Тулепберген Каипбергенов

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

ИСПОВЕДУЯ ДОБРО

Говорят, каракалпакская степь во всей красе открывается лишь всаднику. Привстанет на стременах — и нет утомительного однообразия. Дух перехватит от неоглядной шири, и выльется ликование «в отчаянно-восторженном крике». Дабы знал мир: «Есть ты в этом раздолье!»

Жившие здесь некогда роды, племена не оставили потомкам ни каменных дворцов, ни вознесенных в небо минаретов с лазурными майоликовыми куполами. Историей дышит сама земля. История живет в преданиях и легендах. В памяти. Удивительно! Лишь бугорки спрессованной глины свидетельствуют о древних поселениях, но знают люди, что неподалеку от Чимбая, вот где-то здесь... бий Айдос строил первый каракалпакский город, дорога на Арал приведет к бранному полю, на котором сложил голову народный герой Ерназар Алакоз. А на этом месте каракалпаки устраивали привал, везя обременительную дань коварному хивинскому хану...

И впрямь, историю мы накрепко запоминаем отнюдь не по учебникам. Для меня, как и для многих, драматическая судьба каракалпакского народа, его исконное тяготение к русским стали известны из произведений Тулепбергена Каипбергенова, в частности, из его трилогии «Дастан о каракалпаках», удостоенной Государственной премии СССР.

Воздухом истории будущий писатель дышал с детства. Слушал вольнолюбивые песни поэта Бердаха, пронесенные сквозь десятилетия, предания о Маман-бие, о «черных клобуках», присягавших на верность Русскому государству... Да и разве сам он, мальчик из маленького каракалпакского аула, не был свидетелем не столь давних, но тоже грандиозных событий, когда «богом забытый народ» утверждал свое право на жизнь. «Богом забытые»... Не раз и не два Т. Каипбергенов, его герои вспомнят эту притчу, в основе которой суровая правда о нелегкой судьбе каракалпаков, изгнанных в древности сильными врагами из Азии, скитавшихся по Европе, вновь вернувшихся в Азию. О народе, вырванном не на годы — на десятилетия из общего хода событий.

«Меня часто спрашивают, — говорит писатель, — почему в названия своих книг я вставляю слово «каракалпак»? «Дочь Каракалпакии», «Дастан о каракалпаках», «Каракалпак-наме»... Я повторяю имя моего народа, чтобы больше людей знали о нем».

Творчество Тулепбергена Каипбергенова многогранно. Но особое место в нем занимает жанр исторического романа. Сосредотачивая внимание на ключевых моментах истории, писатель воскрешает один за другим неведомые пласты ее, идет от изображения революции; гражданской войны к давнему прошлому. Вглядываясь в глубь веков, осмысливает место своего народа в судьбе всей страны и — связывает прошлое и настоящее воедино. Это роднит лучшие произведения Тулепбергена Каипбергенова с историческими романами русских писателей — И. Калашникова, В. Чивилихина, Л. Балашова...

Любимые герои Каипбергенова — и современники наши, и те, кто отдален от нас веками, мучаются мыслью: «как жить так, чтобы все, что делаешь, было по совести?» Ошибаются, сомневаются, страдают в поисках «истины мира» и в конце концов приходят к выводу: «В этом мире все люди в долгу друг у друга. И когда они начнут платить свои долги, мир станет добрым и справедливым». Не отсюда ли берет исток сквозная тема творчества писателя — исконное стремление народов к пониманию, к сближению...

Уже в ранних рассказах и повестях («Секретарь», «Спасибо, учитель!», «Ночи без сна», «Ледяная капля») прозаик поднимает общечеловеческие проблемы, ратует за активную доброту, дефицит которой мы ощущаем острее год от года.

Первым крупным произведением Т. Каипбергенова явился роман «Последний бой» (1959 год). Отправной точкой для его создания стали события тридцатых годов в родном писателю местечке — Шортанбае. Они сохранились, жили в памяти, в воспоминаниях его родителей, стариков. Тогда в шортанбайский лес — тугай бежали, снявшись с насиженных мест, многие крестьянские семьи, не желавшие объединяться в колхоз.

Действие романа развертывается в глухом ауле. По всей Каракалпакии завершается коллективизация единоличных хозяйств. Лишь здесь, в Курама, этом «лоскутном» селении, люди разрознены, никому ни до кого дела нет. Сюда-то и приезжает из райцентра организовывать колхоз молодой коммунист Жиемурат Муратов. ...Тревожно в ауле. Накалены страсти. Басмачи орудуют на дорогах, убивают активистов. Однако неумолим процесс единения людей вокруг мечты о социальном братстве.

Роман создавался в пятидесятые годы, и время это, несомненно, наложило на него свой отпечаток. Читая сейчас «Последний бой», мы многое воспримем иначе, нежели чем в ту пору. Да и сам писатель признавался, что тот же роман теперь написал бы по-другому, при том, что коллективизация имела немаловажное значение для жизнедеятельности нищих поселений Каракалпакии.

Не согласимся мы в чем-то с Жиемуратом Муратовым, этим честнейшим человеком, рыцарем революции, свято верящим в праведность своих поступков. Но... «райком велит, требует, торопит» сдать подчистую хлопок, и Жиемурат конфискует у старого дехканина кустарный прядильный станок. Преступник Бектурсын? Расхититель народного добра? Расхититель — уверен Жиемурат. Однако семье нужна какая-то одежка. Да и хлопок тот своими руками выращен. В нем пот и кровь старика... Было, было такое...

Хотя и есть налет романтизации на изображаемых событиях, молодой автор убедительно передает атмосферу тех лет, само состояние крестьянской жизни, и уже в этом, первом романе ищет свои формы подачи материала, старается избежать схем в обрисовке характеров. Интересно задуман образ Айхан, дочери бывшего бая Серкебая. Училась в городе, в комсомол вступила. Душой — за новую жизнь. Любит Жиемурата, и тот отвечает ей взаимностью. Айхан знает о тайных «гостях» отца, догадывается: готовится что-то подлое. Но донести на него выше ее сил, ведь кровь родная... Пытается уговорить отца, мечется между ним и Жиемуратом. И это по-человечески понятно. Да и сам Серкебай хочет жить не таясь, покоя жаждет, не пойдет на убийство Жиемурата даже под угрозой смерти...

Осмысливая место своего народа в истории, писатель неминуемо должен был вернуться от тридцатых годов назад, в пору становления Советской власти в Каракалпакии. Необходимо было оглядеть время, когда народ, на протяжении столетий влачивший поистине драматическое существование, получал завоеванную в борьбе свободу.

«Судьба каракалпаков в прошлом, — делился Т. Каипбергенов с автором этих строк, — видится мне в трех ипостасях: ребенок-сирота, больной среди здоровых, наконец, забитая восточная женщина».

Центральный персонаж романа «Дочь Каракалпакии» (1965 год) — женщина, Джумагуль Зарипова. Но неверно было бы рассматривать произведение как жизненную историю Джумагуль. Тематика книги значительно шире. В одной судьбе и далее — в судьбе одного аула отразился путь всего каракалпакского народа, Джумагуль — частица его. Женская же доля резче выявит перемены, происшедшие в бытии целого народа, его восхождение.

Замысел романа складывался давно, но, как всегда, толчком к написанию стал случайный эпизод — встреча молодого писателя с Джумагуль Сеитовой, одной из первых женщин-активисток в Средней Азии. Мне посчастливилось познакомиться с ней. В молодости ушла от мужа, уехала учиться в город, потом занимала высокие посты в республике, была даже председателем Верховного суда Каракалпакии.

Много реальных фактов вошло в роман, однако жизненный материал Сеитовой стал лишь основой. Для воплощения замысла его было недостаточно, и писатель обратился к архивам, постановлениям первых лет народной власти по женскому вопросу. И оказалось: таких, как его героиня, в Средней Азии было немало. Революция сразу выдвинула личность.

Теме эмансипации женщины отдали дань почти все писатели Советского Востока. Обычно это была история бедной девушки, выданной замуж за богатого. «Я не хотел повторяться, — рассказывал Т. Каипбергенов, — моя героиня — дочь богатого человека, выгнанная им из дома, выданная замуж за бедняка». Но и бедняки не всегда были на стороне Советской власти. Среди тех, кто поддерживает богатеев, — Турумбет, муж Джумагуль. И не один он... Сложны взаимоотношения в каракалпакском селе.

Перед нами пройдет тяжкая, похожая на страшный сон, жизнь Санем, матери Джумагуль. Да и только ли ее жизнь? Обратимся к начальным страницам романа. ...В дырявой юрте, где на волосок от смерти бьется в бреду жестоко избитая мужем, выгнанная из дома Санем, собираются женщины аула. Входят в юрту, «опасливо озираясь». И уже этим «опасливо озираясь» — многое сказано. Усевшись на кошме, пьют чай из одной кисайки, еле слышен шорох их голосов, словно песок пересыпают... В этой сценке — драматургия. Загнанные, притерпевшиеся ко всему рабыни... Та же судьба уготовлена и Джумагуль.

Писатель откроет нам душу девушки, тайники ее. Именно глубокий психологизм, проникновение во внутренний мир героини делают этот женский образ одним из привлекательнейших, на мой взгляд, в нашей многонациональной советской литературе. Какая она, Джумагуль?.. Гордая? — Да. Но — и покорная до поры. Ранимая, отчаянная, сильная. Разная. Джумагуль — мир огромный и сложный. В ее душе живет благородная смелость ее предков — вольнолюбивой Кумар, матери Ерназара Алакоза, тех каракалпачек, что заступали на поле брани вместо павших мужей. Потому и нашла в себе силы отринуть прошлое, пригибавшее ее к земле.

Не сразу произошло это. Т. Каипбергенов высвечивает сложнейший процесс победы Джумагуль над собой, медленный процесс выдавливания из себя рабыни. Просто, непостижимо просто решится ее девичья судьба. И как передано это... Нужно прочесть те страницы, сцену первой, а по сути единственной встречи девушки с женихом. Две-три расхожие фразы и — «Дай, думаю я тогда, поеду, посмотрю... Понравится — женюсь». Объяснение Турумбета не обидело Джумагуль: «все было в пределах традиций, освященных веками, все было предельно просто, ясно и оскорбительно». Но — не для Джумагуль. Ей и неведомо, что можно оскорбиться.

И появится вскоре после свадьбы на ее лице заискивающая улыбка. Робкая, блуждающая улыбка без вины виноватой... Что ж, она с детства впитала бесхитростные наставления матери — быть во всем покорной мужу. Раздавлен человек. И — надежды отняты...

Известно, что самый сильный протест тот, который исторгается из груди слабейших. Джумагуль, как и героиня «Грозы» А. Островского, решившись на начальный шаг, идет до конца. Мы станем свидетелями ее духовного оздоровления.

Исподволь зреет этот процесс. Слишком часто, еще ребенком, видела, как отец до полусмерти избивал мать. Чему же удивляться теперь? Знает, как, впрочем, и все ее ровесницы: противоречить мужу ни в чем нельзя. Недаром перед свадьбой по утвердившемуся в ауле обычаю все девушки приходят в юрту к древней Анараналык выслушать ее напутствие, необходимое для будущей семейной жизни. Как заклятие впитывают они притчу о Бийбипатпе, мусульманской Еве, прародительнице рода человеческого. Та, ожидая с поля мужа, заранее готовила для себя розги, дабы уставший супруг не тратил времени и сил на поиски крепких, упругих прутьев. Надо будет «поучить» жену, усталость на ком-то выместить, а розги — вот они, под рукой...

Но ведь душе не прикажешь. Протестует надругательству: посторонняя на своей свадьбе... Чужая, никому не нужная в юрте мужа...

Турумбет вовсе не злодей, а это тем более страшно, ибо — обычно. Лодырь, бездельник, о жизни не привык задумываться. Матерью так воспитан. Все мечтает «птицу-счастье» ухватить: чем он хуже других? Но ухватить без усилий, без труда. Порой даже какое-то подобие жалости испытывает к Джумагуль, но разве можно «баловать» жену, слабость выказывать. Слабость недостойна мужчины. И, подначиваемый матерью, дает волю слепой ярости. Как всегда у Т. Каипбергенова, и этот образ тоже не прост, далеко не однозначен. Не одно зло в мыслях Турумбета. Но именно на примере его жизни писатель показывает, что стоит темному, подспудному в душе одержать верх — и нет личности. И однако, утверждает он, можно подавить это темное, возродить человеческое.

...А Джумагуль уже нечего терять, нечем дорожить. Кажется, только небытие разрубит узел... Но молодость берет свое, и в последний миг жизнь в единоборстве со смертью одерживает верх.

Нет, не сразу приходит к ней достоинство. Неверно было бы утверждать, что уже на митинге, в городе, под влиянием услышанных Джумагуль революционных речей, сразу изменилось что-то в ее понятиях. Еще многого не понимает. Но мир раздвинулся. Оказывается, он широк, есть в нем иная жизнь, иные люди...

И такое случится: сама ужаснется своей смелости, когда на митинге прикрикнет — на мужчину! Предстоит еще борьба с установлениями, да что там с установлениями — с собой! Но выстрадает свою истину: люди должны быть милосердными друг к другу, брать на себя часть ноши другого, как принимают ее большевик Айтбай, председатель сельсовета Туребай.

Первый протест Джумагуль, уход из дома мужа еще не связан с социальными переменами, их пока в ауле и в помине нет. А годы — бурные. В России революция свершилась. Даже до глухих селений доползают слухи о том, что «большевои» (большевики) землю раздают бедным, собирают народ для обучения в школах. Однако в большинстве аулов, в том числе и в Мангите, жизнь идет по издавна заведенному кругу. Немало воды утечет, прежде чем Джумагуль, другие дехкане осознают себя людьми, исполненными достоинства. Новь до поры робкими ростками пробивается в быт аульчан. Борьба за нее осложняется религиозными предрассудками. Но вот уже ненависть к богатеям, жажда справедливости готовы разразиться взрывом.

Действие в романе протекает в двух плоскостях. Писатель внимательно исследует путь Джумагуль к возрождению и одновременно ведет рассказ о переменах в жизни аульчан. Сам аул Мангит становится активным персонажем романа. Поначалу разобщенный, к концу повествования он — единый, живой организм. Идея социального равенства вселяет в людей святую веру в торжество справедливости, объединяет их.

Как всегда, прозаиком сочно написаны массовые сцены: бушующее людское море, увиденное глазами Джумагуль, выборы жителями аула председателя сельсовета. Даже женщины не побоялись мужниных угроз, пришли на сход. У народа пробудилась тяга к общественной жизни, вкус к ней. Многое еще непонятно аульчанам, но одно усвоили прочно: сами будут решать, кому ими верховодить. Власти из города предлагают в «аксакалы» Туребая, человека достойного, и большинство аульчан — за него, но хотят сполна использовать свое право: выбирать так выбирать! На своем стоят: «Либо из двоих выбирать, либо по домам разойдемся». Вот когда зачиналась демократия, к которой возвращаемся ныне...

Не все образы в романе равноценны по художественному воплощению, но, конечно же, удачен — Дуйсенбай. Умен, изворотлив, лукав, не лишен склонности к философствованию. Словом, тоже — разный, и тем интересен. Писатель пользуется всякими оттенками красок, и это превращает персонажей в живых людей.

Я хочу отметить еще одну черту творчества Т. Каипбергенова, проявившуюся уже в его «молодых» произведениях. Автор не безучастен к событиям, о которых повествует, более того, иногда сам врывается в ткань рассказа, вводя своеобразные лирические отступления. Сочувствует, сопереживает героям, размышляет о великой силе надежд, что ведут по жизни, о традициях добрых — и тех, что мешают людям, унижают их... В «Дочери Каракалпакии», пожалуй, впервые отчетливо проявилась манера письма прозаика — жесткая, суровая, она отвечает его концепции: жизнь драматична, и нет нужды скрашивать ее.

Мне всегда интересен пейзаж у Каипбергенова, который подчеркивает единство человека с природой. Она — друг в радости и горестях, верный и вечный спутник на жизненной дороге, наконец, камертон, позволяющий точнее уловить настроение героя, биение его сердца. В языке персонажей, образном, афористичном, сказалась отшлифованная веками мудрость народа, сам строй мышления, емкий, сжатый до афоризма.

Роман «Дочь Каракалпакии» свидетельствовал о растущем мастерстве прозаика и был по праву отмечен республиканской премией Каракалпакской АССР имени Бердаха.

А писателем уже властно овладевала новая идея, обратившая его к седой древности. Почему каракалпакский народ столько лет стоял в стороне от исторических событий? Этот вопрос требовал ответа. Он вел в глубь столетий.

...То и дело каналы пересекали наши дороги по безбрежной каракалпакской степи. Вот и еще один заступил путь. «Как зовется?» — «Кызкеткен» — нежным колокольчиком прозвенело слово. «А перевести?» — «Канал утопившейся девушки» — ответил Тулепберген... В тот миг не задумалась, внимания не обратила на горечь, скрытую в имени, коим наречен канал. Пусть так. Мало ли красивых легенд и сказок сложено людьми. Однако бегущие встречь озера, холмы, речки все более озадачивали своими названиями.

Кумбаскан — Засыпанный песком.

Конлы кол — Кровавое озеро.

Конлы жан — Кровавая речка...

А еще были и «Мальчик, умерщвленный священно», и «Земляной город»...

«Возьмите в руки горсть каракалпаксксй земли, — говорит писатель. — Поднесите к лицу — и ощутите ни с чем не сравнимый запах крови. Это не кровь людей, убитых на охоте, заблудившихся средь просторов земли, именуемой «Пойдешь — не вернешься». Нет. Людская кровь.

Вонзите лопату в землю Каракалпакии, и вы услышите стук и скрежет. Это не камни, это окаменевшие кости».

Может быть, и впрямь, солончаками выступает на этой степной равнине пролитый пот дехкан. Ветры заносили песком реки, мор проносился над селениями, пламя нашествий слизывало жилища... А люди, тут обитавшие, снова и снова обихаживали землю...

Кто они, предки каракалпаков? Пришли откуда? Что их история?

Прочтем эпиграф к первой книге «Дастана о каракалпаках» Тулепбергена Каипбергенова. То — строки из Ипатьевской летописи, самой достоверной, как утверждают историки, из всех древнейших списков: «Мы... умираем за Русскую землю с твоими сынами и головы складываем за твою честь». Так клялись в верности черные клобуки, пращуры каракалпаков, Юрию Долгорукову. Да и в других русских летописях, в хрониках других государственных образований издревле упоминается народ «черных шапок». Есть сведения о непосредственном родстве каракалпаков со средневековыми печенегами. Северная часть их тяготела к русичам, в одном союзе выступали против половцев, обороняясь от набегов.

И позднее, в пору тяжких мытарств и бед, в годы нашествий джунгаров, казахских ханов, Хивы — взоры передовых людей степного народа обращались в сторону России, ее просили — взять «под свое крыло»...

Каракалпакский прозаик, обращаясь к малоизведанным пластам жизни своего народа, воспроизводит духовную историю его. Мы часто говорим о воспитании историей. Думаю, именно современное звучание «Дастана о каракалпаках», события которого отдалены от нас столетием и более — одно из важнейших, — но не единственных! — его достоинств. Рассказывая об исконном стремлении каракалпаков к Русскому государству, писатель утверждает и стремление к взаимопониманию, к сближению всех простых людей, независимо от того, к какой нации они принадлежат.

Полтора века вмещают в себя романы «Дастана...», начиная с года 1740-го. Полтора века полной трагизма жизни «неприкаянного» народа, разобщенного в прошлом распрями и враждой. Но мы увидим и звездный час его, когда великими усилиями объединятся каракалпаки, когда будут радоваться общей радостью. Родится независимое каракалпакское ханство и тут же погибнет. Однако ничто не пройдет бесследно, ибо не знают поражения надежды народа. И мы, читая роман, ощутим, как растет национальное самосознание.

Работая над трилогией, писатель взял за истину: «Помнить надо и темное, и светлое, и плохое, и хорошее, а пуще всего нужно помнить: память дана человеку, чтобы он никогда не забывал, что он человек». Вот во имя чего писался «Дастан о каракалпаках», вот идея, которую писатель исповедует, во имя которой создает все свои произведения. В главном вопросе — в отношении к смыслу жизни проявляется человек, и эту отведенную ему жизнь он творит сам.

В третьей книге «Дастана...» есть такой эпизод. Ерназар, радеющий за свой народ, едет за советом — как прожить эту изменчивую, непонятную, часто противоречивую жизнь — к стотридцатилетнему старцу, Абдикериму. Ведь должен был что-то вынести из столь долгой череды десятилетий, уразумел, наверное, главное... Что скажет? А вот что: не вмешиваться ни во что, себя беречь: не стоит страдать за других, «для здоровья вредно, а человек должен жить как можно дольше».

Нет, жизнь дана не для того лишь, чтобы «заботиться о своей утробе», а потому отворачиваться от чужой беды. То — путь неприемлемый для человека, утверждает прозаик. И тем более неприемлем для власть держащих. На первом плане в трилогии писателя — проблемы нравственные, которые он поднимает на конкретном историческом материале. Да, он стремится заполнить «белые пятна» в судьбе своего народа, и тем не менее, сам человек — предмет раздумий Т. Каипбергенова, ибо человек всегда был и остается загадкой, тайной. Любит, ненавидит, ревнует столь же яростно, как и века назад. Честолюбие, зависть к ближнему порой определяют его поступки. Человеку свойственно человеческое — раб он или правитель, простой смертный или возвеличенный судьбой властелин. Свойственно — да. Но вправе ли люди, тем более те, в чьих руках жизни других, руководствоваться личными мотивами, слепым порывом, тем же тщеславием? Не вправе. Увы, множество горьких уроков преподносит нам история. Писатель стремится в этих уроках найти ответы на важнейшие вопросы дней нынешних.

Многие судьбы вберет в себя «Дастан о каракалпаках». И среди них — жизненные пути трех правителей — Мамана («Сказание о Маман-бие»), Айдоса («Неприкаянные») и Ерназара Алакоза («Непонятные»). Три трагических пути, сопряженные с тремя периодами жизни народной. Именно в отношениях с простыми людьми проявятся величие Мамана, слабость Айдоса, целеустремленное мужество Ерназара Алакоза.

Так был создан «Дастан о каракалпаках», книга, утверждающая мысль об ответственности исторической личности за свои деяния, ибо с ними связаны жизни людские, судьбы народные. Трагическая история народа воплотилась в трагических судьбах.

И снова нахлынули проблемы современности. Один из поздних по написанию романов — «Зеница ока» — вошел в этот том. У романа своя, печальная история. Журнальный вариант его был опубликован в 1981 году. Однако книгой стал далеко не сразу. Руководство республики, рапортовавшее в «верха» об очередных успехах региона, наложило запрет на рукопись. Набор был рассыпан. На русском языке роман увидел свет лишь в 1986 году.

Т. Каипбергенов сказал как-то, что писал «Зеницу ока» «горячась и волнуясь». Убеждена: надо было обладать немалым мужеством, чтобы в то время — памятуя о негативных событиях, вскрывшихся в Узбекистане, — решиться на эту книгу. Она была рождена любовью к своему народу, к своей земле и — болью. Болью совестливого человека.

Пожалуй, трудно двумя словами определить тему «Зеницы ока». Экологическая? Да. Но свести только к ней — значило бы обеднить роман, почти ничего не сказать о нем. Книга о порочном стиле руководства? Да. Но и... Роман вопиет о необходимости перемен в нашем обществе, разве что слово «перестройка» в те годы не бытовало, но и оно названо. А шире «Зеница ока» — о Добре и Зле, которые подчас (впрочем, почему подчас — нередко!) уживаются в нас.

Писатель, следуя лучшим традициям русской классической и советской литературы, в частности, нашей деревенской прозы, торит дорогу мысли, остро ставит проблемы, требующие своего разрешения. Здесь раскрылись нам новые грани дарования Т. Каипбергенова. Мы явственно услышали голос сатирика. Некоторые персонажи (гротесковый образ Завмага) достигают символических обобщений. Автор выказывает себя и страстным публицистом. Яростная потребность выговориться, пробудить гражданскую совесть читателя приводят порой к тому, что характеры героев отодвигаются на второй план, уступая место факту. Что ж, за это упрекали и «Печальный детектив» В. Астафьева и не только его... Молчать далее было невозможно.

Каракалпакский совхоз «Жаналык» воспринимается нами малой моделью общества, застой в котором и породил приписки, коррупцию. Детище этого времени — бывший директор совхоза Ержан Сержанов, фигура также во многом символическая. Характерен уже облик его: лицо — «бесстрастное, строгое и покровительственное». Вершитель человеческих судеб. «Сколько ни вглядывайся, не поймешь, хорошо ли сейчас Сержанову или плохо, радуется или печалится, жарко или холодно ему». Не правда ли, издавна знакомый и порядком приевшийся портрет стоящих над нами?..

В совхозе про Сержанова говорят: добр был. Хорошо знал душу человеческую, никого не обидел. Правда, себя тоже похвалой не обходил, ну, да за кем не стало! Любит повторять: «Я сделал совхоз». «Двадцать лет воз везу». За все время на курорте ни разу не побывал... Заслуга? Как знать... Но устраивал всех. Или почти всех. Впрочем, а кто бы стал критиковать, кто бы осмелился? Секретарь райкома не позволил бы... Но ведь на самом деле Сержанов передыху не знал. Занят был целыми днями. Все на себя брал. Единовластный хозяин, заменить — некому.

Хозяин, а на поверку — временщик. После него — хоть потоп. Методы его руководства страшные, развращающие людей, убивающие всякое понятие о нравственности. Чтобы люди работали, считает, надо или устрашить их, или ублажить. Мзда, приписки — все в ход идет. Сержанов и представить себе не может, что можно иначе руководить. Искренне уверен, что «завалится» все с приходом нового директора: хозяйство разрушит, народ распустит, а за ним «глаз да глаз нужен»...

Как много знали мы таких «незаменимых». И жаналыкцам до последнего мига не верится: как же это — Сержанов уйдет, а хозяйство останется. Вот если бы наоборот... И впрямь, всяко бывало: колхозы переделывались в совхозы, разукрупнялись, объединялись, а сержановы оставались. Да и сейчас не можем быть уверены, что они исчезли. Живуч этот тип. Должность директора для него — пост солдата: «С двух сторон на тебя давят, а ты оберегай и тех и других». А «давят» и секретарь райкома Нажимов, и рабочие. Сержанов все берет на себя. Этакое связующее звено между партией и массой, толпой: «Нажимовы людьми править не могут (заметьте: «править»! — М. Л.), они могут требовать лишь от таких, как я, а мы — такие, как я, — уже требуем от народа».

Вот разгадка многому, той пропасти, что легла в свое время между иными партийными работниками, руководителями и народом. Сержановы устраивают нажимовых. Их «система» включает и приписки, и мзду, и окрик, и пряник. Им не нужны люди — руки нужны, и это страшно.

Писатель стремится разобраться в первопричине негативных явлений, вскрыть корни их.

Нужны были высокие показатели, и их выбивали любыми путями. Превратно истолковывалось само понятие чести. Ложь культивировалась, вырастала в огромный ком. Люди привыкли к ней. Затухала инициатива: зачем думать, когда начальство «шевелит мозгами»? Общая инерция приводит к тому, что у рабочих совхоза утрачивается чувство хозяев земли. Каждый о себе печется, расцветает потребительство. Многие убеждены: все само собой образуется, «не выполним план — так выкрутимся, а и не выкрутимся — так все равно не пропадем». И выкручиваются. За счет приписок, скрытых земель и в результате — убогих урожаев.

Есть, есть в «Жаналыке» и честные люди. Это и Мамутов, и Аралбаев, и Худайберген... Но и их приучили молчать. На Востоке бытует поговорка: «Незрячего ведет зрячий». Прав писатель: сколько лет зрячих, словно слепых, водили зрячие же и убеждали: «вы не видите». И — не видели. Старались не видеть. Срабатывало «возвышенное очковтирательство», срабатывала «система» сержановых, угнездившаяся в большом и малом. Разве и наш слух не услаждали дутыми цифрами?.. Да, «Жаналык» — малая модель общества застойных лет. Ту же по сути ситуацию наблюдаем и в романе украинского писателя Ю. Мушкетика «Рубеж». За успехами гремевшего на всю страну председателя колхоза Пароконя — завышенные показатели, скрытые земли, низкие урожаи. Та же «система», пустившая глубокие корни...

Жаксылык Даулетов, новый директор совхоза «Жаналык», — а это во многом рупор идей самого автора — понимает: дух Сержанова в хозяйстве живуч, «каждый участок отражает его систему, каждый бригадир — маленький Сержанов». Жаналыкцы представить себе не могут, что «Сержанов уйдет, а хозяйство останется, скорее наоборот».

Снова повторю: роман писался до свежих перемен, но как остро подняты в нем проблемы, о которых сейчас говорим в полный голос. Писатель устами своих героев — Даулетова, Шарипы, наконец, впрямую, «от автора», оперируя цифрами, выкладками, фактами, показывает, к чему ведут забвение принципов демократии, беспрекословное подчинение «вершителям судеб». Трудно выходят из этого состояния люди. Сейчас видим — как это трудно... Жаналыкцы приучены к согласию во всем и вся, к призывным речам. Не узнаем ли в них себя и мы?..

Роман предварил тот разговор, который идет сейчас у нас в стране — в печати, в литературе — в полный голос. В самом воздухе, которым пронизана книга, витает слово «перестройка». Ее настоятельную необходимость понимает и Даулетов. Жаксылык Даулетов — специалист по нравственной экономике. Не правда ли, эти два слова мы не часто соединяли вместе. Нравственность и экономика долгие годы жили в отрыве друг от друга. Отсюда наши многие беды...

Связана с нравственностью и актуальнейшая в наши дни экологическая проблема. Тема природы всегда нравственна, отношение к природе выявляет человеческое в человеке. На слуху у всех «Прощание с Матёрой» В. Распутина, «Царь-рыба» В. Астафьева, «Плаха» Ч. Айтматова... В роман Тулепбергена Каипбергенова входит тема Арала... Я вспоминаю, как на одном из писательских пленумов прозаик страстно выступал в защиту Арала. Съеживается море, этот добрый бездонный «котел», искони кормивший каракалпаков рыбой, спасавший предков от голода в неурожайные годы. Иссыхает Амударья, источник, вспоивший древнейшие цивилизации Востока. Ветер несет на обезвоженные земли соль. Меняется климат Приаралья... Причина — наше расточительство. Перестали «считать» воду... Об этом говорит автор романа устами гидролога Шарипы.

Спор двух братьев — Нуржана и Ержана Сержановых — спор мировоззренческий. Нуржан, рыбак, берёг Арал, боялся обесплодить его, всегда стремился «долг» отдать, тот, что во имя добра люди призваны отдавать друг другу. Нуржан — хозяин на Земле, в отличие от Ержана, временщика.

Спор братьев — спор добра и зла, что рядом соседствуют, об этом и говорила когда-то внуку, Жаксылыку, старая Айлар. Вывод, к которому автор подводит нас: «Зло и добро, с которыми сталкиваемся, не со стороны являются к нам..., так перепутаны, что не сразу и разберешь, где кончается одно и начинается другое. Они не только в одном ауле, они в одном человеке порой уживаются. В одном поступке».

Само имя Даулетова символично. Жаксылык — значит «доброта». Так каким должно быть добро? Всепрощающим? С «кулаками»?.. И что такое — добро? зло?.. Не есть ли зло одичавшее, распущенное добро? Сплошь и рядом: пекутся о благе, а дело злом оборачивается. Ведь и Сержанов, и герой Мушкетика искренне верили, что творят добро, пользу.

Даулетову, наконец, открывается, почему старая Айлар говорила, что родина добра и зла — их аул. Да, два человека живут в каждом их нас. И «наша лень, разгильдяйство, чванство и дурь наша способны иссушить моря, поворотить реки, изменить климат половины планеты... И, напротив, наша добросовестность, наш труд, ум, честь способны растекаться по всей земле и многих осчастливить».

Могут, могут упрекнуть писателя в назидательности, в «чистой» публицистике. В этих раздумьях Даулетова, в страстных речах Шарипы мы действительно слышим голос самого автора. Но это не умаляет значения романа, его гражданского звучания.

Но и руку чуткого художника узнаем — в массовых ли сценах, в порывах ли одной души, и, конечно же, там, где явится на страницы природа — великая, вечная, дарующая нам жизнь...

Роман поднимает много проблем нынешнего дня. Будоражит, тревожит, заставляет повернуться прежде всего к себе, внутрь себя, ибо «добро и зло уживаются в одном человеке». Да и не это ли цель всего творчества Тулепбергена Каипбергенова, писателя, исповедующего Совесть, Милосердие, Доброту.

Маргарита Ломунова

ДОЧЬ КАРАКАЛПАКИИ

Книга первая

1

Резким движением Зарипбай отдернул полог, вошел в юрту. В налитых кровью узких глазах билась ярость:

— Проклятая тварь! Оставишь ты мой дом или гнать тебя, как собаку?!

Санем кротко склонила голову, не смея взглянуть на мужа. Ответила тихо, испуганно:

— Сжальтесь, отец... Приводите ее. Разве ж я вам помеха?.. Куда мне с такой малюткой?

— Кто придет в этот дом, пока здесь ты, сатана?! — гневно сжал кулаки Зарипбай.

— Я сама... — едва шевелила Санем пересохшими губами, — я сама пойду к этой девушке и приведу ее. Только молю вас, отец, не обрекайте нас... Не гоните!..

Но пустое, безнадежное это дело — пытаться разжалобить Зарипбая. И Санем, которая живет с ним не первый год, пора бы уж знать об этом. Однако горе безрассудно и зачастую ищет спасения там, где уготована гибель.

— Нет у меня времени болтать тут с тобой... Уйдешь, спрашиваю?.. Уйдешь ты отсюда? — грозно надвинулся Зарипбай на маленькую, съежившуюся в страхе женскую фигурку. — Молчишь?!

Широкая, заросшая густой ржавой шерстью короткая рука потянулась за прислоненной к стене лопатой. Санем видела, как поднялся, повис над головой прилепившийся к черенку серый комок глины. Комок высох, растрескался и, потревоженный взмахом лопаты, начал осыпаться мелкой крошкой. Санем смотрела на него. Вот отвалился еще один кусок. Теперь на черенке оставался последний, совсем крохотный комочек.

Игравшая на улице Джумагуль не сразу поняла, откуда эти странные, глухие удары. Будто ухали брошенные с арбы тугие мешки или где-то вдали выбивали кошму.

— Убьете ведь, убьете, отец! А-а-а!..

Джумагуль кинулась к юрте. Пожелтевшая от копоти низкая притолока сшибла с головы зеленую бархатную тюбетейку с красным, как маковый цвет, помпоном.

Санем лежала головой к двери. Из углов рта стекали на пол две алые струйки.

— Мама! — в ужасе вскрикнула девочка, падая перед Санем на колени. — Мамочка!

Трепетной рукой она гладила Санем по лицу, прижималась головой к ее груди, с мольбой повторяла сквозь слезы:

— Ну, открой глаза... Ну, мамочка... Где у тебя болит?..

Зарипбай неуклюже потоптался на месте и, не проронив ни слова, вышел.

Джумагуль разорвала подол своего шелкового платья, вытерла кровь с лица матери, неумело перевязала голову. И вдруг еще какая-то неведомая внутренняя сила подняла ее на ноги, бросила к двери, заставила войти в большую юрту.

Будто исполнив нелегкое, но почетное, достойное мужчины дело, Зарипбай возлежал на кошме, самодовольно оглаживая жидкую бородку. Услышав шаги, не спеша повернулся:

— Ты? Чего тебе надо?

Молчание Джумагуль встревожило Зарипбая. Он приподнялся, тяжело уставился на дочь. Ненависть, горевшая в ее глазах, исказившая лицо, судорогой сковавшая детские кулачки, поразила Зарипбая. Цепенея под этим взглядом, он резко взмахнул рукой, крикнул визгливо:

— Прочь! Убирайся отсюда! Вон!

— Ты... Ты убил мою мать! — хрипло прошептала Джумагуль и то ли бросилась, то ли бессильно повалилась на Зарипбая. Он отшвырнул ее к двери, поднялся с кошмы.

— Сгинь ты, подлое отродье! На отца бросаться!.. — И уже успокаиваясь, возвращая лицу и осанке своей прежнюю важность, пробормотал негодующе: — С непокрытой головой перед отцом явиться — бесчестье какое! Позор!

Переступив через дочь, ничком простершуюся у порога, Зарипбай вышел.

Еще какое-то время Джумагуль лежала неподвижно. Затем поднялась и, всхлипывая, растирая ладонями по лицу горькие слезы, поплелась из юрты.

Санем лежала все так же неподвижно, раскинув в стороны руки, неестественно подогнув под себя левую ногу. Джумагуль попыталась перенести ее подальше от порога, но тяжесть оказалась непосильной для хрупкой двенадцатилетней девочки.

— Мама! Мамочка! — причитала Джумагуль. И вдруг из груди ее вырвался отчаянный, полный тоски и страха, недетский вопль: — Умерла!.. Убили!..

Одна за другой, опасливо озираясь по сторонам, потянулись во двор соседки. Постепенно они заполнили всю юрту. Сидели на корточках, прикрывая рот углом платка, скорбно вздыхали, втихомолку призывали божий гнев на голову бая.

Жизнь не баловала этих покорных, притерпевшихся к унижениям, обездоленных рабынь. Счастье являлось к ним редко, слишком редко, чтобы высветить душу. Мимолетные девичьи сновидения зачастую оставались самыми светлыми, самыми радостными мгновениями всей их жизни. Но даже в сновидениях этих счастье было убогим, как юрта кочевника, бесцветным, как осенняя степь. И чему удивляться: мечта — она тоже живое растение. Яркой ароматной розой расцветает она на благодатной, ухоженной почве. Колючим янтаком либо горькой полынью — на иссушенном сером песчанике.

С появлением Зарипбая расшумевшиеся было женщины прикусили языки. Вслед за ним, молитвенно сложив руки, в юрту протиснулся мулла. Не обратив внимания на собравшихся, он на мгновение остановился посреди юрты, затем как-то боком приблизился к Санем и, ухватившись за полу своего желтого халата, стал обмахивать женщину, приговаривая скороговоркой:

— Туф-туф! Исчезни, нечистый дух! Исчезни!..

— Придумал — нечистый дух! Из палки, что ли, он выскочил? — негромко произнесла пожилая женщина, стоявшая у стены.

Не удостоив ее ответом, мулла присел на корточки, приоткрыл лицо Санем, на которое кто-то уже успел набросить белое покрывало, и затрясся в новом приступе священного озарения: «Туф-туф!»

С волнением и надеждой следила Джумагуль за непонятными движениями муллы. Девочка ждала чуда. Только когда из беззубого рта муллы вместе с загадочными словами вылетала перемешанная с табаком желтая слюна, Джумагуль брезгливо морщилась и закрывала глаза.

Зарипбай стоял тут же. Он тоже ожидал чуда. Он даже был уверен, что оно произойдет непременно: могло ли быть иначе, если он, Зарипбай, самолично за то уплатил и притом немалую сумму! Правда, чем дольше затягивалась эта хитрая операция, тем мрачнее и жестче становилось лицо Зарипбая. Да и как ему было не мрачнеть: ведь если не свершится сейчас чудо, не уйти Зарипбаю от выкупа за убийство жены!

Но чудо все же свершилось. Вздрогнули и снова закрылись веки Санем, из груди вырвался хриплый стон.

— Слава аллаху! — облегченно вздохнул Зарипбай и провел ладонями по лицу. — Жива?

— Аллах милостив и милосерден, — молитвенно отозвался мулла.

— Вы чудотворец, муллаке! — коротко рассмеялся Зарипбай и обвел тяжелым взглядом соседей. — Ну, чего вам? Чего глаза вытаращили? Идите!

Когда последняя женщина вышла из юрты, Зарипбай сказал:

— Оживили мою жену, муллаке, теперь еще сделайте так, чтоб женою мне не была, — и аллах вознаградит вас. Ну, а если аллах не захочет — я сам!

Джумагуль, наблюдавшая из темного угла, вздрогнула, зажала рукой готовый вырваться крик. Сколько раз за свои короткие детские годы ей приходилось уже наблюдать дикие сцены, которые устраивал отец, вернувшись с гулянок в других аулах! Какими грязными словами и оскорблениями не осыпал он мать в такие минуты! Эти крики и ругань черной копотью осаждались в душе ребенка. В такие дни Джумагуль незаметно уходила из дому и одиноко бродила по степи до той поры, пока, накричавшись и вдоволь поиздевавитись над матерью, отец не засыпал долгим мертвецким сном. «Сгинь! Проваливай из моего дома! Развод!» — эти слова не в первый раз слышала Джумагуль. Но тогда отец был пьян. Сейчас же он трезв и спокоен, и, может быть, именно потому на этот раз его слова так сильно ударили Джумагуль.

— Развод!

— Нет, нет, не нужно, папа!.. — по-детски наивно всхлипывала она. — Если ты сделаешь это, я тоже... я уйду от тебя вместе с мамой!

— Ого-го! И эта мне угрожает! Полюбуйтесь! — презрительно сплюнул Зарипбай. — Вон! Я не нуждаюсь в такой дочери! Хочешь уйти — скатертью дорога! Сгиньте вы обе с моих глаз! — Зарипбай нахмурился, но, не желая подавать виду, что раздосадован, нарочито громко и весело рассмеялся: — Ох-хо-хо, напугала!

Мулла долго перебирал четки, ставил торчком и снова опускал свою редкую бороденку. Наконец сказал:

— Э, брат Зарипбай, только безумный вмешивается в семейные дела. У вас размолвка, а мне разводить. Потом — знаю уж, как это бывает — муж с женой помирятся, мулла виноват.

— Мое решение твердое! Давно задумал, — настаивал Зарипбай. — Да если после всего я сжалюсь над этой дохлой клячей, не называй меня сыном моего отца!

Мулла задумался, и снова в его пальцах сухо защелкали четки.

— Что ж, — согласился он вскоре, — все в этом мире по милости аллаха. Коль такова уж его воля, повтори трижды «талак» и — да будьте вы оба счастливы! Каждый отдельно.

— Не трижды — триста раз готов повторить! — вскочил с места Зарипбай.

Джумагуль знала, что означает это слово, трижды повторенное вслух. В припадке гнева отец, бывало, бросал уже его в испуганное лицо матери. Как-то он произнес его два раза кряду. Но это еще ничего не значило: по шариату лишь трижды произнесенное слово «талак» освобождает мужчину от брачных уз, а женщину делает вдовой при живом муже.

Глазами, полными слез, Джумагуль наблюдала, как мулла вытащил из-за пазухи толстую затрепанную книгу в кожаном переплете, раскрыв, несколько раз ткнул в нее заскорузлым пальцем, затем протянул Зарипбаю:

— Вот, держи. Повтори трижды — талак.

После того как Зарипбай очень спокойно, даже торжественно произнес заклинание, мулла взял у него книгу, присел к Санем, в беспамятстве разметавшейся на кошме, и трижды, подымая и опуская ее руку, заставил коснуться священной книги.

— Теперь все, — сказал он удовлетворенно, будто совершил хорошее, доброе дело, и обеими ладонями омыл лицо. — Аминь!

Все это происходило в середине дня. Не успело еще солнце склониться к закату, как один из работников бая остановил перед юртой арбу, запряженную быком.

Да, Зарипбай все предусмотрел до мелочей. Не обращая внимания на слезы и крики Джумагуль, два дюжих парня подняли Санем и перенесли на арбу. Потом, подхватив за бока, погрузили туда же девочку. Все это они делали молча, с каменными, неподвижными лицами.

— Куда вы нас везете? — робко спросила Джумагуль, когда арба тронулась, но ей никто не ответил.

Чем дальше двигалась арба к восточной окраине аула, там страшнее становилось Джумагуль. Она знала: там, на восточной окраине, — кладбище. Значит, мама умерла? Значит, сейчас ее будут хоронить? Мама!..

Арба остановилась у шалаша, за которым уже открывалась голая, выжженная степь. Все так же безмолвно работники сняли и отнесли в шалаш Санем, легонько столкнули на землю девочку и, не попрощавшись, повернули быка обратно.

«Так, значит, отец на самом деле выгнал нас из дому? По-настоящему? Но разве так бывает? — силилась и не могла разобраться в случившемся Джумагуль. Детский ум не вмещал всего происшедшего, не мог найти ему объяснений. — Наверное, все это мне приснилось. Сейчас я открою глаза... Кто во сне плачет — наяву смеется...»

И Джумагуль кулаками протирала распухшие глаза, широко открывала их и снова видела перед собой чужой, холодный шалаш, незнакомые, отпугивающие предметы — котел, кумган, чашку... У круглого очага глина еще не высохла — видно, только сегодня сложили.

К вечеру стало прохладно. Опасаясь, что мать замерзнет, Джумагуль разожгла очаг, поставила на огонь кумган. Длинные причудливые тени заколыхались на стенах шалаша, обступили девочку плотным кольцом. И вдруг померещилось ей, что тени за спиной кричат, хохочут, играют на каких-то неведомых визгливых инструментах. Метнулась Джумагуль в угол, прижалась к матери, настороженно прислушалась. Нет, ей не показалось: издалека доносился неясный, нарастающий гул. Превозмогая страх, девочка выглянула на улицу.

Под облачным, в многоцветных разводах, закатным небом, должно быть, над самым центром аула, висела густая пыльная туча. Гулкую дробь отбивала дойра. Нестройный хор мужских голосов, как волны прибоя, то нарастал, приближаясь, то растворялся в предвечерней мгле.

«Наверное, той в ауле, — подумала Джумагуль. — Какой же сегодня праздник?» Но ничего не вспомнив, не найдя объяснений, вернулась в шалаш, присела перед очагом, уперлась подбородком в острые коленки. Так, неподвижная, окаменевшая, просидела она долго. И снова во всех подробностях, возвращаясь, проходили перед ее затуманенным взором кошмарные события сегодняшнего дня, проходили, перемешиваясь со стонами и всхлипыванием матери. Время от времени Джумагуль подходила, осторожно поправляла запрокинутую голову, укрывала окоченевшие руки Санем.

Уже в предутренний час, когда утихли вдалеке веселые голоса и топот и смолкла, утомившись, звонкая дойра, когда, укутавшись рыхлой золой, померкли в очаге огненные змеи, Джумагуль задремала. Разбудил ее невесть откуда появившийся мулла. Он был в приподнятом настроении и весь сиял от сытости и довольства.

— Ну, дочка, как твоя мать? — спросил он бодро.

— Не знаю, дедушка. Посмотрите.

Мулла склонился над матерью, взял за руку, пощупал лоб.

— Сердце бьется. Аллах поможет, все будет в порядке. Выздоровеет твоя мать... — Он поглядел на поникшую Джумагуль и что-то щемяще-нежное шевельнулось в его душе. — О-хо-хо, — вздохнул он удрученно, — вырастешь — поймешь. Так уж устроен этот мир, девочка: праздник одних печалью других уравновешивается. Иначе быть не может, потому что иначе мир наклонился бы набок и перевернулся, как арба, у которой сломалось колесо. Поняла?

Джумагуль кивнула, хотя из всей глубокомысленной речи муллы поняла лишь одно: праздник.

— А какой сегодня праздник, дедушка?

— Тебе это знать ни к чему, — замялся мулла.

— Скажите.

Мулла раздумчиво поглядел на Джумагуль, махнул рукой и произнес подчеркнуто безразличным голосом:

— Свадьба, девочка. Отец твой женился.

— Женился? — всем телом подалась вперед Джумагуль. — Это... это неправда?.. Такого не бывает! Вы лжете!

— Нельзя так со старшими, дочь моя, — наставительно произнес мулла. — Теперь новая хозяйка в вашем доме будет, молодая, чуть постарше тебя.

Лицо Джумагуль стало серым. Опасаясь, как бы мать не услышала этого разговора, она встревоженно бросилась в угол. Но опасения ее были напрасны: Санем лежала без сознания, и на лице ее, бледном, обескровленном, трудно было угадать признаки жизни.

Мулла вернулся к изголовью больной, стал что-то нашептывать, выписывать руками в воздухе загадочные вензеля. Затем из одеяла, которым она была укрыта, вырвал кусок ваты, смочил его водой из кумгана и обтер губы Санем. Женщина облизала губы, на мгновенье открыла глаза и снова впала в беспамятство.

— Видела? — спросил мулла у Джумагуль. — Вот так будешь делать, пока не придет в себя... А злобу таить на отца — страшный грех, девочка! У каждого свои грехи.

Джумагуль протестующе замотала головой.

— Вам, женщинам, не дано аллахом понять душу мужчины. Запомни это, дочь моя, на всю жизнь. А отец у тебя добрый, даже очень добрый. Это ведь он послал меня сюда — боится, как бы не случилось несчастье с твоей матерью. Видишь? Поэтому я и пришел. Весь день собирался, да в этой свадебной суете, как рыба в сетях, бьешься.

— Пусть бы уж лучше он сам умер! — закрыв лицо ладонями, разрыдалась Джумагуль.

— Не говори так, дочка! Этот мир изменчив. Будь Зарипджан даже тысячекратно плох, он все равно ведь твой отец. Не приведи аллах, умрет твоя мать, куда пойдешь, где защиты искать будешь? У него, у отца родного.

— Мама не умрет!

— Да исполнятся желания раба божьего... — Мулла воздел руки к небу, закатил глаза и, не проронив более ни слова, очень торжественно удалился из шалаша.

Свадебное пиршество продолжалось два дня. Над юртами и шалашами, разнесенные ветром, витали пряные ароматы жареного мяса, горелого лука и свежеиспеченной самсы — свадьба Зарипбая должна была запомниться надолго. Но вот наконец настало время и для самого волнующего, самого захватывающего момента празднества. Кони с завязанными узлом хвостами били копытами и прядали ушами. Лихие наездники горячили их гортанными окриками и звонкими ударами камчи. Кони дыбились, нетерпеливо гарцевали.

Возбуждение нарастало с каждой минутой. Многоголосая толпа напирала на выгороженное поле, с нетерпением ждала начала состязаний. Не всякую свадьбу венчало такое захватывающее зрелище. Немногие, подобно Зарипбаю, могли позволить себе роскошь развлечь гостей козлодранием!..

Изредка, оставив ненадолго мать, Джумагуль выходила на улицу, прислушивалась к гулу, топоту, реву бушующей людской стихии. В такие мгновения ею овладевало детское любопытство, ей хотелось хоть мельком, хоть краешком глаза взглянуть на мчащуюся лавину, на ловких, отчаянных всадников, выдирающих друг у друга истерзанный живой комок. Но мысль о матери подавляла все желания, и девочка возвращалась в шалаш.

Теперь ей уже не было так одиноко. Со вчерашнего дня их стали навещать соседки — по двое, по трое и целыми группами. Одни, молча постояв у стены и сострадательно поохав, быстро уходили. Другие, напротив, располагались надолго и часами вели между собой тихие беседы.

— А чтоб у него в глотке вода закипала! — негодовала седая, сморщенная старушка в плюшевом жакете, накинутом на голову. — Избить жену, ребенка сиротой оставить... Негодяй!

— Тут не его вина — всему причиной молодка, будь она трижды проклята! — живо откликнулась круглолицая женщина, до сих пор не проронившая ни слова. — Это она разбила чужую семью!

— Э-э, кумушка, — сокрушенно вздохнула старушка с трясущейся головой. — Чем же виновата эта бедняжка? Человек, имеющий власть, все может сделать. Сами-то вы по доброй воле замуж выходили. О чем уж тут толковать — таков наш удел.

Наблюдая за этими беседами, можно было подумать, что соседки уж очень давно не виделись и теперь, встретившись наконец, решили поведать друг другу обо всем, что пережито и передумано за долгую разлуку. Усевшись на кошме, они не спеша по очереди пили чай из одной кисайки, поглядывали на Санем, вздыхали и снова возвращались к неторопливому, однообразному, как шорох песка, тоскливому, как взгляд верблюда, тихому разговору.

Когда весь чай был выпит, соседки, покряхтев и поохав, поднялись с мест.

— Пусть будет легким ваш шаг, — пожелала подругам самая старшая, и остальные откликнулись:

— Пусть будет легким ваш шаг!

Джумагуль не прислушивалась к разговорам соседок, не вникала в смысл их сокровенных бесед. Временами присутствие посторонних досаждало ей. Но теперь, когда все разошлись, Джумагуль опять охватила гнетущая тоска.

К вечеру состояние Санем ухудшилось. Она металась и тяжело, прерывисто дышала. Увидев склонившуюся над ней Джумагуль, попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди ее вырвался хриплый стон.

Девочка испугалась. Выбежала на улицу, крикнула слабо и беспомощно:

— Помогите!.. Сюда!.. Люди!..

И вдруг увидала перед собой всадника.

— Ну, чего раскричалась? — спросил он сердито.

— Дядя?! Это вы? — кинулась к нему Джумагуль, будто с его появлением должны были сразу же кончиться все несчастья и жизнь вернуться в прежнюю спокойную колею.

Санем подняла голову, узнала вошедшего. Лицо ее исказила болезненная, виноватая улыбка, больше похожая на гримасу. Женщина беззвучно зашевелила губами, и Джумагуль скорее догадалась, чем расслышала:

— Нияз...

Гость снял папаху, подошел к Санем, долго смотрел на ее мертвенно-бледное лицо.

Джумагуль разожгла очаг, принесла воды, поставила кумган на огонь.

Нияз хранил молчание. Он сидел, стиснув зубы, хмуро наморщив лоб.

— Что случилось с твоей матерью? — спросил он наконец.

— Отец... отец избил ее и выгнал нас из дому... Вы должны отомстить ему, дядя!

Нияз не ответил. Склонив голову, он тяжело задумался.

Джумагуль наблюдала за ним горящими глазами. Ей казалось, что вот сейчас он придумает и скажет что-то такое, после чего будет наказан и привселюдно посрамлен Зарипбай, а мать, поднявшись с постели, подойдет к Джумагуль и, как обычно, ласково погладит ее по голове. Чего-то напряженно и взволнованно ждала от брата и Санем. Это ожидание читалось в ее взгляде, в неестественном повороте головы, в слабом подрагивании губ.

Нияз отказался от чая. Ничем не выдав своих намерений, он опустился на колено перед Санем, взял ее руку, нащупал пульс. Затем, незаметно подмигнув Джумагуль, вышел на улицу. Племянница последовала за ним.

— Ты уже большая девочка, Джумагуль, — тихо сказал Нияз, удостоверившись, что Санем их не слышит. — Я буду говорить с тобой прямо, как со взрослой.

Джумагуль согласно кивнула, хотя сердце при этих словах похолодело и сжалось, готовое принять страшный удар. И удар последовал.

— Не хочу от тебя скрывать, сама видишь — совсем плоха твоя мать... — Нияз внимательно поглядел на девочку: поняла ли, о чем говорит? Но Джумагуль молчала, и тогда он сказал еще более определенно: — Нет у нас надежды... Твоя мать, моя дорогая сестра Санем уходит от нас. Смерть уже заглядывает ей в глаза.

— Нет-нет, она не умрет! — в ужасе закричала Джумагуль. — Она будет жить!

— Тише! Зачем кричишь? — взял ее за руку Нияз. — Криком делу не поможешь. Ты не бойся, я не оставлю тебя сиротой. Будешь жить у меня в доме. Будешь как дочь родная.

Девочка прижалась к его руке, беззвучно разрыдалась.

— И проклятому баю, отцу твоему, эх, как я ему отомщу!.. Ты хочешь, чтобы я отомстил? За надругательство над матерью, за тебя, за все!

— Да, да, дядя! — сжала маленькие кулачки Джумагуль. — Отомстите ему!

— Положись на меня. Нияз не дурак. Я уже все хорошо продумал... Вот послушай. Мать твоя все равно не выживет. Зачем же тянуть ее муки? Давай положим ей на лицо подушку и тогда...

Джумагуль отстранилась, непонимающе, в испуге уставилась на дядю. Нияз стал горячо и торопливо ее убеждать:

— Мы обвиним Зарипбая, что он до смерти забил твою мать. А за это, понимаешь, получим с него большой выкуп. Скот, пшеница, разная шара-бара. Ты меня понимаешь, дочка? Это будет настоящая, кровная месть!

— Убить маму? — Джумагуль смотрела на дядю широко раскрытыми глазами.

— Она все равно умрет. Мы только облегчим ее муки. Посмотри сама, как ей больно, какие страдания она принимает.

— Уйди! Уйди! — не своим голосом закричала девочка и обеими руками оттолкнула Нияза.

— Я уйду, но запомни — другого способа отомстить Зарипбаю нет, — удержал ее Нияз.

— Зверь! Зверь проклятый! — вырвалась Джумагуль из его цепких рук и убежала в шалаш.

Некоторое время спустя осторожно протиснулась в шалаш сутулая фигура Нияза. Усевшись у очага, он горестно вздыхал, вытирал рукавом халата сухие глаза. Однажды он попытался было приблизиться к Санем, но Джумагуль, поднявшись, преградила ему дорогу. У нее была такая воинственная поза, так выразительно она глядела на него, что Ниязу ничего не оставалось, как вернуться на прежнее место.

— Дурочка, я ведь с добром.

— Не подходите — закричу!

Видя, что толком с ней не договориться, а может быть, и опасаясь шума, — чего не натворит эта глупая девчонка! — Нияз безнадежно махнул рукой и скрылся, даже не попрощавшись.

Три месяца металась Санем между жизнью и смертью. Временами ей становилось лучше, она поднимала голову — и это были для Джумагуль самые радостные дни. Но затем Санем снова впадала в беспамятство, бредила и стонала, и тогда вместе с ней страдала Джумагуль.

Кто знает, чем кончились бы эти страдания для них обеих, если бы не теплота людских сердец, не трогательная забота односельчан. Каждый день на протяжении трех месяцев у постели Санем появлялись соседки — не одна, так другая. Они молча ставили перед ней еду, согревали чай и стирали одежду, наставляли Джумагуль, как ухаживать за больной, давали девочке сотни мудрых советов, часто прямо противоположных.

Несколько раз, как месяц ясный, появлялся Нияз. Он был необычайно ласков и добр и так сердечно беседовал с сестрой, что Джумагуль начинало казаться, будто тот давнишний разговор — только сон, кошмарное видение ночи. Однажды, после очередного посещения Нияза, Джумагуль не выдержала и с детской непосредственностью обо всем поведала матери. Санем выслушала ее внимательно, нежно погладила по голове, сказала успокоительно:

— Ты не так его поняла, доченька. Просто дядя очень хотел отомстить Зарипбаю...

Осень в этом году наступила рано, с дождями и ночными заморозками. Многие посевы, так и не дозрев, остались на полях. Нехватка и голод вошли в юрты вместе с октябрьскими холодами.

Проснувшись серым мглистым рассветом, Джумагуль потянулась к кошме, на которой лежала мать. Но матери не было ни на кошме, ни у очага. Джумагуль вскочила, стремглав бросилась на улицу и увидела мать. Санем возвращалась с реки, волоча за собой охапку длинных камышовых стеблей.

В этот день Санем и Джумагуль трудились до заката. К вечеру их шалаш был снаружи в два ряда обложен камышом и готов к встрече с лютыми морозами. Теперь оставалось сделать хоть какие-нибудь запасы продуктов. Но с продуктами было плохо.

С тех пор как Санем поднялась и начала выходить на улицу, соседки перестали приносить еду. Да и чего было требовать от бедняков, когда сами они едва сводили концы с концами. Голод надвигался на аул черной тучей. Вместе с колючей стужей он проникал сквозь щели в шалаши и юрты, холодил сердца, вымораживал тощие крестьянские животы.

Первое время Санем надеялась еще, что, соблюдая обычай, Зарипбай будет изредка навещать свою дочь и оказывать ей хоть самую скромную помощь. Но чем больше проходило голодных, томительных дней, тем меньше надежд у нее оставалось. И все же Санем не пошла к Зарипбаю выпрашивать подачку. Она хорошо знала, с какими унижениями и оскорблениями это связано, и даже сосущая, гложущая боль не могла заставить ее переступить ненавистный порог. Длинными ночами, лежа без сна, Санем отчетливо представляла себе, как стоит она перед Зарипбаем, как, смерив ее презрительным взглядом, он цедит сквозь редкие зубы:

— Какая это еще помощь тебе понадобилась? Я тебе ничего не должен. Ничего... Спрашивай со своих родителей — я им уплатил за тебя сполна. Переплатил даже, хе-хе-хе!..

Нет, к Зарипбаю она не пойдет. Она все вытерпит, все перенесет. А Джумагуль? Что с нею будет? День ото дня девочка выглядит все хуже, исхудала так, что только кожа да кости. Ох, непросто, недешево дается это, пройти сквозь жизнь, не унизившись, не растратив достоинства!..

Ночи напролет, не смыкая глаз, лихорадочно перебирала Санем все возможности спасения от голодной смерти. Эх, была бы она мужчиной! «Где ты, хивинская дорога?» — воскликнула бы тогда и, потуже затянув поясной платок, пошла бы искать работу. Жили ведь тем ее предки — и дед и отец... Только Нияз, старший брат Санем, не пошел по этой трудной, но честной дороге. Он избрал для себя другой путь: продал сестру богатому баю, выменял Санем на звонкую монету и блеющий скот. Что ж, Нияз совершил неплохую сделку — обзавелся хозяйством, женился. Теперь, конечно, Санем ему не нужна... А может быть, она неправа, ошибается? Может быть, в глубине души еще теплятся у него родственные чувства?..

После долгих колебаний, когда, казалось, иного выхода уже не остается, Санем, дождавшись Нияза, поведала ему о своих заботах.

— Да, сестричка, — терпеливо выслушав ее, вздохнул Нияз, — трудная нынче жизнь пошла. Тебе туговато, да и нам нелегко приходится, с хлеба на чай перебиваемся. Кое-как, даст бог, до весны дотянем. Лишний рот, сама понимаешь... а вас двое... Ну и о том подумать надо, позор какой на мои плечи ляжет, что не ужилась сестра с мужем, под отчий кров вернулась... Что скажут люди?..

Результат у этого разговора был лишь один: с той поры Нияз больше не появлялся. Так растаяла еще одна, уже последняя надежда.

Проплакав ночь, Санем наутро решительно заявила дочери:

— Нам неоткуда ждать помощи и сочувствия, Джумагуль. Мы сами должны о себе позаботиться.

Она повязала теплый платок и ушла из дому на весь день.

Ходила Санем по аулу в поисках работы. Она готова была взяться за любое, самое трудное дело. Но кто, кроме Зарипбая, мог в этом ауле нанять себе работника? А к Зарипбаю она не пойдет.

К вечеру Санем вернулась домой уставшая и подавленная. Молча, не поев, не выпив даже чаю, повалилась на постель и всю ночь ворочалась, вздыхала, думала свою нелегкую думу.

Следующий день провела она за околицей: ходила, низко склонив голову, выискивала в заиндевевшей земле какую-нибудь зеленую травинку, которую можно употребить в пищу. Но что отыщешь в степи в эту пору? Все заметено песком и снегом. Даже подорожника не найдешь. А может, потому она ничего не видит, что голод туманом застил ей глаза, тошнотой подкатил к горлу?

Санем охватило отчаянье. Смерть злорадным хохотом трубила ей в уши при каждом порыве колючего ветра, засыпала глаза, жгла и ломала окоченевшие пальцы. Она словно играла с Санем, то взвихривая перед нею снежный водоворот, то хватая за полы прохудившегося халата. Смерть... Напрасно куражилась и устрашающе завывала она — Санем больше не боялась ее. Пусть придет и загасит в душе огонь жизни. Потому что уж лучше смерть, чем такая жизнь!

В короткое мгновение Санем охватила мысленным взором всю свою тяжелую, безрадостную жизнь — замужество без любви, постоянные оскорбления и попреки в доме бая, побои, от которых оставались рубцы не только на теле, рождение дочки... Дочка... родная... Джумагуль... А как же ей придется после смерти матери? Кто вырастит и выведет ее в люди? Кто приласкает и согреет ее в этом холодном, жестоком мире?.. Нет, Санем не может умереть, не имеет она на это право. Нужно бороться, нужно что-то придумать, спастись, спастись...

И снова бессонные ночи, раздумья, отчаянье и безысходность. В кромешной тьме блеснула спасительная мысль — нищенствовать. Да, отбросить гордость — она не прокормит! — подавить бесполезное самолюбие и, протянув руку, пойти по миру...

Санем отчетливо представила себе, как, оборванные и продрогшие, стоят они с Джумагуль у чужого порога, вымаливая милостыню. Какое несчастье, какой позор! Санем с содроганием отогнала от себя это страшное видение.

Но время шло, а милосердный аллах не слал Санем спасения. Когда мысль о нищенствовании вторично пришла к Санем, она уже не показалась ей такой унизительной и невозможной. Вероятно, примириться с нею помогло Санем и то, что теперь по нескольку раз на день у дверей их шалаша останавливались нищие и жалобными голосами выпрашивали подаяние.

Поздним вечером Санем достала две сумы. Продела завязку, примерила сначала себе, затем Джумагуль. Сума висела на девочке словно пустой мешок на морде коня. Санем взглянула на дочь, горестно всплеснула руками и в ожесточении сорвала суму. Она рвала и мяла этот клочок материи, будто желала выместить на нем всю накопившуюся боль, и обиду, и злость. Нервный озноб бил ее, корчил сухие мосластые пальцы, железным обручем сжимал сердце. Наконец, не выдержав этого напряжения, Санем упала лицом на кошму и горько разрыдалась.

— Не плачь, мама, не надо, — утешала ее Джумагуль, так и не понявшая причин этого внезапного припадка.

Санем выпила воды, успокоилась. Лежала тихо, неподвижно...

Утром, когда Джумагуль проснулась, мать сидела у холодного очага и что-то торопливо зашивала.

— Вставай, доченька. У нас сегодня много дел, — погладила Санем спутавшиеся во сне волосы Джумагуль.

— Мы куда-нибудь пойдем? — обрадовалась девочка.

— Пойдем. Далеко пойдем. Отсюда и не увидишь.

— А куда, мама?

Санем внимательно осмотрела суму, дрожащими руками накинула ее на плечо Джумагуль, ровным голосом ответила:

— В народе говорят: после сорока дверей нищий стыда не знает.

За дверью их встретила звонкоголосая метель. Она забиралась под ветхую, всю в заплатах и стежках одежду, колола лицо, выжимала из глаз слезы. Санем и Джумагуль сделали несколько шагов и остановились в нерешительности: куда идти, какая дорога приведет их к счастью? Санем глядела то в одну, то в другую сторону, зная лишь, что в родном ауле у нее язык не повернется просить подаяние. Где же она, щедрая, хлебосольная сторона, и существует ли она вообще под этим хмурым, завьюженным небом?..

Порыв ветра помог сделать выбор. Он толкнул Санем на восток, и женщина безропотно подчинилась. Обхватив одной рукой Джумагуль, зажав в другой длинный посох, которым беспрерывно тыкала перед собой, будто опасалась расставленных капканов, Санем медленно двинулась по бездорожью. Конец ее старого платка развевался на ветру, как флажок огородного чучела.

Остались позади, скрылись за снежной порошей натопленные юрты аула. Впереди была степь — голая, неоглядная, безжизненная.

2

Неукротима, своенравна Еркиндарья. От праматери своей Амударьи унаследовала она изменчивый, строптивый характер. Сегодня она спокойна и безмятежна, как весенний день, завтра — рвет берега и уносит с корнями выпестованные с таким трудом плодовые деревья, старый турангиль[1]. А случалось и так, что опостылеет ей привычное русло, взыграет, разгуляется Еркиндарья и — глядь — нет ее больше. Ищи-свищи тогда непоседу. А она уже спокойно течет себе где-нибудь в стороне, за много верст от прежнего места.

Не счесть, не поведать, сколько лиха приняли на себя дехкане от этой непокорной реки. Оттого и относятся к ней люди по-разному: одни молятся на Еркиндарью, другие проклинают.

Но в нынешний год, слава аллаху, Еркиндарья ведет себя тихо и покорно. Еще в первые весенние дни, только проглянуло бледное солнышко, зашумели, загомонили дехкане: обильным будет этот год, урожайным, вон сколько снега в степи, значит, и воды будет вдосталь! Но уровень воды в Еркиндарье не поднялся. Пожалуй, по сравнению с прошлым годом, поубавился даже. Впрочем, пока все шло в природе своим чередом: зазеленели деревья, покрылись почками джингиловые заросли, в самой дельте реки вытянулась свечой густая куга. Лес наполнился щебетом перелетных птиц. На западном берегу Еркиндарьи, словно зеркала, играли под лучами солнца известковые залежи Порлытау.

Много новых забот принесла весна скотоводам. Теперь, опережая петухов, о наступлении дня возвещали лихие пастушеские возгласы: «Хей! Хей! Выгоняйте скот!»

На берегу Еркиндарьи, как заправский пастух, заложив за спину длинную палку и придерживая ее согнутыми локтями, стояла круглолицая девушка с тонким, гибким, как тростинка, станом. Одета она была в старую стеганую куртку, подпоясана тонкой конопляной бечевой. На голове у девушки был красный колпак. Ветер играл длинными косами, трепал подол бязевого платья.

Да, неузнаваемо изменилась Джумагуль. Теперь это была сложившаяся девушка с черными, немного суженными, диковатыми глазами, черными вразлет густыми бровями, припухлым пунцовым ртом.

Четвертый год живет Джумагуль вместе с матерью на берегу Еркиндарьи среди рода уйгуров. Здесь, при байском дворе, нашлась для Санем работа — нелегкая, от зари до зари, работа прислуги, но и это получше, чем нищенствовать. А вот сегодня и Джумагуль стала взрослой — жена Кутымбая поручила ей пасти скот.

Пока, обласканная солнцем, Джумагуль предавалась легкому, бездумному созерцанию ожившей степи, телята, которых она выгнала далеко за аул, начали разбредаться. Девушка решила, что они хотят пить, и завернула к реке большую телку, полосатую, как арбуз. За нею послушно последовало все стадо.

Завидев реку, телята, подпрыгивая, бросились к ней и жадно уткнулись мордами в воду. Напившись и вдоволь нафыркавшись, животные потянулись к зарослям остроконечной куги, росшей вдоль берега над самой водой.

— Ох, эти неразумные существа ищут себе погибели! — воскликнула Джумагуль и побежала за ними, размахивая палкой. — Э-ге-гей! Утонете ведь — глубоко там.

На минуту она остановилась в растерянности, мысленно обругала себя: «Что это я с телятами разговариваю? Нужно как-то иначе... Эти безмозглые твари не себе, а мне погибели ищут! Если хоть одна из них утонет, я погибну вместе с ней!»

Она схватила на бегу сухие комья глины и, запуская ими в телят, закричала: «Гей! Гей! Остановитесь!» Но телята, видно, каким-то чутьем уловив неопытность пастуха, отнеслись к ее действиям с полным презрением. Хуже всех вела себя полосатая телка, на которую Джумагуль так надеялась. То ли случайно оступившись, то ли назло Джумагуль, она, трубно промычав, поплыла к противоположному берегу. И тотчас же, конечно, все стадо последовало за ней.

У девушки от страха замерло сердце. Не раздумывая, она сбросила с себя куртку, вошла в ледяную воду и устремилась за беглецами. Телятам эта игра понравилась. Они фыркали, высоко задрав морды, описывали вокруг Джумагуль замысловатые фигуры и никак не хотели возвращаться на берег. Наконец, ценой огромных усилий, девушке все же удалось выгнать их из воды. Но когда она сама ступила на землю, у нее зуб на зуб не попадал, она тряслась, как в лихорадке.

Побегав за расползающимся стадом и немного согревшись, Джумагуль почувствовала острый голод. За весь день в беспрерывной погоне за телятами она так и не нашла времени съесть лепешку, которую взяла с собой из дому. Побывав в воде, лепешка размокла. Но это ничего — голодный желудок не привередлив, и Джумагуль с удовольствием затолкала ее в рот.

В этот момент до нее донесся тихий печальный голос. Кто-то пел. Девушка перестала жевать, прислушалась, повернув голову в сторону, откуда доносилась песня.

Нет свободы у меня,

и глазам от слез

не видать ни света дня,

ни луны, ни звезд.

Ах, дождусь ли той зари,

чтобы лег, могуч,

на людей моей земли

лучшей доли луч!..[2]

— Бибигуль! — бросилась девушка навстречу певунье, когда та появилась на вершине прибрежнего холмика. — Я сразу узнала тебя. Чего ты забрела в такую даль?

С первых же дней, как поселилась Джумагуль в уйгурском ауле, Бибигуль — соседская девочка-одногодка — стала ее близкой подругой. Они поверяли друг другу нехитрые сердечные тайны, вместе играли, изредка ссорились, и постепенно в поведении, в привычках, в манере разговаривать у них появилось так много общего, что односельчане посмеиваясь, нередко уже называли их близнецами.

Бибигуль сбросила с себя веревку и топор, вздохнула сокрушенно:

— Беда пригнала меня по твоему следу.

— Какая беда? — насторожилась Джумагуль.

— Эх, подружка, не спрашивай. Со вчерашнего вечера места себе не нахожу... — И только тут заметив, что Джумагуль стоит в мокрой одежде, набросилась на нее воинственно: — Ты зачем это в воду лазила?

Джумагуль улыбнулась смущенно:

— Попала как мышь в масло. За этими зверями погналась.

Бибигуль смерила ее насмешливым взглядом, звонко расхохоталась:

— Пойди вон к тому дереву, разденься, подсохнешь. Иди, иди, простудишься... Ну, чего уставилась на меня? Иди, я присмотрю за твоим стадом.

Джумагуль пошла к разлапистому турангилевому дереву, подножие которого еще с осени было устлано кошмой из сухой побуревшей листвы, развязала бечевку, скинула с себя стеганую куртку. Затем через голову потянула платье, но в последний момент смущенно одернула подол.

— Раздевайся! — строго приказала Бибигуль. — Ну, быстрее!

Джумагуль стояла в нерешительности.

— Чего же ты, — настаивала подруга. — Стесняешься? Мужчин вроде здесь нет, а от меня скрывать нечего, — и Бибигуль рассмеялась.

Этот смех, очевидно, и убедил Джумагуль. Она сняла платье, повесила его на куст карабарака, а сама присела на корточки, подставив спину солнечным лучам.

— А ты красивая! — заявила вдруг Бибигуль, будто впервые увидела подругу. Джумагуль невольно прикрыла руками крепкие, упругие груди.

Бибигуль уселась на пенек, затянула грустную протяжную мелодию. Неожиданно прервав себя, сказала растерянно:

— Оказывается, я уже настоящая девушка.

Потрескавшиеся губы Джумагуль шевельнулись в слабой улыбке:

— А до сих пор не знала?

— Вчера объяснили.

— Что объяснили? — не поняла Джумагуль.

— Все... Вечером вчера бай из Мангита приехал. Сватал меня.

Неожиданное сообщение озадачило Джумагуль. Не зная зачем, спросила:

— Мангит?.. Это где?

— За Кегейлинским каналом.

— Ты была дома, когда это... когда приезжали?

— Откуда мне было знать, кто они, эти двое? Видала только, сами огромные, жирные, шапки на них, как котлы... Мама расплакалась, шепнула мне — сваты...

— А потом? — нетерпеливо спросила Джумагуль. — Что было потом?

— Отцу-то что? Калым бы побольше! — Румяное лицо Бибигуль побледнело. — А жених, он хоть и богат, но стар, как этот турангиль.

— Нужно было с отцом поговорить, сказать ему... — возмущенно взмахнула рукой Джумагуль.

— Поговоришь... Скажешь... Как же!.. Сам все подстроил.

— Отец?! — Лицо у Джумагуль вытянулось. Она поднялась во весь рост, готовая произнести какие-то дерзкие, обличительные слова, но слов этих у нее не было, и потому она разразилась лишь горьким, бессильным упреком: — Кто это выдумал, чтоб девушек насильно замуж выдавали? Наверное, это только у нас, каракалпаков. Или у всех людей так?

— Откуда мне знать, подружка? Знала б я, как люди живут... Послушай, а что если убежать с другим? А?

Что могла ответить на это Джумагуль? Весь ее жизненный опыт — бесхитростные наставления матери, да изредка услышанный разговор соседок, да грубый окрик отца. Все прошлое, века и история, ограничивалось для нее фактами собственной биографии. Пределы мира лежали немногим далее линии горизонта. Какой совет могла дать девушка своей подруге? Джумагуль беспомощно пожала плечами, повторила кем-то сказанную фразу:

— И ты как я, и я как ты. Разве мы обе не бессловесные существа? Почем знать, в какие двери ты войдешь?..

Бибигуль задумалась, грустно уставившись в землю. Такой удрученной и печальной Джумагуль не доводилось еще видеть свою подругу. Подвижная, резкая, озорная, Бибигуль никогда прежде не предавалась унынию. В крепкой, будто литой, фигуре ее всегда была какая-то легкость, круглое скуластое лицо постоянно было готово к веселой улыбке и звонкому смеху.

С горьким сочувствием рассматривала Джумагуль старые стоптанные сапоги с отрезанными голенищами на ногах подруги. Совершенно некстати мелькнула мысль: «Отцовские, наверное... И то слава богу. У меня ведь и таких нет — босая по колючкам бегаю...» И сразу же потянулась другая мысль: «Бедная Бибигуль... Я думала, у нее отец, никто не посмеет обидеть. А отец сам же в пропасть ее и толкает... Что же будет со мной, сиротой безотцовой, кто меня защитит от несчастья? Этот проклятый старик, беззубый Айтен-мулла, все вокруг меня вьется. Как коршун, добычу высматривает...»

Подружки посидели еще, помолчали и, так ничего и не придумав, разбрелись в разные стороны: Джумагуль сгонять разбредшееся стадо, Бибигуль собирать хворост.

Уже закинув вязанку на плечи, Бибигуль спросила:

— Значит, выхода нет, молчи и покорись? Так?

— Не знаю. Наверное, так.

После ухода подруги Джумагуль совсем загрустила. Ей представилась дряхлая фигура Айтен-муллы, его слезящиеся глаза, толстые, всегда почему-то мокрые губы. Девушка отгоняла от себя это жуткое видение. Но Айтен-мулла возвращался, снова и снова заглядывая ей в лицо, взглядом ощупывал тело, сопел багровым приплюснутым носом.

Чтобы избавиться от этого наваждения, Джумагуль стала подпрыгивать, бегать за телятами, легко нахлестывая их тростинкой. На какое-то время помогло. Но когда, вдоволь напрыгавшись и набегавшись, она остановилась и посмотрела на противоположный берег Еркиндарьи, сердце ее дрогнуло от испуга: прямо на нее крупной рысью двигались два всадника. На них были широкие меховые папахи, вздрагивавшие в такт конскому шагу, из-за спины торчали ружейные дула. Всадники о чем-то переговаривались на ходу, изредка подстегивая коней ударами камчи.

Первым желанием Джумагуль было сорваться с места и бежать без оглядки. Но только она юркнула за толстый ствол турангиля, как новый страх обуял ее: что будет с телятами, если она убежит? Что скажет ей вечером байская жена, не досчитавшись в стаде хоть одного теленка? Эта черная мысль приковала ее к месту, на мгновение остановила сердце, а затем леденящими мурашками пробежала по всему телу. Так и стояла девушка, в отчаянье вертя головой, не видя для себя спасения.

Всадники вброд пересекли реку, поднялись на береговую возвышенность и выехали как раз к тому месту, где, обомлев, прижалась к турангилевому стволу Джумагуль.

— Эге, я думал, мальчик, а ты, оказывается, девушка, — остановил коня всадник с пышными черными усами. — Вот какие лакомые кусочки на дороге валяются!

— Маленькая еще, — отозвался тот, что был позади.

Эти слова немного успокоили Джумагуль. Но ненадолго.

— Девочка, не упавшая от удара шапкой, вполне созрела для любви, — ухмыляясь в черные усы и не сводя глаз с Джумагуль, сказал первый.

Девушка стояла как вкопанная, не в силах двинуться с места, крикнуть, отвести взгляд.

— Она, кажется, не в своем уме, — сказал тот же усатый.

— Ну, поехали! Если достигнем цели, не одну такую обнимать будешь.

Они стеганули коней, и те, встав на дыбы, помчались в сторону аула. Джумагуль смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

Уже солнце, побагровев и расплющившись, скатилось в прибрежные заросли, когда Джумагуль решила возвращаться. Усталая и продрогшая, с исцарапанными в кровь ногами, она едва поспевала за резвыми, нагулявшимися за день телятами. Аул встретил стадо многоголосым мычанием: коровы, заждавшись, нетерпеливо призывали телят.

— Ты где это гуляешь, девка негодная? — набросилась на Джумагуль байская жена. — Тут скот недоенный мается, а она не спешит, с любовником, видно, пасется!

Словно кипятком обдали девушку эти слова! Сжалась, промолчала. Пересилив себя, развела телят по местам и только тогда, голодная, опустошенная, поплелась домой. В эту минуту ей хотелось без утайки поведать Санем обо всех горестях, печалях и страхах, которых она натерпелась за сегодняшний день. О телятах, которые извели ее своим своеволием, о бедной Бибигуль, которой нужно чем-то помочь, о всадниках, до смерти напугавших ее, об оскорбительной брани байской жены. Но дома ее ждала новая беда: печь, потрескавшаяся за зиму, развалилась, и мать, причитая и охая, выносила на улицу почерневшие кирпичи.

Размеры беды — понятие условное. Лишь величиною достатка и счастья, отпущенных человеку, можно измерить и взвесить истинную тяжесть свалившегося на него горя. На прошлой неделе породистый жеребец у бая свалился — и ничего, не кручинился Кутымбай, не предавался печали; один свалился, другого купит, еще получше первого. У Санем, не выстояв до теплых дней, развалился очаг. И это беда. Потому что нечем ей уплатить мастеру, чтобы тот сложил очаг заново. Потому что сегодня вместе с дочерью она ляжет спать без обеда и ночью в шалаше будет холодно, как на улице. Потому что просто одна беда тянется за другой и не видно им ни конца ни края.

Увидев Джумагуль, Санем выпрямилась, через силу улыбнулась ей, невесело пошутила:

— Говорят, разбитое колесо на разбитую дорогу тянет. Но ты не унывай, дочка, — твоя дорога еще только начинается.

Вместе они вынесли из шалаша остатки печки, которая согревала и кормила их всю долгую холодную зиму. Видя, как дочь устала и промерзла, Санем принесла от соседей горячего чая, разломила на мелкие куски сухую лепешку и позвала Джумагуль к дастархану. От зоркого материнского взгляда не укрылось настроение дочери. Санем видела, что Джумагуль чем-то расстроена, но вынуждать ее к признаниям не хотела: пусть сама откроется, когда захочет, — так лучше.

Чай выпили молча. Затем, погасив коптилку, легли. В тишине Санем слышала, как ворочается на кошме, не находит себе места Джумагуль. Наконец, решившись, девушка сказала:

— Мама, я не пойду больше пасти скот.

Немного помедлив, Санем согласилась:

— Конечно, доченька... Не сулит оно нам счастья. Не то бы разве порушилась сегодня печка? Это, нужно понимать, знак нам такой дан.

— Нет, мама, печка здесь ни при чем. У меня сегодня... Я все расскажу тебе, мама...

Санем слушала дочь не перебивая, лишь изредка поглаживая сухой рукой ее длинные черные, как джингиловые угли, мягкие волосы.

— Бог дал рот, бог даст и пищу, а за байским скотом больше ходить не будешь, — сказала Санем, когда дочь, выговорившись, притихла. — У меня до сих пор звучат в ушах слова, сказанные этой скверной, злой бабой.

Теперь они лежали молча, думая каждая о своем.

— Ты спишь, мама? — спросила Джумагуль, приподнявшись на локте.

— Нет, доченька.

— Мама, неужели и я, как Бибигуль, буду кому-нибудь продана?

Санем заговорила горячо, убежденно, как о чем-то давно продуманном и выстраданном:

— Пока я жива, пусть даже пойду побираться, никогда не отдам тебя замуж за того, у кого ты будешь проливать слезы. Пусть пропадут пропадом эти богачи! Если бай с баем будут сватами, между их домами кони скачут. Если бедняк с бедняком сватаются, друг к другу с сумой ходить будут. Если бай с бедняком сватами станут, между ними только злые волки бегают. Я выдам тебя за равного нам человека, за бедняка, потому что, девочка моя, богатство — это грязь души. Что я знала в своей жизни хорошего, выйдя замуж за бая? Чего тут говорить — сама видишь...

До полуночи текла под прокопченной крышей тихая, сокровенная беседа. Они сами не заметили, когда пришел сон. Но на утро следующего дня Джумагуль не пошла уже пасти байское стадо.

3

Придумав какой-то повод, Бибигуль убежала из дому, чтобы в последний раз поговорить с подругой.

— В будущую среду меня заберут в жены, — упавшим голосом сообщила она Джумагуль и, обернувшись к Санем, спросила со слезами в голосе: — Что мне делать, тетушка? Как мне теперь жить?..

— Что же делать, девочка моя? Всех нас, женщин, раньше или позже выдают замуж. Грех роптать на судьбу, — успокоительно произнесла Санем. Но сказать ей хотелось совсем другое, ей хотелось рассказать Бибигуль историю своей собственной жизни — год за годом, день за днем. Поведать ей о растоптанных мечтах и поруганных надеждах. О несбывшихся девических думах, о горечи любви и вдовьем позоре. Обо всех несчастьях и испытаниях, которыми так щедро наградила их жизнь. Пусть бы печальная судьба Санем послужила уроком этому юному деревцу. Но разве не знает обо всем этом мать Бибигуль? Знает, но молчит. Зачем же понапрасну бередить дурными пророчествами чистое девичье сердце? Ведь все равно ничего не изменишь, ничем не поможешь... А там — кто знает — быть может, у Бибигуль все сложится лучше, чище, счастливей... Но нет, в это Санем не верила. Она ясно видела, что ждет эту девочку за порогом байского дома. Видела и молчала.

— Ну, если уж так суждено, — вскинула голову Бибигуль, не умевшая долго грустить и терзаться, — приходите на свадьбу, посмотрим, какого там жениха послал мне аллах.

Но пришла среда, а Джумагуль никто не пригласил на свадьбу. Она даже немного обиделась на Бибигуль, хотя скоро поняла, что та не виновата — разве ж у нее, бедняги, есть какие-нибудь права? Впрочем, это даже к лучшему, что не пригласили, утешила себя Джумагуль, — ведь для того, чтобы идти на свадьбу, нужно иметь наряд. А где Джумагуль его взять? Все, что оставалось у них, давно уже выменяно на хлеб.

И все-таки сердце не давало покоя. Сидя дома, она слышала, как по аулу со звонким смехом и песнями гуляли парни и девушки. Джумагуль то подходила к двери, то возвращалась снова. Понимая состояние дочери, Санем сказала:

— Не горюй. Когда-нибудь и для тебя взойдет счастливая заря и птица радости сядет тебе на руку.

Но Джумагуль уже убедилась: птица радости — существо ненадежное, привередливое, и угадать ее полет так же трудно, как трудно предсказать будущее. Каким-то оно явится для девушки? В шелковом халате беззубого муллы? Или в бедняцкой одежде молодого статного парня?

Погасив коптилку, Санем и Джумагуль лежали в полутьме, думая каждая о своем.

В дверь постучали:

— Тетя Санем. Бай велит вам с дочерью идти на двор. Есть работа.

— Где спор, там и мулла готов, а где работа, там уж наша забота, — роптала Санем, подымаясь с постели. — И ночью не даст отдохнуть... Пойдем, дочка.

Несмотря на то что шел последний месяц весны, аул еще не вышел из зимовок. Юрты одни богаче, другие победней, тесно жались друг к другу, будто стадо, застигнутое холодами. Особняком стояла лишь большая и высокая юрта Кутымбая, покрытая яркими кошмами. В эту юрту обслуживать гостей и послали Джумагуль распорядители свадьбы.

Она вошла в юрту, низко склонив голову, не смея поднять глаз или проронить слово. Присев на корточки, начала осторожно поправлять огонь в очаге, подкладывать сухие ветки саксаула. По голосам, то хриплым и басовитым, то громким, то гнусавым, она определила, что в юрте несколько мужчин. Через некоторое время Джумагуль уже различила самодовольный с характерной тягучестью голос Кутымбая. Затем слуха ее коснулся отвратительный шамкающий голос Айтен-муллы. Остальные были незнакомы.

Немного пообвыкнув и осмелев, Джумагуль краешком глаза взглянула туда, откуда доносился властный, надменный голос. Его владельцем оказался тучный мужчина с седой головой. «Неужели это и есть жених Бибигуль?» — ужаснулась девушка и повела взглядом в другую сторону, в самом дальнем углу, положив перед собой раскрытую книгу, сидел старик в белой чалме. А рядом с Кутымбаем вполуоборот к Джумагуль лежал, опершись на локоть, молодой человек с черными курчавыми волосами. В тот момент, когда девушка украдкой разглядывала его, гость повернулся, и Джумагуль чуть не вскрикнула — это был тот черноусый всадник, которого видела она на берегу Еркиндарьи. Его устрашающий вид так поразил тогда Джумагуль, что она и потом, много дней спустя, вспомнив о нем, содрогалась. И вот сейчас он снова перед ней... Первым желанием ее было вскочить и бежать из юрты. Но Джумагуль сдержала себя. Еще ниже склонив голову и уже не рискуя поднимать глаз, она сидела перед очагом, и одна мысль сверлила ей голову: «Хорошо, чтобы он оказался женихом Бибигуль. А не то — ох, боюсь — как бы мне не оказаться у него в лапах!..»

А гость, будто разгадав ее мысли, в упор уставился на Джумагуль, беззастенчиво разглядывал ее косы, склоненную голову, сжавшуюся в комочек фигуру.

Девушка ощущала этот взгляд всем телом. Горячая кровь бросилась ей в лицо. В ногах появилась мелкая противная дрожь. Кумган с кипятком чуть не выпал у нее из рук. Джумагуль закусила губу.

Спасение совершенно неожиданно пришло от Кутымбая. Видимо, желая развлечь гостей, он завел разговор, и все повернулись в его сторону.

— Значит, друг мой Дуйсенбай, в конце концов ты стал моим зятем! — подмигнул присутствующим хозяин.

— Мой ясновидящий мулла всегда говорил, что я плохо кончу, — хохотнул Дуйсенбай, отчего все его тело заколыхалось.

Теперь Джумагуль уже знала точно: жених — Дуйсенбай. «Но, боже мой, — думала девушка, — ведь он ровесник отца Бибигуль!»

— Ну, если у жениха есть желание в последний раз перед свадьбой повеселиться, сейчас мы ему это удовольствие доставим, — мстительно усмехнулся Кутымбай и крикнул кому-то стоявшему за порогом: — Эй, там, позовите-ка сюда Айшу!

Джумагуль хорошо знала эту старую, давно овдовевшую женщину. Долгими зимними вечерами они, бывало, вместе с Бибигуль засиживались в ее тесной прокопченной юрте. Но в памяти Джумагуль это были самые светлые, самые интересные вечера: Старая Айша, колдуя над очагом, рассказывала девочкам древние предания и диковинные легенды. В них жили смелые, красивые, благородные герои. Они повергали могущественных врагов и погибали за свободу. Они были верны в дружбе и самозабвенны в любви. И все в этих легендах было чище, ярче, прекрасней, чем в жизни, которая окружала, давила и неволила бедных девочек... Сотни сказаний, тысячи удивительных стихов умещались в седой голове Айши, и Джумагуль испытывала к ней смешанное чувство наивного детского восторга и какого-то священного трепета.

Айша переступила порог, учтиво поклонилась мужчинам и присела на кошму рядом с Джумагуль. Это соседство сразу же успокоило и взбодрило девушку, будто сняли с нее какую-то тяжесть.

Пытливо разглядывая гостей, тетушка Айша молчала. Обязанность начать разговор, по обычаю, лежала на мужчинах.

— Здравствуйте, тетушка! Говорят, вы большая мастерица острословия. Что скажете вы нам сегодня? — очень громко произнес Дуйсенбай, которого, по-видимому, успели предупредить, что Айша немного глуховата.

— А скажу, что гонишь ты всего двух коз, — это был намек на вторую женитьбу Дуйсенбая, — а кричишь на весь мир. Везде только и разговоров, что о женихе, а он, оказывается, не то что с невестой — со свахой не знает, что делать нужно.

Дуйсенбай насупился, заерзал на подушках. Хозяин искоса поглядел на него, насмешливо скривился и подмигнул Айше — пощипай-ка, мол, его, тугодума надменного. Тетушка поняла его жест.

— А что же прикажешь делать со свахой? — выдавил наконец из себя Дуйсенбай.

— Говорят, может погибнуть лошадь — обычай никогда не погибнет.

— Какой же обычай нарушил жених? — вмешался в перепалку усатый.

— Есть такая пословица: с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Я пришла получить с жениха подарок.

На помощь жениху поспешил мулла, сидевший в дальнем углу юрты:

— Барана режут один раз — в доме невесты пусть пересчитывают подарки. Тебе же хотелось с одного куска снять два урожая.

Торжествуя победу, Дуйсенбай горделиво разгладил бороду. Но торжество его было преждевременным.

— По небу летает крикливая птица. Голос ее сотрясает землю. Поймаешь ее, оскобишь как следует, а там, оказывается, и поживиться-то нечем — кожа да кости, — с издевкой рассмеялась Айша.

Теперь уже за честь жениха решил вступиться усатый, который до сих пор лишь прислушивался к этой перебранке.

— Ну, сколько б ворона ни каркала, а кормят все же гусей. Сколько б старуха ни выжимала из нас подарки, а отдадим мы их молоденьким девушкам, — и, повернувшись к Кутымбаю, спросил: — Разве нету в ваших краях луноликих красавиц, которым было б приятно сделать подарок?

— Это было бы слишком щедрым подарком для вас, — тут же откликнулась тетушка Айша и вдруг заговорила стихами:

Гуси гогочут везде,

Пыль подымается всюду,

Девушки наши себе на уме:

Вас разглядев, сваху отправили в юрту.

Усатый, не находя ответа, крякнул и перевалился на другой бок. Дуйсенбай бросил на муллу выразительный взгляд: ну, давай, мол, покажи, на что ты способен! Но все способности муллы уже, кажется, были исчерпаны. Он долго мусолил страницы книги, которая лежала перед ним, сосредоточенно рассматривал купол юрты, будто надеялся именно там найти нужный ответ, наконец, пробормотал что-то невнятное.

— Как? — зычно переспросил Дуйсенбай. — Что ты сказал?

Жалким, бесцветным голосом мулла повторил, спотыкаясь на каждом слове:

— Хочешь быть соловьем легкокрылым, розой в саду благоухать... то есть розой в саду расцветать, хочешь... — И, не видя иного выхода, мулла закашлялся.

— Ну, хочешь не хочешь, жених, а придется засовывать руку в карман, — воспользовалась паузой тетушка Айша. — Где прошла одна арба, и другая пройдет по ее следу. Выкладывай подарки!

Дуйсенбай и усатый переглянулись. Мулла готов был провалиться сквозь землю, но, сколько он, потупившись, ни рассматривал пол кутымбаевской юрты, ни одной подходящей для этого щели ему обнаружить не удалось. С последней надеждой Дуйсенбай взглянул на хозяина — не прогонит ли он эту привязчивую старуху? Но Кутымбай притворился, будто не понял этого красноречивого взгляда. Что оставалось делать жениху? Он раздраженно махнул рукой, злобно сплюнул в сторону своего тщедушного муллы и потянулся за хурджуном. Набрав горсть джиды, протянул Айше, словно милостыню:

— Держи подол!

Но Айша презрительно отстранилась:

— Хотя ты и богатый бай, а невежа. Давай сюда весь хурджун. Сами опростаем. Я не ребенок, чтобы подарки в подоле таскать. А то, что ты хочешь дать, не хватит даже нашей бабушке Аналык один раз чай выпить.

Жених позеленел от злости.

— На и отвяжись! — бросил он хурджун к ногам тетушки Айши, а та как ни в чем не бывало поклонилась мужчинам и, закинув хурджун на плечи, спокойно вышла из юрты. Когда она уже была за порогом, Дуйсенбай крикнул: — Хурджун принеси обратно.

Кутымбай, вполне удовлетворенный разносом, который устроила дорогим гостям тетушка Айша, решил теперь сжалиться над раздосадованным женихом, утешить и обласкать его.

— Не огорчайся, душа моя Дуйсенбай, — сказал он, дружески обняв жениха за плечи. — Это не женщина — дьявол. Она кого хочешь словами запутает, словно коня стреножит. Совершенно стыда не имеет старуха!

— Ну, теперь, я думаю, твои джигиты успокоятся? — еще никак не мог прийти в себя Дуйсенбай. — Или ваши обычаи таковы, что, пока не опорожнятся карманы жениха, ему не дадут покоя. Не свадьба — сплошные неприятности.

— О дорогой жених, зато, я надеюсь, после свадьбы у тебя будут уже только одни удовольствия, — и Кутымбай похотливо осклабился. — Ладно, не волнуйся, поборов больше не будет... Ты, девушка, — неожиданно обратился хозяин к Джумагуль, — пригласи-ка теперь к нам какого-нибудь приятного собеседника.

Когда Джумагуль вышла, усатый сказал Кутымбаю:

— Красивая девушка. Ты, хитрец, блаженствуешь, наверное, с нею? А? Ха-ха...

Польщенный этим предположением, Кутымбай тоже рассмеялся, но тут же услышал многозначительное покашливание Айтен-муллы, понял его намек и сообщил усатому серьезно:

— Нет, Таджим, эту девушку я решил выдать за нашего почтенного муллу. Вот он, счастливчик!

Айтен-мулла приосанился, с чувством собственного достоинства обвел взглядом всех присутствующих и скромно опустил глаза.

— Она чья же дочь? — несмело спросил дуйсенбаевский мулла.

— Зарипбая из рода ашамайлы.

— Разве Зарипбай бросил свою жену? — удивился мулла. — Вот новость!

— Эге, этой новости уже четыре года. Моя жена приютила их в нашем ауле, мать и дочь.

— Навещает их Зарипбай? — поинтересовался мулла и тем снова навлек на себя немилость Дуйсенбая.

— Что же он, не мужчина, чтобы слюни распускать над каждым своим плевком?

— Зарипбай очень достойный человек, — поддержал его Кутымбай. — Вспомните, как он вел разговор с Турдыклычем, который в Кунграде войско собирает! Нет, Зарипбай смелый человек, настоящий каракалпак!

— В наше время кто хочет выжить, обязан быть смелым! — с явным упреком бросил Таджим.

Кутымбай посмотрел на него вопросительно, решил, что этот упрек наверняка адресован кому-то другому, и заговорщически произнес:

— Разве можно все, что накопил за целую жизнь, отдать вот этим босякам? Сказки это, будто такая власть пришла. Какая же может быть власть без богатства, без сильных и слабых? Я души б своей не пожалел для человека, который бы поднял восстание против этой власти!

— Зачем этому человеку твоя душа? — неприязненно отмахнулся Таджим. — А деньги для него ты не пожалеешь?

Кутымбай не на шутку разгневался:

— Говоришь так, будто аллах тебя своим щитом назначил! А кто Шайдакова живым пропустил через эти края?!

Таджим поднялся, грозно сжал кулаки. Дуйсенбай почувствовал приближение ссоры. Не зная, как предотвратить ее, взволнованно вертел головой то в сторону Кутымбая, то в сторону Таджима:

— Ну зачем кричать? Зачем шум подымать?

— Испугался? — всем гневом своим обрушился на него Кутымбай. — Сменил мужское сердце на заячий хвост?

— Сердце мужчины — не расшитая тюбетейка, чтоб красоваться ею перед каждым встречным! Даст бог, еще будет случай сравнить мужество наших сердец, — рассудительно ответил Дуйсенбай. — А криком ничего не докажешь. Только лишний раз убедишься, что и стены имеют уши.

Слова жениха подействовали: Кутымбай и Таджим примирительно переглянулись и сели на прежние места. И когда в юрте снова воцарились мир и согласие, Дуйсенбай сказал:

— Мне тоже хочется поговорить с тобой о важных делах. Для того вот и Таджима взял с собой. Но не сейчас. И не здесь. Отложим.

Все присутствующие молча согласились с доводами Дуйсенбая. Только Таджим отодвинулся к опорной решетке и, улегшись на спину, задумчиво наблюдал, как яркие, быстрые искры струятся сквозь шанарак — решетчатое отверстие в куполе юрты.

Долгое молчание нарушил мулла, которого привез с собой Дуйсенбай:

— Такие слухи ходят в народе, будто большои набирают людей из наших аулов для обучения в русских школах. Чтоб против шариата наставить их, против аллаха... Мало того, что землю беднякам раздают, теперь еще...

Но Дуйсенбай не дал мулле закончить, прервал его, будто схватил за язык:

— Шайтан безмозглый! О чем сейчас договорились? Будет время, обо всем потолкуем!

— А ваш уважаемый мулла не лопнет, если не сообщит какой-нибудь дурной новости? — мрачно поинтересовался Кутымбай, и Таджим из своего угла добавил:

— Чем сеять такие слухи, лучше бы проклял тех отступников. Все равно для них уже могила приготовлена.

Мулла, который и до сего времени чувствовал себя поверженным и виноватым, теперь и вовсе скуксился. Прижав колени к тощему животу, он сидел в уголке, как побитая собака. Казалось, скажи ему сейчас Дуйсенбай еще хоть одно резкое слово, и мулла жалобно заскулит.

Выйдя из душной байской юрты на свежий воздух, Джумагуль вздохнула полной грудью. Все-таки как хорошо, что есть это звездное небо, этот широкий степной простор. Чтобы привыкнуть к окружающей темноте, она на мгновенье закрыла глаза.

Кутымбай не сказал ей, кого позвать в юрту. Но Джумагуль догадалась: Нурыма — доверенное лицо бая, злейшего врага всех жителей аула. Встречаясь с ним на улице, девушка готова была юркнуть в любую мышиную норку. Но Нурым, понадобись ему Джумагуль, и там разыскал бы ее. Спасения от Нурыма не было нигде и никому. Жестокий, бессердечный человек. А попробуй кто пожаловаться баю, и сам же жалобщик бывал наказан.

Немного поразмыслив, Джумагуль решила, что искать Нурыма нужно в доме Бибигуль. Где ж еще мог находиться сегодня байский прислужник?

Еще не доходя до знакомой юрты, Джумагуль услышала громкие голоса, плач, перебранку.

— Выслушай, отец! Прошу тебя, выслушай! — надрывался высокий женский голос, в котором Джумагуль без труда узнала мать Бибигуль. — Пока я жива, моя дочь не выйдет замуж за старика!

Не осмелившись войти, девушка остановилась на улице.

— Эх ты, ослица длинноухая! Недаром говорят: женщину и ослицу бог вылепил из одной глины. — Это был глухой сиплый голос Нурыма. — Подумай сама, хотим возвеличить вас, оказать честь твоей нищей дочери, а ты упираешься! Бог бросает к твоим ногам богатство и радость, а ты не хочешь нагнуться, чтобы поднять этот дар.

— Мне не нужно вашего уважения! Убирайтесь!

— Одумайся, женщина! Какие слова ты говоришь?!

— Я не хочу блаженствовать, отдав родную дочь на мучения! — не унималась мать Бибигуль.

— Ты б хоть мужа своего послушала!

Сквозь камышовую циновку Джумагуль видела теперь все, что происходило в юрте. Бибигуль там не было. «Наверное, к соседям отправили, чтобы не видела, как издеваются над матерью», — подумала девушка и снова прильнула к циновке.

— Ну, хватит. Перестань, — миролюбиво начал отец Бибигуль. — Сейчас уже дочь приведут. Успокойся. Своими криками только дочку расстроишь. Дело ведь все равно уже сделано, обратно не вернешь.

— Это ты... ты во всем виноват! Ты выдаешь свою дочь не за человека — за богатство! Теперь я знаю: твоя борода не от возраста побелела, солнце ее выжгло, как тряпку!

— Эй-эй-эй, — укоризненно покачал головой Нурым, — разве может жена так оскорблять своего мужа?! Совсем некрасиво. Услышат такие слова, никто на вашей дочери не женится. По матери о дочери судят... Слава аллаху, отец еще у нее настоящий мужчина, — пустился Нурым уже на откровенную, грубую лесть. Чтобы окончательно перетянуть отца Бибигуль на свою сторону, он положил руку ему на плечо, крепко сжал. — А в общем, дело ваше. Я думал, со свадьбой поправится немного ваше хозяйство, жизнь полегче станет... Решайте сами... А о Дуйсенбае не беспокойтесь — за него любая девушка с радостью пойдет. — Он протянул руку к папахе, висевшей на решетке юрты, всем своим видом показывая, что готов уйти. Отец Бибигуль с беспокойством поглядел на жену, на папаху, от которой, казалось ему, зависела сейчас вся их жизнь, и судорожно схватил Нурыма за локоть.

— Ты не сердись, дружок. Хозяин этого дома я! Ты меня слушай. Зачем вести разговоры с глупой женщиной! Я сейчас ее образумлю, — и как-то очень неуверенно, без злости и гнева, отец Бибигуль ударил жену по лицу. Женщина вскрикнула, свалилась на пол.

Нурым не стал разнимать их. Он стоял в стороне, ждал, чем закончится эта сцена.

А мать Бибигуль упорствовала, не сдавалась: После каждого нового удара она повторяла все громче и истеричней:

— Не отдам!.. Не отдам свою дочку!.. Убей — не отдам!..

— Ах ты, проклятая! — уже распалившись, кричал муж. — Скажешь Бибигуль хоть слово, уши отрежу! Да ты понимаешь, дурья башка, такое счастье раз в жизни приходит. А ты его гнать?! — И новые удары сыпались на голову, спину, в живот и бока строптивой жены.

Побои не убедили мать Бибигуль. Когда, запыхавшись, муж остановился и вопросительно посмотрел на нее, женщина мотнула головой и со злобным упрямством повторила еще раз:

— Не отдам!

— Она, оказывается, и к тебе уважения не имеет. Ничего я тут понять не могу: кто у вас в доме женщина, а кто мужчина? — подлил масла в огонь Нурым и, надев папаху, решительно направился к выходу. Но отец Бибигуль заградил ему дорогу, произнес заискивающе:

— Не позорь нас, дорогой, не рассказывай людям. Ведь могут сказать, не понравилась жениху Бибигуль. Кто после этого возьмет ее в жены?

Нурым с готовностью ухватился за эту мысль:

— Конечно. Вот именно.

— Видишь, у этой змеи язык длинный, а ум короткий. Ничего понимать не хочет. — И муж снова, на этот раз уже в дикой ярости, пнул жену ногой в грудь. Женщина кубарем покатилась к сундуку, стукнулась головой о металлическую обшивку.

— Ну как, теперь согласна? — склонился над ней отец Бибигуль.

Голова женщины бессильно упала на землю:

— Нет!..

— Я думал, у вас уже между собой все решено. Выходит, ошибся... Ну что ж, посмотрим, чем для вас это кончится, — раздосадованно тряхнул головой Нурым и вышел из юрты.

«Бедная Бибигуль, она и не догадывается, что здесь происходит! Теперь, наверное, даже попрощаться с матерью не дадут», — подумала Джумагуль и, обойдя юрту, направилась навстречу Нурыму, так, будто только что появилась.

— Дядя Нурым, бай-ага вас зовет.

Нурым молча пошел вперед. Девушка следовала за ним.

Появление Нурыма прервало какой-то веселый разговор. Дуйсенбай внимательно оглядел вошедшего: средних лет, невысокий плотный мужчина с подстриженной бородкой, которая как-то не шла к этому широкоскулому лицу и казалась подклеенной. Черные усы закрывали рот, и в первый момент, когда Нурым заговорил, Дуйсенбай даже не понял, откуда исходят эти хриплые звуки.

— Как дела, дорогой? — обратился к вошедшему Кутымбай. — Все ли у нас в порядке? К какому времени готовишь невесту?.. Это Нурым — мой племянник, а сегодня еще и главный распорядитель.

— Очень хорошо, очень приятно, — откликнулся Дуйсенбай, не выказав при этом особого восторга. А Нурым счел своим распорядительским долгом успокоить собравшихся:

— Все как положено будет. Я обо всем позабочусь.

— Так к какому времени невесту готовишь? — повторил свой вопрос Кутымбай.

— Если к восходу солнца отправим, не поздно?

— В самый раз, — ответил за Дуйсенбая мулла, потому что жениху интересоваться таким пустяком не пристало — унижает мужское достоинство.

Нурым ушел, пожелав гостям приятных сновидений. И гости вместе с хозяином не замедлили воспользоваться этим добрым пожеланием. Вскоре многоголосый мощный храп наполнил юрту. И только Джумагуль, сидя у очага, продолжала вспоминать и переживать заново все события этого праздничного дня. Долгожданного дня, о котором так пылко мечтали они вместе с Бибигуль. И он настал...

Когда над пепельным горизонтом взошла заря и в камышовых зарослях проснулся ветер нового дня, в юрту вошел Нурым. Он осторожно разбудил спящих, торжественно объявил:

— Все готово!.. Во имя аллаха, милостивого и милосердного...

4

«Значит, его зовут Таджим. Имя простое, но какой у него суровый, отталкивающий вид!.. Почему он все время меня разглядывал?.. Ах, как бы не придумал чего дурного!..» — вздыхала Джумагуль, и сердце ее замирало — то ли от пугающих предчувствий, то ли от неосознанного желания, чтобы эти предчувствия сбылись.

В свои шестнадцать лет Джумагуль еще никого не любила. Но жажда любви, вызревшая в ее душе, искала утоления и, как это часто, как это всегда бывает, воспламененная юношеским воображением, превращала крикливого попугая в сладкоголосого соловья, а огородное чучело в легендарного батыра.

Мысль об усатом Таджиме преследовала девушку во сне и наяву. Она отгоняла от себя эти мысли, противилась им всеми доводами рассудка, но напрасно: видение не подчинялось ей. «Если кто всегда стоит перед глазами девушки, значит, она в него влюблена», — вспомнила Джумагуль слова, которые не раз слышала от Бибигуль, и ужаснулась: «Неужели я влюблена в Таджима? Нет! Боже упаси не только соединить жизнь с таким человеком, но даже вторично с ним повстречаться!»

Свадьба подруги подействовала на Джумагуль странным образом. Она как-то сразу почувствовала себя взрослой, поняла, что жизнь ее на изломе и что не сегодня завтра должно свершиться событие, от которого будет зависеть все ее будущее — светлое и счастливое или беспросветно горестное. Последнее Джумагуль представляла себе довольно отчетливо: унижения, побои, вечный страх перед мужем — это она уже видела многократно. А счастье... счастье почему-то рисовалось в ее воображении как нечто расплывчатое, неуловимое.

После того как лихие наездники в праздничных нарядах под звуки карнаев и возгласы веселой толпы увезли рыдающую невесту — эти горькие, безутешные рыдания до сих пор звучат в ушах Джумагуль, — девушка вдруг ощутила себя в глухой пустоте. Ей не с кем было поделиться своими маленькими новостями, некому поведать о своих надеждах, печалях и подозрениях.

А печали и подозрения не оставляли Джумагуль. Недавняя свадьба будто подогрела и расшевелила млеющую страсть Айтен-муллы. Теперь он и вовсе не давал прохода девушке. Остановит, засыплет вопросами о здоровье, о благополучии, о погоде, а сам словно кот на масло. Глаза лоснятся, на губах вожделенная усмешка. В последний раз стал говорить об усладах семейной жизни. Джумагуль не дослушала, повернулась, ушла. В этот вечер у нее появилось желание обо всем рассказать матери. Сдержалась: зачем огорчать понапрасну? Не знала, не догадывалась она, что Айтен-мулла уже несколько раз беседовал с матерью и что каждый разговор кончался отказом Санем и угрозами муллы.

Однажды вечером, когда Джумагуль не было дома, в юрту к Санем нежданно-негаданно явился сам Кутымбай.

— Послушай, Санем, — начал он прямо с порога. — Если девушка выросла, лучше поскорей от нее отвязаться, не то ведь позора не оберешься. Сама вдова. Зачем тебе лишний груз тащить на спине? О себе подумай. А жениха я подобрал твоей дочери достойного — мулла, святой человек! Ну как?

Бесцеремонность, с какой Кутымбай разговаривал с ней, возмутила Санем. Вошел — не поздоровался, о житье-бытье, как положено, не расспросил. Чего же требовать от бая? Богатство дает ему право оскорблять и унижать человека.

— Не понимаю я ваших слов, бай-ага, — ответила Санем.

— Не понимаешь — подумай. О твоей пользе забочусь, — и, не вдаваясь в уговоры и увещевания, Кутымбай ушел.

Вечер выдался хмурый, ненастный. Расположившись на кошме, Санем и Джумагуль ужинали, время от времени перебрасываясь пустыми, ничего не значащими словами. Главного, о чем думала и та и другая, не касались, осторожно обходили стороной. Главное было тайной. У каждого своей. У обеих — общей. Могла ли Джумагуль откровенно поведать матери о любовных преследованиях Айтен-муллы? Лишь преступив обычай, который позором карает такие слова в девичьих устах. Да и Санем не желала дурною вестью тревожить спокойствие дочери. Какая нужда? Тем, что расскажешь, беды не отвратишь.

И все же Санем рассказала. Джумагуль выслушала молча, не перебивая. Когда мать закончила, спросила подавленно:

— Что же мне делать, мама?

— Не знаю, доченька, не знаю. Только если уж бай взялся за нас, плохи наши дела. Он всего может добиться. Не уговорит, так заставит. Богатство всесильно, доченька.

— Значит, нет у меня другого выхода?

— Не торопись — подумать нужно. Вот потеплеет немного, может, уйдем из аула. В другом краю счастье свое искать будем...

— Не сгореть бы мне до этих теплых дней...

Лето ринулось на землю внезапно, будто прорвав небесные хляби. Раздольные степи заалели сплошными коврами маков. Сквозь согретую землю проклюнулись острые стебельки трав. День и ночь над аулом звенели, клокотали, переливались голоса птичьих стай. И босоногие ребятишки на улицах поселка вторили им такими же звонкими, ликующими, жизнерадостными голосами.

Весь день до вечерней зари Санем и Джумагуль работали на байском дворе. Работа нехитрая: двор убрать, обед сварить, за детьми приглядеть, дров наколоть, масло сбить, муку помолоть, пряжу спрясть, белье постирать, скот накормить, подоить и вычистить и многое, многое другое, на что долгого дня не хватало и чего к вечеру уже и не припомнить.

Но зато после заката солнца мать и дочь могли отдыхать. Вот и сегодня они сидели у входа в лачугу, любуясь красотой тихого вечера.

Огромная белая луна, круглая, как папаха, плыла меж звезд по чистому, безоблачному небу. Легкий ветерок колыхал камыш, и он шуршал таинственно, зловеще.

Неожиданно из густой тени деревьев вынырнул всадник. У одной из юрт придержал коня, что-то спросил и, выслушав ответ, направился к тому месту, где сидели Санем и Джумагуль.

Приезжий спешился, привязал коня, поздоровался. Это был широкий в плечах, статный джигит. Коротковатый для его роста желтый чекмень, опоясанный белым поясом, ладно обхватывал талию. Высокая папаха удлиняла и без того продолговатое лицо, на котором, оттененные черными усами, сверкали два ряда ровных белых зубов.

По виду приезжего, по смущенной улыбке на его лице Санем без труда догадалась о цели этого посещения. Не желая мешать молодым, она, на что-то сославшись, отправилась к соседке, а Джумагуль вошла в лачугу и стала готовить место для гостя.

— Здравствуйте, сестричка! — уже во второй раз произнес джигит, во все глаза разглядывая Джумагуль.

— Здравствуйте, — притворно удивилась девушка. — Только какая разница между первым приветствием, которое вы произнесли на улице, и этим, вторым?

Она понимала, что приезжий смущен, не знает, с чего начать разговор, как объяснить ей цель своего приезда, и это забавляло Джумагуль. А гость, уже совсем растерявшись, сознался откровенно:

— Рассказывают, один джигит никак не решался заговорить с девушкой. Думал, думал и сказал: «Давай помогу тебе рассыпать муку». Вот так и я.

Девушка улыбнулась шутке, подумала: «Да, не красноречив... Но это к лучшему: говорят, краснобаи — обманщики», и решила сжалиться над гостем, как-то помочь ему:

— Вы откуда приехали?

— Я? Со стороны Ишан-калы, что за Кегейлинским каналом... Там тоже гремит слава про вашу необыкновенную красоту.

Она смущенно зарделась, потупила глаза. Теперь бразды беседы взял в свои руки джигит. Он рассказал, что зовут его Турумбет, а родом он из аула Мангит, где властвует всесильный Дуйсенбай. Вот Дуйсенбай и навел его, Турумбета, на след прекрасной пери, которая в ночь перед свадьбой подруги разжигала огонь в байской юрте.

Свое пылкое признание Турумбет, уже без тени смущения, закончил, как и подобает мужчине, серьезно, по-деловому:

— Дай, думаю я тогда, поеду, посмотрю, что она за птица такая. Понравится — женюсь.

Объяснение Турумбета не обескуражило девушку — все было в пределах традиций, освященных веками, все было предельно просто, ясно и — оскорбительно. Оскорбительно, потому что отбирало у соловья песню, у розы — аромат... Но девушка не знала этого. Как не знает, чего лишен, слепец, никогда не видевший света, евнух, никогда не ласкавший женщину...

Джумагуль угостила джигита чаем, повременив, спросила:

— А вы кем баю приходитесь?

— Если правду, никем — односельчанин.

— Богаты?

Пожалуй, последний вопрос был излишним: сама одежда джигита вернее всяких слов говорила о его бедности: короткий, не по росту, чекмень, из домотканой бязи рубаха, видавшие виды сыромятные сапоги.

Не зная, как ответить, Турумбет на минуту растерялся: «Если сказать, из богатой семьи — большой калым запросят, из бедной — могут отказать...»

Из затруднительного положения вывела его сама Джумагуль:

— Кто скрывает болезнь — скорее умирает. Говорите правду, не бойтесь, — и, обведя глазами лачугу, где жили они с Санем, добавила: — Мне к бедности не привыкать — сами видите.

Поразмыслив и взвесив все обстоятельства, Турумбет решил, что самое лучшее — уйти от прямого ответа.

— Богатый может разориться, бедный может стать баем. Все во власти аллаха, — произнес он неопределенно.

— Верно, — согласилась девушка, — нужно только по одежке вытягивать ножки. А богатых я очень боюсь, — и в этот момент Джумагуль представила себе Айтен-муллу — дряхлого, морщинистого, беззубого. Тошнота подкатила ей к горлу, заставила замолчать. Исчерпав свое красноречие, замолк и джигит. Так сидели они друг против друга несколько минут. Наконец, полагая, что все нюансы любви уже пройдены и что отношения их обрели необходимую ясность, Турумбет, предварительно откашлявшись и вытерев ладонью губы, перешел к последней, заключительной части объяснения:

— Значит, я вам нравлюсь?

— Какие могут быть у меня причины вас оттолкнуть? — ответила девушка с нежной улыбкой.

Джигит покраснел, как перец, заерзал, поскреб бритый затылок.

— Ну, если так... Мне сватов присылать к вашей матери или вы согласны бежать?

— Не знаю... Наверное... Мне нужно посоветоваться с матерью.

После ухода Турумбета Джумагуль еще долго перебирала в памяти все подробности разговора.

— Мама, — сказала она, когда Санем вернулась от соседей, — этот джигит... он хочет взять меня в жены...

Долго не гасла в ту ночь коптилка в лачуге вдовы. И дочь, и мать, взволнованные происшедшим, сквозь непроглядную завесу времени пытались разглядеть, какая участь уготована им в доме заезжего джигита.

— Мама, его слова и мысли... Ну, знаешь, они у нас одни и те же. Я это сразу поняла, хоть он и не красноречив, — охотно отвечала девушка на бесконечные расспросы матери. — А что не умеет он говорить красиво — чему же тут удивляться? По бедности своей не часто, видно, приходилось бывать на разных тоях.

— Воля твоя, моя девочка. А насчет бедности, что сказать тебе? Богатство — дело наживное. Был бы умен.

Джумагуль задумалась: умен или не умен? Не найдя ответа на этот нелегкий вопрос, рассудила по-своему:

— Во всяком случае, не глупее Айтен-муллы! Этот старый шакал ногтя его не стоит.

— Я не буду тебе перечить. Главное, чтоб жили в ладу и согласии. Значит, решила?

— А чего мне еще ожидать? — беззаботно откликнулась девушка.

— Что ж, пусть тогда засылает сватов, и будьте счастливы!

Так, в один день, без долгих сомнений, раздумий и колебаний решилась судьба Джумагуль. Утомленная дневными заботами, убаюканная сладкими мечтами о счастье, она уснула крепким глубоким сном.

5

На следующий день, еще только разгоралась заря, Санем и Джумагуль спешили к дому бая. К тому времени, когда проснутся хозяева, они должны сбить масло, приготовить завтрак, прибрать двор.

По охапкам сена, разбросанным то тут, то там, по кучкам свежего конского навоза, который приходилось сметать из-под всех стен большого байского двора, женщины догадались, что ночью в доме были гости. По-видимому, вместе с ними уехал куда-то и Кутымбай, потому что его породистого пегого жеребца на месте не оказалось.

Санем обрадовалась — как хорошо, что бог избавил их на этот раз от встречи с байскими гостями. Не любила, побаивалась Санем этих встреч. Обычно в такие дни она старалась отправить Джумагуль куда-нибудь от греха подальше. А если не удавалось, строго-настрого- запрещала ей умываться и причесываться: пусть ходит по двору чумазая и растрепанная.

«О господи, почему ты не дал мне сына? — мысленно восклицала Санем, укрывая дочь от вожделенных взглядов подвыпивших гостей. — Как хорошо и спокойно мне бы тогда жилось!»

Впрочем, не только поэтому невзлюбила Санем байских гостей. Уж так повелось, что каждый их приезд сулил аульным жителям какую-нибудь новую беду, нежданную напасть. Санем никогда не забудет, как байские гости, вооруженные саблями и винтовками, угоняли из аула молодых парней. Седые старухи со сгорбленными спинами цеплялись за стремена, ложились под копыта холеных коней, истошно кричали и царапали ногтями свои сморщенные, иссушенные лица. Но всадники только молча отталкивали старух, отдирали от стремени их скрюченные пальцы и угоняли аульных джигитов неизвестно куда, неизвестно зачем. Бородатый наездник, должно быть старший среди байских гостей, сердито выкрикивал непонятные и оттого еще более устрашающие слова: «Рекруты... мобилизация... тыловые работы...». В испуге прижав руки к груди, Санем шептала тогда слова благодарности богу: «О господи, спасибо, что ты не дал мне сына! Я бы такого не выдержала».

Однажды, правда, — в прошлом году это было — появились в ауле другие гости. Они тоже кормили своих коней на байском дворе. Но потом собрали на улице всех мужчин и женщин аула и долго толковали им о том, что в России свершилась революция, власть перешла в руки трудового народа и отныне все будут свободны и равноправны. Санем поняла тогда их слова таким образом, будто белый царь сброшен с трона и вместо него теперь царствует новый, который, как объяснили приезжие, защищает бедняков, заботится о простом народе. Однако странные гости уехали, а в жизни Санем, да и других односельчан, ничего не переменилось. Все так же в поте лица своего работали они на бая, так же недоедали и мытарствовали... Конечно, рассуждала иногда Санем, сидя вечером вместе с соседками у горящего очага, цари, по преданиям, бывают разные — хорошие и дурные, жестокие и справедливые, но какой же царь заботится о простом народе? Нет, такого в преданиях не упомнит даже всезнающая тетушка Айша...

Но сегодня, к великой радости Санем, от байских гостей остались только разбросанное сено и куча навоза. Пока Джумагуль подметала и поливала двор, мать торопливо готовила завтрак. Наконец, сбив масло, вынув из тандыра горячую лепешку, поставив на поднос свежезаваренный зеленый чай, Санем в положенный час отправилась в юрту хозяев. Когда она вошла, жена бая быстро поднялась с постели и стала перед нею так, чтобы заслонить собою внутренность юрты. Санем передала ей поднос, поклонилась, и тут взгляд ее случайно упал на постель, где лежал какой-то незнакомый мужчина. Нет, Санем не могла ошибиться: у Кутымбая не было таких пышных черных усов, и глаза у него были совсем не такие — узкие, припухшие. А у этого... Но зачем было Санем его разглядывать? Она повернулась и быстро вышла на улицу. «Как же это она себе позволяет? — не то испугалась, не то возмутилась Санем. — Грязная женщина».

Через несколько минут жена бая вышла из юрты, спокойная, надменно улыбающаяся.

— Эй, вдова, где твоя дочь? — с подчеркнутым пренебрежением и дерзостью обратилась она к Санем. — Пусть принесет дрова, разожжет очаг в большой юрте. Холодно стало.

У Санем задрожали руки: посылать дочь туда... Что делать? Возразить хозяйке, сказать, что не позволит она дочери переступать порог, за которым гнездится разврат? Но это значит, что никогда им больше не переступать порога байского дома — уж хозяйка не простит ей такого! На что же им тогда жить? Или снова идти побираться?..

— Хорошо, хозяйка. Сейчас пошлю.

В полутемной юрте, куда она вошла с охапкой дров, Джумагуль не сразу заметила мужчину. Только какой-то случайный шорох заставил ее поднять голову. И девушка обмерла: перед нею Таджим! Дрова выпали у нее из рук. Попятилась к выходу. Но поздно — Таджим схватил ее за руку, обнял, зашептал разгоряченно:

— Иди сюда, иди ко мне, красавица... Я давно мечтал... Зачем же ты упираешься?

Перед девушкой замелькали усы, глаза, волосатые руки. Она изгибалась всем телом, пытаясь вырваться из цепких объятий. Хотела крикнуть, но не было голоса. И вдруг — раздраженный голос хозяйки:

— Что ты делаешь? — Она стояла на пороге, бледная от гнева.

Таджим отпустил девушку, вернулся на прежнее место, сказал, будто ни в чем не бывало:

— Каждый цветок имеет свой запах. Интересно, какой у этого?

Джумагуль бросилась из юрты, пробежала двор, скрылась в прибрежных зарослях. А хозяйка, полная мстительного негодования, ворвалась на кухню, где ни жива ни мертва стояла у котла Санем, и яростно набросилась на нее:

— Ты уймешь свою дочь?! Забыла, кто ты есть? Нищенка! Я выгоню вас, как собак!

...Вечером, когда Турумбет явился снова, Санем дала согласие на свадьбу дочери.

Среда... Этот день выбрала для свадьбы не Джумагуль и не ее мать. Испокон веков среда — свадебный день для каракалпакских девушек. Иные дни для этой цели не годятся.

Условленный день приближался. Санем прибрала лачугу, развесила и расставила по местам все свое богатство. Но сколько она ни старалась, сколько ни скребла, ни украшала лачугу, вид у жилища оставался жалкий. Да и можно ли было придать иной вид юрте, где нет очага, а стены до черноты прокопчены дымом? Когда-то, говорят, в этой лачуге ютилась бедняцкая семья. Не найдя достатка и радости в уйгурском ауле, хозяин, очевидно, решил попытать удачи в других местах. Уехал, оставив после себя прохудалую юрту, этот памятник нищеты и бездолья. В ней-то и поселилась Санем, помаявшись с сумой по свету. Лачуга и прежде вызывала у нее горестные, тоскливые чувства. Сегодня же она становилась ее безмолвным, кровным врагом. Самолюбие, казалось, умерщвленное или давно уснувшее в ней, разгорелось вдруг ярким пламенем: Санем не желала провожать свою дочь из дряхлой и вдобавок чужой лачуги. Несколько дней с утра и до позднего вечера она подбирала кем-то брошенные за ненадобностью гнутые прутья, прилаживала и вязала их в решетку. Наконец, когда каркас был готов, Санем стянула его поперечными балками. Юрта получилась хоть и небольшая, но прочная, уютная, а главное — своя. Теперь можно было спокойно ждать заветной среды.

Как говорится в народе, услышав про свадьбу, даже высохший череп запляшет. Однако где же тот череп и почему никто не пляшет? По очереди, то Санем, то Джумагуль, выходили на улицу, ожидая гостей. Но гостей не было...

Это казалось странным. Ведь сегодняшний день — самый радостный день в их жизни. Они и оделись по-праздничному, насколько позволяло им это сделать содержимое скромного сундучка. На Санем был белый домотканый платок с красной каймой, зеленый камзол, затянутый бязевым поясом, на ногах — сыромятные сапоги. Наряд невесты состоял из куртки, в которой односельчане на протяжении последних четырех лет видали ее ежедневно, из бязевого платья, хорошо знакомого байским телятам, красного стеганого колпака, от долгого ношения будто приросшего к ее голове. Но зато если бы жених и гости обратили внимание на ноги невесты!.. На них были сапоги с высокими каблуками, из настоящей кожи, с разноцветными рантами! Правда, головки сапог в нескольких местах были порваны, и матери пришлось самой наложить заплатки, которые теперь казались засохшими комьями грязи. Правда, высокие каблуки были стоптаны и разбиты. Но какое все это имело значение! Джумагуль должна была гордиться этими сапогами, потому что подарила их невесте сама хозяйка, жена Кутымбая!

Ничто не разъедает надежды так, как долгое ожидание. Оно подтачивает душу сомнениями и тревогами, сковывает кошмарами предчувствий.

Чем ниже клонилось солнце к закату, тем большее беспокойство овладевало женщинами. Теперь они уже не ждали гостей. Теперь они уже молили бога о том, чтобы гостей не было. Представить только: приходят люди, поздравляют невесту, а жених не явился, нет жениха... Какой позор, какое бесчестье! А где уверенность, что не случится это с Турумбетом! Нет у Санем такой уверенности. Ни богатством, ни славой не могут они завлечь жениха. Встретит где-нибудь подходящую девушку, и нет Турумбета, ищи ветра в поле!

Уже не зная, чем заняться, Санем сказала дочери:

— Ты вымой голову, милая. Придут люди — некогда будет.

Джумагуль послушно расплела длинные косы, взяла кумган с горячей водой. Намочила волосы и спросила неуверенно:

— Мама, а что если мы и тебя заберем с собой?

Санем вздохнула:

— Эх, милая, не зная норова лошади, не подходи к ней сзади. Ты думай о своем счастье. А я не пропаду.

Обычно когда Джумагуль мыла голову, Санем ходила вокруг. То польет, то подаст гребень, то намажет волосы сывороткой. Сегодня все было иначе: взяв истертую кожаную подушку, Санем легла, прикрыв лицо широким рукавом. Слезы душили ее, и, чтобы понапрасну не расстраивать дочь, она отвернулась к стене. За что, думала она, за что, всемогущий аллах, ты оставил мое дитя сиротой при живом отце? Какая же это милостивость и милосердность! Но тут же, спохватившись, что ропщет на бога, взяла себя за ворот, поплевала на грудь и мысленно возблагодарила его: «Спасибо тебе, господи, за великую милость! А что стало бы с дочерью, призови ты меня в свою обитель? Бессердечный отец не вспомнил бы даже о своем отпрыске. Твоей милостью я вскормила и вырастила своего птенца. Вот-вот он улетит отсюда. Сделай же, господи, так, чтобы в новом гнезде она была счастлива!»

Беседа с богом продолжалась довольно долго. Санем не знала, услышал ли всемогущий ее слова, но на душе стало легче. Она насухо вытерла глаза, поднялась, еще раз придирчиво осмотрела юрту. И в это время услышала топот копыт.

Жених и сопровождавший его дружок, как и положено по обычаю, остановились у соседней юрты. Вскоре пожилая женщина, с которой особенно подружилась Санем, занесла невесте подарок Турумбета — новое шуршащее платье, яркую накидку, блестящие черные ичиги. Такого роскошного наряда у Джумагуль еще никогда не было. Она быстро примерила платье, бросила на голову яркую накидку, переобулась. И тут соседки, находившиеся в юрте, все как-то разом впервые заметили, что Джумагуль красива. Что у нее большие иссиня-черные глаза и длинные пушистые ресницы. Что тонкие брови, сошедшиеся на переносице, как крылья неведомой птицы. Что алые щеки ее пылают, как два спелых яблока, а косы, как змейки, извиваются на спине при каждом шаге и повороте легкого, гибкого тела. Это было странно и очень неожиданно.

Но Санем уже некогда было любоваться красотою дочери. С появлением жениха она засуетилась, забегала, вспомнила сразу о тысяче упущений, о строгих обычаях, которые нужно соблюсти в точности. Прежде всего, вся лучась от счастья, Санем обежала ближайших соседей, таких же бедняков, как она сама, и, прижимая руки к животу, пригласила их в гости. Затем ненадолго куда-то скрылась и появилась вся в испарине, волоча на аркане упирающегося черного козленка.

Вокруг этого козленка — подарка байской жены — уже два дня горели страсти. Во-первых, Санем и Джумагуль никак не могли решить, следует ли им от греховницы и обидчицы принимать столь щедрый дар. Они догадывались, что подношение это сделано не зря — мелкой рогатой скотиной хозяйка желала заткнуть им рты, которые могли поведать Кутымбаю нечто для него не особенно приятное. В конце концов, мечтательно разглядывая козленка, Санем решила так: пусть байская жена думает себе все, что угодно, а мы будем считать, что это за наши честные труды, — немало сил и здоровья положили на байское хозяйство!.. Во-вторых, когда они уже решили оставить скотину себе, Джумагуль заявила, что даст скорее зарезать себя, чем козленка на свадебный той, потому что в этом козленке все богатство матери. Одинокий человек может заболеть, может попасть в беду. Нужно что-то иметь на черный день. Санем возражала:

— Жених приведет тебя в дом, спросит: а как ты меня встретила? Даже обедом хорошим не угостила. Ну, как ты меня, так и я тебя потчевать буду.

— Он не такой, мама. Он знает, что мы бедные, — не соглашалась Джумагуль.

Но мать продолжала упорствовать:

— Свадьба один раз в жизни бывает.

Так и не пришли к общему согласию, и до сего момента судьба козленка оставалась неясной. Теперь же, когда Санем притащила его к юрте и объявила перед соседями громогласно: «Режьте его, мои родные, в котле он будет выглядеть приятней!» — теперь уже спорить и возражать было поздно — соседи могли обидеться.

Все шло по заведенному обычаю. Перед отъездом из родительского дома, как и положено невесте, Джумагуль пошла прощаться с самыми старыми и почитаемыми людьми аула. Она уже побывала в нескольких юртах и сейчас направлялась к Анар-аналык. Среди бедняков аула эта старуха пользовалась славой мудреца и авторитетом старейшины. К ней приходили за советом и наставлением женщины и мужчины, молодые и старые. Уважение к Анар-аналык было настолько велико, что зачастую ее привлекали даже к решению родовых разногласий.

Говорят, в молодости Анар была предводительницей всех девушек округи. Остроумие и богатая память позволяли ей вступать в открытое состязание с мужчинами-острословами, и зачастую она выходила из этих соревнований победителем. Но все это в прошлом. Сейчас Анар-аналык дряхлая, больная старуха, которая и дня не протянула бы, не присматривай за ней единственный внук. В засушливый, голодный год, названный в народе «ак капшык», что означает «белый мешок», умерли муж, сын и сноха, умерли, оставив ей малолетнего мальчишку. Внук подрос и скоро уже станет джигитом, а Анар готовится к смерти, высматривает ее за каждым солнечным закатом. Но смерть не торопится, все чего-то ждет, примеряется.

В юрте было жарко натоплено. Пламя, достигавшее купола, освещало жилище неровным, трепетным светом. Анар-аналык лежала на кошме, раскинувшись, прикрыв восковые веки. Ее сухие, скрюченные пальцы беспрерывно шевелились, будто перебирали невидимые четки, из беззубого почерневшего рта вырывалось тяжелое, с хрипом и надрывным кашлем неровное дыхание.

Поодаль, сомлев от жары, сидел юноша, густо заросший черными волосами. Концы волос, порыжевшие и скрученные, были опалены. Юноша взглянул на Джумагуль сонливыми, тусклыми глазами и, не выказав к ней никакого интереса, отвернулся — видно, порядком уже опостылели ему все эти почитатели бабушкиной мудрости, искатели советов и наставлений, женихи и невесты, больные и нищие. Облокотившись на решетку, он равнодушно наблюдал, как горели на полу вывалившиеся из очага головешки. Его мало беспокоило, очевидно, и то, что на кошме, на всех предметах в юрте лежал толстый слой золы и пыли.

— Здравствуйте, бабушка, — несмело произнесла Джумагуль. Но Анар-аналык не откликнулась. Девушка собрала с пола и бросила в очаг коптившие головешки, подмела пол, поправила одеяло, которым была укрыта старуха. Потом, так ни словом и не обмолвившись с юношей, наполнила кумган и поставила его на огонь. Больше делать было нечего. Джумагуль присела к очагу, твердо решив дождаться, когда Анар-аналык проснется. Без благословения и напутственного слова старухи она отсюда не уйдет, потому что от этого зависит все ее будущее — счастливое или безрадостное, светлое или черное.

Ждать ей пришлось недолго. Схватившись за грудь, Анар-аналык попросила слабым, надтреснутым голосом:

— Пить... Теплой...

Девушка смешала кипяток из кумгана с холодной водой из горлянки и, поддерживая одной рукой трясущуюся голову старухи, другой поднесла кисайку к ее тонким, сухим губам. Сделав несколько глотков, Анар-аналык сказала, не открывая глаз:

— Спасибо, дорогая. Кто ты? Как тебя зовут?

— Джумагуль.

