Т. Д. Лысенко

Н. И. Нуждин

За материализм в биологии

К читателям

Без материализма, без марксистско-ленинской философии невозможно находить пути и подходы к управлению развитием органического мира. И. В. Мичурин писал: «Естествознание по своему существу материалистично, материализм и его корни лежат в природе. Естествознание стихийно влечется к диалектике. Для избежания ошибочного понятия в усвоении необходимо знать единственно правильную философию, — философию диалектического материализма».

Материалистическая направленность мичуринского биологического учения привлекает к нему симпатии как наших, отечественных, так и зарубежных прогрессивных естествоиспытателей — биологов и не биологов. Мичуринское учение ценят и развивают миллионы работников сельского хозяйства. Наоборот, реакционеры и консерваторы как биологи, так и не биологи являются недругами мичуринского биологического учения. Они не считают мичуринское учение наукой, а И. В. Мичурина именуют «чистым практиком», «садовником», ничего общего не имеющим с наукой.

Великий вождь трудящихся В. И. Ленин в первые же годы после Октябрьской революции обратил внимание на работы И. В. Мичурина, проявил большую заботу о нем. В. И. Ленин открыл И. В. Мичурина и его учение для народа, для науки. Без советского строя не было бы мичуринского биологического учения, а сам И. В. Мичурин, как он об этом писал, остался бы «незаметным отшельником экспериментального садоводства».

Колхозно-совхозное социалистическое сельское хозяйство является неиссякаемым источником развития материалистической, а это значит — подлинно научной биологии, которая в тесном единстве с практикой вскрывает объективные законы жизни и развития органического мира. В мичуринское биологическое учение входят, как неотъемлемая его часть, все подлинные достижения науки и передового опыта. Мичуринское направление в биологии развивалось и развивается в борьбе с застоем и реакцией в науке. Оно отвергало и отвергает неверные, ненаучные, не соответствующие объективной природе положения менделизма, вейсманизма и морганизма, так называемой классической генетики. Мичуринское учение развивает материалистические элементы дарвинизма как теории развития органического мира, отвергает неверные или устаревшие положения дарвинизма.

Естествоиспытатели, и в особенности биологи, в своем теоретическом мышлении, хотят они этого или не хотят, не могут обойтись без философии, без философских обобщений. Научной же философией, помогающей вскрывать объективные законы развития природы и общества, является только диалектический материализм. Без марксистской философии не только нельзя правильно вскрывать объективные биологические законы, но нельзя глубоко понять и уже вскрытые законы развития органического мира.

1. О материальных носителях наследственности[1]

Нет необходимости освещать историю формирования представлений о специальных носителях наследственности. Большинству она, хотя бы в общем виде, известна.

Напомним, что в современной генетической науке существуют два взгляда на природу наследственности; один отстаивается мичуринской генетикой, другой — так называемой формальной, классической генетикой.

В мичуринской генетике наследственность рассматривается в качестве неотъемлемого свойства живого. Принимается, что как нет наследственности вне живого, так нет и живого, не обладающего свойством наследственности. Другими словами, материальным носителем свойства наследственности в этом случае признается само живое тело.

Иные представления отстаиваются в формальной генетике. Ее основой является утверждение, что наследственность связана со специальными носителями, которые, передаваясь из поколения в поколение, и определяют развитие организма со всеми его особенностями. Б качестве таких элементарных носителей принимаются гены, расположенные в хромосомах ядра клетки в линейном порядке. «Каждая хромосома дифференцирована по своей длине и состоит из большого числа дискретных единиц, носящих название генов; каждый из генов обладает своим специфическим влиянием на развитие организма» (Бельговский и Шапиро, 1957).

Поскольку ген принимается в качестве единицы наследственности, вполне понятно, что учение о гене и разработка теории гена занимают центральное место в классической генетике.

Введенное в 1909 году Б. Иогансеном понятие гена как абстрактной единицы отличия одного генотипа[2] от другого в ходе дальнейшего развития генетической науки перешло в категорию вполне конкретных единиц наследственности, занимающих определенные участки хромосомы. Высшей формой выражения этой конкретности служит построение генетических хромосомных карт.

Не перечисляя всех так называемых доказательств, позволяющих рассматривать ген в качестве элементарной частицы наследственного вещества, упомянем здесь о трех главных из них.

1. Результаты гибридологического анализа (т. е. анализа потомств от скрещиваний), говорящие о дискретном (раздельном) характере наследования признаков, рассматриваются как доказательство наличия независимых единиц, передающихся от родителей и определяющих развитие признаков у потомков.

2. Из изучения перекреста хромосом (кроссинговера) сделали вывод о том, что разрывы хромосом проходят только по границам их специфических участков — генов. Данные по перекресту легли в основу построения генетических карт хромосом, на которых указаны последовательность расположения генов вдоль хромосомы и расстояние между ними в условных единицах — процентах перекреста.

3. Результаты изучения мутационного процесса показали, что мутирует (изменяется) элементарная частица наследственного вещества — ген, о чем свидетельствует последующий характер наследования возникшего изменения. Мутации имеют и еще одно важное значение: только в случаях возникновения мутации фиксируется наличие нового гена, существование которого в хромосоме до этого момента не предполагается[3].

Какова же подлинная ценность этих доказательств наличия генов?

Без данных по перекресту хромосом и установления частоты появления отдельных кроссоверных классов (разрывов в отдельных участках) не имелось бы доказательств линейного расположения генов в хромосоме, а вместе с этим не было бы и хромосомных карт. Не случайно генетический анализ каждого вновь возникшего наследственного изменения обязательно включает определение группы сцепления, т. е. хромосомы, с которой связано изменение, и места в хромосоме, занимаемого новым геном.

Несмотря на все значение, которое придавалось данным по перекресту хромосом, Гольдшмидт (Goldschmidt, 1955) совершенно справедливо замечает, что кроссоверное определение гена невозможно, поскольку разрывы хромосом проходят не только по границам, отделяющим один ген от другого, но в любом участке хромосомы.

Возьмем другой пример. Видное место в теории гена занимают данные по мутированию. Первый анализ их значения для этой теории был произведен Дельбрюком (Timoféeff-Ressovsky, Zimmer, Delbriück, 1935), который исходил в своих расчетах из «теории мишени». На основании этих расчетов Дельбрюк построил модель гена как очень стабильной молекулы и определил его размеры.

Шредингер в своих спекуляциях относительно физических основ жизни придает большое значение взглядам, развиваемым Дельбрюком. «Следовательно, мы можем спокойно признать, — пишет он, — что нет другой возможности помимо молекулярного представления о наследственном веществе. Взгляды современной физики не оставляют других путей для понимания его постоянства. Если бы представления Дельбрюка оказались несостоятельными, нам пришлось бы оставить дальнейшие попытки» (Шредингер, 1947. Курсив наш. — Авт.).

Нет необходимости вдаваться в критику развиваемых Дельбрюком представлений о гене. Достаточно сказать, что сама основа, на которой строились эти представления, — «теория мишени», — не выдержала экспериментальной проверки К настоящему времени накопилось много данных, противоречащих попыткам истолковывать мутационный процесс, исходя из простых физических принципов. Сошлемся лишь на некоторые из них.

Стон с сотрудниками (Stone и др., 1947, 1948) и Вагнер (Wagner и др., 1950) показали, что облучение питательной среды до ее засева бактериями вызывает у последних мутации Имеется серия данных, показывающих, что изменение условий или наличие тех или иных веществ меняет темп мутирования. Особенно большое значение имеет кислород (Hollaender и др., 1951; Giles, 1952; Nilan, 1956). Теперь можно считать доказанным, что мутации возникают не непосредственно под влиянием облучения, а через промежуточную ступень химических реакций. Это подчеркивают Меллер, Холден, Холлендер и другие авторы (Mülller, 1950; Haldane, 1954; Hollaender, Kimball, 1956).

Особый интерес в этом отношении представляют данные по длительности протекания мутационного процесса, начинающегося под влиянием облучения. Как показал Кларк (Clark, 1956), процесс мутирования у дрозофилы после облучения растягивается до третьего поколения. Следовательно, начавшийся под влиянием ионизирующей радиации процесс, ведущий к наследственным изменениям, не исчерпывается моментом облучения, но продолжается и в последующих поколениях. Интересно, что Ауэрбах (Auerbach, 1949, 1951) получила сходные результаты по мутагенному действию горчичного газа.

Таким образом, из трех приведенных нами основных доказательств наличия гена два последних уже оказались несостоятельными. Но ведь столь же несостоятельно и первое. Достаточно сказать, что явление разнообразия признаков наблюдается не только в потомстве половых гибридов, но и у вегетативных гибридов, а также в потомствах направленно-измененных форм растений и, наконец, у организмов, не имеющих хромосом (вирусы, фаги).

Все сказанное не означает, что факты, на которые опиралась теория гена, ошибочны. Они были лишь неправильно истолкованы и использованы для обоснования представлений, которые не могли обосновать. В этом теперь отдают себе отчет и многие прежние сторонники классической генетики. Итогом этого явился отказ от логически хорошо разработанной и, казалось, фактически обоснованной теории гена.

Необходимо специально подчеркнуть, что Гольдшмидт первым подметил несоответствие накапливаемых в формальной генетике фактов с представлением о гене как единице наследственности. В 1938 году он (Goldschmidt, 1938) выступил с критикой теории гена и с требованием отказаться от гена как единицы наследственности. Правда, в своей критике Гольдшмидт ушел очень недалеко: он попытался заменить ген как единицу наследственности хромосомой и все же, по выражению Добжанского, «изумил своих коллег отрицанием гена» (Dobzhansky, 1953). Было чему изумляться. Старейший генетик, автор количественной теории гена выступил против учения о гене!

В 1942 году одним из авторов настоящей работы (Нуждин, 1942) были подвергнуты критическому анализу как теория гена, так и попытки Гольдшмидта поставить на место гена хромосому.

По мере развития генетических исследований все больше увеличивалась пропасть между теоретической основой формальной генетики и накапливаемыми результатами экспериментальных исследований. Многие новые данные подрывали те критерии, которые ранее служили основой для выделения гена в качестве единицы наследственности. В результате создалось нетерпимое положение. О наличии того или иного гена обычно судили после того, как произошло изменение (мутация) этого гена; новые же экспериментальные данные показали, что отличать внутригенные изменения от внегенных оказывается невозможным.

Это, конечно, заводило всю проблему в тупик.

Большое количество изменений, которые ранее были описаны как генные мутации (на основании чего был постулирован и соответствующий ген в хромосоме), оказались или хромосомными перестройками (эффект положения) или нехватками, или ген оказался сложным образованием, состоящим из серии своего рода подгенов (субгенов), отделимых друг от друга путем перекреста.

К описанным затруднениям добавлялись новые. Все возрастало число случаев так называемой внехромосомной наследственности. Помимо ранее известных случаев цитоплазматической наследственности, описанных в свое время Корренсом (Correns, 1908) у осота (Cirsium), Родсом (Rhoades, 1933) у кукурузы, Михаэлисом (Michaelis, 1954) у кипрея и т. п., отмечен ряд случаев цитоплазматической наследственности особого типа. Для их объяснения пришлось допустить наличие способных самостоятельно размножаться цитоплазматических частиц, получивших различное наименование: геноиды, каппа-частицы, плазмагены и т. п.

Не описывая подробно этих случаев, упомянем лишь некоторые из них. Сюда относится наследование чувствительности к CO_2 у дрозофилы, изученное Л’Эритье (L’Heritier, 1951); мутации у дрожжей с появлением форм, лишенных фермента цитохромоксидазы, природа которых подробно проанализирована Эфрусси и Слонимским (Ephrussi, 1950, 1951, 1953; Слонимский, 1956); наследование «каппа-частиц» у инфузории, детально исследованное Соннборном (Sonneborn, 1947, 1951).

Для объяснения случаев, выходящих за пределы ядерной наследственности, было предложено много гипотез. Линдегрен (Lindegren, 1946) предложил новое представление о строении гена, в основу которого был положен принцип двойственного гена, о котором впервые говорил Соннборн. Согласно этому представлению, ген состоит из двух саморепродуцирующихся единиц: хромосомной единицы — хромогена и цитоплазматической единицы — цитогена, который связывается с хромогеном. Цитоген размножается независимо от хромогена.

Эта новая гипотеза явилась попыткой перебросить мост между учением о гене и фактами, которые выходили за теоретические рамки этого учения.

Гипотезой Линдегрена не исчерпываются поиски объяснений природы внеядерной наследственности. Появляются представления о вирусах-генах, о симбиотических саморепродуцирующихся частицах клетки (Lederberg, 1952). Представление о двойственной природе гена при этом сохраняется, бактериофаги рассматриваются как свободно живущие гены бактерий, которые, попадая в бактериальную клетку, прикрепляются к соответствующему участку ее хромосомы. При всем различии в характере этих спекулятивных построений итог их одинаков — все завершается геном. Возьмем в качестве примера уже упоминавшийся случай с наследованием цитохромоксидазы у дрожжей. По представлениям Эфрусси и Слонимского (Ephrussi, Slonimski, 1950), ядерный ген контролирует деятельность цитоплазматических единиц — плазмагенов, которые обеспечивают образование фермента цитохромоксидазы, но не сами, а под влиянием внешнего воздействия — специфического индуктора, в данном случае кислорода.

Между тем, противоречия между теорией гена и фактами, получаемыми в экспериментах в различных областях биологии, становились все более очевидными и не могли быть разрешены гипотезами, вроде приведенных выше. Поэтому все большее число ведущих генетиков, «удивившись» сперва отказу Гольдшмидта от гена, позднее присоединяется к его точке зрения (Stern, 1947; Demerec, 1955; Stadler, 1954 и Др.).

Лернер (Lerner, 1953), подводя итоги IX Международного генетического конгресса 1953 года, дал такую оценку состояния морганистской генетики: «Наиболее знаменательной тенденцией конгресса в Беляджио был фактический отказ от классического понятия гена, как предмета изучения».

Нельзя не подчеркнуть, что это «классическое понятие», которое так отстаивала морганистская генетика, Лернер объявляет наивным и упрощенческим. В связи с этим невольно вспоминаются упреки в адрес мичуринцев за недооценку результатов, достигнутых классической генетикой. Но ведь учение о гене рассматривалось всегда как важнейшее, центральное обобщение, как наиболее ценное достижение хромосомной теории наследственности. Поэтому, думается, что эти упреки было бы правильнее переадресовать в адрес самой формальной генетики, отказавшейся от представлений о гене и даже объявившей эти представления «наивными» и «детскими». Мичуринцы же в свое время правильно показали, что учение о гене, как не отражающее объективных закономерностей природы, не может сохраниться в науке.

Трудно предугадать, как бы выглядела генетическая теория после отказа от гена как единицы наследственности, если бы не были достигнуты значительные успехи в других разделах биологической науки, а также в изучении химии ядра и нуклеиновых кислот.

Какие же это достижения, оказавшие на морганистскую генетику столь существенное влияние и, более того, явившиеся основой построения новой теории гена?

Как на важнейшие из них укажем на следующие:

1) данные о трансформации[4] у бактерий, наступающей в результате действия специфической дезоксирибонуклеиновой кислоты (ДНК) и о трансдукции[5];

2) результаты цитофизического и цитохимического изучения ДНК в клетках;

3) новые представления о структуре молекулы ДНК.

Это, конечно, довольно грубая классификация, но она облегчит дальнейший анализ.

В 1928 году Гриффитц (Griffith, 1928) в опытах in vivo (т. е. на живом) в организме мышей изменил авирулентную (незаразную) R-форму II типа пневмококка в вирулентную (заразную) S-форму III типа. Это изменение произошло под влиянием убитых клеток S-формы, введенных мышам вместе с живыми клетками R-формы. Затем Даусон и Сиа (Dawson, Sia, 1931) установили возможность такого же превращения in vitro (т. е. вне организма, в искусственных условиях) при выращивании клеток R-формы II типа на средах, содержащих анти-R-сыворотку и убитые высокой температурой S-клетки III типа. Эллоуей (Alloway, 1932, 1933) показал, что стерильные вытяжки из S-клеток, лишенные форменных элементов, при добавлении их к среде оказались столь же активными, как и цельные клетки.

Эйвери, Мак-Леод и Мак-Карти (Avery, MacLeod, McCarty, 1944) опубликовали работу, в которой не только подтверждалась возможность трансформации, но был выделен и тщательно изучен трансформирующий агент; им оказалась ДНК. Трансформирующая активность последней исключительно велика. Разведение 1: 600 000 000 оказалось достаточным для направленного, специфического превращения одного типа пневмококков в другой.

Позднее Буавен (Boivin, 1947), а затем Эфрусси-Тейлор и Хочкис (Ephrussi-Taylor, 1951; Hotchkiss, 1951) установили специфичность действия ДНК, взятой из разных линий. В связи с этим Буавен писал, что каждому типу пневмококков (которых насчитывается около 100), как и каждому типу кишечных бактерий (их существуют сотни или тысячи типов) соответствует своя ДНК. Если в работе Эйвери и др. еще отмечалась возможность того, что трансформирующее начало принадлежит не самой ДНК, а какому-то другому веществу, адсорбированному ею, то Буавен уже со всей определенностью подчеркивал, что в случаях трансформации чистая ДНК способна передавать наследственные особенности. Данные по трансформации стали оцениваться как прямое доказательство генетической роли ДНК, а ген стал рассматриваться в качестве молекулы ДНК.

Приведенными примерами далеко не исчерпываются экспериментальные данные о трансформации. Это явление не ограничивается только миром микроорганизмов. Судя по имеющимся сообщениям, многообещающие результаты получены во Франции профессором Бенуа и его сотрудниками (Benoit, Leroy и др., 1957). В результате многократных инъекций уткам пекинской породы ДНК, выделенной из эритроцитов и из семенников уток породы Хаки, им удалось получить новую породу, названную Белоснежка.

Независимо от истолкования природы трансформации, уже сам факт ее обнаружения представляет исключительный практический интерес. Но результаты работ по трансформации важны и для познания природы наследственности. Наука обогатилась новыми неоспоримыми фактами получения направленных, адекватных изменений. Для мичуринской генетики подобные результаты не были неожиданными. Этим объясняется, в частности, что появившаяся в 1944 году статья Эйвери и его сотрудников была переведена и опубликована в журнале «Агробиология». Нам кажется не случайным, что французские газеты, излагая опыты профессора Бенуа, дают им соответствующую оценку. Так, газета «Монд» (27 июля 1957 г.) указывает, что этими опытами, вероятно, нанесен смертельный удар теории Моргана, Менделя и Вейсмана. По заявлению еженедельника «Франс обсерватер» (1 августа 1957 г.), Мичурин и Лысенко снова возведены на трон в ущерб Вейсману и некоторым другим классикам.

В классической генетике данным о трансформации также придается большое значение. Считается, что наконец-то обнаружено то наследственное вещество, о котором на протяжении ряда десятилетий писали в генетической литературе. Это открытие особенно важно сейчас, когда рушатся устои классической генетики. Разве это не выход из затруднительного положения: гена нет и в то же время он есть, им является молекула ДНК. Это утверждение не оговорка, а мнение очень многих сторонников хромосомной теории наследственности.

Крылья фантазии с легкостью отрывают людей от почвы, унося их в область беспочвенных спекуляций. Например, Хочкис и Мермар (Hotchkiss, Marmur, 1954) обнаружили, что в случае бактериальной трансформации один экстракт ДНК может трансформировать одновременно два генетических свойства. Авторы, не смущаясь, сравнивают это со сцеплением генов.

Пока нет никаких оснований не только строить генетическую карту ДНК, но и выдавать последнюю за наследственное вещество. Прежде чем делать подобные обобщения, необходимо объяснить ряд непонятных явлений в самой трансформации. Отметим некоторые из них.

Прежде всего необходимо указать, что в работе по трансформации надежные результаты получены лишь у немногих форм микроорганизмов. В большинстве же описанных случаев это явление или не подтверждено другими исследованиями, или трансформация носит редко воспроизводимый характер.

Нельзя не подчеркнуть, что трансформировать удается пока лишь незначительное число свойств микробной клетки, чаще всего как раз тех, которые легко изменяются и под действием других влияющих на клетку факторов.

