцеловала, а затем мягко, но настойчиво указала, что пора заниматься музыкой. Лев послушно покатил велосипед к дому. Тридцать семь минут третьего.

Мы пошли вслед за мальчиком, и я решил-таки признаться сестре, что в дом заходил незнакомый человек, который, по-видимому, искал её мужа. Я и подумать не мог, что моё ангелоподобное коридорное видение остановит её шаг и необъятным ужасом распахнёт глаза, и изо рта её раздастся гонговая дрожь.

«Ч-что? Что т-ты такое сказал? Что, что ты с-сейчас сказал?»

Убедить сестру в том, что даже я сам не могу быть уверен, видел ли кого-то наверняка, мне не удавалось. Здесь не должно быть никаких незнакомцев, несколько раз повторила она. Кого она испугалась? Кого-то конкретного? Я спросил это – а сестра в ответ упрекнула меня, что я умолчал о случившемся, хотя обязан был сразу же во всём признаться. Как бы мне хотелось во всём ей признаться. Она приказала, чтобы я пошёл ко Льву, а сама направилась к воротам – предупредить охрану. Я подчинился. Тридцать девять минут на подаренных ей часах перекорёжились, превратившись в стаю сорок.

Парой минут позже, утащив с кухни терпкое яблоко и поднявшись на третий этаж дома, я очутился во владениях Льва. Ничего здесь не напоминало о взрослых комнатах нижнего мира, этот рай был выстроен по-особому и существовал как бы параллельно. Стены просторного холла покрывали яркие фотообои, с них из густоты джунглей таращились всевозможные животные: лемуры, туканы, пантеры, носороги, орангутаны, тигры, попугаи, питоны, хамелеоны и даже, по необъяснимой причине, хохлатый пингвин. На полу расстелился идиллический ковролиновый городок: дороги без машин, море зелёной травы и повторяющиеся красочные здания школ, больниц, полицейских участков, пожарных станций, обсерваторий, магазинов, ресторанов – словно ребёнка по какой-то причине понадобилось уверить, что в первую очередь они, а не обезличенные многоквартирные темницы составляют настоящую плоть городов. Этаж был поделён всего на три комнаты, каждая – невероятных размеров; места хватило бы и на десять детей, но царствовал здесь один-единственный.

«Мама фкафала, фтобы я покафал фам мой дом. Не бойтефь!»

«Почему же я должен бояться?»

«Меня охраняет фелая армия!»

Мы вошли в первую из трёх комнат – городской ковролин сменился пустынным; из песка настенных дюн вырастали барханы и оазисы; с одной из стен за мальчиком присматривала улыбчивая сфинга, сидящая на разрисованной фломастерами колонне, – присматривала, быть может, с тех ещё времён, когда Лев был четвероногим. По комнате и правда была разбросана игрушечная армия. В замке высокой детской кровати, куда забираться нужно было по лесенке, укрылись плюшевые звери, ещё больше их скрывалось в пространстве под кроватью, наполовину закрытом тёмно-зелёной шторкой. Десятки пластмассовых солдат и машин львиный ураган раскидал по всей комнате. Мальчик поднял фигурку рыцаря, укрывающегося щитом, продемонстрировал её мне, отбросил и потянулся за следующей. Военный барабанщик с подвижными, сгибающимися в локтях руками. Разъярённый краснолицый самурай во всеоружии. Сарацин, натянувший лук. Наполеон, отдающий приказ. Зеленокожий дракон, распахнувший крылья. Минотавр готовый разорвать жертву.

У этого плюгавого мальчонки уже сейчас было больше своего: пространства, вещей, игрушек – чем у меня за всё моё детство. Я почувствовал себя униженным, и Лев, возившийся в этот момент с гонцом-всадником и вскинувшим топор викингом, показался мне отвратительным, избалованным, бессовестным воришкой, которого я поймал теперь с поличным, а он даже не думал раскаиваться. Без пятнадцати.

«По нофям они иногда офыфают, но не кафдый раф».

Мы перешли во вторую комнату – здесь сияли волшебной синью арктические ледники и горело аврорное небо, под которым бродили белые медведи и северные олени. В этой комнате-арене устраивались немейские игры: бесчисленные турники, кольца, сетки и брусья должны были помочь вырастить из субтильного Льва здорового и физически развитого мужчину. Мальчик тут же полез по качающейся верёвочной лестнице, но через несколько реек устал и теперь просто повис на ней, не решаясь спуститься обратно, словно под ним и впрямь был не пол, а ледовитый океан.

Энергии у Льва было хоть отбавляй, рядом с ним я казался себе неуклюжим чучелом в тяжелейшем скафандре. Я нёс на себе тонну воспоминаний, любая мелочь останавливала мою мысль и запускала очередной поток образов, в то время как он жил ещё в беспамятстве. Впрочем, и про меня в его возрасте чужое взрослое тело могло подумать нечто подобное, хотя я уже и в детстве о беспамятстве мог только мечтать. Без десяти.

«Папа гофорит, фто фпорт фделал иф обефьяны фелофека!»

Мы пришли в последнюю комнату – стены опустились под воду, расцвело коралловое дно, раздражающе аляповатое из-за того, как беспорядочно производитель обоев натыкал обитателей рифа: всевозможных сержантов, лоцманов, хирургов, кардиналов, императоров и, конечно же, клоунов (дядя мне очень нужно у меня мама болеет). Третья комната Льва была школьной: широкий стол-секретер, плакаты с правилами артикуляционной гимнастики, пюпитр, огромный рельефный глобус, книжный шкаф (единственной замеченной мной книгой вне этой комнаты был томик с императивом «Думай и богатей» на обложке, лежавший на журнальном столике).

Я уставился на книжки, не слушая, что мне рассказывает Лев, нашёл и достал с полки тот самый сборник мифов и сказаний, который три года назад прислал ему в качестве подарка. На обороте я тогда даже оставил какое-то жалкое подобие поздравительной надписи. Вид книги доставил радость – частично содранный корешок, искаляканные страницы, несколько вырезанных иллюстраций. В эту минуту в комнату вошла сестра (спрятав страх за дверью); книгу она признала тут же.

«Ах да, это же ты нам прислал. Лев её обожает. Он кроме неё и ещё пары энциклопедий ничего читать не желает. Правду я говорю, львёнок?»

«Это прафда. Я офень люблю эту книфку. Мне кафетфя, фто я теперь ффё про фаф фнаю».

Фраза прозвучала почти зловеще, но сестра, похоже, пропустила её мимо ушей. Она сказала Льву, что пора играть, и мы сели на стулья, приставленные к стене, по которой плыл серебристый скат. Сестра была так близко, что стоило слегка наклониться, как до меня доносился её запах, тот самый кумариновый, сладковатовядкий аромат, который преследовал меня с тех пор, как она ушла. Мальчик открыл ноты, достал из узкой чёрной коробочки латунную флейту и приложил к губам. Первые пять-шесть тактов торжественная мелодия чувствовала себя неплохо, но потом споткнулась раз, и ещё один, и стала отставать от заданного темпа. Быстро стало понятно, что у Льва нет музыкального слуха и даже эта ученическая песенка ему не по зубам. Сестра сидела не снимая фальшивой ровной улыбки. Я тихо спросил её, давно ли Лев занимается с инструментом.

«Второй год только. У него пока в груди не хватает воздуха для музыки. Так учитель говорил. Зато я смотрю на него, и на сердце светло становится. Мой мальчик… У него и сестрёнка могла быть, ты знаешь…»

Лицо его покраснело, беспомощные пальцы-лепестки не успевали за мелодией. Лев сдался, не доиграв, и расстроился, но сестра ласковыми уговорами убедила его попробовать ещё раз. Получилось хуже прежнего. Пока мальчик укрощал песенку, мы переговаривались, в основном сестра рассказывала ту или иную историю о сыне, а я задавал вопросы, чтобы слушать её упоительный шепоток. Ледяная стена, вставшая между нами с самого моего приезда, как будто треснула, и я уже не чувствовал себя таким лишним. Когда Лев окончательно утомился и убрал флейту, сестра подозвала его, и мы оба похвалили мальчика за старание. Взявшись за руки, они занялись логопедическими упражнениями.

«Покажи, как шипит змея!»

«Ффффффф!»

«Покажи, как шумит лес!»

«Фффффффффффффф…»

Ровно в половину четвёртого за окном промычал автомобильный сигнал. Он исковеркал этот день, положил конец сеансу наблюдения за сестрой и её сыном; он сообщил о прибытии хозяина дома. Ариадна вздрогнула и поспешила из комнаты, Лев поплёлся следом, но у двери остановился и посмотрел на меня.

«Папа любит, ефли ефо нафыфают Капитан. Я фофу его Капитан Папа. Ему так нрафитфя. Его не надо флить».

Я покинул риф последним. «Капитана» я увидел в тот самый момент, когда он, грохоча марафонским хохотом после какой-то шутки, шлёпнул жену по ягодице (сестра смущённо засмеялась в ответ). В следующий миг он вырос передо мной. Толстоголовый титан в расстёгнутом синем костюме. Лысый, с аккуратной чёрно-седой бородкой; он громыхал, разинув белозубую пасть и раздувая широченный носище (неоднократно сломанный, наверняка ещё до того, как хозяин так раздобрел). Протянутую руку украшали два золотых перстня и кварцевые часы с бриллиантовыми вставками. Рукопожатие больше походило на попытку сломать мне пальцы – испытание я выдержал достойно.

«Ну здоров, шурин, очень приятно. Наконец-то познакомились!»

Вот он, вот тот, кто украл у меня моё море, мою Панталассу. Я толком не знал даже, как сестра попалась ему на глаза. Может быть, он тогда работал в нашем сером городе или приехал по делам, и всё произошло случайно; может, кто-то её привёл прямо к нему в лапы. В тот год, когда я заканчивал школу, она вдруг объявила, что уходит из университета и уезжает к нему. Следующие пару лет совсем не давала о себе знать и только потом объявилась, Лев к тому времени уже родился. От чужих несдержанных языков я слышал: блестящая студентка пошла по наклонной; дурная наследственность дала о себе знать; присосалась к золотому тельцу. Сестру я о нём никогда не спрашивал, мне противно было об этом говорить.

«Дорогой, Лев умоляет нас пойти на озеро».

«Ну а чё, пойдём. Ща переоденусь. Шурин, ты ведь с нами?»

Я ответил согласием, стараясь не демонстрировать своей неприязни – я решил быть при нём холоден и спокоен независимо от того, что творится внутри. Тринадцать минут спустя вся семья появилась переодетой: Лев с отцом в одинаковых спортивных костюмах, у обоих под рукой полотенце; сестра в бирюзовом платье, теперь с закрытыми пелериной плечами, но оголёнными коленями (на левом я признал полюбившийся с детства шрам, заработанный в дворовой драме за гаражами). Мы прошли по саду под приветственный псиный лай и вышли через задние ворота. За ними, сразу после параллельной заборам тропы, начинался лес. Он беспокойно зашелестел, сестра внимательно посмотрела на меня, точно пытаясь выяснить, чувствую ли я одну с ней тревогу. Я чувствовал, и чувствовал с особенной ясностью, какой неуютной и непривлекательной могла оказаться жизнь в этом шикарном по меркам провинции, закрытом от чужих глаз и, казалось бы, совершенно безопасном архипелаге внутри зелёного моря. Насколько же лживыми были её слова о семейном счастье и удовольствии от такой скучной, гигиеничной и несвободной жизни! Но только я успел это подумать, как она отвернулась, переключила всё внимание на сына, а Капитан похлопал меня по плечу и принялся рассуждать о том, что нужно от мира нормальному человеку.

«…. и вдыхаешь вот чистый воздух, и чувствуешь такой, что да, хороша жизнь. Об этом забываешь в делах-то, а я постоянно в работе, ты понимаешь. Я хочу, чтобы у моей семьи всё было, сечёшь?»

Понимания у меня он не находил, но продолжал говорить на всём пути, лишь дважды прервался – ответить на чьи-то звонки несколькими отрывистыми фразами. Лев крутился возле матери – то отбегал вперёд метров на пятнадцать, то по её требованию бежал обратно. Со стороны леса доносилось птичье пение, и мальчик, обнаружив появление какого-то нового звонкого голоса, выспрашивал у мамы, кому этот голос принадлежит.

«А это фей?»

«Это же лазоревка, ты разве забыл? Ты же спрашивал позавчера».

«Нет, не фабыл. А как она фыглядит?»

«Маленький воробушек с яркими голубыми крыльями».

«Да, я фидел такую птифку. А фот это? Фот это фей?»

В отличие от многих детей, до последнего гадающих, куда покатится их жизнь, мы с сестрой свои шаги знали наверняка. Библиотека и парк неподалёку стали лучшими местами, где можно спрятаться от дома. Потом мы научились доезжать до ботанического сада и там, в выученных наизусть душных оранжереях, однажды пообещали друг другу с выбранного пути не сворачивать. Я решил изучать море, а она – небо. Мы оба хотели быть подальше от земли. Слушая сейчас, как сестра рассказывает сыну о птичьих породах, я различал отголоски всепобеждавшего подросткового интереса, с которым она когда-то начала движение к научной карьере (и меня повела за собой). Но вместе с тем в её речи был теперь чужеродный автоматизм, слепая реактивность – на каждый пустой вопрос Льва тут же находился пустой материнский ответ, и в совокупности получался лишь неживой словесный беспорядок. То и дело мальчик включал в бессодержательный обмен репликами и меня.

«А ефё я люблю уток. Они фмефно фурфат, когда им кидаеф хлеб. Дядя, а фы любите утофек?»

«Что, прости? Ах да, конечно. Я часто гуляю в парках и кормлю там птиц. Только их нельзя кормить хлебом, Лев. Им вредно есть много хлеба, они могут даже заболеть. Их нужно кормить зерном или семечками».

«Мама, это фто, прафда?»

«Да, сынок, всё именно так. Я же тебе рассказывала это».

«Фнафит кафдый, кто кормил утофек хлебом, флодей?….»

Мы прошли по тропе мимо пяти или шести имений и вскоре вышли к великолепному озеру, со всех сторон скрытому лесной стеной. Больше похожее на картинку для головоломки или открыточный вид, оно словно было плодом чьей-то наивной фантазии, умевшей производить только сверхнастоящее, непомерно красивое, идеально собранное. Вода лазурилась, как драгоценный камень. Солнце над озером светило совсем по-летнему яростно. На травянистом берегу, метрах в двадцати от места, где мы остановились, загорали две стройные девушки. Других людей не было, и противоположный берег казался пустым. Мы с сестрой присели на траву (опёршись на запястье, я сморщился от боли и сменил позу). Лев с отцом, бросив полотенца, принялись раздеваться.

«Вот она, первозданная природа! Что ещё нужно нормальному человеку. Люблю я это место!»

«Да, Капитан! И я тофе ефо люблю! Фелый год фкуфял по нему!»

Спустя минуту мальчик плюхнулся в чистую озёрную воду. Породивший его титан, украшенный морскими татуировками, ступил в водоём следом, похлопывая пальцами по плотному волосатому пузу. Сестра неотрывно следила за маленькой головкой, дыхание замирало всякий раз, когда та исчезала под водой – всего на пять-шесть секунд, на большее Льва не хватало. Мальчик послушно оставался на привязи материнского взгляда, не уплывал далеко, постоянно оборачивался, помахивал нам, радостно плескался и смеялся, когда напротив него взмывала монструозная громадина отцовского тела.

«Материнство как червяк, всё прогрызает внутри. Любая мелочь может замучить. Вот школа – в школе ни с кем не дружит. Педагогам не верю, когда говорят о его успехах или ошибках. Мне иногда кажется, они про него что-то нехорошее надумали теперь… Ещё всё время пугаюсь, что он чем-то болен, но не признаёт. Хотя были у педиатра в прошлом месяце – здоров, говорит, ваш карапуз, только сильно переживает».

Под назойливое жужжание насекомых я с упоением наблюдал за тем, как она дышит во время пауз, как поднимается её грудь, и одновременно искал в маленьком, почти нетронутом музее детства, образовавшемся в памяти, нечто подходящее моменту. Как она спугнула двух десятилетних задир, начавших свою криминальную карьеру с приставания к ботаникам у школьной стены (вот она подходит ко мне, вытирает мои слёзы, шепчет, что всё хорошо, и мы договариваемся, что я научусь драться). Как, лежа на животе со сборником генетических задач, проверяла меня и нежно хвалила (когда в классе подошла эта тема, учительница освободила меня от занятий, увидев, с какой лёгкостью я всё решаю). Нет, лучше всего подходило вот это, более раннее – как она, забыв обо всём, рисовала, а потом показывала мне свои рисунки, карандашные и акварельные, такие простые, но такие живые, в сто раз живее теперешнего её сада, её озера, её сына. Трое мальчиков наблюдают ледоход – фиолетовый отлив реки, льдины похожи на облака. Белая кошка посреди городского двора – глазастые разноцветные дома приглядывают за ней. Сотни увиденных в парке птиц. Мы вдвоём, держимся за руки, а под ногами у нас светлая звезда, на которой никому больше нет места. Она совсем перестала рисовать после того случая с ножом.

«Ты что-то молчишь. Я прямо слышу, как в тебе роятся твои тёмные мысли».

«Просто думаю о том, как тебе живётся здесь, почти всегда за забором. С утра до вечера видеть этот проклятый забор».

«Знаешь, от забора всё равно не убежишь. А мне, может, и нужно было, чтобы я никуда не могла убежать. Как будто иначе яине могу».

Она наклонилась, чтобы оторвать изумрудную травинку, подол платья съехал и оголил бедро, и я заметил пятно, фиолетово-чёрное с жёлтым отливом. Это Капитан лапами оставил на ней свой след, и я мог представить, сколько ещё таких жестоких отметин на белом теле скрывает она под одеждой. Забыв об осторожности, я прикоснулся к синяку, и сестра вздрогнула, отодвинулась. Она понимала, что врать о том, как получила это тавро, бессмысленно, но всё равно забормотала какую-то невнятную чушь. Я спросил напрямую: неужели она и впрямь любит его, несмотря ни на что. Она попыталась посмеяться над вопросом (задрожали гадкие губы), но вышло нелепо, и, не глядя на меня, заговорила будто с помутнённым разумом.

«Конечно, я люблю его, что ты такое говоришь. Я бываю счастлива, действительно счастлива. Я окружена заботой, он так заботится о нас со Львом, не жалеет сил. Он целеустремлённый человек, поднялся из низов, а теперь посмотри: он городской депутат, у него есть предприятие своё… Ты не знаешь, как много он работает и какой опасности себя подвергает! Однажды даже пришлось инсценировать покушение на него. Слава богу, сейчас сблизился с губернатором. Он всего этого сам добился. Он хороший отец и вообще уважаемый человек, конечно, я люблю его, зачем спрашивать такие вещи».

Слова тянулись из неё как под заклинанием. Никогда сестра не говорила подобным образом во времена, когда я её по-настоящему знал и любил. Теперь от меня требовалось раз от раза признавать – эти времена бесконечно далеки. Они остались там, в пропахшей уксусом квартире – позорном лабиринте всего из двух комнат, откуда и сам я так и не выбрался. Никто не мог догадаться, что я полюблю её с этой нечеловеческой страстью, а если бы кто-то и узнал, то разве бы смог понять? Какой-нибудь психотерапевтический шарлатан свёл бы всё к табу, подавленным желаниям да материнской фигуре – а ужалившее меня чувство никак не было связано с общественными запретами или неосознанными влечениями. До боли простое, предельно ясное чувство, ясное, как сама возможность сказать: «Это я». Я полюбил её потому, что только она у меня и была в этом самом жутком и бессмысленном из миров; с того момента, как я научился памяти и словам, мир состоял из моей сестры и ядовитого человечьего месива, которое желало её отнять, желало навредить мне, и никто больше не мог за меня вступиться. Та любовь, что взросла во мне, была самой настоящей любовью, о которой не поют песен, в которой до смерти не признаются и на которую не способны большинство упивающихся собой говорящих тел. Любовью, уворачивающейся от прикосновения языка. Попытайся я что-то сказать про это чувство, все слова пришлось бы выдумывать заново. Поэтому я молча позволил ему цвести, а теперь был обречён наблюдать за ним со стороны, зная, что ему предстоит увянуть и умереть под надгробные речи сестры.

«Ты. Ты хочешь знать, что такое моя жизнь? Это верность. Когда Лев пошёл в школу, у них был замечательный педагог, молодой мужчина. Настоящий художник, не чета другим. Он был весь год так внимателен ко Льву, приезжал к нам, почти как друг. Летом был здесь, на озере, вместе с нами и другими детьми. Муж предложил устроить заплыв до того берега. Я не знаю, о чём он догадывался. Ва… Учитель согласился, и тогда. Я не знаю, как так вышло, я правда не знаю. Постановили, что это несчастный случай был. Еле удалось сделать так, чтобы в прессу не попало. Я не знаю, как так вышло, и не думаю ничего. Я и сама до сих пор тону, но за сына держусь…»

«Мааамофка! Фодифка офень тёплая!»

Синегубый Лев, торжественно размахивая руками, вышел из озера и пошлёпал по траве неуклюже, как древний тиктаалик, не доверяя иной поверхности. Ко лбу прилипли русые колечки, щуплое тельце покрылось гусиной кожей. На полпути к нам на плечо мальчику сел слепень, Лев вскрикнул, передёрнулся и побежал с лицом, выражавшим решительную готовность разразиться слезами. Мать укрыла его полотенцем, звонко чмокнула в мокрую щёку, прижала к себе, шумно дышащего, невольно присвистывающего. Впереди из озёрной воды поднялся ухмыляющийся Капитан, не обращая внимания на налетевших насекомых. Впервые с момента прихода на озеро я посмотрел на часы – почти пять.

«А уфаф фафы фодонепронифаемые?»

«Нет, Лев, к сожалению, нет».

«А у Папы фофемь фафов непронифаемые, а фефть нет!»

Пока мальчик с отцом одевались, я подошёл довольно близко к озеру. Всматривался в него. Солнце уже потянуло вниз, но оно ещё не краснело; ветер запрыгал по веткам, тени высоких деревьев устроили какое-то тайное собрание; благолепие этого места начало обнаруживать в себе первые искажения – его ночному измерению не терпелось вступить в свои права. Откуда-то из глубины медленно поднималось к поверхности массивное тёмно-зелёное уплотнение, как гигантское дрожащее озёрное сердце. От меня остался один только взгляд, ищущий дна взгляд – и вот уже идущий ко дну. Мне теперь казалось, что я давно сижу под водой, что оттуда я и наблюдаю за сценами из супружеской жизни (Капитан играючи ущипнул сестру оставив на ней очередной хозяйский след), но в следующую секунду я представил, как если бы это кто-то другой, ещё не проявивший себя, не вышедший на поверхность, наблюдал за всеми нами и поделился со мной своей точкой зрения – чтобы напугать или ещё больше запутать, а может – предупредить? Я услышал, как Лев позвал меня – его голосок прозвучал как бы одновременно из озёрной глубины и со стороны берега, – и, отвернувшись от озера, почувствовал облегчение. Мы пошли назад.

«Мама, а это кто фирикает?»

«Это?.. Это королёк, наверное желтоголовый».

«Фнафит у нефо фёлтая голофка?»

«Ну, у него причёска как у тебя, только ярче».

«Фот бы на день фтать птифкой!»

«Да, сынок, вот бы…»

На обратном пути Капитан почти не обращался ко мне – он снова отвечал на звонки, на этот раз подолгу выслушивая собеседников и угукая с почти птичьей регулярностью. С сестрой мы даже не переглядывались – мне ещё предстояло обдумать всё то, что она рассказала. Я смотрел в сторону леса, на низкие синеглазые травы, непереводимые письмена древесной коры, серёжки-гусеницы на ветвях. На тропе мы никого не встретили, только раз мне показалось, что человеческий силуэт промелькнул среди деревьев, но если даже зрение меня не обмануло, то этот кто-то уходил дальше в лес. Лев после купания стал ещё активнее и разговорчивей.

«Дядя, а фы фнаете, фто фо дфоре нафей фколы фыроф фелый леф! Фа одну неделю!»

«Львёнок, ну что ты говоришь, такого быть не может».

«Мофет! Их никто не фадил! Такие больфые дерефья! Одно фырофло прямо на футбольном поле!»

«Ладно, сынок, перестань уже».

«Но, Мама, это на фамом деле…»

«Погодь… Так, сын, хватит. Не расстраивай мать. Алё, угу».

«Хорофо, Папа…»

Вернувшись, все разошлись: сестра отправилась заниматься кухонным копошением; Капитан выпустил трёхногого пса гулять по саду и теперь сидел в беседке, смоля сигариллой; Лев, изображая истребитель, взлетел на свой этаж и там запропастился; один я не мог найти себе места. Заложник арифметики, я отсчитывал минуты, дожидаясь назначенного на семь ужина: сорок пять минут, сорок три минуты, сорок одна, сорок, тридцать девять, тридцать девять, да сколько можно. Капитан поймал меня, бродящего без дела, и попытался устроить ещё одну экскурсию, теперь посвящённую архитектурным особенностям дома, теплоизоляции стен и системе водоотведения; попутно он в красках рассказывал о губернаторских чертогах, от которых, по-видимому уже давно, находился под большим впечатлением. Пару раз я пытался прервать его многословные рассуждения, но он, явно улавливая мои намерения, клал косматую руку мне на плечи и почти затаскивал в очередную комнату. Когда дело дошло до ужина, я чувствовал себя изнурённым и с трудом мог поддерживать разговор, но оказалось, что мои испытания только начались.

«Ну, шурин, расскажи хоть, чё ты, как ты, чем ты по жизни-то занимаешься?»

Вопрос был задан в тот момент, когда сестра заставляла стол каким-то абсурдным количеством блюд, как если бы нас за столом было не четверо, а раза в два больше. Салаты, гарниры, паштеты, нарезки, закуски, десерты и вина – на один ужин эта семья тратила столько, сколько нам в детстве хватало недели на две. Сложно было вообразить, как много времени и мыслей у сестры теперь уходило на то, чтобы набить животы мужу и сыну.

«После школы я поступил в тот же университет, что и Ариадна. С тех пор я уже его закончил и теперь числюсь там научным сотрудником».

«Понятно, значит, не служил».

Сестра поставила перед Капитаном главное блюдо – две фаршированные овощами запечённые форели, серебристо-оранжевые, выпучившие мёртвые глазки. Ещё по рыбине досталось ей самой и Льву (он поморщился), а передо мной встала тарелка с запечённым картофелем – сестра знала, что я ни при каких обстоятельствах не буду есть рыбу или морскую живность. Муж её, конечно, не оставил это без внимания.

«Ты что, из этих, что ли?»

«Просто он с детства рыбу не любит. Поэтому и нужно было заранее предупредить о приезде, я бы что-то другое придумала».

Я не сразу обратил внимание, что после возвращения с озера сестра переоделась уже в третий раз. Теперь на ней было золотистое платье с чёрным цветочным орнаментом, на лице появился дополнительный макияж (губы стали ещё жирнее), на ногтях – медный лак. Стараясь не засматриваться, я поворачивался то в сторону Льва, уныло ковырявшегося в рыбном тельце, то в сторону окна, выходившего на сад, по которому бродил красноватый вечерний свет. Капитан жрал с мерзким чавканьем; облизывая толстые маслянистые пальцы, которыми предпочитал отрывать куски форели, он причмокивал и издавал низкий, похожий на мычание стон; рот его тоже блестел от жира, в уголках и на бородке копилась розоватая рыбная крошка. Говорил он, не удосуживаясь дожевать очередной кусок.

«Ну так и чё ты там в своём университете делаешь?» «Очередных мерзавчиков небось изучаешь?» «Хи-хи, мерфаффики!»

«Сейчас я… Сейчас мы занимаемся механизмами функционирования памяти у аплизий».

«Эт чё, рыбы такие?»

«Мерфаффики! Мама! Мама, ты фмефно пофутила!»

«Это моллюски, которых ещё называют морскими зайцами. Их строение удобно для изучения нервной системы. Мы извлекаем фрагмент РНК, отвечающей за определённый рефлекс, и пересаживаем другой особи. Фактически одна аплизия получает кусочек памяти другой…»

«Лёва, не шуми так, пожалуйста. Ничего себе, как интересно».

«Во дают! И чё, они помнят?»

«Мам, это как мемоморф! Как мемоморф!»

«Тшшш…»

Обернись назад. Будущее уже наступило.

Теперь твоё прошлое – в твоих руках. Мемоморф.

Заказать сегодня: buymemory.morf, +711071929.

«Ну, это нельзя назвать воспоминанием в чистом виде, у моллюсков нет воображения. Но, действительно, у той особи, которой пересадили РНК, получается вызвать новый непроизвольный рефлекс…»

Рассказывать я пытался с видом незаинтересованным и высокомерным, давая понять, что мне этого не хочется. Но, неожиданно для меня, Капитана заинтриговала тема экспериментов, он продолжил задавать новые и новые вопросы, особенно много спрашивая про применение электрических разрядов. Сестра быстро заскучала и переключила внимание на сына. Лев, пытаясь одолеть блестящий от масла салат, решил поперчить его и громко чихнул.

«Будь здоров, мальчик».

«В основном я занят изучением биохимии морских существ. Большинство экспериментов мы проводим на так называемых модельных организмах: на рыбах фугу, кальмарах, морских ежах…»

«А с обычным зверьём у вас экспериментируют там, в ваших лабораториях? Типа, с коровами?….»

«Мама, мне кафетфя, я объелфя. Я буду торт „Наполеон“!»

«Ещё немного салата, малыш».

Уже на первых вопросах Капитан с хлопком откупорил бутылку вина, теперь она была опустошена – в основном им самим, сестра остановилась на двух бокалах, я не докончил и первого, не желая потерять над собой контроль и проговориться. Он потребовал принести чего-нибудь покрепче, сестра попыталась что-то возразить, но муж только посмотрел на неё исподлобья и, ничего не сказав, снова обратился ко мне. Недовольная и явно смущённая, она ушла, вернулась с золотистым коньяком. Напиток хоть и был наверняка дорогущим, но пустил за стол знакомую с детства вонь. Рядом с моим неприконченным бокалом великанская рука поставила гранёную одноногую рюмку, у края осталось блестящее пятно от сального пальца.

«Мужик ты умный, я эт сразу подметил. Я хоть и верующий человек, но науку уважаю. Даже сам немного в этом деле занят. Я там, конечно, них… мало, короче, чё понимаю. Завтра тебе покажу…»

Он пьянел, словно наливающаяся тьмой туча, медленно, но неумолимо; вот язык принялся вворачивать лишние звуки, шипящие пытались проглотить гласные, и каждое предложение теперь сопровождалось недожаренным слогом: почти что «нах» и почти что «бля», только для приличия свёрнутые. Напряжение за столом росло, но в некотором извращённом смысле мне это было в удовольствие – Ариадна совсем перестала напоминать нашу мать, выглядела и вела себя как моя сестра, совсем как в детстве, когда мы оставались одни против чадного мира. На лице цвели страх и решительность; жаль, что думала она в этот момент, конечно, не обо мне, а о сыне, следила за ним и точно высчитывала, когда его правильно будет выпроводить. А Лев сидел себе перед значительным куском торта и играл с серебристым патроном (наверняка отцовским подарком), который отправил в опасное космическое путешествие.

«Фффьиу! Фьиииу!»

«Я те так скажжу-на. Такие вщщи-бль… Такие ВЕЩ-ЩИ в ншше время-на могут принести хоршшие деньги-на…»

«Фффьиииууу! Иду на пофадку!»

Капитан перешёл в режим практических советов и жизненных мудростей, становясь, однако, всё раздражённей – не то от моего неактивного участия в дискуссии, не то от каких-то внутренних препирательств, которые звучали, должно быть, в его бесполезной черепной коробке. На сухом виске билась вздутая вена, каждую фразу грязные руки подкрепляли многозначительной распальцовкой. За окном шумел ветер, в зелёных глазах Ариадны слезилась безысходность. Лев, позабыв, казалось, и о недоеденном «Наполеоне», и о всех нас, нашёл новое времяпрепровождение для своих маленьких пальчиков. Он достал из кармана и теперь держал перед лицом иссиня-чёрную тонкую пластину, приложив её вплотную к глазам. Пластина гнулась, по ширине доходила мальчику до висков, как футуристические очки. В уголке горел мутно-зелёный огонёк – аппаратик работал, поглотив детское внимание целиком. Приоткрытый рот с крошками торта на губах бессмысленно улыбался.

Последние исследования показали, что регулярное пользование мемоморфом способствует снижению стресса, нормализации сна и общему улучшению психического состояния владельца. Мемоморф является не только технологическим чудом и новым шагом в развитии человеческих возможностей, но также эффективным терапевтическим средством.

Несомненное преимущество аппарата состоит в том, что он не оказывает никакой лишней нагрузки на организм и может сочетаться с когнитивными стимуляторами и антидепрессантами. Позаботьтесь о здоровье и комфорте себя и своих близких, приобретайте мемоморф сегодня и оживите всё лучшее, что хранит ваша память!

«Дорогой, пожалуйста, не наливай себе больше».

«Так, женщщна-на! Ччё ты бычшшь-бль? А?»

Всё, что сейчас творилось за столом в этом большом богатом доме, творилось наверняка сотни раз. Тошный быт благополучного семейства был ничем не лучше затхлой повседневности вымирающей деревенщины со Старых Болот или крысиных бегов, в которых участвуют гордые заложники засорённых городов. За любыми внушительными стенами прячутся жестокость и отчаяние.

«Мой батя ччеловек военный был-на. Он меня всему науччил-на…»

Дождавшись, когда девятый час наполнится до половины, сестра тихонько подошла к сыну, не отрывавшему лица от чёрного аппарата, и коснулась плеча – Лев вздрогнул, опустил пластину и осмотрел комнату как в первый раз, нелепо хлопая глазёнками. Мать прошептала ему несколько слов на ухо, и мальчик беспрекословно поднялся из-за стола, поцеловал в щёку отца, затем меня, пожелал нам фпокойной нофи и пошёл в сопровождении Ариадны в ванную. Капитан и без них продолжил знакомить меня со своими житейскими воззрениями.

«…это, брат, правда жжзни-бль. Если ты нормальн ччеловек, если ты НОРМАЛЬНЫЙ-НА!.. Ты просечшшь тогда-бль. Это как семья, дети-бль. Как любовь к бабе-на, мы ради этого и жжвём-на… В этом вся правд жжзни-на…»

За пьяным монологом (в какой-то момент он вообще перестал ждать от меня ответных реакций) я наблюдал ещё долго. Речь хозяина дома потеряла последнюю связность, но мне было даже любопытно её слушать – так сильно она напоминала о разложении нашего отца. В их великаньей манере пьянеть было много общего, и особенно странная двойственность – начиная с определённого этапа (в этом случае – со второй трети коньячной бутылки) от хмельного возбуждения начала отделяться какая-то сосредоточенная подозрительность, которая временами как бы полностью захватывала взгляд и мысль пьющего. Капитанское пузо было бездонным – до конца он не пьянел и явно был начеку, точно рассчитывал, до какой степени ему нужно демонстрировать свою расслабленность и в какой мере она соответсвует его настоящему состоянию. Пьянство было для него наукой, инженерным делом, и сколько бы он ни влил в себя, мне не удалось бы при всём желании застать его врасплох. Отец наш тоже был таким до недавнего времени, только в свой последний большой запой он растерял настороженность.

«Мне вас жжлко, конччно-бль. Потьряли мать-на… Лан хоть мать, главн, шшто есть отец-бль. Без отца семьи нет-на. Да ччё там, без отца страны нет-на…»

На улице почернело, ошалело залаял пёс, захрустел дождь, ветер то и дело бросал фейерверк капель в окно. А ведь ещё каких-то пять часов назад Лев с отцом могли купаться в озере, и вода была тёплой, светило солнце, девушки загорали под ним (заметили ли они меня?), а сестра сидела совсем близко… Она спустилась к нам, уложив сына. Капитан в это время возмущённо рассуждал, что в школе у Льва нет военной подготовки и из него растят непонятно что. Торопливо наполнив посудомойку и протерев стол, сестра попрощалась со мной до утра, а мужа нарочито проигнорировала.

«Иди, иди-бль. Готовсь-на».

Дождь усилился. Но втором этаже хлопнула дверь. Капитану наскучила собственная болтология, он гаркнул на торчащий в углу дисплей, и тот отозвался цветастой вспышкой. После голографической проекции развевающегося государственного флага из экрана выступили две говорящие головы: рассудительная мужская и улыбающаяся женская, служащая приложением к глубокому, приковывающему взор декольте. Они оповещали население о вале хороших новостей. Забил фонтан экономических рекордов законодательных инициатив инновационных технологий антитеррористических операций благотворящих олигархов зарубежных кризисов. В перерыве между сюжетами о скачке уровня жизни и раскрытом иностранном заговоре дисплей спроецировал голограмму дисплея, который может проецировать голограммы более высокого качества.

«Ого! Над заказать-бль…»

Дыба времени издевательски растягивала десятый час. Я вспомнил о своей усталости, о ноющем запястье, о тоске и тревоге этого издыхающего дня и решил, что с меня достаточно.

«Шшрин, поджжди, поджжди-на. Вон видшшь на серванте глубая коробччка с таблетками-бль. Подай, пжжласта… Спсиб, ччдесных снов…»

Девять пятьдесят три – я поднялся на второй этаж. Небоворот туч заглотил луну, и отведённая мне комната стояла как в тёмном тумане, но молодое стройное тело Европы с громадной картины и великолепная семёрка звериных черепов светились мутной белизной. Я лежал напряжённо, погрузившись в непривычно мягкую топь кровати, и прокручивал в памяти этот лживый день кадр за кадром. Подсчитывал, сколько раз я замалчивал правду. Моё имя? Без ответа. Подшитый отцовский плащ? Нет, просто похож. Следы на руке? Случайно упал, только и всего. Жильё? Университетское общежитие. Работа? Лаборатория по изучению механизмов памяти. Мои мысли о ней? Ничего особенного. Отец? Отец дома, живёт как прежде, не желает её знать, и постоянно вокруг него ошиваются паразиты.

Думать об этом было до тошноты неприятно. Гадать, что случится завтра, и вовсе не было сил. На улице распоясался шторм, шум затопил мою прохудившуюся память, в нём глохли слова (и вопли), но иные жестокие звуки просачивались через него и слышались теперь с какой-то особенно острой отчётливостью. Псиный лай за окном запрыгнул в комнату сквозь стекло и впился в лицо. Дремучие часы, которые днём ещё казались тихими, принялись щёлкать мучительно громко, каждое постукивание – как крючок, вонзающийся в щёку. Я неловко вынырнул из кроватного болота и схватился за цветок-маятник, пытаясь его утихомирить. Сверкнула молния, спустя долгую па

узу хлопнул гром. Подойдя к окну, я увидел настоящий вселесный потоп – деревья точно выросли вдвое, возвышались огромной волной, ритуально трясли кронами: плааавно влееево, потомрезковправо, и вдруг как будто ещё вытянулись на метр-полтора, пытаясь вынырнуть из земли. Захваченный этим непостижимым зрелищем, я вышел в лоджию и открыл широкие окна. Холодный дождь расцеловал тело, ветер утащил память прочь. Сад теперь трусливо съёжился, все дома и многометровые заборы казались смешной помехой этому необъятному и необъяснимому лесу. Всё человеческое было таковым – когда-нибудь, может быть даже очень скоро, эта мрачная зелень поглотит каждое тело, каждый автомобиль, каждое строение. Лес вернёт себе всё, вернёт сторицей украденное жадными человеческими руками. Я стоял под дождём и одичало улыбался, представляя, как встаёт самая последняя лесная волна, после которой наступит безвременье полного и окончательного нашего всеобщего несуществования…

В комнату вернулась моя промокшая хладная оболочка, но внутри, наоборот, кипела энергия. Радость и восторг от разгула природы раскрыли клетку полусонного тела моей соимённой твари, моему живому существу. Ему надоело слушать музыку раздражения и алгии, ему хотелось действовать. Оно опустило тело на пол, поставило руки на ширине плеч, насладилось отжиманиями: десять, двадцать, ещё двадцать (боль будто лезвиями впивалась в левое запястье). Оно растопырило пальцы, перенесло вес тела вперёд, медленно вытянуло плечи и, встав на руки, застыло. Оно упивалось тем, как кровь приливает к его уродливой звериной голове. Вернувшись на ноги, оно пустило тело бродить по комнате, разминая отбившиеся от работы пальцы. Конечно, я знал, что вечернее безволие моё было преддверием высшей воли, но не понимал, как теперь утихомирить её. Нам хотелось действовать, мы жаждали действовать.

Но гам в соседней спальне заставил тело остановиться.

«Я хочу спать».

В пыточную камеру сестры пришёл её господин.

«Поди сюда!»

«Нет, я хочу спать».

Тело прильнуло к стене, рядом с картиной.

«Нет, не надо! Я хочу спать!»

«СЮДА-НА».

«Не надо!»

Безжалостная стена между нашими комнатами пропускала голоса и все прочие звуки. Начиналось то самое, что я весь день пытался выбросить из головы.

«Нет! Нет, не надо! Брат нас услышит!»

Я отскочил от стены, пошёл в дальний конец спальни. Мои руки тряслись. Голос сестры дрожал. Ей было страшно. Мне было холодно жарко холодножарко.

«Нет! Пожалуйста… Лев услышит нас».

«ПОДЪЁМ».

Я вбежал в лоджию и снова открыл там окна, но глумливый лес умолк, заставляя меня слышать всё.

«Только тронь меня, и я закричу!»

Как бы я ни пытался отвлечься от этих голосов, от них невозможно было спрятаться.

«Нет! Нет!»

Хлёсткий удар. Сестра издала не то крик, не то писк.

Я направился обратно к стене.

«Нет. Пожалуйста, нет!»

Я слышал всё. Их дом был спроектирован как будто ради этой ночи, как будто именно мне предназначено было попасть в эту комнату по соседству с каютой хозяйских удовольствий.

«Я не хочу! Умоляю, перестань!»

Новый удар, новый испуганный писк.

Думал ли Капитан о том, что я их слышу? Не хотел ли он этого? Не спланировал ли этого моего унижения?

«Уйди! Я не хочу!»

«КО МНЕ».

Хлопок, ещё один, потом звук удара о мебель.

Неужели это Капитан приказал ей поселить меня тут?

«Не надо сегодня! Завтра, я обещаю, завтра!….»

Я никогда не слышал такой её мольбы. Никогда не слышал такого отчаяния. Я стоял прижавшись к стене, к холодной стене, за которой топало жирное чудовище, надвигаясь на крохотную, не имеющую путей для отсупления добычу.

«Отпусти меня!»

Знал ли Лев о том, что творится в родительской спальне? Что понимал он в отцовских развлечениях и материнском фатуме?

«Отпусти!»

Впрочем, он был не такой уж малыш. С чего я решил, что он мог хоть чего-то не знать о доме, наверняка исследованном вдоль и поперёк?