— Ты скажи понятнее. Джумагуль у нас в каждом доме. Нурлыбай! — позвала Анар своего внука. — Может, ты мне скажешь, кто эта девушка?

— Дочь вдовы.

Джумагуль не обиделась: она уже привыкла к тому, что мать ее называют в ауле не по имени, а просто — вдова. Но Анар, по-видимому, решила сгладить оплошность внука:

— Невежа! Разве можно так при дочери?! — и обернулась к девушке. — Ты дочь Санем?

— Да.

— Вообще-то, милая, в чужих местах нужно назвать имя отца, — наставительно произнесла старуха. — Говорить имя матери в таких случаях — большой позор. Но, наверное, ты права: называть имя твоего отца — еще больший позор... Ну, ладно, чего ты пришла? Рассказывай.

Джумагуль молчала — присутствие юноши смущало ее. Анар-аналык, вероятно, почувствовала это, потому что, откашлявитись, приказала:

— Нурлыбай! Выйди на улицу.

Когда юноша вышел, Анар повторила свой вопрос, и Джумагуль, протянув старушке маленький красный узелок, сказала неуверенно:

— Нате, бабушка, — чай... А я сегодня уйду, наверное, в дом мужа.

— Пусть бог даст тебе счастья, дочка! Чтоб ты была на новом месте как масло аппетитное! Как камень тяжелый!.. Да, о чем это я?.. — Старуха облизала губы, наморщила и без того сморщенный лоб. — Я, говорю, тоже когда-то девушкой была. Давно. Давно, дорогая. И времена тогда были, скажу я тебе, тяжелые, смутные. Пришло в наши степи ханское войско, сеет смерть, жжет и грабит. Нету больше земли каракалпакской — есть владения хана хивинского! Нету больше народа вольного — есть рабы хана хивинского! Нету больше... ничего больше нету, девочка моя! — Отдавшись воспоминаниям, оживилась, будто помолодела Анар-аналык. — А где же вы, смелые джигиты, батыры с львиным сердцем? И поднялся тогда Ерназар Алакоз, храбрейший из храбрых, мудрейший из мудрых, и сказал старейшинам наших родов: каждый палец — ничто, какая в нем сила, в пальце? А сожмите все вместе в кулак — гору сокрушить можно!.. И пошли за славным Алакозом каракалпаки из ближних и дальних аулов, из всех родов, простой народ пошел освобождать родную землю! Увидал тогда хан, какая есть сила в каракалпакском народе! — Анар-аналык смолкла, уронив голову на грудь, а когда продолжала свой рассказ, голос ее снова был уже глухим и бесстрастным. — Только недолго торжествовал народ. Коварные баи, не поделив между собой богатства и власти, схватили Ерназара и выдали его хивинскому хану... Помню, однажды — зимой это было, в метель — стою я у колодца и вижу: два ханских палача гонят Алакоза. А он босой, по снегу. Сняла я тогда свои сапоги и говорю: на, обуйся! Он надел их, отвернул голенища и как глянет на меня! «Не знал я, — говорит, — что есть у нас такие храбрые девушки...» — Теперь уже Анар-аналык замолчала надолго. У Джумагуль даже явилось сомнение: а не пора ли идти? Но в тот момент, когда она поднялась, старуха зашевелилась опять. — Говорят, новое время пришло: царя с трона сбросили. Теперь совсем другая жизнь пойдет. Только вы уж справляйтесь без меня. — Глаза у Анар помутнели, читавшаяся в них только что ясная мысль куда-то ушла, растворилась. — Так ты зачем же ко мне пришла?

— Я замуж выхожу, бабушка Анар, — несмело напомнила девушка.

— А, да-да, вспомнила... Думаю, чего это я тебе про Алакоза рассказываю? А вот для чего, дочка. Чтоб ты храброй была. И честной. И чтоб в трудный час не только о себе думала... Хотя женщина всегда остается женщиной... Не противоречь мужу. Помни слова святой Бийбипатпы и выполняй ее заветы... Пресвятая матушка наша Бийбипатпа никогда не перечила мужу.

Анар-аналык устала, и с каждой минутой речь ее становилась все более сбивчивой и путаной. Она повторяла по нескольку раз одно и то же, теряла нить рассказа, перескакивала с одного на другое. Джумагуль всеми силами старалась разобраться в этом хаосе слов, воспоминаний, наставлений, уловить нечто самое важное, самое необходимое для будущей семейной жизни. Сделать это было непросто.

Вот уже несколько минут мысль старухи билась вокруг имени Бийбипатпы — прародительницы рода человеческого, мусульманской Евы:

— Пресвятая матушка Бийбипатпа — ты запомни это, запомни! — она, когда ожидала мужа... он в поле работал... Бийбипатпа клала рядом с собой несколько прутьев... Да будет вечная память ей, она делала это для того, чтобы, понимаешь, если захочет он ее побить... чтоб не тратил сил на поиски прутьев. Вот какой должна быть жена!

Джумагуль кивнула, давая понять старухе, что ее наставление усвоено.

— А еще я тебе расскажу... — никак не могла угомониться Анар-аналык. — Ты должна знать, как держать себя в доме мужа, как относиться к его братьям и сестрам.

— У моего мужа нет братьев, — робко попыталась возразить Джумагуль.

— Это не имеет значения. Все равно ты должна знать...

К счастью в это время с улицы громко позвали:

— Бейкеш![3]

— Меня зовут, — ухватилась Джумагуль за эту последнюю возможность вырваться из плена тетушки Анар-аналык.

— Ничего. Подождут.

В юрту вошла женщина, посланная за Джумагуль. Отвесив низкий поклон Анар-аналык и осведомившись о ее здоровье, она сообщила, что невеста должна готовиться в путь.

— Ладно, иди, — согласилась старуха, явно недовольная таким оборотом дела. — Скажи там своему жениху, пусть один поклон мне отвесит. Не забудь!..

После этого Анар-аналык облегченно вздохнула, опустила всклокоченную голову на подушку и умиротворенно закрыла глаза.

Джумагуль вышла на улицу, под темное чистое небо, на свежий ветер и тоже вздохнула облегченно. Еще одна ступенька к счастью была позади.

Через несколько часов, в глухую ночь Джумагуль тряслась на крупе низкорослой лошади. Перед самым лицом ее, заслоняя дорогу, колыхалась широкая спина джигита, который сопровождал Турумбета. Но зато над собой в черной бездне она видела целые россыпи звезд. Они подмигивали и кружились над ее головой, падали и рождались заново.

6

Отьезд Джумагуль никак не сказался на жизни аула. Уже через несколько дней односельчане потеряли всякий интерес к этой новости и больше не вспоминали о черноокой девушке, которая прожила здесь четыре нелегких года. Впрочем, кое-кто еще помнил о ней, втайне вздыхал и медленно тлел в любовном огне. Это был, разумеется, Айтен-мулла. Нежданная свадьба и отъезд Джумагуль так огорчили его, что мулла загрустил, заметно спал с лица и еще больше ссутулился. Ему нужны были утешения и дружеское участие. Он жаждал услышать добрые, ободряющие слова. И он услышал их, придя утром в юрту Кутымбая.

— Какой же вы после этого мулла! — совсем не деликатно потешался над ним усатый Таджим. — Кто ж поверит после этого в ваше могущество? Приворожили бы ее, околдовали. А не умеете, сказали бы мне — я б ее к вам в постель притащил, как овечку на заклание.

И на самом деле, подумал про себя Кутымбай, где же его могущество и ученость, если простую девчонку не сумел околдовать? Как же приведет он в рай мою душу? Это ведь задача посложней! Нет, прав Таджим, нужно менять муллу...

Будто разгадав течение мыслей Кутымбая, Айтен-мулла поторопился внести ясность в этой сложный вопрос.

— Эх, родные мои, для каждого дела свои средства имеются. Околдовать дело несложное. Но думай о будущем! После колдовства может оказаться безумной. А кому такая нужна? Потому и рассчитывал на вашу помощь.

«А что, не так уж и глуп, — быстро изменил Кутымбай свое мнение о мулле. — И доводы его справедливы. Кому охота иметь сумасшедшую жену? Тут с нормальной никак не сладишь...» — и подтвердил вслух:

— Это точно. Но, слава богу, еще ничего не потеряно.

Айтен-мулла заинтересованно посмотрел на Кутымбая. Луч надежды осветил его тусклые, подслеповатые глаза:

— Как же это, уважаемый Кутымбай, понимать мне ваши слова?

— А так. Теперь вам терять нечего. Когда уж очень захочется, поезжайте за ней, околдуйте и тащите сюда. Окажется сумасшедшей — обратно ее, к мужу. А нормальной — в своем доме оставите... Вот где народ восхитится вашей колдовской силой! Как думаешь, а, Таджим? — и, очень довольный своей выдумкой, Кутымбай громко расхохотался.

После утреннего чаепития они усердно помолились, и мулла ушел. Кутымбай собрался было по каким-то хозяйственным делам, но Таджим, лениво потянувшись, удержал его:

— Что-то затянулось мое пребывание здесь. Если давать ничего не хочешь, скажи прямо. А то, дожидаясь меня, мои джигиты помрут с голоду... или разбегутся по домам.

Это был очень тонкий, щепетильный вопрос, и, прежде чем ответить, Кутымбай надолго задумался, уперев рыжеватую бороду в грудь. Уже который день торчит здесь этот откормленный жеребец — ест, пьет, кейфует в его юрте и, представляется, не прочь отблагодарить хозяина за щедрый прием через его жену. Нет, это, конечно, Кутымбай преувеличивает — он всегда был ревнив и подозрителен. Хотя, если присмотреться... Эх, взял бы он этого воина ислама за шиворот да выбросил на улицу. Но посмотрит на пятизарядную винтовку Таджима, с которой тот не расстается даже во сне, и сразу куда-то пропадают все ревнивые подозрения... Да, не хотелось бы расставаться с двумя коровами — это ж в нынешние времена богатство какое! Но, видно, придется: на, бери и проваливай! Чтоб духу твоего здесь не было! А коровенки упитанные, дойные...

— Ну, так каково же будет твое слово? — не дождавшись ответа, переспросил Таджим.

— У нас и всего-то тридцать голов, как же вы можете две отдавать? — вмешалась в мужской разговор Ханымгуль, до сих пор молча сидевшая на той половине юрты, где сложена посуда. Конечно, у какой же хозяйки не дрогнет сердце при мысли, что нужно расстаться сразу с двумя коровами! Но, может быть, ее пугала мысль о расставании не только с коровами? Ах, непроглядная тьма эти женские души!

Из своего угла Ханымгуль бросила на Таджима выразительный взгляд, в котором совместились мольба и угроза. Но гость устоял и, разгладив пышные усы, произнес слова, не оставившие в душе Ханымгуль никаких надежд:

— О красавица! — торжественно произнес Таджим и про себя подумал, что если бы этой красавице скинуть годков этак тридцать, то, пожалуй, с коровами можно бы еще и повременить. — О прекрасная госпожа! Эти две коровы нужны, чтобы прокормить отощавших в походах воинов аллаха. — И прилипчивая же особа эта байская жена! — Если вы не дадите, другой не даст, отряды наши рассыплются в прах, и тогда вам придется расстаться уже не с двумя коровами, а со всем своим стадом. По степи идет Шайдаков. Кто остановит его, если не мы?!

Как ни жестоки были эти слова для влюбленных ушей Ханымгуль — жестоки по своему внутреннему, скрытому смыслу, — она не могла не восхититься мужеством, храбростью и отвагой Таджима: герой, мой славный батыр! Немой восторг светился в ее глазах, светился настолько ярко, что был замечен не только Таджимом, для которого предназначался, но и Кутымбаем — человеком в данном случае совершенно посторонним. Это свечение решило судьбу скота окончательно. Трудный выбор между двумя коровами и одной женой был сделан. Теперь в голове Кутымбая все сразу стало на свои места: отдать коров и побить жену.

Нелегкая работа мысли выразилась в весьма лаконичной форме:

— Ладно, согласен... А ты иди, иди отсюда! — Последние слова, сказанные резко и грубо, были адресованы жене.

Белый свет померк для Ханымгуль, жизнь потеряла всякий смысл: он уезжает... Сначала этот факт поверг ее в смертельную тоску. Она не находила себе места, и сердце будоражили сладкие воспоминания. Затем тоска сменилась раздражением и лютой злобой. Против Таджима, который с такой легкостью бросает ее, чтобы — она не сомневалась в этом — погрязнуть в разврате. Против бесчувственного своего старого, скучного мужа. Против всех, кто попадался ей на глаза. В таком взвинченном, разъяренном состоянии она и появилась на пороге юрты, где хозяйничала Санем.

Заметно переменилась вдова после отъезда Джумагуль. Одиночество и вечная тревога за дочь — как там сложилась ее семейная жизнь? — отпечатались синими отеками под глазами, скорбными складками легли в углах рта, выбелили на голове новые пряди. Выношенная годами и ставшая оттого потребностью сердца привычка кого-то видеть с собою рядом, постоянно о ком-то заботиться, по-матерински жалеть и опекать, не находя себе применения, еще больше омрачала существование Санем. И хотя она не сознавала, не могла осознать этой внутренней потребности, душа ее сама, естественно и безотчетно, к чему-то тянулась.

Несколько дней назад, идя ранним утром на байский двор, Санем увидела за кустами соседскую девочку. Маленькая, хрупкая, тщедушная, она вызвала в душе вдовы такую волну жалости, что та, не задумываясь, взяла ее на руки и отнесла в юрту, где занималась байским хозяйством. Санем отмыла и причесала ее, перестирала одежду и накормила. С тех пор малышка временами заглядывала к ней, жалась к ногам, тянулась ручонками.

Вот и теперь, когда появилась в юрте байская жена, Санем, усадив ребенка на колени, кормила его кислым молоком. Взгляд Ханымгуль сверкнул, как черная молния.

— Ты всех нищих кормишь здесь нашим молоком? — спросила она угрожающе и сорвалась на дикий, истеричный крик: — Мало того, что сама нас обжираешь, теперь еще этих!.. С жиру взбесилась, проклятая!

Девочка испугалась, расплакалась и что есть духу бросилась из юрты.

— Почему ж это я с жиру взбесилась? — сдержав себя, спокойно возразила Санем. — С твоих харчей не очень-то разжиреешь.

— Вы слышите, вы слышите, люди?! — взывала Ханымгуль, хотя вокруг никого не было. — Забыла уже, как на коленях молила меня, чтоб приютила?!

И вдруг вся ненависть, которую Санем давно испытывала к своей бездушной мучительнице, словно вырвалась наружу. Она уже не думала, что говорит и чем это может для нее обернуться.

— Вспомнила? Ты лучше скажи, чем отблагодарила меня за мои труды! Говоришь, вашим молоком питаюсь? Нет, это вы моей кровью!..

— Все тебе мало. Тебе бы только брать да брать! А сапоги? А козленок? Это так, ничего, да? — наседала Ханымгуль.

— Козленок — не плата. Он — чтобы глаза мне замазать, рот заткнуть. А то еще такое могу рассказать твоему мужу...

Но Ханымгуль не дала ей закончить:

— Уходи! И на глаза не попадайся! Слышишь?!

— Ты заплати мне сначала, — не сдавалась Санем.

Тогда, захлебываясь от злости, Ханымгуль схватила ее за руку и, вытащив из юрты, толкнула в спину:

— Иди! Вон!

На крики и перебранку прибежал Нурым.

— Что за шум? — грозно спросил он, на всякий случай закатывая рукава.

— Эта бродяга оклеветать меня хочет! — предупреждая возможный ход событий, поторопилась оправдаться Ханымгуль.

— А про что? Какая клевета?

— Я говорю ей, ты почему дочь выдала замуж, со мной не посоветовалась? А она, как зверь, на меня...

«Сказать или не сказать? — размышляла Санем. — А, пусть сами в своей грязи валяются! Мне-то какое дело? Скажешь, еще и тебя этой грязью замарают». И, безнадежно махнув рукой, побрела к своей юрте.

— Вот видишь, видишь! — неистовствовала байская жена. — Нищая, а гордячка какая. Да чтоб ты заживо сгнила!

— Тихо! — оборвал ее вопли Нурым и окликнул Санем: — Эй, ты! Возвращайся!.. Ну, ну, побыстрей!.. И запомни: когда тебе уходить от бая, а когда оставаться, это мы решать будем. Поняла? А теперь — на кухню!

— Эта голодранка все равно не оценит щедрости твоего сердца, — ядовито заметила Ханымгуль, когда Санем проходила мимо.

— Зато оценю твою подлость!

— Ну! — устрашающе прикрикнул на женщин Нурым, однако Ханымгуль желала, чтобы последнее слово все же осталось за ней:

— Я тебе припомню «подлость»! Я тебе все припомню.

Ханымгуль не забыла своего обещания... С отъездом Таджима дни ее стали пустыми, как осенняя степь. Черной тучей, каждую минуту готовой обрушиться градом на ее голову, ходил Кутымбай. Ханымгуль понимала: сейчас достаточно искры, и он взорвется как порох. Понимала она и то, что искру такую может подбросить Санем. Пока, правда, вдова молчала. Но кто знает, что замыслила эта нищенка? Нет, ждать нельзя. Нужно предотвратить беду. А как ее предотвратишь? Есть только два пути, решила Ханымгуль. Либо умилостивить Санем — уже сама мысль об этом вызывала в байской жене бурный протест: просить, унижаться, заискивать перед собственной прислугой! Либо очернить вдову так, чтобы ни одному ее слову не было больше веры. Пока Ханымгуль взвешивала и рассчитывала все преимущества того и иного пути, случай подсказал ей решение.

Он явился в виде кобылы, подыхавшей от какой-то непонятной болезни. Кобылу забили, разделали, а мясо, закоптив, развесили на жердях в юрте, которая служила кухней. На следующий день мясо исчезло. Все. До последнего куска. Неизвестно, украл ли кто его или же съели собаки, но так или иначе, а мяса больше не было.

Очистив душу страстной молитвой, Ханымгуль позвала Нурыма и, ничего не сказав, повела его в юрту, где до сих пор еще пахло копченым мясом.

— Вот, — произнесла она торжественно, указав пальцем на Санем, — это она украла мясо. Она — воровка!

В первое мгновение Санем растерялась.

— Да вы что?.. Да разве ж я когда-нибудь?.. — лепетала она беспомощно.

— Она собралась ехать к дочери, я знаю. А это подарочек, — невозмутимо продолжала Ханымгуль. — Ну-ка, Нурым, проучи воровку!

Но тут Санем возмутилась:

— Врешь ты, старая блудница! Следы заметаешь!

Побелев от гнева и страха, байская жена схватила мешалку, что торчала из котла, и стукнула ею Санем по голове. В ту же минуту пестик, бывший в руках у Санем, опустился на голову хозяйки.

— Имя мое запачкать хочешь? Не выйдет! — крикнула вдова и в сердцах еще раз ударила Ханымгуль. — Никто тебе не поверит!

— Ой! Во-ей! — заголосила хозяйка. — Убивают!.. Что ж ты стоишь как истукан?! Убивают!

Нурым побагровел, глаза налились кровью. Вытащив нож, он бросился на Санем.

— Помогите! Помогите! — закричала она что есть мочи.

Одним ударом Нурым выбил из рук ее пестик, которым она еще пыталась защищаться, другим — в челюсть — сбил женщину с ног. Перед глазами ее блеснул нож. Острая боль пронзила голову.

Нурым поднялся, брезгливо швырнул на пол окровавленное ухо, подолом халата вытер нож. Выйти из юрты он не успел: со всех сторон на зов о помощи сбегались люди. Они ворвались в юрту, запрудили выход.

— Ну-ка, освободите дорогу! — попытался было пробиться Нурым, но на пути его встал Утамбет. Нурым хорошо знал его богатырскую силу и, встретившись взглядом, трусливо попятился.

— Дорогу тебе, говоришь?.. Я покажу тебе дорогу на тот свет! — Огромные ручищи оторвали Нурыма от пола, подняли и так швырнули, что внутри у того что-то хрустнуло.

— За что ты меня? — жалобно всхлипнул Нурым. — Я воровку наказал, а ты драться...

— Воровку? — пронесся в толпе возглас удивления, недоверия, возмущения. — Врет... Сами обкрадывают нас... Она не такая — сколько лет знаем!..

— Ладно. Разберемся, — унял Утамбет расшумевшуюся толпу. — Выясним все как положено, а тогда... — И он поднял над головой свой пудовый кулак.

Несколько человек из толпы подняли и унесли Санем. Красный след протянулся от байской юрты до жалкой лачуги вдовы.

Сердобольные соседки долго еще хлопотали вокруг Санем. Споря и отстраняя друг друга, прикладывали к ране то золу, то обожженную кошму. Наконец кровь удалось остановить. Санем открыла глаза, сказала тихо:

— Неправда все это. Я не воровка...

Ей было трудно сейчас говорить, но она решила рассказать людям все: как стала невольной свидетельницей распутства байской жены, как та, опасаясь разоблачений, стала травить и преследовать, как подло теперь Санем оклеветана. Но в последний момент новая мысль удержала вдову: почему же, спросят люди, молчала она об этом до сих пор, а сегодня решила вдруг все рассказать? Не потому ли, что хочет клеветой отомстить за побои?.. Не поверят. Поздно. Теперь уже не поверят. Только того добьется Санем, что к прозвищу воровка прибавится еще и сплетница... И Санем промолчала.

Шли дни. Боль постепенно унялась, рана затянулась твердой коркой. Но другая, сердечная рана не заживала, и душевная боль оставалась такой же острой. Санем не выходила на улицу, боялась встретиться с чьим-либо взглядом. «Воровка!» — это слово преследовало ее повсюду, во сне и наяву: Воровка...

Нет, никто, конечно, не стал разбираться во всем деле и искать настоящего вора — до того ли было полуголодным односельчанам! У каждого нелегкие заботы, своя семья, свои беды. Расчет Ханымгуль оправдался.

А «воровка» хирела и чахла. Скрепя сердце она отбросила последнюю мечту, которая еще привязывала ее к жизни, — мечту о встрече с дочерью. Разве могла она явиться теперь в дом Турумбета — ведь слава о ней могла дойти и туда! Нет, Джумагуль не поверит, конечно. Она знает свою мать. А Турумбет?.. И Санем вздыхала: дорога к дочери была отрезана.

Теперь оставался только один спаситель — бог. К нему она и пришла со своей скорбью. «О аллах!» — беззвучно шевелила она потрескавшимися губами. — Говорят, ты создал новую власть. Сделай так, чтобы она отомстила за мою погубленную жизнь! За всю ту подлость, и мрак, и грязь, в которой барахтаемся мы до самой смерти! Пусть она, эта новая власть, сотворит на земле иную, светлую жизнь — для дочери моей и детей моей дочери, для наших односельчан, для всех каракалпаков!»

7

Джумагуль тряслась на крупе коня за широкой спиной Абди — дружка Турумбета. По обычаю, невеста не могла въезжать в семейную жизнь на одном коне с мужем. Объяснение этому найти трудно, как, впрочем, и многим иным традициям и обрядам, которыми, будто дорожными знаками, была регламентирована вся жизнь каракалпака от рождения до смерти. Соблюдение обычая освобождало человека от необходимости думать и самостоятельно решать, как поступить, что предпринять ему во многих случаях, предложенных жизнью. Следование обычаю порождало фальшь и ханжество, поскольку живое, непосредственное чувство подменялось выхолощенным ритуалом. Власть обычая над волей и умом человека... Однако хватит, довольно: хулить и поносить обычаи уже вошло в обычай, порою чреватый не менее прискорбными последствиями — фальшью, ханжеством, иждивенчеством мысли и чувства...

Но не об этом думала Джумагуль, влекомая таинством посвящения в жены. Иноходец иомудской породы, закусив удила, мчал ее в неизвестность, навстречу новой жизни, загадочной и манящей, как это звездное небо. Они пересекли Еркиндарью, обогнули заросшее камышом озеро Даут-куль и выехали на большую дорогу. Потревоженные цокотом копыт, из высокой травы вылетали фазаны, устрашающе хлопая крыльями. Время от времени на дорогу выскакивали вспугнутые зайцы. Они долго тряслись перед мордой лошади, пока, загнанные до смерти, не догадывались нырнуть в придорожные заросли. Свежий ночной ветерок мчался навстречу путникам, и от всего этого на душе у Джумагуль было легко и празднично. Ей даже хотелось перекинуться словом с широкой спиной Абди. Но это было бы кощунственной вольностью по отношению к обычаям, которые, как внушали девушке с малолетства, нужно блюсти и чтить беспрекословно. И Джумагуль молчала. Она прислушивалась к цокоту других копыт. Он слышался то впереди, то сзади, то на короткое время пропадал вовсе. Это конь Турумбета, ее жениха, нет, теперь уже мужа! Странно — муж, муж Джумагуль... И девушка тихо рассмеялась. Ей нравилось, что Турумбет где-то рядом, что не спускает с нее ревнивых глаз, а подъезжая, подозрительно косится на Абди... Вот хорошо бы ехать стремя в стремя! Но разве можно?.. А вообще, как же это они до сих пор не заметили, что она без стремени? Не подумали просто. А Джумагуль неудобно — трясется, как куль. Но сказать нельзя — неудобно первой заговаривать с мужчинами.

На востоке медленно разгоралась заря. Горизонт окрасился в бледно-розовый цвет. Желая сократить путь, Турумбет пустил коня напрямик, через поле. Абди последовал за ним. Не проехали и сотни метров, как перед ними, будто из-под земли, выросла женская фигура с распростертыми руками.

— Эй вы, изверги, посмотрите, что топчете!

Только сейчас они заметили на поле чахлые побеги джугары. Не вдаваясь в объяснения, Абди повернул коня и, подхлестывая, помчался обратно. Турумбет понесся напрямик. А женщина кричала им вслед:

— Носит вас, проклятых, по свету! Нет чтобы под ноги смотреть! Куда там — под ногами стремян нет, и то не видят!

Когда иноходец снова вынес их на дорогу, Абди незаметно глянул на ноги девушки: стремян действительно не было. Вместе с Турумбетом, который дожидался их за поворотом дороги, они сняли с коней веревки, завязали на концах петли и перекинули через седло. Вдев ноги в эти самодельные стремена, девушка почувствовала облегчение. Теперь можно было продолжать путь со всеми удобствами.

Солнце встретило их уже у Кегейли. Никогда еще, кажется, не видела Джумагуль такого прекрасного восхода. Капельками ртути сверкала роса на листьях куги, играла на зеленых пупырышках гребенщика. Из зарослей, обступивших дорогу с обеих сторон, неслось веселое птичье разноголосье. Терпкие ароматы степи щекотали в носу, и, может быть, именно поэтому у Джумагуль появилось желание смеяться, прыгать, резвиться.

Рассеяв ночные тени, солнце открыло перед путниками широкий пейзаж. Вдали, за серой дымкой, зеленел оазис.

— Мангит, — впервые за всю дорогу сказал Абди, и Джумагуль поняла: вот оно место, где предстоит ей жить, работать, растить детей, а может быть, и умереть. Напрягая зрение, она пыталась рассмотреть дома и улицы поселка, но видела лишь очертания.

У моста, перекинутого через широкий арык, Абди остановил коня:

— Ну, приехали!

Турумбет ударил коня, вихрем помчался вперед. С трудом высвободив ноги из веревочных стремян, девушка сползла на землю. Абди прощально помахал рукой:

— Не скучай. Сейчас придут за тобой.

Джумагуль знала об этом и без его объяснений: таков обычай — сейчас за ней явятся девушки и молодки. А пока, оставшись в одиночестве, она взобралась на высокий берег арыка и оттуда стала разглядывать незнакомый аул.

Мангит утопал в зелени. Она окольцовывала аул, затеняла дворы и улицы. Дома лишь проглядывали сквозь густые ветви плодовых деревьев и камышовые изгороди. Присмотревшись получше, Джумагуль заметила, что у каждого дома стоит либо юрта, либо лачуга. Значит, не кочуют жители Мангита с места на место, а находятся здесь и зимой, и летом. Все это было совсем не похоже на кутымбаевский аул, который, если взглянуть со стороны, напоминает один большой камышовый шалаш. Тут и расстояния между домами побольше, и сами дома получше. Почему-то подумалось: нелегко, видно, достается здесь пастухам. У нас там на одном краю аула крикнешь, на другом слышно. А попробуй-ка собери скот в этом Мангите!

На восточной стороне аула, будто оторванный клок темной тучи, обособилась небольшая группа деревьев. Отсюда, с берега канала, не рассмотреть, что там такое. Да Джумагуль и не старалась. Взгляд ее был прикован к фигурам двух всадников. Вот они поравнялись, въехали в аул, и сразу же там поднялась суматоха — забегали ребятишки, раздались громкие голоса, дружно залаяли собаки.

У девушки сладко защемило в груди — ведь все это из-за нее! О аллах! Посмотрела бы мать... И вдруг Джумагуль всполошилась: целую ночь на лошади без сна, не умывалась — господи, как она выглядит? Сейчас придут на смотрины, а она...

Джумагуль кинулась к каналу. Присев на корточки, внимательно рассматривала свое отражение в воде, улыбалась и строго сдвигала брови, подмаргивала, скромно склоняла голову и кончила тем, что показала своему отражению язык. Несколькими пригоршнями освежила лицо, смочила волосы и брови. Когда вода успокоилась, поглядела снова — эх, было бы у нее зеркальце! Теперь она понравилась себе больше. Хотя арабек — продетое в ноздри кольцо — ей явно казался лишним. В проколах ушей вместо серег торчали колючки.

Она, наверное, долго еще разглядывала бы свое отражение, если бы не услышала шаги и характерное позвякивание. Так звенят женские украшения. Джумагуль взбежала на прибрежную крутизну и увидела направлявшихся к ней женщин. Они шли, взявшись за руки. А за ними шумливой гурьбой валили детишки. Мелькнула мысль: «Хоть провожали меня не торжественно, зато встречают празднично. Значит, большим уважением пользуется здесь Турумбет».

Женщины пересекли мост и остановились, разглядывая Джумагуль. Она чувствовала, как десятки глаз ощупывают ее фигуру, накидку, ичиги, оценивают глаза и косы, вымеряют рост. И чем больше рассматривали, тем тяжелей становились руки и ноги Джумагуль, тем больше багровели щеки и уши. Она цепенела под этими насквозь пронизывающими взглядами.

Последней, задыхаясь, беспорядочно размахивая руками, подошла невысокая, средних лет женщина с крупным одутловатым лицом.

— Дочь моя! — воскликнула она взволнованно. — С благополучным прибытием! — И, раскрыв объятия, пошла на Джумагуль. Девушка почувствовала, как ослабло, разжалось душившее ее кольцо этих испытующих взглядов. В порыве благодарности она потянулась было навстречу своей спасительнице, но в тот же миг голос памяти одернул ее: нельзя, обычай не велит!

Так и стояла Джумагуль, вытянув руки вдоль туловища, пока женщина не подошла и не обняла ее. И лишь тогда по-детски беззащитно и доверчиво прижалась девушка к этой чуткой, доброй груди.

А молодки и девушки, окружившие Джумагуль, будто этого момента только и ждали. Со всех сторон набросились на невесту, обнимали, гладили, куда-то тянули ее.

— Бибиайым, ты будешь посаженой матерью? — спросила худощавая девушка у спасительницы Джумагуль. Вместо ответа Бибиайым достала белый ситцевый платочек и прикрепила его к накидке невесты так, что он прикрыл ей лицо. По обычаю это означало, что Джумагуль стала молодкой.

Пока Бибиайым совершала ритуал превращения невесты в молодку, память услужливо подсказала Джумагуль: «Чти посаженую мать, как родную. Не то покроешь позором родную, не найдешь участия у посаженой».

Белый платок, повисший перед глазами Джумагуль, стеной отгородил ее от всего окружающего. Слепым кутенком нелепо тыкалась она из стороны в сторону. Это напоминало забавную детскую игру, и, видимо, оттого с таким восторженным хохотом неотступно следовали за ней аульные ребята. Джумагуль эта игра удовольствия не доставляла. Будто на посмешище выставлена, и сделано это с единственной целью поиздеваться над ней, унизить. За что? Кому это нужно? Ответа она не находила.

Забежав вперед, мальчишка с чубом на макушке и тонкими косичками на висках разжег на дороге костер из камыша.

— Прыгайте, тетя, прыгайте! — закричал он визгливо, когда Джумагуль приблизилась.

— Прыгай, таков уж обычай, — мягко подтолкнула ее к огню Бибиайым.

Джумагуль чуть приподняла подол свадебного платья, прыгнула. Но в тот же миг раздалось снова:

— Прыгай! Еще! Прыгай!

Так повторялось дважды и повторилось бы, вероятно, еще не раз, не загорись узорчатая кайма на подоле платья. Бибиайым погасила огонь и, чтобы взбодрить, обняла Джумагуль за плечи:

— Ты не печалься, родная. Кто пройдет через огонь и воду, тому не страшны уже радости семейной жизни.

Пошутила она или оговорилась, Джумагуль не поняла.

А на мосту, что вел в аул, невесту ждало новое испытание. Взявшись за руки, детишки перегородили дорогу и вразнобой кричали:

— Невеста-невеста, дань с тебя за переход через мост!

Бибиайым достала из кармана узелок, бросила детям.

— Мало! Пусть даст сама! — зашумели дети.

— Отстаньте вы! — прикрикнула на них посаженая мать. — Вот придет свекровь, с нее и спрашивайте.

Теперь Джумагуль была рада, что лицо у нее закрыто и никто не увидит краски, которой оно залилось. Как хотелось бы ей сделать ребятам подарки! Но где их возьмешь?

На улицах аула невесту ждали новые преграды. В конце концов у двух поставленных рядом юрт процессия остановилась.

— Вот твой дом, — шепнула Бибиайым, и Джумагуль, снедаемая любопытством, осторожно сдвинула платок.

Юрты стояли рядом, но были совсем не похожи. Одна — богатая, покрытая добротной кошмой, как видно, только сейчас поставленная. Другая — из циновок, старая, прокопченная. Какая из них Турумбета? Неужели обе?

В обеих юртах полно народу. Кто-то выходит, кто-то заходит. На лицах праздничное оживление.

Откуда появился Турумбет, Джумагуль не заметила. Он хозяйским глазом осмотрел юрты, перекинулся несколькими фразами со стоявшими рядом мужчинами и, не удостоив невесту даже взглядом, вошел в ту, которая победней. Это демонстративное равнодушие больно укололо Джумагуль: если так он ко мне в первый день, что же дальше? Но, подумав, успокоилась: Турумбет ни при чем — таков обычай.

Бессонная ночь, тряска на крупе лихого иноходца давали себя знать. Джумагуль едва держалась на ногах. Она не слышала, о чем так оживленно толкуют окружавшие ее женщины. Сон сковывал тело, гасил мысль. И вдруг в ее смутном, затуманенном сознании возникло странное видение: огромное волосатое чудище с выкатившимися из орбит глазами нависло над маленькой, беспомощной девочкой. Оно заставляло девочку то плясать, то кланяться, то лаять собакой, то прыгать сквозь огонь с завязанными глазами. Бессмысленно жестокое и грубое, чудище издевалось над девочкой. Не выдержав пытки, она упала и расплакалась. И тут в этой маленькой девочке Джумагуль узнала себя. Она вскрикнула и проснулась. Но пробуждение оказалось еще страшней: Джумагуль открыла глаза и ничего перед собой не увидела. Ничего. Только белую пелену. Подсознательно она схватилась рукой за глаза и тут только, наткнувшись на платок, сообразила, где она и что с нею происходит. Боже, какой ужасный сон, какое страшное пробуждение! Джумагуль осторожно сдвинула платок, осмотрелась. Все так же шумно и увлеченно беседовали женщины. В юрте, недалеко от входа, среди стариков и старух сидел Турумбет, спокойно попивая чай. Джигиты, входившие в юрту, подшучивали над ним:

— Желаю удачи, Туреке! Теперь ты стал двуглавым.

— ...и четвероногим.

— Четвероногое — это скотина. А не станешь четвероногим, и скотина у тебя размножаться не будет, — уже в который раз повторял одно и то же старик с навернутым на голову бязевым поясом. Он, видно, всем уже здесь изрядно надоел, и никто не обращал на него внимания. Джумагуль узнала его — Мамбет-мулла, тот самый, что приезжал с Дуйсенбаем сватать Бибигуль.

Напившись чаю, Турумбет вышел на улицу и сразу же был атакован аульными джигитами:

— Ну-ка, выкладывай, что ты там припас для свадьбы!

— Один баран, одна телка.

Шумной гурьбой джигиты бросились под навес, вывели оттуда скотину. Все пришли в движение: один тащит хворост, другой несет воду, третий дает советы — без таких мудрецов ни одна свадьба не обходится. Несколько джигитов устанавливают котлы, в которых будет вариться праздничный обед.

К группе женщин, окружавших невесту, подбежал джигит в черной тужурке, перепоясанный платком.

— В доме свекрови не знают: пускать — не пускать тебя. Какая ты есть?

— Пустят — узнают, — ответила за Джумагуль посаженая мать.

— Узнают — расплачутся, — быстро парировал парень. — Ладно, не хочешь говорить о себе, тогда я тебе кое-что расскажу, — и, подбоченившись, запел:

Вот и наша молодая!

За смотрины, не считая,

киньте несколько монет...

Всем собравшимся — привет!

Джумагуль и две молодки, приставленные к ней, низко склонили голову, сделали три шага вперед, остановились.

А певец продолжал:

Милость нам судьба вернула,

вот наш староста аула,

благ податель, жизни свет,

Дуйсенбаю наш привет!

И все повторилось сначала: поклон, три шага вперед, остановка. «Странно, почему здесь нет Бибигуль? — подумала девушка. — Наверное, бай не пустил».

Поклонитесь и свекрови,

у нее на сердце, кроме

доброты, иного нет.

Гульбике от нас привет!

На этот раз Джумагуль поклонилась еще ниже. Хорошо, если в словах этой песни правда.

С каждым новым куплетом невеста на три-четыре шага приближалась к юрте.

Поздно ночью, утром рано —

наш мулла всегда с Кораном.

Молится за нас Мамбет,

и ему от нас — привет!

Джумагуль, как заводная кукла, отвесила поклон и переставила ноги. Теперь до порога оставалось уже шагов десять, не больше. В это время из юрты вышла толстая сутулая старуха с неприветливым грубым лицом. Джумагуль догадалась — свекровь. В руках у старухи была огромная деревянная чашка, наполненная печеными пустышками и джидой. Не взглянув на невесту, она стала пригоршнями разбрасывать угощения во все стороны, и детишки, вертевшиеся у ног, налетели на них, как воробьиная стая. Дорога в юрту была открыта. Зажатая между двумя молодками, Джумагуль подошла к порогу и остановилась.

— Дом твоей свекрови. Поклонись, доченька, — подсказала Бибиайым.

Об этом обычае мать рассказывала ей особенно подробно. Чтобы не уронить своего достоинства, не нужно торопиться с поклоном — пусть напомнят еще раз. И Бибиайым повторила:

— Поклонись.

После этого Джумагуль ладонями коснулась порога, а затем приложила их ко лбу.

Правая сторона юрты была отгорожена плотной занавеской — шымылдык называлась она. Пока шла свадьба и вместе с женихом веселились мужчины, невеста должна была скрываться за этой занавеской. Спасительный шымылдык! Наконец-то Джумагуль сумеет отдохнуть и от страшной усталости, и от бесконечных обрядов, и от назойливого людского любопытства. Ничего не значит, что шымылдык не нов. Важно, что он даст возможность свободно вздохнуть и собраться с силами.

Немного освоившись, Джумагуль подняла платок, висевший у нее на лице, и осмотрела ту часть юрты, которая видна была из-за шымылдыка. Прокопченный, давно не мытый купол, пожелтевшая циновка, покрытые копотью и пылью боковые жерди. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — давно не убирали в юрте, даже перед свадьбой не убирали. «Ну и неряха же, наверно, моя свекровь, — подумала девушка и тут же отмахнулась: — Какое это имеет значение? Было бы у нее сердце чистое, а в юрте чистоту я уж наведу сама!»

Джумагуль облокотилась на остов юрты, и, хотя жесткие крепящие ремешки больно врезались в спину, задремала. Разбудил ее веселый девичий гомон. Сверстницы — девушки и молодки — пришли поздравить невесту. Они наперебой рассказывали, в каком родстве находятся с Турумбетом и кем, следовательно, будут приходиться его жене. Затем начались расспросы: откуда Джумагуль, и кто ее родители, и где она жила до сих пор. В разгар беседы за шымылдык свалилось веретено и охапка хлопка. Джумагуль не удивилась: так заведено. Чтоб, значит, невестка в доме вертелась, как веретено. К тому же старуха, очевидно, желает испытать, на что способна ее невестка. Ну что ж... Ловко навернув хлопок мизинцем левой руки, она начала прясть.

А беседа продолжалась. Исчерпав все вопросы, касавшиеся жениха и невесты, девушки заговорили о своем — о джигитах, которые не дают им прохода, о новом платье, купленном кому-то из них, о счастливых предзнаменованиях и зловещих приметах.

Джумагуль слушала их, улыбалась, иногда, не прекращая сучить пряжу, вставляла слово. Когда в юрте появилась Бибиайым, у нее был готов уже немалый моток. Посаженая мать заглянула за шымылдык, весело поприветствовала девушек. Некоторое время спустя, уже не видя ее из-за занавески, Джумагуль расслышала приглушенный голос Бибиайым:

— Послушай, Гульбике, девушка всю ночь не спала. Отдохнула бы, поговорила с подругами. Нельзя же так: не успела переступить порога, а ты ее за работу.

— Пусть привыкает, — ответила свекровь преднамеренно громко — чтобы услышала сноха. — Теперь я ей хозяйка. Что захочу, то и будет делать.

Слова Гульбике испугали Джумагуль, но она не подала виду. В конце концов работы она не боится — были бы только мир и согласие в их семье. Больше ей ничего не нужно.

Веселье за стенами юрты разгоралось все ярче. Громче звучали застольные песни, взрывы дружного смеха, нестройным многоголосым хором гудела свадьба.

Сидя за своим шымылдыком, Джумагуль не знала, что происходит сейчас там, за праздничным дастарханом. Но все равно этот гул, этот заразительный смех радовали и веселили ее. Как-никак, а это ее свадьбу празднует народ, ради нее собрались, за ее счастье пьют. Странно только, почему о ней забыли. Спрятали за шымылдык и забыли! Будто она здесь вовсе и ни при чем, посторонняя. Будто никому до нее и дела нет. Странно... И на мгновение Джумагуль померещилось, будто это и вправду чья-то чужая свадьба, будто она здесь действительно посторонняя, случайная гостья, которая без приглашения пришла и незамеченной уйдет. Где-то внутри зрела обида: если для свадьбы достаточно одного жениха...

Только к вечеру, когда свадебный той уже близился к концу, все сразу вспомнили о невесте.

— Открывайте лицо! Открывайте лицо! — неслось со всех сторон.

В юрту со смехом и криком ввалились женщины. Кто-то поднял шымылдык. Две молодки стали по бокам Джумагуль. Сквозь плотную толпу, усердно работая локтями, пробился джигит.

— Открой лицо, красавица! — решительно потребовал он. — Покажись, какая ты есть.

— Отойди! Не для твоих глаз создана! — отстранила его Бибиайым.

— Что ж, попросим тогда по-другому. — Джигит достал из-под полы халата белую палочку, привязал к ней конец покрывала, которым было завешено лицо Джумагуль, и, размахивая палочкой так, будто отгонял мух, запел обрядовые куплеты. Такими куплетами по обычаю сопровождался ритуал открытия лица невесты.

Скор в посулах, скуп на плату,

наложил на землю лапу,

выше денег счастья нет,

Дуйсенбаю наш привет!

В толпе раздался одобрительный хохот, посыпались реплики:

— Так его, так! Не в бровь, а в глаз!

— Не язык — лезвие! Попадись — голову языком отрежет.

Джумагуль знала, что куплеты по случаю открытия лица невесты всегда бывают острыми и злыми, но все же смелость певца поразила ее. Соблюдая обычай, она поклонилась, хотя, будь ее воля, не взглянула бы даже на этого подлого бая.

Следующим на очереди был у певца Мамбет-мулла.

Сух, как щепка, с брюхом в ссоре,

рад чужим смертям и хвори,

где несчастье — там Мамбет.

Эй, мулла, прими привет!

И снова посыпались возгласы:

— Как живой!.. Ну, погоди — помянет он тебя в своих молитвах!.. Эй, Мамбет-мулла, запомни, что народ про тебя думает!..

Ходит гусем, да не в воду,

с важным видом врет народу,

сам умен, да глуп совет,

аксакалу наш привет!

А Джумагуль все кланялась. Хотя почему, собственно, должна она бить поклон аксакалу? Ну, пусть большой он человек, важная особа. Но ей-то что? Хорошо еще, лицо у нее закрыто: не нужно показывать, как приятно ей видеть этого аксакала на своей свадьбе.

Язык у певца был острый. Не жалел ни брата, ни свата.

А портной-то тоже ловок:

под циновками копал.

Накопал из-под циновок —

в люди важные попал!

Он в обмане, скажем скромно,

не уступит баю, нет!

Вот отец вам посаженый.

Эй, портной, прими привет!

Так вот какого посаженого отца послал ей бог! Да, мысленно усмехнулась невеста, с отцами мне всегда не везло... И вообще, если слова его правда, — плохи мои дела!

Толпа покатывалась со смеху. Но после каждого куплета одним смеющимся становилось меньше. Помрачнела и нахмурилась свекровь после того, как певец назвал ее сварливой лежебокой. Перекосилась улыбка на лице Турумбета. Еще бы, кому приятно услышать в день свадьбы такие слова — желудок большой, голова как маковка.

Не забыл певец и самого себя:

Заведу усы, бородку,

в жены выберу красотку,

сам себе я бай с муллой,

вам не справиться со мной!

Сам себе даю совет,

сам себе я шлю привет!

Закончив куплет, джигит взмахнул палочкой и сдернул с лица Джумагуль покрывало. Все женщины, находившиеся в юрте, кинулись на певца, пытаясь вырвать покрывало у него из рук. Но певец изловчился, присел и, метнувшись сквозь толпу, выбежал на улицу. Женщины гурьбой повалили за ним. В дверях образовалась пробка. Крики. Визг. Мельканье рук. А те, кто вырвался уже наружу, настигли певца, ухватили за полы халата.

— Подари! Дай мне!

— Не обездоль, родимый!

— Не дашь — исцарапаю, увидишь!

— Спасите! На помощь! — притворно взмолился певец. — Ну, так... Сколько вас здесь? Разделяю поровну. Только — чтоб тихо, как в мечети! Понятно?

Как только с лица было снято покрывало, Джумагуль взяла веник и начала подметать юрту. Вскоре на пороге столпились джигиты:

— Ну-ка, хозяйка, покажи, как ты умеешь заваривать чай!

Джигиты уселись у правой стены, и тут же, звеня украшениями, появились девушки. Церемонно поклонившись, они расположились у противоположной стены. Пока джигиты и девушки, преодолевая неловкость первых минут, обменивались вопросами о здоровье, о благополучии родителей, о погоде и прочих волнующих новостях, Джумагуль заварила чай и поставила его перед гостями. На некоторое время в юрте воцарилась тишина. Затем предводитель джигитов, озорно подмигнув, произнес нараспев:

Любит розу соловей,

роза — щебет птичий.

Слушать мудрых у людей

добрый есть обычай.

Предводительница девушек ответила, не задумываясь:

Оказался в чистом поле —

так скачи во весь опор.

Не умеешь слова молвить —

не вступай в словесный спор.

Джигиты молчали, вынашивая достойный ответ. Но предводительница девушек не стала ждать:

Слово от слова рождается снова,

а из молчанья не слепится слово.

Горьки слова, как одежда у лука,

в горечи этой — для мудрых наука.

И пошло состязание. Едкая шутка и тонкий намек, загадка и присловье, смех и возгласы одобрения.

«Придется поддерживать огонь до утра, — подумала Джумагуль, видя, как накаляются страсти. — Дай бог, чтобы в нашем доме всегда вот так было. Дай бог, чтобы это веселье было началом того, о чем я мечтала...»

8

Богатая свадьба Турумбета многих односельчан заставила удивиться: — Гляди-ка, лентяй-лежебока, а какую свадьбу сыграл! На весь аул! — и дружно продолжали недоумевать: — Откуда ж у него деньги такие?

Другие объясняли:

— Значит, умный.

Но и это объяснение не снимало завесы таинственности, которой была окутана свадьба Турумбета.

А между тем никакой тайны здесь не было. Все было просто и ясно.

Началось все с того, что месяца два-три назад всесильный Дуйсенбай вдруг воспылал к Турумбету нежной отцовской любовью. За что? Этого не понимал и сам Турумбет. А впрочем, он и не пытался разобраться в столь тонком вопросе. Зачем разбираться, за что и почему садится тебе на плечо птица счастья? Нужно схватить ее и крепко держать, а не задавать себе глупые вопросы!.. За что? Ну, а если бы она села на ваше плечо, это, конечно, было бы разумно и справедливо? Чем же мое плечо хуже? Нет, рассуждал втихомолку счастливый обладатель редкой птицы, — схватить и держать!

Однако покоя на душе Турумбета не стало. Каждое утро он отправлялся теперь к Дуйсенбаю, чтобы осторожно — по улыбке, по глазам, по походке хозяина — будто невзначай удостовериться, на месте ли птица.

Вот и сегодня, едва поднявшись с постели, Турумбет заспешил к Дуйсенбаю.

— Как здоровье, как чувствуешь себя, Турумбетджан? — услышал он голос бая, переступив порог. Голос ласковый, доброжелательный. Значит, все в порядке — птица на месте! Почувствовав прилив бодрости, Турумбет гаркнул во всю мочь:

— Как чувствую себя? Что твой жеребец!

Прежде на этот вопрос Турумбет отвечал тихо, с подчеркнутой почтительностью: «Спасибо, бай-ага. Слава аллаху».

— Если умер твой отец, пусть живет тот, кто знал твоего отца, говорится в народе. Хороший человек был твой отец... Рано ушел... Ну вот, подумал я, кто ж теперь проявит заботу о сироте, о сыне его?..

Турумбет сообразил: сирота — это он, о нем собирается Дуйсенбай проявить еще какую-то заботу.

— О бай-ага, только благодаря щедрости вашего сердца... — начал было Турумбет, приложив руки к животу, изогнувшись, но Дуйсенбай перебил его:

— Ах, Турумбетджан, люди неблагодарны, быстро забывают добро, что для них делаешь! Ну скажи, заслужил я того поношения, что услышал вчера на свадьбе, в песне этого босяка?!

— Я... я разобью ему голову! — с полной готовностью в позе воскликнул Турумбет.

— Не нужно, дорогой, не нужно, — расчувствовался Дуйсенбай при виде такой горячей преданности. — Бог с ним! Мне нужно только, чтоб ты ценил мое отношение... Эх, душа моя, вот трудимся мы, накапливаем богатство, а ведь на тот свет с собой его не возьмешь. Если б ты крепко держался за полы моего халата, ничего б для тебя не пожалел. Все отдал!

У Турумбета загорелись глаза:

— Да я, бай-ага, я зубами...

— Ладно, ладно... Кстати, теперь ты человек семейный, нужно и о хозяйстве позаботиться. Вот я для тебя два участка пахотной земли выделил. Сходи посмотри.

В груди у Турумбета что-то запрыгало, заиграло. Он склонился в низком поклоне, забормотал благодарственные слова, схватился руками за полу байского халата. А Дуйсенбай рассматривал его бычью шею, могучие плечи и самодовольно щурился.

— Ну, хватит о делах! — вдосталь насладившись этой сценой, произнес Дуйсенбай. — Лучше скажи, как жена? Взял себе невесту почти даром, хитрец! Теперь небось у многих девушек, что от тебя отворачивались, кошки на душе скребут, а? — и, потирая руки, рассмеялся.

— Пусть аллах спасет вас от всех невзгод, бай-ага! Если б не вы, век бы мне ходить холостым.

«Что правда, то правда, — подумал про себя Дуйсенбай. — Дочери богача тебе, дорогой, никогда б не видать — откуда б собрал на калым? И бедная за тебя не пошла б — на что ей верзила-бездельник?» Но вслух Дуйсенбай сказал другое:

— Ну, ну, зачем же так?

— Если б не вы... — продолжал упорствовать Турумбет. — Если б не подсказали мне, никогда б она не была моей. Спасибо, бай-ага, не подведу я вас — это теперь, клянусь, на всю жизнь!

— Э, зря такие слова говоришь! На жизнь мужчины семь поколений девушек приходится. Куда торопиться? Это у тебя еще только первое. Вот у меня Бибигуль — это уже будет, пожалуй, шестое... нет, пятое, — и Дуйсенбай снова хохотнул.

Турумбет охотно поддержал его подобострастным, заискивающим смехом.

Так, обсуждая все подробности удачной женитьбы, просидели они довольно долго. Когда беседа близилась уже к концу, Турумбет решил еще раз поблагодарить Дуйсенбая и заверить его в своей искренней преданности — как говорится, маслом каши не испортишь.

— Не знаю, как вас и благодарить, бай-ага! Столько народу на свадьбу пригласили — сказывают, это к счастью. Юрту поставил. Все это от вашей доброты!

— Главное, чтоб не на ветер... — строго глянул на Турумбета Дуйсенбай, будто хотел предупредить. — Да, а кто там вчера победил на вашем состязании?

— О-о, девушки! — воскликнул Турумбет удивленно, словно до сих пор не мог этого уразуметь. — Они, оказывается, остроумны, как черти! Наших джигитов совсем в галошу посадили. С головой, так, что и не видно!

— Хе-хе-хе! — почему-то обрадовался Дуйсенбай и неожиданно заговорил с мстительной назидательностью: — Острословие — это хорошо, это как колокольчики на попоне. Едешь — звенят, приятно слушать... А вот на коне с колокольчиками сижу я — на каком захочу, на таком и поеду! И в жены себе любую девушку могу взять — будет звенеть подо мной колокольчиком! Вот так... Ну, ты иди, а то, вижу, не терпится молодожену!

Турумбет поднялся, кланяясь, попятился к выходу.

— Слыхал, с Айтбаем дружбу ведешь? — уже на пороге настиг его вопрос Дуйсенбая.

— Вы же сами говорили, он лгун и смутьян. Как же могу я дружить с таким человеком!

— Верно. Он не только тебя — многих старается с правильного пути сбить. Смотри не попадись к нему в сети!

— Его сети для меня паутинные ниточки! Раз, и нету!

— Ну, ты молодец! — успокоился Дуйсенбай. — Передай матери, завтра сам приду поздравлять. А жене... Скажи, чтоб не думала про меня дурно. Оболгал, мол, Дуйсенбая голодранец.

— О чем беспокоиться, бай-ага?! Моя жена будет думать так, как я прикажу, — твердо заверил Турумбет.

— Мудро. Только не забывай моих советов. Помни их день и ночь.

В это утро Гульбике проснулась раньше обычного: как же, сегодня к ним пожалует сам Дуйсенбай! Это, конечно, и честь, и радость большая, но главное — счастливый случай, который упустит только дурак. «Что бы это такое у него выклянчить? — размышляла старуха. — Корову? Пожалуй, чересчур, все равно ведь не даст. Одеяло?.. Ах, как бы не прогадать! Много запросишь — плохо, мало запросишь — тоже плохо». Гульбике мучительно перебирала, пересчитывала в уме все, что у них есть и чего не хватает. Но того, единственного, самого верного ответа не было.

Уже солнце поднялось над горизонтом, когда она вспомнила: нужно же прибрать, подмести в юрте. Схватила веник, но вместо того, чтобы подмести, пошла будить Джумагуль.

Пока невестка мела и чистила, Гульбике, усевшись за порогом, усиленно готовилась к встрече с Дуйсенбаем.

Это была крупная, сильная женщина, которую, как говорится, запряги в арбу — повезет. Но Гульбике однажды и навсегда решила: работать она не будет. Покойный Нурымбет, муж Гульбике, как-то смирился с этим и безропотно тянул на себе жену и сына. Жили не богато, но и не бедно. Во всяком случае, когда Нурымбет, распрощавшись с семьей, отправился в райские кущи, в хлеву мычали три коровы, траурно ржал жеребец, и пять баранов блеяли, терзаемые страшными предчувствиями. Увы, предчувствия не обманули их: уже через полгода Турумбет проиграл их в кости так же, как и двух коров. Последняя была съедена за свадебным дастарханом.

Хозяйство Гульбике пришло в упадок. Тут бы как раз и послать Турумбета зарабатывать хлеб свой насущный — взрослый джигит, крепкий, здоровый. Но Гульбике рассудила иначе: пусть погуляет на воле — дитя ведь еще! И Турумбет не противился: валялся до полудня, гулял до полуночи, любил сытно поесть, пристрастился к азартной игре. Откуда появится завтра обед, как запастись на долгую зиму — об этом и знать не хотел. А Гульбике, чтобы как-то прокормить себя и сына, изворачивалась, как могла: собирала колоски на чужих полях, ловила на улице приблудного петуха, уносила за пазухой опавшие фрукты. В ауле не было уже юрты, где бы она не выпросила тыквы. Потом с этими тыквами видали ее на базаре. Словом, Гульбике готова была на все, но принципу своему не изменяла: ничто не могло заставить ее идти работать!..

В характере Гульбике было много странностей. Однако в одном ей никак нельзя было отказать — в совершенно беспочвенной, но оттого не менее твердой уверенности, что все эти трудности и лишения — дело временное, преходящее и что лучшие времена не за горами. Откуда и когда они придут, Гульбике не знала. Но что придут — не сомневалась ни минуты.

Именно поэтому она обрадовалась, но ничуть не удивилась, когда на Турумбета пал благосклонный взгляд Дуйсенбая. Все так и должно было произойти. Это судьба.

Дуйсенбай появился, когда они еще завтракали. Запросто, как равный, он сел на кошму и после традиционных приветствий спросил у старухи:

— Ну, довольны вы свадьбой, тетушка Гульбике?

— На такой свадьбе любой джигит желал бы быть женихом! Вашей щедрости, вашему доброму сердцу спасибо! — льстиво ответила Гульбике и подумала: «Телку!»

— Мы свое дело сделали. Теперь уж пусть молодые сами о своем счастье заботятся.

— Без вашего покровительства какое же может быть счастье? — сладким голосом пела Гульбике, стараясь задобрить, опьянить Дуйсенбая, усыпить его бдительность, чтобы в нужный момент разом ринуться на него со своей просьбой, выпросить, выманить, вырвать! И чем мягче становился взгляд Дуйсенбая, тем пышней расцветали желания Гульбике: «Текинский ковер!.. Нет, корова! Лучше корова. Ах, как бы не прогадать..!»

А Дуйсенбай, не подозревая даже, какая буря страстей кипит в душе старухи, какую коварную ловушку она ему готовит, говорил спокойно, неторопливо:

— Без покровительства им, само собой, придется трудно. Но я ведь не отказываюсь. Турумбет говорил вам, тетушка Гульбике, что я подарил ему две делянки пахотной земли?

Это был смертельный удар! Зверь понюхал приманку и ушел в тот момент, когда капкан готов был защелкнуться. Перед глазами Гульбике поплыла корова, текинский ковер, телка. Проплыли и растворились в тумане... Конечно, после этих слов ничего уже не попросишь... Разве что... Отчего же — тоже пригодится!

— Дай вам бог здоровья, Дуйсенбай-ага! Вы добрый человек. Не знаю, как уж вас и благодарить... Земля! Такое богатство! Жаль только сеять нечего — нет у нас зерна.

— Зерно у вас будет. Отборное, — легко пошел на приманку Дуйсенбай, и Гульбике пожалела: продешевила ведь, ей-богу, продешевила! Но поздно — назад не вернешь.

Дуйсенбай еще о чем-то разговаривал с Турумбетом, задавал вопросы Джумагуль, но Гульбике уже ничего не слышала, не различала: сознание непоправимости потери терзало ее.

После ухода гостя это вызвало у Гульбике приступ неукротимой злости.

— Что-то, смотрю, жена твоя только чаи попивает, — кольнула она Турумбета, когда Джумагуль на минуту куда-то скрылась. — На меня, наверно, работу свалить хочет.

Турумбет отмахнулся:

— Вот тебе невестка, делай с ней что хочешь. Хочешь — садись ей на шею, хочешь — запрягай в плуг. Все в твоей власти. А меня не тронь! — и вышел.

Когда Джумагуль вернулась, Гульбике скептически осмотрела ее с ног до головы, сказала:

— Есть поговорка: пусть подол у снохи не будет пустым. Понимаешь?

Джумагуль стыдливо потупилась:

— Понимаю.

— Нет. Это значит, что ты должна скорей родить сына. Говорят, у твоей матери не было сыновей?.. Нет? Ну, если и ты по той же дороге пойдешь, добра не жди!

На языке у Джумагуль вертелись резкие слова. Сдержалась, пересилила себя: невестка не имеет права возражать, невестка не имеет права говорить, думать. Невестка имеет право молчать и терпеть.

— На вот, делом займись, — бросила ей Гульбике веретено. — Сколько дней в доме, а еще мотка не сделала!

Старуха растянулась на кошме и, все чем-то недовольная, угрюмо смотрела оттуда на Джумагуль. Смотрела, как ловко мелькают над веретеном ее руки, как вздымается и опадает грудь, как выкатывается из-под ресниц крупная слеза...

9

Жара. Если внимательно присмотреться, видно, как, вздымаясь струйками, колышется разогретый воздух. Развесистые карагачи стоят — не шелохнутся. Все живое спряталось в тень, скрылось в нору, ушло под воду. Даже собаки, высунув язык, изнемогают, задыхаются. Оставив гнезда, забились в чащу молодого гребенщика лесные птицы и там, раскрыв, как спелые семечки, клювы, растопырив крылья, захлебываются. Коровы цепочкой вытянулись вдоль стен. Короткая тень прикрывает животных. Но все равно бока у них влажные и колышутся, как кузнечные мехи. Что уж тут говорить об ослах — того и гляди задымятся.

Аул словно вымер — человека не увидишь на улице. В юртах тоже не бог весть какая прохлада, но все же полегче, можно дышать. Особенно, если устроить сквозняк: поднять циновку, занавешивающую дверь, открыть заднюю часть юрты.

Турумбет так и сделал и теперь, упершись волосатыми ногами в решетку основы, лежал, отдувался. Обмахиваясь широкими рукавами, точно веером, металась на полу старуха. И лишь на Джумагуль жара будто не действует: сидит, прядет хлопок. Но это только со стороны так кажется — не действует. А присмотреться: платье — хоть выжимай, со лба — струйки пота, руки мокрые. Но ничего — работает. Как переступила порог этого дома — работает.

Иногда Джумагуль пытается вспомнить, что произошло за эти три недели. Бывали гости — самое светлое воспоминание, варила обед, убирала юрту, на шыгыршыке выжимала масло из хлопковых зерен, пряла, мыла, чистила, толкла. С утра до вечера. Каждый день. Одно и то же. Поздним вечером, измотанная, опустошенная, падала на постель. Ночью ей снился огромный шыгыршык, куда вместо хлопковых зерен бросали ее, Джумагуль.

Но хуже всего было то, что, заполучив невестку, старуха разом бросила все прежние дела, нашла себе новое занятие. Она не ходила больше по аулу, чтобы раздобыть еще одну тыкву или незаметно сорвать подсолнух. Теперь Гульбике сидела в юрте и неотступно следила за невесткой: что делает, как варит, сколько кладет, когда ест. Заметив, что невестка смолола на ручной мельнице все зерно, которое было в доме, Гульбике ненадолго уходила к соседям и возвращалась с новой порцией. Джумагуль превращалась в безмолвного ишака, впряженного в большую мельницу. И главное — этому не видно было конца...

Человек всемогущ. Он способен сворачивать горы и, если нужно, лоханью вычерпать море. Силы и терпение его беспредельны. Но — осторожно! — не дайте понять человеку, что горы не имеют границ, а море бездонно и работе его не будет конца. Иначе силы покинут его, и не сможет он сдвинуть не только что горы — жалкий валун и, беспомощный, замрет перед лужей.

Но никуда не денешься — нужно молоть, нужно отжимать хлопковые зерна, нужно вертеть веретено. И Джумагуль прядет. От бесконечных однообразных движений ломит руки, едкий пот стекает в глаза, застилая их зыбкими разноцветными кругами. Несмотря на жару, временами по телу прокатывается знобкая леденящая волна. — «Может, заболела?» — спрашивает Джумагуль и от этой мысли испытывает какое-то горькое облегчение, будто воедино смешались жалость к себе с ожесточением против себя самой... Нужно вертеть веретено!.. А если заболеет, разве кто сжалится над ней, приласкает? Мама... Как она там одна? Хоть какую бы весточку подала... Проклятая свекруха. Уставилась — глаз не спускает. Вертеть веретено... А Турумбет? Где он ходит целыми днями, чем занимается? Конечно, жена не может об этом спросить, не имеет права, но рассказал бы сам... Молчит. И ее ни о чем не спросит — будто чужая. Отчего так кружится голова? И руки дрожат. Неужели заболела?.. Хорошо, что Турумбет сегодня дома. Узнать бы, почему. Может, хотел с женой побыть?.. А жаль, нельзя ей встретиться с Бибигуль, — не пускает. И Бибигуль, наверное, тоже. Поговорить бы с ней — на душе полегчало б, а то... Вертеть, вертеть веретено!..

Гостей никто не ждал — жара. Кому же в голову взбредет в такую пору? Взбрело.

Айтен-мулла и Мамбет-мулла стояли на пороге. «Каким это ветром занесло их сюда? — мелькнуло в голове Джумагуль. — Недобрым, недобрым. А может, этот похотливый старик решил теперь меня околдовать?.. Боже, что же мне делать?»

Айтен-мулла был все такой же и, несмотря на жару, одет был по-прежнему: шапка с мохнатой шерстью, длиннополый халат, ичиги в галошах. С отвращением и ненавистью смотрела Джумагуль на желтое лицо с кустиками жалкой растительности, с угристым носом, похожим на клюв хищной птицы, с глазами-буравчиками, прикрытыми взлохмаченными порыжевшими бровями.

— Заходите. Пожалуйста. Прошу вас, — вскочил Турумбет.

Муллы, как-то оба разом, нагнулись, сняли галоши, опустились на колени, провели ладонями по лицу. Затем Мамбет-мулла представил гостя:

— Айтен-мулла. Мы с ним в Хиве учились вместе. Привел вот, пусть, думаю, молитвами своими благословит молодоженов.

— Два муллы в одном доме — это к удаче! — обрадовалась Гульбике, прикидывая в уме, какую бы извлечь из этого корысть. Но так как ничего вещественного придумать не смогла, решила использовать их на духовные надобности: — Кстати, и брачную церемонию совершите.

— После свадьбы?

— Ну и что? Обряд и после свадьбы не грех.

— Что до свадьбы грех, после свадьбы — долг, — усмехнулся Айтен-мулла и взглянул на своего бывшего однокашника. Они о чем-то шептались, полистали затрепанную книгу и пришли к единодушному выводу, что брачный обряд — грех только после развода и что, стало быть, просьба Гульбике не противоречит воле аллаха.

Джумагуль заварила чай, поставила перед гостями. Голова раскалывалась от боли, перед глазами мельтешили черные пятна, подгибались ноги. А тут еще этот мулла! Ну чего он все время пялится на нее? Будто съесть хочет. Спросить бы у него, как там мать. Нельзя. Нужно ждать, когда сам скажет. А если не скажет? Выходит, снова Джумагуль ничего не узнает?

Подмигнув невестке, старуха вызвала ее на улицу: нужно угощение готовить для дорогих гостей. И слава богу, подумала Джумагуль, хоть не придется выслушивать их тошные речи!

Когда бульон был готов, она разлила его в чашки и поднесла гостям. Соблюдая вежливость, муллы начали угощать друг друга, уговаривать, прижимать руки к сердцу. Затем, наскоро сотворив предобеденную молитву, набросились на еду.

Старуха и Джумагуль ели из одной чашки. Собственно, ела Гульбике, потому что у невестки после первого же глотка к горлу подступила тошнота.

Но худшее было впереди. Как страшной казни, ждала Джумагуль того момента, когда, вдосталь начавкавшись, муллы протянут ей чашки с объедками. Из уважения к старшим она должна будет начисто выгрести и съесть эти остатки — таков обычай. И никому нет дела до того, что ей страшно, — да-да, страшно, потому что — она давно это знает! — остатками пищи можно околдовать человека. Тем более, когда это объедки муллы.

Предчувствия не обманули Джумагуль.

— О благодарение аллаху! — протянул ей чашку Айтен-мулла. — Кто остатки доедает, того наш всевышний вдвойне одаряет. На, съешь!

Она взяла чашку, посмотрела на нее так, будто не объедки, а ядовитая змея извивалась там, и, не в силах превозмочь отвращения и страха, поставила.

— Почему не ешь? — незаметно подтолкнула ее старуха.

— Спасибо. Сыта.

Муллы переглянулись. Один покачал головой, другой поцокал языком: какое кощунство! Гульбике бросила выразительный взгляд на сына, призывая его к немедленным действиям в защиту чести семьи. Но Турумбет, увлеченный едой, не заметил этого взгляда. Тогда Гульбике решила сама повлиять на невестку:

— Ты среди людей или среди зверей воспитывалась?! Ты про мечеть хоть слыхала?

«Зачем же она при посторонних?» — мысленно возмутилась Джумагуль и, уже не отдавая себе отчета, ответила дерзко:

— Где уж нам! — и сразу сжалась, как испуганная птица.

Конец перепалке положил миролюбивый Мамбет-мулла:

— Ну, Гульбике, приготовь воды для обряда.

Старуха налила в кисайку холодной воды, поставила перед муллой, а тот достал из чалмы узелок, из узелка какую-то свернутую бумажку и, погрузив ее в воду, повернулся к Айтен-мулле:

— А свидетели?

— Обойдемся. Сами будем свидетелями. Ты со стороны невесты, я — от жениха.

— Вообще-то в Коране записано... — неуверенно начал Мамбет-мулла, но более решительный Айтен-мулла перебил его:

— Так и записано. Читай Коран.

А Джумагуль не могла оторвать глаз от кисайки, в которой плавала свернутая бумажка. «Так вот, значит, какой путь выбрали они, чтобы меня околдовать!»

— Встань! — приказал Айтен-мулла Турумбету, и тот неохотно поднялся. Чувствовалось, что вся эта процедура, для чего-то придуманная матерью, ему не по душе. — О сын аллаха Турумбетджан! — торжественно возгласил мулла. — Воплотил ли ты в свою душу Джумагуль, дочь Зарипбая?

Турумбет молчал.

— О дочь аллаха Джумагуль! Воплотила ли ты в свою душу Турумбета, сына покойного Нурымбета?

У Джумагуль кружилась голова, в ушах звенели колокольчики, ее трясло как в лихорадке.

Айтен-мулла подождал, пошептался с Мамбет-муллой, произнес: «Готово, теперь все готово!» — и первым отпил из кисайки. Потом она перешла к Мамбет-мулле, Гульбике, Турумбету и, наконец, к Джумагуль. Невестка чуть пригубила кисайку, поперхнулась и выплеснула воду на пол.

— Йе! — только и мог сказать Айтен-мулла, а Турумбет от удивления захлопал глазами.

— Эх ты боже мой! Вот что значит купить жену по дешевке! Недаром говорят: из дешевого мяса бульон не бывает жирным! — чуть не вцепилась в невестку Гульбике.

Айтен-мулла ехидно рассмеялся.

Расплата за тяжкие грехи не заставила себя ждать слишком долго.

— Ты знаешь, зачем я на тебе женился? — налитыми кровью глазами уставился на жену Турумбет. Этот хитрый вопрос подсказал ему Айтен-мулла, когда они прощались на улице.

Джумагуль боязливо посмотрела на мужа. Ох, если бы не эта страшная головная боль, не тошнота и боль в желудке, она бы, наверное, как-то ответила. Хотя как? Что она может ему ответить? Она не знает. Никогда над этим не думала...

— Почему отшвырнула объедки? Брезгуешь после муллы?! Гордая какая! Я вышибу из тебя эту гордость!

«Боже, если этот верзила ударит, не выдержу, — съежилась Джумагуль. — Умру!»

— Грубить свекрови! — наседала с другой стороны Гульбике. — Да тебя после этого на улицу выгнать! Понимаешь — выгнать!

— Что молчишь? Тебя спрашиваю! — все больше распалялся Турумбет.

— Ты спроси, зачем священную воду вылила. Будто помои... О аллах, за что ты покарал моего сына, дав ему неправедную жену?.. Ты научи ее, сынок, научи, как быть достойной женой!

— Я научу! Я... Подлое отродье! — И Турумбет пнул жену сапогом.

Джумагуль отлетела в сторону, ударилась об остов юрты, плюхнулась об пол лицом. Платок свалился у нее с головы. Теряя сознание, она еще успела подумать: ведь все это когда-то уже было... было... Только тогда она лежала лицом вверх. Когда же это?.. Когда?.. Ах, да это было не с ней... Мама... Мама!..

Говорят, ничто так не растравляет ярости зверя, как вид крови на теле жертвы. Одним прыжком Турумбет пересек юрту и, ухватившись за косы, попытался поднять Джумагуль, чтобы ударить, раздавить, поломать! Но странное дело — рука его с черными длинными косами взметнулась, будто пушина, голова Джумагуль продолжала лежать на полу... Турумбет изменился в лице, притих. Отбросив волосы в сторону, буркнул сердито:

— Оказывается, ты еще и плешивая! Вот попался, дурак!.. Мама! — решил он призвать Гульбике на помощь. Но старухи в юрте не было — она деликатно выскользнула на улицу, когда Турумбет только замахнулся. — Мама!

— Чего тебе, сынок? — просунула голову в юрту старуха.

— Иди сюда.

Гульбике испугалась:

— Убил?

— Нет. Тут такое... Глянь.

— Аллах милосердный! — хлопнула себя по бедрам старуха. — Ах, негодяйка! Так она же нас обманула!

Джумагуль лежала на полу без движений, дышала тяжело, хрипло. Турумбет взглянул на ее обескровленное лицо, на детски припухлые, вздрагивающие губы, и жалость шевельнулась у него в груди. Не желая выказывать слабости — слабости, недостойной мужчины, — он поднялся и вышел на улицу.

Что-то бормоча себе под нос, Гульбике подобрала косы, валявшиеся на полу, бросила в огонь. Джумагуль не видела, как, зашипев, они сгорели.

Над аулом висело зыбкое марево, и хотя солнце уже клонилось к закату, улицы по-прежнему были пустынными.

Турумбет подошел к краю оврага, рассекшего землю позади его юрты, уперся руками в бока, стоял, не зная куда бы податься. Конечно, он правильно сделал, что не клюнул на жалость. Им только покажи свое слабое место, проденут тебе в нос железное кольцо и будут водить, как укрощенного зверя. Думала, брошусь ее подымать, извиняться... Как бы не так! Турумбет — мужчина и достоинством своим не поступится!.. Куда бы это все же приткнуться? Может, к баю? Нет, нельзя каждый день. Неудобно. А потом — жена молодая. Мало чего подумать может — ревнив Дуйсенбай. Только зря ревновать к Турумбету — да будь она даже райской гурией, разве станет он рисковать покровительством бая?! Смешно!

Внизу, под обрывом, лежали джугаровые поля, искрошенные на мелкие делянки. Границы каждого обозначены порослью гребенщика. За полями, на противоположной стороне оврага, млеют от жары могучие карагачи, укрывшие под густыми кронами саклю аксакала. На юг, до самой кромки турангилевого леса, тянутся хлопковые плантации. Кусты уже вытянулись, подставили солнцу широкие ладони листьев. Меж рядков в широкополых шляпах, в белых рубахах и белых же подоткнутых до колен штанах ходили поливальщики. Не кетмени б на плечах, ну в точности цапли, подумал Турумбет. Махнуть, что ли, потолковать малость? Да нет, не станут — не оторвешь их от дела, как муллу от молитвы. Глупый народ!

Турумбет повернулся, скучными глазами глянул на аул. Все здесь знакомо, все исхожено. Вон юрта Абди, вон шорника, а рядом Айтбая — чего это, интересно, бай на него взъелся? На собственную юрту и глядеть не хотелось — скособочилась, будто поклажа, навьюченная на верблюда неумелой рукой. Стоит на солнцепеке, как прыщ на лысине, — ни деревьев, ни посевов вокруг. У других, поглядишь, огороды, зелень разная... Под навесом отчаянно отбивается от назойливых слепней конь — все, что осталось от отцовского наследства... А, ладно, как-нибудь перебьемся. Вот Дуйсенбай две делянки обещал. Зерно опять же... Обещать-то обещал, а когда оно будет? Жадный, однако, этот бай! Ну чего ему стоило юрту оставить? Так нет: как свадьбу сыграли, сразу свернули и обратно. Славная была юрта! После нее в свою и заходить неохота... А может, домой пойти? Все равно некуда податься.

Он представил себе жену, распластанную на полу, ее большие черные глаза, в которых испуг и немой укор, брошенные в угол косы... Неужели она и на самом деле плешивая? В первые дни Турумбет не замечал этого. Выходит, скрывала, обманывала. А может, заболела чем-нибудь таким?.. Что это за женщина, которая от одного удара летит как перышко. Или в Турумбете сила уж такая богатырская?.. Это предположение польстило его мужскому самолюбию, и тотчас же пришла заманчивая мысль: а что, пожалуй, можно вызваться в борцы... Праздничная площадь, гул толпы, поверженный соперник, и он, Турумбет, с высоко поднятой рукой, поклоном отвечающий на приветственные возгласы зрителей!.. Но в тот же миг в памяти Турумбета возникла мощная фигура палвана, победителя на последних соревнованиях, и розовые мечты, владевшие его воображением, начали быстро таять. Говорят, у кого есть призвание быть палваном, тот, наблюдая за единоборством, обязательно трясется всем телом. За собой Турумбет такого не замечал... А все же как свалилась она от одного пинка! Будто подкошенная... Нежная очень. Интересно, как она там сейчас — лежит или встала? Или вовсе не нежная, а хитрая, притворяется только, чтоб разжалобить мужа? Ну, этому не бывать! Не выйдет!

Турумбет еще раз взглянул на свою юрту, махнул рукой и поплелся к центру аула, где вокруг хауза под шатром карагачей обычно собирались мужчины для обсуждения многообразных проблем, как правило, не выходивших за пределы аульной жизни. На этот раз около хауза никого не было, кроме босоногих детей, увлеченно игравших в бабки. Турумбет ощупал матерчатый пояс, нашел монету, неторопливо подошел к ребятам:

— Ну, кто у вас тут выигрывает?

Азартные игроки не обратили внимания на Турумбета, не заметили просто. Тогда он раздвинул кольцо ребячьих тел, протиснулся внутрь и, стоя, как осел среди овец, сказал снова:

— Ну, кто продаст кости?

Курносый мальчишка в неописуемо грязной рубахе поднял голову, посмотрел на Турумбета.

— Йе! — удивленно воскликнул другой, только сейчас обнаружив присутствие взрослого. Игра приостановилась. Вытянув длинные тонкие шеи, исполосованные потеками пота, мальчишки настороженно разглядывали Турумбета, еще не понимая его намерений.

— Сыграем, — предложил молодожен, подбросив на ладони монету.

Глаза у ребят загорелись.

— Не, ребята, я его знаю, — остановил игроков курносый. — Он как проигрывает, драться начинает. Не буду с ним играть!

— Не будешь?! — угрожающе переспросил Турумбет и протянул руку, чтобы схватить обидчика. Но тот проворно отскочил в сторону, свистнул и, шлепая босыми ногами по пыли, помчался к хаузу. Мальчишек как ветром сдуло — бросились врассыпную. Отбежав на безопасное расстояние, они останавливались, корчили рожи, отплясывали дикий танец, который Турумбет воспринимал как личное оскорбление. Он поднял камень, швырнул в мальчишек и под дружное улюлюкание направился дальше.

Привычная тропа привела его к дому Дуйсенбая. Не решаясь войти, он долго топтался перед юртой, пока наконец не был замечен.

— О, Туреке, рад тебя видеть! — приветствовал его, не подымаясь с кошмы, Дуйсенбай. — Сделай доброе дело — сожни сноп клевера, брось коню. Совсем изголодался.

В такую жару Турумбет и своему коню не стал бы косить клевер, но просьба бая дороже собственного коня. Не раздумывая, Турумбет зашагал к участку, засеянному клевером, но на полпути вспомнил, что косить ему нечем, и повернул обратно. В хозяйственной юрте столкнулся с байской женой. Прежде Бибигуль никогда с ним не разговаривала, не глядела даже в его сторону. Сегодня вдруг заговорила:

— Как там моя подруга? Жива-здорова?

Турумбет взял серп, подумав, ответил:

— Жива... Послушай, твоя подруга всегда была плешивой?

— Плешивой? Ты что? Да в нашем ауле ни у кого не было таких кос, как у Джумагуль!

Турумбет засмеялся недобрым, едким смехом:

— Этого не знаю. Только, говорят, у женщины волосы длинные, ум короткий. У моей жены, видно, все наоборот: волос нету, а ум как у муллы — хитрая очень!

— Ой бедняга! — разволновалась Бибигуль. — Она заболела, наверное! Конечно, заболела. Сейчас у многих эта болезнь... как называется, позабыла... волосы падают... Тиф! Вспомнила — тиф!

— Тиф — мы этого не понимаем, а что плешивая, так это точно!

— Ой господи, Джумагуль!.. Что ж она делает?

— Волосы расчесывает!

— Нужно знахаря позвать. Она болеет. Умереть может!

— Эй, что ты его задерживаешь?! Конь стоит некормленный, — раздался из соседней юрты недовольный голос Дуйсенбая.

Через некоторое время Турумбет вернулся с охапкой свежего клевера, бросил коню, несмело вошел в байскую юрту.

— Вот спасибо, Туреке. Добрая услуга добром и вознаграждается, — ласково встретил его Дуйсенбай, все так же возлежавший на кошме. Мокрый платок, которым он обмахивался, еще быстрее завертелся в руке. — Садись.

Турумбет продолжал стоять в надежде, что вознаграждение за добро последует тут же. Радость его, однако, была преждевременной. Вместо того чтобы вручить Турумбету новый халат или пусть даже поношенные кауши, Дуйсенбай расщедрился всего лишь на сладкие посулы:

— Ты запомни это твердо — за мной не пропадет. Сторицей вернется. Понял?.. Да чего ты стоишь? Садись, — и когда разочарованный Турумбет уселся, спросил без всякого интереса: — Ну, как живешь?

— Неплохо.

— Раньше отвечал иначе.

Помявшись и почесав затылок, Турумбет выложил перед Дуйсенбаем все печальные тайны своей семейной жизни. Закончил он свою исповедь тяжким вздохом:

— Вах, бай-ага, знал бы я, что плешивая, разве б женился?

— Ну, не огорчайся, Туреке, — утешил его Дуйсенбай. — Или ты на меня обижен, что плохую невесту посватал?

Такого предположения Турумбет допустить не мог:

— Да что вы, бай-ага! Невеста была хорошая, жена плохая.

— Это, душа моя, всегда так. Не огорчайся, — рассмеялся Дуйсенбай. — Говорил же я тебе: это только первое поколение в твоей жизни. Будут у тебя еще и волосатые, и лохматые, и бородатые — всякие будут. Ты только за меня держись покрепче.

Эта перспектива, по-видимому, немного успокоила Турумбета. Он даже усмехнулся, представив себе, как она осуществляется. Мечтания его прервал сонный голос Дуйсенбая:

— Помаши немного — рука устала, — протянул он Турумбету скомканный платок.

Турумбет придвинулся поближе к баю, намочил платок в холодной воде и стал вертеть его изо всех сил. Первым уснул Дуйсенбай. Затем дремота сморила и Турумбета. Они спали, прижавшись друг к другу, согласно храпели в два голоса.

Разбудило их какое-то оживление во дворе. Бай высунул голову из юрты, увидел спешившегося всадника. «Кто бы это мог быть?» — подумал Дуйсенбай и вышел встречать гостя. Удостоверившись, что со здоровьем у того все в порядке, что дорога была приятной, а ветер попутным, что семья и родственники приезжего, слава аллаху, пребывают в полном благополучии, Дуйсенбай пригласил его в юрту, усадил на почетное место, после чего почувствовал себя вправе внести некоторую ясность:

— Лицо ваше мне знакомо, а вот имя — забыл.

— Нурым.

— Нурым... — Дуйсенбай припомнил распорядителя на своей последней свадьбе, племянника Кутымбая. — О-о-о! Жива ли, здорова семья моего дорогого друга?

— Кутымбай-ага шлет вам сердечный привет.

— Вот большая радость, большая радость!.. — Помедлив, Дуйсенбай решил, хоть это и противоречит традиционному этикету, сразу же выведать, с какою целью пожаловал к нему посланец Кутымбая. — За искренний привет — искреннее спасибо. А больше ничего не желал мне передать мой лучший друг?

Нурым бросил выразительный взгляд в сторону Турумбета, все еще подпиравшего стены юрты, и Дуйсенбай догадался:

— Туреке, позаботься, пожалуйста, о нашем желанном госте. Там коня расседлать нужно, корму задать...

И Турумбет, проклиная гостя, снова косил клевер, поил и чистил коня, полагая, что за труды свои он будет вознагражден, по крайней мере, приглашением на жирный плов, который уже шипел под навесом. Но время шло, а о Турумбете будто забыли. Тогда он стал водить коня перед самой юртой: туда — обратно, туда — обратно. Однако и этот маневр ни к чему не привел: Дуйсенбай и Нурым продолжали о чем-то заговорщически шептаться, поочередно, то один, то другой, опасливо оглядываясь по сторонам. «Ну что за разговор такой, чтоб о приятеле своем забыть?» — досадовал Турумбет, не зная уже, как о себе напомнить.

А разговор за стенами дуйсенбаевской юрты действительно был серьезный.

После ухода Турумбета гость сказал:

— Мой бай-ага прислал меня к вам, чтобы сообщить приятную новость: в Кунграде собирается сила, которая даст отпор большоям. Нужны верные люди, а людям нужно чем-то питаться. Вы должны выделить одного нукера и трех коров.

Нурым еще долго рассказывал о планах отряда, о Кутымбае, который уже все положенное отправил в Кунград, об усатом Таджиме, поклявшемся уничтожить Шайдакова... Дуйсенбай не слушал: три коровы! Три откормленные волоокие красавицы жалобно мычали в его душе. Это за что же он должен отдавать кому-то свое состояние? Почему? Где такое записано?..

— Таджим хотел заехать к вам самолично, но срочные дела повернули его дорогу в Кунград, — говорил Нурым, а Дуйсенбай все не торопился с ответом.

— Надеюсь, мой гость не откажется заночевать в этой юрте? — решил он пока выиграть время, чтобы все хорошо обдумать:

— Заночую, пожалуй, — поздно уже, да и конь притомился. А утром дадите ответ... Что это за человек все перед юртой ходит? — заподозрил недоброе Нурым.

— Аппетит нагуливает. Не беспокойтесь.

На всякий случай Нурым понизил голос:

— Усатый Таджим велел передать вам еще одну новость: скоро большои выедут в аулы для раздела земли между безземельными босяками. Так велено найти близких людей и самолично выделить им участки.

— Передай Таджиму, Дуйсенбай не такой уж простак — сам кое-что понимает.

Беседу их прервал Турумбет. Охапка дров для очага, с которой он появился в юрте, была неплохим предлогом — лучшего, во всяком случае, он придумать не смог.

— Все устроил как полагается, бай-ага. Вот и дровишки...

— Да ты что — жара такая!

— А ночью бывает сыро. Погода переменчива.

— Ну ладно, садись. Этот джигит взял жену из вашего аула, — представил бай Турумбета.

— Не этот ли славный джигит увез Джумагуль, дочку вдовы-воровки? — поинтересовался Нурым.

— А вот нам и плов принесли, — предвкушая удовольствие, потер руки Дуйсенбай. — Прошу дорогого гостя, прошу...

Турумбет потянул носом воздух, и мысль об ароматном плове вытеснила из его сознания весь остальной мир.

10

Ранняя осень, заглянув в юрту Турумбета, не обнаружила там заметных перемен. Все оставалось по-прежнему — и дряхлые кошмы на полу, и циновки на стенах, и даже очаг, не переложенный с лета. Не переменились и сами хозяева: все так же пристально следила за невесткой, не давая ей ни минуты отдыха, Гульбике, так же томился от постоянного безделья Турумбет. И только в Джумагуль, вернись она в аул Кутымбая, никто не узнал бы прежней красивой и статной девушки. Померкли под вздутыми, покрасневшими веками иссиня-черные искристые глаза. От ветра и холода, будто кожура бухарской дыни, растрескались упругие щеки. Над пепельным, грязно-серого цвета припухлым лицом торчали, выбившись из-под косынки, короткие редкие волосы. Теперь Джумагуль не жалела, что нет у нее зеркала, в котором могла бы увидеть свое отражение. Недавно, набирая в канале воду, она разглядела на дне какое-то незнакомое, чужое лицо. «Неужели это я?» — испугалась Джумагуль и инстинктивно оглянулась. Нет, за спиной никого не было. Она схватила горлянку и побежала. Уже далеко позади остался канал, а она все никак не могла остановиться, будто убегала и не могла убежать от опасного преследования. Сердце билось, словно вынутая из воды рыбешка. Джумагуль задыхалась, падала, но, поднявшись, снова бросалась бежать. В последний раз, споткнувшись о корягу, больно ушибла колено. Не в силах подняться, расплакалась. Теперь она сразу все поняла: так вот почему дурно относится к ней муж, все время хмурится и сторонится — да разве можно к такой уродине относиться иначе! Вот почему он уходит из дому и пропадает где-то по два-три дня! Боже, когда же это с ней случилось? И отчего? А она еще, глупая, обижалась и в душе укоряла его! Что же теперь будет? Как дальше жить?

Но размышлять над этим вопросом у Джумагуль не было нужды: за нее уже все обдумала и решила Гульбике — что делать, как мыслить, чем жить.

Временами, когда Джумагуль разжигала очаг или вертела ручную мельницу, в воображении ее возникало то страшное, отталкивающее видение. Она вздрагивала, гнала его прочь. Видение исчезало, но потом возвращалось снова, всегда внезапно, всегда подкрадываясь из темного угла. С тех пор на лице Джумагуль, когда она встречала мужа, стала появляться виноватая, заискивающая улыбка, натянутая гримаса, которая так не согласовывалась с ее грустными настороженными глазами.

Иногда среди ночи Турумбет приходил к ней, будил грубым толчком в плечо, больно сжимал грудь. Избегая взгляда, отворачиваясь от ссохшихся губ, он брал, что положено ему по праву мужа, и тотчас уходил. Не приласкав, без слов, презрительно скривив рот. Нет, даже когда бил ее в приступе слепой ярости и осыпал проклятиями, даже тогда она не чувствовала такой щемящей обиды, такого омерзительного унижения. Лежа во тьме с широко раскрытыми глазами, она долго еще не могла уснуть и, содрогаясь, слушала размеренный храп Турумбета.

А наутро натянутая, фальшивая улыбка появлялась опять. Вот и сейчас, наматывая пряжу на веретено, она краем глаза поглядывает на мужа, и на устах ее блуждает эта улыбка.

Турумбет отвернулся, чтобы не видеть жены. Впрочем, какое ему дело до этой женщины — пусть себе улыбается, если хочет, пусть плачет — ему все равно.

Кряхтит, переваливаясь с боку на бок, старуха.

Хлопает циновкой разгулявшийся ветер.

— Эй, Турумбет, ты дома? — вторгается с улицы громкий мужской окрик.

Турумбет подымает голову, прислушивается.

Из-за откинутой циновки появляется худой смуглолицый джигит.

— А, заходи, Айтбай, — нехотя подымается Турумбет. — Ну, чего?

— Обрадовать вас пришел.

Лицо у Турумбета словно каменное.

— Чего молчишь? Или не нуждаешься в радости?

— Говори, — без всякой заинтересованности отзывается Турумбет и скребет под рубашкой спину. — Золота все равно не принес...

— Ты брось! Земля — то же золото! Выходи. Из Чимбая приехали, будем байскую землю делить. Указ такой есть, понял? Тебе тоже выделим. Собирайся!

— Мне не нужно! — отрезал Турумбет.

— Твое дело.

— Зачем же отказываться? — робко спросила Джумагуль, когда Айтбай вышел. — Нужно бы взять. Вы не бойтесь — я сама обработаю.

— Придержи свой язык! Проживу без твоего плешивого ума! — резко оборвал ее Турумбет. — Если руки чешутся, обработай делянки, что дал мне Дуйсенбай.

— Верно, сынок, — поддержала Турумбета старуха. — На кой тебе с этими босяками водиться? Сегодня насильно отберут у бая землю, разделят между собой, завтра аллах их накажет. И землю возвратит баю, и еще покарает страшною карой.

Турумбет накинул на плечи халат, вышел на улицу.

Толпа дехкан окружила незнакомого мужчину. Они о чем-то оживленно толковали, указывали руками в сторону байских полей. Потом, выслушав незнакомца, двинулись вдоль улицы, выкликая из юрт хозяев.

— Вы еще ответите за это! Кровью поплатитесь! — крикнул им вслед Турумбет и злобно сплюнул.

11

«Не понимаю, и зачем только люди ссорятся? — любил иногда пофилософствовать Дуйсенбай наедине с самим собой. — Хочешь, чтоб было так — скажу так. Хочешь иначе — пожалуйста, скажу иначе. Слово недорого стоит. Хуже, когда ответ приходится держать делом, — ну, для примера, расплатиться с батраками, или выгодно сбыть урожай, или, как прошлый раз, отдать коров для джигитов Таджима. И то — неплохо ведь тогда придумал! — сто хороших слов одно дурное дело заменить могут. Хотите коров — пожалуйста, будут... Только попозже. Немного попозже. Хоп?.. Сколько времени прошло с тех пор, никто не пришел за коровами. А отдай я их тогда, не подумав, — все, прощайте, красавицы! Вот что значит мудрое слово, вовремя сказанное!»

Впрочем, Дуйсенбай умел не только слова говорить.

Выпроводив Нурыма, он пошел осматривать стадо. Он переходил от одной коровы к другой, и при мысли, что с тремя из них нужно расстаться, сердце его сжималось и болело, как мозолистая нога в тесном сапоге. Целую неделю мучился Дуйсенбай, не зная, что бы это такое предпринять. В конце концов выход был найден: в ближайшую пятницу он отправился на базар и почти за бесценок купил трех коров, тощих, костлявых. Он поставил их в хлев и, очень довольный своей находчивостью, стал спокойно дожидаться посланцев Таджима. А посланцев все не было. Дуйсенбай уже начал забывать понемногу о своем обещании, как вдруг среди ночи явился сам Таджим. Он был взволнован, куда-то торопился. Не сходя с коня, сердито спросил Дуйсенбая:

— Где твое обещание?

— Прошу, зайдем в юрту. Отдохни, чай попьем. Гостем дорогим будешь.

— Некогда. Ты скажи прямо: дашь коров или нет?

— Чего говорить о паршивой скотине! Тут дела посерьезней: землю босяки отбирают!

Таджим разгладил усы, сурово сдвинул густые брови:

— Ты на нас положись! Мы в эту землю, что отбирают, и закопаем их как раз. Только крепко нам держаться нужно один за другого. Вот как держаться!.. Ты почему аксакалу не поможешь? Он теперь сельсовет, советская власть. Понял? Через него многое сделать можно... Ну, тороплюсь я. Отгонишь коров к священному дереву. Там ждут. А нукер чтоб был готов через неделю, — и ускакал, оставив хозяина наедине со своими сомнениями и недобрыми предчувствиями.

Одевшись, Дуйсенбай пошел в хлев, отыскал купленных на базаре коров, остановился перед ними в задумчивости. За время, что прошло, они отъелись, будто округлились даже. И морды теперь не волочатся уже по земле... Нет, что ни говорите, а удивительная это все-таки вещь, душа человеческая! Кажется, сколько там дней простояли коровы в хлеву Дуйсенбая, а прирос к ним душой — оторвать невозможно, породнился вроде. А ведь когда купил, чужие были — без жалости отдал бы...

О странных свойствах человеческой души Дуйсенбай размышлял весь путь до священного дерева, где с тоской во взоре навсегда простился со своими коровами. На обратном пути он занялся подсчетами, что проиграл и что может на этом выгадать. Проигрыш был явный, выгоды весьма туманные, и это еще больше расстроило Дуйсенбая. Наконец, когда на рассвете он уже подходил к аулу, напомнила о себе еще одна забота: за неделю нужно подготовить нукера. Легко сказать — подготовить! Из кого готовить? Где его взять? Кто согласится на риск да притом еще будет молчать, не выдаст своего покровителя?

Судьба благоволила к Дуйсенбаю. Она сама посылала ему навстречу того, на ком он остановил свой выбор. Такое совпадение нельзя было оценить иначе, как указание свыше.

Дуйсенбай заметил его еще издали. Знакомая фигура. Турумбет!

— Ты что здесь делаешь в такую рань?

— Хотел вас видеть, бай-ага.

— Случилось что-нибудь?

— Случилось. Еще вчера прибегал — не застал вас дома. Анжирал из Чимбая приехал. Землю делят!

Новость была Дуйсенбаю уже известна. Тем не менее, дабы показать Турумбету, какую важную услугу оказывает он своим сообщением, Дуйсенбай притворился, будто слышит о ней впервые:

— О боже! Когда же он приехал?

— Не знаю, бай-ага. Вчера, наверное.

— А кто позарился на наши земли?

— Да почитай что весь аул.

— Ну, погодите ж, подавитесь вы этой землей! — теперь уже непритворно разгневался бай, угрожая кому-то стиснутым кулаком. — Пойдем, позавтракаем вместе.

Чаепитие продолжалось долго. Турумбет, набросившийся на еду, словно голодный волк на молодого ягненка, вскоре насытился и уже через силу заталкивал в себя все, что подавалось на дастархан. Он чавкал, с шумом отхлебывал горячий чай, обжигался, фыркал и опять что-нибудь заталкивал в рот. Дуйсенбай, наоборот, ел неторопливо, смакуя каждый кусок и каждый глоток, будто хотел продлить удовольствие. К тому же он должен был подготовиться к серьезной беседе с Турумбетом, которую решил провести тотчас после завтрака: на полный желудок человек сговорчивей. Собственно, к этой беседе он готовил Турумбета давно и отказа не предполагал, а все же...

Начал Дуйсенбай издалека, с откровенной лести:

— Хочешь — верь, не хочешь — не верь, так привык я к тебе, день не придешь — скучаю. Родным ты мне стал, Туреке, как сын все равно... Отчего, не пойму, такое размягчение сердца? От старости, наверное, а?

Турумбет поспешил успокоить Дуйсенбая:

— Какая же это старость, бай-ага! Вон жена молодая как отощала! И синяки под глазами. Это от старости вашей — хе-хе-хе! — не спит по ночам?

Оттого ли, что эта тема уводила от строго намеченного плана, или по какой другой причине, Дуйсенбай не поддержал ее. Отправив под язык щепоть курительного табака, он продолжал мечтательно:

— Наверное, ангелы хотят тебя обогатить. Иначе как же понимать, что снишься ты мне каждую ночь?.. Вчера во сне я видел чудо. Будто взбираюсь на вершину высокой горы и тебя веду за собой. Еще, правда, Туребай увязался, но его я прогнал. Его, значит, прогнал, а тебя веду за собой. Соображаешь?.. Я это понимаю так, что мы с тобой достигнем вершины своей цели... Счастливец ты, брат!

Турумбет слушал с открытым ртом. Хоть в сказки он и не верил, но если их рассказывает Дуйсенбай...

— Моя мать тоже видела сон, будто мы с вами вместе на белом коне скачем.

— Во-во, видишь! — подхватил Дуйсенбай. — А мать твоя Гульбике непростая женщина — далеко видит... Выходит, вывезет тебя белый конь в большие богачи, в предводители даже. Нужно только знать, куда направить этого коня, потому как времена сейчас путаные: не доглядишь — заблудится. А на таком коне ты само время повернешь обратно. Для того и будет дан тебе белый конь... Белый или какой другой — не в масти дело!.. А за тобой, как покорное стадо, пойдут все истинные мусульмане, все, в ком живо имя и слово божье. Ибо не повернув течения времени — не предотвратить конца света, когда солнце упадет на землю, моря выйдут из берегов, а женщины станут верховодить над мужчинами!

— О аллах! — только и смог произнести Турумбет, хотя все это было для него слишком сложно. Сколь он ни тужился, нить дуйсенбаевой мысли ускользала от него, будто тень на воде. Нет, вначале было еще все понятно — конь, богатство, верный путь... А вот дальше — путаные времена, которые нужно поворачивать обратно, конец света, женщины, которые — даже подумать смешно! — станут тягать мужчин за косы, — дальше Турумбет не разобрался. Из уважения к баю он согласно кивал, морщил лоб, вздыхал и поддакивал. Он даже попытался вставить какой-то анекдот про Умирбека-лаккы — каракалпакского собрата Афанди Насреддина, но по взгляду Дуйсенбая догадался, что сбился с дороги беседы, и, огорченный, замолчал. Не торопился продолжить разговор и Дуйсенбай: хорошо продуманный план оказался Турумбету явно не под силу. Нужно было что-то менять на ходу, найти тропинку попроще. «Ну что ж, каждой скотине требуется свой подход», — спокойно рассудил Дуйсенбай и начал заходить с другой стороны:

— Говорят, у тебя с женой нелады — ссоритесь, ругаетесь, а?

— Молчит, — пренебрежительно махнул рукой Турумбет.

— О, молчит — это плохо! Совсем плохо, когда молчит, Туреке! Значит, в душе противоречит. Понял?

— Э, в душе пускай хоть кричит — лишь бы вслух не перечила.

— Неправильные слова говоришь, Туреке! Сегодня в душе у нее спрятано это непослушание, завтра наружу выльется... А знаешь, откуда оно? Скажу... Ходит по аулу такой слух, будто новая власть женщин равноправными сделала, дурную ослицу с иомудским жеребцом поравняла! Теперь еще разговор: джигитов и девушек учиться забирают. Против ислама учить... Ну вот, если строптивой стала твоя жена, значит, дошли до нее все эти богопротивные мысли.

— Да я из ее головы мысли вышибу! — побагровев, приподнялся Турумбет, готовый тут же отправиться приводить свою угрозу в действие.

— Погоди, успеешь еще, — охладил его пыл Дуйсенбай. — Сейчас важно разведать, откуда этот ветер дует.

— Откуда ж? Известное дело — от Айтбая-большевого. Он все людей баламутит!

— Ясная у тебя голова, Туреке, во всем разобрался... Ну, с Айтбаем-большевым мы справимся сами — нужно только порвать его связи с теми в Турткуле. Один он — как муха, ничего не сумеет сделать.

— Заткнуть ему рот! Чтоб не болтал чего не нужно! — Турумбет был настроен воинственно.

— Оно конечно: Айтбаю заткнуть рот нетрудно, — расчетливо продолжал Дуйсенбай вести Турумбета, словно коня за узду. — Вот тем, кто с Шайдаковым идет по аулам, отбирает святую землю, топчет веру отцов, уводит жен и дочерей наших на учебу, чтоб оторвать их от бога и семейного очага, — кто им обрубит руки?! Кто станет спасителем родины, щитом ислама?! Я? Ты? Кто?

— Если вам будет угодно, пожалуйста, — я. Вы ведь знаете, бай-ага, я любое ваше поручение исполнить готов.

— Молодец! Настоящий джигит! Я так и думал, что ты захочешь стать под наше зеленое знамя!

— А почему ж не стать, если просите!

— Я соединю тебя, браток, с такими же верными и веселыми джигитами, как ты сам. Посажу тебя на такого коня, который и матери твоей не снился. Он вознесет тебя на вершину богатства и славы! — Дуйсенбай не жалел красивых слов и щедрых обещаний. Голос его звучал приподнято, взволнованно... Но черствой, прозаической натуре Турумбета высокий пафос Дуйсенбая был чужд и недоступен. Грубым ревом осла после сладкозвучной соловьиной трели прозвучал его вопрос:

— А моя лошадь, выходит, у вас останется, так, что ли?

— Что?.. Лошадь?.. Конечно. Разве можно загонять свою единственную лошадь?

— Когда готовиться?

Бай пристально взглянул на Турумбета. В душе шевельнулось сомнение и страх: не слишком ли доверился он этому голодранцу? А вдруг возьмет да выдаст? Несдобровать тогда Дуйсенбаю, ой, плохо ему тогда придется! Чтобы хоть как-то обезопасить себя, предостерег Турумбета:

— Только ты никому ни слова! А то кара божья настигнет тебя. Слышишь?

— Ну что ж я, маленький, что ли, или дурак какой?

Ответ немного успокоил бая.

— Когда нужно будет собираться, скажу... А сейчас иди, устал я сильно.

Задание Таджима было выполнено — нукер готов. Дуйсенбай вздохнул с облегчением и, уже засыпая, подумал: «И зачем только люди ссорятся? Все можно уладить по добру, умной беседой, сладким словом... Только б этот нукер не выдал меня...»

12

Когда-то тетушка Айша поучала девушек: бойтесь надежд. Они как волчьи глаза в ночной степи — пойдешь на светлый огонек, угодишь в звериную пасть... Надежда — жердочка над черной пропастью. Немногим удается пройти по ней. А кто не удержится — в пропасть летит. Глубокая она, эта пропасть, коленчатая, и есть у нее четыре дна. Первое дно — разочарование горькое, под ним другое лежит — отчаянье безысходное, еще поглубже будет третье дно — это про него говорят: опустился человек, к себе самому безразличен стал, а последнее дно, самое нижнее, — смерть косоротая.

Временами вспоминала Джумагуль наставления тетушки и в тоске беспросветной пытала себя: где же это я сейчас, на какое дно опустилась? Благо, не часто ей выпадало такое время, чтоб свободно подумать, по сторонам оглядеться. Только когда за водой отправлялась.

Первое время после напугавшей ее встречи со своим отражением она должна была себя пересиливать, чтобы пойти на канал. Потом прошло, и Джумагуль уже с нетерпением ждала той минуты, когда можно будет взять горлянку и не спеша отправиться за водой. Чем была вызвана эта перемена, она и сама не могла бы ответить. Может быть, тем, что отражение в воде ее не пугало больше — с холодным безразличием разглядывала его теперь Джумагуль, будто это было вовсе и не ее, а чье-то чужое отражение. С тем же безразличием относилась она к своей поношенной, в разноцветных заплатах и стежках, местами промасленной одежде. Да разве вышла б она прежде на улицу в таком вот виде?.. А может быть, хождение за водой ей тем пришлось по душе, что хоть на время давало возможность из опостылевшей юрты, из-под надзора свекрови и мужа вырваться на воздух, на свободу? Может быть. Хотя была, по-видимому, еще и другая причина.

Чем горше и трудней становилось Джумагуль в доме мужа, тем чаще думала она о встрече с матерью. Она звала ее темными ночами, задыхаясь под сводами юрты. Ей мерещились знакомые шаги Санем в каждом шорохе за дверью, когда днем она толкла зерно или разжигала очаг. Но мать не шла... И тогда Джумагуль стала ждать Бибиайым — свою посаженую мать, которая так заботливо опекала ее в день свадьбы. Но то ли посаженая мать забыла о ней, то ли зловредная Гульбике отвадила ее от дома — Бибиайым не приходила... Больше ждать было некого... Глухое одиночество заперло Джумагуль в самой себе. Прочно. Надежно. Будто в темном зиндане. Ей нужно было кому-то излить свою душу, с кем-то поделиться горем, иначе — не выдержать! Инстинкт подсказал: к людям! И, взяв горлянку, Джумагуль отправлялась за водой — это была единственная возможность увидеть живое человеческое лицо, обмолвиться словом, встретить сочувственный взгляд.

Недавно, когда Джумагуль с горлянкой на плече спускалась с крутого берега канала, к ней подошла Турдыгуль — дочь Бибиайым, совсем еще юная девушка. Они познакомились в день свадьбы за шымылдыком. Тогда Турдыгуль рассказывала невесте разные смешные истории о жителях аула, весело смеялась и все по-детски наивно допытывалась, любит ли Джумагуль своего жениха. Сейчас у девушки настроение другое — задумчивое, озабоченное. Занятая какими-то своими мыслями, она не расспрашивает Джумагуль о радостях ее семейной жизни, да Джумагуль и не стала бы с ней откровенничать — слишком молода еще Турдыгуль. А та будто и не замечает, как переменилась за это время жена Турумбета, — молодость эгоистична и свою печаль всегда считает главной печалью мира, недоумевая и возмущаясь, как может еще при этом кто-то оставаться равнодушным или тем более веселиться.

Но Джумагуль не веселилась, и это, очевидно, подкупило девушку. Сначала, чтобы завязать беседу, она рассказала о диком скандале, который злая Гульбике учинила однажды в их доме за то, что Бибиайым пробовала как-то вступиться за невестку. Теперь ни ей, Турдыгуль, ни посаженой матери нельзя являться в гости к Джумагуль — старуха выгонит с позором. И только когда большая часть пути была пройдена, девушка решилась:

— Сестра, ты старше меня... Скажи, что делать, если любишь?

На лице Джумагуль появилась горькая усмешка: нашла советчика!.. Как объяснить ей, этой девочке, что Джумагуль сама слепой кутенок, сама не знает выхода из заколдованного круга, что ей самой найти б советчика... Да разве объяснишь?

— Кто ж он такой?

— Айтбай. Большевым называют.

Уже несколько раз произносилось при Джумагуль это имя: одни называли его с уважением и любовью, другие — с откровенной враждебностью. Недавно она видела его — совсем небольшой, среднего роста, поджарый.

— Странное у него какое-то имя — Большевой. Почему его так зовут?

Турдыгуль оживилась:

— Он Большевой оттого, что у большевиков служил, в Красной Армии. Дошел до Чимбая, оттуда домой приехал, отца с матерью навестить. Пришел, а они совсем больные, старые — еле ходят. Ну, остался Айтбай в ауле, за стариками смотреть. У очага, словно женщина, возится. А то хотел на учебу к русским податься...

— Опасное дело. Они против бога там учат, — предостерегла девушку Джумагуль.

— А ты бы Айтбая послушала! Соберутся вечером бедняки, он такое расскажет — чудеса, лучше всякого рая! Говорит, народ теперь сам себе хозяином будет, а баев — гнать! Теперь, говорит, справедливость на земле будет! Про женщин тоже рассказывали — будто наравне с мужчинами станут. Даже слышать смешно, правда?

— От кого ж это он все узнал? — недоверчиво спросила Джумагуль.

— У самого большого большевика, говорит. У Ленина.

— Ленин... — повторила Джумагуль. — Не знаю. Не слыхала... А может, врет он все, твой Айтбай?

Турдыгуль как-то сразу сникла:

— Вот и аксакал так говорит — врет, мол, Айтбай-большевой, только народ мутит... И Дуйсенбай тоже...

— А сбылась хоть самая малость из того, про что рассказывал?

— Сама видишь... Вот только говорил про новый закон — байскую землю между бедняками делить. Разделили.

Поразмыслив, Джумагуль сказала:

— Может, он и прав, твой Айтбай. Кто знает? Только я в это не верю... Бог создал этот мир не для радости, а чтоб испытать нас, достойны ли будущих наслаждений...

— А Большевой говорит, все будущее принадлежит нам, — недоуменно повела бровями Турдыгуль. — Ну как тут разберешься, если любишь?..

Джумагуль подняла горлянку и, не ответив девушке, пошла к своей юрте: из-под циновок выглядывала Гульбике, и невестка знала уже, что добра это не сулит.

Через несколько дней на том же месте у канала встретилась Джумагуль с другой соседкой — звонкоголосой Багдагуль. Уже не в первый раз после свадьбы видела Джумагуль эту невысокую, подвижную, широкоскулую женщину. Они здоровались, задавали друг другу несколько ничего не значащих вопросов и тут же расходились каждая своей дорогой. Дружеского откровения и доверительности никогда в их отношениях не было. При всей потребности в теплом человеческом участии Джумагуль не могла открыться просто так, перед знакомой или соседкой, с которой не связывали ее ни давнишняя дружба, ни близкое родство. Она носила свои думы в себе, молча, ни с кем не разделяя их тяжести. Она избегала и опасалась откровенных признаний еще и потому, что каждая женщина в том ауле могла оказаться родственницей Турумбета или приятельницей Гульбике, а тогда уж беды не оберешься. И Джумагуль молчала. Никогда не навязывала ей своей дружбы и Багдагуль. И вдруг сегодня она разговорилась. Ей нужно было знать, как поживает Джумагуль и почему переменилась, хорошо ли относится к ней муж и сильно ли неволит старуха. Зачем это ей? Откуда такой интерес? Нет, лучше уж поостеречься.

Возможно, знай Джумагуль поближе эту женщину, она была бы откровенней и доверчивей. Но Джумагуль ее не знала.

Багдагуль происходила из рода мангит и по линии отца имела родственные отношения с Дуйсенбаем. Она была еще совсем ребенком, когда умерли родители. Дуйсенбай взял ее к себе на воспитание. Неизвестно, как сложилась бы судьба Багдагуль, если бы однажды она не убедилась, что Дуйсенбай питает к ней не только отцовские чувства. В ту же ночь девушка бежала с Туребаем — бедным поденщиком, недавно появившимся в ауле.

Гнев Дуйсенбая не знал границ — мало того, что лакомый кусок вырвали у него, можно сказать, прямо из глотки, мало того, что этот кусок обошелся ему в целое состояние — так во всяком случае считал сам Дуйсенбай, — так кто ж его вырвал? Голодранец, какой-то пришлый поденщик и, главное, инородец — казах! Нет, с этим Дуйсенбай примириться не мог! Он вынашивал планы жестокой мести, кровавой расправы. Но жители аула, все как один, стали на защиту молодоженов; не имея в ауле родственников, Туребай за честный труд, за свой открытый и добрый характер стал родным для всех. Затаив обиду, Дуйсенбай отрекся от Багдагуль и больше не считал ее родственницей. А односельчане, сложившись по крохам, купили молодоженам корову, барана, принесли зерно, помогли поставить кибитку. С этого началась их семейная жизнь. Не было в доме большого достатка, но почему-то тянулись сюда близкие и дальние соседи. Приходили за советом и с радостной новостью, приходили по делам и просто так — поговорить, почаевничать. Чаще других, чуть не каждый день, посещал их Айтбай.

— Ну, заходи, садись с нами ужинать, — как обычно встретил его Туребай несколько дней назад. — Вот тыкву жена сварила. Попробуем.

Багдагуль поставила перед гостем бульон, придвинула чашку с горячими, дымящимися кусками тыквы.

— Ешь, — еще раз предложил хозяин. — Говорят, кто тыкву ест, бессмертным будет.

— У каждого свои заботы: у одного — как день сегодняшний прожить, у другого — о бессмертии, — усиленно дуя на горячую тыкву, улыбнулся Айтбай. — Слыхали, как ответил Умирбек-острослов ишану, когда тот угощал его тыквой?

— У тебя на каждое слово свой рассказ. Ну, давай уж, выкладывай, — заинтересовался Туребай.

— Значит, однажды этот ишан угощал Умирбека тыквой. «Ешь, говорит, Умирбек, на здоровье. Кто тыкву ест, бессмертным будет». Как протянет руку Умирбек за новым куском, так ишан повторяет это каждый раз. Надоело Умирбеку, озлился: «Что-то отца вашего не видать, а то поели бы вместе». Ишан удивился: «Разве не знаешь, отец мой давно умер?» А Умирбек говорит: «Что ж не кормили его тыквой?»

Туребай рассмеялся:

— Неплохо ответил... Только это про тыкву ишана было сказано, наша другая, настоящая.

— Бессмертная! — шутливо подсказал Айтбай.

— Ну, коль не бессмертная, так уж продлевающая жизнь наверняка. Это я говорю точно. Не будь у нас этой тыквы, давно бы с голоду померли.

Теперь рассмеялся Айтбай.

— Пока острите, тыква остынет, — вмешалась в мужской разговор Багдагуль. — Ешьте.

Через несколько минут Айтбай сказал:

— Хотел у вас об одном деле спросить.

— Что знаем — ответим. Спрашивай.

Айтбай отстранил тарелку, вытер усы, задумался — похоже, нужные слова подыскивает.

— Видал я тут как-то жену Турумбета... Как ее?

— Джумагуль, — подсказала хозяйка.

— Джумагуль... — повторил Айтбай. — Не слыхали, что там у нее с Турумбетом?

— Какое мне дело до чужих жен! — усмехнулся Туребай, выразительно поглядев на Багдагуль.

— Я серьезно. Вчера Турдыгуль ее встретила, говорит, совсем извелась, зачахла вроде.

— С таким мужем да при такой свекрови не то что зачахнешь — сгниешь заживо, — сочувственно вздохнула Багдагуль. — А чем поможешь?

— Нужно ей как-то помочь. Совсем пропадет ведь.

— Правильно говоришь, Айтбай, — поддержал хозяин. — В чужое место приехала, ни родных, ни знакомых, слово сказать некому. Трудно ей, бедняге...

— Был я недавно в Чимбае — на базар ездил. Познакомился с одним человеком. Из-за Еркиндарьи. Как там, спрашивает, наша невеста? Ну, рассказал, что знаю. А он мне о матери ее такое поведал — страшное дело... Будто тамошний бай в воровстве ее обвинил, уши приказал отрезать. А потом будто и не виноватой вовсе она оказалась. Сейчас ходит, побирается, о дочери слезы льет, а идти к ней не хочет — боится, позор материнский на дочь упадет.

— Проклятая жизнь! — в ожесточении бросил Туребай. — А ты говоришь — новая власть, равноправие, справедливость!.. Где они? Где, спрашиваю тебя?!

— Ждать — дело нехитрое: лежи, пока поднесут, — вот тебе, брат дорогой, новая жизнь, вот тебе справедливость!.. Нужно и самому за это бороться!

— Как бороться? — горячился Туребай. — Вот ты в Красной Армии был. Скажи! Научи, что делать надо!

— Эх вы, мудрецы-пустословы! — неожиданно обрушилась на мужчин Багдагуль. — Говорят, когда дом горит, умный за ведра хватается, дурак о причинах рассуждает... Вы бы не разговоры о справедливости разговаривали, а придумали, как по справедливости Джумагуль помочь! Вот что!

— Ну, это ты зря! — недовольно глянул на жену Туребай. — Мы все обдумать должны, посоветоваться как следует. Спешить в таком деле опасно — сам заблудишься и других в пески заведешь на погибель.

Некоторое время в юрте было тихо. Наконец Айтбай предложил:

— А может, старуху сюда привезти?

— Это не трудно. Только, боюсь, Турумбет тебе спасибо не скажет. Возьмет да выгонит ее на улицу. Он такой, Турумбет. И Гульбике поможет, — рассуждал Туребай.

— Что ж, тогда пусть пропадает каждая врозь? — не унималась Багдагуль. — Так, что ли?

— М-да... — неопределенно развел руками Туребай. — Не понимаю я Турумбета. Как жить собирается? И с женой неладно, от земли при разделе отказался... Не понимаю...

— Багдагуль права, — уже будто приняв какое-то решение, твердо сказал Айтбай. — Пропадут они друг без друга, а так... Нужно забрать старуху. Не примет Турумбет — у меня будет жить... или у тебя, если захочешь, — там разберемся. Верно?

— Верно, конечно. А все же с Джумагуль поговорить не мешало б, — раздумчиво произнес Туребай. — Нам с тобой не пристало, да она с мужчинами и не захочет, пожалуй. Разве ты потолкуешь с ней осторожно? — обернулся он к жене.

— Попробуй — поговори! Эта чертова старуха никого к ней не подпускает. Кричит на всю улицу: «Зачем пришла? С пути сбить хочешь?!»

— А ты выследи ее, когда за водой пойдет, — посоветовал Айтбай. — Спроси, как живет, что там у них с Турумбетом? Да что учить тебя — сама понимаешь! Только поласковей ты, подушевней...

Напялив на голову шапку с остроконечным верхом, Айтбай ушел. Туребай и Багдагуль долго еще во всех подробностях оговаривали предстоящую беседу с Джумагуль — и с чего начать, и как вести, и о чем расспрашивать...

На следующий день с горлянкой на плече Багдагуль отправилась к каналу с твердым намерением дождаться Джумагуль и поговорить с ней откровенно.

Джумагуль появилась под вечер.

13

После разговора с Дуйсенбаем Турумбет задумался. Белый конь, богатство, вершина славы — все это, конечно, ему нравилось. В блестящей перспективе, нарисованной Дуйсенбаем, Турумбета смущало только одно — что ехать придется не на шумный той, а с кем-то воевать и драться. Где есть винтовка, будет и смерть. А умирать Турумбету совсем не хотелось. Даже за святое дело, о котором так красочно говорил Дуйсенбай. Вон в прошлом году, рассказывали люди, столкнулось под Чимбаем воинство аллаха с Красной Армией. Сколько людей полегло — не счесть. Выходит, и его, Турумбета, ждет такая участь?.. Новоиспеченный нукер живо вообразил, как пуля пронзает его душу — интересно, где находится у него эта душа? — как падает он на горячий песок и смерть, почему-то всегда представлявшаяся ему в обличье Мамбет-муллы, хватает его за горло. Турумбет загрустил и начал было подумывать, как бы увернуться от славы и почета, которые ждут его на ратных полях.

Но шли дни, а Дуйсенбай не торопил Турумбета. Миновала зима, наступили первые весенние дни — все оставалось по-прежнему. Турумбет взбодрился, снова ходил с поднятой головой, как и подобает храброму воину, настоящему нукеру — защитнику ислама. Временами он даже решался теперь напомнить баю об их давнишнем разговоре, однако Дуйсенбай неизменно отвечал одно и то же:

— Жди. Придет час, аллах призовет тебя под свои знамена.

И аллах не забыл Турумбета. Гонцом от всевышнего явился лихой наездник в мохнатой папахе. Темной ночью он проскакал по аулу, растормошил Дуйсенбая, шепнул таинственно:

— Я от Таджима. Завтра после полуночи будет ждать вас с нукером в назначенном месте, — и, не дождавшись ответа, растворился во тьме.

Дуйсенбай долго еще вслушивался в удаляющийся цокот. Потом ему показалось, будто рождается этот цокот где-то внутри. Сердце колотилось и ныло. «Э-э, несчастье на мою голову! — до утра ворочался Дуйсенбай. — А вдруг мой нукер в последний момент передумает? Что тогда сделает со мной этот головорез Таджим?» Затем одолели другие страхи: «Хорошо, если этот гонец от Таджима. А вдруг, о чем-то прослышав, подослал ко мне своего человека Шайдаков? Не снести мне тогда головы! О аллах, за что мне такое испытание?!»

Однако днем страхи Дуйсенбая понемногу рассеялись. Он велел нарвать в саду первый, только созревший урюк и, поставив поднос с сочными бледно-розовыми плодами посреди юрты, стал дожидаться Турумбета.

Тот явился, как обычно в полдень. Бай усадил его на кошму, сделал широкий жест:

— Ешь, не обижай хозяина!

Турумбет не заставил себя упрашивать. Он поглощал плоды с такой расторопностью, какую Дуйсенбаю приходилось наблюдать только у голодных собак. Когда поднос был уже наполовину опустошен, хозяин решил перейти к делу. Многозначительно покашляв, он произнес с торжественной таинственностью:

— Время, о котором ты спрашивал, пришло!.. Сегодня в полночь... встретимся у священного дерева... — И, заметив, как побледнел Турумбет, чуть не подавившись урюком, поспешно добавил: — Лев не возвращается по следу, джигит не отказывается от своих слов.

Сочный, ароматный урюк потерял для Турумбета всякий вкус. Сплюнув косточку, он уставился на Дуйсенбая немигающими, бессмысленными глазами. Значит, вот оно, пришло, настигло... Турумбет видел, как открывается и закрывается рот Дуйсенбая, но смысл слов до него не доходил. Внутри что-то похолодело и задрожало, ладони стали липкими от пота.

Домой Турумбет возвратился тихий, растерянный. Не сказав ни слова, растянулся на кошме, лежал, закинув руки за голову. Покорный судьбе и Дуйсенбаю, он не задумывался уже над тем, чтобы как-то улизнуть, уйти от предначертанного ему будущего — чему быть, того не миновать. Турумбету было просто очень, до слез жалко себя, еще такого молодого, совсем не пожившего на этом свете. Он представил себе, как, узнав о его гибели, будет убиваться мать, как заломит сухие старческие руки и заголосит на весь аул. Он с состраданием поглядел на Джумагуль — бедняга, не догадывается даже, что ее, наверное, ждет горькая вдовья участь. А ведь совсем еще девочка... худенькая, слабая... Вообще, если подумать, неплохая ему жена досталась. Вот только не судьба, значит, прожить с ней до старости... Что это мать вчера говорила, будто сын у него скоро будет? Неужели правда, сын?.. Бедный парень, сирота несчастный!.. Кто с нем позаботится, приласкает, в люди выведет?..

В груди у Турумбета что-то размякло, разлилось щемящей тоской. Он мысленно прощался с этими прокопченными, родными стенами. Сколько дней провел он в созерцании вот этой дыры в куполе юрты! Прежде он думал как-нибудь собраться и заделать ее — теперь поздно. Теперь уже поздно, все поздно...

Грустные размышления Турумбета прервал грохот свалившегося таза.

— Что случилось, мама? — обеспокоенно приподнялся Турумбет. — Не ушиблась?

Такой трогательной заботы со стороны Турумбета Гульбике никогда не видала, и это не на шутку ее озадачило: заболел, что ли, или сглазили?

Странное поведение Турумбета не ускользнуло и от внимательного взгляда Джумагуль. А когда, прикрыв ладонью глаза, он попросил слабым голосом зарезать и сварить единственного петуха, который выкармливался ради какого-либо торжественного случая, обе женщины убедились окончательно, что с Турумбетом произошло или должно произойти что-то очень необычное. Видя терзания мужа, Джумагуль уже несколько раз порывалась спросить у него, что произошло, чем он так растревожен. Однажды у нее с языка уже чуть было не сорвалось: «Милый, расскажи, что мучает тебя? Я ведь все вижу...» Но вовремя прикусила язык, так ни о чем не спросила: разве может жена задавать мужу такие вопросы! Захочет — расскажет сам, а нет — молчи.

Ласковый, сочувственный взгляд жены окончательно разжалобил Турумбета. Мелькнула мысль поведать ей свою страшную тайну, сказать, что, может быть, сегодня она видит его в последний раз, попрощаться... Но, собравшись с силами, Турумбет отогнал эту позорную для мужчины, унизительную мысль. Он уйдет, ничего не сказав, не прощаясь, молчаливый и гордый, как подобает истинному джигиту.

Это был самый тихий, самый мирный вечер в семье Турумбета. Усевшись вокруг дастархана, домочадцы не торопясь смаковали бульон, обгладывали вкусные хрусткие косточки, обжигаясь, отправляли в рот разбухшие галушки. Никто не разговаривал, не задавал вопросов и, против обыкновения, не попрекал Джумагуль. Все было полно торжественности и благодати.

Наевшись до отвала, Гульбике свалилась на кошму, уснула. Джумагуль прибрала посуду и, достав веретено, уселась на свое обычное место в дальнем углу юрты. Турумбет вышел на улицу.

Ночь была темная, безлунная. Только кое-где сквозь откинутые циновки юрт пробивался тусклый колышущийся свет. Порывы ветра, незаметно подкравшись, набрасывались на кроны деревьев, и те, отбиваясь, возмущенно роптали, шелестели устрашающе глухо. В разных концах аула лениво выли собаки.

Турумбет стоял, вглядываясь в кромешную тьму, прислушиваясь к каждому шороху. «Да, — решил он наконец, — такая ночь не к добру. Недаром все звезды попрятались... Воля всевышнего...»

Когда он вернулся в юрту, Джумагуль уже спала. Так, во всяком случае, ему показалось. Турумбет присел к тлеющему очагу и снова погрузился в грустные размышления. Он не видал, как из-под опущенных ресниц следит за ним теплый, сострадательный взгляд. Джумагуль не выдала себя и тогда, когда, смахнув оцепенение, Турумбет поднялся, надел халат и папаху, окинул юрту каким-то странным, отрешенным взглядом и, в нерешительности потоптавшись у порога, вышел. Еще какое-то время она слышала его удаляющиеся шаги, потом только шепот потревоженных ветром листьев...

В назначенный час Турумбет был у священного дерева. Дуйсенбай уже ждал его.

— Бери, твой! — указал он на высокого коня. — Доволен?

— Сяду — скажу.

Турумбет вскочил в седло. Оттого ли, что очень тяжелым оказался всадник, или оттого, что просто это был чужой человек, конь встал на дыбы. Несколькими ударами хлыста Турумбет усмирил его и заставил сдвинуться с места. Но все равно норовистый конь то вдруг пускался вскачь, то неожиданно останавливался как вкопанный. Хороший, резвый, горячий конь. Такой унесет от любой беды.

— Это чей? — спросил Турумбет, похлопав коня по шее.

— Твой.

— Сейчас мой, а раньше?

— Какое тебе до этого дело?

— И то правда, — согласился Турумбет. — Чистокровный?

— Не сомневайся... Разверни сверток. За седлом.

В длинном свертке оказалась новенькая пятизарядная винтовка. Турумбет вскинул ее к плечу, прицелился.

— Ну как? — самодовольно сощурился Дуйсенбай, будто преподносил ребенку невинную игрушку.

— Настоящая вещь, — авторитетно заявил Турумбет, но тут же сознался: — Как стрелять из нее, не знаю.

— Научат, — успокоил его Дуйсенбай и произнес наставительно: — Как стрелять — дело не хитрое. Главное — знать в кого! Выслушай, сын мой, добрый совет: будь к врагу беспощаден! Если заметишь, что один из товарищей твоих предатель и может причинить тебе вред, стреляй в него, не раздумывая. Потому что враг, который перед тобой, не так опасен, как тот, сзади... Ну, погоняй коня.

Они вброд пересекли канал, по бездорожью направились на запад. Дуйсенбай все время подхлестывал коня, торопился. Ехали молча.

На переправе Саманбай их встретило несколько всадников. О чем-то спросив Дуйсенбая и получив ответ, пропустили в лесную чащу. Сквозь густые заросли турангиля Турумбет еще издали заметил неяркий костер, вокруг которого копошилось множество человеческих теней. Потянуло запахом жирного супа.

— Стой! — окликнула темная фигура, внезапно возникшая перед ними на узкой тропе.

Дуйсенбай наклонился с седла, что-то шепнул.

— Спешивайтесь! — приказал дозорный.

Дальше они шли пешком. Появлялись и снова исчезали во тьме какие-то смутные тени с пятнами вместо лиц. Неожиданно начинали шевелиться кусты. То тут, то там звучали сдавленные голоса.

Турумбет вертел головой во все стороны, еще не разобравшись в том, что здесь происходит. Дуйсенбай подошел к плотному кольцу джигитов, расположившихся вокруг костра. Навстречу ему поднялся высокий мужчина с длинными вислыми усами. Турумбет как-то встречался с ним у Дуйсенбая, но имени припомнить не мог.

— Опаздываете, — сурово посмотрел усатый сначала на Дуйсенбая, потом на Турумбета, выглядывавшего у того из-за спины.

— Старались по силе возможности, — кротко объяснил Дуйсенбай.

Усатый и Дуйсенбай втиснулись в плотное кольцо тел. Турумбету указали рукой в сторону, где небольшими группками расположились джигиты в одежде победней и с манерами попроще. Джигиты усадили его на попону, забросали вопросами: и откуда он такой, из какого рода, и много ли у него детей, и хорошо ли припрятал жену. Под общий смех кто-то спрашивал, на кого он бросил свое стадо и куда в последний раз отправил караван со шкурками каракуля. Еще не освоившийся с новой обстановкой, Турумбет отмалчивался, да от него, собственно, и не требовали ответов. Просто всем было весело и привольно, хотелось посмеяться, услышать соленую шутку. Правда, будь Турумбет повнимательней, он, вероятно, заметил бы, что смех у джигитов какой-то неестественный, нервный, что у изможденного соседа его смеется почему-то только рот, а глаза остаются серьезными, сосредоточенными и будто даже немного испуганными. Но Турумбет ничего не заметил. «Выходит, не так это страшно, как мне казалось, — пронеслось у него в голове. — Спасибо Дуйсенбаю, не обошел меня своей милостью. А то остался бы в стороне, как сноп при дороге... Ну, теперь при дележке я вырву свое, не упущу! Будет тебе, брат Турумбет, и почет, и богатство! А там, глядишь, и вторую жену можно в дом привести. Вот только что делать с этой, с Джумагуль?..»

Перед джигитами, на каждые пять человек, поставили большие чашки с супом и подносы с кусками жирного мяса. Чьи-то руки из-за спины бросили на расстеленные платки свежие румяные лепешки. И джигиты без особых церемоний, без важничанья и взаимных приглашений, набросились на еду.

Турумбет старался не меньше других: уж если привалило такое счастье стать нукером, значит, нужно оправдать эту высокую честь. Вскоре, однако, он почувствовал, что возможности его не безграничны и в брюхо, как в мешок, всего не затолкаешь. «Подлый петух! — с досадой пожирал он уже только глазами лежавшее перед ним мясо. — И дернула же меня нелегкая зарезать птицу! Ходила б себе на свободе, нагуливала жир. Так нет же!..»

— Эй, джигит, зачем важничаешь? — повернулся к Турумбету сосед, ловко расправлявшийся с огромной мозговой костью.

— Наелся, — с сожалением признался Турумбет.

— Будешь так есть, любой ребенок одолеет!

Турумбет оглядел жующих, чавкающих, сытно отрыгивающих джигитов, самодовольно усмехнулся: ну, пожалуй, с такими, как эти, он еще справится.

Когда подносы и чашки были опустошены и убраны, откуда-то из-за деревьев появился старик с седой бородой, в высокой белой чалме.

— Это кто? — толкнул Турумбет своего соседа.

— Чудак, это ж ахун — наш главный духовный наставник.

Ахун вышел на небольшую полянку, обвел взглядом разношерстное воинство. Джигиты встали, раскрыли ладони, с любопытством разглядывали именитого чалмоносца.

— Благословляю вас, воины ислама! — произнес ахун неожиданно высоким голосом. — Пусть вера и сила наша властвуют на земле до скончания века! Будьте счастливы, джигиты! Да поможет вам аллах в священной битве с гяурами, отступниками, смутьянами! Аминь!

Нестройный хор мужских голосов повторил: «Аминь», и тотчас раздалась команда: «Стройся!»

Турумбет не очень ясно представлял себе, как это он должен строиться, но, поглядев по сторонам, сообразил. Усатый прошел вдоль неровного строя, пересчитал джигитов, громко спросил:

— Все умеют стрелять?

Никто не ответил. Турумбет тоже.

— Дорогой Таджим, доверяем тебе наших храбрых джигитов — верных защитников ислама! — дрогнувшим голосом пропел ахун, обращаясь к усатому предводителю новобранцев. — Береги их, заботься, как о родных сыновьях!

— Клянусь вам, отец! — бодро откликнулся Таджим. — Ну, джигиты мои, в путь! К восходу доедем до Бабай-тугая, ночью переправимся через Амударью. По коням!

Нукеры оседлали коней, гуськом двинулись за Таджимом. Когда последний всадник скрылся в темной лесной чаще, ахун благочестиво огладил лицо и белую бороду, сказал Дуйсенбаю:

— Аллах милостив и милосерден. Кажется, все устроилось хорошо.

— Благодаря вашим молитвам, отец.

— Да, кто идет против ислама и наших святых обычаев, будет развеян в прах!

— Аминь! — словно эхо, откликнулся Дуйсенбай.

14

С тех пор как исчез Турумбет, прошел месяц. В первые дни Джумагуль терпеливо ждала и молчала, потом, беспокоясь все больше, спросила старуху:

— Не знаю, что и подумать. Уехал?.. Надолго?.. Когда его ждать?

У Гульбике всегда был готов один ответ:

— С твоим приходом мой сын совсем отбился от дома.

Джумагуль не поверила:

— Значит, ушел совсем?

— Ну, не совсем — на время, — замялась старуха. — Если будешь держать язык за зубами, скажу тебе правду.

— Что ж, чужая я в этом доме?

— Значит, так? Никому?.. Тогда слушай. Для тебя, конечно, женитьба — праздник, а сыну — ярмо на шею: корми, пои, одевай... Думаешь, просто? Вот и решил он, значит: уйду, мол, на тот берег, подработаю кое-что. Даст бог, справит одежду и себе, и тебе, и мне, может, какую тряпку привезет. Но если кто спросит тебя, не говори про это. Скажи, ушел на рассвете, к вечеру вернется. Поняла?

Нет, Джумагуль не поняла, почему нужно таить от людей, что муж ушел на заработки. Что ж здесь зазорного? Отчего скрывать? Но это было не единственное, чего она не понимала в жизни. Так нужно, так положено и заведено, подчинись и не допытывайся — этому учили ее с детства, и она уже свыклась с тем, что не все ей дано понять и постигнуть своим коротким женским умом. Правда, такое объяснение — «Ушел на рассвете, к вечеру вернется» — казалось ей ложью слишком наивной, но возражать Гульбике она не стала.

А ложь эта шла от Дуйсенбая.

На третий день после загадочного исчезновения сына старуха пришла к Дуйсенбаю. Она не ошиблась: благодетель и покровитель их семьи знал, где находится Турумбет. Вот тогда-то и сказал ей Дуйсенбай и про заработки на том берегу, и про то, как отвечать на расспросы любопытствующих односельчан.