Различия в ходе трансформации наблюдаются не только между различными группами микроорганизмов, но и в пределах одной группы. Например, среди сотни типов пневмококков трансформация удается лишь у нескольких, да и у них трансформируются отдельные, особо чувствительные, или, как их называют, «реактивные», клетки. В чем причина этого — пока неизвестно. Браун (Brawn, 1953) считает, что необходим специфический генотип, чтобы клетки стали доступны для превращения; другими словами, наследственное вещество в форме специфической ДНК трансформирующего агента должно еще дополняться соответствующим генотипом изменяемого организма. Пожалуй, от этого недалеко и до постулирования специальных генов трансформации (как были в свое время постулированы гены мутабильности).

Далее, трансформация R-формы кишечной палочки Escherichia coli в S-форму под влиянием ДНК, выделенной из S-формы, происходит на обычной среде и даже может начаться на среде, не обеспечивающей размножение клеток (Alexander, Leidy, 1951). Для превращения же пневмококков необходим уже ряд условий, и только при наличии их идет процесс трансформации. В этом случае одна ДНК не в состоянии обеспечить трансформацию. Например, для превращения R-формы в S-форму требуются, помимо ДНК, R-антитела, диализирующийся фактор, присутствующий в плазме крови или серозной жидкости, который может быть заменен пирофосфатом, а также дополнительный фактор кровяной сыворотки, который можно восполнить альбуминовой фракцией бычьей сыворотки.

Нельзя не затронуть и вопрос о специфичности самого воздействия. Не во всех случаях имеет место столь строгая специфичность, какую нужно было бы ожидать, если бы ДНК была «наследственным веществом». Ваурека (Vaureka, 1948) показал, что некоторые штаммы стафилококков, устойчивые к пенициллину, становятся чувствительными при совместном их выращивании с другими микроорганизмами, и не только стафилококками но и дифтерийной палочкой (Corynebacterium diphtheriae), стрептококками и пневмококками. Капокаччи (Capocaccia, 1956) обнаружил у четырех из двадцати трех штаммов сальмонелл переход R-форм в S-форму при воспитании их на среде, содержащей не ДНК, а молоко и глицерин.

Имеется уже немало фактов, которые говорят о том, что один и тот же эффект вызывает не только специфическая ДНК, но и другие агенты. Хочкис (Hotchkiss, 1951) установил, что устойчивость к пенициллину можно передавать с помощью ДНК, выделенной из устойчивых пневмококков. Но устойчивые к пенициллину формы пневмококков также легко возникают при выращивании чувствительных форм на среде, содержащей пенициллин. Чем отличаются эти две формы устойчивости, — неизвестно. Правда, сторонники хромосомной теории одну форму связывают со специфическим влиянием ДНК, а другую — с отбором готовых мутаций, но это, конечно, не объяснение, а лишь уход от него.

Сходные результаты получили Хантер и Батлер (Hunter, Butler, 1956) по индуцированному синтезу Р-галактозидазы у бактерии Bacillus megatherium при воспитании ее на среде, содержащей РНК (рибонуклеиновую кислоту), выделенную из В. megatherium, которая выращивалась на среде с лактозой. Но такой же индуцированный синтез Р-галактозидазы можно получить и без воздействия специфической РНК, а при выращивании микроорганизмов на среде, содержащей соответствующий сахар (Ryan, 1952).

Балашша (Balassa, 1955, 1956), воздействуя ДНК, извлеченной из клеток клубеньковых бактерий люцерны (Rhizobium meliloti), изменил штаммы клубеньковых бактерий, специфичных для сои (Rhizobium sojae), которые приобрели способность образовывать клубеньки на корнях люцерны. Н. А. Красильников (1945, 1949, 1955) путем воспитания клубеньковых бактерий одного вида на среде, содержащей фильтрат направляющей культуры, изменял их в сторону этой культуры. Сходные явления удавалось получать и иным путем. Через 3–5 лет повторного выращивания сои на опытных делянках или в сосудах, где в почве не было Rhizobium sojae, эти бактерии появились. Красильников считает, что в этом случае «индуктором», изменяющим почвенные бактерии, являются корневые выделения сои.

Наконец, необходимо преодолеть и те трудности, которые неизбежно возникают при попытке представить механизм проникновения в бактериальную клетку гигантской (молекулярный вес 5–6 млн.) молекулы ДНК, которая в растворе представляет собой развернутый завиток от 5 000 до 10 000 Å в диаметре[6]. Существующие в настоящее время представления о мембранной проницаемости не позволяют устранить эти трудности.

В качестве другого прямого свидетельства монопольной по существу роли ДНК в наследственности называются результаты исследований Херши и Чейз (Hershey, Chase, 1952). Названные авторы заражали кишечную палочку (Escherichia coli) фагом Т_2, меченным радиоактивными изотопами фосфора и серы. Они показали, что в бактериальную клетку проникает только фосфор, меченая же сера, входящая в состав аминокислот, в клетке не обнаруживается. Это позволило сделать заключение, что в бактериальную клетку при ее заражении фагом проникает только нуклеиновая кислота последнего, в которую входит фосфор, тогда как белковая часть фага, содержащая серу, остается за пределами клетки. Несмотря на это, проникшая внутрь бактериальной клетки ДНК обеспечивает не только синтез ДНК, специфической для бактериофага, но и синтез его белковой части. Тем самым демонстрировалась ведущая роль ДНК в синтетических процессах, обеспечивающая построение фаговой корпускулы вместе с ее белковой частью.

Эти результаты произвели такое сильное впечатление, что некоторые генетики до сих пор приводят их как прямое доказательство генетической роли ДНК, несмотря на то, что Херши в 1955 году внес существенную поправку к прежним наблюдениям. Анализ, выполненный в более строгих условиях, показал, что в бактериальную клетку проникает не только ДНК, но и меченый по сере и углероду белок фага, который Херши назвал «неосаждаемым». Попытка показать отсутствие связи этого белка с нуклеиновой кислотой пока не увенчалась успехом.

Нельзя не отметить и нерешенность вопроса о механизме заражения бактериальной клетки фагом. Опыты Херши и Чейза в их первом варианте заслуживают внимания только при допущении, что содержимое фага изливается через «хвост», которым он прикрепляется к бактериальной клетке, а его оболочка остается снаружи, как это описывается рядом исследователей. Однако Крисс и Тихоненко (1957), в результате проведенного ими электронно-микроскопического изучения строения корпускулы бактериофага, оспаривают подобный механизм заражения.

Ограничимся только сказанным; из этого видно, что «прямые доказательства» генетической роли ДНК наталкиваются на ряд вопросов, требующих ответа. Число таких вопросов уже сейчас очень велико, а с расширением исследований будет все увеличиваться.

Еще в работе Эйвери с сотрудниками (1944) указывалось на то, что, возможно, не только ДНК отвечает за эффект трансформации. Необходимо подчеркнуть, что в настоящее время нет ясности и в этом важнейшем вопросе. Так, по мнению Маалое (1957), в случаях трансформации «химическая чистота трансформирующего фактора настолько хорошо установлена, что можно считать несомненным, что трансформацию производят молекулы ДНК, содержащие в себе детерминанты специфических наследственных признаков». В то же время этот автор считает, что в случае трансдукции такая отчетливость отсутствует: «Нужно признать, что основания приписывать эту функцию молекулам ДНК во втором случае (т. е. в случае трансдукции. — Н. Н.) не столь вески, как в первом, так как мы не можем инфицировать бактерию ДНК фага, которая была бы искусственно освобождена от белка».

Мюллер (1957), будучи сторонником признания за ДНК роли носителя наследственных детерминантов (определителей), полагает все же, что не только в случае трансдукции, но и в случае трансформации отсутствуют прямые доказательства, которые позволяли бы считать трансформирующим агентом чистую ДНК. «Таким образом, — пишет он, — различные данные указывают, что именно ДНК является носителем наследственных факторов. Но является ли она единственным веществом, которое запечатлевает наследственные свойства? Прямое доказательство этого отсутствует…».

Даже после работ Френкель-Конрата и Вильямса (Fraenkel-Conrat, Williams, 1955) по ресинтезу[7] вируса табачной мозаики и Гершензона (1956) по ресинтезу полиэдренного вируса, исследований Гирера, Шрамма и др. (Gierer, Schramm, 1956; Schuster, Schramm, Zillig, 1956) по инфекционности чистой РНК, выделенной из вируса табачной мозаики, вопрос не стал яснее. При самой тщательной очистке РНК не удалось освободиться от белка. Хотя содержание его остается незначительным (всего 0,25 %), но нельзя забывать о том, что очищенная РНК обладает всего лишь 2 % инфекционности исходного вируса.

Френкель-Конрат (в соавторстве с Сингером и Вильямсом, 1957) в докладе на совещании по происхождению жизни вынужден был признать, что «белок, в конечном счете, может иметь какое-то небольшое влияние на процесс воспроизведения вируса». О роли белка в инфекционности вируса говорят и результаты исследования Липпинкотта и Коммонера (Lippincott, Commoner, 1956), которые показали, что белок и нуклеиновая кислота в отдельности обладают низкой инфекционностью, а полимеризованная[8] их смесь в 3—10 раз более активна, чем каждый компонент в отдельности.

Не слишком ли спешат сторонники хромосомной теории наследственности с новыми широкими обобщениями относительно генетической роли ДНК?

Отметим, что Заменхоф (Zamenhof, 1956) в результате анализа экспериментальных данных по трансформации пришел к выводу о том, что эти данные не дают пока оснований считать ДНК единственным носителем генетических свойств клетки.

Помимо прямых доказательств, некоторые авторы приводят также ряд косвенных данных, используемых для обоснования исключительной генетической роли ДНК. В числе этих данных можно назвать: концентрацию ДНК преимущественно в хромосомах; постоянство количества ДНК и связь этого постоянства с хромосомным набором; совпадение данных о наибольшей частоте возникновения мутаций при облучении ультрафиолетовым светом при длине волны 2 600 Å с максимальным поглощением (абсорбцией) нуклеиновыми кислотами лучей с длиной волны 2 600 Å и т. д.

Несмотря на интерес такого рода данных, они все же не достаточны для выводов, которые из них делают.

Возьмем вопрос о количественном постоянстве ДНК… Гольдшмидт пишет: «Первой и главной поддержкой утверждения, что ДНК является единственным генным материалом, служит ее количественное постоянство в ядрах клеток данного вида и ее абсолютная зависимость от числа хромосом в пределах вида» (Goldschmidt, 1955). Даже если бы факты неизменно подтверждали правильность этого положения, то и тогда еще нельзя делать вывод о том, что только ДНК принадлежит функция носителя наследственных особенностей. Однако и этого нет. Можно привести ряд данных, свидетельствующих как в пользу количественного постоянства ДНК, так и против. Обширный материал по этому вопросу приведен в обзорной статье Макарова (1956).

В процессе развития количественное содержание ДНК может сильно меняться вплоть до ее полного исчезновения, как это наблюдал Браше в неоплодотворенных яйцах морского ежа или как наблюдали Крупко и Денли в ядре яйцеклетки и зрелом зародышевом мешке у Aloe davyana (Krupko, Denley, 1956). Разбирая опыты Лизона и Пастилса, проследивших изменение содержания ДНК в ядрах развивающегося морского ежа, Браше (1955) пишет: «Результаты этого исследования (которое необходимо распространить и на другие виды) показывают также, что содержание ДНК в разных ядрах не обязательно кратно ее содержанию в сперматозоидах, как это предполагали раньше». Демяновская и Белозерский (1954), Демяновская (1957), Прокофьева-Бельговская и Демяновская (1957) показали, что на определенной стадии развития мицелия лучистого гриба Actinomyces globisporus streptomycini ДНК исчезает, а вместо нее появляется другая нуклеиновая кислота, у которой вместо тимина иное основание.

При выяснении роли ДНК большое значение придается специфике воздействия ультрафиолетовых лучей на мутационный процесс. Факты большей частоты мутаций при облучении ультрафиолетовым светом с длиной волны 2 600 Å используются как доказательство связи процесса мутирования с ДНК: последняя как раз максимально адсорбирует лучи с этой длиной волны. Однако необходимо подчеркнуть, что такой вывод сильно преувеличен. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить данные Мак-Олей и Форда (McAulay, Ford, 1947) и Холлендера (Hollaender, Emmons, 1941). Первые авторы показали, что наивысшая эффективность облучения гриба Chaetomium globosum соответствует спектру поглощения белка. Холлендер и Эммонс нашли, что кривая частоты мутаций, вызванных ультрафиолетовым облучением, имеет два максимума: больший совпадает с длиной волны 2650 Å, меньший — 2280 Å. Даже максимум при 2650 Å Холлендер и Эммонс не связывают только с ДНК, хотя она и показывает наибольшую величину поглощения лучей этой длины. «Это не обязательно означает, — иишут они, — что нуклеиновая кислота является единственным компонентом клетки, ответственным за этот максимум. Белки и некоторые энзимы, присутствующие в очень низких концентрациях, могут содействовать получению максимума при этой длине волны». Второй же максимум, по мнению названных авторов, обусловлен поглощением лучей ядерным белком.

Хочкис (1957) также не считает возможным рассматривать совпадение данных о поглощении лучей с частотой мутаций как доказательство того, что возникновение мутаций обусловлено изменениями в молекуле ДНК, и видеть в этом подтверждение генетической роли последней. Он пишет: «Однако специфичность этого поглощения недостаточна для того, чтобы считать полученные данные безусловным доказательством отсутствия эффективного поглощения также со стороны белка, и действительно, мутагенное действие в области максимума для белков значительно». И далее: «Эти соображения, а также то обстоятельство, что добавленные вещества и факторы среды могут существенно изменять число мутаций, обнаруживаемых после облучения, заставляют подходить с осторожностью к данным о действии облучения и не делать на основании этих данных заключений о химической природе генов».

Приходится удивляться той легкости, с какой некоторые авторы пытаются опереться на разобранные выше данные, как на несомненное доказательство исключительной генетической роли ДНК.

Выяснению физиологической роли ДНК за последние 15 лет было посвящено большое количество исследований. Эти исследования, давшие исключительно ценные выводы относительно роли ДНК в синтезе белковой — молекулы и о структуре ДНК. выдвинули и ряд новых проблем, ожидающих своего решения. Касперсон (Caspersson, 1941) высказал предположение о том. что ядро является центром синтеза белка, связывая этот синтез с ролью ДНК. Однако прямые исследования биосинтеза в безъядерных фрагментах водоросли Acetabularia, выполненные Геммерлингом, а затем Браше и другими исследователями (Brachet, Feener, 1944; Hultin, 1950; Keller, 1951; Siekevitz, Zamecnik, 1951), показали, что цитоплазматические белки синтезируются в микросомах (зернистых частичках, находящихся в клетках). Так, Геммерлинг и Штих (Hammerling, Stich, 1956) установили, что скорость включения радиоактивного фосфора (Р^32) в фрагменты Acetabularia mediterranea, содержащие ядро и лишенные его, одинакова. Браше с сотрудниками (Brachet, 1933; Brachet и др., 1955) изучали роль ядра в синтезе белка также у Acetabularia и установили, что синтез белка возможен и в отсутствии ядра, а включение меченых предшественников в белки в безъядерных фрагментах происходит на протяжении месяцев с нормальной скоростью. Браше считает, что «ядро контролирует синтез белка лишь косвенно» (Браше, 1955). Шпигельман с сотрудниками (Baron, Spiegelman, Quastler, 1953) облучали бактерии летальными (смертельными) дозами Х-лучей и нашли, что синтез ДНК нарушается сравнительно быстро, тогда как синтез протеина и РНК сохраняется.

Много еще неясного и в синтезе нуклеиновых кислот. Освещая работу III Международного биохимического конгресса, состоявшегося в 1955 году, Н. М. Сисакян (1956) пишет: «Оказалось, что ферменты, связанные с обменом РНК и ДНК, локализованы главным образом в митохондриях[9]. Эти факты явились неожиданными, поскольку сама ДНК локализована в ядре, а РНК, хотя и присутствует во всех частях клетки, но главным образом сконцентрирована в микросомах».

Следовательно, и примеры из области «косвенных доказательств» не дают оснований видеть в ДНК единственного, уникального носителя наследственности.

Наконец, укажем еще на один довод, который усиленно используется для обоснования взглядов на ДНК как на наследственный материал. За последние десять лет достигнуты большие успехи в изучении химической структуры нуклеиновых кислот. Исследованиями Гулланда (Gulland и др., 1947), Чаргаффа (Chargaff, 1952) и других было показано несоответствие между имеющимися фактами и тетрануклеотидной теорией строения нуклеиновых кислот. Результаты рентгеноструктурного анализа, выполненного рядом исследователей, позволили Уотсону и Крику (Watson, Crick, 1953) предложить модель стереохимической структуры молекулы ДНК.

Нет возможности изложить здесь химическую основу гипотезы Уотсона и Крика, как и дополняющих или изменяющих ее новых вариантов, предложенных другими исследователями. В этом и нет необходимости, так кап имеется обстоятельное изложение новых представлений о строении нуклеиновых кислот, сделанное одним из лучших наших специалистов в этой области А. Н. Белозерским (Белозерский и Спирин, 1956). Подчеркнем лишь, что эти новые представления облегчили понимание ряда вопросов (но не решили их), таких, как проблема удвоения хромосомы с точным воспроизведением ее качественной дифференцировки, проблема генетической специфичности и ее неисчерпаемого многообразия и т. д. Молекула ДНК с ее специфическим расположением пуриновых и пиримидиновых мононуклеотидов в гигантской поли нуклеотидной цепи рассматривается теперь в качестве матрицы, на которой осуществляется синтез белка.

При всем значении модели строения молекулы ДНК нет еще достаточных данных, которые позволяли бы так широко использовать эту модель для обоснования представлений о природе «наследственного вещества», как это делают сторонники хромосомной теории. Пока и в этом вопросе все еще продолжает оставаться порочный круг, из которого необходимо найти выход.

В самом деле, в своих построениях представители классической генетики опираются теперь на модель, предложенную Уотсоном и Криком, как на нечто окончательно доказанное. В то же время сами Уотсон и Крик для обоснования справедливости предложенной ими модели строения молекулы ДНК ищут поддержки в данных генетики. Об этом говорят следующие заключительные строки одной из их работ: «Во всяком случае, фактические данные, подтверждающие как предложенную нами модель, так и схему самовоспроизведения, будут значительно подкреплены, если удастся ясно показать, что генетическая специфичность обеспечивается одной лишь ДНК и будет выяснено с молекулярной точки зрения, каким образом особенности структуры ДНК могут оказывать специфическое влияние на клетку» (Уотсон и Крик, 1957). О последнем, т. е. специфическом влиянии на клетку, в настоящее время вообще ничего сказать нельзя… Что касается генетической роли ДНК. то, как это видно уже из приведенного материала, нельзя считать, что только ей одной присуща генетическая функция.

Несмотря на недостаточность научных оснований, итогом так называемых прямых и косвенных доказательств все же явился вывод о генетической функции ДНК. По представлению сторонников хромосомной теории наследственности, в молекуле ДНК сосредоточена, зашифрована генетическая информация. Как иллюстрацию к этому приведем одно место из аннотации, предваряющей статью Мюллера «Биохимия наследственных факторов» (Мюллер, 1957), перевод которой опубликован в журнале «Химическая наука и промышленность». В аннотации говорится: «Дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК), по данным генетики, цитологии, химии и физики, является той структурой, через которую передается запись генетической информации от родителей потомству. Хромосомный аппарат ядра клетки, в котором локализуется ДНК, является основным организатором синтеза белка и регулятором индивидуального развития».

Если раньше ген объявлялся альфой и омегой живого, то теперь такие же свойства приписываются молекуле ДНК. Следовательно, отказавшись от гена в его классическом понимании как кусочка хромосомы, представители моргановской генетики перешли на новые позиции, выдвигая в качестве гена молекулу ДНК.

За геном и в этой новой форме сохраняется все та же сущность. Если «классический» ген объявляли «основой живого», «базисом жизни», «единицей жизни», то теперь в качестве такой единицы жизни выдвигается тот же ген, но уже в форме молекулы ДНК.