«Нет! Убери руки!»

Удар. Плач.

В его восемь лет я прекрасно всё понимал. В нашей квартирке от ночной родительской игры никуда нельзя было скрыться. Мы лежали с сестрой в темноте (диван-кровать была одна, нам до конца её школы приходилось спать валетом) и слышали за стеной их ритмичные хлопки и причмокивания, стоны и визги матери, мычание отца. Подобные ночи не были частыми – слишком уж много сил родители отдавали аспидам других наслаждений. Но мелодии их совокуплений оставались неискоренимой частью нашего детства, как и смущение и отвращение, которое эти звуки заставляли нас испытывать.

«Прекрати!»

Капитан до неё добрался. Лёгкое тело упало на постель. Тяжёлый шаг. Прерванный крик – он, должно быть, закрыл ей рот.

Я воображал их так отчётливо, как будто не прижался к стене, а стоял с другой стороны, стоял прикованный в их спальне, стоял без одежды, как в одном из сегодняшних вагонных снов. Я почти смотрел на них, на неё – бледную, голую, слабую, жалкую. С синяками, рассыпанными по небу спины. Она бы ни за что не захотела, чтобы я это видел —

«А… Нет!»

– или же наоборот? Новая мысль зашепталась поверх крика: что если она прекрасно понимала, что я всё слышу, и потому разыграла это сопротивление? Что если —

«Нет!»

– что если она с самого начала этого и хотела и потому поселила меня именно в комнату по соседству, с ненастоящими стенами, с этими ледяными стенами, которые я разбил бы в несколько ударов, не будь всё это её подлым планом, её насмешкой надо мной. Я представил: удар, удар, удар, удар.

«Нет! Нет! Нет! Нет!»

Она вскрикивала с каждым ударом. Капитан издавал одно только усиливающееся ммммммм.

На какой-то момент результатом моего внутреннего резонёрства стала полная убеждённость, что эта ночь была ей соркестрирована. Она хотела продемонстрировать мне, что такое её жизнь на самом деле. Ткнуть меня лицом в эту грязь. А значит, если ей действительно больно —

«Хватит!»

«МММ, МММ».

– то так ей и надо, значит, она получила по заслугам. Я даже желал, чтобы ей стало ещё больнее, этой похотливой глумливой предательнице. Она сама выбрала это, убеждал я себя, превратилась из моей героини в его проститутку.

«Мне больно!»

«МММ, МММ, МММ».

Так ей и надо, так ей и надо. Это воздаяние.

«Больно!»

«МММММ!»

Она истошно скулила, кричала сквозь слёзы, вопила от боли, это были гадкие звуки, звуки настоящего истязания и полной обречённости. Неужели это была она? В школе сестра вообще никогда не плакала, это я был плаксой. Это я пытался спрятаться за её спиной от материнских ударов. Она заступалась за меня и защищала меня всю жизнь, пока не предала.

Удары остановились. Остались только её рыдание и зычное дыхание Капитана.

Что делал я? Я стоял прислонившись к стене, вспотевший, дрожащий. Что делало моё существо? Оно удовлетворялось этой сумасшедшей сценой.

За стеной зашевелились.

«СЮДА-НА».

Всё началось по новой. Она уже не отбивалась, а только выла. Бык замычал громче прежнего.

Я вспомнил, как вечером он жрал свой подножный корм. Помыл ли он руки перед тем, как пошёл в спальню? Или они были такими же грязными, жирными, и этими руками он хватал тушу моей сестры? Моей сестры…

«Нет! Пожалуйста, не туда! Я не готова! Не надо!» «МОЛЧТЬ, СКА».

Она завопила из последних сил, точно призывая меня на помощь.

Какое ещё воздаяние?.. Что за вздор я себе надумал? В чём себя убедил? Пенистый вал непризнаваемого стыда нахлынул на меня – я не мог ей помочь и заверил себя, что и не должен был. В горле встал горький ком, как плотный клубок нитей на месте кадыка. Стало трудно дышать. Неужели я не должен был освободить её? Это вечная пытка.

«Н-нет…»

«МММММ, МММММ, МММММ, МММММ».

Стена, казалось, затряслась.

Как бы я хотел освободить её, как бы я хотел стать тем, кто подарит ей иную жизнь. Вывести её из этого плена – её одну.

«Нет, нет…»

«МММММ, МММММ».

Удар, удар, удар, удар.

Я бы хотел всё изменить. Разрезать временную ткань, если бы это было возможно. Поменяться с ней телами, если бы это было возможно. Быть на её месте и пережить всё это вместо неё. Быть на её месте, под огромным вонючим телом.

Удар, удар, удар, удар, удар, удар, удар, удар. Ещё сильнее, ещё громче.

Другое желание дало о себе знать. Я попытался его удавить. Я завидовал ему и хотел быть на его месте. Я всегда мечтал быть на его месте.

«Ах! Нет! Больно! Нет! Нет!»

Секунда мёртвой тишины. Громовой хлёст. Её тело упало, видимо, на пол. Падение такой силы, точно она после него должна была разбиться на кусочки. Даже её плач прервался.

«ТИХОНА».

«Н-нет…»

«НИКАКИХ НЕТ».

Она подчинилась приказу. Его МММММММ заполнило дом. Лев, должно быть, не спал, он не мог этого всего не слышать. Нигде в этом доме нельзя было этого не слышать. Тело Ариадны, её жизнь, её боль – всё было публичным достоянием безобразного толстомясого чудовища.

«ДА».

«Да…»

Капитан зарычал.

«ДА!»

«Да…»

Капитан замычал.

«ДА! МММММ».

«Да. Да…»

Капитан издал торжествующий рёв.

«Да. Д-дорогой, да…»

Слушать это было омерзительно, но я слушал, я продолжал стоять у стены; в воображении моём развернулся кошмар жены моряка – бык перевоплотился в розоватого склизкого спрута, он впился в Ариадну и не желал отпускать, ощупывал её тело изнутри своим гектокотилем. Все три его сердца барабанили внутри меня самого. Удар, удар, удар.

«Д-да…»

МММММММ

Удар, удар, удар. Три сердца забились быстрее. Теперь я представлял только, как бы схватить Капитана за его толстую шею, обхватить её наученными убивать руками и придушить. Обхватить скользкую уродливую голову осьминога и давить изо всех сил, пока она не потемнеет, пока она не лопнет и из неё не потечёт липкая голубая кровь.

«Да, да, д-дорогой…»

Сестра повторяла, как заводная, одно и то же. Стон её тюремщика зациклился в бесконечное монотонное ммммммм-ммммммм-ммммммм-ммммммм-ммммммм-ммммммм-ммммммм. Я отлип от стены, тяжёло дыша, и направился к кровати. Нащупал в рюкзаке салфетки и вытер испачканную правую руку. Во рту стоял металлический привкус. Мне было противно и стыдно, и отброшенная усталость придавила до головокружения. Я достал часы, оставленные под подушкой: время маршировало в обычном темпе. Семь черепов смотрели на меня равнодушно. Европа, казалось, была напугана сильнее, чем раньше, она вцепилась в мощное тело быка в надежде, что тот унесёт её из этого ада.

Настала полночь, и четверица числовых колёс начала новое верчение. Я ощупал лицо, чтобы удостовериться, принадлежит ли оно мне. В паху было некомфортно, как будто множество мелких змеек ползали там. Надоевшие удары за стеной замедлились и стали тише, но ещё долго не прекращались. Окна лоджии я оставил открытыми на ночь, шёлковый шёпот леса доносился оттуда, но я не мог разобрать его речь. Зверь внутри, удовлетворивший на время свою жажду, бродил где-то ещё, выискивал, вынюхивал что-то. Время от времени лаял пёс, словно кто-то чужой попадался ему на глаза. Оставалось надеяться, что хоть во сне наступит совершенная

тишина.

Век чудовищ предшествует веку героев. Это время абсолютной И БЕЗЖАЛОСТНОЙ ВЛАСТИ НАД ПРЕДСТОЯЩИМ. ЧТОБЫ ПЕРЕХИТРИТЬ ЧУДОВИЩ, ГЕРОИ УЧАТСЯ БЫТЬ КАК ЧУДОВИЩА, ВТАЙНЕ НАБЛЮДАЮТ ЗА НИМИ.

Вот Минотавр, он без ума от пищи, он хочет есть всё больше и больше. Медуза пищу ненавидит и ест через силу. Оба чудовища обожают нектар. Испив его, переполненный Минотавр ЧЕРНЕЕТ, А ПУСТУЮЩАЯ МЕДУЗА ВСЯ СВЕТИТСЯ. ЧУДОВИЩА УМИРАЮТ ОТ НЕКТАРА, НО ТОЛЬКО НА ВРЕМЯ. КОГДА ОНИ ВНОВЬ ОТКРЫВАЮТ ГЛАЗА, В ТЕХ НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ПРИУМНОЖЕННОГО ЗЛА.

Если нектар иссяк, в логове поднимается шум. Медуза жалит Минотавра криком. Минотавр душит Медузу, сжимает ЕЙ ШЕЮ ТАК, ЧТО ГОЛОВА ОТРЫВАЕТСЯ. ТЕЛО МЕДУЗЫ ДРОЖИТ, ИЗ НЕЁ ВЫПОЛЗАЮТ МЛАДЕНЦЫ, ЗАТЕМ ВЫПОЛЗАЕТ КОНЬ. МИНОТАВР УСТРАИВАЕТ ОХОТУ И НАХОДИТ НОВЫЙ НЕКТАР.

Научившись быть как чудовища, герои обещают друг другу никогда не перевоплощаться. Обещания рассыпаются. Предстоящее отравлено прошлым. Век чудовищ не заканчивается никогда.

mi – fa

И н и ц и а л и з а ц и я

Я проснулся очинь рано утром. В доме ещё все спят.

Н а р р а т и в и з а ц и я

Я проснулся после сна кагда Я был трапинкой в лесу. А по мне бегали другие дети. Но! Я умел выпускать деревья и кусты как шыпы. Я напугал так плохово мальчика который в школе ко мне престаёт что я не выгавариваю буквы. Хатя в голове Я все буквы выгавариваю даже самые сссложжжные.

А больше Я ничево не помню про сон.

С начала Я просто хажу по комнате а патом играю. Я за робота с руками супер енергией и стриляю других злых. Дракон был главным босом и Я ево пабил.

А к т и в и з а ц и я т а к т ил ь н ы х о щ у щ е н и й

Кагда Я играл у меня чисалась ладонь. На правой руке. Я её кавыряю. Чесно говоря так делать нельзя. Я кавыряю пласмасовым мячом тефтонсково рытцаря. Дефис тефтонсково рытцаря Помагать Защищать Исцылять. Я выросту и буду Маминым рытцарем.

Ф о н о в о е з в у к о в о е с о п р о в о ж д е н и е

На том итаже шуршал страшный челавек. Я ево не боюсь. Но Я знаю кое какой секрет про нево. Но Я притварюсь что не знаю.

Более позним утром встала Мама. Она тихо ходит. Я играю тихо и она думает что Я сплю.

А Капитан Папа встал уже патом. Севодня поедим в белое и в чорное. Интиресно как там бычок.

А кагда все встали Я тоже решыл спустится на завтрак.

А к т и в и з а ц и я о б он я т е л ь н ы х о щ у щ е н и й

Но моя правая рука пахнет цветами как бутто в мамином саду. В саду у мамы жывут весёлые зайчики. Я люблю там играть. Ладонь пахнет сильно.

Так что Я с начала никуда не иду. А Я стою и сматрю на правую руку.

Я сматрю в ладонь и вижу как из неё выглядывает Стоп!

П р и н у д и т е л ь н о е з а в е р ш е н и е в о с п р о и з в е д е н и я

П о ж а л у й с т а, н е о т к л ю ч а й т е а п п а р а т

Он выростает из ладони Нет, нет, нет, нет, нет!

Стоп! Закрыть! Выключить!

В о с п р о и з в е д е н и е з а в е р ш е н о

Разработка и развитие технологии мемоморфа сопровождаются регулярным тестированием аппарата на фокус-группах. Мы прислушиваемся кмнениям обычных пользователей и всегда стремимся сделать наш продукт более современным. Предлагаем вашему вниманию несколько отзывов от участников недавних фокус-групп.

«Фантастическая технология! Тотальный реализм каждого воспоминания обеспечивает полное погружение!» – Марк, 18 лет.

«Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

Это похоже на чудо. Нечто, казалось бы давно потерянное, встаёт у тебя перед глазами во плоти. Ты видишь, слышишь и трогаешь то, что невозможно было вернуть. После первого использования аппарата у меня в глазах стояли слёзы, я была абсолютно счастлива снова встретиться с любимой мамочкой!» – Марина, 36 лет.

«Когда ты живёшь на свете так долго, как живу я, слишком многое оказывается потеряно. Дни сливаются в один большой день. Но есть вещи и события, которые нельзя забывать. Они делают тебя тем, кто ты есть.

И именно их мемоморф позволил мне восстановить в полной мере. То, что я помнил смутно, но что было для меня таким важным… Теперь я вижу это вновь как наяву. Я так счастлив, что дожил до дня, когда этот невероятный аппарат может приобрести каждый. И мне интересно – что ждёт нас в будущем?» – Маурицио, 72 года.

Если вы хотите войти в состав фокус-группы или имеете вопросы по использованию аппарата, обратитесь в службу поддержки: support@memory.morf, +728111899.

Назад.

mi – fa

Снилась железная дорога. Я стоял на пути поезда как деревянный истукан, под жарким солнцем. В обе стороны дорога терялась в зелёной дали. Мне не сразу пришла в голову мысль сойти на обочину, покрытую щебнем, через который в некоторых местах прорывался цветущий бородатый коровяк. Какое-то время меня интересовала только глубина зелёного цвета и гладкие искривления рельс. Когда же мозг выдал ногам приказ, те не подчинились. Я посмотрел вниз и выяснил, что ног у меня и вовсе нет – половина тела моего была рыбьей. Заблудший Тритон, я держался на плотном серебристо-фиолетовом хвостовом плавнике. Застав себя самого врасплох, потерял равновесие и свалился на рельсы. Поморщившись от боли, я вдруг столкнулся лицом к морде с большой чёрной собакой. Она выглядела совсем не агрессивной, не рычала. И более того – раскрыв пасть, она зарассуждала человеческим языком, с серьёзностью и обстоятельностью.

«Вы оскорбляете животных такими сравнениями. Не нужно обманывать себя. В чудовищах нет ничего звериного. Чудовище – это не бык, не тигр и не пёс. Чудовище – это человек».

Я попытался высказаться – мне хотелось извиниться в ответ на вполне справедливый, хоть и банальный упрёк, – но не сумел издать ничего, кроме пустого рыбьего хлопанья. Кусачее солнце стало жечь сильнее, но мне не удалось даже прикрыть глаза рукой – ту буквально парализовало. Мне сразу же стало ясно, что наступит дальше. И действительно – через мгновения вдали послышался гул. Приближался поезд, хотя я ещё не мог его разглядеть в нескончаемой зелени. Снова посмотрев на большую чёрную собаку, я увидел её настоящую форму. Живот был вспорот до мяса, глазные впадины – забиты землёй и травой. Она оскалилась, изо рта закапала красноватая слюна. Костлявый шум бегущего состава стал слышен отчётливо. Поезд нёсся вперёд, а русалочье тело так и лежало на рельсах и не могло никуда деться, хоть я и прикладывал к этому все усилия. Рельсы завибрировали. Большая мёртвая собака наклонила морду, обнюхала моё лицо (кровавая слюна капала мне на лоб). Прости, прости, хотелось мне ей сказать. Но она развернулась и бросилась наутёк, а я зажмурился, потому что солнце светило уже просто нестерпимо. И сколько-то ещё поднимался шум, и наконец-таки меня оглушил весёлый гудок и поезд промчался по мне, не спотыкнувшись. Наступила скучная пауза, тоскливое эхо гудка удалялось, и потом я всё-таки проснулся. Комар-смельчак впился мне в бровь и сию секунду погиб. Зря я оставил окна открытыми. За стеной Капитан своим храпом сворачивал горы. Спала ли сестра? Шесть минут четвёртого.

Снилась музыкальная перчатка. Налипшая мне на левую руку, она служила единственным источником света в укромной темноте. Её болезненной жёлто-зелёной люминесценции хватало, чтобы разглядеть, как вокруг меня плыли по воздуху гипертрофированные моллюски. Пухленькие прозрачнотелые морские ангелы, дрыгая крылышками-параподиями, охотились за морскими чертями, обхватывали их спиралевидные раковины и высасывали оттуда хлюпких жертв. Только я сделал движение пальцами, как из перчатки полились чистые горькие звуки, и моллюски спешно рассредоточились, но потом снова приблизились – свечение привлекало их. Я принялся осваивать необычный инструмент, прикасаясь правой рукой к разным точкам на перчатке. Каждое место отвечало за звук определённой тональности и высоты: так, звук на подушечке безымянного пальца был выше, чем у мизинца, а самые низкие издавал большой палец. Во сне я отличался незаурядным талантом и довольно быстро смог произвести на свет чудную мелодию, неизбежно жалостливую – перчатка звучала какой-то смесью органа, терменвокса и искорёженного кастратского голоска. Вязко, протяжно и сумрачно. Я замер, но мелодия продолжилась. Один за другим моллюски начали подсвечиваться в темноте, и вот уже сотни мутных огоньков парили вокруг. Но затем мелодия стала затухать, огоньки – гаснуть, и когда я попытался снова нажать на перчатку, та не сработала. Теперь она больно стягивала кожу. Кисть как бы съёживалась. Я попытался снять перчатку, но снимать было нечего – она не просто прилипла, но соединилась с кожей, зеленоватое свечение проникло под эпидермис. Я тщетно расчёсывал ладонь, когда вдалеке, куда так и не дотянулось свечение ни одного моллюска, раздался детский крик.

«Папа! Папа! Постель горит! Папа! Пожар! Я горю! Я горю!»

Голос девочки был таким знакомым, ещё не растворившимся в минувших днях, – я почти догадался, кто это кричал. Я побежал на крик, но никакого пламени не видел. Девочка продолжала звать отца. Я бежал в темноте, и становилось жарче. В горло полез дым. Девочка кричала где-то рядом. Я понял, что приближаюсь к ней, перешёл на шаг и выставил руку, вскоре наткнулся на раскалённую стену. Когда я смекнул, что огонь и сам чёрен, было уже поздно. Тело моё загорелось, и с первыми ласками пламени голос девочки тоже как будто вспыхнул и рас кро ш ился, ра спал ся на па и па и по и жар и го и рю. Мелодия, сыгранная на перчатке, зазвучала вновь. И когда я проснулся, она ещё некоторое время оставалась со мной, всё такая же печальная. Но потом и он а ра спал ась н а от дель ны е зву ки. Шесть одиннадцать.

В доме ещё все спали. Я предпринял вылазку в ванную, смыл сажу снов. Следовало ли мне беспокоиться по поводу явных признаков нездоровья? Возвратившись в свою комнату и сделав зарядку, я до восьми просидел в лоджии. Вид подкрашенных майским солнцем цветов пробуждал то или иное воспоминание о матери – из тягостного периода, когда она помешалась на чистоте и, не унимаясь, таскала в дом растения, заставляя ими все подоконники, а потом и полки, и столы, и углы, вообще любое место. Растения очищают воздух, объясняла она; тут запах, тут запах и пыль в воздухе, и мелкие жучки залетают в нос, твердила она; квартира отравлена, зелень вберёт в себя всю отраву, только нужно каждый день протирать листья, потому что в пыли плодятся жучки, а скоро они могут начать плодиться в наших мозгах, если мы срочно не очистим этот грязный воздух, – так она нашёптывала самой себе, вооружая нас с сестрой тряпками и большими пластиковыми бутылками с водой.

В то время родители употребляли в основном фен – под ним мать обычно объявляла генеральную уборку: часами, забыв о нашем существовании, настойчиво драила полы в одном месте или возбуждённо переставляла вещи в комнате, без какой-либо цели, без перерыва, бодро твердя себе под нос две-три случайно переплетённые фразы.

«Вот они, вот они, карта неземной местности. За-ра-зительный танец. Вот они, вот они, карта неземной местности. За-ра-зительный танец. Вот они, вот они. Вот они. Карта неземной местности. За-ра-зительный танец. Вот они, вот они, карта неземной местности. За-ра-зи-тельный танец. Вот они, вот они, карта неземной, это же карта неземной местности. За-ра-зительный танец. Вот они, вот они, это же карта неземной местности. За-ра-зительный, за-ра-зительный танец…»

Если отец был тут же, то энергичность и болтливость начинали его тихо раздражать, затем громко бесить, затем в ход шли то кулаки, то поцелуи. Если отца не было или он провалился в пещеру к Гипносу, то мать так и двигалась час за часом, двигалась, двигалась – и вдруг затихала, ложилась на спину, иногда прямо на полу, и смотрела глазами с расширенными зрачками на грязный потолок, теперь в непрерывной бессловесности.

Одна такая уборка покончила со всем квартирным растительным миром – наэлектризованная мать ни с того ни с сего узрела в цветах новую угрозу, стала хватать один горшок за другим и выбрасывать с вечно захламлённого балкона. Жили мы на седьмом этаже. После этого случая к нам приходила женщина из соц-опеки: вежливая, добрая и показавшаяся мне очень красивой, несмотря на крупное пунцовое родимое пятно, идущее от уголка губ к уху. Мне искренне хотелось, чтобы она забрала нас с собой, но сестра объяснила, что тогда нас могут навсегда разлучить. Мы заверили эту женщину, что любим и мамочку, и папочку, что дома у нас одно только счастливое опрятное веселье. Она смотрела сквозь наши враки, пообещала приходить каждый месяц, но не пришла больше ни разу.

С репутацией ребятишек из неблагополучной семьи мы с сестрой провели всё наше детство и никакой другой жизни не знали. Ещё прежде цветочной истории, когда ей было только семь, а мне едва наступило четыре, мы, скверный приплод, впервые провели ночь на улице. В тот период родители превратили нашу квартиру в притон для паразитов, которых называли «коллегами по цеху». Они были похожи на мертвецов. Эти бессмысленнолицые кадавры с трудом шевелили ртами, тряслись, таращили на нас свои спалённые глаза – я обречён был запомнить их движения, и не раз потом они набрасывались на меня во сне, и я кричал, а сестра успокаивала меня, и становилось так страшно, если из-за моего крика прекращался отцовский храп, наступала тишина, эта тираническая тишина, и нужно было молчать, не издавать ни звука, чтобы тишина простила тебя и снова превратилась в камнепадовый храп. То, что было для меня кошмарами, для сестры было самой жизнью – некоторые бывшие гости нашей квартиры увлекались ей и потом следили, на улице ходили по пятам, звали с собой, даже когда мы гуляли с ней вместе. Примерно когда сестре исполнилось двенадцать, преследователи поисчезали. Теперь они уже, скорее всего, торчали за решёткой или подохли, но прежде наверняка успели наплодить будущих мертвецов.

Когда я, утомившись от неуёмной памяти, спустился на первый этаж, сестра с мужем уже были там, деловито беседовали за кофе, как будто вчера ночью ничего не произошло.

«Думаешь, он сегодня тебе что-то предложит?»

«Слушай, да не знаю пока, чё как. Загадывать не будем».

Видимо, у Капитана намечалась важная встреча.

«Обязательно спроси его про последнюю поездку, покажи интерес».

«Да я понимаю, чай не салага».

Утреннее облачение – топ в голубую полоску с длинными рукавами и лёгкая горчичного цвета юбка – выглядело на сестре естественней, чем все эти платья. В голосе после неисчислимых воплей появилась хрипотца – единственное заметное свидетельство ночного насилия. Несколько раз я подмечал, что она чешет шею, словно с неё лезла кожа. Но в остальном она была спокойна, даже несколько весела, и с мужем разговаривала на равных. Такой сестра мне нравилась, я почти не отрывал от неё взгляда, даже чтобы проверить время. Скучная супружеская болтовня продолжалась до тех пор, пока к нам не спустился Лев – бодрый и громогласный. Завтрак он проглотил второпях, раз и вовсе подавился. Затем вскочил со стула и выпрямился в стойку.

«Дом феркал! Дом феркал! Капитан Папа, я готоф!» «Чё, готовность номер один?» «Готофнофть номер один!»

После этого оба пошли собираться. Заметив моё недоумение, сестра растолковала: каждую субботу Лев проводит с отцом; они поедут в SZ – в этом городе Капитан и заседает в местном парламенте, там же обычно у него есть и всякие прочие дела. Весь день сын с отцом будут вместе, только на время неофициального совещания с губернатором Льва оставят смотреть театральное представление.

«Мальчику нужно мужское влияние, а обычно папа слишком занят. Ия в этот день могу быть полностью предоставлена себе».

Что испытал я от этой новости? Счастье и восторг – опрометчивые эмоции, которые в обыкновенной ситуации я бы не допустил. Но после карусели вчерашних чувств, после того тяжёлого разочаровывающего впечатления, которое произвело на меня теперешнее рабское существование сестры, мысль о том, что я смогу провести с ней целый день один на один, действительно осчастливила. Воображение засуетилось: как я себя поведу? что скажу ей? в чём осмелюсь признаться? что если я расскажу ей вообще всю правду? Нескрываемо хорошее настроение сестры придавало надежд —

«Ты представляешь, что мне приснилось сегодня? Ответы на контрольную! По алгебре! Что-то из того, что мы решали в старшей школе…»

– и я складывал в голове эпизоды предстоящего дня, самого лучшего и важного для меня дня. Какие будут у нас разговоры? Я должен буду говорить спокойно, изящно даже, – не как слуга, готовый исполнить любое её желание, а как тот, кто должен сконцентрировать это желание на себе —

«…и весь класс сидит, и никто ничего не знает, только я одна. И все на меня уставились, как будто я в чём-то виновата!….»

– пожалуй, я начну спрашивать про Льва, чтобы продемонстрировать, как мне нравится мой племянник. Или попрошу показать мне весь её сад. Нужно разбить оставшийся лёд между нами, прежде чем начать разговор начистоту —

«…а я им в ответ засмеялась и продиктовала все ответы вслух, громко, прям перед учителем…»

– и потом я смогу высказать всё, что держу в себе. Наконец-то! Я воочию представлял, как после этого наши отношения навсегда изменятся. Она поймёт, что зря бросила меня, она почувствует всю вину за это предательство. Она увидит во мне шанс спастись от Капитана – я способен освободить её из грязных пут, вытащить из трясины, куда она залезла по собственной глупости. Я прощу её, если впредь она будет меня слушаться. А она будет – она полюбит меня после того, как всё обо мне узнает.

«…в общем, я переволновалась, конечно, от такого сна. Утром проснулась с ощущением, что язык не помещается во рту. Ну, по крайней мере, мама мне больше не снится…»

«Шурин, ну чё, пойдём! Машина на месте».

«Эм. Что?»

На моё замешательство сестра отреагировала жестокой торжествующей ухмылкой. Нет, она вовсе не собиралась проводить этот день со мной – «полностью предоставлена себе» следовало понимать буквально. Она сказала, приказала фактически, чтобы я ехал со Львом.

«Но…»

«Никаких но, это не обсуждается. По субботам я сама по себе, это наше семейное правило».

«Ты не хочешь провести день со мной?! Своим единственным братом?!»

«Нет, я хочу провести этот день так, как провожу его каждый раз. Это моё право, и я требую его уважать».

«Шурин, пошли уже, тут нечего спорить. Тут даже яне в силах ничё сделать».

Я хотел послать его куда подальше, но сказал – хорошо, сейчас приду. Капитан уплыл, и я предпринял последнюю попытку достучаться до моей истязательницы.

«Что ты собралась здесь творить одна?!»

«Какая тебе разница? Я всё сказала. Что хочу, то и буду делать. Может быть, сама пойду на озеро! Или приглашу сюда кое-какого своего друга. А может, просто приберусь у Льва на этаже, неважно».

«У вас что, нет домработницы, чтобы убираться?!»

«В данный момент нет. Была девочка одна, мы ей позволили помогать, потому что она из плохой семьи. Но с ней беда приключилась. Больше я никого не хочу. Да и подворовывала она. Я люблю свой дом и свой сад, я сама с удовольствием тут со всем управляюсь, знаешь ли».

«А что ещё за др…»

«Я больше повторять не собираюсь. Уходи. Это мой день, мой дом. Да и вообще, ты сможешь познакомиться ближе со своим племянником. Разве не здорово, разве ты здесь не за этим?»

Я сдался. От этой последней фразы осталось неприятное ззззззз: разззве ззздорово ззздесь ззза – звук этот продолжил издеваться над моими ушами и у двери, и на улице, и перед воротами. Он перешёл в колкий ехидный звон, прекрасно знакомый мне звон, отмеченный солнечно-жёлтой нотой разочарования и обиды. И для обиды у меня имелись все основания. Что эта губастая шваль возомнила о себе? Сначала сама выбрала позорную судьбу никчёмной домохозяйки, а теперь ведёт себя как избалованная госпожа. Что ей делать тут одной, какая у неё может быть своя жизнь?! Она же теперь годится только на удовлетворение мужского аппетита, что и доказала этой ночью. Ублажай мужа, пестуй сынка, вычищай засранный ими дом. Обыкновенная бестолочь, по недоразумению разделившая со мной кровь. И ни во что меня не ставящая. Под непрекращающийся звон в ушах я, злорадствуя, пародировал про себя её ночные литании: пожалуйста, не надо, уйди, умоляю, перестань. Я корил себя за свою жалость к ней, хотя и знал, что скоро всё это огорчение сойдёт на нет и я снова начну мечтать о том, чтобы быть рядом с ней, вплотную к ней, в ней. Девять одиннадцать.

За воротами уже давно пыхтела здоровенная машина, отполированный до блеска чёрный внедорожник с плавником на крыше, на мой вкус – уродливая железка, мордой напоминающая удильщика, как, впрочем, и её тупорылый владелец. Лев уселся с краю, прижавшись к двери, при виде меня озарился огоньком улыбки. Тяжёлый запах кожаного салона, к которому примешался противный мятный ароматизатор, превосходил по своей тошнотворности любые благоухания плацкартных вагонов. Впереди в массивных креслах сидели, оба в синих пиджаках, Капитан и водитель – почти что двойник своего начальника, но с некоторыми мелкими несовпадениями: немного уже в плечах, глаза глубже посажены, на затылке недоставало одной складки; главным отличием было отсутствие холёной бородки, без которой такой боровитый индивид походил на распухшего младенца. Автомобиль был столь просторным, что голоса с той стороны салона звучали как издалека.

«Ну чё, знакомься. Эт, бля, мой десница. Телохранитель, ассистент и талисман в одной физиономии. Короче, старпом, как говорят у нас на флоте. Сегодня он нас будет шоферить».

«Здравия желаю».

«Здравствуйте…»

Двойник назвал какое-то имя, я своего не сказал (вряд ли оно было для него секретом). Вспомнил, как сестра проговорилась, что однажды инсценировали покушение на мужа. Вот этот водила легко мог сработать в подобной ситуации дублёром, да ив случае реального и успешного убийства Капитана наверняка бы его заместил. Ариадна, даже и заметив подмену, вряд ли бы сильно расстроилась. Ведь ей требовался не человек, а только положение этого человека – положение отца и супруга, состояние относительного благополучия; и в качестве приятного бонуса – статус третьестепенного депутата, возможно будущего второстепенного губернатора, который в действительности не будет обладать никакой существенной властью. Девять тринадцать.

Мы тронулись, и Лев оживился, решив продемонстрировать мне потайные отделения и технические трюки салона. Завибрировало сиденье-массажёр, отворился сезам мини-бара – мальчик взял оттуда солёные орешки. Нажав на пару кнопок, Лев вызвал к жизни дисплей с мультфильмами, положил в одно ухо почти невидимую пуговицу наушника, но второе оставил открытым. Я продолжал фантазировать по поводу круговорота мясистых чиновников в природе: предположим, сам Капитан уже являлся подменой какого-то оригинального Капитана, чьим-то двойником; оригинал был ещё толще, слегка поумнее и, может быть, сам когда-то служил чьей-то копией – и так один двойник отсылал к другому, но все они неизменно оканчивали свой путь в постели моей шлюшки-сестрёнки. В уме я как мог отыгрывался на ней за свою обиду и одновременно презирал себя за бедность фантазии. Действующий Капитан, между тем, повернулся ко мне.

«Чё, шурин, как машинка? Заебись же!»

«А?.. Да, впечатляет».

«Специальная закупка, нахуй блядь,

всего четыре штуки на весь город! Я так

считаю, надо жить с комфортом, а то, бля,

всё сгрызут другие нахуй».

Только выйдя за пределы дома, Капитан позволил себе развернуться во весь свой лингвистический аппарат – быть может, это предусматривало ещё одно установленное женой правило. Она всегда была пуританкой, когда дело касалось обсценной лексики, сразу напоминавшей ей о родительской ругани и ещё в большей степени – о родительских экстазах. Подростком я однажды выругался на школьном дворе перед какой-то крупнокостной девочкой, и оказавшаяся рядом сестра, не думая ни секунды, при всех хлестанула мне по губам и пригрозила, что в следующий раз сделает хуже. Мне понравилось но я подчинился ей, как подчинялся во всём.

В машине Капитан раскрепостился настолько, что даже по сравнению с нашими родителями звучал как последний дегенерат. Когда же в разговор вступил его двойник, то выяснилось, что они прекрасно натренированы материться дуэтом, как некоторые дети, которые недавно пошли в школу, от старшаков узнали сразу все табуированные слова и решили подражать их классическому искусству.

«И это позапрошлогодняя модель!

Ёбаный в рот, сейчас-то заебись у них

трансмиссия новёхонькая, разгон вообще

шустрей на две секунды, пиздец».

«Мечтать не вредно, чё уж. А тут,

блядь, городской наш архитектор, тупая

сука, говорит мне: вы тут ебитесь как

хотите, а гражданам нужны велодорожки

и меньше выброс Це О Два».

«Пидрила ёбаная».

«Ну, бля! Я ему ответил, что

самолично, нахуй, перееду всех этих

граждан. Чё, блядь, охуели? Мужик

рождён, чтоб ездить на машине! Она же

как вторая, блядь, жена».

Мы доехали по превосходной дороге до поворота на ту самую паршивенькую трассу, по которой меня привезли вчера со Старых Болот. Повернули в сторону SZ, до которого, как услужливо подсказал бортовой компьютер, было восемьдесят километров. Часы показывали девятнадцать десятого. Лев сидел смирно, не отрывая глаз от приключений шкодливого красноголового дятла, но чуть-чуть наклоняя голову, когда взрослые обменивались репликами. Получалось, что каждую субботу ребёнку приходилось торчать тут, меж двух разбойничков, и слушать их недетские разговоры? Понимала ли сестра, кому она оставляет своего ненаглядного мальчугана? Почуяв мой взгляд, Лев повернулся и опять улыбнулся.

«Птифка фмефно футит. Только Мама футит фмефнее. Когда не груфтит».

«Включи-ка радио».

«А тебе без мамы не грустно?»

«Какую станцию?»

«Нет. На фамом деле она фо мною фаглядыфает ф дом феркал. Фот уфидите».

«Да хоть какую, блядь».

(Лес за окнами, если и нашёптывал что-то, был неслышен.) Несмотря на размеры, автомобиль двигался плавно, сонно, будто паря над асфальтом. Без малого два Капитана, сидящие впереди, нас не слышали и вроде даже не замечали. Радио завело печальную фортепианную мелодию, поверх неё зацвёл мурлыкающий голос.

«Мальчик смотрит: чёрный пароходик

Уплывает вдаль за горизонт,

Несмотря на ясную погоду,

Раскрывает дыма белый зонтик…»

Почёсывая зудящую бровь, в чьей растительности ночью был обезврежен комариный разведчик, я думал о Льве: в бездне внедорожника он был так мал и одинок, как отбившаяся от племени миктофида, не ведающая об опасностях глубоких вод; внутренний свет его никто, кроме меня, не замечал. Чем он был для своего отца? Практически бесполезным спиногрызом, которого разве что можно предъявить публике для подтверждения репутации хорошего семьянина. Наследником, что только позорит отца своей непохожестью и напоминает о возможных интрижках жены. Капитан наверняка и рад был бы избавиться от обузы, без сына он давно присмотрел бы себе обслугу помоложе, а уж с нынешней как-нибудь разобрался бы.

«Какая хорофая пефенка…»

«Не, ну это чё-то совсем какая-то слезливая хуйня».

«Мальчик думает: а я остался,

Снова не увижу дальних стран.

Ах, зачем меня не догадался

Взять с собою в море…»

Капитан раздражённо хлопнул по компьютеру (Лев вздрогнул), разом прибив и море, и пароходик, и грустного мальчика. На часах было двадцать три минуты. До города – семьдесят четыре километра. С новой радиостанции повалились женский смех, электрические вспышки и задорные биты рекламных джинглов.

«Мальфик фмотрит пароходик…»

«Спонсор музыкального часа – сеть стоматологических клиник „Гамлет"! Быть или не быть зубной боли – зависит только от вас!»

«Сука-бля, десна болит неделю…»

«Падла!»

«Пам па-пам па-пам-пам…»

«Вылечить никак не успеваю…»

«Пиздец!»

«Ты любишь музыку, Лев?….»

«Нахуй, блядь, вчера-то

я не съездил…»

«И верно!»

«Иногда люблю. А иногда не офень…»

Теперь в машине играли энергичные двухкуплетки, вылизанные продюсерскими языками до смертельного однообразия. Бубнящие певцы и стонущие певицы бросались танцевать, убегать, целовать, шептать и прощать – в разной последовательности, но с одинаковым результатом. Музыкальный час на деле был набором песенных пауз, служивших перебивкой между рекламными блоками, которые, по-видимому, и должны были запоминаться слушателям. Девять двадцать девять. Шестьдесят пять километров. Я решил вернуться к разговору с мальчиком.

«Так, скажи мне, всё, бля,

под контролем?….»

«Так точно!»

«Послушай, ну а как же флейта? Тебе нравится на ней играть?….»

«Скольких сучек Шестерёнка выслал?….»

«Пятерых».

«Фефтно гофоря, от неё мне хофетфя плакать…»

«Не забыл сказать про неваляшку?….»

«Не забыл!»

«Агентство экспериментальной маркетинговой генетики „Имаго"! Разместим логотип и лозунг вашей компании на крыльях бабочек или цветочных бутонах…»

«Ты говорил об этом маме?….»

«Адмирал, бля, человек со вкусом…»

«Это точно».

«Нет. Она не фнает, фто я не фыпуфкаю

флейту иф руки…»

«Обязательно должна быть целка!….»

«Стопудово».

Мимо нас промчались две взволнованные пожарные машины, они гнали куда-то в сторону Старых Болот. Я обернулся (и Лев тоже), пытаясь разглядеть дым через заднее стекло, но увидел только разбитую дорогу, сдавленую с обеих сторон плотным, мускулистым лесом. Красные автомобильные зады один за другим увильнули из виду.

«Так. Ты имеешь в виду, что много тренируешься?….»

«Мне ты рыженькую подобрал, бля?….»

«Сделал!»

«Нет. Фы только потом поймёте, ефли

я фам её покафу…»

«Молодца, блядь. Далеко пойдёшь…»

Я уже был готов смириться с тем, что придётся полдня наблюдать бугристый затылок Капитана, склонявшегося к собеседнику, и слышать их светскую беседу, о смысле которой не хотелось и гадать, но тут неторопливо поднялась тёмная внутрисалонная перегородка, отрезав нас со Львом от их пиджачных дел. Вместе с этим заткнулось и радио. Лев показал мне, как его можно вернуть, но я хотел побыть в тишине. Девять тридцать пять. Пятьдесят два до SZ.

Лесное море отступило, по обе стороны дороги разлились неровные зелёные поля. Справа несколько крупных машин занимались лесозаготовкой. Древесные хлысты лежали пачками на площадке, как промокшие спички. Рядом велась масштабная промышленная стройка – неужто грызущие лес паразиты собирались поработить его окончательно?

Картины за окном менялись ежеминутно. Очередная безликая деревушка с пригоршней домиков. Полувысохший пруд с худосочными мальчишками-рыбаками на берегу. Три насыпи персикового песка посреди чистого поля. Ольховая роща и расколовшийся кенотаф у обочины. Карьер, используемый под свалку, весь в аляповатых брызгах пластика, словно абстрактная живопись. Девять сорок две. Половина пути.

Автомобиль разогнался. Я отвернулся от окна и встретился глазами со Львом – как долго он смотрел на меня, а не в свои мультфильмы? Сам привыкший к позиции соглядатая, принявший её в качестве жизненного принципа, я теперь испытал скверное чувство тревоги. Попался в сети разоблачающего детского взора и запутался в них – и что бы я ни намеревался сделать дальше, Лев как будто уже это за мной подглядел. И хотя он был всего лишь восьмилетний ребёнок, наше с ним соприсутствие в полной отстранённости от мира, наше совместное одиночество вынуждало меня думать невесть что. В один миг я предположил, что Лев устроил настоящую слежку за мной, по просьбе матери, и вечером расскажет ей про меня что-то такое, чего и я не осмелился бы ей рассказать, даже если бы сегодня провёл с ней день как хотел. В другой миг я уже гадал, не обладает ли этот мальчик каким-то фантастическим даром, не умеет ли он читать мысли или видеть сквозь время. Мне было неуютно под его взглядом, да и с самой нашей вчерашней встречи непреодолимая тяга смутное беспокойство не оставляло меня. В следующей фантазии я оказался с ним один на один в жутком вороньем лесу, и там, среди невозможно искривлённых деревьев и сверкающих в темноте глаз, Лев, точно оборотень, перевоплотился в нашего помолодевшего отца. Он хотел расправиться со мной. Он протянул ко мне свои готовые убивать ручищи, и тогда я

И тогда я…

Сконцентрировавшись, я приструнил готовое вырваться воображение. Чтобы мальчик не заметил, как я волнуюсь (разве мог львиный взгляд чего то не заме тить), я перевёл всё в первую пришедшую на ум игру – шутливо сощурившись и наклонившись к нему, устроил соревнование по гляделкам. Лев охотно принял вызов, мы уставились друг на дружку. Вот уголки его губ дрогнули в попытке сдержать улыбку. Вот заболел и заслезился левый глаз. Наконец он не выдержал, и моргнул, и засмеялся, как обычно, звонко и дребезжаще. И мне стало совершенно ясно, что всю эту тревогу я придумал сам, и никакого отношения ко Льву она не имела – он всего лишь ребёнок, повторил я про себя, всего лишь заброшенный в мир ребёнок. И взгляд его скрывал не коварство или злые намерения, а лишь жажду внимания и обыкновенного интереса. Мне захотелось вознаградить его, послушать косноязычную речь, и я принялся задавать самые разные вопросы, но такие, которые не должны были как-то его расстроить или взволновать, а только побуждали открыться и довериться мне. Девять сорок восемь. Двадцать четыре километра.