Гульбике приняла объяснения бая без всяких сомнений и всем, кто спрашивал о сыне, отвечала уверенно: ушел на рассвете, к вечеру вернется. Так сказала она и Айтбаю, который заходил несколько дней назад. Тот же ответ услышал на другой день и Туребай. Старуха не поинтересовалась, чем это вызваны их посещения, да они и не стали бы, конечно, рассказывать ей о мытарствах Санем и о своем намерении перевезти вдову к единственной дочери: ждать сострадания и жалости от Гульбике — дело безнадежное.

Трудней давалась ложь Джумагуль — жена Турумбета краснела, опускала глаза, путалась в ответах. Особенно неловко почувствовала она себя, когда этот вопрос задал ей Айтбай, случайно повстречавшийся на дороге.

— Ушел куда-то на рассвете, к вечеру обещал вернуться‚— потупившись, объяснила Джумагуль, ощущая на себе недоверчивый взгляд.

— Кто рано встает, тому бог подает, — уже откровенно улыбался джигит. — Наверное, разбогатеете скоро... Эх, Джумагуль... — Айтбай хотел сказать что-то еще, но, взглянув в сторону юрты, увидел Гульбике. Она стояла, сложив на груди руки, и всем своим видом предвещала неизбежность возмездия, которое обрушится на голову неверной жены. Подняв глаза, Джумагуль заметила ее тоже и поспешно направилась к юрте.

— Ничего, вернется сын, я ему все расскажу. Все! — встретила ее Гульбике и обдала презрительным, уничтожающим взглядом. Не слушая оправданий Джумагуль, старуха вырвала у нее из рук кувшин и скрылась за дверью.

Теперь, чтобы не вызывать подозрений и нареканий свекрови, Джумагуль отправлялась за водой с кем-либо из соседок. От них она узнавала аульные новости, по их рассказам и сплетням знакомилась с односельчанами. Вот так однажды увидела она на улице ссутулившегося старика с острым ястребиным носом.

— Кто это? — спросила Джумагуль у своей попутчицы.

— Не знаешь? — удивилась та. — Аксакал — по-теперешнему хозяин сельсовета. Большая власть!

— Отчего же, если власть, пешком ходит? — допытывалась Джумагуль.

— Ходит по домам, молодых записывает.

— Зачем?

— Говорят, на учебу какую-то отправлять будут, — сообщила соседка и злобно сплюнула. — Конечно, богатым ничего — богатый от всего откупится. А угонять будут кого? Нашего брата, бедняка бесправного. Плачь не плачь — насильно заберут.

У Джумагуль мелькнула страшная догадка: «Так, может, и Турумбета забрали на учебу? От этих извергов, всего дождешься!» Она не решилась спросить об этом у соседки, но, придя домой, обо всем поведала Гульбике.

— Что говорит! Какую чушь несет эта ослица! — возмутилась старуха и, накинув платок, поспешно направилась к баю.

Дуйсенбай выслушал ее, не перебивая, затем изрек:

— Твоя невестка без мужниных побоев, наверное, сошла с ума. Ну, ничего, вернется Турумбет — вылечит.

Старуха взбодрилась и за вечерним чаем сказала Джумагуль:

— Ты разную болтовню, что слышишь от Айтбая, в дом не неси. Беспутная ты, вот кто!

Но даже после этого объяснения Джумагуль все равно не поняла, где ее муж и не грозит ли ему ужасная опасность быть угнанным на учебу.

15

Турумбет вернулся спустя три месяца темной июльской ночью. Он спешился на байском дворе, тихо постучал в дверь.

— Ты? — не то обрадовался, не то удивился спросонок Дуйсенбай. — А конь?

«Нет чтобы спросить, как здоровье, как добрался, — с коня начинает», — обозлился Турумбет и решил подзадорить бая:

— Служит аллаху.

— Аллаху? — уже совсем обеспокоился Дуйсенбай. — Здесь или там?

— Пока здесь. Вон привязан.

Настроение у бая заметно поднялось:

— Я отчего ж с коня сразу? Конь здоров, значит, и ездок в порядке. Ну, как дела?

— Хорошо бы чаю.

— Заходи, заходи! Что ж на пороге стоишь? — Дуйсенбай пропустил Турумбета вперед, разбудил жену, спавшую в соседней комнате, приказал вскипятить чай.

— Ну, давай рассказывай!.. Чай закипит... Все вернулись живые-здоровые? — И, усевшись поудобнее, Дуйсенбай приготовился слушать захватывающую историю о битвах и походах, о чудесных подвигах и предсмертных заветах влюбленных нукеров. Глаза у него горели любопытством и нетерпением, и весь он походил на раздобревшего Шахриара в канун последней, тысяча первой ночи.

Но Турумбет не разгадал состояния бая или не захотел почему-то удовлетворить его любопытства. Ответил сухо, вяло:

— Погиб там один. Из рода уйгуров. Нурым.

— Нурым... Нурым... — повторил Дуйсенбай и припомнил: — А-а, так это ж племянник Кутымбая! Хороший был джигит, храбрый... Ну, ничего, значит, так ему суждено... В бою?

— Да нет, я его случайно в спину.

— Ты? — Глаза у Дуйсенбая расширились, округлились. — Что ж молчишь? Слова из тебя не вытянешь! Рассказывай все сначала, да поподробней, все как было. Ну!

Ох и непонятливый все же этот бай! И чего пристает? Разве ж Турумбет сам не расписал бы как в сказке свою богатырскую удаль и отвагу! И то, как один против дюжины гяуров сражался, как грабил караваны с несметными богатствами, и умыкал красавиц, нежных, словно шерсть ягненка, пьянящих, будто игристое вино, способных распалять мужское естество от зимнего заката до рассвета! Уж Турумбет нашел бы что сказать! И не беда, что было все совсем не так. Беда, что, распуская нукеров, усатый приказал: чтоб никому ни слова! Иначе — смерть! А шутки с предводителем плохи...

Дуйсенбай принес чай, разлил в кисайки.

— Выходит? не хочешь рассказывать. Так?

— Не могу, бай-ага. Страшная клятва!

— Молодец! Вот теперь ты настоящий нукер!.. Только от меня секретов нет. Ты не расскажешь, от Таджима узнаю. Его и вознагражу тогда за добрые вести. Так что смотри...

Доводы и посулы Дуйсенбая сломили печать молчания на устах Турумбета: «И правда ведь — не от меня, так от Таджима узнает, ему и подарки достанутся... Нет уж, пусть лучше подарки достанутся мне! Жаль только приврать, приукрасить нельзя — потом у Таджима проверит. Плохо».

Турумбет отпил глоток терпкого чая, прополоскал рот, начал неторопливо:

— Ну, вам скажу... В ту ночь, когда расстались с вами, отряд добрался до Бабай-тугая. День укрывались в зарослях, а только стемнело, переправились на тот берег. Всю ночь без привалов скакали по мертвой земле — ни деревца, ни жилья, ни живой души. Пустыня. Уже солнце взошло, когда прибыли к подножью какой-то горы. Устали как псы. Кони загнаны. На склоне горы лесок, между деревьев, гляжу, юрта. Снаружи — ну, не совру — грязный хлев. А вошли... Ковры красные, как кровь, паласы узорчатые, кошмы, под стенкой гора одеял бархатных. А утвари разной! Сидит посреди юрты женщина, в богатом наряде, рядом старуха. Что это за юрта была, чья — так и не узнал. Наверно, Таджима... Ну, расседлали мы коней и повалились кто где стоял. Проснулись аж к вечеру. И туг, бай-ага, правду вам говорю, на каждых двоих, ну, в крайности, может, на каждых троих по барану зарезали!

— Хм, а дальше что было? — в нетерпении подгонял рассказчика Дуйсенбай.

— Дальше — что? Сначала, значит, суп, такой жирный, наваристый. Потом бараньи головы...

— Ну, поели. Ладно. Затем!

— Эге, бай-ага, не спешите! Были еще, припоминаю, манты со сметаной... шашлык...

— О аллах! — взмолился Дуйсенбай, не в силах оторвать доблестного нукера от сладких воспоминаний. — Так вы что же, все три месяца там пировали или было что-то еще?

— А-а, были еще манты... Или я уже про манты говорил. Да?

Дуйсенбай провел ладонями по лицу, произнес слова послеобеденной молитвы.

— Что было дальше?!

— Когда поели, Таджим лег спать с женщиной, что была в юрте. Мы тоже.

— Что тоже?

— Спать.

— С женщиной?

— Экий вы непонятливый, бай-ага! С женщиной — Таджим. А нам — говорил ведь я уже — по барану на троих зарезали! Суп с галушками был, жирный, наваристый... шашлык...

Дуйсенбай застонал, ухватившись руками за голову.

— Хватит! Довольно! Поехали дальше!

— А, да, потом, это уже на рассвете другого дня, поехали дальше. Мы в горы, а Нурыма отправили в разведку в Турткуль.

— Ну, наконец! — с облегчением вздохнул Дуйсенбай.

— Прошло много дней — не считал сколько, — вернулся Нурым. Говорит, приехал в Турткуль один человек из центра, несколько джигитов завербовал на учебу. Что тут поднялось — шум, крики, саблями размахивают! Таджим едва успокоил нукеров... Хороший у вас чай, бай-ага, крепкий... На следующий день оседлали коней — и к Турткулю. Когда город был уже на виду, укрылись в лощине, а Нурыма опять послали в разведку. Пришел с такой вестью: тот человек из центра с завербованными людьми уехал на арбе в Шурахан, чтобы там еще кого-то подобрать. Одни рванулись к коням — догоним, мол, шашлык из них сделаем! Другие предлагают на дороге из Шурахана засаду устроить. Спорили, чуть между собой не подрались.

— Чего ж тут спорить — конечно, засаду! — охваченный воинственным азартом, подсказал Дуйсенбай.

— В конце концов и мы так решили. Переправились через Аму, поскакали наперерез, залегли на берегу канала, невдалеке от дороги. Не прошло и часа, смотрим — едут! Прямо на нас движутся и песню еще какую-то распевают. Ну взыграла тут в нас молодая кровь! Нурым, тот не выдержал — сорвался с места и вперед. За ним остальные. Ал-ла! Э-ге-гей! Ур-р! Одни саблями машут, у других ножи... Налетели и э-эх-эх! С плеча! — В глазах Турумбета появился хищный, кровожадный блеск.

— Всех? — подался вперед Дуйсенбай.

— До одного!.. Тут и я выстрелил, да, видно, винтовка кривая досталась — в Нурыма угодил. Так и покатился с дороги.

— Говоришь, случайно?

— Вот ей-богу! Я и Таджиму признался. Ничего, простил.

— Бедняга... А они, которые на арбе, безоружные были?

— Когда обыскали арбу, потом уже винтовку нашли.

— Хотели учиться — вот и наука им! — злобно сплюнул Дуйсенбай. — И другим тоже. Теперь притихнут. Ну!

Турумбет подоткнул под бок подушку, вытянул затекшие ноги, отпил чай.

— После этого боя Таджим говорит: «Пока шум не стихнет, будем сидеть как мыши». Ушли подальше от того места, за Еркиндарью, а там среди озер с отрядом Турдыклыча встретились. Вначале между Таджимом и Турдыклычем согласия не было. Каждый хотел поставить себя выше другого, потом договорились, подружились даже. Вместе поклялись уничтожать вероотступников, защищать ислам и порядки отцов.

— Аллах ниспослал на них мудрость, — сказал Дуйсенбай. — А Таджим наш — ученый человек. В Мекке был. Все религиозные законы знает. Готовился Кунградским ханом стать — новые порядки помешали. Но если будет в наших рядах согласие, осуществится его мечта, увидим еще нашего Таджима в ханском халате!

— Да, хитрый человек, умный, — согласился Турумбет. — Говорит, наша цель — никого не пускать на учебу. Тогда, говорит, не будет у большоев своих людей, не на кого им будет опереться. На том и кончатся.

— Правильные слова, воистину мудро сказано... — выспренно промолвил Дуйсенбай. — На кого ж потом обрушили вы меч справедливости и священной мести? Какими подвигами еще прославили имя аллаха?

— Других походов не было, — с сожалением признался Турумбет. — Готовились на юг двинуться, да потом донеслось, будто идут на нас отряды Шайдакова. Подумали, посоветовались между собой главари, решили распустить нас на время, чтоб мы распылились, значит. А затем, когда кликнут, соберемся опять.

Рассказ Турумбета не удовлетворил богатого воображения Дуйсенбая, жаждавшего иных картин. Стоило ли из-за этого жертвовать тремя коровами и рисковать конем? Подумаешь, подвиг — изрубили десяток безоружных голодранцев! Оно хорошо, конечно, что изрубили, только мало. Мало! Вот если б против Шайдакова пошли и голову его сюда на подносе — другое дело. А то распылились, герои!..

— Ну, я вам все рассказал, — превозмогая дремоту, поднялся Турумбет. — Только прошу — никому ни полслова.

Дуйсенбай усмехнулся лукаво:

— Я тебя выдам в руки властей. Как бандита.

Одним движением Турумбет вырвал из-за пояса длинный кинжал, схватил Дуйсенбая за руку:

— Зарежу!

— Да ты что, с ума сошел? Шутки не понимаешь! — замахал свободной рукой Дуйсенбай. — Сядь.

Турумбет спрятал кинжал, уселся на прежнее место.

— Вот возьми, — протянул ему узелок Дуйсенбай. — Спрашивали тут многие, куда, мол, пропал Турумбет. Сказал, каждое утро на заработки уходишь. Запомни! А это твой заработок: бархатное платье и платок для матери, шелковое платье для жены и для тебя кое-что имеется. Понял?

— Понял, — подвинул к себе узелок Турумбет. — А какие новости в ауле?

— Проспишься — все расскажу. Спокойной ночи!

Уже померкли звезды и забрезжил рассвет, когда, злой и усталый, Турумбет переступил порог собственной юрты.

16

И снова потянулись дни, однообразные, как песчинки, пустые, как такыр. Томясь от постоянного безделья, Турумбет слонялся по аулу, распугивал ребят, играющих в ашички, похабно зубоскалил над дехканами, ковыряющимися на своем клочке земли. Односельчане отвечали ему единодушной неприязнью и колкими насмешками, которые, впрочем, до Турумбета не доходили. Эх, когда б не страх перед Таджимом, какое он рассказал бы им — сразу прониклись бы уважением! Но Турумбет молчит — многозначительно, с достоинством истинного нукера.

Недели две назад Айтбай-большевой чего-то толковал ему про тещу — больная, мол, несчастная, одинокая совсем. Но Турумбет лишь отмахнулся: ему-то что? Ну, пусть живет себе как знает, Турумбет — простите — не дурак, чтобы сажать ее себе на шею, — с него и Джумагуль достаточно вполне!

Айтбай колол сначала Турумбета какими-то жалостными словами — про чувства, старость, человечность, потом, рассердившись, стал поносить и угрожать. Ну, погоди, подумал Турумбет, нагрянем мы сюда с Таджимом, припомню тебе эти слова! Все я тогда тебе припомню! И что с женой моей на улице шептался — спасибо, мать сказала, — и что людей на смуту подбиваешь, и вообще...

Но время шло, а вестей от Таджима не было. Турумбет ежедневно справлялся у бая, не пора ли собираться в путь, но Дуйсенбай, хоть и прикидывался хранителем страшной тайны, тоже ничего сказать не мог. А Турумбету не терпелось поскорее оседлать коня и, закинув винтовку за плечи, отправиться туда, где льется кровь дармовых баранов и стреляет в котле расплавленное масло. Он смеялся сейчас над своими прошлыми страхами и, ощущая себя грозным нукером, рвался в поход.

Но и сегодня, как вчера и позавчера, он возвращался от Дуйсенбая ни с чем. Забыли про него или, может, разуверились в его преданности? Сомнения разбередили душу Турумбета, расстроили, ожесточили... Он шел, тяжело переставляя ноги, заложив руки за спину, степенно наклонив голову, — с тех пор как вернулся с «заработков», он ходил уже только так — солидно, с достоинством бывалого мужчины, погруженного в глубокое самосозерцание.

Еще не доходя до юрты, Турумбет услышал голос матери:

— Я не звала ее сюда, не приглашала! Вы привезли — вы и держите ее у себя!

— Где ж ваше человеческое сердце? — спокойно увещевал знакомый мужской голос. — Вот придет Турумбет, увидите, сам предложит ей остаться в доме.

— Милые мои, зачем же принуждать? Как говорится, насильно мил не будешь, — посльшался другой, слабый и надтреснутый, женский голос. Где-то Турумбет уже его слышал. Но где?

Обойдя Джумагуль, приткнувшуюся у порога, Турумбет ступил в юрту. Кивнул Туребаю. Швырнул в угол папаху. Около печки, завернувшись в платок, сидела какая-то женщина. Только внимательно приглядевшись и напряги память, он признал в ней тещу. Да, трудно было в этой изможденной, высохшей старухе с застывшим в глазах испугом узнать прежнюю Санем! Положим, и тогда, когда приезжал Турумбет за невестой, не была его теща свежим цветком, но сейчас и вовсе как скрученный ствол саксаула... Приятная встреча, ничего не скажешь! И откуда только она явилась? Неужели Айтбай?.. Шелохнувшаяся было в душе Турумбета острая жалость уступила место раздражению. «Как же это? Без моего согласия, вопреки моей воле... — шептало уязвленное самолюбие и отгоняло прочь другой голос: — Ну, ладно, с Айтбаем у нас особый счет, но она-то ведь не виновата... За что ж ее гнать?»

Громко разрыдалась Джумагуль.

— Ну! Скажи свое слово! — потребовал Туребай, впившись взглядом в лицо Турумбета.

Видя растерянность и колебания сына, Гульбике поспешила ему на помощь:

— Если нужна ей дочь, пожалуйста, — пусть забирает. Не держим!

— И ты так считаешь? Да? — будто за горло схватил Турумбета джигит.

— Да чего ты привязался к моему сыну?! Иди в свой дом наводить порядки!

Но Туребай не отступал:

— Разве ж мать твоей жены тебе чужая? Она и тебе мать! А будет скитаться, по миру пойдет — тебя люди заклеймят позором!.. Подумай!

— Подумал уже, — глухо отозвался Турумбет и отвел глаза в сторону. — У меня одна мать.

— Вот! Слышали? Одна! — возликовала Гульбике... — Это жены могут быть и две, и три, а мать — одна!

— Значит, гонишь? Так?

Разговор оборвался. И вдруг, поднявшись с порога, Джумагуль заявила решительно:

— Я свою мать не брошу!

Турумбет молчал, словно конь переминаясь с ноги на ногу.

— Тогда убирайтесь обе! Для моего сына найдется еще невеста! — истерично крикнула Гульбике.

Спокойный, ровный голос Санем казался неожиданным, как солнце в самум:

— Я не хочу, чтоб из-за меня разбилась ваша семья. Главное, дети мои, ваше счастье... Не плачь, дочка, — все будет хорошо. Не пропаду... Не плачь — тебе нельзя!.. Ведь скоро появится у вас ребенок, и сами — вот увидите — другими станете, и ты, и твой муж... Уж так устроены люди, что родителей начинают ценить лишь тогда, когда сами становятся родителями. К несчастью, это случается иногда слишком поздно...

— Мама! — бросилась, прижалась к Санем Джумагуль. — Я не пущу... Не пущу тебя, мама!

— Не будь ребенком, — гладила ее по спине Санем.

— Я позабочусь о твоей матери, — сказал Туребай, нахлобучивая шапку. — Пойдемте, мамаша.

— Счастливого пути! — язвительно напутствовала их Гульбике.

— Будьте счастливы, дети!

Джумагуль закрыла лицо руками, согнулась, расплакалась безутешно.

Турумбет не находил себе места: уж очень скверно все получилось! На душе, будто в конюшне, нагажено. Подло! Противно!.. А все она виновата, жена распроклятая. Зачем было мать привозить?! Облегчив душу непристойной руганью, Турумбет вспомнил, что привезли Санем Айтбай и его дружок, как будто даже и не советуясь с Джумагуль. Выходит, она здесь вроде и ни при чем... А-а, чего тут думать: ясное дело — она виновата! Кто ж еще?.. Мать, Гульбике, тоже хороша! Зачем такой шум-тарарам подняла? Разве ж нельзя было выпроводить тихо, красиво? Свяжешься с этими женщинами — одна неприятность! Теперь разговоров будет на весь аул! У-у, чертово племя! Ведьмы патлатые! Проучить бы вас кулаком по ребрам!..

Каким-то нюхом учуяв состояние сына, Гульбике пошла на хитрость.

— Бедный мой мальчик! — неожиданно пустила она слезу и затряслась всем телом. — Ослепил тебя бог, когда выбирал ты себе жену! И я... я тоже перед тобой виновата. Прости, мой сыночек! Должна была съездить, своими глазами поглядеть на этих выродков. Недаром говорят: выбирая пищу, погляди на повара, выбирая невесту, погляди на мать... Безухая, страшная, ну чистая ведьма!

— Про меня говорите все что угодно, а мать не трожьте! — возмутилась Джумагуль.

— Вот-вот, слышишь, сынок, уже на свекровь кидается! Скоро избивать будет. О несчастная моя старость! Кто меня защитит?!

— Да перестаньте вы завывать! — прикрикнул на женщин разъяренный Турумбет.

— Люди! — заголосила старуха. — Умираю!

— Вы скорее других на тот свет загоните! — произнесла сквозь слезы Джумагуль.

— Молчать! — гаркнул Турумбет. — Ты чего язык распустила, матери перечишь! А? — И он надвинулся на нее со сжатыми кулаками, с подергивающейся от гнева щекой. — Забыла свое место?! Так я напомню! Я научу! Эх!

Первый удар пришелся по спине.

Гульбике вскочила и, соблюдая приличия, проворно выскользнула за дверь.

Вскипевшая ярость затуманила глаза Турумбета. Он бил, не разбирая куда. Джумагуль валилась на пол. Он подымал, ставил на ноги и бил снова.

Гульбике просунула в юрту голову, шепнула встревоженно:

— Ты по животу... по животу не бей — беременна! — и поспешно скрылась.

Но Турумбет уже ничего не слышал. Он остановился только тогда, когда увидел в руках липкую красную жижу. Поднес руки к лицу. На указательном пальце болталось большое кольцо. Догадался — вырвал арабек из ноздри. Глянул на лицо Джумагуль, залитое кровью, швырнул арабек и, плюнув, вышел.

17

Несколько дней назад под сердцем что-то шевельнулось. Раз, другой... Джумагуль положила руку на живот, прислушалась... Странно. Будто ворочается кто-то... Она не ощутила радости, или тревоги, или прилива нежности. На окаменелом лице не дрогнул ни один мускул. «Нужно скорей», — подумала она спокойно, даже равнодушно и снова принялась вертеть ручную мельницу.

— Хоть подмела бы, — процедила сквозь зубы старуха. — Не скажи — ничего, ленивая, делать не будет.

Джумагуль взяла веник, старательно перевязала развалившиеся прутья, пошла подметать. Ее не задевали больше оскорбления и глумливая воркотня старухи. Она не страдала уже от издевательского, откровенно пренебрежительного отношения мужа. Все как-то сразу потеряло для нее значение, стало пустым и безразличным. Будто послушное животное, она безропотно исполняла все, что от нее потребуют, и только в движениях и жестах появилась тяжелая медлительность, вялость, скованность.

Порой Джумагуль вспоминала, какую острую душевную боль испытала после первых побоев. Теперь этой боли не было — словно заморозили что-то внутри, опустошили грудь. Она жила оцепенев, механически двигалась, работала, отвечала. Жила ничего не видя перед собой.

Джумагуль не помнит уже, когда впервые явилась к ней эта мысль. Сначала она пронеслась сквозь сердце падучею звездой — мелькнула и исчезла. Но след остался. Подобно язве от ожога, он постепенно все сильней и глубже разъедал ее сердце. Джумагуль не противилась. И теперь эта мысль преследовала ее уже неотступно, днем и ночью. Страшная, спасительная мысль...

«Скорее... Скорей!.. — монотонно стучало в висках. — Сегодня?.. Нет, завтра...»

— Долго ты будешь еoе возиться? — донесся до Джумагуль откуда-то издали голос старухи. — Час уже метешь одно место!

Невестка поставила веник, вернулась к ручной мельнице.

— Будем ужинать сами. Турумбет придет поздно.

«Значит, старуха будет одна. Нужно сегодня!» — тотчас сработала мысль, а вслух Джумагуль сказала:

— Не хочу. Устала. Лягу.

— Тебе все лежать бы! Ох, работница!

«Только б не встретиться с ним... Нужно из юрты прямо в овраг, потом через поле...»

— Спишь уже?

— Нет.

— Дрова принеси. Ночь морозная будет. Вон как метет!

Джумагуль поднялась, принесла сухой хворост, подложила в очаг.

— Ну, теперь и поспать можно, — наевшись, сказала старуха. — Уснуть бы скорей — бессонница... Тебе хорошо — какие заботы? Муж накормит, муж оденет, муж обо всем позаботится. А у меня...

Гульбике еще долго ворчала, жаловалась, упрекала. Но Джумагуль не слушала: «Багдагуль говорила, устроили мать у кого-то в Чимбае, в доме прислуживает... Большевой с Туребаем отвезли. Добрые люди, на чужое горе отзывчивые... Айтбай говорил: другая жизнь, будущее, уважение к женщине!.. Где ж они, твои сладкие обещания? Каждый сам себе будущее ищет, дорогу в другую жизнь выбирает. Вот и я тоже...»

Снова шевельнулось под сердцем, неуклюже заворошилось в животе.

«А он? Что будет с ним... Нет, об этом думать не нужно! Там девочка. Конечно же. Она будет мечтать о красивой любви, о счастье, о светлой жизни... А потом ее будут бить, затаптывать в грязь, плевать в душу... Она пройдет с начала до конца все тем же кругом, которым прошла ее мать и мать ее матери... Нет, хорошо, что там девочка!»

Переливчатый храп Гульбике прервал размышления Джумагуль. «Нужно вставать, — подумала она и ощутила, как все существо ее противится этому. — Завтра...»

Ухватившись рукой за решетку, Джумагуль тяжело поднялась, накинула на плечи рваный зипун, тихо двинулась к выходу. В темноте наткнулась на пустую горлянку, перевернула, едва удержалась на ногах.

— И ночью не дадут поспать, — подняла голову Гульбике, но тут же, улегшись на другой бок, захрапела снова.

Джумагуль притаилась, выждала еще несколько минут, бесшумно выскользнула из юрты.

Ветреная, морозная ночь схватила ее в колючие объятия. Снег залеплял глаза, непроглядной завесой отгородил ее ото всего вокруг. Ни земли, ни неба — сплошная белая кипень.

Джумагуль метнулась в сторону оврага, по памяти угадывая тропу. Глубокий снег мешал идти. Внезапно что-то острое хлестнуло по лицу. Отпрянула в испуге, вытянула руки — ветка...

С обрыва спускаться было легче — держалась за кусты. А вот и первая межа.

Джумагуль торопилась, часто оглядывалась назад, настороженно прислушивалась к каждому шороху. Опасения были напрасны — разве выйдет кто в такую погоду из теплой юрты! Не слышно даже лая собак — забились в свои конуры, греются... Интересно, будут ее искать?

Привычная дорога вывела Джумагуль на берег канала. Оглянулась еще раз — никого. Прошла вдоль кручи, разыскивая знакомый спуск, и, не найдя его, съехала вниз на корточках.

Вода в канале замерзла. Джумагуль ступила на твердый лед, подпрыгнула, ударила каблуком — лед не поддавался. В нервозном нетерпении она кинулась в заводь, туда, где набирали воду. Еще вчера она сама черпала тут из проруби. Вот где-то здесь, у берега... Куда ж она пропала?

Разгребая ногами снег, плотным слоем покрывший ледовый панцирь реки, Джумагуль несколько раз прошла взад и вперед. Полыньи не было. Тогда она упала на колени и начала шарить руками, чтобы найти хоть след, хоть малую трещину. Нет... В бессильной ярости, уже потеряв надежду, она заколотила кулаками по льду. Откуда-то снизу, из глубины канала, ей ответил глухой, едва различимый гул...

Джумагуль села на лед, расплакалась. Едкий мороз сушил ее слезы и резал глаза, ломил пальцы, пробирался под ветхий зипун. «Мама!» — жалобно, потерянно позвала она.

Сколько просидела так, Джумагуль не знала. Ей показалось только, что снегопад прошел и стало еще морозней. «Что же мне делать? — подумала она, с трудом подымаясь на ноги. — Вернуться домой?» Эта мысль показалась ей еще более ужасной, чем та, которую она теперь от себя гнала. «Куда же?» — Она стояла на льду посреди канала в полной растерянности, беспомощная, трясущаяся. И вдруг блеснул у нее в голове спасительный луч: «К матери! Нужно идти в Чимбай!» Она не знала, правда, где находится этот Чимбай и далеко ли до него. Но какое это имело сейчас значение! Хватаясь за кустарник, она вскарабкалась на прибрежную кручу, опасливо поглядела в сторону темных куполообразных силуэтов аула, торопливо засеменила на восток, где, помнила, проходил широкий наезженный тракт.

Только сейчас почувствовала Джумагуль, как она промерзла, окоченела. Ноги не хотели идти, не повиновались, будто чужие. А ей уже не терпелось — скорей, подальше от этого проклятого места, уйти, уйти!

«Хорошо, что лед оказался твердым! — обновленно стучало сердце. — Ведь это сразу три жизни: моя, младенца и матери — она не вынесла бы моей смерти, зачахла или наложила на себя руки... А теперь, если будем все вместе, ничего нам не страшно!.. Только б найти дорогу, добраться...»

Сыромятные сапоги, словно колодки, стиснули ноги, тяжелый живот затруднял каждый шаг, но Джумагуль не останавливалась, шла...

Блеклый зимний рассвет застал ее на дороге. По обеим сторонам раскинулась ровная, выбеленная за ночь, широкая степь.

От бессонной ночи, от тяжких переживаний, от голода, который сосал все сильнее, у Джумагуль кружилась голова, в глазах появился лихорадочный блеск. Хотелось сесть, передохнуть, растереть окоченевшие ноги, но она все шагала. Ее гнала вперед опасность погони, звала к себе какая-то неясная, смутная надежда, заключенная в слове «Чимбай».

Она не заметила, как на горизонте возникла фигура всадника, а увидев его перед собой, растерялась: скрываться было поздно. Завернувшись в платок так, что остались открытыми только глаза, вобрав голову в плечи, Джумагуль медленно двигалась навстречу раннему путнику, гадая в волнении, какую опасность он может для нее представлять. Чем меньшее расстояние разделяло их, тем ниже Джумагуль опускала голову, лишь изредка исподлобья бросая на всадника короткие пугливые взгляды. Что-то знакомое было в его крупной фигуре, в том, как он сидел на коне, где-то видела уже Джумагуль эту вывернутую наружу полосатую шубу. Но где, на ком?.. Они уже почти поравнялись. Оставалось несколько метров. И вдруг Джумагуль припомнила: это шуба отца, вот так, немного откинувшись назад, сидел на коне Зарипбай! Позабыв обо всех своих страхах, она вскинула голову, глянула в лицо всаднику и, охваченная неожиданной радостью, ухватилась за стремя:

— Отец!

Все это произошло стремительно, настолько, что всадник на минуту оторопел.

— Йе! — удивился он, еще не понимая, с кем свел его случай на этой пустынной дороге. — Ты кто?

А Джумагуль заторопилась, заговорила сбивчиво:

— Это я, отец... Джумагуль... ваша дочь... Вы узнаете меня, отец?

На этот раз Зарипбай удивился еще больше: ну уж чего угодно, а такой встречи не ожидал!

— Ты?.. Ты что тут делаешь?

— Отец, отвезите меня в Чимбай... к матери... Мне плохо здесь!.. Мне... Я здесь умру, отец... — причитала Джумагуль, вытянув перед собой красные, одеревеневшие руки.

Зарипбай насупился. Он знал, что Джумагуль была выдана замуж за джигита из этих мест. Знал не потому, что интересовался когда-то судьбою дочери, но потому, что среди прочих разговоров услышал как-то и эту новость. Дошло стороной до ушей Зарипбая и то, что зять у него лентяй и бездельник. Но ему-то, Зарипбаю, что до того!

А Джумагуль, — вся ожидание, вся трепет, — не отрывала от него доверчиво-беззащитного взгляда. Ей казалось, в Зарипбае вскипит сейчас отцовское самолюбие и, уязвленный обидами, нанесенными его дочери, он бросится мстить неблагодарному роду мангитов. И гнев действительно сверкнул в холодных глазах Зарипбая.

— Домой! — приказал он сурово и закричал в исступлении: — Иди обратно! Позорить род, беспутная! Иди!

— Отец... — взмолилась Джумагуль, — пожалейте, отец!..

Зарипбай подтолкнул ее сапогом, но дочь не повиновалась.

— Ах, так?! — воскликнул Зарипбай и огрел ее плеткой. Второй удар рассек зипун и самотканое платье. Закрыв рукой обнажившееся плечо, Джумагуль побежала.

Зарипбай догнал, конем преградил дорогу, ударил наотмашь. Но женщина снова обошла коня, снова побежала вперед. На этот раз, обезумев от ярости, отец развернул иноходца и направил его на дочь. В последний момент, противясь воле наездника, животное встало на дыбы, на мгновенье нависло над головой Джумагуль и опустилось, лишь слегка задев ее мордой. Эта вольтижировка продолжалась до тех пор, пока Джумагуль не упала.

— Встань! — прохрипел над ней Зарипбай. — Подымайся, сволочь!

Джумагуль лежала. Тогда он спрыгнул с коня, рывком поднял ее с земли, ударил по лицу:

— Пойдешь?!

Она покачала головой отрицательно.

— Пойдешь?! — и еще одна звонкая пощечина.

— Нет!

Спасаясь от града ударов, Джумагуль отскочила в сторону, побежала. Она слышала за спиной горячее дыхание коня. Плеть обжигала плечи. Она не знала уже, куда бежит, не видела перед собой дороги, но останавливаться не хотела, не могла, не имела сил...

Игра в дурака затянулась за полночь. Играли молча, сосредоточенно — то надолго задумываясь, то азартно швыряя карты одну за другой. Самодовольная ухмылка Дуйсенбая свидетельствовала, что он не в проигрыше. Турумбет хмурился, жевал ус, почесывал бычий затылок. Закончив очередную партию, Дуйсенбай потянулся, сладко зевнул, сдвинул карты в сторону:

— Ну, браток, на сегодня хватит. Можешь считать себя круглым дураком.

— Давайте еще, — потребовал Турумбет.

— Завтра. Пойди проспись. Может, поумнеешь?

— Разок бы...

— Хватит.

Турумбет уходил огорченный: уж если не везет, так не везет... кругом одни неприятности. Таджим про него забыл, не идет карта, жена опять же таки... Скверно!..

После стужи на улице в юрте казалось жарко и душно. Турумбет разделся, лег на приготовленную для него постель, прислушался. Мать храпела, захлебываясь так, будто ей перерезали горло. Джумагуль не слышно совсем. «Даже во сне молчит, ослица упрямая, — подумал Турумбет с раздражением. — Ну, ничего, ты у меня заговоришь!» Правда, в свое время, когда она еще что-то пыталась ему говорить, он кричал, возмущаясь: «Молчать!» Но какое, собственно, это имеет значение?.. Спит, не шелохнется. Даже не дышит вроде. А может...

Турумбет подкрался к постели жены, нащупал рукой одеяло. Пусто. Растопырив руки, грудью упал на постель. Никого! Из горла Турумбета вырвался звериный рык. «Значит, верно мне мать говорила про Айтбая! Ну, погоди ж!»

Он на коленях отполз к своей постели, достал нож, сел, опершись спиной на решетку юрты. Сейчас она вернется, подлая. Это будет ее последняя ночь!..

Но Джумагуль не возвращалась. Уже где-то у соседей пропели первые петухи. Залаяла на другом конце аула потревоженная собака. Забрезжил рассвет.

Турумбет проснулся от дикого вопля.

— Убежала! Вставай! Пропала твоя жена! — При этом Гульбике встряхивала одеяло, заглядывала под кошмовую подстилку, будто Джумагуль могла там спрятаться.

В одно мгновение память восстановила все события ночи. Турумбет вскочил, заметался по юрте.

— Ты случаем ночью ее не прогнал? — еще с какой-то слабой надеждой в голосе допытывалась Гульбике.

— Нет.

— Ах, беда! Ах, позор!

На крики и ругань стали сбегаться соседки. Гульбике вышла из юрты, и вскоре под бурным потоком оскорблений и страшных угроз толпа любопытствующих рассеялась.

Не зная, что предпринять, какой найти выход, Турумбет кинулся к своему покровителю.

— Бай-ага! — ворвался он в дом Дуйсенбая, забыв снять кауши. — Жена!.. У меня убежала жена!

— Жена? Убежала? — недоверчиво переспросил бай и, представив себе весь комизм этого положения, от души рассмеялся.

— Конечно, вам что? Смеетесь! — обиделся Турумбет. — А что люди скажут?!

— Да ты успокойся! Подумаешь, жена... Сам же хотел выгнать.

— Опоздал, опоздал, — сокрушался Турумбет, обхватив голову. — Э-эх, что мне теперь делать?! Найти бы ее, вернуть?

— Зачем?

— Как зачем, бай-ага?! Выгнать! Как положено по обычаю...

В это время, не усидев от волнения дома, прибежала Гульбике. Она была так взвинчена, вела себя так крикливо-воинственно, что Дуйсенбай наконец не выдержал:

— Тихо! Или не видать вам невестки!

От этого грозного окрика старуха даже присела. В комнате воцарилась могильная тишина. Наморщив розовый лоб, Дуйсенбай думал.

— Ну, вот что, — произнес он несколько минут спустя. — Первым делом — не подымайте шума. Вам же во вред. А жена — обещаю — к вечеру будет.

Слова Дуйсенбая утешили Турумбета, но тут же закралось корежащее подозрение: «Где найдет он ее до вечера? Обещает... А если обещает, выходит... выходит, известно ему, куда она делась? Может, вообще нарочно задерживает меня, пока с женой моей кто-то тешится?..»

Лицо Турумбета медленно багровело. Еще мгновенье, и он с кулаками набросился бы на этого блудливого старца. Но вовремя сдержался, погасил в себе вспышку терзающей ревности.

— Жена! — позвал Дуйсенбай, а когда на пороге появилась Бибигуль, распорядился: — Разыщи-ка Абди!

«Абди? — вскинулся Турумбет, и новые подозрения хлынули на него. — Почему он мне все время подсовывает этого Абди? Когда за невестой ехал — Абди, теперь — опять этот Абди... Что-то тут нечисто. Неужели решил породнить нас через эту девку?.. Или Абди отвез ее в условленное место и сам бай к ней примащивается? Может быть...»

Турумбет встретил Абди неприязненно. Оглядел исподлобья с ног до головы. Изодранная, вся в заплатах баранья шуба. Сморщенные, потрескавшиеся сыромятные сапоги, перевязанные бечевкой. Местами облысевшая шерсть на папахе. Что в нем, нищем, такого приманчивого? Широкие плечи? У Турумбета не уже. Сильные руки? Так неизвестно еще, кто кого одолеет... До прошлого года Абди батрачил у бая. Теперь бросил, загордился, независимым хочет быть. А независимость, она дорого стоит — на ней новую шубу не заработаешь, сапоги не натачаешь...

Не дожидаясь приглашений, Абди сел.

— Имею к тебе соседскую просьбу, — без лишних слов, прямо к делу приступил Дуйсенбай. — Бери его коня и до вечера найди Джумагуль. Знаешь ее?

Абди удивленно пожал плечами. Пришлось объяснить.

Снарядив Абди и с трудом отделавшись от Гульбике, удобно расположившейся на кошме у очага, Дуйсенбай и Турумбет заняли свои обычные места. Хозяин уже несколько раз бросал на Турумбета вопросительные взгляды, наконец достал из ниши колоду карт и стал их демонстративно тасовать. Но, видно, Турумбету было сегодня не до игры. «Как бы не остаться в дураках!» — тоскливо подумал он, подавленный и несчастный.

Так просидели они до обеда.

Когда дымящийся суп уже стоял на дастархане, вошла прислуга:

— Там кто-то приехал. Вас спрашивает, бай-ага.

— Кто?

— Не знаю. На коне. Сердитый.

Дуйсенбай накинул на плечи чапан, вышел. Турумбет последовал за ним. Посреди двора, разглаживая заиндевевшие усы, стоял Зарипбай.

— Редкий гость! — раскрыл объятия Дуйсенбай. — Заходи! Прошу! Сам аллах направил твои стопы к моему порогу.

— Вот перехватил на дороге беглянку. Ваша? — указал Зарипбай в сторону хлева, где, скорчившись, лежала Джумагуль.

Дуйсенбай поглядел на Турумбета, почтительно склонившегося поодаль:

— А ты волновался. Говорил же тебе: не убежит, жена убежать не может! — и уже Зарипбаю: — Ты, оказывается, душа моя, очень прозорливый человек. Это чтобы встретить женщину на дороге и сразу угадать, что она убежала от мужа, — такое не каждому дается! Ясновидение твое — признак святости... Заходи!

Привлеченная шумом, из хозяйственной юрты вышла Бибигуль. Увидела женщину, лежащую на снегу у хлева. Присев на корточки, повернула к себе ее лицо, вскрикнула:

— Джумагуль!..

18

Не о такой встрече мечтали они когда-то. Пылкое девичье воображение, рисовавшее перед ними идиллию семейного счастья, сокрытые в сокровенных глубинах души, стыдливые ожидания любви и ласки, приманчивые картины будущего, где рядом с совместным трудом непременно присутствовало шумное веселье празднеств, — все оказалось обманом...

Избитая и опустошенная, вся в холодной испарине лежала Джумагуль на белой кошме, расстеленной в хозяйственной юрте бая. Ее перенесла сюда Бибигуль, запретив Турумбету переступать порог. Роняя слезы, она отмыла лицо подруги от грязи и запекшейся крови, заботливо укрыла ее двумя одеялами, с рук напоила крепким горячим чаем. Когда, немного согревшись и придя в себя, беглянка открыла глаза, Бибигуль, осторожно коснувшись ее щеки, прошептала:

— Здравствуй, подружка!

Джумагуль ответила ей слабой, едва различимой улыбкой.

— Вот и встретились мы... — задумчиво произнесла Бибигуль и с состраданием глянула на разодранную ноздрю подруги. Но спрашивать ни о чем не стала — и так все ясно. Смахнув слезу, поправила сбившуюся на затылок косынку, заговорила снова: — Я знала, что тебя привезли. Когда свадьбу справляли, тоже знала. Просила, отпустите повидаться с подругой. Нет! Разве этот изверг отпустит! Разве поймет он когда-нибудь, что такое подруга?!.. Не пустил... Так и живу, как в клетке. Эх, подружка! — горестно воскликнула Бибигуль. — Ну, а ты как?

Джумагуль не ответила. Только часто заморгала красными, воспаленными веками, и Бибигуль поняла:

— Да чего тут спрашивать! Молчи — сама вижу... Но знаешь, ты не плачь — это еще не все, не вся наша жизнь! Будет еще у нас...

Однако объяснить, что у них еще будет, Бибигуль не успела.

— Идите. Бай-ага вас зовет, — сообщила пожилая прислуга, просунув голову в дверь.

— Чего еще этому мерину нужно?.. Ты полежи. Я сейчас. — Бибигуль озлобленно пнула ногой разгуливавшую по юрте кошку, вышла.

«Человек всегда недоволен, — размышляла Джумагуль, пока подруга отсутствовала. — Никто не бьет ее, как меня, живет в достатке и покое, беды не знает. А тоже ведь — жалуется... Должно быть, всегда так бывает: каждому своя ноша тяжелой кажется. Но интересно, что сказал бы осел, когда б навьючили на него верблюжью поклажу?!

Вернулась Бибигуль еще более раздраженной:

— Дармоеды! Делать нечего — ездят друг к другу в гости. А жена — рабыня бессловесная! Только и знаешь, что наполнять их бездонные брюха! Чтоб они лопнули!

— Ты чем это так недовольна? — с трудом улыбнулась Джумагуль, узнав своенравную, строптивую натуру подруги.

— Гости... Этот еще, усатый, пожаловал.

— Таджим?

— И он тоже... Барана режут. Теперь возись тут до самого вечера!

При упоминании имени Таджима сердце у Джумагуль болезненно сжалось. Всегда он как туча на ее пути — зловещая, роковая. Хотела, как в былые годы, поделиться с Бибигуль. своими страхами, но в последний момент сдержалась: сколько времени прошло, может, и подруга уже не та, что была когда-то. Прежде точно два яблока на одной ветке, нынче — байская жена Бибигуль — не ровня! Так ничего и не сказала.

Вскоре со двора занесли освежеванную баранью тушу, и сразу в юрте стало шумно, жарко, будто тесно даже. Рубили мясо, опаливали голову барана, в огромном котле жарился лук. Лишь время от времени, суетясь между тандыром, жаровней и очагом, Бибигуль успевала подойти к Джумагуль, угостить свежей лепешкой, ободряюще улыбнуться.

Уже стемнело, когда, выложив на блюдо ароматный бешбармак, Бибигуль отправилась в комнату, где Дуйсенбай принимал гостей. Еще из-за двери расслышала энергичный голос Таджима:

— ...Обнаглели за последнее время эти босяки! Наслышались разных разговоров и поперли, будто стадо при пожаре.

— Ничего, скоро присмиреют, — откликнулся спокойный, самоуверенный голос, в котором Бибигуль узнала Зарипбая. — Развалят хозяйство, передерутся между собой — сами прибегут к нам с поклоном... Говоришь, стадо... Стадо они и есть, и без пастуха, чтоб держал их во как, не обойдутся, пропадут...

— Ох, пустой надеждой тешишь себя, Зарипджан. Было бы стадо, а пастух найдется. Смотрю, мои бедняки ну просто султанами ходят. Каждый сам себе хан. Айтбай-большевой их мутит, сказками головы морочит, — проскрипел знакомый бас мужа.

Бибигуль замерла, любопытствуя, чем кончится этот разговор.

— Чем потерять сотню голов, лучше одну отрубить, — снова послышался голос Таджима.

В коридоре за спиной Бибигуль скрипнула половица. Женщина вздрогнула, торопливо открыла дверь. Разговор в комнате тотчас прекратился.

Пока Бибигуль расставляла на дастархане принесенные угощения, мужчины перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами. Подложив под бок целую гору подушек, Таджим миролюбиво перебирал в руках коричневые костяшки четок. Во взгляде его, устремленном на женщину, играли искорки вожделения.

Бибигуль вышла, плотно прикрыла за собой дверь, притаилась, ожидая продолжения разговора. Но теперь слышался только скрипучий голос мужа:

— На, держи... Грызи уши этого барана, как уши наших врагов... Ешь, Зарипджан! Выковыривай мозги у своих врагов, как я из этой бараньей головы...

Кто эти враги, у которых нужно грызть уши, выковыривать мозги, Бибигуль не знала. Разговор потерял для нее всякий интерес. Она вышла во двор, где маячила одинокая фигура Турумбета, направилась к хозяйственной юрте.

Поднявшись с постели, Джумагуль встретила подругу на пороге.

— Чего это он здесь ходит? — спросила она обеспокоенно.

— Ты об этом, о своем возлюбленном? — В словах Бибигуль сквозила ирония. — Он всегда здесь караулит, когда в доме гости. Такого порядка не было у наших дедов и прадедов.

— Наверное, секреты, — предположила Джумагуль.

— Наверно. Не знаю. Не понимаю я их разговоров... А твоего мне иногда просто жалко. Ей-богу! Выбросят на мороз, ходит, ходит...

— А в дом не зовут?

— Ты за него не волнуйся! Как понесу обед, он обязательно повод найдет — и туда. Пока всего не доест, за уши не оттянешь... Ну, теперь, кажется, и самим поесть можно. Садись, — предложила подруге Бибигуль.

Они ели неторопливо, разглядывая друг друга, вспоминая то смешные, то трогательные истории своего детства. В памяти всплывали давно забытые имена, картины родного аула. И хотя он был совсем рядом, в нескольких часах езды, им казалось, что теперь до него уже никак не дойти, как и не вернуться в прошлое. Воспоминания навевали легкую грусть, настраивали на особый лад.

— Не пойду я сегодня туда. Посплю здесь, с тобой. Ладно? — решила вдруг Бибигуль и, не дожидаясь ответа, растянулась на кошме. — Ложись.

Джумагуль загасила коптилку, легла рядом с подругой. В тишине они слышали, как скрипит снег под тяжелыми шагами Турумбета, как бьет копытом застоявшийся конь. Временами из дома доносился дружный мужской хохот.

— Вот ты, наверное, думаешь — счастливая Бибигуль! Да? — подложив руку под голову, уставившись в темный свод юрты, доверительно промолвила жена Дуйсенбая. — Признаюсь я тебе откровенно: нет на свете человека, чтоб несчастнее меня! Не хозяйка я в этом доме — раба бессловесная. За каждым шагом следят, во всем подозревают... А старшая жена? Живьем бы съела меня, да зубы повыпадали!.. Про старика своего и говорить стыдно, а тоже ведь — хорохорится, пыжится, как индюк, перед людьми выставляется! Ему не жену — няньку при себе держать нужно... Эх, не о таком я мечтала, подружка! Все не так у меня получилось!..

— Что ж поделаешь? Выходит, судьба у нас с тобой такая, — прозвучал в темноте слабый голос Джумагуль.

— Скучно мне, подружка, тошно жить на свете! Улетела б я отсюда... да крыльев бог не дал... Запела б, да язык проглотила!..

— Хороший у тебя голос. До сих пор песни твои помню.

— А я уже забыла...

Женщины замолчали. Должно быть, каждая думала о своем, о прожитом.

— Спишь? — спросила через некоторое время Бибигуль и, услышав ответ, горячо зашептала: — Есть тут один джигит — Абди. Знаешь? Сильный такой, большой, дерзкий!..

— Уж очень неласковый этот Абди. Доброты человеческой ему не хватает.

Бибигуль будто кто подбросил. Села на постель, стукнула кулаком по подушке:

— А мне нежности от мужчины не нужно — у самой вдосталь! Пусть будет такой, чтоб как кремень! Без жалостливости бабьей. Грубый, мужественный!

— Грубость — не мужество, — подумав, возразила Джумагуль. — Она — чтоб прикрыть пустоту. Потому что если нет в человеке доброты и любви к людям — пустой он, как... как мой Турумбет!

— Неправда! Женщины всегда любили сильных! И властвовать будут они!

— Не знаю... Только, думаю, властвовать должны бы иные... Как Айтбай — чуткие к людям, справедливые, добрые... А доброта — не слабость. Зря это ты...

— И она про Айтбая! — всплеснула руками Бибигуль. — Только о нем и слышишь: одни ругают, другие взахлеб превозносят. Уж не влюбилась ли ты в него?

— Оставь, подружка!.. Помнишь, тетушка Айша говорила: не будь таким сладким, чтоб проглотили, и таким горьким, чтоб плевались...

Сон застилал глаза, пронзительно звенел в ушах, налил тело чугунной тяжестью. Сквозь дрему Джумагуль еще слышала, как, сидя на постели, Бибигуль рассуждала:

— Что ни говори, а все же должна наступить перемена в нашей жизни. Со всех сторон об этом толкуют. У меня тоже верная примета была — правое веко дергалось. Опять же сны — будто крылья у меня выросли, и летаю я, летаю... С тобой случалось такое?

Джумагуль не ответила.

— Спит... Жалко. Поговорить хотелось...

На рассвете Дуйсенбай вышел во двор проводить гостей. Было холодно — мужчины ежились, растирали руками лицо, притоптывали.

Уже когда подвели коня, Зарипбай сказал:

— Так ты уж, Дуйсеке, приведи их к согласию. Так велит шариат: жену, первый раз ушедшую от мужа, нужно вернуть в семью.

— Родная кровь заговорила? — дружелюбно похлопал его по плечу Дуйсенбай.

— Что ни говори, а отец всегда отцом остается.

— Можешь ехать спокойно. Будут жить у меня как голуби. Обещаю.

И Дуйсенбай сдержал свое обещание. В тот же день, ни о чем не предупредив Турумбета, он явился к нему в дом вместе с поникшей, вконец расстроенной Джумагуль.

Хозяева растерялись, не зная, радоваться им высокой чести, оказанной Дуйсенбаем, или негодовать по поводу возвращения беглой жены. Однако не успели они обмолвиться и несколькими словами, как на пороге появились новые гости. Их было человек семь. Хмурые лица пришедших не предвещали приятной беседы. Впереди, по-видимому, возглавляя группу, стояли Айтбай-болышевой и Туребай. За ними у входа теснились остальные.

Не дожидаясь приглашений, вопреки традиции не поприветствовав хозяев, Айтбай сразу же приступил к делу:

— Послушай, Турумбет! Аульные джигиты пришли выразить тебе свое недовольство. Живем по соседству и — хочешь не хочешь — все о тебе знаем: и чем занимаешься, и о чем думаешь, и что жену свою до крайности довел. Так вот заявляем тебе: больше такого терпеть не будем. Теперь новая власть и нет таких порядков, чтоб над человеком издеваться!

Турумбет побледнел, готовый кулаками отстаивать святые права мужа. Кто позволил им вмешиваться в его семейные дела?! Джумагуль пока еще его законная жена и что захочет, то он с нею будет делать — никого не касается!

Однако прежде чем броситься очертя голову на защиту основ шариата, Турумбет все же решил предварительно запастись благословением своего покровителя и наставника. Он незаметно скосил глаза на Дуйсенбая, надеясь прочесть на его лице одобрение и поддержку. Но лицо Дуйсенбая, к крайнему удивлению Турумбета, выражало нечто противоположное. Худшим предположениям Турумбета суждено было подтвердиться в ту же минуту.

— Очень рад, уважаемые односельчане, что наши мысли переплетаются, словно косы...

— ...у плешивого! — вставил один из джигитов свое слово в гладкую речь Дуйсенбая. На остряка зашипели: дело серьезное, шутки здесь ни к чему!

Удовлетворенный вниманием слушателей, Дуйсенбай продолжал:

— Я пришел сюда с той же целью, что и вы, дорогие джигиты. Приказал разыскать Джумагуль и вот — привел... Я думаю, в этом доме умные люди живут. Поймут, почему столько народу пришло... Мы не хотим, чтоб разрушилась ваша семья, а хотим, чтоб жили вы в мире и согласии, любили друг друга, уважали обычаи предков... Так я говорю, джигиты?

И это говорил Дуйсенбай! Тот самый Дуйсенбай, который обещал Турумбету найти другую невесту! Дуйсенбай, который сам его учил, что без побоев никакая жена уважать своего мужа не станет! Как совместить все это с тем, что говорит Дуйсенбай сейчас? В голове не укладывается... А что-то отвечать уже нужно — все смотрят на Турумбета, ждут...

На выручку, как обычно, пришла Гульбике:

— У всякой жены один хозяин — муж. У твоей, оказывается, — весь аул. Ох и неудачлив ты у меня, сынок! Наверное, торгуй ты папахами, люди стали бы рождаться без головы...

Кто-то из джигитов, стоявших у дверей, весело хихикнул. Старуха тотчас переключилась на него:

— Смеетесь?! Это где же такое видано, чтоб в семейную жизнь врывались, будто на базарную площадь? Позор!.. Имея такую защиту, эта беспутная теперь совсем обнаглеет! Помнится, в наши годы, если жена провинится, всем аулом учили ее уму-разуму, нынче, гляжу, мужа пришли избивать!

— Никто не собирается бить вашего сына — не затем пришли, — ответил старухе Айтбай. — Но Джумагуль тоже человек. Зачем же вы с нею так?

Однако переговорить Гульбике невозможно.

— Ты раньше свою семью устрой, потом других учить будешь!

Джумагуль сидела, низко опустив голову, будто искала и не могла найти затерянную иглу. Турумбет молчал, только желваки играли на его скуластом лице.

— Ну, чего? Говори! — настаивал Туребай. — Будешь еще истязать свою жену?

Не дождавшись ответа, Айтбай сказал:

— Ладно, можешь не говорить. Мы тебя предупредили. Все!

Джигиты вышли. Вслед за ними, поманив за собой хозяина, поднялся и Дуйсенбай. Оставшись без свидетелей, он объяснил Турумбету свое странное поведение:

— Ты не удивляйся, что я заодно с этой шантрапой против тебя пошел. Так нужно. Я все хорошо обдумал... Понял, какая у них цель? Видят, что с мужчинами им не совладать, женщин стали на свою сторону переманивать!.. А все этот Айтбай воду мутит, новые порядки устанавливает. Тьфу, дурак, прости меня, господи! Думает, умнее всех! Молод еще нас учить! Кто пожил — знает: царь меняется, много шума бывает. Послушаешь, мир переворачивать будет! А пройдет время, глядишь — все его переворотные слова кочующим облачком обернулись: появились на небе и ушли без следа. Так-то, душа моя. Вот в чем она, мудрость жизни! Учись, пока я жив.

Чему он должен учиться, Турумбет, честно говоря, не понял. Но вывод сделал для себя ясный: Дуйсенбай всадил ему нож в спину и переметнулся на сторону шантрапы не просто так, а из каких-то особых, необычайно важных соображений. Турумбету померещилось даже, будто Дуйсенбай намекал на большее: от того, как наладится его семейная жизнь, зависит сейчас очень многое. Эта мысль польстила самолюбию Турумбета, и он решил, в конце концов, если нужно, принести себя в жертву и помириться с Джумагуль. Конечно, не навсегда — на время, потому что со временем Дуйсенбай обещал ему посватать другую жену... А может, он забыл об этом обещании? Или изменил своему слову?..

Турумбет заволновался:

— Бай-ага, вы говорили, в жизни мужчины семь периодов бывает. Когда для меня второй период наступит?

— Потерпи. Будет тебе и второй, и третий.

— Ну, если родит мне сына, я еще потерплю, если дочь — выгоню в тот же день. Вот ей-богу! Пусть тогда Айтбай берет ее себе, раз такой добрый!

— Умное слово приятно слышать! — похвалил Дуйсенбай. — Если родит дочь, выгоняй — никто тебе перечить не станет. Все будет тогда по обычаю, по шариату, по совести... А мы к этому времени кое-что для тебя присмотрим. Согласен?..

Перед Турумбетом открывались светлые дали. Они щекотали воображение, вызывали на лице блаженную улыбку. В таком безмятежном, умиротворенном состоянии духа он возвращался домой. И вдруг, будто гром среди ясного неба, его полоснуло сомнение:

— А если сын?..

Сомнения оказались напрасными: Джумагуль родила дочь.

В первый момент Турумбет огорчился — уж очень хотелось ему иметь сына. Затем из черных углов души поднялось чувство мстительной радости: сбылись его ожидания — теперь можно гнать ее из дому, никто не заступится! Но гнать не хотелось: то ли привык он уже к своей постылой жене, то ли беспомощная, крикливая малютка пробудила в его душе что-то новое.

Шли дни, Турумбет терпеливо сносил ночные крики младенца, укоризненно-насмешливые взгляды матери, его не раздражало даже молчаливое присутствие Джумагуль.

Так продолжалось больше месяца. Конец тихой семейной идиллии пришел внезапно.

Как-то утром, когда Турумбет еще спал, в юрту вошел сосед. Лицо его лучилось от счастья.

— Сын... — произнес он со смущенной, рассеянной улыбкой. — Заходи, пожалуйста, будь гостем.

Той был скромный, бедняцкий. Недостаток закусок восполнялся обилием шуток, остроумных присказок, задорного смеха. И только Турумбет сидел хмурый, скучный. Как назло какой-то весельчак, желая сделать приятное отцу новорожденного, воскликнул прямо над ухом Турумбета:

— Молодец Науруз! Недаром говорят, от льва родится львенок, от джигита — джигит!

— А от кого же девочки? — подхватил другой односельчанин.

— Сами знаете — не от льва и не от джигита! А?

Кругом рассмеялись. Турумбет помрачнел еще больше. Он уже не сомневался, что все эти шуточки нацелены в его сторону.

Не дождавшись окончания тоя, чего раньше с ним никогда не бывало, Турумбет поднялся и направился к выходу.

— Ты куда торопишься? — остановил его хозяин.

— Живот заболел.

Домой Турумбет вернулся злой и воинственный: подумать только, какие оскорбления приходится сносить ему из-за этой проклятой бабы! Да если б не она, дюжина джигитов бегала бы уже у него по юрте! Терпеть такое унижение!..

Турумбет переступил порог, готовый взорваться от малейшей искры. А искра — не верблюд: всегда найдется.

Укачивая на руках младенца, Джумагуль робко напомнила:

— Отец, нужно бы имя ребенку дать. Сколько ж ему ходить безымянным?

Третьего дня Джумагуль уже говорила об этом. Тогда Турумбет промолчал: откуда взять ему денег на приглашение муллы? Решил, ничего не случится — подождем немного... Сегодня этот вопрос привел в ярость:

— Проживет и без имени! Подумаешь! Назови хоть ослицей! Мне все равно.

— Как же вы так, отец? — кротко возразила жена. — Это ж ваша дочка!

— От льва родится львенок, от джигита — джигит! Она мне не дочь! Не моя! — уже кричал Турумбет.

— Чья же? — растерялась Джумагуль.

— А это у тебя спросить нужно, с кем нагуляла, пока меня не было?!

— Да вы... что вы говорите такое, отец?!

— Святая!.. Ну-ка, мать, скажи, с кем она тут путалась?

— Да разве за ней уследишь, сынок! — покряхтев, сказала старуха. — С Айтбаем видала ее... Опять же к соседу за айраном ходила... Кто ж ее знает, сынок?..

— Неправда! Вы лжете! — крикнула Джумагуль, не в силах сдержаться.

— Это мать врет?! — приподнялся Турумбет и потянулся за пестиком, торчавшим из ступы.

Джумагуль отступила, пугливо прижала ребенка к груди.

— Нечестивая сука! — грозно наступал на нее Турумбет. — Я научу тебя!.. Да я тебя...

Спасая младенца, Джумагуль повернулась спиной, и первый удар обжег ей плечо. Она успела присесть, опустить ребенка на кошму, когда ее настиг второй удар. Прикрыв руками голову, съежившись, она покорно ожидала нового града пинков и ударов.

И вдруг что-то возмутилось, высокой волной поднялось в душе Джумагуль. Хватаясь за решетку юрты, она встала, вскинула голову, горящими в гневе глазами глянула на Турумбета.

— Руки! Придержи руки! — произнесла она так грозно, с такой внутренней силой, что Турумбет опешил. Он никогда еще не видел в глазах Джумагуль такого огня и решимости. Пестик выпал у него из рук, гулко стукнулся об пол. В растерянности Турумбет пялил на нее глаза, не зная, что предпринять, стоял, похожий на огородное чучело. Прошло несколько минут, прежде чем он осознал все происшедшее.

— Значит, так — противиться мужу! — произнес он с угрозой, и новый приступ ярости охватил его. — Да это... да я... Уйди! Убирайся отсюда! — крикнул он истерично. — Вон! Чтоб глаза мои тебя не видели!

То ли от шума, то ли оттого, что Джумагуль оторвала его от груди, громко расплакался ребенок.

— Мы уйдем, уйдем... — пересохшими губами шептала Джумагуль. — Дай только место подыскать.

— Долго ждать. Собирайся! — упивался Турумбет беспомощной растерянностью жены. — Ну, что стоишь? Уходи!

Джумагуль бросила на кошму тряпье, стала заворачивать ребенка. Какой-то угодливый тихий голос подсказывал ей, что, если упасть на колени, кинуться мужу в ноги, можно еще упросить, можно спастись от страшной беды, которая ждет ее и ребенка за порогом юрты. Но что-то внутри противилось этому, не позволяло униженно молить о пощаде. Смахнув рукавом навернувшиеся слезы, она взяла ребенка, направилась к выходу. Где-то тлела еще слабая надежда, что в последний момент Турумбет одумается, задержит ее, вернет... Но Турумбет хранил молчание, сидел, отвернувшись лицом к очагу.

— Прощай! — остановилась Джумагуль у порога. — Мы уйдем. Но слезы этой малютки, как яд, будут жечь твое сердце. Вспомнишь!

В ответ раздался громкий нервный хохот.

«Вот и конец моему семейному счастью!» — подумала Джумагуль, брошенная на растерзание одиночеству и холодным февральским ветрам.

19

Дорога в Чимбай — через пески и такыры. Однообразный пейзаж. Сколько ездил Туребай по этой дороге, а всякий раз тоска одолевает. Хоть песню запой, хоть расплетай на ходу запутанный клубок мыслей... Сложная жизнь пошла — не сразу разберешься...

На арбе, за спиной Туребая, поскрипывают дрова — везет продавать на шумный чимбайский базар. Продаст — мясо купит, немного пшеницы и риса. На том все хозяйство держится. Сегодня, однако, еще одно дело есть у Туребая в городе — к учителю Нурутдину заехать нужно...

Вон за тем барханом городские крыши появятся, еще пару верст — и Чимбай.

К Нурутдину добрался уже после полудня. Собственно, не сам Нурутдин ему нужен — прислуга, которую привез ему из аула. Санем он разыскал во дворе.

— За вами приехал, мамаша.

На сухом, морщинистом лице тревожный вопрос: беда? Что случилось?

— Подарок с вас за добрую весть — бабушкой стали!

— Сын? — вырвалось у Санем.

— Внучка.

— Слава аллаху!

— Собирайтесь, мамаша, отвезу вас домой.

А что собирать ей? Все состояние — тощий баул. Пошла попрощаться с учителем. Уж о чем они там говорили так долго, Туребай не знает. Только вышла Санем вместе с учителем, а в руках у нее сундук, в цветную клетку раскрашенный.

— Добрые люди, — повторяла дорогой Санем. — Для внучки ну все, что надо, собрали. Материю подарили — Джумагуль будет обнова. И меня не забыли...

За третьим барханом Туребай уже наперечет знал все, что лежит в раскрашенном сундучке. А старуха засыпала его вопросами:

— Внучку видал? Красивая?.. Небось в отца?.. Или в мать? — И сама же себе отвечала: — В кого б ни пошла — все равно. Лишь бы здоровой выросла, счастливой... А волосики длинные?

— Скоро приедем, мамаша, все сами увидите.

Но Санем не терпелось:

— Теперь уж, наверное, сердце у Турумбета смягчится — отец!..

— Не сердце — хлопок пушистый.

Санем не уловила иронии.

— Правда? Слава аллаху, я так и надеялась.

Вместо того чтобы везти ее к Турумбету, конь почему-то свернул в сторону. Санем удивилась, но спрашивать ни о чем не стала. А в следующее мгновение она увидела, как из юрты, встречая арбу, вышла Джумагуль.

Кажется, никогда еще Санем не была так счастлива. Она разглядывала ребенка, подбрасывала его на руках, прищелкивала языком, вытягивала в трубочку обескровленные губы. Затем, когда первая волна восторгов немного улеглась, спросила недоуменно:

— А где Турумбет?

Никто не ответил. Санем обвела недоверчивым взглядом лица собравшихся, посмотрела на юрту, совсем не похожую на ту, из которой так нелюбезно некогда выпроваживал ее зять, и сомнение закралось ей в душу:

— Разве ты здесь живешь?

— Здесь, мама.

— А... а как же... как же Турумбет?

Весь вечер Санем вздыхала и плакала. Она корила себя во всех несчастьях дочери, подозревая, что злая вдовья участь передалась Джумагуль по наследству. Она не слушала утешительных слов Туребая, отказалась от чая и скромных угощений, приготовленных Багдагуль. О, кто-кто, а Санем, испытавшая на себе все горести вдовьей судьбы, Санем ясно представляла себе, что ждет ее дочь впереди, — скитания, нищенство, унижения!

— Может, помиритесь еще? — с робкой надеждой спрашивала она. — Если упасть на колени, может, пустит обратно?

— Нет, мама. Я не вернусь.

— Да скажи хоть, что там у вас случилось?

— Ничего, — не желая тормошить воспоминания, ответила Джумагуль и подумала, что в общем-то, если разобраться, она говорит правду: ничего не случилось у них с Турумбетом. Просто встретились на дороге чужие люди, прожили вместе сколько-то времени и разошлись как чужие в разные стороны. Как ответишь тут, что случилось? — Ничего не случилось, мама...

Не стала рассказывать Джумагуль и о том, как в февральскую стужу оказалась с младенцем на улице, как Багдагуль, возвращавшаяся с канала, заметила ее и увела к себе в дом. Зачем это знать Санем? Лишнее беспокойство.

— Ну вот что: когда новорожденный в доме, не плакать, а смеяться нужно! — с напускной беззаботностью произнес Туребай, чтобы положить конец стенаниям Санем. — В народе говорят: богач живет в блаженстве, бедняк — в мечтах. Давайте-ка помечтаем, как дальше жить будете.

Женщины молчали, предпочитая услышать мужское слово. Туребай бросил под язык щепотку табака, заговорил степенно:

— Привез я вас сюда, мамаша, чтоб внучкой полюбоваться. Это конечно. Однако была и другая цель. Коль случилось уж так, что с Турумбетом... Ну, словом, лучше бы вам теперь вместе... Вот и решайте. Можно в город вас отвезти. Можете здесь оставаться. Как лучше...

— Пропадете вы в городе. Чужие люди кругом... — с искренним состраданием в голосе промолвила Багдагуль. — Оставайтесь.

Ни Джумагуль, ни Санем не были готовы к такому разговору. Единственное, на что они были сейчас способны, — бессчетное число раз повторять слова благодарности этим почти незнакомым людям. Однако и этого сделать они не могли — Туребай решительно пресекал все растроганные признания, неизменно поворачивая разговор на деловой лад.

— Останетесь, к нашей кибитке лачугу пристроим. Насчет этого не беспокойтесь! Котел лишний имеется... Дальше — что? Всем беднякам выделяют участки, и вы свой получите. А с землей только ленивый голодным бывает...

— Пока урожай созреет, брюхо к спине прирастет, — удрученно покачала головой Санем.

— Вот арба, вон лес, будем дрова на базар возить. Перебьемся до осени, там полегчает.

Выбор был сделан на рассвете.

— В месяце четырнадцать ночей темных, четырнадцать ночей светит луна. Может, пришло для нас время лунных ночей? Как думаешь, дочка?

— А чего тут долго гадать? Другого выхода нет.

— Верно, дочка, — с облегчением вздохнула Санем. — Тогда скажи добрым людям спасибо, подвяжись потуже и за работу! Даст бог, не пропадем...

Сквозь щели в циновках пробились в юрту первые лучи солнца. Занимался новый день.

20

Всю ночь дул теплый ветер, и снег, плотным слоем покрывавший землю, начал таять. Днем его пригрело первое весеннее солнце, и потекли шумливые ручьи, засверкали зеркальные лужи.

Народу в ауле вроде сразу прибавилось: высыпали на улицу из юрт и домов, из ветхих лачужек и саклей. Чего уж говорить о детишках — эти носились по улицам, будто резвые козлята. Вышли погреться на солнышке дряхлые старики, те, что всю зиму ленивым медведем провалялись у жаркого очага. Вынесла и Санем свою внучку на улицу — пусть познакомится с первой весной. Девочка морщила носик, щурила от солнца глаза, смешно шевелила губами. Вскоре, однако, лоб ее страдальчески сморщился, девчушка расплакалась. Санем пришлось ее утешать:

— Потерпи, маленькая. Скоро мама придет, накормит тебя... Не плачь, родная!

Прикрыв глаза от солнца ладонью, Санем вглядывалась в ту сторону, откуда должна была появиться арба, доверху груженная дровами. Еще затемно проводила она в лес Джумагуль с Туребаем и сейчас с нетерпением ждет, когда же возникнут на изгибе дороги знакомые силуэты.

Судьба не щадила Санем, щедро уснастив ее путь лихими бедами и горькими испытаниями. Скрепя сердце, порою недобрым словом поминая имя божье, она сносила все, чем награждала ее лихая женская доля. Сносила, хотя с каждым новым несчастьем ее душой все полнее овладевал страх. Каждый день и за каждым поворотом она ждала теперь новых напастей. Она не сомневалась уже, что явятся они непременно, не могут к ней не явиться, и это ожидание — постоянное, мучительное — делало ее жизнь сплошным кошмаром.

Вот и сейчас, поглядывая на дорогу, Санем невольно отдалась догадкам, какие беды могли подстерегать Джумагуль в лесу. Волки? Встреча с лесничим? Или, может, стонет, прижатая вековой сосной?

Санем знает: нельзя давать волю этим мрачным предчувствиям. Нужно гнать их, вырывать из сердца. И она старается:

— Скоро лето придет. Увидишь, как красиво станет кругом! Деревья зеленые-зеленые, а хлопок белый, как голова твоей бабушки. Правда, смешно? Ну, не плачь, малышка... не плачь.

Можно сказать, жизнь у них, слава аллаху, наладилась. Правда, не столько по милости аллаха, сколько благодаря доброте их славных хозяев и трудолюбию Джумагуль. Дважды в неделю ездит она теперь с Туребаем в лес, рубит деревья, грузит арбу, на крутых подъемах плечом подсобляет отощавшей кляче. Пока Туребай возит дрова в город, выменивает их на мясо, Джумагуль вместе с расторопной хозяйкой занимается бессчетными домашними делами — прибирает, чистит, моет, толчет...

По аулу пронесся слух — дивное дело, брошенная жена Турумбета вместо того, чтоб побираться, молить о подачке, хозяйство свое, оказывается, завела! Выходит, способна прокормить семью и без мужа? Вот это женщина, это хозяйка! Не хуже любого джигита!..

Покачивая на руках младенца, Санем ходит вдоль камышовой изгороди. Десять шагов вперед, десять назад. Поглядит на дорогу — арбы не видать. И снова десять шагов вперед. Что там могло случиться?..

Теперь у них собственный дом. Ну, может быть, дом — это слишком: лачуга, приткнувшаяся к кибитке хозяев. Спасибо Туребаю — приволок камыш, где-то раздобыл циновки, помог поставить стены. Если посмотреть со стороны, может показаться, будто не жилье это вовсе, а камышовая скирда или хлев. И только дым, подымающийся из горшка с отбитым днищем — импровизированной трубы, убеждает прохожего, что здесь людское жилье. В ветреную погоду дым просачивается сквозь щели в стенах и потолке, и тогда кажется, будто вся лачуга дымится и вот-вот займется ярким пламенем... Но это снаружи. Внутри все по-другому: чисто, опрятно, хоть бедность и выглядывает из всех углов. На сундучке, доставшемся Санем от чимбайского учителя Нурутдина, сложены постели. На длинных кольях у стены развешана одежда. Сверкает в углу начищенная до блеска посуда. В самом центре лачуги, как раз под горшком, хитроумно приспособленным под трубу, — аккуратный очаг. Вокруг него почти каждый вечер вместе с Санем и Джумагуль сидят Туребай и хозяйка. Временами заходит и Айтбай. Старухе казалось, лучших часов в ее жизни не бывало. Особенно нравилось ей, когда, покончив с обедом, Туребай брал на руки малышку и, баюкая ее, начинал петь. В такие минуты в лачуге становилось тихо, покойно, и на глазах у растроганной Санем появлялись слезы. «Это Бердах», — говорил Туребай и затягивал песню о трудной судьбе бедняка, о жестоком мире, где властвуют безраздельно порок и богатство. А затем новая песня и новая боль — «Это Абай»...

Ребенок уснул. Не спуская глаз с поворота дороги, Санем присела на поленницу. Из-за камышовой изгороди слышался голос Багдагуль, о чем-то толковавшей с соседкой. Душевная женщина эта Багдагуль. Приютила вдов, обласкала, да еще сердится, когда Санем пытается высказать ей свою благодарность. Золотое сердце! А Туребай?.. Эх, достался б Джумагуль такой вот муж! Работали б дружно. Детей на радость себе растили. А вечером мирная беседа, тихая задушевная песня...

Однажды, пропев какую-то незнакомую песню, Туребай протянул руки к Санем:

— Дайте-ка мне свою внучку, мамаша... Как будем звать ее?

Старуха втайне давно ждала этого вопроса. Проклятый Турумбет и злая свекровь поскупились даже на то, чтобы дать человеческое имя ребенку. Как же — нужно ведь уплатить мулле за то, чтоб пришел он в дом и прошептал новорожденному на ухо его имя. Санем и сама давно б позвала муллу, да чем с ним рассчитываться? К тому же пойдет ли мулла в дом изгнанной жены? Как тут быть? Только мужчина может ответить на этот вопрос, а мужчина в доме один — Туребай.

— Ах, Туреке, нет у нее имени. А звать муллу...

— Зачем мулла? Можем сами.

Старухе этот совет показался кощунственным, и, чтобы не противоречить Туребаю, она промолчала, потупив глаза. Джумагуль рассудила иначе:

— Говорят, от имени человека зависит его судьба: хорошее имя — счастливая судьба, плохое — несчастная. Мама, кто дал тебе имя?

Санем посмотрела на дочь удивленно:

— Конечно, мулла. Кто ж еще?

— А мне?

— Тоже мулла.

— А много ты счастья видала, хоть и носишь имя, данное муллой?

— Зачем спрашиваешь, дочка!

— И я, мама, столько ж его видела...

Багдагуль поддержала:

— Правильно говорит: не в мулле счастье!

И женщины все разом посмотрели на примолкшего Туребая — последнее слово за мужчиной.

— Моя мать считала, будто в имени человека — его судьба, — начал Туребай с задумчивой улыбкой. — Хочешь, чтоб младенец вырос богатырем, — очень просто: назови Батыром. Хочешь, чтоб новорожденная была прекрасна, как пери, — Ширин. Она и меня назвала Туребаем неспроста: туре — господин, бай — богач. Вот и вырос я, видите, богатым господином... — Туребай смешливо напыжился, подтянул голенища прохудившихся ичиг. — Но я не жалею. Очень приятно мне, когда в залатанном халате встречусь я с золотым мешком в лисьей шубе, а он мне скажет: здравствуй, Туребай — богатый господин! Смешно получается!

— В наших краях тоже вот так имена давали, — улыбнулась Санем. — Джумагуль — цветок пятницы, Багдагуль — цветок в саду.

— Когда столько цветов вокруг, начинаешь соловьем себя чувствовать, — пошутил Туребай. — А мать у меня была смелая женщина, сильная!

— Расскажите, — попросила Джумагуль, но Туребай промолчал. И тогда Багдагуль поведала женщинам печальную историю.

Туребаю было лет восемь, когда на род их, аджим, напали пришельцы с запада. Они грабили юрты, избивали людей, угоняли скот. Застигнутые врасплох, напуганные силой противника, мужчины рода аджим покорно сносили бесчинства, смирились с позором, который им уже никогда бы не смыть. И тут перед примолкшей толпой джигитов из славного рода аджим появилась женщина. Она была молода и свежа, как утренняя заря, и в глазах ее играли отсветы восходящего солнца. Это была мать Туребая. «Братья! — крикнула она звонко и высоко над головой подняла сжатый кулак. — Честь и достоинство джигита дороже жизни! Вырвем у врага его подлое сердце, развеем его в прах!» Словно дикие барсы, бросились на грабителей лихие джигиты из рода аджим. Ни один из пришельцев не вернулся обратно. Но Туребай никогда больше не видел ни матери, ни отца своего. Через несколько лет пристроили сироту погонщиком верблюдов к богатому купцу из Турткуля. Многие земли исходил он под палящим зноем и в снежную метель, многие страны прошли перед его глазами. Однажды изгиб караванной тропы привел Туребая в Мангит. Над хаузом, в тени разлапистого карагача, он увидел девушку, которая одним своим взглядом зажгла в его сердце священный огонь. К вечеру, звеня бубенцами, караван ушел пустынной тропой. Погонщик остался в Мангите...

— Счастливая ты, Багдагуль, — сказала Санем, когда рассказ был окончен, и, подумав, добавила: — И у вашей матери, Туребай, замечательная жизнь. Как ее звали?

— Тазагуль.

— Таза... гуль... — повторила Санем. — Свежий цветок. Она была достойна этого имени... У меня нет иного желания, кроме как видеть внучку свою такой же сильной, смелой, чистой. Пусть ее зовут Тазагуль.

— Тазагуль!.. — шепнула Багдагуль ребенку на ухо — Тазагуль!

Только Джумагуль не могла произнести это имя вслух: обычай запрещает матери называть своего первенца действительным именем. Мать должна придумать для него другое имя, условное, которым будет пользоваться только она одна. И Джумагуль придумала: Айкыз — дочь луны.

Так не имевшая имени внучка Санем в один вечер получила сразу два: Тазагуль — Айкыз...

...Воспоминания Санем были прерваны тяжелым топотом конских копыт. Нет, это не Джумагуль. Старуха заволновалась. Поднявшись, увидела целую группу всадников. Сначала они ехали рысью, затем, приблизившись к окраине, пустили коней вскачь. Будто стая волков, они ворвались в аул и сразу заполнили все улицы. Залаяли собаки. Где-то раздались сухие ружейные выстрелы. В ответ им с разных сторон заголосили женщины. Ржанье и храп лошадей, блеяние испуганных баранов, мычание коров — все перемешалось в диком хаосе. Аул заметался в панической лихорадке.

Прижав младенца к груди, Санем шарахнулась к двери. Резкий окрик остановил ее:

— Выводи скотину! Ну, пошевеливайся, старая ведьма!

Санем пугливо оглянулась. Огромный детина на вороном коне смотрел на нее сверху вниз нетерпеливым, уничтожающим взглядом.

— Нету нас ничего. Бедные мы, — едва сумела ответить она.

— Знаем мы вас, бедных! Потряси — золото посыплется! — сверлил глазами старуху широкоплечий всадник.

Санем заметила торчавшее у него из-за спины ружейное дуло, скользнула глазами по сабельным ножнам, повисшим на боку, и руки у нее задрожали.

— Нет ничего, хоть вытряси душу.

Нукер бросил недоверчивый взгляд на кибитку, на пристроенную к ней лачугу и, видимо, поверил старухе:

— Ладно. Оставлю тебе твое золото!.. Кто здесь есть из большоев?

— Не знаю, сынок, недавно я здесь.

— Ну, старуха!.. — замахнулся плеткой джигит. — Если врешь, вернусь, выпотрошу из тебя душу!

Ударив коня, он помчался по улице.

Санем юркнула в дом, уложила ребенка в темный угол, сама притаилась за окном. Она видела, как носились по улице ошалелые всадники, как, не слезая с коней, гнали они перед собой коров и баранов, как простоволосая седая старуха из соседней юрты хваталась за пыльный сапог тщедушного нукера, тащившего на аркане ее единственную козу.

И вдруг оцепенела Санем: прямо за окном, подгоняемый ударами плетки, бежал ее зять, Турумбет. «Куда они гонят его? Разве он большевой?» — подумала она, внезапно проникшись к нему родственным чувством, и, забыв об опасности, вышла на улицу.

Турумбет привел всадников к дому Айтбая. Несколько нукеров ворвалось в дверь. Вскоре полетели оттуда тряпки, чашки, корзины. Затем нукеры вышли и, вскочив на коней, понеслись обратно.

«Значит, нет его дома», — с облегчением вздохнула Санем.

Всадники уходили той же дорогой, которой пришли час назад. Теперь уже только пыльное облако на горизонте да женский плач, повисший над селением, напоминали об истребительном набеге басмачей.

А Джумагуль и Туребая все еще не было. «И слава богу, — утирала горькие слезы Санем. — Только б на пути не встретились...»

Самая нестерпимая обида — незаслуженная, нанесенная теми, с кем ты заодно, чья вера — твоя вера. Такая обида клещами хватает за сердце, порою вырывая из него вместе с привязанностью к единоверцам и саму веру. Турумбету такая трагедия не грозила: у него не было веры. Было другое — небескорыстная преданность Дуйсенбаю, а она не могла пошатнуться до той поры, пока не пошатнется сам Дуйсенбай. Дуйсенбай держался прочно.

И тем не менее, подобно рубцам на спине от ударов нукерской плетки, беспричинная, зряшная обида саднила сердцеТурумбета. В надежде найти утешение, а может быть, — кто знает? — хоть малое вознаграждение, за муки, принятые от единоверцев, он отправился к Дуйсенбаю.

Турумбет представлял себе это дело так: сейчас он войдет и, не говоря ни слова, с гримасой боли на лице скинет халат: на, любуйся на дело рук своих сподвижников! Исполосованная в кровь спина должна сама сказать Дуйсенбаю: разве заслужил Турумбет такие издевательства?! После этого он надевает халат и, оскорбленный, бросает баю: «Раз такое со мной обращение — все! Я больше не нукер! Кончилась моя вера в справедливость зеленого знамени ислама! Я ухожу!» Дуйсенбай, разумеется, станет его утешать и задабривать, а там, нужно думать, захочет укрепить его веру и чем-нибудь вещественным...

Дуйсенбая дома не оказалось. Как объяснила старшая жена, уехал в Чимбай, когда вернется, неизвестно.

Планы Турумбета рухнули, как замок из песка, но делать нечего — решил ждать.

Из хозяйственной юрты, раздражая аппетит, потянуло жареным мясом. Вислоухий пес ростом с теленка вылез из конуры, сел напротив Турумбета, уставился скучным, презрительным взглядом. Турумбет отогнал собаку, бросил вдогонку глиняный ком, угодил в петуха. На крик пострадавшего из юрты выбежала Бибигуль. Увидела Турумбета, скривилась, будто проглотила кислицу, ушла. С той поры, как побывала здесь Джумагуль, перехваченная на дороге Зарипбаем, младшая жена Дуйсенбая, заметил Турумбет, сторонилась его, точно прокаженного. Того и гляди из-за этой Джумагуль бай от него отвернется. Мало чего могла наговорить она Бибигуль, а та ночью шепнет Дуйсенбаю несколько слов... Пропал тогда Турумбет!.. Эх, нехорошо получилось! Нужно бы раньше выгнать ее... а может, и вовсе не нужно было прогонять? Дом опустел, как высохший колодец. Никто тебя не ждет, не встречает... Да и на ком теперь сорвешь свою злость?.. Вроде бы осиротел... А она сперва была ничего, красивая даже. Потом испоганилась — волосы повылазили, ноздря разодрана, как у верблюда... Виноват во всем Дуйсенбай: обещал другую, насулил семь периодов. Где они?.. Правильно говорят: пока чистой воды не увидишь, мутную не выплескивай...

Дуйсенбай вернулся к вечеру злой, сердитый. Таким Турумбет видел его впервые. Улучив момент, рассказал о набеге басмачей, о пытках, которым был подвергнут. На мрачном лице Дуйсенбая даже мускул не дрогнул. Турумбет снял халат, задрал рубаху и, придав лицу страдальческое выражение, повернулся к баю иссеченной спиной. Но и это не тронуло загрубевшего сердца.

— Ты чего мне задницу свою под нос суешь?! — крикнул Дуйсенбай, и, заправляя рубаху в штаны, Турумбет понял, что его лучшим надеждам сбыться не суждено.

После сытного обеда бай подобрел.

— Дома все живы-здоровы?

— Вашими молитвами, бай-ага. Только «все» — это теперь мать да я.

Дуйсенбай поковырялся в зубах камышовой тростинкой:

— Жалеешь уже?.. А может, обратно?

Турумбет почесал затылок:

— Нельзя. Обряд нарушен.

Отхлебнув из кисайки горячего чая, Дуйсенбай как бы между прочим спросил:

— А это правда, будто Туребай взял ее себе второй женой?

— Как? — поперхнулся Турумбет. — Что вы сказали?

— Это не я — народ говорит... Только гяур или кровный враг может жениться на чужой жене, не дождавшись развода... Да ты посиди! Куда торопишься?

Однако удержать Турумбета было невозможно: ослепленный ревностью, он ринулся на улицу, готовый с ножом в руках отстаивать поруганную честь джигита и мужа. Он шел, не различая лиц, не обращая внимания на кое-где сбившихся группками односельчан, все еще переживавших события недавнего набега. Халат на его груди распахнулся, длинные полы развевались на ветру. Он шел. Подхватив игорные кости, разлетелись, как воробьиная стая, попавшиеся на его пути мальчишки. Турумбет не взглянул на них, не удостоил даже обычной ругани.

— Эй, Турумбет! — окликнул его мужской голос.

Турумбет не остановился — не расслышал. Снова окрик:

— Постой! Куда ты такой сердитый?

— Айтбай? — узнал Турумбет и схватил его за грудки. — Где Туребай?

— А зачем он тебе?

— Не лезь не в свое дело! Я ему сам объясню! — угрожающе поднял кулак Турумбет. — Сволочь! Собака! Он зачем мою жену присвоил?! Я еще не развелся — она моя!

«Так вот в чем причина этой ярости! — быстро сообразил Айтбай. — Кто-то растравил его сплетней и бросил на Туребая. Хитро придумано, ничего не скажешь!.. Нужно охладить его пыл, не то встретятся, не миновать беды...»

— Послушай, кто тебе эту грязь в уши вылил? — с преднамеренным хладнокровием поинтересовался Айтбай и, чтобы унять расходившегося Турумбета, громко рассмеялся: — Легковерен ты, как ребенок! Скажи ему, верблюд с неба спустился — поверит. Скажи, на верблюдах небо держится — опять поверит. Чудак ты, Турумбет, ей-богу!

— Ты мне сказки не рассказывай! У большоев научился? — кипел Турумбет. Скажи спасибо, не нашли тебя нукеры, а то наслаждался бы уже в райских садах!

— Спасибо, — усмехнулся Айтбай. — Если б не ты, могли б найти мою юрту...

— Найдут еще!

— А чего искать? Вот пристрою своих стариков, сам пойду навстречу! Вот, мол, я. Искали?

— Как же — герой... с чужими женами воевать!.. Ну, погоди ж!.. — злобно сверкнул глазами Турумбет и зашагал дальше. Правда, в походке его уже не было прежней воинственности, а на лице — неукротимой жажды мести. Но повернуть обратно под насмешливым взглядом Айтбая он не мог. А тот будто прилип к Турумбету — идет рядом, подтрунивает:

— Вот где она, любовь! Прорвалась-таки! То-то, гляжу, обезумел ты, как Меджнун.

— Отстань!

А Айтбай продолжал:

— Только зря ты волнуешься. Сам рассуди: было б что между ними, стала б Багдагуль молчать? Да она бы пыль из воды подняла!

Вера в слова Дуйсенбая была подорвана. Гнев улегся. Честно говоря, Турумбету уже вовсе и не хочется встречаться со своим мнимым соперником, привселюдно обсуждать семейные дела.

— Значит, говоришь, неправда? — задерживается он невдалеке от сакли Туребая.

— Голову имеешь? Тогда скажи: кто привел Джумагуль в этот дом? — уже наступал Айтбай. — Багдагуль. Так? Зачем же ей было б красть нитки от собственного платья? А?

Туребай встретил их около кибитки — сбрасывал с арбы привезенные дрова. Видно, только вернулся из леса. Заметив гостей, спрыгнул на землю, радушно пригласил в дом.

Турумбет успел заметить прилепившуюся к кибитке камышовую лачугу, расслышал детский плач. Догадался, вот, значит, куда забрались. Негусто...

Пропустив вперед Турумбета и хозяина, Айтбай осторожно придержал Багдагуль, что-то шепнул ей на ухо. Сперва на лице ее выразилось удивление, затем Багдагуль рассмеялась. Когда она вместе с Айтбаем вошла в кибитку, хозяин и гость сидели уже на кошме, поглядывали друг на друга, испытывая неловкость.

— Такие, получается, наши дела, — начал Айтбай, располагаясь рядом с хозяином. — Обижен на тебя Турумбет.

— Это за что же ему на меня обижаться? — в недоумении вскинул глаза Туребай.

— Да вот прослышал он, будто...

— Не стоит! — перебил Айтбая Турумбет, беспокойно заерзав на месте.

— Нет уж, начал, так давай... Может, сам скажешь?

Турумбет мотнул головой.

— Ну, в общем, наговорили ему, будто теперь у тебя две жены — вот она, — Айтбай указал на хозяйку, — и Джумагуль.

У Туребая от изумления открылся рот.

— Неужели? — притворно удивилась Багдагуль. — Пусть только попробует! Я обе ноги его в один сапог засуну! — и озорно рассмеялась.

— Глупости! Ерунда! — насупился Туребай и сердито спросил у гостя: — Кто сказал?

— А-а, — не захотел Турумбет выдавать своего покровителя. — Зачем много говорить!

— Ну, чтоб уж все до конца, давайте Джумагуль позовем, — предложила хозяйка.

Турумбет поморщился:

— Нет, не нужно!

А Багдагуль, чтоб досадить Турумбету, стала рассыпаться в похвалах Джумагуль — и какая-де умная она да работящая, и какое у нее доброе сердце, и хозяйка какая! Для Турумбета эти слова — нож в сердце. Не выдержал, — поднялся:

— Ну, я пойду.

— Иди, — не стал удерживать его хозяин, а Айтбай, уже будто вовсе и не к Турумбету обращаясь, сказал:

— Вот оно как получается, когда байским умом живешь. Недаром говорят, рукой простака змею ловят.

Турумбета словно ужалили.

— Подумаешь, мудрецы какие! — огрызнулся он и вышел, не оборачиваясь.

Клевета — как семя: посеешь — взойдет. Не всегда сразу. Временами подолгу томится и разбухает в душе, не обнаруживая себя внешне. Но раньше или позже ядовитым дурманом проклюнется на поверхность, расцветет махровым цветом.

Багдагуль переменилась в один день. Сначала, в тот вечер, когда приходил Турумбет, она посмеялась над ним и вместе с мужчинами сделала все, чтобы рассеять его подозрения. Теперь эти подозрения закрались в душу самой Багдагуль. То, на что прежде она не обращала внимания, чему не придавала никакого значения, вдруг обрело в ее сознании новый смысл. Отчего несколько дней назад, достаточно ей было подойти к соседкам, о чем-то оживленно беседовавшим на улице, те тотчас замолчали? Почему Туребай так настойчиво предлагал Джумагуль остаться в ауле, не уезжать в Чимбай? Почему каждый раз берет ее с собой в лес?.. А может, прав Турумбет? Иначе откуда б такой слух? Выходит, правда, без ветра листья не колышутся... А Джумагуль?.. Скромная, застенчивая, тихая... Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся... Змея подколодная! Ведь то она, Багдагуль, приютила и обогрела ее, когда Турумбет выгнал на улицу! Она сама, Багдагуль, своими руками строила эту лачугу, где теперь ее муж перемаргивается, наверно, со своей любовницей!..

Чем дольше думала Багдагуль, тем больше находила неопровержимых доказательств. И как только раньше она не замечала этого! Слепая была, глупая!

Еще вчера веселая, подвижная, Багдагуль превратилась сегодня в несговорчивую, сварливую жену. Она дерзко перечила каждому слову мужа, ссорилась там, где и не было из-за чего ссориться, при каждом удобном случае задевала его колкими словечками. Туребай терпеливо сносил непривычную строптивость жены, пожимал плечами, не в силах разобраться, какая муха ее укусила.

А нервы Багдагуль уже не выдерживали. Уже рвался наружу исступленный крик, слезы едкой обиды подступали к глазам, острая боль петлей сжимала сердце.

Утром, еще было темно, Туребай с Джумагуль уехали в лес. В прежние дни Багдагуль дожидалась их очень спокойно. Беспричинные волнения Санем смешили ее. Сегодня Багдагуль не смеялась.

Чем ниже катилось солнце к закату, тем чаще появлялась она на пороге, вглядывалась в дорогу и, ничего не сказав Санем, уходила. Заметив перемену в лице Багдагуль, старуха как-то спросила:

— Уж не заболела ли ты, голубушка? Бледная совсем.

— Здорова, — без обычной приветливости ответила Багдагуль, отвернувшись от Санем.

Дождливая весна превратила дорогу в вязкую топь. Редкие прохожие с трудом вытаскивали ноги из серой колышущейся жижи. Грязь толстым слоем облепляла голенища их сапог. Нелегко в такую пору справиться с груженой арбой, да еще при тощей, заморенной кляче. Застрянет — семь потов сойдет, пока вытянешь. Но жалости к мужу и Джумагуль, где-то тащившимся сейчас под холодной моросью, у Багдагуль не было. Разыгравшееся воображение рисовало перед ней такие стыдные, оскорбительные картины, что она с трудом удерживала себя от того, чтобы не броситься разыскивать ненавистных прелюбодеев. Все кипело в ней, трепетало, как жухлый лист на ветру.

В ауле уже укладывались спать, когда она услышала скрип арбы. Против обыкновения Багдагуль не кинулась навстречу. Не двинулась с места.

Туребай вошел в кибитку весь перепачканный, мокрый. Лицо его горело, дробно стучали зубы. Не раздеваясь, не скинув даже грязных сапог, повалился на кошму, вытер вспотевший лоб.

Багдагуль сама не заметила, как вскочила, наклонилась над мужем:

— Что с тобой? Что случилось?

— Заболел. Совсем плохо мне... В дороге скрутило...

— Ой-ой-ой! — всплеснула руками жена. — Что же будет?

Через минуту она уже поднесла ему горячий чай, помогла сесть:

— Выпей. Полегчает.

Туребай отхлебнул из кисайки несколько глотков, сказал, прерывисто дыша:

— Какой только бог послал нам эту Джумагуль! Не она — пропал бы, застрял с арбой посреди степи. Ох и силища же у этой женщины! Тащила арбу на подъемах не хуже коня!

Что-то глухо ударилось в груди Багдагуль: значит, правда?.. Отдернула руку от жаркого лба, отодвинулась.

Туребай ладонью прикрыл глаза:

— Устал.

— Устанешь, конечно, — два дела сразу! — вырвалось у Багдагуль.

Туребай не понял. Голова раскалывалась от боли. Приступы тошноты подкатывали к горлу. Не хватало воздуха.

— Спишь? — склонилась над ним Багдагуль.

Туребай не ответил.

21

Болезнь затянулась надолго. Уже отцвел урюк в байском саду и доживали свой короткий век степные тюльпаны, а Туребай все еще лежал. Несколько раз он пробовал подняться, выйти на улицу, но, дойдя до порога, возвращался — подгибались ноги, словно во хмелю, кружилась и звенела голова.

Багдагуль не отходила от постели больного. День и ночь поила горячим чаем, подносила снадобья, которыми вдосталь одаряли ее сердобольные соседки. Нередко, сгрудившись около кибитки, они давали Багдагуль наставления — мудрые, хитрые наставления, способные, по их мнению, даже покойника поставить на ноги. Жаль только, что на Туребая они почему-то не действовали. Возможно, потому, что одно противоречило другому. Несогласованность в мудрых советах порой замечали и сами соседки, и тогда рядом с кибиткой разгорались жаркие споры, после которых Багдагуль терялась совсем. Положение ее усугублялось и тем, что каждая соседка, улучив момент, шептала: «Ты им не верь — темные люди! Делай, как я говорю. Поняла?»

Однажды появилась у кибитки и старуха Гульбике. Постояла, послушала пересуды соседок, заявила авторитетно:

— Чего ж тут гадать, ясно — проклятье! Еще коняга сдохнуть должна.

— Эх, Гульбике, и поворачивается у тебя язык сказать такое! — возмутилась женщина с крючковатым носом, едва не касавшимся острого, выступающего вперед подбородка. — За что ж ему проклятым быть? Человек он хороший, не злодей какой-нибудь.

— За что? — стояла на своем Гульбике. — А кто чужую жену приютил? Муж ее выгнал, стало быть, все — не подходи, не касайся! А взял к себе в дом — разгневал бога. Вот за то и терпи наказанье!

Стоя за дверью лачуги, Джумагуль слышала весь разговор. Слова Гульбике больно задели сердце. И откуда в ней столько злости? Чем Джумагуль так досадила старухе, что не может та до сих пор простить свою невестку, преследует, брызжет слюной, будто бешеная собака? Добро бы еще солидный калым уплатили, а то досталась им задарма. Просто так... Не оттого ли злобствует свекровь, что даже найденную на дороге вещь потерять досадно? Но не сама ведь ушла невестка — прогнали. Что ж травить ее, почему не оставят в покое?

Джумагуль сильнее прижала дочку к груди, вытерла рукавом набежавшие слезы... Трудное время пришло, Туребай болеет уже много недель. Чтобы выздоровел, все говорят, нужно кормить получше. А чем кормить, когда в доме ни крошки? Дрова лежат во дворе, да кто отвезет их в город? В доме один работник — Туребай... А что если самой на базар податься? Могла же она наравне с мужчинами рубить лес и тащить арбу. Неужели ж продать не умеет?

Эта смелая мысль пришла к Джумагуль неожиданно. Нужно б с Багдагуль посоветоваться. Но что-то в последнее время, заметила Джумагуль, косится на нее жена Туребая и говорит как-то сквозь зубы. Будто отгородиться хочет, затаила обиду. За что? Много раз перебирала в уме Джумагуль все, что могло бы задеть или оскорбить хозяйку, но так ничего и не придумала. И только несколько дней назад, ненароком услышав на улице разговор двух соседок, сразу все поняла: так вот в чем подозревает ее Багдагуль! Ревность!

Джумагуль растерялась: как объяснить этой женщине, что подозрения ее напрасны и мучается она зря, что все разговоры — лишь грязная сплетня? Подойти и сказать... Нет, Джумагуль не сумеет. Не хватит смелости. Да, может, и нельзя так прямо — пожалуй, обидишь еще больше. Как же тут быть?

Джумагуль чувствовала, как с каждым днем растет стена отчуждения между ней и женой Туребая, понимала, что петлю нужно развязать скорей, пока она еще не затянулась на шее, искала и не могла найти выхода. И вот теперь решилась — будь что будет!

Когда голоса соседок на улице стихли, Джумагуль вышла из лачуги и, заглянув в кибитку, поманила Багдагуль.

— Поговорить хотела, — сказала она жене Туребая и жестом предложила сесть.

Багдагуль продолжала стоять.

— О чем? — спросила она холодно, высокомерно.

— Люди говорят, питаться Туребаю нужно получше. Скорее встанет.

— Что это тебя здоровье Туребая так заботит? Пока еще он мой муж!

— Не нужно, Багдагуль!.. Я знаю, о чем ты. Только неправда все это. Поверь... Злые языки...

— А мне плевать! — скрывая внутреннюю дрожь, надменно бросила Багдагуль и ощутила неодолимую потребность вот здесь, сейчас, во что бы то ни стало унизить, оскорбить эту женщину, причинить ей боль. — Хотя могу тебе поверить: какой мужчина польстится на тебя?! Смешно подумать даже!

Стрела попала в цель. Джумагуль побледнела, готовая ответить на оскорбление такими же злыми и едкими словами. Они уже вертелись на языке... Сдержалась. Сказала спокойно, глухим ровным голосом:

— Клянусь богом — все, что тебе говорили, — ложь!.. Если не веришь, мы уйдем... Сейчас... Чтоб раз и навсегда... Скажи только слово...

Багдагуль молчала. Мстительный удар еще дурманил ей голову.

Джумагуль подождала, взглянула в глаза Багдагуль, горевшие презрением и ненавистью, повернулась и, ссутулившись, пошла в лачугу.

— Что с тобой, дочка? — разволновалась Санем, заметив странное выражение ее лица.

Джумагуль несколько минут сидела в глубокой задумчивости, потом произнесла чужим, мертвым голосом:

— Ничего, мама. Все хорошо. Только, я думаю, в городе нам будет лучше.

— Да ты... что такое говоришь?! — всполошилась Санем. — Разве ж... почему ты решила?

— Так нужно, мама. Так будет лучше... Давай собираться.

Санем всплакнула. Догадка мелькнула в ее сознании. Но допытываться не стала. Много бед выпало на ее долю. Еще одна. Не привыкать... Горестно вздохнув, поднялась, открыла изукрашенный сундук.

— Что ж, дочка, может, ты и права...

В полном молчании женщины собирали свой нехитрый скарб: сняли с кольев одежду, сложили посуду, свернули в тугой узел постель. Чем-то потревоженная, проснулась, подняла истошный крик девочка. Джумагуль взяла ее на руки. Усевшись на кошму, приложила к груди. Девочка замолкла.

Уже несколько минут из-за двери доносился какой-то неясный шорох. Санем закрыла сундук, выглянула на улицу: за дверью стояла Багдагуль. Вид у нее был необычный — жалкий, потерянный, виноватый.

— Чего здесь стоишь? Заходи, — пригласила Санем.

Багдагуль с минуту помялась, опустив голову, вошла в лачугу.

— Пришла к вам спросить...

— Садись, — предложила Джумагуль, подвинувшись на кошме.

Багдагуль села, окинула взглядом комнату, как-то сразу потерявшую жилой вид.

— Плох совсем Туребай. Ослаб, еле дышит...

Санем удрученно покачала головой. Джумагуль молчала.

— Говорят, кормить его нужно получше, иначе не встанет. А чем кормить, когда, знаете сами...

— Дрова лежат на дворе. Отвезти на базар, продать, — будто вовсе и не было недавнего разговора, обид и оскорблений, спокойно сказала Джумагуль.

— Кто же отвезет? — Впервые после ссоры подняла на нее глаза Багдагуль, и в глазах этих была полная безнадежность.

— Я.

— Ты? — удивилась Багдагуль.

— Ох! — только и смогла произнести Санем, ошеломленная этим неожиданным решением дочери.

— Разве ж справиться женщине?..

— Справлюсь.

Всю ночь Джумагуль не сомкнула глаз. Завтра впервые она увидит город. Интересно, какой он? Такой же, как их аул, только побольше, или город — это что-то совсем другое? Когда-то Айша рассказывала девочкам про высокие минареты и ханские дворцы с куполами, соперничающими по красоте с небом, о зинданах — страшных подземных тюрьмах, о ловких канатоходцах, бесстрашно расхаживающих по тонкой нитке, протянутой между звездами. Неужели завтра она это увидит собственными глазами?

Время от времени в розовые мечты Джумагуль вторгался трезвый голос Санем. Обеспокоенная предстоящей поездкой дочери, она не уставала давать ей советы и наставления. И как хранить деньги, вырученные за дрова, чтобы в базарной сутолоке их не украли. И где искать дом учителя Нурутдина, если, не дай бог, придется почему-либо заночевать в городе. И как нужно остерегаться городских шарлатанов, способных заманить и ограбить человека. И о многом другом, чего Джумагуль должна была остерегаться в городе.

На рассвете женщины запрягли коня, аккуратно сложили дрова на арбу, крепко перевязали веревкой, чтобы не рассыпались по дороге. Когда все уже было готово, Джумагуль вошла в кибитку.

Туребай волновался не меньше женщин. Он сбивчиво объяснил, по какой дороге ехать, где поставить арбу, как залучить покупателя. Джумагуль слушала, а самой уже не терпелось стегануть коня и быстрее пуститься в путь, который приведет ее в сказочную страну, именуемую Город.

Прощание было долгим и трогательным, будто не в Чимбай до вечера, а за тридевять земель на многие годы уезжала Джумагуль. Санем по обыкновению тихо всплакнула. Багдагуль заключила подругу в объятия. И только маленькая Тазагуль не могла еще по достоинству оценить все значение происходящего.

Наконец, выслушав все советы и напутственные пожелания, Джумагуль тронулась в путь.

Аул остался позади. Ровная дорога тянется до самого горизонта. В степи, по обе стороны дороги, догорают алые тюльпаны. Свежий весенний ветерок колышет сочное зеленое разнотравье.

Поднявшись на возвышенность, Джумагуль попыталась узнать то место, где встретилась с отцом. Не узнала — тогда, покрытая снегом, степь выглядела совсем по-другому. Огляделась по сторонам. И ладно, зачем вспоминать? Лучше не думать об этом.

Чем дальше отъезжала Джумагуль от аула, тем оживленнее становилась дорога. Одни, закинув за плечи тяжелый мешок или вязанку дров, шли пешком. Другие тряслись на серых осликах, смешно, по-игрушечному переставлявших тонкие ноги. Обгоняли всадники, гордо восседавшие на породистых жеребцах. Тащились по дороге скрипучие арбы. И все это шло, двигалось, ехало в сторону города. «Где ж они все там поместятся?» — думала Джумагуль и не находила ответа.

Под колесами зашуршал песок. Лошадь, напряглась, протащила арбу еще несколько метров, стала. Пришлось спрыгнуть на землю, налечь плечом на оглоблю.

Перевалив через высокий крутой гребень, Джумагуль поглядела вперед и в первый момент удивилась: вязанка дров в два и три обхвата двигалась по дороге сама. Только подъехав поближе, Джумагуль различила под ветками саксаула худые ноги в рваных штанах. Согнулась, из любопытства глянула под вязанку. Дровосек оказался дряхлым, морщинистым стариком. Его белая борода чуть не касалась земли. По лицу катил пот.

— Отец, положите дрова на арбу. Довезу, — предложила Джумагуль, проникшись к старику острой жалостью. Но старик отказался:

— Чтоб расплатиться с тобой, не хватит тех денег, что выручу за дрова. Зачем мне тогда в город!

Город возник неожиданно. Сначала появились железные, черепичные, глиняные крыши, затем приземистые дома, тесно прижавшиеся друг к другу. В ауле иначе — каждый дом стоит особняком, окруженный деревьями или высоким кустарником. Здесь же, не спускаясь на землю, можно по крышам пройти из одного конца в другой. Кошкам это, наверно, очень удобно. А людям?

Ни высоких минаретов, ни роскошных дворцов и храмов, ни разгуливающих в поднебесье канатоходцев Джумагуль не увидела. И это разочаровало ее. Впрочем, долго раздумывать не пришлось. Чем ближе подъезжала арба к городу, тем тесней становилось вокруг. Наконец, миновав шаткий мостик, Джумагуль въехала в узкую кривую улочку и сразу оказалась в шумном людском муравейнике. Мужчины в халатах и странного покроя коротких куртках, женщины в ярких бархатных тужурках сновали взад и вперед. От коловращения, шума и гвалта у Джумагуль закружилась голова. Опасаясь нарваться на какого-нибудь городского шарлатана, которым, как дьяволом, пугала ее мать, Джумагуль не решалась спросить, где находится дровяной базар. Двигалась вслед за арбами, груженными саксаулом и гребенщиком, не сомневаясь, что раньше или позже они приведут ее к месту торга.

У скорняжной лавки, где над дверью вывешен лисий хвост, пришлось остановиться: катившая впереди арба застряла. Узкая улочка не позволяла ни объехать эту арбу, ни повернуть назад. Оставалось ждать. За спиной Джумагуль уже выстроилась длинная череда повозок, телег, арб и возов, неслись понукания нетерпеливых возниц, кто-то уже спорил и ругался, толпа зевак обступила застрявшую арбу.

— Эй, красавица, почем дрова продаешь? — услышала вдруг Джумагуль. Перед ней стоял рыжий, гладко выбритый, безусый мужчина в остроконечной суконной шапке. Джумагуль насторожилась, недоверчиво, исподлобья оглядела покупателя: шарлатан, бродяга? Она уже было отвернулась в сторону, твердо решив не вступать в переговоры с этой подозрительной личностью, но неожиданно вспомнила: такую же точно остроконечную шапку носил Айтбай-большевой. Авторитет Айтбая был непререкаем. А раз у этого рыжего такая же шапка, выходит, говорить с ним можно без всякого риска.

Заждавшись ответа, мужчина, усмехнувшись, спросил:

— Ты что, глухая?.. Или дрова у тебя на особого покупателя?

Он говорил с каким-то незнакомым акцентом, и это опять заставило Джумагуль вспомнить предостережения матери. Но в конце концов, собравшись с духом, она решилась и назвала цену, ту, с которой Туребай советовал ей начинать торг. К великому изумлению Джумагуль, рыжий не стал торговаться:

— Быть по-твоему. Езжай за мной.

К этому времени общими усилиями возниц и любопытствующих застрявшая арба была сдвинута с места. Джумагуль тронула коня и по лабиринту узких улиц последовала за маячившей впереди остроконечной шапкой. «Можно бы запросить побольше. Продешевила», — подумала она с сожалением.

Странный попался ей покупатель. Вместо того чтобы, указав, где сгружать дрова, рассчитаться и уйти, сам залез на арбу и вместе с женщиной принялся за работу. Несколько раз он пытался заговорить с Джумагуль, но та робела, прятала глаза, отвечала односложно и невнятно. Когда дрова были сгружены, мужчина протянул ей деньги:

— Держи. Так и миллионером стать недолго. А?

Уже отъехав на порядочное расстояние, Джумагуль подумала — поблагодарить бы нужно рыжего, хороший человек, недаром шапка, как у большевого! Жаль, имя не спросила. Как в ауле расскажешь?..

Теперь оставалось купить мясо и можно возвращаться. У городских ворот, где людская толпа гудела, как улей, Джумагуль увидела мясную лавку. Подступиться к ней было непросто. К тому же среди покупателей как назло ни одной женщины. Но не ехать же домой с пустыми руками! Волей-неволей пришлось слезть с арбы и протискиваться поближе к прилавку.

Молодой мясник, ловко взмахивая топором, бросал на весы отрубленный кусок, и при этом рот его ни на минуту не закрывался:

— Будет тебе и шурпа, и лагман... Не скупись, Минавар, — тещу заморишь голодом!.. Мозги, говоришь? Свои нужно иметь... Эй, Мамаджан, как здоровье? Давно не видал... На митинг идешь? Иди, иди: накормят словами по самое горло!

Митинг, митинг... Это непонятное слово Джумагуль слышит со всех сторон. То и дело раздается в толпе: «На митинг идешь?», «Когда он там, митинг этот?», «На митинге встретимся». Что-то такое про митинг говорил Джумагуль и рыжий, но она и тогда ничего не поняла.

— Эй, молодка, за мясом пришла или на мясника любоваться? — окликнул Джумагуль словоохотливый продавец. — Подходи! Сколько тебе? Пуд?

Завязав в платок четыре фунта мяса, Джумагуль вернулась к арбе. Все оказалось намного проще, чем она себе представляла: приехала в город, продала дрова, купила мясо. Оттого что все ее страхи, все трудности, казавшиеся непреодолимыми, остались позади, Джумагуль ощутила вдруг прилив необычайной легкости. Будто солнце заглянуло ей в душу. Хотелось смеяться и озорничать, как когда-то на зеленом берегу Еркиндарьи — боже, как давно это было! — хотелось сделать что-то особое, такое, чего прежде она никогда не делала и не решилась бы сделать. Купить на оставшиеся деньги небольшое зеркальце? Запеть на всю площадь любимую песню? Или спросить вот у этой прохожей, что такое митинг?

Арба не двигалась с места. Не зная, на что решиться, Джумагуль веселыми глазами рассматривала толпу. У какого-то мужчины в кургузой тужурке изо рта, будто из печной трубы, валил дым. Смешно! Из корзины, что несла степенная женщина, вырвался с орлиным клекотом растрепанный желтый петух. Женщина испуганно вскрикнула и, вытянув вперед руки, погналась за ним, а петух прыгал на связанных ногах, хлопал крыльями и каждый раз успевал увернуться. Потеха!

— Ты чего тут хохочешь? — заинтересовался, поглядев на Джумагуль, проходивший мимо парень. — На митинг пойдем. Там веселей.

Сказал и ушел. А Джумагуль опять осталась в неведенье — что же это за штука такая, митинг? Посмотреть бы хоть краешком глаза. Вернется в аул, будет чем похвалиться — митинг, понимаешь, видала! Настоящий, с длинным хвостом и двенадцатью верблюжьими горбами. Вот оно как...

Соблазн был велик, и Джумагуль не устояла: повернув арбу, она направилась в ту сторону, куда широким потоком лилась говорливая толпа. Ехать пришлось недолго — один поворот, другой, и неожиданно возникло перед ней клокочущее людское море. Стены домов и заборы служили ему берегами. А посредине, над головами людей, возвышался остров. Шальная волна выбросила на него человека, и он, с перепугу наверно, метался по этому деревянному острову, взмахивал руками и громко кричал на каком-то чужом языке. От резких движений его золотистые волосы падали на лоб, закрывали глаза. Он отбрасывал их назад, а волосы снова разлетались в стороны. Вскоре людская волна подняла на остров еще одного человека. У этого вид был попривычней — сапоги, полосатый халат, цветастая тюбетейка. Теперь они кричали по очереди: сначала золотоволосый, потом, когда замолкал, начинал другой. Этот кричал на знакомом, понятном Джумагуль языке, и, если б стояла она немного поближе, сумела б, конечно, разобрать все, до последнего слова. Но подъехать поближе и смешаться с толпой Джумагуль не решалась: сколько ни вертела она головой, как ни приглядывалась, ни одного женского лица так и не разглядела. Видимо, митинг — это только для мужчин. Женщинам, как и в мечеть, заходить воспрещается — осквернить могут.

И все же Джумагуль не попятилась обратно в узкую улочку, что вывела ее на эту шумную площадь. Она только потуже запахнула халат Туребая, который доходил ей до самых пят, сдвинула пониже на глаза красный платок и осталась на месте. До нее долетали лишь отрывки фраз, отдельные слова.

— ...товарищ Козлов говорит... Крах мирового империализма... Новая власть... Неизбежно... равноправие... потому что женщина такой же человек, как и вы, мужчины...

Стоявший рядом с Джумагуль толстобрюхий бородач крикнул что-то возмущенно. За этим криком расслышать слова с трибуны стало уже совсем невозможно. Забыв на минуту, кто она и где находится, Джумагуль набросилась на толстобрюхого:

— Помолчали б, когда человек говорит! И так ничего не слышно! — Выпалила и с ужасом прикусила язык: да как же это она может?! Мужчине! Но самое невероятное, что все, стоявшие вокруг, поддержали не мужчину, а ее, Джумагуль, — зашикали, закричали на толстобрюхого, и он как-то сник, замолчал. Теперь Джумагуль снова слышала, о чем говорят с трибуны.

— ...калым — позорный обычай... продавать женщину... рабство!.. Это выдумали мужчины... Сами женщины тоже...

На площади стало шумно. Видно, не всем пришлось по душе то, о чем говорили ораторы. Одни улюлюкали, топали ногами, свистели, другие, наоборот, выкрикивали слова одобрения. Море разбушевалось. Над толпой мелькнули сжатые кулаки.

Джумагуль натянула поводья, с силой хлестнула лошадь — скорей, скорей выбраться из этой пучины. Лошадь не сдвинулась с места: на спицах колес, на оглоблях, на деревянном настиле арбы — всюду стояли, сидели, висели люди. Джумагуль испугалась: ведь там, под тряпьем, лежало четыре фунта мяса! Господи, неужели украли? Вот оно горе, о котором предупреждала мать!..

Но мясо оказалось на месте, никто не тронул, и Джумагуль успокоилась.

Мимо нее, теперь уже в обратном направлении, текли улыбающиеся и сердитые лица. Джумагуль поглядывала на них сквозь узкую щель, оставленную для глаз, — усы, усы, сплошные усы. И вдруг — бывает же такое счастье! — лицо без усов! Нет, она не могла ошибиться — это ее давешний покупатель! Чтобы как-то обратить на себя внимание, Джумагуль задвигалась, чуть-чуть приоткрыла лицо. И рыжий заметил.

— О, это ты! Пришла? Вот молодчина! — И, обернувшись к людям, что шагали с ним рядом, заявил громогласно: — Смотрите, товарищи! Это только начало — первая женщина! Скоро за ней последуют тысячи, и забитая рабыня станет полноправным гражданином нового общества!.. Как тебя зовут?

— Джумагуль... — едва слышно прошептала женщина. — Помогите выбраться. Мне нужно домой.

Вместе со своими товарищами рыжий оттеснил толпу, развернул коня в обратную сторону, на прощание крикнул:

— Приезжай еще. Обязательно. Слышишь?

«Значит, женщина такой же человек, как мужчина? — размышляла Джумагуль на обратном пути. — Она тоже может работать и даже иметь свое слово... Ох, только б не сказка это...»

По сумеречной дороге впереди и позади Джумагуль скрипели арбы, шли утомленные городской сутолокой, вдосталь намаявшиеся за день молчаливые дехкане. Лишь где-то вдали звучала монотонная, заунывная песня. Джумагуль прислушалась — о чем эта песня? Не разобрать. Наверно, о женской доле, о девичьих мечтах, которым никогда не суждено сбыться, о темных ночах, когда и смерть еще страшна, и жизнь уже не в радость... Проклятая жизнь — муж, Гульбике, отец... Нет, скоро будет все по-другому, по справедливости, по совести! Но как оно будет, представить себе Джумагуль не могла. Не знала... До этого дня весь мир для нее был ограничен аулом. Сегодня она поняла — мир шире, больше, значительней. Есть города и люди, которых ей не постигнуть, есть заговорные слова, которые тайными тропами ведут человека в другую жизнь, где думы — не только о хлебе, заботы — не только о собственной юрте... Кто откроет Джумагуль секрет этих слов, укажет тайные тропы?.. Айтбай... Хорошо бы встретиться с ним, рассказать обо всем, что видела, раскрыть наболевшую душу. Перед Айтбаем не страшно — не обидит, не оскорбит грубым словом, не унизит насмешкой. С ним легко и свободно. Но отчего, едва послышится за стеной знакомый голос, сердце у Джумагуль бьется сильнее? Отчего она не найдет себе места, если долго не приходит Айтбай?..

Льется над холмами тягучая песня — безысходная, неизбывная грусть. Крутым ятаганом повис над пустыней ущербный месяц. Будто песок на зубах, скрипит рассохшаяся арба...

Джумагуль разогнула затекшую спину, выпрямилась, всей грудью вдохнула свежий ночной воздух...

22

Короткая поездка в Чимбай нарушила что-то в душе Джумагуль. Нет, у нее не возникло желания разрушить и заменить весь освященный веками жизненный уклад аула. Она не могла даже подумать об этом. Не входило также в ее намерения подымать бунт против мужчин, этих узурпаторов женской свободы. Просто, вернувшись из города, Джумагуль посмотрела на себя другими глазами, будто со стороны, и то, к чему еще несколько дней назад она относилась с полным безразличием и пренебрежением, неожиданно приобрело для нее новое, особое значение. Она взглянула на свое обтрепанное платье, на грязные дырявые сапоги, на выцветший платок, прикрывший голову, и острый, внезапный стыд краской ударил ей в лицо. Как могла она до сих пор появляться на улице в этих лохмотьях?

Целый день, отложив все хозяйственные дела, Джумагуль стирала, чистила, зашивала одежду, латала сыромятные сапоги, мыла и старательно расчесывала отросшие волосы.

— Уж не на свадьбу ли собралась? — спросила Санем, наблюдая за дочерью. — Отнесла бы ситец портному. Все равно без платья не обойтись.

Восемь аршин цветастого ситца, который получила Санем в подарок от Нурутдина, хранился у них как неприкосновенный запас. Его можно будет продать или выменять на хлеб в самый черный день, когда в доме уже ничего не останется. Мысль о том, чтобы сшить из него платье, Джумагуль даже в голову не приходила — кощунство! Но сегодня она согласилась.

Единственный портной в ауле — Танирберген, посаженый отец Джумагуль. Идти к нему в дом без особого приглашения не разрешает обычай. Но, поразмыслив, Джумагуль нашла себе оправдание: коль разошлась она с мужем, выходит, и портной ей больше не родня. К тому же явится она к Танирбергену не бедной родственницей, а таким же заказчиком, как все остальные.

Разрешив эту непростую проблему, Джумагуль взяла ситец и, завязав в узелок несколько серебряных монет — все, что заработала Санем, присматривая за детьми Нурутдина, направилась к портному.

Танирбергена она никогда не видела, но наслышалась вдоволь: мол, и жадный, и вредный, и лгун несусветный, и изверг безбожный.

Встретил он Джумагуль неприветливо — точно милостыню пришла просить. Поглядел сквозь очки, дернул себя за козлиную бороду, отвернулся. Однако, заметил материю в руках Джумагуль, оживился, спросил ломким, как у мальчишки, голосом:

— И деньги принесла?

Джумагуль выложила узелок, скромно опустила глаза. Сухими дрожащими пальцами Танирберген развязал узелок, пересчитал монеты, криво улыбнулся:

— Для дорогой родственницы чего не сделаешь! Платье тебе?

— Платье.

Танирберген расстелил материю на кошме, стал на колени и, что-то прикинув в уме, начал кроить. По расчетам Санем из ситца должно было выйти платье Джумагуль и рубашонка внучке. У портного расчет был другой: едва хватало на платье. Спорить с Танирбергеном Джумагуль, понятно, не стала, но честность посаженого отца вызывала у нее отныне сомнения.

Во дворе Джумагуль увидала дочь Танирбергена. Бледная, с красными припухшими глазами Турдыгуль что-то толкла в ступе.

— Сестра! — обрадовалась она Джумагуль и бросилась обнимать. — Как хорошо, что ты пришла! Пойдем. Посидим немного. Чаю попьем...

Отказываться было неловко — уж очень искренне приглашала хозяйка, и Джумагуль вошла в небольшую юрту, полутемную и прокопченную, совсем не похожую на ту, где царствовал Танирберген.

Какое-то время обе чувствовали себя натянуто — давно не встречались. Повинуясь обычаю, хозяйка расспрашивала о родне и знакомых, хотя, нетрудно было догадаться, на уме у нее совсем другое. Откуда ж иначе эта бледность и заплаканные глаза, этот удрученный вид? Джумагуль понимала: девушка настойчиво звала ее в юрту как раз для того, чтобы поделиться своими печалями, а сейчас не решалась, не могла вот так сразу настежь раскрыться душой. Мешала девичья стыдливость, какая-то внутренняя скованность. Высокой плотиной заперла она в груди Турдыгуль все тяжелые смятенные чувства, но собственный опыт подсказывал Джумагуль — коснись сострадательным словом, и плотину прорвет бурный поток откровенности.

— Переменилась ты сильно. Что с тобой, милая? — ласково спросила Джумагуль.

Девушка отвернулась.

— Болеешь?

Турдыгуль отрицательно покачала головой. На глазах появились слезы.

— Отец... жениха нашел. Ишан из Джанабазара... Сто лет этому жениху!

Все повторялось сначала. Сколько раз приходилось Джумагуль слышать эти стенания! Она наперед уже знала, как будет биться и искать какого-то выхода девушка, как, презрев ее слезы и наплевав на высокие чувства, бросят невесту в мертвецкие объятия старца...

— Я не хочу! Не хочу!.. — вырвался из сердца отчаянный крик. — Я... Я не дамся! Пусть попробуют только!.. Что мне делать? Помогите, сестра!..

Чем могла ей помочь Джумагуль? Словами сочувствия? Пустым утешением? Неосуществимым советом?

Приступ бессильной ярости разрешился жалостным плачем:

— За что они так?.. Говорили, дочка, родная... а потом... Я не выдержу этого...

Размазав слезы по всему лицу, Турдыгуль горячо зашептала:

— Я ведь вам говорила: Айтбай... его я люблю.

Да, да, Джумагуль уже когда-то слышала от девушки эти признания. Тогда они совсем не задели ее...

— Ты его любишь... А он? Он тебя тоже? — впилась Джумагуль в лицо собеседницы.

— Не знаю... Разве спросишь? Нельзя... — Турдыгуль выглянула за дверь, заговорщически приблизилась к Джумагуль. — Хочу передать ему: если любит, пусть украдет. Я убегу с ним хоть куда... — И надежда на счастливое избавление засветилась в девичьих глазах. Ненадолго. Рассудительные слова Джумагуль разрушили спасительный замысел:

— Куда ж ему убегать? Родители у него больные. Без Айтбая и дня не протянут. Сама говорила.

— Верно, — снова поникла Турдыгуль. — Что же мне делать?

— На Айтбая надеяться нечего, — сухо, сдержанно сказала Джумагуль и удивилась: откуда в ней эта черствость? Ответа не нашла; но устыдилась, почувствовала себя в чем-то виноватой перед этой беспомощной девушкой. Хотя, собственно, в чем она виновата? В том, что ничем не может помочь? Так она и сама не меньше Турдыгуль нуждается в помощи! В том, что жестокий обычай обрекает девушку на пожизненное горе? Так не Джумагуль ведь устанавливала этот обычай!.. И все-таки чувство вины не исчезло. Чтобы чем-то искупить эту неосознанную провинность, Джумагуль заговорила мягко, преднамеренно ласково:

— Ничего. Ты не плачь. Еще все устроится к лучшему. Вот недавно была я в Чимбае... на митинге. Знаешь, о чем говорили? Будто новая власть женщину приравняет к мужчинам. Отменят калым. Тогда — понимаешь? — никто тебя не продаст!..

Эти слова Джумагуль говорила уже не впервые — всем соседкам и знакомым прожужжала уши о том, что видала и слышала в городе. Но тогда эти слова звучали в ее устах искренне, убедительно. Сейчас — Джумагуль чувствовала это сама — казались неуместными и пустыми.

Тяжелый осадок оставил у Джумагуль этот задушевный разговор.

Уже у самого дома она остановилась, поглядела вокруг мерклым тоскливым взглядом и, ссутулившись, побрела к каналу. На берегу, раздвинув кусты, села, долго в задумчивости смотрела на воду.

— Эй, Джумагуль! — окликнул ее знакомый голос. — Ты чего здесь сидишь? Канал сторожить нанялась?

Бибигуль стояла внизу, в том месте, где набирают воду. Подняв горлянку на плечо, она, как кошка, вскарабкалась по круче, бросилась на землю рядом с Джумагуль.

— Ну, как живешь? — Не выслушав ответа, затараторила беспечно : — Завидую тебе! Свобода! Послушай — только честно, — хорошо без мужа?

Джумагуль неопределенно пожала плечами.

— Эх, мой бы дедушка выгнал меня! Да где там — скорее подавится... моими костями... Чего ты скучная такая?

— Невесело чего-то.

— Брось!.. Теперь живешь у Туребая? Как он там? Слыхала, болеет?

— Да, — односложно отвечала Джумагуль, не выказывая расположения к длинной беседе. Но темпераментная, словоохотливая Бибигуль не имела привычки подлаживаться под настроение собеседника. Она требовала этого от других и удивлялась, когда не встречала сочувствия.

— А у меня-то, веришь, какое счастье: каждый день твоего ненаглядного вижу! — продолжала Бибигуль и тормошила подругу за локоть. — С утра до вечера в нашем дворе пасется. Надоел, чтоб он сдох! Ты не обижайся, пожалуйста... Позавчера о чем-то с моим ишаком шептались. Хотела подслушать — прогнали. Чего говорить, одно слово — изверги!.. А я все же подслушала. Не все — так, урывками. Какой-то секрет у них есть. Про тебя говорили, про Туребая, про Багдагуль тоже... И еще кольцо такое красивое дал мой шакал твоему мужу.

— Что говорили? Какое кольцо? — заинтересовалась Джумагуль.

— Не расслышала... Ну, побегу, а то опять попортит мне платье. Не скучай! — И Бибигуль убежала.

Вот так всегда: наговорит, наговорит и скроется. Какой секрет? О чем шептались? Что им до Багдагуль? Ничего не поймешь у этой болтуньи!

Упоминание о Турумбете не встревожило Джумагуль. Будто о чужом идет речь. Вспомнились только его тяжелые кулаки и налитые гневом выпученные глаза. Бибигуль повезло — ее хоть не бьют. А впрочем, какое же это везение, что за жизнь! Постылый старик, неспособный любить, но готовый удушить свою жертву ревностью. Паук, живущий кровью девичьего сердца. Противно...

Тяжкая мысль опять перекинулась на дочь Танирбергена, вернула Джумагуль к недавнему разговору... Несчастная девочка, неужели и ее ждет эта страшная участь? Нужно помочь. Нужно что-то придумать. Пойти рассказать Айтбаю...

И снова Джумагуль ощутила, как все внутри нее противится, восстает против этой мысли. Почему?.. Услужливая память подсказала: не может женщина явиться в дом к холостяку, обычай не велит. Увидит кто — не избежать потом насмешливых взглядов и грязных словечек. Выходит, нужно ждать случайной встречи...

Что ж, Джумагуль будет ждать терпеливо... На сердце стало поспокойней. Однако ненадолго. Какой-то голос продолжал пытать: ты — терпеливо, а Турдыгуль? Быть может, эта встреча случится слишком поздно, и тогда...

Джумагуль поднялась. Полноводный канал плескался под кручей, тихо шевелил прибрежный камыш. Женщина размахнулась, швырнула в воду крупный голыш. Когда быстрое течение смыло зыбкие круги, повернулась, твердой походкой направилась в аул.

Юрта Айтбая стояла на восточной стороне селения, там, где сгрудились жилища бедняков. Истлевшие циновки, камышовые стены, покосившиеся крыши — все это было хорошо знакомо Джумагуль. Айтбая она увидала еще издали: закатав рукава, молол зерно в ручной мельнице. Подошла, остановилась сзади, не зная, что сказать.

Будто ощутив на себе взгляд Джумагуль, Айтбай повернулся.

— Туребай?.. Что случилось? — спросил он взволнованно.

— Ему уже лучше. Я... я просто так.

— Тогда пойдем в дом.

— Давай помогу, — потянулась Джумагуль к ручке мельницы.

— Сам справлюсь. Видишь, как наловчился!

Гул мельницы на какое-то время избавил Джумагуль от необходимости что-то говорить. Она смотрела на Айтбая и не могла понять, почему ей так легко и просто с этим человеком.

— Это хорошо, что ты побывала на митинге, — говорил Айтбай, засыпая в мельницу новую порцию зерна. — Тебе нужно учиться, тогда многое поймешь... Вот странное дело — все хотят счастья, а спросишь, какое оно, — не знают... Выходит, нужно сначала объяснить человеку, чего он должен желать, а потом уже научить, как добиться того, что желает. Вот и будут тебя учить этому... если захочешь, конечно...

Никогда бы, кажется, не устала она слушать Айтбая. Но, видно, не для нее эти речи... Сейчас Джумагуль сама всему положит конец.

— Я пришла к тебе... дело есть у меня, — начинает она тихим, нетвердым голосом. — Турдыгуль, дочь портного... Замуж ее выдают, за ишана.

Джумагуль замечает, как изменяется, бледнеет лицо Айтбая.

— Когда?

Теперь ей все ясно. Что ж, даже к лучшему — значит, можно будет спасти Турдыгуль...

— Когда? — в нетерпении переспрашивает Айтбай.

— А?.. Не знаю... Скоро... Она сказала, если захочешь... она согласна убежать с тобой.

В порыве благодарности Айтбай сжимает руки Джумагуль. Она вырывает их с силой, уходит, до боли закусив губу.

— Постой! Куда ж ты?

Джумагуль не отвечает.

23

Здоровье Туребая пошло на поправку. Днем он выходит уже из юрты погреться на ласковом солнце.

Сквозь землистую серость на лице проступает румянец. Туребаю не терпится: скорее бы в поле, самое время сажать джугару. Но Багдагуль не пускает — пусть отлежится, окрепнет, сил наберется, а с работой они с Джумагуль и сами как-нибудь справятся. Делать нечего — Туребай покоряется и днем, когда женщины в поле, нянчит младенца. Стыдно, конечно, — не для мужчины занятие, а все ж хоть какая-то польза.

Вечерами все сидят у очага. Разговоров сейчас всяких разных полон рот. Кто-то слыхал, на соседний аул басмачи налетели. Другой принес весть про войну в Бухаре. Третий судачит, будто собственными глазами видел в Чимбае анжиралов русских — воду, мол, собираются в пустыню вести. Чудные, словом, пришли времена — у каждого в ушах своя быль и небыль, у каждого на уме свое понятие. Дуйсенбай грозится — ненадолго потеха! Айтбая послушать, по-другому выходит: без курдюка и баран что шакал, без думы и голова что курдюк.

Среди всех этих толков Джумагуль словно завороженная ходит. Только об одном день и ночь мечтает — как бы в город еще раз поехать. Про что ни зайдет разговор, о митинге вспомнит, кого ни встретит, о рыжем поведает. Санем втихомолку вздыхает: не сбилась бы дочка с пути. А где он, праведный путь, и сама не знает.

Но разговорами сыт не будешь, и, пока Туребай болеет, все заботы о еде и хозяйстве на женских плечах. Джумагуль промышляет поденкой — помогает соседкам у кого какая нужда, Багдагуль то меной займется — завалящую тюбетейку за кисайку риса отдаст, то побежит за околицу сухую траву для очага собирать.

Вот и сегодня, прихватив веревку и серп, Багдагуль направилась к каналу, где еще прошлый раз приметила густые заросли колючки. Идти туда довольно долго, но зато за какой-нибудь час соберешь здесь такую охапку — только донеси!

Багдагуль огляделась — ни души, выбрала место, где кусты побольше, и принялась за работу. Обвязав веревкой верхушку куста и затянув как следует петлю, она серпом подрезала стебли у самого корня. Затем переходила к другому кусту и все повторяла сначала.

Весеннее солнце пригревало спину. Только плеск волны в полноводном канале да курлыканье неведомой птицы нарушали тишину этого ясного, спокойного дня.

И вдруг Багдагуль почудился шорох. Будто треснула ветка под тяжелой ногой. Вздрогнула. Разогнула спину. Никого.

Вскоре треск повторился. Теперь уже ближе, рядом. Багдагуль насторожилась, раздвинула кусты и в ужасе отпрянула: за кустами кто-то скрывался! Не в силах сдвинуться с места, женщина крикнула, закрыла руками лицо.

— Ну чего раскричалась? Я что, зверь полосатый? — услышала она мужской голос, и голос этот показался ей очень знакомым. Багдагуль боязливо приоткрыла глаза и увидела Турумбета. Вид у него был совсем не устрашающий. Пожалуй, наоборот: добродушно, глуповато щерился, по-видимому, очень довольный произведенным эффектом.

«Чего это он сюда забрался? — лихорадочно соображала Багдагуль, еще не оправившись от испуга. — О Джумагуль говорить? Захотел вернуть обратно? Зачем же здесь? Мог бы дома...»