Следует отметить и еще один момент. Положив молекулу ДНК в основу жизни, ее, как и «классический» ген, выключают из обменных процессов — основы основ живого. За ней сохраняется лишь способность к «саморепродукции», которая происходит в отрыве от остальных процессов, протекающих в живой структуре. Штих (1957), например, утверждает, что «ДНК можно рассматривать как стабильный компонент клетки, не подвергающийся или мало подвергающийся обновлению». По мнению Синшеймера (Sinsheimer, 1957), «… сейчас в основном все сходятся на том, что ДНК в метаболическом отношении инертна». В этой «метаболической стабильности» ДНК названный автор усматривает постоянство или сохраняемость физической основы гена. Мёллер (Müller, 1955) подчеркивает, что «сущность жизни заключается не в протоплазме или процессах, которые в ней происходят и которые в совокупности называются обменом веществ». По его мнению, сущность жизни заключается в способности гена удваивать свои изменения. Учитывая подобного рода настроения, Поллистер (1955) писал: «Этот взгляд логически приводит к заключению, что ДНК представляет собой относительно инертный компонент содержащего гены хроматина. Несколько вульгаризируя, можно сказать, что с этой точки зрения ДНК является компонентом огромного динамического генного «завода» и, участвуя в выработке разнообразных веществ, не истощается и не нуждается в восстановлении». Но ведь такой же взгляд был характерен и для «классической теории гена». Напомним о генонеме, которую рассматривали как часть хромосомы и которую выключали из обменных реакций (Кольцов, 1938).

В биологической литературе стали появляться заявления о том, что напрасно некоторые генетики пытаются запугивать термином «ген». Как бы в подтверждение этого тут же приводится ссылка на И. В. Мичурина, который не боялся пользоваться термином «ген», и т. д.

Подобные рассуждения не столь безобидны, как это может показаться с первого взгляда. Они, во-первых, дезориентируют читателя, внушая ему мысль о том, что мичуринцы по важнейшему вопросу генетической науки ведут борьбу не по существу, а только по вопросам терминологии. Во-вторых, такие рассуждения скрывают от читателей метафизическую сущность, скрывающуюся за термином «ген». Авторы подобных рассуждений, запутавшись в противоречиях, в которых бьется современный морганизм, видят выход в том, чтобы возвратиться к старому, предложенному еще В. Иогансеном понятию гена как абстракции, нереальной единицы. Очевидно, они рассчитывают на то, что отказ от конкретизации гена позволит снять те противоречия, которые возникли в теории гена в последнее десятилетие. Вряд ли следует особо доказывать, что такие расчеты ни на чем не основаны.

Необходимо со всей категоричностью подчеркнуть, что наша критика представлений о гене как молекуле ДНК ни в какой мере не означает не только отрицания, но даже умаления роли последней в жизненных процессах, в том числе и в наследственности. Являясь важнейшим компонентом живого, ДНК не может не играть большой роли как в наследственной передаче, так и в становлении признаков организма. Но это далеко не означает, что в ней и только в ней зашифрован «секрет» наследственности и что она, в конце концов, является единицей жизни. А ведь именно это имеют в виду, когда говорят о генетической роли ДНК и приравнивают ее к роли гена. Поэтому нельзя не согласиться с Линдегреном (Lindegren, 1955), который, критикуя упоминаемые выше представления Мёллера, пишет: «Сейчас трудно, если не невозможно, ссылаться на ген, как на чисто химическое соединение, и приписывать ему загадочную способность к саморепродукции. Кажется несомненным, что ни одно химическое вещество не обладает автономной способностью к саморепродуцированию, поскольку последнее зависит от окружающих это вещество компонентов, а синтез осуществляется энзимом».

Оценивая значение новых представлений о биохимии нуклеиновых кислот, Гольдшмидт (Goldschmidt, 1955). высказал следующую интересную мысль: «Генетик, который с трепетом ожидает от биохимика объяснения некоторых из его трудностей, ухватится за эти новые идеи, хотя он редко подготовлен к тому, чтобы взвесить биохимические данные». Очевидно, именно это и произошло. Теперь уже биохимики вынуждены предупреждать генетиков от ничем не оправданного увлечения. Такие предупреждения мы находим в монографии А. И. Опарина «Возникновение жизни на Земле» (1957), а также в некоторых докладах на недавно прошедшем совещании по проблеме возникновения жизни. В докладе Чаргаффа (1957), например, говорится: «Если бы научные факты были подвергнуты голосованию, то мнением большинства нуклеиновые кислоты были бы, вероятно, помещены на вершину иерархии, в то время как белки поставлены следующими, т. е. что-нибудь вроде:

ДНК → РНК → белок.

Но, по-моему, более честно признаться, что на самом деле мы знаем очень мало об этих вещах, и сказать, что дорогу в будущее не надо загромождать искусственно построенными, а часто и полностью безосновательными гипотезами».

К этому нет необходимости что-либо добавлять.

Мы рассмотрели одну из проблем, занимающую центральное место в классической генетике. Представители этого направления сосредоточили свое внимание на теоретическом обосновании и экспериментальном доказательстве наличия в хромосомах ядра клетки элементарных носителей наследственности — генов. На протяжении четверти века сторонники мичуринского направления в генетике подвергали критике подобные представления. Итогом, как мы видели, явился крах этих надуманных схем. Генетики моргановского толка сами отказались от установленных ими единиц наследственности.

Однако, отказавшись под напором фактических данных от представлений о гене как кусочке хромосомы, сторонники хромосомной теории наследственности заменили эти кусочки молекулой ДНК. Последней они приписали все свойства, ранее приписывавшиеся гену в его «классической» форме; тем самым сохранилась и вся метафизика, которая была связана с учением о гене.

Еще в 1950 году один из авторов настоящей работы (Нуждин, 1950) провел анализ учения о гене в связи с новым экспериментальным материалом. В этой работе был поставлен вопрос о том, не дошел ли морганизм в своем развитии до состояния, когда вскрытые им факты заставят отбросить идеалистическое учение о гене и стать на правильные материалистические позиции? На этот вопрос в работе давался отрицательный ответ. Прошедшие годы подтвердили правильность такого ответа. Задача борьбы против метафизических построений, за материалистическое понимание природы наследственности и сегодня остается важнейшей в мичуринской генетике.

2. Проблема направленной изменчивости

Критическое отношение к хромосомной теории наследственности с ее представлениями о наличии в организме специальных носителей наследственности было в мичуринской генетике тесным образом связано с отстаиванием принципа направленной изменчивости, определяемой в своем качестве условиями развития.

Хромосомная теория наследственности несовместима с признанием наследования приобретенных свойств. Ее сторонники или отрицают возможность получения направленных изменений, или допускают ее лишь в отдаленном будущем, только после вскрытия физико-химической структуры «наследственного вещества» и овладения на этой основе мутационным процессом.

Эта мысль была высказана академиком В. А. Энгельгардтом, который писал: «Расшифровать язык атомных и молекулярных комбинаций — прямая задача науки ближайшего будущего. Задача эта чрезвычайно трудная. Но не нужно быть беспочвенным оптимистом, чтобы верить, что через пятьдесят лет «биологический код» — химическая зашифровка наследственных свойств — будет расшифрован и прочтен. С этого момента человек станет полным властелином живой природы. Изменяя расположение атомов в генах, хромосомах, он даст растениям и животным такие полезные свойства, которые те, подчиняясь воле человека, будут воспроизводить в последующих поколениях»[10].

Это утверждение далеко не отражает истинное положение дел в генетике. Конечно, через 50 лет наука, при ее современных возможностях, сделает гигантский скачок вперед. Но, памятуя об этом, нельзя забывать, что она уже овладела не иллюзорной, а реальной возможностью направленного получения форм, нужных человеку. Об этом свидетельствуют результаты работ И. В. Мичурина и огромной армии его последователей. Об этом свидетельствуют обширные материалы по изменчивости микроорганизмов, о чем будет сказано ниже. В пользу этого говорят уже упоминавшиеся результаты работ профессора Бенуа и его сотрудников по изменению уток.

Подлинное развитие генетики идет не от овладения физико-химической природой гена к получению направленных изменений, а от получения направленных изменений к критике учения о монополии ядра в наследственности и тех представлений о гене, которые отстаивались в течение последних трех десятилетий сторонниками классической генетики.

В настоящей главе мы намеренно не будем говорить о фактах направленного изменения растений, большое число которых накоплено в исследованиях мичуринцев. Основное внимание будет сосредоточено на тех данных, которые приводятся в генетической литературе относительно редко и которые получены не только исследователями, стоящими на мичуринских позициях, но и исследователями, не относящими себя к мичуринцам или стоящими на противоположных позициях.

Дискуссия по вопросам генетики развернулась прежде всего вокруг проблемы управления природой животных и растений, возможности направленного их изменения. Это диктовалось интересами практики. Сторонники хромосомной теории наследственности полностью отрицают мичуринский путь получения направленных изменений через управление условиями развития, т. е. через изменения метаболических процессов (процессов обмена веществ). Мёллер (Müller, 1951), писал: «Имеется масса прямых доказательств того, что в наследственном веществе не отражаются изменения, вызванные средой в организме, содержащем это наследственное вещество». То же утверждает и Гольдшмидт: «Часто можно слышать, что организм является продуктом наследственности и среды. Я не могу согласиться с этим… Только наследственность делает организм» (Goldschmidt, 1951).

Подобные утверждения встречаются постоянно, несмотря на изменения, происходящие в биологической науке.

В первой главе у нас уже шла речь об явлении трансформации. Многие генетики прошли мимо открытия Гриффитца, так как полученные им данные находились в резком противоречии с. теоретическими положениями, господствовавшими в генетике. Это был период похода против «ламаркистских заблуждений» в биологии, объявленного Томасом Морганом. Всякое признание возможности направленных изменений, всякий эксперимент, показывающий такую возможность, объявлялись антинаучными.

Иллюстрацией к сказанному может служить любой старый учебник генетики. В нем обязательно имелись глава или раздел, посвященные вопросу о том, наследуются ли приобретенные признаки. Приводились опыты Каммерера с саламандрами и жабой-повитухой, Броун Секара с перерезкой седалищного нерва у морских свинок, Гюйера и Смита по наследованию дефекта хрусталика у кроликов в результате введения беременным крольчихам сыворотки курицы, иммунизированной белками хрусталика кролика, и др. Перечисленные работы служили иллюстрацией несерьезных, методически ошибочных опытов ламаркистов. Этим одновременно достигались две цели: дискредитировались имена исследователей, пытавшихся экспериментально доказать наследование приобретенных свойств, а вместе с этим опорочивалась и сама идея возможности получения направленных изменений.

На чьей же стороне была истина?

Данные Гюйера и Смита экспериментально опровергались многими исследователями (Huxley, Carr-Saunders, 1924; Finlay, 1924; Ibsen, Bushnell, 1934), о теоретической же их несостоятельности заявляли все представители классической генетики. Но прошло 20 лет, и в опытах Франсуа (Francois, 1941) они были подтверждены. Стертевант (Sturtevant, 1944) в работе, в которой он выдвинул гипотезу о возможности возникновения специфических мутаций под влиянием антител, говоря об опытах Гюйера и Смита, писал: «…я информирован профессором Р. Р. Хайдом, что его опыты, которые он успешно продолжает, дали подтверждающие результаты». Эмерсон (Emerson, 1944) установил, что у культур плесневого гриба Neurospora, обработанных антителами, которые содержатся в сыворотке крови кролика, иммунизированного экстрактами из мицелия (грибницы) гриба, наблюдается большая изменчивость потребностей в питательных веществах по сравнению с необработанными культурами.

Случай с опытами Гюйера и Смита был бы частным эпизодом, если бы за последние 10–15 лет биологическая наука не накопила огромного фактического материала по направленной изменчивости. В свете этих данных приходится говорить не о случайном эпизоде с отдельными непонятыми и недооцененными опытами, а о принципиальной ошибке генетиков-морганистов, ошибке, которую многие из них упорно отстаивают и в наши дни, отрицая возможность получения направленных наследственных изменений.

За последнее время в биологической науке накопился огромный фактический материал по направленной изменчивости у микроорганизмов. Нет возможности осветить даже незначительную часть этих фактов, которые группируются под разными наименованиями: индукция, трансформация, трансдукции, адаптация и т. п. Отметим, что у нас опубликован ряд сводок (Г. Н. Калина, 1949, 1952; С. Н. Муромцев, 1953; П. Е. Визирь, 1957) и сборники «Направленная изменчивость бактерий» и «Адаптация у микроорганизмов», в которых приведен обширный экспериментальный материал. Поэтому ограничимся здесь лишь общей характеристикой и отдельными примерами.

Прежде всего коснемся большой, исключительно многообразной и довольно хорошо изученной группы явлений, связанных со способностью микробной клетки синтезировать не свойственные ей ферменты. Сущность явления сводится к тому, что под влиянием субстрата (индуктора) изменяется обмен в микробной клетке и она начинает образовывать новый фермент, который способен гидролизовать (разлагать) несвойственный ей сахар. Эта вновь приобретенная способность в дальнейшем стойко сохраняется.

В качестве примера можно назвать серию исследований, выполненных в Институте генетики Академии наук СССР К. В. Косиковым (1951, 1952, 1956, 1957). У дрожжей Saccharomyces globosus была экспериментально выработана способность сбраживать несвойственные им сахара: мальтозу и сахарозу, а у S. paradoxus — мальтозу и простые декстрины. Эта способность вырабатывалась при выращивании дрожжей на субстрате, содержащем соответствующие сахара.

Давно уже известно, что кишечная палочка (Вас. coli) при выращивании на среде с лактозой (молочный сахар) становится способной ее гидролизовать, приобретая свойство образовывать фермент — лактазу. Интересные данные были получены Дином и Хиншельвудом (Dean, Hinshelwood, 1954) по адаптации к лактозе неадаптированной культуры Вас. coli mutabile, которую выращивали на синтетической среде, где источником углерода была лактоза. При первых пассажах (пересевах) образовывались мелкие колонии и лишь отдельные достигли нормального размера. После 6—22 пассажей на лактозной среде подавляющее число клеток давало нормальные по размерам колонии. Предварительное выдерживание неадаптированной культуры в жидкой среде с лактозой резко сокращало период приспособления. Возникшее приспособление прочно удерживалось бактериями.

Описаны случаи появления у паратифозной палочки варианта, вырабатывающего фермент рафиназу под влиянием субстрата, содержащего сахар рафинозу; у тифозной палочки таким же путем, т. е. при выращивании на средах, содержащих соответствующие сахара, получены формы, вырабатывающие ферменты лактазу, сахаразу, рамназу.

Можно было бы привести огромное число примеров таких изменений. Сошлемся на характеристику, которую дает этому явлению Поллокк (1956): «Немногим более 10 лет назад возможность образования микробами адаптивных ферментов вызывала сомнения у ряда исследователей… В настоящее время явление ферментативной адаптации четко отдифференцировали от других типов специфической адаптации микробов и, в особенности, от адаптации в результате отбора спонтанно образующихся или искусственно вызванных мутаций, возникающих у очень ограниченного числа бактериальных клеток». Такой точки зрения придерживается не только Поллокк. На этой же позиции стоят крупнейшие ученые Запада, не говоря уже о советских микробиологах.

Другую группу не менее интересных фактов составляют обширные материалы по так называемому «привыканию» микроорганизмов к ядовитым и лекарственным веществам. Накопление этих материалов началось с конца прошлого века и усиленно идет в наши дни. Последнее вполне понятно, так как проблема возникновения устойчивости в результате «привыкания» имеет, помимо теоретического интереса, и большое практическое значение в борьбе за здоровье человека. «Привыкание» микроорганизмов к антибиотикам, сульфамидным препаратам и т. п. выдвигает ряд проблем в области медицины и ветеринарии.

Во многих случаях вопрос не исчерпывается только повышением устойчивости к лекарственному препарату. Под воздействием того или иного вещества нередко возникают формы микроорганизмов, зависимые от него, для своего нормального развития уже нуждающиеся в том веществе, которое дли «предков» этих организмов было ядовито.

В связи с этим следует указать на одно из важнейших положений мичуринской генетики о том, что «внешние условия, будучи включены, ассимилированы живым телом, становятся уже не внешними условиями, а внутренними, т. е. становятся частицами живого тела и для своего роста и развития уже требуют той пищи, тех условий внешней среды, какими в прошлом они сами были» (Т. Д. Лысенко, 1953). Такая формулировка раскрывает понимание наследственности, как свойства живого требовать для своего развития и роста определенных условий; в этом заключается биологическая возможность управления наследственностью через управление обменом веществ; наконец это определяет возможность наследования свойств, приобретенных организмом в процессе его жизни. Приведенная выше формулировка в свое время вызвала немало иронических улыбок. А теперь ее правильность с особой отчетливостью показана в экспериментах по получению зависимых форм микроорганизмов.

Возвращаясь к вопросу о «привыкании» микроорганизмов к лекарственным и ядовитым веществам, необходимо отметить, что степень «привыкания» широко варьирует в отношении как быстроты процесса, так и устойчивости.

По данным А. А. Имшенецкого и К. З. Перовой (1955), адаптация дрожжей к ядам (сулема, фенол) протекает весьма медленно. Для получения расы, устойчивой к сулеме, потребовалось 398 пассажей, а устойчивой к фенолу — 400 пассажей. Поллокк (Pollock, 1950) отмечает, что достаточен кратковременный контакт бактериальных клеток с пенициллином, чтобы вызвать у них способность образовывать пенициллиназу, разрушающую пенициллин; это определяет устойчивость стафилококков к данному антибиотику. Высокоустойчивые к стрептомицину штаммы золотистого стафилококка также можно получить после одного или нескольких пересевов на средах, со стрептомицином. Приобретенная устойчивость сохраняется длительное время при культивировании на средах без стрептомицина.

Не будем приводить других примеров, иллюстрирующих возникновение устойчивости. Эти примеры в большом числе можно найти в названных выше монографиях и сборниках. Н. А. Красильников (1955) подчеркивает, что нет такого микроба, у которого нельзя было бы получить устойчивые формы при воздействии антибиотиков.

Необходимо также отметить обширную группу изменений у микроорганизмов, которую составляют случаи, получившие названия «индуцирования» или «изменения путем наведения», «прививки», «трансформации», «трансдукции». Поскольку о ряде примеров такого рода изменчивости говорилось в первой главе, здесь ограничимся лишь этим упоминанием.

Как же расцениваются в биологической литературе указанные результаты по изменчивости микроорганизмов?

Н. Ф. Гамалея (1946) в предисловии к переводу работы Эйвери, Мак-Карти и Мак-Леода о трансформации пневмококков отметил, что как эти результаты, так и другие упоминаемые им данные по изменчивости бактерий могут рассматриваться как результат вегетативной гибридизации. «Описанная бактериальная изменчивость, — писал он, — является, мне кажется, наглядным примером вегетативной гибридизации, так хорошо описанной в работах И. В. Мичурина и Т. Д. Лысенко».

Советскими микробиологами и бактериологами проделана огромная работа по изучению изменчивости микроорганизмов и накоплен большой материал в этой области. Объяснение ему дается с позиций мичуринского учения. В этом не трудно убедиться на основании работ Н. Н. Жукова-Вережникова, В. Д. Тимакова, Н. А. Красильникова и др. Обобщая данные по изменчивости микроорганизмов, Н. А. Красильников (1955) пишет: «Во всех этих случаях мы имеем ярко выраженную направленность изменчивости. Изменяются организмы в соответствии с характером воздействия внешнего фактора или внешней среды. Эти данные вполне созвучны с учением мичуринской науки».

Особый интерес представляет оценка результатов экспериментальных работ по изменчивости микроорганизмов зарубежными биологами.

В объяснении природы и путей изменений, возникающих у микроорганизмов, существуют два диаметрально противоположных взгляда. Это расхождение во взглядах подчеркнул Рейвин, выступая по докладу Дина и Хиншельвуда (1956) на симпозиуме (совещании) по проблеме адаптации у микроорганизмов. «Принимая во внимание единство мнений участников данного симпозиума в вопросе о механизме адаптации, было бы очень нежелательно впредь признавать существование в этой области противоположных школ: одной — объясняющей адаптацию простым изменением в составе популяции[11], и другой — рассматривающей адаптацию как прямую реакцию части организмов на изменение внешних условий».