«…Мы с твоей мамой с детства мечтали стать зоологами. А в твоей школе кем дети хотят стать?»

«Хотят фпортфменами.

И муфыкантами».

«Ну а ты?»

«Фефодня я мефтаю фтать тефтонфким рыфарем!….»

Без семи десять. Четырнадцать (бесконечное число) километров. Я опустил стекло – город уже было прекрасно видно. Холодные андрогинные фигуры многоэтажных башен загорали под майским солнцем, посреди пустой и как будто неродной им земли – как если бы город собирался завтра встать, собрать вещички и умотать куда-то в другое место. В этом ощущении имелась своя правда – на основании того немногого, что я знал об SZ, его можно было назвать городом без истории или даже пошедшим против истории. Он возник буквально из ниоткуда каких-то двадцать четыре года назад, сразу как областная столица. Детище сложных экономических расчётов и хитрых коррупционных схем, SZ строился как технополис, центр исследований и инноваций, подпирающая небеса свеча прогресса на обломках империи. Но, судя по отдельно взятому держателю депутатского мандата, здесь, как и повсюду, опухоль посредственности и невежества проникла в тело города и диктовала ему свою волю.

Наступило десять. Перегородка в машине опустилась, и Капитан объявил, что мы почти приехали. Лев так обрадовался этой новости, что, сжав кулачки, стал подпрыгивать на сиденье. На вновь зазвучавшем радио стух очередной хит, и одна из последовавших за ним рекламных вставок заставила меня насторожиться.

«…Просто прислоните этот лёгкий портативный аппарат к своим глазам и погрузитесь в совершенную репрезентацию вашего любимого воспоминания!….»

Я подумал – уж не шла ли речь о той странной чёрной вещице, которую вчера вечером я увидел в руках уЛьва?

«…Вы можете загрузить в ваш мемоморф до восьми оформленнных воспоминаний!

Имя моё – пять букв. Я – «молодой Автор».

Я прервал ваше чтение, чтобы сделать несколько замечаний по важному вопросу, который нас обоих так сильно беспокоит, а именно – по поводу ситуации в современной литературе.

Многие правы, когда говорят, что сегодня наша литература застряла в безвременье. Вместо того, чтобы поднимать актуальные проблемы и остро реагировать на значимые события, которые происходят прямо сейчас, писатели выбирают трусливый побег от реальности. Одни, зацикленные на попытках разобраться с незалеченными ранами прошлого, старательно реконструируют атмосферу ушедших времён и рефлексируют над тем, отчего же наступил конец той или иной прекрасной эпохи. Они не готовы подступиться к современности ближе, чем на тридцать-сорок лет, и боятся признать, что просто застряли в прошлом и не понимают, что предложить современному читателю.

Другие авторы принимаются писать какую-то неловкую фантастику или погружаются в дебри литературной игры, за которой живой действительности не видно вообще. В их текстах, изуродованных царапинами цитат и формальными экспериментами, нет даже адекватного отражения собственного опыта, не то что трансгрессии к другим точкам зрения. Увлёкшись жонглированием аллюзиями и созданием искусства ради искусства, такие авторы забывают о читателе, да и вообще о том, что существует современный человек, который ежедневно сталкивается среальными проблемами: социальной несправедливостью, дискриминацией, травлей, домашним насилием, надвигающейся экологической катастрофой.

Обе группы писателей (а это, за редким исключением, весь наш литературный истеблишмент) полностью пренебрегают ресурсами современного языка. Они пишут так, как будто хотят, чтобы их немедленно поставили на полку с классиками из школьной программы, – так, как никто из их читателей не говорит и не мыслит. Более того – авторы сами не говорят и не мыслят на этом безжизненном, лубочном языке, однако же пользуются им, когда дело доходит до текста. А ведь современный язык не только стремительно меняется, но и через эти изменения отражает радикальные преобразования в сегодняшней действительности. К счастью, хотя бы наша актуальная поэзия научилась использовать этот язык, чтобы выразить опыт современного человека, и проза, безусловно, должна пойти за ней следом, стать остросоциальной, провокативной, бескомпромиссной.

Стыдно признавать, нояи сам – часть описанной выше проблемы. Долгое время я считал, что ощущение себя внутри многовековой литературной традиции – определяющий элемент моего письма. По сути, в качестве читателей я представлял только человека в зеркале и своих любимых писателей, которые все давно уже умерли, поскольку авторов-современников я почти не читал и не стремился понять. Мне всю жизнь казалось, что беседовать с писателями других веков – то же, что путешествовать. И это была именно сознательная позиция – делать текст, который теоретически мог бы прочитать, понять и оценить твой предшественник. То есть тот, у кого ты сам когда-то учился письму. Поэтому я не только не пытался актуализировать свой язык, но и вовсе стремился стереть любые черты современности из своих произведений. Это не значит, что я при этом пытался избежать затрагивания каких-то важных тем. Я был искренне убеждён, что через предельно обобщённые картины, созданные моим воображением, смогу выразить универсальные ситуации человеческого страдания, в том числе и те, что занимают нас сегодня. Но я не понимал тогда, что власть литературной традиции и классической интеллектуалистской культуры носит тоталитарный характер, подчиняет мой язык и содержание моих текстов служению пустой призрачной фигуре, некоторому литературному богу, который не имеет никакого отношения к реальному миру и вообще, будем честны, уже давно и справедливо объявлен мёртвым. Я видел себя функцией литературы, а не её субъектом. Думаю, что такое отношение к тексту, отношение сродни религиозному, характерно и для многих других авторов, которые, как и я, не могли выбраться из ловушки традиции и начать писать для современного читателя.

Осознав всю ошибочность и нелепость своих взглядов на словесное искусство, я начал искать те ресурсы, которые помогли бы мне адекватно отразить реальность в моих текстах. Я понял, что мне особенно недостаёт смелой работы с собственным опытом, которому я всегда предпочитал вторичный воображаемый продукт.

А ведь опыт каждого человека важен иуникален, и литература нужна именно для того, чтобы найти ему адекватное выражение. Но я чувствовал отчуждение от своего опыта, как будто я абсолютно забыл себя. Какое-нибудь сентиментальное стихотворение вековой давности или античный миф я помнил лучше и переживал острее, чем то, что действительно случилось со мной.

На помощь мне пришёл уникальный аппарат, с помощью которого любой человек может выгрузить из своего мозга фрагмент прошлого во всей его полноте и после этого воспроизводить оформленное воспоминание сколько угодно. Этот аппарат под названием мемоморф произведён компанией «Мемория», и именно благодаря ему я сумел совершить настоящий прорыв в своём творчестве. Получив доступ к полузабытым, порою травматичным воспоминаниям, я занялся их литературной обработкой, не сдерживая себя никакими языковыми или другими ограничениями.

Сейчас язаканчиваю работу над новым, по-настоящему живым и актуальным романом, в котором подробно и с предельной откровенностью и искренностью транскрибируется мой опыт.

В этом романе я, в частности, анализирую обстоятельства, при которых сформировалась моя гендерная/расовая идентичность, а паттерны моего поведения были насильственно встроены в гетеронормативную матрицу и подчинены стереотипам маскулинности (во многом именно под их влиянием я и стоял на консервативных эстетических позициях, видя в себе новое воплощение романтической фигуры творца, метафизика, своенравного чародея, который может позволить себе полностью раствориться в хоре литературы как таковой). Кроме того, в моём новом тексте тщательно фиксируются важнейшие события, произошедшие в течение последних трёх лет как в нашей политической жизни, так и в моей персональной. В частности, я рассказываю о диагностировании у меня биполярного аффективного расстройства и первом опыте использования мемоморфа, который радикально усилил эффективность моей терапии. Роман станет первой частью новаторского мультимедийного автобиографического цикла нарративов, выйдет в издательском доме компании «Мемория» (смелость социальных и политических высказываний не позволила опубликовать произведение силами конвенциональных институций) и будет называться «Подлинная речь».

Оформив предзаказ на него, вы получите тринадцатипроцентную скидку на покупку мемоморфа и шанс поучаствовать в розыгрыше экспериментальной модели аппарата, с качественно новым уровнем пользовательской аффектации!

Подробности смотрите на странице компании «Мемория».

А если закажете аппарат сегодня, то в подарок получите съёмную карту памяти, на которую можно записать ещё два!….»

«Лев, а эта штука из рекламы – ты с ней вчера играл?»

«Да, ф ней! Только у меня перфая модель, ф неё дафе карта памяти не ффтафляетфя».

«И… Что же за воспоминания ты там хранишь?»

«Этого я фам раффкафать не могу, профтите…»

Допытываться у него я не стал, но сама мысль, что где-то в доме лежит маленькая пластина, которая содержит в себе настоящие воспоминания этого мальчика, меня никак не оставляла. Недоступные детские секреты были так близко, сосредоточены в одном месте, на расстоянии вытянутой руки. Быть может, там хранились моменты, которые он разделил с матерью. Быть может даже, она там совсем ещё другая, такая как прежде и с прежними губами, моя любимая. Я должен был это увидеть.

Пять минут одиннадцатого. С первых же улиц SZ становилось ясно: этот своенравный город, самовольно провозглашённый аристократом, не желал замечать, что на сотни километров в любую сторону от него жизнь остановилась, забылась в глубоком прошлом. Единство футуристического архитектурного облика, технологичность и нечеловеческая просчитанность противоречили всему тому хаотичному и устаревшему убожеству, случайно дошедшему до наших дней: не только умирающим Старым Болотам, но и дурновкусным усадьбам типа капитанской, а также вечно серым муравейникам, в чьих тоннелях истопталась моя прежняя жизнь. Ансамбли элегантных белых и бледно-голубых строений временами украшали всплески неправдоподобно яркой зелени и витражные врезки эзотеричных фрактальных рисунков и коллажей, но эти детали, как драгоценности на старинных портретах каких-нибудь придворных дам, только подчёркивали общую холодность и расчётливость. Ровную решётку автомобильных дорог наложили на столь же ровную решётку скверов с покрытыми какой-то серебристой полиролью растениями, а перпендикулярно им поставили ряды сложенных из конструктора высоких зданий. Возникало ощущение, что на весь город наброшена тонкая сеть: где-то серо-зеленоватая, где-то палладиевая – решётчатая фактура всех поверхностей была заметна не сразу, но из-за неё любой элемент с трудом можно было воспринять в отрыве от целого. Фрагментарность оборачивалась ощущением всеобщей скреплённости, и казалось, что всё здесь состоит из каких-то особых, будто бы сверхпрочных и не подвластных времени материалов. Мне сразу вспомнился старенький разваливающийся вокзальчик на станции – нечто подобное никогда не могло бы появиться в границах SZ.

«Видишь, шурин, мой город,

настоебенивший до слёз».

Понемногу я начал различать потрясающее множество неприметных указателей-символов, объяснявших, куда идти, как воспользоваться той или иной услугой и как, на крайний случай, вызвать справку, которая уж точно объяснит, как узнать, куда идти и как воспользоваться той или иной услугой. Город-сеть был также и городом-текстом, где ни один сантиметр пространства не мог остаться вне классификации и практического назначения. Так что и диких пустырей, на которых хозяйничают собачьи стаи, а дети рискуют вернуться домой с прокушенными штанами, в SZ тоже не знали.

«Но жить здесь, нахуй, невозможно.

Поэтому я выстроил себе нормальный

дом…»

«Мечта, блядь, а не дом! В нём

виноградник есть, цветник и водоём…»

За тем, чтобы всё в этом городе шло как положено, следили тысячи пучеглазых камер: они приглядывали за неблагонадёжными человеческими телами со светофоров, фонарей, фасадов, ворот, рекламных плакатов, деревьев, а некоторые просто паря с воздуха. Мне не хотелось оставаться здесь надолго, не хотелось существовать в таком мире, под постоянным присмотром кого-то, кто собрался за тебя решать, правильно ли ты живёшь, порядочно ли поступаешь, не совершаешь ли чего-то, что этот кто-то решил объявить преступлением. Как в таком мире получится скрыть преступление? Тут нужно что то лучше неприметного лица. Нужно уметь оставаться вообще без лица.

«Не зря же, сука, танцевал я танцы

в присутствии начальства…»

Мы затормозили перед светофором, рекламировавшим бананово-лимонную газировку. Наконец я обратил внимание на горожан и почувствовал ещё большее отторжение. Из-за того, что одновременно каждое без исключения человеческое тело пользовалось здесь каким-то прогрессивным техническим приспособлением, возникало ощущение, что в SZ техника окончательно приросла к людям. Вот маленький мальчик катился на сверкающих автоматических роликах, уткнувшись в серебристый гаджет, а его отец катился следом на моноколесе и тоже уткнулся в гаджет, а мимо них пробежала фито-девушка в наушниках и с мигающим, синхронизированным с сердцем гаджетом на плече, а на неё обернулись двое и, вскинув руки, сфотографировали её обтянутый лосинами зад, а в них чуть не врезалась женщина с прыгучей механической собачкой, а собачка отпрыгнула от бестелесной пары на парящих досках, а пара пролетела мимо человека в здоровенном чёрном шлеме с горящими лампочками, а за ним шёл мужчина в наушниках, дышавший в металлическую коробочку и выпускавший сиреневый дым из краника в глотке, а за ним омоложенная старушенция скакала на прыгалке-кузнечике и разговаривала через имплантированный в подбородок микрофон, а поодаль молодой отец гулял за ручку с виртуальной дочерью, чья смеющаяся голова мгновениями исчезала из-за помех, а дорогу в это время переходили три одинаковые девушки и каждая читала голограмму рекламного каталога, проецируемую солнечными очками, а навстречу им шла, отрываясь от земли, синеволосая девочка-подросток и посылала свой голос через умную татуировку на ладони, а следом шёл мужчина, который беззвучно смеялся, видимо, какой-то передаче, транслируемой через небольшую золотистую антенну, торчавшую из виска. Конечно, всё это было, в общем-то, совершенно обычным делом, но в своей целокупности и после зрелища жизни куда менее аугментированной, оставляло мерзотный осадок. Люди, для которых гаджеты были точно органы и которые добровольно купались в море бесконечных символов и искусственных голосов, вызывали у меня презрение и напоминали, что я не готов к такой жизни и никогда не буду готов. Мне хотелось даже, высунувшись из открытого окна автомобиля, прокричать им, что они жалкие и уродливые недозвери, не способные протянуть полчаса в тишине и без развлечений, не умеющие использовать технику иначе, чем по навязанному кем-то назначению, – но большинство наверняка бы даже не обернулись на этот крик. А вместе с этим я прекрасно понимал, что они (те из них, кто услышит) подумают обо мне, какими словами мне ответят, какими мыслями себя успокоят и как перескажут всё случившееся через сети своим несуществующим друзьям. Оставалось надеяться, что SZ – всего лишь эксцесс, а не настоящее будущее, которое и меня когда-нибудь проглотит. (Впрочем, разве сам я не подчинился одной, пусть не столь футуристичной технологии – ведь я постоянно проверял часы и следил за тем, чтобы они всегда показывали точное время, и этот контроль уже был неотделимой частью моего существа.) Десять двенадцать.

«Так! А это чё ещё за ёбаный в рот?!»

Радио закашлялось и заглохло. Автомобиль застрял в игольном ушке перекрёстка – дальше путь перекрыли массивные чёрные автозаки. Справа дорогу между сквером и зданиями заняли десятка два совсем ещё молодых людей – должно быть, студентов, а может, и школьников. Спрятав гаджеты в карманы, они размахивали чёрно-зелёными флагами и поднимали над головой плакаты с остроумными коллажами. На маленьком клочке земли привычный порядок деловитого безразличия был нарушен, о чём весь остальной город наверняка даже не догадывался. Стекло с моей стороны было всё ещё опущено, и я отчётливо слышал нешуточные слоганы протестующих. Спасём лес. Не трожь дерево. Долой воров. Молодёжь протестовала против строительства «лесоперерабатывающего ада», как говорилось на одном из плакатов. Довольно безобидные лозунги неожиданно привели Капитана в бешенство.

«Ах вы бляди хуевы! Твари ебанутые!

Пидарасы купленные!»

«Дядя, фто это фа прафдник?….»

«Жополизы сраные! Ебанько зелёное!

Соплехуи рваные!»

«Хм… Это какое-то экологическое движение?….»

«Выблядки наёмные! Агентура

засланная! Паразиты гнойные!»

«Фпафём леф?….»

Голоса манифестантов перекрыл трудноразборчивый металлический приказ полиции. УВАЖАЕМЫЕГРАЖДАНЕНЕМЕДЛЕННООСВОБОДИТЕПРОЕЗЖУЮЧАСТЬВЫУЧАСТВУЕТЕВНЕСАНКЦИОНИРОВАННОММАССОВОММЕРОПРИЯТИИ.

Ответные лозунги зазвучали смелее, почти что яростно. Приказ повторился. ПРЕДУПРЕЖДАЕМЧТОЗАУЧАСТИЕВНЕСАНКЦИОНИРОВАННОММАССОВОММЕРОПРИЯТИИНАСТУПАЕТУГОЛОВНАЯИФИЗИЧЕСКАЯОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Несколько протестующих перестали кричать и обернулись в сторону полицейских машин. Задняя дверь одного бронеавтомобиля открылась, и на лицах отразился животный страх. УВАСЕСТЬДЕСЯТЬСЕКУНДЧТОБЫРАЗОЙТИСЬ.

«Блядь, сейчас свирель включат!

Быстро закрой окно нахуй!»

Я не успел среагировать, это сделал водитель – нажал на какую-то кнопку, и стекло поспешило наверх. В секунду, когда до закрытия оставалось сантиметров пять, улица обезумела: дикий, острозубый звон налетел на толпу, из тела в тело полилась боль, люди хватались за уши, жалко сжимались и падали на колени. От звона глаза мои заслезились, рядом испуганно запищал Лев. Даже сквозь поднятое стекло доносившиеся звон и крики были жутко близкими. В следующий момент «свирель» затихла, и на корчившихся от боли юношей и девушек набросились десятки полицейских, похожих на чёрных рыцарей. Некоторые в руках держали сверкающие голубыми змейками электрошокеры, которыми принялись колоть протестующих. Зрелище трясущихся в судорогах тел Капитан и его двойник встретили с ликованием. Оно их настолько возбуждало, что капитанская рожа окрасилась в малиновый цвет.

«Так их, блядь, пидрил ебучих! Зырь,

как дёргаются бляди!»

«Хуярь! Хуярь!»

«Их бьют, потому фто они флодеи?….»

Десять семнадцать. Избиение продолжалось – полицейские как будто и не собирались задерживать юных нарушителей, а стремились продлить наслаждение от каждого нанесённого удара, от каждой электрической вспышки. Один паренёк ловко увернулся, вскочил и попытался прорваться через чёрный отряд, но получил шокером прямо по лицу, упал на асфальт, и сразу четверо стражей, спотыкаясь и мешая друг другу, принялись лупить его с удвоенным рвением. Напротив нашей машины крупный, похожий на обсидианового голема полицейский таскал миниатюрную девушку за зелёные волосы и, хотя у неё уже не было сил сопротивляться, каждые секунд пятнадцать бил кулаком в живот или бедро. Попытавшийся сделать драматичный кадр журналист, того же возраста, что и манифестанты, приблизился к ним, но тут же исчез в чёрном бронированном кольце.

«Вот тебе и рыцари, Лев…»

«Нате, суки! Чтоб вы сдохли! Чтоб вас

выебли до смерти!»

«Еби! Еби!»

«А пофему флодеи хотели фпафти леф?….»

Я представлял лица, закрытые аспидными стёклами касок: сосредоточенные на исполнении неприятной работы; сжавшие зубы в ярости; искажённые садистской гримасой. Как оказались они здесь, какая цепь событий их сюда приволокла? Наш отец твердил, что настоящим мужчиной может быть только тот, кто готов бить без жалости, готов вбить свою правоту в другого. Он грозил нам с сестрой неоднократно, но по-настоящему бил всего несколько раз (так, что я потом с неделю не мог показаться в школе); это мать не жалела для ушей на наших спинах ни рук, ни ремня, ни вешалок, ни тапок, ни тряпок – ставила в угол и била методично, долго, в одно и то же место. А что у этих стражей, со спортивным упорством пинавших юные тела на асфальте? Были ли у них такие отец и мать? Или, может, их всему научил старший брат? Отсидевший дядя? Жестокий одноклассник? Строгий учитель? Когда они поняли, что это станет частью их работы? Как они уговорили себя на это согласиться? Как обращались они со своими подругами, жёнами и детьми? Неужели готовность и жажда бить, крошить кости, втаптывать чужие тела в землю должны передаваться каждому мальчику, и это и есть секрет человеческого порядка? И сам я – часть этого порядка. А Лев должен стать частью этого порядка? Можно ли его от этого спасти?

«Ладно, блядь, уёбываем нахуй!

Адмирал опоздунов не любит…»

«Жаль, бля, пропускать такое шоу…»

Машина резко сдала назад, потом влево и, благословлённая подошедшим и определившим статус Капитана офицером, погнала в объезд, попутно наверняка нарушая какие-то дорожные правила. Двадцать минут одиннадцатого.

В соседнем квартале, как я и предполагал, царила прежняя утопическая упорядоченность знаков, объектов и тел. Тысячи механических глаз продолжали фиксировать всеобщую умеренную благодать, рекламные баннеры обещали покупателям красоту, здоровье, богатство, счастье и призывали быть лучшим, быть собой и быть кем захочешь. Я смотрел на это без интереса, а про себя гадал, продолжают ли там корчиться молоденькие ребята, наивно ожидавшие, что их голос кто-то пожелает слушать. Но ещё через минуту я забыл и о них – один дивный образ притянул всё моё внимание. Непрекращавшуюся болтовню на передних сиденьях сознание вычёркивало, не желая отвлекаться ни на что иное.

«Чуть не забыл блядь. Прими

витаминки…»

«Чё это?….»

«Конфетки вселенского счастья.

Можно мешать с алкоголем. Я блядь

полночи вчера потрошил свою нахуй…»

«Ну вы даёте…»

«Ёпт я ж романтик братан. Живу сука

ради любви…»

Я сразу догадался, что мы направляемся именно сюда, ведь впервые со въезда в SZ на глаза попалось сооружение, которое ненавязчиво, но вполне определённо нарушало единство городской сети. Если все остальные здания возникли здесь в результате прагматичного сложения отдельных конструкторских блоков, то оно – белейший монолитный куб – как будто появилось однажды из ниоткуда, свободно выбрало для себя землю и овладело ею, заставив потесниться соседние строения. Белизна граней, выполненных словно из отполированного драгоценного минерала или благородного металла, была идеальной, солнечный свет преклонялся перед ней и как будто с опаской прикасался к поверхности. Тонкие контуры выгравированного на стене названия малозаметно пульсировали —

Театр «Рефлексия»

– и было в этой пульсации что-то гипнотически притягательное. Я вылез из автомобильной впадины вслед за восторженным Львом, Капитан остался сидеть и через приоткрытую дверь только дал мне указания: после театра погулять с мальчиком и перекусить, а они заедут за нами, как «разгребут дела».

«Сами вы сюда не ходите?»

«Да ты чё, я, блядь, этого места нахуй не переношу».

Железо минут перетекало в кобальт. Скользкая белая дверь зашипела, как гений места, открыв нам причудливую геометрию внутренностей театра: узор ломаных линий на неровном опаловом полу; угловатые поверхности стен, будто слепленные из вспоротых глянцевых многогранников; выпуклый четырёхугольник коридорной арки; свисающие с зеркального потолка серебристые додекаэдры ламп; гигантский призматоид в серых разводах, за которым, как за стойкой, ожидала посетителей высокая стройная фигура в изысканном, даже экстравагантном костюме. Лев побежал вперёд, фигура вышла к нему и артистично поклонилась.

«Вы в хорошем настроении сегодня, мой замечательный друг?»

«Да! Ф офень хорофем!»

«Рада это слышать. Но кто это с вами?»

«Это мой нафтояфий дядя!»

Она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, улыбаясь немного насмешливо, но потом улыбка вдруг пропала, и по глазам мне показалось, будто она что-то во мне признала или о чём-то догадалась. Узнавание это длилось буквально пару секунд, и накрашенные тёмной помадой с зеленовато-металлическим оттенком губы сложились в новую улыбку, а рука изящно, но уверенно протянулась вперёд.

«Добро пожаловать. Можете называть меня Мадам Наполеон. Я хозяйка этого театра и его конферансье».

Своего имени я не назвал, но рукопожатие принял. Как и калигарический облик театрального фойе, эта белокурая венера с бархатным голосом и сильным акцентом наверняка была одной из причин, по которым Капитан терпеть не мог обожаемое сыном заведение. В своём театре Мадам Наполеон уж точно не признавала чужих авторитетов, и это презрение выражал весь кабаретный облик её: трость цвета слоновой кости с чёрной розой кристаллического набалдашника; алмазный блеск отворотов белого пиджака; бабочка, нахально подчёркивавшая острый выпирающий кадык, похожий на застрявшую в горле пирамидку или звёздочку; твёрдые ласточки круглых бровей, подведённых хмуро-зелёным карандашом; цилиндр, надетый набок. Игривая и ироничная, но в то же время твёрдая и решительная манера держаться и вести разговор служила знаком едва ли не демонической власти, не подчиниться которой можно было, лишь сбежав отсюда поскорее. Но я был заинтригован и самим местом, и тем жутковатым энтузиазмом, который всё больше захватывал Льва, почти вводя его в транс, и одновременно – нагнетая ажитацию в тщедушном детском теле.

«Вы пойдёте на выступление или вам включить аттракцион?»

«Простите?….»

«Ах, кажется, вам совсем не рассказали, что такое „Рефлексия“. Что же, я буду рада объяснить ясно и отчётливо, что к чему. Видите ли, театр устроен двояко.

Пройдя по этому коридору, вы окажетесь перед сценой, где в одиннадцать часов начнётся представление. Сцена – это сердце театра, и зеркала обращены к ней, чтобы отразить биение её жизни. После представления из зала со сценой можно попасть на аттракцион – „Альмагест“. Без него театр не был бы настоящим, это его душа, там каждый поворот зеркал сулит непредсказуемые метаморфозы. Однако поскольку наш замечательный друг Лёва не очень любит выступления с их экспрессией и страстями, обычно я сразу пропускаю его через тайный вход в „Альмагест“ и оставляю наедине с аттракционом».

«Так а какого рода эти представления?….»

«Искусство в своём первоначальном значении. Ребячий вопрос о природе человека, заданный ей самой. Во всём этом несчастном городе вы не найдёте больше ничего похожего».

«Дядя, ефли фы хотите пойти, то я тофе хофю».

«Хорошо, почему бы и нет…»

Мадам Наполеон (этот странный псевдоним тоже, должно быть, наделял хозяйку театра символической властью) выразила удовлетворение нашим решением, но прежде, чем отправить нас в зал, обратилась ко мне.

«Приятное любопытство я наблюдаю в ваших глазах. Полагаю, вам охота услышать ещё что-то о театре и его жизни?»

Я признался, что она всё верно расшифровала: мне и впрямь хотелось выяснить больше о том, как появилось в городе это необычное здание и как удаётся его сохранить. Войдя в театр, я как будто провалился в чужое сновидение, в котором никак невозможно определить, что тебя может ждать. Но это бессилие пока не пробуждало во мне никакого особенного беспокойства, только разжигало интерес. Интуиция подсказывала, что даже будь это сон, то и сам жестокий сновидец находится внутри меня и приказывает увидеть всё до конца.

«Я чувствую, что впервые оказался в подобном месте. Словно оно существует по каким-то своим законам…»

«Ваши ощущения нисколько вас не обманывают, хотя слишком полагаться на них в театре не стоит. Мне хорошо знаком тот эффект, который „Рефлексия“ может произвести на человека. Ведь при одном только виде театра моё сердце трепещет, а очи пылают огнём. И это пламя отражается в зеркалах».

«В зеркалах?….»

«Видите ли, театр не просто оригинален по своему виду, устройству или духу. Это здание – живое. Оно органическое. Никаких технологических фальшивок! Великий архитектор, когда ему по счастливому стечению обстоятельств пришлось работать в этих местах, вырастил только два таких проекта. Учитывая, с кем вы приехали, можно ожидать, что со вторым вы познакомитесь сегодня же. Главным материалом живой структуры „Рефлексии“ стали особого рода зеркала, самостоятельно мыслящие зеркала. Всего в театре выросло четыре тысячи семьсот двадцать зеркал, ни одним меньше. Если хотя бы одно из них удалить, вдребезги разобьётся всё волшебство».

«А второе здание?….»

«Вы ведь уже догадались насчёт него? Удивительно, как судьбы двух архитектурных чудес стянуло узлом в нашем прекрасном мальчике».

Лев, сначала крутившийся у нас под ногами, теперь пристально рассматривал ладонь правой руки. Когда я почти шёпотом спросил у Мадам Наполеон, что она имеет в виду, ребёнок вздрогнул, точно проснулся.

«Папа пообефял, фто дом феркал не факроют, пока я не фырафту. Поэтому иногда я дафе не хофю фырафтать. Хотя тогда я не фмогу фтать рыфарем…»

В этот момент дверь в театр отворилась, в проёме образовались две сухонькие старушки. Хозяйка сорвалась с места и поспешила приветствовать их тёплыми словами – видимо, они, как и Лев, были регулярными посетительницами. Не надеясь получить от неё более внятных объяснений, я вопросительно взглянул на Льва – не стоило ли нам уже двигаться в зал? Он с серьёзным видом кивнул и пошёл впереди меня. Тридцать восемь минут.

В тёмном коридоре, точечно освещённом по левую сторону бирюзой, а по правую – янтарём, на шершавых волнистых стенах я увидел первые | зеркала | приютившие моё протяжённое во все стороны тело. Прикоснулся к одному, вытянутому до потолка и слегка вогнутому, – по нему пошли цветочные круги, дрогнувшее лицо отражения страшно улыбнулось и показало зубы, хотя мимика оригинала оставалась непоколебимой. Каждое новое зеркало вытворяло с моим образом какую-нибудь шалость, но сторонилось вульгарных подшучиваний над комплекцией и предпочитало работать с деталями, заставляло всматриваться в себя: то вносило мелкое исправление в податливое лицо (рассыпало крупу веснушек | выкопало ямочки на щеках | перекрасило радужные оболочки), то подбирало украшение (посадило золотую бабочку на плечо | вытатуировало ветку шиповника на шее | натянуло чёрный шутовской колпак с неслышными бубенцами), то перечёркивало эволюционные дорожки (зашелестело лепестками жабр | распахнуло дополнительную пару глаз на висках | вывернуло колени). Особенно меня впечатлило, что одно и то же зеркало по-разному преображало моё отражение и мальчиково, точно заранее зная что-то про каждого зрителя. Сообразив это, я всё-таки почувствовал и некоторую тревогу. Что если дальше магия зеркал будет всё больше подпитываться нашими мыслями и секретами? И, начав с милых проделок, бесчувственные отражатели вытащат на свет нечто, что я ни в коем случае не хотел бы из себя выпускать? Положим, Льву здесь нечего было опасаться, но мне —

«Прафда фе это фамое фупер мефто?»

– я прятал от себя и других так много, что даже не мог признаться себе, какой гипотетической проделки зеркал боюсь больше всего. Способны ли они угадать, о чём я думаю? Если так, то я обречён: даже заставив себя не мыслить вообще ни о чём сокрытом внутри, я уже этим приказом высвечу для пронзающих очей контуры всех своих тёмных тайн. Возможно, всё-таки стоило повернуть назад?

«Фюда! Фот нуфная нам дферка».

Вслед за мальчиком я, опустив голову, пролез через низкий пятиугольный проём, который сам принял бы за пустующую зеркальную раму и пропустил бы. Мы очутились в небольшом зале, где пахло почему-то хвоей. Несмотря на то, что представление должно было начаться уже скоро, приподнятая трапеция бурых кресельных рядов, освещённых розовато-персиковыми софитами, почти пустовала; кресла были причудливо устроены, их подлокотники не крепились к сиденьям, а торчали из спинок, как обрубки рук, и вместе свободные места походили на большую семью игрушечных медвежат, жаждущих объятий. В дальнем углу третьего ряда сидел задумчиво улыбающийся старик с взвихренными, похожими на седые языки пламени волосами. Места в середине пятого, через несколько кресел друг от друга, выбрали для себя остроносая карлица в канареечном брючном костюме и измождённый лысый мужчина с круглыми очочками, чья длинная шея была повязана не одним, не двумя, а по меньшей мере тремя шарфами. На последнем ряду примостилась интеллектуального вида юная парочка, мнившая себя, видимо, любовниками искусства. За креслами вырастали четыре громадных зеркала, в них отражалась невысокая сцена из белой древесины, затопленная бархатным морем фиолетового занавеса, разлитым от стены до стены и скрывавшим половину зала. Мы со Львом остановились на седьмом ряду, сев с левого края. Тринадцать минут до начала.

Я был погружен в глубокую задумчивость, как это случается подчас со всяким, даже самым легкомысленным человеком, в ожидании сценического выступления. Сидели мы практически в тишине (вмешивались в неё только редкое покашливание или всмаркивание ошарфлённого человека да какой-то угрюмый застенный звук, словно от перекатывания пустых труб). И было даже странно сознавать, что за гладкими гранями белого куба, проглотившего нас, как кит горстку голубей, галдят и волочатся племена человеческих тел. Моя фантазия привычно совокупляла их во всеобщую непрерывность пляшущей плоти, но потом перемешивала и нарезала по-новому, подражая театральным зеркалам, так что у Ариадны образовался пивной живот мужа, а голова самого Капитана очаровательно торчала из задницы его водителя-двойника. Девять минут до начала.

В зал вошли те самые две старушки, трясущиеся как свечные огоньки. Доползли до кресел и упаковались в первом ряду; кофейно-ореховые свитера сливались с сиденьями. У одной голова с собранными в пучок волосами была похожа на высохшую луковицу, а у второй – на испорченный лимон. Они сразу взялись перешёптываться, настойчиво и почти не умолкая, с присущим возрасту безразличием к ответным фразам. Прозаичность старушечьей болтовни подрезала крылышки моим вымыслам. Теперь я без какого-либо удовольствия размышлял, что делает в этот самый момент моя сестра, дома ли она, одна ли. Ничего конкретного представить не получалось; только я попробовал ухватиться за грёзу о том, как она оказывается у озера, просто стоит и наслаждается картинным видом расстёгивает платье оно падает к ногам и солнце принимается гладить её бледную кожу, – одна из старушек по-воробьиному захихикала и сбила меня, уже готового нырнуть в буколическую мечту. И тут я, олух, снова вспомнил, что под взглядом здешних зеркал мне не стоит позволять себе многого. Пять минут до начала.

Сидевший рядом Лев был теперь удивительно смирен, точно сконцентрировался на какой-то головоломной мысли, которую детский ум ещё не мог по-настоящему постигнуть (а может быть, наоборот, на такой, что была уже недоступна взрослому). Я поостерёгся его беспокоить. До сих пор я даже ни разу не прикоснулся к нему, не взял за руку и не мог до конца понять, насколько моё присутствие ему по нраву. До одиннадцати оставалось две минуты.

Дверка в зал приоткрылась на треть, в неё осторожно проскользнула, будто пытаясь остаться незамеченной, девочка-подросток в джинсовом комбинезоне. Я взглянул на неё мельком, отвернулся, но потом во мне возникло непонятное, неуютное чувство: фигура этой девочки, севшей с нами в одном ряду, но с противоположного края, словно прилипла к роговице и не исчезала, как попавшая в глаз мошка, которую никак не удаётся убрать. Я зажмурился. Протёр глаза. Посмотрел на неё ещё раз. Неприятное, безосновательное совпадение тяжёлым кулаком ударило в солнечное сплетение – это была та самая девочка, которую вчера мы подобрали на дороге; девочка без мизинца, почти мною забытая (не считая голоса). Случайная попутчица. Случайная? Что она делала здесь?

Девочка вздрогнула и повернулась, как если бы я прикоснулся к её шее своим взглядом (в прошлый раз она тоже почувствовала как я на неё смотрел). Да, это было её большеротое лицо, такое странное, как бы составленное из остатков нескольких других лиц. Горькая красота несовершенства. Мы изучали друг друга – она узнала меня; она знала, что я узнал её; она знала, что я знаю, что она узнала меня.

Вдруг софиты над креслами потухли, и другие, зеленовато-жёлтые лампы загуляли уже по занавесу. Фиолетовые крылья медленно раскрылись. Представление начиналось.

На подмостках стояла Мадам Наполеон. Пустая сцена за её спиной была окружена системой зеркал: больших | малых | вогнутых | выпуклых | волнистых | прямых | овальных | прямоугольных | многоугольных | приближавших | отдалявших | искривлявших. Их было по крайней мере две сотни, и вместе они многократно умножали пространство сцены, как будто надрезая кожу иных измерений и открывая пути туда. В каждом из зеркал сейчас отражался разными фрагментами белый костюм хозяйки театра | в каждом кроме двух: из одного, расположенного почти у потолка, на зрителей посматривал фальшивыми очами манекен в старом дамском платье, с лиловым гиацинтом блестящего парика | по другому, которое должно было бы демонстрировать уходящий профиль конферансье, растекались малахитовые волны, не составляя никакого образа | ещё пять или шесть зеркал хоть и показывали Мадам Наполеон, но проделывали при этом оптические фокусы, например, будучи направленными на спину белокурой венеры, демонстрировали лицо анфас.

«Ансамбль уже здесь!»

Парой резких шагов Мадам Наполеон оказалась у края сцены, настрой бархатного голоса сменился с загадочно-плутовского на насмешливо-торжественный.

«Ансамбль! Уже! Здесь!»

Она вскинула руку с тростью, в отражениях отражений расцвело поле чёрных роз. Тональность речи чередовалась: как если бы одни фразы соблазнительно вышёптывала Мадам, а другие мелодично и звонко оглашал Наполеон.

«Мы ещё ничего не слышим… Но ансамбль уже здесь!»

Трость взлетела в воздух, сделала девять или десять поворотов, прежде чем вернуться в руку конферансье.

«Мы не видим инструментов и музыкантов…Но ансамбль готов играть!»

Не поворачиваясь, Мадам Наполеон вернулась на середину сцены.

«Ни на секунду представления не забывайте: это не запись, не иллюзия…»

С акробатической ловкостью она быстро закрутила тростью, роза в набалдашнике чертила глазницу в воздухе.

«Это не иллюзия!»

В одно мгновение рука убрала трость за спину.

«Это. искусство…»

Из-за спины рука вернулась пустой. Мадам Наполеон исполнила несколько пируэтов и снова стала обходить сцену, активно жестикулируя.

«Без искусства жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна».

Лев указал куда-то поверх сцены. Блуждающий взгляд мой опять наткнулся на зеркало с манекенной гиацинтовой девой | трость лежала у отражённой фигуры в руках | в это время Мадам Наполеон щёлкнула пальцами, и салютик зелёных искр ударил из белой обтягивающей перчатки.

«Искусство рождает тело. Тело рождает искусство. „Смертельная любовь“! Ансамбль „Часовщики“! Уже на сцене!»