— Садись, — предложил Турумбет и сам уселся на охапку стеблей, нарезанных Багдагуль. — Подарок принес тебе. На! — и, порывшись в кармане, извлек блестящий браслет и серебряное кольцо с большим красным камнем. — Бери, пока даю.

— Это зачем же? — удивилась женщина. — За что мне такой подарок?

— А ни за что... За красивые глаза.

— Хочешь, чтоб помогла тебе вернуть Джумагуль? Так я и без...

Турумбет перебил:

— На кой она мне!.. Я про нее и думать забыл! Все мои помыслы о тебе...

Волосатые руки с широкими, как лопата, ладонями обхватили шею Багдагуль.

— Ты что, с ума сошел?! — попыталась вырваться женщина. Но Турумбет не отпускал.

— Ты не думай, я никому... Я ведь давно хотел... потому и прогнал Джумагуль... Тебя люблю!.. — горячо шептал он, заведя ее руки за спину. Багдагуль чувствовала на шее тяжелое, прерывистое дыхание. С брезгливым отвращением, с тошнотной гадливостью она отворачивала лицо, изгибалась всем телом, стараясь освободиться. Но Турумбет держал ее крепко. Дрожащей рукой он нашарил под платьем грудь, стиснул так, что женщина вскрикнула.

— Отпусти!

Турумбет закрыл ей рот поцелуем.

— Все будет хорошо, увидишь... И тебе... тебе тоже...

Изловчившись, Багдагуль впилась ему зубами в шею. От острой боли Турумбет дернулся, оттолкнул ее. Не удержавшись на ногах, Багдагуль упала, взглянула на мужчину дикими глазами и тут же вскочила. Лицо Турумбета исказилось в гримасе. Рванувшись вперед, он успел ухватить Багдагуль за подол. Женщина отскочила, оставив в руках у Турумбета кусок синей материи. Он швырнул его в сторону, выпрямился и хищно скрючив пальцы, стал медленно наступать на Багдагуль. Уже не страсть, не похоть — только лютая злоба в его глазах. И, цепенея под этим взглядом, женщина пятилась, пока не уперлась в кустарник. Далыше отступать было некуда. Багдагуль подняла руки, готовая по-кошачьи вцепиться в своего преследователя, напружинилась... В последний момент, когда их разделяли уже три-четыре шага, она увидела серп. Он лежал совсем рядом — рукой дотянуться. Нужно только присесть, схватить за ручку и тогда... Одним движением, стремительным, почти неуловимым, Багдагуль схватила серп и, словно саблю, занесла его над головой Турумбета. Он успел отскочить прежде, чем, рассекая воздух, серп опустился.

— Брось! Так и убить недолго.

— Убью!.. Подлец!

Они долго, неотрывно смотрят друг другу в глаза, будто острым кинжалом пронзают друг друга. Наконец Турумбет не выдерживает, шаткой, расхлябанной походкой не спеша возвращается к охапке хвороста, садится, криво усмехаясь, растирает рукой укус.

— Бешеная... Сколько толкую, жизнь за тебя готов отдать, а ты серпом...

— Хочешь жизнь отдать? Подойди. Попробуй.

— Ну и кусачая же! И как только Туребай тебя терпит?

— Молчал бы уж. Подметок его не стоишь!

— Чего говоришь — подметок? А они у него есть? — Турумбет наклоняется, подбирает браслет, в беспокойстве ощупывает карманы. — Отдай кольцо!

— Возьми, где бросил!

Турумбет недоверчиво смотрит на женщину, опускается на колени, суетливо шарит рукой в траве.

— Не видать...

— Вон, за тобой, — подсказывает Багдагуль, мечтая лишь о том, чтобы он скорее нашел свое кольцо и ушел отсюда.

— Оно... правда, — придерживая кольцо двумя пальцами и поворачивая из стороны в сторону, довольно ухмыляется Турумбет. — Дура ты, вот кто! Хивинский ювелир делал!

Багдагуль молчит.

Турумбет переступил с ноги на ногу, почесал затылок и, чертыхнувшись, пошел вдоль берега канала. Как только он скрылся, Багдагуль схватила веревку, опасливо огляделась и, выбравшись из зарослей, побежала домой.

24

Уж как намаялись женщины в эту весну, и вспоминать страшно! А все ж вспоминают, и каждая про себя мыслит, что лучшей весны еще не было. И не потому так считают, что как-то по-особому ярко светит солнце и земля, будто почка на ветке урюка, набрякла, готовая, кажется, лопнуть от распирающих ее жизненных соков. Есть у женщин другая причина: земля-то нынче не чужая, не байская — своя! А на свою ни рук, ни пота не жалко.

Не жалели. От зари до зари копошились на поле. Привезли удобрения — золу от бурьяна, спаленного на пустыре прошлой осенью, — вспахали, рядки для полива нарезали. Работы по горло — две десятины: одна Туребая, другая — Джумагуль и Санем. Спасибо Айтбаю: добился-таки, чтоб участок им дали...

Отсеялись. Вколотили среди поля высокую жердь, насадили на нее голый козлиный череп — от сглазу, значит, — облегченно вздохнули: теперь и покейфовать бы можно. Но какой там кейф! Каждый день на участок бегают, ходят меж рядков, будто что потеряли, — ждут не дождутся всходов. Видит все это Туребай, понимает женщин, а чем поможет — не работник еще. Совестно. Досада берет. Глядя на жену и Джумагуль, и сам волноваться начинает. Чтоб успокоиться, да и женщин остудить немного, кричит с напускной суровостью:

— Ну, чего вы шастаете туда-сюда?! Придет время — взойдет. Чтоб ни ногой туда больше! Поняли? Не то... — И он демонстрирует сжатый кулак.

Туребай был прав. Когда через несколько дней женщины вышли в поле, перед глазами у них расстилался ровный ярко-зеленый ковер. Джумагуль присела на корточки, ласково коснулась слабого еще, только пробившегося на свет ростка джугары. Она представила себе, в какого исполина он вытянется к осени, какими тяжелыми гроздьями повиснут на нем спелые желтые зерна, и в душе ее шевельнулась знакомая уже материнская нежность.

Но прежде чем вырастет, много забот доставит еще эта джугара аульной бедноте.

На сороковой день после сева дехкане высыпали в поле. На широкой меже, поросшей кустарником, сгрудились седобородые старцы. Идет совет. С достоинством, к которому обязывает их возраст, спокойно и неторопливо обсуждают вопрос о поливе. Сухие пальцы еще раз разминают комок затвердевшей земли, слабый росток переходит из рук в руки. Морщатся лбы. Наконец решение принято: пора!

Несколько джигитов в белых, распахнутых на груди рубахах, в таких же белых штанах, обхвативших темные икры, стремглав бросаются в сторону. Там, за ближним курганом, протекает арык. Сейчас они острыми кетменями раскидают запруду, и мутный глинистый поток хлынет на поля. Дехкане замерли в ожидании...

Сначала послышался крик. Затем на вершине кургана появилась белая фигура джигита. Он панически размахивал руками, указывая куда-то назад, кричал и кричал. Но слов его никто разобрать не мог.

Кто-то сорвался с места и побежал. За ним другой и третий. И вот уже вся разношерстная масса дехкан, вздымая облако пыли, бежит, семенит, ковыляет к кургану. Только невозмутимые старцы еще какое-то время остаются на месте. Потом и они важно шествуют вслед за толпой.

Джумагуль бежит рядом с одноглазым джигитом:

— Что там?..

Джигит не отвечает.

Толпа взбегает на курган и разом замирает — арык сух...

Несколько минут длится тягостное молчание. Потом горным обвалом рушится многоголосый гомон, в котором негодование и воинственный призыв, испуг и недоумение, брань и мольба. В этом шуме и хаосе Джумагуль с трудом улавливает слова джигита в белой рубашке:

— Перепрудил... Дуйсенбаю все можно!.. Наши-то участки в хвосте. Пока зальет свои поля — сгорим!..

Неизвестно откуда появился Айтбай. Старики, что стояли поодаль, окружили его. О чем они там толковали, Джумагуль не слыхала, однако вскоре Айтбай подошел к толпе и крикнул зычно:

— Тише, товарищи!.. Тише! — и поднял руку.

Крики смолкли. Все лица, взбудораженные, разгоряченные, повернулись к Айтбаю.

— Ненасытный вы народ!.. — сказал он спокойно, с едва приметной усмешкой. — Дали вам котел, теперь еще и мяса захотели... Дали вам землю, а вы еще и воды требуете.

Ропот недовольства прокатился по толпе. Айтбай выждал, спросил резко:

— А кто вам дал эту землю? Думаете, баи и ишаны по доброй воле отрезали вам участки от своих полей? Пожалели вас, бедных? Как бы не так!.. Ленин, советская власть дали вам эту землю и сказали: кто работает на земле, тот ей и хозяин! А кто не работает, тот значит, и есть не должен!

— Верно!.. Мудрая власть!.. Гнать Дуйсенбая с этой земли!.. — громкими возгласами откликнулась толпа.

— А кто же это есть советская власть? — направил свой вопрос Айтбай прямо в глаза окруживших его дехкан. Джигиты, женщины, даже убеленные сединами старцы — хранители мудрости поколений — все молчали.

— Вы! Народ! — бросил в толпу Айтбай. — А народ — это великая сила! Как говорится, если всем миром один раз топнуть, горы обрушатся, один раз дунуть, буря подымется... Это если всем миром, а если каждый будет дуть в свой баламан, никакого толку не будет... Это я к чему говорю? Не поддерживали б вы Дуйсенбая, давно б кончился он.

— Кто ж поддерживает Дуйсенбая?! Мы б его своими руками!.. Зачем языком болтаешь? — снова заволновалась толпа.

— А кто ему земли вспахал? Кто засеял?

Дехкане молчали. Только один пристыженный голос объяснил:

— Голод заставит...

— Значит, пошли на поклон?.. У бая не просить — из глотки рвать нужно! — уже сам горячился Айтбай. — Ну, тогда и воды еще попросите. Может, даст? А?

— Зачем просить — сами возьмем! — неожиданно для самой себя крикнула Джумагуль и тут же спряталась за спины передних, испугалась своей смелости.

Но Айтбай уже заметил ее:

— Правильно говорит Джумагуль — перекрыть воду баю! Именем революции!

Последних слов Айтбая дехкане не поняли. Но если революция дает им право пустить воду на свои поля, спасти урожай, а стало быть, самим спастись от голода, значит, хорошие, правильные это слова! Толпа ожила, заколыхалась и, пропустив вперед Айтбая, двинулась вдоль сухого русла арыка. Теперь она не неслась уже бешеной лавиной, не голосила. Шли молча, твердым, решительным шагом.

Невдалеке от перепруды, окруженный несколькими джигитами, гордо восседал на своем породистом жеребце Дуйсенбай. Как полководец жезлом на поле брани, он ручкой нагайки указывал то в одну, то в другую сторону. И тотчас один из джигитов кидался в указанном направлении, чтобы пустить или перекрыть воду.

Странную процессию Дуйсенбай заметил еще издали. Приложил ко лбу ладонь козырьком, присмотрелся, мгновенно переменился в лице. Когда молчаливая толпа проходила мимо, спросил насмешливо:

— Кого хороните?

— Байскую власть, — в тон ему ответил Айтбай.

— Не рано ли?

— Самое время.

Дехкане прошли. Дуйсенбай, белый от гнева, остался на месте. Как заговорили, голодранцы! Эх, будь его воля, исполосовал бы этого Айтбая! И всех остальных тоже!.. Решили хоронить Дуйсенбая... Посмотрим еще, кто кого!..

— Бай-ага! Они там всю воду к себе повернули! — крикнул подбежавший джигит из тех, кто прислуживал Дуйсенбаю.

Не помня себя от злости, Дуйсенбай ударил жеребца и понесся к арыку. В несколько прыжков конь настиг старцев, никак не поспевавших за остальными. Дуйсенбай стеганул одного из них плеткой и, не оглядываясь, помчался дальше.

Конь врезался в людскую массу на полном скаку. Орудуя камчой, словно саблей, Дуйсенбай рассыпал удары во все стороны. По спинам, по вздетым рукам, по лицам. Из лощины с лопатами и кетменями наперевес бежали на подмогу Дуйсенбаю верные ему джигиты.

Кто-то, кажется Айтбай, схватил коня за узду. Чьи-то сильные руки вырвали Дуйсенбая из седла. Все завертелось, поплыло в глазах. Последнее, что он видел, — грязный сапог.

Любовное свидание с Багдагуль в кустарнике на берегу Кегейли не принесло Турумбету желанного удовлетворения. Дурные воспоминания впились в его душу, будто колючки, которыми он весь искололся в порыве страсти. Уже несколько дней, подавленный и угнетенный, он безвылазно сидел в юрте. Для скверного настроения у него были свои причины. Во-первых, план мести Туребаю, так хитро придуманный Дуйсенбаем, сорвался окончательно. Правда, после разговора с Туребаем и его женой Турумбет не очень ясно представлял себе, за что и почему он должен мстить. Но если Дуйсенбай настаивает, да притом предлагает еще такой приятный способ мести — зачем отказываться?.. Во-вторых — и это чувство, пожалуй, досаждало сейчас Турумбету больше других — его мужское самолюбие было уязвлено. Подумать только — прогнала, как пса шелудивого, как старика какого-нибудь немощного! И кого?!

От этих тяжких переживаний Турумбет спасался мыслью, что, в общем, не очень-то и хотелось. Однако главное утешение находил он в собственном кармане, где в моменты самых острых терзаний нащупывал рукой браслет и кольцо работы хивинского ювелира. Располагая такими сокровищами, Турумбет мог спокойно рассчитывать теперь на ласки самых надменных красавиц, которые уж наверняка получше этой пучеглазой Багдагуль. Он даже пробовал рисовать в своем воображении их скрытые прелести, гибкий стан, румяные лица. Но вместо луноликих красавиц перед глазами почему-то все время возникала обрюзглая физиономия Дуйсенбая. Осклабившись прогнившими зубами, она со старческим сладострастием выпытывала: «Ну как? Насытился? Ну, не таи, расскажи, как было...»

Турумбет не сомневался, что именно этими словами встретит его Дуйсенбай, и потому вот уж который день никак не решался к нему идти. Что ему скажешь? Что не сумел совладать с женщиной и кровная месть не состоялась? Позором заклеймит, на всю жизнь посмешищем сделает. Но и это бы еще полбеды — браслет и кольцо работы хивинского ювелира отберет ведь, скряга! А расставаться с ними Турумбету ох как не хочется!.. Можно, конечно, соврать — пусть проверит! Но, если подумать, тоже опасно: пустит слух Дуйсенбай, дойдет до ушей Туребая, неприятный разговор получиться может. Нет, самого Туребая он не боится — какая в нем сила, в больном да заморенном! Боится дружков Туребая, много их у него, и Айтбай первый...

Никак не размотает Турумбет этот клубок. И так плохо, и этак нехорошо. Что тут придумаешь?

Нелегкие размышления Турумбета прервал панический крик Гульбике. Она ворвалась в юрту, как ветер, на лице ее ужас:

— Ой-ой-ой, сынок, беги быстрее! Там покровителя твоего убивают!

— Кто? — подскочил Турумбет.

— Айтбай со своими голодранцами!

Турумбет подался к двери, но в последний момент вспомнил, что не знает, куда бежать.

— Где?

— Только сейчас домой понесли. Весь в крови. Ну прямо баран освежеванный!

Мать, конечно, как всегда, переборщила. Когда Турумбет влетел в юрту, Дуйсенбай лежал на кошме, укрытый ватным одеялом. Под глазом, правда, красовался изрядный синяк, голова перевязана, но следов крови на лице нет.

Увидев Турумбета, Дуйсенбай повернулся на бок, закряхтел:

— Ну, садись.

— Да вы... как же это?.. Мать прибежала, кричит, убивают! — не в меру волновался, чуть не рыдал Турумбет.

Дуйсенбай поморщился — не то от боли, не то от прискорбной мысли, что приходится говорить о вещах, которыми почитания у приспешника не завоюешь. Хорошо понимая это, он сознательно скомкал свой рассказ и преподнес всю историю в несколько искаженном виде. Во всяком случае, пока Турумбет слушал, у него не раз возникал вопрос, почему голова перевязана у бая, а не у его поверженных противников.

Когда Дуйсенбай закончил, Турумбет придал своему лицу самый грозный вид и воскликнул воинственно:

— Жаль, меня не было! Я бы их!.. Сволочи!

— Нет, нет, это хорошо, что тебя там не было. Ввязался бы в драку. Лишние подозрения.

— Какие подозрения? — удивленно поднял брови Турумбет.

Дуйсенбай замялся:

— Ах, не хотел тебя волновать — придется... Донесли мне верные люди, будто в нашем ауле ищут следы тех, кто убил джигитов, ехавших на учебу. Помнишь?.. Ну так вот, расследует это дело...

— Кто? — не вытерпел Турумбет.

— Точно не знаю, но слышал... А ты никому не расскажешь?

— Клянусь! Да говорите ж!

— Айтбай.

По спине Турумбета побежал холодный пот. Красные узоры на ковре показались кровавым сгустком. Лицо побледнело и вытянулось.

Дуйсенбай пристально поглядел на него, затем отвернулся и горестно вздохнул.

25

Мысль о городе не оставляла Джумагуль. Каждый вечер, засыпая, она придумывала десятки причин для того, чтобы взять лошадь и поехать в Чимбай. Каждое утро она с огорчением признавала, что ни одна из этих десятков причин не годится. Оставалась последняя — в тугаи за дровами. Однако здесь перед Джумагуль возникали непреодолимые препятствия. Прежде всего, одна в лес не поедешь — страшно. Мало ли с каким зверем в лесу встретишься! Но главное даже не в том. Главное, что рубка леса в эту пору года запрещена, и, если встретишься с лесничим, добра не жди... Уже при одном упоминании о лесничем — «бажбане», которым ее пугали в детстве, Джумагуль трепетала, как лист на ветру. Однажды, много лет назад, она видала «бажбана» — жуткое существо с совершенно заросшим черным лицом. Он приезжал тогда к Кутымбаю, и по тому, как суетился и заискивал перед гостем всемогущий хозяин аула, девочка догадалась, что и сам Кутымбай боится лесного царя.

И все-таки желание попасть в город перебороло даже суеверный страх перед «бажбаном». Как-то вечером, когда обе семьи сидели вокруг очага и озабоченно размышляли над своими хозяйственными нуждами, Джумагуль предложила:

— Ехать за дровами нужно. Другого выхода нет — пропадем.

— Одна, пожалуй, не справишься, — подтвердил Туребай то, в чем Джумагуль и сама не сомневалась. Но в глубине души она робко рассчитывала на помощь Багдагуль. И та не обманула ее ожиданий:

— Одна, конечно, не справится, а если мы вдвоем...

Последнее слово оставалось за мужчиной. Не желая принимать опрометчивых решений, Туребай сказал:

— Подумаем до утра. Утром виднее...

Всю ночь томилась Джумагуль. Уснула только на рассвете. А через час ее разбудила жена Туребая:

— Едем!

Дорогой Багдагуль молчала, пугливо всматривалась в каждый куст. Наконец не выдержала, спросила:

— А что если лесничий? Что тогда?

Чтобы успокоить подругу, Джумагуль сказала:

— Бог сохранит.

Но бог не сохранил.

Когда они уже выезжали из лесу с арбой, полной дров, из-за деревьев появились два всадника. Сердце у Джумагуль похолодело. Она узнала обоих. Это был «бажбан», тот самый лесной царь, которого видала она в страшных детских снах, а с ним не менее страшный для нее усатый Таджим.

Лесничий конем перегородил дорогу, замахнулся плеткой:

— Эй вы, воровки проклятые! Ну-ка, сгружайте дрова! Побыстрей!

Багдагуль залепетала что-то невнятно-жалобное, молитвенно сложила руки. Джумагуль вышла вперед, готовая встретить смерть стоя, с открытыми глазами. Вероятно, в поведении женщин было что-то очень забавное, потому что оба всадника весело расхохотались.

Только подъехав поближе и внимательно приглядевшись, Таджим узнал Джумагуль. Узнал и тотчас отвернулся.

— Оставь ты их, — произнес он с брезгливой гримасой. — Есть дела поважней.

Женщины расслышали эти слова, и надежда солнечным зайчиком запрыгала в их обомлевших сердцах.

— О почтенные братья, сжальтесь над нами! У меня больной муж, — причитала Багдагуль.

— Будьте милостивы, не задерживайте нас. Аллах наградит вас за сострадание к кормящей матери! — вторила ей Джумагуль.

— Простите для первого раза!

— Ну что, простим, коль обещают не ездить больше в лес? — обратился «бажбан» к усатому. — Или взять с них залог: по уху у каждой? А? Как думаешь, Таджим?

— Давай хоть оба, но побыстрей.

Женщины испуганно схватились за уши, и это снова развеселило лесничего:

— Ладно. Поносите пока. А поймаю еще раз — отрежу.

— Топор отбери у них, — посоветовал Таджим, и лесничий властно потребовал:

— Давайте!

Багдагуль безропотно подчинилась.

Когда, возвратившись домой, они во всех подробностях рассказали о своих злоключениях Туребаю, тот снисходительно усмехнулся:

— Выходит, за один топор два уха выменяли? Добрый торг! — сказал и вернулся в кибитку, где сидел Айтбай. Они о чем-то долго разговаривали, плотно прикрыв дверь. Подавая чай, Багдагуль расслышала только несколько слов: «...во всех аулах... Новая власть... через комбеды... объединиться... мы сами... За нас никто...»

Уже под вечер Айтбай вышел на улицу. Подождал, пока провожавший его Туребай вернется в кибитку, тихо постучался в дверь лачуги:

— Джумагуль!..

Уставшая от дневных трудов и волнений, Джумагуль отдыхала. Поднялась, накинула на голову платок, вышла на улицу.

— Прости, побеспокоил. Спала?

— Нет. Так лежала.

— Хотел попросить тебя...

Джумагуль догадывалась, о чем будет просить Айтбай. В последнее время, сама того не желая, она стала посредником между влюбленными. Она знала теперь все их тайны и деревенеющим языком передавала от одного другому нежные признания и обнадеживающие приветы. Благо, ей не приходилось подыскивать каких-то предлогов для того, чтобы встретиться и поговорить с Турдыгуль: платье, которое вот уже несколько недель никак не сошьет Танирберген, — лучший предлог для посещений дома портного.

«Хотел попросить тебя...» Вначале эти слова больно задевали Джумагуль: зачем он говорит это ей? Почему ее выбрал поверенной своих сердечных тайн? Неужели перед ней уже можно без тени смущения открываться в таком, что стыдливо скрывают? Разве она не женщина?!..

Это было вначале. Потом Джумагуль свыклась, и чувствуя, что отказать Айтбаю не может, не в силах, покорно выслушивала признания, адресованные другой, и выполняла поручения, втайне коробившие женское самолюбие.

— Хотел попросить тебя...

— О чем?

— Ты передай ей, пожалуйста, — в среду. Как стемнеет, пусть выйдет к каналу... с вещами.

— Ладно.

Она взглянула на Айтбая и женским чутьем угадала, какою он томится неутолимой жаждой говорить о Турдыгуль, спрашивать о ней, наконец, просто слышать и произносить ее имя, — смешная слабость всех влюбленных. Сейчас Джумагуль достаточно хоть как-то, хоть самым смутным намеком проявить готовность к такому разговору, и Айтбая уже не унять. Но ей не нужна эта исповедь. Всем существом Джумагуль противилась ей.

— Ладно, я передам, — произнесла она холодно, тоном, не располагающим собеседника к откровенности, и повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — остановил ее Айтбай. — Какая-то ты сегодня...

— Устала.

— Туребай сказал, в город собираешься завтра...

— Собираюсь...

— Дело есть у меня там одно. Не поможешь?

— Какое?

Айтбай заговорил тише:

— Нужно женщину там одну найти — Иванова фамилия. Запомнишь?.. Спросишь Окрисполком, все покажут. Она в Окрисполкоме должна быть, из Турткуля приехала женщина вербовать на учебу.

— Иванова... Окрисполком... — повторила Джумагуль, чтобы тверже запомнить. — Так.

— Скажешь, ждут, мол, ее в Мангите. Здесь тоже найдутся. Ясно?

— Все передам, не волнуйся, — живо откликнулась Джумагуль.

— И вот что еще, — снова замялся Айтбай. — Девушка, о которой ей говорил, в среду ночью приедет. Пусть встретит получше... А я, передашь, не смогу — родителей не с кем оставить.

— Турдыгуль?

Айтбай кивнул.

— Она? На учебу?.. А ты?

— Я останусь в ауле.

— Разлучаетесь, значит? А я думала... Надолго?

— Не знаю, — грустно промолвил Айтбай. — Наверно.

Что-то растаяло в груди Джумагуль. Была ли это жалость к влюбленным, которые, не встретившись еще, уже расстаются, или вспыхнувшая вдруг далекая, неясная надежда — этого Джумагуль не знала и сама. Но ей внезапно захотелось сделать для Айтбая что-то доброе, ободрить, поддержать.

— Я сделаю все, как ты говоришь. Найду Иванову... Может, тебе что еще?

— Сходи к Турдыгуль.

— Хорошо, хорошо, — торопливо соглашалась женщина. — Ты хочешь сегодня?

— А сможешь?

— Отчего же? Конечно. Сейчас.

Беседа с портным была очень короткой:

— Платье? Приходи-ка во вторник. Будет готово... А? Я ж говорю — во вторник! — Видом же своим Танирберген говорил другое: «Ох, и надоела ты мне со своим платьем! Ходит, спрашивает. Будто всей работы только платье ее и есть!..»

Конечно, деньги за платье были давно получены, а портной в таких случаях ну никак уже не мог испытывать к заказчику ни малейшего уважения.

— Во вторник я уже приходила.

— Значит, в субботу!

— И в субботу была.

— Ну, не придумаю же я для тебя специального восьмого дня недели!

Турдыгуль уже стояла за порогом отцовской юрты.

— Ты говорила с ним? Что он сказал? — забыв о всякой осторожности, спросила она, как только увидела Джумагуль.

Женщина отвела ее в сторону:

— В среду, как только стемнеет.

— Где?

— К каналу пойдешь.

— В среду... А сегодня что?

Джумагуль добралась до Чимбая в полдень. На этот раз пришлось постоять на базаре, прежде чем нашелся охотник на ее дрова. Покупатель оказался ворчливым, придирчивым и долго заставлял Джумагуль складывать и перетаскивать дрова с места на место. Наконец, дважды пересчитав полученные деньги, Джумагуль взобралась на арбу и почувствовала себя свободной. Теперь можно было разыскивать загадочный Окрисполком, а в нем столь же загадочную женщину по фамилии Иванова.

Что такое Окрисполком и где он находится, Джумагуль не представляла, а спрашивать у прохожих стеснялась. Решила поехать на площадь, где в прошлый раз слушала митинг, а там уже будет видно.

Впрочем, ее решение ехать на площадь было вызвано не только желанием поскорее разыскать Иванову. По наивности своей Джумагуль полагала, что митинг устраивают там каждый базарный день, а увидеть вновь бушующее людское море, услышать слова о женском достоинстве и равноправии ей очень хотелось.

Площадь была пуста и безмолвна. На этот раз она не показалась Джумагуль такой уж большой. Приземистые одноэтажные дома сжимали ее со всех сторон. Подслеповатые окна смотрели уныло и тускло. Из подворотни с целым выводком желтых цыплят вынырнула крикливая квочка. Какая-то женщина, накинув на голову плюшевый жакет, торопко шла по площади, пугливо прижимаясь к заборам и стенам домов.

В первую минуту Джумагуль подумала даже, что ошиблась, не туда заехала. Но нет, те же крыши, то же деревянное крыльцо, у которого в прошлый раз она застряла с арбой. Чувство было такое, будто ее обманули, растравили красивыми обещаниями, а пришла — ничего. Разочарованная и огорченная, она тронула лошадь, и арба, разворачиваясь, жалобно заскрипела.

На ступеньках крыльца появился джигит. В белой рубашке, перепоясанный белым шелковым шнуром с бахромой на концах, курносый, узколицый — где-то Джумагуль уже видела его. Джигит тоже приметил женщину, глядел на нее, напрягая память. И вдруг воскликнул, обрадованный и удивленный:

— Джумагуль?.. Это ты?.. Спускайся на землю!.. Я Нурлыбай. Помнишь? Ну, внук Анар-аналык...

Только теперь Джумагуль узнала вихрастого сонливого парня. Но как он переменился! Совсем большой. Взрослый. А как одет!..

— Откуда ты такой?

— Из Турткуля приехал. Там теперь живу.

— В Турткуле... Что ж ты там делаешь?

— Работаю. Переводчик я. У Ивановой. Слыхала про такую?

Джумагуль всплеснула руками.

— Послушай, да тебя сам бог послал! Мне нужно поговорить с твоей Ивановой.

— Это можно... Ну, а ты как живешь?

— Потом, потом. Ты отведи меня к этой женщине.

— Пойдем, — Нурлыбай распахнул перед нею дверь, пропустил в темный узкий коридор. По обе стороны коридора тянулись двери, из-за которых доносились голоса — то громкие и сердитые, то тихие, просительные.

Джумагуль растерялась.

— Чего ж ты застряла? Идем! — потянул ее за рукав Нурлыбай.

За фанерной перегородкой, отделявшей угол большой комнаты, Ивановой не оказалось.

— Вышла. Скоро придет, — объяснил мужчина в стеганой фуфайке, к которому обратился Нурлыбай.

Поворачивая голову во все стороны, Джумагуль разглядывала странную обстановку этой комнаты. Столы и стулья загромоздили ее настолько, что посетители могли передвигаться между ними лишь гуськом, а разминуться здесь так было просто невозможно — как двум арбам на узких улочках Чимбая... Джумагуль улыбнулась этому мелькнувшему в уме сравнению и тут же всполошилась: арба! Ее арба! А вдруг угонят?.. Ни слова не сказав, она вскочила, бросилась к двери и скрылась раньше, чем Нурлыбай успел открыть рот. Через минуту вернулась успокоенная:

— Привязала.

— Что? — никак еще не мог сообразить Нурлыбай.

— Кобыла ж у меня там. Украсть могут.

— А-а... Ну, рассказывай, что у тебя.

Но рассказывать Джумагуль не хотелось, да и о чем говорить? О счастливом замужестве, о побоях и издевательствах, о том, как ногтями царапала лед, чтобы спастись от этого счастья? Нет, пускай уж лучше говорит Нурлыбай. Она забросала его десятком вопросов, и Нурлыбай отвечал.

Бабка его, Анар-аналык, умерла в тот же год, когда Джумагуль уехала из аула. Несколько месяцев сирота скитался по чужим юртам, потом пристал к отряду красноармейцев, преследовавших басмачей. Много дорог прошел он с отрядом по зыбучим пескам и топким плавням, через высокие горы и вымершие кишлаки. Когда подходили к Турткулю, Нурлыбай заболел. Оставили его под присмотром русской женщины, Ивановой. С тех пор он и живет у нее, помогает в работе, переводчиком при ней состоит.

Много еще новостей услыхала Джумагуль от своего земляка — о старых знакомых, о бывших подругах, об ауле, где прошло ее детство.

Женщина в черной кожанке, перехваченной в талии поясом, в черном платье до колен, красной косынке, из-под которой выбивались коротко остриженные каштановые волосы, появилась за перегородкой внезапно — будто ветер ворвался. Резкие, решительные движения, быстрый взгляд, твердая походка — все это было для Джумагуль в диковинку: не приходилось еще видать таких женщин.

— Марфа Семеновна, это к вам, — сказал Нурлыбай, и Джумагуль догадалась, что перед ней Иванова.

— Здравствуй! — крепко, по-мужски стиснула руку Джумагуль Марфа Семеновна. — Что у тебя? Выкладывай!

Оробевшая Джумагуль не знала, с чего начать.

— Она из аула приехала, — пришел ей на помощь джигит.

— Айтбай послал меня к вам.

— Айтбай? Из какого аула? — Голос у Ивановой был звонкий, отрывистый, и чем громче говорила она, тем тише становилась речь Джумагуль.

— Из Мангита... на Кегейлинском канале.

— А-а, — вспомнила Иванова. — Поджарый такой, да?.. Ну, говори!

— Велел передать, ждут вас в ауле...

Видимо, познания Ивановой в каракалпакском языке были исчерпаны. Она повернулась к Нурлыбаю, спросила:

— Что она говорит?

— Айтбай велел передать, что в ауле вас ждут, — перевел Нурлыбай.

— Хорошо. Скоро приедем. Пусть поработает пока сам.

Нурлыбай перевел слова Ивановой на каракалпакский язык. Джумагуль согласно кивнула, хотя ровным счетом ничего не поняла.

— Есть у нее что-то еще? — снова спросила Марфа Семеновна.

Джумагуль выслушала перевод, произнесла едва слышно:

— В среду ночью, сказал, Турдыгуль привезут. Чтоб встретили.

Иванова поняла без переводчика:

— Пусть не волнуется — встретим... Ну, а ты на учебу не хочешь?

Нурлыбай перевел, но Джумагуль уже будто не слышала: глаза забегали, губы беззвучно зашевелились, прут, которым она подгоняла кобылу, нервно запрыгал в руках.

— Партия поставила перед нами задачу в ближайшие несколько лет полностью ликвидировать неграмотность среди трудового народа, — говорила Иванова словно с трибуны. — Это нужно прежде всего тебе самой! Потому что ты теперь хозяин страны, а чтобы управлять страной, нужно многое знать. Поняла?

Вместо ответа Джумагуль сорвалась с места, выскользнула за дверь.

— Что это с ней? — оторопела Марфа Семеновна.

— Кобыла... Боится, украдут, — объяснил Нурлыбай.

— Кобыла — это тоже важно. Без кобылы далеко не уедешь.

В широком окне, выходившем на улицу, появилась лошадиная морда. Глянула в комнату, трубно заржала, потерлась о раму.

— Ну, эту, кажется, мы сагитировали, — рассмеялся Нурлыбай. — Готова ехать, куда прикажешь.

Джумагуль протиснулась между столами, зашла за фанерную перегородку, рукавом вытерла пот.

— Так что, поедешь заниматься? — положила ей руку на плечо Марфа Семеновна.

— Не знаю... А дочку куда?

— В ясли определим.

Джумагуль посмотрела на джигита вопросительно:

— Ясли — это что?

Нурлыбай объяснил.

— В общем... не могу я так сразу, — честно призналась Джумагуль. — Подумать хочу, с матерью посоветоваться...

— Совет — дело доброе, только и свою голову без дела оставлять не нужно. А рассказать — рассказывай, всем женщинам в ауле рассказать можешь!

— Ладно, — согласилась Джумагуль и спиной попыталась незаметно вытеснить из окна лошадиную морду. Кобыле, видно, это не понравилось. Сильным взмахом головы она оттолкнула Джумагуль так, что та в одно мгновенье оказалась в объятиях Нурлыбая.

— Ну, зачем же?.. — растерялся парень, не зная, как поступить. А Джумагуль смутилась, покраснела до самых ушей и выбежала из комнаты.

— Давно знакомы? — лукаво усмехнулась Иванова.

— Из одного аула.

— А-а...

Уж как досталось на обратном пути туребаевой кляче, знают только ее запавшие бока. Так осрамить человека! В такое дурацкое положение поставить! Джумагуль чуть не плакала. Теперь уж, конечно, ни на какую учебу она не поедет, на глаза им не покажется больше!.. В таком удрученном настроении, злая и несчастная, проехала Джумагуль до самого Мангита. А когда из-за высокого холма выглянули навстречу огоньки вечернего аула, ее одолел безудержный смех. Все случившееся прошло перед нею опять, но теперь уже в другом, комическом свете. И Джумагуль хохотала — вытирая слезы, хватаясь за живот.

У кибитки ее встречала Санем. Джумагуль соскочила с арбы, озорно обхватила материнские плечи и вдруг увидела, как по сморщенному лицу катятся крупные слезы.

— Мама...

— Беда пришла, дочка, большая беда... Айтбая убили...

— Кто?!

— Не знаю... Топором зарубили...

Джумагуль почувствовала, как тяжелый топор опустился ей на голову. Пошатнулась, ступила назад, конвульсивным движением пальцев ухватилась за спицу арбы.

— Топором Туребая...

Последних слов Санем Джумагуль уже не слыхала.

26

Убийство Айтбая взбудоражило весь аул. Только и разговоров что об Айтбае, его больных стариках, о топоре Туребая, странным образом оказавшемся в руках убийцы. Самого Туребая никто не винил. Только Дуйсенбай временами как-то двусмысленно намекал на то, что топор без хозяина головы не сечет. Из уст в уста кочевал пугливый слух, будто в окрестностях аула, в густых камышах, затаились те самые всадники, что в прошлый раз искали Айтбая. Кто-то их видел, возвращаясь из города, кому-то мерещились ружейные выстрелы. Всеведущие старухи с таинственным видом шептались о том, что Айтбая убили пришлые люди, подосланные ишаном из Джанабазара. Самое простое и ясное объяснение было у муллы Мамбета — аллах покарал за кощунственные речи.

В час похорон Джумагуль сидела в полутемной юрте вместе с дочерью портного. Женщины, они не могли присутствовать при захоронении, дабы взглядом или вздохом своим не осквернить великого таинства переселения души. Уткнувшись лицом в колени Джумагуль, девушка билась в судорожных рыданиях. Джумагуль гладила ее волосы, спину, руки, сидела молчаливая, с сухими глазами, неподвижным, окаменевшим лицом. Чем ей было утешить девушку? Где найти слова, что можно противопоставить безысходному трагизму смерти? Не было таких слов у женщины — ни для Турдыгуль, ни для самой себя.

В сумерки Джумагуль вернулась домой. Свалилась на кошму, прижала к груди Айкыз. Лежала в темноте с широко открытыми глазами.

За что убили Айтбая? Нет, джанабазарский ишан здесь ни при чем! Не ревность вложила топор в руку убийцы. Айтбаю мстили за другое — за землю, отобранную у бая и отданную беднякам, за воду, без которой земля мертва и которую Дуйсенбай присвоил себе как право даровать или отнимать у людей жизнь. Айтбаю мстили за те слова о революции и новой власти, которыми он всколыхнул людские души!..

Всю ночь не давали уснуть Джумагуль тяжелые мысли, тоскливые воспоминания. Что-то оборвалось, ушло из ее жизни. Оставались пустота и горечь. Она подумала о Турдыгуль, которой уже не дождаться обещанной среды, не вырваться из цепких лап джанабазарского ишана, и, неизвестно почему, почувствовала вдруг, что со смертью Айтбая вся ответственность за судьбу этой девушки легла на нее. Джумагуль не пыталась разобраться, откуда это сознание и чем оно вызвано. Но с каждый часом все больше ощущала себя обязанной Турдыгуль...

«Да что это я? — печально усмехнулась своей странной фантазии Джумагуль. — Дай бог со своими бедами справиться, не то что других спасать...»

И все же утром она встала с твердой решимостью действовать.

...Во дворе хрипло заржала кобыла. Джумагуль вышла, увидала Туребая, закладывавшего арбу.

— В город поеду, к судье. Пусть разберется.

— Про топор расскажи. Все, как было, — подсказала Джумагуль.

— Рассказать-то расскажу. Поверят ли?

Джумагуль с трудом дождалась часа, когда женщины обычно идут за водой. Перекинула через плечо веревку, привязанную к горлянке, привычной тропой направилась к каналу.

На берегу никого еще не было. Джумагуль поставила горлянку и, взойдя на возвышенность, посмотрела в сторону селения. Она не ошиблась: одна за другой из юрт и домов, лачуг и саклей выходили женщины с горлянками. Вон появилась Бибигуль, вон соседка Айтбая, а за ней кто-то еще — издали не разглядеть. Вытянувшись цепочкой, женщины приближались к каналу. Последней, тяжело переставляя ноги, шла Турдыгуль. Болыше месяца Танирберген не выпускал свою дочь из дому. Сегодня выпустил — Айтбая нет, значит, и бояться больше нечего.

Джумагуль спустилась к воде и, принимая из рук подошедших горлянки, быстро наполняла их и подавала наверх, успевая при этом перекинуться с соседками одной-двумя фразами.

Женщины не расходились: трагическое событие вчерашнего дня еще было у всех на уме и давало богатую пищу для разговоров, предположений, пересудов.

Наполнив последнюю горлянку, Джумагуль поднялась на прибрежную кручу, где, сбившись в круг, тараторили женщины. Прислушалась. Выбрала подходящий момент, незаметно вмешалась в беседу. Сначала ее голос звучал спокойно и буднично — так говорила Джумагуль всегда. Затем что-то прорвалось из сердца, и в интонациях, жестах, в глазах ее появилась горячая страсть, и гнев, и решимость. Все передуманное за ночь, всю боль, копившуюся годами, вложила Джумагуль в эту первую в своей жизни речь. Она говорила о беспросветном мраке и мертвящей бессмысленности существования, которое от рождения до смерти по принуждению влачат все женщины рода мангит. Впервые в жизни она посмела открыто, привселюдно рассказать о самой себе — об отце, выгнавшем ее на улицу, о муже, вся любовь которого в кулаках, о свекрови, для которой невестка — лишь немая рабыня. Гнев и тоска душили Джумагуль. Неприметно для себя она повторяла слова Айтбая, заимствовала жест и фразу Ивановой, копировала чимбайского оратора.

— Женщина, она тоже человек! Это мужчины для собственной выгоды придумали сказку о нашем коротком уме, заперли нас в юрте, как в темном зиндане. Но такое время прошло! Новая власть сделает женщину равноправной. Я сама слыхала про это на митинге в городе. Это сказал Ленин! — Она еще ничего почти не знала о Ленине, но каким-то чутьем угадала, что нет убедительней слова для доказательства своей правоты.

Женщины слушали молча. Одни — доверчиво, другие — со скептической усмешкой, третьи — со страхом и негодованием. А Джумагуль говорила:

— Новая власть, слыхала я в городе, большой хозяйкой сделает женщину. Даже целым аулом будем теперь управлять! А как управлять, если, кроме своего очага, ничего не знаешь? Для того и хотят нас послать на учебу.

— Аулом управлять захотела! Сначала собственным хозяйством обзаведись, — недовольно бросила реплику старуха в черном халате.

Но Джумагуль не ответила, не взглянула даже в ее сторону.

— Новая власть за справедливость борется. За то, чтоб землю — беднякам, богатство — всем поровну, женщина — одинаковые права! Вот за что стоял Айтбай-большевой! Теперь каждый поймет, кто его убил.

— Правильно говорит!

— Аллах еще покарает ее за эти слова!

— Услышал бы мой муж... — заговорили женщины, когда Джумагуль смолкла.

— Сказки! — рассмеялась румяная упитанная девушка с серебряным арабеком в носу и, взяв горлянку, не спеша отправилась в аул. За ней потянулись другие.

Возвращались с канала небольшими группками — по двое, по трое. Кто-то потешался над пламенной речью брошенной жены Турумбета. Другие переговаривались между собой, тихо, чтоб никто не подслушал. Третьи шли молча, задумавшись.

Замыкали цепочку Джумагуль и дочь Танирбергена.

— Не так я все... — досадовала Джумагуль. — Вот чувствую, а сказать не умею.

Турдыгуль не ответила. Погруженная в себя, будто и не слышала, о чем говорят, и такое безразличие ко всему, такая безвольная покорность были в ее лице, что Джумагуль испугалась.

— Послезавтра среда. Выйдешь, как договорились.

— Зачем? — равнодушно спросила Турдыгуль.

— Я буду ждать тебя... В город отвезу.

Девушка отрицательно покачала головой:

— Теперь уже не нужно... Что мне там делать?

— Учиться будешь! — настаивала Джумагуль. — Так ведь думал Айтбай?

— Айтбая больше нет...

— Что ж ты будешь делать?

— Не знаю... Может, умру... А может, замуж выйду... за ишана... Как родители скажут...

Джумагуль ужаснулась. Собрав всю волю, старалась растормошить девушку, вызвать в ней какие-то чувства, пусть даже боль. Но усилия были напрасны — девушка оставалась глухой к словам, нечувствительной к боли.

На углу, где дороги их расходились, Турдыгуль не остановилась — пошла к своей юрте вялым, неверным шагом.

— Подожди! — попробовала еще задержать ее Джумагуль, но девушка не оглянулась.

Весь день Джумагуль не находила себе места. То выйдет на улицу посмотреть, не едет ли Туребай, то бросится плашмя на кошму, обхватит руками голову. Когда солнце уже сползло к горизонту, встала, заправила под косынку раскосматившиеся волосы, ушла, ничего не сказав Санем.

Сколько времени живет Джумагуль в Мангите, а по этой дороге ходить не доводилось. За околицей свернула налево и в голой степи, открывшейся взгляду, увидела серые оползшие холмики. Подошла. Осторожно ступая, двинулась меж могил. Искала глазами свежую... Вот. Невысокий холмик. Ни цветка, ни травинки. Старый булыжник. Мертвая тишина...

Кладбище человеческих судеб. Сколько горячих страстей, прекрасных надежд, высоких стремлений здесь захоронено!.. А может, не так, и зарыта под холмиком другая судьба — день за днем, как песчинка к песчинке, засыпавшая человека заботами об очаге, волнениями, как бы вечером уйти от побоев, несбыточными мечтами о целых сапогах и добром человеческом слове?.. Но могилы безмолвствуют. Могилы свято хранят великую тайну, известную только мертвым. Не для того ли так глубоко зарывают покойников в землю, чтоб не могли они тревожить живых жутким рассказом о том, что жизнь зачастую бессмысленней смерти, а смерть порою бывает исполнена огромного смысла?! Нет, не всегда безмолвствуют могильные холмики! Они молчаливы, когда укрывают навечно тех, кто при жизни безмолвствовал, кто за собой не оставил ни слова, ни дела. Но могилы взывают, кричат, пробуждают живых, когда захоронены в них те, кто страдал за людей, мечтал и боролся за лучшую жизнь...

Долго в глубокой задумчивости стояла Джумагуль над свежей могилой. Сменяя друг друга, проходили пред ней воспоминания, окрасившиеся теперь новым цветом, новым смыслом. В ушах звучали слова Айтбая, сказанные вчера и в прошлом году, случайные и те, что оставили в душе глубокий, неизгладимый след. Она прощалась с Айтбаем...

В вечерней мгле Джумагуль возвращалась домой. Полосы тусклого света лежали под открытыми дверями юрт. Лениво выла собака. Временами сквозь тучи проглядывала полная луна, и тогда тени деревьев под ногами Джумагуль оживали, начинали шевелиться.

Темная мужская фигура возникла перед Джумагуль неожиданно. Женщина пугливо отпрянула, втянула голову в плечи, усилием воли заставила себя продолжить путь.

— Забыла уже? Не узнаешь?.. — остановил ее голос, в котором клокотала злоба.

Не забыла. Этого голоса ей не забыть никогда. Турумбет.

Джумагуль подняла голову, взглянула на мужа. Давно не видела. Несколько раз, проходя по аулу, замечала вдали его могучую, долговязую фигуру, но сразу отводила глаза. Сейчас отводить глаза некуда.

Она ждала этой встречи, понимала — не миновать, раньше или позже придется столкнуться лицом к лицу. Однако всякий раз гнала от себя эти мысли, молила бога об отсрочке.

Срок пришел. На темной улице, без свидетелей, молча стояли они друг против друга. Совершенно чужие. Словно не было месяцев, прожитых вместе, ни долгих сидений у семейного очага, ни сладостных и терпких ночных прикосновений — ничего. Только страх, только лютую ненависть испытывала сейчас Джумагуль.

— Пойдем! — властно взял ее за руку Турумбет.

— Куда?

— Домой.

Джумагуль вырвала руку, мотнула головой:

— Я твой муж. Как прикажу, так и будет!

— Нет!

— Нет? — и страшный удар обрушился на женщину. Она отлетела к изгороди, закричала отчаянно, исступленно. Из юрт выбежали люди. Турумбет пригнул голову, зверем метнулся в кусты.

Вторую ночь подряд не спала Джумагуль. Смерть Айтбая, разговор с Турдыгуль, встреча с мужем — все это так подействовало на женщину, что, только смыкала веки, в голове начинали роиться кошмары. Джумагуль подымалась, зажигала коптилку, пила холодную воду и, немного успокоившись, ложилась опять. Но стоило закрыть глаза, и кошмары появлялись вновь.

Уже далеко за полночь Джумагуль показалось, будто возле лачуги кто-то ходит. Прислушалась, осторожно подкралась к двери. И вдруг мороз пробежал по коже — за дверью кто-то стоял. Сначала Джумагуль догадалась об этом по хриплому, тяжелому дыханию. Затем увидела, как дернулась щеколда, — видно, снаружи нажали на дверь.

Кто это был? Турумбет, жаждавший мести? Или тот, неизвестный, кто убил Айтбая?.. «А Турумбет и тот неизвестный не одно и то же лицо?» — мелькнула догадка.

Но времени для размышлений не было.

— Мама! Мама! — громко позвала Джумагуль. — Тут кто-то есть. Дай-ка топор! Постучи Туребаю, пусть выйдет!..

Она помнила, что единственный топор, который у них был, отобрал лесничий, что Туребай не вернулся из города, но чем еще могла она припугнуть ночного гостя?

Вскоре за дверью послышались торопливые шаги, и все смолкло.

Джумагуль постояла еще у порога и вся в холодном поту вернулась к постели.

Утром она сказала Санем:

— Я все обдумала, мама. Я поеду в Чимбай...

27

Первым делом Джумагуль направилась к дому, где в прошлый раз беседовала с Нурлыбаем и Ивановой. За фанерной перегородкой сидел незнакомый мужчина. Это непредвиденное обстоятельство озадачило Джумагуль. Она вышла на улицу и долго ходила по площади, размышляя, как же ей быть. Можно было, конечно, спросить у того незнакомца, где Нурлыбай и как его разыскать. Но разве можно просто вот так подойти и спросить у мужчины? Однако, сколько Джумагуль ни думала, другого выхода не оставалось. Она вернулась в дом, робко просунула голову за перегородку.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — сердито буркнул мужчина, и от этого Джумагуль совсем потерялась. Чтобы как-то задобрить мужчину, она решила твердо придерживаться тех правил хорошего тона, которым учили ее с детства. Именно поэтому она очень вежливо поинтересовалась:

— Как вы себя чувствуете?

Мужчина по-тараканьи шевельнул усами, удивленно приподнял брови. Но это не остановило Джумагуль:

— Как жена, дети? Все ли здоровы?

— Чего тебе нужно? — гаркнул мужчина так, что звякнули стекла.

— Нурлыбай...

— Какой еще Нурлыбай?

— С Ивановой который.

— Как приехал, так и уехал. Иванова тоже.

— А-а, — протянула Джумагуль и почувствовала, как рушатся все ее планы и надежды. Значит, никакой учебы не будет. Значит, нужно возвращаться в аул, где все будет по-прежнему, где нет уже Айтбая и на каждом шагу подстерегает Турумбет. Сейчас решалась ее судьба, и потому, набрав поболыше воздуха, Джумагуль отважилась задать еще один вопрос: — А кто здесь будет Окрисполком?

— Ну, я... Чего тебе нужно?

— Иванова сказала, если захочу на учебу, чтоб шла к Окрисполкому. Вот пришла.

Мужчина насупился еще страшнее:

— Учиться захотела?.. А знаешь, что случается с теми, кто на учебу рвется? Слыхала?

Джумагуль слыхала. В ауле много разговоров было и о зверской расправе, учиненной бандитами над несколькими парнями, поддавшимися агитации большоев, и о загадочном исчезновении двух женщин, осмелившихся выйти из повиновения мужьям. Вдосталь наслышана об этом Джумагуль и все же упрямо твердит свое:

— Другого пути нет у меня — поеду...

— Езжай, езжай, конечно. Я только предупредить хотел. Чтоб знала, — уже чуть не угрожал мужчина. — А лучше с мужем посоветуйся. Есть у тебя муж?

— Нет.

— А отец?

— Нету.

— Тогда со старшими посоветуйся. Посоветуешься — придешь. Тогда пожалуйста.

— Советовалась уже, — никак не хотела уступать Джумагуль.

Мужчина вскочил, будто ужаленный, ударил кулаком по столу:

— Я говорю, иди советуйся! Ну!

Джумагуль вышла на улицу, не в силах разобраться в том, что сейчас произошло. Если сам Окрисполком стращает и отговаривает ее, Окрисполком, к которому, как к богу, люди идут искать справедливости, значит действительно в этой учебе есть что-то нечистое, противное обычаям, безнравственное. Но почему же тогда так горячо убеждал ее ехать учиться Айтбай? И золотоволосый на митинге? Иванова? Не верить им Джумагуль не могла. Где ж она, правда?.. Или вернуться в аул, к прежней жизни, к постылому Турумбету?.. Нет! Лучше смерть!

В полном смятении бесцельно бродила Джумагуль по лабиринту городских улиц. Крытый коридор, образованный бакалейными лавками, вывел ее на базарную площадь. Но даже здесь, в толчее и гвалте, тоскливое чувство одиночества и затерянности не покинуло ее. Она постояла перед огромными котлами, в которых, отравляя воздух едкими, удушливыми запахами, жарилась рыба. Посмотрела на измазанных сажей истопников в жилетках, надетых прямо на голое тело. Подбрасывая дрова под дымящиеся котлы и шуруя в топке, они безостановочно зазывали покупателей: «Подходи, народ! Желтый сазан Арала! Свежий усач Аму!..» Вокруг котлов теснились грязные, лохматые, оборванные мальчишки. Голодными глазами они впивались в жирные, шипящие рыбьи бока, но адское пламя, выбивавшееся из-под котлов, удерживало их от попыток позариться на лакомый кусок. Лишенные всякой надежды, они точно загипнотизированные, не могли оторваться от этого сказочно прекрасного зрелища.

Джумагуль пересекла базарную площадь, вышла на берег канала. Обессиленная ходьбой и тяжкими, непривычными думами, она упала в траву и только тут ощутила голод. Из узелка, который весь день не выпускала из рук, достала ломоть зачерствевшей лепешки и стала есть его, пригоршнями зачерпывая воду.

Голод был утолен. Джумагуль встала, берегом выбралась на тракт, который тянулся в сторону Мангита...

Первую версту она прошла быстрой, торопкой походкой. Потом шаги отяжелели, и наконец она остановилась совсем. Страх ли перед ночной дорогой удержал Джумагуль — день уже был на исходе, — или представила она себе, что ждет ее в родном ауле, и ноги отказались служить, но только женщина повернулась и побрела обратно.

В вечерних сумерках Джумагуль снова петляла пыльными улицами Чимбая, стараясь по описаниям матери найти дом учителя Нурутдина.

Уже было темно, когда она разыскала ворота, похожие на те, о которых говорила Санем. Та же скамейка, вкопанная в землю под хилым топольком, та же зеленая калитка с собачьей мордой, процарапанной на ней, та же круглая железная скоба вместо ручки — все приметы сходились, и все это почему-то показалось Джумагуль очень знакомым. Будто бывала она уже когда-то у этой калитки. И собачью морду видала. И скамью...

Джумагуль постучала. Вскоре кто-то вышел из дома и, звякнув цепочкой, широко распахнул калитку. Даже в темноте Джумагуль разглядела ярко-рыжие волосы мужчины, который стоял перед ней, его бритое, без усов, продолговатое лицо.

— Это вы? — удивилась и обрадовалась она одновременно.

— Как будто, — неопределенно ответил мужчина, видимо, не признав своей старой знакомой.

— Не помните? Ну, я еще дрова вам весной продавала. Вместе сгружали... А вы и есть учитель Нурутдин?

— Да.

— Меня мать к вам прислала, Санем.

— Санем?.. Это...

— Ну да, из Мангита.

— А-а, вспомнил. Значит, ты ее дочь?

Знакомство состоялось. Нурутдин пригласил гостью в дом, шутливо представил жене:

— Дочь Санем. Владетельница лесов, лихой арбакеш. Так сказать, амазонка из Мангита!

Обстановка квартиры смутила Джумагуль. Ей не приходилось еще бывать в таких комнатах: кровати с шелковыми покрывалами, высокий буфет, стол, заваленный какими-то бумагами, книжный шкаф. Опасаясь что-то задеть, разбить, повредить, испачкать, она в нерешительности застыла на месте, переводя озадаченный взгляд с оконных портьер на мужскую фотографию, висевшую над письменным столом.

Будто слепую, провела ее жена Нурутдина через комнату и усадила на стул. Стул оказался мягкий, пружинистый — это понравилось Джумагуль. Удобно было опереться на спинку. И только руки почему-то все время мешали. Она не знала, что с ними делать, куда спрятать, словно это были не свои, а чьи-то чужие руки.

Хозяева накормили Джумагуль, напоили горячим чаем. Понимая ее состояние, не пытали назойливыми расспросами. Ждали, когда освоится и заговорит сама. А гостья в смущении продолжала молча отхлебывать чай. Наконец, чтобы освободить Джумагуль от этой скованности, жена Нурутдина начала исподволь втягивать ее в беседу. Расспрашивала о Санем, о дочке, об аульном житье-бытье, о видах на урожай. Осторожно поинтересовалась:

— А в Чимбай по делу или так?

— На учебу хочу, — устыдившись собственных слов, призналась Джумагуль. — Нет мне больше житья в ауле...

И Нурутдину, и его жене послышалась в голосе Джумагуль такая тоска, такая отчаянная безысходность, что на минуту оба замолкли. Затем Нурутдин преднамеренно бодро воскликнул:

— Молодец! Верно решила. Мы еще докажем кое-кому, что женская голова не хуже мужской может разбираться в тригонометрических функциях! А?

Когда-то Санем рассказывала, что Нурутдин и его жена — татары. Джумагуль догадалась: учитель заговорил на родном языке.

— Чтоб на такое решиться... сколько ж ты выстрадала, наверно, родная моя!.. — участливо коснулась жена Нурутдина натруженной, огрубелой руки. И от этого прикосновения, от добрых, душевных слов что-то дрогнуло в груди Джумагуль. Захотелось, как в детстве, чтоб тебя пожалели, утешили, приласкали. Слишком много боли накопилось на сердце. И Джумагуль заговорила...

Закончила она свою исповедь тем, как пришла сегодня в большой дом на площади и, не обнаружив там Нурлыбая, обратилась к самому Окрисполкому.

— Негодяй! — возмутился Нурутдин, дослушав все до конца. Поднялся, зашагал по комнате. — Когда делают подлость от своего собственного имени — это подлость. Когда то же самое совершается от имени нашей власти — это уже преступление! Преступление, которое нужно карать!.. Мы еще с ним разберемся!.. А ты не волнуйся — все будет в порядке.

Нурутдин объяснил, что Нурлыбай с Ивановой поехали по аулам и через несколько дней вернутся в Чимбай.

— А как же мне быть? — несмело поинтересовалась Джумагуль.

— Сегодня ты ночуешь у нас. Завтра вернешься домой, соберешься и в среду утром выйдешь на берег канала. Увидишь лодку под белым парусом — садись. Это наши люди. Все поняла?

— Да.

— И вот что еще, — продолжал расхаживать по комнате Нурутдин. — Хорошо, если б кого-нибудь из своих подруг прихватила. Тебе веселее будет. Сумеешь?

— Не знаю.

— А ты попробуй. Вот, скажем, ту девушку, что в прошлую среду мы ждали. Отчего она не приехала?

— Она уже не поедет.

— Почему?

— Передумала, — не вдаваясь в подробности, ответила Джумагуль.

Нурутдин стал убеждать ее, как это важно привлекать женщин к учебе, потому что знания...

Джумагуль очень хотелось понять, о чем говорит Нурутдин, но чем дальше, тем меньше она понимала. Наверное, он снова забыл, что Джумагуль не знает татарского...

Ее уложили спать на диван. С непривычки она никак не могла уснуть и в свете луны разглядывала на стенке фотографию мужчины с крутым высоким лбом, короткой бородой клином, проницательными глазами. Ей казалось, будто мужчина тоже смотрит на нее — понимающе, с доброй лукавинкой. Но кто это был, она не знала.

28

К исходу следующего дня Джумагуль вернулась в аул. Никогда еще так надолго не разлучалась она с дочкой и теперь, отложив все рассказы до вечера, нянчилась со своею Айкыз. Усевшись в углу, Санем с умилением наблюдала за этой потешной возней, жмурилась, когда девчушка взлетала к низкому потолку, вытягивала трубочкой губы, когда внучка лепетала что-то невнятно-восторженное. Но пришло время кормить Тазагуль, и тут на Санем, будто гром на голову, обрушились жуткие, безбожно жестокие слова Джумагуль:

— Дай ей кашу. Хватит. Пора отлучать.

Нет, топор палача показался бы Санем в эту минуту мягкосердечней! Такую малютку отрывать от груди!.. Жалостливое сердце старухи стиснулось в комок.

— Ты, конечно, поступай как хочешь — она твоя дочь, но я кормила тебя три года, — с укоризной произнесла старуха и отвернулась, чтобы скрыть набежавшие слезы. — Можешь... можешь не кормить, я выхожу свою внучку сама...

Вечером, когда все были в сборе, Джумагуль рассказала о своем походе в город, о встрече с Нурутдином и его женой, о твердом решении ехать учиться. В кибитке наступила мертвая тишина, какая бывает перед долгой и скорбной разлукой. Будто уходила от них Джумагуль на ратное поле, и — кто знает — встретятся ли они еще... Только Туребай сохранял на лице спокойное, даже веселое выражение:

— Ну, поплачьте, поплачьте уж, ладно. У вас ведь без слез ничто не обходится — ни сев, ни покос, ни зной, ни мороз... Ничего, Джумагуль, большим человеком вернешься в аул — ученой, как целый табун мулл и ишанов. Правильно делаешь! Сам хотел подсказать, да побоялся, вдруг обидишься — втемяшится в голову, будто решил Туребай отделаться от своих соседей. Потому и молчал. Езжай, не волнуйся: и о матери, и о дочке твоей позаботимся.

Что оставалось после этого сказать Санем? Если уж сам Туребай считает, что так будет лучше, стало быть, и сомневаться тут не в чем.

— Я, доченька, на все ведь согласна. Не пропадем. Только б ты была счастлива.

До среды оставалось пять дней. Пять дней на то, чтобы собраться — хотя для этого и часа довольно, обдумать все в последний раз — хотя чего тут еще думать! — и, главное, найти попутчицу. На ком остановить свой выбор? Кому довериться?

Утром на берегу Кегейли Джумагуль ждала подругу. Приходили, зачерпывали воду и, обменявшись новостями, возвращались в аул женщины с тяжелыми горлянками на плече. Что-то язвительное бросила в сторону своей бывшей невестки Гульбике. О чем-то пошептались за ее спиной соседки. Бибигуль опаздывала.

Уже скрылись из виду последние водоноши, когда Джумагуль разглядела на тропе знакомую фигуру в ярком цветастом платье. Бибигуль шла легко, будто плыла, свободная рука, кокетливо оттопыренная, взлетала и опускалась при каждом шаге.

На этот раз Джумагуль решила действовать иначе: она не будет убеждать и доказывать, она лишь сообщит подруге о своем намерении, а та пусть думает сама. Так будет лучше. Не то случится что не так, и Бибигуль однажды вгорячах назовет ее виновницей всех своих бед, разлучницей, из зависти порушившей счастливую семейную жизнь: память — вещь обманчивая, способная даже горести прошлого окрасить цветом благодати.

— Здравствуй, подружка! — еще издали крикнула Бибигуль. — Смотрю, стоишь, как пастух без стада.

— Тебя жду. Не торопишься?

— Большое хозяйство — много забот. Поспать опять же охота, — весело рассмеялась жена Дуйсенбая. — А у тебя какие заботы?

— Попрощаться с тобой пришла. Уезжаю, — спокойно сказала Джумагуль.

— Уезжаешь?.. Куда?

— На учебу решила. В Турткуль.

— Да ты в своем уме?! — испуганно замахала руками Бибигуль. — Убьют ведь!.. А потом, знаешь, чему там учат? В бога не верить! Мужа не уважать! Богатых людей грабить!

— Ну, мне терять нечего: мужа все равно нет, бога не ограбишь, а баев уважать вроде бы и не за что, — преднамеренно запутала свой ответ Джумагуль. — Хуже не будет, а там, если правда, что люди толкуют, может, и на самом деле другую жизнь увижу. Научусь понимать, куда реки текут, отчего солнце светит, зачем человек на свете живет... Там, говорят, все по-другому: по совести, по справедливости.

— А кем станешь, когда выучишься?

— Не знаю. Может, землю мерять буду, как те анжиралы, а может, научат на митингах разные правдивые слова говорить. Вот был бы у меня голос, как у тебя, певицей стала, перед людьми хорошие песни пела бы. Про любовь, про свободу...

Последние слова что-то задели в певунье. Она промолчала, задумалась, тихо спустилась к воде. Наполнив горлянки, женщины поднялись на прибрежную кручу, не спеша двинулись к аулу.

— Тошно мне, подружка, со своим стариком. Уйти б, да страх за руки держит — вдруг пропаду... — призналась Бибигуль уже на полпути и, помедлив, спросила: — А разве может женщина вот так перед всеми людьми запеть? Прогонят ведь, камнями закидают. А?

— Я раньше тоже так думала. А побывала в городе... Видала б ты, как эта женщина, Иванова, с людьми говорит! Не закидают! Там все иначе...

Дальше им было идти в разные стороны.

— Ну, прощай, — свободной рукой обняла Джумагуль подругу. — Может, встретимся еще...

— Постой... А я? Как же я?.. Возьми и меня. Поеду — будь что будет!..

Вот так всегда у этой Бибигуль. Нет чтобы взвесить, спокойно рассудить — рубит сплеча. Такой уж характер.

В первый момент Джумагуль обрадовалась: значит, будет все, как задумала, — вместе с подругой поедет! Потом охладила свои восторги: нет, так нельзя, уж как-то очень опрометчиво все получается.

— Иди домой, — сказала Джумагуль мягко, увещевательно. — Переспи одну ночку с этой мыслью, завтра скажешь. Ладно?

— Нет! — уже загорелась нетерпеливым желанием Бибигуль. — Едем! Я только кое-что прихвачу... Коня брать?

— Сумасшедшая! Нужно пешком, осторожно, чтоб никто ни ухом, ни глазом. Поняла?

— Этому уже научилась, — как-то двусмысленно улыбнулась жена Дуйсенбая. — Сегодня?

— Да нет же, завтра мне скажешь.

— Вот так, значит, ты ко мне?! Я всей душой, а ты... Эх, подруга! — не на шутку обиделась Бибигуль и, смерив собеседницу презрительным взглядом, повернулась, решительно зашагала к байскому дому.

Джумагуль не стала ее удерживать — пускай остынет, обдумает все на спокойную голову. Но сама потеряла покой: что скажет ей завтра Бибигуль, как решит и захочет ли вообще встретиться после сегодняшнего раздора?.. Да, странный человек, взбалмошная какая-то. Тут, можно сказать, вся судьба перед нею лежит, а она по пустякам обижается, из-за мелочи какой-то может самым важным пожертвовать. Глупо... А впрочем, если подумать, как часто именно сущий пустяк, не стоящая внимания мелочь поворачивают всю жизнь человека. И пусть он потом говорит и доказывает, будто сложилось все так по его разумению и обдуманной воле. Пусть утешается...

Вечером, убаюкивая Айкыз, Джумагуль уже корила себя: и зачем не ухватилась за слово подруги, остудила ее пыл, обидела недоверием? Но могла ли, вправе ли она была поступить иначе?.. По-разному сложилась у них жизнь, и сами они теперь разные. У Джумагуль все просто, раздумывать не приходится — ей терять нечего! У Бибигуль по-другому: покой и достаток, и сама, поглядишь, такая уж ясная, благополучная — чего пожелать, не придумаешь!.. Когда-то, много лет назад, тетушка Айша поучала Джумагуль: в двух случаях бывает человек способен на отчаянные решения — когда одолевает его беда безысходная и когда дурманит довольство безбедное. Только в первом случае он идет до конца, жизнью отстаивая свое решение. Во втором зачастую, лишь столкнется с какой-либо трудностью, отступит, привселюдно раскается, отречется и проклянет свое решение... «Нет, нужно подыскивать себе другую попутчицу, — пришла к выводу Джумагуль. — А кого?..»

Наутро у Джумагуль был четко разработанный план: она идет к портному — нужно же наконец когда-нибудь отобрать платье! — а там, если повезет и она встретится с Турдыгуль, может, на этот раз удастся растормошить, уговорить девушку.

Танирбергена дома не оказалось. «В Джанабазар уехал», — со слезами на глазах сообщила Бибиайым, и Джумагуль догадалась, зачем уехал портной в Джанабазар, отчего закручинилась посаженая мать.

— Тяжкая, проклятая наша доля, — вздохнула Бибиайым и краем платка вытерла слезы. — Зашла б в юрту. Поговори, утешь...

Девушка лежала, отвернувшись к стене. Услышав шаги, вскочила на постели, испуганно прижала руки к груди:

— Уйдите! Уйдите от меня! Я не... — и, разглядев Джумагуль, кинулась ей в объятья. — Ты?! Спаси меня, сестричка! Я не хочу! Не хочу!..

— Успокойся.

— Нет! Ты должна... Тебе Айтбай говорил... Да-да, бог не простит тебе, слышишь! — прерывисто дыша, хватая Джумагуль за руки, заглядывая ей в глаза, торопилась девушка. — Если ты ничего не сделаешь, я... я убью себя... — и, упав на колени, разрыдалась.

Джумагуль выглянула за дверь, возвратилась, сказала тихо:

— Во вторник, как стемнеет, придешь ко мне. Чтоб никто не заметил. Поняла?

— Да, да, — будто ухватившись за спасительную соломинку, зашептала Турдыгуль. — Я приду. Только ты жди. Не уходи без меня. Я приду... — Она не спросила даже, как собирается спасать ее Джумагуль, куда спрячет от гнева отца и любовной страсти джанабазарского ишана: ей уже было все безразлично — только б скрыться, только б скорей!..

Понимая состояние девушки, Джумагуль не стала ей ничего объяснять. Нужно было лишь предостеречь Турдыгуль, чтоб была осторожна, чтоб не проболталась, не выдала себя. Но сделать этого Джумагуль не успела: неся на вытянутых руках отглаженное платье, в юрту вошла Бибиайым:

— Вот возьми, сама дошивала.

Она еще долго рассказывала, как трудно стало жить на свете, жаловалась на мужа и поносила Дуйсенбая, который, уж сколько времени прошло, не хочет расплачиваться за сшитый халат.

Девушка смотрела на Джумагуль горящими глазами, хотела что-то еще спросить, услышать какие-то обнадеживающие слова. Но Джумагуль плотно сомкнула губы, строго взглянула на девушку и в сопровождении Бибиайым направилась к воротам.

Джумагуль шла по улице, оглядываясь по сторонам, будто прощалась с аулом, и приливы радости сменялись в ее душе приступами беспокойства и страха. Теперь у нее была попутчица — это хорошо, это придавало новые силы, но не проговорится ли Турдыгуль? Состояние у девушки такое — всего можно ждать. Тогда конец, все погибло. И Джумагуль уже начинала сожалеть, что открыла свою тайну, пообещала спасение, которое может ей стоить собственной жизни. Но тот же внутренний голос язвил Джумагуль: значит, нужно отвернуться от девушки, бросить ее на съедение этому джанабазарскому зверю?..

Неожиданно, раздвинув высокие кусты, будто из засады, вышла на дорогу Бибигуль. Глянула на подругу заговорщически, сказала твердо:

— Я все обдумала. Еду. Когда?

Все это произошло так стремительно, что Джумагуль на минуту опешила.

— Когда? — настойчиво добивалась ответа жена Дуйсенбая.

— Во вторник. Вечером.

Бибигуль повернулась и, словно волшебница из детской сказки, мгновенно скрылась за кустарником.

«Вот эта умеет хранить тайны. Чувствуется, не впервой», — успокоенно улыбнулась про себя Джумагуль. На душе стало легче: теперь их трое — не пропадут...

Жизнь в ауле замирала рано — едва спрячется солнце и упадут на землю густые сумерки. Унялся шум на улицах, притихли голоса у соседних юрт. Ночь наползала черными тенями, густыми рваными облаками.

Уложив Айкыз, Джумагуль подсела к Санем, грустно приткнувшейся в дальнем углу. Все уже было оговорено, все сказано. Оставалось ждать.

Где-то вдали, должно быть, на восточной стороне аула, надрывно завыла собака. Хриплой трелью откликнулся от хауза нестройный лягушачий хор.

— Будь осторожна, доченька. Береги себя.

— Не волнуйся, мама. Будет все хорошо, вот увидишь... Только б Айкыз.

— Зря такие слова говоришь. Не с чужой остается...

Замолчали. И снова заполнили комнату таинственные звуки ночи. Джумагуль казалось, время остановилось — отчего же иначе нет до сих пор ни Бибигуль, ни дочери портного? А может, передумали, испугались? Тогда нужно самой, нужно идти!.. Вот подождет еще полчаса и... А если поймали беглянок — Дуйсенбай или Танирберген? Что тогда?.. Нет, нельзя больше ждать! Пора!

Джумагуль поднялась, осыпала лицо Айкыз нежными поцелуями, молча прижалась к груди Санем.

— Иди, дочка, иди. Даст бог...

В дверь тихо поскреблись.

— Откройте. Я, — послышался с улицы шепот Бибигуль.

Видно было, что жена Дуйсенбая собиралась основательно: на шее, в ушах, на запястьях звенели и переливались дорогие украшения, тугой узел едва прошел в дверь.

— Все уснули, ушла, как мышь. Пойдем, пойдем скорей! — заторопила она Джумагуль. — Бери свои вещи. Ну!

— Подождем — придет Турдыгуль.

— Дочь портного? — насторожилась Бибигуль. — Зачем ты ее? Во-ей, чует мое сердце, насадит нас Танирберген на большую иглу — видела, есть у него такая, а мой ненаглядный будет ворочать ее над жаровней, шашлык из нас делать.

— Нельзя ее здесь оставлять. Пропадет.

Бибигуль металась по лачуге, не находила себе места:

— А больше никого? Только Турдыгуль?

— Да, втроем поедем.

— Жаль, нужно б еще увести с собой... — И неожиданно, словно забыв обо всех своих страхах, Бибигуль рассмеялась. — Представляешь, просыпаются утром, а в ауле никого — ни одной женщины. Хотела б посмотреть, а?

Легкий стук заставил Бибигуль замолчать. Санем приоткрыла дверь, впустила в комнату Турдыгуль. Несмотря на жару, девушка была с головой укутана в теплый платок. Видны были только горящие лихорадочным блеском глаза, и в этих глазах читалась решимость и страх, отчаяние и надежда.

Костяшками пальцев Джумагуль постучала в стенку, и тотчас, будто ждали этого стука, в лачуге появились Туребай и Багдагуль.

— Готовы? — тихо спросил Туребай.

Санем горестно вздохнула, не сдержала слезы и, поцеловав всех троих, напутствовала:

— Пусть будет светлым ваш путь! Только держитесь друг за дружку. Не разлучайтесь.

— За дочку не волнуйся — как родная будет у нас, — успокаивала Джумагуль жена Туребая. — Вернешься, большая будет.

— Пошли!.. — не терпелось Бибигуль. — Кинутся, искать начнут...

— Пойдемте.

— До свиданья, мама.

— Ох, доченька, доченька моя!..

Джумагуль еще раз поцеловала спящую Айкыз, и все трое вслед за Туребаем двинулись в путь.

Ночь накрыла аул черной мохнатой кошмой. Лишь кое-где, словно угольки в погасшем очаге, слабо мерцали звезды. Окаменелыми тенями замерли деревья. Неподвижный, застойный воздух утопил все звуки.

Пригнувшись, безмолвные и настороженные, беглянки пробирались по пустынным улицам. Впереди зорким разведчиком шел Туребай. За ним, напружинившись кошкой, неслышно кралась дочь Танирбергена. Позади нее мягко ступала Джумагуль. Замыкала шествие жена Дуйсенбая. Нагруженная тяжелым узлом, она не поспевала за передними, спотыкалась, задевала сухой кустарник и в испуге шарахалась в сторону.

Никогда еще улицы родного аула не казались беглянкам такими длинными. Одна сменялась другой, и каждая, представлялось, впивается в них десятками змеиных взглядов.

Наконец аул остался позади. Женщины почувствовали себя свободней, выпрямились, пошли ровнее. В кромешной тьме они с трудом угадывали тропу, которая вела к берегу канала.

Вода в Кегейли словно застыла, превратилась в тягучую, вязкую массу. Такою бывает смола, которой рыбаки конопатят лодки. Чтобы проверить, Джумагуль присела на корточки, зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо. Нет, вода была настоящая — жидкая и холодная.

Дальше шли берегом, выбирая дорогу в густых зарослях куги. Ветки кустарника царапали руки, хватали беглянок за длинные подолы. Будто слепые, женщины вытягивали перед собою руки, нащупывали ногой ровное место. Осмелев или отчаявшись, Бибигуль вслух посылала проклятья куге, непроглядной ночи и, вероятно уже по привычке, своему ненаглядному Дуйсенбаю.

Спустившись в овраг, со всех сторон обнесенный кустами шенгела, Туребай сказал:

— Пришли.

Женщины обступили Туребая, молчали. Видно, очень страшно было им оставаться здесь одним, среди ночи, вдалеке от человеческого жилья.

Первой взяла себя в руки Джумагуль:

— Ну, прощайте, Туребай-ага. Спасибо вам. За все... Айкыз и мама... На вас надеюсь... Других защитников у них нет...

— Не волнуйся. Будут живы-здоровы.

— Только мужу не говорите, — забеспокоилась Бибигуль.

— Счастливого пути!

Через минуту фигура Туребая слилась с темной стеной, нависшей над оврагом. Могильная тишина заполнила все вокруг.

Тесно прижавшись друг к другу, женщины уселись под кустом шенгела, не смея проронить ни звука. Турдыгуль, больно закусив губу, ежилась от нервного озноба, вздрагивала, сжимала похолодевшие руки. Словно встревоженная клушка, вертела головой во все стороны беглая жена Дуйсенбая. Джумагуль сидела неподвижно. Ей казалось, будто в этой тишине и мраке умирает сейчас ее прошлое, уходит куда-то в небытие, а там, над черной стеной кустарника, за распластанными шкурами темных облаков, маленькой тусклой звездочкой загорается будущее. И чтобы оно родилось, нужна эта тишина, и эта непроглядная, знобкая тьма, и одиночество...

— Абди на прошлой неделе уехал. Меня звал. Отказалась, — заговорила шепотом Бибигуль. — Вот удивится!.. А далеко он, этот Турткуль?

— Как до солнца, — тихо ответила Джумагуль.

— До солнца — это уже недалеко, — с дрожью в голосе сказала Турдыгуль. — Вон заря занимается.

Узкая серая полоска осторожно отделила землю от неба.

29

Давно не просыпался Дуйсенбай с таким легким, веселым сердцем. Сколько дней таскали его в Чимбай — то к судье, то в окрисполком, то по разным комиссиям! Теперь все: никто больше не скажет, будто это он убил Айтбая или науськивал кого-то. Дуйсенбай чист, как святой Али! Самодовольная улыбка расплылась на одутловатом лице бая: не в том святость, чтоб не грешить, а в том, чтобы грешки свято таить.

С ребячьей игривостью Дуйсенбай запустил руку под одеяло и, предвкушая удовольствие, потянулся к жене. Бибигуль на месте не оказалось. Это было первое огорчение из тех, что ждали Дуйсенбая в этот трудный и беспокойный день. «Эх, работница неугомонная! Вскочила ни свет ни заря», — досадливо подумал бай и потянулся за табаком. Пока, пощипывая под языком, табак набирал силу, Дуйсенбай размышлял о несовершенствах женской натуры. «Никогда не угадает твоих желаний. Когда и видеть бы ее не видел и охоты до нее никакой — трется, как блудливая кошка. А сердце от нежности тает и весь звенишь, как струна, — чурбаном бесчувственным глядит на тебя. Отчего оно так, любопытно?»

Повернувшись на живот, Дуйсенбай сплюнул табак и только теперь обратил внимание на подушку жены: подушка была не примята, будто ее и не касались сегодня. Черные подозрения закрались в душу Дуйсенбая. Резким движением отбросив одеяло, он вскочил на ноги, сорвавшимся голосом крикнул:

— Биби!.. Бибигуль!.. Эй, жена!

— Чего кричите? — появилась на пороге старшая жена.

— Где Бибигуль?

— Я что, сторожить ее должна?.. Поищите в постели.

— Искал.

— Не в той ищете.

— Ты что? Ты знаешь чего? Говори! — разволновался Дуйсенбай.

— Ничего я не знаю. Ищите сами, — и с видом оскорбленного достоинства, с немым укором на устах — не ценят, а между тем не бегала она от мужа! — старшая жена вышла из юрты.

Диким зверем заметался Дуйсенбай по двору: из конюшни в хлев, из хлева в хозяйственную юрту, оттуда в амбар. Куда могла подеваться эта ослица? Неужели бежала? Быть того не может! Чего не хватало? Баранов? Так они у Дуйсенбая как мухи не считаны. Ковров? Так ими, наверно, весь аул выстелить можно! Чего ж еще человеку нужно? Не иначе, с жиру взбесилась! А может, украшений ей не хватало? Целый сундук — чтоб ей этими побрякушками подавиться! — серьги, браслеты, ожерелья жемчужные!.. А вдруг...

Новое подозрение укололо Дуйсенбая прямо в сердце. Не раздумывая, кинулся он в юрту, дернул крышку расписного сундучка, ахнул:

— Все унесла, проклятая! Ну, погоди, поймаю тебя!..

С этой минуты будто подменили Дуйсенбая — помрачнел, насупился, глаза под мохнатые брови упрятал, а движения стали тяжелые, грузные, словно гири на него навесили. Уже без прежней горячности он оделся, велел седлать коня, коротко бросил старшей жене:

— Держи язык на привязи! Распустишь — отрежу!

— Зачем это стану я... — начала было старшая жена, но Дуйсенбай перебил:

— Иди!

Турумбет явился в обычное время: не рано — чтоб бая не разбудить, не поздно — чтоб к завтраку не опоздать. Потоптался за порогом, несмело просунул голову:

— Хороший ли сон приснился, бай-ага? Не нужно ли вам чего?

— Запрягай коня. В Нукус поедешь! — строго приказал бай.

Турумбет постоял, надеясь перед дальней дорогой сытно угоститься с байского дастархана, но приглашения не последовало, и он уже повернулся, чтобы идти, когда услышал слова, поразившие его до глубины души:

— Жена ушла, Бибигуль. Увидишь на дороге, гони обратно.

— Биби?.. Это... как же это?.. — От удивления рот у Турумбета открылся. — Шутите?

— До Нукуса доедешь, не будет — езжай в Ходжейли.

«Нет, что-то не похоже на шутку», — подумал Турумбет и, опасаясь байского гнева, вышел во двор.

Противоречивые чувства раздирали Турумбета. С одной стороны — что говорить! — ему, конечно, жаль своего покровителя: такой позор на голову старика! Однако, с другой стороны, душа его ликовала: ага, смеялся над Турумбетом, теперь сам в его шкуре оказался. Брошенный муж! Вот потеха!

За воротами Турумбет чуть не столкнулся с Бибиайым. Растрепанная, в разорванном платье, старуха бежала по улице, а вслед за ней, как сказочный джинн, несся Танирберген. В руках у него были кауши, которыми он поочередно запускал в жену. На ходу, не останавливаясь, подбирал кауши, и все повторялось сначала.

— Боже мой, спасите! — голосила старуха.

— Ты мне скажешь, куда задевала дочь?! — кричал портной, целясь каушем в жену. — Это, знаю, ты ее надоумила, ты, старая распутница!

Поразмыслив, Турумбет вернулся к баю.

— Бай-ага, оказывается, Бибигуль, ваша уважаемая младшая жена, не одна убежала, — сообщил он, широко улыбаясь.

— С кем? — будто подбросило Дуйсенбая. — Ну! Говори!

— С этой, с портновской дочкой, Турдыгуль.

Дуйсенбай на минуту задумался, потом сказал:

— Позови Танирбергена, а сам пойди к Джумагуль.

— К Джумагуль? — удивился, запротестовал Турумбет. — Не пойду. На кой она мне!

— Пойди и скорей возвращайся, — тоном, не терпящим возражений, приказал Дуйсенбай. И Турумбет подчинился.

Когда с вестью об исчезновении Джумагуль он возвратился в байский двор, Дуйсенбай и Танирберген уже сидели на конях.

— Значит, так — сговорились?! — хрипло произнес Дуйсенбай, выслушав Турумбета, и бросил на него косой, недобрый взгляд. — Твоей жене спасибо. Ее работа!

— Какая она мне жена, бай-ага? Да я... — стал оправдываться Турумбет, убедительности ради прижимая руки к груди. Но Дуйсенбай не стал его слушать:

— Езжай, куда сказано, а мы по берегу... Только не болтай. Понял?

Всадники ускакали, а Турумбет, голодный и скучный, побрел домой. Он долго пил чай, поднесенный Гульбике, не торопясь седлал коня, а через час, когда солнце уже стояло в зените, погруженный в глубокие думы о превратностях судьбы и неисповедимости путей аллаха, трясся по пыльному Нукусскому тракту...

К полудню Танирберген качался в седле, как камыш под ветром. Только осуждающие, презрительные взгляды Дуйсенбая удерживали еще портного от того, чтобы повернуть коня и податься к родному порогу. Мысленно он смирился уже с происшедшим: в конце концов все в воле божьей. Дуйсенбай думал иначе. Потный, разгоряченный, он непрестанно подхлестывал коня, поставив ладонь козырьком над глазами, осматривал канал и прибрежные заросли и снова мчался против течения. Будто бес какой-то в старика вселился. Танирберген следовал за ним бесплотной унылой тенью.

Уже проехав добрый десяток верст, неподалеку от моста Ишан-кампыр Дуйсенбай заметил на воде широкую лодку под вздутым белым парусом. Он ударил коня и что есть духу помчался вдогонку.

Чтобы пройти под мостом, лодочникам нужно было причалить к берегу, свернуть парус и снять мачту. Дуйсенбай это знал. В тот момент, когда лодка ткнулась носом в песчаный берег, он уже был рядом.

Осадив коня, Дуйсенбай сошел на землю и, как бывалый пират, зажав в руке камчу с металлическим набалдашником, бросился в лодку.

— Вам чего? Вы кто такой, чтоб в лодку без спросу?! — сгрудились вокруг него лодочники.

— Проверка! Разбойников ищем, — быстро нашелся Дуйсенбай.

— Нет у нас тут никаких разбойников!.. Сам ты разбойник!.. Кто ему дал право?! Проваливай ты отсюда! — зашумели лодочники, и то, как настойчиво они его гнали и выпроваживали, еще больше укрепило бая в его подозрениях. Особенно не понравился ему тот курносый джигит в городской одежде, что стоял поодаль. Именно к нему решил обратиться Дуйсенбай:

— Я что... я ведь так, предупредить вас хотел. Может, взяли кого, сами человека не знаете, а он тот разбойник и есть. Бывает, — растягивая слова, едва ворочая языком, говорил Дуйсенбай, а сам цепким взглядом шарил по лодке: какие-то бочки, ящики, покрытые дырявым брезентом, тугие канары с хлопком. И вдруг его взгляд наткнулся на яркий кусок атласа. Платье! Женское платье! Значит, он не ошибся! Здесь они, беглянки распутные! Решительным жестом бай раздвинул столпившихся лодочников, шагнул к горке ящиков, откинул брезент. Турдыгуль сидела на корточках, уткнувшись лицом в мешок.

— Э-э-а-о-х-х! — пронесся над берегом нечленораздельный возглас подоспевшего к этому времени Танирбергена. Свалившись с лошади на землю и поднявшись на ноги, он с трудом переполз через борт и по-кошачьи вцепился в волосы Турдыгуль:

— Отца позорить! Убью! Глаза шилом выколю! Ах ты!..

— Оставьте ее! — схватил портного за руку Нурлыбай.

— Прочь! — вырвался Танирберген и поволок Турдыгуль на берег. — Я вас всех!.. Я судье!.. Дочь у отца отбирать! — И вдруг закричал высоким срывающимся фальцетом: — Спасите! Разбойники!..

Никто не вступился за Турдыгуль, не попытался остановить портного: его право — отец. А Дуйсенбай, пользуясь замешательством, продолжал обыскивать лодку. Сдвинув бочку, стоявшую на носу, он лицом к лицу наткнулся на Джумагуль. Она не отвела горящего ненавистью взгляда, не опустила голову. Дуйсенбай отвернулся сам. Отвернулся, гадливо сплюнул. И тут из-за горки, прикрытой брезентом, кинулась к борту женская фигура. В последний момент, когда казалось, она уже падает в воду, один из лодочников успел задержать ее.

— Что ты делаешь! Не нужно! — вскрикнула, выскочив из своего укрытия, Джумагуль.

— Пустите! Пустите! Я не хочу! — билась в сильных руках жена Дуйсенбая. Муж стоял рядом, глядел на Бибигуль спокойно, с откровенной насмешкой. Когда она успокоилась, сказал тоном хозяина:

— Иди! Дома поговорим!

Разбитая и подавленная Бибигуль двинулась к противоположному борту. Дуйсенбай следовал за ней. Спокойный, важный, с гордо поднятой головой.

— Ничего не забыла? — спросил он, когда жена уже стояла на берегу.

— Узел.

— Эй, джигит, достань узелок! — властно потребовал Дуйсенбай и, видя, что лодочники не торопятся исполнить его команду, крикнул: — Ну, чего глаза таращите?! Может, вы за нее калым заплатили? А?!

Младший из лодочников швырнул Дуйсенбаю узел, швырнул так, чтоб не поймал. Баю пришлось наклониться, поднять. На прощанье смерил лодочников неприязненным взглядом, бросил в сторону Джумагуль:

— А эту берите себе. Может, пригодится?..

Джумагуль не нашлась, что ответить. Растерянно озирался по сторонам Нурлыбай. Лодочники промолчали.

Подсадив Танирбергена, Дуйсенбай молодецки вскочил в седло и, поочередно стеганув плетеной камчой коня и жену, гордый и величественный, тронулся в обратный путь. Смешная и печальная это была процессия: старики с лоснящимися от пота и довольства возбужденными лицами, восседающие на породистых жеребцах, и бегущие перед ними мелкими шажками, бледные, насмерть перепуганные женщины...

Оправившись от пережитого, Джумагуль взобралась на бочку и, размахивая сорванным с головы платком, крикнула вслед удаляющейся процессии:

— Прощайте, подруги! Мы еще встретимся! Прощайте!..

Мужчины молча протащили лодку под мостом, поставили мачту, развернули парус. Ветер надул полотнище и, поднатужась, двинул тяжелую лодку.

Держась за рею, Джумагуль задумчиво глядела назад, где за изгибом канала пропали фигуры подруг. Потом повернулась лицом навстречу течению, в сторону близкой, уже полноводной Аму.

Книга вторая

1

Много веков стоит на земле каракалпакской тихий аул Мангит. Даже древние старцы, у которых бороды белее снега, а лица, будто кожа варана, источены густым паутинным узором, даже они — память и мудрость народа — не упомнят того далекого дня, когда, повинуясь воле аллаха, пришел сюда первый мужчина и, сотворив благодарственную молитву, раскинул среди мертвой степи первую юрту. Давно это было. Может быть, тысячу, а может, тысячу тысяч лун назад. Однако со дня своего сотворения не знал еще Мангит таких беспокойных, сумятных времен, какие пришли к нему ныне. Бывали песчаные бури, с корнем рвавшие вековые деревья. Словно могильные курганы, немые и грозные, наступали на аул черные тени барханов. Случалось, злые пришельцы грабили трудами нажитое добро, жгли юрты, угоняли скот. Но того, что сейчас, никогда не бывало — ни сто, ни тысячу лун назад. В этом мог бы поклясться своей белой как снег бородой любой из почтенных старцев аула. Кто же помнит такое, чтоб у знатного бая силой отбирали земли и, не опасаясь гнева аллаха, делили их между бесправными бедняками! В какую шальную голову пришла бы мысль поносить привселюдно носителя веры — муллу Мамбета, обличать его в обмане и бесчестии! Где ж это видано было такое, чтоб женщина противилась воле мужчины, сама выбирала себе цель и дорогу, в богопротивном приюте обучалась грамоте! Нет, даже вечное небо, что висит над Мангитом, дивится этим новым, непривычным порядкам.

Но человек не вечен, как небо, и, верно, потому раньше перестает дивиться, скорее привыкает ко всем переменам. Вот и теперь убеленные сединами старцы стоят посреди широкой многолюдной площади спокойные, надменно важные, будто не впервой наблюдать им все то, что происходит сегодня в ауле.

А происходит сегодня в Мангите событие небывалое, поворотное: батраки и поденщики, кустари и мелкие торговцы, те, кто отроду лишен был и власти, и права, выбирают себе аксакала — председателя сельсовета, как по-новому его теперь величают.

Народу на площади — не перечесть. Здесь и жители северного аула, где властвует бай Атаджан, и беднота с восточной околицы, и женщины, которых не могли удержать в доме ни увещевания, ни самые страшные угрозы, и, конечно же, дети. Чтобы получше разглядеть все, что происходит вокруг, они забрались на плоские крыши кибиток, взгромоздились на дувалы, гроздьями повисли на голых ветках деревьев. Февральский мороз окрасил багрянцем их щеки, исколол посиневшие уши, скрючил тонкие пальцы. Но, презрев все невзгоды, не обращая внимания на окрики сердобольных бабок и брань матерей, юные зрители остаются на своих местах, отвоеванных в жестокой борьбе со сверстниками. Горящие любопытством детские взгляды устремлены к центру площади, туда, где, стиснутая со всех сторон шумной, клокочущей толпой, стоит высокая двухколесная арба. На ней, свесив ноги, расположился безусый мужчина в козьего меха шапке-ушанке. В руках у него свернутая в трубку большая бумага. Аульная ребятня уже со вчерашнего дня знает, что приезжего зовут Нурутдин, а кличка у него необычная — Окроно. Вместе с безусым приехали еще трое. Вон тот, в папахе с красной лентой, что гарцует на вороном жеребце, тщетно пытаясь угомонить расходившуюся толпу. Взрослые называют его почтительно — товарищ Ембергенов. На боку у него огромная деревянная кобура, потому что, слыхали ребята, Оракбай Ембергенов — ОГПУ.

Другой — Атанияз Курбанниязов — личность ничем не привлекательная: низкорослый, плюгавый, с подслеповатым прищуром глаз. Когда он раскрывает рот, ребята знают уже — сейчас скажет: «Революция — это, товарищи, никакой пощады классовой гидре! Железная дисциплина — и точка! Ясно?!» Белая шапочка Атанияза мелькает в толпе. Он призывно подымает руку и что-то кричит. Слова его тонут в разноголосом гуле.

Третий — женщина, прибывшая вчера вместе с Нурутдином, Джумагуль. Та самая Джумагуль, что три года назад бежала из аула, оставив престарелую мать и годовалую дочку. И чего только не плели тогда злые языки! И беспутная она, мол, погрязшая в пороке, и будто аллах уже покарал ее слепотой и порчей, и будто видели ее на турткульском базаре, нищую и безумную. А Джумагуль — ничего, стоит себе в тесном женском кольце, улыбается, Багдагуль, жену Туребая обнимает за плечи.

Вчера, как приехала, собрала женщин аула, до полуночи толковала в натопленной юрте. И про город рассказывала — как живут там, новую жизнь строят. Про школу, где людям открывают глаза на свет и добро. Про революцию, про Ленина.

Многого так и не поняли аульные женщины, но одно усвоили твердо: власть принадлежит нынче народу, и народу решать, кому править и верховодить.

В конце беседы, разгорячась, сдвинув брови, Джумагуль убеждала:

— Нужно такого человека в аксакалы поднять, который бы сам из простого народа. Чтоб всю вашу жизнь, нужду вашу знал, да не так, понаслышке, — чтоб на собственной шкуре! А этого, что теперь, — гнать его, прислужника байского!

Женщины сидели притихшие.

— Разве ж сможет темный поденщик целый аул вести за собой? На то мудрость особая надобна. Кому даст аллах... — возразила тщедушная бабка, завернувшаяся в пуховый платок.

— Уж такого мудреца, как наш Дуйсенбай, в любой юрте сыщешь!

— Давай Туребая — свой человек, от земли!

— Говорила, теперь равноправие: что мужчина, что женщина — одна мерка. Коли так, оставайся у нас аксакалом! А, сестры? Бабью власть установим! — крикнула какая-то бойкая молодка.

Все разом пришли в движение, загомонили. А из темного угла кто-то предложил с ехидством:

— Уж лучше Турумбета где возьмешь? По жене видать, какой умный!

Женщины замолкли. Все головы повернулись в сторону, откуда донеслись эти язвительные слова. Только Джумагуль оставалась спокойной. Сказала с улыбкой:

— У каждого из вас, выходит, свой аксакал на уме, а нужен такой, чтоб для всех. Вот мы держали совет со старейшинами. Сошлись на одном — Туребай.

Женщины зашумели опять. Кто одобрял, а кто возмущался: ну какой же аксакал из бедняка! Ни силы в нем богатырской, ни осанки подобающей. И все же, в конце концов, большинство согласилось: лучшего аксакала в ауле не сыщешь.

Однако на следующий день, когда народ собрался на площади, несколько жителей северной части аула, притиснувшись к арбе, заявили:

— Туребай — ладно. Мы не против. Только и у нас свой человек имеется — Ходжанияз. Пусть народ решает, кому из них быть аксакалом!

Ходжанияза знали все. Общительный, остроумный, никогда не унывающий балагур, он был всегда на виду. Ни одно торжество в Мангите, ни одна азартная игра не обходились без этого озорника. Ходжанияз умел и веселую песню пропеть, и сплясать, если нужно, и такую историю в лицах поведать, что слушатели только за животы хватались. Сын ишана, он рано осиротел, не успев перенять от родителя ни богатства его, ни святости. И, хотя никогда не бедствовал Ходжанияз, бедняки считали его своим. А баи, по ошибке, что ли, или, может, из уважения к памяти покойного ишана — своим, братом по крови. Такой уж, видно, счастливый нрав был у этого Ходжанияза: и с волком овцу задерет, и с хозяином овцы погорюет.

Претензия жителей северной части аула Ембергенову пришлась не по вкусу. Напустив на себя хмурую строгость, которая так не шла к его молодому улыбчивому лицу, заявил раздраженно:

— Зачем же людей баламутить, с толку сбивать?! Кто спорит — может, он и хорош, ваш Ходжанияз. Только... что сказали старейшины? Туребай. Так и будет!

Но упрямые дехкане стояли на своем:

— Либо из двоих выбирать, либо по домам разойдемся. Вот решай.

Такого поворота Ембергенов не ждал. Он растерянно оглянулся на Курбанниязова, взглядом призвал на помощь Нурутдина. Курбанниязов подъехал к арбе, выслушал дехкан, заговорил наставительно:

— Вообще-то, революция, знаете сами, — никаких шатаний и — точка! Ясно? Ну, в данном случае — ладно, будь по-вашему!

Ембергенов бросил на Курбанниязова удивленный взгляд, но спорить на людях не стал — неудобно. А тот — ну, не иначе — ханский глашатай! — поднялся на стременах, прокричал на всю площадь:

— Люди! Слушайте, люди!

Шум постепенно стих.

— Братья и сестры, жители аула Мангит! — продолжал Курбанниязов, от натуги налившись кровью. — Сегодня для вас большой праздник — будете выбирать себе аксакала! Вот один — Ходжанияз, вот другой — Туребай. Вы их знаете. А кто из них лучше — вам решать. Считать будем так: за Туребая — направо иди, за Ходжанияза — налево. От каждой семьи один человек... Только порядок, товарищи, железная дисциплина!

Толпа заколыхалась. Одни двинулись вправо, другие в противоположную сторону. Все смешалось, спуталось, потонуло в многоголосом шквале. Кто-то звал соседа и поносил односельчанина, прущего навстречу, кто-то пронзительно свистел, кто-то охал и стонал, локтями прокладывая себе дорогу. Захваченные этим волнующим зрелищем, визжали, улюлюкали дети. Сгрудившись в стороне, кричали, воинственно размахивали руками женщины.

Наконец с помощью десятка всадников Ембергенову удалось навести некоторый порядок. Часть площади была освобождена, и теперь каждый житель аула должен был пройти сквозь коридор, образованный наездниками, и, миновав арбу, податься вправо, если предпочитал Туребая, или влево, если хотел увидеть аксакалом Ходжанияза. За тем, куда он свернет, следило множество глаз. Нурутдин Маджитов делал отметки в тетради. Примостившийся рядом на настиле арбы круглолицый джигит тотчас обламывал ветку джангила и бросал этот обломок то в одну, то в другую корзину.

Те, что пришли с восточной околицы, все, как один, выстроились у правой стены. Жители центральной части аула, кто побогаче, сворачивали влево, бедняки отходили в противоположную сторону. А вот несмело, словно в раздумье, потянулись и северяне. Прошли коридором, миновали арбу, остановились посреди площади.

— Эй, Сеитджан, давай к нам! — кричали сторонники Туребая.

— Не отбивайся от стада, сосед! Пропадешь с чужаками, как овца среди волков, — неслось слева.

В группе северян замешательство, никак не сдвинутся с места. Хватают друг друга за руки, тянут в противоположные стороны, убеждают и ссорятся.

— Значит, так, переметнуться задумал?! Предатель — вот ты кто!

— Да чего пристал, чего пристал, спрашиваю?! Сам найду дорогу. Хоть прямо пойду. Тебе что за дело? — накалялись страсти в толпе северян.

— Эк заговорил, скотина! Да ты у меня!..

— Не пугай! Не на зайца нарвался!

— Отдавай зерно, что брал на прошлой неделе! Отдавай! Эх ты, собака бездомная! — Тучный мужчина злобно пнул своего должника. Ответный удар пришелся в челюсть. Толстяк зашатался, рухнул на снег, быстро поднялся и, сбычившись, пошел на противника. Однако в последний момент, взглянув на того исподлобья, благоразумно остановился, презрительно сплюнул и, повернувшись, гордо зашагал влево.

Группа северян, казавшаяся поначалу сплоченной, расслоилась: одни, посылая проклятья и угрозы, последовали за толстяком, другие — их было больше — присоединились к сторонникам Туребая.

Пока под гул и ропот толпы северяне ссорились между собой, никем не замеченный Дуйсенбай прошел по узкому коридору, миновал арбу и с самым непринужденным видом пристроился между Ембергеновым и Курбанниязовым.

— Недисциплинированный народ, — укоризненно произнес он и, будто ища сочувствия, повернулся к Курбанниязову: — Шатания!

Ембергенов бросил недовольный взгляд.

— Не шатания, а классовая борьба! Это понимать нужно, — и, заподозрив что-то неладное, спросил недоверчиво: — Голосовали?

Дуйсенбай оскорбился:

— Что ж это я, несознательный какой или гидра? Я для советской власти, знаете, жизни не пожалею!

— Чьей?

— А? — оторопел Дуйсенбай.

— Чьей жизни, говорю, не пожалеете? — повторил Ембергенов.

Дуйсенбай отвернулся, демонстрируя оскорбленную невинность.

Два часа, до вечерних сумерек, шел народ мимо арбы. Люди замерзли и изголодались, но никто не покинул площади — ждали результатов, хотели поскорее узнать, кто теперь будет в ауле управой, судом и властью.

Кто-то тронул Джумагуль за плечо. Обернулась. Дюжая баба с раскосыми глазами, с приплюснутым крохотным носом, будто утонувшим между пухлыми буграми щек, нависла над ней, шепнула таинственно:

— Слышь, мой-то хворым прикинулся — идти не хочет.

— Почему?

— Видать, боязно. Был бы один аксакал — оно просто. А ну как к этим приткнешься, а те одолеют. Потом боком вылезет.

— Это кто же такой смелый? — спросила Джумагуль.

— Моего не знаешь? — удивилась женщина, но, верная обычаю, имени мужа вслух произнести не решилась. — Ну-ка, ты, шустрая, скажи ей, кто он, отец наш родимый! — приказала она стоявшей рядом рослой девушке.

— Наш папа — Калий, — нестройным хором ответили семь детских голосов. — А маму зовут Айзада.

Только тут заметила Джумагуль, что за женщиной тянется целая вереница детских голов.

— Это все ваши?

— Сама не упомню. Мой-то — мужичонка блудливый. Может, и нагулял где две-три штуки. Девочки все, — рассмеялась Айзада, и Джумагуль сразу припомнила тщедушного, низкорослого батрака с непомерно крупной, будто с чужого плеча, головой. Увидишь их вместе, рослую Айзаду и малютку Калия, не захочешь — улыбнешься им вслед. А потом, говорят, за каждую такую улыбку Калий платил Айзаде тумаком. Только что ей, здоровенной кобылице, комариный укус!

— Так, думаешь, притворяется, не хочет идти? — переспросила Джумагуль.

— Это точно. Не с чаю же скрутило его. А больше в доме есть нечего.

— Тогда вот что, — разволновалась, взяла ее за руку Джумагуль. — Иди сама. Сама выбирать будешь.

— Да вроде женщине... как бы не завернули, — замялась Айзада.

— Не завернут! Иди, иди смело.

— Э, в доме, где нет собак, кошкам приходится лаять! — отчаянно махнула рукой Айзада. — Ну-ка, дети гарема! Держись друг за дружку! Пошли!

И пошли. Впереди, рассекая толпу, шествовала Айзада. За ней, стыдливо опустив голову, не глядя по сторонам, шла Нурзада, старшая дочь. Затем дочь поменьше. Замыкала процессию черноглазая кроха, едва переставлявшая тонкие кривые ножки.

Мужчины расступались, одни — добродушно посмеиваясь, другие — призывая на голову грешницы и всего ее выводка самые страшные кары. Кто-то из гущи толпы швырнул в женщину камень. Айзада остановилась, положила широкую ладонь на голову младшей.

— Плюнь на того дядю, маленькая. Ну, плюнь на него!

Толпа разразилась смехом и ропотом. Айзада повернулась, сквозь живой коридор направилась к высокой арбе, вышла на свободную площадь. Взявшись за руки, девочки послушно следовали за ней. Но тут, оказавшись меж двух лагерей, каждый из которых орал десятками голосов: «К нам, красавица! Давай к нам!» — девочки растерялись. Одна потянула вправо, другие влево. Толпа ликовала:

— Считайте за нас!

— Ходжаниязу плюсуйте!

— Бабу за двоих! Никак не иначе!

Наконец, строго цыкнув на девочек, Айзада собрала их вместе, выстроила гуськом и важной верблюдицей повела в сторону приверженцев Туребая.

Уже было темно, когда к арбе подошел высокий, плечистый джигит. Джумагуль узнала его сразу, хотя со времени последней встречи минуло уже три года — три года, которые, мнилось, целой вечностью отгородили ее от всего прошлого. И то, что Турумбет за это время не переменился — ни лицом, ни походкой, ни статью, — показалось ей странным и непонятным. Она разглядывала его со спокойным безразличием, не испытывая боли или сожаления, влечения или ненависти. Холодным взглядом она следила за тем, как Турумбет поклонился Дуйсенбаю, отошел в левую сторону и смешался с толпой.

Результаты выборов были объявлены в полночь: аксакалом Мангита стал Туребай.

С песнями и веселыми шутками расходился народ по домам. В юртах зажигались огни, у теплых очагов продолжалось обсуждение событий истекшего дня.

Несмотря на поздний час, Маджитов, Курбанниязов и Ембергенов ускакали в Чимбай — нужно было готовиться к проведению выборов в других аулах.

В юрту Туребая набилось столько народу, не то что сидеть — стоять негде. А люди идут и идут. Сначала поздравляли новую власть, трясли Туребая, незлобиво шутили. Затем начался разговор деловой и серьезный — с чего начинать, о чем первые заботы.

Оставив мужчин, Багдагуль ушла в саклю Санем, где женщины во всех подробностях выспрашивали Джумагуль о городском житье, вспоминали подруг, которые вслед за ней все-таки бежали в город. Счастливая Санем ходила вокруг дочери — то погладит по голове, то поднесет кисайку горячего чая. А рядом с Джумагуль, заглядывая ей в глаза, примостилась Айкыз. Вчера, после трех лет разлуки, она увидела свою мать, и сердце девочки пляшет от радости.

— Мама, а мама, — ластится Айкыз, — а ты опять уедешь от нас? Не уезжай, мама. Не нужно.

— Вместе поедем.

— И бабушка тоже? — всплеснула Айкыз пухлыми ручонками.

— Как же иначе?

Вскоре девочку уложили спать. Она долго барахталась в постели, и, чтобы не мешать ей заснуть, взрослые говорили вполголоса. Багдагуль вспоминала:

— Портной, тот сапогами топтал свою дочь, когда поймали вас в лодке. Думали, Дуйсенбай совсем жену замордует. А он — нет. Бибигуль потом потешалась: «Швырнул, говорит, меня в дом так, что чуть, говорит, другую стенку не вышибла. Сперва это я, говорит, вроде бы влипла вся в эту стенку, а потом квашней расплылась на полу. Лежу, подружки мои, глаза закрыла, с белым светом прощаюсь: ну, думаю, все, кончились дни золотые! А он, мой Дуйсенбай ненаглядный, чего-то все медлит — не бьет, не кричит, только, слышу, сопит все громче. Странное дело! Потихонечку это так открываю я один глаз, гляжу — ба, муженек-то мой горючей слезой заливается!.. Ах так, соображаю тогда, ну, погоди ж, устрою я тебе большой праздник! Да как, подруженьки мои, разрыдаюсь, как забьюсь золотой рыбкой в сетях! Вот, ей-богу, верьте — не верьте, самой себя жалко стало!.. Гляжу, подползает ко мне мой любезный, ладонью шершавой спину мне трет, а сам — тю-тю-тю, сю-сю-сю, прости меня, молит, не серчай на меня, голубушка. А я от него лицо ворочу, уши руками затыкаю: нет, и все тут! Не прощу! Уж чего он только не насулил мне тогда: и серьги бриллиантовые, и платья атласные, и сапожки шевровые...»

Женщины рассмеялись: будто живую Бибигуль увидели в рассказе жены Туребая — и голос, и жест, и этот озорной с лукавинкой взгляд — ну все в точности!

— А она все одно убежала, — закончила Багдагуль. — И серьги бриллиантовые с собой прихватила.

— Мы на эти серьги все общежитие оборудовали: кровати купили, столы, стулья, даже простыни, — объяснила Джумагуль. — Себе она что? Только зонтик у какой-то старой барыни на турткульском базаре выторговала. Жаль — не открывается.

— Это что же за вещь такая, зонтик? — поинтересовалась Санем.

— Крыша такая матерчатая. Когда дождь — над головой носишь, когда сухо — в посох складывается.

— Ишь ты, до чего не додумаются умные люди! — восхищенно поцокала языком Санем. — А Бибигуль он зачем?

— Интересно.

Некоторое время женщины хранили молчание. Наконец, нарушив тишину, Багдагуль спросила:

— А этот Абди сам решил украсть Бибигуль или ты подсказала?

— Вместе думали. Больше всех помогла Иванова, она как мать нам родная. Наказала Абди: «Бибигуль — это дело твое, личное, а без дочери портного чтоб не возвращался — общественное поручение!»

— Он обеих как раз и увел. Я еще тогда им коня доставала, — чтобы как-то напомнить собравшимся о своих забытых заслугах, вставила женщина с рябым безбровым лицом.

Отвечая на вопросы Джумагуль, соседки еще долго выкладывали перед ней большие и малые аульные новости. У кого кто родился и кому посчастливилось замуж выйти. О кознях Дуйсенбая и неистощимой сплетнице Гульбике, о Турумбете, который снова уходил на заработки и пропадал всю осень. Узнала Джумагуль и о том, что в прошлом году на одной неделе умерли родители Айтбая. Много услышала она в этот вечер — радостного и настораживающего, смешного и скорбного.

Утром следующего дня Санем складывала и увязывала свое имущество. Айкыз неотступно следовала за матерью, засыпая ее бесчисленными вопросами, хваталась за юбку, норовила забраться на руки. Уже была сложена в сундук вся одежда, стянута в узел постель, когда на пороге, запыхавшаяся от волнения и от быстрой ходьбы, появилась Бибиайым.

— Доченька! — бросилась она обнимать Джумагуль. — Боялась, не застану уже... Не пускает к тебе этот изверг. Криком кричу — не пускает... Вот, вырвалась-таки, прибежала... Ну, скажи, как она там, моя девочка? Не хворает? — И жена Танирбергена со страхом и надеждой заглядывала в глаза Джумагуль. — Хорошо ей там? Или, может, вернется? Если что, пускай приезжает — я упрошу, я вымолю у отца прощение. Так и передай моей горлинке...

— Зачем же ей возвращаться? — успокаивающе улыбнулась Джумагуль. — Ей хорошо там — учится, с девушками дружит...

— Слава аллаху, слава аллаху! — шептали старческие губы. — Ты передай ей вот это. Скажешь, гостинец от матери. Ладно? Ты не забудь, — и Бибиайым поспешно достала из-под полы небольшой сверток. — А я побегу, а то кинется... Ох, за что мне такое горе!

После полудня Джумагуль пошла погулять. Хотелось пройтись по улицам, с которыми связано столько воспоминаний, взглянуть на юрту, откуда, словно шелудивого пса, ее гнали в зимнюю стужу, спуститься к каналу, где однажды должна была оборваться ее горькая, беспросветная жизнь.

Все оставалось по-прежнему: и скособочившаяся юрта Турумбета, и хауз под развесистой чинарой, и тропа, уходившая к крутому берегу Кегейли. Только высокий дом Дуйсенбая показался ей каким-то пустым и забытым.

Постояв над каналом, закованным в твердый, звенящий лед, Джумагуль двинулась в сторону кладбища.

Чья-то заботливая рука возвела над могилой Айтбая глиняное надгробье. На западной стороне его выцарапана звезда.

Здесь, на этом месте, кончилась для Джумагуль одна жизнь и началась другая. Джумагуль молча поклонилась могиле.

Серые, клубящиеся облака нависли над выбеленной землей. Одинокий куст в ужасе растопырил почерневшие от морозов прутья. Будто тонкой иглой, пронизал тишину далекий, едва различимый звон.

Джумагуль еще раз прощально поклонилась могиле, в глубокой задумчивости побрела в аул...

Утомленные дневными заботами и предотъездными хлопотами, Санем и Джумагуль рано легли спать. А утром, когда чахлое зимнее солнце высветило запорошенный тракт и разогнало лютую ночную стужу, из аула выехала скрипучая двухколесная арба. Укутавшись по самые глаза в теплые одеяла, на настиле арбы сидели две женщины и ребенок.

2

Никогда не думал Туребай, что стоять у власти — такое нелегкое дело. Целыми днями, от восхода до заката, шли к нему люди со своими просьбами, жалобами, претензиями, наставлениями. Шли почтенные старики и обиженные мужьями молодые жены, шли соседи, с которыми знаком уже много лет, и почти совсем незнакомые джигиты с северной части аула.

«Хлеба в доме не осталось ни крохи. Детишки с голоду пухнут. Помоги, аксакал, не то до весны не дотянем», — жаловалась, утирая слезы, вдова. «Как же это оно у тебя получается, советская власть? У него сколько ртов, у Сабира? Пять! А у меня сколько? Семь! Отчего ж ему столько и мне столько земли отрезали? Где ж она, справедливость, спрашиваю я тебя?!» — кричал, выкатив налитые кровью глаза, джигит в рваном халате. И не успевала еще закрыться за ним дверь, как появлялся новый посетитель: «Ну, было — брал я у него взаймы. Так я ж потом весь долг горбом своим отработал. Чего ж еще я должен ему отдавать? Рассуди ты нас по совести, аксакал, прояви мудрость!»

Да, легко слыть добрым, мудрым и справедливым, пока власть у другого. Можешь осуждать его или над ним потешаться, поносить или требовать перемен — замечательных перемен, осуществлению которых препятствует лишь самая пустая малость — отсутствие возможностей. Другое дело, когда сам становишься властью... Разве ж отказал бы Туребай в помощи бедной вдове, не выдал бы меры зерна? А из чего выделять, когда общего фонда нет, а у самого меньше пуда всего и осталось? Попробуй тут быть добрым!.. Или с тем крикуном, что прибавки надела требует... Правда, и ему, и Сабиру равные участки выделили, а нахлебников у жалобщика побольше — тоже ведь правда. Однако ж у Сабира по двору только голодная собака бегает, а у жалобщика — две коровы, да конь, да три барана. И это учитывать надобно. Обделили участком жалобщика? Верно. И прибавить бы ему не грех. А где возьмешь, когда земли в ауле свободной не осталось? Вот она тебе и справедливость...

Совсем закрутился Туребай во всех этих жалобах, просьбах, требованиях, претензиях. Третьего дня, повстречавшись на улице, Ходжанияз сказал ему весело:

— Мудрость властителя, в чем она брат, состоит? Старайся не старайся — всем не угодишь, всегда недовольные будут. А раз так, что же тут делать? Смыслишь? Скажу. Всем, понятное дело, угодить нельзя, одному — можно. Вот и угождай себе самому. На то человеку власть и дается. А чтоб не отняли ее у тебя, выбери себе близких людей и сделай их очень довольными, чтоб щитом тебе были. Понятно? Боишься, недовольные будут? Так тут уж ничего не поделаешь: все одно они будут, и так будут, и этак, старайся, не старайся. Выбрали б меня аксакалом, я бы тебя научил.

Шутил ли по своему обыкновению Ходжанияз, говорил ли всерьез, Туребай разобрать не сумел. Да и на что ему в том разбираться — не для него этот мудрый совет. Ему для себя ничего не надо.

Уже которую ночь не спит Туребай — думает свою нелегкую думу: как вдове голодной помочь, кто тут прав в жестоком споре соседей, где зерно для посевов достать? Голова гудит от этих дум, а просьб и жалоб с каждым днем все больше. В прежние времена с любой ерундой не побежишь к аксакалу — важная особа. А тут Туребай — свой человек, к нему можно. Я выбирал — пусть для меня и старается.

«Нет, так дела не пойдут! Растащат меня всего по мелочам, как муравьи таракана, — решил однажды Туребай. — Нужно в город поехать, с умными людьми посоветоваться».

На следующий день запряг свою тощую кобылу, попрощался с женой и — в Чимбай. Добрался чуть не к вечеру. Да не беда: знакомых у него здесь теперь уже много, есть у кого и заночевать при нужде.

Первым делом подался Туребай в исполком. Зашел — в глазах потемнело: народу что на базаре в праздничный день. Одни в коридоре с ноги на ногу, будто застоявший конь, переминаются. Другие из комнаты в комнату шастают: заходит мужчиной, через минуту, глядь, женщиной оборачивается — потешно!

Протиснулся Туребай к дверям председательской комнаты, взялся за ручку, а тут кто-то сзади за плечо его — хвать. Оглянулся — девушка такая хорошая.

— Нельзя, — говорит. — У товарища председателя совещание.

Совещание так совещание. Можно и подождать.

Ждать пришлось долго. Из-за дверей доносились до Туребая обрывки фраз, горячие возгласы, скрип отодвигаемых стульев. Чаще других повторялись слова «басмачи», «контрудар», «поддержка из-за границы».

В окнах приемной уже посерело, когда открылась дверь и, возбужденные, с непогасшими от горячих споров глазами, из кабинета вышли участники совещания. Их было много — в длиннополых халатах и городского покроя коротких пальто, в шинелях и стеганых куртках. Здесь были каракалпаки, узбеки, русские, казахи, татары.

Туребай выждал немного, затем несмело заглянул в кабинет. Председатель сидел в кресле, положив на стол стиснутые кулаки. На лице — раздражение или недовольство. Глаза уставились в одну точку.

— Можно? — осторожно спросил Туребай.

Председатель не ответил — не расслышал, что ли.

— Войду, а? — повторил аксакал и, не дожидаясь ответа, ступил за порог, скромно присел на скрипучий стул у стены. Наверное, этот скрип и вывел председателя из задумчивости. Он вскинул на Туребая быстрый взгляд, спросил встревоженно:

— Ты кто?

— Аксакал аула Мангит. Пришел вашего мудрого совета искать, — по традиционной форме восточной вежливости встал, почтительно поклонился Туребай.

Эти слова или то, как они были произнесены, будто успокоили председателя. Взгляд его подобрел и смягчился. Он радушно улыбнулся, сделал широкий жест:

— Садись поближе, не стесняйся, душа моя. Ну, как там у вас? Все ли в семье живы-здоровы? Довольны ли новыми порядками?

Туребай откровенно, без прикрас и утайки, рассказал председателю обо всех аульных делах, поведал о дехканских бедах и трудностях, о бесконечном потоке жалоб и просьб, с которыми он, если честно, не представляет, как справиться. Председатель слушал молча, не перебивал, глядя на Туребая то сочувственно, то, как казалось рассказчику, строго, испытующе.

— Выходит, не знаешь, с чего начинать, как мировую революцию в Мангите делать? — спросил председатель, когда посетитель закончил свою исповедь. Насмешка, сквозившая в этом вопросе, кольнула Туребая обидой.

— Именно. С чего советскую власть начинать в ауле, — подтвердил Туребай и подумал, что для обиды, собственно, нет у него никакого повода: ну, пошутил человек, что ж тут такого?

А председатель откинулся в кресле, еще раз поглядел на Туребая каким-то туманным, загадочным взглядом и заговорил доверительно:

— Если все по порядку — ночи не хватит. Я тебе только главное. А главное что? Мы, каракалпаки, народ небольшой, что для других народов годится, нам верная смерть. Потому что, если общей дорогой пойдем, все растеряем — обычаи, которые достались нам от дедов и прадедов, законы свои, землю свою потеряем! Понял! У нас, брат, свой путь... Вот ты и поставлен теперь для того, чтоб охранять эту вечную душу народа, сберечь ее от поругания. Спросишь меня — что же делать? Будь мудр и осмотрителен. Не давай осквернять чувства верующих, не посягай на порядки, освященные столетиями. И еще скажу я тебе: все мы, каракалпаки, богатые и бедные, — из одного чрева, от одного корня, все мы братья по крови, и нет греха более тяжкого, чем братоубийство. Запомни это!.. Дошли до меня слухи такие, будто у вас там в ауле расправу над Дуйсенбаем чинить собираются. Трудно поверить! Ведь он, Дуйсенбай...

— Кровопийца он, вот кто! — не выдержал Туребай, стукнул кулаком по колену.

— Нет, прежде всего — каракалпак, об этом помни всегда! Уничтожите лучших представителей нации, а вместе с ними погибнут и национальные традиции, которые... — Председатель запнулся, испуганно вскинул взгляд на Туребая, спросил беспокойно: — Ты понял, о чем я тебе?..

— Да в общем... — замялся Туребай, совершенно сбитый с толку мудреными речами председателя, — я ведь неграмотный.

— Может, тебе что неясно, так я растолкую.

— Нам бы зерно на посев...

— С этим иди в отдел заготовок. Курбанниязова знаешь?

От председателя Туребай вышел с полной сумятицей в голове. «Значит, так, — думал он по дороге, — ко мне молодка бежит — муж смертным боем колотит. А я ей: терпи, грешная, святой обычай! Так, что ли, выходит?.. Или вдова с голоду пухнет, а у Дуйсенбая закрома от хлеба ломятся. Не тронь! Брат по крови... Нет, что-то не так у нашего председателя получается. Айтбай-большевой говорил иначе...»

Курбанниязов встретил Туребая холодно, официально и на вопрос, с чего начинать работу в ауле, ответил кратко:

— Главное, чтоб классовая гидра голову у тебя там не поднимала. Никакой пощады и — точка. Соображаешь?

Было уже поздно, и на ночь глядя пускаться в обратный путь не хотелось. К тому же, с чем он вернется? Что скажет людям, которые завтра придут к нему снова? Будет рассказывать, как побывал в исполкоме, или передаст строгий наказ Курбанниязова?.. Нет, упрямо решил Туребай, пока не дознаюсь правды, домой не вернусь. А не дознаюсь, скажу: простите меня, люди добрые, не гожусь в аксакалы.

В мрачном расположении духа, злой на себя и на всех своих сегодняшних наставников, явился Туребай в дом к Нурутдину. Пили чай. Вспоминали прошлое. Говорили о видах на урожай. Попрощавшись, ушла спать Фатима — жена Нурутдина. Вскоре, загасив коптилку, растянулись на кошме и мужчины.

Спать Туребаю не хочется. Мучают сомнения, в голове роятся смутные, неясные образы. Вот возникло изможденное лицо вдовы — запавшие глаза, приплюснутый нос, выбившийся из-под платка клок седых волос. Затем сытая физиономия председателя исполкома. Улыбается сладко, а глаза настороженные, пугливые, как заячьи уши. Потом Джумагуль. Почему Джумагуль?..

— Знаешь, учитель, не получился из меня аксакал. Темный я человек, — поднимается на локте Туребай и взглядом отыскивает Нурутдина.

— От темноты твоей имеется верное средство — учиться! А аксакал из тебя... Отчего так решил?

— А так... — безнадежно машет рукой Туребай и вгорячах выкладывает Нурутдину все наболевшее. С искренней болью в голосе признается, что беспомощным оказался — не под силу ему разобраться, что делать, как управлять аулом. С каждым днем все труднее. Думал, в город пойдет, сразу все ясно станет. Где там!.. И Туребай, распаляясь, жестикулируя, во всех подробностях передает учителю свой разговор с председателем исполкома, с Курбанниязовым.

— Что ж, для того я поставлен аксакалом, чтоб только споры соседей разбирать да за жен чужих заступаться? Это и есть вся советская власть? — уже чуть не кричит Туребай, поднявшись с постели.

— И этим заниматься ты должен, — спокойно отвечает Нурутдин. — Ну, правда твоя, это не вся советская власть. Далеко не вся. — Он долго молчит, собираясь с мыслями. В темноте заметно, как разгорается самокрутка. Туребай ждет.

— Советская власть — это... Ну, как тебе объяснить?..

Долго слушал Туребай учителя Нурутдина, всю ночь, до рассвета...

В ауле Туребая ждала неприятная новость. Первой, насмерть перепуганная, рассказала о ней Багдагуль, едва Туребай переступил порог.

— Беда, большая беда надвигается! — лепетала она, прикрывая рот трясущимися руками. — Святой дух... посланник аллаха... Он на коне, а сзади — я видела сама — золотые крылья... О, горе нам, горе!.. Нет нам спасенья!

— Да перестань причитать! — прикрикнул на жену Туребай. — Можешь рассказать толком?

Но Багдагуль не в состоянии была говорить спокойно и внятно. Туребай вышел на улицу, где тотчас был окружен возбужденной толпой. Мужчины с растерянными лицами поминутно оглядывались, будто ждали — вот-вот появится кто-то. Сбившись в кучку, словно стадо овец в лихое ненастье, жалобно подвывали женщины.

— Что случилось? — ничего не мог разобрать Туребай. — Есть тут мужчины?

В ответ ему из-за высокого дувала раздался надрывный вопль:

— А-а-а!.. Рушится, рушится небо!.. О милостивый, о милосердный!.. А-а-а!..

Женщины заголосили громче. Над толпой в молитвенном экстазе взметнулись десятки обнаженных рук. Кто-то рассмеялся истеричным, душераздирающим смехом.

— Да скажет мне кто-нибудь, что здесь стряслось?! — разволновался Туребай. — Ну!

Никто не двинулся с места.

Туребай вбежал в дом, сорвал со стены ружье и, вернувшись на улицу, разрядил в воздух оба ствола. Громкие выстрелы словно отрезвили толпу. Мужчины, смущенно покашливая, потянулись за куревом. Приумолкли, робко зашевелились женщины.

— Ну, так что здесь у вас? — еще раз повторил Туребай свой вопрос и высморкался. — Чтоб в рай, значит, с чистым носом явиться.

Кто-то осуждающе шикнул.

— А чего зубы скалите? — так же спокойно продолжал Туребай. — Аллах чистеньких любит... и богатеньких. Вы ему — тьфу!

— Ты не смейся! Не смейся! Знаешь, что было? — торопливо заговорил низкорослый Калий, и тут, будто запруду прорвало, заговорили все разом, перебивая друг друга, жестикулируя, споря. Из этого нескладного, сумбурного рассказа Туребай все же понял, что так напугало и потрясло односельчан.

На закате, когда тусклое зимнее солнце скрылось уже за прибрежной насыпью, над аулом раздался пророческий глас: «О люди! Я послан аллахом спасти вас от адского пламени. Кто отступит от истинной веры ислама, будет вечно гореть в пасти огненной! Страшным градом рухнут каменья на ваши непокрытые головы! Мудрой волей аллаха сотворен этот мир. Кто посягнет его переделать, понесет ужасную кару! Аминь!» Повернувшись на голос, люди успели заметить еще, как в лучах закатного солнца, искрясь жарким золотом, мелькнула фигура всадника. Он исчез вместе с последними лучами дня, растворился, как привидение. Но видели его многие. Даже слепые старухи. А голос его, с громом небесным схожий, — в ушах до сих пор.

Кто это был, точно сказать никто не может. Одни утверждают — посланник божий, другие — дух святого Али, третьи — призрак ишана, которому Ходжанияз родным сыном приходится. Он и мстит за то, что сына аксакалом не выбрали. Эта версия представляется большинству наиболее вероятной. На ней настаивает и мулла Мамбет. А кому точней толковать указания божьи, как не мулле — служителю аллаха в скорбной земной юдоли!

— Ну, если так, в следующий раз ко мне его посылайте: объясню, что к чему, — балагурит Туребай, а у самого кошки скребут на сердце — не доводилось еще дела иметь с небесными силами. Вспомнил слова Айтбая-большевого: «Нет никакого бога! Все это ишаны проклятые выдумали, чтоб темный народ запугивать, держать в узде». Подумал Туребай, обвел взглядом сгрудившихся аульчан, спросил с подковыркой:

— А сапоги, не видали, какие на нем? Небось, хромовые... или сыромятные? Что ж не приметили?

Дехкане глядели на него молча, с опаской. Кто-то осмотрительно отодвинулся в сторону.

— Ох, Туребай, не поплатиться б тебе за кощунство! Аллах, он все слышит!

— Аллах далеко — мулла близко. Пусть хоть мулла услышит, про что я ему расскажу.

— Помолчал бы! — отвернулся, молитвенно сложив руки, Мамбет.

— А чего? Я тебе такую сказку скажу — всех святых сразу вспомнить!

— Ой, не к добру, джигит, твои речи, накличешь беду!

— Кликнуть-то кликну, да не беду, а ОГПУ, чтоб поймали нам тот святой дух да проверили его документы. А может, нет у него права гражданства?

Мамбет-мулла заткнул уши, демонстративно удалился.

В город, однако, Туребай не поехал. Решил — засмеют, житья потом от зубоскалов не будет.

Первые несколько дней после «явления духа» Мангит жил в напряженном, тревожном ожидании. Пугливые слухи со змеиным шипением расползались по улицам. Ночами сквозь щели и дымоходы в дома пробирался панический страх. Он сковывал сердца, парализовывал волю. Сейчас достаточно было малейшей искры, и на метавшийся в нервном ознобе аул обрушится тяжкая, быть может, непоправимая беда — обезумевшая в мистическом ужасе людская толпа страшнее любого бурана и наводнения.

Туребай понимал это. Понимал и бездействовал, потому что опыт подсказывал ему, как бороться с паводком и спасаться при самом жестоком буране, но никто не учил его, как сражаться с невидимой, «сверхъестественной» силой. Головой здесь ничего не придумаешь, руками ничего не предпримешь, и это сознание бессилия, полной беспомощности подавляло и угнетало Туребая больше всего. Он бодрился и, постоянно находясь среди людей, умел метким словом, занятной историей на время оторвать их от мрачных размышлений и кошмарных предчувствий. Но спускались над аулом вечерние сумерки, и жители снова погружались в состояние суеверного оцепенения.

На четвертый день, перебрав в уме все возможности, Туребай пришел к выводу, что единственный выход — втянуть людей в жаркий спор, пробудить в них азарт, увлечь большим делом. Собрав детвору, он приказал ей бежать по дворам и к полудню скликать всех живых в чайхану, что на площади, — разговор, мол, серьезный имеется.

Народу явилось немного, не то что в тот раз, при выборах аксакала. Ни одного старика не видать, а женщин в ауле вроде и вовсе не существует. Сидят дехкане, лица хмурые, слова живого не скажут.

— Ну, земляки и братья, выбрали меня аксакалом, теперь уж терпите — ханом хивинским над вами стоять буду! — беззаботной шуткой начал свою речь Туребай.

На шутку никто не откликнулся — ни словом, ни слабой улыбкой даже.

— Вот просил вас прийти, совет держать нужно, — продолжал Туребай, а сам мучительно думал, чем зацепить, разбередить, взбудоражить этих сосредоточенных, поглощенных суеверным страхом людей. — Значит, так, Султан, что из северной части аула, жалуется — просит надел увеличить. Как решать будем?.. Джанабазарский ишан своего человека прислал: в прошлый год калым Танирбергену отправил, а невесты не видать до сих пор. Требует — либо невесту, либо калым! Каков будет, братья, ваш суд?..

— Не о том говоришь! Небо на землю рушится, конец света идет, а ты про калым! Да пропади он пропадом вместе с проклятой невестой, — перебил аксакала испуганный, с надрывом голос.

Но Туребая уже не сбить.

— Небо, говорищь, на землю рушится? Коли так, ее, матушку, и подавно с умом делить нужно. А то ведь какая справедливость получится? У кого побольше земли, на того, значит, и неба побольше придется. Потом жаловаться к аксакалу пойдешь? Нет, брат, тогда уже поздно — все небо разделено, свободного не осталось. Так что не обессудь.

По чайхане прокатился легкий смешок. Лица угрюмых слушателей просветлели. А Туребай продолжал уже серьезно:

— И еще хочу сказать вам, джигиты, вот про что. Старики толкуют — воды нынешним летом будет в обрез. Как делить, не придумаю. В округе мне такой наказ дали: у кого хлопок — тому воду вперед, у кого пшеница, или там джугара, или рис...

Закончить Туребаю не дали.

— Это почему же такой порядок?

— Что же нам, хлопком кормиться?!

— А говоришь — справедливость! Какая ж тут справедливость?! — зашумели, заволновались собравшиеся. И этот взрыв негодования, этот протест, будто солнечный луч, высветил душу Туребая: значит, оправдался его расчет, удалось-таки ему расшевелить эту запуганную людскую массу. Оно и понятно: разве может остаться спокойным сердце дехканина при слове «вода»!

— Какой был порядок, пускай тот и останется, — поднялся с места Ходжанияз. — У кого земли больше, тому и воды...

— Экий мудрец нашелся! — вскочил, перебил Ходжанияза малютка Калий. — Так вся вода утечет к Дуйсенбаю, а нам, как в старое время, поливай своими слезами? Не будет того, хоть руку секи!

Поджарый джигит с вислыми седыми усами потянул за рукав, усадил расходившегося Калия.

— Зачем много слов говорить? Как идет вода по каналу, так и пускать на поля. Сперва одному, потом другому...

— Ха, ему хорошо — его земля рядом с каналом! — крикнул с места силач Орынбай. — А мой участок в самом конце. Пока дойдет мой черед, все сгорит подчистую!

Спор разгорался, будто сухой камыш от брошенной головешки. Туребай не перебивал, не останавливал спорщиков. А разговор уже захватил всех. Послышались взаимные обвинения в жадности и нерадивом хозяйствовании. Уже кто-то требовал общего передела земель, отобранных несколько лет назад у Дуйсенбая:

— Так уважим мы просьбу Султана, прибавим ему немного земли? — подлил масла в огонь Туребай.

— Твоему Султану все мало! Ему и могила будет тесна! — неслось с одной стороны, а с другой откликались:

— Он верблюда с шерстью проглотит и не подавится!

Наконец, когда страсти раскалились, Туребай решил вмешаться:

— Что же, так и будем мы всю жизнь одного барана на тысячу ртов делить? У Ишмата возьмем — Ташмату дадим, у Ташмата возьмем — Орынбаю дадим.

— А где новую землю возьмешь, чтоб и Ишмату и Ташмату вдосталь? — негромко спросил Сеитджан — труженик, каких мало даже среди землепашцев Мангита.

— Спрашиваешь, где взять? А вон лежит, бери, сколько хочешь! — широким взмахом руки указал Туребай в сторону раздольной нетронутой степи.

— Э, была б там вода...

— А вода — дело рук человека! Проложи ей дорогу, она и пойдет.

Несколько дней уже вынашивает Туребай эту мысль, с той самой ночи, в которую так и не уснул, слушая до утра Нурутдина Маджитова. Многое объяснил ему тогда учитель, ясную картину перед глазами открыл. Теперь Туребаю понятно: советская власть — это достаток, свобода и равенство трудового народа, это чтоб без баев и бедняков, без своеволия одних и бесправной подавленности всех остальных, это чтоб рай на земле, да только без бога и его земных прихлебателей. Так, кажется, говорил учитель Нурутдин? Это светлое царство будет называться «социализм». Но дорога к нему непростая: горы свернуть придется, многих врагов одолеть в кровавой битве!

Помнится, слушал тогда Туребай учителя Нурутдина, долго слушал — всю ночь, а на рассвете спросил: «Ну, а я, аксакал аула Мангит, что я должен делать, чтоб все, про что ты рассказывал, сбылось на нашей земле?» Тогда учитель ответил:

— Тысячи маленьких дел, как песчинки в пустыне, будут тебя засыпать. Каждой найди свое место, но не дай им вырасти над собой могильным курганом. Помни — есть главное: поднять жизнь в ауле, с корнем вырубить байскую власть, высветить души лучом знаний. Как это сделать, с чего начинать?