Это не столько констатация создавшегося положения, сколько пожелание отказаться от одновременного существования столь противоположных точек зрения, которые сложились по вопросам изменчивости. Но это пожелание не было удовлетворено даже на самом симпозиуме.

Многие представители генетической науки — Лурия, Демерец, Дельбрюк, Шпигельман и др. — все еще пытаются уложить факты изменчивости микроорганизмов в рамки хромосомной теории наследственности. Предлагаемое ими объяснение весьма просто: отбор имеющихся в популяции готовых мутаций, которые в силу их случайного соответствия новым условиям быстро размножаются и вытесняют неприспособленные формы. Трудности, связанные с этим объяснением, отводятся путем наслаивания одного гипотетического допущения на другое. У организмов, которым не свойствен половой процесс и у которых не доказано наличия ядра, описываются числа хромосом, группы сцепления, кроссинговер, строятся хромосомные карты и т. п. Вот куда может завести беспочвенная фантазия! Поэтому совершенно естественно стремление биологов выйти за пределы подобных генетических спекуляций и дать фактам реальное объяснение.

С особой отчетливостью это выявилось в докладах и дискуссии на упомянутом симпозиуме по проблеме адаптации у микроорганизмов. Материалы симпозиума представляют несомненный интерес, поскольку они отражают веяния, имеющиеся в западной науке.

Прежде всего следует отметить, что в ряде докладов и выступлений было указано на необоснованность попыток «открытия» у бактерий полового процесса, а следовательно, и половой гибридизации вместе с менделированием признаков. Это еще раз свидетельствует о надуманности предлагаемых генетических схем у бактерий с группами сцеплений, хромосомными картами и т. п. Единственная ценность подобных построений заключается разве в том, что они показывают, с какой легкостью можно составить карты хромосом и «точно» указать на них месторасположение генов даже и в тех случаях, где нет ни мейоза (редукционного деления), ни хромосом.

Показательно и подчеркивание того, что анализируемую бактериальную изменчивость нельзя объяснить, исходя из гипотезы отбора готовых мутаций. Об этом говорили Хиншельвуд, Эбрахэм, Барбер и другие докладчики. Хиншельвуд, Барбер и др. вскрыли причины, почему некоторые ученые отказываются искать других объяснений, помимо отбора готовых мутаций. По этому поводу в докладе Дина и Хиншельвуда (1956) сказано: «Некоторые исследователи утверждают, что лишь теория мутаций и последующего отбора согласуется с общим направлением развития биологической мысли. Большое волнение поднялось по поводу утверждения о том, что адаптивные изменения, сохраняющиеся в потомстве адаптированных клеток, могут служить примером «наследования приобретенных признаков».

Об этом же говорила в своем докладе и Барбер (1956), одновременно подчеркнувшая, что бактериальные клетки на некоторых стадиях бывают весьма чувствительными: «По-видимому, мы можем «расшатать» наследственность микроорганизмов… Токсичные вещества, как, например, пенициллин, приводят к образованию клеток необычного типа с неустойчивыми наследственными свойствами». И вывод: «Совершенно ясно, что при данном состоянии наших знаний было бы неразумным высказывать слишком категорические суждения по поводу возможных механизмов наследственности у бактерий».

При всей осторожности приведенных выше формулировок ясно, что фактические данные заставляют некоторых ученых отказаться от теории неопределенной изменчивости и отбора готовых мутаций. Мичуринской генетикой доказано, что наследственные особенности могут передаваться и неполовым путем. Примером этого служат вегетативные гибриды. Станиер (1956) выделяет как особую форму наличие неполового механизма передачи наследственных свойств у бактерий (хотя и не говорит о вегетативной гибридизации) и рассматривает изменение пневмококков под влиянием ДНК как пример передачи генов неполовым путем.

Мы специально привели материалы по изменчивости у микроорганизмов, так как эти материалы и выводы, которые следуют из них, подтверждают правоту мичуринского учения. Это лучший урок любителям во всех случаях апеллировать к западной науке и только там искать подтверждение истинности тех или иных положений, вскрытых советской биологией.

Сделанный нами краткий критический разбор двух центральных проблем генетической науки — материальных носителей наследственности и изменчивости органических форм — показал, что развитие биологической науки все больше подтверждает правильность основных положений, разрабатываемых и защищаемых мичуринской генетикой. Под напором фактов представители классической генетики уже вынуждены отказываться от ряда своих позиций, которые еще недавно выдавались за важнейшие завоевания науки и которые они отстаивали в борьбе с мичуринской генетикой. В великой битве за материалистическую биологию, идущей на протяжении последних десятилетий, победа на стороне мичуринской генетики.

3. Живая природа развивается по своим законам[12]

Вся органическая природа состоит из отдельностей, из биологических видов. Как в неорганическом мире нет веществ, которые не были бы теми или иными химическими элементами или их различными соединениями, так и в органическом мире нет существ, нет живого тела вне биологических видов. В общем, биологические виды представляют собой качественные отдельности в живой природе, как химические элементы — в неорганическом мире. Принципиальное же отличие живого от неживого заключается в том, что живому свойственны ассимиляция и диссимиляция, процесс уподобления, превращения веществ в свое тело. Из этого свойства вытекают и им обусловливаются все другие свойства живого тела, в том числе и такие, как рост, развитие, размножение.

Способность живых тел ассимилировать и диссимилировать обусловливает и так называемую целесообразность устройства и реагирования живых тел. Но в природе, и в неорганической, и в органической, целесообразности в прямом смысле слова нет. Взаимосвязанная природа развивается сама по себе без всяких извне идущих заданий и целей. Материализмом уже давно доказано, что никакого мирового разума в природе не существует. Это положение воспринято всеми прогрессивно мыслящими людьми. Но в природе нет не только мирового разума, который поддерживал бы определенный порядок, но нет и хаоса. Природа развивается по своим законам, по законам, которые присущи ее явлениям. Поэтому понятие так называемой целесообразности органического мира можно принимать только сугубо условно. Развитие живой природы шло и идет на основе биологических законов. Эти законы и должна вскрывать биологическая наука.

Биологические виды органической природы — эти качественные отдельности — живут и развиваются на основе единого закона жизни видов.

Суть закона жизни биологических видов раскрывается в направленности процессов жизни на увеличение массы живого, но не вообще живого, а на увеличение массы данного конкретного вида. Поэтому у нормального, не патологического живого тела все его строение и состояние, все свойства и процессы, все многообразие потребностей в условиях жизни и разнообразие реагирования на воздействие не требуемых, чуждых ему условий внешней среды, — все это так или иначе направлено на увеличение массы данного конкретного биологического вида, хотя бы вместе с тем укорачивалась жизнь данного конкретного индивидуума или даже это приводило бы его к смерти.

На несомненно правильных фактах, на том, что любой физиологический процесс обычно идет в соответствии с потребностями общего типа развития данного биологического вида, основывается глубоко ошибочное представление об изначальной целесообразности. Такое неверное представление всегда было и остается основой для различных разновидностей идеализма в биологии.

Порядок, наблюдающийся в развитии органического мира в целом, отдельных индивидуумов и их органов, идеализм всех разновидностей и оттенков объяснял и объясняет посторонними, отдельными от материи, от тела, а поэтому и непостижимыми для науки силами, духом и т. п. Но такое мистическое истолкование жизни противоречит объективному существу науки и практики. Поэтому прогрессивные ученые-биологи всегда были противниками идеалистического понимания биологических явлений.

Ч. Дарвин, впервые поставивший биологию на научную почву, дал так называемой органической целесообразности материалистическое истолкование. Основой развития органического мира Ч. Дарвин правильно считал наблюдаемую в живой природе разнообразную изменчивость органических форм. Но так как в то время конкретные причины изменчивости живых существ не были еще известны, то наследственная изменчивость, по Ч. Дарвину, в его трактовке неопределенной изменчивости, естественно возникала как случайность. Таким образом, в основу понимания развития органического мира Ч. Дарвином была положена случайность, а не объективная необходимость, не биологические законы изменения наследственности.

Вскрыв биологические законы наследственности и ее изменчивости, мичуринское учение показало, что в основе развития органического мира лежит не игра случайностей, а исторически складывающаяся необходимость, законы развития органического мира. Само собой понятно, что этим не отрицается бесчисленное количество случайностей, всегда возникающих в процессе развития любого живого тела. Наоборот, только с позиций развивающегося мичуринского учения стал понятен в развитии живых тел переход случайности в необходимость, в наследственные свойства, как закон их формирования.

Поясним это примером. Каждому живому телу, как уже говорилось, присуща способность ассимилировать и диссимилировать, являющаяся его неотъемлемым атрибутом. Конкретный же тип ассимиляции и диссимиляции, т. е. конкретный набор условий внешней среды, уподобляемых себе данным телом, обусловлен его наследственностью. Поэтому понятие наследственности и формулируется в мичуринской генетике как свойство живых тел требовать для своей жизни, для своего роста и развития определенных условий, а также определенным образом реагировать при воздействии тех условий внешней среды, которые, не требуются для жизни и развития этих живых тел. Всякое воздействие новым типом условий на определенную форму живого тела является для него случайным. Но если такие новые случайные условия внешней среды, воздействующие на живое тело, им ассимилированы, если из них или под их воздействием строится живое тело, то оно будет уже иным. Биологически оно будет отличаться от старого своей наследственностью, т. е. новым, но определенным типом ассимиляции и диссимиляции, потребностью в новых, но тоже определенных условиях внешней среды. Этими определенными условиями и станут те, которые впервые ассимилировались путем случайного воздействия на исходное живое тело. Так в органическом мире осуществляется переход случайности в необходимость, в наследственность. На этом основании в мичуринском биологическом учении и утвердилось научное положение о том, что ведущим, в развитии, в изменении органического мира были, есть и будут изменения условий внешней среды.

Для создания организмов пластичных, податливых к восприятию, к ассимиляции несвойственных им условий внешней среды, к ассимиляции тех условий, которые имеется в виду превратить в живое тело с целью получения форм с требующимися свойствами и качествами, необходимо нарушить консерватизм, физиологическую слаженность тех или иных наследственных свойств организма. До настоящего времени по высшим растениям наилучше разработаны способы, дающие возможность ослаблять консерватизм наследственной яровости и озимости хлебных злаков и на этой основе превращать озимые хлебные злаки в яровые и яровые — в озимые. Эти эксперименты имеют и долго еще будут иметь большое теоретическое значение для вскрытия общих закономерностей ослабления, ликвидации консерватизма тех или иных наследственных свойств и получения новых органических форм с нужными наследственными свойствами, которые создаются путем включения в процесс развития новых условий внешней среды. Поэтому знание и дальнейшее уточнение вскрытых закономерностей превращения яровых хлебных злаков в озимые и озимых в яровые, на наш взгляд, крайне важно для биологов, работающих не только с хлебными злаками, но и с самыми разнообразными объектами.

Доказано, и это можно экспериментально подтвердить, что наследственность не есть особое от живого тела вещество, а свойство самого живого тела. Поэтому бесцельно искать в живом теле некое специфическое вещество наследственности или орган наследственности. И если уж говорить о носителе наследственности, то таковым при определенных обстоятельствах может стать любая часть, любое вещество живого тела, в том числе и обычные растительные соки, пластические вещества, из которых растения строят свое тело. Теперь уже общеизвестны факты получения вегетативных гибридов, внутривидовых вегетативных помесей двух сортов или пород. Такие гибриды, помеси во многом сходны с гибридами, помесями, получаемыми половым путем. Вегетативные гибриды, внутривидовые помеси, теперь легко получаемые не только у растений и микроорганизмов, но и у зоологических объектов (например, у птиц) неполовым путем, были и будут непреодолимым препятствием для всех сторонников механицизма и идеализма в науке, считающих наследственность не свойством живого тела, а каким-то специфическим веществом, находящимся в живом теле и управляющим его развитием.

Доказано, что изменение наследственности возможно только в, процессе ассимиляции и диссимиляции, т. е. в процессе построения и изменения самого тела. Найдены и создаются новые способы ослабления консерватизма наследственных свойств с целью изменения процессов ассимиляции и диссимиляции и, следовательно, для изменения наследственности.

Доказано, что изменение наследственности адекватно воздействию условий внешней среды. Разумеется, указанная адекватность не тождественна с так называемой целесообразностью устройства органического мира. Но без изменения наследственности, адекватного воздействию условий внешней среды, невозможна была бы и так называемая целесообразность устройства органического мира.

Изменение наследственности, адекватное воздействию условий внешней среды, заключается в возникновении у организмов, у живых тел новой потребности в ассимиляции именно таких условий внешней среды, какие в недрах живого тела и при его посредстве впервые превратились в данное живое тело. В этом и заключается закон адекватного воздействию условий внешней среды изменения наследственности. Через закон адекватного изменения наследственности идет в живой природе превращение случайности в необходимость, в закономерность, в наследственные свойства.

Нужно различать наследственные свойства, которые выражаются в потребностях живого тела в тех или иных условиях внешней среды, и наследственную приспособленность организма к тому, чтобы жить в данной внешней среде, относительно безболезненно переносить воздействие тех или иных условий внешней среды, которые не требуются для жизни и развития данного организма. И первые и вторые свойства — наследственные, возникшие и возникающие в процессе ассимиляции живым телом условий внешней среды. Но наследственные потребности есть результат действия закона, согласно которому живые тела изменяются адекватно воздействию условий внешней среды. Наследственные же свойства приспособленности живых тел к среде, в которой они существуют, есть результат и закона адекватной изменчивости и закономерных (а не случайных) взаимосвязей различных условий самой внешней среды, воздействующих на данное живое тело. Именно наследственная приспособленность организмов к условиям внешней среды и обусловливает так называемое целесообразное устройство как отдельных организмов, так и всего органического мира.

Общеизвестно, что организмы, у которых наследственные изменения (мутации) искусственно вызваны действием на них различными, так называемыми мутагенными, химическими и физическими факторами, как правило, бывают не приспособленными или менее приспособленными к жизни в сравнении с обычными организмами с неизмененной наследственностью. В этих случаях новые наследственные свойства получаются в результате воздействия случайных внешних факторов, не находящихся в закономерных взаимосвязях со всеми другими условиями жизни данных организмов. Здесь действует только закон адекватной изменчивости. Изменения наследственности получаются адекватными случайному воздействию тех или иных факторов, но эти изменения не находятся в закономерных взаимосвязях со всеми остальными факторами жизни организма и его потомства.

На многочисленных примерах экспериментального превращения наследственно яровых культур в наследственно озимые, т. е. на примерах превращения наследственно незимостойких форм в наследственно зимостойкие, можно наглядно демонстрировать действие и закона адекватности изменений наследственности и закона возникновения наследственной приспособленности организмов к их среде существования. Эти теоретические достижения мичуринского учения имеют большое значение не только для сельскохозяйственной практики. Они закрывают лазейки для проникновения в науку различных мистических, идеалистических трактовок таких важнейших биологических явлений, как целесообразность устройства организма, его органов и их функций.

Развивающееся мичуринское биологическое учение основой развития органического мира считает не случайности, как это еще вынужден был делать Ч. Дарвин, а необходимость, закономерности превращения условий неживой природы в пищу живых тел, тем самым в само живое тело. Познав эти закономерности, мичуринское учение превратило дарвинизм в творческий дарвинизм, в действенную теоретическую основу агрономической и медицинской биологии.

4. Законы живой природы на службе практики

О гнездовом посеве и посадке леса и полезащитных лесных полос

Гнездовой посев и посадка леса имеют не только практическое значение, как наиболее рациональный способ выращивания леса и лесополос, но и весьма большое теоретическое значение, помогая познавать качественные отличия внутривидовых взаимосвязей от межвидовых.

Гнездовой способ посева и посадки леса и лесополос вызвал резко отрицательное отношение к нему со стороны противников мичуринского биологического учения. Но так как проблема вида и видообразования, в том числе и вопросы взаимоотношения индивидуумов внутри вида и разных видов, разрабатывается мичуринской теорией совместно с практикой, то нападки противников мичуринского учения на гнездовой способ посева не могли иметь длительного успеха.

Гнездовые посевы лесных пород, в основном дуба, есть сейчас во всех краях и областях лесостепной и степной зон европейской части СССР. Они имеются во всех сельскохозяйственных исследовательских и учебных институтах, на опытных станциях, сортоиспытательных участках. Многие десятки тысяч гектаров полезащитных лесных полос и лесов, заложенных гнездовым посевом желудей дуба, имеются в колхозах и совхозах, лесхозах и государственных лесополосах этих областей и краев. Почти в любом районе этих зон имеются гнездовые посевы дуба.

Каждый может видеть собственными глазами и убедиться в том, что гнездовой способ выращивания дуба и вообще лесных пород (видов) наиболее соответствует их природе, биологическим особенностям. Этот способ наиболее соответствует и хозяйственным требованиям, предъявляемым к выращиванию леса вообще и полезащитных лесных полос, в частности. Каждый может убедиться и в том, что во многих случаях экономически выгодно выращивать лесные полосы, и особенно полезащитные, гнездовым способом совместно с различными сельскохозяйственными культурами и прежде всего с пропашными, но неплохие результаты дает выращивание их и с непропашными культурами. Этот способ выращивания полезащитных лесных полос экономически самый выгодный и удобный для колхозов и совхозов.

В печати велась так называемая дискуссия о гнездовом посеве леса. Но решающее слово в этой дискуссии остается за практикой социалистического сельского хозяйства. Во многих научно-исследовательских учреждениях, в тысячах колхозов и совхозов полезащитные лесные полосы, посеянные гнездовым способом, прекрасно растут и теперь уже сами агитируют за себя.

Теоретической основой дискуссии по вопросам гнездового посева и посадки леса является разное, прямо противоположное понимание природы биологических видов, а отсюда и различное понимание и истолкование внутривидовых и межвидовых взаимосвязей и взаимоотношений индивидуумов.

Материалистическое, мичуринское биологическое учение понимает внутривидовые взаимосвязи индивидуумов такими, какими они есть в натуре, в самой природе, а именно: взаимосвязи индивидуумов одного и того же биологического вида не подходят ни под понятие борьбы или конкуренции, ни под понятие взаимопомощи. В естественной природе все взаимосвязи индивидуумов внутри вида, так же как и взаимосвязи органов в организме, направлены на увеличение в данных условиях массы вида. Это является законом жизни любого биологического вида в естественной природе.

С этих позиций становятся понятными и взаимосвязи индивидуумов разных видов. Взаимосвязи индивидуумов разных видов могут быть конкурентными, симбиотическими или же взаимосвязями жертвы и хищника.

Противники мичуринского биологического учения в этом вопросе исходят из надуманной реакционной схемы Мальтуса, согласно которой растениям и животным свойственно рождать потомства больше, нежели имеется условий для его жизни. Поэтому между индивидуумами — растениями, животными и микроорганизмами — внутри вида якобы и идет борьба за условия жизни. Правда, противники мичуринского учения, говоря о внутривидовой перенаселенности, а отсюда о борьбе и конкуренции индивидуумов внутри вида, неоднократно заявляли, что эта борьба (конкуренция) не имеет ничего общего с мальтузианством. Они заявляют, что Мальтус относил свой «закон» лишь к человеческому обществу, а не к биологическим объектам. Во всем этом правильно лишь то, что целью Мальтуса было распространение выдуманного им «закона» именно на человеческое общество. Но, измышляя свой человеконенавистнический «закон», Мальтус исходил из ложно трактуемых биологических явлений.

«Закон этот, — пишет Мальтус, — состоит в проявляющемся во всех живых существах постоянном стремлении размножаться быстрее, чем это допускается находящимся в их распоряжении количеством пищи»[13].

Биологические законы нельзя переносить на человеческое общество. Это правильно. Но в данном случае речь идет о том, что неверен сам «закон» внутривидовой перенаселенности, приводящей к борьбе и конкуренции индивидуумов внутри вида.

Следовательно, суть дела не только и не просто в неправомерном переносе биологических законов на человеческие отношения, но и в том, что этот биологический «закон» является измышленным. Как это доказано мичуринским учением, такого биологического закона в природе нет; внутривидовым взаимосвязям чужды борьба и конкуренция.