Демонически улыбаясь, она хлопнула в ладони, сцена изрыгнула облако нефритового дыма, в нём исчезла

Мадам Наполеон, и некоторое время не было видно даже зеркал. Дым медленно медленно

| мед | лен | но |

медленно

опускался. На месте растворившейся хозяйки театра теперь стоял артист: мужчина моего возраста, с тёмными, гладко зачёсанными волосами, с почти белым от грима лицом. Прежнее неуютное чувство щёлкнуло меня по носу. Я не мог понять его причины; посмотрел на девочку без мизинца, в темноте её лицо разглядеть не удавалось, но ко мне оно повёрнуто не было. Стоя по колено в нефритовом тумане, артист достал из внутреннего кармана фрака тонкую сигарету | поднял руку с сигаретой над головой | зеркала уставились на неё | край белой табачной палочки задымился всё тем же нефритовым дымом. Артист закурил —

| стояла неполная тишина | только за стенами шевелился шум | нет, стояла полная тишина | даже за стенами была тишина | со стороны сцены стал доноситься низкий | низкий | тяжёлый как гиря | низкий шум | сердце зас | стуч | чало |

– две дымные элапиды выползали у него из носа. Артист бесстрастно осматривал малочисленную публику. Вновь глубоко затянулся. Внезапно из-за его спины выступила женщина | жуть удивления тихо закапала мне куда-то на темечко | кап-кап-кап-кап | я узнал этот тёмно-фиолетовый купальник | кап-кап-кап | я не мог поверить в это странное переплетение историй | кап-кап | я узнал эту резиновую шапочку, эти кислотного цвета очки | кап | я не мог поверить, что вижу их здесь | та самая женщина вчера стояла передо мной и кричала мне всякий бред | «Мы готовимся к выступлению…», вот оно что | да, это была та самая женщина, наступившая на стекло. И надет был на ней, как я теперь догадался, купальник не плавательный, а гимнастический – спортивный леотард. Наконец, я признал и артиста – когда я видел его в прошлый раз, он вылез из привокзального кафе ради скандала, сутулый, взъерошенный, в грязной майке. Теперь он, манерный и меланхоличный, носил благородный костюм времён танго и кафешантанов. А что же третья, в слезах требовавшая другую песню?..

| низкий тёмный шум со стороны сцены | такой тёмный, почти что чёрный | расползался по залу | бесформенный почти что чёрный шоггот шума | я как будто вдыхал его | он как будто оседал в моих лёгких | бесформенный, чёрный, тяжёлый как гиря | тяжёлый как вина |

Женщина в купальнике медленно опустилась и легла на голые доски слева от артиста. Наконец из-за его спины вышла и девочка (моё сознание признало её даже с наслаждением). На ней был такой же леотард | и шапочка | и очки | и она медленно опустилась и легла на голые доски справа от артиста.

| хмурый | одинокий | однонотный | однотонный | тягостный звукшум со стороны сцены | тягучий мычаниестон китоголового великана | со стороны сцены | откуда-то из артиста | откуда-то изнутри |

Ещё прежде, чем артист начал петь, буквально за секунду до того, как он открыл рот, меня оцарапал осколок сомнения насчёт раздававшегося в зале музыкального гула. Но сомнение это касалось не того, был ли этот звук на самом деле | я стал сомневаться, кто именно его слышит | может быть, так действовала на меня система отражений | а может, это стало следствием моих попыток не думать ни о чём, что могло бы выдать зеркалам мои мысли | но почему-то в тот самый момент я растерял всякую уверенность, что этот звук слышу я | что это я сижу на этом неудобном кресле | что есть я, а есть не я | что это сомнение принадлежит мне | мне, а не девочке без мизинца | не карлице в канареечном костюме | не Льву —

| Лев рядом со мной | прозрачный, как лептоцефал | лев рядом со мной | сверххищный | сверххрупкий | Лев рядом со мной | тёмный, почти что чёрный звук между нами | я рядом со Львом | светлая, почти что белая ниточка Ариадны между нами | между | нами |

– и я ли услышал, как выпрыгнула летучая рыба хрустального голоса? Во тьме зрительного зала, отражённой в некоторых из зеркал, я не мог разглядеть себя, слушающего и смотрящего. Моё существование было хрупким и недостоверным | происходившее на сцене ивеё отражениях было несомненно реальным.

| ангельский голос артиста | хвостатый фрак артиста | расслабленный лоб артиста | закрытые глаза артиста

| открытый рот артиста | белые зубы артиста | чёрные усики артиста | рваное ухо артиста | лев рядом со мной | а рядом с артистом | леопарды в леотардах |

По первым же словам я понял, что он исполняет ту самую песню, которую я слышал вчера, когда торопился скрыться от орудовавших у вокзала попрошаек. По крайней мере, эти слова были тем же самым сентиментальным рефреном – о душе, попавшей в плен любви и страсти, – но они почему-то не вызвали у меня прежнего неприятия. Артист распевал их мягко | сладко | долго | ларго | обволакивающе | по-паучьи —

«…моя душа I попала в плен | любви и страсти | моя душа I попала в плен | любви и страсти…»

– вибрации голоса и непрерывно гудящего шума соперничали друг с другом в интенсивности, между ними было какое-то постоянное намеренное несовпадение. Я ощущал их всем своим телом | волны звука как волны моря | и, окружив меня, они проникали внутрь | находили во мне дыру между грудью и животом | и наполняли её | вскармливали приторной топлёной печалью. Несколько зеркал, разбросанные по разным точкам системы отражений позади сцены, стали меняться | волноваться | пульсировать в такт музыке.

| сердцебиение отражений | тела в зеркалах | зверь рядом со мной | дрожащая плоть звука внутри нас | музыка и печаль | ВРЕМЯ | печаль и музыка | мы внутри дрожащей плоти звука | я рядом со зверем | зеркала в телах | отражение сердцебиений |

Спустя многократное повторение припева с некоторыми мелодическими вариациями (сколько именно это длилось, я понять не мог, у меня не возникло даже идеи смотреть на часы) оказалось, что медовая песня состоит не из одной липкой, бесконечно повторяемой строки. В куплетах, которые распевал артист, была такая же простота —

«…и страсть сильнее воли | любовь сильнее веры | в их власти моё тело | движенья моих рук…»

– но так бывает, что и самые простые, незамысловатые слова вдруг попадают точно в цель и раскрываются перед тобой цветущим полем значений и смыслов. Пускай во мне никогда не было настоящей любви к музыке или любой другой возне, с помощью которой люди пытаются взбудоражить друг друга и залезть в чужое нутро, однако теперь я был как будто прикован к сиденью, вынужден поддаться музыке и её черножёлчной чувственности. В ней было какое-то непривычное качество: словно она и не создавалась с целью произвести эффект на слушателей; словно это мы, слушатели, отделились от мякоти материнских тел лишь для того, чтобы оказаться однажды рядом с ней и засвидетельствовать её исполнение.

| движения в зеркалах | смутные, едва заметные | образы из ниоткуда | стрекозы с цветочными головами | следы невидимых рук | невидимых человеческих лап | заволновались малахитовые волны | и фиолетовое что-то | подпрыгнуло и поплыло |

Я почти забыл, что на сцене, кроме артиста, есть кто-то ещё: ассистентки в купальниках лежали без движения. И продолжили так лежать, даже когда отражения одно за другим стали выхватывать их фигуры – и там они плыли по воздуху, грациозно рассекая его руками, подталкивая себя ногами, поворачивая голову, плечи, бёдра | как в невидимом море, заполнившем театральный зал, но позволявшем дышать | «Я буду плыть как рыба…», сказала вчера эта женщина, и её отражения действительно обладали нужной ловкостью и пластичностью | её юной партнёрше акробатическое плавание по зеркалам давалось тяжелее, девочкиных сил не хватало, и уже к следующему куплету в движениях стала появляться неестественная резкость —

«…и станет небо розой | и роза станет небом | и ты услышишь голос | здесь роза здесь танцуй…»

– пока я следил за отражениями пловчих, абстрактный музыкальный гул усилился, возвысился точно колосс | я не сразу заметил, что поющий артист вытворяет нечто странное. Но вот одно из зеркал отразило его пальцы | они расстёгивали белоснежную сорочку, которую артист носил под фраком | расстегнули уже до половины | и двигались ниже. А в чистейшем голосе его вдруг то и дело появлялся электрический треск.

| надводные танцы дивных океанид | тёмный гул, удерживающий их в воздухе | дрожащая свирель голоса | раскрытый торс артиста | аугментированный торс артиста | оркестр, врезанный в его тело |

От солнечного сплетения до самой линии брюк на артисте не было и квадратного сантиметра обычной кожи. Весь его живот состоял из панелей с динамиками, кнопками, регуляторами, переключателями и крохотными лампочками, светившими голубыми, оранжевыми или изумрудными огоньками. Я понял, что именно эта нечеловеческая сердцевина тела производила гудящую музыку | может быть, она как-то усиливала и голос, который продолжал зачаровывать меня своими заклинаниями —

«…свет чёрен тьма белеет | движение застыло | в руках остался спрятан | таинственный секрет…»

– после этих слов артист уверенными движениями изменил настройки на нескольких врезанных в тело панелях | му зы ка му зы ка му зы ка му зы ка за ст оп ор ил ас ьи | ре ве рб ер ац ии ут ух ли | и | и | и | и | вдругонасталаускоряться | приумножаться | артист хлопнул по переключателю на солнечном сплетении | музыка завыла и застремилась вверх | разрасталась вверх и вширь | ВВЕРХ И ВШИРЬ. Казалось, она превратилась в сам воздух | вдыхать её было почти что больно. Она была настолько интенсивной, что вместе с энергией и силами буквально высасывала из меня кровь, жёлчь, мозги и лимфу. И тогда я увидел, что и для самого артиста исполнение было мучением: прежде расслабленное тело теперь было неимоверно напряжено | по лбу лился пот | в шее завелась беспокойная змея | плечи дрожали. Он отдал себя своему искусству без остатка.

| музыка в каждом зеркале | пустое тело в кресле | пустой лев рядом с пустым единорогом | неизвестная воля в каждом зеркале | и взгляды, и голоса | как это всё закончится | кто это всё прикончит | страшный сон в каждом зеркале | зеркало в каждом зеркале | музыка всюду |

Теперь уже не отражённые, а настоящие тела ассистенток стали подниматься в воздух | сами они лежали спокойно, не двигались | просто поднимались | сначала на несколько сантиметров | потом поднялись выше артиста и так и парили в невесомости. Выдерживая одинаковые паузы, артист нажимал на кнопки и выключатели и добавлял в разбушевавшуюся какофонию новый слой, не убирая предыдущих. Порой это был ещё один уровень бесформенного шума, иногда – петля его собственного голоса, а временами в мелодию впивался какой-то старинный инструмент: рожок | кларнет | арфа | флейта | тромбон. Музыка умирала и наслаждалась собственной гибелью. А из неё со свистом выныривал, а потом погружался обратно, а потом выныривал снова недостоверный фальцет | невероятный | неописуемый | неземной фальцет, слышать который было больно и необходимо —

«…маааайаааа дуууушшаааааааа | паааапаааааааа-лаааа фплеееееееен | люууубвииииииии страаааааа-ассстиииииииииииии | маааайаааа дуууушшаааааааа | паааапаааааааалаааа фплеееееееен | люууубвииииииии страааааааассстиииииииииииии…»

– сперва распалась любовь затем страсть затем они перемешались музыка лилась разливалась разморевалась без берегов проникла в стены в трубы крутящиеся внутри стен в зеркала сверкала в зеркалах зелёными вспышками сверкала и гасла малахит почернел гиацинт почернел купальники почернели кожа почернела в зеркалах плыли как рыбы чёрные тела на зеркала оседала тьма треск инструменты хаос голос крик измождёный артист упал на колени Лев затрясся широко раскрыв глаза его трясло и лицо было плачущим и я увидел его слёзы и почувствовал свои слёзы неостановимое слезотечение безвыходное слезаточение нам оставалось только плакать и захлёбываться слезами мне так хоте лось его обнять так хотелось прижать к себе но я к нему даже не притронулся

и тогда снова наступила

освободительная тишина

И в этой тишине мы провели минуты. Я был готов поклясться, что в этой тишине мы провели часы. Мы просто сидели. В зале царила кромешная тьма, только сначала две зеленовато-жёлтые лампы высвечивали сцену, и в этих цветных кругах, как в мистических небесных сферах, были заключены парившие в воздухе два женских силуэта. Потом занавес медленно закрылся, и огни тоже погасли. Но и после этого никто не издал ни звука. Ни покашливания, ни всхлипа. Совершенная тишина. Значило ли это, что все зрители приняли её как неотъемлемую, едва ли не самую важную часть всего выступления? А может, просто я оказался оглушён? В любом случае, это был единственный раз за долгое время, или даже за всю мою жизнь, когда я не просто никого не слышал, а был полностью свободен даже от внутренних голосов. Я испытывал абсолютное блаженство несуществования.

Когда звуки и свет стали возвращаться, я первым делом посмотрел на часы: представление, включая погружение в ничто, продлилось каких-то восемьдесят шесть минут. Потом на Льва: он был спокоен, как плюшевая игрушка, даже глаза не покраснели от слёз.

Публика расходиться не торопилась, лишь взбудораженные юные любовники выскользнули из зала почти сразу. Карлица в канареечном костюме спустилась к сцене и с интересом рассматривала материал, из которого сделана театральная завеса. Человек в трёх шарфах подошёл к сухим старушкам, они его узнали и, обрадовавшись негаданной встрече, защекотали вопросами. Старик с взвихренными волосами долго ещё сидел неподвижно и улыбался, но улыбка эта была уже не задумчивой, а по-учительски одобрительной. К моему удивлению, рядом с ним теперь находился ещё один мужчина, седой и большелобый, видимо опоздавший на представление. Увиденным он остался явно недоволен, взгляд его выражал только высокомерное презрение и разочарование: как будто от здешнего театра он ожидал большей оригинальности и все потуги и подвиги артиста считал пустяковыми.

Тут я вновь вспомнил о девочке без мизинца – и не обнаружил её в зале. Но уже когда мы со Львом решили направиться к выходу, она вдруг появилась из-за занавеса, и не одна, а в компании с едва державшимся на ногах артистом и обеими ассистентками, теперь переодетыми. Я попросил мальчика немного подождать и поспешил к ним. Канарейщица направилась в ту же сторону – у неё, очевидно, было к «Часовщикам» какое-то предложение. И действительно, через минуту вся троица поплелась за ней, договорившись встретиться с девочкой на выходе. Тут-то я и настиг её.

«Девочка, постой! Ты помнишь меня?»

Она не ответила сразу, почти никак на меня поначалу не отреагировала, и я даже предположил, что обознался, что разум сыграл со мной какой-то злой трюк. Не придумав ничего лучше, я уставился на покалеченную ручку её – она быстро спрятала кисть за спину.

«Девочка, ты же помнишь меня? Мы вчера ехали в одной машине».

«Помню…»

«Что ты делаешь здесь? Из ваших с водителем разговоров я подумал, что ты и в городе-то никогда не была».

«Не была. Я с девочкой дружу, которая выступала. Она предложила, что они меня возьмут с собой сегодня посмотреть город».

«Куда ты вчера шла, когда мы тебя подобрали?»

«Просто в лес погулять…»

«Как тебя зовут?»

«А вас? Вас как зовут? Я не скажу, пока вы не скажете!»

Она слепила на лице неприятную гримасу: зубастая ухмылка большого ровного рта, но серьёзные, даже слегка напуганные глаза под натянутыми проводами бровей. Её слова сбили меня с толку, а в это время к нам подошёл Лев. Того, что произошло дальше, я никак не мог даже предположить: Лев тут же поздоровался с девочкой, поздоровался так, как если бы давно её знал. Как он мог её знать? Откуда? И она —

«Ага, привет…»

– она заговорила с ним, как со старым знакомым. Я не мог ничего понять: это была какая-то сельская девчушка, старше Льва года на четыре по меньшей мере, вряд ли имевшая отношение к его элитной школе – и всё-таки она его откуда-то знала?

«Смотри, что у меня есть».

Девочка опустила ручку (ту, у которой все пальцы были в сохранности) в карман джинсового комбинезона и достала оттуда —

«Фау, фот это клафф!»

– крупный и жутко натуралистичный стеклянный глаз. Мне показалось, что зрачок в переливчато-зелёной радужной оболочке уставился прямо на меня. Лев аж припрыгнул от восторга. Прежде, чем я успел хоть что-то сообразить, девочка быстро убрала глаз обратно.

«Так что за мной всегда приглядывают».

Фраза эта, адресованная как будто не мне и не Льву, была произнесена таким странным тоном, как тогда, в машине – и только сейчас я вспомнил прежние её слова, вспомнил с трудом, как почти ускользнувшее из сетей префронтальной коры сновидение, —

«Ты вчера сказала что-то про шкатулку, про запертую шкатулку, да? Что ты имела в виду?»

«Мне надо идти…»

– сновидение. Чёрное пламя и детский голос, зовущий отца. Был ли у меня хоть шанс удержать её?

Если бы у меня был выбор, я предпочёл бы провести день с ней, а не со Львом. Кто знает, как бы всё тогда изменилось. (Конечно я знал конечно я знал как бы всё тогда изменилось.) Но следующая фраза моя —

«Постой. Мне кажется, я слышал твой голос ночью. Слышал его во сне…»

«Нет, нет, простите, мне надо бежать…»

– только напугала девочку, и она поторопилась к выходу, и как бы я ни хотел, я не мог её остановить; смотрел, как она уходит, и чувствовал, будто что-то тянется из меня, тянется за ней следом, но не опустошает тело, а скорее освобождает из пут то крохотное чудовищное уплотнение, что ледяные руки виноватого хирурга перевязали самой крепкой леской; я не сумел выдержать пытку этого вязкого чувства и попытался её догнать; она скрылась за одной из дверей рядом со сценой, но когда всего через несколько секунд я задёргал угловатой ручкой, дверь почему-то отказалась открываться. Я не сразу расслышал, как Лев зовёт меня.

«Дядя! Нам не фюда, нам фот фюда, это другая дферка!»

Все, кто ещё не ушёл из зала, уставились на моё тело, уже сжавшее кулак, чтобы треснуть по бессердечной металлической перегородке. Через силу изобразив какое-то маниакальное подобие улыбки, я расслабил руку, кивнул Льву и направился к нему и той другой двери – скошенной, исчерченной какими-то незнакомыми письменами и подсвеченной волшебным словом «Альмагест». За ней нас ждала невообразимая анфилада, узкая, сотканная из заборчатых арок и ромбовидных зеркальных щитов на стенах между ними. В отличие от предыдущего коридора, этот был ярко освещён (небольшие светильники, похожие на гнойные прыщики, произрастали как из потолка, так и из пола), перекрытия его казались сложенными из глянцевой бумаги. Как далеко нам предстояло идти, понять было невозможно – впереди, едва схватываемая взором через десятки арочных надрезов, виднелась только обманчивая зеркальная стена, в которой (как я рассмотрел впоследствии, когда мы уже преодолели часть пути) Лев и я отражались со спины – и, в ответ на приближение наших настоящих оболочек, с той стороны фигуры дяди и племянника только отдалялись и уменьшались.

Не меньше пяти минут понадобилось нам, чтобы дойти до последней арки. Лев двигался перебежками, и, останавливаясь перед каким-нибудь зеркалом, поднимал правую ручку и обращался к нему как к живому —

«Фдрафтфуйте, офень приятно! Меня фофут Леф!» – я же ступал часовым шагом и лишь иногда мельком поглядывал по сторонам в нелепой надежде увидеть в зеркалах не только себя (отражатели анфилады скучали и почти ничего не прибавляли к моему образу, а может, я просто был слишком захвачен чувством одновременно тоски и напряжённого ожидания, чтобы подмечать их кунштюки). Не только себя, но и —

«Фдрафтфуйте, офень-офень приятно! Меня фофут Капитан Леф!»

– нет, я никак не мог перечеркнуть эту необъяснимую встречу, эту девочку, на которую я больше никогда не взгляну, которой так никогда и не улыбнусь. Её появление сегодня в этом театре, да ещё и в компании трёхголового ансамбля, заставляло меня внимательней всматриваться во вчерашний день. Действительно ли вокруг меня были только случайные люди? Попрошайки, не приложившие для своего мошенничества никакого старания? Харонический водитель в кожаной кепке, так вовремя подъехавший к вокзалу? Ведь эта девочка случайной не была – теперь я знал это наверняка, я почувствовал между нами смертное кровное родство; не то, генетическое, что связывало меня с солнечным котёнком впереди —

«Офень приятно! Капитан Леф к фафым уфлугам! Фы не фидели мою Маму?»

– а кровное родство наших историй, двойниковое сходство узелков наших печальных судеб. Мысль о сестре, как насекомое-паразит, вылупилась в моём мозгу. Я решил, что в этой девочке мне привиделся призрак навеки утраченной Ариадны – заспиртованной памятью на пороге старшей школы и не дегенерировшей в нервную, бессердечную и бестолковую наложницу-повариху. Мне было невыносимо жалко их обеих (пускай в случае сестры всё, что с тех пор произошло, было её виной). Будто в такт этой жалости снова заныло запястье. Двенадцать тридцать восемь.

Когда мы подошли к зеркальной стене, в её отражении наши удаляющиеся фигурки уменьшились до

креветочных размеров. От стены коридор вёл налево, потом поворачивал обратно вправо (я услышал отдалённое стрекотание, похожее на торопливые позвякивания вязальных спиц, – вот и две жухлые подружки добрели до анфилады). Чем дальше, тем теснее казался проход, а потолки – всё выше, и окончание клаустрофобического транзита по извилистой рефлекторной кишке я встретил с нескрываемым вздохом облегчения. Из глубоководной трещины мы попали в неожиданно просторное и ровностенное помещение, откуда вели одна, две, три —

«Прифли!»

– тринадцать деревянных дверей. И все они также были сплошь покрыты недоступными для прочтения словами, принадлежавшими нездешнему языку, в котором, отметил я, какому-нибудь одному знаку было позволено повторяться раз пять-шесть подряд, а потом как будто забываться вовсе, как если бы его выдумали только ради единственного слова. Может быть, таков был собственный спонтанный язык живых зеркал? Если то, что мне рассказала Мадам Наполеон о театре, было правдой, следовало предполагать, что это его – самого здания – пышнохвостые мысли растекаются по дверной коре. Двенадцать сорок две.

Не зная, как действовать дальше, я обратился к мальчику, и он пояснил, что аттракцион прячется за каждой из дверей и сейчас мне можно выбрать любую. Не желавший даже пытаться расшифровать приблизительные смыслы надписей, заранее уверенный в тщетности этого предприятия, я избрал для себя одну из срединных, в центре которой ряды слов вплетались в крупный символ, напоминавший букву Ф, – казнённый вертикальной линией круг, левая половина которого была закрашена. Но сам Лев в эту сторону не пошёл, а направился к другой, третьей по счёту двери.

«Как, ты не со мной?»

«Ефли мофно, я пойду ф мою любимую дферку».

«Ты точно не потеряешься? Тут всё так запутанно…»

«Не бойтефь. Я ффё тут уфе иффледофал. Я фнаю оттуда путь к фам».

По-видимому, одно из измерений, которое когда-то «Рефлексия» внутри себя обнаружила, было музейным – иначе как можно было трактовать, что комнатка, в которую я попал, несомненно представляла собой старый часовой магазинчик. Окно было завешено плотной драпировкой, свет в помещении исходил от одной тускливой желтушной лампочки, почти не доходя до полок с часами (и одним маленьким круглым зловещим зер кальцем). За прилавком сидел нагой деревянный манекен, густо покрытый пылью и паутиной. Но время здесь так и не замерло. Страдающие инсомнией кривоносые часы во мраке ходили и ходили, ходили и ходили (и не могли забыться, сочувственно добавило сознание). Если эти часы кто-то ещё заводил, то как попало – ни на одном циферблате я не обнаружил совпадения со своими, всегда точными, верными и искренними. В комнатёнке, подходившей лишь для тоски и сумасшествия, трудно дышалось, и я направился к единственной имевшейся здесь двери. Ручка её пыльной не была, давая понять неопытному посетителю аттракциона, что, несмотря на оседание паутины в мозгах, он на правильном пути. Сорок шесть.

Прямо за дверью притаилась лифтовая кабина размером с полторы больничных койки – неожиданно современная, серебристо-металлическая, с единственной кнопкой, на которую я машинально нажал, но она не сработала. Нужно было закрыть дверь, заперев себя в этой коробке, – как только я это сделал, послышался уже знакомый, похожий на перекатывание труб звук. Кабину ни капли не трясло, словно это не она перемещалась, а театральные пространства задвигались, как блуждающие органы из древних анатомических теорий. Когда звук скатился на дно, я вышел из лифта и, уже порядком утомлённый, очутился в странном, даже по меркам такого театра, месте. Вернее всего его можно было бы охарактеризовать как лес зеркал. Пространство казалось бескрайним, какие часто рождаются во сне, и повсюду в нём росли из гладких напольных плит не сдерживаемые никакими рамами огромные, выше человека, зеркальные осколки. Света потолочных шрамов хватало, чтобы видеть сотни таких серебристых отражателей. Обернувшись, я не обнаружил двери, из которой только что вышел, как и стен – только зеркала | отражавшие зеркала | отражавшие зеркала | отражавшие моё осторожное перемещение по стеклянному лесу. Я заметил одно, отличавшееся от остальных: широкое и ровное, поначалу непроницаемое, молочно-белое – и направился к нему. От него веяло холодом, таким мертвенно-бледным холодом, что я пожалел об оставленном в доме плаще. Как рыба подо льдом, позабывшая чешую. Холодно, холодно, продрогшие двенадцать часов, постукивающие зубами пятьд-д-десят три м-м-минуты.

Откуда-то издалека я услышал щелчок и звук фонящего микрофона. Повсюду отразился голос хозяйки театра.

«Говорят, зеркала больше не оказывают на нас прежнего эффекта. Когда-то в них пряталось неуютное и настоящее. Мы вглядывались в отражения редко, с трепетом, идя на риск. Теперь фальшивые зеркала окружают нас всюду, мы скользим взглядом по их поверхности, но только по привычке. Неуютное вырвалось наружу и растеклось. Настоящее треснуло. Мы заблудились где-то в будущем и где-то в прошлом».

Мутная холодная белизна особого зеркала стала проясняться —

«Со всех сторон мы окружены глубокими тайнами. Как нам пробраться через них к истине? К ней не пройти за краткий путь жизни. На этом пути, как известно, слишком мимолетен случай, слишком обманчив опыт и затруднительно суждение. Но есть иной путь. Тот, что лежит через немотивированные и смещённые виды».

– я стал различать знакомый силуэт —

«Каждое отражение убеждает нас, что именно оно показывает истину. На самом же деле каждое отражение её прячет. Но мы можем заметить её присутствие, уловить её черты, в момент поворота зеркал».

– и тут же стал вырисовываться абрис страха -

«Единственное правило – не двигайтесь. Вы находитесь в центре мира. Стойте там, где стоите. Иначе вы ненароком можете оказаться в совсем другом месте».

– нет, нет, это был мой собственный силуэт. Пока что это был всего лишь мой собственный силуэт. Но способность сдерживать тревогу и скрывать от зеркал, как боюсь увидеть отца, меня оставила. И в секунду откровения, когда я признался себе в этом, вокруг всё заскрипело, захрустело, пришло в движение, и случился первый

|поворот зеркал|

осколки, как акульи плавники, поплыли, сместились; отражение в оставшемся неподвижным особом зеркале переменилось – оделось в плащ. Я не знал, как это понимать: прочтя мои мысли, зеркало решило обо мне позаботиться? Я действительно почувствовал, что холод стал отступать. Но в то же время это был не просто какой-то плащ, а тот самый, что дожидался меня в доме сестры. (Почему Ариадна нам не звонит?) Страх опустил на меня свою тень. Зачем, ну зачем я согласился на этот проклятый день с её сыном? (Разве не здо рово разве ты здесь не за этим?) Зачем я добровольно зашёл в этот Бедлам? Чего я хотел добиться, что я хотел заполучить? Я сосредоточился, замедлил дыхание, стал считать до десяти, до бесконечности. Бурые грязные пятна на рукаве плаща. Он мне всё ещё велик. Не нужно бояться, это всего лишь зеркало – я повторил про себя это трижды. Четыреж – мысль запнулась, произошёл новый

| поворот зеркал|

я-отражённый остался без плаща – и без глаз; вернее они были столь недоразвиты, что не сумели выбраться из-под гадкой голубовато-розовой кожи – два чёрненьких слепых шарика за плотной плёнкой дермы. Морда у меня была вытянута – протей! Я догадался, что зеркало имело в виду, нацепив на меня земноводную маску, принадлежавшую представителям бесподобного семейства Proteidae. Скользкий морской бог, древний отец-океан, меняющий формы лазурный Протей – я мечтал быть именно таким | смешной, любовью раненный глупец Протей – я был именно таким (меня заставили играть его в школьном театре, унизительное и безвкусное зрелище). По-видимому, удовлетворившись отгадкой, зеркало одарило отражение божественной властью. Лицо стало приобретать различные дивные формы. Скупое, мраморное, позаимствованное у старика | лукавое, почти безупречное, актёрское | длинноносое, покрытое сыпью лицо деревенского дегенерата | голова и лик желтогривого голодного льва | снова человечья голова и превосходная безликая физиономия, такая же непримечательная, как моя собственная, – её-то я и пожелал себе оставить. Хотел прикоснуться руками – но пальцы превратились в бойких кусачих змеек. Я почти смеялся, чувствуя отвратительный, непозволительный восторг | чувствуя, что в этом умении зеркал сокрыты невероятные возможности для любого, кто обладает должной смелостью. Да, совершенно зря я боялся! И теперь не мог дождаться, когда же наступит очередной

| поворот зеркал|

у отражения осталось обновлённое лицо, но пресмыкающаяся живность сползла с рук. Я-настоящий ощупал пальцы – они показались какими-то незнакомыми, трансплантированными, подаренными благодушным донором из зазеркалья. И ещё – какими-то детскими, увеличенными до взрослых размеров только ради иллюзии правдоподобия. Такими на ощупь могли быть пальчики хрупкого солнце-зверя, которого меня принудили сегодня сторожить. Я вновь почувствовал, что зеркало приняло мою мысль за ответ и осталось довольно, – из-за края рефлекторной поверхности ко мне вышел Лев. Мальчик существовал только по ту сторону, определил я, осмотревшись. Жаль было, что появился он лишь сейчас, – вот бы он впечатлился, увидев у меня львиную голову! Не то что какой-то там стеклянный глаз. Я-отражённый положил ему руку на плечо – я-на-стоящий почти ощутил проволочные трубочки детской ключицы и плечевой кости, игрушечный топорик лопатки. Мальчик был как тот настоящий, разминувшийся со мной в многодверном зале, только вот на костяшках правой руки я заметил слишком уж хорошо знакомые следы незаживших ссадин. Я сжал плечо Льва, послышался хруст – но вовсе не косточек. То был следующий

| поворот зеркал|

этот намёк не содержал в себе никакой загадки – наделённый иным лицом воспитанник отражений пожелал вылезти из хозяйского тела. Но застрял – передо мной стояли разнолицые ярмарочные близнецы: одна спина, один живот, но две головы – и два громких, оглушительных сердца. Вид у них был беспомощный, движения сбивчивы – когда я делал какой-то жест, им не удавалось его внятно воспроизвести, словно тот из близнецов, кто был обречён остаться с моим настоящим лицом, не желал отдавать второго внешнему миру и посылал телу путаные сигналы, позоря и себя, и своего иноликого братца (который, между прочим, намеревался прибрать подаренные сестрой часы). Конфликт не предполагал безболезненного разрешения, ещё немного, и дело завершилось бы постыдной схваткой в клетке общего тела, но её предотвратил своевременный

| поворот зеркал|

произошла мгновенная освободительная репликация. Тотчас же рассечённые близнецы раздумали мне подчиняться – повернулись друг к другу и о чём-то заговорили (голосов я не слышал, только учащённое биение двойниковых сердец). Движения их были рваными, кукольными, словно жизнь, таившуюся в одном изначальном теле, тоже разорвало надвое | словно после рассечения каждому отошло по половине нейронов. С ожиданием и отвращением наблюдал я за этой затянутой сценой – как некто третий, случайный, теневой зритель. Убогие почти-двойники, точно получившие недописанный сценарий актёришки, импровизировали как могли, боясь предпринять что-то окончательное. Лучше бы уж один придушил другого. Но им пришлось ломать комедию, таращить глаза и варьировать позы до тех пор, пока их не остановил

| поворот зеркал|

в новом отражении от меня осталось меньше единицы: мастерский замах сказочного дровосека – и зеркальный палач оттяпал отражению голову, оставив рану – разрезанный гранат. Тоненький фонтанчик крови с минуту бил, умножая барбарисовые капли на одежде. Другой близнец (который из?), по-видимому, смог спастись и бесследно исчез. К чести отражённого ацефала, с усечённой головой он подчинился моей воле и в точности повторял каждое движение. Я-настоящий почувствовал прилив сил. В этом облике было так много верного: странно, что я вообще до сих пор уцелел с такой перезрелой, наполненной червями нерешительности башкой, одновременно собственной и чужой. Да, я-то и был своим главным препятствием, капканом для того, кто желал действовать свободно. Уподобившись ацефалу, я сумел бы многого достичь – но эту мысль оборвал

| поворот зеркал|

я не мог поверить, что вижу её. Мама? Зашептал дрожащими губами. Мама? Мама? Я совсем не помнил её такой: юной, красивой, спокойной. С чистыми изумительно зелёными глазами, доставшимися сначала дочери, а потом и внуку. Может быть, две или три виденные мной фотографии и запечатлели до некоторой степени именно этот образ, но уже тогда он угасал. Я понял, что такой мать была ещё до моего рождения. Значит, вопреки воле времени здесь случилась в каком-то смысле наша первая встреча. Она что-то говорила мне, но я слышал лишь шуршание её безупречного белого платья. Разве было у неё такое платье? Разве были у неё когда-то неисколотые руки | неискусанные губы | лишённый злобы ясный взгляд? Какую жалость я испытал оттого, что зеркало не отразило её голос – чтобы в нём не было никакого крика | не отразило её подлинный запах без единой алкогольной ноты. Сестроподобная мама, добрая мамочка, нашедшая меня здесь, в этом навеки священном месте. Мама, не имевшая никакого отношения к моему детству. Я мог бы её полюбить. Подумал об этом, проглотил райское яблоко, подступившее к горлу. Мать спрятала руку за спину, а другой стала подзывать меня, как будто желая сделать сюрприз, хотя единственным подарком, о котором я мог в этот момент мечтать, была возможность проникнуть внутрь зеркального мира, обнять её, заплакать на её груди. А она всё подзывала меня, и я сделал шаг, и второй; и я почти уже мог дотянуться до зеркала, и почувствовал пальцами усиливающийся холод, а потом – ледяной укол, как ужаливший скарификатор, такой внезапный, резкий и глубокий, что брызнули слёзы; зажмурив глаза, я услышал

| поворот зеркал|

и тогда передо мной встала другая мать. Такая, какой я её запомнил. Лицо у неё было исцарапано, в затуманенных глазах охотились злые бездомные псы; сосредоточенное выражение – оно всегда становилось таким, когда нас с сестрой ждало наказание. Из-за спины мать достала ремень. Отцовский, выученный назубок чёрный кожаный ремень с головой тельца на пряжке, с двумя рядами заклёпок | зодиакальный пояс замёрзших металлических звёзд, упорядочивающий детскую жизнь. Она замахнулась – я сжался. Мама, пожалуйста, не надо! Мама, пожалуйста, пожалуйста! Мамочка, прошу тебя, не надо! Она ударила по зеркалу – я услышал этот удар нет этот удар этот удар. Я почувствовал его, не сумел вычеркнуть. Ничего не мог вычеркнуть. Мамочка, не надо, не бей меня. Мама, пожалуйста. Пожалуйста, не бей меня. Я не кричал, я шептал это, молитвенно. Мама, больно. Больно, мамочка, больно. Не надо, не надо, не надо. Она хлестала ремнём по зеркалу, зеркало терпело, а я терпеть не мог. Мальчик знал, что нужно молча терпеть, но терпеть не умел, в отличие от сестрёнки. Пожалуйста, мамочка, не надо. Мама, я люблю тебя. Я больше не буду, мама. Я больше не буду, обещаю. Я хотел бы прижаться к стене, но вокруг были только осколки. Мама, умоляю, хватит. Пожалуйста. Пожалуйста, мама. Пожалуйста, не надо. Не надо. Хватит. На колени, мальчик упал на колени. Мама, пожалуйста, остановись. я больше не буду. мальчик торопливо отползает в угол. пожалуйста, мама, хватит, пожалуйста, мамочка, я люблю тебя, мамочка, я клянусь, что больше не буду. мальчик вжимается в несуществующую стену. мамочка мамочка мамочка, остановись, клянусь обещаю я больше не буду. Я больше не буду чего? Гроза в безжизненных глазах. Лай кожаного ремня. Ледяное пламя наказаний. Оно горит горит горит горит горит. Спина горит. Море горит. Какое счастье, что мамочка не вечна и пламя гасит

| поворот зеркал|

я боялся снова взглянуть в сторону отражения. Ведь если оно знало всё о матери, то, значит, и с отцом могло проделать такой же трюк. Почему вообще оно так со мной поступило? Наказало за самоуверенность? Или, прочитав мои мысли, зеркало не смогло вытерпеть столько зла и позволило ему вырваться наружу? Распрямившись, я стоял с закрытыми глазами; руки подрагивали. Звук, который я услышал со стороны зеркала, походил на нахмуренное бурчание огромного живота. Это он, это отец | только не это, только не это | я не смел на него взглянуть | а всё-таки чувствовал и какое-то желание увидеть его как собственное отражение. Но когда я решился приоткрыть глаза, оказалось, что стоит передо мной обыкновенный Капитан – пузо в пиджаке, часы в алмазах. Позеленевшее лицо. Надув рыхлые щёки, он еле держался на ногах. Его забавно тошнило, как самого мерзкого обожравшегося ребёнка, которого только можно себе представить. Из перебитого носа потекли сопли, Капитан закашлялся, наклонился вперёд, начал блевать – и кроме красновато-коричневой кашевидной рвотной массы из пасти лезли мокрые денежные купюры, то и дело прилипавшие к губам или подбородку. В этих нечеловеческих муках он избавился от значительной части своего валютного резерва, однако дорогостоящая рвота всё продолжала и продолжала извергаться, блевотный краник перекрыть смог лишь

|поворот зеркал|

только не отец только не отец Моя любимая! Лев не соврал – Ариадна и впрямь заглянула в театр. Белое платье теперь принадлежало ей, и за несколькими слоями полупрозрачной ткани проглядывали все очертания самого желанного тела. Босоножки-осьминожки обвивали выгнутые шпильками ступни (глупая моя, нежная моя, зачем ты нацепила эти рабские башмаки). Прекрасно-земная, недоступно-небесная, сестра стояла передо мной, ослепительная, великолепная, только моя. И только для меня она улыбалась будь прокля ты эти губы, и только для меня она присела так, что платье задралось недозволительно высоко, выставила ногу, расстегнула обувь. Она стояла передо мной босиком | нет, не просто стояла – покачивалась немного, плавно, под стать томному взору. Мне приходилось прикладывать усилия, чтобы моргнуть или вдохнуть порцию необходимого воздуха. Движения сестры гипнотизировали, перекрывали путь страху. Время вернулось в своё оригинальное, мифологическое русло. Улыбчивая Инанна – я был готов исполнить любое её желание | я мечтал, чтобы она исполнила мои. Волны белого платья закипали, покачивания превратились в танец, в смертельный, заразительный соблазнительный танец | потянуло живот | я молил зеркала не двигаться | в её ведьмином взгляде царило такое вожделение, какое я никогда не мог за ней предположить. Тело моё сковала какая-то дремота – и ожидание взрыва, и отвращение, и стыд, и – и | и – взявшись за подол платья, она начала медленно поднимать его, не переставая танцевать. Выше. Потустороннее, сумасшедшее наслаждение. Выше. Танцуй, моя Саломея! Выше поднимаются семь белых саванов | бёдра раскачиваются, как покойник на виселице | выше! И вот мне открылась тропа в поднаготный ад, сокрытый в середине Ариадны. А платье всё поднималось, до бедренных бугорков, до пупка, до груди —

«Мама!»

– острый камень детского возгласа, пущенный в изображение, попал мне в затылок. Золотые бабочки в животе немедленно сдохли. Неотражённый Лев замер, растерянный и смущённый, лицо маленького инопланетянина запунцовело. Мальчик смотрел на зеркало. Что он видел? То же, что и | я попытался закрыть обзор. Ребёнок дышал не закрывая рта | поднимал голову ко мне | опускал | я не мог найти слов – взаимное молчание прервал

|поворот зеркал|

только не папа только не дадда Не поворачиваясь к зеркалу, я пытался успокоиться и успокоить Льва. Приподнял руки, как бы показывая, что всё нормально и ему нечего бояться. Сделал шаг к мальчику, стоявшему в опасной близости от крупного зеркального осколка (только сейчас до меня дошло, насколько рискованно ребёнку передвигаться в таком месте одному). Сначала Лев никак не отреагировал на моё приближение. Потом взглянул очень серьёзно, с какой-то невыразимой горечью – и указал на особое зеркало. Там отражались мы оба, но совсем не такое отражение я хотел наблюдать. Белое платье оказалось кое-как натянутым на меня. Лицо было сразу и прежним, и новым, но главное – не выражавшим никакого сочувствия, довольным, даже инфернальным. Мальчик в отражении выглядел умиротворённым, если не счастливым.

Повернулся к своему дяде и, нисколько не смутившись странным нарядом, подошёл и обнял его. Я-отражённый кивнул себе-настоящему – смотри! – и | нет-нет-нет! зачем?! | впился мальчику в шею, сжав челюсти с титанической силой, оторвал кусок плоти и стал пережёвывать. Настоящий Лев завопил | отражённый Лев улыбнулся как мученик | настоящий напуганный Лев бросился вглубь осколочной чащи | отражённый зверёк с побагровевшим плечом выгнул тонкую шейку для удобства пожирателя. Я уже собрался бежать за мальчиком, но помешал несвоевременный

| поворот зеркал|

конечно, я бы обязательно попытался догнать Льва, ведь с ним могла случиться беда, движущиеся осколки могли поранить его или что похуже. Я искренне волновался за него, я действительно собирался нарушить правило аттракциона и покинуть центр мира (догадываясь, что таких центров здесь ещё не менее двенадцати). Но то, что особое зеркало мне вдруг открыло, вынудило меня остаться на месте. И это был не отец, страх перед которым отравлял мне час мистических галлюцинаций. Это был совсем даже противоположный образ. С той стороны зеркального стекла стоял один лишь я – и я был маленьким мальчиком, не старше самого Льва | худеньким пугливым мальчиком, плаксой и неумехой, что порой ещё писался в кровать | представителем самого многочисленного во вселенной народа – народа несчастных детей. А по другую сторону был оторванный от корней взрослый ренегат, которого этот ребёнок ни за что бы не захотел признавать своим будущим. Теперь двое обречённых, он и я, столкнулись лицом к лицу. Казалось, все прошлые образы, соблазнительные и жуткие, мне пришлось наблюдать только затем, чтоб их смыло, как грязный налёт, и зеркалу удалось проявить на своей многострадальной поверхности детский лик. Ах, если бы я мог не только повстречать этого мальчика, но и вновь разделить с ним утраченный опыт.

Нет более эффективного способа поделиться собственным конкретным воспоминанием со своими любимыми и близкими, чем мемоморф! Уникальная технология аппарата позволяет воспроизводить даже те события, которые не принадлежали опыту пользователя, а были записаны другими.

Кстати, знаете ли вы, что в ближайших планах компании «Мемория» – наладить серийный выпуск мемоморфов с предустановленными, профессионально пережитыми воспоминаниями? Это позволит вам начать пользоваться аппаратом без риска, связанного с решением выгрузить тот или иной фрагмент собственной памяти. Проведённые нами тесты свидетельствуют, что, освоив работу гаджета и получив удовольствие от чужих высококачественных воспоминаний, пользователи более осознанно подходят к отбору своих избранных моментов. Мы стремимся к тому, чтобы ваш экспириенс смемоморфом был максимально комфортен.

На сегодняшний день нами разработано три комплекта интегрированных воспоминаний для линейки «Мемоморф+». Они сформированы так, чтобы удовлетворить запрос представителей разных целевых аудиторий. Как и всякий новаторский аппарат, мемоморф быстро обрёл популярность у самых молодых пользователей. Мы горды этим и считаем своим призванием сделать жизнь подрастающего поколения более счастливой. Поэтому один из трёх комплектов, который мы для вас подготовили, – это комплект «Мемоморф+Детский». Он содержит восемь сюжетов, которые с предельным уровнем искренности пережили ведущие актёры-запоминатели современности. Часть фрагментов носит развлекательный характер и позволит вашему ребёнку пережить увлекательные сказочные приключения, другая же часть – терапевтическая, она поможет юному пользователю расслабиться и справиться со стрессом, которого, к сожалению, сегодня в детской жизни всё больше и больше.

В состав комплекта «Мемоморф+Детский» входят фрагменты:

• Путешествие в страну эльфов;

• Супербыстрые горки;

• Планета арифметики;

• Полёт на добром драконе;

• Ласковый щенок;

• Колыбельная вуютной кроватке;

• Ожившие кукольные друзья;

• Мамино молочко.

Подарите ребёнку счастливое детство!

Обо всех подробностях иусловиях предзаказа вы можете узнать у наших операторов и на странице компании «Мемория».

Убедить его, что со временем боль утихнет | что он вовсе не приговорён к повторению родительских жизней | что он вырастет талантливым и умным, поступит в университет и у него будут все шансы попасть в самую настоящую научно-исследовательскую лабораторию | он сможет с успехом заниматься своим делом и забудет, что детство вообще бывает | и даже отчаянная страсть к бросившей его сестре (пришлось бы рассказать и про её предательство) когда-нибудь пройдёт. Жаль, мальчик был всего лишь отражением и покинул меня сразу, как только театр запустил последний

|поворот зеркал|

большая мёртвая собака опять настигла меня. Такая же, как в сегодняшнем сновидении: заляпанная грязная чёрная шерсть, распахнутый гнилой живот, травянистая слепота, окровавленная пасть с пузырящейся алой слюной. Какого чёрта ей от меня понадобилось? Я отдавал себе отчёт, что любому на моём месте должно было быть страшно. Но ведь я давно уже свёл с собаками все счёты, да и после той пляски отражений, что наблюдал я в этом жестоком | интимном театре, разве могло какое-то дохлое животное произвести на меня впечатление? Я был эмоционально выхолощен, и в этом апатическом припадке даже не подумал отвернуться от поганого отражения – лишь невозмутимо смотрел в одну точку, где-то над левым ухом псины, и гадал, когда та соизволит уйти (убежала же она тогда во сне). Но большая мёртвая собака только легла на вспоротый живот, положив лапы под голову. Я ждал, ждал абсолютно спокойно, ничего не ощущая | ничего, я разве что слышал один протяжный звук, едкий, хуже царапанья по стеклу – звук, которому соответствовала ядовито-зелёная нота злости. Но эту злось испытывал не я – с чего бы мне злиться на иллюзорную, к тому же и так подохшую тварь, – это была чужая злость, её чувствовал кто-то другой. Звук не унимался, но и не усиливался. Псина всё лежала, кровавая лужица растекалась под ней. Остановки аттракциона мы дождались вдвоём. Изображение в особом зеркале начало обесцвечиваться и трепетать, мутная белизна, впрыснутая с краёв, распространилась по всей поверхности. Собака утонула в этом молоке. Без двух два.