И Нурутдин увлеченно рассказывал Туребаю, как дехкане в иных кишлаках начали строить каналы, возводить большие дома, прочел по какой-то бумаге о ТОЗах — товариществах по обработке земли.

В самое сердце запали Туребаю эти слова. Он думал над ними днем и долгими бессонными ночами. И сейчас пришло время обо всем сказать людям, поделиться сокровенной мечтой.

...Поздним вечером расходились дехкане из чайханы. Во все концы аула понеслась странная до неправдоподобия весть: будем строить отводной канал, осваивать новые земли.

В доме Калия собрались соседи.

— Рыть канал — дело доброе, ничего не скажешь. Только кто мне платить за это будет? Или так, за слава аллаху? — гудел мощный бас.

— Для себя ж канал строим! — возбужденно пояснял Калий. — Для тебя, для меня...

— Ты и плати.

— Я? Да я больше тебя вырою!

— Носом?.. Ну тогда пусть платит мне тот, кто не роет, — упорствовал бас.

— Вот так и мы порешили. Кто на работы не выйдет — плати. Придется нашему Дуйсенбаю мошну свою потрясти. И Атаджану тоже. За их счет нанимать землекопов будем.

— Где ж вы такой закон нашли, чтоб обирать человека? — раздался недовольный голос.

— Это Дуйсенбая обирать? Да он сколько лет уже весь аул грабит! Теперь ничего, пусть расплачивается — не сдохнет небось! И закон в полной святости соблюден будет: заключим этот, как его, уговор с батрачкомом — Ходжанияза, будь он неладен, назначили, — по уговору как раз и расчет. Без обмана!

— Батрачком, говоришь? А это что еще за невидаль такая?

И, потирая вспотевшую шею, безбожно коверкая незнакомые слова, Калий с апломбом ханского казначея объясняет собравшимся и что такое батрачком, и как будут производиться сложные финансовые операции.

А в доме Сеитджана другой разговор: про большой общий дом, что будут строить в этом году члены ТОЗа.

— Выходит, все у нас общее будет — и дом, и хлев, и амбар, так, что ли? — допытывался рыжий лопоухий джигит.

— Дом общий, а комнаты в нем — каждому своя, — терпеливо разъяснял Сеитджан.

— А котел как же — один на всех? Я бешбармак варю, сосед пятерню запускает? Или по-другому: он варит, я аромат вкушаю? Не-е, так каши не сваришь! Недаром сказано: чем забор выше, тем сосед лучше. Потому что и глаза не ужились бы друг с другом, не будь между ними носа.

— Глаза не видали, а нос свой туда же, — откликнулся молчавший до сих пор Орынбай. — Доброе дело задумали, всем миром работать будем, делить между собой поровну.

— Было б что делить!

— А жены тоже общие будут? — подкинул кто-то из темного угла провокационный вопрос.

— Тебе-то, холостяку, что за печаль! — злобно огрызнулся Сеитджан.

— Я к тому, что если общие, в ТОЗ вступать буду. Примете?

— Ты чего над людьми насмехаешься? — крикнул Орынбай, сжимая огромные кулачищи. — Сказать чего хочешь? Говори!

— Хочу сказать, рукой глупца змею ловят, — предостерегающе произнес тот же сиплый голос.

— От Дуйсенбая наслышался?

— Своя голова имеется.

Во многих юртах идет сегодня горячий спор — где одобряют планы аксакала, где потешаются над пустыми бреднями, а где уже аркан готовят на каждое его слово. Выйдет ли что из задуманного, этого не знает пока и сам Туребай. Но одно его радует: за всеми этими спорами, пререканиями, горячими словесными схватками как-то сама собой отошла на задний план, будто потеряла свою устрашающую власть над людьми, тень загадочного всадника. Только б не появился он опять, только б не сейчас... Но он появился...

3

Трудно предвидеть последствия в судьбе человека, к каким приведет, будто камень на голову свалившийся, случай. Десятки раз убеждался уже в том Дуйсенбай: дурное событие благим результатом зачастую венчается, счастливая встреча — горькой горестью оборачивается. Что к добру, что к беде — поди угадай. Не угадаешь. Для того ясновидение особое надобно. А Дуйсенбай — как ни тяжко ему в том себе признаваться — ясновидением этим особым не обладает. Бог не дал, сам не разжился. Но даже Дуйсенбай не мог бы представить себе, к каким нежданным переменам в его душе приведет коварная измена жены. В один день на десяток годов постарел Дуйсенбай, будто седая борода на сердце выросла. Но затем, оттеснив куда-то боль и досаду, рассеяв тоску одиночества, пришла лютая ярость. Стальным стержнем прошила она Дуйсенбая, налила дряблые мышцы упругой силой ненависти, хмельной жаждой мести ударила в голову. И словно на два десятка годов сразу помолодел Дуйсенбай. Сам дивился, откуда явилась эта подвижность, и страсть, и энергия.

Ни минуты не сидит теперь Дуйсенбай без дела. То ни свет ни заря поскачет куда-то на горячем коне, то у себя темной ночью гостей принимает. Куда девалась осмотрительная неторопливость бая, склонность к блаженной мечтательности? Подменили человека, не иначе. Ну разве ж в прежние времена носился б он по округе в такую вот злую непогодь? Да его б силой от очага не оторвать!

В полночь, попетляв по узким городским улочкам, Дуйсенбай спешился, опасливо оглядевшись, постучал в ворота. Открыли не скоро: приглушенный старческий голос допытывался, кто да откуда. Наконец бдительный страж пропустил Дуйсенбая во двор, быстро затворил ворота.

— Дома хозяин? — негромко спросил поздний гость, с трудом рассмотрев в темноте сморщенную физиономию старухи.

Привязав коня, старуха проводила Дуйсенбая в жарко натопленную комнату, где над дастарханом сидели усатый Таджим и Курбанниязов.

— Благополучен ли был ваш путь? — любезно поинтересовался Курбанниязов, а сам сощурился так, будто и видеть ему Дуйсенбая противно, и слышать его тошно.

— Славу аллаху. Самый благополучный путь тот, что приводит к цели, ради которой отправляешься в путь. Какими новостями порадуете?

— Нетерпелив стал, Дуйсеке, нетерпелив, будто кто по пятам гонится, — осуждающе глянул на гостя Курбанниязов. — Всему свое время.

— Верно сказали: всему свое время. А наше убегает... убегает, как... — запнулся Дуйсенбай, подыскивая нужное сравнение.

— ...Как молодая жена от дряхлого сердцееда! — подсказал Таджим без излишней деликатности и, довольный своей оскорбительной шуткой, расхохотался.

— Ну, довольно, хватит, не для того собрались! — вмешался Курбанниязов. — Революция требует железной дисциплины!

— Что?! — приподнялся Таджим, выпучив удивленные глаза.

— А-а, — спохватился Курбанниязов, пояснил: — Привычка. Извините.

Несколько минут в полном молчании пили чай. Затем хозяин заговорил, понизив голос до шепота:

— Есть указание разделять весь край по нациям.

— Как так? — не понял Таджим.

— Национальное размежевание, — пояснил Курбанниязов. — Каждый народ свою автономию иметь будет.

— Автономию? Это что же за вещь такая? Ты не мудри! Скажи прямо — польза нам от того или вред?

— Если с головой, то польза. Нужно повернуть дело так: раз автономия, значит, не каракалпак — с нашей земли убирайся!

— Это так большевои решили? — никак не мог разобраться Дуйсенбай.

— Дурак! Это мы так решили.

Нет, даже после того, как Курбанниязов подробно объяснил им, что собираются делать большевики, ни Таджим, ни Дуйсенбай так ничего и не поняли. Самоопределение наций? Союз равноправных республик? Единство классовое вместо религиозного? В конце концов, отчаявшись проникнуть в тайну этих загадочных слов, Таджим раздраженно махнул рукой:

— Ты нам мозги не морочь! Что делать нужно?

— Делать так, чтобы каракалпак на русского собакой кидался. А русские — на каракалпака.

— Вот это понятно. А то — самоопределение, автономия, размежевание...

Теперь начал соображать и Дуйсенбай.

— Выходит, если наш аксакал казах, нужно...

— Верно! — живо поддержал его догадку Курбанниязов. — Наведи народ на мысль, осторожно так, исподволь, что аксакалом в Мангите должен быть свой человек, каракалпак. Ну, тот же Ходжанияз хотя бы.

— В прошлый раз оно ведь не получилось, — напомнил Дуйсенбай.

— Ваша вина. Не смогли безмозглую толпу перетянуть на свою сторону.

— Не смог!.. — огрызнулся Дуйсенбай. — Сколько денег потратил! Перед собственными батраками унижался — упрашивал.

Искушенный в делах тонкой политики, Курбанниязов обстоятельно разъяснил Дуйсенбаю, как он должен действовать дальше, и закончил хитрым наставлением:

— Если собака кусается, иди к ней либо с костью, либо с палкой.

Неожиданный стук в ворота, громкий и настойчивый, прервал задушевную беседу. Лицо Курбанниязова вытянулось, обычно прищуренные глаза от испуга расширились. Дуйсенбаю померещилось даже, будто уши у хозяина удлинились и стали торчком.

— Кого это носит?! — поднялся Таджим, достал из-под халата револьвер, подошел к дверям.

— Стой! Не ходи! Сейчас... — засуетился хозяин, забегал по комнате, не зная, за что ухватиться.

Осторожно ступая, вошла сморщенная старуха. Сообщила скрипучим голосом:

— Ембергенов какой-то. Пускать?

— ГПУ?! — Холодный пот выступил на лбу Дуйсенбая.

— Сюда! Скорее! Ну! — метался хозяин, выталкивая гостей в низкую дверцу. — Туда не пойдет — женская половина. Только смотрите!..

Прикрыв дверцу, Курбанниязов пошел отворять ворота. Ембергенов ввалился в комнату шумный, возбужденный.

— Ты прости, что так поздно, — неотложное дело. Прискакал из Мангита нарочный, говорит, святой дух объявился. Второй раз навещает. Суматоха там страшная — конца света ждут.

— Какой дух? Что за ерунду ты несешь?

— Поехали. Там разберемся, на месте. Ну, собирайся! — торопил Ембергенов.

— Я?.. Я сейчас. Подожди.

Из-за дверцы раздался испуганный женский вскрик. На высокой ноте оборвался, будто кто рукой зажал рот.

Ембергенов прислушался.

— Ты не пугайся: жена хворает — бред, — поторопился объяснить Курбанниязов.

— Может, фельдшера вызвать?

— Пройдет... Ну, пойдем? — уже тянул Ембергенова за рукав хозяин.

— Да как же ехать тебе, если с женой такое? — то ли сочувствуя, то ли подозревая что-то неладное, не двигался с места Ембергенов.

— Теща присмотрит. Поехали.

— Нет, ты оставайся. Возьму с собой Нурутдина. Заодно разъяснит там народу про религию. Мужик он толковый, учитель, умеет с людьми разговаривать.

— Ну, если так... Ладно. А я в другой раз, — охотно согласился Курбанниязов.

Он проводил Ембергенова до ворот, пожелал счастливого пути и, как только тот отъехал, стремглав бросился в дом. Дуйсенбай и Таджим ожидали его в большой комнате, откуда только что вышел Ембергенов.

— Слыхали? — еще не оправившись от волнения, воскликнул хозяин.

— Не верь — сказки! Тебя выслеживает, — заявил Таджим, но Дуйсенбай, который несколько дней назад самолично был свидетелем апокалипсического явления, решительно возразил:

— Про святой дух это он точно. Был. Все видели.

Курбанниязов пропустил его слова мимо ушей.

— Говоришь, выслеживает?.. Больше у меня встречаться не будем. Опасно.

Гости начали было собираться, но Курбанниязов остановил их, усадил за дастархан.

— Не торопитесь. Может, за домом следят. Выйдете, когда развиднеется. По одному.

Напуганные неожиданным визитом Ембергенова, заговорщики чувствовали себя неуютно. Чутко прислушивались к каждому шороху, ерзали, нетерпеливо поглядывали в темное окно. Беседа не клеилась. Наконец, взяв себя в руки, Таджим повернулся к бледному Дуйсенбаю:

— Сколько нукеров пришлешь под Турткуль?

О готовящемся налете на Турткуль Дуйсенбай уже знал. И все же вопрос Таджима заставил забиться сердце его учащенно: значит, скоро, значит, близок уже час возмездия! Сколько раз среди ночи Дуйсенбай рисовал в своем воображении все мельчайшие подробности этой картины. Вот, зажав в руке острый кинжал, он тихим кошачьим шагом подбирается к ее постели. Притаив дыхание, склоняется над спящей и видит ее порочные губы, ее шею, ее оскверненную грудь. Она открывает глаза и, узнав Дуйсенбая, немеет от ужаса. Удар кинжала приходится под самый сосок... Нет, не сразу, не сразу он ее убивает. Узнав Дуйсенбая, она падает перед ним на колени, извивается в судорогах безумного страха. «Простите, простите меня, родной! — лепечет она, хватаясь за полы его халата. — Я так виновата! Раскаяние ядом отравило мне душу. Я хотела вернуться, но страх... Я знала, вы никогда не простите!.. О, мой ненаглядный! Убейте меня — все равно без вас мне не жизнь!..» И тогда, упившись ее унижением, ее горькими сожалениями и стенаниями, он подымает кинжал и — все, конец!.. Но иногда в воображении Дуйсенбая финал этой душераздирающей сцены рисовался иначе: разжалобившись, он дарует ей жизнь и, гордый, идет к дверям. Она настигает его у порога, прижимается щекой к сапогам, молит в безутешных рыданиях: «Не оставляйте меня здесь! Заберите меня с собой, любимый! Прижмите меня снова к своему доброму сердцу!» Как поступить в этом случае, Дуйсенбай окончательно еще не решил.

— Ну, так сколько нукеров сумеешь прислать? — не дождавшись ответа, переспросил Таджим.

— Двоих.

— Это кто?

— Один — Турумбет. Знаешь его — человек верный.

Таджим согласно кивнул.

— А другой?

— Другой — я.

— Ты? — не поверил ушам своим Курбанниязов.

— Я, — с решимостью смертника подтвердил Дуйсенбай.

— А-а, — догадался Таджим, — на свидание к возлюбленной едет.

Дуйсенбай обозлился.

— Тебе-то какое дело?! Чего в душу грязными сапогами лезешь?! Да я тебе...

И снова Курбанниязову пришлось усмирять вспыльчивых заговорщиков. Отведя Дуйсенбая в сторону, сказал, взывая к его благоразумию:

— Прав, пожалуй, Таджим: к чему вам рисковать своей жизнью? Да и мы... разве можем мы подвергать опасности голову, которая способна еще принести столько пользы нашему общему делу?

Подкупленный этой лестной оценкой свой особы, Дуйсенбай присмирел, скромно потупил глаза.

— Что же делать, если рука сама к кинжалу тянется?

— Э, сердце мое, тебя ли учить: кинжал сразу заметят — души врага ватой.

Дуйсенбай поднял голову, с любопытством посмотрел на хозяина, ожидая разъяснений, и Курбанниязов с готовностью истолковал свое хитрое наставление:

— Слыхал, аксакал ваш молодежь на учебу вербует. И ты вербуй — аксакала. Где разумным советом, где помощью. Подскажи: пусть бы зазвал на несколько дней одну из тех, кто в Турткуль убежал. Для наглядной агитации называется. Помоги. Пускай приедет. А наглядную агитацию... Положись на нас: такую устроим — ни одной не захочется больше на эту учебу.

Таджим вышел на улицу первым. Осмотрелся, поспешно шмыгнул за угол. Никто не преследовал. После этого Дуйсенбай почувствовал себя спокойней. Во дворе еще раз простился с хозяином, заверил его в своей преданности святому знамени ислама и, пришпорив коня, выехал на улицу, пустынную в этот утренний час.

Никаких вещественных доказательств появления святого духа в ауле Мангит Ембергенов не обнаружил. Одни разговоры. После опроса свидетелей он собрал кого смог и, положив перед собой на низком столике револьвер, заявил тоном судьи, оглашающего приговор:

— Никакого такого духа в ауле не было! Выдумки. В связи с вышеизложенным приказываю: кто нечистую силу вслух помянет, того под стражу и в темный зиндан! Там такой у нас дух — хоть святых выноси. Все.

И уехал. Теперь о страшном явлении шептались по темным углам. Друг у друга выспрашивали подробности, пугливо озираясь, толковали их каждый на свой манер. Оттого, что страх был загнан внутрь, бороться с ним Туребаю стало еще тяжелей. Прежде хоть можно было толковать с людьми в открытую, теперь таятся, запираются, обходят его стороной. А главное — дух таки был. На этот раз Туребай сам его видел: на том же месте, где явился впервые, в тот же час, в лучах заходящего солнца.

Работы, которые начали было вестись по прокладке канала, замерли. Никто не решается вскинуть кетмень. Будто мор, валит дехкан суеверный ужас. Как уберечься от гнева аллаха, где искать себе спасения? Одни потянулись в мечеть, под защиту муллы Мамбета. Другие, которые духом покрепче, нравом задорней, вокруг Ходжанияза сбились — день и ночь в карты режутся, кокнар пьют, анашу курят: последнее удовольствие от жизни получить торопятся. Третьи бродят по аулу, как осенние мухи, друг за другом незаметно подглядывают: а вдруг кто нашел дорогу к спасению, дай и я за ним побегу.

Среди этих молчаливых искателей счастливого избавления был и портной Танирберген. Уже вторые сутки ходит по улицам, тайком за соседом подсматривает, к тихим разговорам прислушивается. Дуйсенбай увидел его с порога своего дома, позвал, спросил о здоровье. Танирберген поглядел на него мутным, отсутствующим взглядом, прошел мимо, словно не узнал Дуйсенбая.

— Постой! Куда так торопишься?

Портной обернулся.

— Конец света пришел... муки адские... никому не спастись...

— Отчего же? Кто праведно жил...

— Все мы грешные, всем нам гореть в геенне огненной... — бесстрастным голосом вещал Танирберген.

— Аллах милостив и милосерден. За тяжкие грехи — конечно, а малые и простить может, — старался успокоить портного Дуйсенбай. — Зайдем в дом, посидим, чаю попьем, поговорим кой о чем.

Словно приговоренный на плаху, поднимался Танирберген в дом Дуйсенбая.

— Ты, душа моя, не о том страдаешь, — произнес Дуйсенбай, когда после жирной шурпы и горячего чая гость немного взбодрился. — Разве вестник аллаха сказал — конец света?

— Так и объявил!

— Не понял ты священного слова, дорогой, не проник в его смысл. Он сказал: если праведными делами не искупите грехи свои, вот тогда, правда, — конец. А если искупите...

Слабая, робкая еще надежда зажглась в глазах Танирбергена.

— Великой мудростью наградил тебя аллах! Светлая голова у тебя, Дуйсеке! Разве ж может милосердный аллах все двери к спасению перед покорным мусульманином закрыть?

— Верно, — с готовностью поддержал портного хозяин. — Если аллах закрывает одну дверь, он открывает перед покорным рабом своим десять других.

От сладостного сознания, что ему удалось перехитрить всех других и без каких-либо жертв избежать разверзнутой перед ним пасти геенны, по лицу Танирбергена разлилась блаженная, глуповатая улыбка. Но радость была преждевременной: за спасение от страшных и вечных мук всемогущий аллах устами Дуйсенбая потребовал от портного искупления грехов и готовности к жертвам.

— О покровитель! Какие же наши грехи? — взмолился Танирберген, будто сидел перед ним не старый знакомый, скопидом Дуйсенбай, а сам пророк Магомет. — У кого-то лишний кусок материи взял, так ведь и нам жить надо! А если ты про шубу, что шил тебе в прошлый раз...

— Дочь! — перебил Дуйсенбай портного, и тот побледнел, словно вор, пойманный на базаре с поличным.

— Твоя дочь! — грозно повторил Дуйсенбай.

Танирберген растерялся:

— Будь она проклята! Ушла на учебу, так это ж ее грех, не мой! Пусть сама и держит ответ перед богом!

— Нет! — отрезал хозяин. — За отпрыска твоего с тебя аллах взыщет!

Такой кары Танирберген снести не мог.

— Что же мне делать? — взмолился он, упав на колени. — Я отправлюсь к святым местам... я поклонюсь каабе... Я пожертвую ишану Касыму пять баранов...

— Нет! — неподкупным судьей стоял Дуйсенбай. — Верни дочь!

— Как? Как вернуть?

— Это уж, извиняюсь, твое дело. Только помни...

Вечером в дом к Туребаю пришла Бибиайым. Несмотря на общую панику, выглядела она спокойной, вроде бы даже радость какая-то светилась в ее узких глазах.

— Благодать божья снизошла на моего старика. Перед концом света, говорит, хочу дочь увидать. Пусть приедет проститься, — рассказывала жена Танирбергена. — Вот пришла со своей просьбой к тебе, аксакал. Сделай так, чтоб приехала дочь. Порадуй мое старое сердце.

Честно говоря, он и сам собирался на несколько дней залучить в аул одну из тех, кто на учебу уехал, но не до того сейчас Туребаю — другие заботы одолели, ни днем ни ночью покоя не дают. Отмахнулся:

— Ладно. Поедет кто в Турткуль, передам.

Ответ не удовлетворил Бибиайым. Повторила с мольбой:

— Уважь, аксакал, материнскую просьбу. Век буду за тебя молиться.

«А что, если, правда, привезти Турдыгуль? В городе они все там ученые, поможет небось с нечистым духом бороться. Разъяснит нашим бабкам, что да к чему. А там, глядишь, и мужиков пристыдит. Подействует!» — подумал Туребай и твердо пообещал жене Танирбергена:

— Будет тебе дочь. Жди, мамаша!

Ближе к закату Туребай оседлал коня, сунул под попону ружье, выехал со двора. Сначала он ехал по северной дороге, потом, убедившись, что за ним не следят, свернул в сторону и по дальней тропе обогнул Мангит с запада. Неподалеку от прибрежной насыпи спешился, спрятал коня в зарослях турангиля, сам притаился рядом.

Солнце клонилось к закату. Туребай не спускал глаз с освещенной возвышенности. Ждал.

4

Третьего дня, провожая Турумбета «на заработки», Дуйсенбай говорил:

— Главная цель ваша — вырезать этих, сам понимаешь. Никого не щади — ни мою, ни свою. Пусть сердце твое будет тверже скалы! Да сохранит тебя аллах от пули, сабли, кинжала и всякой иной напасти. Возвращайся живой!

После отъезда Турумбета Дуйсенбаем, как обычно, овладело беспокойство: убьют — ладно, лишь бы живым не попался. Правда, присягал Турумбет на Коране свято тайну хранить, даже если будут пытать каленым железом. Да разве можно в человеке уверенным быть? Человек, он слаб...

Грустные размышления Дуйсенбая были прерваны появлением Танирбергена. В нервном возбуждении портной прошелся по комнате, произнес, будто захлебнулся собственным словом:

— При... приехала!..

— Что ж ты волнуешься? Садись.

Танирберген сел, трясущимися руками бросил под язык щепотку табаку. Через минуту вскочил:

— Горит все внутри... Проклял бы, проклял ее, беспутную!.. Не могу! Родная ведь... На руках носил, а она мне — папа, папа!.. — Из-под очков на кончик носа скатилась слеза. Танирберген смахнул ее, но тут же по морщинистой щеке поползла другая. — Когда училась ходить, губу расшибла. Верхнюю. Метка осталась. Вот тут... О аллах, за что мне такое?!.

— Не нужно. Успокойся, — сострадательно вздохнул Дуйсенбай. — Известное дело: лучше камень родить, чем дочь. Одно только горе с ними.

Нервной походкой Танирберген ходил из угла в угол, растирал рукой узкую грудь.

— Уговорил бы ее: мол, брось, вернись в родной дом, живи, как люди живут, — посоветовал Дуйсенбай.

— И слушать не хочет! Совсем обезумела. Я уж и ласковым словом, и кулаком грозился. Смеется.

— Вот оно к чему, ученье, приводит! У отца, можно сказать, сердце кровью обливается, а ей хоть бы что!

— Обливается, Дуйсеке, обливается... — уже откровенно расплакался портной.

Дуйсенбай заботливо усадил его на кошму, протянул кисайку с темным настоем:

— На, выпей.

— А может, припугнуть ее, страхом отогнать наваждение?

— Не спеши. Вот к вечеру один человек приедет. Посоветуемся... А ты пей.

Зубы Танирбергена дробно застучали о край кисайки. По подбородку потекла темная струйка.

— Два года не видел, — сказал портной, возвращая хозяину опорожненную кисайку. — Выросла. Красивая стала...

За два года, проведенные в Турткуле, Турдыгуль и вправду вытянулась, похорошела. Округлились девичьи плечи, налилась упругая грудь. Даже походка переменилась — ступает твердо, размашисто, понурая спина выпрямилась, и голову держит прямо, не клонит к земле.

В полдень на попутной арбе прикатила Турдыгуль в родной аул. Как увидела ее Бибиайым, бросилась, стиснула в объятиях, так с той минуты и не отходит от дочери. То по голове погладит, проведет пухлой ладонью по косам, то за руку возьмет, то за плечо тронет и все заглядывает в глаза, глядит не наглядится. А Турдыгуль словно вся из смешливых искринок соткана: улыбается, шутит, озорным ветерком по двору носится. Вспомнит, как петух поклевал ее вот у этой урючины, и смеется. Возьмет в руки старое платье свое, и улыбка по лицу побежит. Даже дряхлая овчарка, что, как увидела девушку, трется и трется о ее ноги, и та, кажется, вызывает в Турдыгуль какой-то умиленный восторг.

Только хмурое лицо Танирбергена омрачает этот счастливый весенний день. Когда, спрыгнув с арбы, Турдыгуль вбежала во двор, портного будто какая пружина подбросила. Сорвался с места, кинулся из юрты. На пороге застыл. В глазах еще светится добрая отцовская нежность, а тонкие губы уже накрепко сжаты и на щеках желваки. Турдыгуль подошла, коснулась руки Танирбергена, проговорила тихо: «Отец!..» Заметались глаза Танирбергена, поднятая для ласки сухая рука невольно повисла в воздухе, глухой стон прорвался из горла. Подавил. Пересилил себя, отвернулся.

Через час, проведав о приезде давней подруги, потянулись во двор соседские девушки. Одни приходили тайком, вопреки строгим запретам родителей. Другие являлись открыто. Осматривали Турдыгуль пугливыми глазами, ощупывали, будто с того света вернулась, сидели, не решаясь промолвить слова. Турдыгуль сама положила конец этой боязливой скованности:

— Ну, чего вы? Не узнаете, что ли? Я это, я, Турдыгуль!

— Вроде бы и правда — похожа, — откликнулась самая бойкая. — В городе, толкуют, каких чудес не бывает! Не подменили?

— Что вам сказать, подружки? Меняют, конечно. Только не лицом — душой, — улыбнулась Турдыгуль. — Показать?

— А не страшно? Вдруг призраком обернешься...

— Ты не шути, беду накличешь, дура! — испуганно оборвала подругу девушка с серым, бескровным лицом, на котором ночными светляками горели большие черные глаза. Оглядевшись по сторонам, шепнула Турдыгуль: — У нас тут такое — не расскажешь. Дух святой объявился. Небо, говорит, на землю падет, геенна огненная всех нас за грехи поглотит...

— Это в чем же вы так провинились? — иронически усмехнулась Турдыгуль.

— А в чем? Много грехов сотворили. Богатство и землю делить — божья воля, а мы самочинно. Речи кощунственные. Опять же, такие, как ты, обычай нарушили, против веры отцов пошли. А он ведь все видит, все знает...

— Ну, если слышит, пусть накажет меня, — рассмеялась Турдыгуль озорным, нервным смехом и громко крикнула, задрав к небу голову: — Эй, ты, милостивый и милосердный, не буду я жить по твоим законам! Слышишь? Не буду! Ну, покарай меня, если ты есть!.. Молчишь? Значит, нет тебя. Святоши выдумали!

Девушка с серым лицом зажала руками уши, стремглав кинулась со двора. Потрясенные этим страшным кощунством, обомлели все остальные. Несколько минут в напряженном молчании они ждали еще, что сейчас произойдет нечто жуткое, непоправимо кошмарное. Но время шло, а земля под Турдыгуль не разверзлась и гром небесный не поразил ее за богохульство.

Через час, сбившись в юрте вокруг Турдыгуль, девушки слушали ее рассказы о городе.

— Человек рождается для счастья, а кто отбирает его у нас — воры и злодеи! Таким руки сечь! — ораторствовала Турдыгуль, и подруги, ошеломленные ее речами, сидели притихшие, зачарованные.

— А это не страшно, город? — робко спросила Нурзада, дочь Калия. — Говорят, беспутство, разврат...

— Ложь! На меня поглядите! Разве такая? А Джумагуль? Она скоро школу закончит. Большим человеком будет. А жена Дуйсенбая — помните? — на певицу учится. Лучше соловья поет. Честное слово!

Кто-то несмело спросил:

— А нас примут, если приедем?

— Обязательно примут. Скажете только, Турдыгуль прислала — в самую лучшую школу пошлют, — весело рассмеялась девушка и обняла за плечи подругу.

Бибиайым стояла на пороге, и чувство гордости за свою дочь сменялось на ее лице зловещей тенью страха.

Танирберген вернулся домой в сумерки, злой, бледный, с какими-то затуманенными, блуждающими глазами. Он молча остановился в дверях, ухватившись рукой за косяк. Оглядел всех тяжелым хмельным взглядом, не промолвил ни слова. Будто спугнутая воробьиная стайка, всполошились, разбежались по своим дворам подруги. Выпроводив последнюю, Турдыгуль подошла к отцу, привалившемуся спиной к голому стволу урючины, спросила встревоженно:

— Вам... что с вами, отец?

Танирберген подался вперед, пошатнулся, с трудом удержался на ногах:

— Ты... ты не вернешься туда... Слышишь? Не вернешься!

— Нет, отец, мне иначе нельзя.

— А я говорю...

— Отец!..

Костлявым кулаком портной ударил Турдыгуль в грудь. В глазах его вспыхнула бешеная ненависть. Но в следующее мгновение голова Танирбергена бессильно поникла, и голосом, в котором смешались мольба и угроза, он сказал:

— Тогда уезжай! Уезжай!

— Хорошо. Я завтра уеду.

— Сегодня! — истерично крикнул портной. — Собирайся!

Туребай явился некстати. Он это понял сразу, едва ступив во двор. Хотя, отчего же некстати, если его приход поможет предотвратить скандал, который вот-вот разгорится пожаром?

— Здравствуй, сосед. Кричишь, будто снес золотое яичко. Или наглотался яиц — голос прорезался?

Танирберген насупился, исподлобья глядел на незваного гостя.

Из груди портного вырвался невнятный звук — то ли вздох, то ли ругань. Оттолкнувшись от ствола, он шаткой походкой направился в дом, ногой открыл дверь, скрылся.

Турдыгуль стояла растерянная, удрученная. Нет, она не ожидала того, что, встретив, отец бросится ее обнимать, простит и забудет ее своеволие. Она понимала, что глухая обида еще бередит отцовскую душу. И все же такой враждебной непримиримости, такого крутого упорства Турдыгуль предположить не могла — иначе зачем же так настойчиво ее зазывали домой? В глубине души уже шевельнулось тревожное подозрение: а не для того ли все это сделано, чтоб обратно ее заманить, упрятать за немыми стенами юрты? От этой мысли все внутри похолодело. Девушка инстинктивно схватилась за руку Туребая, пугливо прижалась плечом.

— Ничего, перекипит — остынет. Не думай об этом, — успокоил ее Туребай. — Завтра девушек соберем. Нужно о городе, о школе рассказать, да так, чтоб возвращалась уже не одна. Сумеешь?

— Попробую, — слабо улыбнулась Турдыгуль и вдруг заговорила таинственным шепотом, горячо, увлеченно: — Я расскажу им о женщине, которая стала звездочетом. Астроном называют. Ночью, когда все на земле спят, она смотрит на звезды. Они большие и яркие и совсем близко, потому что у нее есть такая волшебная труба. А там, на этих звездах, живут другие люди, и все у них по-другому: светло и чисто... Вот выучусь я, тоже звездочетом буду.

Несусветные фантазии девушки начинали беспокоить Туребая: уж не тронулась ли она там? Перестаралась в ученье. Посмотрев на нее озадаченно, произнес преднамеренно мягко, ласково:

— Люди? На звездах? Зачем сказки рассказываешь? Ты лучше завтра правду расскажи — про землю, про новые законы. А сказки в другой раз, ладно?

— Не сказки, не сказки это! — воскликнула Турдыгуль с искренней обидой в голосе и через минуту добавила мечтательно: — Вот бы полететь к ним туда, на самую яркую...

— Ну, ты поспи — небось устала с дороги. Завтра пройдет, — отечески погладил девушку по голове Туребай.

Долго ворочалась, не могла уснуть Турдыгуль. Ей мерещились небо в яркой россыпи звезд и странные существа с горящими глазами, и сказочный замок, залитый лунным светом...

В полночь чуткий сон Бибиайым был нарушен какими-то неясными шорохами. Поднялась, осторожно прислушалась. Будто птица крыльями бьет. В темноте нащупала дверь, отворила неслышно. По двору кралась черная тень, колыхнулась, пропала в воротах. Мысль, как острый кинжал, полоснула старуху. Вскинула руки, воплем распорола ночь: «Доченька: Дочка!..»

Турдыгуль лежала с открытыми глазами. Над ней, дрожа всем телом, склонился Танирберген.

5

Породистый жеребец Дуйсенбая, на котором Турумбет отправился в шальные набеги, успел привыкнуть уже к крутому нраву наездника. Каким-то особым чутьем угадывало животное волю хозяина и покорно ей подчинялось. Только это чутье могло еще как-то уберечь коня от пинков и тяжелых побоев. Но сегодня своенравный хозяин вел себя до крайности необычно: ни разу не огрел камчой, не пнул ногой в бок, не осыпал свирепой бранью. Такого послабления от Турумбета иомудский скакун не припомнит за все их знакомство. Странно. Жеребец осторожно потянул удила, осмелев, помотал мордой, узда, выпущенная наездником из рук, свободно болталась на холке. Почувствовав волю, конь подался к обочине тракта, сонливо побрел на пойменный луг, влажными губами стал выщипывать редкие кустики прошлогодней травы. Но самое удивительное было потом: очнувшись от глубокой задумчивости, всадник не стал колотить жеребца, не пугнул его зычной руганью. Грустно спустился на землю, разнуздал, сгорбившись, уселся на низкий пенек.

Со вчерашнего дня потеряла покой душа Турумбета. Ноет, щемит. И чувство — точно измарано, загажено все внутри, точно загнали туда стадо баранов. Временами такой едкий, гнилостный дух подымется к горлу, хоть плюйся. Плюется. Не помогает. А перед глазами — хоть зажмурь, хоть лупи их на яркое солнце — все одно, все одно. Не отгонишь. Раз пройдет от начала до края, корежа сердце каждой подробностью, в другой раз заворачивает. Другой раз пройдет, и опять все сначала. Не иначе, наважденье какое...

К отряду Таджима Турумбет пристал, как обычно, в лесу. Теперь уже, наученный прошлым, не стал перед отъездом из дома тратить на ужин своего петуха — знал, перед походом накормят. В полночь сердобольный ахун напутствовал их благословением и молитвой, повторял все те же до скуки привычные слова. Турумбет зевал, концом кнутовища почесывал спину, разглядывал знакомые лица. До рассвета успели пройти верст двадцать. На день притаились в густых тугаях. Все шло своим чередом, не предвещало ни особой радости, ни беды.

Только село солнце, пробились сквозь легкий туман колючие звезды, снова тронулись в путь. Уже ко вторым петухам приметили на горизонте редкие огни городских фонарей. Таджим осадил коня, подождал, пока подъедут отставшие, разбил отряд на четыре группы. С четырех сторон ворвутся они в город. Сигнал — выстрел. У каждой группы — своя цель. Главное — рубить и стрелять, жечь и грабить. Встреча на площади, где штаб турткульских большевиков.

Турумбет оказался в той группе, которую вел сам Таджим. Хищными зимними волками подбирались они к городским окраинам. Неслышно миновали кладбище, выехали на широкую улицу. Поравнявшись с мечетью, Таджим вытащил из-за пояса револьвер и на полном скаку выстрелил в воздух. И тут же тихая ночь дрогнула от диких криков, беспорядочной стрельбы, звона бьющихся стекол. Будто невиданной силы подземный толчок всколыхнул, пробудил спавший город. Дробно застучал пулемет, кто-то неистово заколотил бруском по рельсу, криком немых надрывались коровы. В паническом страхе заметался по улице случайный путник. С каждой минутой шквал криков и рева, стрельбы и звона, лая и грохота подымался все выше. Казалось, этот шквал неудержимой волной половодья затопит, сметет, поглотит все дома и деревья, людей и животных.

Турумбет несся рядом с Таджимом. Он тоже что-то кричал, размахивая обнаженной саблей, гнал и без того летящего коня. У железных ворот, что приткнулись рядом с двухэтажным домом, Таджим с трудом остановил разгоряченных нукеров.

— Здесь! — крикнул он и револьвером ткнул в сторону большого дома. — Они здесь все!

Ворота оказались запертыми. Несколько нукеров, спешившись, кинулись их отворять. Одни в остервенении колотили по железу прикладами, другие что есть силы налегали плечами. Кто-то, самый отчаянный, дикой кошкой вскарабкался на ворота. Он уже приготовился прыгнуть во двор, но в последний момент вскинул руки, зашатался, замертво свалился на головы своих сподвижников.

— Они нас... они стреляют! — не то удивился, не то еще больше рассвирепел Таджим. — Всех перережем, собак! Всех! Н-ну, джигиты!

Под напором десятка тел ворота поддались, с грохотом рухнули на землю. И тотчас по железу застучали сапоги и подковы. Нукеров встретили ружейными выстрелами. Сухопарый юнец, скакавший рядом с Турумбетом, клюнул носом, выронил из рук занесенную над головой саблю, будто нехотя свалился набок.

Двор оказался большим, загроможденным какими-то неразличимыми в темноте строениями, разгороженным высоким кустарником. В первую минуту ни сам Таджим, ни нукеры его не могли разобрать, откуда по ним стреляют. Завертелись на месте, разряжая винтовки кто в кусты, кто в окна и двери. Наконец разглядели: из окон. Бешеной сворой бросились, вышибли дверь, столпились в темном проеме. И тут в спину им грянули новые выстрелы. Теперь уже стреляли из-за кустарника.

Притаившись за стволом, Турумбет увидел, как шевельнулась в кустарнике фигура. Одна, другая. Упал на землю, прополз по-змеиному несколько метров, подкрался к ним сбоку. Вот они, рядом, слепой попадет. Турумбет подымает винтовку, прицеливается, нащупывает пальцем холодный курок. И вдруг будто что его по глазам ударило: в мерклом сумеречном свете ему почудилось на винтовочной мушке лицо Бибигуль. Подался всем телом вперед, вперился взглядом — она! Растерялся. Завертел головой, будто искал, у кого бы спросить совета. А Бибигуль, словно почуяв что-то недоброе или, может, захваченная дурманящей властью боя, поднялась, выбежала вперед, на открытое место.

Все, что случилось в следующий миг, Турумбет вспоминает с трудом — все перепуталось, смешалось, огнем обожгло его сердце. Он не раздумывал, что ему делать, какое принять решение, — пальцы рук, глаза, плечи, словно выйдя из повиновения Турумбету, словно больше они не принадлежали ему, действовали самостоятельно. Он смутно помнит, как возникла перед Бибигуль грозная фигура всадника. Это Таджим несся на женщину с высоко занесенной саблей. Свистнув, сабля опустится на голову бывшей жены Дуйсенбая, и тогда... Но прежде чем опустилась сабля, прыжком барса кинулась из-за кустарников на Бибигуль белая взлохмаченная фигура. Оттолкнула, свалила на землю. Что-то очень знакомое было в этой фигуре. Кто она? Кто? И будто молния осветила былое — Санем!.. Удар сабли пришелся в плечо, глубоко рассек грудь. С дикой яростью Таджим дернул саблю, вырвал из обмякшего тела, поднял над головой для нового удара. В хищном оскале сверкнули из-под усов ровные белые зубы.

Турумбет не слыхал выстрела. Он ощутил только резкий толчок приклада в плечо. Потом, будто в замутненном сне, он увидел, как вывалилась из рук Таджима тяжелая сабля, как, скорчившись, Таджим схватился за бок, уперся грудью в крутую лошадиную шею. Жеребец встал на дыбы, чуть не скинув наездника, повернулся, крупным галопом помчался к воротам.

К лежавшей навзничь Санем подбежала женщина:

— Мама!.. Мамочка!

Турумбет вздрогнул: она, Джамагуль! Заученным движением отвел затвор, загнал в ствол новый патрон, прицелился.

Обескураженные исчезновением своего предводителя, нукеры отступали к воротам. Через каждые несколько метров они останавливались, стреляли по окнам, где мелькали возбужденные, испуганные лица. В глубине двора вспыхнул пожар. Турумбет опустил винтовку, отполз подальше от сухого кустарника, поднялся, побежал к воротам...

Жеребец Дуйсенбая мирно пасся на пойменном лугу. Подперев рукой подбородок, сидел на пеньке Турумбет. Тяжелые, скверные чувства грызли джигита. Он сплюнул, резко помотал головой, чтобы отогнать навязчивые видения. Не помогало. Снова с какой-то неправдоподобной медлительностью Таджим заносил над головой острую саблю, скалился, подымался на стременах, вытягивался всем корпусом вперед. Сабля плавно опускалась на спину Санем, мягко и беззвучно рассекала тело, будто это было вовсе и не человеческое тело, а канар с сухим хлопком, воздушное облако. Потом вдруг Санем поворачивалась к Турумбету лицом, но это было не сегодняшнее, сморщенное старушечье лицо, а то, другое, которое он видел, когда впервые приезжал свататься к Джумагуль. Затем неожиданно и совершенно необъяснимо являлась новая картина, и Турумбет заново переживал гнетуще-постыдную сцену изгнания Санем из юрты. Что-то язвительное кричала Гульбике, беспомощно всхлипывала Джумагуль, а Санем старалась ее успокоить, гладила по спине, улыбалась неловкой, виноватой улыбкой. Но самое страшное было видеть, как Таджим яростно вырывает саблю из обмякшего тела старухи. Падая, она оборачивалась лицом к Турумбету, будто искала у него защиты или ответа, и он явственно слышал ее последние, точно саблей отрубленные слова: «За что? За...»

Как ответить ей на этот вопрос? Себе самому не может Турумбет на него ответить. Дуйсенбай поучал: нужно мстить, нужно в землю вогнать тех прокаженных гяуров, что запродались инородцам, пошли против веками освященных обычаев!.. Ну, пусть бы сам и мстил, а то ведь себя бережет, как ароматную розу, Турумбета в топор палача превращает. Когда вершины нашей цели достигнем, будем рядом, говорит, на тое сидеть, тебя первого, говорит, на тот большой праздник попросят. Попросят, как же! Жди: осла приглашают на свадьбу либо дрова возить, либо воду носить... А за что мне, собственно, мстить? Землю они у меня вроде не отнимали, стада мои не делили, ханской власти, которой владел, не лишали. А что жена на учебу убежала, так сам ведь ее и прогнал. Словно пса цепного, Дуйсенбай науськивал: куси ее, куси! Вот и укусил... себя самого...

Турумбет злобно пнул ногой лежащий на земле обрез. Встал, воровато оглядевшись по сторонам, поднял винтовку, пригнувшись, пошел к турангилевой роще. Земля была влажная, мягкая, сабля входила в нее легко, будто резала масло. Через несколько минут Турумбет сложил в яму обрез и саблю, засыпал землю обратно, утрамбовал сапогами. Опасливо озираясь, вернулся на прежнее место, вытер с лица липкий соленый пот. Похоже, обошлось — никто не видал. Теперь все: похоронил, заупокойную молитву прочел. Больше в руки не возьмет, хоть руку секи. Вспомнилось: целуй руку, которую не можешь отрубить. Вот так он, кажется, любит Таджима. Хорошо, если тот не приметил, кто всадил в него пулю. А если приметил?.. И новый страх обуял Турумбета: для чего ему было стрелять в курбаши? Пусть бы тот убил Бибигуль, вырезал всех, кто учится в школе, — братья-сестры они ему, что ли?!

Турумбет глубоко вдохнул свежий весенний воздух, устало прикрыл глаза. И сразу замельтешили перед ним разноцветные круги, в ушах зазвенел далекий серебряный колокольчик. И представилось вдруг Турумбету, будто он уже больше не он, не грозный воин аллаха, а вольная птица, что парит в чистом небе, и нет ему дела ни до Таджима с его буйной шайкой, ни до грешников, отступившихся от бога. Аллах всемогущ и, коль захочет, сам покарает отступников, обойдется уж как-то без помощи Турумбета. А Турумбет будет жить отныне сам по себе, как вольная птица в небе.

6

Среди ночи кто-то тревожно забарабанил в дверь.

— Вставай, аксакал! Дочь портного зарезали...

Вскочил, впопыхах долго не мог попасть ногой в штанину, на ходу накинул халат.

В узкой улочке у ворот Танирбергена толпился народ. Двор был запружен соседями. Жалобно причитал низкий женский голос. Будто листва на ветру, колыхались, тихо перешептывались человеческие тени.

Туребай протиснулся вперед. Сквозь откинутый полог в тусклом мерцающем свете лампады увидел вытянутые, мертвенно неподвижные ноги. Вошел.

Вид мертвеца всегда приводил Туребая в состояние смутной тревоги, внушал тошнотную брезгливость. Даже сейчас, когда перед ним лежала мертвая Турдыгуль — та Турдыгуль, к которой еще вчера он относился с искренним участием и отеческой нежностью, даже сейчас он не мог перебороть в себе этого тягостного, гнетущего чувства.

Туребай остался на месте. Оглядел покрытое белой накидкой бездыханное тело, распростертую в беспамятстве Бибиайым, скорченную фигуру Танирбергена.

— Кто ее? — спросил глухо.

Будто очнувшись от глубокого забытья, портной поднял голову, взглянул на Туребая бессмысленными, немигающими глазами и вдруг, свалившись на колени, заплакал жалобно, исступленно:

— Я. Я это... Своими руками!.. Убейте меня, люди! Нельзя мне жить! Убейте!..

Никто не шелохнулся, не подошел к Танирбергену, чтобы успокоить, поднять на ноги. А портной в ужасе разглядывал свои ладони с растопыренными заскорузлыми пальцами, бился головой об пол, стонал:

— Дочка... Доченька... Мертвая... О-о, горе!..

— Уберите его! — приказал Туребай и вышел из юрты.

Через час по распоряжению аксакала в Чимбай ускакал гонец. «Без Ембергенова не возвращайся, — напутствовал его Туребай. — Пусть приедет, во всем разберемся».

Еще одним громовым ударом обрушилась смерть Турдыгуль на головы и без того уже насмерть запуганных жителей аула. Опустели улицы Мангита. Редкий прохожий мелькнет меж дувалами.

День прошел в томительном ожидании. Никто не приходил к аксакалу, да и сам Туребай не искал теперь встреч — что скажешь людям, какими словами пересилишь сковавший их души страх? Грызло чувство вины: не уберег Турдыгуль, не понял вчера, какая опасность нависла над девушкой. Слепой, и тот бы, наверно, почуял неладное, а Туребай... Дурак дураком, ничего не понял, ничего не увидел! Эх, аксакал!.. Радовался, думал, приедет Турдыгуль, расскажет девушкам, как там в городе уму-разуму учат, какая там жизнь красивая, — другие за ней подадутся. Сагитировал. Теперь так напуганы — не подступишься!

Чем больше размышлял Туребай, тем мрачней становилось у него на душе, и, как это обычно бывает в такие минуты, что, чего б ни касался он мысленным взглядом, будто по мановению злого волшебника, мгновенно окрашивалось в черные, безнадежно унылые тона. Замышляли построить канал — не построили, только вешки в голой степи торчат. О доме для членов ТОЗа мечтали — где этот дом? Все порушила, развеяла, унесла нечистая сила, все добрые намерения сокрушила. Не будет теперь ни канала, ни дома, ни ТОЗа — ничего не будет. Только вечный, как горы, Дуйсенбай, и мулла, и беспросветная нищета в юртах дехкан, и слезы запроданных в любовное рабство девчонок. Так было — так будет...

В груди Туребая накипала злость, та злость, что зачастую внушает человеку безрассудные решения, отчаянные поступки. Он натянул сапоги, напялил на самые глаза мохнатую папаху, вышел из сакли. Тихая, безлюдная улица с замкнутыми воротами еще больше растравила злость Туребая — попрятались, пугаными зайцами дрожат в своих норах. Остановился посреди улицы, громко позвал:

— Эй, джигиты, батыры отважные! Выходи, на кур охотиться будем!

Никто не откликнулся. Тогда, уже не владея собой, Туребай стал неистово колотить в ворота, кричать, бесноваться:

— Трусы!.. Трусы презренные!.. Открой, эй ты, открывай ворота — в бороду твою плюнуть хочу!

Над дувалами по обе стороны неширокой улочки появились удивленные, испуганные лица.

— Взбесился ты, что ли? Чего шумишь? — приоткрыл ворота Орынбай — могучего телосложения мужчина с покладистым, на редкость уравновешенным нравом.

— Позапирались! Собака и та у своей конуры храброй становится. А вы... Эх, мыши, вот кто!

Вокруг Туребая уже собрались соседи, привлеченные шумом и криками.

— Говори толком, чего тебе надо? Ну, чего? — пытался урезонить аксакала Орынбай. Но Туребай будто в стремнину попал — его несло и несло, и не было у него сил остановиться, подумать, что он говорит и делает. Задиристым петухом наскакивал он на Орынбая и все что-то кричал, негодовал.

— Не пойму я тебя, аксакал. Или змея ужалила? — сохранял еще невозмутимое спокойствие грузный, широкоплечий плотник. — Может, в дом зайдешь, посидим, поговорим по-людски?

Где-то подсознательно Туребай ощущал всю нелепость положения, в которое он себя поставил. «Остановись! Успокойся !» — шептал внутренний голос, а вслух он кричал, хватая плотника за грудь:

— Нашли дурака! Не-ет, я вас... Я все ваше поганое нутро вижу! Натравили портного на дочь — пусть зарежет, тогда, мол, никто не заставит нас своих отправлять на учебу! Чужой кровью спасаться задумали?! Сволочи!

Обычно такое спокойное и добродушное лицо Орынбая насупилось, окаменело, сжались огромные кулачищи.

— Дурак бы трепал языком — спросу мало, а тебя за такое... — И плотник подался вперед, наступая на аксакала. Туребай с силой толкнул его в грудь и тут же ощутил, будто молот опустился ему на плечо.

Между плотником и Туребаем бросились люди, схватили за руки, развели в стороны. Аксакал упирался, грозил Орынбаю страшной расправой, поносил трусливых соседей. Неизвестно откуда появилась Багдагуль. Вскрикнула, повисла на плече у мужа, потащила в дом. Сколько лет живет с Туребаем, таким никогда не видала. Не иначе — сглазили человека, анашой одурманили.

Долго еще Туребай не мог успокоиться — метался по комнате, швырял все, что ни подвернется под руку, слал кому-то проклятия. Наконец добрые, тихие слова Багдагуль урезонили мужа — угомонился, лег на кошму, ладонью закрыл глаза. Лежал молча, не шевелясь, чутко прислушиваясь к потоку странных ощущений. Сначала ему показалось, будто злость, кипящей массой разлившаяся по всему телу, стала вязкой, густой и, постепенно твердея, тяжелым камнем легла на сердце. Мышцы расслабились, обмякли. К горлу подкатил едкий, как дым от сырого валежника, душащий ком. Туребай заерзал, отвернулся к стене, натянул одеяло на голову. Однако чувство неловкости, острой досады на себя самого не исчезло. С каждой минутой оно становилось все жестче. Похоже, это и был тот камень, что больно придавил сердце. Горячая кровь ударила в голову, зазвенела в ушах, и вместе с ней явилась горестно-ясная мысль: какой же из меня аксакал, вершитель новой власти? Честных людей ни за что ни про что обидел, кулаками свои права доказывать стал. Тут бы нужно взбодрить народ, поднять на общее дело, а я в драку... Стыдно, эх, стыдно! Людям теперь в глаза не посмотришь. Нет, не гожусь в аксакалы — ни умом, ни силой духа не вышел. Решил, будто груз непомерный с плеч сбросил: откажусь! Судите меня, люди, а только аксакалом больше не буду! И перед Орынбаем извинюсь: прости, мол, меня, брат, — дурь в башку стукнула, прости, если можешь...

Туребай поднялся, вышел на порог, окинул взглядом знакомую улицу. Словно уснул или вымер аул — ни души вокруг, ни живого голоса. Даже зеленые лепестки, только вылупившиеся из почек, и те будто оледенели в испуге — не шелохнутся. А солнце светит уже по-весеннему радужно и играет в зыбких лужицах, подымает над влажной землей белесое марево. Туребай тоскливо потоптался на месте, вскинул голову, бросил под язык щепотку табаку. Но что это там маячит вдали, в стороне от большого тракта? Присмотрелся. Вроде всадник или верблюд двугорбый — отсюда не разглядишь. И вдруг подозрение, тревожная догадка кольнула острой иглой. Туребай кинулся под навес, где сонливо переминалась с ноги на ногу тощая кобыла, вывел ее со двора, вскочил на костлявую спину. Пригнувшись чуть не до самой гривы, ударил каблуками в живот, затрясся по тихой улице. Две недели уже изо дня в день, как садилось солнце, отправлялся Туребай в засаду, притаивался под насыпью у канала, караулил посланца аллаха. Не появлялся. Неужели сегодня, когда дьявольской одурью затмило глаза, святой дух объявится снова? Эх, безумец, темная голова твоя, аксакал!

Копыта туребаевой клячи отбивали глухую дробь по влажной, непросохшей земле, и в такт им колотилось сердце наездника: быстрее, быстрей! Только б догнать, только б не упустить! Теперь за куполами юрт, за плоскими крышами кибиток Туребай не видел ни насыпи, ни мелькнувшей в стороне от большого тракта загадочной фигуры. А может, это ему все померещилось и никакого посланца там нет?

— Эй, аксакал! Куда скачешь? За вчерашним ветром погнался? — окликнул Туребая Калий, вышедший из орынбаевой юрты.

Туребай не ответил, только глянул быстрым распаленным взглядом, и этот диковатый взгляд неясной тревогой отозвался в сердце Калия. Он подался вперед, беспокойно всматриваясь вслед Туребаю, недоуменно пожал плечами, крикнул:

— Эй, чего там стряслось?..

Но Туребай был уже далеко. Немного помедлив, Калий вернулся в юрту, сообщил Орынбаю растерянно:

— Не иначе, взбесился наш аксакал. Сейчас стою — несется, как черная молния. Крикнул — молчит, глянул — аж мурашки по спине побежали.

— Может, какая беда? — насторожился Орынбай.

— Поди спроси его, шалого!

Теперь они уже вместе вышли на улицу и долго стояли, прислушиваясь к тонкому, паутинному звону предвечерней тишины, к далекому, едва различимому цокоту копыт, к сухому пощелкиванию пересмешника. Нет, ничто как будто не предвещало беды — ни пустынные улицы, ни мирно застывшие в вышине прозрачные облака, ни ласковое закатное солнце. И все же покоя на душе больше не было.

— Куда поскакал, говоришь? — хмуро спросил Орынбай. Калий протянул руку в сторону заходящего солнца:

— Вон туда. Уже не видать.

— Странное дело...

...Туребай нещадно колотил тощие бока кобылы. Она уже вся покрылась пеной, храпела, задыхалась. Казалось, еще несколько шагов, и кляча падет, не выдержит бешеной гонки.

Миновав последнюю саклю, Туребай погнал коня напрямик, через пахоту, через заросли турангиля, по вязкому берегу распределительного арыка. Солнце, повисшее над горизонтом, било в глаза, кидало под ноги коню длинные тени. И вдруг, когда до насыпи было уже совсем близко, Туребай услышал над собой могучий, будто с самих небес несущийся голос: «О люди! Я послан поведать вам волю аллаха. Слушайте! Слушайте все!..»

Туребай вскинул голову и, ослепленный прямыми лучами солнца, с трудом разглядел на возвышенности сияющую, будто из золота литую, похоже и впрямь волшебную фигуру. На белоснежной чалме горела звезда, из-за широких плеч лились потоки света, и даже конь был точно зеркальный. Ошеломленный этим зрелищем, Туребай остановился как вкопанный. Хотел отвести глаза — не мог. Хотел крикнуть — не было голоса.

А всадник продолжал вещать нечеловечески громко, так, что слова его неслись над всем аулом, будто обволакивали его: «Аллах милостивый и милосердный мудростью своей карает отступников. Вечному огню и страшным мукам предал он дочь портного Танирбергена за то, что преступила она его волю, его вечный закон...»

Только теперь, прикрыв ладонью глаза, Туребай заметил, что в руках у посланника божьего небольшая труба, такая же, в какую, видел он когда-то, кричат моряки на Аму.

«...Эта страшная участь ждет каждого, кто пойдет на учебу к большоям, посягнет на порядок, установленный со дня сотворения! А тем, кто преданно служит...»

Туребай и сам не мог бы объяснить, какая сила внезапно толкнула его, залила отчаянной яростью. Сжав кулаки, весь напружинившись, крикнул что было мочи: «Врешь, врешь ты, собака!» Голос его по сравнению с громоподобным раскатом посланца аллаха звучал не громче комариного писка. И все же посланец расслышал его, повернулся всем телом в седле и будто испугался даже. Оборвав свою устрашающую проповедь на полуслове, он прохрипел в трубу: «Аминь!», резко рванул узду, направил коня вниз по склону.

Туребай сорвался с места, галопом понесся навстречу. Теперь их разделяло только несколько метров. Подсознательно, не зная еще, как понять такую перемену, Туребай отметил про себя, что, оказавшись в тени, у подножия насыпи, посланник аллаха сразу померк, будто потерял свое неземное сияние. Он скакал, как заправский джигит, и полы его атласного халата развевались на ветру. В голове Туребая мелькнуло далекое воспоминание — летающий див, волшебная сказка, услышанная когда-то в детстве. Неужели ж сказка сбывалась у него на глазах? Туребая одолела минутная слабость, он зажмурил веки, почуял в ногах противную дрожь. А всадник скакал все быстрей и быстрей, словно и вправду сейчас подымется в небо. Злость полоснула по сердцу: «В небо, так в небо, в ад, так в ад, — решил Туребай, — однако ж от меня не уйдешь!» — и, дернув кобылу за гриву, помчался вдогонку за дивом.

Видно, снаряжая своего посланца на грешную землю, аллах неплохо о нем позаботился: жеребец под посланцем — чистых кровей иомудский скакун, ноги длинные, шея крутая, идет — земли не касается. У Туребая кляча совсем не волшебная: гони не гони — извелась, еле плетется. И, верно, никогда б ему не настигнуть посланца, если б не чудо. А явилось оно в виде черной коряги, которую какая-то добрая сила сунула под ноги крылатому жеребцу. Конь споткнулся, передние ноги подогнулись в коленях, и божий посланник на полном ходу кубарем свалился на землю. Упал, схватился за ногу, но тотчас вскочил, откинул полу халата. «Ур-р! Хэ-хэ!» — издал Туребай воинственный возглас, приближаясь к посланцу аллаха. Вот он совсем уже рядом. Сейчас аксакал прыгнет на него с коня, повалит, скрутит за спиной руки. Но в последний момент, взглянув на посланника бога, Туребай обомлел — вместо человеческого лица с носом, где ему положено быть, губами, подбородком, усами, вместо всего этого перед ним была белая маска, а в ней две дыры, горящие адским пламенем. Воинственный клич застрял у Туребая в глотке. Он поперхнулся и от страху ухватился за гриву кобылы. Словно почуяв его состояние, кобыла встала как вкопанная, испуганно запрядала ушами, жалобно, надрывно заржала.

Так стояли они друг против друга — посланец аллаха и красный аксакал Туребай. Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча небесных сил и земных, какая сторона одолела, если б вдруг одним быстрым движением божий посланник не выхватил из-за пояса нож. Стальное лезвие блеснуло перед глазами Туребая, но — странное дело — не испугало, а будто успокоило даже: слыхано ли это, чтоб посланец аллаха, как бандит на дороге, с кинжалом на людей кидался? Что ж это оно получается? Если нож, выходит, этот крикун никакой не посланец. А если посланец, значит, в руках у него вовсе не нож. Чего ж тут бояться? Однако, прежде чем очертя голову кидаться на неведомого противника, Туребай предусмотрительно решил вступить с ним в дипломатические переговоры:

— Эй, послушай, откуда ты такой взялся?

Не спуская горящих дыр с Туребая, посланец аллаха задом отступал к своему коню.

— Ну чего ж нам в молчанку играть? Давай потолкуем. Ты кто такой есть?

Очевидно, противник почуял нерешительность Туребая и, поразмыслив, решил этим воспользоваться.

— Я послан аллахом предостеречь мусульман от страшной кары за их грехи и отступничество, — хриплым загробным голосом изрек посланник. — И ты, Туребай, ты тоже можешь еще спастись от геенны огненной. Отступись от греха! Образумься!

Теперь, когда посланник аллаха говорил без трубы, голос его был совсем человеческим, вроде бы даже знакомым.

Однако предаваться воспоминаниям было сейчас недосуг. Продолжая свою хитрую игру, Туребай всплеснул руками, удивленно воскликнул:

— По имени меня называешь? Выходит, аллах меня лично знает?

— Аллах все знает, все видит, всем воздаст по заслугам!

— Хорошо говоришь! Воистину мудрые слова говоришь! Только чего же ты, божий посланник, будто лихой конокрад, от людей таишься? Прокричишь свое петухом с пригорка и — сник. Так негоже. А давай к народу пойдем, обо всем как следует потолкуем. Может, и в самом деле от греха отступимся, неверных забросаем камнями или ножиком твоим прирежем — как скажешь, а сами по пять раз в день будем аллаху молиться. Пойдем!.. Куда ж ты?

Вместо ответа посланник вскочил на коня, с силой огрел его камчой меж ушей. От неожиданности, а может и оттого, что не привык он к такому неделикатному обращению, конь вздыбился, замотал головой, сделал несколько резких прыжков в сторону, и посланник, не удержавшись в седле, снова свалился на землю. На этот раз Туребай не стал выяснять его родственных связей с аллахом. Изловчившись, он прыгнул на плечи посланца, вывернул руку, в которой был нож, отбросил его далеко в кусты. Теперь нужно было подмять противника под себя. Туребай сделал подножку, толкнул его в грудь, но в последний момент не удержался на ногах и сам оказался прижатым к земле. Он сделал попытку вывернуться, поддать противнику сзади ногой, но тот всем телом навалился на красного аксакала, рукавом халата заткнул ему рот, подбородком сдавил горло. Уже задыхаясь, теряя сознание, Туребай высвободил руку, ударил по маске, туда, где у людей находятся глаза. Судя по воплю, которым противник откликнулся на этот ловкий удар, у посланника божьего глаза находились на том же узаконенном месте. Окрыленный такой схожестью небожителя с простым смертным, а кстати, воспользовавшись и его минутным замешательством, Туребай вскочил и тем же способом удостоверился, что и нос у посланца аллаха растет не на затылке. Чтобы окончательно разрешить все сомнения, аксакал ухватился за свисающий край белоснежной чалмы и потянул ее на себя. По-видимому, чалма на посланнике божьем была не только символом святости, но имела еще и чисто практическое назначение, потому что как только она размоталась, маска упала и перед Туребаем возникло самое обычное, с ушами торчком, крючковатым носом и аккуратно подстриженными усами, ничем особо не примечательное мужское лицо. Туребай вроде бы даже видал его когда-то. На базаре, что ли? А может, на каком-нибудь тое? Не припомнить.

Освободившись от сковывавшей его маски, незнакомец почувствовал себя свободней и предпринял еще одну отчаянную попытку скрыться. Он пригнулся, зайцем шарахнулся в кусты, но тут же был настигнут разгоряченным Туребаем. Поединок продолжался в кустарнике. Аксакалу удалось чалмой стреножить противника. Победа казалась уже совсем близкой. Но в азарте борьбы Туребай не заметил, как в руках у посланца небес появился еще один нож. Удар пришелся Туребаю в спину. Он удивленно вскинулся, лицом повернулся к противнику, и новый удар полоснул его по руке. Превозмогая боль, Туребай скрутил незнакомцу руки, обвил их другим краем длинной чалмы. Узел он затягивал уже зубами.

Несколько минут Туребай лежал неподвижно, затем приподнялся, сел, ощупал кровоточащие раны. Хотел встать — не смог. Дотянулся до ствола турангиля, прислонился спиной, замер.

В трех шагах от него, как рыба, пойманная в сеть, беспомощно барахтался незнакомец. Он старался освободиться от сковавших его пут, но, видно, схватка под холмом и его изрядно вымотала. Наконец, вдоволь покувыркавшись, задыхаясь от усталости, угомонился и незнакомец.

Первым пришел в себя Туребай. Открыл глаза, усмехнувшись, поглядел на распростертого противника, сказал с едкой издевкой:

— Выходит, не посланец ты, а самозванец! Вот узнает аллах про твои проделки, про то, как пророком его стать захотел, ой, плохо тебе, бедняга, придется. Поджарит тебя, как барашка на вертеле!

Желая высказать свое полное презрение и к Туребаю, и к его словам, незнакомец повернулся на бок, промолчал. А Туребай продолжал его донимать:

— Скажи хоть, у кого эту железную глотку украл? Или труба твоя — дар аллаха? А? Чего ж нос воротишь? Привык в райских кущах с богом беседовать, так нами, грешными, брезгуешь?

— Ты поговори, поговори, — обозлился, не выдержал незнакомец. — Наши придут, язык твой поганый вырежут. Тогда уж захочешь — слова не вымолвишь.

— А ты кликни. Может, сейчас и придут. Заодно как раз и тебя б от кары вызволили.

— Придут!

И на самом деле, невдалеке, за кустарником, послышался шорох шагов. Туребай и незнакомец услышали его одновременно. Оба повернулись, замерли в нетерпеливом, настороженном ожидании. Кому сейчас улыбнется счастье, а кому придется расстаться с последней надеждой?

Счастье улыбнулось Туребаю. Из-за кустарника, пугливо озираясь по сторонам, вышел великан Орынбай, за ним неслышно ступал трясущийся Калий.

В аул возвращались все вместе. Впереди, понурив голову, плелся незнакомец. На нем снова была чалма и маска, на поясе болталась труба. За посланником божьим с самым воинственным видом неотступно следовал Калий. Орынбай шел сзади, поддерживая за плечо бледного, обессиленного Туребая. Когда эта необычная процессия вошла в аул, Калий поднес ко рту «железную глотку» и прокричал своим высоким писклявым голосом:

— Эй, люди! Именем аллаха милостивого и милосердного! Всем собраться к хаузу! Грядет Страшный суд!

Туребай набросился на него:

— Перестань! Забаву нашел! Тут и без того, глядишь, от страху у всех глаза на лоб вылезли, а он пугать.

— Так ведь собрать-то народ нужно.

— Ну и собирай, а баловство ни к чему.

Калий повертел «железную глотку» в руках и с сожалением снова подвесил ее к поясу уже совсем поникшего посланца аллаха.

Весть о небывалом судилище, которое через час состоится у хауза, облетела аул с быстротой молнии. Сначала боязливым шепотом, затем все громче, все смелей эта новость обсуждалась в юртах и на улицах. И вот потянулся к хаузу нескончаемый поток любопытствующих. Первыми, как обычно, были вездесущие сорванцы. За ними степенно следовало мужское население аула, а уж потом гомонливыми стайками двигались женщины.

Малютка Калий, очень гордый собой, встречал подходящих громкими возгласами и, беспорядочно размахивая руками, говорил:

— Это раньше думали, аллах будет над нами Страшный суд вершить. Теперь времена переменились. Сами устроим этому посланнику божьему Страшный суд, да такой, чтоб небу жарко стало. Правильно говорю, а, Салим?

— Помолчал бы лучше, — пытался урезонить Калия угрюмый Салим.

Но не тут-то было. Беспрерывно жестикулируя, пританцовывая на кривых коротких ножках, Калий продолжал:

— А что? И на самом деле: какой он нам судья? Живет себе на небе, пусть там и живет, а в наши земные дела не лезет. Мы ж в его небесные порядки не вмешиваемся, не устанавливаем ему там свои законы! Каждому свое: ему — небо, нам — земля. Так я понимаю.

Незнакомец в чалме и маске стоял посреди площади под бдительной охраной Орынбая. Вокруг, все прибывая и прибывая, толпился народ. Поцокивая языком, удивленно разглядывали маску, ощупывали шелковый халат, пробовали дунуть в трубу, которая висела на поясе пойманного небожителя. Орынбай отгонял любопытствующих, стращая и посмеиваясь:

— Отойди! Не тронь! Ну чего уставился — ангел как ангел, ничего особенного... Э-эй, тетушка, не щупай, — у ангела там ничего не бывает!

— Эх, бесстыдный твой язык, Орынбай! Какие слова говоришь! — обиделась тетушка и, устыдившись, скрылась в толпе.

А в стороне другой разговор, тихий, несмелый:

— Что на человека похож — ничего не значит. Слыхивал я не такое. Бог захочет, и ворону своим посланником сделать может. Не накликать бы нам беды на свою голову, ох, боюсь, братцы, боюсь!

— Толкуют, на прошлой неделе ишак у Мамбета петухом голосил. Это понимать надо, знамение нам такое дано, — шепотом подхватил другой собеседник.

Туребая на площади не было. Ослабевший от борьбы с посланником божьим, от потери крови, перевязанный неумелой рукой Багдагуль, он метался на старой кошме. В голове роились кошмары: то бездыханное тело Турдыгуль, плывущее по каналу, то стаи летящих мужчин с белыми пятнами вместо лиц и ножами вместо перьев на крыльях. Время от времени, приходя в сознание, Туребай посылал Багдагуль на улицу поглядеть, что происходит на площади. Она выходила за порог, прислушивалась к отдаленному гулу и тут же возвращалась, не рискуя надолго оставлять разметавшегося в жару Туребая.

— Что там? — спрашивал он хриплым голосом.

— Все хорошо, все хорошо, дорогой.

— Судят?

— Конечно, судят. А что же с ним делать, с бандитом поганым?

— Из Чимбая никто не приехал?

— Скоро приедут. Ты не волнуйся. Спокойно лежи.

Но через несколько минут все повторялось сначала:

— Пойди погляди, что там на площади...

А на площади страсти разгорались все больше.

Взобравшись на глиняное возвышение, окружавшее хауз, Орынбай держал первую в своей жизни публичную речь:

— Это для чего ему, подлецу бессовестному, в шкуру святого духа рядиться вздумалось? Вот ты скажи, Калий. Скажи, как считаешь?

— Запугать нас хотел. Только мы не такие! — живо откликнулся Калий, и толпа всколыхнулась:

— Верно!.. Правильно говорит!.. Голову ему отрубить!

А когда, нашумевшись, толпа смолкла, послышался предостерегающий голос муллы:

— Безмозглое стадо! Разве ж может человек вершить суд над божеским промыслом? Грех! Тяжкий грех! Одумайтесь, мусульмане, великая кара постигнет вас!

— Божеский промысел, говоришь? — разозлился всегда такой спокойный и уравновешенный Орынбай. — А он не божеский, он чертов посланец! Вот! — И резким движением он сорвал маску с лица незнакомца.

На минуту толпа застыла в безмолвии. Сотни глаз впились в лицо человека, который еще недавно внушал им мистический страх.

— Так это ж Курбан, прислужник Нурумбета-ахуна! Я его в чимбайской мечети сколько раз видел! — неожиданно крикнул какой-то джигит из толпы. И другой голос поддержал его:

— Точно. Еще, помнится, в прошлом году приношения у меня принимал, когда жену я к святым местам водил.

И вдруг точно взорвалась толпа. Гул негодования повис над площадью. В прислужника ахуна полетели камни и комья глины, десятки рук потянулись к нему, вцепились в халат.

— Стойте! Нельзя так! Уймитесь! — старался перекричать толпу Орынбай, отдирая чьи-то руки от обомлевшего, дрожащего посланника божьего. Он кого-то отталкивал, принимал на себя град ударов, но сдержать разбушевавшиеся страсти было уже невозможно. Словно обрушился камнепад, и, заражая друг друга гневом и ненавистью, люди ринулись на того, кто силой страха хотел лишить их воли и разума, растоптать и развеять по ветру все надежды, которые пробудила в них новая жизнь.

Шелковый халат на самозваном посланце был разодран. Лицо исцарапано, перемазано грязью. Он уже едва держался на ногах, и только широкая спина Орынбая еще как-то спасала его от расправы.

Избавление пришло к слуге Нурумбета-ахуна с той стороны, откуда он менее всего мог его ждать. Оно явилось в лице Ембергенова, по зову Туребая прибывшего в аул, чтобы расследовать убийство Турдыгуль. Вслед за Ембергеновым на площади появился еще один всадник, и многие сразу узнали его — Баймуратов, тот, что в крайкоме секретарем работает, главный большевой на всю округу.

Немолодой уже человек с морщинистым усталым лицом, Баймуратов не раз бывал в Мангите. Со многими он встречался в Чимбае, многих знал понаслышке. Пройдя сквозь людской коридор, Баймуратов поднялся на возвышенность, стал рядом с Орынбаем, улыбнувшись, обратился к возбужденной толпе:

— Что это у вас здесь? Никак, богослужение? Или свадьба?

Объяснения посыпались со всех сторон, и хотя разобрать что-либо в этом гвалте и хаосе было делом совсем не простым, Баймуратов в конце концов понял. Он поглядел на поникшего пленника, окинул взглядом толпу, поднял руку:

— Товарищи! Третьего дня приходил ко мне один человек из ваших — Ходжаниязом назвался. Жаловался, нет порядка в ауле: советская власть, мол, про Мангит и не вспомнила, аллах позабыл.

По рядам прокатился ропот. Головы зашевелились, отыскивая в толпе Ходжанияза. Он стоял гордый, сияющий, озорным подмигиванием отвечая на любопытствующие взгляды. А Баймуратов между тем продолжал:

— Выходит, неправду сказал Ходжанияз — не позабыл вас аллах. Видите, специального посланца откомандировал. Для чего? Чтобы запугать вас. Чтоб землю — обратно Дуйсенбаю, власть — прежнему аксакалу, который при Дуйсенбае, как собака при чабане. Чтоб и думать никто не мог про новую жизнь, равноправие женщин, свет знаний! Нет, не забыл вас своими заботами аллах. Это его слуги убили вчера дочь портного, устраивают засады на дорогах, коршунами налетели на Турткуль. Только остановить революцию им не удастся! Вместо зверски убитой Турдыгуль завтра поедут учиться новые девушки. Свободный труд на себя, товарищеская обработка земли принесут дехканам достаток, сделают вас полноправными хозяевами своей судьбы. Вот чего добивается советская власть. Вот чего боятся наши враги!..

В полдень Ембергенов устроил портному допрос.

— Кто убил?

— Аллах... аллах призвал ее к себе, — будто невменяемый, лепетал портной. — Могила — дверь, и все люди входят в нее...

— А дверь эту открыл для твоей дочери кто?

— Дочь моя, зрачок моего глаза, Турдыгуль, да напоит аллах твой сад, — юродствовал Танирберген, и непонятно было, действительно ли смерть единственной дочери затмила его рассудок или прикидывается он, чтобы уйти от расплаты.

— Ладно, довольно валять дурака! — прервал его стенания Ембергенов. — Жена твоя говорит, сразу, как это случилось, тень какая-то к воротам метнулась. Кто это был?

— Тень? Это... это чистая душа Турдыгуль взлетела на небо в чистую обитель аллаха. Райские гурии подхватили ее и на крыльях широких понесли ее, понесли...

— Понес чепуху! — не удержался Ембергенов, поднялся, угрожающе уставился на портного. — Будешь отвечать на вопросы или... — и вытащил из кобуры револьвер. Подействовало. Сознание портного мгновенно прояснилось. Он заговорил быстро, захлебываясь, угодливо склонившись перед Ембергеновым.

— Не стреляй, начальник. Все скажу, все, как было. Затмение нашло на меня... Посланник аллаха... Отец, говорит, в ответе за дочь, тебе, говорит, Танирберген, в аду за нее гореть в геенне огненной. Убей, шепчет, убей!..

— Значит, ты убил Турдыгуль?

Портной молитвенно поднял руки, воскликнул в экстазе:

— О, дочь моя, ты, которая была драгоценным камнем печати счастья. Да разве мог бы я дитя родное? Да что я, зверь какой-нибудь! Не я, не я ее убил!

— Кто?

Танирберген опасливо оглянулся, убедившись, что никто не подслушивает, приблизился к Ембергенову, сообщил заговорщически:

— Человек... человек один приходил... Сам такой коротыш, лицо волка, а челюсть — будто копыто ударило, нету челюсти, от губы сразу шея...

— Имя!

— Не знаю, не спрашивал... Меня оттолкнул и ножом ее, ножом... в сердце... — И Танирберген расплакался, рукавом утирая слезы.

— А ты знал, что он должен прийти? — допытывался Ембергенов.

Портной опустился на колени, стукнулся лбом об пол, забормотал:

— Боже, ты, которому поклоняются темнота ночи и свет дня, сияние луны и блеск солнца, шорох деревьев, и журчанье воды! Боже, ты, которому поклоняются небо и земля, суша и море и все, что в них! Боже, ты, который знает тайное и явное и то, что в сердцах!..

Так ничего больше и не удалось Ембергенову выведать у портного. Вечером, связанного крепкой веревкой с посланником божьим, под охраной трех дюжих джигитов Танирбергена отправили в Чимбай. Столпившись вдоль дороги, жители аула провожали их с холодной, молчаливой ненавистью. Похоже было, еще какую-то частицу прошлого под строгим конвоем уводят сейчас из аула. И не было в сердцах остающихся ни сострадания к арестованным, ни жалости к прошлому.

7

Прошлое рисовалось Дуйсенбаю долиной без слез и печали. И если стоило жить, то лишь затем, чтоб вернуть это прошлое. Любой ценой. Хоть на время.

— Эх, — горестно вздохнул Дуйсенбай и повернулся на другой бок, — правильно говорят: молодость живет ожиданием, старость — воспоминанием.

В комнате было темно и душно. Где-то под потолком назойливо жужжала муха — должно быть, угодила в паутину, и теперь паук подбирается к ней, предвкушает, как насладится теплой мушиной кровью. Со двора доносился гундосый голос старшей жены — хорошо хоть эта не сбежала, не бросила Дуйсенбая на старости лет. Впрочем, эта не сбежит, потому что, если разобраться, женщина вообще подобна тени: за ней бежишь — убегает, от нее бежишь — за тобой гонится. Вот и выходит, женщина сама по себе вроде бы и не существует — тень мужчины, его отражение.

Позвать бы Мамбет-муллу, поделиться с ним этой мыслью. Мудрая мысль.

На дворе что-то ухнуло, и эхом что-то внутри оборвалось у Дуйсенбая. Идут! За ним!.. Приподнялся на локте, прислушался, вздохнул с облегчением — нет, слава аллаху, на этот раз пронесло. Лег, укрылся с головой одеялом, крепко зажмурил глаза. Хорошо бы заснуть, успокоиться. Только пойди, успокойся, когда мысли одна страшнее другой мохнатыми пауками в голову лезут.

Затерявшись в толпе, Дуйсенбай видел, как вели по дороге портного. Тот шел, понурив голову, волоча ноги, точно они у него деревянные, а длинные рукава полосатого халата болтались, будто на чучеле. О, аллах, только б не выдал! Только б не выдал!.. Приведут его в город, поставят к стене — все расскажет. И что дочь домой зазвать Дуйсенбай научил, и что гневом божьим запугивал, что свел с недомерком Матджаном... Нагрянут тогда большевои в дом Дуйсенбая, скрутят руки... Нет, об этом думать не нужно. Лучше о чем-то другом — приятном, божественном. В прошлый раз ахун Нурумбет замечательные слова говорил. Кажется, так: «Нет безопасности, кроме как у праведника, нет близости, кроме как у единомышленников, нет творения, кроме как для исчезновения, нет дружбы, кроме как во сне».

А сон не шел. Только закроет Дуйсенбай глаза, и опять начинают копошиться в уме мрачные, как могила, видения. Один раз привиделся Турумбет. Будто врывается в какую-то незнакомую комнату, хватает за длинные косы женщину в расшитом жакете. Женщина вскинула руки, повернулась лицом, и Дуйсенбай чуть не вскрикнул — Бибигуль. А Турумбет замахнулся и ножом ее — в грудь, по глазам, в горло! Аж подбросило Дуйсенбая, холодный пот на лбу выступил. Встал, прошелся по двору, чтоб успокоиться, обругал жену.

В другой раз померещилось, будто скачет Турумбет по лесной дороге темной безлунной ночью. Только глаза, как у волка, сверкают. Одной рукой уздечку натягивает, в другой — узел держит. Вдруг из-за черного дерева наперерез ему Ембергенов. Вскинул винтовку, прицелился — бах! Конь шарахнулся в сторону, а Турумбет — кувырком. Упал, лежит недвижимо, а рядом узел валяется. Подошел Ембергенов, развязал цветастый платок, а там голова Бибигуль, и глаза у нее открыты. Выпрямился Ембергенов, ногой Турумбета в бок и спрашивает:

— Кто велел?

А Турумбет на коленях к нему подползает, умоляет сквозь слезы:

— Не казни, владыка! Не по доброй воле я — Дуйсенбай приказал. С него спрашивай.

— Врешь, собака! — крикнул Ембергенов и занес острую саблю над бычьей шеей Турумбета.

И тут — о ужас! — голова Бибигуль, лежавшая на цветастом платке, заморгала глазами и сказала мертвенно ровным голосом:

— Не врет он, начальник. Муж мой... Дуйсенбай велел... Отомстите ему за меня... за всех... за...

Ледяной мороз подрал Дуйсенбая по коже. Сгинь, наважденье! Пропади ты пропадом! О, аллах, за что такие мучения?! Уж лучше б совсем лишил сна, чем насылать такие кошмары!

Дуйсенбай выбрался из-под одеяла, кликнул старшую жену. Когда появилась, кивнул на кошму:

— Садись.

Села. Преданными глазами глядя на мужа, ждала приказаний. А Дуйсенбай мерял комнату тяжелыми медвежьими шагами, сопел, что-то бормотал себе под нос.

Старшая жена по-своему расценила странное поведение Дуйсенбая. Глянула на него благодарным, обволакивающим взглядом, потянула к себе одеяло. Наконец-то. Вспомнил о ней. Выбросил из головы эту проклятую беглянку-изменницу! Слава аллаху!

Но Дуйсенбай, словно забыв о присутствии старшей жены, продолжал все так же ходить по комнате — взад, вперед, от стены до стены. Чтобы напомнить о себе, женщина осторожно покашляла. Дуйсенбай остановился, поглядел на жену, до подбородка натянувшую на себя одеяло, на лицо ее с ожидательно призывными глазами и разом охладил ее пыл:

— Дура!

Ну что ж, она не обиделась: муж! Подобно милостивому и милосердному, он может призвать ее, если захочет, может отринуть. И чтоб не впасть в тяжкий грех, она не станет допытываться — за что, почему? Такова воля владыки и господина. Не ей оспаривать его решения, его мудрую волю...

А владыка и господин от преследовавших его видений не находил себе места. Сколько раз твердил уже: об этом не думай, забудь, вспомни про что-нибудь приятное — не получается. Будто клин вбили в голову. Горного козла под череп загнали. Нет, не умел как следует настоящую жизнь ценить! Раздолье, услады, покой... Где это все, куда сгинуло? Ветром сдуло, пылью припорошило — ничего не осталось, ничего...

И снова мысли Дуйсенбая потекли по привычному руслу: эх, вернуть бы сейчас это прошлое, ничего б не пожалел, кажется, все отдал!.. Впрочем, подсчитать, и так немало отдал уже — и скота, и денег, и зерна, и... сколько всякого другого добра на этого лихоимца Таджима истратил! Прожорлив бандит, как целое стадо. Еще год-другой — совсем разорится хозяйство. Ничего не останется. Что тогда?.. Таджим говорит, придет день — сторицей вернется. Не очень-то верится. Не маленький Дуйсенбай, понимает: коль и придет этот день, не всякому будет солнце светить — тому, кто богатством владеет, иначе чего ж за ним гнаться, чего тратиться?! А ну как случится, все отдаст Дуйсенбай, чтоб солнце вчерашнего дня на небо вернуть. Вернется солнце, а Дуйсенбай не увидит его — ослеп, все богатство растратил. Не про него ль это сказано: убить отца своего, чтоб поклясться его могилой?

Острое нетерпение овладело Дуйсенбаем. Чего ж он, как баба, затаился под одеялом? Гром не грянул еще, а он уже прятаться! Может, там в это время делят свет того долгожданного дня, ради которого жертвовал он своим добром, рисковал жизнью? Нужно действовать! Торопиться! Нужно скорее ехать!

Дуйсенбай забегал по комнате, натягивая сапоги, вытащил из кованого сундука теплый чапан, сорвал со стены камчу. Уже повязывая поясной платок, услышал робкий голос жены:

— Куда это вы на ночь?

— Куда да зачем — все тебе знать! — злобно огрызнулся Дуйсенбай и на минуту застыл у порога. В голове мелькнуло: «А на самом деле, куда я? Зачем?» Но какая-то упрямая сила неудержимо гнала его в путь: «Ехать, ехать, там разберусь».

Уже в полночь Дуйсенбай приблизился к лесу, в густой чаще которого, помнил он, находилась обитель ахуна Нурумбета. Место это для тайных сходок, для сборища басмачей было выбрано не случайно. Широкое русло Амударьи с запада, озеро Биркулак с севера, каменистые горы Кырантау с юга — все это надежно защищало святую обитель от посторонних, подозрительных взглядов. Здесь можно было укрыться на сколько угодно времени, не испытывая каких-либо неудобств или лишений: пастбища для коней — под ногами, нежное мясо фазанов — над головой, жирный амударьинский балык — протяни только руку. Кроме того, баи окрестных селений тайными тропами и водным путем доставляли сюда и баранов, и муку, и соль, и даже кокнар, чтоб поддержать воинственный пыл в душах преданных служителей веры. Когда же, случалось, поблизости появлялись красные конники и всякое сообщение с лесной обителью становилось опасным, постояльцы ахуна Нурумбета без всякого зазрения совести тащили и уплетали приношения дехкан святому Али, могила которого находилась у подножия Кырантау.

С замиранием сердца въехал Дуйсенбай в темный лес. По узкой тропе углубился в чащобу. В условленном месте трижды прокричал совой.

Сонный джигит с перевязанной шеей молча проводил его к дому ахуна, стукнул по-особому в дверь, с подозрительным интересом покосился на дуйсенбаевский перстень, блеснувший при свете луны.

Комната, в которую ввели Дуйсенбая, была полна каких-то едва различимых лиц: лампада, стоявшая на дастархане, бросала тусклый неровный свет. В самом центре, прямой, неподвижно строгий, сидел ахун Нурумбет. Рядом с ним, облокотившись на высокую подушку, лежал усатый Таджим. Рука и плечо его были перевязаны куском материи, сквозь ее белизну проступали багровые пятна. Услышав, что кто-то вошел, Таджим поднял тяжелые веки, глянул на Дуйсенбая блуждающим взглядом и снова закрыл глаза. За дастарханом, спиной к Дуйсенбаю, сидело еще трое мужчин в шелковых полосатых халатах. А вдоль стен на полу, будто погонщики каравана на коротком привале, лежали и сидели в самых непринужденных позах джигиты — человек пятнадцать — семнадцать. Дуйсенбай недовольно поморщился: разлеглись, как в собственном доме, никакого почтения к сану ахуна!

— Садись, — пригласил Нурумбет тихим, сдавленным голосом. — Как здоровье? Какими новостями богат?

Дуйсенбаю хотелось сказать, что сам он явился сюда, чтобы обеими ноздрями вдохнуть аромат новостей, однако какой же благовоспитанный мусульманин может позволить себе прямо с порога кидаться в деловой разговор! Нет, если эти невежи разлеглись на полу перед лицом святого ахуна, Дуйсенбай не станет им подражать. Он покажет всему сборищу, как следует держать себя в доме служителя бога.

— Надеюсь, аллах ниспослал вам, отец, добрый аппетит, благополучие и сердечный покой. Как чувствует себя наш мудрый наставник?

— Благодарение богу. Садись, — повторил Нурумбет, и по тому, как он говорил, Дуйсенбай догадался, что душу ахуна окутала черная туча и нет у него ни сил, ни желания, соблюдая правила хорошего тона, вступать в затяжную беседу.

Помянув имя бога, а заодно и пророка его, Дуйсенбай ступил к дастархану, почтительно поклонился, сел против ахуна.

Прошла минута, другая... Никто не заговаривал, не пошевелился. Только в темном углу кто-то всхрапывал, кто-то пугливо вскрикивал сквозь сон.

«Будто на поминки попал, — подумал Дуйсенбай, чувствуя, как погружается в вязкую болотную глухоту. — Хоть бы кто слово живое сказал. Молчат». На мгновение ему показалось даже, что люди, сидящие за дастарханом, уснули, спят с открытыми глазами. Хотелось вскочить, схватить их за плечи, растормошить.

Глухо застонал усатый Таджим. Ахун смочил вату в кисайке, приложил Таджиму к вискам. Один из джигитов шепотом объяснил Дуйсенбаю:

— Ранили.

— Где?

— В Турткуль прошлой ночью ходили. О-хо-хо, многих не стало, многих...

Ахун, видно, расслышал эти слова, повернулся, произнес назидательно:

— Не считай мертвыми тех, кто убит на пути аллаха — они живы!

И снова воцарилось молчание. Дуйсенбай решил было спросить у соседа, не слыхал ли тот чего о храбром нукере Турумбете, да передумал — не время. Но сосед, вздохнув и пошамкав беззубым ртом, заговорил сам:

— Со всех боков обложили. В Мангите вот тоже...

— Из Мангита я. Знаю.

И снова в разговор вмешался ахун:

— Прошлой ночью Матджана с поручением к вам посылали. Нет до сих пор. Помог ли аллах ему свершить правый суд над проклятой отступницей?

— Как же! — вскинулся Дуйсенбай. — Душа этой грешницы в аду уже жарится.

— Слава аллаху! А как там Матджан?

— Никто и не видел. Ушел вместе с ночью.

— Куда ж он девался? — не выдержал сосед Дуйсенбая — беззубый старик с красным расплющенным носом.

— Аллах благосклонен к нему — явится, — твердо заявил ахун и снова погрузился в молчание.

Теперь это молчание затянулось надолго. Дуйсенбай успел разглядеть лица нукеров, заполнивших комнату, винтовки и сабли, брошенные в углу, незаметно пощупал, из какого материала сшит халат беззубого старика. Вскоре, однако, он углубился в раздумья. Ехал сюда делить свет счастливого дня, а вышло — кромешную ночь разделять приходится. Да-а, видно, нескоро придет этот день. А может, и никогда не займется. Чего ж тут гадать, когда незрячему видно — плохи дела у защитников веры. Совсем плохи! Этих в Турткуле разбили, того в Мангите поймали. Что дальше? Ох, Дуйсеке, не на того коня ты поставил, зря мошну свою тряс!

Дуйсенбай еще раз оглядел побитое воинство, и так ему стало жалко и себя, и двух коров, отданных этим дармоедам, и зерна: лучше б уж коням своим стравил, больше пользы!

Усатый Таджим скрипнул зубами, прохрипел:

— Пить!

Ахун поднес ему кисайку с холодным чаем, снова смочил виски.

Близился рассвет. Но чем светлее становилось в узком окошке за спиной Нурумбета, тем больше сгущался мрак в душе Дуйсенбая. Что дальше? Как теперь жить? Какой дорогой идти? Не было ответа на эти вопросы. Ни в собственной голове, ни в убеленной сединами голове Нурумбета. Что оставалось? Спросить у аллаха? Спрашивал. Не посылает ответа, не внемлет горячим молитвам...

Грустные размышления Дуйсенбая были прерваны появлением Матджана-недомерка. Тощий, низкорослый, с уродливым подбородком и огромными, как блюда, оттопыренными ушами, этот человек обладал на редкость энергичным нравом. Никто еще, кажется, не видел его в состоянии покоя. Он вечно суетился, размахивал непомерно длинными, чуть не до самых колен, худыми руками, и широкий рот его, издававший высокие писклявые звуки, никогда не закрывался. Говорят, даже во сне Матджан-недомерок продолжал шевелить губами, сопеть, хрустеть суставами сухих пальцев, дергаться всем своим тщедушным телом.

Еще с порога он закричал молодым петушком и захлопал руками, как крыльями:

— Вставайте, воины! Повоевали! Ур-ра!

От крика, неожиданно ворвавшегося в мертвую тишину обители, от свежего ветерка, пахнувшего в дверь, нукеры испуганно вскакивали, таращили глаза. Не понимая еще причин этого шума, хватались за ножи, спрятанные под халатами. Только ахун Нурумбет, задремавший перед самым рассветом, не поддался испугу и панике. С чувством достоинства, приличествующим его священному сану, он поднялся, навстречу опасности, не осознавая еще, однако, какую же, собственно, опасность таят в себе этот шум, и беспорядочная суета, и мельтешащая перед глазами фигура обезьяны. И только тут, смахнув остатки сна, Нурумбет догадался: вернулся Матджан. Благословив его прикосновением руки, ахун широким жестом пригласил недомерка к дастархану:

— Будь нашим гостем, дорогой. Садись, садись!.. Кому аллах благоволит, тому и слуги аллаха в ноги кланяются. Чем порадуешь наши уши, истосковавшиеся по добрым вестям?

После мягкого, благородного голоса ахуна визг недомерка резанул, как пила:

— Сделал все, как велел нам аллах, — прямо в сердце, вот так! — Матджан показал, как умело и ловко он всаживает кинжал в грудь своей жертвы. — Портной — молодец, тоже помог. Все бы отцы такие, быстро б с неверными справились. А? Да. Голову хотел привезти — доказательство к вашим ногам — не успел: мать, как клушка, целый базар подняла. Такой шум! А? Да. Ха-ха-ха! А доказательство есть, прихватил. Под подушкой лежало. Может, думаю, документы какие или что. Верно, отец? А?

— Документы? — живо заинтересовался ахун.

— Сейчас, — и Матджан-недомерок вытащил из-за пазухи, бросил на дастархан тонкую ученическую тетрадь.

Вокруг дастархана, навалившись друг другу на плечи, столпились нукеры. Нурумбет ахун достал из кармана очки, неторопливо протер стекла и очень торжественно водрузил их на нос. В полной тишине он прочел на обложке: «Дневник Турдыгуль, дочери Танирбергена. 1924 год, 1 января».

— Ну, документ? — нетерпеливо допытывался Матджан-недомерок.

— Не беспокойся. Не документ, но тоже важная вещь. Из этой бумаги мы все узнаем про беспутную — и что делала, и как думала, и чему их там учат, в этом пристанище дьявола.

— Ага! Я сказал! Слышали? — возликовал недомерок и, не удержавшись, вскочил на ноги. — Не эта бумага, так я б вчера еще здесь был. А с ней средь бела дня не поскачешь — вдруг поймают. Откуда бумага? Капкан. Решил ночи дождаться. Верно, отец? А? Да. Голову отрубить — тоже голову нужно иметь! Ха-ха-ха!

— «А? Да», — передразнил недомерка косоглазый нукер и с трудом усадил его на место. — Не скачи, дай послушать, про что там написано. Читайте, отец.

Нурумбет облизал большой палец, помусолил страницу, запинаясь, начал читать.

«Вот я и в школе. В школе очень хорошо. Нас учат читать и писать. А еще проходим мы арифметику и естествознание. А больше всего мне нравится история. История — это про то, что было. Джумагуль говорит, нужно вести дневник и записывать туда все, что видишь, делаешь, думаешь. Только разве можно буквами записать, что думаешь или чувствуешь? Этому иногда и слов не найдешь, а букв тем более. Наверное, есть такие особые знаки. Вверх копытцами — радость. Вниз — горе. Мы этого еще не проходили. А больше я не знаю еще что писать. Джумагуль уехала в аул по заданию. Когда вернется, не знаю. Без нее мне плохо и совсем одиноко. Она мне как мать родная. Мама... Как ты сейчас там? Вспоминаешь ли свою Турдыгуль? Ох, домой бы, ненадолго, к тебе, мама!.. Нет у меня ни дома, ни родителей — отец меня проклял... Все. Сегодня больше писать не буду».

«Джумагуль еще не приехала. Ждала ее вчера целый день, а она не приехала. Про что писать сегодня, никак не придумаю. В столе нашла дневник Джумагуль. Говорят, читать чужие письма и дневники — грех, но я только краешком глаза — чтоб научиться, как писать свой дневник. Иначе как же я научусь, если никогда не видала? Джумагуль добрая, она простит».

«Вот, оказывается, она какая! Бедняжка, сколько страданий вмещает ее душа! А посмотришь — улыбается, шутит, нас подбадривает. Сильная.

Я сейчас несколько мест, самое главное, к себе перепишу — будет как для примера».

«Уже второй год, как я в Турткуле. Что с тех пор переменилось в моей жизни? Все. Иногда мне кажется, только здесь и началась настоящая жизнь, а то что было раньше, — кошмарный сон. А может, ничего и не было раньше?.. Нет, было, отец, муж, Айтбай. Самое дорогое, что осталось у меня от прошлого, — мать и Айкыз. И память.

У нас много уроков, и я очень занята: чтение, письмо, арифметика, история. Сильно устаю, а когда приходит усталость, в голову разные глупые вопросы лезут: для чего это все? Писать, чтобы уметь писать? Читать, чтоб научиться читать? И только?.. Нет, наверное, все это нужно для чего-то другого, большего, главного. А что это большее и самое главное? Наверное, когда выучусь, узнаю. Да как же учиться, не зная зачем? Нужно поговорить с Марфой Семеновной».

«Дни накатываются, как волны. Кажется, сегодняшний — самый важный. А прошел — и будто не было его вовсе, вроде бы даже и следа не оставил. Как волна на прибрежной круче. Почему это так? Наверное, правда: каждый в отдельности — только слабая волна, а сольются в месяцы и годы — подточат кручу, размоют, в песок перетрут. Но есть ведь в жизни человека и какие-то главные, поворотные, самые важные дни? Есть... А где они у меня? День, когда отец нас вместе с матерью выгнал на улицу? Или тот, когда явился Турумбет? А может, это вовсе и не день, а ночь — та ночь, когда решилась кинуться в канал, и только мертвый лед сберег меня от смерти? О, немало, немало было в моей жизни таких дней, что темнее самой кромешной ночи. Но были ведь и другие, о которых никогда не забуду. Короткие дни встреч с покойным Айтбаем. (Странное дело, ничего ведь и не было — встретимся, перекинемся парой слов — и в разные стороны, а в душе запали — не вытравишь.) И был еще большой день поездки в Чимбай, митинг, слова о новой жизни, о равноправии женщин. А потом — день побега.

Сегодня объявили: три дня занятий не будет — едем по аулам агитировать молодежь вступать в школу. На дорогах опасно — засады. И чего, не понимаю, басмачам этим нужно? Так, вроде поперек горла мы им стали.

Ну, хватит на сегодня. Буду собираться».

«Горе. Большая беда. Умер Ленин. Марфа Семеновна сказала на митинге: «Дело его не умрет. Он будет жить в наших сердцах, в социализме, который мы построим по его заветам». Я тоже вышла на трибуну. Что-то хотела сказать и расплакалась. Ушла. Что теперь будет? Неужели все вернется, как было?»

Ахун Нурумбет перевернул страницу, оглядел лица нукеров, сбившихся вокруг него, недовольно поморщился: не понравилось ахуну выражение этих лиц. Внимали б вот так, когда он читает Коран. Нурумбет полистал дневник, промолвил со скучающим безразличием:

— Ну, хватит — бабьи слюни. Зря время тратим.

— Почитайте еще, отец, любопытно, — попросил один из нукеров, совсем молодой джигит в кургузом халате.

Не удостоив его ответом, Нурумбет повернулся к Матджану:

— Ложись, отдохни. Вечером с божьей помощью в Чимбай поедешь.

Недомерок потер отсутствующий подбородок, покосился на дневник с сожалением:

— Выходит, пустяк? А я-то думал — красный фирман.

— В умелых руках и портянка фирманом становится. Если нужно, конечно, — изрек Нурумбет, и хотя недомерок не понял затаенного смысла сказанных слов, тем не менее он снова горделиво приосанился, твердо уверовав в то, что, выкрав дневник, совершил чуть ли не подвиг, угодный богу и полезный земным его слугам.

— Вот баба проклятая! Богопротивные слова пишет, а интересно. Будто дастан слушаешь, а? — бесхитростно признался нукер с перевязанным глазом, и это откровенное признание заставило ахуна еще больше насупиться.

— Не пристало воинам аллаха уши развешивать, над бабскими сказками вздыхать! — сурово отчеканил Нурумбет и добавил повелительно: — Коней напоить! Чистить оружие! Намаз!

Один за другим нехотя подымались нукеры, потягивались, растирали затекшие ноги. Когда последний из них скрылся за дверью и в комнате остались лишь те, кто сидел вокруг дастархана, ахун Нурумбет пояснил:

— Ни к чему это им — только голову забивать. Что истинно, а что ложно, мы им сами скажем. — И, удостоверившись, что в обители остались только самые надежные, доверенные люди, понизив голос, продолжал чтение дневника.

«Два месяца, как не садилась я за дневник. Трудные, черные месяцы. Эта ночь, когда мы узнали о смерти вождя. Дни скорби, страха, растерянности. Было от чего испугаться — весть о смерти нашего Ленина будто взбодрила врагов, вернула им силы. Зашевелилась контра в своих норах, обнаглели басмачи, а недобитые баи того и гляди вцепятся в горло. Ишаны и муллы тоже хороши: стращают народ ужасными карами, слухи разные распускают. Обстановка — с ума сойдешь!

Первые дни мы заперлись у себя в общежитии, сидим по углам, трясемся, как мыши, плачем. А потом пришла Марфа Семеновна, обругала нас, пристыдила, сказала, сейчас не слезы лить надо — бороться. Из наших курсантов организовали четыре бригады и отправили их по аулам и кишлакам. Меня тоже в одну бригаду записали, винтовку выдали. Пригодилась — два раза на нас басмачи нападали. Отбивались. А Кучкарбая ранили в грудь. До сих пор в больнице лежит. Обещают, поправится.

Что я там говорила в аулах на митингах, сама не припомню. Выйду перед народом, гляну в лица — дух захватит, в горло будто песок насыпали — слова застревают. А люди ждут, глядят на меня, перешептываются. Ну, наберу я воздуху побольше и — точно в омут. Ничего, выплывала. Товарищи говорят, получалось. Под конец наловчилась, полегче пошло. И еще я приметила: кончишь выступать, спрыгнешь с арбы или там с настила какого, услышишь, что люди поверили в твою правду, и такая крылатая радость подхватит тебя...

Сейчас перелистала дневник. Недавние записи, а будто чужая рука. Надо ж такое придумать: «Для чего это все? Писать, чтоб уметь писать? Читать, чтоб научиться читать?. И только?..» Дура, ах, дура! Теперь-то я поняла, зачем человеку учиться, на что ему знания! И боже ты мой, как не хватало мне всех этих знаний, когда выступала перед людьми! Как убедишь? Нужны знания! Как правду свою перед хитрым муллой докажешь? Ведь правда-то наша! Чую, что наша, а доказать не умею — нет знаний. Вот для того и буду учиться — чтоб людям глаза на свет открывать. Это и есть самое главное. И в этом — так теперь понимаю — самое большое счастье. Потому что — для чего жив человек? А для того...

Написала вот и задумалась: какой дать ответ? А может, и нет такого ответа, чтоб один да на всех? Свое каждому. Что тому несбыточной сказкой мерещится, этому свалится — подбирать не захочет. Или так еще, заметила, бывает: вчера только о том и мечталось, чтоб найти, поймать ту жар-птицу, поймала — глядь, а она ворона. И опять за новой жар-птицей гонишься.

Ну, размечталась, намудрила я что-то. А если правду, одно мне сейчас только и нужно — девочку мою увидать, с мамой встретиться. Доченька моя! Ты, наверное, совсем большой уже стала, ходить, говорить научилась? Давно нет от вас ни привета, ни весточки. Ох, тяжело мне без вас, родные мои...»

«Подала заявление в большевистскую партию — Ленинский призыв. Сейчас иду на собрание. Страшно: а вдруг не примут — байская дочь! Не знаю... Примите! Я клянусь всем святым — за ленинское дело, за новую жизнь все отдам, все!»

«Какой радостный, замечательный день! Джумагуль Зарипова — член Российской Коммунистической партии (большевиков)! И от мамы известие: живы-здоровы. Передавал человек, козленочек мой все про меня спрашивает: где моя мама, когда моя мама приедет? Доченька, доченька моя!..»

«Это я переписала. Дальше буду писать сама. Теперь я про дневник все понимаю. Вот она какая, Джумагуль. Интересная. И страдает сильно. Мне ее очень жалко. Она мне нравится. А что это она писала про покойного Айтбая? Выходит... Нет, этого не может быть...»

«Приехал человек из Мангита. Говорит, отец простил, хочет, чтоб я домой на несколько дней приехала. Я знала, что он простит меня. Он ведь очень хороший, мой папа, и добрый. Считаю дни, когда можно будет отправиться. Скорей бы уже. В школе говорят, я буду математиком. Эти маленькие звездочки на небе, которых много-много вместе, это, оказывается, Млечный Путь. Вот бы пройти когда-нибудь этим путем! Глупости! А все-таки мне так хорошо — дурачиться хочется. О аллах, спасибо тебе за все! С комсомольским приветом Турдыгуль, дочь Танирбергена — хорошего человека и замечательного портного...»

Ахун Нурумбет закончил чтение. Все, кто оставался в комнате, молчали, опасаясь отчего-то взглянуть друг другу в глаза. Даже егозливый Матджан, и тот не проронил ни слова, ссутулился, сжал руки между коленями.

— Нет, не-ет! Сволочи вы все, сволочи! — прохрипел в бреду Таджим и захлебнулся.

Нурумбет поднялся, произнес торжественно и зловеще:

— Пусть божья кара падет на голову вероотступницы. Смерть!

— Аминь! — откликнулись вразнобой сидевшие за дастарханом.

...Дуйсенбай возвращался домой окольным путем — след замести, все обдумать как следует. А подумать было над чем. Великую честь ему оказал ахун Нурумбет: привести в исполнение вынесенный грешнице приговор. Нет, понятно, не сам Дуйсенбай должен был пробраться к ней ночью и воткнуть в сердце кинжал. Нет, ахун — мудрый таки человек — предложил другой путь: Турумбета отправить в Турткуль. А чтоб никаких подозрений, сказать — на учебу. Уж он там расправится с ней, как волк с бедным ягненочком. Спросят — как так, за что убил женщину? Ответит: не я — ревность убила, не мог обиду стерпеть! Все законно, все чисто, басмачи ни при чем — полюбовное дело. Воистину, мудрость не имеет цены... зато ценности приумножать умудряется. Больше мудрости в голове — побольше ценностей в кармане, меньше мудрости...

А вообще, если честно, жаль Дуйсенбаю эту несчастную. Конечно, и грешница она великая, и закон отцов преступила, и в том, что его молодая жена убежала, тоже она, Джумагуль, виновата. А все же... Вот ведь странное дело: ненависть душит, готов зверем задрать человека, а глянешь на все глазом того человека — и будто это все перевернулось — черное белым стало, белое — черным. Как сегодня, когда писание этой проклятой смутьянки читали. Душу щемило. Стал сморкаться, чтоб ненароком кто слезы не заметил. Да, видит небо, как прикончит ее Турумбет, так Дуйсенбай в тот же час за нее аллаху помолится. Это уж точно.

Порешив с этим делом, почувствовав облегчение, Дуйсенбай стал обдумывать, как подойти к Турумбету, как объяснить ему, зачем тот должен отправляться вдруг на учебу — в то пристанище дьявола, которым его так стращали, откуда есть только одна дорога — в ад. Он перебирал и взвешивал в уме все возможности. Уже появились на горизонте вершины деревьев и крыши Мангита, а ясного плана у Дуйсенбая все еще не было.

8

От потери крови, от жгучей боли ран Туребай часто впадал в забытье. Сквозь тяжелую дрему он слышал, как плакала и причитала над ним Багдагуль. Потом в радужных кругах и разводах явилось перед ним женское лицо с большими немигающими серыми глазами. Чем-то холодным и острым женщина коснулась спины, в том месте, где соединилась вся боль, весь жар, все нити, стянувшие в комок, скорчившие его существо. Судорога передернула тело. Туребай потерял сознание.

Затем он явственно слышал русскую речь, негромкую, убаюкивающе мягкую. Ему захотелось открыть глаза, посмотреть, кому принадлежит этот голос. Но не было сил, и был страх — страх, что только он откроет глаза — и снова полоснет эта острая, нестерпимая боль. Когда-то, помнится, уже было такое. Было ведь, было... В детстве, кажется, давно, очень давно... Караванный стан, верблюды, посапывающие рядом, и чей-то добрый, ласковый шепот...

На третьи сутки Туребай очнулся, открыл глаза. Женщина, сидевшая у его постели, улыбнувшись, спросила по-русски:

— Ну, как там, на том свете?

Туребай понял, с трудом ворочая языком, ответил:

— Не пустили. Говорят, пока порядка в своем ауле не наведешь, и думать про тот свет забудь.

— Правильно сказали. Придется жить.

— А как жить, когда жена меня такого любить не захочет? — через силу пошутил Туребай.

Стоявшая в углу Багдагуль разрыдалась, закрыла ладонями лицо.

С этого дня дело пошло на поправку. Наученная Галиной Андреевной, Багдагуль сама теперь перевязывала мужа, давала ему лекарства и при этом каждый раз с молитвенной благодарностью поминала имя спасительницы.

Возвращаясь в Чимбай, куда она была прислана из Ташкента полгода назад для организации медицинской службы, Галина Андреевна строго-настрого наказала Туребаю: не вставать, не делать резких движений, не волноваться.

Легко сказать — не волноваться! Попробуй тут — полежи спокойно, когда такое творится вокруг!

Только распрощалась, уехала докторша, пришла к Туребаю Бибиайым — лицо отекло, из-под платка выбились седые длинные пряди, дрожащие пальцы пляшут на посиневших губах.

— Изверги... изверги... Мало, убили дитя — похоронить по-мусульмански не дали. Бросили в землю, как собаку бездомную...

— Как так? — попытался приподняться на локте Туребай.

— Мулла Мамбет... не буду, говорит, молиться за вероотступницу — нет ей прощения ни на этом, ни на том свете... Пусть, говорит, душа ее черной вороной по степи носится до самого дня светопреставления... Доченька, доченька моя... — И лицо старухи свела гримаса страдания.

— Подлый шакал! — выругался Туребай и, весь загоревшись от гнева, в приступе мстительной ненависти сказал с силой: — Ничего, мамаша, ничего. Ты не плачь! Мы заставим его! Мы за шиворот притащим этого поганого муллу к могиле — пусть молится! Мы... — Что-то вязкое, тошнотное подступило к горлу. Туребай откинулся на подушки, закрыл глаза, судорожно глотнул воздух.

Он не знал, сидит ли еще Бибиайым рядом с его постелью или ушла. В ушах, ни на минуту не затихая, стоял звон, будто здесь же, в кибитке, кто-то нещадно колотил бруском по железу. Казалось, от этого нестерпимого гула лопнут уши, расколется голова.

Что-то теплое, горькое, как настой полыни, влила ему в рот Багдагуль. Стало легче. Отдалился, в мерное жужжание перешел сумасшедший звон. И сразу почувствовал, как в груди разливается новая горечь: глупец, ай глупец! Чего наговорил бедной женщине?! Заставим молиться, за шиворот к могиле притащим!.. Да разве такие слова должен был он сказать! Не хочет — не нужно, мамаша! Пустое это дело, молитвы. Потому что ни бога, ни рая нет — выдумки. Есть только одна жизнь — земная. Тут тебе весь твой рай, твой ад. Так ведь учил его Айтбай-большевой.

Желая исправить свою оплошность, Туребай через силу открыл глаза, позвал сиплым голосом:

— Мамаша, а мамаша! Слышишь меня?

— Чего тебе, Туреке? Жену кликнуть? — отозвался низкий мужской бас.

Это был Орынбай — аксакал признал его сразу.

— Не надо... Бибиайым тут сидела.

— Ушла. Новость слышал? Ахуна Нурумбета в зиндан посадили. Судить будут.

— Выходит, близость к богу от божьей кары не спасает...

— Тут такое открылось... — продолжал Орынбай. — Крикун-то, с железной глоткой который, — его человек, оказывается! И другой, что вместе с портным убил Турдыгуль, — тоже из святой обители. Утек, не поймали. Ну, ничего, и под землей не спрячется. Все одно, отыщем. А отыщем, как скорпиона раздавим.

И повалили люди в дом к Туребаю — Сеитджан, Калий, Ходжанияз, Абдулла. Даже женщины навещали больного. Одна гостинец принесет, о здоровье справится. Другая сама идет гостинец у аксакала выпрашивать. Один раз и Дуйсенбай в дом пожаловал: обида на соседа до первой беды живет. Посидел, поахал, проклятьями на голову бандитов обрушился. Все ладно так; хорошо у него получается, только глаза прячет, губы кривит натужливо.

— Что за время такое пришло — брат на брата зверем кидается? Раньше, бывало, барана зарезать рука не подымется. Нынче человека убить — будто высморкаться... А все злоба, злоба людская. Прорвала запруду, что богом поставлена, и хлынула, затопила всю землю. Не перехватим — все утонем в этом потоке, как слепые кутята. Все!

— А по-твоему, так: они нас ножом, а мы к ним с ласковым словом? — не скрывая своей враждебности, ответил Туребай.

— Вот про то я и толкую: они вас один раз ударят, вы их — вдвойне, они за это четверых ваших прирежут, вы опять же в долгу не останетесь. Так оно и пойдет. А чем кончится?

— Кончится тем, что всех врагов уничтожим!

— Оно, конечно, врагов уничтожите, — миролюбиво согласился Дуйсенбай. — А вот лавину злобы, кровожадности тогда уж вам не остановить — поздно. Самих себя, друг друга топить в ней начнете.

— Умный говорит, что знает, глупый не знает, что говорит.

На том и кончилась их беседа.

Прошла еще одна неделя. Туребай уже мог сидеть. Но чем меньше давали себя знать раны, тем более нетерпеливым и раздражительным он становился. И как только Багдагуль сносила его брюзжание, как хватало ей сил шуткой отвечать на резкости мужа?

— Отстань! Есть не буду.

— Ты погляди на себя — худой, как скелет комара. Ешь — скорее поправишься.

В другой раз Багдагуль доставалось за то, что глупые речи соседки слушала, не оборвала — согласно поддакивала. Соседка — женщина лет сорока, тихая, забитая — про Турдыгуль говорила:

— Потому что, душа моя, каждой твари аллах свой удел назначил. Верблюду — ношу таскать, собаке — добро хозяйское сторожить, соловью — песни петь. А ну попробуй черепаха скинуть свой панцирь! Так и женщина. Кого ж тут винить, что вздумалось ей воле отца перечить, на учебу эту греховную убежать? Переступила черту, которую аллах для нас положил, — вот и вышло... Нельзя нести на голове поднос и глядеть в небо.

Третьего дня Туребай велел жене позвать Орынбая, Калия, Ходжанияза, Сеитджана. Когда те собрались, сказал:

— Не знаю я, братья, хороший из меня аксакал или, может, для того не гожусь. Одно знаю: арбу не сдвинешь — сама не покатится. Вот и позвал я вас — двиньте, подымите народ, нельзя больше так — сидеть, один одному старые байки рассказывать. Как на угольях лежу: солнце светит, земля подсыхает, а мы — ну ни с места. Порешили строить канал. Бросили. Дом хотели поставить. Отступились. Как же дальше-то будем?

Разговор затянулся до ночи — как людей подымать, где взять руки в весеннюю пору для прокладки канала, кому строить дом. Прикидывали, подсчитывали, намечали, что кому делать. Уравновешенный, рассудительный Орынбай все загибал да загибал пальцы. Калий горячился, размахивал тонкими ручками, петушком наскакивал на него.

— Ну, если на канале не хватит людей, взять с поля.

— А кто на поле останется?

Опять не получалось.

Выход подсказал Ходжанияз:

— А давайте, сколько нужно, за счет Дуйсенбая наймем. Нам, батрачкому, властью такое право дано.

Поддержали.

— А сколько? — спросил Туребай.

— Думаю, десять наймем — не обеднеет, — предложил Сеитджан.

— Десять! На него двадцать положить, и то мало, — горячился малютка Калий.

По предложению Ходжанияза сошлись на двенадцати.

Затем говорили о постройке болыпого дома, о том, где доставать материал, кому сколько отработать положено.

Под конец Туребай затеял было разговор об отправке молодежи в турткульскую школу — по разнарядке из округа в эту весну трое должны были ехать из Мангита. Однако ни Орынбай, ни Калий, ни Сеитджан разговора не поддержали. Один молча покручивал ус, другой надолго закашлялся, третий спокойно, неторопливо попивал чай, будто его этот вопрос никак не касается: слишком свежа была еще в памяти картина убийства танирбергеновой дочери. И только Ходжанияз, у которого детей не было, поддержал Туребая.

— Думаю так: у кого ребят мало, того трогать не будем. Пускай отдадут на учебу те семьи, где много детей: одним больше, одним меньше — не сразу и заметишь.

— Ерунду городишь! — осуждающе глянул на него Туребай. — По-твоему, так выходит: что на учебу слать, что на кладбище отнести.

— Это не у меня, Туреке, — в самом деле так получается. Не я виноват.

— Ладно. Вижу, до того застращали вас, веревку увидите — змеи чудятся. Да если б не вы, молодых и уговаривать не нужно — сами б вызвались ехать.

— Эх, аксакал, новорожденный теленок и тигра не боится, вот вырастут рога — будет бояться и волка, — ответил за всех Сеитджан.

Весь следующий день Орынбай, Калий и Сеитджан ходили из юрты в юрту, разговаривали с людьми, растолковывали, какая будет каждому польза от постройки канала, от того, что поставят большой дом. Истосковавшиеся за зиму по настоящему делу, приободренные поимкой посланца аллаха, дехкане с готовностью откликались на слова агитаторов. Многие, накинув чапан, присоединялись к Орынбаю, Калию и Сеитджану, и в следующий дом шли уже сначала вдвоем, втроем, вчетвером, а под конец целым гуртом.

Ходжанияз в это время договаривался с Дуйсенбаем об условиях найма батраков. Разговор был не простой и не быстрый. Каждая сторона присматривалась, прощупывала собеседника, исподволь приближаясь к главному. Наконец, как следует запугав противника туманными намеками и недомолвками, Ходжанияз перешел к сути.

— Конечно, будь моя воля, Дуйсеке, я б и волоса взять не посмел с головы вашей... кобылы. Но власть приказала! Видит бог, я стоял за вас, как сын за родного отца, за ваших кобыл, за волосы ваши! Потому что — кто ж не знает того? — в каждом из них частица великой мудрости!..

— Спасибо, сынок! — с притворным умилением поклонился Дуйсенбай, продолжая настороженно следить за маневром противника. А противник, раскрывши объятия, пошел на хозяина:

— Да, Дуйсеке, обнимите меня! Обнимите покрепче: Ходжанияз, непутевый сын святого ишана, спас вчера все ваши богатства!.. Почти все...

Дуйсенбай помолчал выжидательно, мягко освободился от рук своего заступника, сказал с хорошо наигранным безразличием:

— Какие богатства, душа моя, ничего от них не осталось! Все по ветру пошло. И ладно. И пусть. Доживешь до моих годов, поймешь, как и я, — нет в нем счастья, в богатстве, — тлен, прах презренный...

Ходжанияз поглядел на Дуйсенбая внимательно: хитрит или рехнулся на старости лет? Не найдя в глазах Дуйсенбая никакого ответа, продолжал игру.

— Того, кто говорит, что презирает богатство, я, Дуйсеке, считаю лжецом. Конечно, пока он мне не представит убедительных доказательств. Ну, а если представит и я поверю в искренность его слов, тогда уж твердо могу сказать: нет, простите, не лжец он — дурак!

Не дождавшись ответа Дуйсенбая, Ходжанияз продолжал наступать:

— Да, богатство — грех перед богом, бедность — перед людьми. Вот и раскинь теперь мозгами, как тут быть. Кто воздаст за грехи? Бог. Кто помиловать может? Один только бог! Перед ним и греши!

Совсем запутал Дуйсенбая этот непутевый, словами обмотал, как муху паутиной. Послушаешь его, выходит: греши перед тем, кто наказать за грехи либо помиловать может. А что, не так уж и глупо. Нужно запомнить, подумал Дуйсенбай, и спросил:

— В чем же ты согрешил перед богом?

— Солгал, отец, тяжко солгал... Вчера собралась, кричит эта шантрапа: отобрать у него — это, душа моя, значит, у вас — отобрать все, что есть: земли, стадо, дом, деньги...

Дуйсенбай побледнел, непроизвольно схватился рукой за горло.

— Ну! — подстегнул нетерпеливо.

Ходжанияз достал из поясного платка кисет с табаком, бросил щепотку под язык, блаженно зажмурился.

— Ну! — требовательно повторил Дуйсенбай.

Ходжанияз хлопнул себя по груди, произнес шепеляво:

— Щитом вашим стал!.. Вот как вы сейчас, так и я там: нет, говорю, больше у него никакого богатства. Все прахом пошло!.. О, милостивый и милосердный, прости наши грехи!

— Простит. Дальше что было?

— Поверили.

Дуйсенбай вздохнул с облегчением, и тут и быстро, как нож в жертву, вонзил свой удар.

— Велели только за ваш счет двадцать батраков на рытье канала нанять.

— Двадцать?! — всплеснул руками Дуйсенбай.

— Ровно двадцать, — спокойно, даже с каким-то безразличием подтвердил гость.

— Больше семи никак не могу.

Так начался торг. В конце концов сошлись на двенадцати. Правда, за то, что Ходжанияз спас вчера Дуйсенбая от худшего, а сегодня скинул с его плеч оплату восьми лишних ртов, хозяин, уразумев тонкий намек батрачкома, пообещал в ближайшие же несколько дней поставить ему новую юрту. Расставались друзьями, очень довольные друг другом.

Ходжанияз прямо с порога кинулся в дом к Туребаю.

— Поздравь, аксакал: все из этого живодера вырвал — как договорились вчера, двенадцать поденщиков оплачивать будет! Ну, намучился с ним!

— Молодец, батрачком! — протянул ему здоровую руку аксакал.

А Дуйсенбай, выпроводив Ходжанияза, тут же послал своего человека за Турумбетом: нужно было исполнять наказ ахуна.

Весть об аресте Нурумбета принес насмерть перепуганный Матджан. Вместе с ахуном он ездил в Чимбай, ходил с ним по разным домам и лавкам, где Нурумбет заговорщически о чем-то перешептывался с хозяевами. До стоявшего поодаль Матджана долетали только обрывки фраз, отдельные слова: ...через иранскую границу... винтовки-инглиз... собрать все в кулак... Он не вникал в смысл услышанных слов, не любопытствовал, о чем там идет у них разговор. Зачем? Если понадобится, ему скажут, скажут — исполнит.

Входя в один из домов, ахун приказал Матджану: «Жди здесь». Через час Нурумбет вышел на улицу в сопровождении двух дюжих молодцев в широких папахах, перехваченных красной лентой, с наганами на боку.

Матджан не стал дожидаться, пока молодцы обратят внимание и на его ничтожную личность. Он выбрался на южный тракт и, уцепившись за настил попутной арбы, зашагал по глинистой жиже в сторону Мангита.

Дуйсенбай был первым, кому он сообщил печальную новость.

Наскоро накормив и напоив тщедушного вестника скорби, Дуйсенбай стал его поторапливать:

— Иди в лес, сообщи Таджиму. Опасно там оставаться. Взяли ахуна — придут по следу и к его обители. Всех там накроют.

Двойственное чувство испытывал Дуйсенбай, размышляя над тем, что сообщил ему Матджан-недомерок. С одной стороны, жаль, конечно, ахуна — такой седой, мудрый, благообразный. Кто теперь донесет до паствы слово и закон божий? Рушатся столпы веры. Так пойдет, скоро и вовсе держаться ей не на ком будет... Но, с другой стороны, какой же должник плачет при смерти своего кредитора? А долгов перед ахуном, ой, немало у Дуйсенбая: и нукеров каждый раз ему давай, и корми этих нукеров, теперь другое придумал — Турумбета на учебу послать. Ну, благодарение богу: кредитор в могилу и долг туда же!

Радость Дуйсенбая оказалась, однако, преждевременной: на следующий день, только спустились сумерки, явился к нему Таджим. Бледный, обросший, он одним своим видом испугал Дуйсенбая, а когда приступил к разговору, у того и вовсе сердце зашлось от жалости к несчастному Нурумбету. Таджим напомнил хозяину обо всех его долгах и обязанностях, посулил богатства и славу в день близкой победы, пригрозил страшной местью, если вздумает Дуйсенбай отступиться.

Слушал его Дуйсенбай, преданными глазами разглядывал обтянутые желтой кожей широкие скулы, а сам наливался злостью. Надоело! Все надоело! И эти несбыточные посулы, и угрозы, и льстивые уверения под конец. Одни за решеткой сидят, другие волками по степи рыщут, третьи в кустах затаились, а все на что-то надеются, обещают! Лжецы! Бессильны они вернуть прошлое. Так пусть хоть оставят в покое. Не может больше жить Дуйсенбай такой жизнью! Танирбергена схватили — бойся, не спи по ночам, мучайся: выдаст — не выдаст. Ахуна поймали — опять трепещи, не назвал бы там твоего имени. Турумбета в набег снарядил — пока целым, вернется, глаза высмотришь. Надоело! Потупился, сжал кулаки, сказал:

— Как обещано было, так и будет.

Три дня таился у него в доме Таджим. На четвертый уехал, пообещав вскоре вернуться с новым большим отрядом, который идет с той стороны.

«С той стороны, с той стороны», — не раз слышал Дуйсенбай эти слова. А что они значат? Из-за Аму? Из туркменских степей? На этот раз догадался: из-за границы, из Персии, Индии, из заморской страны, где живут инглизы.

— Ох, не кончится это добром! — вздыхал Дуйсенбай, обдумывая открывшуюся ему тайну. — Где ж это видано, чтоб спасения родному краю у чужестранцев искать? Налетят, как шакалы, пойдет земля полыхать пожарами, женщин в свои гаремы погонят... — и, представив себе эту картину, заключил неожиданно: — А, пусть жгут, пусть грабят. Не мне — так пусть никому не достанется!..

Турумбет явился молчаливый, угрюмый. Таким еще никогда не видал его Дуйсенбай. «И у этого тоже какие-то причуды. Подлаживайся к нему. Тьфу, да пропал бы ты пропадом со своими причудами!» — мысленно выругался хозяин, любезно привечая Турумбета.

Неторопливо, как опытный охотник, обкладывал Дуйсенбай своего гостя — то с одной стороны зайдет, то с другой. Где-то уж к вечеру, после жирного обеда и обильного чаепития, подошел к цели.

— Этим большевоям, им все известно про то, что у нас делается, замышляется, — своих людей в наш стан засылают. А мы что? Нам тоже надобно проведать их тайны. Потому как крепости, сынок, изнутри берутся... Поедешь, будто своей волей захотел, на учебу. Узнаешь, чему там людей обучают, каким дальше путем идти собираются. Узнаешь — нам передашь, мы на этом пути засаду им как раз и устроим. Понял, душа моя?.. Ну, вот и ладно, вот и добро... Заодно и с женой своей бывшей встретишься. Может, простила тебя, в родной дом вернется?..

Дуйсенбай знал, чем задеть, раздразнить Турумбета: да как же это ему, мужчине, ждать от жены прощения? Турумбет подобрался, кинул на хозяина диковатый взгляд.

— Моя жена — сам с ней и разберусь. Кому прощения просить, кому миловать — моя забота!

— Ты не сердись, не сердись на меня, Турумбетджан, — поспешно откликнулся Дуйсенбай. — Будь ты мне чужой, какой-нибудь посторонний, стал бы я разве о том говорить? Просто душа у меня за тебя болит... за то, как она, беспутная, перед людьми тебя унизила, — и, чтобы подтвердить искренность своих слов, тяжко вздохнул.

Против ожиданий Турумбет очень легко согласился с предложением ехать в Турткуль на учебу. Был ли тут причиной сытный обед, который предшествовал их разговору, взыграла ли мстительная ревность покинутого мужа или, может, что-то еще — какое Дуйсенбаю дело! Важен результат. А результат — пусть хоть Таджим приедет, хоть ахун Нурумбет призраком явится: как обещал Дуйсенбай, так и сделано...

9

Туребай еще только-только начал ходить, когда Сеитджан, ездивший по своим делам в город, передал ему: вызывают, будешь отчитываться перед окрисполкомом. Багдагуль попыталась было удержать мужа — слаб еще, едва на ногах держишься, — но Туребай не стал ее слушать, собрался, запряг арбу, на рассвете тронулся в путь.

Он ехал спокойный, перебирая в уме все, что расскажет в окрисполкоме. Постройка канала идет полным ходом — будет готов к первому поливу хлопчатника. Площади, которые в прошлом году отобрали у бая, засеяны, хлопчатник дал хорошие всходы. В самом центре аула подымается коллективный дом членов ТОЗа. Правда, не выполнили разнарядку по отправке людей на учебу — должны были троих в школу послать, ни один не поехал. Плохо, конечно, да что тут поделаешь, если такие напасти: сначала этот посланник аллаха, потом убийство Турдыгуль... Запугали народ. Не похищать же девушек из дома да по ночам на аркане тянуть их в Турткуль на учение! Ничего, пройдет время — все наладится, успокоится, тогда и пошлем.

Так рассуждал Туребай по дороге в город, не ведая, не гадая, какая ему там приготовлена встреча.

Пока в кабинете председателя обсуждались другие вопросы, Туребай ждал в приемной. Вместе с ним находилось здесь еще несколько человек — кто из угла в угол мерял комнату неторопливыми шагами, кто, как и Туребай, скромно сидел у стены.

Вызывали в кабинет по одному. Человек заходил туда спокойным — либо раскланиваясь, дабы показать, какое уважение он питает к собравшимся там, либо горделиво вскинув голову, дабы сразу стало ясно, с каким уважением он сам относится к себе, а стало быть, и другие должны к нему относиться. Входили каждый по-своему, все разные. Появлялись из кабинета: все одинаковые — раскрасневшиеся, взволнованные, Туребаю показалось, даже испуганные как будто. Что с ними там делали, отчего, недолго побыв в кабинете, люди преображались, Туребай понять не мог.

Пришла и его очередь. Скинув папаху, оправив поясной платок на халате, аксакал вошел в кабинет.

В большой прокуренной комнате, где Туребаю однажды уже пришлось побывать, было много людей — знакомых и незнакомых. Рядом с Нурсеитовым, председателем окрисполкома, за темным массивным столом сидел Баймуратов — секретарь окружкома партии, подальше — Ембергенов и Курбанниязов, как обычно, в своей белой фетровой шапочке, а в самом углу — заведующий окроно Нурутдин Маджитов, которого Туребай знал уже несколько лет. У окна, вдоль стены, сидели еще какие-то люди, но лиц их разглядеть аксакал не мог — мешал свет, падавший им из-за спины. Заметил только, что есть среди них женщина.

— Туребай Оразов, председатель аулсовета Мангит, — отрекомендовал Нурсеитов и потребовал: — Прошу отчитаться в проделанной вами работе.

Не понравился этот тон Туребаю. Ну, где ж это видано, чтоб, даже не поприветствовав человека, не расспросив его, как положено, о здоровье, о доме, сразу к делу? Не понравилось и то, как сказано это было — строго, резко, неприязненно, будто не красный аксакал, свой же человек, вошел в комнату, а какой-нибудь бай или ишан — классовый враг. Решив, что так, наверное, здесь заведено, Туребай неторопливо и обстоятельно стал рассказывать о делах в родном ауле. Но только он успел сказать о канале, об организации ТОЗа, как Нурсеитов его перебил:

— Все это, товарищ Оразов, нам известно. Расскажи лучше, почему на учебу никого не направил, план по всему округу сорвал?

Туребай стал рассказывать про явление посланца аллаха, про убийство Турдыгуль, которые запугали народ, смуту в умах посеяли. Но довести свой рассказ до конца ему снова не дали. Кто-то из сидевших за столом перебил, чуть не крикнул на Туребая:

— А ты где был, почему с этими темными настроениями не боролся?

Туребай разозлился, ступил шаг вперед, тоже повысил голос:

— Хотите слушать — расскажу все, как было, а нет — зачем вызывали?.. — Помолчал, добавил уже поспокойней: — И кричать на меня нечего — сам умею.

Несколько секунд в комнате было тихо, потом Курбанниязов сказал:

— Нетерпимое отношение к критике. Зазнался.

Туребай повернулся, готовясь и Курбанниязову ответить как следует, но его опередил Баймуратов:

— Не будем ссориться, товарищи. Давайте по существу, — и уже к Туребаю: — Почему вы сразу не пресекли этот маскарад со святым духом?

Легко сказать — сразу. Так, будто посланец аллаха сидел в чайхане, ждал когда его схватят! Туребай с обидой подумал о своих ранах, о том, что, отправляясь сюда, где-то в глубине души надеялся на похвалу за свою отвагу и мужество, но уж никак не ждал разноса. Несправедливо. Пересилив обиду, ответил с усмешкой:

— Мы б, конечно, сразу взяли его, да он, подлец, убегал.

— Вас вызвали сюда, товарищ Оразов, не шутки шутить! Здесь заседание исполкома, а не аския — соревнование острословов. Понимать нужно! — набросился кто-то на аксакала теперь уже с другой стороны.

Туребай почувствовал, как лицо его наливается краской. Промолчал.

— Как случилось, что дочь портного оказалась в ауле? Кто ее вызвал из города? — спросил Курбанниязов.

— Я ее вызвал.

— Зачем?

— Мать просила, хотела дочь повидать.

— А ты? — пристально допытывался Курбанниязов, и Туребаю подумалось вдруг, что все это больше походит на суд, нежели на отчет перед своими же товарищами, как не раз называли себя на собраниях, где аксакалу доводилось присутствовать, и Нурсеитов, и Курбанниязов, и другие. Но вслух говорить об этом Туребай не стал. Глядя прямо в глаза Курбанниязову, ответил:

— А я думал, приедет, расскажет молодым, как там в школе. Может, и другие за ней потянутся. Агитация.

— Так... — многозначительно постучал пальцем по столу председатель. — Значит, о замышлявшемся убийстве тебе действительно ничего заранее не было известно?

Издевается, что ли, или на самом деле в чем-то подозревает Туребая? Эта догадка возмутила аксакала. Он оглядел собравшихся, будто ища заступничества, но все молчали, и тогда, не найдя ничего лучшего, крикнул:

— Да чего тут спрашивать! Для того и зазвал из города, чтоб убили. Специально. И портного сам подговаривал — убей, мол, убей!..

— Это что же, признание? — сурово сдвинул брови Нурсеитов.

Туребай растерялся, беспомощно опустил руки.

И тут женщина, до сих пор молчаливо сидевшая у окна, пришла ему на помощь:

— Считаю этот допрос аксакала Мангита оскорбительным. Я знаю товарища Туребая Оразова много лет и могу поручиться...

Это была Джумагуль! Туребай узнал ее, как только она поднялась, как только заговорила. Значит, она теперь здесь, в Чимбае? И сразу он почувствовал, как отлегло от сердца, почувствовал, что больше ему бояться нечего, и все, в чем хотят его уличить Нурсеитов, Курбанниязов и кто-то еще, — все это вздор, чепуха! Он поднял поникшую было голову, дерзко, с вызовом посмотрел на председателя и, не желая больше стоять перед ним навытяжку, вернулся к своему стулу у стены, сел.

А Джумагуль продолжала:

— У нас нет ни оснований, ни права в чем-то его подозревать. Другое дело, со всей мерой строгости спросить с товарища Оразова за благодушие, за потерю политической бдительности — это да. А напускать туман и в этом тумане кружить человека, сбивать его самого и окружающих с толку — пустое дело. Выяснению истины не поможет.

Слово взял Курбанниязов.

— Конечно, товарищ Зарипова четыре года училась в школе. А мы люди темные. Но послушаешь, что говорила тут товарищ Зарипова, и поневоле задумаешься: а чему их учат там, в этих самых институтах? Может, учили вас там, что революция — это никакой пощады классовой гидре? Железная дисциплина, бдительность и — точка? — и сам же ответил на свой вопрос: — Похоже, не учили... Так вот, в том, что произошло в ауле Мангит, я целиком виню его, аксакала Оразова... — И Курбанниязов снова повторил все, о чем уже шла речь.