Это особенно наглядно можно видеть теперь на гнездовых посевах и посадках леса, наблюдая поведение деревьев как на участках, где в гнездах высеяна одна лесная порода, один вид (что и рекомендуется делать па практике), так и на экспериментальном участке, где в гнездах произрастают деревца одного вида, а также смеси разных лесных видов (пород). Такой экспериментальный участок заложен в 1949 году кандидатом сельскохозяйственных наук 3. Ф. Томашевич в хозяйстве Института генетики Академии наук СССР «Горки Ленинские» под Москвой. Теперь деревья в гнездах на этом экспериментальном участке достигли 9-летнего возраста.

Для подкрепления своих взглядов сторонники теории внутривидовой конкуренции довольно часто ссылаются на пример густого молодого леса и заявляют, что здесь конкуренция и борьба между деревьями идет независимо от того, принадлежат ли они к одному виду или к разным видам. Пусть сторонники этой теории побывают на указанном экспериментальном участке и постараются вникнуть во взаимоотношения и взаимосвязи индивидуумов — лесных деревьев — в одновидовых и некоторых разновидовых гнездах. Поведение деревьев на этом участке необходимо изучать и мичуринцам, противникам теории внутривидовой конкуренции, противникам мальтузианства в биологии. Здесь на этих посевах и посадках можно не только видеть подтверждение правильности, объективности основных положений мичуринского учения, но и обнаруживать много нового, еще не известного биологической науке.

Если сравнить на этом участке состояние сосны или лиственницы, посеянных в гнезда в чистом виде (т. е. в гнездах, где произрастают только сосна или только лиственница), с посевами сосны или лиственницы в смеси с березой или кленом американским, то прежде всего бросается в глаза следующее. В тех гнездах, где произрастает только сосна или только лиственница, много тени, мало света, так как деревья в гнездах хорошо развиты, ветви их идут во все стороны и света в гнезда проникает очень мало. В тех же гнездах, где сосна или лиственница растут совместно с березой или кленом американским, освещенность в десятки раз больше. Во время наблюдений в гнездах с чистой сосной или лиственницей освещенность составляла примерно 800—1 000 люксов[14], в гнездах же, где сосна или лиственница растут совместно с кленом американским, — 10–20 тыс. люксов. Для сравнения укажем, что освещенность на открытой площади между гнездами в момент наблюдений равнялась 80—100 тыс. люксов. Затенение в гнездах чистой сосны или чистой лиственницы значительно сильнее, чем в гнездах, где сосна или лиственница растут совместно с березой или кленом американским. Состояние же сосны или лиственницы, растущих совместно с кленом американским или березой, чрезвычайно угнетенное. Развитие таких деревьев не идет ни в какое сравнение с мощным развитием сосны или лиственницы в гнездах, где имеется только сосна или только лиственница.

В некоторых гнездах, где лиственница растет вместе с кленом американским, верхушки отдельных лиственниц выше, чем всех других деревьев в гнезде. Они не испытывают никакого затенения и, несмотря на это, дали малый годичный прирост. Кроме того, хвоя на них имеет болезненный вид и отмирает.

Эти явления свидетельствуют о том, что между данными биологическими видами лесных деревьев идет борьба, конкуренция; клен американский и береза буквально подавляют сосну или лиственницу, если они находятся в том же гнезде. То же можно наблюдать и в лесу у дуба или сосны, растущих рядом с березой.

В семенном хозяйстве «Дачное» Всесоюзного селекционногенетического института (Одесская область) на многих десятках гектаров гнездового посева дуба были высеяны между гнездами семена клена татарского. Пока дубки в гнездах были небольшими, клен татарский рос между гнездами (на расстоянии 1,5 м от гнезд дуба в ряду и 5 ж от следующих рядов гнезд дуба) и везде развивался хорошо. Когда же дубки в гнездах подросли, началась массовая гибель клена татарского. В настоящее время хорошо развивающегося клена татарского в этих лесополосах не осталось. Выпадение его ни в коем случае нельзя объяснить затенением. Есть все основания предполагать, что какие-то вещества, выделяемые листьями и ветвями деревьев одной лесной породы (вида), губительно действуют на деревья некоторых других пород (видов). Особенно чувствительны к действию этих веществ верхушки деревьев, точки роста.

Как же можно рекомендовать производству, колхозам и совхозам сажать полезащитные лесные полосы одиночными деревьям разных видов вперемежку, на расстоянии 70 см одно от другого в ряду или хотя бы чистыми рядами на расстоянии 1,5–2 м от ряда одной породы (вида) до ряда другой? И теория, и практика подтверждают, что так делать нельзя. Никакие мероприятия по осветлению главной породы в этом случае не помогут, а труда и средств будет затрачено много. В общем, и эти факты говорят в пользу гнездового способа посева лесных. полос.

Физиологам, работающим над вопросами фотосинтеза, весьма важно было бы заняться изучением интенсивности фотосинтеза различных деревьев и отдельных их ветвей в гнездах на экспериментальном участке в «Горках Ленинских». В самом деле, в гнездах, где растут деревья только сосны или только лиственницы, света в десятки раз меньше, чем в гнездах, где сосна или лиственница растут совместно с кленом американским или березой. Несмотря на это, в одновидовых гнездах многие из деревьев в десятки раз мощнее, имеют более здоровую, развитую хвою, чем деревья сосны или лиственницы, растущие совместно с другими упомянутыми породами (видами).

Хорошее развитие деревьев, в том числе и находящихся внутри гнезда, где света очень мало, в значительной степени, очевидно, обусловливается тем, что корневые системы деревьев одного вида в гнезде, как правило, срастаются. Срастание корней деревьев одного и того же вида обнаружено уже многими исследователями. В особенности следует отметить работы в этой области, проделанные аспирантом М. И. Бескаравайным. Корни отмирающих, отпадающих деревцев в одновидовых гнездах сохраняются живыми, так как они срослись с корнями остающихся деревьев. Более того, такие отпадающие деревья еще задолго до отмирания перекачивают все свои энергетические пластические вещества в остающиеся деревья, так же как отмирающие на нормальном, здоровом дереве сучья перекачивают энергетические вещества в ствол дерева. Этим и объясняется то, что деревья лиственных пород, усохшие в лесу на корню, или нижние ветви (сучья), усохшие на живом здоровом дереве, при сжигании, как правило, дают мало тепла.

Где же здесь конкуренция или борьба индивидуумов внутри вида у лесных деревьев, на которую так часто ссылаются сторонники теории внутривидовой борьбы и конкуренции, вольные или невольные сторонники мальтузианства в биологии?

Вскрытый мичуринским учением закон жизни биологических видов говорит о том, что как взаимосвязи органов в организме, так и взаимосвязи, обусловленность всех физиологических процессов в организме, разнообразие взаимосвязей индивидуумов внутри вида — все это направлено на увеличение массы вида в данных условиях жизни растений, животных или микроорганизмов; удовлетворение всех потребностей индивидуумов, как и каждой из них в отдельности, направлено только на увеличение массы вида, хотя бы это укорачивало жизнь индивидуума или даже приводило его к естественной смерти.

Поведение деревьев в гнездовых посевах дуба и других лесных пород (видов) в различных климатических зонах нашей страны не оставляет сомнения в том, что будущее принадлежит гнездовому способу. В этом все больше будут убеждаться миллионы колхозников, рабочие совхозов, агрономы и лесоводы. Противников же мичуринского учения, продолжающих отстаивать теорию внутривидовой борьбы и конкуренции и на ее основе отвергающих гнездовой (групповой) посев и посадку леса, не будут слушать люди, убедившиеся в полезности этого способа и заинтересованные в том, чтобы любое завоевание материалистической биологии служило интересам социалистической практики, приумножало ее успехи.

О почвенном питании растений и удобрении полей

Разрабатывая проблемы вида и видообразования, мичуринское учение показало, что биологические виды — это единицы органического мира. Разновидности, подвиды, сорта, породы, индивидуумы данного вида — это различные формы его существования.

Теоретической основой гнездового одновидового посева и посадки, как уже говорилось, является, во-первых, положение об отсутствии в природе внутривидовой борьбы и конкуренции, направленность всей жизни индивидуума, функций его органов и физиологических процессов на увеличение массы данного вида, и, во-вторых, положение о наличии в природе борьбы, конкуренции и симбиоза между индивидуумами разных видов.

Закономерности взаимосвязей разных биологических видов в процессе биологического круговорота веществ в природе, а также закономерности порождения одними биологическими видами других под воздействием определенных условий внешней среды явились основой для разработки биологической теории почвенного питания растений и удобрения полей.

Вряд ли теперь кто-либо всерьез возьмется доказывать, что нормальное питание растения из почвы через его корни идет вне энзиматических процессов, без участия энзимов, вырабатываемых почвенными микроорганизмами. В основе почвенного питания растений лежат закономерные взаимосвязи процессов жизнедеятельности корней с процессами жизнедеятельности почвенных микроорганизмов, соответствующих этим видам растений. В науке и практике уже накоплено вполне достаточно примеров таких взаимосвязей. Через закономерные взаимосвязи одних биологических видов с другими и вместе с тем через взаимосвязи биологических процессов с соответствующими условиями неорганической природы и идет питание микробов, растений и животных.

В общем питание растений из почвы идет через корни при посредстве ферментов, вырабатываемых различными почвенными микроорганизмами. При посредстве таких ферментов нерастворимые и неусвояемые для микроорганизмов и растений формы, соединения химических элементов почвы и воздуха превращаются в формы воднорастворимые, усвояемые для микробов и растений.

Непосредственные взаимосвязи корней растений через их соки и выделения осуществляются не с любыми, а с определенными, специфическими для этих растительных видов почвенными микроорганизмами. Последние, т. е. специфические для данных видов растений, микроорганизмы через продукты своей жизнедеятельности вступают в закономерные связи с комплексами других видов почвенных микроорганизмов.

Поэтому в процессе почвенного питания, в процессе подготовки усвояемых форм пищи для растений участвуют корни (соки, выделения), специфические для данных растений виды почвенных микроорганизмов и комплексы других видов почвенных микроорганизмов, неспецифических, участвующих в почвенном питании ряда растительных видов.

Известно, что на поле в период вегетации культурных растений в том случае, если они хорошо растут (хорошо питаются), концентрация пригодных для усвоения растениями форм пиши в почвенном водном растворе весьма невысока (эти формы пищи имеются, как принято говорить, в виде следов). Но эти запасы пищи пополняются по мере расходования на питание растений. Следовательно, биохимические ферментативные процессы идут согласованно с потреблением пищи растениями и микроорганизмами. Пока продолжается потребление пищи микроорганизмами и растениями, она все время возникает, образуется.

Легко себе представить, что если из этой сложно разветвленной и взаимообусловленной цепи процесса подготовки пищи выпадает одно звено, то вся цепь окажется разорванной, процесс может замереть или замедлиться. В таких случаях культурные растения будут плохо питаться, почва для них будет малоплодородной или даже вовсе бесплодной.

Ясно, что причины малого плодородия или даже бесплодия почвы для данных культурных растений могут быть разными. Общим здесь будет только то, что сложный процесс биохимических почвенных превращений нарушен. Для налаживания его необходимо то или иное агротехническое вмешательство, в том числе и внесение в почву различных органических и минеральных удобрений, а нередко и внесение соответствующей микрофлоры, например нитрагина, азотобактерина, фосфоробактерина, а также навоза и навозной жижи как микробной закваски.

В практических рекомендациях о способах и дозах удобрения полей мы исходим из биологической теории почвенного питания растений, которая весьма кратко здесь изложена[15].

Эти рекомендации во многом отличаются от до сих пор распространенных рекомендаций, в основе которых лежит так называемая теория выноса и возврата, игнорирующая биологические взаимосвязи, биологические закономерности процесса почвенного питания растений. Она исходит только из химических закономерностей, из законов минеральной химии. Но, очевидно, каждый агроном и биолог согласится с тем, что биологические объекты — микроорганизмы, растения и животные — живут, питаются, развиваются в соответствии не с химическими, а с биологическими закономерностями, хотя ясно, что все биологические процессы идут через химические и физические превращения. Химические и физические законы в биологических явлениях — те же, что и в неживой природе, но в биологических явлениях они подчинены биологическим закономерностям.

Если исходить из биологической концепции почвенного питания растений, то становится ясным, что, например, почва на данном конкретном участке может быть малоплодородной или даже вовсе бесплодной для определенных культурных растений не потому, что в пей (а также в воздухе) нет того сырья, тех химических элементов или их соединений, из которых через биохимические превращения образуется усвояемая для растений пища, а, как правило, потому, что в этой почве по тем или иным причинам не происходит самого биохимического процесса превращения неусвояемых форм пищи в усвояемые. Наиболее часто этот процесс не происходит пли происходит слишком замедленно вследствие того, что недостает каких-то условий или веществ для нормальной жизнедеятельности тех или иных микроорганизмов, являющихся звеном в цепи идущих в почве биохимических процессов, в результате которых неусвояемые формы пищи превращаются в усвояемые. Обеспечив агротехническим вмешательством, в том числе и внесением в почву тех или иных веществ, жизнедеятельность этого микробного звена, мы приведем в движение всю цепь биохимических, микробиологических превращений неусвояемых форм пищи (в усвояемые. Благодаря этому бесплодная или мало плодородная для данного культурного растения почва превращается в плодородную.

Вот почему практические рекомендации по вопросам удобрения полей и сводятся к тому, чтобы агротехническими мероприятиями, в том числе и внесением в почву соответствующих удобрительных веществ, наладить нормальный биохимический процесс почвенного питания растений. Например, на кислых, малогумусных подзолистых почвах мы рекомендуем вносить под зерновые хлеба, многолетние травы и некоторые другие растения на глубину 5–7 см удобрительную смесь, состоящую (в дозе на 1 га) из 3–5 т перепревшего или полуперепревшего навоза или торфонавозного компоста, или навознодернового компоста, или хорошего торфа, политого навозной жижей, в смеси с 3–5 ц веществ, содержащих известь и 1—2 ц фосфоритной муки. В эту удобрительную смесь следует добавить 0,5 ц порошковидного суперфосфата. В ряде случаев, когда почва отзывчива на калийные удобрения, в удобрительную смесь необходимо добавлять хотя бы 0,5 ц калийных удобрений на 1 га.

В общем в составе удобрительной смеси, в зависимости от почвенных и климатических условий, а также от того, под какие растения оно вносится, должны входить различные вещества. В нее должны входить те вещества, в почве нужно создавать те условия, без которых невозможна нормальная жизнедеятельность полезных почвенных микроорганизмов. Обычно же на кислых подзолистых малогумусных почвах, как показали многочисленные опыты в научно-исследовательских учреждениях и в тысячах колхозов и совхозов, хорошие результаты дает и внесение в указанных дозах только смеси органических удобрений с веществами, содержащими известь, или смеси органических удобрений с 1–2 ц фосфоритной муки на 1 га.

При рекомендуемом способе внесения удобрений дозы их, по крайней мере органических и известьсодержащих, в 5—10 раз меньше, чем те дозы, которые рекомендуют при способах, исходящих из химической, а не биологической теории почвенного питания растений. Известно, что для получения высоких урожаев на сильно кислых (pH=4,2–4,3) подзолистых малогумусных почвах агрохимики рекомендуют вносить на 1 га по 20–40 т хороших органических удобрений и по 3–5 т известьсодержащих веществ. От внесения такого количества удобрений урожай значительно повышается. Но многочисленные, опыты показывают, что внесение в кислую малогумусную почву одних только известьсодержащих материалов, хотя бы в количестве 3–5 г на 1 га, очень мало повышает урожай почти всех культур, за исключением многолетних бобовых трав. Для некоторых же культур, например для картофеля и льна, на таких почвах внесение на 1 га 3–5 т извести без навоза может оказаться даже вредным. Наоборот, по всем сельскохозяйственным культурам получаются хорошие результаты, если в подзолистую кислую и малогумусную почву внести даже не 3–5 т извести, а только 3–5 ц на 1 га, но обязательно в смеси хотя бы с 3–5 т хорошего органического удобрения, и заделывать это удобрение в почву не под плуг, т. е. не глубоко, а мелко, на глубину 5–7 см. Заделывать удобрительную смесь можно путем предпосевной культивации с боронованием.

На кислых подзолистых почвах многие культурные растения плохо питаются по той причине, что в таких почвах мало кальция в формах, усвояемых для полезных почвенных микроорганизмов и для растений. Но если вносить в малогумусную кислую почву одну только известь, то, как уже говорилось, урожайность многих сельскохозяйственных растений также не повышается. Это объясняется тем, что микробиологические процессы в этом случае не могут развиваться из-за отсутствия в почве органического вещества, являющегося для микроорганизмов, как принято говорить, энергетическим.

Вот почему нужно применять удобрительную смесь, чтобы органическое вещество и известьсодержащие вещества, а еще лучше и фосфорсодержащие вещества были вместе. Известно, что если недостает какого-либо одного из жизненно важных факторов, то весь жизненный процесс прекращается. Для микробиологических процессов, при посредстве которых неусвояемые формы пищи превращаются в усвояемые, необходим также доступ воздуха. Поэтому удобрения и следует заделывать на такую глубину, куда имеется доступ воздуха.

В том, что кислотность почвы, хотя бы порядка pH=4,4–5, сама по себе не вредна даже для таких считающихся весьма чувствительными к почвенной кислотности растений, как клевер и люцерна, может легко убедиться каждый, проведя соответствующий опыт. Для этого надо внести в малогумусную. подзолистую, кислую почву на один участок известь без органического удобрения под плуг в количестве, нейтрализующем (т. е. преодолевающем) кислотность (3–5 г извести на 1 га), а на другой — в количестве, которое не может понизить кислотность пахотного горизонта почвы (3–5 ц на 1 га). Но в последнем случае эти 3–5 ц извести необходимо внести неглубоко и обязательно в смеси хотя бы с 3–5 т хорошего органического удобрения. Такой опыт покажет, что в последнем варианте кислотность почвы почти не изменится, не понизится, а клевер или люцерна будут развиваться не хуже, а даже лучше, чем в первом варианте, в котором внесением 3–5 т молотого известняка или доломитовой муки кислотность почвы значительно понижена.

На контрольном, неудобренном участке на корнях растений клевера и особенно люцерны, как правило, не будет бактериальных клубеньков. Клевер и люцерна в этом случае будут

Плохо питаться, а поэтому и плохо расти. На участке, удобренном хотя бы 5 г органического удобрения на 1 га в смеси с 3–5 ц известьсодержащих веществ с добавлением 1–2 ц фосфоритной муки, на корнях растений клевера разовьются грозди бактериальных клубеньков. Растения будут питаться нормально, хорошо расти и давать высокий урожай травы. Кислотность почвы в этом случае будет такой же, как и на контрольном, неудобренном участке.

Проведя такой опыт, можно убедиться, что кислотность почвы сама по себе не вредна для растений. В кислых малогумусных подзолистых почвах мало усвояемого микроорганизмами и растениями кальция, а также органического вещества (углеводов). Вот почему внесение удобрительных смесей — органических веществ с известковыми — дает хорошие результаты, улучшает питание растений на кислых, бедных гумусом подзолистых почвах.

Разработка биологической концепции в теории почвенного питания растений имеет большое значение, позволяет создать возможность для быстрого и резкого подъема урожайности в колхозах и совхозах, в особенности в нечерноземной зоне с кислыми подзолистыми почвами.

Биологическая теория почвенного питания растений имеет немаловажное значение и для решения проблемы удобрения полей и повышения эффективности удобрений в районах с карбонатными, некислыми почвами. Понятно, что в органо-минеральной смеси для карбонатных почв известь не нужна.

Повышение жирности молока у коров

Опубликованная в газете «Правда» от 17 июля 1957 года беседа (с Т. Д. Лысенко) по вопросу о повышении жирности молока у коров вызвала многочисленные отклики и запросы со стороны научных работников, зоотехников, колхозников и работников совхозов. Практические результаты, достигнутые на ферме экспериментального хозяйства «Горки Ленинские», получили и получают широкое признание. Высказанные же в указанной беседе теоретические положения ряду специалистов племенного дела показались неясными, непонятными или даже неверными. Между тем именно эти теоретические положения были в свое время положены в основу начатых нами на этой ферме опытов по выращиванию жирномолочных коров — от матерей крупных жидкомолочных пород, скрещиваемых с быками мелкой жирномолочной породы, в данном случае джерзейской.