Отвернувшись от зеркала, я без удивления обнаружил, что один из соседних осколков ничего не отражает, а занавешен малахитовой шторкой. Отодвинув её, шагнул вперёд и попал в самый первый коридор, по которому мы со Львом продвигались ещё до представления и где висевшие на стенах рефлекторы знали толк в милых и безобидных шутках. Мимо меня размеренно прошёл тот пожилой незнакомец, что не успел к началу выступления и продолжал смотреть на всё с прежней кислой миной, точно с самого прихода в театр его так и не оставляло чувство какого-то недочета, какой-то неполноты ощущений. Я двинулся за ним, и очень быстро мы вернулись в психопатичное фойе, где уже ждал непоцарапанный Лев. Мадам Наполеон, заботливо поглаживавшая мальчика по голове, поспешила ко мне, взяла под руку и отвела в сторону.

«Я должна сказать вам, что мне очень жаль».

«Жаль?»

«Такого с зеркалами прежде не было, они никогда не прибегали к насилию».

«Вы что же, следили за мной и всё видели?»

«Нет, нет, я не видела ничего, но я знаю, что там произошло. Этого не должно было случиться, и я надеюсь, что больше такое не повторится».

«Почему? Может быть, мне привиделась истина, о которой вы так настоятельно твердили».

Последние слова, казалось, задели её, и теперь она принялась гладить уже меня – сочувственно, по плечу.

«Если я что-нибудь смогу для вас сделать, чтобы загладить вину, просто скажите. Может быть, не сегодня, а когда-нибудь потом. Вот, возьмите визитку. Я буду ждать вашего звонка».

Мы простились с хозяйкой театра и устремились из «Рефлексии» в жизненный мир.

Под лаковым голубым небом с прежним торопливым ритмом передвигалась по освоенным пространствам закодированная городская жизнь. В неостановимых реконфигурациях тел, в сотнях жестов, которые можно было бы счесть за полунамёки, в совокупности вечностей, записанных на камеры слежения с самых разных ракурсов, скрывалась, наверное, какая-то подброшенная моему уму загадка, но она так и осталась несформулированной, не то что решённой. Первым делом нужно было выбрать, где пообедать, – но между двумя десятками близких к театру общепитов я не видел никакой существенной разницы, поэтому предоставил выбор Льву. Мне были безразличны и вывеска избранного заведения, игравшая словами (голос/голод), и фальшивая официантская улыбка, и будничная болтология тоскливого обеденного часа, и безвкусная и чересчур приставучая музыка, буквально навязывавшая свою весёлость даже самым угрюмым поедателям.

«Начальник меня заколебал своими капризами…» «Она такую свадьбу закатила, что пришлось в кредит влезть…»

«Девушка! Ещё кофе, пожалуйста…»

«В общем, мы решили не звонить друг другу месяц, а потом встретиться и решить, как нам быть дальше…»

«Эй, девушка! У меня косточка в вишне, я чуть зуб не сломала! Где это видано!»

Как подобает поступать добрым дядям, я позволил племяннику есть всё, что захочет, сам же довольствовался скромной порцией кремового супа с лжедневными охладками (я тоже умею играть словами) и чайничком терпкого брюхоногого чая. Одиннадцать минут третьего.

Приглядываясь ко Льву и общаясь с ним за угловым столиком кафе (мальчик был очень говорливым, и, если бы не сигматические дефекты речи, ему можно было бы пророчить карьеру ведущего или журналиста), я окончательно сформулировал для себя то странное качество, которым обладал этот ребёнок. Несмотря на ранимость и пугливость, после любого аффекта Лев возвращался в состояние вдумчивости, стоической сосредоточенности, как если бы пережитая эмоция не затрагивала некий более основательный пласт детского существа, который и определял в действительности его настроение. Через эту невозмутимость, как через батискафный иллюминатор, открывалась какая-то колоссальная глубина. Из-за этого мне всё время начинало казаться, что я совсем не узнаю Льва, что передо мной совершенно новый мальчик. Хотя весь ужас моего положения состоял как раз в том, что это был всё ещё тот самый мальчик – сын моей сестры, гарантия её несвободы. И всё-таки, если он действительно видел вакхическую сцену с участием собственной матери, то эта заноза застрянет в его взоре навеки. А вдруг он расскажет об увиденном Ариадне? Но опять – когда я с требуемой аккуратностью попытался заговорить с племянником об этом, он продемонстрировал очаровательное простодушие и ничего больше.

«Да, это нам покафали прямо фильм уфафоф! Но мне уфе не фтрафно. А фам?»

«Нет, Лев, мне тоже нисколечко не страшно».

Сказать по правде, хотя театр буквально вывернул меня наизнанку, после возвращения оттуда от моих переживаний ничего существенного не осталось, кроме некоторых вполне прагматичных мыслей. И мир вокруг представал лишь машиной по навязыванию лишних ощущений, от которых я отбивался, концентрируясь на этой прагматике. Всё это напомнило мне принцип, по которому живёт эолидия – обворожительный морской моллюск, покрытый множеством пухленьких выростов, соединённых каналами с его печенью. Питаясь ядовитыми кораллами, эолидия переваривает всё, кроме самого яда. Она сохраняет его, переносит в свои выросты – и использует, когда нужно отбиться от хищников. Так и я, быстро переварив эстетические впечатления от выступления и аттракциона, кристаллизировал главные вопросы: что позволило архитектору сделать зеркала живыми и мог ли человек уподобиться им? Впрочем, про племянника тоже не следовало забывать —

«Лев, расскажи мне ещё что-нибудь про свою школу».

– а кроме того, был у «Рефлексии» и ещё один эффект. Как у любого разумного человека, у меня имелся особенный подзамочный наборчик воспоминаний – не тех даже, что нужно прятать от окружающих (тут коллекция моя и впрямь была выдающейся), а тех, что сознание убирало подальше в первую очередь от себя самого. В наборе не обязательно хранились лишь постыдные факты и вопиющие преступления против морали – зачастую воспоминания отправлялись туда из-за какой-нибудь мелочи, несовпадения, некомфортной детали; такой детали, которая не позволяла стереть событие начисто. Попросту же переписать воспоминание и подменить деталь, как делают обычные люди, обожающие обманываться, – так действовать я не умел. Ведь я всегда, абсолютно всегда запоминал вещи именно такими, какими они случились на самом деле —

«Ладно, я фам раффкафу, но фы Маме не гофорите…»

– так вот, после театра замочек внутреннего тайника, по-видимому, поломался, и memoriae non gratae стали покидать свою темницу. Но внимание моё они как бы и не захватывали, а протекали себе мимо ничего не значащим ручейком, и я в это время преспокойно функционировал. Пока Лев рассказывал, что даже в загончике для богатеньких и чистеньких деток, куда засунула его мать, сталкивается с теми издевательствами, какие прекрасно знакомы всякому пережившему школу —

«…ефть у наф один мальфик-какафка. Он кафдый день ко мне прифтаёт…»

– я продолжал выполнять роль цивилизованного собеседника, объяснял Льву, что любому из нас рано или поздно приходится повстречать своего мальчика-какашку, но также внимательно наблюдал за тем, как он уплетает фруктовое пирожное, и параллельно кое-что вспоминал. Я всегда был любознательным ребёнком, и мой интерес к самым удивительным проявлениям мира выбить никому так и не удалось. Чему тут удивляться: выбить можно нечто твёрдое и прочное – я же в основном интересовался обратными процессами. Ускользание. Размягчение. Проникновение. Разложение. Это были мои общие детские увлечения – к более конкретным вещам, например морской биологии, я склонился уже потом и скорее под влиянием сестры (я во всём слушался мою героиню). Так, сначала у меня возникло только не очень определённое чувство зависти по отношению к обитателям моря (кто не восторгался способностью мурен ловко прятаться в расщелинах на океанском дне или умению скатов убивать добычу с помощью электричества), а при потворстве Ариадны я научился канализировать эту зависть в плодотворный школьнический интерес —

«…а как-то раф он нафёл яферифу, оторфал ей лапки и фкафал, фто это я…»

– к сожалению, некоторые интересы преследовать было сложнее, чем другие. Но вот однажды, в тот самый год, когда сестра поступила в университет и освободила нашу комнату, мой класс отмечал день рождения ученицы (пухлая скромняжка по кличке Мимоза, она через год забеременела), и всем на этом празднике созревания полагался кусочек торта. Решив удовлетворить одно из своих давних влечений, я выдумал себе больной живот и продемонстрировал ровно такую степень нежелания никого утруждать, что самый большой кусок торта положили в одноразовую пластиковую коробочку и отпустили меня с ним домой. Там я смог устроить небывалый эксперимент, которому сестра никогда бы не позволила состояться. Торт я спрятал в ящике письменного стола, за которым раньше мы по очереди делали уроки. Я не собирался его поглощать ни позднее вечером, ни даже на следующий день. Мне хотелось наблюдать за тем, что с ним будет происходить —

«…и теперь меня ффе мальфифки обфыфают педиком…»

– на протяжении нескольких месяцев я проводил своё на тот момент самое значительное исследование. Первые изменения коснулись верхнего слоя – лимонного желе. Сначала оно покрылось тонкой сахаристой плёнкой и немножечко вздулось. Затем в ряде мест по краям плёнка начала рваться, и потерявшая былую студенистость масса растеклась по поверхности жёлтого пенистого мусса и апельсинового бисквита. Я продолжал наблюдения. Первая плесень осторожничала. Небольшая серо-голубая колония обжилась в котловине осунувшегося желейного слоя. Кое-где на бисквите стали возникать племена белых точек, со временем они объединились в поселения и развели уже другую, мшисто-зелёную живность. Зелень распространилась по всему нижнему уровню и прекрасно распушилась. Тортик всё больше походил на недооформившегося лесного духа: сверху рыжеватая липкая масса с голубым цветком, в середине костяная белизна, а внизу шикарная шерстяная юбка, в которой завелись крохотные насекомые. Ежедневно перед сном я заглядывал в стол и вдыхал великолепные, тошнотворно-приторные фруктово-ванильные запахи. Чем интенсивнее скукоживался, оседал и населялся мелкой живностью мой исследовательский объект, тем больше мне казалось, что, открывая очередным вечером ящик, я как будто демонстрирую лабораторию чудес высокопоставленному гостю, эдакому другому мне. Гость восхищённо взирал на плод подростковых трудов, боготворил меня и мой талант, и иногда я даже позволял ему прикасаться к мягкой клейкой массе одним мизинцем, и потом мы вместе беззвучно смеялись от радости, которую может подарить только разделённая с кем-то тайна —

«…а ефё, когда наф уфитель утонул, ффе фтали про меня гадофти фептать…»

– возможно, если бы мой эксперимент завершился естественным образом, я бы когда-нибудь сумел его позабыть. Но случилось другое – как-то раз, придя домой, я обнаружил, что ящичек пуст, абсолютно пуст и безобразно чист. Это могла сделать лишь мать. Следующие дни я провёл в постоянном страхе, что сейчас она войдёт или позовёт меня и устроит изнурительный суд – наверняка же решила, что я (ёбаный остолоп, сраный идиот, мелкое ничтожество, нытик позорный) притащил кусок торта, позабыл про него и тот сгнил. Но мать так ни разу и не завела об этом разговор, была со мной строга не больше обычного. Если подумать, она стала гораздо реже оскорблять и наказывать меня с той поры, как из квартиры сбежала Ариадна. У меня возникло предположение, будто матери хотелось, чтобы я и после школы остался жить с ними или по крайней мере вернулся к ним после университета —

«Объясни, пожалуйста, что за гадости?»

– вдруг у неаккуратного посетителя кафе упал на кафель столовый нож, тяжёлый звон – ив камере-обскуре памяти сменилось изображение. Катушка времени быстро-быстро закрутилась назад, год, два – три. Родители спьяну сцепились между собой, мы с сестрой спрятались в засаде и пикнуть не смели. На кухне что-то упало, две минуты бесперебойного мата, толчок, стук. Мать выскочила в коридор, захлопнула кухонную дверь. Отец с двух ударов снёс дверь с петель. Сестра прошептала мне, что я ничего не должен бояться, она меня защитит. Мать завопила. Звон разбитого стекла – в коридоре всегда висело зеркало. Мать с каким-то восторгом закричала, что у неё идёт кровь. Отец позвал Ариадну. ИДИ СЮДА. Мать была без сознания, пришлось вызывать скорую. Её оставили в больнице: сотрясение мозга, перелом, порванное веко, застрявшие осколки, выкидыш —

«…. и теперь они футят, фто он фа мной придёт и меня утопит…»

– несколько недель мы жили втроём, и это было, наверное, самое страшное время нашего детства. Отец тогда как будто впервые взял в толк, что мальчик десяти и девочка почти четырнадцати лет – и его дети тоже. Он решил установить отношения с нами и утвердить свою царскую власть. Приказал есть только на кухне и в его присутствии, и пока Ариадна занималась готовкой, от меня требовалось выслушивать лекции о стратегической импотенции футбольных команд, эффективных приёмах вольной борьбы и методологии выстраивания отношений в сиротском приюте (кивая, я неотрывно смотрел на кухонные настенные часы, выполненные в виде увеличенных наручных). Каждому блюду, состряпанному дочерью, он давал содержательную рецензию, разбавленную нравоучениями, вульгарными шутками и великанской отрыжкой. За ужином мы теперь пили горькое пиво (попытка отказаться закончилась плачевно – он допил пивную банку и смял её о мой лоб). Чем дольше отец оставался единственным в квартире взрослым, тем чернее становился его взгляд и тем больше попытки взяться за наше воспитание походили на что-то совсем иное. Как-то раз он, одурманенный настолько, что назвал Ариадну именем матери, заставил нас сесть с ним на диван и включил порнографию; сестра возмутилась и вскочила, чтобы уйти, отец схватил её за руку и притянул обратно – СИДЕТЬ – но она, ловкая и невероятно смелая, снова выскользнула и убежала на улицу. Я же не смел перечить отцу и остался на месте. Во время просмотра он принялся давать отвлечённый комментарий на тему семейных отношений, потом просто удовлетворённо помыкивал, а где-то через полчаса захрапел посреди сцены с миниатюрной блондинкой и двумя анакондами. Вечером следующего дня —

«…но уфитель не флой, я это фнаю…»

– за стеной раздался устрашающий, как раскол земли, взрыв речи: озлобленный крик, безумный смех, неподконтрольная ругань – и спустя минуту отец ворвался в комнату, где я читал принесённую сестрой из библиотеки книгу вымышленных существ, а сама она рисовала за столом. Он прорычал, что мы мешаем ему спать. Мы, давно научившиеся даже дышать максимально тихо, не знали, как реагировать. Понадеялись, что он отчитает нас и уйдёт, но отец хотел вовсе не этого. Он перевёл глаза с сестры на меня. ПОШЁЛ ВОН. НА УЛИЦУ. Не понимая до конца, что происходит, я выскочил из комнаты. Дверь закрылась. Я притворился, что ищу курточку в гардеробе, а сам слушал. Поначалу доносилось только отцовское бурчание, хотя, возможно, сестра ему что-то отвечала. А затем Стоп, почему я об этом дум А затем я услышал её крик, её испуганное «нет», так похожее на вчерашнее. Так вот, что он собира Хватит, я не должен думать об отц —

«…а про то, фто у наф на фкольном дфоре фыроф леф, я фам прафда-прафда не фофрал!….»

– я бросился на кухню, открыл отделение для столовых приборов и схватил нож – небольшой, с десятисантиметровой деревянной рукояткой и чуть более длинным, заточенным на одну сторону лезвием. Щуплым плечом отворив дверь, вбежал в комнату. Сначала я видел почему-то только Ариадну: её окаменевшее лицо, растрёпанные тёмные змееволосы, разорванную кофту. Ненависть, ужас и стыд в зелёном взгляде, когда она заметила меня. Понадобилось семь или восемь вековых секунд, прежде чем в рельефе тёмной скалы, придавившей её нимфеточное тело, я смог различить нашего родителя. Он пытался стащить с неё штаны —

«Отпусти её! Отпусти её или я тебя убью!»

– да, именно это я и крикнул отцу тогда, но он то ли не услышал сразу, то ли не понял, и мне пришлось повторять эти слова: повторять это «отпусти» – такое жалкое, детское, без единого звонкого согласного; «её», на выдохе изуродованное до первобытного «ыйо»; «тебя», похожее на овечье блеяние, но служащее трамплином для самого главного; «убью» – всегда идущее последним, и потому смехотворно звучное и слезливое, а всё-таки выражающее роковую истину мира – почему я продолжаю видеть отца —

«Отпусти её или я тебя убью!»

– но всё-таки он обернулся. Что с ним в тот миг случилось? Что именно он увидел? Мальчишку с похожими чертами лица, держащего нож дрожащими руками (обеими, как меч; я так боялся его выронить) – нож, который, если и не сломался бы о его крепкий торс, вряд ли мог причинить серьёзный урон. Или он в своём порождении рассмотрел собственное горькое сирое детство? Или просто понял, что же такое он пытался натворить, на кого набросился? Но на Ариадну отец даже не взглянул. Медленно поднялся, двинулся ко мне – и видел, видел, как мне страшно, как я еле держусь на ногах, – и осторожно обошёл меня, не смотря на нож, не уводя пьяных глаз от моего лица, – и больше никогда, никогда он не пытался сделать ничего подобного. Я прогнал его. Прогнал чудовище. Я спас сестру. Как же так вышло, что в тот великий момент она не полюбила меня раз и навсегда —

«…ой, дядя, фы ф порядке?….»

– тут только я осознал, что эта картина полностью заслонила Льва, что я не отвечал ему или даже пробормотал лишнее. Нужно срочно остановиться, сказал я себе, срочно остановиться – и опустил руки под стол, больно защипал кожу выше запястья, готовый едва ли не содрать её – и содрать клейкую ленту, как будто налепленную на рот, – и заговорить, абсолютно спокойно, как ни в чём не бывало —

«Прости, Лёва. Задумался что-то. Можно я буду звать тебя Лёвой?»

– мне вновь удалось побороть себя. Последнее, что я успел припомнить, – когда мать вернулась из больницы, она стала страшнее прежней, и совсем не из-за исцарапанного лица. В том, что произошло с ней, мать почему-то винила не отца, а нас. Три года до отъезда Ариадны она изводила нас почти ежедневно, когда вообще могла отличать реальность от бреда.

«Конефно мофно!»

Чай я так и не допил. Мы вышли из кафе. Нужно было оставаться настороже. Память не должна разгуливать без намордника. Без пяти три.

Мы отправились побродить в соседний, достаточно крупный сквер, полный лишних тел, хотя табличка у входа рекомендовала совершать прогулки вечерами, обещая, что в темноте здешние растения светятся – видимо, таков был эффект серебристой полироли, чьё применение я отметил ещё на въезде в город. SZ продолжал производить на меня самое неприятное впечатление, раздражая и даже угнетая прямо-таки каждой своей деталью, но особенно бесчисленными камерами, из-за повсеместного присутствия которых я скоро начал ходить по скверу, где в этот момент зацветала черёмуха, исключительно с опущенной головой, как горемычный катоблепас. Подсчитанность и подконтрольность – таким следовало сделать городской девиз и выгравировать его на каждом строительном блоке, думал я. Лев же не ощущал никакой дисгармонии, по крайней мере на вид, его всё воодушевляло и впечатляло, а особенно троица белошкурых белочек, без какой-либо опаски приближавшихся к гуляющим. На наблюдение за ними мальчик потратил почти десять минут. Впрочем, были ли эти животные настоящими, а не кибернетическими, виртуальными или какими-то там ещё – я сказать не мог.

Единственной задачей моей опущенной головы (кроме избегания столкновений с прохожими) было тайное подглядывание за мальчиком и потенциально сомнительными персонами. Из-за камер и общей атмосферы этого города мне казалось, что на нас всегда была уставлена как минимум одна лишняя пара глаз. Не следил ли за нами тот несвоевременный модник средних лет в шляпе, проглотившей слона? А эта девица в очках, читавшая книжную голограмму? А целая пятёрка детей в звериных масках? Две обезьянки, тигрёнок, мышка и, самый маленький, змеёныш – насчёт последнего я испытывал особенно сильные сомнения. Вон тот влюблённый придурок, снимающий, как его пассия старательно выворачивает линии и округлости в попытках соответствовать образам из подборки лучших поз для женской фотосессии,

Тысячелетиями складывавшаяся патриархальная структура человеческого общества привела к тому, что даже после получения гражданских и политических прав наравне с мужчинами женщины всё равно остались систематически дискриминируемой иугнетаемой группой. Неравноценная оплата одинакового труда, стеклянный потолок в большинстве карьерных областей, насилие по гендерному признаку, мизогиния публичной сферы, а также многочисленные сексистские стереотипы в повседневной коммуникации – всё это актуальные проблемы нашего времени, требующие незамедлительных решений. Женские голоса должны быть слышны, ини в какой сфере женщина не должна чувствовать себя человеком второго сорта.

Гендерное равноправие – одна из ключевых ценностей компании «Мемория». Анализ данных об использовании мемоморфа показывает, что пользователи, идентифицирующие себя в качестве женщин, на 16,92 % чаще чувствуют неловкость и неуверенность при принятии решения о выгрузке воспоминаний. Также на 17,82 % выше число респонденток, которые признавались, что не до конца понимают механизм работы аппарата и в связи с этим испытывают различные немотивированные страхи. Хотя статистика компании убедительно свидетельствует, что мемоморф входит в тройку самых безопасных высокотехнологичных гаджетов современности. Неслучайно, что ни одна из немногочисленных жалоб на работу аппарата не была удовлетворена в ходе судебных разбирательств.

При разработке пакета предустановленных воспоминаний, нацеленного на самую широкую женскую аудиторию, мы особое внимание уделяли тому, чтобы эти фрагменты могли помочь женщинам ощутить собственную значимость, почувствовать уверенность в своих силах – но также расслабиться и отдохнуть, позволив себе освободиться от тех многочисленных задач (известных как невидимый женский труд), выполнение которых до сих пор общество необоснованно на них перекладывает.

В состав комплекта «Мемоморф+Женский» входят восемь профессионально пережитых воспоминаний:

• Ловя восхищённые взгляды;

• Ты на спортивном пьедестале;

• Бесстрашная наездница;

• Красная ковровая дорожка;

• Прогулка уморя;

• Выбирай что хочешь (шопинг-отрыв);

• Сюрприз от таинственного незнакомца;

• Ты можешь всё – час в мужском теле.

Благодаря мемоморфу ты перестанешь стесняться быть женщиной!

Обо всех подробностях иусловиях предзаказа вы можете узнать у наших операторов и на странице компании «Мемория».

– это он просто в силу своей тупости направил камеру в мою сторону? Двадцать две минуты четвёртого.

Чувствуя, что напряжённая шея моя начинает затекать, я приземлился на омерзительно удобную скамейку, где уже сидел щупленький пожилой человечек, похожий на постиранную, но не отмытую от желтизны простынь. Глазки у него были маленькие и тёмненькие, как две дырочки, и растерянно хлопали – он точно искал кого-то в скверной толпе, но также и понимал бесполезность этого поиска. Трясущаяся рука с бурными реками вен опустилась в карман потрёпанной лёгкой курточки и достала оттуда сиреневый телефончик. Приблизив его почти к самому носу, человечек набрал чей-то номер. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Голосовая почта —

«Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста… Позвони мне…»

– он твердил это через одиночество и тоску, которые, должно быть, давно превратились для него из чувств в участь; напрасный звонок в никуда старик делал множество раз, я слышал это в его словах, в его готовности повторять одно и то же, скорее ради собственного успокоения, чем в целях переубедить адресата, кем бы тот ни был. Вокруг настырно смеялись тела; напористо пиликали гаджеты, многие из которых наверняка вскоре научатся или уже научились угадывать хозяйские мысли не хуже зеркал из «Рефлексии»; генерировали мелодические зарисовки механические птицы, останавливавшие пение для рекламного объявления. Страдающий рядом со мной человеческий манускрипт не нарушал установленного в городе порядка, но всё-таки мог служить напоминанием, что любое сияющее улыбками будущее отбрасывает хоть какую-то тень, и в этой тени можно остаться наедине с собой, разгадывать несформулированные загадки мира, устало и неторопливо дышать (и задыхаться). На этой обнадёживающей мысли я поднялся с лавочки и направился к племяннику. Двадцать семь минут.

Не успел я даже спросить, когда его отец собирается за нами приехать, как в кармане у мальчика зажужжало. Он достал небольшое круглое устройство, похожее на игрушечный компас; дрожащий корпус был оранжевым, экранчик сверкал разнообразием красок. Лев отключил цветастую вибрацию, истолковал сообщение и показал на выход из сквера.

«Телефон мне ефё не рафрефают нофить, а по этой фтуке меня ффегда мофно найти».

Спустя четыре минуты мы уже тонули в кожаных сиденьях капитанского внедорожника. Расстояние между передними местами и нашими будто ещё выросло. Капитан оказался каким-то даже слишком бодрым и весёлым, галстук его был ослаблен, воротник расстёгнут. Но с водителем у него произошла не подобающая двойникам рассинхронизация – тот, наоборот, был хмур, задумчив и чем-то серьёзно обеспокоен.

«Ну чё, нормально у вас всё прошло?»

«Так тофно!»

«Да, всё хорошо…»

«Ща короткую остановку сделаем,

потом заглянем к мальчикам – и домой».

Каких таких мальчиков он имел в виду, я не понял. Когда мы отъезжали, мне почудилось, что я с далёкого расстояния вижу того одинокого беднягу, снова приложившего телефон к своему похожему на дохлый эмбриончик уху. И, может быть, вопреки всякому правдоподобию, в этот раз некий голос ему всё-таки ответит, и это будет тот самый любимый голос, и лицо человечка просветлится, и окажется, что история его ещё не закончена, а только остановилась посидеть на лавочке… Нет, не окажется. Я отвернулся в салон. Водитель беспрерывно постукивал по рулю толстыми пальцами и беззвучно матерился. А когда начальник решил его приободрить, буквально взорвался —

«Блядь! Блядь! Вы же знаете, что за

такую статью на зоне ждёт!»

«Да не волнуйся ты так, ей никто

не поверит».

– Лев насторожился, и я решил отвлечь его, ожидая, что сейчас два амбалопитека, чья речь растеряла даже утреннюю бандитскую поэтичность, совсем уж разойдутся в неподобающих разговорах (у меня как-то естественно возникло желание позаботиться о мальчике). Тем более кое-что произошедшее в театре я надеялся хоть как-то разъяснить.

«Лёва, скажи, пожалуйста, ты ведь не в первый раз видел эту девочку в театре? Ну, у неё ещё рука повреждена…»

«Ну да, я её фнаю…»

«И, ёбанный в рот, тёлки же любят,

когда жёстко, разве нет? Нормальная

тёлка только этого и хочет! А эта, блядь, —

так я не буду, этак не хочу!»

«Она разве из твоей школы?»

«Нет, не иф моей…»

«Так-то оно так, но по ебалу ты зря

ударил. Бабу нельзя по ебалу бить. И по

животу. Я вот у своей лицо никогда

не трогаю. Это красота всё-таки,

божественная хуйня».

«Тогда откуда же ты её знаешь?»

«Профтите, но Мама мне фапретила про неё гофорить…»

«Ну а что, а что если эта шмара проболтается?»

Капитан достал телефон и сделал свободной рукой непринуждённый жест, показывая, что в его силах решить проблемный вопрос одним звонком.

«Ща с Шестерёнкой всё улажу.

Слышь, ну хоть отсосала-то нормально?»

«Да так, на троечку».

«Во даёшь. Отличился в жарком

деле. Алло? Алло? Здорово, братюня!.. Да

ничё, ничё. Тут такое дело. Одна из твоих

девочек решила выебнуться, грозит заяву

накатать. Не, не на меня, на старпома

моего…»

Я поймал капитанский взгляд в стекле заднего вида. Как будто только сейчас поняв, что мы со Львом всё это можем слышать, он подал знак водителю, и внутрисалонная перегородка закрылась. Тридцать восемь.

Выпытывать у племянника объяснение его таинственного знакомства я не собирался – решил, что, если представится возможность, выясню напрямую у сестры. Я стал ощущать, что само наблюдение за ним и паттернами его движений доставляет мне немало удовольствия: помаргивание широко расставленных зелёных глаз, наклон детской головы под определённым углом, бессознательные подрагивания пальчиков, моменты, когда ему не хватает воздуха и он приоткрывает рот, – постепенно я вычленял для себя привычки его тела, которые подтверждали, что этот мальчик неизменен. И в машине, и в сквере, и в кафе, и в театре, и в доме, и у озера, и в саду – всё это был один удивительный Лев. А я? Способен ли я был на такую неизменность? Нисколько – подлинным образом я существовал теперь в промежутках между теми ситуациями, в которых вроде бы оказывался действующим лицом. Из этих промежутков автоскопический надзиратель отсчитывал, когда и где начинает во мне пробуждаться, беспокоиться и бесноваться моё живое существо. Поэтому меня так волновал вопрос о том, кто был мной встречен случайно, а кто нет; и что было случайно увиденным, а потому запутывающим мой разум, а на что я действительно должен был обратить внимание. Взять этот холодный и высокомерный город, который мы теперь покидали, – я многократно фиксировал, как что-то действовало на меня раздражающе, пытался расшифровать этот знак, но всякий раз подобное чувство при должном рассмотрении обнаруживало свою фальшивость. Это было не настоящее раздражение, а лишь синоним его; настоящее же за эти два дня захватило меня только однажды, спонтанно – когда вчерашним утром ко мне прилипла привокзальная попрошайка, – но так, что я до сих пор улавливал вибрации этого раздражения, особенно в детских голосах и фигурах.

Пока мой разум перелистывал каталоги недавних переживаний и оставлял на них маргиналии, Лев, хоть и включил на дисплее очередной мультфильм, чаще отвлечённо разглядывал правую ладошку, время от времени надавливая пальчиком на разные точки на флексорных линиях. В пятьдесят две минуты автомобиль, вырвав нас обоих из объятий самосозерцания, остановился на обочине – напротив поля, где велись лесозаготовки и стройка (я вспомнил, что мы проезжали это место утром). К автомобилю заторопился медноволосый усач в салатовом жилете поверх клетчатого костюма. Со своего места я увидел только, как он подошёл к капитанской рубке и завёл разговор через опущенное стекло. По-видимому, депутатишка, с которым я формально породнился через сестру, имел здесь какую-то выгоду. В ходе разговора лапища Капитана протянула усачу конверт, потом ещё один. Не зная, как долго мы будем стоять, и порядком заскучав, я предложил Льву научить меня пользоваться дисплеем, имевшимся и на моей стороне салона, и мальчик с готовностью принялся просвещать меня относительно богатства его функций. К тому моменту, когда я отделил в его инструкциях мух от мертвецов, вставил наушники и приготовился искать, что бы посмотреть, спрятавший конверты усач поплёлся обратно, а автомобиль двинулся с места. По краям трассы, как прежде, стоял неспокойный лес. Что ответила тогда, в театре, моя таинственная девочка? Она пошла погулять в лесу? Зачем? Кто за ней всё время приглядывает? Я отбросил эту мысль и включил на дисплее первую показавшуюся хоть сколько-нибудь занимательной передачу. Но сперва пришлось просмотреть три рекламные вставки: мне предложили взять кредит по уморительно низкой ставке, купить сексуальное нижнее бельё и записаться к врачу на бесплатный приём. Четыре ноль четыре.

«…Здравствуйте. С вами „Хорология“—шоу о времени, измерениях его, дивной и тайной его природе и, конечно же, его парадоксах. Гость наш сегодняшний, и добавлю на усладу, что и мой светлый друг, Иоганн Веймар – мыслитель и искатель, чей приезд в нашу печальную степь стал несравненным событием для всего учёного сообщества…»

В старинных креслах сидели напротив мужчины одного примерно полувекового возраста. Живоречивый твидовый ведущий походил на доброго подслеповатого чёртика, в круглых очочках с чёрной оправой, с таким здоровенным лбом, что на нём можно было вытатуировать карту мира, и ещё осталось бы место для пары иномирных закутов. Представленный гость мало напоминал учёного, а больше поэта, художника или другого знатока нечеловеческих гармоний. Он был аккуратно подстрижен, гладко выбрит и одет с иголочки, но за широкой и вполне искренней улыбкой я почувствовал ту густую топкую грусть, что хорошо знакома была и мне самому. Гость говорил с сильным акцентом, делал паузы, чтобы подобрать слова, и иногда в такие моменты в его взгляде появлялась почти детская печальная мечтательность.

«…Ганс, дорогой, как далёк твой прошлый приезд. Сколько годков пробежало?»

«Эмм. шесть, кажется. Да, шесть. Я очень. радуюсь быть здесь».

«В закулисье ты сказал: я отправлюсь исследовать земные разломы. Поведай зрителю, который не знает многого, что за ниточка связывает ход времени и сыру-землю…»

Студия была заполнена самыми разными моделями часов: украшенный рыбьими фигурами хронометр в серпентиновой шкатулке; грифельная доска с часоминутной схемой, меняющейся будто по воле призрака; фарфоровая кукла восьмилетнего мальчика в полный рост с циферблатом вместо лица; часы в форме утёса, на котором встал на дыбы позолоченный конь, еле удерживаемый всадником; семейство изворотливых маятников, показывающих время пересечением своих теней; позолоченная человеческая ладонь с ножницами в качестве стрелок; висящий на стене поезд с часами на каждом вагоне. Это напомнило мне о притворявшейся часовым магазином комнатушке театра, через которую я прошёл по пути к аттракциону. Хотя здешнее собрание измерителей было куда более примечательным.

«…и в этих районах фиксирована… эмм. частотность темпоральной аномалии. А, как тебе известно, я выступаю за то, чтобы. да, чтобы аномальность видеть как чистую форму времени, время как таковое».

«Покуда этакие временные аномалии приметны и известны, опиши их, будь добр».

«Возьмём для примеров, что. событие инвариации. Какое-то событие варьировано так, как если бы оно. эмм. происходило одновременно или почти одновременно с собой, то есть одновременно дважды. Но это раздвоение существует короткий период, и одна из вариаций. сгорает тем или иным образом…»

Я не знал, когда сделана запись передачи, и даже не был уверен, что присутствующие на ней до сих пор живы, но меня это не особенно интересовало, я вообще мало вдавался в подробности происходящего на дисплее. Голоса любезных собеседников действовали усыпляюще, но это вызывало не расслабление, а беспокойство, точно что-то шептало мне – если провалиться сейчас в сон, то потом можно и вовсе не проснуться. Автомобиль, между тем, разогнался настолько, что проносившиеся в окне зацикленные деревья я совсем перестал различать. Четыре двенадцать.

«…нам неизвестно сегодня, что… производит такую аномальность, да? Спор идёт про то, происходит ли это складка в. эмм. как бы складка в субстанции времени или, потому что времени. времени больше, чем вмещает один опыт, аномальность производит тело».

«Тело человеческое?»

«Да, животное тело…»

В памяти кто-то ухватил меня за щёку и больно задёргал. Мать? Нет, это какая-то чужая пьяная тётка, третий день ошивавшаяся в нашей квартире. Сейчас я мог её и поблагодарить – жестокая рука сняла сонливость, позволив лучше различить происходящее за окном. На древнем зелёном папирусе леса мне виделись письмена, столь же неясные, что и на дверях в театре. Что это – сообщение? Инструкция? Машина гнала, смазывая строки. Лес преследовал меня – или учил преследовать? Всё больше я убеждался, что история моей любимой зеленоглазой сестры и её зеленоглазого сына имеет непосредственное, но пока не прояснённое отношение ко множеству иных историй, и истории эти буквально вкладываются друг в друга, и порой невозможно определить, какая из них больше и значительней, ведь иголка моей собственной судьбы пронзает их сразу все.

«…Ганс, я зацепиться хочу здесь за один узелок нашего разговора. Ведь линейность, ежели верно я усвоил твою концепцию, – ведь линейность времени, в которую всякий нынче вместо круга верует, сама разве что аномалия и ничего иного?»

«Скажем так… Линия, скажем, – это попытка человека. Да, попытка мифологического человека навязать времени. новую фигуру, так? Но мы не можем. если мы честны с собой. Мы не можем мыслить верность, да, верность времени единственной фигуре».

«Человеческая попытка, говоришь ты. Но вот – человек наш старался, старался, присочинил себе линию, но себя на линейку-то не поставил! К себе-то он отнёсся в религиозном смысле! Как к тому, кто вещи творит. А теперь он сам есть высшая вещь и совокупность вещей, а посему должен бы поставить себя на линию…»

Мне подумалось, что я даже не понимаю, едем ли мы по той же дороге или куда-то свернули. Если по той же, то наверняка мы подъезжали или уже проехали поворот, который вёл к архипелагу усадеб, где был дом сестры. Мы со Львом могли прямо сейчас вернуться к ней, не ехать ни к каким «мальчикам». Я вспомнил, какая сильная обида охватила меня утром, когда сестра заявила, что весь день собирается провести без нас. Но сколько бы обид я ни испытал и сколько бы раз ни почувствовал отторжение от каких-нибудь её слов или действий – всё равно я хотел быть рядом с ней, хотел служить ей, даже унижаться для неё. Как много счастья мы бы испытали, включи она меня в свою семью на самом деле вместо Капитана!..

«…Иными словами, ты спрашиваешь меня, что чувствует мифологический человек в эпоху его. технической воспроизводимости?»

«Ты попал в самое сердце моего вопроса!»

«Это тяжёлые чувства, мой друг… Страх, в первой очереди страх. Страх перед. эмм. общей со-временностью, перед современниками, в которых мифологический человек видит цирковых уродцев. Страх техники. Даже если он пользуется. пользуется техникой, то как бы принуждённо. Мифологический человек уверен, что за пределом современности есть. другой мир, подлинный мир, куда он, куда мы не можем, но должны вернуться…»

Я посмотрел на Льва. Мальчик как будто даже ни разу не сменил позы, и всё так же предпочитал анимационной беготне-толкотне свои ладошки, которые он то крепко сжимал, то приоткрывал и точно проверял, ничего ли не изменилось. Мне бы так хотелось знать, о чём он думал в этот момент. Может быть, он что-то особенное вспоминал? И если да, то что из своих воспоминаний племянник собирался затем упрятать в своей игрушке, которую я сегодня заметил также и у пары-тройки тел из SZ.

Вырастая, мальчики становятся мужчинами.

Но что это значит сегодня, в эпоху пересмотра прежних общественных ролей и формирования новой этики? В прежние времена мальчиков воспитывали так, чтобы блокировать у них все проявления чувств, кроме агрессии. Быть мужчиной означало быть бойцом, солдатом и лидером, которому категорически запрещено демонстрировать свою слабость. Занятые в постоянном соревновании друг с другом, мужчины либо самореализовывались через доминирование, либо оказывались несостоятельными в мужском мире и компенсировали это агрессией в отношении более слабых, в первую очередь женщин и детей.

Отчуждённые от собственной чувственности, мужчины (какуспешные, так и несостоявшиеся) становились рабами идеала маскулинности, который благодаря технологическому прогрессу уже давно потерял свою актуальность. Человечество решило задачи по выживанию и больше не нуждается в сильных самцах, чтобы гарантировать потомство и процветание. Сегодня одна из важнейших задач общества – пересмотреть прежние идеалы и открыть мужчинам доступ к чувственной сфере и саморазвитию.

Компания «Мемория» видит себя частью грандиозного социального проекта по обновлению человека. Нам с большим сожалением приходится констатировать, что, по сравнению с другими пользовательскими группами, аудитория взрослых гетеросексуальных мужчин до сих пор в наименьшей степени была заинтересована в использовании мемоморфа. Несмотря на многочисленные положительные отзывы со стороны именно покупателей-мужчин и на то, что при тестировании аппарата мужчины в среднем показывают более высокий уровень понимания и вовлечённости, спрос на гаджетумужской аудитории на 19,45 % ниже, чем у женской.

Согласно опросам, незаинтересованность в аппарате потенциальные покупатели-мужчины чаще всего объясняли тем, что не понимают, «какой от него толк». Они также признавались, что не видят смысла в обращении к своему внутреннему миру и счастливым моментам памяти. Безусловно, мы имеем дело с последствиями воспитания мужчин в парадигме токсичной маскулинности. Именно поэтому главный акцент при разработке комплекта предустановленных воспоминаний «Мемоморф+Мужской» был сделан на пробуждении мужской чувственности. Мы хотим, чтобы на примере профессионально пережитых чужих воспоминаний пользователи ощутили, как много могут дать человеку возвращённые из памяти образы.

В состав комплекта «Мемоморф+Мужской» входят восемь профессионально пережитых воспоминаний:

• Наблюдая за ней из окна;

• Незнакомка;

• Разбудившая зверя;

• Клуб кричащих;

• Жюстина;

• Венера;

• Маленькие озорные бабочки;

• Радости страсти.

Будь мужчиной – раскрой свою чувственность вместе с мемоморфом!

Обо всех подробностях иусловиях предзаказа вы можете узнать у наших операторов и на странице компании «Мемория».

«…поэтому столь часто нас преследует ощущение неп… эмм. непопадания в нужное время».

«Верно, и я, бывало, такую тоску переживал, и перед сном, и в следующее утро. О чём она говорит человеку?»

«Боюсь, в первую очередь о нашем. консерватизме, о нашей дикости, о неспособности справиться с обстоятельствами. Человеку предстоит. научиться просыпаться каждый день в другом мире. Это может быть мир, где. эмм. как бы перепутано черное и белое, да? Это может. мир, перескочивший на век вперёд. или провалившийся на тысячелетие назад. Наконец, это мир, в который. в котором твоё лицо вдруг оказалось чужим лицом, твой голос – чьим-то ещё голосом, а твой язык – неведомым наречием…»

Четыре тридцать одна. Автомобиль свернул и припарковался, опустилась внутрисалонная перегородка, и только теперь я заметил, что лес оставил нас в покое, что по одну сторону дороги разделось до наготы бездомное поле, а по другую —

«Ну чё, приплыли».