На этот раз в защиту Туребая выступил Ембергенов — он ездил в аул после поимки «посланца аллаха», сам на месте расследовал убийство дочери портного, лично допрашивал Танирбергена и должен со всей ответственностью заявить, что никаких фактов, которые бы свидетельствовали о прямом или косвенном соучастии в этом деле Туребая Оразова, у следствия нет.

Затем говорил Нурутдин Маджитов. Он тоже считает, что взваливать вину за все происшедшее в Мангите на аксакала, — значит уйти от поисков и наказания действительных виновников преступления.

— Что же касается лозунгов, которыми так легко бросается товарищ Курбанниязов, то ими нужно уметь пользоваться в интересах революции, а не во вред ей! — горячо говорил Нурутдин Маджитов. — Да, мы должны быть бдительны и нетерпимы там, где дело имеешь с классовым врагом. Но нельзя допустить, чтобы бдительность превратилась в подозрительность, которая рождает призраки и заставляет опасливо коситься на друзей, на классовых соратников. Это страшно уже само по себе, но, кроме того, такое недоверие, оскорбляющая подозрительность ожесточают людей, создают настроения, чуждые самому духу социалистической революции.

Туребай вышел из кабинета потный, раскрасневшийся — выговор за проявленную беспечность, за срыв плана по отправке молодежи на учебу.

Дождавшись конца заседания, он подошел на улице к Джумагуль, крепко пожал ей руку.

— Спасибо. Если б не ты, уж не знаю, что б со мной было.

— Брось. Расскажи лучше, как вы там, какие новости в ауле.

Туребай пошел ее провожать, рассказывая по дороге обо всем, большом и малом, что произошло за это время в Мангите. Джумагуль расспрашивала о Багдагуль, о знакомых, которые оставались в ауле, о Дуйсенбае. Только о Турумбете не вспомнила, будто и не было его вовсе, никогда не знала такого. Потом пришел черед Туребая задавать вопросы.

Нет, Джумагуль не закончила школы. В парткоме, куда ее вызвали, разговор был короткий:

— Хотели через год, когда школу закончишь, в Ташкент отправить тебя, в университет, да вот не получается. Придется ехать в Чимбай, заведовать женотделом в окружкоме. Временно, конечно. Подберем человека, будешь учиться дальше. Согласна?

Джумагуль согласилась. Через несколько дней вместе с дочерью она уже была в Чимбае. Баймуратов — секретарь окружкома — встретил ее приветливо, помог с квартирой, рассказал, какая работа ждет ее на посту заведующей женотделом.

С людной улицы Джумагуль и Туребай свернули в узкий извилистый переулок, с обеих сторон огражденный высокими глухими дувалами. На маленькой площадке с дуплистой, раскоряченной чинарой в центре играли дети. Завидев Джумагуль, смуглая, шустрая девчушка бросилась ей навстречу, повисла на шее.

— Мамочка, мама! — и затараторила: — А Хаким забрал у меня яблоко! Я сказала, ты придешь, заберешь у него яблоко. А он его съел. А еще мальчишки кидали в нас камнями. Один, такой большой...

— Постой, постой! — остановила ее Джумагуль. — Ты бы с дядей поздоровалась. Узнаешь?

Тазагуль посмотрела на Туребая, лицо ее выразило удивление и радость одновременно.

— Дядя, дяденька Туребай!..

Потом мать и дочь поили гостя чаем. Девочка, которой исполнилось уже пять лет, усевшись к Туребаю на колени, тыкала пальчиком в раскрытую книгу и с нескрываемой гордостью называла буквы.

— Это мама меня научила.

— Молодец твоя мама. И ты тоже умница. А меня не научишь?

Тазагуль подпрыгнула от радости:

— Давайте, давайте, дяденька!

— Поздно, — с сожалением отказался Туребай, и непонятно было, поздно ли заниматься этим сегодня — за окном уже спустились сумерки — или поздно уже постигать ему мудрость наук вообще, в его без малого сорок лет.

Вместе с дочерью Джумагуль проводила Туребая до ворот, крепко, по-мужски, пожала руку, пообещала на прощание:

— Скоро приеду к вам. Встретите?

Вернувшись в аул, Туребай первым делом приказал собрать народ. Когда люди сошлись, сказал:

— Земляки! Большие начальники, которые меня вызывали в город, велели передать вам горячий большевистский привет!..

— Спасибо! И ты им при случае тоже, от нас, — пламенный! — откликнулся, паясничая, как обычно, Ходжанияз. — А больше ничего не передавали — зерно, или ковры, или там какой десяток быков? Нет?.. Жаль...

— Замолчи! — оборвало Ходжанияза сразу несколько голосов. — Говори, аксакал.

— За то, что канал строим, за дом, который тозовцы ставят, — за это нас похвалили, сказали — правильно свою власть понимаете. Потому что власть эта для того завоевана, чтоб трудовому народу хорошо жилось. Ну, а за то, что на учебу никого не послали, план по этой линии не выполнили, — за это, товарищи, выговор нам. Ругали очень даже обидными словами. Как будем дальше, спрашивали. Вот и собрал я вас, чтоб, значит, вместе подумали да решили, что делать будем, какой ответ держать перед советской властью...

Долго никто не хотел говорить. Отмалчивались. Отводили глаза в сторону.

Аксакал не торопил, терпеливо ждал, пока заговорят сами.

И вдруг из задних рядов раздался женский голос:

— Я скажу. — Это была Бибиайым.

— Говори, послушаем, — повернулся к ней Туребай.

— А я скажу, темные мы, слепые люди! Новая власть добра хочет нам, к свету ведет, а мы, как тот козел, упираемся, от собственного счастья нос воротим. Да что же, на аркане, что ли, в рай нас тащить, если собственной пользы не понимаем?.. Теперь про учебу скажу. Я так понимаю, не для себя старается новая власть, чтоб наши дети грамоту знали, чтоб перед ними весь мир открылся. Не для себя — для наших же детей старается. Чего ж вы боитесь, зверем затравленным глядите на нее, на учебу? Страшно? Убьют? А жизнь в темноте, в невежестве, в побоях, она лучше смерти?

— Ей что? Ее дочь зарезали, чужих не жалко, хочет, чтоб и с другими так же! — донеслось от двери, где сгрудились женщины.

— Неправда! — выкрикнула Бибиайым. — Была б живая моя девочка, сама б теперь наказала ей: езжай в город, учись, будь человеком!.. Да некому мне сказать.

— Сама б поехала, — посоветовал кто-то с ехидцей.

— Поехала б — поздно... — Подумала, заявила решительно: — Самой-то мне уже поздно, а вот племянника своего, Абдуллу, сама повезу в город — пусть учится, ума-разума набирается. И вот что еще сказать хочу, земляки: все добро, что осталось у меня после портного, — будь проклято во веки веков его имя! — все, что есть у меня, отдаю на прожиток тем джигитам и девушкам, которые на учебу поедут. Так и знайте!

Сначала по чайхане, где собрались люди, прокатился тихий шепот. Потом он перерос в сплошной гул, в котором одобрительные возгласы смешались со злобным шиканьем, хвала — с руганью. Кто-то топал, кто-то уже поднялся с места и, размахивая руками, кричал.

Туребаю с трудом удалось угомонить разыгравшиеся страсти.

— Что Абдуллу решила на учебу отправить — дело доброе, — сказал он, когда в чайхане стало потише. — А сам-то Абдулла согласен?

Из задних рядов ответил звонкий юношеский голос:

— Хоть сегодня поеду. Только б напарника мне — вдвоем веселее!

— Ну, кто с Абдуллой? — обратился Туребай к людям.

В разных концах помещения зашевелились, загомонили. Десятки маленьких человеческих драм разыгрывались в отрывочных фразах, наполненных мольбой и ненавистью, надеждой и отчаянием, быстрых, лишь на мгновение скрестившихся взглядах, в резком взмахе руки, крутом повороте шеи. Это были короткие схватки между людьми самыми близкими — отцом и дочерью, сестрой и братом, женой и мужем. И потому, что все они старались решить свой раздор втайне от чужих, посторонних глаз, незаметно, не привлекая внимания, схватка эта становилась еще острей и напряженней. «Ты не посмеешь!» — кричал немой взгляд отца. «Поеду, поеду!» — отвечали упрямые глаза дочери.

Туребай, стоявший на возвышении, видел все. Он видел, как рванулась вперед Нурзада — старшая дочь Калия — и как отец крепко схватил ее за руку. Видел борьбу, которая происходит в семье Сеитджана.

Отклик пришел оттуда, откуда его никто не ждал. Поднявшись во весь свой могучий рост, Турумбет громко сказал:

— Я поеду!

— Ты? — удивился, не поверил Туребай и поглядел на Турумбета внимательно: шутка, хитрость, какой-то подвох — чего тут ждать?

Но Турумбет повторил серьезно и твердо:

— Поехал бы, если пошлете...

И снова зал загудел, разразился десятками голосов.

Третьей, вырвавшись из рук Сеитджана, смело ступив вперед, вызвалась шестнадцатилетняя Гульджан.

Еще три человека уходили из аула в неведомую, полную надежд и опасностей жизнь, за которую кровью платили одни, в которую метили из засад — другие.

10

Говорят, чужая беда — с чирей, свой чирей — действительно беда. Может, оно и так, если из всех звуков мира слышишь только собственный голос. А если не так, и ухо твое способно слышать не только то, что звучит внутри, но и то, что доносится извне? Тогда, случается, своя беда отступает назад, прячется в глубоких закоулках души — чужая боль становится твоей собственной. Легче от этого человеку или, может, вобрав в свое сердце чужие страдания и соседские беды, ему приходится многократно трудней? Дело не в этом. Дело в том, что только эта способность делает его человеком.

Вернувшись через несколько лет в Чимбай, в город, с которым связано так много воспоминаний, Джумагуль первые дни ходила по улицам, узнавала и не узнавала знакомые перекрестки, торговые ряды, площадь. В памяти всплывали печальные и смешные, тревожные и светлые картины былого. Но рядом вызревало какое-то новое, незнакомое чувство. Была ли то досада на прошлое? Нет. Сожаление об ушедших годах юности? Нет. То было чувство угрызения. Угрызения за свою тогдашнюю поглощенность собой и только собой, сосредоточенность на собственной персоне, собственной беде и боли. Сегодня она называла это черствым, непростительным эгоизмом, ругала и судила себя...

Джумагуль ходила по улицам и, вглядываясь в лица женщин, шедших навстречу или толпившихся у какой-нибудь бакалейной лавки, думала о том, как изменить и переделать их жизнь, так хорошо известную ей самой, как избавить их от тирании вековых обычаев и законов, открыть перед ними дорогу к свету и счастью. И за всеми этими мыслями стихала боль по матери, которую она недавно похоронила, отходили на задний план горестные раздумья о собственной женской доле.

В первый день, как только Джумагуль появилась в окружкоме партии, Баймуратов, усадив ее напротив, сказал:

— Понимаю, женотдел для тебя дело новое. Для нас — тоже. Не нужно распыляться. Первое: женщины должны узнать о своих законных правах, научиться ими пользоваться. Таким образом, на тебя ложится обязанность агитатора, пропагандиста и высшего судьи по всем вопросам морали и быта. Второе: через школу и коллективный труд вовлекать женщин в общественную деятельность, организовывать и воспитывать их. Третье: личный пример. Кстати, ты замужем?

— Нет... Разошлась.

Баймуратов внимательно и, как показалось Джумагуль, с каким-то сомнением посмотрел на нее, произнес задумчиво:

— М-да, нелегко тебе здесь придется... нелегко...

Он сам проводил ее в другой конец коридора, открыл дверь в пустую нетопленную комнату и, усадив за старинный стол с львиными лапами вместо ножек, напутствовал шуткой:

— Такой стол — львиная доля успеха.

Джумагуль один за другим осмотрела ящики стола, но ничего не обнаружила там — ни клочка бумаги, ни какого-нибудь карандаша, ни даже обрывка газеты. А так хотелось найти хоть какую-то завалящую безделицу. Ведь это означало бы, что здесь уже кто-то думал, работал, и ей остается только продолжить начатое уже кем-то другим.

Начинать приходилось сначала.

За осмотром стола и застал ее первый посетитель. Огромного роста мужчина в теплом халате, распахнутом на груди, в черной, размером с добрый котел каракулевой папахе протиснулся в дверь. Не сказав ни слова, он уставился на Джумагуль и умиленно разглядывал ее куртку, лицо, руки.

Джумагуль не выдержала.

— У вас ко мне дело? Говорите.

Лицо посетителя расплылось в широкой улыбке.

— Не признаешь? Отамбет я, Отамбет-палваном люди зовут. Из Еркиндарьи. Забыла? Помню, девчонкой-оборвышем бегала. Не узнать!

В памяти Джумагуль шевельнулось далекое смутное воспоминание: аул на берегу широкой реки, двор Кутымбая, по которому девчонкой бегала она, загоняя коров, холодная юрта, где вместе с матерью прожила несколько лет. В первое время, завидев Отамбета, Джумагуль торопилась куда-нибудь спрятаться: громадный рост, ручищи, громоподобный голос палвана внушали ей страх. Затем она узнала Отамбета поближе и больше не боялась его — это был добродушный, немного застенчивый человек, покорно сносивший постоянное подтрунивание земляков, готовый прийти на помощь всякому, кто попросит.

— А я, понимаешь, думаю, что это за такая начальница Джумагуль объявилась? А она вот кто такая, оказывается — наша! — гудел Отамбет. — Ну, слава аллаху, что привелось с тобой встретиться!

— Как вы там живете. Что в ауле? — пододвинула стул, усадила посетителя Джумагуль.

— Про то и пришел тебе рассказать. Баймуратов послал. Говорит, теперь есть у нас специальный человек по этой, по женской части — Джумагуль Зарипова, к ней и иди. Она с тебя шкуру и спустит — страшная женщина.

— За что ж с вас шкуру снимать? — улыбнулась, не поверила Джумагуль.

— А за то, что и в этот год молодых на учебу не выслали. И добрым словом заманивал, и кулаком стращал — не идут, хоть ты тресни! Ну, с этими бы, с птенцами, я б еще так-сяк сладил — старые воробьи не подпускают: такой писк подымут — на всю округу — и клюют тебя всей стаей.

Долго и обстоятельно рассказывал Отамбет о жизни родного аула. Заброшенный в степи, отрезанный от ближайшего города многими километрами трудных дорог, отгороженный от мира рекой с одной стороны и лесом — с другой, аул жил под страхом постоянных басмаческих набегов. Грабежи и кровавые расправы со всяким, кто заговорит о новых порядках, возропщет на произвол Кутымбая, вконец запугали народ, подорвали в нем веру в другую, вольную, по правде и совести, счастливую жизнь, о которой, будто дивную сказку, поведает, вернувшись из города, редкий ходок или случайный путник. Шумит лес, течет и течет широким разливом вода в мутной, илистой Еркиндарье, а жизнь на ее берегах будто в омуте — не колыхнется, не прорежется живым голосом...

Горько, досадно слушать Джумагуль рассказ Отамбета. Пообещала: поможем. А у самой все внутри бессильно обмякло: такой богатырь и ничего поделать не может, где уж ей, женщине, эту беду одолеть! Подобралась, глянула прямо в глаза Отамбету, усмехнулась задорно:

— Слыхивал про то, как два разбойника целый караван с сорока джигитами разграбили? А вот послушай... Спрашивают люди у одного из этих джигитов: как же так? Их двое, а вас вон сколько! Отвечает: не так — их двое, а я один. Потом на другого караванщика навалились — опять такое же дело: их двое, а я один. Потом и третьего... Так и скрутили всех караванщиков. Что тут поделаешь — один против двоих не попрешь!

Отамбет почесал затылок, сказал со вздохом:

— Твоя правда: сорок огней — еще не солнце. А как сгребешь их в одно, когда каждый сам себе и греть, и светить хочет? Задумаешься. Да и у аксакала не сорок рук — тут тебе и на учебу поставь сколько положено, и зерно сдай по плану, и ТОЗ собери... Сейчас Баймуратов сказал: готовься, брат, земельно-водную лепорму производить будем. А что она за зверь такой, эта лепорма? С какого боку к ней подходить?

— Не лепорма — реформа, — поправила Джумагуль.

— Ну, спасибо, — помогла: реформа. Теперь уж все ясно стало.

Два часа растолковывала Джумагуль Отамбету-палвану значение этого непонятного ему слова. Всю землю, всю воду, что течет теперь по земле, отобрать у баев и мулл и, как сказано в советском законе, передать ее тем, кто трудится на этой земле. Единым разом и на вечные времена покончить с эксплуатацией — с тем, что один, как паразит, живет и жиреет за счет другого.

Это палван понял сразу, это знал и без хитрых слов — «реформа», «эксплуатация»: всей жизнью своей выстрадал. Однако ж сколько б ни было знаний, нужно еще и мочь.

Джумагуль обозлилась: здоровый джигит — быка кулаком свалить может, а немощной телкой мычит. Сказала, чтоб задеть, раззадорить:

— Пугливую львицу и котята сосут.

Отамбет оскорбился:

— Хорошо вам тут сидеть да указывать! А вот поехали б туда — поглядел бы на вашу отвагу.

— А что, и поеду! — выпалила Джумагуль и сама испугалась, а Отамбет отвернулся, обиженный, ступил к двери.

— Надумаешь ехать — предупреди. Встретим. Не то сразу и провожать придется. В последний путь.

Только ушел Отамбет, в кабинете появился новый посетитель — такой суетливый узкоглазый старик с кустиком редкой рыжеватой бородки.

— Ты тут будешь повелительницей женщин?

— Если вам женотдел, тогда я.

— Ага, значит, ты. Требую справедливости! — патетически воскликнул старик и воинственно вздернул свою тощую бороденку. — Если человек слово дает, должен он сдержать свое слово? Отвечай!

— Должен, конечно, — не очень уверенно ответила Джумагуль, соображая, к чему клонит старик.

— А если еще и задаток за это свое слово получил, тогда как?

— Тем более.

— Тогда требую вернуть мне дочь! Слово за нее я давал? Давал. Калым от жениха получил? Получил. Все честь по чести. А ее другой человек украл. Как вор, увел ночью. Что же это выходит?! Грабеж! — кричал в гневе старик, и бороденка его смешно тряслась и подпрыгивала.

— С кем убежала дочь?

— С подлецом, который по-новому учится, волосы распустил, как баба. Я б ему эти лохмы вместе с головой состриг!

— Не горячитесь, отец, — попыталась успокоить старика Джумагуль. — Все будет хорошо, по справедливости.

— Значит, вернешь мне эту бесстыдницу?! О, благодарение тебе, повелительница! Я знал, что найду у тебя правду: новая власть — так повсюду толкуют — простой народ защищает. А я же кто? Я и есть тот самый народ! — И старик склонился в низком поклоне.

— Что советская власть простой народ защищает — это, отец, святая правда. Потому и не вернем вам дочь.

— Как так? — опешил старик. — Слово я давал? Давал. Калым получил? Получил. Народ я? Народ. Кто ж еще? Не бай, не ишан. Отдайте мне дочь!

— Не отдадим! Кто вам дал право давать слово за другого? Продавать человека, как скотину какую-нибудь! А вы спросили у дочери, хочет она за этого вашего жениха или, может, кто-то другой ей в душу запал? Требуете справедливости, а сами как злодей поступаете.

— Это я злодей буду?.. Я?.. Да ты... Какая же ты заступница простого народа? — совсем разволновался посетитель. — Изверг ты! Клятвопреступница! Ну, ничего, найду я еще и на тебя управу. До самого аллаха дойду, а свою правду вырву!..

Он ушел, громко хлопнув дверью, а на пороге уже стоял новый посетитель. Нахмурив брови, заложив руки за спину, скривив в жесткой усмешке рот, на пороге стоял Турумбет. Кем он явился? Мужем? Отцом Тазагуль? Убийцей?..

11

Когда-то, помнится, учили Туребая: каждый год под своим знаком рождается. Один под знаком змеи, другой — коровы, третий — львиной пастью на людей щерится. Какой знак, такой и весь год будет — злой или добрый, засушливый или плодами обильный, радостный или печальный. Все дело, какой зверь воцарится.

На этот раз зверь, видно, попался из добрых. Даже зверем назвать как-то неловко — домашнее животное: корова — не корова и с овцой не сравнишь. Конь. Тащит на себе такой урожай — спина гнется. И воды вдоволь принес. И радостей много. А главная радость у Туребая — отцом стал: двух дочерей подарила ему Багдагуль. Дом, который с отъездом Санем и Тазагуль примолк, опустел, снова наполнился звонкими детскими голосами, и этот крик, смех, плач лучше всякой музыки для Туребая. Уедет куда — в город ли вызовут, подастся ли в соседний аул поглядеть, как там новую власть устанавливают, — а самому не терпится скорее домой возвратиться. Так и сидел бы меж двух колыбелей, носы утирал да сказки рассказывал. И что ему до того, что крохи еще ничего не поймут, — зато самому приятно.

Только не часто доводится Туребаю с дочками своими побыть. Не до сказок. Такая жизнь пошла — никакой сказочник не придумает: и беды в ней горше, и счастье поярче.

Еще в январе, собравшись на сход, односельчане решили: чтоб все теперь по-новому было, надобно и аулу новое имя дать. Думали, спорили, сошлись на одном — Бахытлы, что значит счастливый. В тот же раз, на общем сходе, своего представителя на съезд выбирали. Сперва кто-то Ходжанияза было назвал. Такой шум, крик, свист поднялся — не то что птицы — куры в воздух взметнулись. Делегатом на съезд стал Туребай.

Надолго, на всю свою жизнь запомнит он этот день — 16 февраля 1925 года. Переполненный зал. Торжественная тишина. С трибуны, обитой красной материей, звучит мужской голос: «Первый учредительный съезд Советов Каракалпакии считаю открытым...» Так, на глазах Туребая, была создана Каракалпакская автономная область, объединившая все земли, на которых испокон веков жили каракалпаки. Учредительный съезд вынес решение просить о включении Каракалпакской автономной области в состав Казахстана.

И снова в пути Туребай. На этот раз делегатом Каракалпакии направляется в Кзыл-Орду, где состоится съезд Советов Казахской республики. Стоя, впервые в жизни аплодируя, участники съезда принимают закон о братском союзе двух народов. У многих на глазах слезы радости. Объятия. Звуки Интернационала. И над всем этим, как знамя, как солнце в небе, — имя Ленина.

Какой-то грузный казах, оказавшийся рядом, крепко стиснул, прижал к себе Туребая:

— Здравствуй, брат!

— Здравствуй!

Но, видно, в говоре Туребая что-то показалось ему подозрительным. Отступился, оглядел недоверчиво:

— Каракалпак?

— Да нет, отроду я казах...

— Эк тебя! — разочарованно и вроде даже раздраженно бросил грузный казах. — Чего ж тогда обниматься лезешь? По жене соскучился?

— Отроду-то я казах, а делегатом оттуда, из Каракалпакии буду, — пытался объяснить Туребай, но сосед уже потерял к нему всякий интерес и, махнув рукой, отвернулся.

Возвратившись домой, Туребай собрал жителей аула и в подробностях рассказал все, что видел и слышал сам. О том, что Каракалпакия теперь своей властью, народным разумом управляться будет. Что все другие народы Советской страны — русские и казахи, узбеки и туркмены — все помогут каракалпакам счастливую жизнь на своей земле строить. Но и мы, каракалпаки, тоже должны другим народам помочь. Потому что в Советской стране все народы — братья, одна большая семья.

Слушали внимательно, не перебивая, лишь время от времени требуя от аксакала прояснить незнакомое слово, открыть смысл новых понятий — интернационал, коммуна, пролетариат. И Туребай объяснял — не всегда по-научному, но доступно и верно. Как сам понимал слова выступавших на съезде.

Смуту, как обычно, внес Ходжанияз. Прикинувшись дурачком, спросил, ухмыляясь:

— А если у каждого народа теперь эта... Как, говоришь, ее имя?.. автономия, значит, как же тогда: каждый на своей земле жить должен? Казах — у себя, русский — у себя, мы — на своей земле? Вот ты, к примеру, казах, снимаешься с места и к себе в Казахстан подаешься? А как же мы без аксакала управляться будем? — И шутовски протянул к Туребаю руки, чуть не рыдая запричитал : — Не уходи от нас, аксакал, не бросай бедных-несчастных!

Отвечать Туребаю не пришлось. Со всех сторон, злые и раздраженные, набросились на Ходжанияза односельчане:

— За такие шутки язык вырвать!

— А ему не страшно — чужим языком треплется!

— Гнать его, люди, чтоб мозги не туманил!

Пришлось Ходжаниязу просить у схода прощения:

— Да я что — уже и пошутить не имею права? По мне, хоть казах, хоть каракалпак, хоть кто — был бы человек хороший да в кости умел бы играть!

— Чего возьмешь с этого болтуна?! Дурак, он дураком и останется. Продолжай, Туребай!

А дурак себе на уме: новую юрту поставил, ковер туркменский из Чимбая привез. И откуда только деньги у него берутся? Спросят люди — отшутится: в карты выиграл или еще проще — дуракам счастье. Однажды не выдержал Туребай, ответил:

— Это только в сказках дурачки удачливы. В жизни достаток не глупостью наживается.

— Значит, умом? — с готовностью подхватил Ходжанияз.

Туребай глянул с недобрым прищуром:

— Бывает, умом, а бывает, и хитростью.

— Какая же во мне хитрость, браток? Весь на виду, — простодушно рассмеялся Ходжанияз.

— Не весь — половина. Другую в тени прячешь. Ладно, как-нибудь и другую попробуем разглядеть.

Запомнил Ходжанияз этот разговор и с той поры где шуткой, а где и тайным наветом старался побольней уязвить аксакала. Вот и теперь ужалить решил, да не вышло — сход заступился, не дал Туребая в обиду.

Так уж оно получилось, что за два года своего верховодства в ауле бывший батрак, голодный и нищий, стал самым уважаемым здесь человеком. В чем тут причина, каждый, наверное, растолковал бы по-своему. Один — что почитает Туребая за скромность: каким был, таким и у власти остался. Другой — за то, что не для себя — для людей аксакал старается: ни юртой новой, ни коврами не разжился, а когда, выстроив дом, тозовцы предложили аксакалу занять одну комнату, отказался, сказал:

— Я потом. Пусть самые бедные туда переедут. Я подожду.

Называли люди и другие причины, почему полюбился им Туребай, но, видно, главную все же открыл Нурутдин, когда вместе с Туребаем возвращался с кзылординского съезда.

— Ты не думай, что люди к тебе льнут за то, что уж такой ты хороший да мудрый. Тут дело другое: через тебя, аксакала, проводит свою линию в ауле советская власть. Уважение к ней на тебя изливается. Вот в чем секрет.

Туребай призадумался, попробовал возразить:

— Если так, отчего одних аксакалов почитают больше, других меньше, а третьих и вовсе клянут?

— Оттого, что одни разумней и глубже ведут эту линию, другие похуже, а третьи, знаменем революции прикрываясь, свою подлую линию гнут. Такой — самый опасный наш враг. Понял?

Да, понял Туребай, всем сердцем постиг, и теперь, когда с веселой ухмылочкой на лице Ходжанияз запустил в него камень, твердо решил: не в него, аксакала, целился батрачком — в советскую власть, в те слова про дружбу и братство народов, что привез Туребай со съезда. И не себя, не свой авторитет аксакала должен он сейчас защищать — великую большевистскую истину, ленинский завет.

Такого красноречия не предполагали в Туребае даже самые близкие его друзья. Он говорил о междоусобицах, уносивших сотни человеческих жизней, кровопролитных войнах, которые разжигались богатеями, о буржуазных националистах, желающих рассорить и разделить народы. Плакали женщины, вспоминая отцов и братьев, погибших во время жестоких набегов соседних племен. Вздыхали и отводили глаза в сторону пожилые мужчины, те, чья память несла еще на себе ржавые пятна, вытравленные местью и злобой.

А Туребай говорил все свободней, жарче, запальчивей.

— Бедняк на бедняка кидаться не станет. Что им делить? Пот, которым поля орошает? Слезы, что льет в голодную стужу? Или долги, которыми, как паутиной, опутаны?.. Баи, ишаны, царские слуги — вот кто наши враги — и скотовода-казаха, и землепашца-каракалпака, и русского рабочего человека! Только объединившись, став в один ряд, мы общего врага одолеем. Потому и учит нас большевистская партия: пролетарии всех стран — это значит мы, батраки, рабочие, беднота, — пролетарии, соединяйтесь!..

После схода, не сговариваясь, всем скопом пошли через аул. Мимо замкнутых ворот Дуйсенбая, через площадь, к новому, только в этот год вырытому каналу. Остановились у двух чигирей — примитивных водоподъемных колес, купленных весной на общие средства членов ТОЗа. По обе стороны канала, вытянувшись в два человеческих роста, пугливо шуршала своими саблями-листьями джугара. Снежной белизной сияли на солнце первые раскрывшиеся коробочки хлопка. А дальше тяжелой золотистой волной колыхалась пшеница.

Разве устоит, не зальется искристой радостью сердце крестьянина перед этой благодатной картиной! Кажется, не только глазами, обонянием, слухом — всем нутром, каждой порой своей чует он, как дышит плодоносящая земля-кормилица, как глухо ворочается в ее утробе вызревший плод. И нет для него большего счастья, чем натруженной, загрубелой рукой нежно коснуться тяжелой, медовым соком налитой грозди, или, как закадычного друга по плечу, похлопать рябой бок арбуза, или любовно, будто пушинку, положить на ладонь невесомое облачко хлопка. Кому еще, кроме крестьянина, дано испытать это светлое, возвышающее чувство? Женщине, давшей миру нового человека? Поэту, сложившему прекрасный дастан? Мирабу, проложившему для воды новый путь?

Рядом с Туребаем оказалась Бибиайым, вдова портного, как ее теперь называли, хотя каждому в ауле известно, что портной жив и по приговору суда отбывает где-то свой срок. Сильно переменилась старуха с той памятной трагической ночи. Забросив домашний очаг, целыми днями при тозовцах ходит — то чай вскипятит, то с тяпкой на окучку хлопчатника выйдет, то на стройку большого дома подастся. Привыкли к ней тозовцы, считают своей. А она не своя, приблудная вроде.

— Послушай, сынок, — замедлив шаг, говорит вдруг Туребаю вдова. — Слово свое, что тогда на собрании молвила, все как есть выполнила: племянника своего Абдуллу на учебу отправила, денег столько дала — все науки постичь хватит. Теперь думаю, как мне жить дальше?

— Так и живите — при людях, и люди ведь к вам по-доброму, — не разобравшись в настроении старухи, ответил Туребай.

— Не то, не то, сынок. Не могу с богатством своим порешить. Юрта, машина «Зингер», материя разная от того убийцы осталась — куда это все?

Туребай растерялся: со всякими вопросами приходили люди к нему — с таким не случалось. Задумался, не зная, какой дать совет. Бибиайым подсказала сама:

— А что, аксакал, если продам я все это хозяйство свое, деньги в ТОЗ — значит, в общий котел, а сама попрошусь: примите, мол, люди! Как думаешь, примут?

— Думаю, и без денег примут тебя.

— С деньгами вернее, сынок... Только б приняли. Мне теперь без людей, в одиночку, что живой в могиле с открытыми глазами лежать. Не примете — умом тронусь, — и, прикрыв углом платка рот, Бибиайым разрыдалась.

Так прямо с канала и пришли они в большой дом. Уговаривать тозовцев не пришлось: много лет знали они Бибиайым, каждый день ее жизни, каждое сказанное ею слово. Только Калий, когда речь зашла об имуществе, оставшемся от портного, несмело спросил из-за спины Орынбая:

— А зачем продавать? Лучше уж разделить, каждому понемногу: тому юрту, этому ковер, Сеитджану, к примеру, иголку, а то вон сквозь штаны всю душу видать.

— Мне иголку, а тебе, значит, машину?! Так, что ли? — обиженно отозвался Сеитджан.

— Можно и так. Общее хозяйство. Ты без меня ничего не моги сделать, я — без тебя. Так и будем парой ходить.

Орынбай рассудил иначе:

— Верно говорит вдова — все продать! А на вырученные деньги пару быков да железный плуг, да, может, еще и коня для общего хозяйства купить. Всем польза.

Его поддержали все жильцы большого четырнадцатикомнатного дома. Кроме Калия, которого мысль о швейной машине колола, как та стальная игла.

В первый же базарный день весь скарб Танирбергена в уложен на высокую двухколесную арбу и в сопровождении Орынбая отправлен в Чимбай.

В тот же день Бибиайым переселилась в большой тозовский дом.

12

Прошлое возвращалось. Бесплотные тени былого подымались из глубоких могильников памяти и шевелили обескровленными губами, чего-то требовали, и грозили, и звали. С чего это началось?..

Он стоял на пороге, суровый, как судья, жестокий, как палач. Джумагуль почувствовала, как цепенеет под этим тяжелым взглядом, как стынет и замирает сердце. Страх? Это был не страх. Сколько раз уже приходилось ей лицом к лицу встречаться со смертью — стреляли из близких засад, неслись с оголенными саблями, забрасывали камнями. Тогда — помнит она совершенно отчетливо, — тогда не было этого чувства бессилия и покорности. Была злость, была отчаянная решимость, была пружинистая сила в руках. Отчего же сейчас?.. Муж, господин, властитель ее судьбы, ее начало, ее конец!.. Значит, не вырваться, не уйти ей от этого рабского сознания? Это в крови, это сильнее ее. Зачем же было тогда учить, записывать, отвечать на экзаменах: революция освобождает человеческую личность, патриархат — явление историческое, он рухнет вместе с породившим его эксплуататорским обществом... угол падения... Чему равен угол падения?.. Ах, зачем ей все это знать? Раба!..

Он стоял, заслонив спиной дверь, стоял молча, в упор разглядывая Джумагуль. Городского покроя костюм. Короткая стрижка. Шрам на носу. Это он, Турумбет, тогда вгорячах ее поуродовал. Мог и вовсе прибить. А что? Муж!.. Прикончил бы ее тогда, меньше хлопот было. И сейчас не пришлось бы, как велел Дуйсенбай.

Сколько продолжалась эта немая, тяжелая сцена, Джумагуль не могла бы сказать. Она помнит только, как скрипнула дверь и из-за плеча Турумбета выглянула стриженая голова одного из работников окружкома:

— Баймуратов вас просит. Срочное дело.

Не подымая на Турумбета глаз, Джумагуль двинулась к двери. Турумбет отступил. В последний момент, когда Джумагуль была уже на пороге, ухватил ее за рукав, спросил хрипло, отрывисто:

— Дочка где?.. Хочу видеть...

— Нет ее здесь. В Турткуле... в Турткуле оставила.

— У кого?.. Я туда как раз, в Турткуль... — и помедлив, будто устыдившись, добавил: — На учебу послали...

— Тебя? — удивилась, в первый раз посмотрела Джумагуль прямо в глаза Турумбету. — Будешь учиться?

— Самому кой-кого проучить нужно...

Снова насторожилась, вся напряглась Джумагуль:

— Кого же?

— Где дочка?

— Этого я не скажу! Нет у тебя дочери!.. Не было!

В лицо Турумбета ударила краска. Произнес раздраженно:

— Лучше скажи, не то совсем сиротой дитя останется.

— Пугаешь?

— Предупреждаю.

— Нет! — твердо повторила Джумагуль и с силой толкнула дверь. Уже в коридоре она расслышала последние слова Турумбета:

— Пока не узнаю, не уеду отсюда. Так и знай...

Больше Джумагуль его не видела. Кто-то рассказывал ей, будто видел Турумбета в окрисполкоме — ходил, добивался, чтоб оставили учиться в Чимбае. Затем будто уехал он все же в Турткуль на годичные курсы учителей начальной школы. Так или не так говорили ей люди, во всяком случае, в Чимбае его не было, в Мангит не вернулся.

Гнетущие воспоминания, тяжелые мысли всколыхнула в Джумагуль встреча с бывшим супругом. И главное в них было — это сознание своей беспомощности, чувство немой, униженной покорности, хорошо знакомое чувство, которое она гнала из себя столько лет и которое вновь ощутила в те короткие, черные, как пропасть, минуты. Неужели не вытравить, никогда не переступить ей эту черту? Внутренний голос подсказывал: женщина, не противься — это в природе твоей, твое естество, твоя суть. Но вопреки этому голосу в душе Джумагуль зрел протест. Все громче, сильней, властней. Он требовал от нее каких-то решительных действий, дерзких поступков, способных доказать ей самой, что она человек, и сама — не бог и не муж, — нет, сама будет вершить свою жизнь, выбирать, как захочет, судьбу.

Она должна была пройти через это. Через это должен пройти, наверное, каждый, кто жаждет вырваться, возмужав, из-под сладкой опеки родителей, из-под дарующей или карающей по своему усмотрению всесильной десницы супруга, из-под власти обычаев, традиционных условностей, приличий и норм. Вызов, дерзко брошенный тем, от кого постоянно зависел, кто считал себя вправе диктовать и навязывать тебе свою волю, — разве есть иной, лучший способ утвердить свою самостоятельность и свободу?

Случай шел Джумагуль навстречу, подсказывал способ осуществить свое намерение.

Через несколько дней после встречи с Турумбетом Джумагуль вызвала к себе Муканова — директора только недавно организованного в Чимбае детского интерната. Смуглый худой парень с курчавыми волосами оказался на редкость застенчивым. Потупив глаза, он тихо, односложно отвечал на все вопросы заведующей женотделом, и единственным желанием его, как показалось Джумагуль, было поскорее выбраться из этого кабинета.

Дела в интернате шли неважно: детей мало — беспризорные сироты, которые, вероятно, только потому и оказались в интернате, что некому было за них заступиться; оборудования почти никакого — несколько пустых комнат, прежде принадлежавших какому-то бакалейщику; обучение велось каждым воспитателем на свой манер — без программ, без учебников. Впрочем, тут уж вины Муканова не было: Джумагуль не хуже Муканова знала, что учебников на каракалпакском языке не существует, что их еще только предстоит создавать.

Из всего рассказа директора интерната порадовало лишь то, что среди преподавателей оказалась знакомая — жена Нурутдина Маджитова Фатима.

Джумагуль распрощалась с Мукановым, решив про себя, что человек он вялый и беспомощный, которому волов погонять, а не ребят воспитывать.

Первое впечатление оказалось обманчивым. Джумагуль убедилась в этом тотчас, как только переступила порог интерната. Да, оборудования почти никакого — голые стены, и одежда на детях латаная-перелатаная, и обед на столе — бурда постная. Но зато сколько задорного огня, увлеченности, света пытливой мысли в лицах ребят! У забитых, изнывающих от безделья и скуки таких лиц не бывает. С нескрываемой гордостью воспитанники демонстрировали Джумагуль свои рисунки и наивные фигурки зверей, вылепленные из глины, читали стихи, звавшие в последний и решительный бой, показывали акробатические номера. Какой-то малыш, уязвленный тем, что про него забыли, не обращают внимания, взобрался на скамейку и во весь свой писклявый голос, будто стихи, стал декламировать таблицу умножения. Он тоже кое-что может, он не меньше других достоин внимания!

Разных возрастов — от пяти до пятнадцати, разных национальностей, разными путями попавшие в интернат, дети жили здесь единой, дружной семьей, и в этом, конечно, была заслуга Муканова.

Как-то по-новому, с вниманием и интересом, присматривалась теперь Джумагуль к этому вихрастому парню. Здесь, среди ребят, в стенах своего интерната, он не выглядел таким застенчивым, вялым. Наоборот, именно он, чувствовалось по всему, душа и главный зачинщик всех ребяческих игр, затей, состязаний. К Муканову, как к высшему авторитету, обращались воспитанники, когда сами не могли разрешить какого-то принципиального спора. К нему же шли за советом и с жалобой. Словом, он был для детей наставником, и судьей, и другом.

К концу дня, когда Джумагуль собиралась уже уходить, Муканов сказал:

— Жаль, ребят у нас мало — одни сироты. У кого отец или мать, даже сестра постарше, тех не пускают, близко подойти не дают.

— Нужно привлекать, агитировать! — ответила Джумагуль и смутилась: начальственная демагогия — нужно, действуйте, давай-давай! А как это нужно сделать, каким путем тут действовать, чего давать? Это — то же примерно, что посоветовать голодающему: а ты бы поел, браток, поешь — сытым будешь. А что ему есть, если нечего?.. Стыдно.

Джумагуль поспешила исправить оплошность:

— Мы подумаем, поможем вам как-нибудь...

И опять получилось неловко: человек с делом к тебе, а ты ему в зубы пустышку — подумаем, разберемся... Слова! Слова, которые говоришь, когда путного ничего предложить не можешь. Да и откуда ж мочь Джумагуль: все ее знания — школа... Значит, что же, признаться Муканову: неопытная, мол, ничего я еще в этом не смыслю? Так честней... Но как же тогда твой авторитет руководителя, заведующего отделом окружкома партии? Выходит, чтоб окружающие тебя уважали, нужно лгать, хитрить, представляться? Неправда: на лжи построенный авторитет и сам ложен. Нужно честно, как есть, по-простому.

— Я еще мало смыслю в этих делах, — призналась Джумагуль чистосердечно. — Первые дни работаю.

— Да и я здесь недавно. Из Казахстана прислан.

— Из Казахстана? — переспросила Джумагуль, в задумчивости стоявшая у окна. Повернулась: — Это хорошо, что ребятам в интернате весело, интересно. Может, тем и завлечете других.

Конечно, Муканов сам понимает: создать в интернате такие условия, чтоб жизнь била ключом, — это первое дело. Это нужно и для тех, кто живет в интернате, и для тех, кто за всем, что здесь происходит, в щели подглядывает. Много таких — десятка три, а то и четыре. Мальчишки, девчонки.

— Вот и тяните их в занятия, в игры свои — лучший способ! — обрадовалась Джумагуль, будто нашла решение.

Муканов усмехнулся скептически:

— Чего их тянуть — сами б прибежали, да вот родители... Не пускают, и все тут...

— А вы пробовали разъяснить им, растолковать?..

— Как же... И сам разговаривал, и Фатима-ханум... Слушают, улыбаются, руки к сердцу прижимают, а с места не сдвинешь... — и вдруг, приблизившись к Джумагуль, перешел на шепот. — Есть у нас один замысел — спектакль хотим показать. «Продали дочь за калым». Может, подействует? — И, увлекаясь все больше, жестикулируя, стал рассказывать содержание пьесы, написанной воспитанниками интерната под его, Муканова, руководством.

Получалось занятно. Все как в жизни. Разыгранная в лицах, такая пьеса должна была подействовать на зрителей. Помнит Джумагуль, когда занималась в Турткуле, их однажды повели на спектакль. Пьесу Хамзы показывали. Что там тогда в зале творилось! Кто-то плакал, кто-то страшной карой грозился. Даже стреляли. А когда спектакль окончился, женщины пели революционные песни, давали клятву жить по-новому, по законам Советов.

План Муканова захватил Джумагуль. Невольно поддавшись его интонации, она спросила тем же горячим заговорщическим шепотом:

— А играть кто будет? Артисты кто?

— Я, ребята, которые постарше.

— А девушку? Ну, ту, что продают?

— Не знаю... Кого-нибудь из мальчиков переоденем.

И туг какая-то отчаянная, шальная мысль ударила Джумагуль в голову: а что, если мне, если я выйду на сцену? Она знала, какую бурю негодования вызовет это у всякого правоверного мусульманина. Она могла ясно представить, какому страшному риску себя подвергает: всякое лицедейство — грех перед богом, но женщина на сцене — это уже откровенное кощунство, это уже надругательство над всем святым. Такую женщину земля носить не может. Она должна погибнуть. Она погибнет, потому что только позорная смерть лицедейки способна спасти хоть раз взглянувшего на нее мусульманина от слепоты и вечных адских мучений. Были случаи... Да, Джумагуль хорошо помнит рассказы подруг о том, как забросали камнями девушку, осмелившуюся выйти на сцену, как исполосовали кинжалом другую, сожгли третью. Но чем кошмарней картины рисовало воображение, тем более настойчивый и требовательный протест нарастал в Джумагуль. Она докажет всем, она докажет самой себе, что с прошлым все покончено — она свободна и будет жить так, как захочет сама. Она вырвет и растопчет то рабское чувство покорности, которое гнуло ее перед мужем, перед богом, перед жестокими подлыми обычаями!

— Девушку сыграю я!

— Вы?! — удивился, похоже, испугался даже Муканов. — Вы представляете...

— Я все представляю, — резко отмахнулась Джумагуль, давая понять собеседнику, что отговаривать ее, предостерегать — дело зряшное. Она все решила.

Две недели изо дня в день приходила Джумагуль в интернат и вместе с Мукановым и его воспитанниками репетировала спектакль. Поначалу руки, ноги, голос, глаза не повиновались ей, деревенели, требовали каких-то особых усилий для того, чтобы выполнять свои обычные функции. Муканов настойчиво и терпеливо ее поправлял:

— Проще. Свободнее. Не думайте над тем, как поднять руку — это придет само, когда вы будете чувствовать то, что переживает сейчас ваша героиня.

Но не думать Джумагуль не могла — без особых усилий руки отказывались служить и вместо привычных движений выделывали какие-то странные выкрутасы.

И вдруг, на восьмой или на десятый день, во время очередной репетиции Джумагуль неожиданно ощутила, как пришла к ней какая-то удивительная, прежде никогда не испытанная легкость — словно выросли крылья. Она двигалась по комнате свободно, непринужденно, голос ее звучал естественно, и пальцы ног не сводила больше зябкая судорога. Но самое удивительное — в какой-то момент душой Джумагуль завладела боль и тоска той незнакомой, чужой девушки, которой не существовало, которую выдумал Муканов. Вместе с ней Джумагуль металась в поисках выхода, отчаивалась и обретала надежду, смирялась со своей судьбой и шла на добровольную смерть. Это было непонятно, необъяснимо, и все же это было так.

Представление было назначено на пятницу. Но уже в понедельник на дувалах, фонарных столбах, на стенах домов были развешаны объявления, старательно разрисованные воспитанниками интерната. Как заправские глашатаи, ребята оповещали о предстоящем событии на базарной площади, в караван-сарае, у городских ворот.

Против всех ожиданий, народу в дом бакалейщика набилось много — молодые парни и пожилые мужчины, местные и приезжие, те, кому негде было скоротать пустой вечер. Явилось и окружное начальство — Баймуратов, Нурсеитов, Курбанниязов, Маджитов, Ембергенов. Не было только тех, кому прямо адресовался спектакль, — женщин, девушек, жен и невест. Правда, проходя через дворик, Джумагуль краем глаза заметила несколько женских фигур, притаившихся в темном углу. Но дождутся ли они представления или, исхлестанные презрительными, гневными, насмешливыми взглядами мужчин, не выдержат, сбегут еще до начала?

Сшитый из мешковины на скорую руку, местами залатанный занавес разгораживал просторную гостиную бакалейщика на две половины — сцену и зрительный зал. Собравшиеся в зале перебрасывались короткими репликами, посмеивались, курили. На сцене в нервном ознобе метались бледные воспитанники, глухим голосом отдавал какие-то распоряжения Муканов. Джумагуль стояла у стенки, шевелила пересохшими губами, зябко куталась в платок. Она слышала, как Муканов сказал хриплым шепотом: «Начинайте! Начинайте!» но с места не сдвинулась, не переменила позы. Испуганными, бессмысленными глазами она уставилась на занавес, и когда он раздвинулся, когда в дымчатой мгле колыхнулись перед ней человеческие лица — десятки, сотни, как ей померещилось, сплошное море лиц, — она вскрикнула и руками закрыла лицо.

— Ну! Ну, давайте! — требовал, приказывал голос Муканова.

— Иди же, иди, родная, — ласково уговаривала ее Фатима, но Джумагуль не могла сдвинуться с места — руки и ноги не повиновались ей больше, в горле застрял какой-то липкий комок, в ушах стоял сплошной, беспрестанный звон.

Чья-то рука мягко вытолкнула Джумагуль на середину сцены. От неожиданности она упала на колени и, словно утопающая, обеими руками уцепилась за низкий столик. Как сквозь вату, до нее донесся ломкий голос мальчишки, исполнявшего роль матери:

— Послушай, дочь, в четырнадцать лет, в твоем возрасте, я уже дитя нянчила. Пора и тебе жизнь устраивать.

Джумагуль должна была отвечать. Еще час назад она повторяла роль и точно помнила свою реплику. Сейчас ни единого слова не было в ее памяти, ни единого.

— Что ж ты молчишь? Отвечай! — не дождавшись положенного ответа, растерялся ее партнер.

Ага, она, кажется, должна ответить: «Мама, я не хочу, я боюсь выходить замуж! Пожалейте свою бедную дочь, мама!..»

Собрав все силы, прижав к груди дрожащий подбородок, она как будто выдохнула, выплеснула из себя:

— Я не хочу, не нужно, мама! Зачем тебе убивать свою дочь?!..

И зал притих. Волнение и страх, прорвавшиеся в этом вопле, проникли даже в самые черствые, загрубелые сердца. И что-то дрогнуло, отозвалось в них человеческим состраданием. Была ли здесь причиной тревога, которая в тот миг владела Джумагуль? Иль, быть может, раскрывшаяся вдруг живая память о собственной боли, о горе многих подруг? Кто знает...

Но это продолжалось недолго. Словно очнувшись от шока, зрители подались вперед, разглядывая странную съежившуюся на полу фигуру. И уже кто-то удивленно воскликнул: «Женщина! Это ведь настоящая женщина!..» Ропот становился все громче, настойчивей. Уже поднимались со своих мест зрители задних рядов. Какой-то твердый предмет ударился о стенку над головой Джумагуль. И будто раскат небесного грома потряс дом бакалейщика: «Женщина!»

А женщина, еще только что жалкая и беспомощная, поднялась, вышла вперед и, став перед зрителями, глядела прямо в зал, в горящие ненавистью глаза, в искаженные криком лица. Это был вызов.

Протиснувшись сквозь ряды, к Джумагуль кинулся какой-то вислоусый мужчина. На минуту ей показалось, будто видела она уже когда-то это скуластое, со сросшимися на переносице бровями, болезненно бледное лицо... Выскочивший на сцену Маджитов успел оттолкнуть вислоусого. В следующее мгновение Джумагуль оказалась за широкой спиной Ембергенова. Неторопливо, с нарочитой ленцой он расстегнул кобуру, вытащил револьвер и, поигрывая им, стал с лучезарной улыбкой разглядывать зал.

— Пошумели и хватит, — произнес он очень миролюбиво, когда гвалт поунялся. — Будем считать, инцидент исчерпан. Представление продолжается.

— Женщина... Она женщина!.. — крикнул кто-то из задних рядов.

— Ну и что? Впервые живую женщину видишь? А если такой уж стыдливый — вон дверь, никто не держит.

Несколько человек поднялись, не оглядываясь, пошли к двери.

— Эй, ты, мужчина! — окрикнул Ембергенов одного из них и, когда тот остановился, коротким быстрым движением подобрал валявшуюся у ног рыжую бороду — видно, кто-то из участников представления потерял в суматохе, — размахнулся, что есть силы швырнул в зал. — Возьми, пригодится.

Зал ответил веселым хохотом.

Спектакль пришлось начинать сначала.

Что было потом, Джумагуль помнит смутно. Откуда-то со стороны донеслись возмущенные и сочувственные возгласы, кто-то хлопал в ладоши, несколько раз в уши вонзался пронзительный свист. Джумагуль жила в другом мире. Ее хотели насильно, против воли отдать за калым щербатому, рыжебородому старику. Она изнывала от горя, плакала, и сквозь слезы ей виделась полузабытая физиономия Айтен-муллы. Потом появлялся джигит, который, смущаясь, говорил ей ласковые слова, и этот джигит почему-то напоминал ей Турумбета, другого, давнего Турумбета, того, который приезжал ее сватать в далекий аул над Еркиндарьей. Дальше, однако, все поворачивалось не так, как было у Джумагуль: покорная воле родителей, девушка уезжала к рыжебородому старику и, не в силах превозмочь к нему отвращения, не в силах забыть свою загубленную любовь, кончала жизнь самоубийством.

Странное чувство испытывала Джумагуль после спектакля. Будто снова, второй раз прошла она кругом своей жизни, заново пережила надежды и разочарования.

Сбросив театральный костюм, надев свое собственное платье, она почувствовала облегчение и еще какую-то неясную, волнующую радость. Так, должно быть, чувствует себя человек, сумевший доказать себе и всем окружающим, что он отныне свободен и не подвластен ничьей насильственной воле. От этого ощущения хотелось петь, смеяться, крепко стиснуть кого-то в объятиях.

У ворот интерната ее ждал Ембергенов.

— Вы? — удивилась, пожала плечами Джумагуль.

— После такого представления нельзя вам одной — опасно.

— Значит, теперь буду ходить под конвоем?

— Я не конвоировать, а патрулировать вас собираюсь.

— А это разве не одно и то же? — рассмеялась Джумагуль.

Поначалу беседа не клеилась. Ембергенов расспрашивал Джумагуль о школе, где она занималась, о жизни в Турткуле. Затем стал рассказывать сам.

Нелегкая да в общем и не очень благодарная у него работа — все с преступниками и с преступниками. Конечно, преступник преступнику рознь. Один по неведению, по глупости своей с врагами связался. Ему растолкуй что к чему, глаза на правду открой, он и сам за эту правду драться пойдет. Другой — враг убежденный, до самого корня. Такому толкуй не толкуй — врагом был, врагом и останется.

— Да, трудная у вас, опасная жизнь, — искренне посочувствовала Ембергенову Джумагуль, и в груди ее шевельнулось что-то теплое, жалостливое. — Каждый день лицом к лицу с врагами. Подумать страшно!

Ембергенов улыбнулся задумчиво:

— Лицом к лицу не так страшно. Помню, когда по пескам гонялись за бандами, легче было. Теперь — уже года полтора, пожалуй, — тихо стало, попрятались. Лица не кажут. Все в спину, исподтишка норовят ударить. Вот есть тут один — имени пока не скажу, — уж таким революционером прикидывается — куда там! Герой! Неподкупная личность! А приглядись поближе — последняя контра. Ведь что придумал подлец: именем революции революцию же и долбает!

— Это как же? — спросила Джумагуль, разглядывая моложавое, с девичьими длинными ресницами и припухлыми губами лицо Ембергенова.

— А так: человек на какую копейку провинился или просто ошибся — бывает ведь, да? — а он за горло его: расстрелять! План по заготовкам не выполнил — стрелять! С женой по домашним делам поругался — феодал, контра, к стене его, гада!.. Вот, думают люди, борец за правду, никому спуску не даст. Он и сам ни одного собрания-совещания не пропустит, чтоб не сказать: «Революция — это, товарищи, никакой пощады классовой гидре! Железная дисциплина — и точка! Ясно?»

— Слыхала я уже где-то эти слова. От кого — не припомню.

— Придет время — скажу... А для чего он эту политику гнет? Не догадались? А чтоб, значит, с одной стороны, свою преданность революции показать — какой, мол, я принципиальный да беспощадный. С другой, чтоб этой самой беспощадностью, жестокостью зверской людей озлобить, на революцию натравить. Хитрая гадина!

В темноте узкой, кривой улочки Джумагуль не заметила корневища, споткнулась, едва не упала. Ембергенов успел подхватить ее под руку.

— Под ноги нужно смотреть, а то все в небесах. Наш командир говорил: если увидишь, что человек всеми помыслами устремлен в небо, хватай его за штаны и тащи.

Джумагуль рассмеялась, осторожно высвободила руку, которую Ембергенов, очевидно, забыл отпустить, подумала: хороший он, интересный человек, и поговорить с ним приятно.

— А вы настоящая артистка! Здорово это у вас получается, — продолжал Ембергенов, идя рядом. — Когда задумали жизнь кончать, так я там чуть слезу не пустил.

— ОГПУ — и плакать? Такого не может быть! — притворно удивилась Джумагуль и снова рассмеялась легким веселым смехом.

Ембергенов замедлил шаг.

— Думаете, если начальник ОГПУ, — из железа, что ли? А я вот бегаю, езжу, стреляю, самому мишенью случается быть, приду домой — пусто. И такая тоска за сердце возьмет...

— Отчего так пусто? — спросила Джумагуль и испугалась: как бы Ембергенов по-своему не истолковал этот вопрос — ведь недозволено женщине такие слова говорить!.. Опять эти запреты, опять «недозволено»! И главное, не кто-то другой, со стороны, сама себя за руку хватает. Свободная личность! И, обозлившись на себя, переступив какую-то незримую препону, спросила преднамеренно прямо: — Или не присмотрели еще?

— Присмотрел... Да не знаю, пойдет ли... — И, глядя прямо в глаза Джумагуль, объяснил: — Нравится она мне сильно...

На углу переулка, где жила Джумагуль, остановились.

— Дальше пойду сама.

Ембергенов не ответил... Молча глядел на женщину, думал, наконец произнес:

— А может?.. Она ведь одинокая тоже. А? Как считаете? Верно ж сказано: одиночество подобает только аллаху, — и он снова, почти незаметно, коснулся руки Джумагуль.

...Багровая, будто раскаленная, луна светила прямо в окно. По стене, то на мгновенье замирая, то оживая снова, прыгали, вздрагивали, трепетали кружевные отпечатки бившихся на ветру дубовых ветвей.

Джумагуль не спала. Разметавшись по жаркой постели, то и дело облизывая языком ссохшиеся губы, припоминала все подробности разговора. Ведь это он о ней, о Джумагуль, говорил: одинокая... нравится... Одинокая! Ох, сколько лет она уже так, без мужа, без ласки!.. У него красивые губы, и руки теплые, добрые. А когда поглядит, отчего-то неловко становится, хоть платком закрывайся... Турумбет — тот был хмурым, угрюмым.

Джумагуль подымается, пьет из ведра холодную воду, стягивает в узел рассыпавшиеся волосы. Поправив на Тазагуль одеяло, возвращается к постели и снова ложится.

А почему, собственно, нельзя ей об этом думать, если нравится она ему... и он, он тоже?.. Верность изгнавшему ее мужу? Страх перед тем, что кто-то узнает, кто-то осудит и бросит ей вслед презрительный взгляд? Или таков ее долг, женский долг? Перед кем? Перед богом? Нет его, бога!.. Перед людьми? Но если даже это случится, разве какое-то зло причинит она людям?.. Перед собой?

...У него красивые губы и руки теплые, добрые... Его зовут Оракбай... Оракбай Ембергенов.

13

Даже самое лучшее имя не спасет человека от злой судьбы. Даже самое прекрасное название, данное аулу, не ограждает его от бед и напастей.

В первый момент, когда, выбежав на рассвете из дома, Калий увидел землю, опушенную искристым инеем, он онемел. Затем, потрясая кулаками в воздухе над головой, разразился бранью:

— Какой же ты Бахытлы, провалиться бы тебе сквозь землю, сгореть в геенне огненной, сгнить в пасти дохлого шакала! Какой же ты Бахытлы, спрашиваю я тебя?! Мангит! Мангит ты и есть!

Но криком Калия соседей не удивишь — привыкли: каждое утро, точно петух, горланит на всю улицу. Сегодня, однако, что-то уж очень он разошелся. В дверях, протирая глаза, появляется Орынбай, за ним Сеитджан, Салий, все жильцы большого тозовского дома.

Вопросов Калию задавать не нужно — все ясно. Слишком ясно.

Натягивая на ходу чапан, Орынбай устремляется в сторону нового канала, к полям, обещавшим такой богатый, сытный год. За ним молча ступают другие. Ни громких разговоров, ни шепота.

Съежились, поникли, будто крылья подбитого голубя, острые листья джугары. Побелели недозревшие колосья пшеницы. Даже тыква и та не выдержала встречи с нежданным губительным заморозком. Только хлопок да рис и уцелели.

Дехкане стояли с поникшими головами, молчали. Так стоят над свежей могилой кормильца. Сколько трудов, сколько надежд здесь похоронено!..

Нарушил молчание неизвестно откуда появившийся Мамбет-мулла.

— За грехи наши, за грехи наши тяжкие, — произнес он тихо, невнятно, будто с самим собой разговаривал.

Но его расслышали.

— Ты еще будешь голову морочить! — грубо оборвал его Сеитджан и, обернувшись к дехканам, сказал: — Ждать нечего. Что можно собрать — собирайте.

— Чего соберешь здесь? Верблюд и тот есть не станет, — откликнулся кто-то из стоявших рядом.

— Ох, не выжить нам этой зимой! Все с голоду помрем, все, как мухи! — всплакнула старуха с изможденным лицом.

— Ну, заупокойную завела! — напустился на нее Салий. — Рис будет? Будет. Хлопок вон в сохранности соберем.

— Хлопком, душа моя, не прокормишься.

— А мы его на хлеб и выменяем, — подсказал Орынбай.

— Как же, выменяешь! А по поставкам что сдавать будешь? Блох?

— Жаль, Туребая нет. Объяснил бы он тебе, дураку: у нас теперь государство какое? Народное. Это как, по-твоему, понимать нужно? А так, что ежели недород, или заморозки, или какая другая беда в одном ауле случится, все другие аулы придут к нам на помощь: нате вам, братья, хлеба и соли, и все, чего вам еще не хватает, а случится у нас беда, вы нам поможете. Вот она как свою линию строит, советская власть!

По вызову из окрисполкома Туребай выехал в город. На душе у него было невесело. Он представлял себе, что скажет Курбанниязов, услышав о гибели урожая, как громыхнет кулаками по столу, и его заранее бросало в жар. Конечно, хвалить аксакала не за что. Но, если подумать, и поносить его вроде бы нет причин: ну разве ж повинен он в том, что заморозок все побил?

Так и ехал Туребай по знакомой дороге, размышляя над тем, как бы помягче поднести Курбанниязову скверную новость, подбирал слова покруглее, прикидывал цифры поменьше. И вдруг — будто кто его в сердце ужалил. Не о том страдаешь, аксакал! Тут — народ без хлеба на зиму остается, план по поставкам выполнить нечем, а ты о себе — как тебя встретят, что на прощание скажут? Да пропади он пропадом, этот Курбанниязов! До чего человека довел! Вместо дела о собственной шкуре печется. И ты, аксакал, тоже хорош — чего ни придумал только, чтобы себя уберечь! А мне что? Выговор — так выговор, а снимут совсем — тоже беда не большая. Аул бы от голодухи спасти — вот о чем забота твоя!

Занятый своими мыслями, Туребай не обратил внимания на всадника, который с ним поравнялся. А когда поглядел, и хотел бы в сторону куда-нибудь отвернуться — поздно. Да и всаднику, видно, встреча с Туребаем как гвоздь в сапоге. Но теперь уже делать нечего...

— Э-хе, аксакал, рад на добром пути тебя встретить! — широко улыбаясь, приветствует его Дуйсенбай. — В город?

— Куда ж еще по этой дороге! Ясно, не в рай! — огрызается аксакал и резко дергает узду, отчего его кляча переходит на мелкую рысь.

— И я вот на базар собрался — хром на ичиги нужен, — будто и не приметив грубости Туребая, все так же лучезарно улыбается Дуйсенбай.

Он делает еще несколько натужных попыток завязать разговор, но аксакал не откликается, не смотрит даже в его сторону, и Дуйсенбай умолкает.

За мостом, у въезда в Чимбай, их дороги расходятся. Туребаева кляча ковыляет напрямик, Дуйсенбай сворачивает налево.

В отделе заготовок все происходит именно так, как представлял себе Туребай. Курбанниязов кричит, бьет кулаками по столу, обвиняет аксакала в контрреволюции, в саботаже. Значение слова «саботаж» Туребаю неясно, но о смысле его он догадывается. Свою полную негодования разоблачительную речь Курбанниязов завершает устрашающими посулами: арест, тюрьма, Соловки!

Туребай слушает его молча, насупившись, и когда благородное негодование того иссякает, говорит подчеркнуто спокойно, с неподдельной тревогой в голосе:

— Так что делать будем, товарищ Курбанниязов? Не поможете хлебом аулу — по миру пойдем.

Рассудительный тон, хладнокровие аксакала взрывают заведующего. Он снова кричит, громыхает кулаками и призывает на голову Туребая гнев трибунала.

Так ни до чего они и не договорились. Не дослушав Курбанниязова, аксакал подымается, безнадежно машет рукой и направляется к двери. Вдогонку ему несется ругань. Туребай идет к Джумагуль.

...Распрощавшись с аксакалом, Дуйсенбай потолкался среди торговых рядов, но хрома на ичиги не купил — то ли товара подходящего не сыскалось, то ли вовсе не тот товар искал. Затем, приткнувшись в темном углу чайханы, он пил зеленый чай и все поглядывал на улицу. Наконец, когда стали спускаться сумерки, поднялся, поплутал по окраинным переулкам и вышел к дому с высокой застекленной террасой.

Его ждали. Молодой человек в длинном халате молча проводил Дуйсенбая в комнату, освещенную тусклым светом лампады. На пестрых атласных одеялах, расстеленных вокруг низкого столика, сидело трое мужчин: сам ишан Касым — глава и духовный наставник всех мусульман право- и левобережья Амударьи (Дуйсенбаю несколько раз посчастливилось видеть его на богослужениях), по обе стороны от него — Кутымбай и Зарипбай. Склонившись в низком поклоне, Дуйсенбай почтительно приветствовал сановитого старца, пробормотал что-то невнятное насчет своей преданности аллаху, его пророку Мухаммеду и полномочному посаднику их на каракалпакской земле — ишану Касыму. Все прошло как нельзя лучше.

Ишан награждает Дуйсенбая благосклонным, поощрительным взглядом и приглашает к столику, на атласные одеяла. Дуйсенбай благоговейно, чуть не на цыпочках, подходит к столу, грузно оседает на колено, отчего брюхо его вздувается пузырем, и вперяется собачьими глазами в ишана Касыма. Он весь почтение, он раб, он прах у его ног...

Пока идет тягучая и, в общем, беспредметная беседа, мангитский бай рассматривает старика. Седой, подслеповатый, с прожилками, испаутинившими кожу, — да встреться такой Дуйсенбаю где-нибудь на дороге, и взглядом бы не удостоил его.

Рассмотрев как следует ишана Касыма, Дуйсенбай искоса поглядывает теперь на старых друзей. О аллах, что сделал ты с ними за тот год, что они не виделись! Да-а, постарели, одряхли джигиты! У этого, Кутымбая, морда набрякла, точно две недели в воде вымачивали, — ну не иначе утопленник! Другой, Зарипай, напротив — ссохся, как дыня на солнцепеке, только одни глаза и остались.

Чтоб скрыть от присутствующих невольную усмешку, Дуйсенбай поднес к губам кисайку, шумно втянул в себя горячий чай. И поперхнулся. Мысль, страшнее лица Кутымбая, кипятком обожгла ему грудь: а он, Дуйсенбай, он так же, как эти, переменился, одряхлел?

Улыбка мигом сошла с лица Дуйсенбая. Ему стало тоскливо и муторно. Что-то закололо в боку.

Деловой разговор начался после появления третьего гостя. Это был Атанияз Курбанниязов.

— Мы пригласили вас, братья, чтоб совместно обдумать один важный вопрос, — заговорил он быстро, решительно. — По сводкам, которые ко мне поступают, заморозки побили зерновые почти на всей территории области.

Кутымбай удрученно вздохнул, придал своей одутловатой физиономии скорбное выражение.

— Аллах ниспослал, а воля аллаха всегда благодать. Тут не печалиться — ликовать и славить аллаха положено, — сказал, будто высек Кутымбая, ишан.

Не дозрел, не вышел умом Кутымбай — где ему постичь высокую мудрость божьего промысла! А мудрость, вот она в чем, по словам Атанияза Курбанниязова:

— По моим подсчетам, средней дехканской семье хлеба хватит до середины зимы, самое большое — до марта. Какая наша задача? Чтоб хлеб у нее кончился еще до первых морозов. Понятно? — И он обвел собравшихся взглядом полководца, разъясняющего план генерального наступления. — Добиться этого просто. Сейчас эта чернь повезет зерно на базар — нужно выручить деньги, запастись одеждой, обувкой, жене сережки купить, детишек подарком побаловать... Скупайте! Скупайте все, что вывезут на базар. Без шума. Спокойно. Не сам, конечно, — сам не лезь: через своего человека, двоих, троих. Ну, а там уже дело простое. Как его прятать, учить вас не нужно.

Баи молчали, оценивали про себя всю выгоду и риск этого дела. Первым, покручивая длинный седеющий ус, сказал свое слово Зарипбай:

— Хитро придумано. Пожалуй, попробуем...

— Не прогадать бы! — беспокойно бегая глазами с одного на другого, мялся в нерешительности Кутымбай.

Верный своему обычаю, Дуйсенбай промолчал: куда торопиться? Такое дело с кондачка не решают. Нужно обдумать, взвесить, подсчитать все как следует. Выгодно — не выгодно...

Но Курбанниязов не давал времени на размышления. Он требовал немедленного согласия и клятвенных заверений, что тонко разработанный им план голодного штурма Советов будет выполнен всеми участниками сегодняшней сходки беспрекословно. Он убеждал:

— Куда ни кинь, со всех сторон нам выгода. Весной этот хлеб тому же бедняку, у которого купил, втридорога продашь. Выгода! Скрутит его голод, за горло возьмет. Кто виноват? Советы! Опять наша выгода! А когда взвоет он волком, тут как раз спаситель наш и нагрянет — Джунаид-хан со своими верными нукерами только нашего сигнала и ждет. Конец тогда всем революциям, и реформам, и автономиям! Бог, хан и палач — вот кто будет властвовать тогда на нашей земле!

Курбанниязов вытирает со лба пот, обводит взглядом лица собравшихся: убедил? Но баи молчат, и тогда он наносит последний удар:

— А кто в трудный час выслуживался перед Советами, шел против нас, против нашей святой веры — тому кровь и смерть!

— Кровь и смерть! — эхом откликнулся молчавший до сих пор ишан Касым. — Потому что вера, не защищенная хлыстом, страшней самой ереси! Аминь!

...В следующее воскресенье — долгий базарный день — цены на зерно круто пошли в гору.

Наступала зима 1926 года.

14

— Вас просит к себе Баймуратов.

Это было первое, что услышала Джумагуль, придя в окружком. Конечно, она не ждала, что, увидев ее на сцене, Баймуратов придет в восторг и бросится поздравлять. Но и того, что пришлось ей услышать на этот раз от секретаря окружкома, она тоже предполагать не могла.

Баймуратов встретил ее вопросом:

— Тебе объясняли, зачем ты направляешься в Чимбай, какие обязанности возлагаются на заведующего женотделом?

Джумагуль молча кивнула.

— Выступать на сцене, песенки петь?.. А танцевать не пробовала?

Он прошелся по кабинету, сердито захлопнул отворившуюся дверь.

— Девчонка! Да как ты теперь с людьми разговаривать будешь, какой авторитет?! И свой замарала, и наш — всего окружкома!

— Товарищ Баймуратов, мне так хотелось... я думала...

— Ни о чем ты не думала! — перебил секретарь и без того уже заикавшуюся от страха Джумагуль.

Он еще несколько раз из угла в угол прошелся по комнате, остановился перед Джумагуль, сказал уже поспокойней:

— Ну, представь, я бы или Ембергенов на виду у всего народа стали кукольный театр разыгрывать! Уважали бы нас, слушали после этого люди? А? Ты пойми — разве я против таких представлений? Очень даже полезная вещь, мозги просветляет! Только не в том твоя роль, чтоб самой по сцене носиться, — все роли сама не сыграешь. А вот смогла б ты других девушек на это дело поднять, из домашнего заточения вывести, к учебе, к труду привлечь — тогда молодец! Вот в чем она, твоя настоящая роль!

Джумагуль, будто провинившаяся школьница, моргала глазами, не смея вставить слова или тем более возразить.

— В школе дела ни к черту, женщины как в норах своих сидели, так и сидят, каждый день со всех сторон одно только и слышишь — здесь за калым кого-то продали, там за калым кого-то купили, а ты... эх! — И Баймуратов в сердцах пнул ногой свалившуюся на пол крышку чернильницы. Поднял, положил на место, снова повернулся к Джумагуль. — Ну, вот что: думай, подбери материал, с Маджитовым посоветуйся — толковый товарищ, — будем твой вопрос на бюро обсуждать.

Джумагуль вышла из секретарского кабинета обескураженная. По простоте душевной ей представлялось, что, решаясь подняться на сцену, она делает нужное и полезное дело. Во-первых, пример для других. А потом — разве никакого следа не оставит в сердцах зрителей то, что увидели и почувствовали они тогда в доме бакалейщика? Значит, ошиблась, и прав Баймуратов? Наверное, прав. Нужно школой заняться, с женщинами поближе сойтись, что-то делать...

В тот же день вместе с Нурутдином Маджитовым Джумагуль направилась в школу. Собственно, то, что она увидела, школой можно было назвать лишь условно. Старый облезлый холодный дом. Земляные полы. Несколько колченогих неструганых скамеек. Но даже не это привело Джумагуль в уныние — ученики. На всю чимбайскую школу, единственную в городе, этих учеников было всего десятка четыре, девочек среди них — восемь. Школа работала только первый год, и потому все они, от мала до велика, занимались в одном классе.

Джумагуль побеседовала с учениками — не очень бойкими, но добрыми, смышлеными ребятами, а когда они разошлись, закрылась в комнате с учителями. Одну из них она уже знала — это была Фатима, которая совмещала преподавание в школе с работой в детском интернате. Двое других — один постарше, другой совсем еще молодой парень — были ей незнакомы. Разговор затянулся до вечера, а на следующий день Джумагуль снова пришла в школу.

Так продолжалось недели две. Баймуратов не торопил, не допытывался, чем занимается заведующая женотделом. «К самостоятельности приучает», — думала Джумагуль, встречаясь с ним в коридоре. Наконец по прошествии двух недель, собравшись с духом, она вошла в кабинет секретаря окружкома.

— Я готова, товарищ Баймуратов, докладывать на бюро. Может, посмотрите? — И Джумагуль протянула ему несколько листков исписанных крупным старательным почерком.

— Зачем же сейчас — на бюро и послушаем, что вы там намудрили, — отвел он от себя листки и подмигнул ободряюще, а Джумагуль показалось, что за внешней его беззаботностью скрывается какая-то большая тревога или печаль или просто усталость.

Уже несколько дней, приходя на работу, она ощущала какую-то нервозную напряженность, царившую в окружкоме. Люди, которые всегда, сколько знала их Джумагуль, отличались спокойствием, выдержкой, начинали вдруг горячиться, спорить, кричать. Вопреки своему твердому правилу, Баймуратов уже дважды отменял прием посетителей. Встретившись в коридоре, работники окружкома о чем-то шептались, но стоило появиться кому-то третьему, и шепот тотчас же обрывался. Что-то назревало, надвигались какие-то большие события, но какие — Джумагуль разгадать не могла. Однажды, возвращаясь с Маджитовым из окружкома домой, она спросила без обиняков:

— Вы не можете мне объяснить, что происходит?

— Не торопитесь, — загадочно усмехнувшись, ушел он от прямого ответа. — Скоро узнаете.

Заседание бюро окружкома партии начиналось спокойно, буднично. Ничто не предвещало серьезных столкновений и споров. Первым на повестке дня был вопрос, подготовленный женотделом: о привлечении детей к учебе, о работе школы и интерната.

Очень кратко, в двух-трех словах, Джумагуль напомнила, какое значение придают партия и советская власть народному образованию, — зачем повторять известные каждому истины? Затем описала состояние дел в интернате и школе, сделала вывод: положение скверное, неудовлетворительное. Необходимо в самое ближайшее время добиться того, чтобы дети, все дети школьного возраста — и мальчики и девочки — были вовлечены в учебу.

Члены бюро слушали Джумагуль сосредоточенно, сочувственно кивали головой, поддерживали одобрительными репликами. Так продолжалось до тех пор, пока заведующая женотделом не перешла к следующей, главной части своего выступления.

— Странно получается, очень даже странно! — говорила Джумагуль. — Толкуешь с людьми — все понимают, какое это нужное, доброе дело — детей в школу послать. А спросишь: чего ж ты сам своего ребенка в доме держишь, в школу не отведешь — тысяча причин: и живот у ребенка больной, и за хворой сестренкой присмотреть некому, а главная причина у всех: я бы рад, да, видите ли, жена... Темная личность, пользы своего же ребенка не понимает. В ней-то и сокрыт корень зла — не пускает, и все тут, не переубедишь, никакими силами ее не заставишь!

Одобрительных возгласов стало поменьше. Кто-то заерзал на стуле, потянулся за табаком, другой нагнул голову так, чтоб не было его видно за спиной или за плечом соседа. Но это не спасло.

— Чего же требовать от простых людей — ремесленников, дехкан, торговцев, если дети партийных и советских активистов города в школу не ходят? — продолжала наступать Джумагуль. — И вам, вам тоже нужно разъяснять значение учебы, законы, которые существуют по этому поводу?.. Нет, не нужно? — В установившейся тишине она обвела взглядом собравшихся, заговорила снова: — Я предлагаю начать кампанию по привлечению детей в школу с самих себя, с городского актива. Вот тут я заготовила список, послушайте...

Список этот Джумагуль составляла вместе с Нурутдином Маджитовым. Здесь были имена председателя окрисполкома Нурсеитова, заведующего отделом заготовок Атанияза Курбанниязова, председателя общества безбожников Коразбекова и других. Названные пытались было что-то объяснить, оправдаться, у каждого, выяснялось, есть какие-то особые, чрезвычайные обстоятельства. Но Баймуратов не стал их выслушивать. По предложению Джумагуль бюро окружкома приняло решение, которое обязывало партийных и советских активистов города немедленно определить своих детей в школу и тем дать пример всему населению Чимбая и округа. За уклонение предусматривались партийные и административные взыскания вплоть до исключения из партии и снятия с работы. Проект, предложенный Джумагуль, был принят без всяких поправок.

— У вас все, товарищ Зарипова? — спросил Баймуратов после голосования.

— Нет. Еще несколько слов, — снова поднялась Джумагуль. — Мы здесь говорили о привлечении к учебе городских ребят. В аулах дела обстоят еще хуже. Оно и понятно: здесь школа рядом — утром ребенок ушел, днем вернулся. А там отправляй его невесть куда, раз в году и увидишь только. Что тут поделаешь? Нужно, говорит нам партия, добиться того, чтоб, значит, не только ученик к школе, а чтоб и школа к ученику шла, чтоб в каждом ауле, каждом кишлаке своя школа была. Что для этого нужно? Кадры, которые знают язык и на первых порах самое начальное образование дать могут. В Турткуле такие годичные курсы созданы, готовят учителей. Нужны и нам такие курсы, да не когда-нибудь в будущем, а сегодня, сейчас.

Баймуратов и тут поддержал Джумагуль. Несколько слов сказал Ембергенов. Записали: создать курсы для подготовки учителей начальной школы, привлечь к занятиям в них людей, владеющих каракалпакским языком, выпускников направить в сельскую местность для организации там начального образования.

Джумагуль вернулась на место, довольная — все, о чем думали они с Нурутдином Маджитовым, стало теперь законом. Взволнованная, возбужденная, она не очень прислушивалась к тому, о чем говорилось дальше, и только когда между участниками заседания разгорелся спор, собралась, сосредоточилась.

— Никакие погодные условия не дают нам права просить вышестоящие органы об освобождении дехкан от обязательных поставок! — горячо говорил Курбанниязов. — План есть план, и государство должно получить от нас все, что положено!

— А если люди от голода пухнуть будут, это хорошо? Государству нашему это нужно? — перебил его вопросом Баймуратов.

— Нас освободить от поставок, других, третьих — тогда все государство опухнет от голода, рабочий класс! Этого вы добиваетесь? — гневно обрушился на Баймуратова заведующий отделом заготовок. — Узко вы смотрите, товарищ секретарь! Местническим такой подход называется.

В разговор вмешался Коразбеков:

— Других освободить от поставок, третьих, десятых... Зачем же так ставить вопрос? Демагогия! У нас плохо, о некоторых наших аулах и идет разговор.

— Плохо, говорите? — не отступал Курбанниязов. — А вы сходили бы на базар. Эти ваши несчастные, голодные дехкане зерно продают, да по каким ценам! Сотни загребают, тысячи! А вы слезы тут над ними льете! Революция — это...

— Знаем, знаем: железная дисциплина и никакой пощады, — подсказал кто-то из членов бюро.

— Правильно. Говорил и говорить буду! — парировал Атанияз Курбанниязов, а Джумагуль подумала: «Так вот от кого я это слышала, вот на кого намекал тогда Ембергенов!»

— Потому и продают, что цены такие. Потом локти кусать будут. Локти, потому что больше нечего будет кусать, — поднялся Ембергенов, подошел к столу. — А цены... Есть у нас такое подозрение, что цены за последние дни подскочили не только оттого, что заморозки часть урожая побили. Тут, кажется, еще одна причина имеется: кто-то крупные закупки делает, бешеные деньги швыряет, чтоб только поменьше зерна у дехкан осталось. Хитро задумано, ничего не скажешь!

— Кто ж они? Отчего не поймали? — спросил Нурсеитов, и многим показалось, что в голосе его задрожали тревожные нотки.

Ембергенов ответил спокойно, как показалось Джумагуль, с каким-то намеком:

— Не торопитесь.

Снова поднялся Курбанниязов.

— Думаю так: обязать все хозяйства в срок и по установленной норме сдать зерно на заготпункты. Первое. Кто не сдаст, будет уклоняться от выполнения госпоставок — именем революции отобрать насильно, экспроприировать, виновных судить. Все!

— Круто берет Курбанниязов, железная хватка!

— Не для себя — для общего дела старается, душой за нашу веру радеет, — снова пришел на помощь Курбанниязову председатель окрисполкома.

Коразбеков вставил с едкой усмешкой.

— Так радеет, что душу из тела вон...

— А вы считаете, нужно пухом стелить, ласковыми словами упрашивать? — набросился на него Курбанниязов и произнес патетически: — Один умный человек говорил: вера, не защищенная хлыстом, страшней самой ереси. Правильно говорил!

— Кто еще сказать хочет? — обвел взглядом собравшихся Баймуратов. — Нет желающих? Тогда, что же, на голосование?.. Ладно... Только прежде попросим товарища Ембергенова дать одну справку.

Оракбай подошел к столу, достал из брезентовой сумки какие-то бумаги, неторопливо разложил перед собой.

— Тут товарищ Курбанниязов советовал нам дознаться, кто же эти оптовые закупки зерна на базаре делает. Спасибо за правильный совет. Ну, мы и своим умом как-то дошли до этого... Вот на прошлой неделе троих скупщиков задержали. Допрос по всем правилам произвели. Имеются протоколы, — и он поднял в руке несколько исписанных листков. — Интересное дело получается! Оказалось, сами-то скупщики люди небогатые, и откуда только деньги у них на оптовые покупки берутся? А вот откуда, выясняется... — Ембергенов сделал паузу, поднес к глазам один из листков, начал читать: — «Деньги на покупку зерна дал мне Юсуп, родственник начальника Атанияза. Ему и передал я арбу с зерном, а куда отвез, этого не знаю». Другой документ: «Зерно покупал за деньги, которые дал мне сапожник Мухамед. Говорил, деньги эти принадлежат «Белой шапочке» — значит, нашему большому начальнику. Мне за работу было уплачено все, как был уговор. Потому к сапожнику Мухамеду претензий не имею...»

— Ложь! Это ложь! — вскочил Курбанниязов, выбежал на середину комнаты. — Оклеветать честного советского работника, чтоб расправиться с ним, — это известно, это старый прием классовой гидры! Но мы не позволим, мы...

— Сядьте, Курбанниязов. Успокойтесь. Ваше слово потом, — постучав пальцем по столу, произнес Баймуратов — и к Ембергенову: — Продолжайте.

Неторопливо, спокойно читал Ембергенов протоколы допросов. Теперь рядом с именем Курбанниязова замелькало еще одно — Нурсеитова. Члены бюро слушали молча, сосредоточенно, лишь время от времени бросая косые, враждебные взгляды на притихшего, будто в помрачение впавшего Нурсеитова, на багрового, дергавшегося, как кукла на нитке Курбанниязова.

«Значит, вот о чем шептались в последние дни работники окружкома, отчего таким невеселым, встревоженным был Баймуратов», — догадалась вдруг Джумагуль, и почему-то припомнилась ей давняя, первая встреча с Нурсеитовым. Запугивал, криком кричал на нее, чтоб удержать от побега в Турткуль. Теперь поняла, теперь все становится ясно...

Поздно ночью бюро окружкома вынесло решение. Нурсеитова, председателя исполкома, Курбанниязова, заведующего отделом заготовок, из партии исключить. Председателем окружного исполнительного комитета рекомендовать товарища Гафурова...

Из здания окружкома Нурсеитов и Курбанниязов вышли под конвоем.

15

За неделю, прошедшую после бюро, число учащихся в школе удвоилось. Это были дети руководящих работников города. Не обошлось и без шумных, иногда со слезами, а иногда и с угрозами, схваток.

Однажды, на третий или четвертый день, в кабинет Джумагуль ворвалась полная краснолицая женщина в широком платье. На груди у нее, точно ботало на шее верблюда, раскачивался огромный, с добрый арбуз, медный амулет. Прямо с порога она бросилась в бой:

— Чтоб сгорела дотла твоя школа! И ты вместе с ней! Почему заставляешь дочь мою в школу идти? Какое дело тебе до моего ребенка?! Что захочу, то и сделаю с ним — мой ребенок!

— Успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста, — едва слышно произнесла Джумагуль, ошеломленная таким бурным натиском. — Вы кто?

— Я? — искренне удивилась женщина. — Весь город знает меня! — И отрекомендовалась с апломбом: — Кызларгуль — можешь запомнить! Кызларгуль, жена Коразбекова!

— Будем знакомы, Кызларгуль, жена Коразбекова, — уже овладев собой, промолвила Джумагуль, с едва приметной усмешкой. — Так что же вам не нравится в решении бюро?

Женщина, усевшаяся было на стул, вскочила, воинственно подалась вперед.

— А мне ваши решения что пылинка на ноготь: фу — и нет! Взяли право себе своей головой за всех думать! Сейчас не старое время — советская власть, никто приневолить меня не может! Как захочу, так и буду жить? Захочу — отдам свою дочь в школу, а не захочу, так и вовсе... — Кызларгуль не нашла подходящего слова, но догадаться о содержании недосказанных слов было уже нетрудно.

Джумагуль не удержалась от смеха.

— Интересно вы понимаете советскую власть! Свобода! Кто как захочет, так и живет!

— Именно. А за что ж иначе мой муж воевал?!

— За то, чтоб люди жили по законам правды и справедливости. Вы понимаете — по законам!

— А если не нравится мне этот закон? Ну, про школу, к примеру?

— Ничего не поделаешь — подчиняйся. Потому что закон мудрый и правильный. Пойдет по нему ваша дочь — прямая дорога к счастью, — терпеливо разъясняла Джумагуль, но жена Коразбекова — упрямая женщина, нрав крутой, и убедить ее дело нелегкое.

— Да чего вы меня на аркане в рай тащите?! Сама небось путь свой найду! Сказала, не пойдет моя дочка в школу — и не пойдет! А зачем? Учись не учись, в конце-то концов все равно к котлу да к колыбели придет. Как я. Как моя мать. Как все мы, женщины. Или, думаешь, лучше — как ты: такой грамотной стала, что муж из дому выгнал. Не дай бог, чтоб из-за этой учебы и моя дочка век свой во вдовьем одиночестве мыкала! Упаси нас, господи!

Понимала ли Кызларгуль, какой удар наносит собеседнице, или делалось это без злого умысла, но удар достиг цели. Джумагуль побледнела, холодным и строгим стал ее взгляд, сказала сухо, официально:

— Если завтра вашей дочери в школе не будет, товарищу Коразбекову придется попрощаться с партией... и с работой тоже!

— Это ты, ты будешь его исключать из партии? — возмутилась Кызларгуль и скрючила пальцы, готовая по-кошачьи вцепиться в Зарипову. — Да он своими руками советскую власть здесь устанавливал! Таких, как ты, из грязи вытащил! Если б не он, ты бы сейчас... тебя бы, может, и на свете уже давно не было! Пугает!..

— Никто не пугает и не спорит с вами: ваш муж один из активных участников установления советской власти в Каракалпакии. Но даже это не освобождает его от выполнения советских законов! Наоборот: именно он должен быть примером для всех... И вот что еще: есть поговорка — «Честь мужа в руках его жены». Бесчестие тоже.

— Это ты обо мне такие слова? Обо мне?!

— А то бывает, у супруга заслуга, а жиреет его подруга.

И без того красное лицо Кызларгуль стало пунцовым. Она метнула на Джумагуль уничтожающий взгляд, быстро пошла к двери.

— Так и передать товарищу Коразбекову?

— Так и передайте. Можете напомнить еще, что если завтра его дочери в школе не будет, товарищу Коразбекову придется партийный билет положить на стол — решение бюро окружкома!

Кызларгуль ушла, громко хлопнув дверью.

Была середина дня. Заведующую женотделом ждали в школе. На четыре часа была назначена встреча с Нурутдином Маджитовым. Сказавшись нездоровой, Джумагуль ушла домой, легла, укрылась с головой одеялом.

Сколько раз уже приходилось ей выслушивать эти оскорбления: ты сперва свою жизнь наладить сумей, потом нас учить будешь! Припомнила слова Баймуратова при первом разговоре в его кабинете: «Замужем?» — «Нет». — «Нелегко вам придется...» Тогда не поняла, не догадалась, о чем идет речь. Теперь на собственной шкуре почуяла... Что ж, может, и правы они, и она, Джумагуль, как тот мулла, про которого сказано: следуй его совету, да не следуй его примеру? Но разве она виновата? Разве должна была безропотно сносить побои, на коленях вымаливать у мужа прощения? Прощения за что? За то, что не сына, а дочь родила? Что он вернулся домой в дурном расположении духа? Просто за то вымаливать у него прощения, что она женщина? Нет, не в чем ей каяться, ни в чем она не виновата ни перед ними, ни перед бывшим мужем своим! Но каждой не объяснишь, не станешь перед всякой душу выворачивать наизнанку... Как же ей быть?.. А если для дела, которое ей поручили, она должна стоять перед женщинами с открытым лицом — замужняя, семейная, имеющая право других поучать?..

Словно в тумане она вспоминает ночь после спектакля, после того, как рассталась на углу с Ембергеновым, и ей становится стыдно, до содрогания, до удушья. Сама не поймет, что это тогда с нею случилось. Какая-то блажь, хмельной угар... Через несколько дней приходила к ней Фатима, предложение Ембергенова передавала: нет жизни джигиту без нее, Джумагуль. Отказала — не любит. А может, нужно бы согласиться — для доброго дела, чтоб право иметь?.. Глупости! Разве можно ценою лжи перед собой, сговора с собственной совестью стать для других пророком истины? Нельзя. Не должно...

Джумагуль вспоминает, как после тяжелого разговора с Турумбетом, когда он явился к ней в кабинет, она ощутила неодолимую потребность доказать себе свою независимость, свое право жить, презирая обычай, переступая через людскую молву, подавив в себе и рабские чувства, и собственные представления о приличиях заодно. Отсюда выход на сцену. Но отсюда же и та ужасная ночь... Самоутверждение личности!.. Странное дело: отчего оно сопровождается зачастую желанием рушить и низвергать все, что ни попадется под руку, — вокруг и в себе, дурное и доброе, старые традиции и новые законы? Не оттого ли, что рушить и низвергать всегда легче, быстрее, не от подспудного ли сознания, что нет способа лучше привлечь к своей личности внимание окружающих, нежели учинить привселюдно шумный скандал?.. Но есть другой путь утверждения своей личности — путь трудный, нередко опасный, всегда благородный: под пулями басмачей, сквозь козни затаившихся врагов, подавляя в себе все мелкое, ничтожное, рабское, насаждать на земле и в душах людей закон свободы и братства, человеческого достоинства и гуманизма — закон Революции.

Утром, полная сил и какой-то юной свежести, Джумагуль побежала в школу.

— Сколько сегодня? — еще с порога спросила она Фатиму.

— Одна новенькая — Коразбекова.

Джумагуль широко улыбнулась, по-ребячьи подмигнула жене Нурутдина:

— Подействовало.

После занятий вместе с Фатимой она пошла в интернат. Маджитов был уже там.

— Ребята! — сказала Джумагуль, когда все воспитанники собрались в большой комнате. — Есть важное дело. Это как военная операция. Без вашей помощи не обойтись.

Лица детей стали серьезными, глаза зажглись любопытством.

— Вы согласны выполнить особое поручение окружкома? — продолжала искусно интриговать детей Джумагуль.

— Согласны! Согласны! — откликнулись интернатовцы хором. — Какое поручение?.. А наганы выдадут?

— Наганы на этот раз вам не понадобятся. Только карандаши и тетради. — И Джумагуль раскрыла перед ними план операции: нужно было, разбив Чимбай на несколько участков и сформировав соответствующее количество бригад, обойти весь город — каждую улицу, каждый двор, — обойти и переписать всех детей школьного возраста. Командовать всей этой операцией будет Муканов.

Это была первая в истории Чимбая перепись населения, и относилось к ней население по-разному. Одни радушно открывали перед ребятами двери домов, давали все необходимые сведения. Другие гнали их со двора, как только те вынимали из карманов карандаши и тетради. Ребята терпеливо разъясняли жителям, зачем они составляют списки, и случалось, после этого хозяева отвечали на все их вопросы. Но бывало и так, что никакие уговоры не помогали. Тогда ребята наводили нужные справки у соседей, а если и это не удавалось, шел сам Муканов.

Конечно, составление списков было лишь началом большой работы по вовлечению детей в школу, но теперь, по крайней мере, эта работа приобретала конкретность: стало известно, кто не пускает детей в школу, с кем предстоит говорить, а если уговоры не помогут — бороться. По предложению Джумагуль каждому из школьных учителей и воспитателей интерната вменялось в обязанность в ближайшие две-три недели привести в класс по два, по три новых ученика.

Дни проходили в заботах, в делах, а иногда и в тревогах: девушка, уже месяц посещавшая школу, неожиданно исчезала. Приходилось на время становиться следователем и выяснять, в каком ауле, у каких дальних родственников ее спрятали. И все же запруда была прорвана — волна за волной заливала Чимбай река новой жизни.

16

Нельзя сказать, что весть об аресте Атанияза Курбанниязова и Нурсеитова, с которым он только раз и встречался, потрясла Дуйсенбая. Или вызвала в душе его приступ острого сострадания. Или как-то меняла его планы на жизнь. Планов у него больше не было. Была пустота, в которую время от времени врывались какие-то лица. Они нашептывали сладкие речи, сулили что-то несбыточное или стращали, запугивали страшными карами, адскими муками и, вырвав у него деньги, пару коров или меру зерна, растворялись. Потом появлялись снова, и все повторялось сначала... Нет, арест окружного начальства не огорчал Дуйсенбая. Просто подумалось, что эти лица больше не возникнут из тьмы, и пустота, показалось, стала еще более гулкой.

Скоро год, как уехал Турумбет на учебу. Когда посылали, думали, взыграет в нем мужское самолюбие, прикончит там эту беспутную. А она, беспутная эта, в Чимбае сидит, судьбами людскими командует. О времена! Но чего ж тогда Турумбет в Турткуле скрывается, если ее, Джумагуль, жены бывшей, там уже нет? Неужели и вправду решил мудрость науки постичь? Турумбет и наука — смехота!.. А жаль. Был рядом, так в карты хоть есть с кем сыграть. Теперь — что? С самим собой играть скучно. С Ходжаниязом опасно — того и гляди, обжулит, из припрятанной колоды карту выбросит. Жох... В былые времена такой далеко бы пошел, теперь не дадут разгуляться.

После той сделки с наймом батраков на рытье канала, когда Ходжанияз выторговал себе у Дуйсенбая новую юрту, отношения между ними сложились нормальные: ты — мне, я — тебе, обоим от этого выгода. На сходках дехкан, на собраниях тозовцев батрачком грудью стоит за Дуйсенбая — нечего с него больше брать, это уж не обложение, а грабеж, совсем разорили хозяйство! После сходок и собраний дехкан дом батрачкома то новым паласом украсится, то духом жареного барашка наполнится. Нормальные отношения.

А на прошлой неделе такую услугу оказал батрачком Дуйсенбаю — два туркменских ковра, и то мало. Прослышал Ходжанияз в чайхане, будто аксакал вернулся из города, своих людей собирает. Батрачком, хоть его и не звали, туда же. А что — разве не свой? Пришел, сел на почетное место, людей шутовством забавляет. Туребай перебил: серьезное дело. Стал рассказывать — и правда, серьезное. ОГПУ раскрыло целую шайку врагов, которые на базаре зерно у дехкан скупали, в потайные ямы закапывали, чтоб к весне людей без хлеба оставить, голодом изморить. Есть подозрение, что и Дуйсенбай причастен к этому делу — скупал, обменивал на баранов, прятал. Окрисполком приказал произвести у Дуйсенбая обыск и, если подозрение оправдается, зерно конфисковать.

Прослушал батрачком сообщение Туребая, страшными проклятиями обрушился на головы подлецов-спекулянтов, а как стемнело, задворками к Дуйсенбаю подался.

— Отец, советская власть в большой обиде на вас. Зачем зерно на базаре скупали, в ямы потайные закапывали? Так людей и до голода довести недолго.

Прежде всего, по своему обыкновению, Дуйсенбай прикинулся невинной овечкой: и видом не видывал, и слыхом не слыхивал — какое зерно? Какие закупки? Ну, правда, кое-что подкупал, так это же для себя — чтоб на зиму хватило. Но когда Ходжанияз предупредил его о готовящемся обыске, Дуйсенбай разволновался, забегал по комнате, признался: скупал-таки, чтоб оно сгнило!

— До утра не сгниет, — резонно заметил батрачком, отхлебывая из кисайки горячий чай.

— А что ж теперь делать? Что делать? — заламывал пухлые руки Дуйсенбай.

— Вот всегда, отец, с вами так: таитесь до последнего часа, а как прижмет — на тебе, выручай! Нет чтобы заранее мне все рассказать — не знали бы лиха!

— Верно, верно, родной! Ты только сейчас... Будь спасителем! Век не забуду!

Ходжанияз надолго задумался. Конечно, того количества зерна, что под айваном закопано, в одну ночь двоим не перетаскать. Однако другого выхода уже не оставалось. К тому же единственным местом, куда можно сейчас перепрятать зерно, был его же, Ходжанияза, амбар, и батрачком предложил:

— Ко мне... Больше некуда... Хотя, понимаете сами, и риск для меня большой — вдруг кто заметит! — да и труд тоже немалый. Впрочем, чего не сделаешь для вас, Дуйсеке!

Всю ночь, обливаясь потом, спотыкаясь в темноте о коряги, будто воры, таскали они тяжелые, набитые до отказа мешки. Сухопарому Ходжаниязу работа давалась полегче. Дуйсенбай, заплывший жиром старик с животом, вздувшимся гигантской грушей, к рассвету едва переставлял ноги.

— Передохнем? — уже не раз предлагал батрачком, но Дуйсенбай торопил:

— Еще одну ходку, душа моя! Еще одну...

Когда рассвело и переброску зерна пришлось прекратить, Дуйсенбай заглянул в яму и тяжко вздохнул: едва ли четвертую часть успели выбрать они за эту ночь — первую трудовую ночь в жизни бая.

В тот же час, разглядывая заваленный мешками амбар, Ходжанияз с удовлетворением потирает натруженные руки: недаром поработал! Растянувшись на подаренной Дуйсенбаем кошме, он засыпает глубоким, спокойным сном человека, успешно исполнившего свое нелегкое, но важное дело.

А Дуйсенбаю не спится: сейчас придут, сейчас откроется яма, и он полетит туда, и его зароют в зерне. Зерно набивается в уши, в нос, в рот. Ему уже нечем дышать — он задыхается!.. Дуйсеке вскакивает, ошалело водит глазами по комнате: нет, еще не пришли, пока еще можно что-то придумать...

В полдень, бледный, с набрякшим лицом, он является к Туребаю. Долго расспрашивает того о здоровье, о городских новостях, о том, как растут близнецы, и под конец заявляет:

— Слыхал, с хлебом плохи дела, цены на базаре — не подступишься, и людям есть нечего. Так я, Туреке, что хотел предложить: имеются у меня кой-какие припасы, пусть бы, кто победней, взял у меня. На будущий год, даст бог, урожай будет обильный — вернут. А не вернут — тоже ладно. Только б не видеть голодные лица. Сердце болит.

— А ты как же? — спросил Туребай, уже никак не ожидавший от Дуйсенбая такого благородства и самопожертвования.

— А я что? Семья небольшая, как-нибудь обойдемся. Чего мне теперь нужно, Туреке? Добрую память в людях по себе оставить, только и всего.

Дуйсенбай сам привел Туребая к яме под айваном, сам помогал грузить зерно на арбу и, щеголяя своей добротой, широко улыбался, шуткой подбадривал людей. Когда погрузили последний мешок, он подошел к Туребаю и, будто превозмогая неловкость, промолвил несмело:

— Память людская на добро не очень-то крепкая, душа моя аксакал. Мне бы расписочку, так, для порядка.

С распиской, скрепленной оттиском Туребаева пальца, он проводил арбу за ворота и, вернувшись в дом, долго подсчитывал в уме убытки и прибыли. Убытки, конечно, были тяжелые. Но и прибыль какая-то тоже была: пусть теперь скажут, что Дуйсенбай против новой власти идет! Расписочка — она документ!.. А что до зерна, так не последнее ж отдал: слава богу, хватило ума другую яму вырыть в лесочке...

17

В кабинет Гафурова — нового председателя окрисполкома — Туребай входил с внутренней дрожью: не пропали даром уроки Нурсеитова! Эта робость объяснялась еще и тем, что Гафуров, как успел прослышать от людей аксакал, из больших начальников вышел — поговаривали, будто раньше в ТуркЦИКе работал, с самим товарищем Фрунзе Бухарский эмират крушил, сейчас в Каракалпакию брошен на укрепление.

Против ожиданий Гафуров оказался человеком простым и уважительным: завидев Туребая, поднялся, вышел навстречу, дружески пожал ему руку. Со всеми положенными почестями отнесся к аксакалу и другой мужчина, что был в кабинете, — моложавый, лет двадцати пяти — двадцати семи, не больше, русый, с голубыми глазами и очень светлой, похоже прозрачной, кожей лица.

Гафуров представил:

— Козлов, Александр Александрович, наш человек, с двадцатого года в Туркестане. Раньше в Сормове на заводе работал. Огонь и воду прошел. На такого, как на себя самого положиться можно — не подведет. Так говорю, Саша?

— Да так, только уж больно красивый портрет с меня пишешь. Как для выставки.

Посмеялись, подмигнули друг другу, потом Гафуров сказал:

— А Туребай Оразов — аксакал Мангита. Вот с ним и будешь работать.

Туребай удивился: как это они будут вместе работать, какое у них совместное дело? Но спрашивать, кидаться наперерез человеку с вопросами — не в традициях каракалпака. Нужно ждать, и со временем все объяснится. Терпение, Туребай, терпение! И Туребай ждет до тех пор, пока Гафуров не начинает рассказывать сам. Начинает он так:

— Не стану учить тебя политграмоте — сам понимаешь: социализм — это, кроме всего остального, создание такого количества продуктов, чтоб хватило на всех. А как добьешься этого, если из года в год один и тот же урожай собираем — немного побольше, немного поменьше. Так говорю, аксакал?

Туребай кивнул утвердительно.

— Ученые говорят, с той же земли можно взять в пять, в десять раз больше! А что для этого нужно? — Гафуров сделал короткую паузу, загасил папиросу, сам же на свой вопрос и ответил: — Ну, нужно, положим, для этого многое. Но все по порядку. Сегодня необходимо кончать с кустарными, дедовскими способами обработки земли — с омачом, волами, с чигирем — словом, со всей феодальной рухлядью! Вместо нее — тракторы, железные плуги, сеялки, а там и комбайны.

— Ты бы попроще, а то тракторы, комбайны... Сказал бы еще — электростанции! — произнес Александр по-русски и сам очень доходчиво, по-крестьянски стал объяснять Туребаю смысл этих загадочных для него вещей. И хотя в рассказе его каракалпакские слова путались с русскими и узбекскими, Туребай хорошо понимал Александра.

— В общем, так, — подвел черту Гафуров. — Государство за свой счет дает вам машины для обработки земли, строит в вашем ауле МТС — первую в округе, а вы уж давайте, другим пример покажите!

— МТС — это что? — спросил Туребай.

— МТС — это машинно-тракторная станция, ну, одним словом, кузница социализма в ауле. Понятно? Значит, забирай с собой Александра, устрой его там к кому-нибудь на квартиру — и за дело.

— Товарищ Александр поедет в аул? — переспросил Туребай, не уверенный в том, что правильно понял слова Гафурова.

— К вам поедет, надолго, а может, и насовсем. Для того и прислан.

— Я сейчас по дороге на несколько дней в Турткуле останавливался, в общежитии. Так мне там парень один попался — из ваших мангитских, — много интересного про аул рассказал. Про вас, про батрачкома, Ходжанияза, Бибиайым, Дуйсенбая... Со всеми перезнакомил.

Туребаю хотелось спросить Александра, кто же такой этот парень, но и на этот раз решил потерпеть: в конце концов все само собой должно выясниться, без лишних вопросов.

— Вместе с ним и приехали сегодня в Чимбай, — продолжал Александр. — Хотел топать прямо в аул, я удержал: подожди, говорю, пойдем в четыре ноги — веселей будет.

— Ну что ж — желаю успехов! — протянул на прощание руку Гафуров. — Освоишься — приезжай. Потолкуем. — И к Туребаю: — Вы уж там в обиду его не давайте. Под твою ответственность, аксакал.

Только теперь, когда Александр встал, Туребай как следует разглядел его крепкую, словно литую, фигуру — широкие плечи, под рубашкой вздутые бугры мышц, кулаки будто кувалды. «Да, такого обидеть... — подумал Туребай уважительно. — Такой как бы сам кого не обидел».

Спустившись с крыльца исполкома, Александр обвел взглядом площадь, произнес удивленно:

— Куда ж это попутчик мой девался? Или наскучило ждать — сам пошагал?

Они заметили его одновременно. Из переулка, втекавшего в площадь, неторопливой походкой вышел мужчина в городского покроя костюме, с пальто, переброшенным через руку, и с ярко-оранжевым чемоданом в другой. Это был Турумбет.

Ничто так не поражает в старом знакомом, как внешние перемены. Внутренние, если они и произошли, откроются не в первый момент, постепенно. Внешние бьют в глаза сразу.

Аксакал замер. Турумбет, который годами не менял рубахи и пыль с сапог смахивал только по большим праздникам, вечно небритый и заспанный, — Турумбет стоял перед ним во всем блеске городского щеголя. Неизвестно было даже, как теперь с ним разговаривать — по-прежнему на «ты», или на «вы» по новому обычаю, именем отца величать?

Турумбет подошел, протянул аксакалу руку, спросил обо всем, о чем положено спросить человека после долгой разлуки. Туребай отвечал, хотя ему и казалось, что ученый земляк слушает его вполуха, что все рассказы об аульных делах Турумбету до крайности безразличны. Именно это обидное чувство и заставило его замолчать.

— Ну, справился со своими делами? — спросил Александр Турумбета. — А то я готов. Нам с товарищем аксакалом теперь побыстрее бы в аул.

Турумбет заколебался, ответил невнятно, уклончиво:

— Мне бы с одним человеком здесь повидаться, да не знаю...

— В окроно?

— Там уже был. С Маджитовым разговаривал. Сказал, сам приедет открывать у нас школу, когда помещение подыщу.

— Ну, так чего же еще? Поехали! — наседал Александр.

— Да мне бы с человеком одним встретиться нужно... — и в глазах Турумбета мелькнула какая-то непривычная грусть. Туребай догадался: о Джумагуль говорит, с ней хочет встретиться. Но виду не подал, отошел, стал поправлять на кобыле сбрую.

Козлов уговорил Турумбета — не пошел он искать человека, с которым хотел повидаться. Вслед за Туребаем и Александром взобрался на арбу, и вскоре они катили уже по раскисшей от весенних дождей вязкой дороге.

18

Третью ночь Джумагуль не смыкает глаз. Задыхается, стонет в бреду ее девочка.

— Выпей, маленькая, ну, выпей, родная!

Но голова Тазагуль бессильно падает на подушку, лекарство проливается на пол.

Врач, которого привела Джумагуль, поставил диагноз — крупозное воспаление легких, выписал лекарства, сказал, что нужно делать и как ухаживать за больной. Только что проку во всех его лекарствах и наставлениях, если Тазагуль день ото дня хуже! Вчера еще разговаривала, глаза открывала — сегодня совсем не приходит в сознание. Что же делать? Что делать?..

В отчаянии уронив на колени голову, Джумагуль рыдает, на десятки ладов — то ласково и просительно, то призывно и требовательно — повторяет имя ребенка, в бессилии призывает аллаха.

Теплая человеческая рука ложится на плечо Джумагуль. Она разгибается и сквозь слезы, застлавшие глаза, с трудом различает крупное женское лицо. Кто она, эта женщина? Где-то встречалась с ней Джумагуль. Но какое это имеет сейчас значение?

Женщина обнимает Джумагуль, притягивает ее к себе, и Джумагуль доверчиво прижимается мокрым от слез лицом к пышной груди, на которой висит огромный, с добрый арбуз, медный амулет. Она не спрашивает ее имени, не интересуется, зачем и почему эта женщина здесь. Да и к чему все вопросы, если человек приходит к тебе в такую минуту?..

До рассвета, тесно прижавшись друг к другу, сидят над постелью ребенка Джумагуль и жена Коразбекова. Каждый вздох, каждый стон Тазагуль то тенью тревоги, то светлым лучом надежды ложится на их утомленные лица, такие разные, несхожие, чужие...

Чужие?

Утром девочке полегчало. Жар, который мучил ее, начал спадать. Тазагуль открыла глаза, слабым, сдавленным голосом попросила воды и снова упала головой на подушку.

Уже ушел врач, осмотревший больную и клятвенно заверивший мать, что все опасности позади и девочка будет жить. Ушел забегавший ненадолго Маджитов — торопился встретить жену, третьего дня уехавшую в дальний аул. Ушла, оставив на столе чай и горячие лепешки, сердобольная соседка. Кызларгуль — жена Коразбекова — не торопилась. Сидят, лишь время от времени перекинутся словом, обменяются взглядом уставшие женщины.

— Ты бы легла.

— Посижу.

— Которое лекарство капать теперь?

— Я сама.

И после долгого молчания снова:

— Дышит вроде полегче, а? Послушай.

— Хрип пропал, главное.

Сквозь щели в затворенных ставнях пробивается солнечный свет. Изредка с улицы долетит то скрип арбы, то лай, то резвый ребячий вскрик. В комнате тихо, сумеречно, покойно.

— Ты прости меня, что я тогда тебя так... — негромко говорит Джумагуль и сжимает женщине руку.

— Я «прости»? — искренне удивляется Кызларгуль. — Дурой была, вот и все! Спасибо, глаза мне открыла.

На этот раз молчание длится недолго.

— А знаешь, вот бегаем мы, ругаемся, радуемся, если что по-нашему получается, плачем, когда не выходит... И вдруг со смертью столкнешься... Не своей — вообще...

— С чего это тебя на кладбищенские раздумья потянуло? — перебивает Джумагуль жена Коразбекова.

— Нет, ты послушай... Смерть... И вдруг все то, что было твоим счастьем, твоим горем, из-за чего ругалась, мучилась, ночей не спала, — все вдруг становится в твоих глазах таким пустым, ничтожным, глупым... Не думала об этом?

— Отчего же не думала? От этих мыслей, милая, никто не уйдет. Смерть, она многих вещей истинную цену устанавливает — где чистое золото, а где подделка... — и, поразмыслив, обведя ясным взглядом Джумагуль, спящего в постели ребенка, жена Коразбекова добавляет: — Только нельзя, неправильно это ценности жизни мерять глубиной могилы. Так, душа моя, мудрые люди, слыхивала, толкуют...

19

Весть о создании МТС встретили в ауле с настороженностью и опаской: что она за штука такая, к добру или к злу? Мнения высказывались разноречивые.

— Деды и прадеды наши не глупее нас были, а чтоб железом землю ковырять, которая, как мать родная, человека кормит, такого никогда не бывало, — рассуждали те, кто стоял поближе к Мамбету.

— А русские люди железом и пашут, и жнут, а хлеб их не хуже нашего, — возражали другие.

— Ну русские нам не пример — они и свинину едят!

В первые дни даже Туребай этому доводу ничего не мог противопоставить.

Но как это часто бывает, там, где бессильны слова, лучшим доводом становится дело.

С первых же дней по приезде в аул, не дожидаясь общих собраний и коллективных решений, Александр, засучив рукава, стал к наковальне. Салий — единственный в Мангите кузнец — только диву давался, как ловко орудует Александр клещами и молотом, какие чудеса творит он с железом. Будто и вправду оживало оно в руках русского мастера. Такое искусство в глазах рабочего человека многое значит. И Салий — опытный кузнец, не одного коня на своем веку подковавший, ошиновавший не одно колесо — проникся к приезжему почти благоговейным уважением. Он добровольно взял на себя обязанность подмастерья — раздувал мехи, шуровал уголь в печи, закалял или отпускал поковку и при этом не сводил глаз с Александра, с его рук.

С Салия все и пошло. Однажды, пока в горне раскалялся металл, он спросил Александра:

— Скажи, брат, как понимать это слово твое — МТС?

Занятый делом, Александр не стал вдаваться в подробности:

— МТС — это кузница. Только в этой, в твоей, мелочь куют, а там... Ну, как бы тебе попроще сказать?.. Там куют народный достаток. Ясно?

С этого дня Салий стал самым рьяным агитатором за МТС. Кто б ни пришел, ни заглянул к нему в кузницу — а в весеннюю пору редкий дехканин обойдет ее стороной, — первым делом он должен был выслушать проповедь кузнеца. Эмтээс превратилась в его устах в мэтэсэ, а Александр именовался теперь Мэтэсэ-джигит. И чем больше людей посещало кузницу Салия, выслушивало его горячие речи, тем больше сторонников МТС становилось в ауле. Впрочем, самые веские доводы в пользу машинно-тракторной станции дехкане уносили все же не в голове, забитой путаными объяснениями Салия, а в карманах или на плече — искусно выкованный Мэтэсэ-джигитом кетмень, починенный после многих лет бездействия ржавый замок и даже — гордость владельца — ходики.

Особым испытанием для авторитета приезжего стал чигирь — простейшее водоподъемное колесо. Простейшее-то оно, конечно, простейшее — хитрого в нем ничего, а вот за зиму, пока не работало, что-то разладилось в нем, и теперь, сколько ни бьются дехкане, ни с места. Уже и подымали, и опускали его, и в воду под черпаки лазили — вдруг там, под водой, что цепляет, — а чигирь будто мертвый. Тут и кинулись люди за Мэтэсэ-джигитом. Осмотрел его мастер, деревянную ось, которая от влаги разбухла, металлической заменил, на кольца поставил, и завертелся чигирь, захлюпала в арычке вода.

Но настоящая слава пришла к Александру, когда, быть может, сам того не желая, завоевал он симпатии женщин. А произошло это так.

Всю дорогу, пока ехали из Чимбая в Мангит, Турумбет отчужденно молчал, сторонился долгого разговора. «Переживает парень, что с Джумагуль, с дочкой не повидался», — решил про себя аксакал. Но потом явилась другая догадка: возгордился, брезгует нами, шибко грамотный стал! И, обиженный этой догадкой, начал донимать Турумбета вопросами. Тот отвечал неохотно, будто трудов ему стоило выдавить из себя несколько слов.

— Учителем, стало быть, будешь?

— Учителем.

— А школа где твоя будет?

— Найдем.

— А кого учить-то будешь — детей, взрослых?

— Ага.

— Чего «ага»?

— Всех, кто захочет.

Туребай обозлился, спросил с подковыркой:

— Писать научился?

— Да вроде.

— Выходит, писать научился, а говорить разучился? Так, что ли?

На этом их беседа закончилась.

Уже когда въезжали в аул, Туребай сказал Александру:

— Пока у меня поживешь, а там чего-нибудь подыщем.

И туг точно развязали язык Турумбету — затараторил, закудахтал, как несушка:

— Брат Александр ко мне пойдет, у меня жить будет. Такой уговор был. Иначе нельзя. Очень прошу... А, брат? — При этом Турумбет хватал Александра за руку, заглядывал в глаза, локтем отстранял аксакала.

— Да вы уж сами меж собой... — как-то неловко почувствовал себя Александр от таких настойчивых уговоров.

Аксакал не настаивал: может, и правда, у Турумбета приезжему будет сподручней, чем у него, Туребая, — как-никак двое младенцев в доме. Аксакал не настаивал, но горячность, с какой Турумбет зазывал к себе Александра, удивила его и озадачила. С чего это он вдруг таким добрым, хлебосольным хозяином стал? В городе научили? Или другая, тайная на то причина имеется?.. Ответа на свой вопрос Туребай не нашел и отпускал Александра в дом к Турумбету с неспокойной, растревоженной душой.

Гульбике, которая с годами обмякла, сгорбилась еще больше, не сделалась, однако, добрей. Все так же досаждали людям ее истеричные крики, с тем же ругательным хрустом перемалывал имена соседей ее беззубый, шамкающий рот.

Гостя, приведенного сыном, Гульбике встретила враждебной воркотней, а после того как Турумбет, вызвав на улицу, сказал ей несколько недвусмысленных слов, конечно же, назло и сыну, и этому русскому парню, она стала ронять, задевать, переставлять с места на место все, что могло звенеть, шуршать, скрипеть или дребезжать. Это продолжалось и ночью, отчего Александр вскакивал и бессмысленно таращил глаза, а Турумбет разражался отборной бранью. Гульбике извинялась, кляла свои подслеповатые старческие глаза, но как только мужчины засыпали, все повторялось сначала.

Конец необъявленной войне против Александра был положен самым неожиданным образом.

Однажды, вернувшись из кузницы, Мэтэсэ-джигит подошел к Гульбике, с натугой вращавшей рукоять домашней мельницы.

— Упарились, мамаша. Давайте покручу.

Гульбике не откликнулась: во-первых, какое тебе дело, джигит, до моей упарки — а может, мне нравится? Во-вторых, где ж это видано, чтоб мужчина с домашней мельницей возился? Позор! Да такого мужчину и мужчиной не назовешь!

Вероятно, последнее соображение и заставило Гульбике изменить свое решение: пусть крутит, пусть видят все, какой это мужчина! С ехидной усмешкой она отступила в сторону, готовая стать свидетелем позора и бесчестия своего противника.

А Александр, не подозревавший этого ужасного подвоха и грозившей ему опасности, спокойно присел к мельнице, взялся за рукоять, начал вращать. Через пять минут лицо его покрылось потом, заныла скрюченная спина.

— Да это ж, мамаша, не мельница, — адская машина!

Не удостоив его ответом, Гульбике ушла в юрту, а Александр, осмотрев со всех сторон «адскую машину», начал ее разбирать.

Когда через час старуха вышла из юрты, мельница была, уже разобрана до конца. Старуха схватилась за голову, издала гортанный воинственный клич и, будто пораженная громом, села на землю.

— Ой-бой!

— Не горюй, мамаша! Перемелется — мука будет, — попытался было Александр шуткой отвести от себя гнев старухи. Но Гульбике не унималась. На ее истошный крик уже начали сбегаться соседи. Тогда Мэтэсэ-джигит быстро собрал в мешок части разобранной «адской машины» и побежал в сторону кузницы.

Он появился только на следующий день, хоть Турумбет и ходил за ним в кузницу. Появился с тем же мешком на плече, с той же озорной улыбкой. Вытащив и поставив на землю мельницу, которую за ночь он успел переделать. Александр победоносно изрек:

— Вот, мамаша, прошу привести в движение!

Но Гульбике не пошевелилась. Гримаса обиды, презрения и чего-то еще, невыразимо страдательного, свела ее сухое лицо. Пришлось Александру самому пойти за зерном, засыпать его в приемное отверстие мельницы и покрутить рукоять. Мельница шла легко и бесшумно, тонкая мука струйкой стекала в бадью.

Так и не притронулась Гульбике к переделанной мельнице, пока не ушел Мэтэсэ-джигит. А как только скрылся он из виду, кинулась, ухватилась за рукоять — и крутить. Да-а, это была не мельница, это как руку запустить в шерсть годовалого ягненка — легкая, скользкая, мягкая.

Достоинства новой мельницы оценила первая же соседка, которую тотчас зазвала Гульбике. В полчаса перемолола зерно и, как положено — гарнцевый сбор. Потом оценила другая и тоже не поскупилась положенную долю Гульбике оставить. Потом третья... Вот это и помогло Гульбике примириться со своим постояльцем. Кто его знает — может, этот самый Мэтэсэ-джигит еще чего-нибудь такое придумает? Ему — забава, Гульбике — прок.

Но не одной Гульбике добрую службу сослужила эта ручная мельница.

— Это же золотые руки нужно иметь, чтоб такую вот вещь смастерить! — говорила одна соседка, перемолов зерно.

— За что б ни взялся — все сделает! Такого мужа днем с огнем не сыщешь! — говорила другая, а третья подшучивала в ответ:

— Так ты б не днем — ночью его поискала.

От соседки к соседке передавалась слава о добром джигите. Теперь во всех делах своих и замыслах он твердо мог рассчитывать на поддержку женского населения аула. Так, во всяком случае, говорила ему Багдагуль. Говорили о том и другие. И только одна, чья похвала действительно нужна была Александру, не говорила ничего, не подымала глаз, не замечала.

Впервые он увидел ее во дворе Турумбета, куда она пришла с горсткой зерна. Стройная, большеглазая, с бровями будто крылья вразлет. И так получилось, что встретились они взглядами и точно срослись — не оторваться, не отвести глаз в сторону. Сколько лет живет уже Александр, такого с ним не случалось. Кто она? Как ее имя?

Пояснил Турумбет:

— Нурзада. Калия знаешь? Дочка.

С тех пор не появлялась больше девушка во дворе Турумбета. А на улице, только заметит ее Александр, она голову вниз — и пойдет не посмотрит. Обычай такой? Или видеть его не желает? Тайна...

20

После двухнедельного отсутствия Джумагуль вышла на работу — здоровье дочки пошло на поправку, и теперь ее можно было уже оставить под присмотром соседки. Многое пережила, передумала Джумагуль за эти дни, а главное, еще раз почувствовала, как дорог ей этот маленький беспомощный человечек. Ничего дороже нет у нее в жизни!

Первым, кто явился в кабинет Джумагуль в это утро, был Баймуратов.

— Садись, садись, — дружески потрепал он по плечу Джумагуль, видя ее растерянность. — Ну, как там дочка? Бегает?

— Еще не совсем. Но лучше.

По правде сказать, были у Джумагуль причины растеряться. Не думала, что после того разговора зайдет Баймуратов к ней в кабинет, да и в свой, подозревала, не пустит. Считала, обиделся, недоброе затаил. Выходит, ошиблась.

Разговор этот вышел случайно. В один из тех дней, когда Джумагуль сидела с больной, пришел Баймуратов. Решил навестить. Он участливо расспрашивал о ходе болезни, утешал, давал какие-то советы. Затем, тоже, наверное, чтоб ее подбодрить, стал рассказывать, как однажды в гражданскую пришлось ему самому выхаживать сына. Постепенно разговор перешел на дела.

— Там, на бюро, молодцом ты себя показала! Толковый проект, конкретные предложения. Двинулось дело. Сводку видала? Каждый день пополнение. А только начала... Значит, кто был прав, когда ругал тебя за актерство? Баймуратов! — И секретарь удовлетворенно усмехнулся.

— Думала я тогда, после нашего разговора... — сосредоточенно уставившись в одну точку, вполголоса, чтоб не разбудить Тазагуль, произнесла Зарипова. — Что за актерство меня ругали — правильно: не в том моя роль, чтоб самой на сцену идти, — других девушек поднять — это да!.. А вот насчет авторитета... Помните, говорили?

— Отчего же не помнить? Помню. Говорил, что актерство твое подрывает авторитет окружкома.

Джумагуль покачала головой, сказала все так же раздумчиво:

— Вот тут, по-моему, вы неправы.

— Думаешь? — холодно возразил Баймуратов. — Если я или, скажем, Гафуров на сцену бы вышел да фиглярствовать стал, считаешь, прибавилось бы у нас авторитета?

— Зачем же фиглярствовать? Речь не о том... В былые времена — понимаю. Визирь какой-нибудь мог, конечно, считать: не приведи аллах, проведают люди, что и ест он, как все, и спит не на облаке, и даже насморк обыкновенный у него, у визиря, бывает. Все, конец! Ни почтения ему больше, ни авторитета! При ханских порядках не удивительно — иначе и быть не могло. Но сейчас... А может, от ханских времен и перешла к нам эта болячка? Кто другой может и в чайхане посидеть, и на базар за покупкой сходить. Он — нет: выше этого! Кто другой, если нужно, может и глину месить. Он — нет, как бы глиной этой авторитет свой не замарать! Главное, значит, докажи, что ты не как все, — исключительный, тогда и будет тебе уважение!

— А по-твоему, наоборот? — в голосе Баймуратова уже звучало раздражение. — Каждому и всякому покажи, что ты такой же, как все?!

— Зачем же показывать? Нужно быть! — спокойно парировала Джумагуль.

Баймуратов поднялся.

— Выходит, я, по-твоему, должен вместе со всеми махать кетменем?

— Отчего же, если нужно?..

Он громко, наигранно рассмеялся:

— Ох, боюсь, весь свой авторитет размахаю...

Баймуратов ушел недовольный, как показалось Джумагуль, рассерженный даже. Да и она через час уже досадовала на себя: и чего это ей вдруг взбрело в голову секретаря поучать? Но теперь уже поздно: пока слово не сказано — оно твой узник, сказано — ты его пленник.

Настороженно, с тяжелым предчувствием ждала Джумагуль нового разговора с Баймуратовым. Старалась и не могла представить себе, как он ее встретит: сурово и официально или с шуткой, за которой таится неприязнь и ожидание. Ожидание первого же ее промаха.

Предчувствия оказались напрасными: Баймуратов сам пришел к Джумагуль в кабинет, и в улыбке его, в дружеском жесте не было ни начальственной снисходительности, ни фальшивого панибратства, ни подстерегающей напряженности. Так, словно и не было того разговора, он запросто подсел к столу Джумагуль, оперся на него локтями, спросил:

— Чем заниматься будешь?

— Хочу выбрать из списков тех, кто в школу не ходит, с родителями поговорить. С каждым в отдельности.

— Сама со всеми и будешь говорить? Тогда, значит, с годик не трогать тебя — занята будешь? — лукаво улыбнулся Баймуратов.

Джумагуль поняла его намек, смутилась:

— Не одна, конечно, — Маджитов, жена его, Муканов из интерната...

— Я вот о чем хотел с тобой говорить, Джумагуль, — сразу стал серьезным Баймуратов. — Что в школе и в интернате товарищей расшевелила — списки составили, работу с родителями ведете, — это все хорошо. С детьми у тебя, чувствую, будет порядок. А что насчет женщин? Ты ведь у нас прежде всего женотдел!

Джумагуль ответила не сразу, обдумывала.

— Ну вот, несколько случаев продажи девушек за калым выявили. Пресекли...

— Так. Что еще?

— Одна женщина приходила ко мне — муж избивает. Вызвала его, поговорила.

— Еще! — настаивал Баймуратов.

— А больше, пожалуй, ничего, — вынуждена была признаться Джумагуль.

— Вот об этом мне хотелось бы как раз вместе с тобой подумать...

Разговор продолжался больше часа. Вечером Джумагуль записала в свою тетрадь:

«Женотдел существует не только для того, чтобы выполнять обязанности негативные (Баймуратов мне объяснил: негативные — значит отрицательные), не только для того, чтобы не разрешать кому-то продавать девушку за калым, не позволять мужу или отцу превращать женщину в домашнее животное, не допускать, чтобы кто-то унижал и растаптывал человеческое достоинство женщины. У женотдела есть еще функции утвердительные: учить и воспитывать женщин, привлекать их к общественной жизни. Этой стороной вопроса я до сих пор занималась плохо, а если честно, не занималась совсем. С чего начинать? Баймуратов считает, что единственно верный путь, кроме учебы, конечно, — коллективный, полезный для общества труд. Для этого необходимо создать производственные артели — швейные, ткацкие, ковровые и какие я еще сумею придумать. На первых порах в этих артелях должны работать только женщины — иначе мужья и отцы их не пустят (учитывать психологию и традиции!). Потом постепенно эти артели должны превратиться в смешанные. Нужно: 1) найти 10 — 12 женщин, которые согласились бы объединиться в артель; 2) добиться в окрисполкоме помещения, пригодного для этой цели; 3) выяснить точно, каким делом могли бы заняться женщины и что для этого дела нужно — швейные машины, ткацкие станки, шерсть, пряжа, нажницы.

А насчет того разговора, про авторитет, ни слова. Значит, согласился!»

21

Дуйсенбай не ждал, что Турумбет прибежит к нему в первый же день по приезде — с дороги устал, опять же целый год дома не был, с матерью не видался.

Он не удивился, не дождавшись Турумбета и на другой день, — осторожность, осторожность прежде всего! Зачем на глазах у всего аула свою дружбу показывать? И так злые языки одной ниточкой уже их связали.

На третий день Дуйсенбай узнал стороной, что русский парень, который прибыл в аул какую-то там МТС строить, остановился на жительство у Турумбета. И это уже ему не понравилось. Впрочем, может, здесь имелся еще другой, затаенный смысл? Подождем, торопиться не будем.

Утро четвертого дня принесло тревогу: видно, что-то неладное творится с его верным приспешником. Проклиная тот час, когда сам выпроваживал его в Турткуль на учебу, думал с досадой: хотели быку рога выпрямить, а свернули шею. Вслед за тем скользким ужом юркнуло в груди подозрение: а может, он за мою шкуру уже барыш получил?.. Больше ждать было нельзя.

Накинув халат, напялив на босу ногу кауши, Дуйсенбай кинулся из дому. Однако чем дальше он шел, тем медленней, тяжелей становился его шаг. Уже совсем вялой, шаркающей походкой он приблизился к юрте Турумбета, но не вошел, а проплелся мимо. Теперь все ему ясно: так вот, значит, зачем пустил Турумбет в свой дом этого русского — чтоб спрятаться за ним, как за щитом, за крепостной стеной!.. От такой догадки на сердце не полегчало. Наоборот. Тревожные мысли роились в голове Дуйсенбая. Собака, которая не стащила мяса, прятаться не станет. А если стащила? Если перекинулся Турумбет на другую сторону, к большевоям пошел в услужение? Ой, плохо тогда Дуйсенбаю придется. Как той собаке.

Дуйсенбай рванулся было бежать к аксакалу. Все расскажет, все подвиги славного нукера, как в дастане, опишет! Сдержался. Нужно обдумать. Утопить Турумбета — дело нехитрое, однако не потянет ли утопленник за собою на дно и самого Дуйсенбая? Что ж делать?

Дуйсенбай ушел в лес, бродил меж деревьев. Рукой бывалого чабана заворачивал и сгонял в гурт разбежавшееся стадо своих бодливых мыслей. В конце концов это ему удалось, и теперь, одну за другой, он перебирал их, как четки. Первая была совершенно отчетлива : залучить к себе в дом Турумбета и выведать, в какую сторону дует ветер. Может, все его опасения пустые — почудилось с перепугу, и Турумбет по-прежнему будет ходить послушной лошадкой в его, Дуйсенбая, узде? Если так, то и тревожиться больше нечего. Если ж окажется, что клонит джигита в чужую сторону, тогда одной рукой задрать его — пусть про страшную кару, что изменников ждет, не забывает! — а другой задарить.

Все получалось ладно, толково, мысли выстраивались караваном, и Дуйсенбай понемногу стал успокаиваться. И тут будто на острый шип наступил — аж вздрогнул: ладно, толково... А что если поздно уже и задирать, и задаривать, если все уже рассказал там этот безмозглый?! Точно дикий кабан, попавший в облаву, рванулся Дуйсенбай сквозь чащобу. Трещал под ногами валежник, сухие сучья рвали одежду. «Если поздно... если поздно», — звенело у него в ушах.

Задохнувшись от тяжелого бега, Дуйсенбай свалился на пень, обхватил руками голову.

Вольной грудью, глубоко и спокойно дышал лес. Далекие от человеческих страхов, от житейской суеты, стояли величественные деревья. Какой-то косолапый жучок, смешно шевеля усами, полз по обломанной ветке.

Тоскливый, жалобный вздох вырвался из груди Дуйсенбая. Подумалось: если поздно, так и думать уж больше нечего — руки за спину и пошел, куда поведут... Только, наверно, не поздно, не поздно еще, потому что не гулял бы он сейчас по лесу и этих деревьев не видел, и неба сквозь зеленые промоины, и этого жучка тоже не видел. Значит, есть еще время, можно еще что-то придумать...

Придумал: нужно задобрить новую власть и тем свою преданность ей доказать. Даже аллах и тот жертвоприношениям больше, чем самой горячей молитве, верит. Даже он рабам своим за обильное приношение грехи может простить. А люди — тем более. Весь вопрос — чем пожертвовать?

Дуйсенбай перебирал в уме одно за другим, но так ни на чем и не остановился — того жалко, этого вроде маловато. Решил — время покажет.

Возвращался в аул уже затемно. По дороге подсчитывал: и этому богу жертвуй, и тому подноси — так и разориться недолго. У каждого человека один бог должен быть. А кто мой? Сплюнул с досадой: сам себе бог, на себя и молиться буду!..

Весь следующий день Дуйсенбай просидел на завалинке у своего дома — караулил Турумбета, да так и не выследил — то ли этот ленивый пес на улицу и глаз не кажет, то ли стороной байский двор обходит. К вечеру, когда женщины идут за водой, Дуйсенбай валкой неторопливой походкой направился к каналу. Расчет его оправдался: с тяжелой горлянкой на плече навстречу ему шла Гульбике. Остановил, с масленой улыбкой на лице стал расспрашивать:

— Говорят, радость у тебя большая — сын вернулся из города?

— Вернулся, вернулся, бай-ага.

— Чего ж ко мне не придет, старые глаза не потешит? Или ученым стал — загордился, с нами знаться не хочет? А?

Старуха пролепетала в ответ что-то невнятное. А Дуйсенбай продолжал:

— Молодежь теперь — не то что мы были: обычаев не уважает, к старикам почтения никакого. Э-хе-хе... Да ладно, пусть придет — подарок ему к возвращению приготовил...

Турумбет не пришел. Зато Гульбике появилась в тот же вечер:

— Хворает сынишка. Велел низко вам кланяться.

Это была явная ложь, но Дуйсенбай не стал обличать старуху. Делая вид, что поверил ее словам, сочувственно поцокал языком, произнес:

— Какая досада! Ну ничего, даст бог, выздоровеет. Вот, передай, — и он указал старухе на лежавший у стены свернутый ковер.

Гульбике не заставила Дуйсенбая повторять свое предложение дважды. Ухватившись за край, она поволокла ковер к двери, взвалила на плечи и под тяжестью его, не удержавшись на ногах, рухнула. Дуйсенбай криво усмехнулся, помог старухе подняться, подал ей на спину ковер.

Турумбет не явился к нему и после этого.

Шло время. Терзаемый подозрениями, Дуйсенбай бродил по аулу, заглядывал в лица прохожим, прислушивался ко всем разговорам. Нет, пока его имя не поминалось. Говорили о хлопке, о том, что в Чимбае открыли дом, где живые тени по стене ходят, о строительстве какого-то мэтэсэ, ради которого и приехал в аул русский джигит. Об этом говорили чаще всего. Третьего дня, увязавшись за аксакалом, Дуйсенбай вышел за околицу, за которой лежали облоги. Дехкане, мужчины и женщины, рыли какие-то не очень глубокие канавы. Поначалу Дуйсенбаю подумалось — роют арыки. Но зачем здесь арыки, если воду на эти облоги никаким чигирем не подымешь? К тому же, присмотревшись, заметил, что канава эта ни входа, ни выхода для воды не имеет — замкнутая. Улучив момент, спросил Сеитджана:

— Не пойму, чего здесь копаете?

— Мэтэсэ будем строить.

Опять мэтэсэ.

— Это что же за невидаль такая, скажи на милость?

— Долго объяснять — сам увидишь.

Так ничего и не понял Дуйсенбай, но заподозрил неладное.

Встретиться с Турумбетом довелось ему неожиданно — на сходе, где обсуждался вопрос об организации школы. Дуйсенбай сидел в углу чайханы, поглядывал искоса на Турумбета, старался по лицу распознать, какая у того на душе тайна. А Турумбет словно и не видит Дуйсенбая, сидит — не оглянется, головы не повернет в его сторону.

Выступал Туребай.

— Советская власть, — говорил он, — такой фирман огласила, чтоб все, кому восемь лет стукнуло, в школу на обучение шли. А кто пацана своего или дочку пустить не захочет, того, значит, всем миром судить будем. Это раз. Теперь хочу вам сказать, школа будет здесь же, в ауле, так что ни в город, никуда дите свое отправлять не потребуется. Учителя знаете — вот он сидит, Турумбет.

Многие до схода знали еще, что Турумбет возвратился учителем и может теперь азбуке и счету до тысячи обучать. Но и те, кто не знал и кто знал, тоже повернули головы в сторону Турумбета, который сидел на супе, скрестив под собой ноги.

Выждав минуту, Туребай заговорил снова:

— Позвал вас на сход, земляки, чтоб держать с вами совет: где школу размещать будем? Кто подскажет?