На протяжении ряда лет коровы материнского стада на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские» давали молоко жирностью 3,4–3,5 %. У некоторых коров жирность молока была ниже 3 %, а у небольшого количества — около 4 %. Удои на ферме за эти годы были высокими, а в среднем за год на фуражную корову надаивали по 6 тыс. и больше литров молока.

Высокие удои говорят о том, что кормление коров на ферме было хорошим, обильным. Обильное же кормление коров молочных пород, и чистопородных, и их помесей, как известно, приводит к развитию крупных телят ко времени отела. На ферме в хозяйстве «Горки Ленинские» средний живой вес телок при рождении составлял 42 кг, бычков—44 кг. Ясно, что при таком высоком среднем весе было немало телят, имевших и больший вес—50–60 кг. Развитие столь крупных телят затрудняло отел, делало его тяжелым даже у коров с живым весом 550–700 кг. Во время отела часть коров или телят погибала, некоторые же коровы при первом или последующих отелах оказывались травмированными. Такие высокоудойные коровы, как правило, недолговечны, их после 5—6-го отелов приходится заменять.

Закон жизни биологических видов говорит о том, что у здорового нормального растительного или животного организма все его строение, все процессы, происходящие в нем, так или иначе направлены на увеличение массы вида. Исходя из существа закона жизни биологических видов, выраженного в этой формулировке, некоторые научные работники задают вопрос: почему же тогда на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские» телята развивались в утробе матери до такого размера, что это приводило их к гибели во время отела, а в некоторых случаях даже к гибели и теленка и коровы? Подобные факты как будто противоречат тому, что вытекает из приведенной формулировки закона жизни вида.

Говорящие так научные работники забывают, что, помимо одних биологических законов, есть и другие, более общие. Помимо закона жизни биологических видов, существует еще закон превращения не живого в живое посредством живого.

Выше уже отмечалось, что изменение внешней среды было, есть и будет ведущим в развитии органического мира. В разбираемом здесь случае причиной развития в утробе коров крупных телят и затруднения отела явился обильный приток пищи к эмбриону, т. е. причиной переразвитости плода были условия внешней среды. Само собой понятно, что при обилии пищи нарушается деятельность регулирующей системы организма матери в смысле распределения количества и качества пищи, поступающей в организм, нарушается также избирательная способность самого эмбриона в отношении количества и качества усваиваемой им пищи. Это и приводит к тому, что плод усиленно развивается и ко времени отела весит значительно больше нормы.

Известно, что оплодотворенная яйцеклетка может развиваться и по материнскому и по отцовскому типу или, вернее, по смешанному в разной степени типу обоих родителей и их предков. Других внутренних возможностей развития эмбрион не имеет. Согласно закону жизни вида, в данных конкретных внешних условиях, вступивших в единство с развивающимся телом, развитие пойдет в соответствии с теми из имеющихся внутренних возможностей, которые в наибольшей степени обеспечивают процветание данного биологического вида.

В разбираемом примере под воздействием внешних условий — обилия пищи — телята оказались настолько переразвитыми, что затруднялся отел. Это, естественно, не способствует увеличению массы вида, его процветанию.

Означает ли это, что здесь закон жизни вида не проявил своего действия, или, иначе говоря, означает ли это, что неправильно понимается закон жизни вида, что он неверно формулируется? Нет, не означает. Мы убеждены, что любой крупный вес теленка при рождении (50–60 кг) всегда будет наименьшим из тех, какие возможны для потомка данной родительской пары. Крупность объясняется тем, что ни линия матери (коровы), ни линия отца (быка) не давали возможности плоду развиваться при обильном кормлении так, чтобы теленок получился более мелким, не таким крупным. Для тех пород, коровы которых находятся на ферме в «Горках Ленинских», нормальный вес телят составляет в среднем примерно 35 кг. При таком живом весе теленка отел коров крупных пород протекает легко, и в то же время телята получаются не мелкие, из них вырастают крупные, как это свойственно данной породе, животные.

Надо сказать, что на указанной ферме большинство коров представляет собой помеси трех и больше крупных молочных пород, таких, как костромская, остфризская, тагил-остфризская и некоторые другие. Имелись и чистопородные коровы указанных пород. Использовались быки тех же пород. Это говорит о том, что и по материнской и по отцовской линии у телят были только те возможности развития, которыми обладают крупные молочные породы. Для получения тех высоких удоев, которые достигнуты на ферме, необходимо хорошо, обильно кормить коров. В результате такого кормления животные крупных пород становятся еще более крупными.

Исходя из этих соображений было начато скрещивание коров крупных пород с производителями мелкой джерзейской породы. Коровы джерзейской породы весят обычно 350–400 кг, а имеющиеся на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские» коровы крупных пород, как чистопородные, так и помеси, весят по 550–700 кг. Было предположено, что зиготы, зачатки, эмбрионы, полученные от скрещивания крупных коров с быками мелкой породы, будут при обильном питании иметь внутреннюю возможность развиваться по линии мелкой породы. Но благодаря обильному питанию телята будут значительно крупнее, чем у мелкой, т. е. джерзейской породы при нормальном питании. Их вес при рождении вместо 20 кг составит в среднем 30 кг. При живом весе теленка в 30 кг отел коров мелкой породы — джерзейской — был бы трудным. Но коровы крупных пород и при весе телят в 30 кг должны легко телиться.

Вот те теоретические положения, исходя из которых примерно шесть лет тому назад на ферме хозяйства «Горки Ленинские» мы приступили к проведению данного опыта. Оказалось, что телята от крупных коров и от быков мелкой джерзейской породы действительно весят в среднем 30 кг (эта средняя выведена из нескольких сот случаев). При таком весе телят отел проходит легко. Телята в утробе крупных коров при обильном кормлении развиваются по типу мелкой, в данном случае отцовской, породы, но, как уже говорилось, благодаря обильному питанию они получаются значительно крупнее нормы для мелкой породы. Ясно, что телята, весящие в среднем 30 кг, будучи крупными для коров мелкой, джерзейской породы, не являются крупными, затрудняющими отел для коров крупных молочных пород.

Это уже экспериментально подтверждено на большом числе отелов.

Была поставлена задача сформировать жирномолочное стадо из дочерей жидкомолочных коров, и для достижения этой цели мы пошли по пути, позволяющему ликвидировать тяжелый отел. Поставленную в эксперименте цель можно считать достигнутой. На 1 января 1958 года на ферме уже имелось 58 дойных коров нового стада. Содержание жира в молоке коров этой группы, по данным анализа, ежедневно производящегося на молокозаводе, составило за год 5,1 %. Пока не было выбраковано еще ни одной коровы из-за низкого процента жира в молоке; можно не сомневаться в том, что и другие вступающие в строй коровы-первотелки от указанного скрещивания будут давать молоко, содержащее примерно 5 % жира.

Интересно отметить, что в излагаемых опытах не наблюдается никакой корреляции, никакой связи между процентом жира в молоке коровы-матери и процентом жира в молоке ее дочери. Жирность молока коровы-дочери не зависит от того, было ли у ее матери молоко жирностью 2,8 % или 4 %. А. ведь во многих случаях между показателями жирности молока у коровы-дочери и коровы-матери наблюдается прямая корреляция. В описываемых опытах как бы исчезла зависимость между процентом жира в молоке коровы-дочери и процентом жира в молоке ее матери. По показателю жирности молока коровы в описываемом опыте почти полностью воспроизводят тип отцовской породы. Это связано с тем, что мы. исходя из закона жизни видов, вынудили эмбрионы развиваться по типу мелкой, в данном случае отцовской, джерзейской породы. Коровам же джерзейской породы свойственна высокая жирность молока (5–6 %).

В ряде совхозов скрещивали и скрещивают коров крупных молочных пород с джерзейскими быками в значительно более широких масштабах, чем на ферме экспериментального хозяйства «Горки Ленинские». На основе изложенного выше рассуждения следует заключить, что живой вес телят при рождении должен и там, как на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские», составлять в среднем около 30 кг. Насколько известно, на некоторых совхозных фермах действительно рождаются телята примерно такого веса. Жирность молока корон от такого скрещивания заметно повысилась и в совхозах, однако не в такой степени, как на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские», где из 58 дойных коров, полученных от скрещивания с джерзейским быком, нет ни одной, которая давала бы молоко жирностью ниже 4,5 %, а в среднем по всей группе молоко содержит не менее 5 % жира. В совхозах же имеется гораздо больше коров от скрещивания с джерзеями, но только очень немногие из них дают молоко жирностью 5 % или несколько выше.

Итак, телята от скрещивания коров крупных пород с джерзейскими быками и на совхозных фермах, и на ферме в «Горках Ленинских» имеют примерно одинаковый живой вес при рождении — в среднем 30 кг. Почему же на ферме в «Горках Ленинских» коровы от такого скрещивания дают молоко, содержащее в среднем 5 % жира, а на других фермах — содержащее примерно лишь 4 % жира? Ведь вес телят при рождении был одинаковым.

Сопоставляя эти факты, легко вскрыть причину различия. И на ферме «Горок Ленинских» и на других фермах рождались телята одинакового веса. Но на ферме хозяйства «Горки Ленинские» эти 30-килограммовые телята были, так сказать, крупными джерзейцами, а на других фермах — мелкими остфризами. Это объяснение фигуральное и в значительной мере утрированное. И на ферме в «Горках Ленинских» и на совхозных фермах телки были не чисто джерзейскими и не чисто остфризскими. Это были помеси двух названных пород. Все дело тут в той степени, в какой эмбрион уклоняется при развитии в сторону отцовской или материнской породы.

Благодаря обильному кормлению стельных животных телята на ферме в «Горках Ленинских» значительно сильнее уклонялись в отцовскую, в данном случае джерзейскую, породу, которой свойствен высокий процент жира в молоке. Поэтому в дочернем стаде на этой ферме процент жира в молоке в среднем высокий. При посредственном же кормлении коров, в особенности во время их стельности и сухостойного периода, телята будут развиваться в сторону крупной породы, а не мелкой. Если бы при посредственном, а тем более при недостаточном питании развитие теленка в утробе крупной коровы пошло по типу мелкой породы, в данном случае отцовской, то теленок получился бы слишком мелким, а это не в интересах вида. Для крупных коров вес теленка при рождении в 30 кг является нормальным. Плохо, если теленок слишком крупный и это затрудняет отел, но плохо также, если теленок слишком мелкий, недоразвитый. Вот почему, получая от одной и той же комбинации скрещивания коров крупных пород с быками мелкой породы телок, имеющих в среднем одинаковый живой вес и при обильном и при обычном кормлении коров в период стельности, можно заранее предполагать, что жирномолочность коров, выросших из таких телок, окажется различной. В случае обильного кормления коров во время стельности жирномолочность потомства будет выше, чем в случае обычного, а тем более плохого питания.

На ферме в «Горках Ленинских» живой вес телят от разных быков крупных пород был равен в среднем 42–44 кг, а те же коровы, скрещенные с джерзейскими быками, дали телят, весящих в среднем по 30 кг. На других фермах средний вес телят от быков крупных пород и остфризских, т. е. также крупных, коров составляет не 42 кг, а примерно 30–32 кг. Те же коровы, скрещенные с джерзейскими быками, давали телят в среднем по 29–30 кг, т. е. примерно такого же веса, как и на ферме в хозяйстве «Горки Ленинские».

По разнице в живом весе телят, полученных от скрещивания коров крупных жидкомолочных пород с быками мелкой жирномолочной породы, в сравнении с весом телят при разведении в себе, можно судить о проценте жира в молоке будущих коров, выращенных из таких телят. Чем сильнее скрещивание с производителем мелкой, но жирномолочной породы уменьшает вес телят при их рождении в данном стаде жидкомолочных крупных коров (конечно, при одинаковых условиях содержания и кормления), тем больше повысится жирность молока у потомства.

Для получения жирномолочного дочерного стада путем скрещивания жидкомолочных коров с быками жирномолочных пород необходимо, чтобы коровы материнского стада были высокоудойными. А для этого требуется прежде всего хорошо кормить их. Обильное же кормление коров крупных пород принудит эмбрионы развиваться в сторону мелкой, в данном случае отцовской, жирномолочной породы. Это теоретическое положение, важное для практики, надо считать экспериментально доказанным в опытах на ферме хозяйства «Горки Ленинские».

Таким образом, мичуринское, материалистическое биологическое учение показало производству, что можно получать жирномолочное потомство от любых жидкомолочных коров крупных пород, скрещивая их с производителями жирномолочных, но мелких пород и создавая им соответствующие условия содержания и кормления. Без соблюдения этих условий межпородное скрещивание не всегда дает хорошие результаты.

Цель, поставленная в опытной работе на ферме экспериментального хозяйства «Горки Ленинские», достигнута. Выдвинутые теоретические положения получили подтверждение. Очевидно, что такие же результаты, при соблюдении соответствующих условий, можно получить и на других фермах. Но в процессе этой работы дополнительно возник ряд вопросов, представляющих еще больший интерес для теории и еще большее значение для практики. На некоторые из этих вопросов ответ получен, а некоторые можно будет решить лишь в ближайшие 1–4 года. Речь идет о следующем.

Коровы нового помесного стада крупнее чистопородных джерзейских, они весят на 100–200 кг больше. Многие из коров нового стада в 4-5-летнем возрасте, как и их крупнопородные матери, достигают веса 600 кг и более. В общем, большинство коров нового стада — крупные, хорошо сложенные животные; молоко их содержит высокий процент жира. От скрещивания их как с быками мелкой джерзейской породы, так и с быками крупных пород, при хорошем кормлении коров во время стельности, получаются телята, живой вес которых при рождении в среднем составляет 30 кг, т. е. сравнительно небольшой. Подчеркиваем, что и в случае скрещивания таких коре с быками крупных пород получаются также относительно мелкие телята. Иными словами, коровы этого стада приобрели способность при обильном кормлении их во время стельное и давать относительно мелких телят, независимо от крупности быка-производителя. Они приобрели свойство мелкоплодность. Таким свойством, насколько нам известно, не обладает ни одна порода молочного скота. Не обладает этим свойством и джерзейская порода. Правда, коровы этой породы дают при обычном кормлении 20-килограммовых телят, но относительно веса матерей такой вес телят нельзя считать малым.

Мелкоплодность, приобретенная описанными выше полукровными коровами в утробный период их развития, передается по наследству. Это доказывается тем, что они при обильном кормлении дают относительно некрупных телят. Полукровные же быки — братья этих коров — наследственным свойством мелкоплодности не обладают. Об этом говорит вес приплода, полученного на ферме в «Горках Ленинских» от двух таких полукровных быков — Сильного и Милого. Коровы материнского стада, скрещенные с этими быками, дали телят весом в среднем около 40 кг; наибольший вес отдельных телят — 50 кг.

В общем, от скрещивания коров различных крупных пород и их помесей с быками мелкой джерзейской породы при обильном кормлении стельных коров получаются телки, обладающие свойством мелкоплодности; бычки же этого наследственного свойства не приобретают.

Это интересное явление можно объяснить с позиций мичуринского учения следующим образом. Полукровные коровы и быки, полученные от коров, которым в период стельности давалось обильное питание, имели при рождении, как уже говорилось, живой вес в среднем 30 кг, т. е. относительно веся своих матерей были некрупными, благодаря чему отел проходил легко. Ясно, что согласно закону соотношения, закону корреляции, все органы плода формируются пропорционально общий раз мерам и весу всего организма. Соответственно формировались, следовательно, зачатки и всех тех органов, которые у коровы-матери будут формировать развивающегося теленка. Здесь имеются в виду не одни только генеративные органы в прямом смысле слова. Поэтому, если телки (теперешние коровы-полукровки) при обильном питании сформировались в утробе матери так, что их вес и размер не затрудняют отела, то у них соответственно сформировались зачатки всех органов размножения, и далее во взрослом состоянии эти органы формируют плод так, что и при обильном кормлении теленок рождаются относительно некрупным, хотя сама мать-корова крупная и была скрещена с быком крупной же породы. Таким путем и сложилось у телок (было приобретено ими) новое наследственное свойство мелкоплодности. У быков нет органов, в которых формируется плод, поэтому, хотя они сами и сформировала в утробе матерей относительно мелкими, но они не могли приобрести свойства мелкоплодности, так как не имеют того тела (органов), которое формирует плод.

Наследственность — это свойство живого тела. Для ее изменения необходимо, чтобы соответственно воздействию условий изменилось само тело. В этом и заключается адекватность изменения наследственности.

Новое наследственное свойство относительной мелкоплодности, приобретенное описанными полукровными жирномолочными коровами, надо считать весьма ценным для практики Ведь если эти 500—600-килограммовые жирномолочные: коровы, скрещенные с быками тоже крупных, но жидкомолочных пород, например остфризской, и при хорошем кормлении дают приплод относительно мелкий, в среднем по 30 кг, то, следовательно, телята развивались в утробе матери по типу жирномолочной материнской, а не по типу жидкомолочной отцовской породы, которой свойствен крупный вес телят, Мелкоплодность и обусловленная этим легкость отела при таком скрещивании уже подтверждены на практике (правда, пока в небольшом количестве отелов). Жирномолочность приплод; еще не проверена, поскольку коров от быков крупной жидкомолочной породы на ферме пока еще не выращено. Однако вся совокупность биологических знаний позволяет с уверенностью считать, что опыты в этом направлении закончатся успешно, т. е. что эти жирномолочные коровы будут давать от скрещивания их даже с быками жидкомолочных пород жирномолочное потомство.

Мы уже нарушили, разорвали корреляцию между жирномолочностью коров-матерей и их дочерей, заставив эмбрион развиваться в сторону жирномолочной отцовской породы. Теперь в опыте ставится задача добиться получения жирномолочных коров-дочерей от жирномолочных матерей, скрещенных с быками жидкомолочной породы. Думаем, что наследственное свойство мелкоплодности у этих полукровных коров можно использовать для того, чтобы направить развитие эмбрионов в сторону жирномолочной материнской, а не жидкомолочной отцовской породы. Ясно, что и эти опыты необходимо проводить при хорошем питании стельных коров.

Одновременно намечается и вторая задача. Полукровные быки на ферме в «Горках Ленинских», как уже говорилось, не обладают наследственными свойствами мелкоплодности, они этого свойства не приобрели и не могли приобрести. Поэтому они не могут стойко передавать и свойства жирномолочности. В общем по нашей оценке такие полукровные быки как производители не идут ни в какое сравнение с чистопородными джерзейскими быками. Предполагается, однако, что быки трех четвертей крови, т. е. от скрещивания полукровных коров фермы в «Горках Ленинских» с чистопородными джерзейскими быками, уже будут обладать наследственным свойством мелкоплодности, получат его от своих жирномолочных матерей. Иными словами, полукровные коровы уже обладают этим свойством, а быки трех четвертей крови приобретают его от своих матерей. Поэтому на ферме полукровные коровы, обладающие наследственным свойством мелкоплодности, скрещиваются в основном с чистопородными быками-джерзейцами.

Если окажется, что быки трех четвертей крови, получаемые на ферме, обладают наследственным свойством мелкоплодности, то можно предполагать, что они будут стойко передавать потомству и наследственное свойство высокой жирномолочности. Ведь в данном случае наследственное свойство относительной мелкоплодности явится следствием всего типа утробного развития. А этот тип развития в описываемом эксперименте и должен обусловить следующие хозяйственно важные свойства: 1) легкий отел коров, даже при обильном их кормлении, имеющем целью получение высоких удоев, 2) относительную крупность животных во взрослом состоянии, 3) высокий процент жира в молоке.

Таковы некоторые практические вопросы животноводства, которые мы экспериментально решаем, опираясь на действие биологического закона жизни видов.

5. Против метафизики и беспредметности в биологии

Теоретические достижения мичуринского биологического учения вызывали, вызывают и впредь будут вызывать многочисленные отклики и дискуссии не только в нашей стране, но и в других странах мира. Естественно, что одни биологи являются сторонниками мичуринского учения, а другие — его противниками.