– а по другую возвышался чёрный куб тончайшей стали. Это он вчера заворожил меня, это он был вторым органическим зданием, как их охарактеризовала Мадам Наполеон. Только в это сложно было поверить – если театр действительно был живым и я воочию увидел, как внутри него танцует и играет беспокойное сознание, то это монструозное строение скорее уж выглядело мертворождённым. А всё-таки, как и вчера, куб не был только лишь чёрным, но испускал странное пленяющее сияние.

Из машины я вылез последним, и успел заметить, что Капитан снял свои часы (цвета шампанского, с короной на циферблате) и оставил в салоне; а водитель надел перчатки – и по пути ко входу я несколько раз присматривался к его гантированным рукам, и мне казалось, что у него перчатки точно такие же, как мои, оставленные в карманах плаща. Уже у самых ворот Лев привлёк меня жестом —

«Дядя, будьте офторофны, тут намагнифено!»

– и отбежал к отцу, и тот похлопал мальчика по плечу. У здания были припаркованы ещё порядка двадцати машин – видимо, на них приезжали рабочие; откуда-то из-за угла выехал аквамариновый тягач, нагруженный понятно каким товаром. Буквы над высокими, напоминавшими гробовые крышки воротами предупреждали, что мы попадаем в пространство гротеска и умоисступления —

Мясопорождающий завод «Пасифая»

– но я не сразу понял, что к чему, – дважды перечитал надпись и даже собирался спросить о ней Капитана, когда мою мысль сбила резкая вонь, кислая металлическая вонь, которая залезла в ноздри при размыкании створок, и уже через секунду я ощутил тошнотворную горечь во рту, а Капитан, пожимая крепкую руку угрюмого двух-с-чем-то-метрового охранника, сам заговорил со мной.

«Обычно сюда левые люди не попадают, пропуск нужен, это ж, бля, всё-тки объект государственной важности…»

«Гофударфтфенной фафнофти!»

«…но ты исключение, ты ж семья».

Сказав это, он улыбнулся так, словно хотел меня своей ухмылкой оскорбить. Видимо, ни ему, ни двойнику, ни даже Льву запах смерти и крови не был противен, они к этой вони привыкли (мальчик бывал здесь многократно, понял я). Капитан вступил на территорию завода первым, я – последним, и ничего не успел даже разглядеть, потому что ворота быстро захлопнулись, и мы очутились в полной темноте. Мне казалось, что темнота немного подрагивала, словно по ней растекается дым, и что вдали вроде бы существует какой-то тайный, едва заметный просвет и в нём – тёмно-серые очертания ровных линий, а в остальном взгляд ничего не мог уловить. Я не видел собственных рук, не слышал вошедших вместе со мной, только громкие хлопки и удары, хлопки и удары, и резвое, как у дантиста, сверло, а ещё хриплое удаляющееся гудение: гмммгмммгмммгммм.

«Сейчас-сейчас! Простите, Капитан, я посрать отходил! Хы-хы, се-ейчас…»

Невидимый моложавый голос затянул тот же неестественно низкий гулкий горловой гимн – гмммгмммгмммгммм – и светящийся человеческий силуэт проявился во тьме; люминесценция всё усиливалась, и спустя секунд пятнадцать он стал излучать достаточно света, чтобы взгляду открылась комната, по-видимому приёмная, и рабочий стол с раскрытой тетрадью, где отмечались визиты, и стены, на которых висели плакаты, изображавшие внутренности, мышечное строение животных или приготовленные блюда, с одинаковым красно-чёрным лозунгом: «Мясо – самое важное в жизни человека». Работнику было на вид лет двадцать пять, его тело светило почти безупречной белизной, с небольшим жёлтым отливом; свет проходил сквозь его одежду – он был как самая настоящая живая лампочка. Он указал Капитану на тетрадь, не переставая гмммы-чать, тот взял ручку, а любопытный Лев склонился над столом, чтобы подсмотреть, как цифры и росписи овеществляют призрачное человеческое присутствие и делают его историческим фактом.

Рядом со мной на стене плакатов не было, там висела доска с фотографиями и именами членов совета директоров; что интересно, Капитана среди них не наблюдалось, зато в качестве председательницы фигурировала моя сестра. (Не в этом ли заключался фундаментальный смысл их брака – добропорядочному депутату понадобилась бизнес-представительница?) Отдельно висело фото главного архитектора проекта – я впился в него глазами, зная, что у меня мало времени, запоминая его черты: худое лицо, неизбежные очки, острый нос, усы – а главное, его имя – имя мастера, вырастившего лабиринт зеркал и зачем-то ещё и этот кровавый дворец. Видел ли я его где-то? Его или кого-то слишком похожего на него? Я взглянул на часы – четыре тридцать три. Неужели прошло всего две минуты с тех пор, как мы припарковались у ворот?

Светящийся человек гмммгмммгмммгммм повёл нас через дверной проём по низкому поднимающемуся в гору коридору – ещё чуть-чуть, и тяжело шагавшим взрослым пришлось бы пригибаться, – и по пути нам то и дело попадались заводские рабочие, худые, с гниловатой кожей, курившие и выпускавшие какой-то ядовитый дым, лишь отдалённо напоминавший табак, а может, дело в том, что он смешивался с кровяной вонью, – рабочие сухо здоровались с Капитаном, один даже улыбнулся Льву – губы были в пузырчатых простудных бугорках, – а в остальном они просто наслаждались недолговременным отдыхом, проходившим под стуки, хлопки, удары, металлические взвизги, скрежеты, матерные возгласы, стуки, хлопки, удары, гудящие удары, оглушающие удары и гмммгмммгмммгмм (и его эхо гмммгмммгммгммм, и эхо эха гмммгммгмммгммм, и эхо эха эха гммгмммгмммгммм), – а впереди показался ещё один светящийся человек, едва человек, в общем-то, скорее шевелящийся медицинский экспонат – сплошная мускулатура и высушенная кожа, – и он тоже гмммычал, принял эстафету и повёл нас дальше.

«Эти мальчики – светлячки, сечёшь? Тут такая хуйня, архитектор же был ебанутый, и Сифка наша трепетная бабёнка вышла, даром что не целка. Электричества не признаёт, как попытались провести, так она, блядина, перестала рожать. Ну мы даже по-средневековому пытались натурально огонь разводить, нахуй бля, она и тогда заартачилась. Это вот единственная сработавшая хуйня – музыкальная, так сказать, система освещения».

Коридор, гудящий коридор, освещаемый человеческими лампочками, – из него мы попали в зал с металлическим полом, в зале висела запутанная карта цехов, в зале висела доска с расписаниями и распределениями, в зале висели правила безопасности, в зале висели белые фартуки и прочая спецодежда, по залу ходили тени и ещё один гмммычащий светлячок, и несколько теней направились к нам, по плаксивым металлическим пластинам, и из зала я заметил пять или шесть путей, и из одного, а может, не из одного, выбегали удары, удары, удары, и из одного, а может, не из одного, вылетала свихнувшаяся пила, и в стенах был хруст, и в потолке – летучие мыши шагов и хлопков, а где-то зал обрывался за оградой из трёх толстых стальных труб, и металлическая лестница вела вниз, и вниз, и в ад, а оттуда в единой агонии сливались гмммычание, и мычание, и человеческие оклики, и приказы, а Капитан был говорлив и сам разве что не светился.

«Я, знаешь, всякий раз смотрю на наших мальчиков, и меня прямо гордость берёт за человеческий род!»

«Вы говорите „мальчиков“ – женщины тут вообще не работают?»

«Дружище, шурин, ты чего, нахуй, какой „вы“, я ж сказал, мы с тобой одна семья. Что касается баб – почему же, есть и бабские подразделения, куда, бля, без них. Но они своей бабской работой занимаются».

Снова эти слова о семье, будто он догадался, о чём я думал в машине, – нет, не такой семейственности я желал, не в этом – гммммгмммгмммгммм, удар, удар, удар, удар, гмммгммммгмммгммм – мысль моя потерялась, и Лев куда-то потерялся, я повернулся, а вот он – рядом с капитанским двойником, который нежно, жутко нежно его придерживает, чтобы никуда не делся, дьяволёнок – кто сказал дьяволёнок? – тени выступили на свет, пятеро, из них лишь пара отдалённо смахивали на обычных взрослых людей, один был больше похож на жареную рыбу, жирный пот покрывал лицо, глазки вылупились на мальчика – это он сказал дьяволёнок? – а ещё двое, по уши в крови, были точно новорождённые младенцы, оба лысые и с запертыми глазами, и они поздоровались с Капитаном и двойником и пошли куда-то, наверное умываться или курить в коридор, остальные двое более-менее хомосапиенсов стояли и ждали, когда их неофициальное начальство закончит свою грохочущую даже сквозь удары, скрежеты, визги, забившую уши мясную вонь и гмммгмммгммммгммм речь.

«Я ведь чем люблю это место, блядь? А тем, что оно устроено вот ровно как настоящая страна, почти как наша, только лучше. Тут всё по природе, нахуй! Сверху здесь директорские кабинеты, но из них нихуя не видно, что творится на остальном заводе. Посредине наши мальчишки, настоящие мужики, в поту и муках трудятся на благо народа за ссаные гроши, потому что они подлинные герои родины. А внизу бабьё служит своему призванию, принимает роды и следит, чтоб из этой гигантской пизды лезло только здоровое мясо. Так бы весь мир обустроить, и была бы нехуёвая вселенская гармония, как в святых книгах, прости господи!»

Я вполне поверил, что Капитан и его подчинённые искренне считают эту патологическую картину утопией, хотя похожий на жареную рыбу недоросток зааплодировал чересчур уж лизоблюдски, а двое других подошедших к нам лишь одобрительно кивали, похоже сосредоточенные на более приземлённых материях, и теперь, когда их головы слегка механически двигались, я понял, что на самом деле не оба они немного походят на людей, а просто один из них выглядит совсем по-человечески, а другой – как плутоватая сорока, если бы у тех в моде были щегольские бородки, – и довольный собой Капитан представил всех троих: мелкого звали Шестёркой, и он помогал курировать рабочие и прочие процессы, человеческое существо откликалось на солидное прозвище Туз и решало системные вопросы в отсутствие большого руководства, а сорочье имя (или место в колоде) перекрыл очередной виток гмммгмммгмммгмммм, но на предприятии он занимал своим нешироким тазом должность целого главбуха.

«Туз, знакомсь, эт мой шурин, хочу ему здешние чудеса показать. Так что прикажи разбудить нашего героя».

Туз зыркнул на Шестёрку и мотнул ГОЛОВОЙ – челюсть у него была такая, словно по вечерам он от скуки грыз гвозди, – рыбочеловечек понёсся вниз по металлической лестнице, ухарски, почти подпрыгивая, издавая ногами то плюх, то бам, – светлячок безостановочно гмммычал, громко, почти у меня над ухом, пила устала пилить, удары не уставали колотиться, а хлопки, хлопки, хлоп, хлоп – отдавались в мозгу – как он ночью ухлопал её как он ночью оттрахал её– но Капитану-то что, у него мозгов не было, а только вонючая пасть, продолжавшая отрыгивать в мою сторону значительные слова.

«Шестёрка вернётся, всё покажет, а мы с пацанами будем неподалёку, обсудим дела. Дел тут заебись, уж поверь. Наша страна собирается воевать, брат, по-мужски воевать. Уже есть госзаказы, нам надо запасаться мясом, нахуй. Нам нужны солдаты – настоящие мужики, а не импотенты ёбаные! А армия это что? Это зверина, бля, животное с огромным животом, который нужно наполнить мясом и человеческой, сука, энергией! Сечёшь, какая ответственность на нас хуём повалилась?»

Я посмотрел на часы – четыре тридцать три – и тут возникла уродливая рожица вернувшегося проводника, и, накинув белые, как у хирургов, халаты, вся наша компания разномерных мужчин под топот ног, и звон металла, и для-для-длящееся гммгммммгммгмммм отправилась куда-то, я не видел куда, я искал Льва в детском халатике – искал Льва, нашёл Льва, а рядом с ним всё того же капитанского двойника, или это был сам Капитан, жирное Капитанище, а мы повернули налево, или направо, а потом направо, или налево, и прошли мимо двоих работников в смешных медицинских беретах – волосы у одного были такие пышные и кудрявые, что, сдавленные окровавленной шапочкой, походили на мозг, разбухший после снятия черепной крышки, – а хлопки отскакивали от стен, далёкие и близкие, почти бьющие по щекам, отскакивали от стен, стены были чёрные, или бурые, или зелёные, чёрно-буро-зелёные, грязнотравные, в свете человеческого светильника всё было грязным, отравленным, и мы вдыхали ехидный отравленный запах, и запах усилился, когда мы, минуя левые повороты и правые повороты, и просторную комнату с инструментами – дикими садистскими инструментами, разделёнными на чистые, грязные и только продезинфицированные после проделанной работы, гммммгммгммммгмм – минуя комнату, и повороты, и грохот ударов, и хлоп, хлоп, хлюп, хлоп попали в цех, который Шестёрка назвал – голосёнок и выговор у него были щипучие, точно на раскалённом языке танцевали капельки масла, – плачущим цехом.

«Девощка наща плащет мящом, щистым мящом. Вот, пощмотрите, мящо щивое, тут мягкое, как у ребёнощка, а в щледующем щехе плотное, кощтищтое, на прощарощку. Двещти тыщящ тонн мяща в мещящ, двещти тыщящ! Нещеловещещкая проищводительнощть! Только щ этих двух щехов мы мощем накормить дещяток городов! Одиннадщать даще!»

Просторный, в постоянном движении, плачущий цех в-ы-т-я-г-и-в-а-л-с-я, как язык из дохлой собачьей головы, и по правую сторону в стене были проделаны крупные вырезы, и из них медленно, медленно, но настойчиво лезло сырое, склизкое, сочащееся кровью, подрагивающее, булькающее чёрное мясо, непрерывная масса плоти, похожая на спелую ягодную мякоть, и к родильным дырам подоспевали вооружённые ножовками тела с человечьими головами, руками, туловищами, ногами и охлопывали, опробывали мясную поверхность, хлоп, хлюп, хлоп – щистое какое, щистое мящко, – а потом острые зубчики неслышно впивались в нежную субстанцию, и руки надавливали вниз и вперёд, ножовки разрезали сочные фрагменты, капала кап-кап-кап кровь, и тела уносили мясо на левую сторону, где дежурили у подъёмников другие тела, полки накапливали массу, после чего тела хватались за рукоятки и тянули вниз-вверх, вниз-вверх – гммгммгммммгмммм – работа кипела, мясо поступало в цех, мясо заполняло цех, мясо исчезало, вознесённое для заморозки и переработки, а Капитан выслушивал сорочьи отчётики с высокими процентами, редкими инцидентами, широчайшими перспективами, незначительнейшими замечаниями, и мы шагали по красной от крови плитки мимо красных от крови людей, отрезавших и перетаскивавших чёрное сочящееся кап-кап-кап кровью мясо, и потом путаным путём вслед за потным проводником под пытку хлоп, хлюп, хлоп, и гммммгммммгммгмм, и под призыв пил, уже не тех тихих пил, а пытливых цепных пил, мы вошли в цех с плотным мясом, с жилистым, жирным чёрно-белым мясом, – рыдающий цех, прошипел Шестёрка, – и твёрдое, крепкое мясо лезло из вырезов в стенах нехотя, туго, а когда руки хлопали по нему, раздавались тупые удары, тупые удары тупых тел в тупой работе, непрекращающееся тупое однообразие тупости, и разносилась кисловатая вонь, а пилы, здоровенные бензопилы гудели таким громадным ЖЖЖЖ, что и Капитан не мог обсудить никаких дел, и быстро мы сосредоточились у нового светлячка, почти ещё юноши, совсем уж жёлтенького, с глубоким шрамом на щёчке, но в горлышке у него жарило золотистое горнило гммгммммгммммгмм – и направились вон из цеха, держась левой стороны, потому что с правой брызгала кап-кап-кап кровь, а там – вперёд и налево, и скрип откуда-то, вперёд и налево, и скрежет откуда-то, вперёд и направо, и хруст откуда-то, вперёд и налево, и мы вышли в стальной шатёр, здоровый, как ангар, рассвеченный дюжиной гммммгммгммгмммм, а посреди него – даже не самолёт, даже не артиллерия, а просто – гигантская мясорубка.

«Щмотрите, щмотрите, велищие щеловещещкого духа! Она проищводит фарщированное щащтье! Капитанщкий щыночка, хи-хи, как-то ращ щуть не щвалилщя туда, дьяволёнок!»

Заляпанная громада, многометровая металлическая фигура, похожая на отшлифованного, лишённого мускулатуры дискобола, с массивным мясоприёмником в качестве головы и рычагом вместо отставленной руки, – и с дюжину тел тужились и крутили этот рычаг, и с дюжину тел опускали мясо в приёмник, и с дюжину тел передвигали бак с наваленным змеящимся фаршем и подставляли новый, и с дюжину тел расфасовывали фарш, и дюжина светлячков, а вместе с нашим желтячком – вся чёртова дюжина издавала такое гммммгммммгмммм, что дрожали стены, и мясорубка скрипела, и утрамбовывалось, плющилось, хрустело, сочилось, растиралось, склеивалось в бесконечные плотные плотские нити чёрное мясо – где же Лев, где же крохотный Львёнок, почему я не мог найти Льва – железная улитка крутилась, крутилась, крутилась, пряла мясную пряжу – Туз отчитывался перед Капитаном – куда же запропастился Лев в этот момент, уж не у края ли мясоприёмника – парка крутилась, крутилась, пряла, остановилась, и тело с какой-то алебардой обрубило висящие нити – главбух отчитывался перед Капитаном – да вот же он твой Лев, он при отце, Лев часть отца, он обречён быть частичкой отца – гммгммгммгммгммгмм – я посмотрел на часы – четыре тридцать три – всё ещё четыре тридцать три – время село на мель – мясорубка выворачивала мясо, выворачивала меня, слипались в тонкую окровавленную сопельку все мои ничтожные мысли и чувства, мыслишки и чувствишки, и крохотные людишки в компании юного желтовичка отправились дальше, под скрежет, и хруст, и шум, вдыхая вязкий запах измельчённой и слипшейся плоти, по коридору, вниз по коридору, вбок по коридору, мёртвые голодные лица работников, несущих зубастую пилу, вверх по коридору, вбок по коридору – в новый металлический зал, и из него пути в стороны, и из него пути вниз, и вон там, подсказал Шестёрка, – великая ледяная комнатка, а там – цех для перекрашивания мяса, а там – кабинеты, в которых ваш Папаша Капитан собирает собрания и раздаёт раздачи, – и у двери в Капитанскую – его витрувианский портрет и под портретом подпись – «Совершенный человек».

«Чё, кайф? Ты ещё не то увидишь! Шестёрка, всё им покажи, слыхал, бля? Пойдём, пацаны».

Перед уходом Капитан наклонился ко Льву и что-то ему прошептал сквозь топот шума и исчез за дверью вчетвером с Тузом, главбухом и двойником, а жареная рыбёшка на человечьих ножках, вытирая плавниками мяслянистый пот со лба, повела нас вниз, по звонкой лестнице вниз, вниз и влево, и в цех, а из цеха по лестнице вниз, вниз и влево, и в родилку – в родилощку, выщипал шестёрочный язычок и облизал губки со звуком щп-щп-щп, и юный желтовичок во время гмммгмммгмм подзахлебнулся слюной, кашлянул и

ЗаМиГаЛ миг миг миг, собрался C невеликими своими прометеевыми силами и возобновил гмммычание, низкое горловое – ив тон раздалось мощное отчаянное мычание – родилка представляла собой зал развороченной плоти, по которому носились белые тела женщин с водой, тряпками, шприцами и металлическими ложечками, и санитарный запах перебивал запах крови, а в стене был единственный вырез, не вырез даже, а створочка, узкая створочка, которая теперь раскрывалась, кровила, выплёвывала воду, и с хрипом мычащая голова вылезала на светлячковый свет, разрывая бледные плёночные слои, но не телячья, а взрослая голова, рогатая чёрная голова и чёрная мощная шея – опытные женские руки хватали бычка за рога – и Шестёрка вопил как помешанный.

«Щудо, щудо рощдения! Щудо рощдения! Раньще она ращве щто дещять голов в неделю рощала, но мы нащли щищтему, подобрали витаминный конщентрат, вот уще год дещяток голов кащдый день! Кащдый день ищ кащдой матки, а таких матощек тут бещконечно много! Щетырнадщать, ещли быть тощным. Это, щнаете ли, не то мящо, щто щверху лещет, это элитное мящо, и щамое щудо – они рощдаютщя щращу готовые на убой, толщтенькие такие! Это и экономно, и гуманно, щудо рощдения, щудо науки и природы!»

Я поискал глазами Льва, не сразу нашёл его на границе тьмы и желтосвета – спокойного, даже скучающего, не затронутого ни запахами, ни звуками, ни зрелищами, творящимися на заводе, – и вспомнил, как впервые увидел его живого, вчера, когда он приехал со школы, как он показался мне лишь едва настоящим и похожим на аксолотля, как я допустил за ним жестокую хищную натуру, а он был только лишь чёрточкой в полустёртом мире, микроскопическим рачком в беспокойном планктоне, – было ли его детство лучше моего, если я никогда ребёнком не попадал в живот «Пасифаи», а он переваривался здесь регулярно? – щудо, щудо рощдения! – Шестёрка мешал думать, выкрикивал глупости, так что хотелось переломать ему все шестерёнки, рыбьи его рёбрышки – он повёл нас дальше, дальше в жерло завода под жёлтое гмммгммгммм – и куда-то по лестнице вниз – и показал, как из другой родилки появляются телята, слепые телята, готовые к смерти, – щудо, щудо рощдения! – и куда-то по лестнице вверх – и показал, как собранная в тело масса человеческого мяса оглушает мммычащих бычков металлическим фаллосом, похожим на пневматический пистолет, – и куда-то по коридору влево – и показал, как за ногу подвешенным бычкам перерезают глотки длинные ножи, вооружённые человеческими руками, и туши механически дёргаются – и куда-то по коридору вправо – и показал, как с бычков срезают чёрную шерсть, обнажая их мясо, уже не такое чёрное, как наверху, а серо-мраморное – Папаща Капитан любит таких быщков кращивых кущать – Шестёрка хлопал рыбьим ротиком, а на вид едва живой мальчонка-желтячок издавал замогильное гммгмммгммм – и проводник повёл нас дальше, снова дальше, снова по лестнице вниз, в – пока щто экщпериментальный – цех с молочными коровами, с трёхногими коровами, лежащими на боку, и малиновое вымя каждой было в два, в три раза больше самой коровы, и к толстым соскам были присоединены шланги, и качали, и сосали содержимое малиновых мешков с крупными венами – ах, а щамо вымя-то вы бы щнали какое вкущное! – и к каждой корове была приставлена небольшая нежная женщина, нежно поглаживавшая малиновую опухоль чёрной туши и проверявшая, хорошо ли держатся молочные шланги, и Шестёрка вдруг до странного печально заметил, что у жителей местных деревень и посёлков есть ещё свои быщьи щамощки, и я ответил, что видел вчера, как несколько пареньков возвращались с животными, и тогда глубоководный проводник столь же резко впал в раж.

«Ну нищё! Нищё! Щкоро-то их подохнут, и они наще молощко будут похлёбывать! Нищё! Будут-бу-дут! Не щря мы нащу девощку надрещщировали молощных рощать. Ща молощком будущее, оно у нащ о-бога-щённое!»

Я посмотрел на часы – четыре тридцать три – тянулась всё та же безобразная секунда – а я уже так устал, я мечтал это всё прекратить, но нас ждали следующий коридор и следующий цех, и там животные стояли как загипнотизированные и была даже одна трёхногая корова, неподвижно лежавшая с огромным малиновым выменем на грязном полу, и несколько светлячков обелевали тёмное пространство и чёрный скот, и я увидел, что у каждого животного продырявлен бок, у каждого – широкая дыра в боку, каждую дыру растягивало красное кольцо, и крохотные женщины, вставая на носочки, заглядывали через дыры в коровьи желудки, а женщины повыше залезали туда руками и проверяли содержимое, и одной из коров впрыскивали из громадного шприца какой-то раствор – и когда мы уже отправились по лестнице вверх, а потом пошли куда-то вправовлево, я не мог отделаться от чувства, что и сам существую именно так, с дырой в боку, что существую лишь как тот, кто заглядывает в принадлежащее ему человеческое тело, принадлежащее не полностью, а занятое недобрым жильцом, который не платит ренту, но отплачивает кое-чем иным – гмммгмммгхркх-кхрх-хкрх-хкхр – юноша, который истязал своё горло, чтобы ожелтить нам путь, закашлялся, упал на металлический пол, стал задыхаться, сплёвывать какую-то чёрную кашицу, и мигать, и тускнеть, и гаснуть – стало темно, страшно темно.

«От ты щертёнок. Вы не волнуйтещь только, не волнуйтещь! Ща мы его пощиним. Мальщики! Мальщики, щюда, щветляк дохнет! А вы не волнуйтещь, вы не волнуйтещь только. Мы щами-то к темноте привыкли, мы пощти вщё уще ращлищаем…»

И ясный детский голосок позвал меня, из-за шума и воплей Шестёрки с трудом различимый.

«Дядя, дядя! Я фдефь! Идите фюда, я тут фнаю дорогу!»

Я пошёл на львиный голосок, в темноте.

«Да, фот фюда. Идите фа мной! Фы только не пугайтефь!»

Я опёрся о стену, и тут пространство начали освещать другие подбежавшие светлячки – гмммгммм-гмммгммм – Лев указывал дорогу – я обернулся на Шестёрку, тому было совсем не до меня, хотя временами он продолжал выкрикивать, что не надо волноватьщя, так что я направился к мальчику, а тот ускользнул за дверь – на едва освещённой табличке я различил слова Taurus ex machina – я вошёл за Львом, было темно, было сыро, скользко, но жарко, отчего-то было очень жарко и пахло свежим калом, и тяжёлое дыхание, которое я услышал в этой комнате, никак не могло принадлежать ребёнку – быстрые шажки, топ-топ-плюх-плюх – дверь захлопнулась, и оглушительно хрустнул повернувшийся замок.

«Лёва, ты здесь?! Лёва?! Не надо так шутить…»

Горячее дыхание стало громче, жутче, хозяин комнаты зашевелился – какие-то подживотные звуки, потом бряцанье металла – цепь, но не одна цепь – цепи, но не две цепи – я нащупал дверную ручку, принялся трясти, стучать – и тогда зазвенели все цепи, и дыхание превратилось в хрипение, и раздалась кувалда хозяйского шага, и цепи поползли по земле, и кувалда ударила опять, и опять – я ничего не видел в темноте, я в панике стал ощупывать стену, стена была голой как сестра в его жирных ла пах, я дощупал до самого угла – Цепи звенели, и били кувалды копыт, и хрипящее дыхание обожгло меня – я вжался в стену, в самый угол – оно обнюхивало меня – двинулось, и заголосил цепной оркестр – горячий влажный воздух выдувало в моё испуганное лицо – даже стена была горячей – оно двинулось опять, стальной хор запел арию приближающейся гибели, и оно замммычало, замммычало, замммычало, замммычало – ММММММММММММММ – осторожный мутный свет загорелся со стороны правой стены – там, почти у самого потолка, имелось длинное узкое окно, и в нём возникли лица, множество лиц, они смотрели на меня и на него – ничего из моих снов, из моих воспоминаний или зеркальных видений не могло вызвать сравнимый по силе ужас, передо мной стояло не отражение и не призрак, а живое существо – это был чудовищный бык, пенисто-белый, с обрубленными рогами, неестественно крупный, пятнистый нос его был размером с мою голову, в тёмных глазах я не мог разглядеть зрачков, но разглядел единственное намерение – уродливые головы смотрели, смотрели на нас из окна, и Шестёрка, и Лев были там – бычье тело заковали в цепи, на скалистой ШЄЄ висело два стальных ошейника, металлическое кольцо охватывало тело посередине, на ноги были нацеплены кандалы, на ноги, на эти ноги – я увидел, что не все ноги у быка одинаковы, и закружилась голова – три его ноги были бычьими, а задняя левая – как будто моей, человеческой – голая человечья нога, непропорционально короткая, остававшаяся почти всё время в воздухе, – с трудом удерживая равновесие, я стоял и не мог отвести взгляд от его человечьей ноги, мог только расфокусировать, чтобы потом снова столкнуться со зрелищем грязной, кое-где кровоточащей, голой задранной конечности – человечья нога дёрнулась в воздухе, бык рванул ко мне – загремели цепи – зверь мотнул головой, обрубок рога проскользнул так близко – в нём кипела дикая ярость, он мммрычал с дикой хозяйской яростью – как хорошо я его понимал – он стремился только к тому, чтобы разорвать жертву, чтобы добиться страшной расплаты – как хорошо я его понимал, а больше я ничего не понимал, я как будто совсем перестал понимать мир и его знаки без посторонней помощи – цепи, цепи вбивали железо в мозг – я не услышал, как открылась дверь, я даже не сразу понял, зачем человеческие тела набросились на быка, зачем они били его по морде и по хребту, зачем он двинулся назад – и потом меня вывели из комнаты на свет, на свет множества гмммыкающих светлячков, и постепенно я стал различать всеобщий гаркающий захлёбистый гогот.

«Ну чё, шурин, впечатлился?! Охуеть же?! Это же ебануться, чего может добиться человек! Мы сами его создали, сечёшь?! Племенной бычок! Ебать, ну ты реально впечатлился, да? Давай, приходи в себя, нам пора на свет божий, блядь нахуй».

Как и после театра, за пиком ужаса наступила совершенная апатия – мне были безразличны эти лица, десятки гротескных рож – я смотрел только на исполнителя шутки – мне были безразличны их похлопывания по моим плечам, их подмигивания, их одобрительные кивки – на лице Льва не отражалось никаких эмоций – мне был безразличен этот смех – ни стыда, ни радости, ни грусти – мне были безразличны эти тёмные лабиринты, это мясо, коровы, кровь, вонь, шум – Льву было безразлично всё – я прислушался – я думал, что сейчас наступит тот самый момент, когда внутри меня должен раздаться новый звук, чтобы этот бык, эта жестокость и этот Лев были отмечены следующей нотой, – но я не слышал ничего – нет, почему-то я ничего не слышал – нас повели наверх – привели в первый зал, где мы сняли белые халаты, – чёрная щупленькая вроде бы женщина подбежала к нам, взялась опрыскивать ноги какой-то чистящей жидкостью, прошлась тряпкой по нашей обуви, по нашим штанам, вытирая старательно, нажимисто, доходя до паха, – мне повезло, что я не обмочился при встрече с быком, – повели по коридору – привели в комнату дежурного – Капитан расписался о нашем уходе – ворота открылись – «Пасифая» выпустила меня на волю.

Четыре тридцать три. Четыре тридцать три. Четыре тридцать четыре. Снова пошли часы. Когда мы сели в машину, я спросил, сколько сейчас времени. Капитан удивился – у меня что, нет телефона? Я ответил, что оставил телефон в рюкзаке (это не было ложью, он лежал там, отключенный ещё две недели назад). Семь пятьдесят одна.

В этот раз внутрисалонную перегородку подняли сразу же, мы со Львом остались наедине. Когда мы отъехали, я старался не смотреть на завод мальчик сразу решил со мной заговорить.

«Дядя, только фы, пофалуйфта, Маме не гофорите, фто я туда ходил…»

«А?.. Ладно, Лёва, но почему?»

«Мама думает, фто Папа меня ф мафине офтафляет и туда уходит ненадолго…»

«Как много у тебя от мамы секретов».

Лев посмотрел на меня очень серьёзно – так, как только маленькие дети и способны смотреть, когда речь идёт о вещах, которые значат для них больше целого мира.

«Это потому, фто я её офень люблю».

Мне показалось, что он всё-таки почувствовал какую-то вину и поэтому был готов мне многое рассказать.

«Какие ещё секреты ты от мамы прячешь?»

«Я… Фто когда Фелю фмея укуфила, я не фрафу к Маме побефал, а только когда Феля груфтный фтал…»

По бокам снова поднялся лес, с жёлто-красным налётом на зубах, и только теперь до меня дошло, что эта трасса, по которой меня, как послушную скотину, возили туда-сюда, эта лесная прореха когда-то попросту не существовала – был один только вечный непознаваемый лес, у которого теперь отняли кусок тела, обнажив для внимательного взора кое-что, прежде остававшееся сокрытым. Пятьдесят четыре. Надо снова спросить у Льва о —

«Дядя, а раффкафите, пофалуйфта, какая была моя бабуфка…»

– от вопроса я немного опешил, вспомнил, что случилось сегодня в театре, вспомнил лицо матери. Но Лев – Лев же никогда её не видел. Что я должен был ему сказать? И какое это имело значение? Ведь в театре я видел и ту другую, молодую и ясноглазую прежнюю мать, не существовавшую уже при моей жизни, как будто поменявшую местами моё несуществование и своё существование. Я постарался скрестить их: ответил, что у нашей матери были точно такие зелёные глаза, как у него; что в юности она была почти такая же красивая, как Ариадна; что у неё была трудная судьба; она долго и тяжело болела, не всегда понимала, что её окружает; и у нас с ней не было таких замечательных отношений, как у Льва с мамой, поэтому мальчик должен ценить свою мамочку больше жизни, – последнее его даже как-то воодушевило.

«Да, я буду Мамин рыфарь!»

Снова взглянув на лес, я узрел на его бегущей киноплёнке прежние надписи, но в этот раз, по неведомым мне причинам, непонятные символы и нечеловеческий синтаксис стали как бы проясняться, и каждый раз, когда то или иное слово повторялось, оно приобретало для меня всё большую отчётливость. Лес давал мне намёки и расшифровывал свои изощрённые письмена, и то, что я, великий интерпретатор, в них читал, объясняло даже больше, чем можно было рассчитывать. Объясняло девочку без мизинца и зелёный глаз в её ладони, песню артиста и вопрос о небесной ране, судьбу недобыка и время, не вмещающееся в одну фигуру. Оставалось понять совсем немного – но Лев прервал моё чтение.

«Дядя, а дедуфка? Раффкафите, какой был мой дедуфка…»

(Гигантский матерный смех Капитана донёсся даже сквозь перегородку.) «Что? Лёва, почему ты сказал – был?»

Мальчик не отвечал, но и не отворачивался от меня, смотрел незабываемым взглядом. Со вчерашнего дня я следил за ним постоянно, исследовал его; я умел, подобно бочкоглазу, даже спрятав взгляд и отвернувшись, продолжать наблюдение – но теперь мне пришлось признать, что и сам Лев обладал аналогичным навыком, как если бы унаследовал от меня. Я не стал повторять свой вопрос, в этом не было никакого смысла. Но и соединять выдуманного отца с настоящим, как в случае матери, у меня уже не нашлось сил, поэтому я, подбирая на ходу самые плотные, увесистые для ребёнка слова, сказал ровно столько, чтобы никаких дальнейших расспросов не возникло.

«Твой дед – очень плохой человек. Злой и страшный. Ия, и твоя мама боялись его всю жизнь. Теперь он старый. Слышишь? Он старый, он живёт один, несчастный и отвергнутый своими детьми. Так бывает со всеми злыми людьми в конечном счёте, Лёва. Они лишаются всего, что у них было. Тебе ясно это?»

«Да, мне это офень яфно…»

Машина плавно повернула. Оставшийся недолгий путь наш был лишён слов – немое, подвешенное положение: вот я, вот справа от меня лес, вот слева от меня Лев, а левее Льва снова лес. Короткими замыканиями мне казалось, что я остался на заводе, что меня не выпустили из комнаты с быком, но сознание быстро возвращало подлинное положение обратно: я, лес, Лев. Свободные и связанные, зарифмованные. Чёрное солнце внутри нас, рдеющее солнце над нами. Восемь тринадцать. Бесконечность. Пятнадцать. Дом.

«Так, Лев, маме скажи, что мы сейчас покурим и придём. Мне надо с твоим дядей кое-что обсудить».

Капитан повёл меня к пруду с пылающими карпами, действительно вставил в пасть сигариллу и стал производить поочерёдно слова и шёлково-ореховые облачка.

«Слышь, ты, если чё, не обижайся за сегодня… Ну случаются у нас перегибы на местах, пацаны такую хуйню любят устраивать. У них работа тяжёлая, радости мало…»

Я кивнул. Наступила долгая дымная пауза. (Я при слушался. Где же где же новая нота?)

«Я чё хотел сказать. Ты вишь, какая, бля, у нас серьёзная операция. Нам надёжные и башковитые ребята нужны, так что, если ты заскучаешь в своей лаборатории или чё, – звони, подыщем тебе местечко. Вишь, мы его ещё не доделали, пиздюка-то рогатого, но всё будет, государство на нас рассчитывает. А если тебе рыбные дела интересны, то есть у меня тема, нахуй: ща отжимаем хорошую землю, собираемся радужную форель разводить. По бабкам нормально, и дело тоже небесполезное…»

«Спасибо. Мне надо будет подумать».

«Да ессно, я тебя не гоню, бля. Пиздец, как же я люблю природу! Зырь какая красота кругом! Хорошая будет ночка!»

Мы стояли и смотрели, в некотором неестественном единстве, как небесная вишня катилась за клыкастый лесной горизонт. В тридцать шесть пошли обратно, перед дверью Капитан застегнул воротник и подтянул галстук.

«Женщина! Муж дома!»

Она выпорхнула из кухни, улыбающаяся, намакияженная, на ней было чёрное в серебристую крошку платье, похожее на огромный бант. Поцеловала мужа, почти поцеловала меня (свой настоящий аромат она променяла на поганый мускат, к которому ещё, как показалось мне, примешивался какой-то лекарственный запашок).

«Ну что? Ну что?»

«Чё-чё, будем лесозаготовки делать!»

«Ах!»

Лёгкие руки легли титану на шею, новый чпокнутый поцелуй и мгновенно приподнятая левая ножка в чулке заставили меня отвернуться – ив глаза попал повешенный в прихожей пепельно-серый плащ, моя маскировочная раковина. Нас ждало лето, скучное лето друг без друга, но кроме того – долгая совместная жизнь. Когда Капитан ушёл, меня подкараулила новая порция извинений.

«Прости, мы сегодня утром с тобой чуть не поругались».

«Ладно… Ничего страшного…»

«Я хочу, чтобы ты понимал. Мне нужно одиночество, обязательно нужно. Иначе меня вообще не останется. Я могу жить своей жизнью в том числе потому, что есть дни, когда я одна от рассвета и до заката, когда я никому не принадлежу».

Ты и не должна никому принадлежать любимая моя. Никому кроме меня.

«Я понимаю тебя, лучше всех понимаю».

«Да… Как прошёл ваш день?»

«Ничего, гуляли, смотрели город».

«Ой, да было бы что смотреть!»

Она принялась объяснять мне капитанский триумф, который и без того был мне понятен: важные люди связывают большие интересы с лесными делами, муж получил их одобрение, ему предстоит публично отстаивать и курировать проект лесокомбината, а дальше он, взяв жену и сыночка в охапку, наступит на светлое будущее всей области и примет руководство чиновничьей флотилией с командным пунктом на фрегате из бычьего мяса.

Девять без девяти. Сели ужинать. Стол был украшен пуще прежнего, на тарелках поверх лёгкого гарнира разлеглись, подводя ироничный итог затухающему дню, рифлёные говяжьи отбивные. Честь стать бахусовым элементом пиршества выпала ледяной водочной бутылке с подарочной этикеткой, на которой красовалась морда хозяина дома: «Капитан семи морей». Хуже этого вульгарного зрелища было то, что рюмка стояла и перед сестрой, и она с готовностью приняла свою половинчатую порцию. Я отказался, сославшись на усталость, и даже не Капитан, а именно сестра, невыносимо улыбающаяся намазанными ублюдскими губами, попыталась меня переубедить.

«Ты точно не будешь?»

Они чокнулись. Весь сегодняшний ужин был не чем иным, как искривлённым и перемноженным отражением вчерашнего. Теперь развязывались не один, а два языка, пьяные интонации обретали два голоса, сырые недомысли выплёвывали два рта. Только Лев стал, наоборот, вполовину весел, и гораздо реже пытался привлечь к себе мамино или моё внимание —

«Мама, а ты фнаефь, какие у льфа фубы? Фот такие!»

– мальчик широко раскрыл рот и зарычал, сестра засмеялась – но не сыну, а какой-то схаркнутой Капитаном сальности.

«Ну что, т-ты точно не будешь?»

Они чокнулись. Семейство с большим аппетитом уплетало мясо: сестра – крохотный и не угрожающий фигуре кусочек, ребёнок – отбивную размером с его ладонь, папочка – солидную близнецовую говяжью пару. Я есть не хотел, но тот, кто уже обрёл почти полный контроль над моим телом, напротив, находил в поглощении сочной плоти колоссальное наслаждение, и жевал, сладострастно жевал через подступавшую тошноту, невзирая на горечь в горле и позывы рвотной отрыжки, жевал и жевал, прихрустывая и причмокивая почти в такт остальной троице, жевал, и жевал, и жевал, и жевал, а дожевав, громко сглотнул, отправив кусок в сентиментальное путешествие по пищеварительному тракту, и взялся жрать следующий.

«Т-точно не будешь?»

Они чокнулись. Сменившая множество оттенков вплоть до красно-бурого капитанская рожа нашла глазищами дисплей, высвободила из дыры, обрамлённой вымазанной в жире кожей, нужный приказ, и вечер расцветила тревожная информационная повестка. Молоток дикторского голоса, искусно отбивавший слово за словом, описывал ужасы и кровавые жертвы прогремевшего за рубежом теракта.

«…трагедия вновь показала, что полиция в так называемых прогрессивных странах бессильна, её диагноз – абсолютная импотенция, она попросту неспособна защитить граждан…»

«Мой маленький капитанчик, т-ты что, уж-же наелся?»

«Да, Мам…»

Двадцать семь. Я присутствовал за столом лишь формально, невольный свидетель надоевших бессмысленных слов и ничтожных жестов, вычёркивавший большую часть происходящего. Когда Ариадна относила полупустую сыновью тарелку Капитан хлопнул её по заду —

«А вот самое вкусное мест на»

– и она в который раз звонко мерзко рассмеялась. Лев попытался вовлечь меня в диалог.

«Дядя а какие рыбы быфают ф феферо ядофитом океане?»

Внимания, искавшего, на что бы отвлечься, как раз хватило на очередной новостной сюжет —

«…а вот отечественные службы в очередной раз доказали свою эффективность. Экстремистская молодёжная группировка, готовившая вооружённую диверсию, была раскрыта в городе SZ…»

– на кадрах резвые полицейские, выпилив дверь, ворвались в помещение, которое диктор назвал конспиративной квартирой; затем было показано, как заковывают в наручники лежащих на полу молодых людей; наконец дисплей спроецировал голограммы с фотографиями —

«…большинство задержанных нигде не работают, среди них много учащихся негосударственного вуза, известного рассадника оппозиционных настроений…»

– и некоторых из них я признал; я видел их сегодня, когда сторожа и дворники порядка расчищали улицу от демонстрантов, – в том числе зеленоволосую девушку, которую совсем рядом с нашей машиной полицейский голем усердно лупил по животу.