Орынбай, сидевший у входа, крикнул:

— Чего не терял, и разыскивать не трудись — нет такой юрты, чтоб под школу годилась. Стало быть что? Строить, стало быть, нужно.

— Да мы уж прикидывали — долгое дело, — ответил аксакал.

— А чего торопиться — подождем, — долетело откуда-то сбоку.

Туребай посмотрел в сторону голоса, сказал твердо:

— На той неделе учебу начнем. Хоть на улице.

Кто-то советовал на время приспособить под школу амбар, что принадлежал прежнему аксакалу, кто-то чайхану, где сейчас заседали. И то, и другое было отвергнуто: амбар за полной негодностью — того и гляди, обрушится, чайхана — потому что это было единственное место, где встречалось и обсуждало все новости и насущные дела мужское население аула. К концу вечера, когда разговор зашел в тупик и, казалось, решения уже не найти, неожиданно заговорил Дуйсенбай:

— Не стану скрывать, земляки: обошел меня аллах, не дал счастья услышать в собственном доме голос ребенка. А знаете сами: дом, где есть дети, — базар, дом без детей — мазар. Кладбище... Вот и решил я сейчас: может, хоть на старости лет?.. Свои, не свои — не в том дело... Одним словом, чего вам скажу? Дом мой знаете? Две комнаты отделяю! Для школы. Чтоб все как в красном фирмане записано...

Люди притихли, не зная, как отнестись к такому великодушию бая, а он, смахнув набежавшую было слезу, тяжело вздохнул, сел на место, сложенными в лодочку ладонями молитвенно отер лицо.

Против предложения Дуйсенбая возражал только один человек — Турумбет. Он говорил что-то насчет неудобств, насчет того, что байские кобели могут, сорвавшись с цепи, искусать всех детей. Но его не стали слушать: лучшего помещения не было, а собаки... что ж, может, в них как раз и спасение — куснут одного, есть причина своих сорванцов не пускать больше в школу...

Дуйсенбай был доволен: одной пулей в две цели попал. Пусть скажут теперь, что он против новой власти идет! А Турумбет... Хочешь не хочешь, милый, каждый день теперь будешь в мой дом ходить, глаз с тебя не спущу!

В четверг, как и было договорено на сходе, к Дуйсенбаю пришли Турумбет, Орынбай, Сеитджан, Калий и еще несколько человек, из тех, кто умел малярничать или плотничать. В сопровождении радушного хозяина осмотрели дом, договорились между собой, как отгородить две комнаты, где будет располагаться школа, от остальных помещений, и, закатав рукава, принялись за работу.

Весь день Дуйсенбай неотступно следовал за Турумбетом — куда тот, туда и другой. На закате, когда строители уже собирались расходиться, шепнул:

— Останься, есть разговор.

Турумбет притворился, будто не расслышал этого шепота, но Дуйсенбай властно взял его за руку и, пока строители расходились, задавал ему все новые и новые вопросы — и какой грамоте будет он обучать детей, и сколько букв в арабском алфавите, и правда ли, будто объявился мудрец, который может в каждой юрте по маленькому солнцу зажечь, так что ночью будет светло, как в полдень на улице? Турумбет отвечал, с тоской в глазах наблюдая, как уходит последний строитель. А когда в комнате, кроме них, никого не осталось, Дуйсенбай рассыпался мелким смешком, ткнул Турумбета пальцем в грудь.

— Экий ты, браток, несообразительный стал! Я тут такой бешбармак приготовил! Сам понимаешь — всех за дастархан не посадишь, не напасешься на столько ртов. Намекаю тебе, за полу дергаю, а ты как анаши накурился — не видишь, не слышишь. Пойдем, пойдем в комнату. — И он потянул Турумбета за собой.

Дастархан был накрыт действительно ханский: фрукты и сладости, орехи и персидский инжир. Посреди всех этих лакомств красовалась бутылка с темной прозрачной жидкостью, оклеенная яркой блестящей бумагой.

Усадив Турумбета на самое почетное место, обложив подушками, как обкладывают младенца, чтоб тот не свалился, подоткнув под ноги атласное одеяло, Дуйсенбай принялся потчевать гостя:

— Кушай, пожалуйста... Вот это попробуй... Да ты не стесняйся, душа моя, ешь...

Он подкладывал и подливал Турумбету искристую жгучую жидкость и, как подобает хозяину, не досаждал гостю вопросами. Уже только после того как было съедено мясо и изглоданы мозговые кости — лучшую, конечно, хозяин поднес Турумбету, — после того как бутылка была допита до дна, Дуйсенбай поинтересовался:

— Надеюсь, мой скромный подарок пришелся тебе по вкусу?

— Подарок? — искренне удивился гость. — Это какой же?

С той же приятной улыбкой хозяин напомнил:

— Ковер... Такой чистой шерсти, ворсистый такой...

— Не знаю... не видел...

Дуйсенбай про себя крепко выругался: проклятая старуха, вон что придумала! Но вслух произнес мягко, душевно:

— Мамаша твоя... разве не отдала?.. Забыла, наверно. Ну, пустяк, не стоит об этом. Я тебе тут подарок получше припас.

Турумбет посмотрел на хозяина вопросительно, в осоловелых глазах его мелькнула какая-то мысль.

— А за что мне подарок?.. Я теперь... Ты меня знаешь?.. — проговорил он заплетающимся языком.

Дуйсенбай ощерился редкими гнилыми зубами, мохнатые брови его сошлись к переносице, хотел сказать что-то резкое, но вместо того чуть не пропел:

— Что обещал тебе, то и получишь, браток. Все получишь!.. Помнишь, говорили с тобой: в жизни мужчины семь периодов бывает. Один у тебя уже миновал — слава аллаху, с этой беспутной разделался! Теперь другой начинается... Невесту я тебе подыскал...

— Кто такая? — грубо спросил Турумбет.

— Дочку Мамбет-муллы знаешь? Она...

Гость заерзал, раскидал по полу подушки, размахивая руками, закричал пьяным голосом:

— Себе возьми эту ослицу! Будешь ездить на ней! А мне... захочу... не нужны мне твои подарки!.. Я теперь сам по себе, вольная птица — куда захотел, туда и... вот. Ни вашим, ни нашим!..

Так вот оно что: вольной птицей быть захотелось?! Ну, птенец, погоди — что запищишь, когда в клетке окажешься?!

Гнев подступил к горлу. Дуйсенбай глотнул, сказал тихо, зловеще:

— Ночью по лесу охотники ходят. Как бы не подстрелили ту вольную птицу...

— Что? — то ли не расслышал как следует, то ли не понял Турумбет.

— Ночью по лесу охотники ходят. Будь осторожен! — тем же тоном повторил Дуйсенбай.

Турумбет догадался — предупреждает, запугивает, и словно ветром выдуло хмель из его головы. Оперся руками о столик, хотел встать. Столик нагнулся, и все, что там было — кости, тарелки, подносы со сладостями, кисайки и чайник, — все это с грохотом полетело на пол. Дуйсенбай не шелохнулся, слова не проронил. Парализующим взглядом змеи он наблюдал за тем, как, ползая по полу, Турумбет собирает на стол объедки, фрукты, посуду, как затем он поднимается на ноги и шаткой походкой идет к двери. Там, у порога, он на минуту задерживается — видно, хочет что-то сказать. Но не говорит, только в ожесточении машет рукой и выходит. Дуйсенбай молча глядит ему вслед.

22

С того памятного вечера, после спектакля, Джумагуль избегала встреч с Ембергеновым. Оракбай, наоборот, пользовался каждым удобным случаем, чтоб увидеться с ней, побеседовать. Часто он заходил в кабинет к Джумагуль просто так — посидеть, обсудить большие и малые новости.

В одной из таких дружеских бесед Джумагуль, усмехнувшись, сказала:

— Что-то уж очень подозрительным стали вы в последнее время — и к этому присмотреться нужно, и тот доверия не внушает. Может, и ко мне заходите для того, чтобы незаметно так выяснить, чем дышу?

Оракбай от души рассмеялся.

— Вы?.. — Потом посерьезнел, в раздумчивости произнес: — Когда вокруг так много действительных врагов, невольно подозрительным станешь.

— А подозрительность рождает призраки, призраки же рождают подозрительность. Заколдованный круг!

— Не смейтесь. Слыхали бы, что этот Курбанниязов на допросе говорил... Так до конца и не сознался, собака, праведником прикидывался. А когда спросили, зачем он такую железную линию гнул, ответил: не перегнешь — не выпрямишь.

— Страшные слова, Оракбай!

— Страшные...

Несколько минут помолчали, потом, пристально поглядев на Джумагуль, Ембергенов признался:

— А к вам не для того захожу... Не для того... Может, обидело вас, что не сам, а по старинке — Фатиму просил передать... Как-то неловко...

— Не будем об этом! — решительно пресекла Джумагуль признания Ембергенова.

— Сейчас?.. Или вообще?

— Сейчас не будем... Простите — ждут меня, — заторопилась Джумагуль.

Вот так всегда получалось — только начинал Оракбай разговор, как у нее появлялись неотложные дела, ее где-то ждали, кто-то вызывал.

На этот раз Джумагуль действительно торопилась — ей нужно было идти в дом Альджана-водовоза.

Каждое утро, чуть забрезжит рассвет, под окнами Джумагуль раздается протяжный, распевный крик: «Вода!.. Чистая, холодная вода!..» Это Альджан-водовоз объезжает город на своей самодельной арбе с деревянной бочкой. Джумагуль знакома с ним уже несколько месяцев. Водовозу лет сорок пять, может быть, пятьдесят, но наивность и простодушие он сохранил чисто детское. Оно написано на его лице с удивленно приподнятыми бровями, сквозит во всех его вопросах и рассуждениях.

— Альджан-ага, почему ваша дочка не ходит в школу? — спрашивала Джумагуль после того, как познакомилась с двенадцатилетней Айджан, нередко сопровождавшей отца в утренних разъездах.

— А бог не велел девочке грамоту знать — плохой женой будет, — отвечал водовоз с полной верой в непреложную истинность этой «мудрости».

— Откуда вы знаете, что бог велел, а чего не велел? — допытывалась Джумагуль.

— Как откуда? — искренне удивляется водовоз. — Аллах пророку сказал, пророк — мулле, а мулла — нам, простым смертным. Все от бога.

— Все? А советская власть? — задает каверзный вопрос Джумагуль и ждет, что водовоз станет сейчас хитрить, увиливать от прямого ответа. Напрасно: с той же прямотой и наивностью водовоз отвечает:

— Конечно, от бога! А как же? Это всевышний к нашим молитвам прислушался и простому люду послал избавление.

— А может, не от бога, а как раз против его воли?

Такое предположение кажется Альджану просто смешным, и он не удостаивает Джумагуль ответом. А та продолжает донимать водовоза все новыми и новыми вопросами.

— Как же так получается, Альджан-ага: бог не велит дочке грамоту знать, а советская власть, которая тоже от бога, фирман оглашает — всем девочкам в школу идти! Как же так?

— Ты меня словами не путай! Как сказал, так и есть! — отходит от Джумагуль водовоз и взбирается на арбу. Брови его подняты еще выше обычного, в глазах удивление — видно, посеяли все же сомнения в его душе слова женщины.

Эти разговоры продолжаются и на следующее утро, и через неделю. Айджан — дочь водовоза — чувствует уже себя у Джумагуль как дома — ест, играет с Тазагуль, очень живо изображает в лицах знакомых.

Как-то, просматривая списки, составленные интернатовцами, Джумагуль остановилась на имени Альджана — улица, номер дома, даже цвет калитки указан. Честно потрудились ребята, на совесть! Джумагуль закрывает тетрадь, само собой приходит решение — нужно пойти. Вечером, после работы, она идет разыскивать дом водовоза.

Калитку открывает Айджан. Вскрикнув от радости, девочка бросается к матери и ведет ее за руку к Джумагуль.

— Это тетя, про которую я тебе говорила. Помнишь? У нее еще дочка есть — Тазагуль.

Жена водовоза — Ульджан — лет на десять моложе мужа, женщина тихая, скромная, медлительная. У нее мечтательные, почти неподвижные глаза, округлые жесты, походка плавная, неторопливая. Она встречает Джумагуль доброй улыбкой, ведет в комнату — чисто прибранную, полутемную комнату, вдоль стен которой тянутся неглубокие ниши с одеялами, посудой, домашней утварью. Но главное, чем примечательна комната и что сразу же обращает на себя внимание Джумагуль, — старый, с облупленной краской «Зингер». Швейная машина стоит посреди комнаты, и, чтобы угостить гостью чаем, хозяйке приходится перетаскивать машину на другое место.

Поначалу беседа не вяжется; Джумагуль никак не решается приступить к делу, ради которого пришла; хозяйка, верная восточному этикету, сама таких вопросов задавать, конечно, не станет. На помощь приходит Айджан.

— Мама! А эта тетя говорит, чтоб я шла в школу, чтобы буквы и цифры учила! Говорит, буквы и цифры — это такой ключик. Повернул его, и — раз! — двери в другую жизнь открыты. А там.

— Не болтай! Дай взрослым спокойно побеседовать, — обрывает ее мать. — В другую жизнь захотела! Ты эту проживи...

— Да, прожить ее — дело нелегкое, — ухватывается за эту нить Джумагуль и начинает осторожно разматывать клубок беседы.

Эта беседа, с перерывами, тянется вот уже больше месяца. На первых порах Ульджан и слышать про школу не хочет. Немалого труда стоило Джумагуль доказать ей, что знания вовсе не помеха семейной жизни и женщина, владеющая грамотой, вполне может быть хорошей женой. К каким только доводам не прибегала Джумагуль для доказательства этой истины, и только один всегда оставался против нее — пример ее собственной жизни. Так, во всяком случае, считала жена водовоза. Из свойственной ей деликатности, какого-то врожденного такта, Ульджан ни разу не обмолвилась об этом вслух. Но Джумагуль понимала: все доказательства, все слова ее, будто волны о береговые утесы, дробятся об этот невысказанный, затаенный упрек. Она рассказала. Все. Без утайки, без желания разжалобить или оправдаться. И эта история, такая понятная, стократно на глазах Ульджан разыгранная жизнью с ее подругами, соседками, сестрами, как-то сблизила двух женщин, заставила жену водовоза по-новому, с открытой доверчивостью вслушаться в слова Джумагуль.

В тот вечер, оставшись одна, Ульджан не так энергично крутила ручку своего старого «Зингера». Нет, она понимала, что если сегодня не дошьет детскую рубашку, не вынесет ее на базар, то, может быть, завтра в доме не будет обеда. И все же что-то мешало ей сосредоточиться на работе. Временами стук машины смолкал вовсе. В мечтательных глазах Ульджан зажигался какой-то далекий, будто из глубины пробивавшийся, свет. Думала ли она о прожитой жизни? Старалась ли прозреть судьбу своей единственной дочери?..

А Джумагуль в этот вечер не хочет оставаться один на один с роем растревоженных воспоминаний. Принарядив Тазагуль, она берет ее за руку и через дорогу идет в дом Нурутдина Маджитова.

В знакомой, плотно заставленной комнате, кроме хозяев, находится еще и Коразбеков — мужчина тучный, подвижный и на редкость шумливый. Завидев Джумагуль, он тут же набросился на нее с вопросами:

— Что это вы, дорогая, с женой моей сделали? Сначала, как услышит ваше имя, — хоть уши затыкай, ругается. Сейчас при имени Джумагуль чуть не молится. Катавасия!

Это правда. Что-то переменилось, сдвинулось в жене Коразбекова после той ночи, проведенной вместе с Джумагуль у постели больного ребенка. Она, которая пуще всех, со скандалом и истерикой, упиралась против того, чтобы отправить девочку в школу, теперь сама агитировать за обучение стала. И агитировать рьяно: высмотрит себе «жертву», вцепится и, пока своего не добьется, не отстанет. Несколько дней подряд вместе с Джумагуль ходила по кабинетам окрисполкома, доказывала, что для женской артели, — которой, правда, пока еще нет, но скоро обязательно будет! — для женской артели нужно самое лучшее помещение выделить — светлое, теплое, в центре. Доказала. Да, что-то сдвинулось, переменилось в Кызларгуль. Но как об этом сказать Коразбекову, когда и себе объяснить не можешь? Так и отвечает Джумагуль главному безбожнику области:

— Что у жены на душе, только мужу известно, а если и ему неизвестно — душу из нее вон!

Коразбеков громко хохочет, одобрительно подмигивает Джумагуль.

Некоторое время внимание всех собравшихся поглощено Тазагуль. Шустрая, смышленая девчушка демонстрирует свои познания в буквах и цифрах, с детской непосредственностью декламирует стихи Бердаха. Но чем больший интерес проявляют взрослые к ребенку, тем более он считает себя обязанным удовлетворить этот интерес чем-то из ряда вон выходящим — впрочем, это относится не только к ребенку, сосредоточившему на себе внимание окружающих. Тазагуль начинает вытворять нечто невообразимое — показывает искусство жонглирования каушами, тянет за хвост мирно дремавшего на диване кота. Все это кончается для нее плачевно, в прямом и переносном смысле, — ревущую Тазагуль отправляют спать.

Пока Фатима наводит в комнате прежний порядок, Джумагуль рассказывает о семье водовоза, о том, каких трудов стоит ей убедить родителей отправить девочку в школу.

— Понять не могу, отчего нужно людей — к их же счастью! — тянуть на аркане? — обводит она недоуменным взглядом собравшихся. — Отчего упираются, когда указана прекрасная цель?

— Многие не понимают еще, — спокойно объясняет Маджитов. — Нужно объяснять, растолковывать, убеждать.

Но экспансивного Коразбекова такой ответ не устраивает.

— Объяснять, растолковывать, убеждать! — кричит он, широко размахивая руками. — Сам говоришь: многие не понимают. Значит, наше право — право тех, кто понимает, — тянуть, заставлять, а если сопротивляются, — как это говорится? — прибегать к насилию! Это даже моя обязанность перед ними, долг! А что же делать, если они своих же интересов уразуметь не могут?!

После горячей речи Коразбекова голос Нурутдина кажется совсем тихим.

— Вот отсюда как раз — от сознания, что ты и только ты владеешь единой истиной спасения рода людского, — жестокость и нетерпимость всех пророков.

Наступившее было молчание нарушила Джумагуль:

— Насильно, под конвоем вести к свободе? Не знаю, по-моему, это нелепость, по-моему, это просто невозможно... Нет, нужно, чтобы люди добровольно, сознательно шли к цели.

— Опять за свое, катавасия! — с досадой ударил кулаком по ладони Коразбеков. — Ну, а если — сами только что говорили — многие не созрели еще для понимания этой цели? Как тогда?

— Объяснять, растолковывать, убеждать! — повторил Маджитов тем же ровным, спокойным тоном.

— А в бою, когда нету времени каждому разъяснять? Катавасия! А у нас ведь тоже сейчас, по сути, большой бой.

— Верно — большой бой. Но выиграем мы этот бой, если люди будут вести его не по принуждению, а по убеждению!

...И снова после рабочего дня Джумагуль отправляется в дом водовоза. Сегодня Ульджан встречает ее более приветливо, чем обычно, — может быть, оттого, что видит теперь не только лицо своей гостьи, но и знает душу ее. И снова разговоры о школе, о женском предназначении, о боге и человеческой совести. Наконец Джумагуль удается уговорить жену водовоза пойти и собственными глазами осмотреть это страшное чудовище — школу. Ульджан соглашается лишь при одном непременном условии: мужу — ни слова.

И вот Ульджан в школе. С видом преступницы, рискующей жизнью, она пробирается в класс, где идет в это время урок арифметики; притаившись на задней скамейке, разглядывает черную доску с непонятными, загадочными значками, слушает объяснения Фатимы, во все глаза следит за шаловливыми непоседливыми учениками. Провожая Ульджан обратно домой, Джумагуль никак не удается определить, какое впечатление произвела на жену водовоза школа, к какому решению она пришла. Ульджан молчит, не отвечает на вопросы, в глазах ее странный блеск. И только у калитки она хватает Джумагуль за руку, шепчет заговорщически:

— А он как? Не согласится ведь. Ни за что!

Джумагуль облегченно вздыхает:

— Уговорим!

Первый открытый штурм, предпринятый женщинами, закончился неудачно: большой медный дунг, который с вечера Джумагуль оставляет на улице, утром оказался ненаполненным, хотя на рассвете она явственно слышала протяжный крик водовоза: «Вода... Чистая, холодная вода!..» Ульджан получает нахлобучку в откровенной форме. Обменявшись впечатлениями, женщины меняют тактику и переходят к долговременной осаде. Джумагуль теперь уже сама поджидает по утрам водовоза и затевает длинные богословские споры. Ульджан использует средства чисто женские: сказавшись больной, не готовит обеда и спать ложится вместе с дочкой, ходит насупленная, постоянно ворчит, на самые миролюбивые вопросы отвечает дерзостью. Поначалу все это вызывает в Альджане реакцию, прямо противоположную той, на которую рассчитывали женщины, — он становится раздражительным, несговорчивым, упрямым. И кто знает, в чью пользу закончилась бы эта схватка, если бы не одно происшествие.

Утром, в положенный час, Джумагуль стояла в воротах, дожидаясь появления водовоза. Но водовоз не приехал. Его распевного голоса не слышно было и на следующий день. Не найдя объяснения этому, встревоженная недобрыми предчувствиями — не случилось ли что в семье, — Джумагуль отправилась в дом водовоза.

Предчувствия не обманули ее — случилось: колодец, из которого Альджан вот уже скоро пять лет черпал воду, который поил несколько городских кварталов и кормил самого водовоза, — иссяк. Встав на заре, Альджан забросил ведро и услышал, как оно брякнулось о сухое дно. Он сел у колодца и прождал целые сутки. Вода не появилась. Больше ждать было нечего. Нужно продавать кобылу, рубить на дрова бочку и искать себе новый промысел. Правда, оставался еще один выход — рыть новый колодец, но где его рыть, чтоб выйти к воде, и где возьмешь силы, чтоб в одиночку с таким делом справиться? О найме рабочих и помышлять было нечего — всем, что в доме имеется, не расплатишься. Разве что старый «Зингер» на базар отнести? Можно, конечно. Только, если уж аллах решил испытать Альджана, не получится ль так, что и вода в его новом колодце не заплещется, хоть на целую версту в землю заройся, и «Зингер» от него уплывет. Что тогда?

В этих невеселых размышлениях и застала Джумагуль водовоза. Большая беда обесценивает значение маленьких горестей, мелких обид, и, здороваясь с гостьей, Альджан даже не вспомнил, что дал себе клятву больше никогда не пускать ее на порог своего дома — за то, что она искусительница, за то, что своими нашептываниями жене вносит разлад в их семейную жизнь. Джумагуль выслушала рассказ водовоза, посочувствовала, дабы утешить, сказала, что предаваться печали не стоит — может, вернется еще вода в старый колодец, и ушла. А на другой день появилась снова и уже не одна, а с каким-то молодым человеком в синей шинели с серебристыми нашивками на воротнике. Скинув шинель, молодой человек по веревке спустился в колодец, посветил там фонариком, постучал молоточком. Поднявшись, сказал:

— Ушла по другому руслу. Но ничего — от нас далеко не убежит. Разыщем беглянку.

Целый день с самым загадочным видом он ходил вокруг двора — то подальше уйдет, то вернется, то копнет, то ухом к земле приложится. Альджан следовал за ним неотступно. И когда молодой человек ложился на землю, он тоже ложился, а когда, задумавшись, тот начинал насвистывать, водовоз тихонько ему подпевал. Так, наверное, нужно — великое колдовство со стороны всегда чудачеством кажется. Наконец, с силой воткнув в землю лопату, сказал Альджану уверенно:

— Здесь копай! Здесь вода!

Альджан склонился в низком поклоне, дрожащими пальцами взялся за полу синей шинели.

— Да ты что, дорогой?! — отстранился молодой человек.

— Как благодарить вас, не знаю...

— Ты не меня — Джумагуль благодари: уж так за тебя просила — отказать невозможно... Только легкой воды не жди — глубоко, саженей десять копать придется.

Это было спасением. Но это было и новой тревогой. Десять саженей! Целый десяток... Это, если, считай, по сажени в день... Нет, сажень за сутки ему не вырыть... Как ни прикидывай, а две недели уйдет. Хорошо, если камни на пути не встретит, а то и весь месяц провозится... Что ж, месяц так месяц — главное, чтобы водичка была... А если не будет? Если ошибся волшебник?..

Всю ночь ворочался, стонал водовоз, а на рассвете, взяв кетмень, вышел на улицу.

Почва оказалась твердой. За первые два часа, весь упарившись, Альджан вырыл ямку — воробью по колено. Утешал себя — дальше грунт помягче, быстрее дело пойдет. Но и дальше грунт оставался таким же каменно-твердым, неподатливым.

Занятый делом, Альджан не сразу обратил внимание на детский гомон, да и на что ему знать, какую они нашли себе забаву! Но гомон приближался, становился все громче, и водовоз поднял голову. Прямо на него с лопатами и кетменями двигалась стайка подростков — мальчишки лет четырнадцати — шестнадцати. Альджан так и застыл с недоуменным вопросом на лице.

— Отец, нам водовоз нужен. Не вы? — спросил самый старший. Другой уточнил:

— Альджан-водовоз.

— Я, — растерянно, еще ничего не понимая, ответил Альджан.

— Интернатовцы мы. А эти вот трое из школы. Нам поручение — помочь вам колодец выкопать. Вот.

Они являлись каждый день после занятий — веселые, шустрые, озорные, — и каждый раз разгорался один и тот же спор: кому быть внизу? Вечером, перед уходом домой, они производили замер — пройдено еще полторы сажени!

А ночью, когда никто не видел, Альджан спускался в колодец, шарил руками по дну, пробовал на язык свежую землю — не появится ли вода? С каждым днем, с каждой вырытой саженью росло волнение водовоза. Оно достигло предела через неделю; когда, сделав замер, мальчишки радостно доложили ему: «Десять!»... Воды не было... Она не появлялась ни на восьмой, ни на десятый день...

Подростки устали, у многих вздулись на руках волдыри, и, когда в конце одиннадцатого дня замер показал двенадцать саженей, Альджан, едва шевеля губами, произнес:

— Спасибо, ребята. Очень мне помогли. Спасибо большое... А завтра уже приходить не нужно...

Но они пришли...

Вода появилась на тринадцатый день.

Обезумев от радости, Альджан обнимал всех мальчишек подряд, тряс им руки, повторял беспрерывно: «Вода!.. Вода!» С жадностью странника, набредшего на оазис в пустыне, он глотал, втягивал в себя воду, захлебывался водой, погружал в нее руки, а когда немного остыл, успокоился, сказал твердо:

— Если б не вы... спасли вы меня, дорогие. Чего ни потребуйте — все для вас сделаю. Говорите!

И старший парень, тот, что трудился больше всех, потребовал от Альджана:

— Пусть ваша дочь пойдет в школу. Как мы...

Научила ли их этому Джумагуль, додумались ли сами, за две недели сдружившись с Айджан, — какая, собственно, для водовоза разница? Минуту подумав, он отвечает:

— Если станет такой же, как вы... если так — пусть идет...

В первый раз девочку повела в школу Джумагуль. Они шли по улицам, крепко держась за руки, а сзади, желая остаться незамеченной, кралась за ними Ульджан.

С тех пор, пока девочка была в школе, Ульджан стояла у школьных ворот. Впрочем, через неделю ее влекло сюда уже не только беспокойство за дочку — каждый день у школьных ворот собиралось множество женщин, таких же трясущихся над своими кровинками матерей, как она. Женщины живо обсуждали все школьные новости, порой единодушно клеймили родителей, которые держат своих детей взаперти, но чаще — не в пример своим чадам — до хрипоты, до взаимных оскорблений, спорили из-за оценок, поставленных накануне учителем.

Джумагуль не раз обращала внимание на толпу у школьных ворот, но мысль о том, чтобы как-то организовать, направить энергию этих женщин, подсказала ей Кызларгуль:

— Ищешь, кого бы собрать в артель. Так вот она, готовая стоит. Только бери!

На следующий день, выйдя из школы, Джумагуль подошла к жене водовоза.

— Ульджан! Ты не занята? Пойдем ко мне — есть один разговор.

Пока они шли в окружком, Джумагуль объяснила:

— Понимаешь, хотим организовать мастерскую, в которой работать будут одни только женщины. Помещение есть. Швейную машину дадут. Если б ты согласилась обучить их этому делу, нашлось бы много желающих. Не откажешься? Очень прошу.

— А зачем это нужно?

Каждый раз приходится начинать все сначала, с азов, с того, что самой ей сейчас уже представляется не требующей никаких доказательств, как дважды два, очевидной истиной. И она терпеливо, со всеми подробностями, растолковывает жене водовоза, что такое артель, и для чего ее нужно создать, и как это важно вырвать женщину из тесного, узкого мира домашних забот, вовлечь в большую народную жизнь. Ульджан не все понимает. Какие-то вещи Джумагуль приходится объяснять и дважды, и трижды, но в конце концов жена водовоза согласно кивает:

— Поняла.

— Значит, согласна?

— Нужно подумать... У мужа спросить...

— Хорошо. Посоветуйся с мужем и завтра приходи ко мне снова. Обещаешь?

— Если муж разрешит...

Она назавтра приходит, садится на краешек стула.

— Ну! — не терпится уже Джумагуль поскорее узнать, с чем пришла жена водовоза. — Как решили?

Ульджан машет головой отрицательно.

— Нет.

— Муж запретил?

И снова отрицательное движение головой.

— Нет... Сама... Сама не хочу.

— Отчего?

Ульджан долго мнется, не хочет открывать действительных причин своего отказа, но в конце концов, уступая настойчивым просьбам Джумагуль, сознается:

— Зачем же мне для себя самой яму копать?.. Сейчас кто в городе шьет? Я да еще пять-шесть женщин. Так? А если я научу шить и ту, и другую, и третью, да вы им еще и машины купите, кто ж тогда будет покупать у меня на базаре мою вещь? Никто. Значит, продавай машину и ищи себе новое дело. Какая ж мне выгода?

Джумагуль рассмеялась: боже, до чего ж наивная женщина! Она убеждает Ульджан, что готовую продукцию будет закупать у них государство, что даже целая артель, состоящая из пятидесяти работниц, не удовлетворит потребности города в швейных изделиях... Все напрасно: Ульджан стоит на своем. Она внимательно выслушивает все доводы Джумагуль, сочувственно кивает головой, временами даже поддакивает, но как только вопрос ставится напрямик — согласна ли она обучать женщин своему ремеслу? — отвечает упрямым отказом. Исчерпав уже, казалось бы, все аргументы, потеряв надежду переубедить жену водовоза, Джумагуль вдруг находится:

— Ладно, не хочешь — не надо... Только интересно, сколько ж ты зарабатываешь на своем ремесле, что так за него держишься? Если не секрет, конечно.

Ульджан называет сумму, очень скромную даже для бедняка.

— И так каждый месяц? — допытывается Джумагуль.

— Как когда. Иной месяц бывает получше, другой немного похуже, а в общем...

— Ну, а если за обучение женщин шитью мы будем платить тебе в два раза больше? Каждый месяц...

Ульджан надолго задумывается. Видно, решение таких сложных задач дается ей нелегко. Она опускает глаза, теребит бахрому шерстяного платка, что-то неслышное шепчут ее губы.

— Да ты подумай сама... — говорит Джумагуль, но Ульджан перебивает:

— Пусть кто другой. Мне не годится.

— Да почему ж не годится? Ты только подумай...

— Подумала уже — не годится, — категорично заявляет Ульджан. — Это, выходит, пока буду учить — платите. Хорошо. А как выучу? Кто тогда платить будет?

— Других будешь учить!

— И других выучила. Всех, кто хотел... Дальше что делать буду?

Джумагуль уже выбилась из сил: что ей — плакать или смеяться? Но она продолжает спокойно убеждать жену водовоза:

— К тому времени, когда выучишь всех, дети уже подрастут. Опять обучать нужно.

Ульджан снова опускает глаза, теребит бахрому, снова губы ее шепчут что-то неслышное. Наконец:

— Нужно подумать...

— Завтра придешь?

— Надумаю, так приду...

На следующий день согласие было дано — учитель имелся. Теперь предстояло найти и уговорить учеников.

23

Уже несколько месяцев живет Александр в одной юрте с Турумбетом, — едят вместе, спят рядом, — а понять этого человека не может. Когда познакомились прошлой зимой в Турткуле, показалось Александру — темный джигит, но, в общем, человек неплохой — компанейский, веселый. Странные перемены начались уже по дороге. Чем дальше оставался Турткуль, чем ближе подъезжали они к Мангиту, тем заметней портилось у Турумбета настроение. Уже в Чимбае он выглядел угрюмым, насупленным. А затем и вовсе нельзя было вытянуть из него слова — молчал, хмурил брови, смотрел на людей затравленным зверем.

Позже, в ауле, Александр узнал о семейной истории Турумбета, о Джумагуль. Этим многое объяснялось в его поведении. Многое, но не все. Отчего, скажем, так рьяно противился он открытию школы в дуйсенбаевском доме? И к каким только уловкам не прибегал, чтоб не там, в другом месте, пусть даже место будет похуже! Дуйсенбая не терпит, избегает с ним встречаться. Но отчего же? Ведь все говорят, что до поездки в Турткуль очень даже дружили они — Дуйсенбай в открытую опекал Турумбета, Турумбет прислуживал Дуйсенбаю. А может, именно здесь, в их прежних отношениях, причина всех перемен, происшедших с джигитом за время, пока добирался он из Турткуля в Мангит? Может быть.

Турумбет и сейчас, сколько понимает его Александр, живет какой-то неровной, неспокойной жизнью. То улыбается, шутит, вместе со всеми идет лепить кирпичи для будущей мастерской МТС, то впадает в уныние, в себе замыкается, лица человеческого видеть не хочет.

Несколько раз Александр уже пытался вызвать Турумбета на откровенность. Все расскажет джигит — и какой отец у него был, и как мальчишкой с караваном до самой Бухары добирался, и как в Турткуле его грамоте обучали — все, но как дойдет разговор до бывшей жены или до Дуйсенбая — черта, дальше ни с места.

Что ж, не хочет перед Александром душу открывать — его дело. У Александра и своих забот по горло. На прошлой неделе аксакал в город ездил, предупредили — днями пришлют плуги, бороны, конные сеялки, глядите, чтоб все в сохранности было. А как их в сохранности убережешь, когда мастерская, которую на околице поставили, без крыши — простоволосой красуется? Хорошо еще, люди в Александра поверили, МТС за свое, кровное принимают. Особенно эти — Орынбай, Сеитджан, Салий, Бибиайым. И Калий, конечно.

К Калию у Александра отношение особое. Добрый работник, проворный, с любым делом справится, а мужичонка — попадется такой в артели, артель не то что баржу — крейсер на лямках потянет. Не оттого, что сила в этом Калии какая-то богатырская. Какой там! Щуплый, тщедушный, дунешь — в небо подымется. А весь секрет его в том, что умеет людей раззадорить, веселье в душу вселить. Ради шутки, ради острого слова ни лучшего друга, ни себя самого не пощадит. Но и ему от людей достается — ни один не пройдет мимо Калия, чтоб не испытать на нем остроты своего языка. Все изощряются. Все, кроме Мэтэсэ-джигита. Оно и понятно: как посмотрит Александр на Калия, так перед глазами дочка его, Нурзада. Тут уж ему не до шуток.

Сколько ни пытался Александр где-нибудь встретиться, поговорить с Нурзадой — ничего не выходит. Хоть стань перед ней, во всю ширину растопырь руки — все равно пройдет, не заметит. Решил — вырву из сердца, забуду, чужак чужаком и останется.

Две недели не искал Александр встреч с Нурзадой, ногой не ступал в Большой дом, где жил Калий. А третьего дня, когда затемно уже из мастерской возвращался, столкнулся с девушкой на узкой тропинке. Он так и не понял, откуда она появилась, — шла ли навстречу или выскочила из-за кустарника? Он видел только ее большие испуганные глаза, и руки, прижатые к подбородку, и выбившуюся из-под косынки черную прядь. Волнение перехватило Александру горло. Мешая русские, каракалпакские, узбекские слова, он что-то торопливо говорил. Нурзада опустила голову, обошла Александра, сделала несколько торопливых шагов по тропинке, остановилась:

— Завтра... Когда выйдет луна... На канале...

...Самое трудное было — объяснить Турумбету, куда Александр собрался в такой поздний час.

— Понимаешь, завтра инвентарь привезти должны. Ну, плуги, сеялки... Пойду в мастерскую. Поделать еще кое-что нужно.

— Пойдем вместе, — предложил Турумбет.

— Тебе-то зачем? — очень горячо возразил Александр. — Ты лежи. А я скоро...

Турумбет остался один. Не любил он теперь одиночество — отвык, что ли, или, может, за спиной Александра спокойней? Спокойней, конечно: никто из тех при русском джигите не ткнется. Неплохо придумано. Жаль только, нельзя Александра в школу с собой водить. Там, хочешь не хочешь, с глазу на глаз с этим пауком оставайся.

После того разговора Турумбет к Дуйсенбаю не ходит. Да и бай вроде отстал от него. Эх, отстал бы и вправду! Какую жизнь наладить можно! Детей грамоте учить. С Александром на мэтэсэ поработать... Семьей, как все люди, обзавестись... Семья... Какая там она еще будет? А ту, что была, не вернешь... Ничего не вернешь...

Сквозь откинутый полог юрты виден молодой месяц. Если лежать неподвижно и долго, неотрывно глядеть на него, начинает казаться, будто это вовсе не месяц, а шут в колпаке, который над тобою смеется...

24

Опять те же лица. Только с каждым разом их становится меньше. Где ахун Нурумбет? Где Атанияз — белая шапочка? И Таджима что-то не видно...

Нет, Таджим появляется — быстрый, злой, крепкий... Красивый джигит!

— Во имя аллаха милостивого и милосердного... — тянет скрипучим голосом ишан Касым, и все присутствующие вторят ему.

Эти слова лежат в начале всякого богоугодного дела. Какое будет сегодня?

— Братья, счастливая звезда взошла на нашем небосклоне! Близится час, когда всемогущий аллах гневом своим испепелит всех неверных, оскверняющих землю! Извечный порядок, установленный богом, придет в наши дома, просветлит и очистит души! Страшным проклятием...

Опять те же речи. Сколько лет уже слышит Дуйсенбай эти посулы и эти угрозы! А счастливая звезда все никак не взойдет, и неверные не провалятся в ад. Конечно, аллаху куда торопиться — у него впереди вечность! У Дуйсенбая — дело другое...

Однако нужно послушать, что говорит Таджим...

— ...У них тысяча сабель, пулеметы, другое оружие. Они придут из пустыни и будут мстить, мстить каждому, кто запродался большевоям!.. Но пока они не придут, разве можем мы, братья, спокойно взирать, как топчутся наши святые обычаи, попирается вера отцов?! Не можем! Девочки, которым замуж пора, идут в школу! Женщины, которым аллах указал хранить семейный очаг, бросают дома, бросают мужей и собираются в гнездах разврата — в артелях! А чтоб младенцы не мешали предаваться разврату, будто скот, их сгоняют в отару. Ясли по-ихнему называется...

Вот оно что! Когда люди рассказывали Дуйсенбаю, что в городе швейную артель открыли, где одни только женщины, он, по наивности своей разумеется, так и думал — артель. Выходит, иначе. Когда говорили, что детям специальный дом отвели, где няньки за ними присматривают, он так и думал — дом для детей. Теперь — понятно — загон! Смущало Дуйсенбая только одно: те же люди, которые про артель и про ясли ему говорили, поведали еще и о том, будто Джумагуль сама, за собственные деньги, машину «Зингер» для этой артели купила. Так если притон, зачем же машина? Чего-то не слыхал Дуйсенбай до сих пор, чтоб...

Додумать эту глубокую мысль до конца Дуйсенбаю не дали: сквозь вязкий туман в уши ему ворвался голос Таджима, и этот голос называл его, Дуйсенбая, имя...

— Дуйсенбай!.. Эй, Дуйсенбай!.. Да толкните его, чтоб проснулся.

Дуйсенбай заморгал виновато:

— А я... задумался просто.

— Ладно. Просим тебя, вот как я о городе, рассказать, что там в ауле. Сумеешь?

— Отчего ж не суметь? — вроде бы даже оскорбился Дуйсенбай. — Аул наш Бахытлы в этот год...

— Как?! — вытянул шею, весь подался вперед усатый Таджим.

— Тьфу ты! Привычка проклятая! Мангит... О чем я?.. Этот год в наш аул...

И Дуйсенбай стал рассказывать о приезде в аул русского парня, которого все зовут Мэтэсэ-джигитом, а зовут его так потому, что приехал он строить в Мангите какую-то кузницу по имени Мэтэсэ. Чего будут ковать в этой кузнице, от Дуйсенбая, понятное дело, скрывают, но он так догадывается, что либо кинжалы, либо золотые монеты, чтоб, значит, у них было больше денег, чем у нас. (Эту версию шутки ради как-то нашептал ему Калий.) А пока в доме, который для Мэтэсэ на околице построили, спрятаны под замком бороны, сеялки, плуги — все, что на прошлой неделе из Турткуля прислали. А еще одна новость: школа в ауле открылась (о том, что открылась она в его собственном доме, Дуйсенбай до времени решил утаить), и учителем в ней — Турумбет, тот самый джигит, что верным нукером был у Таджима.

Потом говорили другие, а в общем, вести из всех аулов были одни — открывались школы и богопротивные заведения, именуемые аптеками, создавались ТОЗы, строились большие кооперативные дома, общими силами дехкане рыли отводные каналы.

Итоги подводил сам ишан. Предав проклятию, как и положено, всех живых и мертвых вероотступников, он изложил свой план:

— Главной грешнице города, дочери Зарипбая — Джумагуль — смерть! — Бросил взгляд в сторону Зарипбая, спросил: — Отец хочет слово сказать?

— Нет! — четко, как удар подковы по камню, прозвучал ответ Зарипбая.

— Волю отца... — поправился: — Волю аллаха исполнит Таджим!..

Усатый Таджим склонился в благодарственном поклоне. Ишан продолжал:

— Одной из тех, кто, преступив закон шариата, пошла в школу, в назидание всем остальным — смерть! — И снова повернувшись к Таджиму, добавил буднично, по-деловому: — Кого там из них, сам разберешься.

Зарипбай подсказал:

— Хорошо бы на кухню яс... яс... как их там?.. — детского дома своего человека подослать. Котел там, наверно, один. Щепотка, больше не нужно.

Все, кто был в доме, повернулись в сторону Зарипбая. Один так и замер с кисайкой в руке, у другого отвисла челюсть, кто-то старательно выдавливал из себя кашель. Ишан сделал вид, будто этих слов не слыхал.

Затем, к усладе ушей Дуйсенбая, ишан заговорил про Мангит. Так выходило, что аул ожидают большие события. Отряду Джуманияза-палвана будет приказано в подходящую ночь разрыть берег канала так, чтобы вода мощным потоком хлынула на дома и посевы. Пока объятые паникой мангитцы будут спасать свое имущество, отряд проберется к дому, который называется Мэтэсэ, побьет там все, что возможно, а что невозможно, утопит в канале.

На Дуйсенбая изложенный план произвел впечатление, тем более что его-то домина стоял на возвышенности. Он уже предвкушал удовольствие, какое получит, наблюдая, как мечутся между домами соседи. Кто тащит ребенка, а у кого баран на руках.. Этот с испугу забрался на дерево, тот будто к месту прирос. А главное — все, как один, в исподнем!

Пока в воображении Дуйсенбая разыгрывалась эта уморительная картина, безмолвно сидевший до сих пор Кутымбай произнес своим гнусавым голосом:

— А школа как же?.. Про школу забыли?

Сердце у Дуйсенбая екнуло, как селезенка у загнанной лошади.

— Да что там школа? Возиться не стоит! — сказал он с безразличным видом. Но Кутымбай гнул свое:

— Школу, ее первую палить нужно! Чтоб и пепел по ветру!

«Неужто проведал?» — с тоской подумал Дуйсенбай и горько пожалел, что сразу не открылся. Но теперь отступать уже было поздно.

— Верно говорит Кутымбай: начинать нужно со школы. А мы в этот час воду как раз из канала пустим. С двух сторон, значит, как в клещи возьмем! — рассуждал Джуманияз-палван. Повернувшись к Дуйсенбаю, спросил: — Где она там? Далеко от тебя?

— Да не так далеко... Рядом, — промямлил в ответ Дуйсенбай.

— А рядом, так тебе ее и поджечь!

На том и порешили. Дуйсенбай вслух поклялся, что наказ ишана будет выполнен свято, а про себя дал страшную клятву так отомстить Кутымбаю, чтоб у того и дом сгорел, и сам в этом доме вместе со всей своей живностью.

Однако даже эта страшная клятва не сняла каменной тяжести с души Дуйсенбая. Удовольствие, которое он предвкушал получить, было испорчено — заранее и окончательно.

Уже когда заговорщики один за другим расходились, Дуйсенбай нагнулся к сидевшему за дастарханом Таджиму.

— Нукер-то твой, Турумбет, совсем от рук отбился. Боюсь, как бы про все наши дела не сказал где следует.

— Подозреваешь? — вскинулся Таджим.

— Ведет себя, знаешь...

— Ладно. Скажу Джуманиязу — прикончит.

— Не нужно кончать. Пригодится еще. Пусть попугает.

— Попугаем... — ответил Таджим неопределенно.

Так и ушел Дуйсенбай, не поняв, какую судьбу уготовил аллах Турумбету.

25

Выбор игрушек был невелик. Средств на их приобретение еще меньше. Тем строже подходили женщины к отбору каждой куклы, пробочного пистолета и погремушки. Зачастую мнения расходились, и тогда возникали жаркие споры. Вместе с Кызларгуль, только что вступившей в должность заведующей детсадом и яслями, в этой дискуссии участвовали Джумагуль, Фатима, Ульджан, за которой они зашли по дороге, и еще две женщины из городских активисток. Пока дело не коснулось матрешек, все шло нормально. На матрешках мнения разошлись принципиально. Кызларгуль считала, что они безобразны, что, взглянув на такую игрушку, ребенок с испугу может на всю жизнь остаться заикой. Фатима же, напротив, стояла за матрешек грудью. Не видя выхода из тупика, женщины обратились к сопровождавшему их, скромно стоявшему поодаль, Муканову: пусть скажет он. Как скажет, так и будет. Но Муканов уклонился от роли высочайшего судьи, заявив к вящей досаде покупательниц:

— Человеку с бородой не пристало заниматься игрушками — не мужское занятие! А вообще, любой мужчина вам посоветует: не стриги бороду при двух свидетелях: один скажет «длинная», другой — «короткая».

Из магазина женщины выходили с двумя узлами, плотно набитыми звенящим, мяукающим, стрекочущим товаром.

По дороге, задержав Джумагуль, жена Коразбекова пожаловалась:

— Знаешь, неспокойно у меня на душе: третий день вокруг яслей какой-то мужчина вертится. Сначала — дети во двор, он с ними заигрывать — мячик достал, леденцы предлагает, а сегодня на кухню зашла — с кухаркой сидит.

— Каков из себя?

— Каков... Джигит как джигит — с усами, в штанах... Зубы у него такие ровные-ровные... Одним словом, видный мужчина, пожалуй, красивый даже. Да?

— Откуда мне знать? — пожала плечами Джумагуль. — Может, предупредить Ембергенова?

— Ну, что ж, по-твоему, как увижу мужчину ближе версты от яслей, так бежать к Ембергенову?

— Смотри...

Около яслей Джумагуль тепло попрощалась с женщинами и вместе с Мукановым пошла в интернат — на сегодня там было назначено комсомольское собрание, и Баймуратов велел ей присутствовать.

Она опоздала — собрание уже началось. Слушался вопрос о приеме в комсомол новых членов.

Долговязый парень, тощий, с узкими покатыми плечами и тулымшаком — тонкой косичкой, оставленной на выбритой голове, — запинаясь, рассказывал свою нехитрую биографию. Коразбеков, сидевший в президиуме, ощупывал парня колким прищуренным взглядом.

— Зачем отпустил этот хвост? — набросился он на парнишку, как только тот смолк. — Когда сбреешь?

Юноша покраснел, засмущался.

— Мама сказала, так просто нельзя. Нужно той — большой праздник — сделать, много людей позвать, барана зарезать... А у нас нет барана — совсем бедные...

— Ты что, потомок муллы или ишана? — не отставал от джигита Коразбеков. — Бедные, говоришь... — и повернулся к председательствующему: — Социальное происхождение проверили?

— Да чего проверять — известно! Он уже год у нас в интернате! — крикнул бойкий парнишка из первого ряда.

Упершись руками в стол, так что спина его взгорбилась, Коразбеков уже нацелился было на этого смельчака, но Джумагуль опередила его:

— Для чего ты вступаешь в комсомол?

— Чтобы быть верным делу Ленина... чтоб уничтожить всех классовых врагов... Чтоб учиться... Чтоб защищать нашу родину!

— А тебя никто не принуждал вступать в комсомол? — спросил Муканов.

Лицо парня расплылось в широкой улыбке.

— Да вы что?! Я сам.

— Есть еще у кого вопросы? — поднялся председатель.

— Имеются, — откликнулся все тот же Коразбеков, неторопливо обошел стол и вдруг, резко повернувшись к парню, вонзил в него короткий вопрос:

— Бог есть?

Джигит растерялся, ответил не очень уверенно:

— А бог его знает... Слыхал, нету.

— Слыхал или знаешь точно? — наседал Коразбеков.

— Нету.

— Значит, нет, говоришь? А чем доказать можешь?

Положение юноши становилось трудным.

— Могу поклясться, если хотите...

— А водку пьешь?

— Не пробовал.

— Вот ты и попался, голубчик! — торжествующе воскликнул Коразбеков. — Юлишь, притворяешься, а на самом-то деле религия у тебя вот где сидит! — Он почему-то ткнул себя пальцем в живот. — Кто запретил водку пить? Пророк Мухаммед! А как должен поступать комсомолец?.. Если пророк говорит «нет», комсомолец говорит... что?

— Да... — потерянным голосом произнес совсем оробевший парень.

Быстрым движением Коразбеков выхватил из кармана бутылку, плеснул из нее водку в стакан, стоявший на столе президиума, протянул парню:

— На, докажи!

Не раздумывая, не обращая внимания на громкий смех в комнате и протестующие возгласы из президиума, юноша дрожащей рукой взял стакан и, зажмурив глаза, перевернул содержимое в рот.

Несколько минут он стоял, будто его оглушили — рот разверст, глаза выпучены, длинный тулымшак упал на лицо. Когда наконец дар речи к нему возвратился, он обеспокоенно спросил:

— Это не яд?

— Чудак! Религия — это яд! А водка — противоядие против религии. Хочешь еще? — удовлетворенно и уже как-то по-отечески покровительственно говорит Коразбеков, затем поворачивается к президиуму и тоном совершенно официальным заявляет: — Достоин! Я — за!

Бурная реакция зала. Джумагуль приходится выступать.

— Ребята! Товарищи комсомольцы! Тише!..

А когда устанавливается тишина, говорит:

— Кто ж это, интересно, учил товарища Коразбекова испытывать религиозность людей при помощи водки? Ерунда! Полнейшая ерунда!.. Правильно: религия — яд. Но водка — тоже отрава. Она изъедает и душу, и тело... Но вопрос тут, конечно, не только в водке... и не только в религии... Некоторые, как Коразбеков, думают так: раз революция, значит, все вверх дном. Раныше водку не пили, значит, теперь будем пить! Раньше чай из воды делали, теперь, значит, будем воду из чая. Глупости! Раньше женщина бесправной рабыней мужа была, что ж, значит теперь муж рабом жены своей стать должен? Словоблудие это!.. Да, товарищи комсомольцы, революция многое перевернула — общественный и государственный строй, отношения между народами, человеческое сознание... Но многое, лучшее из того, что было раньше, революция не будет ни переворачивать, ни уничтожать. Разве мало у нашего народа прекрасных традиций? Мы обязаны их сохранить. Разве мало замечательных дастанов и песен было сложено нашими поэтами и сказителями? Зачем же нам отказываться от этого богатства или переворачивать его вверх дном?! На Третьем съезде комсомолии, в двадцатом году, Ленин говорил, что коммунистом можно стать только тогда, когда обогатишь свою память всем лучшим, что было создано в прошлые века. Он говорил...

Топот бегущей толпы, громкие крики прервали рассказ Джумагуль. Резко хлопнула дверь. Всклокоченный парень бросил с порога:

— Айджан, дочь водовоза, убили!..

Она висела на перекладине городских ворот. Ей было одиннадцать лет...

Джумагуль открыла глаза, прислушалась. Ночь. Во сне ровно дышит Тазагуль... Через пять лет ей тоже будет одиннадцать... Двадцать две буквы алфавита, сложение и вычитание в пределах первого десятка — вот все, что успела узнать Айджан... Ее хоронил весь город — мужчины, женщины, дети... Кто это сделал? За что? За что девочку?.. А ты говорила, убеждать, перевоспитывать, миловать... Нет, мстить! Уничтожить их всех! Звери!..

Быстрая тень метнулась по комнате. Приподнявшись на локте, Джумагуль посмотрела в окно. Ветер? Нет, на улице тихо. Такая тишина, что страшно становится... Устала, изнервничалась, кошмары начинают мерещиться. Нужно уснуть...

Но сон не шел.

Трудно придется. Завтра уже, наверное, половины учеников в школе не будет — не пустят родители. А что я могу им теперь сказать? Все видели: городские ворота... перекладина... маленькая, хрупкая девочка... Ульджан, несчастная женщина... Это я во всем виновата! Я заставила ее отвести девочку в школу! Если б не я...

Тело Джумагуль сотрясается от рыданий. Она подымается, укутавшись пуховым платком, стоит у окна. Ужасная ночь!..

Скрипнула дверь — кто-то снаружи налег на нее. Не поддалась.

Джумагуль метнулась к детской постели. Кричать? Звать на помощь? А если он по голосу узнает, куда стрелять?.. Забыла, все забыла!

Трясущимися руками она достает спрятанный в нише наган, неслышно подбирается к двери.

Медленно, будто на ощупь, подымается по щели кинжальное лезвие. Вот оно наткнулось на железный крючок, звякнуло...

Джумагуль прижалась к стене. Дверь прикрыла ее. Стрелять! Нужно стрелять! Нет, не сейчас, еще не сейчас...

Он минуту стоит на пороге, вглядывается в темноту, затем пружинистым шагом рыси ступает в комнату. Шаг... Еще шаг... И вдруг, словно что-то почуял, рывком повернулся...

Вот теперь нужно стрелять!..

Два громких выстрела разбудили соседей. Первым прибежал Нурутдин.

Посреди комнаты, раскинув крестом руки, вытянулся какой-то мужчина.

Джумагуль лежала за дверью ничком.

— Свет! Зажгите свечу! Да быстрее, быстрей! — командовал Нурутдин.

Кто-то сунул ему в руку лампаду. Маджитов осветил лицо Джумагуль, припал ухом к груди.

— Жива... Воду!

Через несколько минут Джумагуль открыла глаза, испуганно вскрикнула:

— Дочка!.. Где Айкыз?..

Забившись в угол, Тазагуль тихо плакала. Ее подвели к Джумагуль, посадили рядом, она ткнулась лицом в материнскую грудь, и, теперь уже с облегчением, разрыдалась во весь голос.

Маджитов осмотрел Джумагуль: ладонь левой руки пробита навылет.

Пока Фатима промывала и перевязывала рану, Нурутдин отошел к незнакомцу. Он был мертв.

— Никто не знает этого человека?

Соседи, один за другим, склонялись над лицом незнакомца, освещенным тусклой лампадой, молча отходили в сторону: нет, этого человека не знал никто. Последней подошла Джумагуль. Всмотрелась, отпрянула.

— Таджим!.. Этого человека звали Таджим...

На следующий день состоялось экстренное заседание бюро окружкома. Докладывал на нем Баймуратов.

Зверское убийство школьницы, покушение на заведующую женотделом Зарипову, ряд других фактов свидетельствует о том, что в округе действует тайная контрреволюционная организация. О том же говорят события, разыгравшиеся прошлой ночью в ауле Мангит...

Бюро приняло решение мобилизовать на борьбу с политическими и уголовными преступниками всех коммунистов округа.

Начальнику ОГПУ Оракбаю Ембергенову и заведующей женотделом Джумагуль Зариповой, как человеку, хорошо знающему эти места, было предложено завтра же выехать в Мангит и разобраться в сложившейся там обстановке.

26

Эту ночь мангитцы запомнят надолго. За околицей, у порога, уже стояла беда, уже взнуздали коней нукеры ишана Касыма, и Дуйсенбай уже сунул в карман коробок драгоценных спичек, а люди еще спокойно занимались своими делами, над чем-то смеялись, о чем-то мирно беседовали, любили, надеялись, ждали...

В полдень Турумбет закончил занятия в школе и, как обычно, хотел уйти вместе с последним учеником — чтоб с Дуйсенбаем один на один не оставаться. На этот раз не удалось.

— Смотрю, торопишься всегда, бежишь. А куда торопиться? — загородив своей жирной тушей ворота, осклабился бай.

Турумбет набычился, ничего не ответил.

— Хорошо ли живешь? — так же миролюбиво продолжал допытывать его Дуйсенбай.

— Живу.

— А мать-старуха как поживает?

И чего привязался! Делает вид, будто и про ссору забыл, и про то, что больше не прислужник ему Турумбет. Точка!

— И мать, слава аллаху.

— Деток, стало быть, учишь? Ну-ну... А может, и меня на старости лет? А?

— Чего вас учить? — все с той же грубоватой резкостью отвечал Турумбет.

— Нас не хочешь? Гордый какой! Тогда, что же, мы тебя уму-разуму поучить должны? Это — можно.

— Знаю я вашу науку!

— О, не всю, не всю еще знаешь! — сладко улыбался Дуйсенбай. — Ну, не стану треножить твою вольную душу — беги!

Скверный осадок оставил в душе Турумбета этот разговор. Всю дорогу, пока шел домой, отплевывался. Стращает? Или на самом деле решил его проучить? С них станется!..

Дома Турумбет никого не застал — ни матери, ни Александра, почти до самого вечера пришлось сидеть в одиночестве.

Подобно тому, как ночь придает свою окраску предметам, одиночество накладывает отпечаток на человеческие переживания. То, что при свете дня видится ясно и четко, ночью приобретает очертания причудливые и устрашающие. То, что на людях только печаль, в одиночестве — неизбывное горе.

Зарежут, как шелудивого пса прибьют, думал Турумбет, тоскливо ворочая кочергой полуистлевшие угли. Выследят где-нибудь, и нож в спину — во имя аллаха! Или в канале утопят. Плыви тогда себе лодочкой до самого Аральского моря!.. О, чтоб вы пропали, твари поганые, убийцы!.. Убийцы... А сам тоже не ангел, у самого тоже руки в крови... Что же делать?.. Пойти поклониться Дуйсенбаю в ноги, сказать: приказывай, господин! В кого там еще нужно стрелять, рубить топором, сапогами топтать?.. Вспомнить тошно! Нет, конец — больше этому не бывать! Умываю руки... Тогда, значит, в тебя будут стрелять, или рубить топором, или топтать тебя сапогами... Где же та дверь, которая ведет к спасению?..

Турумбет швыряет в сторону кочергу, подымается, решительным шагом выходит из юрты.

— Ты куда, сынок? — окликает его Гульбике, возвращающаяся домой с какой-то добычей под мышкой.

Турумбет не отвечает, не оглядывается даже. Да, он пойдет к аксакалу и — будь что будет! — расскажет все. Все! Как в набеги ходил, клятвы давал Нурумбету, топором в руках Дуйсенбая был. Пусть судят! Лучше так, чем всю жизнь страхом и совестью мучаться!..

Он зайдет к Туребаю и скажет... Нет, не сразу. Сначала он спросит: «На прошлой неделе приходил ко мне с просьбой, чтоб я тебя грамоте обучил. Не передумал?.. Ну, если не передумал, можем начать хоть с завтра, хоть с послезавтра — как хочешь». Потом о жизни в Турткуле расскажет. А уж потом — слушай аксакал, всю мою правду!..

Турумбет идет через пыльную площадь, мимо огороженных юрт, по узким улицам аула. Сейчас все решится!..

Он был уже совсем рядом с домом Туребая, когда из-за кустов выскочила огромная степная овчарка. Черная шерсть у нее на загривке встопорщилась, пасть оскалена, глаза кровавые. Турумбет только успел повернуться, как собака вцепилась ему зубами в голень. Раз, другой. Потом отскочила, готовясь к новому прыжку. Турумбет отступил к изгороди, рванул прут, с силой хлестнул перед мордой собаки.

Овчарка преследовала Турумбета, пока он не вернулся на площадь. Едва отбивался. А когда, грозно порычав на прощание, пес убежал обратно, Турумбет со страдальческим видом стал осматривать и ощупывать себя со всех сторон. Два глубоких укуса на ноге, штанина разодрана от колена до самого низу, кровавая царапина на ладони — это когда вырвал прут из ограды. Что ж, все ясно, не о чем больше гадать — это сам аллах дал ему знак, остановил на пути к гибели!

Турумбет вернулся домой, обмыл раны и, расстелив молитвенный коврик, упал на колени.

Александр застал его в постели.

— Чего лежишь? Вставай! Ужинать будем.

Но Турумбет не поднялся: что-то неможется ему сегодня.

Наскоро перекусив, Александр убежал опять — сказал, в мастерскую. Теперь он часто по вечерам в мастерскую ходит — много работы. Гульбике растянулась в дальнем углу юрты, и вскоре оттуда уже доносился переливчатый храп, перемешанный со всхлипами и бормотанием. Турумбет снова остался один.

Он лежал, и сердце его билось теперь успокоенно. Это так хорошо, что есть в небесах великий аллах! Вот ты думаешь, мучаешься, ищешь какого-то выхода... А не нужно: он за тебя все обдумал и все для тебя нашел. Ты только умей угадать его волю и делай, как он велит. Он тебе указчик во всем, он за все и ответит, и незачем тебе угрызениями терзаться.

Легкий сон сморил Турумбета.

Но спал он недолго. Что-то тяжелое, жаркое сдавило ему грудь, и Турумбет проснулся.

В первый момент в кромешной темноте юрты он ничего разобрать не мог. Кто-то дышит над ним, чья-то рука больно стиснула горло. Турумбет рванулся, попробовал было вскочить, но удар по лицу опрокинул его обратно.

— Не шевелись! — услышал он тихий сдавленный шепот. — Видишь?

Трясясь всем телом, Турумбет приоткрыл глаза, увидел занесенный над собой длинный кинжал.

— Пикнешь, по самую рукоять всажу!

Наступила долгая, страшная пауза. Потом ночной гость заговорил снова:

— Будешь все исполнять, как прикажут! Продашь, отступишься — в собственной юрте зарежем!.. И за русским джигитом не прячься — не поможет. Прикончим его вместе с тобой! Понял?

Турумбет хотел что-то ответить, но не было голоса. Он только согласно кивнул.

Незнакомец исчез, будто в воздухе растворился. А Турумбет все так же продолжал лежать на спине — неподвижный, опустошенный. И только одна мысль сверлила его: «Эх, Александр, ну почему ж тебя не было?..»

Это место на берегу канала, в густых зарослях камыша, показала Мэтэсэ-джигиту Нурзада. Здесь никто не мог ни увидеть, ни услышать их — плеск воды заглушал голоса. Сами же они, появись кто поблизости, тут же заметили бы его. Лучшего места для любовных свиданий не сыщешь.

— Мне нужно идти, — потянула девушка руку из ладоней джигита.

— Не торопись — рано еще.

— Заметят, нету меня — искать начнут, плохо будет.

— Чудная ты девушка! Да ведь все равно нас заметят — не сегодня, так завтра. Чего нам таиться?

— Ой, не говори так, не говори! Никто не должен заметить. Нельзя так у нас. Иначе совсем я пропала.

— Ладно, сейчас пойдешь — еще пять минут.

Прошло еще полчаса.

Раздвинув камыш, Александр ступил на тропинку.

— Осторожней — вода.

— Тише! Смотри!..

По противоположному берегу канала, едва различимые в темноте, двигались всадники, двигались осторожно, бесшумно — то ли плеск воды скрывал топот, то ли копыта коней были обвязаны тряпками. Сколько их было, всадников этих, Александр сосчитать не сумел, показалось, десятка полтора, а может, и два.

В рощице всадники спешились и, вскинув на плечи какие-то длинные предметы, по одному, крадучись, пошли по направлению к мостику. Что-то недоброе, зловещее было в том, как шли эти люди.

Александр притянул к себе девушку, шепнул:

— Беги в аул! Зови сюда всех! С ружьями, вилами, топорами — что есть...

— Я не могу! Все сразу узнают, что я была здесь, с тобой! — так же шепотом ответила Нурзада.

— Я буду следить, а ты беги, беги!

— Это... Ты хочешь меня опозорить!.. Я повешусь!

— Мы потом все объясним.

— Не могу!

— Себя спасаешь? А если весь аул пропадет? — горячился, торопил Александр.

Нурзада опустила голову, произнесла обреченно:

— Хорошо, если требуешь...

— Иди. И не бойся — я люблю тебя, я тебя очень люблю, Нурзада...

Девушка скрылась. Выждав минуту, Александр, пригнувшись, пошел к мостику...

Чем ближе подходил назначенный час, тем тревожней становилось на душе Дуйсенбая. Бандиты! Мало того, что сами убивают и жгут, — других заставляют! И главное, палить-то заставляют свое, кровное!.. Дернула же тогда Дуйсенбая нелегкая дом под школу отдать — жертвоприношение новому богу! Теперь приноси жертву старому богу. Так, двум богам угождать, вконец разоришься.

Дуйсенбай расстелил постель, погасил светильник, но не лег, а вышел за ворота, долго вглядывался в темноту, нет ли кого поблизости. Губы его беспрерывно шевелились — то ли дрожали от холода, то ли что-то невнятно бормотали.

Жертвоприношение... Если честно, так лучше уж новому богу: он и покарать, он и наградить может. А старый... вот только та сила, что в этих бандитах, у него и осталась, да и той, видно, ненадолго хватит: переловят их, как мышей, за решетку пересажают. Как Нурумбета, как Атанияза... В жертвоприношениях всяких тогда резон есть, когда надежду имеешь — сторицей вознаграждение за них получить. А если надежды такой не останется, тогда и жертвоприношение уже не жертвоприношение, а милостыня, брошенная из жалости нищему дервишу. Потому и бог, у которого нет такого могущества, чтоб по достоинству вознаградить усердие раба своего, уже не бог, а так — кугурчак — ярмарочная марионетка.

Убедившись, что никто за ним не следит, Дуйсенбай вернулся во двор, жалостливым взглядом окинул свой большой, только недавно подновленный дом, достал спички, призвав в свидетели старого бога, — вот, гляди, какую жертву несу я на твой алтарь! — зажег связку сухих камышовых стеблей, сложенных подальше от дома, поближе к служебным пристройкам и соседним дворам. Расчет был прост и коварен: велено было ему школу поджечь — подожжет. Те, что на канале сейчас сигнала — багрового зарева — ждут, увидят? Нельзя не увидеть. При нужде подтвердят: Дуйсенбай сделал все, как было приказано. А что горит не школа сама, а пристройка — поди разгляди с канала! Не такой уж дурак Дуйсенбай, чтоб собственный дом поджигать. Конечно, и пристройка тоже не чужая — своя, да все одно покосилась, угол вон завалился, на будущий год хоть так, хоть иначе перекладывать нужно. Правда, может случиться, соседское хозяйство займется, но это уж не его забота — соседская: пусть умеют добро свое сберегать! Не Дуйсенбаю о том печься. У него и своих хлопот по самое горло.

И правда — много хлопот у Дуйсенбая: все продумать, заранее все подготовить. Вот сейчас: поджег камыши — и в постель, под одеяло скорее, будет спать, пока люди его не разбудят: пожар! пожар! вставайте, бай-ага, дом горит! А он спросонья: что? где? чего горит?.. Самое важное теперь, чтоб вовремя заметили, не то и пристройка сгорит, и дом, и сам хозяин — только пепел от него и останется... Но и здесь, кажется, все предусмотрел Дуйсенбай. Днем Ходжанияза к себе в дом залучил, беседу с батрачкомом затеял, знал — не может статься такого, чтоб тот упустил удобный случай выклянчить чего-нибудь у Дуйсенбая. Не бывало такого. Верным себе остался батрачком и на этот раз: во как седло ему нужно. Старое совсем износилось. Конечно, поморочил его Дуйсенбай сколько положено, кланяться и клясться заставил, а потом — помни мою доброту — пообещал:

— Чего не сделаешь для лучшего друга?! Дам тебе седло. Только, сам понимаешь, днем тащить его через весь аул, чтоб люди видели, негоже. Пойдут разговоры: бай, мол, седло подарил батрачкому, теперь сам его оседлал. А ты приходи ко мне в полночь. Никто не увидит, языками трепать не будут...

Ходжанияз с готовностью согласился.

— Только ни раньше, ни позже — в полночь. Ты понял? — еще раз напомнил Дуйсенбай, когда Ходжанияз уходил.

Так вроде со всех сторон обдумал Дуйсенбай это дело, все подготовил, все до мелочей предусмотрел, а все же, когда, раздув пламя, кинулся в дом, забился в исподнем под одеяло, по спине холодные мурашки забегали. Вдруг что не так? Вдруг заминка какая?..

Заминки не произошло. Ходжанияз, шедший через аул за обещанным даром, увидел багровое зарево еще издали. Со всех ног бросился он туда, где горело, и, ворвавшись в дом Дуйсенбая, дверь которого хозяин, разумеется совершенно случайно, забыл запереть, крикнул истошно:

— Пожар! Дом горит! Эй, проснитесь!

Но Дуйсенбай не проснулся. Тогда, не раздумывая, Ходжанияз сорвал с хозяина одеяло, стал тормошить, орать в ухо:

— Пожар! Дом горит, Дуйсеке!

Теперь уж не проснуться нельзя было. Дуйсенбай с трудом продрал глаза, поглядел на батрачкома непонимающим взглядом, спросил с притворной растерянностью:

— А? Что? Где горит?

— Дом ваш горит! Быстрее!

— Людей разбудил?

— Никого еще не будил. Как увидел, сразу сюда, к вам. Вставайте!

«Вот болван! — мысленно выругался Дуйсенбай. — Из-за такого весь план сорвется». И вслух приказал:

— Людей подымай! Слышишь? Соседей буди! Соседей!

Ходжанияз убежал, и тотчас с улицы донесся его отчаянный крик:

— Горим! Подымайтесь! Эй, люди, пожар!

Дуйсенбай выждал еще какое-то время и, когда убедился, что народу во дворе уже много, выбежал на крыльцо.

— Во-ей! Помогите! О аллах! — взвыл он нечеловеческим голосом.

— Оденьтесь, — потянула его в дом старшая жена. Дуйсенбай упирался, беспорядочно размахивал руками, но в конце концов сдался, позволил жене увести себя в комнату.

Пламя с пристройки успело переброситься уже в соседний двор, подбиралось к дому Дуйсенбая.

Народу с каждой минутой становилось все больше. Женщины ахали, в ужасе заламывали руки, кто-то плакал, кто-то искал в темноте своего ребенка. Из соседней юрты прямо на улицу выволакивали домашний скарб. Испуганно мычали коровы. Сноп искр вздымался в самое небо.

— Чего ж стоите? Тушить нужно! — набросился на толпу Дуйсенбай. — Все сгорим!

Кто-то должен был стать за главного, взять руководство людьми в свои руки, распоряжаться, приказывать, требовать. Само собой получилось, что этим главным оказался спокойный, всегда уравновешенный Сеитджан.

— Воду! Всю воду, что в доме, — сюда! — командовал он. — Пристройку растаскивать! Вы заходите с той стороны. Вы — отсюда..

Вскоре в действиях группы мужчин, обступивших огонь, уже наметился какой-то порядок. В толпе созерцателей по-прежнему царил хаос.

Дуйсенбай занимал позицию серединную. Он метался между теми и другими и без конца повторял:

— Понимаешь, сплю я, сладкий сон такой вижу, и вдруг: «Пожар! Горим!... Так и сгорел бы — не проснулся. Эх, беда!..

В самый разгар ворвалась в толпу Нурзада. Бледная, запыхавшаяся, все оглядывалась по сторонам, кого-то искала. Локтями пробилась вперед, среди тех, кто тушил, увидала отца, бросилась к нему, горячо зашептала:

— Там люди какие-то на канале... Недоброе замышляют... Нужно туда!

Калий посмотрел на нее подозрительным взглядом, произнес сердито, с угрозой:

— Тебе чего там, на канале, среди ночи?

— Потом, потом я все объясню !.. Нужно туда!

— Домой! Без тебя разберемся!

— Отец!

— Домой, я сказал!

Понурив голову, Нурзада вернулась к толпе, которая, будто болото, засосала, втянула ее в себя. Какие-то люди мяли и толкали ее, поворачивали то в ту, то в другую сторону, и со всех сторон она видела испуганные, напряженные лица.

Растерянность ее продолжалась недолго. Вскинув голову, вытянув шею, она крикнула своим ломким девичьим голосом:

— Люди! Там на канале какие-то всадники. Недоброе замышляют. Бегите туда!

Те, кто подальше стоял, за гулом толпы не расслышали, кто поближе — удивленно воззрились:

— Ты чего? Умом тронулась? Тут пожар, а она — бегите!

Напрягши все силы, Нурзада крикнула снова:

— Мэтэсэ-джигит приказал: хватайте что есть — ружья, топоры, вилы — и на канал! Иначе беда!

Упоминание имени Мэтэсэ-джигита, видно, подействовало на толпу. Со всех сторон посыпались вопросы:

— Так он тебе и сказал?.. А сам-то где, отчего на пожар не пришел?.. Много их там, всадников этих?

И чей-то панический крик:

— Люди! Они окружили аул! Всех перережут! О-о!..

— Чего ты тут панику сеешь? — подошел Туребай, вместе с другими растаскивавший горящую пристройку. — Что случилось?

Нурзада рассказала все, что видела сама, что велел ей передать Александр. Да, она знала — этот рассказ будет ей стоить девичьей чести, а может, и жизни. Но так велел Мэтэсэ-джигит...

Туребай пошел к группе мужчин, рвавших огонь на части, поговорил там о чем-то, вернулся к толпе.

— Мужчины, джигиты! Все, кто без дела, — по домам! Хватайте какое оружие есть... Нурзада покажет, где эти всадники... А мы справимся с делом — тоже туда. Действуйте, братья!..

Прокравшись к мостку, Александр снова увидел группу мужчин с какими-то длинными предметами на плечах — ружья не ружья и на палки вроде бы не похожи, — не разглядишь в темноте. Растянувшись гуськом, незнакомцы шли теперь берегом Кегейли, шли осторожно, в полном молчании. Александр крался за ними.

В том месте, где насыпь канала опускалась почти до самой воды, ночные пришельцы остановились, сняли с плеч свои ноши. Теперь Александр разглядел совершенно отчетливо: эти длинные предметы — лопаты и кетмени. Но зачем они понадобились незнакомцам? Что собираются эти люди здесь рыть?

Александр подполз еще ближе, настолько, что, раздвинув камыш, мог разглядеть лица, расслышать разговор неизвестных.

— Может, начнем? — спросил один голос.

— Приказано ждать Джуманияза-палвана.

— Чего он там с этим учителем столько времени возится? Ткнул — и конец...

— Явится.

И действительно, вскоре со стороны Мангита появилась огромного роста мужская фигура. Джуманияз-палван и вправду богатырем оказался.

— Ну? Прикончил своего мудреца? — встретил Джуманияза вопросом кто-то из ждавших.

— Ножиком попугал, так что язык у него в живот провалился... Давайте! — И, схватив лопату, Джуманияз первым всадил ее в сырую рыхлую землю. Вслед за ним взялись за кетмени и лопаты и все остальные.

Быстрая, как молния, и, как молния, острая мысль полоснула Александра по самому сердцу: рушат берег! Если не остановить, не помешать, вода хлынет на аул, все сметет, все уничтожит — людей, постройки, поля... Но как в одиночку им помешать, как остановить это страшное злодейство?.. Эх, неужели не добежала еще Нурзада до аула? Или, может, побоялась сказать — своя честь дороже?..

Опершись на лопату, Джуманияз поглядел в сторону аула, воскликнул ликующе:

— Глядите — горит! Все как задумано! Ну, теперь уж нам никто не помешает. Приналяжем, джигиты! — И он снова погрузил лопату в податливую прибрежную землю.

Стараясь не потревожить камыш, Александр оглянулся и обмер: над аулом полыхало багровое зарево. Пожар! Значит, нечего ждать ему помощи из Мангита — там сейчас своих хлопот по самое горло. А если хлынет еще и вода, тогда уж будет не по горло, а с головой. Сволочи! Что придумали! С двух сторон, в клещах аул удушить.

Александр до боли сжал кулаки, до скрежета сцепил зубы. Бессильная ярость толкала его на какую-то безрассудную дерзость. Но что, что делать? Нужно спугнуть. А как их спугнешь, один, безоружный?..

Зарево над аулом разгоралось все ярче. Чтобы увидеть его, уже не нужно было оглядываться — багровые отсветы мерцали на черном атласе воды, играли с копнами молодых турангилевых листьев, кровавыми пятнами обрызгали лица и руки пришельцев.

Решение пришло неожиданно. Александр отполз, встал на ноги и что было духу помчался к мостку, затем по правому берегу вниз, туда, где, помнилось, незнакомцы привязали коней. Остался там кто-нибудь их стеречь или нет? От этого будет зависеть, как Александру действовать дальше.

Последние несколько сажен он прополз на коленях. Притаился в ложбинке, впился взглядом в кустарник, где были привязаны лошади. Эх ты, черт, выходит, оставили: двое мужчин с обрезами, перекинутыми за спину, тихо переговариваясь, разгуливали по лужайке. Был бы один, знал бы Александр, как поступить. А как с двумя справиться?

Он прокрался к коню, что привязан был с краю, тихо распутал уздечку и махом вскочил в седло. Конь заржал, встал на дыбы, но сбросить всадника не сумел. Тяжелым ударом и пронзительным свистом Александр оглушил жеребца, заставив рвануться галопом.

Первая пуля просвистела у Александра над головой, вторая гулко шлепнулась в ствол турангиля. «Стреляйте! Стреляйте еще! — прыгала у него в голове отчаянно-счастливая мысль. — Ну, стреляйте же сволочи!»

Расчет оправдался: через короткое время со стороны мостка послышался топот множества ног. Врассыпную, побросав кетмени и лопаты, путаясь в полах длинных чапанов, бежали насмерть перепуганные землекопы. Самый быстрый из них уже вскочил на коня и волчком завертелся на месте, не зная, откуда грозит опасность, в какую сторону нужно бежать. Вслед за ним вскочил на коня и другой, затем третий... Последним, тяжело отдуваясь, прибежал великан-предводитель.

— Ну, чего здесь? Откуда стреляли? — прохрипел он и бросился к своему коню. Коня на месте не оказалось.

— Мы стреляли, — дрожащим голосом объяснил один из оставшихся для охраны. — Глядим — жеребец на дыбы, а на нем человек. Как огреет коня! А мы по нему!..

— Попали?

— В такой темноте попадешь... — уже будто оправдывался второй из охраны.

— Дураки! Ослы вонючие! Бабы! — взъярился Джуманияз. — Соображаете, что натворили? Мы там думали, целый аул на них налетел. Какой-то один конокрад... Да из-за вашей стрельбы все дело сорвалось!.. Ну, если сорвется... и коня моего не приведете обратно — головы отрублю! Вот перед богом клянусь — отрублю!

Храбрые воины Джуманияза постепенно приходили в себя, успокаивались, но с коней пока никто не сходил.

— Спешиться! Коней привязать! — грозно приказал великан. — Ты и ты, — указал он на двоих, бывших в охране, — и вы четверо, — это те, кто оказался к Джуманиязу поближе, — пойдете туда и пустите воду. Там работы осталось — пара лопат. А мы здесь будем ждать. Ну!

Нукеры, на которых пал выбор, не проявили особой ретивости. Один даже попробовал было воспротивиться наказу палвана:

— Конокрад, говоришь... А может, их там целая сотня...

— Трус! — замахнулся камчой Джуманияз. — Шкуру спущу!

Пришлось подчиниться. Нехотя, едва волоча тяжелые ноги, с видом обреченных на вечные муки, двинулись шестеро нукеров по направлению к мостику. Шедший последним остановился.

— Вы бы не здесь — на мостке поджидали. А то конокрады эти мост перехватят — капкан, куда нам деваться?

— Ладно, идите, будем поджидать на мостке, — согласился Джуманияз-великан.

...Александр, привязавший неподалеку коня и снова подкравшийся к всадникам, очень отчетливо расслышал весь разговор. Значит, решили вернуться, довести до конца! И теперь уже, кажется, их не остановишь.

Спустившись за стеной камыша к самой воде, он видел, как по берегу, с той стороны, низко пригнувшись к земле, шли шестеро нукеров. Потом их тени слились с черной стеной кустарника, и уже только глухие удары кетменей говорили Александру, что там творится. В беспомощном отчаянии он поглядел на аул — туда, где в розовых клубах дыма горело ночное небо, подумал с тоской: не придут... Разувшись, сбросив одежду, он кинулся в ледяную воду канала, поплыл к противоположному берегу. Зачем? Что он сумеет там сделать? Над этим Александр сейчас не думал. Каждый удар кетменя молотом бил его по ушам, по голове, по самому сердцу, и мысли его были заняты только одним: еще несколько взмахов лопаты, еще пять — десять минут, и эта темная, мертвяще холодная масса неудержимой лавиной хлынет вниз, на аул...

Сильное течение канала снесло Александра метров на сто ниже того места, где копошились нукеры. Мокрый, дрожащий всем телом, он вышел на берег и, сам понимая бессмысленность того, что вершит, воздел голые руки, с диким ревом пошел на врага. И странное дело — басмачи побежали. Александр хотел закричать еще громче, страшней, но в эту минуту споткнулся, упал, задохнулся. Он молчал, а крик продолжался, крик нарастал. Это был уже гул, и Александру почудилось, будто идет этот гул из-под земли. Он поднялся, взбежал на пригорок и замер, не зная, радоваться ему или горевать: со стороны аула неслась гудящая толпа, — вот отчего бежали нукеры! — а рядом с Александром, почти у самых ног его, ревела, пенилась вода...

Первым примчался Калий. Желая определить глубину прорана, он с ходу ткнул вилами в воду и через мгновение уже купался в канале. Пришлось Александру снова нырять в ледяную купель.

К счастью, проран оказался не очень глубоким — не успели бандиты как следует над ним поработать. Но теперь с каждой минутой вода сама расширяла и углубляла проток. Нужно было срочно перекрыть ей путь в долину, потому что через час или два сделать это будет уже невозможно.

— Вилы, лопаты, посохи — все сюда! — командовал Орынбай. — Разбирайте мосток!.. Женщины! Бегите в аул — серпы, косы, мешки! Побольше, побольше!..

И закипела работа. Доски и бревна из разобранного мостка, вилы и посохи вбивались в проран, в воду летели связки тут же накошенной травы, охапки камышовых стеблей. Кто-то первым придумал, связав рукавами халат, как мешок, набить его землей и камнями. Пошли в ход халаты. А вскоре вернулись и те, кто бегал в аул.

Мужчины по очереди ныряли в воду и, опустившись на дно, придерживали шест. Несколькими богатырскими ударами Орынбай загонял его глубже.

Перед рассветом, когда самое страшное уже было позади, подошли на канал и те, кто тушил в ауле пожар. Силы прибавилось.

К утру вода была остановлена. Мужчины насыпали еще свежую землю — подымали для безопасности берег, а женщины, утомленные, с запавшими за ночь глазами, с побледневшими лицами, расходились уже по домам.

Невесть откуда появился пропадавший где-то Ходжанияз.

— Братцы! Вся мастерская наша, что кровью и потом, — в мелкие дребезги!.. — сообщил он, чуть не плача. — Плуги, бороны, сеялки — все пропало...

Александр сорвался с места, бросился вниз, на дорогу. Орынбай окликнул его:

— Постой, Мэтэсэ, вместе пойдем. Теперь уж куда торопиться?

Мужчины двинулись к дальней околице. Шли тяжело, молчаливо. И только Ходжанияз пестрокрылой бабочкой порхал перед ними, успокаивал, утешал, и утешения эти многим казались издевкой.

...Батрачком не солгал: стены да крыша — все, что осталось от мастерской...

В полдень аул еще спал. Или притаился после ненастья — зализывал раны. Надрывно мычали застоявшиеся во дворах коровы — пастух не погнал сегодня стадо на выгон. В чайхане, где всегда многолюдно, дремлет на супе мальчишка-разносчик, некого потчевать чаем, никто не пришел. На улицах пусто.

Откинув полог, Турумбет вышел из юрты, нахлобучил на брови папаху, туго затянул поясной платок. Привычный путь вел его к школе.

Он прошел через двор никем не замеченный, заглянул в обгорелую дверь. Потолок обвалился, от скамеек, на которых сидели детишки, осталось несколько черных, обуглившихся палок. На земляном полу в грязных растекшихся лужах валялись обрывки бумаги.

Он зашел, на корточках уселся у стенки, о чем-то задумался. О школе, которой больше не было? О детях, озорных пацанах и девчонках, которым, бывало, так и съездил бы по уху? Об учителе?..

Когда Турумбет вышел во двор, Дуйсенбай был уже там. Положив на козлы бревно, он пилил его двуручной пилой. Пила изгибалась, виляла, застревала в бревне.

Турумбет отвернулся, склонив голову, обошел Дуйсенбая, не взглянув на него. Дуйсенбай не окликнул. В воротах Турумбет будто за что зацепился — стал, повернулся, затем подошел к Дуйсенбаю, схватился за другую ручку пилы.

27

Много лет прошло уже, как впервые въехала Джумагуль в этот аул. И многое переменилось с тех пор — и в жизни Мангита, и в самой Джумагуль. Невестой, несмышленой девчонкой стояла она на том берегу канала и старалась прозреть, какую судьбу уготовил ей бог, потому что один только бог властен одарить тебя счастьем или повергнуть в беду. Какая наивность! Потом, уже в школе, где Джумагуль занималась, ей внушали другое: нет ни бога, ни черта — каждый сам полновластный хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья или могильщик надежд, каждый сам себе бог!.. Приятный самообман... Айтбай-большевой, который открыл ей глаза, — вот кто вершил судьбу Джумагуль, кто ее бог! И Туребай с Багдагуль, которые подобрали ее, не дали погибнуть, — они тоже. И тот оратор на площади, и Нурутдин. Маджитов, и Марфа Семеновна — ее добрые боги... Но были и злые, они тоже, по-своему, поворачивали судьбу Джумагуль...

Белый в яблоках жеребец шел ровным, широким шагом. Джумагуль плавно покачивалась в седле. Рядом на вороном длинноногом коне ехал Ембергенов. По тому, как поглядывал Оракбай на нее, по его смущенному виду Джумагуль давно догадалась, о чем хочет джигит завести разговор. Но только подступал Оракбай к деликатной материи, как Джумагуль деловым, серьезным вопросом или совсем несерьезной шуткой тотчас сбивала его. В конце концов Ембергенов насупился, примолк, похоже, обиделся даже. А Джумагуль разглядывала такую знакомую ей дорогу, и мысли, будто перистые облака перед глазами на горизонте, медленно плыли у нее в голове...

Наверное, и она, Джумагуль, не ведая, сама не предполагая того, тоже на чью-то судьбу повлияла, была чьим-то богом — злым или добрым. Как же иначе: нити моей судьбы в твоих руках, человек — возлюбленный, товарищ, прохожий, а в моих — твоя судьба, твои радости и печали. Помни об этом. И я всегда буду помнить... Вот идут они, люди, по пыльному чимбайскому тракту — кто навстречу, а кто в ту же сторону... нет, не люди — боги, боги идут по земле...

С возвышенности, куда дорога подняла Джумагуль и ее молчаливого спутника, открылся вид на аул — глинобитные крыши, конусы юрт, утонувшие в зеленых купах деревьев, а вон большой дом, на околице тоже какое-то новое здание — этого раньше не было. Ну, довольно, хватит дорожных мечтаний! Нужно за дело! Сейчас будет улица с валуном посредине — и что его сюда занесло? — потом поворот, третий слева — дом Туребая. Стой, жеребчик, — приехали!

Джумагуль остановилась у аксакала — Багдагуль никуда не захотела ее отпускать. Ембергенов — в болышом тозовском доме.

Первый день ушел на расспросы — что да как происходило в ту ночь? Каждый, разумеется, в общий рассказ привносил что-то свое. Калию, например, померещилось, будто дом Дуйсенбая был поражен огнем сверху, с небес, где на атласных подушках восседает аллах. Сеитджан утверждал, что за час до пожара видел мужчину огромного роста, выскользнувшего из юрты Турумбета. Больше всех рассказал Александр — про всадников, возникших из ночи, про подслушанный им разговор.

— Вы уверены, что этот человек, Джуманияз-палван, ходил к Турумбету, а не к другому кому-нибудь? — спрашивал Ембергенов.

— Так я понял из их разговора.

— А он наутро вам ничего не сказал?

— Нет. Но судя по виду... Вид — будто змею проглотил: и противно, и страшно.

— Ладно, понаблюдаем за вашим учителем, какой он там наукой по ночам занимается. А что насчет пожара сказали?

— Пожар не случайный — ждали они его, наперед знали, что будет, — говорил Александр.

— Думаете, кто-то из их людей? Может, тот же Дуйсенбай? — предположил Ембергенов, но сам же и отверг свою догадку: — Нет. Вряд ли стали б они палить дом бая. Кто-то другой. А кто?.. Турумбет?.. Почему?..

Приходил Орынбай, привели пьяного Ходжанияза. Он бормотал что-то невнятное насчет плугов и сеялок, клялся именем бога, что уважает ОГПУ и, как брата родного, любит Ембергенова. Пришлось отпустить — пусть проспится.

Не хватало еще одного свидетеля — Нурзады. Она не пришла и тогда, когда послали за ней нарочного. Нарочный, шустрый мальчишка лет четырнадцати, вернувшись в дом аксакала, захлебываясь от волнения, рассказывал:

— Я, дяинька, туда, значит, в дверь, а тетя Айзада обратным ходом меня выпихает. Я говорю, дяиньки там дочку вашу кличут, потолковать с ней хотят. А она: «Нет ее дома, сам толкуй с дяиньками, если желают!» А я говорю, со мной не желают — им Нурзада ваша нужна, а она...

— Постой, постой! — попробовал было Туребай остановить расходившегося парнишку, но не тут-то было.

— Не, я все доскажу. Я мигом, дяинька. Ладно?.. А тут из комнаты как закричит кто-то, как закричит! Думал, режут. Я — туда, а тетенька Айзада меня обратно; прямо по носу смазала. И дверь — раз, на запор. Вот.

Все, кто был в комнате и знал нрав Калия, весело рассмеялись. Только Александр, выслушав этот рассказ, заметно переменился в лице: с той ночи он ни разу больше не встретил Нурзаду. Он и сказал:

— Чем смеяться, лучше пойти туда. Может, какое несчастье... — И настоял: Джумагуль, Туребай и увязавшийся за ними парнишка-нарочный пошли к Калию.

Потом много лет подряд эта история во всех правдивых и присочиненных подробностях передавалась от одного к другому, и не было в ауле с тех пор такого — большого или малого — тоя, на котором какой-нибудь удалой острослов не поведал бы ее в лицах и позах. А дело было такое.

Утром Калий встал раздраженный и злой.

— Дочь твоя позором хочет покрыть мою голову! — набросился он на жену. Привычная к ворчливости мужа, Айзада на всякий случай ответила:

— Будет хоть что-то на голове. — Лысая голова Калия уже давно была тем точилом, на котором правили свои языки все острословы Мангита.

Дерзкая шутка жены окончательно вывела Калия из равновесия. Он сжал кулачки и бодливым козленком бросился на пышную Айзаду.

— Беспутная на свидание к джигиту бегает, стыд потеряла, в мамашу пошла, чтоб вас... Людям в глаза теперь не посмотришь! — волчком носился Калий вокруг жены.

Айзада, месившая тесто, выпрямилась, спокойно оглядела себя, отмахнулась:

— Фу ты, слепень проклятый, привязался — житья не дает!

Калий взбесился. Схватив кочергу, он пошел на решительный штурм твердыни.

— Постой! — попыталась унять его Айзада. — Так и без жены недолго остаться — кочергой не заменишь.

Но Калий продолжал наскакивать на нее воинственным петушком. Айзада развела в стороны руки, обхватила тщедушного Калия, стиснула в объятиях, да так, что дух у него сперло. Затем, не торопясь, добросовестно, как все, что она делала, связала мужу руки, ноги и бережно водрузила его на сложенные горой одеяла.

Как запеленатый младенец, барахтался и уж совсем не как младенец сквернословил Калий. В этот момент как раз и явился мальчишка-нарочный, которого посылали за Нурзадой. Выпроводив его без задержки, Айзада вернулась к орущему мужу, успокоила:

— Будешь ругаться — заткну рот.

Что оставалось делать несчастному Калию?

Айзада продолжала неторопливо месить тесто. Калий молчал.

Сколько времени продолжалась эта немая жестокая схватка, доподлинно никому не известно. Известно лишь, что не выдержал Калий. Повозившись на своей пуховой галере, покряхтев, покашляв для виду, он попросил обиженным, жалобным голосом:

— Развяжи...

— Прощения попросишь — развяжу, — ответила Айзада, эта бессердечная женщина.

— Развяжи — сходить нужно.

Довод серьезный, как показалось жене, заслуживающий внимания. Вытерев руки, она направилась к мужу, но в это время раздался стук в дверь. Туребай и Джумагуль вошли в комнату. Айзада успела набросить на мужа лежавший рядом халат, предупредила вопросы:

— Захворал, на ногах не стоит. Что делать, не знаю.

И все бы, наверное, кончилось благополучно, если б не вздумалось Калию в этот момент повернуться. Будто со снежной горки, он скатился к ногам оторопелых гостей.

Мальчишка-нарочный, подглядывавший в дверную щелку, завопил от восторга.

— О-о-отец! — всплеснула руками Айзада. И только Калий не растерялся.

— Ну, в следующий раз гляди у меня — не пожалею! Давай развяжи! — Несколько необычное положение Калия требовало разъяснений, и пока Айзада освобождала от пут руки и ноги, он разъяснял весьма бойко: — Вывела меня совсем из терпения, просто удержу нет рукам, так сами и тянутся бабу эту поколотить. А новый закон, слыхал, не велит — не тронь, говорит, женщину, она мать! Ну я и наказал ей: свяжи, мол, мне руки, а то за себя не ручаюсь, могу и убить ненароком!..

— Вот все, как и сказал, все, как было, — с готовностью подтвердила Айзада.

— А ноги зачем? — не выдержала, прыснула Джумагуль.

— А это чтоб от жены к другой не убежать с досады, — без тени смущения отвечал Калий.

— Хотел еще и глаза себе завязать, чтоб и не видеть меня, да спохватился поздно: руки связаны. А Нурзады дома нет, — добавила Айзада, — как утром ушла, до сих пор нет, и где ходит, одному богу ведомо.

Туребай попросил:

— Вернется, пусть ко мне зайдет ненадолго. Есть разговор.

— Это с каких же таких пор аксакалу с девушками заводить разговоры дозволено? Слава аллаху, не сирота — отец для разговору имеется, — вступился за честь своей дочери Калий, но Айзада решила по-своему:

— Не беспокойтесь: как появится, сама приведу.

Нурзада не пришла к аксакалу. До самых сумерек не возвращалась она и домой. Со сбившейся на темя косынкой бегала Айзада по соседям, спрашивала, не видел ли кто ее дочь. Никто не видал. Калий, словно лев, загнанный в клетку, мерил комнату широкими шагами. При каждом появлении жены он бросал на нее вопросительный взгляд и, услышав: «Нигде нет. Будто сквозь землю...», — откликался одной и той же ядовитой фразой: «Яблоко от яблони...»

Уже трижды посылал Александр мальчишку-нарочного проведать, не вернулась ли Нурзада, и трижды мальчишка возвращался ни с чем — не вернулась. Весь в холодной испарине, с побледневшим лицом Александр обегал аул, побывал за околицей, исходил на несколько верст вверх и вниз по течению берег канала. Нурзады нигде не было.

Нашел он ее уже затемно. Она сидела на ящике в углу разрушенной мастерской, поникшая, съежившаяся, и подбородок ее страдальчески вздрагивал.

— Девочка, ты моя, хорошая моя, с ног сбился, — искал тебя: Чего ж от меня-то прячешься? — присел перед ней на корточки Александр, взял ее за руку.

— Они все... про меня... такое... — по-детски обиженно скривила рот Нурзада, и крупная слеза покатилась у нее по щеке. — Что мне делать?..

— А что про тебя? Зла ты им никакого не сделала, коней не крала: А будут кумушки по-за углами небылицы плести, так ты плюнь! Плюнь, и все!

Нурзада разрыдалась.

— Если б ты понимал... Хоть в воду бросайся, хоть...

— Ну, знаешь, ты эти глупости брось! — поднялся, строго, даже резко, оборвал Нурзаду Александр. — Я к тебе... Говорил ведь: люблю я тебя! Если и ты, тогда... Любишь?

— Ой, нельзя мне такие слова! Это только бесстыжие такие слова говорят!

— Ну, как мне с тобой? А про то, что жениться на тебе, как о счастье, мечтаю, про это можно сказать?

— Нет, нельзя, — сквозь горючие слезы слабо улыбнулась Нурзада.

— Ладно, сватов пришлю, калым, как положено... Так?

— Так можно. Только отец все равно за тебя не отдаст — бог у тебя другой...

— Ну, за богом дело не станет: перекрещусь в мусульманскую веру — и вся недолга.

— Тебе бы только шутить, а я... Эх, кто бы мне добрый совет дал... — вздохнула девушка.

— К Джумагуль иди. Знаешь ее? Только сегодня приехала, у аксакала жить будет. Она тебя спрашивала, потолковать о чем-то хотела. Пойдешь?

Не сразу согласилась Нурзада идти к Джумагуль — и не помнит та ее вовсе, и с чего это вдруг перед чужим человеком душу свою раскрывать будет? Но Александр убедил.

Ни тогда, ни потом не узнал Александр, о чем говорили на следующий день Джумагуль и Нурзада. Видел только, что после этой беседы вышла девушка из туребаевой кибитки с успокоенным, просветлевшим лицом. Он не решился на людях к ней подойти — таков уж обычай, но позже, оказавшись один на один с Джумагуль, спросил осторожно:

— С девушкой этой, дочерью Калия, надумали что?

— Надумали. Уедет отсюда.

У Александра вытянулось лицо, немой вопрос застыл в глазах.

— Учиться поедет.

— А я? — с беспокойством спросил Мэтэсэ-джигит.

— Будете ждать!.. Или за ней поедете — как порешите.

— Да-а. Насоветовали, — задумался Александр.

Заходила Нурзада и к Ембергенову, который расспрашивал ее о событиях на канале. Но что могла прибавить она к словам Александра — одними глазами смотрели.

Вечером в кибитке Туребая собралось много народу. Пили чай, вспоминали былое, расспрашивали гостей из Чимбая, правда ли, что был такой случай, когда сам Ленин посылал рыбакам Арала мактуб, в котором просил их выловить побольше рыбы для голодных рабочих и дехкан, и как понять такую молву, будто скоро в каждой юрте и кибитке будет сиять свое солнце, и верно ли, что приближается век, когда каждый, чего душа пожелает, то и получит?

К Джумагуль подошла Бибиайым, шепнула:

— Улман тебя спрашивает. Выйдешь?

— Улман?

— Жена Ходжанияза, не помнишь?

Всего несколько раз доводилось Джумагуль встречаться с Улман, и все, что помнит она, — выражение испуга и покорности на землистом лице, и еще — багровый рубец под глазом. Улман сторонилась людей, всегда была замкнутой, молчаливой, а тут вдруг сама...

Джумагуль вышла во двор. Если б не сказала Бибиайым, кто эта женщина, ни за что б не признала — за несколько лет из молодки во что превратилась! Морщины, рот ввалился, будто у дряхлой старухи, подбородок куриной гузкой торчал. Только багровый рубец, что под глазом, и остался от прежней Улман.

— Здравствуй!

Улман опустила на землю дочку, которую держала на руках, коснулась плеча Джумагуль.

— Здравствуй, сестра.

— Пойдем в дом.

— Людей много, а мне бы...

— Ладно... Тоже твоя? — указала Джумагуль на присевшую поодаль девочку.

— Наша.

Джумагуль увела Улман и детей в низкую комнатку, прилепившуюся к кибитке Туребая, — сколько дней и ночей вместе с Санем и Айкыз провела она под этой крышей!

— Слыхала, большим человеком стала — главной заступницей женщин. Вот и пришла к тебе в ноги кланяться: защити меня ради аллаха!

— От кого защитить?

— Да простит меня бог, от того, кто сам должен бы меня защитить, — от мужа.

Много слышала Джумагуль о женских страданиях, многое на себе испытала, но то, что поведала ей Улман, превосходило все.

В тот вечер в доме у них собралось много мужчин — такое случалось не редко. Ели, пили, затем, как обычно, пошли в ход карты. Улман уже знала: если муж напевает, значит, ему везет, значит, ночью, когда гости уйдут, он ее растолкает и скажет, что трефовый король кроет трефовую даму. Если ж раздавалось покашливание, значит, карта не шла, муж проигрывал, и, тогда, значит, Улман не досчитается утром еще одного зуба.

На этот раз муж покашливал.

Улман уложила детей, плотно прикрыла дверь — зачем детям знать, отчего выпадают у матери зубы...

Ходжанияз разбудил ее уже где-то под утро. Не удивилась — привычно. С тягучей, унылой тоской открыла глаза и — ахнула: рядом с мужем стоял один из гостей, безусый, конопатый старик.

— Эй, Улман! Да проснись ты, корова! — пнул ее Ходжанияз носком сапога. — Будешь теперь женой этого...

Улман таращила глаза, не соображая, о чем это толкует ей муж. Растолковал:

— Проклятье! Ну, хоть ты тресни — не везет! Думал, ты меня выручишь, поставил на карту — опять перебор!.. Так ты уж давай, собирайся, с ним пойдешь.

— Куда собираться? Куда я пойду?

— Куда поведет, туда и пойдешь, — на то он и муж.

— Оставьте меня! Уйдите! Я никуда не пойду! — истерично закричала Улман и потянула на себя одеяло. — Лучше убейте!

— Не могу. Игра — сама должна понимать! — дело чести: продул — отдавай! Как же иначе?!

Улман сорвалась с постели и в чем была метнулась в комнату, где спали дети, усилием отчаяния и страха сдвинула к двери тяжелый сундук, разбудила детей.

— Да пойми ты, дура, кому ты нужна? — продолжал из-за двери увещевать Ходжанияз. — Пробудешь у него два-три дня, он с тобой разведется, вернешься домой. Ну!

— Уйдите! Буду кричать! Весь аул разбужу! Все людям открою!

— Я тебе открою! — пригрозил Ходжанияз, но рваться в двери больше не стал — видно, конопатый старик утащил его обратно к картежному столику.

Улман собралась, одела детей и, выждав подходящий момент, бежала из дому.

...Молча, внимательно выслушала Джумагуль исповедь жены батрачкома. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Спросила глухим ровным голосом:

— Чего же ты хочешь?

— Спасите!..

— Спасение одно — иди к людям!

Улман всполошилась:

— Не могу, сестра, не могу! Узнают — что с ним сделают! А дети — сироты на всю жизнь?..

— Лучше уж сиротами, чем с таким вот отцом! А другого спасения нет — к людям!

— Я подумаю... Подумаю я... — нерешительно откликнулась жена батрачкома.

— Надумаешь — приходи на собрание...

Собрание состоялось на следующий день. Вечером в дневнике Джумагуль появилась новая запись.

«Началось с разговора о событиях «пожарной» ночи. Сошлись на одном: восстановить в короткие сроки разрушенную мастерскую, отремонтировать комнаты, где находилась школа, возобновить занятия, обязать всех родителей, у которых есть дети младшего возраста, отправить их в школу, часть юношей и девушек поедет заниматься в Турткуль. В их числе Нурзада — дочь Калия. По примеру Чимбая договорились организовать у себя детские ясли и сад. А чтобы ночи такой никогда больше не повторилось, решили создать отряд самообороны.

Скандал разыгрался уже под конец. Один из батраков, работающих на Дуйсенбая, потребовал, чтоб батрачком отчитался перед собранием — на каких условиях договора заключает, чьи интересы блюдет, когда устанавливает такую низкую оплату рабочего дня, — батраков или бая? Батрака поддержали. Пришлось Ходжаниязу держать ответ перед людьми. Юлил, изворачивался, вконец изолгался. И тут — боже ты мой, как я обрадовалась! — откуда-то сзади, из темного угла голос Улман. Если бы не люди, убил бы ее там Ходжанияз, как зверь разодрал! А Улман — молодец! Конечно, я понимаю и ее волнение и слезы ее. Но ничего — теперь ей будет легче, она еще найдет себя.

Сначала она заговорила о своих семейных делах, а он ей — «Лжешь!», «С ума сошла!», «Не верьте ей, люди!». Одним словом, сам заставил ее все до конца рассказать. «А то, что зерно вы с баем, как воры, ночью таскали — тоже вранье? !», «А юрту новую бай вам поставил просто за так?!», «А на какие деньги каждую ночь в карты играете? Не на те, которые дали вам, чтоб плуги, бороны, сеялки из мастерской в ту ночь вывезли да где-то припрятали? Сама слышала, как договаривались!» Такая тишина в чайхане наступила — писк комара слышно. А потом крик, свист, топот. Ходжанияз, конечно, от всего отпирается: не брал, не видел, не знаю. Ну, тут уж пускай Оракбай отношения с ним выясняет. Из батрачкомов, понятное дело, Ходжанияза долой. Кто новым будет? И тут с замиранием сердца я предложила: Бибиайым!.. Вот так и появилась в нашем округе первая женщина-батрачком.

Послезавтра еду на Еркиндарью, в аул Кутымбая. Ембергенов на несколько дней задерживается в Мангите — говорит, нужно с Ходжаниязом кое-что выяснить, с Дуйсенбаем. По-моему, и Турумбет у него на примете. Неужели до того докатился?.. Потом Оракбай тоже едет на Еркиндарью. Там и встретимся».

В обычный час с тыквой-горлянкой на плече Багдагуль шла на канал. За последней юртой аула, где дорога спускалась в пойменный луг, ее ждал Турумбет. Багдагуль заслонилась горлянкой, сделала вид, будто не замечает его, хотела пройти. Не удалось.

— Послушай! О чем просить хотел... — произнес он тягучим бесцветным голосом, не отрывая взгляда от груши-кисета с кожаной кисточкой, которую мусолил в руках.

— Кого другого проси! — злобно кинула Багдагуль на ходу.

Турумбет потянулся следом.

— Обиду таишь? Брось! То дело прошлое, забытое.

— Теперь поумнел?

— Да вроде... Прикажи — прощения буду просить.

Багдагуль не замедлила шага, не взглянула на Турумбета, а он не унимался:

— Так, слышишь, сделай добро! Век не забуду!

— Ну чего? — сжалилась над ним жена аксакала.

— Потолковала б ты с Джумагуль — пусть бы вернулась... Скажешь, что было, то было — все, мол, простил. А?

— Сам иди. Сам все и скажешь. Радость-то у нее будет какая!

— Да неловко — мужчина...

Все уговоры были напрасны — Багдагуль наотрез отказалась от роли посредницы в его семейных делах.

— Хочешь — сам с ней толкуй. Да поторапливайся — поутру в дорогу собирается.

Турумбет повернулся обратно, дошел до ворот туребаевой сакли. Ходил по улице взад и вперед, пока не явилась с полной горлянкой жена аксакала. Она и ввела его в дом.

Джумагуль что-то писала. Увидев Турумбета, вскинула голову, тесно стянула узлом на груди шерстяной платок, закусила губу.

— Здравствуй, жена!

Джумагуль промолчала. Откашлявшись, Турумбет продолжал:

— Тут дело такое: невесту для меня подыскали. Так не знаю — жениться мне или как?.. По старому обычаю могу, конечно, без тебя дать ответ — четыре жены имею право держать. Только чего же — я теперь человек грамотный, в Турткуле учился, сам понимаю. Потому и пришел твое слово спросить. Вернешься — не буду жениться...

— Женись!

Турумбет хотел что-то сказать, поперхнулся, а когда заговорил снова, в голосе его дрожала просительная нотка.

— Думаешь, что — каким был Турумбет, таким и остался... А я, может, весь как тот хауз: яма старая, а вода в ней вся свежая... По-новому б жили...

— Прошлого не вычеркнуть...

— Ради дочки! Чтоб сиротой не росла, — горячо уговаривал Турумбет. А Джумагуль отвернулась к окну и задумчиво, с тихой грустью глядела на тополь, на стаю ласточек, облепивших его зеленые ветви, на одинокое облачко, вызолоченное раскаленным закатным солнцем.

— Говоришь, ради дочки, чтоб сиротой не была... — горестно усмехнулась Джумагуль. — Что же ты не думал об этом в ту ночь, когда гнал нас из дома?.. Или потом вспоминал?

— Эх, рассказал бы тебе, какими путами был стреножен, — многое б поняла... Ладно, может, другим разом и откроюсь... — Турумбет помолчал, затем вытащил из кармана цветастую косынку, протянул Джумагуль. — На, возьми!

— Это зачем?

— Как от мужа.

Джумагуль отпрянула, сказала решительно:

— Нет!

Глаза Турумбета медленно наливались гневом, на скулах задвигались желваки.

— А я, знаешь, развода тебе не давал! Могу и потребовать! — процедил он сквозь зубы и крепко стиснул плечо Джумагуль.

— Отпусти! — сдержанно, ровным, спокойным голосом произнесла Джумагуль, и было что-то такое в этом спокойствии, в ее уверенной сдержанности, что рука Турумбета разжалась. Буйная ярость, закипевшая в нем, сменилась безнадежным отчаянием. Он крикнул с надрывом:

— Ведьма! Сгубила ты мою жизнь! Пожалеешь еще, пожалеешь!..

28

В былые времена, отправляя Турумбета кинжалом и пулей вершить на земле волю аллаха, Дуйсенбай считал нужным насулить ему богатства, славу, власть и любовные услады в этой жизни и вечное блаженство — в той. Времена переменились: посулы иссякли, зато угрозы сыплются градом.

— А если, душа моя, замыслил ты недоброе — побойся аллаха! Он и на ровной дороге пропасть под твоими ногами разверзнет, и в собственном доме твоем громом поразит тебя, и в чашу, которую примешь из рук родной матери, змею неприметно подсунет. Ну, конечно, не змею целиком, а... сам понимаешь... Да ты меня слышишь?

Турумбет согласно кивнул, хотя, спроси его Дуйсенбай, о чем сейчас толковал, — не ответит. Рядом сидят, с той стороны дастархана — один, с этой — другой, а будто час пути разделяет: едва-едва доносится до ушей Турумбета глухая напевная речь. Помнится, в детстве еще, когда отец учил его плавать, бывало, нырнет Турумбет, из-под воды на берег посмотрит. Отец в двух шагах от него, и по тому, как кривится рот, Турумбет понимает — что-то кричит, а до него, Турумбета, только слабый отголосок доходит. Так и здесь: видит Турумбет, как кривится рот Дуйсенбая, а что говорит — не разобрать. Все плывет, колышется перед ним. С чего бы это? Не пил, не курил...

Дуйсенбай дернул Турумбета за пояс:

— Запомнил? В четверг, как смеркаться начнет, к горе Кусхана поедешь. У подножия — пещера. Знаешь, наверно. Там сбор... Славное дело замыслено, на Чимбай походом пойдете. А вести вас сам ишан Касым будет! Понял?

Потом Дуйсенбай говорил что-то еще, но Турумбет будто снова ушел под воду. Опомнился он только тогда, когда увидел протянутое Дуйсенбаем кольцо с крупной печаткой.

— Это тебе.

Турумбет взял кольцо, долго разглядывал сложные переплетения вензеля на печатке. Где начало, где конец — не разберешь. Падучей звездой мелькнула досадливая мысль: ну, в точности моя жизнь... А кольцо настоящее... Только на что оно Турумбету? И подарить даже некому...

— Нравится? — расслышал он над собой вопрос Дуйсенбая.

— Ценная вещь.

— Хе-хе! — рассмеялся хозяин. — Такая вещица легкую жизнь дарует... и смерть тоже — легкую... Ты вот здесь поддень ноготком, сбоку, сбоку... Видишь?

Под печаткой таился яд!

Турумбет от испуга чуть не выронил перстень.

— На что это мне?

— Не тебе, душа моя, не тебе. Не волнуйся. Порошочек этот — неприметно так, потихонечку — в кисайку постояльца своего высыплешь. Вместе ж обедаете? А потом — на коня и в пещеру к ишану Касыму. Он тебя выбрал, чтоб свершить над гяуром суд всевышнего, он и воздаст тебе по заслугам, по-хански воздаст. Не сомневайся! — Дуйсенбай успокаивающе похлопал его по плечу, вышел из комнаты.

Мутная, вязкая жижа застлала Турумбету глаза, заложила уши, холодящей струйкой просочилась в грудь. Убить Александра... А за что он будет его убивать, что дурного тот ему сделал? Нет! Уж лучше...

Турумбет не успел дотянуться до кисайки хозяина: слишком короткий был разговор у Дуйсенбая с женой. Но, вернувшись, взглянув в глаза Турумбету, Дуйсенбай все же заподозрил что-то неладное, заволновался!

— Ну, так запомнил, как ее открывать? В точности все запомнил? Открой — посмотрю.

— Запомнил, — угрюмо откликнулся Турумбет.

— Открой!

И только удостоверившись, что содержимое печатки на месте, Дуйсенбай успокоился, блаженно откинулся на подушки.

До четверга оставалось два дня. Два дня — это, значит, Турумбету трижды, нет, четыре раза садиться с Александром за дастархан. А каждый раз — пытка. Потому что, только приблизится он к дастархану, — печатка, что спрятана в поясном платке, раскаляется, как тот уголь в очаге, и жжет нестерпимо. Ни о чем другом Турумбет уже и думать не может. А Александр, будто назло, такими дружескими глазами глядит на него, с такой участливостью допытывается, отчего Турумбет все хмурится, ходит как в воду опущенный, — ну прямо сквозь землю бы провалиться! Сегодня за утренним чаем сказал Турумбету:

— Вижу, тяжесть какая-то у тебя на душе, что-то мучает. А ты бы открылся — полегчает. Это — сколько раз на себе проверял! — как нарыв: вскроешь — пройдет.

Турумбет отмолчался.

Но самая страшная минута была у него, когда за обедом появился вдруг Туребай. Из-за двери позвал Александра:

— Эй, Мэтэсэ, выйди — слово сказать нужно.

О чем они там говорили, Турумбет не знает — не до того ему было! На дастархане, протяни только руку, стояла каса с шурпой Александра. Сейчас он поговорит с Туребаем, вернется за дастархан и будет есть дальше. Турумбета забила малярийная дрожь. По спине побежали мурашки. Лоб покрылся холодной испариной. Эх, джигит, что ж ты так долго с аксакалом стоишь?! Проклятье!..

Александр вернулся, сел на прежнее место, с аппетитом набросился на шурпу. Он-то ест, а вот Турумбет глядеть на шурпу больше не в силах — от одного ее вида тошнота подымается к горлу. Встал, направился к выходу.

— Ты чего же обед бросил? — удивился, посмотрел ему вслед Александр.

— Захворал. Выйду на воздух.

Бормоча под нос проклятья и ругательства — самые страшные, какие только он знал, — Турумбет спустился в овраг, долго искал подходящее место, затем, убедившись, что никого поблизости нет, стал кинжалом копать землю. Когда яма была вырыта, он достал из поясного платка золотую печатку, с чувством страха и гадливости, словно то была живая гадюка, опустил ее в землю и закопал. Чтоб при случае найти это место, в трех шагах справа и слева положил по два голыша и, вытерев руки о полы халата, устало вздохнул.

— Ну, полегчало? — спросил Александр, когда час спустя Турумбет вернулся домой.

— На том свете полегчает, — буркнул Турумбет, всем видом своим показывая Александру, что к задушевному разговору расположения не имеет. В чем стоял, повалился на курпачу, сгибом локтя прикрыл глаза. Александр больше не досаждал.

Так, почти не вставая, пролежал Турумбет на курпаче всю ночь, весь следующий день. Кряхтя, шамкая беззубым ртом, Гульбике уговаривала его поесть, ну, чай хоть глотнуть, — выругал. Приходил человек к Ембергенову звать — отмолчался. Не ответил и на расспросы Мэтэсэ-джигита. Уже к вечеру дотянулся до ученических тетрадок, взял карандаш и лежа начал что-то писать..Потом грубыми нитками сшил сложенный вчетверо листок, а когда пришел Александр, сказал:

— Хвораю я, встать не могу. Так, может, передашь Ембергенову — пусть бы жене отвез... бывшей.

— Передам. К нему и собрался. Может, еще чего передать?

— Больше нечего.

Поздним вечером, когда и мать, и Александр уснули, Турумбет тихо поднялся, вышел на улицу, неслышным шагом спустился в овраг. Вскоре он был уже там, где закопал накануне золотую печатку. Он хорошо запомнил вчера это место — ложбинка, рядом замшелый пенек, а потом голыши — по два справа и слева. Ложбинку нашел, пенек не сдвинулся с места, голыши будто пропали. Турумбет обходил ложбинку и раз, и другой, согнувшись ощупал каждую тень, обшарил рукой все вокруг — нет голышей, ну словно снег под солнцем растаяли. Подумал с тоской: неужели не в той ложбинке закопал? Походил по оврагу, снова вернулся — нет, видно запамятовал.

Тяжело, будто тащил на себе непомерный груз, выбирался Турумбет из оврага. На кромке остановился, перевел дыхание, лег на землю.

Аул словно вымер — ни огонька, ни звука живого. Только тени — где погуще, а где посветлей. Из-за рваного облака мертвым глазом уставилась на землю луна.

Турумбет поднялся, зашел под навес, где сонно посапывал конь, снял с гвоздя вожжи. Затем, притащив со двора ступу, дотянулся до балки, перекинул через нее вожжу, затянул крепким узлом. Что ж, значит, не вышла, не получилась у него жизнь, можно и точку поставить.

29

«Жена!

Это я тебя так, потому что в последний раз. Решил — все. А перед смертью хочется начистоту. Прикинул, кто у меня самый родной остался? Получилось — ты. Вот и пишу.

Запутался я, как муха в паутине. А паук тот, который опутал, — Дуйсенбай. Это он мне тогда топор дал, чтоб Айтбая-большевого прикончить. Я, дурак, и прикончил. А еще он заставлял меня басмачом быть. Я ведь тоже был там, в Турткуле, когда мать твою, Санем, Таджим рубанул. Я тогда в него пулю всадил, а то бы и Бибигуль в живых не осталась.

Думал, вернусь из Турткуля — начну новую жизнь. Не получается. Старая за ноги тянет. А я не хочу. Вот и вышло, что ни с теми, ни с другими. Это правильно очень ты в последний раз на собрании у нас в Мангите сказала: бессильный — всем враг. В точности про меня.

Когда отказался Дуйсенбаю служить, он ко мне ночью человека подослал, тот чуть меня не прирезал. Теперь, с другой стороны, сегодня сказали, Ембергенов в ГПУ меня вызывает. Как в той сказке: сюда пойдешь — в огонь попадешь, туда пойдешь — в воде смерть найдешь. Так я решил третьей дорогой идти — сам себя кончу.

А ты самая хорошая женщина. Ты прости, что я тогда с тобой так. Любил ведь тебя. Только и любить тоже, наверно, нужно учиться. Это я теперь так понимаю. Тогда не понимал.

Дочке правду про отца никогда не говори. Ты уж постарайся, чтоб счастливой она была.

Мало хорошего у меня в жизни было, так что и расставаться с ней не очень жалко.

Вот и все.

Твой муж Турумбет».

Джумагуль свернула письмо, спрятала под жакет.

— Важное что-то? — спросил Ембергенов.

Джумагуль не ответила. Она сидела, обхватив руками колени, и по взгляду ее, задумчивому, устремленному в одну точку, Оракбай догадался, что досаждать ей вопросами сейчас ни к чему. Он вышел из юрты и вместе с Отамбетом — аксакалом кутымбаевского аула — стал седлать лошадей.

Со всех сторон к юрте Отамбета стекался народ. Бойкие женщины рассаживались вокруг Джумагуль, засыпали вопросами.

— Как же, говоришь, школа будет у нас, если учить некому — на весь аул ни одного, кто б грамоту знал.

— Пришлем.

— А не получится так — ты уедешь, Кутымбай земли свои обратно у нас отберет? А мы уж семена в них засеяли.

— Земля та теперь ваша навечно, никто у вас отобрать ее не может.

— Ты это Кутымбаю скажи.

— Я это вам говорю, — твердо произнесла Джумагуль. — Это вам советская власть говорит!

— Вот хотела, сестра, спросить: молодежь, что в Турткуль и в Чимбай учиться поедет... не страшно? Не нападут на них по дороге? А то ведь бывало...

Трудный вопрос. Как на него ответить? Успокоить материнское сердце, солгать: да что ты, сестра! Нет больше тех проклятых бандитов — всех до одного переловили. Или правду сказать и, может быть, отпугнуть? Да, только правду.

— Сама знаешь, сестра: дорога в рай не через райские кущи проходит. Но у того, кто идет по этой дороге, есть надежда добраться. Кто ж не рискует ступить на нее, и надежды такой не имеет.

Мужчины ждали Джумагуль во дворе. И только она появилась — снова вопросы: вот создали вчера на собрании ТОЗ, батрачкома избрали, а кто наставлять их будет, как правильную линию вести? Если калым запрещен, как же теперь парня женить? Вопросы, вопросы, вопросы... Чему же тут удивляться? Человек новую юрту ставить решил, и то, пока соседей всех не опросит, ладить не станет. А тут не юрту — новую жизнь ставить надобно!

Джумагуль тронулась в путь уже после полудня. Ембергенов, который только сегодня приехал и должен был остаться в ауле на несколько дней, вызвался ее проводить: на дорогах опасно, всякое может случиться, вдвоем веселей. Договорились, доедет с ней до канала и повернет. Дальше уж поскачет одна.

По пути Ембергенов рассказывал:

— Недавно одного бандита допрашивал, говорит: раньше много басмаческих шаек по пустыне ходило, у каждого курбаши — своя. Теперь нукеров, говорит, мало осталось — кто бросил оружие, не хочет больше под зеленое знамя идти, а кто на нашу сторону потянулся. Совсем было рассыпалось воинство. Так нашелся, говорит, новый главарь, духовного сана, всех недобитков под своей властью объединил, самых отьявленных головорезов. Попался бы мне в руки тот служитель аллаха, уж я бы с ним потолковал о милости и милосердии.

Оракбай свесился с лошади, ловко сорвал на ходу красный тюльпан, протянул Джумагуль:

Везде, где есть любви произрастанье,

там ветви — горе, а плоды — страданье.

Джумагуль взяла тюльпан, ни словом, ни взглядом не ответила Оракбаю.

— А помните, вы говорили — доброта, жестокость... Интересно, что бы вы сделали, попадись вам в руки убийца Айджан — дочери водовоза? Были бы с ним доброй и милосердной?.. А я будь моя воля — приговорил бы его к повешению! Жестокость?

Джумагуль задумалась, ответила не сразу.

— Наверное, нет жестокости вообще, как и доброты вообще не существует. Жестокость бессмысленная — преступление. Но самая жестокая кара, если она для того, чтоб защитить справедливость, — она, — как бы это сказать? — она уже не жестокость, а доброта, высшая доброта! И такая жестокая доброта человечна.

Ембергенов невесело усмехнулся, повернул разговор в нужное ему русло:

— А ваше отношение ко мне, это какая жестокость — добрая или злая?

Он давно искал случая задать Джумагуль этот вопрос и сейчас ждал ответа, как ждут приговора. Джумагуль повернула к нему строгое печальное лицо, сказала мягко, будто просила:

— Не нужно об этом, Оракбай.

— Год назад вы уже мне говорили: сейчас об этом не нужно. Когда же?

— Никогда, Оракбай.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. У канала, по-мужски протянув Ембергенову руку, Джумагуль сказала со слабой улыбкой:

— Возвращайтесь скорей. Без вас страшно. И скучно.

Миновав аул Шок Турангил, Джумагуль въехала в лес. Узкая просека вилась меж густых зарослей джангила и дикой джиды. Изломанные, ободранные арбами ветви то и дело царапали сапоги, цеплялись за одежду, норовили стегануть неосторожного путника по лицу. Лес гудел от птичьего многоголосья — низкими, скрипучими голосами каркали вороны, о чем-то весело чирикали серые вертлявые воробьи, в чащобе усердно трудился дятел. Прямо из-под копыт выскочил зазевавшийся фазан, всполошился, захлопал короткими крыльями, закудахтал. Сквозь густое сплетение ветвей косыми лучами пробивался неяркий дневной свет.

В первый момент Джумагуль не поняла даже, отчего зашевелились, разошлись в стороны ветви джиды. В следующий миг на просеку, перегородив ей дорогу, выехал всадник. Это было так неожиданно, что конь Джумагуль шарахнулся в сторону, встал на дыбы, чуть не сбросив наездницу.

— Узнаешь? — довольный растерянностью Джумагуль, спросил всадник.

Зарипбай! Те же цепкие, в глубоких глазницах, хищные щелки, тот же безгубый, будто ножом прорезанный, рот, та же складка на переносице, но усы поседели, и кожа на лице дряхлая, с желтизной, и подбородок почему-то все время дергается в сторону.

— Дайте проехать, — овладев собой, ровным голосом произнесла Джумагуль.

Зарипбай издал звук, одновременно похожий и на смех, и на кашель.

— Третий день тебя поджидаю, с дочкой родной хочу встретиться, а ты — дай проехать! Кто ж учил так с отцом разговаривать!

— Чего вам нужно?

Зарипбай тронул коня, подъехал поближе.

— Ну, вот что, — заговорил он серьезно, по-деловому, — голодранцы эти, что от рожденья до смерти моей милостью только и жили, вконец обнаглели: земли у меня отобрали, весь скот, все, что было. А такие, как ты, бумажку на гражданство не пишут. Ходил, унижался — оглохли, не слышат голоса Зарипбая... Мне бы, конечно, на гражданство ваше — сама понимаешь! — да без него житья не дают, так вот. Подумал я, с людьми посоветовался, похоже, нашел-таки путь — не даром же до двенадцати лет растил тебя на ладони. Дочь, она всегда дочерью и останется. Одна кровь. Разве ж может она родного отца дать в обиду? Скажешь слово и спасительницей моей станешь: земли вернут — все вернут. Ну, и бумажку эту пусть мне напишут... Сделаешь — сниму с тебя отцовское проклятье, сам за тебя молиться стану. — Зарипбай прижал руку к сердцу, головой чуть не коснулся гривы коня.

Злобное, мстительное чувство овладело Джумагуль — и этот человек, который загубил ее детство, изуродовал жизнь, этот человек смеет называть себя отцом, говорить о кровном родстве, взывать к доброте дочернего сердца!

— Земли, скот, все богатство, которые у вас голодранцы забрали, у голодранцев и просите обратно — может, сжалятся, отдадут... А что до гражданства — какой же вы гражданин Советской республики? Вы — враг.

— Я на своей земле живу, иноверцам не продавался! — грозно глянул на Джумагуль Зарипбай.

— Земля наша — нашей, каракалпакской землей и осталась, а иноверцы не те, кто свободу нам дал, — вы — вот уж кто и по вере и по крови чужой!

Больше говорить с этим человеком не о чем.

— Уйдите с дороги! — Джумагуль тронула коня.

— Хотел добром... — будто сожалея о таком повороте беседы, произнес Зарипбай, пригнулся, рванул из-под колена обрез. Но Джумагуль оказалась ловчее — одним быстрым движением она выхватила пистолет, взвела курок.

— Бросьте!

Зарипбай побледнел. И не столько даже от страха — не верил он, что женщина, дочь может пустить в него пулю. Нет, его душила лютая, свирепая ненависть.

— Я тебя... с-сука... в могилу!.. — по-змеиному шипел Зарипбай, вскидывая дрожащими руками обрез.

Выстрел, громыхнувший над ухом, словно протрезвил Зарипбая. Он застыл, пугливо втянул голову в плечи, заслонился обрезом.

— Бросьте ружье! — жестко повторила Джумагуль, не спуская пальца с курка. — Ну!.. Буду стрелять!

Он не бросил — он просто разжал пальцы, и обрез свалился к ногам жеребца.

— Езжайте!

С молчаливой покорностью Зарипбай развернул коня, тихим шагом поехал по просеке, оглянулся, оскалил мелкие хищные зубы, пустил жеребца вскачь. Когда топот копыт стих вдали, Джумагуль спустилась с седла, подняла обрез, долго разглядывала его грустным, затуманенным взглядом. Сама не заметила, как, сорвавшись с ресниц, по щеке поползла слеза.

30

Бывает же так: спишь, сладкий сон видишь, и вдруг словно кто тебя в сердце толкнул. Откроешь глаза — никого, все тихо, спокойно. А сон уже не идет, а в душе уже смутная тревога стелется.

Александр сел на постели, оглядел темную юрту. Из угла доносился мирный храп Гульбике. Турумбета не слышно. Александр поднялся, на ощупь нашел курпачу, где лежал Турумбет. Пусто.

Накинув на плечи халат, Александр вышел из юрты, постоял, чутко вслушиваясь в тихое дыхание ночи. Издалека, едва различимо, доносился плач младенца, где-то протяжно выла собака, в соседнем дворе ветер хлопал рядном. Александр хотел уже было вернуться, как вдруг под навесом грохнуло что-то тяжелое, заржал жеребец. Прихватив валявшийся посреди двора пестик, Александр шагнул под навес, в темноте обо что-то споткнулся и, вытянув руки, ухватился за длинный раскачивающийся предмет.

В следующее мгновение он вытащил из ножен на поясе Турумбета кинжал, полоснул по вожжам.

Еще минута, и сердце Турумбета остановилось бы навсегда.

Всю ночь просидел Александр над постелью Турумбета, утром сказал:

— Ну, с воскресением!

Турумбет покачал головой.

— Еще не сейчас... не воскрес еще, — и добавил с ожесточением: — Но теперь уж воскресну!

Тем же утром, нетерпеливо подстегивая коня, он скакал по чимбайскому тракту. Да, в назначенный час он явится в пещеру у подножия горы Кусхана. И не один...

...День начинался обычно — отвела Тазагуль в детский сад, зашла по дороге в школу, ровно в девять была в своем кабинете. Разложила бумаги, приготовилась что-то писать, да вместо того погрузилась в раздумье. Вот и совершила она хадж в свою молодость — побывала в Мангите, съездила на Еркиндарью, с отцом повстречалась, с мужем простилась. Такое чувство, словно межу какую-то переступила, на перевале стоит. Куда дальше ее дорога пойдет — вверх или вниз? Что внизу, она уже знает: глубокая пропасть, коленчатая, и есть у той пропасти целых четыре дна. Так, кажется, поучала когда-то всезнающая тетя Айша? Туда Джумагуль не пойдет, ничто ее туда уже не затянет!.. А вверху? Что там ее ждет?.. На этот вопрос даже вещунья Айша не ответит. Нужно идти, нужно взбираться...

Скрипнула дверь. Джумагуль вскинула голову и тут же опустила опять... Она ждала этой встречи, знала — не миновать, но все не решалась, откладывала...

На пороге стоял Альджан-водовоз...

Последний раз она видела их, его и жену, в день похорон. Потом поездка в Мангит, Еркиндарья, потом... Да нет — зачем же лгать себе самой? Она избегала, она этой встречи просто боялась. И вот Альджан здесь. Что он ей скажет сейчас, какие обвинения бросит в лицо? Скажет: это ты повинна в смерти единственной дочери, если б не ты...

Альджан подходит к столу, говорит затрудненно:

— Ты бы зашла... убивается, плачет... Дочери не вернет — себя загубит совсем... Ее бы обратно в артель, пусть бы с людьми...

— Я зайду, я непременно зайду! — торопится заверить Джумагуль. — Я сегодня...

Он постоял над столом еще минуту-другую, потупившись, произнес:

— Ты не думай — на тебя зла не держим. Вины твоей никакой — добра ей желала...

Джумагуль схватила водовоза за руки:

— Спасибо!

— За что ж тут спасибо? — горестно вздохнул Альджан, безнадежно махнул рукой, пошел к двери.

И туг же вихрем ворвалась в кабинет Кызларгуль:

— Ведут! Ведут! Всех поймали! Гляди!

Она потянула Джумагуль к окну, сама стала рядом.

По улице в кольце конвоиров шли басмачи — отряд ишана Касыма. Впереди выступал сам ишан в легком белом халате, белой чалме, словно покойник, вышедший из могилы в саване. За ним следовал Джуманияз-палван. Замыкали это похоронное шествие три старческие фигуры: Зарипбай, бросавший по сторонам злобные, свирепые взгляды, Дуйсенбай, опустошенный, вялый, и Кутымбай, беспомощно повисший на руках конвоиров.

— Ты посмотри, и тот бай, и другой, и третий, а разные какие! — воскликнула жена Коразбекова.

Джумагуль усмехнулась.

— Белая собака, черная собака — все равно собака.

Вслед за пленными двигалась группа вооруженных всадников: Ембергенов, Коразбеков, Туребай — аксакал аула Мангит, Александр, по прозвищу Мэтэсэ... И вдруг Джумагуль показалось... нет, не показалось — сейчас, когда группа приблизилась, она хорошо разглядела — среди всадников, с белой повязкой на голове, ехал Турумбет! Живой Турумет!

Джумагуль закрыла окно, вернулась к столу: ее ждали дела, ждали люди...

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

ПРОЛОГ, КОТОРЫЙ МОГ БЫ БЫТЬ ЭПИЛОГОМ

— Скорее, скорее!.. Время не терпит.

— Дарменбай! Поехали!

Трое всадников отделились от толпы, которая обступила догоравший дом, и пустили коней вскачь.

Двоих, в военной форме, никто в ауле не знал. Дарменбай не успел их представить — тут уж не до разговоров, когда дорога́ каждая минута. Но как раз то, что военные действовали собранно и деловито, не теряя времени, успокоило толпу.

Глядя им вслед, люди уверенно говорили:

— Уж они их найдут!.. Беспременно найдут!

Тлели, сизо дымились балки потолка, рухнувшего последним.

...Всадники спешили, подгоняли коней ударами плеток. Навстречу дул, относя то назад, то в сторону полы шинелей, мягкий утренний ветерок.

Скоро аул скрылся из вида, наезженная дорога кончилась, всадники въехали в густой лес. Кони шли размашистой рысью, подминая растущие вразброс, низко стелющиеся кусты карабарака.

Собака-овчарка, которую держал на длинном поводке один из военных, Ауезов, все рвалась куда-то вбок, но когда поводок натягивался, возвращалась и бежала рядом с конем, обнюхивая землю.

Всадники молчали. Тихо было вокруг. Лишь трещали под копытами коней сухие корневища тамариска.

Когда пала на землю полуденная жара, кони замедлили бег.

Всадники внимательно смотрели вниз — не упустили ли они след. И с облегчением переглядывались, замечая на песчаных прогалинах глубокие вмятины от лошадиных копыт.

Следы завели их в самую гущу леса. Всадникам приходилось продираться сквозь хваткие заросли турангиля, колючих кустарников. Они то и дело пригибали головы, но все равно задевали за ветки, и те качались, будто указывая дорогу. В вечной тени, под густым переплетеньем ветвей, еще лежали белые, ноздреватые лоскуты нестаявшего снега.

Добравшись до давно высохшего озера Дауткол, всадники остановились. Непроходимая стена камыша темнела перед ними. Следы на дне озера трудно было разглядеть. Все же они снова тронули коней, и вороной Дарменбая рванулся вперед, грудью разваливая камыши, прокладывая дорогу остальным.

И опять — сосредоточенное молчание. Каждый занят своими мыслями.

Кони, недлинной цепочкой, словно плывут в море камыша.

Но вот камыш начал редеть. Всадники выехали на противоположный берег озера. И по узкой тропе поскакали сквозь лесную чащобу. Седокам уже не приходилось прибегать к помощи плеток. Красные колкие ветки жингиля царапали лошадиные бока, и кони бежали все резвей.

Следы, на которые снова напали всадники, тянулись прямо к Амударье.

— Плохо дело, — устало сказал Ауезов. — Если они переправились через реку, то Джолбарс нам уже не поможет, — он посмотрел на собаку. — Джолбарсу нужен след.

Они уже достигли Амударьи. Речные мутные волны с мерным шумом равнодушно бились о землю. Их не трогали людские заботы и тревоги, они жили ритмом упрямой схватки с берегом: отступали, словно стараясь набрать полную грудь воздуха, а потом делали шумный выдох, набегая на береговой обрыв.

Всадники долго, изучающе глядели на воды Амударьи. Дарменбай, показывая рукой вниз по течению, уверенно проговорил:

— Там река поворачивает. Это поворот Есберген-шганак. — Он кивнул на землю. — Видите? И следы идут туда же.

Ауезов всем корпусом перегнулся с коня, внимательно разглядывая следы на земле:

— Это следы сапог, а не копыт. Под седоком был лишь один конь. Хозяева двух остальных спешились. И направились в сторону Есберген-шганака. А всадник, с их конями, двинулся вверх по течению. Видно, вел коней в поводу.