Ученые-растениеводы, создавшие сорта зерновых, масличных, технических, плодовых и других культур, которые занимают основные посевные площади, — В. Я. Юрьев, П. П. Лукьяненко, Л. А. Жданов, П. Н. Константинов, И. В. Якушкин, Ф. Г. Кириченко, К. Е. Бахтадзе, В. С. Пустовойт, С. С. Канаш, И. С. Варунцян, П. Ф. Гаркавый, А. С. Мусийко, А. Л. Мазлумов, П. Н. Яковлев, М. А. Лисавенко, С. Ф. Черненко, Ф. К. Тетерев, Е. И. Ушакова, А. В. Алпатьев и многие другие, в своей плодотворной работе развивали и развивают основные положения мичуринского учения, в корне противоречащие так называемой классической генетике. То же относится и к работникам по племенному делу в животноводстве, например М. Ф. Иванову, С. И. Штейману, Е. Ф. Лискуну, В. К. Милованову, В. А. Бальмонту, В. М. Юдину, А. П. Редькину, Л. К. Гребню и другим. Это говорит о большой практической значимости вскрытых и вскрываемых мичуринским учением объективных законов развития органического мира.

В разработке тех или иных сторон материалистического, мичуринского учения принимали и принимают участие многие биологи нашей страны. Достаточно указать на работы таких ученых, как Д. А. Долгушин, А. А. Авакян, И. Е. Глущенко, Н. И. Нуждин, А. И. Опарин, К. С. Сухов, М. В. Алексеева, П. А. Власюк, И. Г. Эйхфельд, В. Н. Столетов, И. И. Самойлов, Н. Н. Жуков-Вережников, О. Б. Лепешинская, И. М. Поляков, Н. А. Красильников, П. А. Генкель, И. И. Презент, X. Ф. Кушнер, Н. Г. Беленький, М. А. Ольшанский, Н. М. Сисакян, В. И. Разумов, Б. А. Рубин, Ф. М. Куперман и многих других.

Колхозники, рабочие совхозов, агрономы и другие специалисты сельского хозяйства были и остаются основными творцами всего, на что опирается мичуринское биологическое учение. Многие тысячи опытников-колхозников и работников совхозов явились проводниками теоретических биологических положений в сельскохозяйственное производство. Они же и создатели нового материала, обобщение которого двигает биологическую науку вперед. Колхозный строй выдвинул замечательных исследователей-колхозников, как, например, Герой Социалистического Труда, почетный академик ВАСХНИЛ Т. С. Мальцев.

Приятно отметить, что мичуринское биологическое учение теперь уже широко развивается в Китайской Народной Республике, в странах народной демократии, а также и в капиталистических странах — Японии, Франции и некоторых других.

Не правы те научные работники, которые делят биологическую науку на мичуринскую и немичуринскую в зависимости от того, какие средства и факторы применяются в исследовании для воздействия на живые объекты. Среди биологов как у нас, так и за рубежом широко распространено, например, мнение, что если экспериментатор воздействует на растительные и животные организмы или на микроорганизмы лучистой энергией либо химическими веществами, то тем самым он ставит себя в ряды противников мичуринского учения. Такого экспериментатора обязательно зачисляют в сторонники так называемой классической генетики (вейсманизма-морганизма). В последние годы и в зарубежной, и в отечественной научной литературе получили широкое распространение термины: «радиационная генетика», «радиационная селекция», «химическая генетика и селекция». Всех, кто работает в этой области, огулом относят к вейсманистам-менделистам. Если же экспериментатор воздействует на биологические объекты обычными факторами, при посредстве обычных агротехнических или зоотехнических приемов, то его обязательно зачисляют в «подлинные мичуринцы», в «противники» вейсманизма.

Это, разумеется, совершенно примитивная и уже по одному этому неправильная точка зрения.

То же относится и к другому примеру. Если применялось, близкородственное разведение растительных объектов (инцухт) или животных объектов (инбридинг), то работа объявляется вейсманистско-морганистской, исходящей из лагеря противников мичуринской генетики. Это, в лучшем случае, — заблуждение, оно вольно или невольно направлено на умаление все растущего значения материалистического, мичуринского учения.

Недруги прогресса в науке силятся доказать, что мичуринскому биологическому учению якобы принципиально чуждо использование различных физических и химических факторов, а также использование близкородственного разведения растений и животных. Между тем именно с позиций мичуринского учения, на основе выявленных им биологических закономерностей можно рационально и все с большей пользой для практики применять как различные физические и химические средства воздействия на живые объекты, так и близкородственное разведение растений и животных. Ведь только мичуринское учение смогло материалистически, правильно истолковать явление жизнеспособности организмов, явление жизненного импульса, который, как известно, понижается при близкородственном разведении и повышается при относительно неродственном. С тех же позиций стало понятным, почему может повышаться или понижаться жизнеспособность растительных и животных организмов, выращиваемых в соответствующих условиях.

Только мичуринское учение смогло материалистически, правильно истолковать явление экспериментальных мутаций, т. е. изменений наследственности в результате действия так называемых мутагенных факторов. Эти изменения наследственности возникают не при самом действии мутагенных лучистых факторов, которые только нарушают физиологическую слаженность организма, а при последующих метаболических процессах, при последующей ассимиляции и диссимиляции. Такое представление дает экспериментаторам возможность разрабатывать способы получения направленных наследственных изменений и при воздействии так называемыми мутагенными факторами.

В общем, деление работников биологической науки на разные лагери в зависимости от того, какие применяются факторы воздействия на живые объекты, не научно. Тот, кто допускает такое деление, путает подход к биологическим явлениям и их истолкование со средствами или способами воздействия на биологические объекты. Последние, т. е. способы воздействия, как и вообще агротехника и зоотехния, не должны быть шаблонными, а всегда должны зависеть от места, времени и условий. Законы же природы постоянны и, исходя из этих законов, можно и нужно применять в разных случаях те или иные агротехнические и зоотехнические, а также чисто лабораторные способы и средства.

Не способы, не средства воздействия на растительные и животные организмы служат, как уже говорилось, водоразделом между материалистическим, мичуринским направлением в биологии и противоположным ей направлением. Водоразделом между материализмом и идеализмом в биологии служит метод, подход к изучению живых тел, явлений живой природы и их понимание, истолкование. Философия биологов-мичуринцев — диалектический материализм, а философией противников материалистического, мичуринского учения является что угодно, но только не философия последовательного материализма.

Чтобы не сбиться с материалистического пути, биологи-мичуринцы при решении теоретических вопросов неизменно исходят из интересов практики, ее потребностей, стремятся создать возможности для решения тех или иных практически важных вопросов. В этом проявляется единство теории и практики. Без такого единства теоретические биологические исследования теряют объективность и целенаправленность, а исследователи скатываются в болото идеализма и схоластики. Такая схоластика запутывает и уже ясные теоретические вопросы, она закрывает пути к дальнейшему действенному исследованию, к познанию истины.

Справедливость сделанного вывода хорошо подтверждается на примере журналов и других изданий, редактируемых академиком В. Н. Сукачевым. Выходящие под его редакцией «Ботанический журнал» и «Бюллетень Московского общества испытателей природы», начав под флагом якобы материалистической биологии весьма далекую от науки критику наших научных работ, докатились до прямого отрицания всей концепции материалистической биологии. Теперь они отвергают всякую специфику биологических закономерностей, сводят эти закономерности к чисто физическим и химическим. Но так как жизнь, биологические явления не укладываются и не могут уложиться в химические и физические закономерности, то, согласно взглядам противников материализма в биологии, жизнь, жизненные явления якобы непостижимы, не могут раскрываться наукой. Такой подход расчищает поле для беспредметности, метафизики и идеализма в биологической науке. Не случайно все это в наших условиях маскируется, затуманивается бессодержательными, никому из читателей по-настоящему не понятными, а на деле ничего не означающими словами и фразами, которые лишь некоторым не искушенным в науке людям кажутся глубоко научными.

Например, на стр. 1140 «Ботанического журнала» за 1957 год (том 42, № 7) можно прочесть: «Математический анализ позволяет связать квантованность органического мира с непрерывными процессами, протекающими в популяциях. Возникновение прерывистости покоится на стохастических процессах, в частности на генетико-стохастических процессах (явлениях генетического дрейфа), и на ограничении панмиксии по мере возрастания разнообразия генотипов».

Этот набор слов выдается за последнее достижение биологической мысли. На самом деле в приведенной цитате, как и во всей большой статье, из которой она взята, нет ни малейшего смысла, она бессодержательна и направлена на торможение науки.

В самом деле, что означает, например, выражение «квантованность органического мира»?

Мы не собираемся вступать с редакцией «Ботанического журнала» в дискуссию по вопросам квантовой теории, так как это область физики, а не биологии. Но ведь квантованность означает дискретность значений физической величины в области микромира, например энергетическое состояние атома. Само же строение атома физики не называют квантованным. Этот термин в физике применяется для характеристики не строения, а энергетического состояния физического тела. Как же после этого устройство органического мира называть «квантованностью органического мира»? Ведь органический мир состоит из биологических видов, а не из квантов. Для какой научной цели биологические виды, например пшеницу, корову, называть квантами?

Вместе с тем там, где противники материалистического, мичуринского учения выступают против основных его положений, они излагают свои мысли вполне понятным языком. Например, в «Ботаническом журнале» в той же статье на стр. 1142 мы находим неверное, антинаучное, но ясно изложенное утверждение:

«В настоящее время для свойств, приобретаемых в процессе индивидуального развития, такие механизмы не известны, а потому гипотеза передачи по наследству подобных свойств не имеет под собой почвы».

Как видим, отрицая важное положение материалистической биологии о наследовании приобретенных признаков, авторы «Ботанического журнала» обходятся без заумных слов, вроде «квантованность органического мира», «генетико-стохастические процессы», «генетические дрейфы» и т. п.

Все это — безответственные попытки увода биологической науки с ясного материалистического пути. В наших условиях такие попытки большого успеха, конечно, иметь не могут. Но они все же тормозят развитие науки, затуманивают головы некоторой части молодых биологов, особенно учащейся молодежи. Этим людям в их практической работе придется не легко. Жизнь, практика заставит их переучиваться, а переучиваться в биологической науке не легко, во всяком случае труднее, чем учиться.

Несколько слов специально о разделе микробиологии.

В последние годы в биологических журналах все чаще пишут, что главным объектом генетики становится не дрозофила, а микроорганизмы.

Биология микроорганизмов представляет и для нас большой интерес, в частности в связи с разработкой биологической концепции почвенного питания растений, в котором главную роль играют почвенные микроорганизмы.

Чем глубже знакомишься с положением на этом участке биологии, тем очевиднее становится, что многие наши ведущие научные работники по микробиологии, даже считающие себя сторонниками мичуринского учения, до сих нор стоят на позициях так называемой адаптационной изменчивости микроорганизмов, по существу в ламаркистском ее истолковании.

Известно, что ламаркизм ближе к истине, чем вейсманизм во всех его старых и новых вариациях. Отдавая должное в развитии органического мира влиянию внешней среды, ламаркизм отстаивает интересы науки, а вейсманизм, не признающий зависимости качества изменений наследственности от качества воздействия факторов внешней среды, ударяется в мистику, порывает с наукой. Но и прежний ламаркизм, и теперешняя теория адаптационной изменчивости микроорганизмов не могут правильно объяснить развитие органического мира, а поэтому ламаркизм не мог и не может успешно противостоять идеализму и механицизму в биологии. Об этом говорит и идущая среди зарубежных биологов дискуссия по вопросу об адаптационной изменчивости.

Идеалисты и механисты в биологии считают, что качество изменения наследственности не зависит от качества воздействующих факторов. Поэтому они говорят, что никакой адаптационной изменчивости не существует и что те формы, штаммы микроорганизмов, которые устойчивы против тех или иных антибиотических, лекарственных веществ, получены из неустойчивых не в результате их приспособительной изменчивости, а путем отбора и размножения уже существовавших в популяции устойчивых форм. В подтверждение этой точки зрения приводятся многочисленные случаи обнаружения форм микроорганизмов, которые не подвергались воздействию того или другого антибиотического вещества, но уже обладают против него устойчивостью.

Против таких доводов сторонники ламаркизма бессильны.

Это положение можно считать в настоящее время в какой-то мере нормальным в зарубежной биологии, но оно совершенно ненормально у нас, при наличии развитого мичуринского биологического учения, которое далеко не тождественно с ламаркизмом. Почему же нашим микробиологам, которые считают себя мичуринцами, не стать в этих вопросах на позиции мичуринского учения?

Здесь прежде всего необходимо внести ясность в понятие адаптационной, т. е. приспособительной, изменчивости.

В статьях по мичуринской генетике не раз указывалось, что наследственные свойства живых тел существуют, во-первых, как наследственные свойства, выражающиеся в потребностях живого тела, организма в тех или иных условиях жизни, и, во-вторых, как наследственное свойство приспособленности живых тел, организмов к тому, чтобы выносить воздействие тех факторов, которые им для жизни не требуются.

Наследственные свойства, выражающиеся в виде потребностей в тех или иных условиях жизни, приобретаются живым телом, организмом в силу закона адекватной изменчивости. Неадекватная изменчивость — это еще не приспособительная изменчивость. Приспособительная изменчивость наследственности, способность жить в данной среде возникает, как уже говорилось, и в силу закона адекватной изменчивости, и одновременно с этим в силу необходимой (а не случайной) взаимосвязи воздействующих факторов со всеми остальными факторами жизни организма в данной среде. Эта закономерность, как и ряд других, выявлена нами при обобщении проведенных различными научными сотрудниками многочисленных опытов по превращению яровых, т. е. не зимующих, сортов пшеницы в озимые, хорошо зимующие.

В свете законов адекватной изменчивости и приспособительной изменчивости становится совершенно ясным, что штаммы микроорганизмов, которые получены (превращены) микробиологами в искусственной среде из неустойчивых к тем или иным антибиотическим веществам, становятся в ряде случаев такими штаммами, которым для их нормальной жизни уже требуется наличие в питательной среде данного антибиотика. Это и есть результат того, что в мичуринской генетике называется адекватной изменчивостью. На средах в отсутствии данного антибиотика такие штаммы развиваются хуже, следовательно, они уже стали неприспособленными для жизни в такой среде, которая в прошлом была для них обычной, нормальной, естественной. Когда же штаммы микроорганизмов изменяются под воздействием антибиотиков не на искусственной питательной среде, а в организме своего хозяина, в результате и адекватной изменчивости и через взаимосвязь воздействующего фактора со всеми остальными факторами жизни микроорганизмов, то они благодаря приспособительной изменчивости приобретают устойчивость. При этом, став устойчивыми против антибиотика, они и без данного антибиотика в питательной среде успешно живут и живут не хуже, а лучше.

Следует различать потребность в тех или иных условиях внешней среды и устойчивость против воздействия тех или иных условий. Озимая пшеница данного сорта может быть устойчивой против сильных зимних морозов, но она их вовсе не требует для своего развития; без таких морозов растения этой пшеницы будут жить и развиваться не хуже, а лучше.

В экспериментах по превращению яровых пшениц в озимые показано и легко наблюдать, что превращение яровых в озимые и вместе с этим приобретение устойчивости против зимних невзгод идет под воздействием не самих зимних условий, а под воздействием предшествующих зиме раннеосенних и осенних условий. Таким образом, устойчивость против зимних невзгод приобретается не под воздействием самих этих невзгод, а заранее, еще до того, как они наступили, под воздействием ассимиляции комплекса осенних условий, которые в годичных циклах с необходимостью связаны с последующими зимними. Вся же эта взаимосвязь в целом обусловлена спецификой данного географического местоположения. Все сказанное нужно обязательно учитывать и в отношении различных случаев изменчивости микроорганизмов: в организме хозяина и на искусственных средах.

Эти интересные для теории и важные для практики вопросы неплохо разработаны мичуринским учением. Можно посоветовать нашим микробиологам не замыкаться в своем узком кругу, а глубже знакомиться с выявленными мичуринским учением и на других объектах общими биологическими закономерностями.

Совершенно очевидно, что агрономическая и медицинская биология, а это значит биологическая наука вообще, не может успешно развиваться без дискуссий, без борьбы мнений. Но борьба мнений только в печати и в аудиториях, без проверки спорных вопросов на полях и на фермах, в эксперименте и на практике, как правило, ничего полезного дать не может. По этому вопросу совершенно справедливо сказал Н. С. Хрущев:

«Я считаю, теоретические и научные споры следует решать на полях. Пусть тот или иной ученый скажет: товарищи, ваш метод не годится, мой лучше, он научно обоснован. Вот давайте столько-то гектаров засеем по вашему, столько-то по нашему способу, а арбитром будут колхозы, колхозники»[16].

В агрономической биологии это единственный критерий истины тех или иных научных мнений, предложений и теорий. Только при таком способе научной работы в исследование и проверку теоретических вопросов биологии наряду с научными работниками включаются массы специалистов, колхозников и работников совхозов. Участие широких кругов научных работников и массы практиков в исследованиях и одновременно в проверке теоретических положений — верный путь развития материалистической биологии.

Поэтому агробиологи должны еще теснее крепить единство теоретической биологии с колхозно-совхозной практикой, а биологи-медики — с медицинской практикой. Необходимо еще глубже, творчески познавать развиваемый Коммунистической партией Советского Союза и ее Центральным Комитетом диалектический материализм, который является незаменимым оружием для правильного теоретического познания. Партия и правительство создали и создают в нашей стране все необходимое для еще большего развития науки. Поэтому можно быть уверенным, что будущее нашей биологической мичуринской науки еще более светлое, еще более плодотворное, чем ее славное прошлое.

Использованная литература

Барбер М. Устойчивые к антибиотикам варианты стафилококков. Сборник «Адаптация у микроорганизмов». Изд-во иностранной литературы, 1956.

Белозерский А. Н. Бактериальные нуклеопротеиды и полинуклеотиды. «Вестник Московского университета» № 2, 1949.

Белозерский А. Н. О видовой специфичности нуклеиновых кислот у бактерий. Сборник «Возникновение жизни на Земле». Изд-во АН СССР, 1957.

Белозерский А. Н., Спирин А. С. Современные представления о строении нуклеиновых кислот и их специфичности. «Успехи современной биологии», т. 41, вып. 2, 1956.

Бельговский М. Л., Шапиро Н. И. Хромосомная теория наследственности. «Большая советская энциклопедия», изд. 2-е, т. 46, 1957.

Браше Ж. Роль ядра и цитоплазмы в процессах синтеза и в морфогенезе. Сборник «Современные проблемы цитологии». Изд-во иностранной литературы, 1955.

Визирь П. Е. Индуцированная изменчивость бактерий. Изд-во АН УССР. 1957.

Гамалея Н. Ф. К вопросу об изменчивости микробов. «Агробиология» № 3, 1946.

Гершензон С. М. Воссоздание активного полиэдренного вируса из нуклеиновой кислоты и белка вне организма. «Доповiдi АН УРСР» № 5, 1956.

Демяновская Н. С. Некоторые биохимические изменения в мицелии Actinomyces globisporus streptomycini Kras. в процессе его развития и в связи с антибиотической активностью Автореферат диссертации, М., 1957.

Демяновская Н. С., Белозерский А. Н. Дозоксирибонуклеиновая кислота Actinomyces globisporus streptomycini Kras, в процессе его развития. «Биохимия», т. 19, вып. 6, 1954.

Дин А., Xиншельвуд С. Наблюдения над адаптацией бактерий. Сборник «Адаптация у микроорганизмов», 1956.

Имшенецкий А. А., Перова К. З. Адаптация дрожжей к ядам. «Микробиология», т. 24, вып. 2, 1955.

Калина Г. П. Изменчивость патогенных микроорганизмов. Госмедиздат УССР. 1949.

Калина Г. П. Вегетативная гибридизация и направленная изменчивость бактерий. Госмедиздат УССР. 1952.

Кольцов Н. К. Структура хромосом и обмен веществ в иих. «Биологический журнал», т. 7, № 1, 1938.

Косиков К. В. Направленная изменчивость ферментативных свойств дрожжей под влиянием специфического субстрата. «Доклады АН СССР», т. 80, № 1, 1951.

Косиков К. В. Экспериментальное доказательство направленной изменчивости ферментативных свойств дрожжей под влиянием специфического субстрата. «Труды Института генетики АН СССР» № 19, 1952.