«Ты псмотри на их рожжи на! Паразиты бль! Надо прикрыть эту шшарашку на!»

Сестра ничего не понимала и только согласно ки вала.

«Мамофка, улофы меня фпать…»

Желая, чтобы этот вечер поскорее завершился, я воспользовался словами Льва и объявил, что тоже иду наверх. К счастью, никому не было до меня никакого дела, я был тенью без человека, и моё присутствие на этом ужасе ужине даже мне самому казалось каким-то фантастическим допущением. Пройдёт немного времени, и все позабудут, что я вообще ошивался в этом доме: сестра – может быть, через месяц, Капитан – наверняка через неделю, а Лев – Льву на это хватит и суток. В десять часов я уже лежал на дне сатиновой постели и думал о том, как же много этой невыносимой жизни и захламлённой болью памяти, как хотелось высвободить их из себя, очиститься от их гнили. В последний раз, прежде чем уснуть, я прислушался к своему живому существу, но ответом мне было лишь зловещее

молчание.

История любого чудовища должна закончиться его настоящей гибелью. Герои находят слабое место врага, и победа ОСТАЁТСЯ ЗА НИМИ. ОТРУБЛЕННАЯ ГОЛОВА ИЛИ СОДРАННАЯ ШКУРА СЛУЖАТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ СОВЕРШЁННОГО ПОДВИГА.

Медузу можно победить только с помощью зеркала, от КОТОРОГО ОНА НЕ СМОЖЕТ ОТВЕСТИ взгляд. Зеркало показывает Медузе истину, оно же приговаривает Медузу к смерти. Победить Минотавра можно только голыми руками, проникнув в самую ГЛУБЬ ЕГО ЛАБИРИНТА И ВСТУПИВ В НЕРАВНУЮ СХВАТКУ. ВТАЙНЕ Минотавр, некогда жадный до юных жертв, только и жаждет ПОТЕРПЕТЬ ПОРАЖЕНИЕ ОТ ДОСТОЙНОГО СОПЕРНИКА.

Но ИСТОРИИ ЧУДОВИЩ РАСКРЫВАЮТ ТАКЖЕ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА их происхождения. Вот Медуза – она всегда чья-то дочь, самая ПРЕКРАСНАЯ И ЖЕСТОКАЯ ИЗ ДОЧЕРЕЙ. ВОТ МИНОТАВР – ОН ВСЕГДА ЧЕЙ-ТО СЫН, ПРЕДАННЫЙ И ПРИГОВОРЁННЫЙ К ВЕЧНОМУ НАКАЗАНИЮ ЗА СОБСТВЕННОЕ РОЖДЕНИЕ.

Быть чьим-то сыном или чьей-то дочерью – само по СЕБЕ ПРОКЛЯТЬЕ. ГЕРОИНЯ ОБРЕЧЕНА С НАДЕЖДОЙ ЖДАТЬ, КОГДА Медуза сгинет со света. Герой не может не мечтать о том, чтобы убить Минотавра.

Даже если мечта исполнится, то окажется, что у истории НЕТ ФИНАЛЬНОЙ ЧЕРТЫ.

sol – la

Снилось счастье. Я сидел посреди ровной густой лужайки на голубом клетчатом пикниковом покрывале. Полуденное небо пересекала армада тонкопарусных облаков, серебристых по краям, очерченных летними лучами. Солнце было мирным, приветливым, похожим на крупную дыню, светило мягко, так что не приходилось щурить глаза. Высокая и сочная осока покачивалась от нежного дуновения прохладного ветерка. На чистой зелени медово-жёлтыми всполохами росли луговые травы: одуванчик и двоелистник, барбарея и зверобой. Дальше был виден добрый и светлый лес, живой и величественный, и насыщенная лазурь небосклона шла ему, как императору платье из синей парчи с серебряной вышивкой. День был в самом разгаре, прекрасный, румяный и лучезарный, охочий до любви – такие дни случаются только тогда, когда погода установилась надолго. Пахло такой свежестью, какую невозможно представить в городе. Повернувшись, я увидел рядом профиль Ариадны в белом просвечивающем платье. Она сидела, согнув колени, ножки были оголены, я чуть-чуть

наклонился, чтобы мне открылись трусы – белые в бирюзовую полоску с ленточкой-бантиком впереди, какие она носила, когда была подростком. Заметив, куда я смотрю, сестра распрямила спину, чтобы грудь сильнее выступила под полупрозрачной тканью. Я чувствовал, какая крепкая между нами связь, как мы понимаем друг друга даже без слов и как страстно друг друга желаем. Но нас было больше, чем двое, – позади, на траве рядом с покрывалом, лежала на животе девочка: панамка с вышитыми бабочками, короткое зелёное платьице с узором в виде ромашкового поля, трусики в мелкий сиреневый горошек и миниатюрные белые носочки. Девочка рассматривала раскрытую книгу, большую и красочно иллюстрированную – морской атлас для школьников, похожий на тот, о котором я мечтал в детстве, не имея возможности приобрести. Своими ещё полноватыми пальчиками она поглаживала изображения крупных ярких медуз с протяжёнными кружевными щупальцами и улыбалась так ангельски, как будто через бумагу действительно прикасалась к великолепным книдариям. Я понял, что эта девочка была нашей общей дочкой, высшим достижением совершенной любви – единственное на свете дитя, самое счастливое дитя, она не знала никакого зла. Льва никогда не существовало. Втроём мы наслаждались великолепием и гармонией летнего дня, который и не собирался заканчиваться. Вдалеке я увидел коровье стадо и восхитился тем, какими чистыми и здоровыми были эти красивые животные. Какой-то человек направился в нашу сторону, медленно, и за собой он вёл одну из коров. Я не мог сказать, кто это, но уже издалека он показался мне старым хорошим знакомым, так что я с нетерпением ожидал встречи с ним – и особенно мне хотелось, чтобы он увидел мою замечательную семью, двух моих сладких единокровных красавиц. Ещё раз рассмотрев в деталях превосходное молодое тело Ариадны, на котором не было никаких синяков или других чужих следов, только чистейшая кожа, прелестный пушок на руках и шее, созвездия охровых родинок, каждую из которых хотелось поцеловать, – я спросил, о чём моя любимая думает. Она плавно повернулась ко мне, изящно переставила руку; в зелёных глазах, ради которых я готов был пойти на всё, играли дерзкие соблазнительные огоньки. Ветер донёс её аромат, смешались запахи живых и скошенных трав, я ощутил приятные покалывания по всему телу, и они стали ещё сильнее, когда услышал её ласковый возбуждающий голос.

«Я думаю, мой дорогой, что ты несправедлив к моим губкам. Мне обидно, что ты их теперь не любишь. Ведь я сделала их специально для тебя. Братик, мой хороший, давай я докажу, как ты ошибался».

Всё так же медленно она подползла ко мне на четвереньках, мягкими прикосновениями заставила повернуться к ней, принять полусидячее положение, вытянув ноги и опёршись отставленными назад руками (боли в запястье как будто никогда и не было). Уверенные пальчики настойчиво приближались к завязке на моих шортах. Я посмотрел влево – неторопливая шестиногая пара продолжала идти к нам, но различить лицо человека, ведущего корову, мне не удавалось. В тот самый миг, когда я повернулся обратно к стоящей на коленях Ариадне, она открыла свой земляничный рот и наклонилась ко мне для сумасшедшей жгучей ласки, такой всепоглощающей, что я ахнул и застонал. Под звонкие леденцовые всхлипы я провожал глазами небесные парусники, думая, что, если эта влажная пыточка не остановится, если шахта гипоталамуса продолжит бесперебойно добывать гормоны, а полосатое тело не прекратит дофаминовую бурю, то спину мою разорвут новооформленные крылья и я сам при желании смогу взлететь к облакам, не боясь икаровой судьбы.

«Мама, мама, а что ты такое делаешь? Как интересно!»

Отбросив книгу, наша очаровательная невинная девочка увлечённо наблюдала за движениями маминой головы. Я был в восторге от того, какая она у нас красавица, какие у неё бесподобные зелёные глазки, какое умное и любопытное личико – наверняка уже в своих первых школьных классах она покорила всех учителей, и для любого ребёнка дружба с ней – предел мечтаний.

«Мамочка, а что же ты такое делаешь? Так интересно! Мамочка, а можно я? Это так интересно! Мама, тебе нравится так делать?»

Дочкина речь звучала как музыка, такая правильная, звонкая и отчётливая. Ариадна оторвалась от меня на несколько холодных жестоких секунд —

«Да, рыбка моя, мне очень нравится!»

– и снова опустила голову, отчего я радостно засмеялся, и наша дочка мгновенно заразилась этим смехом, потом запела песенку.

«Идёт бычок, качается, сдыхает на ходу…»

Флейте моей недоставало твёрдости, в преисподней райского ротика она шевелилась, как живая змея. Я услышал хруст в лопатках – кажется, начиналось мое превращение в дивное полуживотное. Следом донёсся тяжёлый коровий шаг – бело-бурая тёлочка стояла рядом, рот был зелёный от недоеденной осоки, а за загривок её придерживал тот самый старый знакомый. Это был я сам, разве что одетый в матроску, словно только снизошёл с серебряной каравеллы. Кивнув своему близнецу, я пообещал дрожащим голосом, что буду готов его выслушать, как только сестрёнка со мной покончит. Он похлопал корову по спине, и та, развернувшись к нам боком, легла на землю. Она была от меня на расстоянии вытянутой руки и пахла как сестра, но в разы сильнее.

«Папочка, смотри, как я умею!»

Дочка положила мизинец в рот и принялась старательно его облизывать и всасывать вместе с воздухом, так что щёчки её смешно втягивались и она впрямь походила на хорошенькую рыбку. Я не успел ничего ей ответить, почувствовав, что Ариадна схватила змею зубами – от каждого её укуса мне было одновременно чертовски больно и так хорошо, что я просил продолжать, ещё и ещё, и она отозвалась, одаривая меня всё более острыми ощущениями. Взглянув налево, я обнаружил, что корова теперь завалилась на бок, обратив к нам выпирающую грудину, плотный белый живот и мягкое вымя. Мой двойник встал позади неё и вознёс занятный инструмент с ручкой, как у пилы, и огромным бритвенным лезвием. Мне не терпелось взглянуть, как чисто и аккуратно оно режет, и двойник откликнулся, начав снимать с живого существа куски плоти, бросая их куда-то за мою спину, – а корова даже не подала голоса, тяжело дышала, дёргалась при каждом прикосновении идеально заточенной стали. И чем дольше орудовал мясник в матроске, тем больше брызгало на нас даже не кровью, а какой-то мутной и тёмной липкой субстанцией. Тяжёлые капли попадали на пышные волосы Ариадны, на моё лицо и лицо дочери. Когда я повернулся к девочке, упорствовавшей в сосании пальца, то увидел, что в районе шеи под кожей у неё что-то движется, какие-то шальные желваки: сначала только один, потом ещё два, довольно крупные. Двигались они быстро, но затем замерли, и вот, один за другим, из-под кожи стали вылезать жуки с переливчатыми бронзово-радужными надкрыльями. Девочке было очень смешно, она вцепилась в палец зубами и сжимала, сжимала челюсть, тряся головкой и

проглатывая собственный хохот. Я почувствовал, что и Ариадна не просто кусает меня, а по-настоящему ест, но боль была обволакивающе сладкой, медово-дынной. Под громкое чавканье я бился в конвульсиях и мотал набухающей башкой, видя то двойника, методично отрезавшего корове сосец за сосцом; то дочь, откусившую и выплюнувшую пальчик, разглядывавшую кровавую рану; то Ариадну, поднявшую голову и дожёвывавшую трубчатое лакомство, – весь её рот и подбородок были в том же тёмном веществе, что брызгало из коровы. Сестра сглотнула, удовлетворённо улыбнулась. И все участники священнодейства, даже рассечённая надвое скотина, в лучах дозревшего солнца и под аккомпанемент развеселившегося ветра хором изрекли торжественную фразу.

«ВРЕМЯ БУДИТЬ БЫКА».

Я проснулся с диким звоном в ушах и немедленно догадался, что меня наконец настигло звучание запоздавшей ноты, небесно-голубой ноты жестокости, которую я пытался подобрать со вчерашнего вечера. Лежал и слушал долгий высокий свистящий звук. Ночь была тёплой, но в широкое окно свободно лился обманчивый голубовато-леденящий свет. Когда звук стал затухать, я понял, что и сама ночь собирается оставаться тихой и готова хранить любые тайны. Эту приятную тишину, в которую был укутан жестокий и слегка только дёргающийся звон, нарушили бесстыжие лестничные шаги – неужели сестра с мужем только поднимались к себе в трахательную комнату? Я достал из-под подушки часы, и оказалось, что сейчас всего лишь двадцать семь минут первого. Топотуны завалились за дверь, молчаливо. Многоножка секунд доползла до половины, прежде чем я услышал первые неразборчивые фразы, редкие, неторопливые, изнурённые уже к тому моменту, когда их волны доберутся до стены. Но напряжение внутри нарастало, я точно знал, что мне не позволят сейчас снова уснуть. Однако дальше я услышал нечто неожиданное, не подходившее для предсказанной полуночной пьесы. Осторожный шорох детских носочков на ступенях, такой приглушенный, кроткий – только мой чуткий, почти звериный слух и мог расслышать спускающиеся шажочки, о которых не подозревали пьяные супруги. Для чего Лев направился вниз? Когда он дошёл до последних ступенек, я уже стоял у двери, но в коридоре был расстелен ковёр, и даже для меня ребёнок словно растворился. Между тем, голос сестры задребезжал как-то уж очень отчётливо и бодро, и я прильнул к стене.

«Дорогой, ты гот-тов? Ты готов, как вчера?»

«Ухх, женщщна. Я-бль устал как сктина. Затрахлся ччё-т сёднь-на…»

«А я готова. Ну дав-вай, давай, мой хороший. Т-тебе понравится…»

«Поджжди, я не знаю, полччится ли-на…» «К-конечно… У тебя всё-всё получится…»

Она опять хотела заставить меня мучиться, терпеть, и слушать их, и представлять, как она двигается, как изгибаются её ноги наподобие лебединых шей. Это было невозможно помыслить – снова прятаться от этих звуков, снова страдать? Лучше уж вовсе отрезать себе уши. И где, где же Лев, куда делся мальчик? Я полагал, раздастся хотя бы щелчок выключателя, слив воды или хлопок холодильника – мальчику понадобилось в туалет или захотелось перекусить. Но единственное, что донеслось снизу, было похоже на слабое постанывание дверной петельки. Уж не у входной ли двери? Я отправился в лоджию и выглянул в сад – и увидел его. Лев ступал по дорожке в одной пижаме, к задним воротам, в сторону леса, беззвучно наблюдавшего за этой странной перипетией. Что с ним произошло? И в первый ли раз он решился на такую авантюру? Охваченный тревогой, я быстро оделся и, стараясь действовать как можно тише, покинул комнату. Соседняя супружья дверь была чуть-чуть не до конца закрыта, в тонком промежутке я увидел сестру со спины, её перламутровое плечо, изгиб бедра, босую ножку. Я получил шанс увидеть намного больше – но сам же отказался, отвернулся, направился вниз. Лев может попасть в беду, твердил я себе, пытаясь отогнать искусительный образ. Лев может попасть в беду, и никто, кроме меня, не придёт ему на помощь.

Пересекая сад, я, несмотря на волнение, даже пару раз останавливался, поражённый невероятным великолепием волшебного ночного мира, точно ещё не проснулся до конца. На небесном дне прекрасные офиуры соединялись в хитроумные, мной самим выдуманные созвездия. Из дыры в текучем густом облаке торчала жемчужина луны. В ночном свете сад Ариадны походил на затопленный храм, построенный для поклонения древним и куда более справедливым богам, чем любые сверхчеловеческие силы, поминаемые ныне. Раздавалось лишь согласное гуденье насекомых, даже горластый пёс-инвалид теперь дремал и я мысленно пожелал ему вечных снов, так что к задним воротам я, передвигавшийся почти что против воли, пробрался никем не замеченный. Защёлка была убрана, один створ приоткрыт как раз настолько, чтобы через него могло проникнуть маленькое дитя, поэтому пришлось раскрыть шире. Я попал на тропу, по которой мы шли в день моего приезда к озеру, и подумал: уж не отправился ли легкомысленный мальчишка туда? Но дьяволёночек мой был гораздо ближе – тёмный лес позволил луне и звёздам пропустить достаточно света, чтобы я увидел щупленькую фигуру в серо-зелёной пижаме и направился в жутко притихшие заросли, пока Лев стоял на месте и смотрел куда-то вниз. Когда до него оставалось шагов десять, я тихонько окликнул ребёнка, чтобы не напугать своим внезапным появлением.

«Лёва! Лёва, что ты здесь делаешь?»

Лев повернул шейку. В серебристом свете глазки его приобрели драгоценный, изумрудный оттенок. Но глядел он на меня недолго, снова повернулся и уставился вниз. Я приблизился на пару шагов, потом ещё.

«Лёва, что там у тебя?»

Оборачиваясь, он пытался сохранить странную согбенную позу и особенное положение тонких ручек – левая прикрывала правую, приставленную к груди. Лицо его было сосредоточенным, вдумчивым, какое я не раз замечал, но теперь – теперь это выражение как будто оформилось у него окончательно, словно все свои детские маски он оставил дома, спрятал в чертоге кроватной крепости, прежде чем отправиться в лес, где он мог быть просто самим собой.

«Малыш, покажи, что там у тебя такое».

И тогда, посмотрев на меня с каким-то отчаянием, Лев открыл свой секрет, выставил его вперёд —

«Это… моя прафая рука».

– из самого центра детской ладони рос белый цветок. Лепестковый водоворот удерживался в маленькой чашечке на твёрдом красновато-чёрном стебле с двумя широкими, блестящими листьями. Ладонь у основания побега кровила, под кожей в разные стороны тянулись вздутые извилистые корневые линии. Несколько розовых капелек крови стекали по крайним лепесткам, как роса. Ручка мальчика подрагивала, и венчик слегка покачивался. Никогда я не видел, никогда даже не мог представить чего-то подобного.

«Что это значит?….»

«Я ефо прируфаю…»

Заворожённый, я опустился на одно колено, чтобы лучше рассмотреть растение. Бесконечное число лепестков, и каждый – белейший, без каких-либо узоров или пятнышек. Я наклонился к нему, чтобы почувствовать запах, вдохнул испаряющийся эфир. Оксюморонное сочетание чистоты, свежести, как будто моря – и странного, душащего дурмана. Мне стало больно от того взгляда, каким Лев на меня посмотрел. И мне стало страшно, когда он, аккуратно отведя ручку (пальчики он согнул наподобие чаши или короны, для дополнительной защиты цветка), протянул другую —

«А это моя лефая рука…»

– и я увидел уродливую глубокую рану, а вернее – дыру, узкий (шириной с моїй палец) гнилой тоннель, словно прогрызенный в его руке. Тоннель начинался у запястья и пролегал кошмарно далеко, может быть до самого локтя. Лес растянул световую щель, позволяя мне разглядеть эту высохшую колодезную яму. Она проходила между локтевой и лучевой костями, которые также были наполовину разрушенные или обглоданные. В дыре копошились беленькие червячки, созревали яйца насекомых, дрожали тонкие паучьи нити. Оттуда пахло сладкой гнилью и пыльной смертью.

«По утрам она факрыфаетфя, но продолфает меня муфить…»

С позволения Льва я вглядывался в отверстие с такого близкого расстояния, что мне казалось, будто уменьшенная копия моя опустилась мальчику на ладошку и отправилась внутрь, выставив перед собой серебряный фонарь (хотя в действительности я к нему даже не прикоснулся). И, погрузившись в этот неведомый ужас, видя эти где-то ссохшиеся и потрескавшиеся, а где-то разлагающиеся и гноящиеся пещерные стенки, я был захвачен мыслью о том, сколько же страдания приносит ребёнку незаживающая чудовищная рана и как героически Лев это терпит, какой великий талант молчания он развил. С трудом подбирая слова, я спросил его, когда она впервые открылась, хотя словно уже знал правду – это случилась после того, как отец впервые отвёз его к быкам. Он заразился чем-то в этом проклятом месте, куда его ни за что нельзя было пускать. Так ведь, Лев? Так? Но ответа я не получил. Мальчик отнял ручку, снова накрыл ей цветок, который уже начал сворачивать лепестки и прятаться обратно под кожу, и виновато опустил глаза. Наверное, Льву стало стыдно, что он посвятил меня в свою тайну. По крайней мере, я сам почувствовал нечто, похожее на стыд. Но это чувство вытеснило другое – болезненное, но осчастливившее меня откровение, когда я вдруг понял, что мне окончательно раскрылся его облик, что во всей полноте я вижу, какой он несчастный и какой красивый в свете печальных плеяд, под бледным факелом Селены, вне стен, автомобильного салона и чужих взглядов. Я был даже зол из-за того, как неподобающе обращался с ним этот мир, как не замечали его красоты другие – потому что, узрев её, они не смогли бы оторвать глаз от мальчика. Подумать только – я почему-то решил, что счастье и совершенная красота привиделись мне во сне, когда в действительности я обнаружил их только здесь, в настоящей ночи, в объятиях тёмного леса. Здесь мне и прояснился истинный смысл моего приезда. Нет, не Ариадну я должен был спасти – возможно, её уже не от чего было спасать, потому что она вросла во вселенскую непрерывность плоти, объединилась в одно целое со своим Капитаном, включилась в чудовищную логику приумножения зла. Это Лев – Лев оставался тем, кого можно было спасти, пока рана не распространилась дальше.

В кронах зашелестело предупреждение, но я слишком поздно его уловил. Не говоря ни слова, я смотрел на Льва, только на Льва, и он тоже молчал и смотрел на меня, и я улыбнулся ему самой доброй своей улыбкой, и мне так хотелось, чтобы и он улыбнулся, ведь он так часто улыбался мне этими днями; я продолжал смотреть, я бы ни за что не отвёл взгляд от него, если бы на мутном фоне где-то над его левым ухом не заметил чужое присутствие. Среди деревьев стоял и подглядывал за нами издалека какой-то страшный человек. На нём не было верхней одежды, а тело его, молодое и атлетичное, было посиневшим, почти лиловым – и мокрым. В свете ночи оно блестело слюдой. Прежде я никогда его не видел, но сразу понял – он не появился здесь просто так, он тоже следил за Львом. И теперь он обнаружил, что я раскрыл его план, и точно рассчитывал, как будет действовать дальше. Нам грозила смертельная опасность. Резко схватив мальчика за пижаму, я прижал его к себе.

«Лёва, спокойно, не бойся. Там вдалеке, среди деревьев, стоит человек и наблюдает за нами».

«Я фнаю. Он уфе дафно там ходит. Но я думаю, фто он прифол не фа мной…»

Что это значило? Что Лев такое говорил? Крепко обнимая его (это и был тот первый и единственный раз, когда я до него дотронулся), обнимая обеими руками, словно боясь его потерять, словно ребёнок мог решить от меня убежать к этому страшному человеку, я наблюдал за злодеем.

«Дядя, он не флодей, он профто офень неффафт-лиф…»

Из-за того, должно быть, что он стоял посреди сплошной тёмной зелени леса, мне казалось, что зелень явственно проступает и сквозь эту лиловую кожу. Губы незнакомца кривились горько и преступно. Он пришёл со стороны озера, понял я, – значит, чтобы добраться до дома, нужно будет повернуть налево; мы ушли совсем неглубоко, и выйти к опушке удастся за две-три минуты.

«Хорошо, если так, Лёва. Я. Я знаю, каково это…»

На месте, где Лев стоял, я увидел упавший на землю тот самый оранжевый поисковый аппаратик, который он, умный и предусмотрительный ребёнок, взял перед выходом на улицу. Видимо, когда я притянул Льва к себе, аппаратик выпал из некрупного пижамного кармашка.

«Нет, этофо фы не фнаете…»

И вот, секунда в секунду, когда страшный человек вышел из-за дерева и сделал первый шаг в нашу сторону, меня оглушил высочайший звук, доступный человеческому уху. Как быстро она появилась, почти наступила на предшественницу – эта острая как бритва, пурпурно-фиолетовая нота принятого решения. Я приказал Льву бежать, бежать скорее (из-за ещё не унявшегося звона я не расслышал себя) – и выпустил его тело из рук, и показал в нужную сторону. Лев поступил как послушный мальчик.

«Не оборачивайся, я бегу за тобой!»

Неуклюжий ребёнок натыкался на колючие кусты, спотыкался о распухшие корни, но луна освещала нам верные тропы, и Лев, а за ним неотступающий я выбрались из леса и оказались перед раскрытым створом задних ворот. Страшный человек не спешил, он ступал уверенными, громадными шагами. Я представил, какие у него сильные и безжалостные руки. Медлить было нельзя. Мы проникли в сад, я запер ворота, вдруг проклятый увалень-пёс зарычал, залаял и стал носиться на трёх лапах по вольеру, напрыгивая на сетку, – и тяжело падать на землю, и подскакивать.

«Феля, фффф! Нельфя! Феля, фффф!»

«Лёва, брось, бежим скорее!»

На обратном пути по саду я уже не останавливался ради созерцания мира, да и не видел больше никакой красоты – лишь быстрые беспокойные тени, болезненный свет и призрачного ребёнка, торопливо ковыляющего по направлению к дому. Только когда я оказался перед самой дверью (а Лев уже зашёл внутрь), то, взявшись за ручку, позволил себе посмотреть назад. Никого не было видно, никого не было слышно, кроме бесновавшегося пса. Более того, этот мой взгляд, этот поворот головы как будто за секунду преобразил реальность – тени, которые я видел только что, упорхнули, мир встречал новый мягкий сиренево-жёлтый рассвет. Мне удалось унять колотящееся сердце. Страшный человек не посмеет проникнуть сюда вне ночи. Лев в безопасности, оба мы – в безопасности и как никогда едины благодаря разделённой тайне. А если этот монстр когда-нибудь ещё раз появится – что же, я был почти готов его одолеть хоть голыми руками, чувствовал, что моё живое существо окончательно встало на мою сторону и больше не нуждается в клетке, за которой я его порою так старался удержать. (Для нашей с ним метаморфозы оставалась одна последняя преграда.)

Оказавшись в прихожей, я снял перчатки и вернул их в карманы плаща не сразу различил потрясающее по своей нелепости зрелище, а только преодолев половину коридора, приблизившись ко входу на кухню. Там, в дверном проёме, опёршись спиной на деревянный наличник, стоял величественный, вонючий, голый – и задремавший Капитан. Сопящий, натурально дрыхнувший, но остававшийся при этом на ногах, как бронзовый робот с севшим зарядом. Он был повёрнут ко мне, я видел его рожу – глаза были прикрыты, быстро подрагивали, как резиновые; пузо – татуированное, плотное, неподвижное; член – толстый, тёмный, побывавший ночью в моей сестре, в то время как их сыну угрожала смертельная опасность. Видимо, Ариадна так его заездила, что во время ночного туалетно-кухонного вояжа он решил минутку отдохнуть, но сдался усталости. Давно ли он так стоял, я понять не мог, но Лев, возвращаясь, наверняка тоже его осмотрел (впрочем, как я теперь узнал, мальчик видел и не такое). На цыпочках проходя мимо него, я фантазировал, как у меня в руках оказывается нож и я осуществляю давно назревшее желание оскопить Урана, а он даже инстинктивно не успевает защититься, – а ей бы я этим же ножом отрезал и скормил жирные губы за то, что бросила ребёнка в беде.

Наконец я очутился в постели. Проверил часы – тринадцать минут пятого. Комната была уже достаточно светла, но от этого как будто только больше походила на какой-то ненастоящий мир, на материализовавшийся кошмар, на Тартар, в который меня низвергла почти бессонная ночь. Тихими, тяжёлыми шагами в комнату вернулся Капитан. Вскоре раздался его храп. Я пытался уснуть. Я пытался ходить по комнате. Я пытался уснуть.

В отблесках света на потолке и стенах я видел знаки, которые подавал мне лес. Я видел знаки в нагом теле похищенной Европы, особенно в её левой странно отставленной ножке с непрописанными пальцами. Тигр, конь, бык, роза и ураган. Знаки и отметины, зарубки, множество цифр, несколько ключевых имён, цветные круги меняли окраску с зелёного на голубой, с малинового на жёлтый, с белого на чёрный, я пытался уснуть, и пытался ходить, и пытался уснуть, я полз по знакам на стенах, как паучок, и пытался спастись от жестокой норовившей меня уничтожить ладони, я выполз в лес, под солнцем это был чернейший лес, я бродил по нему и нашёл там Льва, мальчик весело объяснил мне, что я всё перепутал, он не побежал со мной, а выбрал сторону страшного человека, он показал мне туда, где лес сгущался в плотный кулак, а там стоял Лев, я пошёл к тому Льву, мальчик резонно заметил мне, что я всё перепутал, он не выбрал сторону страшного человека, а сбежал на озеро, он показал мне туда, где лес расступался перед водоёмом, а там стоял Лев, я пошёл к тому Льву, мальчик печально признался мне, что я всё перепутал, он не сбежал на озеро, а побежал со мной, он показал мне своими многочисленными руками в самые разные стороны: там по озеру плыла лодка, в лодке был Лев, лежал на спине, мокрые волосики чья-то ладонь убрала назад, а там в поле жевал белую траву чёрный бык, а там опустилась на ветку крупная радужная птица с камерой слежения вместо головы, и лукавый глазок подмигнул мне, а там в траве лежал Лев, как убитый солдатик, а по ноге его ползла зеброполосная змея, и лес собирался проглотить его вместе с рептилией, а там в роще стоял я, стоял, а потом упал прямо в землю лбом, чтобы там же и истлеть, а там, а там, а там – в конце концов все руки Льва перепаучились, так что он не мог их развязать, вдруг сверху упало что-то маленькое, я посмотрел вниз, увидел окровавленный кусочек зелёного стекла, поднял его, посмотрел сквозь него на Льва, но увидел не ребёнка, а забор в саду сестры и запертые ворота – и руки, страшные сильные руки, ухватившиеся за забор, будто кто-то собирается перелезть, и тут обезьяний череп в комнате, самый маленький и самый жуткий из всех капитанских охотничьих призов, принялся крутиться на трофейной доске и заговорил со мной скрипучим детско-старушечьим голосом.

«Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт».

«Что ты такое твердишь, солнце уже взошло, ты просто слепой, пустоглазый, ты ничего не видишь».

«Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт. Солнце никогда не взойдёт».

С оглушительным треском он свалился с трофейной доски и разбился вдребезги. Как хорошо, подумал я, как хорошо, что он наконец-то заткнулся. Я попытался уснуть, в том смысле, что пытался ходить по комнате, как может ходить по комнате тот, кто лежит в мокрой от пота постели и пытается уснуть. Я ходил по полу, по стене и по потолку, нажимал на проникшие в комнату солнечные пятна, на тонкие ниточки умножающихся трещин в плоских вертикальных поверхностях, хотя не таких уж и вертикальных, потому что то один, то другой угол комнаты так и норовил вытянуться или вывернуться внутрь помещения, я ходил по кровати, я лежал на полу, на стене и на потолке, я пытался уснуть, пытался уснуть. Но меня настигли новые голоса, три мстительных непрошенных гостя. У изголовья кровати стоял смердящий отец, над ним танцевал сонм неугомонных мух, он говорил те самые слова, после которых я тогда набросился на него с кулаками.

ЧЕГО ТЫ ЗДЕСЬ СТОИШЬ, УРОД? ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? АХ ТЫ, ВЫБЛЯДОК! ЧЕГО ТЫ ЗДЕСЬ СТОИШЬ, УРОД? ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? АХ ТЫ, ВЫБЛЯДОК! ЧЕГО ТЫ ЗДЕСЬ СТОИШЬ, УРОД?

В стену была замурована мать, она шептала те слова, которые когда-то довели её до предела. Проходя ночью мимо вечного коридорного зеркала, она увидела в нём себя и остолбенела. Стала повторять одно и то же, повторяла неделю только это, теряя голос и силы, в паузах облизывая свои ржавые зубы, а потом, наконец-то, задохнулась.

«Куда ведёт эта история? А-а-а, она ведёт назад! Куда ведёт эта история? А-а-а, она ведёт назад! Куда ведёт эта история? А-а-а, она ведёт назад! Куда ведёт эта история?»

А под кроватью, прямо под моей кроватью лежал холодный мокрый голенький Лев. Но он не говорил никаких слов, издавал единственный звук.

«Фффффффффффффф! Фффффффффффффф! Фффффффффффффф! Фффффффффффффф! Фффффффффффффф! Фффффффффффффф! Фффффффффффффф!»

Я пытался закрыть уши – они говорили сквозь мои руки. Я желал вылезти из тела и спрятаться где-нибудь в шкафу, как в детстве, но они преследовали меня, преследовали все три, сразу три.

«ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? А-а-а, она ведёт назад! Фффффффффффффф! АХ ТЫ, ВЫБЛЯДОК! Куда ведёт эта история? Фффффффффффффф! ЧЕГО ТЫ ЗДЕСЬ СТОИШЬ, УРОД? А-а-а, она ведёт назад! Фффффффффффффф! ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? Куда ведёт эта история? Фффффффффффффф! АХ ТЫ, ВЫБЛЯДОК! А-а-а, она ведёт назад! Фффффффффффффф! ЧЕГО ТЫ ЗДЕСЬ СТОИШЬ, УРОД? Куда ведёт эта история? Фффффффффффффф! ЧТО ТЕБЕ НУЖНО? А-а-а, она ведёт назад! Фффффффффффффф!»

Был только один шанс от них спастись – я бросился в дебри памяти в поисках Ариадны; постоянно натыкался только на дрыхнувшую за стеной потаскуху, искал ещё, припадал к земле, смотрел на небо, искал мою настоящую сестру, какой она была до предательства. Я просил её, умолял прийти мне на помощь, обещая, что, когда наступит утро, я расскажу ей всё, всю правду.

Голоса, уже не говорящие, а гавкающие, продолжали изводить меня, казнь была так близко – и вот я наткнулся, роясь в её оставленных после отъезда вещах, на тот детский рисунок: мы вдвоём стоим на звезде, только мы вдвоём, вдали ото всех, навсегда. Это был нужный след, я направился по нему, зубастые собачьи пасти почти нагнали меня, ещё чуть-чуть, и они разорвали бы меня в клочья – но тут я нашёл её, нашёл! Передо мной стояла моя ещё не окольцованная сестрёнка. Но…

Да, я видел её, но не во всём цвете, не во всей глубине – а только как поистёршийся контур. Лишь прекрасные, нежные кисти – они оставались пока идеально сохранившимися в памяти: целиком, включая пять крохотных родинкок, девять неприметных шрамиков и все до последней складочки на пальчиках. Как великолепно точно мой разум способен был запечатлевать прошлое! Но это не означало, что образ будет жить вечно. Я забывал её, стал забывать ещё несколько лет назад на самом деле, и теперь мне было совершенно ясно, что когда-нибудь у меня не получится восстановить в деталях даже эти руки и больше уже от настоящей Ариадны ничего не останется. А вернее – ничего не останется от меня.

КАК ВЕРНУТЬ ГОЛОС ПАМЯТИ

Новый гаджет от компании «Мемория»

завоёвывает мир

(Партнёрский материал, автор: Gorgona)

Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что человеку даёт возможность хранить воспоминания? А ведь это и есть то, что делает нас людьми. Ни одно животное не способно хранить в своём мозгу такое огромное количество событий и восстанавливать их в такой детализированной форме. Развитие нашей памяти – это развитие человека как биологического вида. Мы веками работали над этой задачей.

Одно из важнейших открытий древности – создание мнемонических систем, то есть особых способов организации воспоминаний. Медоречивый Симонид, античный поэт, известный как «изобретатель вспоможений памяти», однажды был приглашён на пир, чтобы исполнить там своё произведение. Так случилось, что в момент праздника Симонида позвали во двор юноши-близнецы, и, когда он вышел из дома, кровля обвалилась, и все гости погибли (говорили, что это божественное провидение). Симонид же помог родным погибших опознать тела – он запомнил помещение и расположение гостей на местах. Так поэту открылся принцип упорядоченного запоминания, в котором главное – не фиксировать в деталях конкретные объекты (память всегда подводит), а расположить их в определённом порядке, каждому дав какое-то имя, символ или мысленный образ.

Впоследствии мнемонические системы становились всё изощрённей и превратились из простого способа запоминать мир в способ познавать его. Как не вспомнить здесь легендарный Театр памяти Джулио Камилло! Деревянное строение хоть и называлось театром, не предполагало ни актёров, ни постановок. Перед зрителем, вошедшим в театр, открывалась многоуровневая мнемоническая система, в которой различным символам отводилось определённое место. И через эти символы зрителю открывалась картина устроения мироздания: системы планет, устройство человеческой души, классификация искусств. Память человека органически вплетается вуниверсум, она есть зеркало этого универсума.

Другая великая традиция, связанная с овладением памятью, – это, конечно же, ведение дневников. От знаменитых «Размышлений» Марка Аврелия через дневники писателей вплоть до блогосферы – мало что столь же важно для человека, как сохранение воспоминаний и возможность обращаться к ним в будущем. Но это обращение всегда сопровождалось преградой: перечитываем ли мы дневниковую запись, смотрим ли фотографии или видео, сделанные нами в момент значимого события, – мы никогда не испытываем всей полноты эмоций, не переживаем воспоминание заново.

В эпоху технологических революций преодоление этой преграды стало возможным. Это чувствовалось уже давно – впервые идея аппарата, возвращающего воспоминания в оригинальном виде, за много лет до изобретения самой технологии была описана Франтишеком Галкой – малоизвестным иутратившим актуальность подростковым писателем. Речь идёт о его новелле «Оформитель памяти». Приведём имеющий историческую ценность фрагмент этого неоконченного и неопубликованного при жизни автора текста:

«Т., самый молодой и, несомненно, самый талантливый сотрудник нашей конторы, встретил меня сегодня в состоянии небывалого волнения и тут же попросил о разговоре наедине. Конечно же, в обычных обстоятельствах я не собирался позволять юнцу ничего подобного, но всё-таки речь шла о человеке, чьей работой я очень дорожил и на кого возлагал большие надежды. <…> Так уж ибыть, тем же вечером, когда рабочий день для всех давно закончился, а я продолжал трудиться в поте лица, поскольку наша контора спасалась от банкротства усилиями всего лишь двоих сотрудников – меня и, конечно же, Т., – я всё-таки пригласил паренька в кабинет. «Отец, взгляните на эту вещь. Несколько месяцев я трудился над ней, не позволяя себе спать больше двух часов, и наконец она закончена. С помощью особой оптической системы она позволяет разглядеть не что иное, как собственное воспоминание». Не особо впечатлённый тем, на какую чепуху Т. тратит ценное время сна, я взял у него прибор, чёрную коробочку с двумя окулярами, приложил к глазам и попытался вспомнить что-нибудь приятное. Мне предстал мой мальчик, семи лет от роду, голенький иубегающий от меня в слезах.

В руке у меня лежала лёгкая свежая розга, и я прямо-таки ощутил её древесную структуру, быстрый и звонкий взмах. Хохоча, я за пару шагов догнал мальчика и продолжил воспитывать в нём уважение к старшим. <…> Трижды я в мельчайших деталях пережил счастливое воспоминание заново, прежде чем, положив коробочку в ящик своего стола, выпроводил Т. из кабинета. На прощание я похвалил его за то, что своё изобретение он показал сначала мне, а не кому-то ещё. «Конечно, отец! Я ведь стольким вам обязан, разве я могу пойти к кому-то другому?» Подумать только, чего не выдумают сегодняшние юноши, чтобы избежать увольнения, когда все бумаги, от которых зависит их судьба, уже подписаны!»

Хотя действия рассказчика подлежат однозначному осуждению, искренняя радость и облегчение от тяжёлой работы, испытанные им, указали важное направление для развития подобных технологий. Несколько молодых талантов объединились в стартап «Мемория», чтобы осуществить задачу нового века и воплотить в реальность идею аппарата, позволяющего пережить воспоминания заново. В гаджете должны были сочетаться индивидуальная ценность, которой обладает дневник, с колоссальным познавательным, а в первую очередь самопознавательным потенциалом мнемонических систем древности. Особенно была важна автономность воспоминания – чтобы избежать интерференций психики индивида, аппарат должен был не просто демонстрировать транслируемые фрагменты памяти, а записывать их. Так и функционирует продукт «Мемории» – мемоморф. Уже само название гаджета отдаёт дань новелле забытого писателя (первоначально, как можно догадаться, продукт назывался мнемоморф, но это пришлось изменить ради удобочитаемости).

Для усиления эффекта мемоморф действует по принципу полного перевода воспоминания – это означает, что событие стирается из мозга пользователя, чтобы быть перенесённым в аппарат с абсолютной точностью. Звучит зловеще, но производители заверяют: не волнуйтесь, эта процедура совершенно безопасна! И благодаря ей гаджет особенно эффективен как для терапии, так и для духовного познания. С одной стороны, он позволяет безболезненно стереть травматическое воспоминание – либо для дальнейшей терапевтической проработки, либо для того, чтобы затем просто удалить нежелательный фрагмент памяти. С другой стороны, со временем затухающие приятные воспоминания не просто обретают вторую жизнь, а становятся бесконечно доступными. Вопрос лишь в том, на сколько воспоминаний хватит вашего аппарата – но, к счастью, компания «Мемория» уже разработала первые системы карт памяти и в дальнейшем собирается продолжать повышать качество гаджета. Можно предположить, что в ближайшие пять-шесть лет такие аппараты появятся в каждой семье!

Но в этот раз ей удалось меня спасти. Именно ей! Может быть, и я был неправ, когда решил, что она полностью вросла в капитанскую тушу? Может быть, ещё есть какой-то шанс её вернуть? Голоса почти угомонились. Была половина восьмого или около того – я чувствовал, что даже своим часам не мог сейчас довериться. Скоро уже всё будет кончено.

Четверть часа понадобилось мне, чтобы добиться от тела состояния, в котором оно не только функционировало бы, но и отчитывалось перед хозяином. Сосредоточенность? Лишние буквы. Настороженность? Почти, вот верное слово – рациональность. Первое, что нужно было сделать, – проверить, как там Лев. Потом уже можно будет умыться, ещё раз убедиться в собственной сознательности, поговорить с сестрой. Сначала Лев. Одевшись, я направился на третий этаж, где меня приветствовал глазастый звериный хор, живший в стенах холла. Как разрушительный монстр, прошёлся по ковролиновому городку, не разбирая, где парк, где больница, и постучал в спальню мальчика – несколько раз, но так и не дождался ответа. Осторожно открыв дверь, я не нашёл Льва ни в его кроватной крепости, ни на полу посреди разбросанного, но не разбитого игрушечного воинства. Комнатная сфинга улыбалась как прежде и, даже если знала кое-что о местонахождении мальчика, раскалываться не собиралась. Впрочем, я, естественно, предположил (и даже прошептал), что мальчик находится в своей ученической комнате, окружённой океаном стен. Но и там его не оказалось. Пару минут я осматривал это пространство, сохраняя в памяти письменный стол, книжный шкаф, глобус, а главное – пустоту, отсутствие племянника, которого я искал. В ледяном спортивном зале я тоже его не встретил, зато, выглянув в окно, откуда открывался подъезд к дому, увидел, как Капитан садится в то же дорожное судно, что и вчера, и отправляется в какую-то экспедицию. Пожелав ему всего самого наихудшего, я вынужден был спуститься вниз, прежде ещё раз хорошенько прокрутив в памяти, как я обошёл эти три комнаты, как ни в одной из них не было Льва, какое волнение я чувствовал, какую тревогу.

Заглядывая в каждое помещение, которое попадалось мне по пути, и даже один раз позвав мальчика громко, на весь дом (Ариадна была в саду и меня не слышала), я добрался до ванной, взглянул на измождённое полулицо, потрогал раннюю отцовскую седину, стёр лезвием графитовую щетину и, подавив позыв к рвоте, подготовил себя к судьбоносному разговору. Пока ещё у меня остался в памяти чистый, подлинный фрагмент моей Ариадны, я должен был попытаться сделать так, чтобы в ней проснулась любовь ко мне. Чтобы она почувствовала, как много я для неё сделал, особенно теперь. Это перевернёт весь её мир и спасёт меня. Начать, конечно же, следовало с мальчика, о котором я не переставал думать, – она сразу испугается за него, её охватит ужас, и тогда-то, когда мы вместе будем его искать, я ей во всём признаюсь. Только нельзя думать о том как она вчера себя вела.

В полной готовности я вышел из дома. Было примерно семь минут девятого. Природа торжествовала, солнце светило так весело, точно грозило взорваться от хохота. Я увидел её наклонённой к блестящим жёлтым тюльпанам. Почему-то был уверен, что хоть в этот раз на ней будет белое платье, то замечательное белое платье, которое она носила в зеркале «Рефлексии» и моём красочном сне. Вместо этого – простые серосиние штаны, рубашка в клетку с грязными рукавами и совершенно неподходящие ей розовые резиновые перчатки для работы в саду. На какие же глупости она растрачивала свою красоту!

«Доброе утро! Посмотри, как тут прелестно! Скоро лето, мне уже так хочется на море, но мы всё время заняты. Сегодня вечером вот на ужин гости приедут, потенциальные инвесторы…»

Зелёные глаза её после пьяной ночи оставались немного заспанными, но настроение было до тупости прекрасным, улыбка – тоже какой-то глуповатой, хоть и ярче самого солнца; она и на этот раз продолжила оставаться странным двусмысленным существом, таким любимым и таким разочаровывающим.

«Не подумай, что я жалуюсь. Мне даже кажется, что в последнее время я стала лучше себя понимать, прислушиваться к себе, меньше нервничать, и гораздо чаще уменя получается почувствовать себя счастливой…»

Я дождался, когда она перестанет молоть чепуху, и перешёл сразу к делу.

«Лев куда-то пропал».

«Ты о чём? Да он, наверное, ещё спит, я не бужу его по воскресеньям. Завтра в школу, пусть отдыхает, ещё рано».

«Нет, я поднялся к нему, чтобы проверить, – его вообще там нет».

«Ой, ну он может где-нибудь спрятаться, когда играет, ты же знаешь мальчишек. Или в гараж пошёл, с велосипедом возится».

Про гараж я и не подумал. Неужели он мог быть там? Это было похоже на какой-то проклятый цирковой фокус – куда делась вся та нервозность, которую она демонстрировала в первый день моего приезда? Сейчас она вела себя так беззаботно, словно страх был всего лишь очередным платьем, убранным подальше или выброшенным вовсе. Ну а что же все те знаки и намёки, которые она мне подавала? Ариадна опять улыбнулась (насколько же её прежняя кривая улыбка была лучше нынешней!), отвернулась от меня обратно к своим дурацким цветам, так что я подошёл вплотную, возвысился над ней.

«Ты не понимаешь. Он вчера ночью куда-то убегал, и теперь его нигде нет».

«По-моему, ты пересказываешь сон».

«Да нет же. Я видел в окне, как он выходит в сад, поздно ночью…»

«Так, ну хватит. Пожалуйста, перестань, мне не нравятся такие шутки».

«Это не шутка и не сон, я вообще почти не спал ночью».

Она распрямилась, снимая перчатки, посматривая по сторонам. Но, когда заговорила снова, в голосе всё ещё не было ни одного нерва, словно ей было совершенно наплевать на ребёнка, и меня это просто взбесило.

«Ты и впрямь неважно выглядишь. Почему ты не спал?»

«О, тебе хочется знать, почему я не спал?! Да потому, что мне две ночи подряд пришлось слушать, как ты стонешь в постели!»

Вот, вот сейчас – ей станет стыдно, затем она наконец-то расслышит, что я сказал о мальчике, а затем —

«Повтори это?»

– она заплачет, испугается, ей будет больно, она прильнёт ко мне, и я буду гладить её волосы, вдыхать её запах, её страшный запах, тёмный, пьяный, как любовь —

«Да, мне было слышно всё, что вы там делаете!»

– это должно было случиться за несколько секунд. Но Ариадна почти не изменилась в лице, она даже продолжила улыбаться, просто уже без искреннего веселья, а с каким-то удивлением или иронией. Ей не было стыдно или больно – ей было мерзко.

«Так ты слышал или подслушивал? Подожди… Ты же не хочешь мне сказать, что стоял, прислонившись ухом к стенке, как в детстве, когда подслушивал наших родителей?»

«Что?! Неправда, я никогда так не делал!»

«Я много лет жила с тобой в одной комнате и знаю, что я видела».

«Ты врёшь, ничего подобного никогда не было!»

Это была угроза. Нужно было срочно остановить разговор —

«Я знаешь ли помню многое даже собачку…»

– единственным правильным решением было умолкнуть, но я зачем-то попытался ещё раз подтолкнуть её к осознанию вины за всё, что случилось.

«Ты понимаешь, что пока ты…»

Она перебила меня – и тон её был такой жестокий и строгий, как будто она считала себя в тысячу раз лучше меня и собиралась теперь преподать урок.

«Ты слышал, что я сказала?»

«Что?!»

«Я сказала, что помню многое другое, даже то, как ты в детстве замучил щенка. Ещё и какому-то мальчишке предлагал присоединиться».

«Нет, нет, зачем ты это говоришь…»

«Не лги, мои одноклассницы мне всё рассказали. Я не стала с тобой говорить тогда. Мы жили с отцом, это всё было так ужасно. Я знаю, как ты был напуган…»

Это не правда, всё произошло совсем по-другому, я же помню! Это они, эти девочки были во всём виноваты! Я ничего не сделал, я всё запомнил правильно, я всегда всё запоминал правильно, если уж вообще надолго это запоминал – и историю со щенком, и жизнь с отцом, и всё то, что случилось со Львом! Я попытался объяснить это сестре, но она не слышала меня, она продолжала говорить о чём угодно, только не о сыне. Всё должно было пойти совсем не так. Мне казалось, что она услышит меня, только если я закричу.

«Но вот то, что ты говоришь сейчас, и то, как вообще разговаривал эти дни… Неужели ты так и остался тем недобрым и жутким мальчиком с улыбкой, которая всех пугала?»

«А ты?! Кем осталась ты?! Пресмыкаешься перед мужем, бессмысленно протрачиваешь свою жизнь! Да ещё и талдычишь постоянно о каком-то идиотском семейном счастье!»

«Вот уж прости, но я имею право быть счастливой так, как я захочу. Это не твоё дело. Да и вообще, что ты знаешь о счастье? У тебя разве не каменное сердце? Ты можешь вообще представить себя счастливым?»

Да, я мог, хоть она никогда этого не понимала. Она не могла понять. Несчастный Пигмалион, я выдумал себе подлинную Ариадну, я любил её и был счастлив с ней, даже когда за стеной творился ужас, даже когда ужас заходил к нам в комнату —

«Видишь, тебе нечего ответить. Я думаю, пора признать, что нас уже ничего не связывает…»

– а теперь мне приходилось выслушивать какую-то фантастическую ложь о себе и терпеть её полное нежелание возвращать разговор в нужное русло.

«Так, а ну отпусти! Отпусти сейчас же, ты мне так руку оторвёшь!»

Пара морских коньков в мозгу отказывались выполнять положенную им работу, мне не удавалось адекватно фиксировать, что происходило во время этого разговора, что произошло две или три минуты назад, что я уже сказал, а что только собирался сказать. Может быть, я и сжал её руку, может быть, притянул к себе, пытаясь что-то объяснить, но не в силах ничего изменить словами. От неё пахло так неприятно – какими-то таблетками или другими медицинскими препаратами, – так что я, наверное, отпустил её, поскольку мне не хотелось чувствовать эту вонь —

«Ты должна…»

«Я не позволю так себя вести со мной!»

– ив следующую секунду что-то произошло с сестрой, сперва какая-то тёмная картина, по-видимому, встала перед её глазами, но потом вдруг прояснилась, попала под такой мощный луч света, что загорелась. Я пытался требовать, чтобы она перестала врать, перестала говорить ложь про меня и про эту чёртову псину, но Ариадна, распрямив плечи и посмотрев так, словно собралась зачитывать смертный приговор мне и нашему неполучившемуся роману, заговорила поверх моей речи, ничего не слушая, с каким-то фанатическим воодушевлением.

«Мне кажется я всё понимаю сейчас наконец то всё понимаю. Слушай меня, я приказываю! Мне кажется, я всё понимаю сейчас, наконец-то всё понимаю. Нам

не о чем больше говорить. Ты несёшь мне одно только горе. С этого момента мы навсегда разделяемся, навсегда. Я даю тебе десять минут, пока буду кормить пса. Когда я вернусь, тебя здесь не будет. Ты собираешь вещи и уматываешь, прямо сейчас. И никогда, никогда больше ты со мной не связываешься, никаким образом, даже когда отец умрёт. Я приказываю тебе это. Тебя никогда здесь не было, ты никогда ко мне не приезжал. И никогда не приедешь. Я ничего о тебе не вспомню, ты понял? Ничего – с этого момента моего брата нет, и это навсегда. Отвечай, ты понял меня?»

Как мне не хотелось слушать эти слова! Но вычеркнуть их не удалось. Ия не мог им не подчиниться – я всегда был готов исполнить любой её приказ. К тому же никакой возможности продолжать разговор не было, я ошибся, я всё понял неправильно и нарочно испортил последний шанс сохранить человечность.

«Да. Я понял».

«Любимая» – я мог добавить это, но не добавил – моя любимая всё равно бы этого не услышала. Лес зашумел, точно вся эта комедия разыгрывалась для него.

«Хорошо. Прощай».

Цепь моего безвыходного положения натянулась, меня потащило обратно в дом. Восемь тридцать одна, если верить часам, – я решил, что у меня хватит времени, чтобы уйти не с пустыми руками, и позволил себе оставить напоминание о каждом жителе дома. Проникнув в хозяйскую ванную, я достал из бельевой корзины пару сестрёнкиных трусиков – жаль, что среди них не было тех простеньких, как в моём сне, а только изящные, кружевные. В кабинете Капитана моментально нашёл кейс для бесконечного количества часов и выбрал одни – платиновые с циферблатом цвета слоновой кости – в отместку за то, что во время прогулки по бойне мои собственные начали странно себя вести, а могли и вовсе прийти в негодность. Самое главное ждало меня в комнате Льва. Я заметил её, ещё когда поднимался туда в прошлый раз, она лежала на тумбочке рядом с кроватью – тонкая пластина, на которую были записаны детские воспоминания.

Компания «Мемория» объявляет конкурс для самых внимательных читателей романа! Если вы хотите выиграть новую модель мемоморфа и получить сертификат на бесплатное сервисное обслуживание на протяжении десяти лет, ответьте на три вопроса:

1. Каково имя рассказчика?

2. На машине какой марки передвигается Капитан?

3. Какая из реплик Льва принадлежит знаменитому поэту?

Свои ответы присылайте по адресу competition@memory.morf с пометкой «Хочу выиграть».

Трофеи я отнёс в свою комнату (хотя моей-то она и раньше не была, а уж теперь особенно), однако обнаружил в ней странное – в некоторых местах, и больше всего у моей кровати, на полу были едва заметные следы грязи, не отпечатки подошвы даже, а просто небольшие тёмные кусочки земли. Кто-то был здесь сегодня, помимо меня? Выяснять это не было времени, но, собирая рюкзак, я на всякий случай проверил, всё ли на месте. Сменная одежда, средства гигиены, отключённый телефон, книжка о Vampyroteuthis infernalis, которую я купил перед поездкой, но так и не удосужился прочитать ни страницы про этих любвеобильных глубоководных моллюсков. Никаких пропаж. Моё время вышло. Я простился с Европой, её фантастически красивым быком и семью черепами (обезьяний висел на месте), поблагодарив их за то, что они скрашивали моё пребывание на этом безотрадном острове.

С плащом под мышкой и рюкзаком за спиной я отправился к воротам; сестра наблюдала за мной из беседки, холодно и отвлечённо. Я не мог даже испытать боли расставания, видя, что теперь превратился для неё в безжизненный предмет. Над лесом и садом набухала туча – скоро милостивый майский дождь заметёт все следы, подумал я. То, что перед домом уже стояла машина, меня не удивило – должно быть, Ариадна вызвала её; не удивило даже, что серо-голубой автомобильчик ничем не отличался от того, на котором я сюда приехал. Уже когда я открыл заднюю дверь, чтобы положить туда одежду и сумку, мне показалось, что я слышу детский голос —

«Мама! Мама! Я тут!»

– но, конечно, это был не тот знакомый и даже полюбившийся голосок, а какой-то другой, донесённый ветром в качестве издевательской шутки. По крайней мере, я его не узнал. Зато окончательно узнал машину – по отделанному древесиной салону стало ясно, что это была именно она, только вот за рулём теперь сидел кто-то другой: парень не старше двадцати, с кривой рваной стрижкой, острым носом; разве что глаза были такие же тёмные и глубоко посаженные, как у прошлого моего харона. Соломенные руки обращались с рулём в оплётке неловко, во время разворота запястье согнулось под прямым углом. Он заговорил со мной неуверенно, когда мы отъехали от дома сестры метров на триста, почти добравшись до крайних усадеб.

«Мне, конечно, передали слова, но я думал: разве же я донесу. А гляди-ка. В жизни всё так устроено, время ходит туда-сюда, а вещи-то всё равно свершаются».

Я отметил, что новый водитель приукрасил рабочее место так, что оно стало больше походить на колдовской храм: по краю лобового стекла свисала бахрома, а с зеркала заднего вида – малахитовые чётки на яркокрасной нити; приборная панель была обклеена странными изображениями скелетных систем каких-то ненастоящих зверей, а посреди панели свернулась в клубок вроде бы игрушечная змея; даже жёлто-алая роза на рычаге переключателя скоростей теперь подсвечивалась. Вместо прежнего мускусного запаха по салону разносился целый букет благовоний. (По небу быстрее всякого автомобиля распространялась преддождевая чернота, и лес, больше не приукрашенный солнцем, показал свой настоящий сумрачный облик.)

«Я ведь на самом деле не извозом занимаюсь, у меня и другие дела есть».

Небо изо всех сил хлопнуло рояльной крышкой, и молодой водитель даже вздрогнул, посмотрел в боковое стекло, подумал немного и встряхнул головой. Впереди показался поворот на трассу. Парень потянулся к магнитоле, но убрал руку, ничего не включив. На часах было что-то около восьми двадцати. (Лес, не скрывавший больше своих намерений, привлекал взгляд какой-то новой сплочённостью деревьев, непроходимой плотностью. Ветки не просто касались соседних стволов, а как будто собирались в них врасти.)

«Вы же знаете, лес собираются вырубить подчистую. Жалко так, он ведь мне практически родной. Приходится многим жертвовать, пытаясь его спасти».

Мы повернули, как раз когда началась дождевая соната. Дождь был плотный, чрезмерный, каждой капле дал по паре, словно небо раскрыло сразу две раны, одну над другой. Заскрипели дворники. Водитель сбавил скорость, но на разбитой дороге нас всё равно потряхивало. На часах было что-то около восьми. Что-то около восьми? Да, что-то около восьми. (Лес, мокрый, морской, размывал дорожные берега. Деревья толпились так, что им не хватало места. Они приблизились к трассе вплотную и не отступали как прежде: не было теперь ни обочин, ни кюветов.)

«Кажется, пришёл черёд нерассказанной истории, верно? Что же, я запомнил её так, что она не будет длинной, да и время от нас ещё не утекло. Помните девочку, которой удалось от вас укрыться? У неё ещё пальчика нет… Вижу, что помните. Так вот, однажды эта девочка возвращается из школы домой и обнаруживает, что рядом с её домиком – в синюю краску, с косой калиткой и полумёртвым деревом под окном – стоит точно такой же: краска такая же синяя, калитка покосилась, дерево едва живое и разве что по стеклу не стучит. Никто и не помнил, что дома этого когда-то не было, он как будто всегда уже был. И когда девочка туда пошла – оказалось, что там живёт она же! Такая же точно девочка, тоже пальчика нет, и в имени всего одна буковка другая. Но разница только: в первом доме папка её не жил, а во втором она с папкой-то жила, а матери не было. После-то она поняла, что случилось. Поняла, что в одном доме она бы жила, если её матушка тяжело заболеет – папка, конечно, предусмотрительно улизнул от такой ноши. А в другом доме она жила бы, если бы её мать уже была больна – и горе-папаша её, что поделать, исполнил бы свою роль, ну уж как мог. Так или иначе, положение её оказалось неизменным – до какого-то времени, быть может самого неподходящего времени, она вынуждена оставаться в этом доме под нашим присмотром. Время наступит, и она сбежит оттуда. Жаль, в жизни ей будет непросто, бедняжке».

Меня затошнило – то ли от шараханья автомобиля, то ли от его рассказа. Дождь пустил флейту-молнию. Цифры на часах затанцевали – они показывали семь сорок шесть, потом семь сорок пять, сорок четыре. Сломались, всё-таки сломались, а ведь я ими так дорожил. Не проронивший ни звука за эту поездку, я спросил водителя, что же случилось с другим домом. (Лес, безжалостный наступающий лес, трясся от переизбытка жизни. Вперёд лиственных деревьев полезла хвоя. Кроны переплетались в плотные косы. Мох начал выползать даже на дорогу.)

«Ну как же – то, что обычно происходит с такими местами. Он сгорел. Буквально вчера и сгорел. Хорошо машины подоспели, а то и второй бы дом подпалило. Ну что же, кажется, я вам правильно историю рассказал и нигде не ошибся. Думаю, вам многое стало ясно».

Дождь доиграл мелодию, пустил несколько финальных аккордов и угомонился. Мы проезжали теперь поля, справа от нас красовался мокрый чёрный куб «Пасифаи» – я отвернулся, я не смотрел на него. Я смотрел на часы – ещё только половина восьмого уверяли они, ещё только двадцать восемь минут восьмого. (Лес, гнойный карбункул-лес, распространялся дальше и дальше, захватывал новую землю. На полях росли то молодые, то совсем даже взрослые деревья – редкие, между ними было двадцать-тридцать метров расстояния. Но ведь ещё вчера не было и этого – вчера лес собирался с силами, а теперь начал экспансию.)

«Вы так и не сказали, как вас зовут-то. Меня-то вот Гвидон зовут».

Я ничего ему не ответил. Тринадцать минут. Наступление леса было очевидно даже тут, почти у самой станции. Двенадцать минут. По краям дороги возникла молодая аллея, которой прежде не было. Десять. Возле староболотских домиков, среди которых я, казалось, угадал и свежесгоревший, вымахали ветвистые громады, отбрасывавшие чёрные тени. Восемь. Выглянуло солнце, а вместе с ним появилась и печальная гримаса радуги. (Что мне должно было стать ясно? Что же мне должно было стать ясно?)

«Признаюсь, мы слышали-то вас лучше, чем могло показаться».

Он опустил руку к радио, нажал на кнопку. Четыре. Три. Когда этот лес остановится? Остановится ли? Что мне должно было стать ясно?

«Мы продолжаем специальный репортаж о трагических событиях на острове Тулэ, где на исследовательской станции было совершено чудовищное преступление…»

Пятьдесят минут седьмого. Сорок семь минут седьмого. На дорогу выбежала худая ополоумевшая дворняга, водитель засигналил —

«…сейчасмы прослушаем запись, полученную нашим журналистом. Это рассказ очевидца событий. Предупреждаем, если вы обладаете повышенной тревожностью и чувствительностью, лучше на минуту уберите звук…»

– и она сиганула вбок, а потом понеслась за нами, лая, но не перекрывая совсем уж сумасшедшего голоса, завопившего по радио. Сорок одна минута —

«…и вдруг он появился перед нами, весь мокрый, посиневший! Мы пытались спрятаться, мы пытались закрыть дверь и сбежать! Его ничего не могло остановить…»

– тридцать шесть. Хотя мы уже почти приехали, я начал требовать, чтобы водитель выпустил меня немедленно.

«…когда он схватил. он схватил его и он прокричал!.. Яне забуду этот крик, нет, не забуду. Сариэль убил Михаэля! Сариэль убил Михаэля! Безумие, настоящее безумие…»

«Хватит, выпусти меня!»

«Послушайте, поздно уже что-либо менять, уже ничего не изменишь. Всё сделано».

«Выпусти меня скорее!»

Машина затормозила, я распахнул дверь, схватил рюкзак и плащ и поторопился в сторону вокзала. Я забыл ему заплатить – но он, похоже, и не ждал от меня ничего другого. Догнавшая собака увязалась за мной, бросилась под ноги, я крикнул ей, чтобы она исчезла. Солнце светило как будто прямо в меня, взяло меня на прицел и жарило затылок. Радуга стала ярче, и над ней цвели розы белых облаков. Тридцать минут седьмого.

Я прошёл мимо привокзального кафе, сменившего вывеску на «Аспид» и обновившего потрескавшееся окно. За стёклами сейчас не было никаких пьяниц, и не было никакой музыки, которая могла бы остановить мой шаг. Зато прямо у входа мне открылась картина: три девочки, три одногодки – они играли со щенком, который, видимо, был рождён этой самой навязчивой дворнягой, по крайней мере походил на её уменьшенную копию. Я ведь сразу же догадался, что они знают друг друга, эти три плеяды: попрошайка, артистка и она, самая таинственная из трёх. До меня донёсся их звонкий смех – косолапый щенок шлёпнулся на пузо. Если бы было не так поздно, если бы со мной не всё было кончено, я, возможно, почувствовал бы нежность к ним и радость от лицезрения их пока ещё свободной жизни. Но я ничего не чувствовал. Наблюдая за девочкой без мизинчика, которая играла со щенком осторожнее всех – и было видно, что она побаивается даже такого крохотного зубастика, – теперь я не вздумал звать её и пытаться что-то разъяснить. Паренёк, привёзший меня сюда, вышел из машины и внимательно на меня смотрел, не подавая никаких знаков. Я отвернулся.

«Электропоезд до N. отправляется от станции Старые Болота в шесть часов тридцать восемь минут c первой платформы».

Я направился на станцию. Заметил, что одна стена вокзальчика, моего старого приятеля, покрашена в металлический серый цвет, хотя с остальных сторон он был всё таким же – аляповатым, грязным, с дерматитом плиточных сколов.

«Дядя, дядя! Постойте!»

Попрошайка, всё в тех же оранжевых шортиках и белой кофточке, догнала меня, не позволив щенку отвлечь её от работы.

«Дядя, у вас не будет немного денежки? Мне очень нужно».

Я осмотрелся. Две другие девочки продолжали играть и на нас не глядели. Партнёры юной вымогательницы, наверное, притаились поблизости.

«Мне очень нужно, правда. У меня ведь мама болеет».

Как смешно – она даже меня не узнала. Я быстро снял с запястья часы, бросил в нескольких метрах от неё и направился прочь. Девочка упала на колени, подобрала неожиданный подарок грязными ручками.

«Дядя, большое спасибо! Мама моя так обрадуется!»

По пути на платформу я думал о том, что, по крайней мере, одно удовольствие меня и моё живое существо всё-таки ждёт, ведь в нашем рюкзаке было упрятано хранилище секретов, принадлежавшее моему племяннику. Мы предвкушали, что узнаем главные тайны его памяти, – и после уже не придётся о нём вспоминать, по крайней мере до следующего раза.

Дорогой Автор! В приложении кэтому письму ориентировочный текст для финальной рекламной интеграции.

Мы ознакомились с черновиком романа. Рады сообщить, что руководство одобрило включение в него провокативной инцестуальной линии в расчёте на то, что это поднимет обсуждаемость текста. В целом у вас получилось несколько ярких и хорошо прописанных сцен, это обнадёживает. Однако у нас имеются существенные претензии к тексту, кое-что нужно серьёзно исправить.

1. Финал романа совершенно не соответствует тому, что было прописано в техническом задании. Что это за странная история смальчиком? Что символизируют этот цветок и эта дыра? Уберите данную сцену. Где переход в актуальность? Ваш сюжет должен завершиться тем, что герой преодолевает свою неприязнь к технике и людям благодаря покупке мемоморфа. Он должен приобрести аппарат с комплектом воспоминаний «Мемоморф+Мужской». Проживая яркие и полные страсти воспоминания об отношениях с другими женщинами, герой освобождается от болезненной страсти к сестре и понимает, что у него есть шанс на любовь, особенно сейчас, когда у женщин имеются возможности проявить уникальность и богатство своей личности не хуже, чемумужчин (включите этот момент в текст; может быть, пропишите какую-нибудь симпатичную активную и вдохновляющую девушку, которая в конце даёт герою шанс). Благодаря эффективной мемоморфтерапии, во время которой герой прорабатывает собственные воспоминания, он достигает возможности простить своего отца. Он приезжает к отцу в больницу, и там следует сцена признания и прощения – это и будет неплохим завершением романа.

2. Роману не нужны фрагменты, которые не двигают сюжет. Вместо этого мясного предприятия и других подобных сцен лучше включите какое-нибудь увлекательное сюжетное ответвление. Например, герой выясняет, что картина в доме сестры на самом деле была украдена из музея и за ней охотится мафия, что-нибудь в таком духе.

3. Уберите подробности всего, что касается жестокости по отношению кживотным и детям. Мы же посылали вам портрет целевой аудитории романа – это образованные женщины, 25–38, которые ценят в книгах психологизм и погружение в чарующий мир литературы, а также заинтересованы в новых формах терапии. На ваши ужасы им не захочется тратить время, а под другие читательские группы у нас уже есть книжные проекты. И вообще, насилие без иронии в вымышленных историях допустимо только до известного предела, а у вас его сверх всякой меры.

4. Когда будете дорабатывать роман, прислушивайтесь к внутреннему цензору – это принцип, который должны усвоить все молодые авторы. Старайтесь избегать лишней метафорики, вы же всё-таки не Вивиан Дамор-Блок. Сейчас все авторитетные критики говорят, что читатель устал от цветастого языка и вообще от переусложнённой прозы – писать нужно ясно, чётко и по делу. Однако не стесняйтесь увеличивать размер и плотность эпизодов – наши копирайтеры потом всё доработают и при необходимости сократят.

5. Несколько мелких правок: город, которому вы не придумали имени, мы предлагаем назвать Осколково; уберите в рекламной интеграции имя Gorgona и пометку о партнёрском материале – компания рассталась с этой сотрудницей и фрагмент пойдёт за вашим авторством; в конце книги не забудьте дать указание о необходимости проконсультироваться со специалистом в случае возникновения побочных эффектов при использовании гаджета.

В остальном всё неплохо, у вас есть перспективы, мы заинтересованы продолжать сотрудничество. Рекламные интеграции даже в этой версии проработаны недурно, но окончательное решение по ним маркетинговый департамент примет, когда текст будет готов. Мы уже дали заказ на книжные отзывы. Вот пример положительного: «Этот роман похож на лабиринт! Он затрагивает множество тем, можно потянуть за любую, как за ниточку, и она приведёт тебя кудивительным открытиям». А вот отрицательный (они тоже двигают продажи): «Отвратительная книга! Рекомендую автору поскорее обратиться к врачу!»

Присылайте нам итоговый вариант через две недели. Успехов.

P. S. Не забудьте, что, по нашей договорённости, вы не имеете права показывать текст кому-то кроме заказчика и тем более посылать его другим издательствам. У компании «Мемория» хорошие связи в этой индустрии, поэтому любое нарушение договорённости приведёт к тому, что вам навсегда будет закрыта дорога в литературу.

Поднявшись на почерневшую от дождя платформу, я занял положенное место среди полусонных тел. Их разговоры я не удосуживался перечёркивать, а просто моментально стал пропускать мимо ушей, как только уловил, что не было в этих толках ничего нового: всё то же самое несли и газетная старушка, и непротрезвевшие мужики, и сердобольные тётушки, и их детишки; вот только одна худенькая женщина, которой на вид было столько же, сколько было бы теперь моей матери, и которая даже немного походила на неё, встала напротив меня и заговорила прямо в лицо – так напористо, что, даже отвернувшись от неё, я не смог быстро выпутаться из этой монотонной болтовни.

«Он никогда мне сам не звонит. Почему же он не звонит? Я его разве не любила? Я что, его обижала? Почему он не хочет позвонить? Почему он мне не звонит? Когда он маленьким был, он так меня любил, такой нежный был, а теперь не звонит. Сам не звонит, никогда не звонит. Говорит, что у него нет времени, а у меня всё время есть как будто… Я иногда не выдержу и наберу его, а он отнекивается. Почему он никогда не звонит? Почему? Я не понимаю этого. Почему он не позвонит? Я его вырастила я его любила а он даже не позвонит. Неделями не звонит. Вот почему он не звонит? Почему он мне не звонит?…»

Я бесцеремонно потопал как можно дальше от неё. Состав приближался. Что же, пускай на этом корабле будет для меня каюта. Я пытался понять, как же мне действовать дальше. Там, куда приеду, нужно будет воспользоваться телефоном – собственным или чужим, – чтобы связаться с хозяйкой театра и узнать от неё подробности о механизме работы зеркал и архитекторе. Имя и облик Дедала, который вырастил живые кубы, я хорошо запомнил. Научиться менять почаще лица, не привязываться к одному – такова была наша первостепенная цель (и вряд ли кто-то осмелится утверждать, что не мечтает о том же).

Сквозь шум приближающейся электрички мне показалось, что Лев снова зовёт – но теперь не маму, а меня. Какой у него был звонкий и ясный голосок, каким он был чудесным созданием и как преобразил эту историю! Мне будет его не хватать. Тридцать три минуты – так показывал вечно запаздывающий вокзальчик. Никогда ему не быть таким ловким, как я, никогда.

Вместе с остальными я влез в душный, дымный, дрянной вагон, протиснулся к окну. Кашель, хохот, болтовня – весёленькая предстоит поездка. Наконец состав поплыл. В оконном отражении я переглянулся со своим живым существом и улыбнулся ему. Взгляд одного из нас выражал окончательно утвердившееся господство, взгляд другого – лишь беспрекословную

покорность.

Это последняя нота, невыносимая нота, угольно-чёрная НОТА СМЕРТИ. Это бесчеловечный звон, который доступен лишь СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ СЛУХУ.

Звук наступает с опозданием. Герой только учится этой музыке, он только начал осваивать её простейшие формы: утро, миф, солнце. Но он выучит все её миноры, диезы, все её такты И СИНКОПЫ. И НАУЧИТСЯ играть без чужого вмешательства – ОН ХОРОШИЙ ученик, и у него в планах бесконечно много уроков.

Герой мог бы рассказать эту историю иначе. Взглянуть на неё другими глазами – теми, которые смотрят изнутри него. Может быть, от этого что-то и изменилось бы – НО НЕ его положение.

Ведь что случится, если герой убьёт Минотавра? Его руки БУДУТ БОЛЕТЬ. Он УНАСЛЕДУЕТ ОТ МИНОТАВРА ВСЁ – СИЛУ, ЗЛОБУ, рогатую голову. Он займёт место в лабиринте. Он будет поджидать ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЖЕРТВ И УБИЙЦУ ЧУДОВИЩ.

Но что случится, если герой уже убил Минотавра? Его РУКИ БУДУТ БОЛЕТЬ. Он УНАСЛЕДУЕТ ОТ МИНОТАВРА ВСЁ, НО СБЕЖИТ из лабиринта и пустится в путь налегке. Он не скажет лишний раз своего имени. Станет перемещаться с места на место, стараясь НЕ ОСТАВЛЯТЬ ПОСЛЕ СЕБЯ СЛЕДОВ И ВОСПОМИНАНИЙ. Он БУДЕТ СПАСАТЬ САМЫХ НЕСЧАСТНЫХ МАЛЬЧИКОВ И САМЫХ НЕСЧАСТНЫХ ДЕВОЧЕК. Убийце чудовищ придётся долго идти за ним по пятам.

Где же финальная черта?

Продукция компании «Мемория» сертифицирована и прошла все необходимые тестирования, однако если вы опасаетесь возникновения побочных эффектов, пожалуйста, проконсультируйтесь с вашим врачом перед использованием аппарата. Если во время или сразу после использования вы почувствуете недомогание, также обязательно проконсультируйтесь с врачом. Компания не несёт ответственности в случаях, если пользователь нанёс себе вред, действуя не в соответствии с инструкцией к мемоморфу. Берегите себя и своих близких! Если вы испытываете дискомфорт при работе аппарата, обратитесь в официальный сервисный центр компании «Мемория». Если никаких нарушений в работе аппарата не будет выявлено, пожалуйста, обратитесь к врачу.

Привет! Пожалуйста, распространите эту информацию среди своих близких и знакомых, поскольку «Мемория» использует все свои ресурсы, чтобы не допустить слива своих секретов и заткнуть меня.

Если вы тяжело переживаете утрату прежде удалённого воспоминания, чью ценность для себя пересмотрели, пожалуйста, обратитесь к психотерапевту. Если в результате пользования мемоморфом вы чувствуете себя менее счастливым, чем прежде, в этом нет вины компании, пожалуйста, обратитесь к вра

Меня зовут Gorgona, я независимая журналистка, некоторое время работавшая копирайтером в компании, производящей аппарат под названием мемоморф. Я хочу, чтобы вы знали, какие тайны скрывает эта так называемая прогрессивная фирма.

ли вы страдаете аудиовизуальными галлюцинациями после длительного использования мемоморфа, компания снимает с себя ответственность за подобные побочные эффекты, поскольку в инструкции к аппарату чётко указана рекомендуемая частота и длительность сеансов, к тому же никаких галлюцинаций после использования мемоморфа попросту не может быть. Независимо от причины ваших галлюцинаций, пожалуйста, незамедлительно обратитесь к врачу. Если вы страдаете от бессонницы, пожалуйста, незамедлительно обратитесь к врачу. Если вы страдаете

Нигде в пользовательском соглашении или других документах, доступных покупателям мемоморфа, не указано подлинное хранилище записанных аппаратом воспоминаний. Дело в том, что они не остаются на вашем девайсе – все они переносятся на секретный сервер компании, к которому есть только ограниченный доступ. Мои источники сообщают, что «Мемория» уже несколько раз открывала доступ к серверам для спецслужб, которые переписывали и модифицировали воспоминания обвиняемых, чтобы представить это в суде в качестве доказательств. Среди жертв такого произвола – вовсе не опасные преступники, не серийные убийцы, а в основном молодые политические активисты, увлечённо использовавшие новый трендовый гаджет и доверившиеся компании, которой, как вы видите, никак нельзя было доверять.

обратитесь к врачу обратитесь к врачу обратитесь к врачу если вы несчастны если вы страдаете если вам плохо если вы умираете если умирает кто-то из ваших близких пожалуйста пожалуйста пожалуйста обратитесь за психологической помощью обратитесь к врачу обратитесь к специалисту обратитесь в сервисный центр обратитесь к гипнотизёру обратитесь к своей семье сохраните семейные ценности обратитесь к семейному консультанту обратитесь к семейному мудрецу обратитесь к семейному божеству обратитесь обратитесь обратитесь к к к

Компания всячески препятствует распространению сведений о криминальной активности, связанной с её продукцией. На самом деле сразу после выхода на рынок мемоморф и его подделки заинтересовали отнюдь не только обычных покупателей, купившихся на идею вечной ностальгии по полузабытым событиям. Появился чёрный рынок «запретных воспоминаний». Как минимум в трёх средних школах у детей были изъяты мемоморфы с записанными на них наркотическими трипами и сексуальными контактами.

поЖалуйста я умоляю вас прИслушайтесь к себе не остаВляйте без внимания ваше самОчувствиЕ еСли вам нУжна помоЩь то нЕзамедлительно обратитесь к врачу обратитесь к Врачу Обратитесь к врачу

За большую сумму свои воспоминания выгружают на девайс педофилы и другие извращенцы, которые затем выставляют свои мемоморфы для «аренды», чтобы их коллеги по цеху могли почувствовать ту же эйфорию, что испытали они. Ия не говорю уже о так называемых снафф-морфах – практически легендарных гаджетах, на которых записаны воспоминания участников реальных жестоких убийств (один из них недавно был изъят полицией, но число аппаратов может достигать сотен).

с вами что-то не так прислушайтесь к себе вы нездоровы вы не совсем здоровы прислушайтесь прислушайтесь к себе как давно вы посещали врача как давно вы сдавали анализы как давно вы игнорируете эту боль этот дискомфорт это страдание как давно в вас живёт страх сме

Наконец, «Мемория» нагло врёт, превознося терапевтический потенциал мемоморфа и утверждая, что аппарат безопасен и при следовании инструкциям не может навредить пользователю. Мои источники сообщают о неединичных несчастных случаях (иногда с самым чудовищным исходом), которые произошли непосредственно в результате использования этой продукции. Так, тринадцатилетняя Х., проходившая мемоморфтерапию, утром в свой собственный день рождения, пока семья занималась приготовлениями к празднику, проникла с аппаратом на крышу многоэтажного дома и гуляла там, приставив гаджет к лицу и не заметив, как дошла до края и… Представьте себе, что испытала её семья – и что испытывает до сих пор, потому что ловкие юристы «Мемории» сумели убедить судью, что никакой связи между несчастным случаем и использованием аппарата нет!

Скажите, как ваш сон? Как ваша тревожность? Как ваша потенция? Скажите, как ваше сексуальное желание? Как ваша жажда жизни? Как ваш лимфатический узел? Как ваш геморройный узел? Как ваш гордиев узел? Как ваша раковая опухоль? Как ваше об этом нельзя говорить? Как ваше психическое расстройство? Как ваше об этом неприлично спрашивать? Как поживает ваше желание скрыться от всего того потока негативной информации, который мир на вас выливает?

А вот другой кейс. Однажды воскресным вечером мать восьмилетнего Л. сообщает о его исчезновении. Полиция начинает поиски и немедленно выясняет, что вместе с мальчиком пропали две его вещи: поисковый аппарат, впоследствии найденный в лесу по соседству с домом, и мемоморф, с которым мальчик, по признанию матери, в последние дни особенно увлечённо играл. По-видимому, эта игра вызвала у ребёнка состояние дереализации, он сбежал из дома, и его судьба неизвестна до сих пор. Невозможно вообразить боль матери мальчика (тем более, как утверждают некоторые мои источники, буквально на следующий день ей сообщили о гибели близких родственников в результате пожара). Бессовестные юристы «Мемории» и в этот раз пытались выкрутиться и представили на суде ничем не обоснованную версию о том, что к исчезновению мог быть причастен кто-то из гостей или знакомых семьи. Но поскольку отец ребёнка и сам оказался человеком с большими связями, компании пришлось выплатить пострадавшим солидную компенсацию, однако она и сейчас пытается сделать всё, чтобы данные об этом деле не получили широкую огласку.

Что в имени тебе моём?

Астерион-Тесей, Тесей-Астерион.

Когда Астериону тесно,

Тесею страшно.

Как ваше отчаяние? У каждого есть отчаяние. У нашего героя есть отчаяние. У нашего Автора есть отчаяние: Автор слаб, Автор болен, Автор обречён. У нашего текстика так много отчаяния, что он не знает, где бы себя остановить. А как ваше отчаяние? И как вам кажется, что символизирует цветок? что символизирует дыра? что символизирует что? что символизирует символизирует? сивоизирует? сивозрет сворт сот о о о о о о

Ещё раз прошу вас распространить эти сведения. Только максимальная огласка этих и других тайн позволит добиться для людоедов из руководства «Мемории» справедливого наказания!

Сегодня так смешно кругом, такое безмятежное молчанье! Картина яркая, цветастая, метафорическая, хорошо прописанная: конь, бык, обезьянка, тигр, мышка, змея, лев, паучок, комарик, рыба, медуза, моллюск, человек и я танцуем у воды, танцуем у воды, приходи сюда и ты!

о как сладок

о как жёсток

как жесток

огрызок человеческого торса!

Отвечает врач. Охотник ваш – ссыкло. Мальчиков душить изволит, а неудавшийся, невыдрессированный, слишком живой романчик свой – не в силах придушить. Посмотрите, он скорее себя прикончит, чем свою литературку. Трусость – худший диагноз. Рекомендую натуральный спрессованный травяной чай со Старых Болот, уникальная авторская рецептура, двадцать лет выдержки! Помогает от всех болезней, тонизирует, выводит шлаки, положительно воздействует на мужскую силу. Даже от рака защищает, это уже доказано!

Мои сны всегда страшны. Мои часы всегда точны. Минута. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. ∞. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать одна. Двадцать две. Двадцать три. Последняя песнь – прощальная песнь.

Пожалуйста, простите меня за всю ту боль, что я вам причинил. Пофалуйфта, профтите меня фа ффю ту боль, фто я фам прифинил. Пощалуйщта, прощтите меня ща вщю ту боль, щто я вам прищинил. Пжжлста, прстите мня за всю ту боль-на, шшто я вам причнил-бль. ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСТИТЕ МЕНЯ ЗА ВСЮ ТУ БОЛЬ, ЧТО Я ВАМ ПРИЧИНИЛ. Пожалуйста, простите мне… эммм… всю ту боль, что я для вас причинил, да? Пожалуйста, простите меня за всю ту боль, что я вам причинила. Боль не бывает последней.

радугой расходятся слова:

каждый охотник желает знать

где финальная черта

вот она!

вот она?

вот она

________________________________

Content

Артём Серебряков
Фистула

Патетическое вступление от молодого Автора, предваряющее речь героя

Фистула

ut – re

mi – fa

mi – fa

sol – la