Косиков К. В. О некоторых закономерностях направленной изменчивости микроорганизмов. «Известия АН СССР», серия биологическая. № 5, 1956.

Косиков К. В. Направленная наследственная изменчивость ферментативных свойств дрожжей под влиянием специфического субстрата. Изд-во АН СССР, 1957.

Красильников Н. А. Изменчивость клубеньковых бактерий. «Доклады АН СССР», т. 31, № 1, 1941.

Красильников Н. А. Прививка новых свойств вирулентности клубеньковым и некоторым неклубеньковым бактериям. «Микробиология», т. 14, вып. 4, 1945.

Красильников Н. А. Индуцированная изменчивость у бактерий. «Успехи современной биологии», т. 40, вып. 2 (5), 1955.

Крисс А. Е., Тихоненко А. С. Структура корпускулы бактериофага и его литическая активность. «Успехи современной биологии», т. 44 вып. 1(4), 1957

Лысенко Т. Д. О наследственности и ее изменчивости. «Избранные сочинения». Изд-во «Московский рабочий», 1953.

Маалое О. Генетическое значение вирусной дезоксирибонуклеиновой кислоты. Сборник «Проблемы цитофизиологии». Изд-во иностранной литературы, 1957.

Макаров П. В. Теория постоянства дезоксирибонуклеиновой кислоты в клетке и ее критика. «Успехи современной биологии», т. 41, вып. 1, 1956.

Муромцев С. Н. Изменчивость микроорганизмов и проблемы иммунитета. Сельхозгиз, 1953.

Мюллер В. А. Биохимия наследственных факторов. «Химическая наука и промышленность», т. 2, № 2, 1957.

Нуждин Н. И. Проблема гена в современной науке о наследственности. «Журнал общей биологии», т. 3, № 1–2, 1942.

Нуждин Н. И. Критика идеалистической теории гена. Сборник «Против реакционного менделизма-морганизма». Изд-во АН СССР, 1950.

«О разработке философских вопросов естествознания» (передовая статья), «Вопросы философии» № 3, 1957.

Опарин А. И. Возникновение жизни на Земле. Изд-во АН СССР. 1957.

Поллокк М. Стадийность в образовании адаптивных ферментов. Сборник «Адаптация у микроорганизмов», 1956.

Поллистер А. У. Нуклеопротеиды ядра. Сборник «Современные проблемы цитологии», 1955.

Прокофьева-Бельговская А. А., Демяновская Н. С. Цитологические и биохимические изменения Actinomyces globisporus streptomycini Kras, при биосинтезе стрептомицина в условиях глубинного культивирования. «Микробиология», т. 26, вып. 1, 1957.

Сисакян Н. М. Некоторые основные проблемы современной биохимии. «Успехи современной биологии», т. 41, вып. 2, 1956.

Слонимский П. Специфическая связь между образованием адаптивных ферментов и цитоплазматическими мутациями. Сборник «Адаптация у микроорганизмов», 1956.

Станиер Р. Эволюционная и физиологическая адаптация, или дарвинизм в микробиологии. Сборник «Адаптация у микроорганизмов», 1956

Уотсон Д., Крик Ф. Структура дезоксирибонуклеиновой кислоты. Сборник «Проблемы цитофизиологии». Изд-во иностранной литературы, 1957.

Френкель-Конрат Г., Сиигер Б., Вильямс Р. Природа «потомства» вируса, реконструктнрованного из белка и нуклеиновой кислоты различных штаммов вируса табачной мозаики. Сборник «Возникновение жизни на Земле». Изд-во АН СССР, 1957.

Xочкис Р. Биологическая роль дезоксипентозонуклеиновых кислот. Сборник «Нуклеиновые кислоты. Химия и биология». Изд-во иностранной литературы, 1957.

Чаргафф Э. Нуклеиновые кислоты как носители биологической информации. Сборник «Возникновение жизни на Земле», Изд-во АН СССР, 1957.

Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? Изд-во иностранной литературы, 1947.

Штих Г. Строение и функция ядрышек. Сборник «Проблемы цнтофизиологии», 1957.

Эбрахэм Э. Развитие лекарственной устойчивости у микроорганпзмов. Сборник «Адаптация у микроорганизмов», 1956.

Alexander H. E., Leidy G. J. Determination of inherited traits of H. influenzae by deoxyribonucleic acid fractions isolated from type-specific cells. «The Journal of experimental medicine», 1951, v. 93. № 1.

Alloway J. L. The transformation in vitro of R pneumococci into S forms of different specific types by the use of filtered pneumococcus extracts. «The Journal of experimental medicine», 1932, v. 55, № 1.

Alloway J. L. Further observations on the use of pneumococcus extracts in effecting transformation of type in vitro. «The Journal of experimental medicine», 1933, v. 57, Mb 2.

Auerbach C. Chemical mutagenesis. «Biological reviews», 1949, v. 24. № 3.

Auerbach C. Chemical induction of mutations. «Proceedings of the 8-th international congress of genetics». «Hereditas», Supplement, 1949.

Auerbach C. Problems in chemical mutagenesis. «Cold Sping Harbor symposia on quantitative biology», 1951, v. 16.

Overy O. T., MacLeod C. M., McCarty A. M. Studies on the chemical nature of the substance inducing transformation of pneumococcal types. «The Journal of experimental medicine», 1944, № 2.

Balassa R. In vivo Transformationen bei Rhizobien. «Die Naturwissenschaften», 1955, Bd. 42. № 14.

Balassa R. Durch Desoxyribonucleinsauren induzierte Veränderungen an Rhizobien. «Die Naturwissenschaften», 1956, Rd. 43, № 6.

Baron L., Spiegelman S., Quastler H. Enzyme formation in non-viable cells. «The Journal of general physiology». 1953, v. 36, № 5.

Benoit J., Leroy P., Vendrely C.. Vendrely R. Des mutations somatiques dirigées sontelles possibles chez les oiseaux? «Comptes Rendus Academie sciences». 1957, v. 244. № 13.

Benoit J., Leroy P., Vendrely C., Vendrely R. Modifications de caractéres raciaux obscrvées sur dcs canetons issus de canes et de canards Pékin préalablemcnt soumis à des injections l’acide désoxyribonucleiques de canard Khaki. «Comptes Rendus Academie sciences», 1957, v. 245, № 4.

Boivin A. Directed mutation in colon bacili, by an inducing principle of deoxyribonucleic nature: its meaning for the general biochemistry of heredity. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1947.. v. 12.

Brachet J. Recherches sur la synthése de l’acide thymonucléique pendant de dthymonucléiqueveloppment de l’ouef d’Oursin. «Archives de biologie», 1933, v. 44, № 3.

Brachet J. Chantrenne H., Vanderhaeghe F. Recherches sur les interactions biochimiques entre le noyau et le cytoplasme chez les organismes unicellulires. II. Acetabularia mediterranea. «Biochimica et biophysica acta», 1955, v. 18, № 4.

Brachet J., Jeener K. Recherches sur des particules cytoplasmiques de dimensions macromoléculaires riches en acide pentosenucleique. «Enzymologia», 1944, v. 11, № 3.

Brawn W. Bacterial genetics. 1953.

Capocaccia L. Ulteriori osser vazioi sull’uso di latte glicerinato nella revesione R→S. «Archivio italiano di scienze mediche tropicale e di parassitologia», 1956, v. 37.

Caspersson T. Studien über den Eiweissumsatz der Zelle. «Die Naturwissenschatten». 1941, Bd. 29, № 3.

Chargaff E. The nucleic acid of microorganisms. «2-éme Congrés internationale de biochimie», 1952.

Clark A. M. Genetic effects of X-rays in relation to doserate in Drosophila. «Nature», 1956, v. 177. № 4513.

Correns C. Die Rolle der männlichen Keimzellen bei dcr Geschlechtsbestimmung der gynodioecischen Pflanzen. «Berichte der deutschen-botanischen Gesellschaft», 1908, Bd. 26a.

Dawson M. H., Sia R. H. P. In vitro transformation of pneumococcal types. «The Journal of experimental medicine», 1931, v. 54, № 5.

Dean A. C. R., Hinshelwood C. The adaptation of Bad. coli mutabile to lactose. «Proceedings of the Royal Society», 1954, v. 142, series B. № 907.

Demerec M. What is a gene? Twenty years later. «The american naturalist», 1955, v. 89, № 844.

Dobzhansky Th. The theory of the gene. «The american naturalist». 1953, v. 87, № 833.

Emerson S. The inductions of mutations by antibodies. «Proceedings of the National Academy of sciences of the U. S. A.», 1944, v. 30, № 8.

Ephrussi B. Induction par l’acriflavine d’une mutation specifiquc chez la levure. «Pubblicazioni della Stazione zoologica di Napoli», 1950, Suppl. 22.

Ephrussi B. Remarks on cell heredity. «Genetics in the 20 th century». 1951.

Ephrussi B. Nucleo-cytoplasmic relations in microorganisms, 1953.

Ephrussi B.. Slonimski P. P. La synthése adaptative de cytochromes chez la levure de boulangerie. «Biochimica et biophysica acta». 1950, v. 6, № 2.

Ephrussi-Tavlor H. Genetic aspects of transformations of pneumococci. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1951, v. 16.

Finlay G. F. The effect of different species’ lens antisera on pregnant mice and rats and their progeny. «The British Journal for experimental biology», 1924, v. I, № 2.

Fraenkel-Conrat H., Williams R. Reconstitution of active tobacco mosaic virus from its inactive protein and nucleic acid components. «Proceedings of the National Academie of sciences of the U. S. A.». 1955. v. 41. 10.

Francois J. L’influence des facteurs immunologiques sur la production des opacitér cnstalliniennes congénitales. 1941.

Gierer A., Schramm G. lnfectivity of ribonucleic acid from tobacco mosaic virus. «Nature», 1956, v. 177, № 4511.

Giles N. H. Recent evidence on the mechanism of chromosome aberration production by ionizing radiations. «Symposium of radiology», 1952.

Goldschmidt R. B. Physiological genetics. 1938.

Goldschmidt R. B. The material basis of evolution. 1940.

Goldschmidt R. B. The impact of genetics upon science. «Genetics in the 20-th Century», 1951.

Goldschmidt R. B. Theoretical genetics. 1955.

Griffith F. The significance of pneumococcal types. «The Journal ol hygiene», 1928, v. 27.

Gulland J. M., Smith H. The constitution of yeast ribonucleic acid Part XI. Synthesis of uridine-2’ phosphate. «Journal of the chemical society», 1947, March.

Gulland J. M., Jordan D. O., Threlfall C. J. Deoxypentose nuc leic acids. Pare 1. Preparation of the tetrasodium salt ol the deoxypentose nucleic acid of calf thymus. «Journal of the chemical society». 1947, September.

Haldane, J. B. S. The biochemistry of genetics. 1954.

Hämmerling J., Stich H. Über die Aufnahme von P^32 in kernhaltige und kernlose Acetabularien. «Zeitschrift für Naturforschung», 1954. Bd. 9.

Hämmerling J., Stich H. Einbau und Ausbau von P^32 im Nucleolus (nebst Bemerkungen über intra- und extranucleare Proteinsynthése) «Zeitschrift für Naturforschung», 1956, Bd. 11, № 3.

Hershey A. D. An upper limit to the protein content of the germinal substance of bacteriophage T_2. «Virology», 1955, v. 1.

Hershey A. D., Chase M. Independent function of viral protein and nucleic acid in growth of bacteriophage. «Journal of general physiology», 1952, v. 36.

Hollaender A., Emmons C. W. Wavelength dependence of mutation production in the ultraviolet with special emphasis on fungi. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology». 1941, v. 9.

Hollaender A., Baker W. K., Anderson E. H. Effect of oxygen tension and certain chemicals on the X-ray sensitivity of mutation production and survival. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1951, v. 16.

Hollaender A., Stapleton G. E., Burnett W. J. The modification X-ray sensitivity by chemicals. «Isotopes in biochemistry». 1951.

Hollaender A., Kimball R. F. Modification of radiation induced genetic damage. «Nature», 1956, v. 177, № 4512.

Hotchkiss R. D. Transfer of penicillin resistance in pneumococci by the desoxyribonucleate derived from resistant cultures. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1951, v. 16.

Hotckiss R. D., Marmur J. Double marker transformations as evidence of linked factors in desoxyribonucleate transforming agents. «Proceedings of the National Academie of sciences of the U. S. A.» 1954, v. 40, № 2.

HuItin T. Incorporation in vivo of 15N-labeled glycine into liver fractions of newly hatched chicks. «Experimental cell research», 1950, v. 1, № 3.

Hunter G. D., Butler J. A. V. Stimulation by ribonucleic acid of induced β=gafactosidase formation in Bacillus megatherium. «Biochimica et biophysica acta», 1956, v. 20.

Huxley J. S., Carr-Saunders A. M. Absence of prenatal effects of lensantibodies in rabbits. «The British Journal for experimental biology», 1924. v. 1, № 2.

Ibsen H. L., Bushnell L. D. The effects produced on parents and descendants by the injection of calf lens material directly into the rabbit parent. «Genetics», 1934, v. 19, № 4.

Keller E. B. Isotope study of turnover of protein of cell fractions of adult rat liver in vivo. «Federation proceedings», 1951, v. 10, № 1.

Krupko S., DenIcy A. Deoxyribonucleic acid deficiency in the mature egg nucleus of Aloe davyana in South Africa. «Nature». 1956, v. 177, № 4498.

Lederberg J. Cell genetics and hereditary symbiosis. «Physiological reviews», 1952, v. 32. № 4.

Lerner I. M. The ninth international congress of genetics. «Science», 1953, v. 118. № 3076.

L’Herilier Ph. The CO_2 sensitivity problem in Drosophila. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1951, v. 16.

Lindegren C. C. A new gene theory and an explanation of the phenom non of dominance to mendelian segregation of the cytogene. «Proceedings of the National Academy of sciences of the U. S. A.», 1946, v. 32, № 3.

Lindegren C. C. Is the gene a prime movere? «Nature». 1955, v. 176. № 4196.

Lippincott J. A., Commoner B. Reactivation of tobacco mosaic virus infectivlfy in mixtures of virus protein and nucleic acid. «Biochimica et biophysica acta», 1956, v. 19, № I.

McAulay A. L.. Ford J. M. Saltant production in the fungus Chcietomium globosum by ultra-violet light, and its relation to absorption processes. «Heredity», 1917, v. 1, № 2.

Michaelis P. Cytoplasmic inheritance in Epilobium and its theoretical significance. «Advances in genetics», 1954, v. 6.

Müller H. J. Some present problems in the genetic effect of radiation. «Journal of cellular and comparative physiology», 1930, v. 35.

Müller H. J. The development of the gene theory. «Genetics in the 20-th century», 1951.

Müller H. J. Life. «Science», 1955, v. 121, № 3132.

Nilan R. A. Factors governing plant radiosensitivity. «A conference on radioactive isotopes in agriculture», 1956.

Pollock M. R. Penicillinase adaptation in B. cereus: adaptive enzyme formation in the absence of free substrate. «The British Journal of experimental pathology», 1950, v. 31, № 6.

Rhoades M. M. The cytoplasmic inheritance of male sterility in Zea mays. «Journal of genetics», 1933, v. 27, № 1.

Ryan F. J. Adaptation to use lactose in Escherichia coli. «Journal of general microbiology», 1952, v. 7.

Schuster H.. Schramm G., ZiIIig W. Die Struktur der Ribonucleinsäure aus labakmosaikvirus. «Zeitschrift für Naturforschung», 1956, B I. 11a, № 6.

Siekevltz P., Zamecnik P. C. In vitro incorporation of I–C^14-DL-alanine into proteins of rat-liver granular fractions. «Federation proceedings», 1951, v. 10. № 1.

Sinsheimer R. L. First steps toward a genetic chemistry. «Science», 1957, v. 125. № 3258.

Sonneborn T. M. Recent advances in genetics of Paramecium and Euplotes. «Advances in genetics», 1947, v. 1.

Sonneborn T. M. The role of genes in cytoplasmic inheritance. «Genetics in the 20-th century», 1951.

Spiegelman S. Nuclear and cytoplasmic factors controlling enzymatic constitution. «Cold Spring Harbor symposia on quantitative biology», 1916, v. II.

Stadler L. The gene. «Science», 1954, v. 120, № 3125.

Stern C. G. Nucleoproleins and gene structure. «The Yale Journal of biology and medicine», 1917, v. 19, № 6.

Stone W. S., Wyss O., Haas F. The production of mutations in Staphylococcus aureus by irradiation of the substrate. «Proceedings of the National Academy of sciences of the U. S. A.», 1917. v. 33, № 3,

Stone W. S., Haas F., Clark J. B., Wyss E. The role of mutation and of selection in the frequency of mutants among microorganisms grown on irradiated substrate. «Proceedings of the National Academy of sciences of the U. S. A.», 1948, v. 34, № 4.

Sturtevant H. Can specific mutations be induced by serological methods? «Proceedings of the National Academy of sciences of the U. S. A.», 1944, v. 30, № 8.

Timoféeff-Ressovsky N. W., Zimmer K. G., Delbrück H. Über die Natur der Genmutalion und der Genstruktur. «Nachrichlen von der Gessellschaft der Wissenschaften zu Göttingen. Malhematisch-physikalische Klasse». Fachgruppe VI. Biologie. 1935. Neue Folge, Bd. 1, № 13.

Vaureka A. Sensitisation of penicillin-resistant bacteria. «The Lancet» 1948, v. 1(254). № 6489.

Wagner K. P., FuersI R., Stone W. S. The effect irradiated medium, cvanide and pcroxyde on the mutation rate in Neurospora. «Genetics», 1950, v. 35 № 2.

Watson J. D., Crick F. H. C. Genetical implications of the structure of deoxyribonucleic acid. «Nature», 1953, v. 171, № 4361.

Watson J. D., Crick F. H. C. The structure of DNA. «Cold Spring Harbor simnosia on quantitative biology». 1953, v. 18.

Zamenhof S. Biology and biophysical properties of transforming principles: «Progress in biophysics and biophysical chemistry», 1956, v. 6.

Примечания

1

Главы 1 и 2 написаны Н. И. Нуждиным.

2

Генотип — наследственная конституция организма, т. е. совокупность генов (по морганизму).

3

Здесь не имеются в виду так называемые хромосомные мутации.

4

Трансформацией называют превращение одной формы бактерий в другую в результате выращивания на экстрактах из этой второй формы.

5

Трансдукция — перенос отдельных наследственных признаков от одной формы бактерий к другой с помощью частиц бактериофага.

6

Å — ангстрем — одна стомиллионная часть сантиметра.

7

В опытах вирус разлагали на белковый компонент и РНК и заражали организм хозяина сначала отдельными компонентами, а затем соединяя их вместе.

8

Полимеризацией называется процесс образования соединений с высоким молекулярным весом из одинаковых молекул исходного вещества.

9

Нитевидные образования в клетках.

10

«Комсомольская правда» от 9 июня 1957 года.

11

То есть отбором готовых мутаций.

12

Главы 3, 4 и 5 написаны Т. Д. Лысенко.

13

Т. Мальтус. Опыт закона о народонаселении, стр. 32, 1908.

14

Люкс — используемая в физике единица освещенности; один люкс соответствует освещенности поверхности, расположенной на расстоянии в 1 м от источника света в одну международную свечу.

15

Более подробно этот вопрос освещен в брошюре Т. Д. Лысенко «Почвенное питание растений — коренной вопрос земледелия», 1957, а также в статье А. А. Авакяна «Повышение эффективности удобрений». «Агробиология» № 4, 1957.

16

Н. С. Xрущев. Привести в действие все резервы увеличения производства мяса и молока, стр. 56. Госполитиздат. 1957.

Content

Т. Д. Лысенко
Н. И. Нуждин
За материализм в биологии

К читателям

1. О материальных носителях наследственности

2. Проблема направленной изменчивости

3. Живая природа развивается по своим законам

4. Законы живой природы на службе практики

О гнездовом посеве и посадке леса и полезащитных лесных полос

О почвенном питании растений и удобрении полей

Повышение жирности молока у коров

5. Против метафизики и беспредметности в биологии

Использованная литература

Примечания