— Путают следы?

— Возможно.

По предложению Ауезова, второй военный, Куандыков, поехал по следу, оставленному лошадьми.

Ауезов и Дарменбай, прихватив с собой Джолбарса, завернули в ближайший аул, оставили там своих коней и поспешили к Есберген-шганаку. Они полагали, что те двое, которые пошли по берегу пешком, на повороте должны были переправиться через реку.

Так и оказалось: лодочник с Есберген-шганака сообщил им, что в полночь доставил на тот берег двух пеших незнакомцев.

Ауезов и Дарменбай на лодке переплыли реку.

Следов от сапог на прибрежном песке не было, зато отчетливо виднелись лошадиные. Видимо, преследуемые вновь сели на заранее приведенных коней. Пешком гнаться за ними было бессмысленно.

— Тут недалеко небольшой аул. Может, они в нем задержались? — предположил Ауезов. — Видишь, и Джолбарс туда тянет. Дорога-то пролегает как раз через этот аул.

— Вряд ли они сейчас там. Но чем черт не шутит? Возможно, что-нибудь удастся выяснить. Джолбарс, след!

Они зашагали за овчаркой к аулу, расположенному на берегу Амударьи, и скоро оказались перед одним из крайних домов.

Дом был старый, неоштукатуренный. Судя по тому, что на длинной толстой жерди из турангиля, врытой возле левого угла, висело несколько фонарей, а вокруг валялись осколки стекла, здесь жил речной сторож, фонарщик.

Джолбарс, понюхав землю перед домом, настороженно поднял морду. Ауезов бросил на Дарменбая быстрый взгляд:

— Чуешь?.. Подождем-ка тут немного.

Они присели на корточки, не отрывая глаз от дома. Овчарка, натянув поводок, вся напрягшись, замерла, вытянув морду по направлению к входу.

Вспыхнуло незанавешенное окно — словно дом открыл желтый глаз: там зажгли лампу. В окне заметалась чья-то тень.

Ауезов и Дарменбай подумали об одном и том же: почему окно не занавешено? Значит, в доме никто не прячется? Тот, кто был им нужен, ускользнул?!

— Обожди меня здесь, — сказал Дарменбай, и, поднявшись, прошел в дом.

В комнате он увидел женщину и мальчика лет пяти — шести. Его появление явно испугало обоих, женщина побледнела, а мальчик поспешил укрыться за ее подол. От страха и растерянности женщина даже не поздоровалась с гостем и не предложила ему сесть.

— Живы-здоровы, женге[4]? — начал Дарменбай с традиционного вопроса — приветствия.

— Слава богу, — еле слышно ответила хозяйка.

— Ты что так испугалась?

— Я?.. Нет... — запинаясь, дрожащим голосом сказала женщина.

Мальчик еще глубже зарылся головой в подол матери. Он осторожно выглядывал оттуда, но, встречаясь глазами с Дарменбаем, снова прятался. Казалось, он боялся, что его отберут у матери.

Дарменбай смотрел на них в недоумении, потом мягко, успокаивающе проговорил:

— Не бойся, женге. Я не со злом пришел.

При звуке его голоса мальчик вдруг разревелся. Но женщина, почувствовав в тоне гостя дружелюбие и заботу, привлекла мальчика к себе:

— Не плачь, сынок. Дядя ничего плохого не сделает. Погляди: он без ружья.

Дарменбаю стало ясно, что недавно в этом доме разыгралась драма, до того напугавшая женщину и мальчика, что они до сих пор не могли прийти в себя. Он приблизился к мальчику и ласково погладил его по голове:

— Ой-о, такой молодчина — и на тебе, расхныкался, как девчонка!

Мальчик глянул на него со сторожким любопытством и крепче прижался к матери.

Не зная, что делать и что еще сказать, Дарменбай машинально обежал глазами комнату. Бедно, неуютно... В одном из углов — старая, потемневшая арша[5] со стершимися узорами. На ней туго набитые, верно, одеждой и другими вещами ковровые чехол и мешок. Все богатство этого дома... Корпе — ватных одеял — совсем мало. За печью шокшек, где хранится посуда. Деревянные черпаки, ложки покрыты пылью. На деревянных гвоздях, вбитых в стену, висят два мешка для муки, из плохо обработанной сыромяти, почти пустые. Возле печи расстелена коричневая, ветхая кошма, с кожаной протертой подушкой.

Дарменбай вздохнул и обратился к женщине, мягко, осторожно, чтобы не спугнуть ее:

— А где твой муж, женге?

Женщина смешалась:

— Он... пошел зажигать фонари.

От Дарменбая не укрылось ее смущение. Он взглянул на нее сочувственно и испытующе:

— Чего же вы все-таки боитесь?

Хозяйка промолчала. Она уже убедилась, что гость не из опасных, и жалела, что поначалу обошлась с ним неприветливо.

Желая загладить свою оплошность, она, отстранив сына, постелила гостю кошму.

Дарменбай сел, продолжая выжидательно смотреть на женщину. Решив, что она не слышала его вопроса, он повторил:

— Так чего же вы боитесь?

И опять этот вопрос привел женщину в замешательство. Будто что-то припомнив, она ободряюще провела ладонью по голове сына, потом торопливо подсела к очагу и принялась наполнять водой большой, черный от копоти кумган с крышкой.

Мальчик тут же подбежал к ней и цепко ухватился за подол ее платья, будто играя в «собачий хвост» — эту незамысловатую ребячью забаву.

Дарменбаю была дорога каждая минута. Но как заставишь говорить человека, явно уклоняющегося от откровенной беседы?

Увидев, что хозяйка собирается вскипятить чай, он протестующе покачал рукой:

— Женге, мне не до чая, спешу. Ты бы все-таки объяснила: отчего вы такие напуганные?

Женщина, зажигая спичку, сказала:

— Кайным[6], вы попейте чаю, за чаем я все расскажу.

Дарменбаю ничего не оставалось, как уважить просьбу хозяйки. Прихлебывая чай, он слушал ее сбивчивый рассказ:

— Нынче, еще рассвет не занялся... приехали какие-то неизвестные. А потом еще один. Тоже на коне. Ох, страшный... Глаза как у волка. Лицо черное, разбойничье... И словно кровью от него пахнет... А за плечом двустволка. Он начал кричать на хозяина, грозить ему...

Женщина, по обычаю, не называла своего мужа по имени. Временами она косилась на Дарменбая, желая убедиться, внимательно ли он ее слушает, тот поощряюще кивал, и она продолжала:

— Черный, значит, велел хозяину идти с ним к реке. Хозяин просил его обождать, пока рассветет, но черный и слушать ни о чем не хотел. Сорвал с плеча ружье и говорит: не пойдешь — пристрелю, как собаку. У меня душа ушла в пятки... Вся как ватная, еле на ногах держусь... Тут сынишка проснулся, увидел черного — и в слезы. Тот — к сыну, зажал ему рот ладонью. Я обмерла от страха, гляжу на хозяина, а ни словечка не могу вымолвить. Да и боялась шуметь — чтоб не навлечь беду на наши головы... Черный отпустил сынишку, толкнул хозяина к выходу. Что нам было делать? Я кинулась к сыну, а хозяин ушел...

Женщина замолчала, подбросила в очаг хворосту, потом, оправдываясь, проговорила:

— Как вы вошли, так на нас опять страх напал... Я подумала, может, и вы из тех.

— А муж потом вернулся?

— Воротился, к полудню...

Не успела женщина закончить фразу, как в дверях появился пожилой мужчина в шапке, отороченной заячьим мехом. На лице его не было и тени страха, он спокойно, с достоинством поздоровался с Дарменбаем и сказал ему, как давнему знакомому:

— А я уж давно вас жду. И в город человека послал... Тот, кого ищете, недалеко отсюда.

Дарменбай, возбужденный этой вестью, извинившись перед хозяевами, поспешил на улицу.

Хозяин проводил его понимающим взглядом и повернулся к жене:

— Это от них бежали те, вчерашние. Наши ночные гости — дичь, а вот эти — охотники.

— А почему он ушел? И почему ты говоришь: «эти»? Он ведь один.

— На улице его ждет товарищ.

До сих пор мальчик в каком-то оцепенении прислушивался к разговору взрослых и вдруг, будто только теперь заметив отца, бросился к нему и обхватил ручонками его колени.

Отец с неуклюжей лаской потрепал его по волосам:

— Что, сынок? Натерпелся страха?

В это время в комнату вошли Дарменбай с Ауезовым.

— Ты, значит, повел его к реке. Так? — спросил Дарменбай хозяина.

— Верно.

— А дальше?

— Он заставил меня переправить его на тот берег.

— Хм... Что ему там понадобилось?

— Что ты говоришь?

— Я говорю: зачем бы ему возвращаться обратно?

— Верно, побоялся оставаться в ауле. Решил переночевать в горах.

— Он с лошадью переправился?

— Нет, лошадь в лодке не поместилась. Он спрятал ее здесь, в лесу.

— Значит, он должен за ней приехать?

— Уж как пить дать приедет. Он так и сказал.

— Когда?

— Завтра ночью. Велел подать большую лодку.

Все стало ясно. И Дарменбай с Ауезовым почувствовали какую-то расслабленность... Ведь они с утра не знали ни минуты покоя, весь день провели в нервном напряжении, в тревожной погоне. Теперь можно и передохнуть немного.

Когда чай был допит, хозяйка поставила перед ними подогретый плов без мяса. Они набросились на него с голодной жадностью.

После короткого отдыха гости попросили хозяина отвести их к тому месту, где беглец оставил своего коня.

Фонарщик пошел с ними в ближний лес.

Густая тьма окутала землю. Все небо было обложено тяжелыми черными тучами, — не виднелось ни звездочки.

Путники то и дело спотыкались и проклинали темноту: так недолго и шею свернуть!.. Но фонарщик шагал уверенно — он знал эту местность как свои пять пальцев.

Вот и лес: густая паутина ветвей турангиля и жингиля. Приходилось все время нагибаться, чтобы пройти под ветками. Наконец, добрались до места, где беглец привязал своего коня.

Но коня там... не оказалось.

Хозяин в растерянности посмотрел на своих спутников.

— Может, он сорвался с привязи и ушел? — спросил Дарменбай.

— Нет, сам он не мог уйти...

Место, где беглец укрыл коня, было окружено такой чащобой, что и человеку-то нелегко было отсюда вырваться.

Ауезов посветил на землю карманным фонариком. Свежие следы лошадиных копыт тянулись в лесные заросли. Но ведь сам конь не мог уйти! Значит...

— Наврал он мне. Сказал: вернется за конем завтра, а сам забрал его нынче... совсем недавно... может, только что.

Голос у фонарщика был виноватый, потерянный. Он весь вспотел от волнения, стоял с опущенной головой.

Ауезов, видевший, как тяжело переживает фонарщик постигшую их неудачу, постарался его успокоить:

— Мы тебе верим. Этот мерзавец — такая лиса!.. Вон как петляет! С того берега на этот, с этого — на тот, опять на этот... Хочет сбить нас с толку. Ну, погоди! — В бессильной ярости он стиснул зубы и сжал кулаки. — Ты от нас не уйдешь...

С трудом продираясь сквозь колючий частокол деревьев, они пошли по следу, который вывел их на берег Амударьи.

Фонарщик, не дожидаясь указаний от своих спутников, исчез в темноте и через несколько минут пригнал лодку.

— Он не успел далеко удрать. Догоним!

Рассекая волны, с резким шлепаньем отлетавшие в стороны, лодка устремилась к противоположному берегу. Дарменбай, жаждущий поскорее встретиться с беглецом, налегал на весла, фонарщик сидел на руле, умело направляя лодку к той точке, где, по его предположениям, только и мог высадиться ночной гость, который так ловко обвел его вокруг пальца!

Ауезов держал за ошейник Джолбарса.

Вскоре они достигли берега. Перед ними вздымались скалы Кран-тау, подступавшие к самой воде.

Когда они вышли на берег, фонарщик предложил спутникам свои услуги, но Дарменбай и Ауезов отправили его домой; незачем было подвергать опасности чужую жизнь.

Затем они двинулись с Джолбарсом вдоль берега. Собака тут же взяла след и потащила их в гору.

По пологому склону они взобрались на перевал.

Тут к конскому следу прибавился человеческий. Видимо, на коне ехали двое, но один на перевале спешился и направился в горы, другой — на коне — поскакал по дороге, ведущей к аулу.

— За всадником идти нет смысла, — сказал Ауезов, с помощью фонарика внимательно рассматривавший следы. — Вряд ли это тот, кто нам нужен. А вот другого надо догнать — недаром он так спешит скрыться!

— Верно, — кивнул Дарменбай. — Это он!.. Пошли за ним, остальных мы всегда сумеем разыскать.

Джолбарса пустили по следу. Теперь им пришлось подниматься по крутому горному склону.

Уже начало рассветать, когда они очутились на вершине Кран-тау. Джолбарс приблизился к лежащему на земле большому, обглоданному ветрами обломку скалы, обнюхал его, покрутился возле, потом отбежал на несколько шагов, не отрывая от земли раздувающихся ноздрей, снова вернулся к камню и принялся с глухим рычанием царапать его когтями.

Ауезов и Дарменбай подошли к камню, осмотрели его, и оба — как по команде — недоуменно пожали плечами: камень, плоский, как надгробье, тяжело покоился в густой кустистой траве — сора.

Трудно было даже предположить, что за ним — вернее, под ним — мог кто-нибудь укрываться. Джолбарс, видно, просто потерял след, вот и мечется, выказывая ложное усердие.

Неподалеку виднелось несколько могил. Может, и перед ними могила? Поднимешь камень, а там чей-то прах! Обычай запрещает тревожить покой мертвецов. Вскрывать чье-либо захороненье — кощунство... Оставалось одно: вернуться к исходному пункту и, при утреннем свете, тщательней проверить следы.

Когда они вышли на горную тропу, им встретился старик с вязанкой хвороста за спиной, тоже спускавшийся с вершины.

Он обрадовался, увидев на Ауезове военную форму, сбросил на землю вязанку и после взаимных приветствий торопливо заговорил:

— Ох, сынки, что мне увидеть-то довелось — во сне такое не приснится! Надумал я наведаться на могилу сына, прочесть над ним молитву. Сижу, молюсь... Кругом еще сумеречно... Вдруг мне почудилось, будто кто прошел мимо. Оглянулся — ни души. Да нет, что это я говорю — почудилось! Хоть я и стар, а зрение у меня острое, и слух чуткий. Кто-то там был! И как сквозь землю провалился. Я вижу, вы ищете тут одного человека. Может, мне как раз и привиделся тот заяц, что прячется от ястребов?

Переглянувшись с Дарменбаем, Ауезов спросил старика:

— Где вы его видели?

— Там, на вершине. Пойдемте, сынки, я вам покажу.

Старик оставил хворост на земле и, налегке, быстро пошел вверх, продолжая рассказывать:

— Я сперва подумал, что кто-то, вроде меня, пришел помолиться над дорогой могилкой. Но тогда бы он тут и остался. А этот... исчез! Что уж греха таить, здорово я перепугался, от страха-то ноги отнялись. А что, думаю, ежели это мертвец? Поднялся из могилы да снова в нее воротился? А? Только нет, о привидениях-то у нас что-то не слыхать. Это такой же мертвец, как я да вы.

Дарменбай и Ауезов молча следовали за стариком. Он привел их к обломку скалы, от которого они недавно ушли.

— Вот тут он пропал. Как в воду канул.

— Или — в землю?

Джолбарс, подвывая, кинулся к камню и начал рыть под ним землю.

Дарменбай, напряженно наблюдавший за овчаркой, шагнул к гранитной плите и попробовал сдвинуть ее с места. Она не поддавалась.

— Осторожней! — предупредил Ауезов. — Опасно!

Ауезов, в нервном нетерпении, переминался с ноги на ногу. Время уходит, дорогое время! Нельзя мешкать ни минуты, надо действовать — быстро и энергично!

Дарменбай обошел камень, то и дело нагибаясь, словно прислушиваясь, словно пытаясь заглянуть под него.

Вдруг он выпрямился и поманил Ауезова, а когда тот подошел, шепотом проговорил:

— Похоже, под камнем — яма.

— Тише! Не спугнуть бы! Кто знает, может, тут есть другой выход. А ну, приподнимем-ка вместе!

Общими усилиями им удалось сместить каменную плиту. Открылась широкая черная щель.

Старик, увидев ее, отступил в суеверном испуге, зашептал какую-то молитву. Не иначе, как это прибежище злых духов! Ох, не миновать ребятам беды!

Он охрипшим от волнения голосом крикнул:

— Сынки, поберегите себя, уйдите оттуда!

И не успел он договорить, как из щели прогремел выстрел.

Ауезов, стоявший к ней ближе, схватился рукой за живот и стал медленно валиться на бок. Если бы Дарменбай не успел его поддержать, он упал бы в яму.

Положив товарища на траву, Дарменбай выхватил из кобуры наган, подполз к самому краю ямы.

Он весь напружинился, как тигр, готовящийся к прыжку, и не отрывал глаз от черного зияющего провала.

Сзади застонал Ауезов. Но Дарменбай не мог прийти на помощь другу: ведь здесь, в темноте ямы, — убийца!

Голова Ауезова покоилась на коленях старика.

Старик, бормоча что-то, по-отцовски ласково, дрожащей рукой гладил раненого по волосам, опасливо поглядывая в сторону ямы.

Ауезов уже был в беспамятстве, стонал, дышал тяжело, с клокочущим хрипом.

Дарменбай прислушался к бормотанью старика — тот молился над раненым! Видно, решил, что парню — конец, и остался с ним — дабы умирающий не отошел в лучший мир без молитвы.

— Отец! — яростным шепотом выдохнул Дарменбай. — Ты что его хоронишь? Чем молиться — сходил бы лучше в аул и привел людей. А я тут покараулю — уж постараюсь не выпустить волка из его логова!

Он, недобро усмехнувшись, посмотрел на свой наган и кивнул старику: мол, иди, не медли!

Старик бережно примостил на земле тело Ауезова, кряхтя, поднялся и спешащей, косолапой походкой двинулся вниз, к перевалу...

1

В аул Курама, расположенный на берегу реки Шортанбай, Жиемурат отправился пешком.

Впервые в жизни он получил серьезное партийное задание, и ему так не терпелось приступить к делу, что он не стал дожидаться лошади, которую в райкоме партии обещали назавтра, и, не мешкая, двинулся в путь.

Жиемурат отказался и от провожатого, из местных, которого предлагали ему — дабы тот познакомил райкомовского посланца с аулом. Зачем изображать из себя «высокое лицо»? Его и так примут с присущим каракалпакам радушием. Гостеприимство здесь в обычае. А ныне, наверно, этот обычай даже укрепился, потому что крестьяне стали жить лучше, недавние бедняки почувствовали себя настоящими хозяевами этого края.

Ко всему прочему, Жиемурату просто хотелось пройтись одному по степному, песчаному проселку, всей грудью вдыхая свежий привольный воздух, любуясь сельским пейзажем. Он давно, чуть не с детства, не бывал в здешних аулах и теперь радовался возможности остаться наедине с родными просторами, от которых уже отвык.

Шагая по дороге, Жиемурат с удовольствием оглядывался вокруг.

Из районного центра он вышел ранним утром, когда по небу еще плыли редкие облака. Постепенно они исчезли, над Жиемуратом раскинулась сплошная голубизна, густая и чистая, и солнце пролило на землю золотой дождь лучей.

Все вокруг было заполнено ярким светом, и на душе у Жиемурата сделалось светло. Он с уверенностью подумал, что путь перед ним лежит — счастливый и миссия его непременно увенчается успехом.

Правда, он слышал, что в окрестностях пошаливали басмаческие банды. Они пытались отсечь острыми саблями любой побег Советской Нови.

Рассказывали, что один басмаческий главарь, по имени Избан, даже убивал людей лишь за то, что они одевались по-новому.

Но в сердце у Жиемурата не было страха — он не думал о смерти. Он вообще ни о чем не думал, легко шагая по дороге, с перекинутой через плечо кожаной сумкой на ремне, в небрежно наброшенном пиджаке.

Навстречу ему попадались пешие и конные, он весело приветствовал их и шел дальше. Еще в детстве он был наслышан об ауле Курама, а однажды ему довелось туда наведаться, и, полагаясь на свою память, он ни у кого не спрашивал дорогу.

Жиемурат шел себе и шел, и хотя уже проделал немалый путь, совсем не чувствовал усталости. Помогала давняя закалка, и подгоняла цель, которую он перед собой поставил: как можно лучше и быстрее выполнить поручение райкома. Он не имел права на усталость, на отдых — слишком важные дела ждали его впереди.

По мере приближения к аулу Курама, им овладела деловитая озабоченность. Недавняя, несколько беспечная, приподнятость духа, порожденная новизной впечатлений от сельской природы и радушной, от горизонта до горизонта, улыбкой погожего денька, сменилась напряженной работой мысли. И мысль эта сосредоточилась на одном: на поручении райкома.

Легко сказать: выполнить его как можно успешней! Но как добиться скорого успеха, как увлечь за собой крестьян, живущих разрозненными хозяйствами, отъединенно и дорожащих «своими» клочками земли?

Нет, об этом после. На месте будет видней. Сперва же нужно решить: у кого он остановится в ауле? Как говорит пословица, гость тревожится по дороге к дому, а хозяин — когда гость уже в доме. К кому же зайти, чтобы там и остаться?

Секретарь райкома Багров, напутствуя Жиемурата, назвал ему трех активистов аула Курама: Темирбека, Дарменбая и Айтжана, и настоятельно рекомендовал поселиться у кого-нибудь из них.

Но у кого?

Выбрать надо раз и навсегда. Нет ничего хуже, чем перебираться из дома в дом. Уж осесть, так сразу! Но это возможно лишь в том случае, если гость и хозяева придутся по душе друг другу, окажутся близкими помыслами и нравом, найдут общий язык.

Что же представляет из себя каждый из трех, названных в райкоме? Багров, давно живший в Каракалпакии и знавший каракалпакский язык, охарактеризовал их подробно и дотошно, и сейчас Жиемурат старался припомнить, что слышал об этих активистах и от Багрова, и от других.

Айтжан. Он вступил в партию в первые же годы Советской власти. О нем говорили как о человеке с доброй, открытой душой и взрывчатым, горячим характером.

Уж если на кого обидится — так не станет таить обиду, а распалится и тут же выложит все, что думает.

Коли уж ввяжется в спор, так будет спорить, пока не охрипнет, не слушая ничьих доводов, раскаляясь до предельной точки.

Но стоит дать ему остыть — глядишь, он и призадумается, а потом честно признается, что был неправ, да еще и извинится.

Когда же его удавалось в чем-либо убедить, и он решал про себя, что указанный ему путь верней, — то он шел по этому пути напрямик, не жалея ни сил, ни крови, ни жизни, не сдаваясь ни перед какими преградами: надо — перемахнет реку, надо — перешагнет через горы.

Успокоившись и образумившись после очередной вспышки, Айтжан начинал на чем свет стоит бранить себя за горячность и несдержанность. Он клятвенно заверял всех и самого себя, что переломит свой проклятый характер. Но ничего не мог с собой поделать. И другие не в силах были сладить с его крутым нравом, «перевоспитать» горячку-парня.

Это уж, видно, было у него в крови, от рождения: характер, как говорится, сросся с костями. Даже участие в борьбе с белогвардейщиной, с бандами Джунаид-хана, — а в этой борьбе очистились, переплавились многие характеры, — ни в чем не изменило Айтжана. Сколько ни бился с ним тогдашний их командир, Багров, — все было тщетно. Каким вошел Айтжан в пламя гражданской войны, таким из него и вышел; ну, может, душа чуть пообуглилась да рука затвердела.

Однако партии он был предан безраздельно, с пылким энтузиазмом брался за любое ее поручение, всего себя отдавал доверенному ему делу.

Он и в аул Курама переехал по совету и настоянию Багрова, пославшего туда испытанных коммунистов — поднимать этот аул, один из самых «тяжелых», к новой жизни.

Курама — значит сборный. Одно это название аула говорило само за себя. Шить из лоскутьев — трудней, чем из целого куска.

Багров отлично представлял себе трудности, которые могли возникнуть при организации колхоза в ауле Курама. И, зная темперамент Айтжана, не решился дать ему ответственное задание. Со своим максимализмом тот наверняка наломал бы дров: или силой затащил бы всех в колхоз, или, в гневе, разогнал весь аул.

Лишь при появлении в ауле партячейки можно было бы направить в верное русло кипучую энергию Айтжана. Уж ячейка взяла бы под контроль бурный его темперамент! Но пока такой ячейки еще не существовало, а до райкома от аула было не близко...

Дарменбай. Он стал членом партии всего лишь год назад. Во время конфискации имущества у местных богатеев проявил себя расторопным активистом.

Как коренной житель аула Курама, он хорошо ориентировался в здешней обстановке, знал людей, знал — кто как живет и чем дышит. В его действиях энергичность сочеталась с дотошной добросовестностью.

Однако в последнее время он сделался каким-то нерешительным, безынициативным. Словно боялся чего-то... Поручат ему какое-нибудь дело, так он, прежде чем взяться за него, повздыхает, да почешет в затылке, да начнет допытываться: а с чего начать, и как поступать дальше, и так ли уж это срочно и необходимо — нельзя ли, мол, с этим потерпеть.

Если же все-таки выполнял конкретные указания райкома, то с явной неохотой и не свойственной ему медлительностью.

Багрову недосуг было разобраться — отчего Дарменбай так переменился. Но, так или иначе, а и ему рискованно было доверить создание колхоза в Кураме.

Темирбек. О нем Жиемурат узнал совсем мало — Темирбек был самый молодой из троих, еще не проверенный в работе. Он тоже, как и Дарменбай, родился на берегу Шортанбая. «Местный кадр».

Хотя он был пока только кандидатом в члены партии, однако Багров оценивал его не ниже остальных — Айтжана и Дарменбая. И сожалел, что у парня еще мало и жизненного, и революционного опыта. Уж очень нуждался райком в опытных, испытанных организаторах.

Вот у одного из этих троих и предстояло жить Жиемурату.

* * *

Мысленно сопоставляя полученные в районе характеристики, он никак не мог прийти к окончательному решению.

Ведь одно дело — работать с человеком, другое — жить у него. Не у него даже, а в его семье. Дом — это кров и пища. И туг многое будет зависеть от доброты, радушия и заботливости хозяйки. Если ты для нее — незваный гость и она каждый раз, ставя перед тобой миску с едой, будет коситься на тебя недружелюбно, — то что это за жизнь!.. От такого гостеприимства сбежишь на следующий же день куда глаза глядят.

И Жиемурат начал вспоминать, что ему рассказывали о женах рекомендованной ему «троицы».

Жена Айтжана. Багров называл ее по имени: Улмекен. И отзывался о ней как о женщине доброй, чуткой. Ему довелось некоторое время быть постояльцем в этой семье — когда он командовал отрядом, где служил Айтжан. И он тепло вспоминал о днях, проведенных в этом доме, и о радушной хозяйке.

В ней привлекали открытость и щедрость. Если не было возможности угодить гостю, то она так об этом и говорила, не стыдясь бедности. Но уж зато всем, что имелось в доме, готова была поделиться с первым встречным. Она ничего не жалела для других — ни угощения, ни сердечного тепла.

По темпераменту же она была полной противоположностью мужу: трудно было ее рассердить, обидеть, она обладала завидным хладнокровием и уравновешенностью.

Муж ценил в ней это и не вмешивался в ее домашние дела.

Жена Дарменбая. Как говорили, она была вспыльчива и неряшлива. В доме у нее царили неуют и беспорядок — даже сама хозяйка не сразу могла найти нужную ей вещь.

Когда она сердилась, то ей ничего не стоило швырнуть в сердцах на пол чашку, а то и казан.

Однажды, когда у Дарменбая были гости и среди них Багров, хозяйка при всех ни с того ни с сего отколотила трехлетнего сына. Малыш заливался слезами, а гости чувствовали себя неловко: хозяйка словно продемонстрировала перед ними — и для них — свою раздраженность и неприязнь.

Она ни с кем не считалась — кроме собственного настроения и капризов.

Жена Темирбека. О ней ни Багров, ни другие не могли сказать ничего определенного. Молодая. Старательная. Вот, вроде, и все...

* * *

«На ком же остановить свой выбор? — ломал голову Жиемурат. — Ну, Дарменбай отпадает, это ясно. С такой хозяйкой не уживешься. Значит — Айтжан или Темирбек. У Айтжана хозяйка — чистый клад. Зато сам Айтжан далеко не сокровище, с ним придется все время быть начеку. Мало радости — то и дело ввязываться в споры и стычки. Темирбек... Бог его знает, что это за семья. Тут вполне применима мудрая поговорка: прежде чем войти в дом, подумай, как из него выйти...»

Жиемурат устал от этих раздумий. К концу пути он утерял всю свою бодрость. И уже медленно брел по дороге, не оглядываясь по сторонам, озабоченно морща лоб.

К аулу он подошел, когда солнце уже садилось, заливая западный край неба алой краской.

Все-таки он решил постучаться в двери Айтжана. Уж очень все расхваливали его жену. Главное — поладить с хозяйкой, а уж с хозяином они как-нибудь договорятся. Все же — мужчины. Надо будет у первого же встречного спросить, где дом Айтжана.

Едва Жиемурат вступил на аульную улицу, как до него донесся отчаянный крик, громкие, пронизывающие душу рыданья. У него похолодело на сердце от недоброго предчувствия.

Возле одной из юрт толпились люди. Циновка, обычно закрывавшая вход, была поднята. Мужчины и женщины, с надрывными стенаньями, входили в юрту, выходили из нее. Только и слышалось: «Уай, уай!» (это мужчины) и «Вай-вай!» (это женщины).

Толпа все росла. Людской ручей, текущий в юрту и из юрты, казался нескончаемым. Крики сливались в один непрерывный вопль.

Когда Жиемурат приблизился к юрте, то увидел, что несколько мужчин готовятся зарезать корову: одни туго связали ей ноги и повалили на бок, другие точили о штанины большие ножи. Женщины несли в юрту скатерти с приношениями.

Сомнений быть не могло: в юрте — покойник.

«Не вовремя я заявился», — с огорчением подумал Жиемурат.

Да, вот как оно получается... Еще недавно он радовался ясному дню и щедрым солнечным лучам и верил в счастливый исход своего пути. А попал — прямо на похороны.

Дети, равнодушные к происходящему, с веселым шумом стайками носились вокруг юрты. Заметив Жиемурата, от толпы отделился рослый мужчина с лицом в рыжих веснушках и редкой бородой.

Непонятно было, за кого он принял Жиемурата: то ли за одного из близких покойного, поскольку Жиемурат остановился возле юрты, где случилось несчастье, то ли за случайного прохожего, гостя издалека. Во всяком случае, он вежливо поздоровался с Жиемуратом за руку и спросил — откуда тот идет и куда.

Жиемурат ответил вопросом на вопрос:

— Не скажете, где здесь дом Айтжана?

Мужчина пытливо глянул на Жиемурата.

— Айтжана? — он помедлил, потом спросил осторожно: — А кем он вам приходится?

— Так. Знаю его. Думал зайти к нему, поговорить.

Жиемурату показалось, что мужчина что-то старается скрыть от него: вел он себя как-то странно.

Словно угадав мысли пришельца, тот поспешил объяснить:

— Айтжана нет в ауле, он с женой уехал вчера в гости и еще не вернулся. А ты, гляжу, притомился... Побудь пока у меня. А там и Айтжан объявится. Хм...

Он смотрел на Жиемурата с непонятным сочувствием, говорил с длинными паузами, словно обдумывая каждое слово, и опять в душе Жиемурата зашевелились неясные подозрения. Однако ему ничего не оставалось, как последовать за мужчиной: ведь он гость в ауле и обязан подчиняться хозяевам.

По дороге Жиемурат спросил:

— В той юрте кто-то умер?

— Ну, умер, — почему-то сердито буркнул его спутник.

— Я иду в ваш дом — не мешало бы нам познакомиться друг с другом. Меня зовут Жиемурат. А вас?

— Мое имя — Серкебай.

После этого они долго шли молча. Лицо Серкебая сохраняло мрачное выражение, и Жиемурат решил, что это близкий родственник покойного. К тому же он знал, что во время похорон или торжественных тоев гостями обычно занимаются люди, особенно близкие виновникам скорби или торжества.

— Покойный — молодой или старик? — не удержался он от вопроса.

Серкебай вздохнул:

— Совсем молодой...

Жиемурат хотел еще о чем-то спросить, но прикусил язык, вспомнив, что обычай не допускает в такие минуты излишнего любопытства. Он шагал за Серкебаем, разделяя в душе его скорбь.

Они быстро дошли до дома Серкебая, и хозяин провел Жиемурата во внутреннюю комнату. Позвав жену, пожилую женщину в белом платке, он велел ей позаботиться о госте: напоить его чаем, поставить казан.

Потом Серкебай ушел.

«Ему, видимо, приходится принимать людей, прибывших на похороны, размещать их по домам, помогать семье покойного», — решил Жиемурат.

Жена Серкебая постелила гостю кошму. Жиемурат сел, молча наблюдая, как хлопочет хозяйка: она наполнила водой кумган и водворила его на очаг, налила из пустой тыквы воды в казан, ушла, вернулась, помешала в очаге головешки, снова ушла. Жиемурат не отвлекал ее, хотя у него и вертелся на языке мучавший его вопрос... Лишь когда чай начал закипать и хозяйка присела у очага на корточки, Жиемурат обратился к ней:

— Женге, кто у вас умер?

— Ой, ой! — женщина закрыла лицо ладонями и покачала, головой. — Такая беда, такая беда!.. Какой хороший был человек...

— Кто же это?

— Мы звали его «большевой».

Жиемурат непонимающе пожал плечами. Женщина, перехватив его недоумевающий взгляд, пояснила:

— Это муж нашей Улмекен.

Она сказала это так, как будто гость знал всех в ауле — от мала до велика.

Но об Улмекен-то Жиемурат слышал, и даже совсем недавно думал о ней как о будущей своей хозяйке! Поэтому при словах жены Серкебая он чуть не выронил из рук пиалу с горячим чаем и некоторое время смотрел на женщину, не в силах вымолвить ни слова: так потрясла его сообщенная ею страшная весть.

Не веря своим ушам, он переспросил:

— Муж Улмекен? Вы говорите об Айтжане? Об Айтжане-большевике?

— О ком же еще? У Улмекен один муж. Ой, бедная Улмекен!.. Бедная Улмекен!..

Она заплакала, а Жиемурат словно оцепенел от неожиданности, он бессмысленно глядел перед собой, и пиала с чаем, которую он забыл поставить на кошму, дымилась в его руках.

В это время в комнату вошел Серкебай, и Жиемурат, будто очнувшись от дурного сна, резко повернулся к нему:

— Серкебай-ага! Оказывается, это Айтжан умер?

— Да, братец, Айтжан... Славный был парень — душа нараспашку!

— Что же вы мне сразу не сказали?

— Не хотел тебя огорчать — с дороги. Вот и решил привести к себе, чтобы ты отдохнул, набрался силенок, а уж потом услышал тяжкую весть. Ты и правда родня ему?

Жиемурат, пропустив этот вопрос мимо ушей, сам спросил:

— Он что, болел?

— Ох, братец! — вздохнул Серкебай. — Бывает, и здоровые помирают раньше больных. Все в воле аллаха! Еще вчера, в это же время, наш Айтжан носился по аулу, целый и невредимый. А ночью, когда в доме старого Бектурсына шел той, Айтжана зарезали...

Жиемурат, как ужаленный, подскочил на своем месте:

— Что вы сказали?! Его убили?

— Убили, братец. Какой-то злодей всадил ему нож в сердце.

— Какой-то злодей... Значит, вы не поймали убийцу?

— Э, я же говорю — был той. В этой суматохе мы и об убийстве-то не враз узнали. Где уж там ловить злодея! Ты извини, братец, я опять тебя оставлю. Надо гостей встречать. Да, кому — вечный покой, а кому — лишние хлопоты...

Жиемурату не терпелось выяснить, как же все произошло, и как только Серкебай вновь исчез, он обратился к хозяйке:

— Женге... А чем Айтжан занимался накануне?

— Вчера, что ли?

— Ну, вчера.

— С утра, как всегда, сел на коня и поехал по аулу... Он в эти дни во многих домах побывал, все за колхоз агитировал. А вчера и к нам заглянул. Уговаривал хозяина вступить в колхоз...

— Агитировал, говорите... И все обошлось без скандалов?

— Я ни о чем таком не слышала.

— А на тое он ни с кем не повздорил?

— Чего не знаю, того не знаю... Днем он собрал весь аул и звал всех в колхоз. Мы, женщины, тоже не утерпели, подошли послушать... Он говорил, будто колхозники получат от властей все, что надобно. Это верно?

— Да, тех, кто вступит в колхоз, государство обеспечит всем необходимым. И на митинге все было мирно?

— Не знаю: я подошла и тут же ушла.

Убедившись, что от женщины толку не добьешься, Жиемурат прекратил расспросы, решив дождаться хозяина.

Тот вернулся лишь к ужину. Раздеваясь, с облегчением сказал:

— Ну, вот, я уже освободился. Можем и потолковать не торопясь.

Жиемурат, занятый одной мыслью, поинтересовался:

— Родные-то Айтжана в другом ауле. Отправили к ним кого-нибудь?

— Да нет, о гибели Айтжана знают пока только у нас. Был бы на месте Темирбек, он бы, конечно, распорядился как надо...

— А где он?

— Они с Дарменбаем уехали в райисполком, до сих пор еще не воротились. Похоже, там и заночевали.

— Хм... И в ГПУ никого не послали?

— Ни в ГПУ, ни в райисполком... Некому, братец, было об этом подумать. Да и кто туда поскачет?

Жиемурату оставалось только удивляться. Обычно в каракалпакских аулах бывало так: люди могли не ладить друг с другом, ссориться, но во время свадебных торжеств или похорон они забывали о сварах, общая радость или общая беда объединяли их, и каждый знал, что нужно делать, и готов был исполнить все, что требовалось. А тут...

И, словно в подтверждение мыслей Жиемурата, Серкебай со вздохом проговорил:

— Такой уж у нас аул... Каждый сам по себе.

— Серкебай-ага!.. А может, мне поговорить с людьми? Надо же что-то предпринимать!

— Да все уж, наверно, разошлись: время-то позднее.

— Позднее, не позднее, а нужно же сообщить в район!

— Э, у нас и днем-то не сыщешь охотника куда-нибудь поехать, не то что ночью. Такой уж народ!

Жиемурат начал снова расспрашивать Серкебая о подробностях гибели Айтжана. Тот повторил рассказ своей жены и добавил:

— Айтжан-большевик все пытался собрать наших аульных да потолковать с ними. Только вчера ему это удалось. И вот, поди ж ты... А ведь все шло тихо, мирно. И на тое все веселились, никаких там споров-раздоров и в помине не было. Кто ж знал, что злодей в это время точил нож на нашего Айтжана. Даже не верится, что у нас в ауле есть такие нечестивцы.

— Вспомните, Серкебай-ага, может, Айтжан на митинге горячился, задел кого-нибудь?

— Вроде нет. Он только сказал, что нынче повсюду организуются колхозы, надо будет и нам вступать в колхоз. Еще сказал, что не всем это по нутру: кто — за колхоз, а кто и против... Но чтобы он обидел кого из аульных... нет, такого не было. Хотя Айтжан-болыневой — человек прямой, открытая душа. Бывало, кой-кому от него и доставалось. Однако вчера...

— Митинг прошел спокойно?

— Шуму не было. Конечно, колхозы не всем по душе — это Айтжан верно сказал. И времена ныне тревожные. Но чтоб убить человека...

— А батрачкома в это время не было в ауле?

— А кто его знает! Я его не видел. Может, он уехал с Темирбеком и Дарменбаем...

Беседа затянулась до полуночи. Серкебаю Жиемурат пока не открывался, не говорил — кто он, откуда и зачем. Заночевал он в доме Серкебая. Бессмысленно было идти, глядя на ночь, в аул, искать человека, которого можно было бы срочно отправить в район. Да и кто бы его послушался? Ведь он пока чужой здесь...

2

Шортанбай — так назывались и река, и лес, на опушке которого располагался аул.

Было раннее утро. Аул еще спал. Дремали в рассветном полумраке и разбросанные как попало юрты, и глинобитные, покривившиеся мазанки, и камышовые, непобеленные какра[7], и землянки, издали похожие на обычные бугорки — лишь по торчащим из них трубам можно было догадаться, что там живут люди.

От дома к дому, порой даже пересекая тропинки, тянулись длинные изгороди из камыша и колючки.

Приходилось только дивиться мертвой тишине, царившей в ауле. В других аулах в это время крестьяне уже просыпались, улицы оживали, наполнялись шумом и движением, ветер покачивал дымки, струившиеся из труб.

А тут — ни звука, ни шороха. Тихо-тихо, как в морозное утро, когда люди побаиваются выходить из жилищ. Не слышно даже собачьего лая. И невозможно ни догадаться, ни представить, что только недавно здесь разразилась кровавая драма.

Лишь в доме Айтжана светилось окошко, но эта искорка не оживляла аула, скованного сном и безмолвием.

Постепенно небо на востоке начало алеть, сумрак рассеивался, словно бы растворялся в свете зари — как мыльная пена в воде.

Аул пробуждался... Тут и там из печных труб ввинтились в воздух бело-серые дымки, они поднимались высоко и прямо — наперекор утреннему ветерку, с высотой становились все тоньше — подобно заостренному концу веретена, и таяли, исчезали — как таяла, исчезала предрассветная тьма.

Вот появился дымок и над домом Серкебая.

А потом со скрипом отворилась дверь, и на пороге показался сам хозяин в наброшенном на плечи бешмете.

Поставив у изгороди кумган с водой, он медленно осмотрелся кругом, задержав взгляд на старом, сгорбленном турангиле, росшем перед самым домом. И с горечью подумал:

«Вот и я когда-нибудь так же согнусь, под тяжестью прожитых лет, стану дряхлым и никому не нужным». Внимание его привлекла одна из ветвей, большая, раскидистая, и он мысленно обратился к ней:

«А вот ты, хоть тоже старая, а люди тянутся к тебе — ты даришь им тень, пусть не густую, но такую отрадную в жаркую пору... Даже завидки берут! Что я-то значу в этом мире?..»

Он еще немного побродил по двору, жадно вдыхая свежий, прохладный воздух, погруженный в тяжелые, тягучие раздумья — ему было над чем поразмыслить, всю ночь не давали ему уснуть беспокойные думы...

Вернувшись в комнату, он пристально поглядел на спящего Жиемурата, постелил перед собой коврик и без особого энтузиазма принялся за молитву.

А Жиемурат не спал.

Накануне, утомленный дальней дорогой, он, едва лишь прильнув щекой к подушке, забылся в тяжком, душном сне. Но с первым петушиным криком уже открыл глаза и, как ни старался, больше не мог уснуть. Какой уж тут покой — после всего происшедшего! Ну и аул!.. В разгар тоя погиб под разбойничьим ножом человек, страстно призывавший крестьян к новой жизни, желавший им добра — только добра! А после его гибели во всем ауле не нашлось охотника сообщить о случившемся в район и родным. Некому было послать гонца, и некого было послать. Что за равнодушие, что за пассивность! Да, в таких условиях нелегко будет разыскать убийцу. Прав Серкебай: тут каждый жил сам по себе, никому ни до кого не было дела, ни у кого не облилось кровью сердце при страшном известии, иначе давно уже поскакали бы из аула во все концы всадники — чтобы поднять тревогу, поделиться с другими скорбной вестью. А ведь те, кто совершил вчерашнее преступление, могут завтра замахнуться ножом и на других большевиков, и на батрачкома, и на него, на Жиемурата. В таком ауле все возможно!..

Так, во власти невеселых дум, Жиемурат пролежал до рассвета. Он слышал, как поднялся и вышел из дому Серкебай, как он вернулся... Чтобы не мешать его молитве и не беспокоить хозяев прежде времени, Жиемурат притворился спящим, лежал неподвижно, не высовывая головы из-под одеяла.

Покончив с молитвой, Серкебай тихо, но властно приказал жене:

— Готовь чай!

Ажар, успевшая уже разжечь очаг, подкинула в огонь хворосту, поставила котел с водой. В комнате стало жарко.

Жиемурат, сделав вид, будто только что проснулся, отбросил с головы одеяло, сладко потянулся, сев на постели, сунул босые ноги в сапоги, хотя рядом стояли кожаные калоши хозяина, и вышел во двор.

Прибирая за гостем постель, хозяйка обратила внимание на сумку, висевшую на вбитом в стену деревянном колышке, и повернулась к мужу:

— Глянь-ка, какая у него толстая сумка. Уж не финагент ли?

— Финагент, не финагент, а птица, видать, важная. Из больших чинов!

За дверью послышался кашель — это Жиемурат предупреждал хозяев о своем приходе.

Шагнув в комнату, он взял медный кумган с водой, стоявший возле таза, у дверей, умылся и, вытирая лицо и руки старым, вылинявшим платком, который подала ему хозяйка, спросил Серкебая:

— Серкебай-ага, похоже, дом вы совсем недавно сладили?

— Угадал, братец. С месяц, как кончил строиться.

— Это вы правильно сделали! А то, гляжу, в ауле много недостроенных домов.

— Успел приметить? Да, братец, многие никак не управятся со стройкой. Видел, наверно, дом по соседству, со стенами без верха? Его Жалмен строит, наш батрачком. Да вот все не достроит!

— Стены-то высохли, можно уж выкладывать верхний ярус.

— Да ведь сам знаешь, к глине — вода надобна. А у нас арык пересох. Пришлось Жалмену рыть колодец. Вот выроет, тогда и долепит стены.

За чаем Жиемурат попытался было вернуться к разговору об убийстве Айтжана, но Серкебай опередил его:

— Про вчерашнее злодейство, братец, я тебе поведал все, что сам знаю. Я ведь в этот аул приехал года два назад, и до сих пор дивлюсь: ну, что за люди! Родных убитого — и то не додумались известить. А может, поленились.

— В ауле, значит, не догадываются, кто бы мог убить Айтжана? Кому бы это могло понадобиться?

— Да кого тут заподозришь? Открытых врагов у него, вроде, не было. И никаких следов злодей не оставил.

— Где его нашли?

— Во рву, возле арыка, уже мертвым. Рано утром комсомолец Давлетбай случайно его заприметил.

— Так, говоришь, явных врагов он тут не успел заиметь?

— Вроде, нет...

Судя по выражению его лица, Серкебай и сам был огорчен тем, что не может ничего прибавить к уже рассказанному. Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, молча прихлебывал чай. Серкебай, чувствуя себя неловко перед гостем, решил продолжить беседу:

— А ты, братец, из какого рода будешь?

— Из кунградского.

— Отец и мать у тебя живы?

— Я еще мальчишкой был, когда они умерли.

— Оба?.. Ох, бедняга! — Серкебай сокрушенно помотал головой. — А матушка твоя — из какого рода?

— Мои родичи по матери — из рода кенегес.

— О!.. — обрадовался Серкебай. — И моя мать из этого рода! Выходит, мы с тобой боле[8]!

— Выходит, так, — Жиемурат рассмеялся. — Видите, я знал у кого остановиться!

Со вчерашнего дня Серкебая мучало любопытство, кто же такой его гость, откуда, чем занимается? Но он не знал, с какого боку к нему подступиться. Шутка Жиемурата придала хозяину решимости, он спросил:

— Ты работаешь где или учишься?

— Отучился!

— Ага. Значит, работаешь. И что же, это работа у тебя такая — разъезжать по аулам?

— Да не совсем так. Больше на месте сижу.

— А к нам зачем пожаловал?

— По одному важному делу.

Жиемурату пока не хотелось говорить, что его прислали организовать здесь колхоз.

— Уж не ищешь ли невесту? Так тут ничего путного не подберешь.

— Нет, жениться мне не к спеху.

— Так... У нас, конечно, имеются такие, кто не уплатил налогов... Вот, заглянул на днях лесничий, сказал, кто сколько должен за дрова.

Встретив недоуменный взгляд гостя, Серкебай умолк и красным платком не первой свежести вытер лоб, на котором от напряжения, выступила испарина. Он бы охотно продолжил расспросы, но неудобно было приставать к человеку, заведомо не желающему отвечать.

А Жиемурат, понимая его состояние, испытывал чувство вины перед ним: в самом деле, к нему — с открытой душой, а он в прятки играет! И чего, собственно, ему таиться? Верно молвится: бояться воробьев — не сеять проса. Серкебай — человек, вроде, неплохой и отнесся к нему доброжелательно. Почему не сказать ему прямо — ради чего он сюда приехал. Нужно ли вообще скрывать цель своего приезда? Все равно ведь придется о ней рассказать — не нынче, так завтра. Ну будет он бродить с загадочным видом по аулу — так люди начнут строить догадки, и кто знает, что они там напридумывают! Нет, правда лучше досужих толков!

— Вот что, Серкебай-ага. Не хотелось мне открываться, пока не осмотрюсь да не разберусь, что к чему... Ну, да уж ладно. Шила в мешке не утаишь. Меня прислали сюда из района, создать колхоз.

Серкебай смотрел на гостя с нескрываемым сочувствием и даже сожалеюще поцокал языком:

— Э, братец, хлебнешь же ты лиха! Аул-то тебе достался самый что ни на есть никудышный.

— Что делать! Не я выбирал — партия поручила. А раз дано указание — надо его выполнять.

Признание гостя пробудило в душе Серкебая неясную надежду и радость, но он ничем не выдал своих чувств. Он и верил и не верил Жиемурату. В самом деле: ведь Советская власть особую заботу, особое внимание уделяла бедноте. А почти все нынешние представители этой власти, как раз из бедняков: это вчерашние голоштанные крестьяне, батраки или чабаны, долгие дни и ночи проводившие на горных пастбищах. Им, советским работникам, всегда оказывается почет и уважение. И уж во всяком случае, посылая их в аулы, район дает им лошадей. И если Жиемурат говорит правду, если он и впрямь направлен сюда из района, организовывать колхоз, почему же он пришел пешком, почему районные власти пожалели для него лошадь? Нет, тут что-то не так... Ведь даже аулсоветский почтальон, и тот разъезжает на красавце-иноходце, отнятом у бая. А может, Жиемурат, хоть и начальник, но из байского рода? И такие ведь порой шли на службу к новой власти. Но с ними не особенно церемонились. Вот и Жиемурата послали в самый «трудный», неспокойный аул, даже не удосужившись предоставить ему коня.

Серкебай не знал, что и думать о госте. По виду-то он не похож на хвастуна и лжеца. Держится с достоинством. Серьезен. Скуп на слова. В то же время в нем не чувствуется байской самоуверенности. Он прост в обращении, разговаривает с Серкебаем как с ровней. Кто же он такой? Уж не подослали ли его к ним тайным соглядатаем — проследить, кто чем дышит, кто как относится к новым порядкам?..

Но не лучше ли еще послушать самого гостя?

И Серкебай спросил:

— Как же ты, братец, думаешь организовывать колхоз? Небось проведешь митинги да собрания и был таков?

— Как — не знаю. Все будет зависеть от обстоятельств. Надо сперва познакомиться с жизнью аула, с людьми.

Серкебай проникался к гостю все большим доверием. Нет, напрасно он сомневался в этом джигите, вдумчивом, взвешивающем каждое слово! И чем больше он убеждался, что гость говорит правду, тем труднее ему было скрыть свою радость. Серкебай испытывал какую-то внутреннюю окрыленность. Он с такой жадностью слушал Жиемурата и так был занят своими мыслями, что, наполняя пиалу чаем, чуть не перелил его через край. Заметив свою оплошность, он смутился и отлил чай в другую пиалу, сделав вид, что хочет его охладить. Осушив эту пиалу одним глотком, предложил Жиемурату:

— Боле, если хочешь, то поживи у меня, пока не закончишь свои дела. Раз уж судьба нас свела... Знаешь пословицу: что бросил в котел, то обратно в мешок уже не положишь.

— Если вы не против и если я вас не стесню.

— Не стеснишь, не стеснишь, боле! Все равно ведь каждый вечер жена ставит котел на огонь. А ведь недаром молвится: что готовится для одного — того хватит и на двоих. У нас тебе будет неплохо. Хлопоты-то тебе, сам знаешь, предстоят нелегкие. Так хоть отдохнешь душой.

Радушие, внимание хозяина тронули и ободрили Жиемурата. И раз уж все уладилось с жильем, то можно было приниматься за дело. Допив чай, он сказал Серкебаю:

— У меня к вам просьба, Серкебай-ага. Узнайте, не вернулись ли Темирбек, Дарменбай и Жалмен. И если вернулись, позовите их сюда.

— Все будет сделано, братец, — готовно откликнулся Серкебай, — можешь на меня положиться.

* * *

За Серкебаем вышла и его жена, Жиемурат остался в доме один.

Повезло ему с этим Серкебаем! И все же он жалел, что не послушался Багрова, настоятельно советовавшего Жиемурату взять в спутники местного жителя, который познакомил бы его с аулом, сразу ввел, так сказать, в курс дела. Но кто же мог предполагать, что в ауле такая сложная обстановка! Хм... Как это кто? Багров-то, верно, предполагал!

Жиемурат поднялся, снял с колышка свою сумку, вытащил оттуда и пробежал глазами какие-то бумаги.

В раздумье прошелся по комнате, потирая пальцами правый висок. Да, трудновато одному в незнакомом ауле. Ведь он здесь никого не знал, кроме Серкебая. Да и его-то толком не успел еще раскусить. И впрямь, что известно ему о хозяине?

Чтобы составить о нем хоть какое-то представление, Жиемурат внимательно оглядел помещение, в котором находился.

У одной из стен — старый, с облезшей краской, сундук, на нем арша, обитая железом. На арше аккуратно сложены одеяла — большие, ватные, старинного фасона, немало, видно, послужившие на своем веку, и маленькие лоскутные, новенькие, нарядные. Кто же их шил? Хозяйка вроде старовата для подобного занятия — такие одеяла обычно любят шить молодухи. Хотя, может, женге — душой молодая!

В углу, между сундуком и стеной, на ящике красуются две бурые кошмы, наброшенные одна на другую. Все на своих местах. Хозяйка, судя по всему, женщина заботливая и прилежная.

А хозяин?.. Недаром ведь говорится: держись подальше от женщины, не умеющей видеть на семь дней вперед, и от мужчины, не умеющего видеть на семь лет вперед. Как-то сам Серкебай заботится о своем будущем, о семье, о доме?

Жиемурат окинул взглядом стены. Что ж, хозяин потрудился над ними — ровно обмазал сперва глиной, перемешанной с соломой, потом глиной с песком. В комнате чисто, уютно. И печь сложена добротно, умело. Радуют глаз аккуратные выступы, на которые можно ставить чайники, пиалы. По верхнему краю вылеплен карниз. Жиемурат, сунув руку внутрь, проверил дымоход, — все как положено!

Привстав на цыпочки, заглянул за печь: верх ее представлял собой удобную площадку для сушки зерна в зимнее время. Еще раньше, в передней Жиемурат приметил еще одну дверь: она, верно, вела в кладовку. В доме, значит, имелись кой-какие запасы. Все говорило об усердии, бережливости Серкебая. Основательный мужик!

Жиемурату так и не удалось довести до конца осмотр дома — вернулся Серкебай. Он сообщил, что Темирбек и его товарищи уже у себя и скоро придут.

— Прибыли, значит?

— Еще на заре.

— Скажите, Серкебай-ага, а они интересовались — послан ли кто в район?

— Вроде, нет. Не до того им.

— Чудной народ! Об этом они должны были побеспокоиться в первую голову!

Не прошло и нескольких минут, как в дверь постучались — пришли Темирбек и батрачком Жалмен.

Серкебай познакомил с ними своего гостя. Справившись о здоровье, о делах, Жиемурат сразу же перешел к расспросам и, прежде всего, поинтересовался, как в ауле готовятся к похоронам Айтжана. Он говорил тоном человека, давно уже участвующего в жизни аула, это немного удивило пришедших.

Жалмен почувствовал, что неспроста незнакомец проявляет такое любопытство, и поспешно ответил:

— У покойного была корова, мы велели ее зарезать, на поминки.

Темирбек молчал, искоса поглядывая на гостя.

«Ему, наверное, подозрительно — с чего это я допытываюсь у них про то да про это...» — подумал Жиемурат.

Он хотел было объяснить, по какому праву он их расспрашивает, для чего прислан в аул, но решил, что Серкебай уже успел все о нем рассказать. Однако он ошибся. Хозяин, видно, зря болтать не любил. Жиемурат понял это, когда Жалмен спросил у него:

— А вы кем будете?

Жиемурат, не желая пока о себе распространяться, коротко сказал:

— Моя фамилия Муратов. Прибыл по заданию райкома.

Жалмен принялся вдруг проникновенно уверять гостя, как горюет аул о гибели Айтжана, какая это большая потеря для всех.

— А мы с Темирбеком, — добавил он с покаянным жаром, — готовы сквозь землю провалиться от стыда — простить себе не можем, что не уберегли нашего Айтжана и до сих пор не нашли убийцу!

По той почтительности, какая слышалась в его голосе, и по стремлению убедить гостя в своей искренности Жиемурат понял, что Жалмен считает его большим начальником.

— К родным Айтжана кого-нибудь послали? — обратился он к Жалмену.

— Мы только под утро воротились в аул, — оправдываясь, сказал Жалмен. — Пока сами еще не осмотрелись, не знаем — за что взяться, с чего начать.

— Ну, а в район?

— Что — в район?

— Отправили человека? Надо же поставить в известность и райком, и ГПУ.

Темирбек виновато и взволнованно проговорил:

— Хотите верьте, хотите нет, но я не нашел никого, кто согласился бы поехать!

— Хм... Странно. Вы же сами говорили, что весь аул горюет об Айтжане!

Темирбек не нашелся, что ответить, и только покраснел.

На выручку ему пришел Жалмен:

— Понимаете, товарищ, лошади у всех заняты!

— Ну, а у вас разве нет лошадей?

Теперь запнулся Жалмен, и Темирбеку пришлось спасать положение:

— Да лошадей мы нашли бы. Ехать некому!

Было бесполезно продолжать разговор на эту тему. Жиемурат видел, что его собеседники заботятся лишь о том, как бы выкрутиться, увильнуть от откровенного ответа на прямые вопросы. Он поднялся:

— Вот что, друзья. Давайте-ка пройдем к дому Айтжана и поговорим с людьми.

У дома покойного собрался чуть не весь аул.

Люди сбились в группы, и каждая занималась своим делом: кто сколачивал носилки для покойника, кто возился с коровьей тушей, кто рубил хворост.

Женщины хлопотали возле тандыра: одни пекли загара, лепешки из джугары, другие уносили их в юрту.

В сторонке стояли, с видом праздных наблюдателей, двое парней с едва начинающими пробиваться усами.

Подойдя к ним вместе с Темирбеком и Жалменом, Жиемурат сказал:

— А ну, молодцы, кто из вас сгоняет в район, сообщит, что тут произошло?

Предложение это было встречено без энтузиазма, парни тут же придумали отговорки: один, оказывается, ни разу не был в районе и боялся заплутаться, другого дома ждали срочные дела.

Оставалось одно: отправить в район Темирбека. Тот не стал возражать: он и так чувствовал себя виноватым в том, что до сих пор районные власти не были извещены о случившемся. Чтобы хоть как-то себя выгородить, он сказал Жиемурату:

— Да я что, я бы еще с утра поехал, а кто бы ров охранял? Туда ведь никого нельзя подпускать — не то, ненароком, следы бы затоптали.

Проводив Темирбека, Жиемурат и Жалмен прошли к рву, где было найдено тело Айтжана. Там, действительно, были еще заметны следы, беспорядочно отпечатавшиеся на дне и на краю рва — важные улики!

Жиемурат поручил Жалмену сторожить место преступления, а сам отправился к дому убитого — поджидать Темирбека.

Темирбек вернулся скоро — за время его отсутствия едва-едва можно было бы успеть выпить чайник чая.

Вместе с ним прибыли два милиционера. Они сразу же, не слезая с коней, поспешили к роковому рву.

Там они спешились и принялись линейкой и ленточкой измерять следы. Видимо, их оставили несколько человек. Но дно рва было скользким, и следы — расползшиеся, перепутанные, в них трудно было разобраться, и милиционеры измеряли их без всякой системы, как попало.

Жиемурат скептически наблюдал за их действиями, не надеясь на успешный исход расследования.

Подойдя к Темирбеку, он поинтересовался — как тому так быстро удалось обернуться. Оказалось, что работников ГПУ, милиционеров, Темирбек повстречал в дороге: они как раз направлялись к ним в аул. О происшедшем они узнали от секретаря аульной комсомольской ячейки Давлетбая, который еще утром, по собственной инициативе, съездил в район.

Работники ГПУ, покончив со следами, перешли в дом убитого. Они пытались выведать у жены Айтжана, с кем он при жизни не ладил, против кого выступал особенно горячо и не угрожал ли ему кто перед убийством или незадолго до этого? Но от женщины трудно было добиться толку, она лишь рыдала, захлебываясь слезами, и, казалось, даже не понимала, чего от нее хотят.

Оставив ее в покое, милиционеры осмотрели тело убитого, отгороженное от посторонних взоров плотной занавеской, и вместе с Жиемуратом и аульными активистами направились в дом Серкебая.

Когда все расселись на кошмах, один из милиционеров сказал:

— Если судить по ножевым ранениям, то Айтжан был убит не одним человеком. Тут целая банда орудовала. Удары нанесены — разной силы и разными ножами. Один из убийц, видно, был послабее, еле вытащил нож из тела.

Жиемурат посчитал этот вывод слишком категоричным:

— Я думаю, рано еще говорить об общей картине преступления. Вот когда разберетесь на месте во всех данных...

— Само собой разумеется, мы все проведем через экспертизу. Наши суждения не окончательные, это пока только предположение.

Жалмен, поглаживая пальцами небритый подбородок, в мрачном раздумье проговорил:

— Ох, чует мое сердце, не обошлось тут без басмача Избана! Порой просто диву даешься, как и откуда появляется этот бандюга. Словно из-под земли вырастает!

— Давно пора изловить этого кровопийцу! — с гневом воскликнул Серкебай.

— Как же, так он тебе и дастся в руки!

— Его трудно поймать, — вмешался Жиемурат, — потому что ему наверняка помогают в аулах. Очень возможно, что он участвовал в убийстве Айтжана. Может быть, даже был зачинщиком. Но у него были пособники! Не исключено, что из вашего же аула. Вот их-то и надо прежде всего разыскать. А уж от них протянется ниточка и к самому Избану.

Жалмен горячо его поддержал:

— Верно говоришь! Молодчина! У него, точно, имеются в ауле свои люди.

А Жиемурат вдруг задумался и с сомнением покачал головой:

— Впрочем, насколько известно, вряд ли его кто поддерживает — он разбойничает сам по себе.

Пока хозяйка готовила обед, сотрудники ГПУ вызывали поочередно соседей Айтжана, осторожно допрашивали их.

Однако никто не мог сказать ничего определенного. Не мог или не хотел?

Убедившись в бесполезности дальнейших расспросов, милиционеры стали собираться в обратную дорогу.

Когда они уже вскочили на своих коней, Жалмен, сдвинув брови, пообещал:

— Клянусь — я разыщу злодеев!

3

Сотрудники ГПУ уехали из аула ни с чем.

Но Жиемурат не спешил обвинять их в нерасторопности. Говорят, куй железо, пока горячо. А они явились на место преступления слишком поздно, когда железо успело уже остыть. Следы почти стерлись или кто-то стер их; у преступников было время укрыться или замаскироваться. Возможно, при дальнейшем тщательном расследовании ГПУ и зацепится за что-нибудь, «выйдет» на преступника. Но пока суд да дело, придется и ему, Жиемурату, поломать голову. Как говорится, народ зря слова не молвит, без ветра трава не колышется. И, видно, не случайно упомянул об Избане Жалмен. Как знать, может, ему что-нибудь и известно? Батрачком пользуется в ауле авторитетом, с ним многие делятся своими соображениями. Надо будет вызвать его на откровенность, потолковать с ним подробней. Преступник — не иголка в стоге сена. Сегодня он совершил злодеяние здесь, а завтра, глядишь, поднимет пыль в другом месте — нужно внимательно за ним следить. К тому же, в таких аулах, как этот, — все на виду. Как говорится, в доме, где много детей, трудно что-нибудь утаить. И если Жиемурат пока чувствует себя как в густом лесу, так это оттого, что он здесь чужой.

Да, чужой... А необходимо стать своим. С чего же ему начать? С Багровым в день отъезда он говорил в самых оптимистических тонах. Ему казалось, что как только он прибудет в аул, так к нему потянутся люди и вскоре он торжественно отрапортует о создании колхоза. Ведь должны же крестьяне понимать, что только колхоз поможет им твердо стать на ноги!

Багров, слушая его, лишь усмехался. Теперь и сам Жиемурат готов был посмеяться над своим розовым оптимизмом. Нет, все обстоит куда сложнее, чем он представлял! С наскоку тут ничего не добьешься, надо действовать трезво, осторожно, обдумывая и рассчитывая каждый свой шаг. Иначе — чем он лучше горячки Айтжана?

Если верить характеристикам Багрова, то единственный, на кого теперь можно положиться, это Темирбек. Сперва Жиемурат никого не предполагал посвящать в свои планы: райком ему дал партийное поручение — он и должен его выполнять. Но вовремя припомнилась народная поговорка: на чужом тое в одиночку скачки не выиграешь. Нужно приблизить к себе людей, на которых можно опереться. Если Жиемурат будет бороться в одиночку, то его ждет или судьба Айтжана, или полный провал.

Жиемурат решил поделиться с Темирбеком своими заботами и на следующее же утро попросил Серкебая отвести его к Темирбеку.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Под первыми лучами высохла роса на листьях тамариска. Но хоть было тепло, чувствовалось приближение осени. Начала желтеть листва на деревьях, пожухла трава вдоль дорог и заборов.

Жиемурат шагал с непокрытой головой, держа кепку в руке.

Рядом шел Серкебай, в длинном, ниже колен, распахнутом бешмете.

Перед домом с неоштукатуренными стенами он задержался, сказал своему спутнику:

— Тут Дарменбай живет.

Жиемурат критическим взглядом окинул жилище Дарменбая. Между ярусами глубокие пазы, внешняя отделка дома грубая, неряшливая. Видать, Дарменбай неважный хозяин. Ведь работы-то всего на день — чтобы привести дом в приличное состояние. Ленится он или привык все делать спустя рукава?

Не догадываясь, о чем думает Жиемурат, Серкебай похвалил Дарменбая:

— Он в ауле один из уважаемых активистов!

И вопросительно взглянул на Жиемурата: не зайти ли им к Дарменбаю.

Жиемурат кивком выразил согласие. Серкебай, заглянув во двор, с досадой сообщил, что двери на запорах.

Они двинулись к дому Темирбека.

Жиемурату хотелось поговорить с Темирбеком с глазу на глаз, но он не знал, как, не нарушая законов вежливости, отделаться от Серкебая. Тот не отставал от него ни на шаг. И, судя по всему, и дальше не намеревался лишать гостя своего общества.

Издалека завидев дом Темирбека, Серкебай показал на него рукой:

— Вон, видишь, братец? Вокруг окон побелено? Туда нам и нужно.

Жиемурат, с трудом преодолевая чувство неловкости, торопливо проговорил:

— Спасибо, Серкебай-ага, дальше я сам дойду. Вы, я вижу, куда-то спешите... Уж простите, что отнял у вас столько времени!

Серкебай никуда не спешил и не испытывал желания покидать Жиемурата, но намек был достаточно прозрачным, и как бы он ни был огорчен — не подобало навязываться в провожатые человеку, явно не хотевшему, чтобы его провожали. И Серкебаю ничего не оставалось, как сделать вид, будто он, действительно, куда-то спешит:

— Верно, братец, у меня нынче дел по горло. Пойду.

Жиемурат не стал его удерживать и в душе оценил догадливость и тактичность Серкебая.

Была у Жиемурата привычка: прежде чем познакомиться с человеком, он пытался определить его характер, исходя из внешнего вида жилья, из того, как он ведет хозяйство.

Дом Темирбека выглядел куда краше и аккуратней, чем дарменбаевский. Стены — в три яруса и уже оштукатурены, оставалось их только побелить. Окошко в четыре стекла расположено удобно — не слишком низко и не слишком высоко. И крыша добротная.

Удовлетворенно хмыкнув, Жиемурат прошел в дом.

Темирбек читал газету. При виде гостя он вскочил с газетой в руках, поздоровался, потом взял кошму и, отряхнув ее от пыли, постелил у печки.

— Да ты не беспокойся, я гость непривередливый, — шутливо остановил его Жиемурат.

Но Темирбек настоял, чтобы Жиемурат сел на почетное место.

В доме, кроме них двоих, никого не было. Темирбек сам принялся хлопотать по хозяйству: нарубил во дворе дров, разжег очаг.

Жиемурат молча наблюдал за ним, прикидывая, с чего начать разговор о колхозе, как вообще подступиться к этому парню.

Ему вспомнилась история, рассказанная Багровым о том, как Темирбек стал кандидатом в члены партии.

Из-за того, что арык Ханжап не чистили несколько лет, он обмелел, заилился и окрестные аулы остались без воды. Пришло указание о капитальной очистке арыка, обязавшее аулы, которые пользовались его водой, выделить людей для землеройно-очистных работ. Наибольшая доля участия в этих работах, естественно, пришлась на байские дворы. Батрачкомы и союзы «Кошчи» нажимали на баев, и те кинулись искать наемных работников.

Темирбек тогда пастушил у богатея Ниязымбета. Большую часть времени — весну, лето, осень — он проводил на берегах озер или в степи, пас байское стадо, косил траву, потом возил сено на зимовье. Оторванный от людей, он и ведать не ведал, что происходит вокруг. Однако слухи о предстоящих работах на арыке Ханжап дошли и до пастухов.

За пастушеский труд Темирбек получал гроши. Батракам же, которые согласятся очищать арык, баи, по слухам, обязались платить больше. Причем платить без всяких разговоров, без промедления, поскольку трудовые соглашения заключались через батрачкомы.

Прослышав обо всем этом, Темирбек, прихватив с собой двух товарищей-пастухов, оставил стадо и явился в аул, к хозяину. Бай пришел в ярость, узнав, что пастухи бросили стада на произвол судьбы, но почел за лучшее сдержаться — не прежние времена! — и только спросил мрачно:

— Зачем пожаловали?

Пастухи, подивившись байской смиренности, объяснили, что хотят работать на очистке арыка Ханжап. Бай, метнув на них ненавидящий взгляд, дал свое согласие, у него не было иного выхода: батрачкомы горой стояли за таких голодранцев, как Темирбек и его приятели, да и все равно нужно же было отряжать кого-то на арык.

Пастухи вышли от бая радостные, возбужденные, они перешучивались, хлопали друг друга ладонями по спинам: вот это да, небывалое дело — хозяин, без пререканий, пошел им навстречу!..

— Наш бай-ага из боевого петуха превратился в мокрую курицу, — весело сказал Темирбек. — Видать, прищемили ему хвост.

— Мы-то и не чуяли, как все переменилось! Глаза и уши песком были засыпаны. Ха-ха, скоро богатеи пойдут к нам в пастухи!

— А мы им — от ворот поворот. Они ведь умеют только жрать да спать!

В ауле давно уже повеяло новым ветром, а они почувствовали это только сейчас: раньше в полном неведении, кочевали по степям и пустыням с чужими стадами, и даже отголоски больших событий не доносились до них. Так бы они и влачили серое, слепое существование вдали от грозных бурь, сотрясавших их землю, от крутых перемен, преобразивших жизнь их аула... И если бы Темирбек не привел их в аул, они еще долго так бы ни о чем и не знали.

Но лучше поздно, чем никогда. И теперь они от души радовались — и тому, что и их, босоногих, почитали теперь за людей, и тому, что бай вынужден был с ними считаться. Ныне все равны и свободны!

Назавтра они отправились к арыку Ханжап как белдары[9] Ниязымбет-бая. Там они, вместе с другими белдарами, пришли к батрачкому и при его посредничестве заключили с баем трудовое соглашение — об условиях найма на временную работу.

Явившись на указанное место, Темирбек и его приятели, не теряя даром времени, приступили к очистке арыка. Работать им было не привыкать стать, и дело спорилось. Однако, как они ни усердствовали, а норму почему-то ни разу не смогли выполнить и отставали от других белдаров. Темирбек недоумевал. Как же это получается — парни у него все крепкие, плечистые, прямо-таки богатыри, и стараются изо всех сил, а плетутся позади всех! Позор!

Чтобы выяснить, в чем тут загвоздка, Темирбек решил один день поработать помощником у мурапа. Внимательно наблюдая, как мурап распределял между белдарами работу, Темирбек вскоре понял, что дело нечисто.

Меркой для определения объема предстоящих землеройных работ служил шест. И когда мурап давал очередное задание, то на долю белдаров, присланных другими баями, приходилось чуть не по трети шеста на каждого, а работникам Ниязымбет-бая мурап отмерял по три шеста, то есть в девять раз больше!

Убедившись, что мурап бессовестно их обманывает, Темирбек надвое разломал его шест и с достоинством, твердо проговорил:

— Полшеста — вот наша норма. Как у других! Не согласен — пошли к батрачкому.

Мурап, взбешенный тем, что какой-то батрак, всегда молча, беспрекословно исполнявший волю сильных мира сего, теперь осмелился поднять голос, хотел было осадить Темирбека, но тот, уже чувствуя за собой правду, сам ринулся в наступление на плута-мурапа:

— Ты что же думаешь, ежели мы байские белдары, то нами можно и помыкать, как вздумается? Прошли те времена! Нынче есть кому нас защитить! Да мы и сами не дадим себя в обиду!

Хоть мурапа и обуревала злоба, он промолчал. Дело в том, что он вступил в тайный сговор с Ниязымбет-баем. Бай должен был выделить тридцать белдаров. Но подсчитав, сколько придется им заплатить, он скривился от жадности. И послал на арык куда меньше работников, чем полагалось, договорившись с мурапом, чтобы тот как-нибудь все уладил — за определенную мзду. Мурап, отчитываясь перед начальством, указывал, что у него работают все тридцать белдаров Ниязымбет-бая, а от Темирбека и его товарищей требовал выполнения нормы, рассчитанной на тридцать человек.

Все это выяснилось позднее, когда Темирбек пришел к батрачкому с жалобой на мурапа.

После этого случая Темирбек стал пользоваться большим уважением. И в нем самом начало крепнуть чувство собственного достоинства. Голос его звучал все уверенней, и к его словам прислушивались, к нему шли за поддержкой и советом.

Вскоре он был выдвинут сначала на должность десятника, а затем — пятидесятника.

Настоящим активистом Темирбек проявил себя во время конфискации у баев скота и имущества. Уж ему-то, долгие годы гнувшему спину на Ниязымбет-бая, было доподлинно известно, сколько у бая овец, коров, каким богатством он владел. Темирбек сумел даже добраться до скотины, припрятанной баем у близких и дальних родственников, чем заслужил ненависть богатеев и еще большее уважение бедноты.

Отдавая должное его честной, добросовестной работе и авторитету, которым он пользовался в народе, Темирбека рекомендовали кандидатом в члены партии.

...Все это припомнил Жиемурат, поджидая, когда Темирбек освободится от домашних хлопот и можно будет потолковать с ним по душам.

От раздумий его оторвало неожиданное появление Дарменбая. Войдя в комнату, он поздоровался с Жиемуратом, назвал себя и тут же добродушно попенял:

— Что же это вы, дорогой гость, покрутились у моего дома — и ушли, не отведав даже чаю?

— Вас же не было.

— Уж нельзя было подождать? Это все Серкебай, он виноват!

— Откуда вы знаете, что мы хотели к вам зайти?

— От самого Серкебая. Только сейчас его видел. И сразу поспешил сюда.

Темирбек, возясь у печки, кивнул Дарменбаю на место рядом с Жиемуратом:

— Садись, хватит болтать-то. Где это ты пропадал?

— Помогал Жалмену дом достраивать.

— Благое дело!

Жиемурат был раздосадован. Он уже настроился на дружескую беседу с Темирбеком, но внезапный приход Дарменбая помешал этому. При Дарменбае он не мог говорить с полной откровенностью. Прежде с усердием выполнявший все партийные поручения, он в последнее время вел себя непонятно. И пока не выяснены причины нынешней его пассивности и какой-то боязливости, нужно держать с ним ухо востро. Может, он поддался влиянию классового врага, — и такое порой случалось с людьми, преданность которых партии до поры до времени, вроде бы, не вызывала сомнений. От слабовольных, неустойчивых можно было всего ожидать!

Жиемурату, однако, не хотелось обижать Дарменбая явной настороженностью, он даже сделал вид, будто рад его приходу, и стал расспрашивать о здоровье, о семье, о делах.

Дарменбай, видно, все-таки почувствовал, что явился не ко времени, взгляд его, в первые минуты добродушный и оживленный, потух, шея побагровела, он сидел, опустив голову, и Жиемурату даже сделалось его жалко. А может, он перебарщивает в своей скрытности и осторожности? Коммунист — боится коммуниста... Нелепая ситуация! Негоже ему, посланцу партии, остерегаться людей, проводящих волю, идеи партии здесь, в ауле. Так он просто не сможет успешно справиться с партийным заданием. Возможно, перестраховаться порой и полезно, только не окажется ли он, в этом случае, в положении щедринского премудрого пескаря, который всего боялся и перед всем дрожал?

Жиемурат откашлялся и решительно сказал:

— Джигиты! Я специально вас разыскивал, чтобы кое о чем потолковать, посоветоваться.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, лицо озабоченное, серьезное.

Темирбек, который до этого сидел на корточках у очага, следя за закипающим кумганом, при первых же словах Жиемурата повернулся к нему всем телом, весь обратился в слух.

Дарменбай смотрел на Жиемурата с раскрытым ртом.

Видя, что его собеседники — само внимание, Жиемурат продолжал:

— Мы тут все — коммунисты. И потому не вправе утаивать что-то друг от друга. И вот что я вам скажу: я просто потрясен тем, что произошло у вас в ауле. Это позор для всех вас! И жестокий урок.

— Верно, — понурясь, сказал Темирбек. — Тут наша вина...

— Ясно, что и вы виноваты! Мне говорили: Айтжан был верным сыном партии. И здесь все о нем в один голос: открытая душа, огонь!.. А вы его не уберегли.

— А как его уберечь, когда он все один да один? Все — сам, ни с кем из нас и не посоветовался ни разу! — возразил Темирбек.

— Да, большая ошибка. Нам это нужно учесть в нашей работе.

— И уж больно он торопился, все норовил вперед себя забежать.

— А нам и нельзя медлить! Сейчас по всей стране развернулась кампания за сплошную коллективизацию. Это всенародное движение! И наши джигиты должны выводить свои аулы на передние рубежи — а не сидеть сложа руки.

Темирбек и Дарменбай решили, что это камешек в их огород, и благоразумно промолчали: чего уж тут спорить — гость вправе был упрекнуть их в бездействии.

А Жиемурат, испытующе оглядев их и еще более посерьезнев, повел свою речь дальше:

— Что и говорить, задача перед нами стоит труднейшая. Мозги-то у многих крестьян чем только не отравлены: и религиозным дурманом, и родовыми предрассудками... А пытаешься вывести их на верную дорогу — так тут же на пути встает классовый враг. И бороться с ним нелегко, потому что часто нелегко его распознать. На лбу ведь у него не написано, что это враг. Вроде, такой же человек, как все. Он и за советскую власть, и благожелателен, ходит вокруг, мурлыча, как вот этот кот, — он показал на большого, полосатого кота, который переходил от одного к другому, ластясь к каждому и подобострастно помахивая длинным хвостом. — Так вот, мы добьемся успеха лишь тогда, когда сорвем маску с классового врага и уберем его с нашей дороги, как куст колючки! А для этого нам надо объединить наши усилия и повести за собой бедняка и середняка. Ведь мы коммунисты, мы всегда должны быть в авангарде — так учит нас партия. Такое важное дело, как создание колхоза, неразумно взваливать на плечи лишь одного человека и со стороны наблюдать за его действиями. Одному такое просто не по силам. Беда Айтжана в том, что он боролся в одиночку. А вы его не поддерживали — только тайком осуждали. Вот и... — Жиемурат нахмурился, но после недолгой паузы снова вскинул голову. — Если мы не будем держаться в едином, твердом строю, если не сумеем заручиться поддержкой народа, то и нас может постичь судьба Айтжана. Ни на минуту об этом не забывайте!

Дарменбай, до сих пор внимательно слушавший Жиемурата, поерзав, проговорил:

— Тут такое дело, товарищ Муратов... У нас в ауле люди из разных родов. А плова не сваришь, ежели намешать в казане и рис, и джугару, и пшеницу. Были бы у них настоящие вожаки! А где их найдешь?

Одобрительно кивнув, мол, понимаю, к чему клонишь, Жиемурат сказал:

— Родовые проблемы, пожалуй, одни из сложных. Родовые предрассудки — это опасный противник. Мне думается, сперва сами коммунисты должны освободиться от предрассудков, лишь тогда они смогут сплотить вокруг себя массы — на борьбу за новую жизнь, против старых пережитков!

Дарменбай хмуро глянул на Жиемурата:

— Почему ты так говоришь: предрассудки, пережитки? Какой же это каракалпак без уважения к своему роду? Попробуй-ка уговори его, чтобы он забыл свой род!

— Да разве я к этому призываю? Под предрассудками я имею в виду родовую спесь, ограниченность. Или ты не видишь, что они на руку нашим врагам и враг взял эти предрассудки на вооружение? Чуть что, так баи и кулаки начинают мутить народ: мол, в ауле из такого-то рода столько-то активистов, а из такого-то — ни одного. Или: в райкоме, дескать, потворствуют таким-то и таким-то, потому что все они из одного рода... Сам знаешь, что полезно врагу — то опасно для нас!

— Ну, а что же нам делать? — спросил Дарменбай.

— Как что? Главная наша цель: скорейшая коллективизация аула. И мы должны отдать этому все силы!

Темирбек молчал. А Дарменбай опять не удержался от вопроса:

— Ну, а конкретно?

— Будем вместе искать конкретные пути. Одно скажу — мы не должны повторять ошибок Айтжана. Думаю, мы не добьемся толку, если без предварительной подготовки соберем весь аул и станем драть горло: мол, ура, да здравствует! В толпе ведь не разглядишь — кто друг, а кто враг. А нам надо это знать, надо знать — у кого какие настроения, какой к кому применить подход... Поэтому следовало бы побеседовать с каждым в отдельности. Каждому разъяснить, какую он получит пользу, вступив в колхоз. Вот нас трое... Предположим, каждый убедит одного-двух крестьян...

— Верно! — с энтузиазмом воскликнул Темирбек. — Да мы сумеем уговорить не по одному, а по пять, по шесть человек!

Чем оживленней, горячей становилась беседа, тем больше хмурился Дарменбай. Исподлобья поглядывая на Темирбека, который с жаром хватался за каждую новую идею, он все чаще почесывал в затылке...

Да, в последнее время он действительно сделался тугодумом, осторожным, тяжелым на подъем. Подозревали, что он подпал под чужое влияние. А дело было совсем в другом: Дарменбай больше всего боялся... в чем-нибудь промахнуться и лишиться партийного билета, который берег пуще глаза.

В районе долго помнили, как Дарменбай, явившись платить членские взносы, достал из нагрудного кармана партбилет, запеленутый в несчетное число газетных клочков и чуть ли не час его развертывал, освобождая от бумажных одежек.

Дарменбай иногда шагу не решался сделать, потому что в последнюю минуту пугался: а вдруг этот шаг неверный? В прошлом году он услышал, что в районе одного работника исключили из партии за какую-то серьезную оплошность. Но вот за какую — Дарменбай, как ни пытался, так и не узнал. И после этого стал бояться всяких ответственных поручений — ибо, сорвав их ненароком, пришлось бы держать ответ перед партией, а это могло обернуться потерей партбилета. Лучший способ избежать ошибок — это сидеть сложа руки. Пассивность — прочнейшая гарантия от неудач.

Вот и теперь Дарменбай не решался открыто поддержать предложения Жиемурата: бог знает, что еще из этого выйдет! Но вроде не годилось и жаться в сторонку.

И Дарменбай с сомнением произнес:

— Ладно. Уговорим мы их. А они возьмут да в последнюю минуту передумают.

Жиемурат, увлекшись разговором, уже совсем не стеснялся своих собеседников.

— Передумают? — он сурово насупил брови. — Значит, плохо уговаривали. А за плохую работу коммунист отвечает партбилетом!

Дарменбая даже в дрожь бросило от этих слов, он инстинктивно схватился рукой за левый нагрудный карман — как будто у него уже собирались отобрать партбилет. Заметив, как он побледнел, Темирбек поспешил его успокоить:

— Да ты чего испугался? Уж если ты кого убедишь — так тот не передумает! Не бойся, наши партбилеты с нами останутся.

А Жиемурат, испытующе поглядев на Дарменбая, строго, внушительно проговорил:

— Ты, Дареке, должен уяснить себе одну вещь. Партбилет — это знак величайшего доверия партии. И если ты по-настоящему дорожишь этим доверием, то мало — беречь саму книжечку, носить ее, не вынимая из кармана. Надо работать не покладая рук, бороться не щадя себя, — во имя торжества ленинских идей! Ведь партбилет — это... словно бы частица ленинского сердца. И твое сердце должно биться — в лад этому великому сердцу! Только тогда ты истинный коммунист!

Своей проникновенной, серьезной речью Жиемурат нагнал еще большего страха на бедного Дарменбая, тот совсем растерялся и дрожащим голосом произнес:

— Верно, верно, братец... Я-то всего этого не понимал... Бродим тут, как в потемках... Ты скажи-ка: ну, вот, заявимся мы в дом... С чего начинать-то?

«Ох, и темный же народ!» — сокрушенно подумал Жиемурат. Подавив вздох, он улыбнулся и сказал:

— Как это с чего? Войдешь — сперва поздороваешься с хозяевами. Поспрошаешь их о том о сем...

До Дарменбая не дошел его полушутливый тон, он с серьезным видом перебил Жиемурата:

— Это я знаю. Что насчет колхоза говорить?

— Ну, прежде всего, никого не следует принуждать к вступлению в колхоз. Надо терпеливо разъяснять людям политику нашей партии и правительства, разъяснять, какие выгоды получает колхозник. Государство, например, дает колхозам трактора.

— А ежели они этих тракторов и в глаза не видали?

— Расскажи им — что такое трактор и какая от него польза в хозяйстве.

— А как они не поверят?

— Ну... покажи им преимущества объединения в колхоз на примерах из жизни.

— На каких?

— Вот, иная семья владеет лишь одним быком. Много ли на нем наработаешь? А когда они вступят в колхоз и сведут туда скотину, то у них окажется уже несколько быков, — паши, сей вволю!

— А у кого и одного быка нет?

— Ох, и дотошный ты мужик! — не выдержал Темирбек. — Все ему разжуй да в рот положи!

Жиемурат спокойно сказал:

— Пусть спрашивает, если чего не понимает. Надо ведь, чтоб в первую голову вы, активисты, ясно все себе представляли. Так вот, в колхоз крестьяне отдают — кто что может. Имеется бык — хорошо. А на нет, как говорится, и суда нет.

Дарменбай наморщил лоб, подумав, спросил:

— Положим — один вступит с пустыми руками. А другой быка приведет. Так он больше от колхоза и получит?

— Э, нет, в колхозе все будет решать — труд. Каждому — по труду.

— А сколько ты сдал скотины — в расчет, значит, приниматься не будет? Это, ты считаешь, по справедливости?

— Ты, братец, все про трактора забываешь! Так, без колхоза, ты бы с одним быком и остался. А у колхозников будет трактор! Что перед ним твои быки! Ты знаешь, сколько в тракторе лошадиных сил? Да он один заменит всех ваших быков! Это ты и должен довести до сознания своих земляков. До каждого!

— Спасибо тебе, товарищ Муратов, все очень хорошо разобъяснил...

Темирбек поддержал его:

— Я тоже, прямо скажу, многое только теперь начал понимать. Ты уж не суди нас строго — люди мы неученые, из недавних батраков.

Достав карманные часы, Жиемурат глянул на них и поднял брови:

— Ого! Засиделись мы с вами. Целых два часа толкуем. Не пройтись ли нам по аулу?

4

Жиемурату хотелось поближе приглядеться к жизни аула. Чтобы войти своим человеком в аульную среду, нужно было сначала изучить характеры, привычки здешних крестьян, узнать, кто чем дышит. Потому он и решил, вместе с Темирбеком и Дарменбаем поговорить с людьми.

Шагая по улице, Жиемурат думал о Дарменбае и уже жалел, что был с ним слишком откровенным. Все-таки, странный он. И эти его вопросы... Возможно, он просто — отсталый, малограмотный человек. Но ведь и от таких можно ожидать подвоха: ненароком подведет — по неразумению, из-за несообразительности. А тут, в этом недружном, лоскутном, равнодушном ауле нужно все время быть начеку.

И Жиемурат в который уж раз повторял себе: нужна осторожность, не стоит спешить и горячиться, откровенничать с первым встречным... Дарменбай, правда, не первый встречный. Но что он знает о нем? И, наверно, лучше первое время не лезть людям на глаза, а самому прислушиваться да приглядываться.

Жиемурат хотел было даже предупредить своих спутников, чтобы они беседовали с крестьянами, не ссылаясь на него. Но потом отказался от этого намерения, чтобы его не посчитали этаким опасливым перестраховщиком, пугающимся собственной тени.

Темирбек, будто угадав его мысли, вдруг сказал, обращаясь к Дарменбаю:

— Дареке, ты же знаешь наш народ. Я думаю... когда будешь ходить по домам — не говори, что тебя послал товарищ Муратов.

Краска обиды залила лицо Дарменбая:

— Сам бы я, думаешь, не сообразил? За дурака меня принимаешь?

— Это вы уж слишком, друзья, — сказал Жиемурат. — Осторожность, конечно, нужна — но в меру! — он поднял голову, прищурясь, поглядел на небо. — А солнце-то припекает! Как летом!

— У нас часто так, — проговорил Темирбек, полагая, что гостю в диковинку здешний климат. — Ничего, привыкнете.

Но Жиемурат обратил внимание на погоду совсем по другой причине: ему припомнилась легенда о Жаман-аузе, Дурном рте, прослывшем болышим лгуном. Человек с этим прозвищем решил не считаться с официальным календарем. Период «Жуз» — сто жарких дней, который обычно начинался 25 апреля и заканчивался 5 августа, Жаман-ауз своей волей увеличил: повелел начинать раньше дней на десять-пятнадцать и завершать десятью-пятнадцатью днями позднее. Преследовал-то он благую цель: думал больше времени отвести на посевные работы. Но, по сути, ввел крестьян в опасное заблуждение. Поверив ему, одни сеяли прежде срока, другие не торопились с завершением сева. И это неблагоприятно отзывалось на урожае.

Жиемурат вознамерился было рассказать эту легенду своим спутникам, но передумал: нынешняя-то жара, пусть и обманчивая, все же на пользу крестьянам... Продолжать разговор о делах ему, однако, не хотелось. Чтобы развлечь своих новых друзей, он надумал поведать им какой-нибудь народный анекдот и спросил:

— А хотите, братцы, я расскажу вам про Кемине[10]?

— О, расскажи, расскажи! — с готовностью отозвался Темирбек. — Про Махтумкули мы кое-что слыхали, а о Кемине знаем мало.

— Ну так вот. Слушайте. Приходит как-то Кемине к Ералы-ишану. Надо сказать, что ишан ненавидел его за острый язык и при каждом удобном случае старался унизить, да всегда на людях! Увидев на госте ветхий, латаный-перелатаный овчинный тулуп, ишан решил поддеть Кемине и сказал: «Добрый тулуп. Старинный. Сколько ему лет?» Кемине долго молча рассматривал свой тулуп, потом промолвил: «Ты о какой заплате спрашиваешь? Если вот об этой — то она пришита совсем недавно. А вот эта — в прошлом году».

Темирбек и Дарменбай рассмеялись, да и Жиемурат — в который уж раз — улыбнулся ответу находчивого острослова.

Они поравнялись с жалкой, совсем низкой землянкой. Из-за землянки слышались крики, стук, скрип колес. За камышовой изгородью полным ходом шло строительство дома.

— Кто строится? — спросил Жиемурат.

— Жалмен.

— Вот оно что... Давайте посмотрим? — Жиемурат повернулся к Дарменбаю. — Ты, значит, отсюда к нам пришел?

— Ага.

— Помогал товарищу?

— Ага.

Удовлетворение мелькнуло в глазах Жиемурата. Он еще больше обрадовался, когда перед ним развернулась картина стройки — тут собралось немало народу.

«Дружно работают, — одобрительно подумал Жиемурат. — Молодцы. Выходит, аул не такой уж разрозненный. Пусть только дом для земляка вместе строят — и то хорошо! Это уже зачатки коллективизма».

Жиемурат подошел к людям, уплотнявшим глину.

— Ассалаума алейкум! Удачи вам в труде!

— Бар бол! Спасибо!

На него смотрели с удивлением, — ишь, в самую грязь лезет, не боится запачкать хромовые сапоги!

Протянув руку к джигиту, державшему колотушку, Жиемурат попросил:

— Дай-ка мне!

Старики с одобрением закивали головами, послышались поощряющие возгласы:

— Ой, барекелла!.. Сразу видно джигита: пришел — и за работу!

Жиемурат, поплевав на ладони, поудобней ухватил колотушку и, вышагивая вокруг глины, начал бить по ней — ловко, быстро, сильно. Он не ограничивался краями, а старался достать до середины. Вдоволь намахавшись, вытер платком вспотевшее лицо и передал колотушку Дарменбаю, которого явно смущала роль стороннего наблюдателя.

Дарменбай с энтузиазмом принялся за работу, старики шутливо подбадривали его:

— А ну, поднажми! И десятнику полезно попотеть малость!

Увлекшись, Дарменбай разделся до рубашки. Но его хватило ненадолго, и скоро он уступил колотушку хозяину.

— А где сам Жалмен? — спросил Темирбек у старика с густой бородой.

— Нынче день перекрытия — так он пошел искать угощение, чтобы отметить это дело.

Жиемурат улыбнулся:

— О! Выходит, мы в самый раз поспели!

Слова его были встречены с непонятной настороженностью.

Многозначительно переглянувшись, старики уставились на него с опаской и подозрением.

Один из них, весьма почтенного возраста, пробормотал, будто стараясь оправдаться:

— Ты, сынок, не суди нас строго. Так уж велит обычай.

Другой старик проговорил таким тоном, словно хотел оправдать уже Жиемурата:

— Какой с него спрос, дорогие, он тут человек новый, наш гость.

Жиемурат ничего не понимал, только переводил с одного на другого недоумевающий взгляд:

— О чем это вы?

Пошептавшись с Темирбеком и, видно, успокоившись, старик с густой бородой сказал, обращаясь к Жиемурату:

— Видишь ли, сынок, наш Жалмен, дабы мы благословили его на дальнейшее строительство, порешил устроить небольшой той. Так уж полагается по обычаю. А вы, районные, старые-то обычаи не слишком жалуете. Как нагрянет кто из города в сапогах и фуражке, так сразу же за карандаш хватается: акт составлять.

— Какой акт? — Жиемурат, снизу вверх, вопросительно смотрел на пешмена.

— А вот такой. На тех, кто следует старым обычаям.

Жиемурат попытался успокоить стариков:

— Клянусь, уважаемые, я не из таких. Не надо меня бояться!

Но, видно, ему не удалось их убедить, они зашушукались, недоверчиво косясь на Жиемурата.

— Чужак-то зачем к нам заявился?

— Бог его знает... Верно, насчет колхоза.

— Силой нас не загонишь!

— Э! Пусть попробует — мы ему затылки покажем.

— На худой конец бросим этот аул, переселимся в Маржан — бог даст, и там проживем — не подохнем.

— Можно перебраться и в рыбачий аул.

— Да что зря гадать! Поглядим сперва, с какого боку возьмется за нас этот, из района.

— Ежели будет тащить в колхоз — не случится ли с ним то же, что с Айтжаном?

До Жиемурата долетели лишь обрывки фраз, и трудно было определить — кто что сказал. Но одно не оставляло сомнений: кто-то успел заранее настроить людей против колхоза. Жиемурату все яснее становилось, какие трудности его ожидают. Нет, в этой обстановке нельзя действовать с кондачка. Нельзя идти напролом. Так легко и дров наломать. Мало того, что тебя самого могут прикончить, но, того гляди, разрушится то единство, которое, как это видел Жиемурат, уже начало складываться между крестьянами. Надо, конечно, учитывать все эти разговоры, но и виду не подавать, будто они насторожили.

Послышалось жалобное блеяние. Жиемурат обернулся и увидел приближавшегося Жалмена с перекинутым через седло козленком. Выражение лица у Жалмена было довольное: спрыгнув с коня, он с видом победителя поставил козленка на землю — нелегко было, видно, его раздобыть!

Но стоило ему заметить Жиемурата, как краска сошла с его щек, он смущенно опустил глаза.

Догадываясь о причинах его замешательства, Жиемурат, тепло с ним поздоровавшись, сказал:

— Удачи тебе в добром деле, товарищ батрачком!

Не уловив в тоне гостя и тени осуждения, Жалмен поднял голову, щеки его вновь разрумянились. С упреком глянув на Темирбека, он произнес:

— Что же в дом-то не зашли?

— Люди тут трудятся, не покладая рук, а мы на кошму, к чаю? — шутливо ответил Жиемурат. — Э, нет, мы тоже решили внести в общее дело наш скромный вклад. Негоже отрываться от народа!

Раздался недружный смех. Улыбнулся и Жалмен, совсем оправившийся от недавнего смущения.

— Тогда и мне стыдно от вас отставать.

Жиемурат с удовольствием наблюдал за Жалменом. Он еще при первом знакомстве залюбовался могучим сложением батрачкома. И сейчас, следя за тем, как тот ловко, легко орудовал лопатой, с восхищением подумал:

«Силен!.. Прямо богатырь!..»

Жалмен, вернув лопату джигиту, повернулся к Жиемурату:

— А теперь — ко мне. Прошу отведать хлеба-соли.

Понимая, что отказом он обидел бы батрачкома, поставив его в неловкое положение, Жиемурат весело обратился к Темирбеку и Дарменбаю:

— Как не зайти к такому радушному хозяину? Пошли.

В комнате он взял с сундука, накрытого скатертью, лепешку и передал ее другим. Каждый, откусив от лепешки, проводил ладонями по лицу, следуя старому религиозному обычаю. Когда очередь дошла до Жиемурата, он тоже попробовал лепешку, на минуту задумался — не последовать ли и ему примеру других, — но все же не поднес к лицу ладоней, хотя и чувствовал на себе выжидательные взгляды. В душе, верно, крестьяне осудили его, как безбожника, — что ж, зато он не пошел против совести.

Выйдя из дому, он тихо сказал Жалмену:

— Жалеке, вечером я жду вас у себя. Есть разговор.

— Ладно, — кивнул Жалмен. — Вот отпущу своих помощников — сразу и приду.

5

Жалмен ждал этого приглашения.

Вот уж полтора года, как он приехал в этот аул. Охотно рассказывал всем, как пас байских коров на берегу озера Каллы-кол, как однажды из стада пропал теленок. Хозяин, жадный и жестокий, до полусмерти избил своего батрака, и Жалмен целую ночь искал пропажу.

Рассказчиком он был бойким, веселым, умел найти общий язык и с молодыми, и со стариками, надо — развлечет, надо — приободрит, а при случае и высмеет без пощады... На тоях молодые джигиты выбирали его тамадой, как завзятого острослова и смекалистого организатора. Он был очень находчив, и не проиграл еще ни в одном состязании острословов. Когда же дело касалось работы, Жалмен никому не давал спуску, но, несмотря на требовательность, ему уже вскоре удалось расположить к себе чуть ли не весь аул. К баям же он был непримирим и если узнавал, что какому-либо бедняку не уплатили за его труд, то горячо вступался за обиженного.

Потому-то в первый же год Жалмену доверили пост батрачкома. Он проявил себя энергичным, добросовестным работником, вникал в каждую мелочь, был в курсе всех аульных дел и происшествий.

Аул, маленький, безвестный, прежде не имевший даже названия, постепенно разрастался, в нем прибавлялись новые хозяйства, их число за два года увеличилось с двадцати до семидесяти, и селение получило известность как аул Курама на Шортанбае. Жалмен здесь слыл уже старожилом.

Жалмен пришел к Жиемурату затемно, в комнате горела керосиновая лампа. Через несколько минут они разговаривали так, как будто давно были знакомы: беседа лилась живо, непринужденно.

Разговор перешел на Айтжана. Батрачком полюбопытствовал, не удалось ли Жиемурату выяснить что-нибудь насчет убийства, и с горечью посетовал:

— Больно уж пестрый у нас аул — будто лоскутное одеяло. И люди живут недружно, оттого тут всякого можно ожидать. Ежели б не это, так сбить крестьян в колхоз было бы легче, чем разжевать хлеб!

Откровенность, естественная простота Жалмена пришлись по душе Жиемурату.

«Вот — настоящий батрачком! — подумал он с удовлетворением. — Сходу во всем разобрался! Я еще и не заикался о колхозе, а он уж смекнул — зачем я тут. Молодчина!.. С таким не только работать, беседовать — одно удовольствие. Не то, что с Дарменбаем, которому все разжуй да в рот положи, а из самого слова не вытянешь...»

Жиемурат, конечно, понимал, что мог ошибиться: он ведь еще мало знал здешних активистов. Но так или иначе, а Жалмен ему понравился. С целью «прощупать» его поглубже Жиемурат спросил:

— Как думаешь, почему меж вашими крестьянами нет согласия?

Жалмен пожал плечами:

— Ума не приложу. Новых хозяйств много — так это еще не причина. А может, кому-то на руку, что народ у нас такой не сплоченный?

— Может быть... А как ты полагаешь, трудно будет организовать тут колхоз?

— В одиночку с этим не справиться. В одиночку и скачки не выиграешь. Вот мы с Айтжаном пробовали агитировать людей за колхоз, а нам зубы показали! Иные грозятся совсем уйти из аула, со своими хозяйствами. Мы теперь и помалкиваем, чтобы не дразнить народ. Нельзя же допустить, чтоб весь аул разбежался! Мало нас, товарищ Муратов. А председатель аулсовета к нам и глаз не кажет.

Жиемурат встал, взял с печи спички и, прикурив, снова уселся напротив Жалмена:

— Ну, а чем аксакал бы вам помог? Стало бы вас вместо двух — трое. Опять-таки мало!.. Пугаться трудностей не надо. Но ты сам сказал — и верно сказал: двум-трем активистам большего дела не поднять. А у аксакала и так хлопот хватает: целыми днями мотается по аулам. Ему нужны верные, надежные помощники — по семь, по восемь в каждом ауле. Тогда и он смог бы оказать нам большую помощь.

Помолчав с минуту, Жиемурат спросил:

— Кто в ауле открыто против колхоза?

— Да все! — не задумываясь, ответил Жалмен.

— Так уж и все?

— Сами увидите.

— М-да... Мрачная картина. Но колхоз-то надо создавать! Что бы ты предложил? Как быть, с чего начинать?

Жалмен, до сих пор без запинки отвечавший на вопросы Жиемурата, в раздумье наморщил лоб. После долгого молчания он поднял голову и медленно произнес:

— Придется, видно, в обход указаний сверху, действовать силой и принуждением. Занесем в список всех, а кто будет противиться — того обложим высоким налогом. Пусть на себя пеняют.

Жиемурат, бросив в печку окурок, покачал головой:

— Нет, так не годится. Ты же сам только что говорил — люди грозятся покинуть аул. Прижмем их налогами, так они нам не зубы — спины покажут! Переселятся туда, где руководители помудрей да потерпеливей. Нет, нет, так мы в лужу сядем.

Жалмен, поняв, что допустил промах, насупился, он держался теперь осторожней, связанней, чем в начале беседы. Но так как Жиемурат смотрел на него с прежним дружелюбным доверием, он немного приободрился и предложил:

— Может, соберем влиятельных людей, из всех родов, потолкуем с ними, объясним задачу?

Жиемурат готов был пойти на любой шаг, способный хоть как-то облегчить и ускорить выполнение возложенного на него задания. Однако то, что предлагал Жалмен, таило в себе определенную опасность: собрав представителей родов, они только поощрили бы один из грозных пережитков прошлого — родовое расслоение, межродовую рознь.

— Из всех родов, говоришь? — Жиемурат пытливо взглянул на Жалмена. — И так нас губит разделение на роды. Зачем же нам к этому приспосабливаться? Как знать, возможно, Айтжан стал жертвой именно межродовых распрей.

Жалмен покорно вздохнул:

— Тогда сами решайте — что делать, а уж мы постараемся все выполнить. Только с родством нельзя не считаться. Почему наш аул «Сборным» называется? Потому что сюда съехались люди из разных родов. Наверно, от колхозов бежали.

— Вот, вот. Я тоже об этом подумал. Бежали сюда — могут и отсюда удрать. Но ведь от нового — не спрячешься, оно повсюду в наступлении!

— Так-то оно так... Только родовые связи пока покрепче всяких других. Вот живут в ауле люди, а на кого опираются? Не на соседей, не на земляков, а на ближнюю да дальнюю родню. Так уж издавна повелось...

— А нам нужно, чтобы крепли иные связи, чтоб у людей в ауле появилось чувство локтя! Колхоз — это коллектив. Но прежде, чем приступить к его созданию, необходимо заложить фундамент.

Слово «фундамент» было незнакомо Жалмену, однако он не решился спросить Жиемурата о его значении.

Их разговор был прерван приходом девушки, которую Жиемурат до этого не видел. Он хотел было подняться, чтобы уступить ей место, но Жалмен, даже не пошевелившийся при ее появлении, потянул его за рукав:

— Сиди, сиди. Это хозяйская дочка.

Девушка при виде гостя сконфузилась, она поздоровалась за руку с Жалменом, а когда Жиемурат протянул ей свою ладонь, отпрянула к печке.

Улыбаясь про себя ее робости, Жиемурат дружелюбно спросил:

— Здоровы ли, сестренка?

Девушка промолчала. Она присела на корточках возле печки, из-под черной безрукавки виднелся подол домашнего платья. Жиемурат прислушался к скупому разговору девушки и Жалмена.

— Айхан, вы что, только сегодня вернулись?

— Да.

— Вот сейчас?

— Да.

Девушка отвечала еле слышным голосом. Поднявшись, она принялась подметать пол у очага, а Жалмен пояснил Жиемурату:

— Она к своим родичам ездила. Потому вы ее и не видели. Вот только что оттуда.

Жиемурат до сих пор не удосужился поинтересоваться, есть ли у хозяина дети, и сам Серкебай ничего ему не сказал. А у них, оказывается, дочка. Только сейчас Жиемурат сообразил, что новенькие корпеше, еще утром привлекшие его внимание, нарядные, с искусной вышивкой, — это дело рук Айхан. Видно, она не только прилежная хозяйка, но и мастерица! Ему бы хотелось побольше узнать о девушке, но поскольку не принято выпытывать то, о чем тебе не рассказывают сами, он перевел разговор на другое:

— Жалеке, а кто тот джигит, который бросал глину?

— Это Шамурат. Они в аул только в этом году приехали...

Беседа продолжалась до поздней ночи.

6

Убедившись, что Жиемурат намерен надолго остаться в ауле, Серкебай освободил для него одну из комнат.

В комнате было и уютно, и просторно: там стояли только кули с зерном да деревянная кровать. Теперь Жиемурат, хотя трапезничал вместе с хозяевами, но спал отдельно, и никто не мешал его сосредоточенным раздумьям.

Когда Жиемурат после утреннего чая ушел из дома, Айхан заглянула в его комнату, чтобы убрать постель.

Каково же было ее удивление, когда она увидела, что постель уже прибрана и одеяла сложены, да так тщательно, аккуратно — даже не верилось, будто это сделал мужчина!

В комнате наведен порядок: углы очищены от паутины, пол старательно подметен. Айхан подумала было, что это мать успела уже приложить тут руку, но тогда зачем было ей посылать Айхан прибрать за новым жильцом? Нет, это все он сам!

Айхан долго стояла в дверях, изумленно покачивая головой — ну и чудеса... Мужчина — а, как женщина, аккуратен, хозяйкам с ним никаких забот! Неужто все большевики такие? Да нет, вон у Дарменбая все хозяйство на себе тянет жена, Гулсим-женге. И уж как честит своего муженька, когда встречается у колодца с соседками: и такой он, и сякой, и тиранит ее, и никогда не поделится своими секретами. Скрытный, неприветливый. Хотя Дарменбая можно понять: у Гулсим-женге язык-то без привязи, ей что доверишь — тут же всему аулу станет известно! Но вот домашними делами он, правда, совсем не занимается. Не то что этот их постоялец — бедняжка, видать, жил бобылем, вот и приходилось самому за собой ухаживать. Даже постель наловчился убирать получше любой хозяйки!..

Заметив пустые ведра, Айхан взяла их и направилась было к дверям, как в дом с шумом ввалилось несколько джигитов.

Айхан поставила ведра на пол — как покинешь дом, когда явились гости?

Поздоровавшись с джигитами, Айхан постелила им кошму.

— А где Жиемурат? — оглядываясь, спросил Дарменбай.

Айхан, отведя глаза в сторону — ей было стыдно перед Дарменбаем за свои недавние мысли о нем и о его жене, — тихо произнесла:

— Утром за ним зашел Темирбек-ага, они и ушли.

— Ах, да! — досадливо поморщился Дарменбай. — Он же говорил, что должен съездить к аксакалу. А я-то запамятовал.

Он постоял перед окном, что-то прикидывая, потом повернулся к товарищам:

— Как хотите, братцы, а я пошел.

— Куда торопишься? — с укоризной сказал Жалмен. — Ну, ушел — вернется же! Обождем.

Но уговорить Дарменбая не удалось, он, набычившись, шагнул к двери.

Оставшиеся расположились на кошме вокруг Жалмена, подложившего под локоть побольше подушек и возлежавшего на них с явным наслаждением.

Джигиты пришли сюда потолковать с Жиемуратом, но, судя по всему, их вполне устраивало общество Айхан. Они уставились на девушку жадными взглядами — как волки на ягненка.

Айхан хлопотала у очага. Разожгла огонь, поставила на него кумган с водой. И все — молча, с опущенными глазами.

Только с Дарменбаем она и перебросилась короткими репликами, а после словно воды в рот набрала. И как ни пытались гости разговорить ее, чтобы полюбоваться ее белыми, ровными, как жемчуг, зубами, им не удалось выжать из нее ни словечка.

Пока она готовила чай, джигиты не отрывали от нее горящих глаз: их волновала и родинка на ее светлом лице, и черные, как смоль, длинные, чуть не до пят, косы, — когда девушка нагибалась, они падали на пол, и она отбрасывала их за спину.

Даже Жалмен загляделся на молодую хозяйку — хоть он был уже в годах, но не утерял еще охоты к любовным увлечениям. Обычно бойкий на язык, он сейчас утратил дар речи — восхищенный юной красотой Айхан. Временами он исподтишка косился на товарищей, проверяя, какое впечатление на них произвела девушка.

Один из джигитов, круглолицый, с бледно-серыми, по-овечьи выпуклыми глазами, восседал на кошме с важным видом, напыжившись, заносчиво задрав лохматую голову, и жадным взглядом следил за каждым шагом Айхан. Когда она наклонялась к огню и лицо ее жарко разрумянивалось, он от волнения громко сглатывал слюну и начинал беспокойно ерзать на месте. Она выходила из комнаты — он тянул вслед ей толстую шею. Стоило ему перехватить чужой алчный взор, устремленный на девушку, как в зрачках его вспыхивал недобрый, ревнивый огонек. Однако он изо всех сил старался не выдать обуревавшие его чувства.

Жалмен, от которого ничего не ускользало, приметил его беспокойство и, дабы отвлечь от девушки, спросил:

— Отеген, не знаешь, куда это Дарменбай так спешил?

— Может, дела у него. Бог его знает! — рассеянно ответил Отеген и снова уставился на Айхан.

Разговор не клеился.

Айхан, хотя и видела это, стеснялась прийти джигитам на помощь. Взор ее по-прежнему был потуплен, лишь изредка она как-то выжидающе поглядывала на Давлетбая, сидевшего ближе к двери, словно желая, чтобы он заговорил. Но и он молчал, равнодушно посматривая по сторонам.

Пожалуй, лишь Давлетбай не обращал внимания на Айхан и даже не примечал обращенных на нее жадных взглядов. Он откровенно скучал и, видно, жалел, что не ушел вместе с Дарменбаем — теперь же ему казалось неудобным оставить товарищей. Порой он лениво потягивался и менял позу, потом, томясь, прилег на подушку.

Вдруг он заметил лежавшую на столике газету и обратился к хозяйке:

— Айхан, можно взять?

Айхан вместо ответа протянула ему газету.

Давлетбай развернул лист и углубился в чтение. Теперь, найдя себе занятие, он уже не сидел, как на иголках. Окружающие ему не мешали — их, казалось, ничего не интересовало, кроме Айхан.

Тем временем вскипел чай, Айхан разлила его по чайникам и поставила их на дастархан, где уже лежали лепешки и сахар.

Джигиты принялись переливать чай из чайников в пиалы и обратно — чтобы он заварился покруче, лишь Давлетбай даже не пошевелился: сидел, заслонясь от всех газетой.

— Эй! — окликнул его Жалмен. — Бери свой чайник! Зря что ли, наша Айхан старалась?

Давлетбай, опустив газету, сердито взглянул на него и снова впился в газетные строчки.

Но Жалмен не оставлял его в покое:

— Может, расскажешь всем, что там пишут?

— Это можно, — Давлетбай пробежал глазами по одной из заметок. — Вот, к примеру... Многие аулы вокруг Турткуля уже объединились в колхозы.

— Так! — то ли одобрительно, то ли просто подтверждающе кивнул Жалмен. — Колхозов, значит, у нас все больше. Растут, как колючки в пустыне.

Кто-то с места подал голос:

— А когда же мы-то объединимся?

Давлетбай раскрыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Отеген:

— Тебе что, больше всех надо? Не трогают тебя — ну и помалкивай.

— Это почему же — помалкивать? — возмутился Давлетбай.

— А потому, что не наша это забота.

— Врешь! Как раз наша! Колхозы-то для кого? Для нас, крестьян. Кому от них выгода? Нам.

— Э, пусть душа болит у тех, кого к нам из района присылают.

— А мы — в сторонку? Тогда приезжим туговато придется, одним-то. Не поднять им такого воза!

— Ну, и бог с ними. Нам-то что?

Спор разгорался, и присутствие Айхан лишь подливало масло в огонь.

Отеген злился, и не только потому, что его позиция встретила отпор. Ему казалось, будто Давлетбай, горячо ему возражая, хочет выставить его дураком перед девушкой.

А Жалмен не останавливал их, наоборот, молчаливо поощрял: пусть ссорятся, зато сам он рядом с ними выглядит таким спокойным, сдержанным, а девушкам по душе мужская выдержка.

Лишь к искреннему пылу Давлетбая не примешивались никакие побочные чувства.

При Айхан Отеген не решался прекратить спор — не дай бог, еще подумает, что он пошел на попятную перед Давлетбаем. Но как только девушка вышла, он заявил:

— Хватит, успеем еще поспорить. Давайте-ка чай пить.

— И то верно, — поддержал его Жалмен. — Такая красавица нас чаем угощает, а мы еще будем друг на дружку наскакивать, как петухи! О колхозе как-нибудь после потолкуем.

Давлетбай пожал плечами:

— Ты же сам просил...

— Хе, я же не насчет колхозов хотел узнать. Думал: ты в газете вычитал про красивых девушек. Или там только про джигитов пишут?

Жалмен, наверно, и еще распространялся бы на эту тему, но появление Айхан заставило его умолкнуть.

Забрав с дастархана пустые чайники, Айхан хотела было вновь их наполнить, но Отеген, положив ладонь на крышку своего чайника, взмолился:

— Хватит, сестренка! Лопнем!

Поняв его слова так, что чаепитие закончено и можно покинуть этот дом, Давлетбай вздохнул с облегчением и собрался было уже подняться. Отеген остановил его повелительным жестом:

— Ты куда? Погоди!

Давлетбай снова уселся на кошме, а Отеген продолжал:

— Забыл обычай? Без приветствия — не заходят, без разрешения — не уходят.

Он ждал, что Жалмен произнесет жуап — прощальные слова, но убедившись, что тот и не помышляет об этом, сам принялся раскручивать, как чалму, длинный-предлинный жуап.

Давлетбай, наконец, потерял терпение, он встал, бросил с усмешкой:

— Ты, гляжу, до утра со своим жуапом не расстанешься. Что до меня — я пошел. Товарища Муратова нам, видно, не дождаться.

Поневоле пришлось подняться и остальным.

Когда они, идя по аулу, поравнялись с участком, засеянным джугарой, на дорогу вышла курица с целой армией цыплят. Приметив на земле сломанную ветром метелку джугары, она громко закудахтала, сзывая свой выводок, и цыплята, накинувшись на джугару, принялись жадно клевать зерна.

Жалмен рукой показал на наседку с выводком:

— Видали, как мамаша ими верховодит, учит добывать себе пищу? Вот и я, по долгу старшего, должен учить вас, как надо держаться настоящему джигиту. Да вы разве меня слушаетесь! Как вы вели себя перед девушкой? Стыд и срам! Одни сцепились, словно бодливые бараны, другие глаза на нее вылупили!

Давлетбай равнодушно выслушал ворчливую отповедь Жалмена и вскоре отделился от всех, свернув в сторону.

Отеген проводил его злобным взглядом: ведь последнее слово осталось за Давлетбаем, осадившим его при девушке. Задать бы ему жару, поставить на место!.. Да поздно — он уже далеко!

И Отеген только скрипнул зубами в бессильной ярости.

Оглядев пренебрежительно своих спутников, Жалмен махнул рукой:

— Эх! Тоже мне, джигиты...

В это время он увидел Серкебая, возвращавшегося домой, и поспешил ему навстречу.

* * *

Когда Серкебай приехал в аул Курама, то зиму провел в юрте, а весной начал строить дом из трех комнат. Завершив строительство, юрту он продал.

Соседям Серкебай объяснил, что в хозяйстве, где на счету каждая копейка, юрта — излишняя роскошь. Но он не был скупым. Дома у него не переводились гости: чаще он приглашал к себе стариков, но иногда и молодежь. Деньги, вырученные за юрту, и понадобились ему, видно, для того, чтобы достойно принимать гостей. Скоро он прослыл в ауле радушным, хлебосольным хозяином и человеком добрым, скромным, неглупым.

Старики за чаем частенько заговаривали о прошлой жизни, тяжкой, горькой, полной страданий, лишений, беспросветной нужды.

Серкебай тоже не оставался в долгу:

— Вот и у меня отец всю жизнь не вылезал из бедности. Не то что коня, даже хвоста конского не имел. Когда я родился, он на радостях взял в долг у хозяина самого захудалого серке — козла, зарезал его, угостил родню и соседей, а мне дал имя — Серкебай. Поняли теперь, почему меня так зовут?

Он любил при всяком удобном случае повторять эту историю.

В общем, Серкебай прижился в ауле, сделался своим, к нему обращались за советом и поддержкой, а он делил со всеми и беду, и радость.

Весь аул тяжело переживал гибель Айтжана, и Серкебай скорбел вместе с аулом. Но мертвого — не воскресишь, и ему оставалось только, с присущей ему хлопотливостью, заняться похоронами Айтжана.

Когда у него поселился Жиемурат, Серкебай довольно подумал: «Недаром, видать, молвится — ежели бог глянет на тебя хоть одним глазом, то на ладони твои опустится птица счастья». Он полагал, что ему здорово повезло. К нему в дом зачастили самые достойные люди, аульные активисты — белсенди. И независимо от того, был ли Жиемурат у себя или в отлучке, Серкебай радушно встречал знатных гостей, а те вели с ним серьезные, задушевные беседы.

Все шло как нельзя лучше.

Вот и теперь, повстречавшись с Жалменом, он пригласил его в дом, и батрачком охотно принял его приглашение, хотя только что чаевничал у Айхан. Естественно, от чая, которым хотел угостить его хозяин, он отказался, и Серкебай провел Жалмена во внутреннюю комнату. Они были одни: жена Серкебая поутру ушла за дровами и еще не вернулась.

Хозяин сам снял с сундука и постелил кошму, усадил на нее гостя и хотел было разжечь очаг, но Жалмен потянул его за полу халата:

— Сядь, не затрудняйся. Я к тебе не за угощеньем — за делом. Потолковать надо.

— Ладно, потолковать, так потолковать, — пробормотал Серкебай, устраиваясь на кошме, напротив Жалмена.

— Жиемурат ведь тебе — боле, так?

— Ну, так.

— А знаешь, зачем он сюда пожаловал?

Глаза батрачкома сузились, он в ожидании ответа подался вперед всем телом, и Серкебай несколько растерянно произнес:

— Он мне говорил.

— Значит, знаешь? Так надобно ему... помочь, — Жалмен сделал многозначительный нажим на последнем слове.

Серкебай, однако, не понял, куда он клонит, и нахмурился:

— Помочь — это можно. Сам вижу, тяжеленько ему приходится. Конечно, все бы у него пошло на лад, ежели б...

— Ну, ну. Договаривай.

— Ежели б не затаились в ауле мерзавцы, которые на все способны.

— Мерзавцы? — Жалмен усмехнулся. — Это ты о ком?

— О тех, кто убил Айтжана. В ауле их боятся. Да и Жиемурат ходит — озирается с опаской.

Жалмен тяжело взглянул на хозяина и опустил голову. Наступило долгое молчание.

Потом Жалмен поднялся, заглянул в окно, все так же не говоря ни слова, вышел из дома, тут же вернулся и плотно притворил за собой дверь.

Серкебай, поглаживая бородку, с недоумением и испугом следил за его действиями.

Жалмен сел на свое место, наклонился к Серкебаю и, притянув его к себе за плечи, сказал шипящим шепотом:

— Надо стреножить Жиемурата! Чтоб он больше и шагу не сделал!

Серкебай отпрянул назад:

— Что? Что ты сказал?

— То, что ты слышал. Пора и с ним кончать.

Лицо у Серкебая побагровело, редкая рыжая бороденка встопорщилась, он бессмысленно смотрел на Жалмена:

— Так это вы... Айтжана?

Жалмен расхохотался:

— Ай, что-то ты больно нервный стал! Возьми себя в руки. Успокойся, Айтимбет-бай!

Тон был дружеский, но слова эти, словно острое, ядовитое жало, впились в сердце Серкебая. Глаза его округлились от страха, нижняя губа отвисла, он хотел что-то сказать, но только хрип вырвался из его груди.

Жалмен продолжал с откровенной издевкой:

— Хе-хе, напугался-то как! На воре шапка горит, а? Чего трясешься, как мокрый ягненок?

Их взгляды встретились, и Серкебай первый отвел глаза. А в народе говорят: если кто опустит глаза под твоим взором, считай, что победа за тобой.

Жалмен хохотнул с чувством превосходства:

— Что? Попался? Не удалось тебе замести следы?

И туг же посерьезнел:

— Ладно. Нечего тебе крутиться, как быку, который пытается сбросить с себя ярмо. Не время сейчас играть в кошки-мышки. Слушай меня!

У Серкебая в ушах гудело от страха. Осанистый, крупного сложения, он съежился и выглядел толстым карликом: плечи обвисли, голова ушла в плечи, рыжая бородка уперлась в грудь. Он поднял было глаза на Жалмена — тот смотрел на него в упор, и Серкебай даже зажмурился: бай-бай, вот беда-то! И как батрачком все про него разнюхал?

Жалмен назвал его Айтимбет-баем. Это и было настоящее имя Серкебая.

Когда в народе пошли слухи о предстоящей поголовной коллективизации, многие баи перепугались, и больше всех — богатей Айтимбет-бай, живший в Мардан-ата, в окрестностях Чимбая. Если бы он вступил в колхоз, то пришлось бы отдать в общий котел весь скот, все имущество. А он не сомневался, что уж его-то заставят вступить, позарившись на богатство, с которым Айтимбет-баю так не хотелось расставаться!

И вот, во избежание всяких неожиданностей, он продал на базаре свою скотину, сельскохозяйственный инвентарь, нашел покупателя на дом и усадьбу и, сбросив с плеч тяжкую ношу, ночью исчез из родного аула. Больше никто из родных и знакомых его не видел и ничего о нем не знал. Он словно в воду канул — и «выплыл» в ауле Курама, далеко от Марданата, явившись туда скромным середнячком, с двумя коровами и малым достатком. Коров он приобрел по пути в аул, дабы отвести от себя всякие подозрения. И все получилось как по писаному: на новом месте жительства он был принят не только без настороженности, но с большим радушием и почетом. Он поселился здесь под именем Серкебая — первым, которое пришло ему в голову.

Год пролетел без тревог и волнений — быстро, как молния. Обратив движимое и недвижимое имущество в звонкую монету и хрустящие ассигнации, Серкебай чувствовал себя в безопасности. И решил не противиться вступлению в колхоз.

Когда же в его доме появился и стал жить, на правах боле, представитель района, большевик Жиемурат, у Серкебая радостно забилось сердце: уж теперь-то он — на коне!

У него было такое ощущение, будто с приходом Жиемурата количество денег, запрятанных в заветном сундуке, удвоилось. Отныне Серкебай горой стоял за Советскую власть! Поскольку самому ему ничто не грозило, он мог позволить себе и сокрушаться о гибели Айтжана, и сочувственно предупредить Жиемурата о препонах и трудностях, которые его ждали. Он готов был дать отпор всякому, кто сопротивлялся новому и покушался на него, и помочь в разоблачении вражеских происков.

Маска, которую он на себя надел, словно слилась с его лицом.

И вот, нежданно-негаданно, на чело его опустилась черная птица, беда обрушилась на его голову! И откуда только взялся этот проклятый Жалмен? Как он вызнал о его прошлом? Думал ли Серкебай, меняя свою жизнь и свое имя, что уже скоро попадется в капкан?!

Он сидел угрюмый, трясясь, словно в лихорадке, и чувствовал себя так, будто его сунули в раскаленный тандыр. Злые слезы стояли в его глазах. Попался, попался! Пропал! На кого опереться, кто за него заступится, спасет его? У Жалмена связи в ГПУ, от него никуда не денешься. Умолять батрачкома на коленях — чтобы не выдавал его, Серкебая? Всучить ему денег? Да нет, навряд ли он на это клюнет. Может, обратиться за поддержкой к Жиемурату? А что толку? Кто поверит человеку, скрывшему, что он бай, богач? Корни-то у него гнилые. А Жалмен — сила, крестьянский вожак! Где уж с ним тягаться?..

А Жалмен, убедившись, что Серкебай совсем сник, сдался, смотрел на него уже без прежнего торжества, испытующе, раздумчиво, как бы оценивая его возможности.

Потом положил ему на плечо руку и засмеялся:

— Да ты не бойся! Я не собираюсь тебя выдавать. Ты мне еще пригодишься.

Серкебай перевел дыхание. Поднял на Жалмена взгляд, еще не остывший от испуга. Подождав, пока он уймет дрожь, Жалмен, посмеиваясь, продолжал:

— Уж больно ты труслив!.. Ничего, я из тебя сделаю джигита! Только ты должен держаться за меня. Нам нужно запастись мужеством и отвагой! Путь перед нами трудный. Как знать — может, он ведет к пропасти. Но нам нельзя сидеть сложа руки! Ведь и нашим недругам нелегко. Даже в Турткуле, в Шорахана коллективизация еще не завершена. А у нас тут — глушь. От центра-то до нас далековато. Так что рано вешать нос! Мы еще покажем им... колхозы!..

Серкебай не знал, что и думать — его бросало то в жар, то в холод.

Сначала его ошеломили слова Жалмена о том, что надо избавиться от Жиемурата. Потом он решил, что батрачком его провоцирует и не миновать ему, Серкебаю, допроса в ГПУ. Теперь же мысли его совсем смешались. Кто же на самом деле этот Жалмен? Неужто враг колхозов? Неужто, и правда, это он со своими приспешниками убил Айтжана? Но как бы там ни было, а ему, Серкебаю, ничего больше не остается, как подчиниться этому страшному человеку. Не то Жалмен расправится и с ним, как с Айтжаном. Вон какие у него холодные, безжалостные глаза! Такой не пощадит и родного отца!..

И Серкебай, запинаясь, чуть не плача, пробормотал:

— Что тебе от меня нужно? Говори.

— А ты не сбежишь в кусты? Все выполнишь?

— Что мне еще делать? Ты загнал меня в ловушку.

— Хм... Что ж, будем действовать. Тут должен появиться один человек. Слава богу, и к тебе, и ко мне в ауле относятся с уважением и доверием. И нам легко будет пристроить здесь этого человека.

Серкебай не посмел спросить: о каком человеке ведет речь Жалмен. С семьей он прибудет или один? Станет жить открыто или надо его прятать? Чем он намерен заниматься — может, разбоем, убийствами? Черные кошки скребли на душе Серкебая. Но он только согласно кивнул головой: ладно. Теперь придется отвечать этим «ладно» на все требования Жалмена.

— Ну, вот и отлично! — Жалмен поднялся. Уже уходя, недобро прищурясь, посмотрел на хозяина. — Так помни: будешь выполнять все, что я скажу! Иначе...

Ему не нужно было договаривать: Серкебай и так все понял.

С уходом Жалмена ему не стало легче. Он все еще чувствовал на себе испытующий, не сулящий ничего хорошего взгляд «батрачкома». Сердце судорожно сжималось, руки, ноги сделались ватными.

В обед Серкебай почти не притронулся к еде. До самого вечера пролежал на кошме в тяжких, мрачных раздумьях.

Лишь вечером, перед приходом Жиемурата, поднялся и принялся хлопотать по хозяйству, чтобы не выдать себя перед жильцом, скрыть свое смятение.

7

Комната, предоставленная Серкебаем Жиемурату, почти ничем не отличалась от той, где жили хозяева. Такая же длинная, метра в два высотой, печка. Двуспальная деревянная кровать. Свободный угол за печью, где могли бы удобно расположиться, даже спать, пятеро-шестеро гостей. Потолок, правда, не оштукатурен, но аккуратно перекрыт бревнами из турангиля и снизу выложен камышом.

Из-за того, что окошко было маленьким, а может, выходило на юг, — по утрам в комнате светлело не сразу.

Жиемурат лежал на постели, в ожидании рассвета. Не спалось. Он смотрел на окошко, оно было еще темное. Но чувствовалось, что заря уже занимается: сумрак постепенно редел.

Подняв голову, Жиемурат оглядел комнату. Перед окном можно бы поставить стол, несколько стульев. Сделать это просто необходимо: ведь он приехал сюда, чтобы помочь крестьянам строить новую жизнь, новый быт, и если бы сам он писал, читал, обедал не на кошме, а за столом, то, возможно, и другие, особенно молодежь, последовали бы его примеру. Пусть это не так уж много, но это — новое, а ведь и маленькое зернышко прорастает добрым колосом. Но Жиемурат не знал, как отнесется Серкебай к этому новшеству, и потому никак не мог решиться обставить комнату по-своему. Это беспокоило его, и сам он упрекал себя: ну что, в самом деле, как ребенок — всерьез волнуется по пустякам! Есть ведь дела куда поважнее!

Теперь, хоть поверхностно ознакомившись с положением в ауле, кое в чем разобравшись, он отказался от прежнего радужного представления, будто достаточно провести одно-два собрания, разъяснить крестьянам политику партии и правительства, растолковать выгоды вступления в колхоз, и все в порядке, колхоз готов!

Нет, повторял он себе, тут нельзя действовать нахрапом, нужна осторожность, нельзя торопиться, подгонять события... Однако, ежели слишком уж осторожничать, не спешить, ждать у моря погодки, то пройдут впустую целые месяцы! А время не терпит. Самое милое дело — полеживать да поплевывать в потолок, поджидая благоприятного момента. Но это — удел трусов, лодырей, людей глупых и слабовольных! Можно, конечно, и не сидеть сложа руки, а продвигаться вперед — но мелкими, неторопкими шажками. Вести, так сказать, индивидуальную работу — как это было с Дарменбаем, Темирбеком. Но уйдет драгоценное время! Что же делать? За что взяться в первую очередь?

Думы эти лишали его сна и покоя, острыми иглами торчали меж веками.

С чего начать?.. С кадров. Конечно же, с поисков и воспитания кадров! Это главное звено. И если он решит эту задачу, то легче будет справиться и с остальными.

Одна из серьезных преград на пути создания колхоза — то, что аул состоит из многих родов. Однако, если удастся найти людей, которые добьются доверия крестьян, то можно считать решенным вопрос о руководстве колхозом. Эти люди сплотят представителей различных родов, сумеют погасить вспышки межродовой розни.

Кто же подходит для этой цели? Дарменбай?.. Он и малограмотный, и малость трусоватый, но если держать руку на его плече, не давая сойти с прямого пути на обочину, то он сможет принести пользу. А там, как знать, может, он со временем, изживет свои недостатки... Темирбек. Вот это готовый руководитель. На него можно положиться. Он как раз и поможет Жиемурату на первых порах, а Дарменбая разумно послать учиться. Кого еще отправить вместе с ним на учебу? Давлетбая? Это было бы неплохо. Кому же еще и приобщаться к знаниям, как не ему — молодому, полному сил и комсомольского задора? Но он пока нужен Жиемурату здесь — как и Темирбек. И следует рекомендовать его кандидатом в члены партии — партийная ответственность, которая ляжет на него, заставит парня работать еще добросовестней и азартней. К тому же ведь Багров поручил — как можно скорее добиться создания в ауле партийной ячейки.

Кого же еще послать на учебу? Жиемурат мысленно перебрал всех, с кем успел познакомиться.

Как звали того богатыря, который бросал глину на строительстве жалменского дома? Ах, да, Шамурат. Вот он пускай едет учиться на тракториста. Подходящая кандидатура.

Жалмен, Жалмен... И ему было бы полезно подучиться. Но Жиемурат пока не видел, кого можно было бы вместо Жалмена поставить батрачкомом.

Необходимо поднять на учебу и женщин... Сложное дело! Аульных женщин Жиемурат совсем не знал, и потому мысли его не шли дальше дома, где он жил.

Серкебай, кажется, относится к нему с искренним уважением, даже почтением, жадно ловит каждое его слово. Неужто же он не согласится, чтобы его дочь училась? Если же удастся послать на учебу Айхан, то и другие девушки поднимут головы, потянутся к новому, начнут активнее участвовать в жизни аула...

Занятый своими мыслями, Жиемурат и не заметил, как в окошке забрезжил свет. Очнулся он от громкого голоса Серкебая, звавшего своего жильца: «Боле, вставай! Солнце уже взошло. И чай готов!»

Жиемурат вскочил с постели. Из-за бессонной ночи голова у него кружилась, он чуть не упал, выходя из комнаты. В одной майке проскользнул во двор, умылся до пояса холодной водой, энергично обтерся, и сразу же почувствовал себя легким, как птица.

В печи теснились чайники с уже заваренным чаем. Но Серкебай не приступал к чаепитию — лежа близ печи на подушках, ждал Жиемурата. Лишь когда Жиемурат уселся на красное корпеше, хозяин наполнил свою пиалу.

Переливая чай из пиалы в чайник, Жиемурат спросил:

— Серкебай-ага, если я в своей комнате поставлю стол и стулья, вы не будете против?

Серкебай пожал плечами:

— Комната твоя. Распоряжайся в ней как душе угодно.

Благодарно глянув на Серкебая, Жиемурат, не скрывая радости, сказал:

— Счастья вам, боле!

Он разломил лепешку и, запивая ее чаем, спросил:

— Серкебай-ага, плотник в ауле найдется?

— Как же без плотника, братец? Есть у нас плотник. Нуржан.

— Стол-то он сумеет сколотить?

— Кто знает. Сам он хвастается, что из дерева все может сладить — даже человека!

Жиемурат, разговаривая с Серкебаем, все ждал удобного момента, чтобы поделиться своей задумкой насчет Айхан.

Девушка сидела тут же, не вмешиваясь в их беседу, бесшумно попивая чай, лишь порой слегка улыбаясь какой-нибудь фразе и украдкой посматривая на Жиемурата. Но стоило тому поймать ее взгляд, как она тут же опускала глаза. Чтобы не конфузить девушку, Жиемурат уставился на свою пиалу. И подумал: на вид-то Айхан, вроде, и робкая, и стеснительная. Но поди угадай, какой у нее нрав на самом-то деле. Может, строптивый. Может, она способна и ослушаться отца, даже если он примет идею Жиемурата послать ее учиться. Пожалуй, не стоит с этим спешить...

Завтрак уже подходил к концу, когда явились Жалмен и Давлетбай.

Жалмен представил Жиемурату своего спутника:

— Это Давлетбай, секретарь нашей комсомольской ячейки. Так сказать, чабан молодежной отары. Давно уж хочет с тобой поговорить.

Достав из кармана папиросы, Жиемурат предложил их пришедшим.

Жалмен хоть и не курил, но из вежливости взял одну папиросу, а Давлетбай, поблагодарив, отказался.

Жиемурат, одобрительно взглянув на него и сделав глубокую затяжку, спросил:

— Сколько комсомольцев в ячейке?

— Пятеро.

— Из них — девушек?

— Ни одной.

Жиемурат знал, что в ауле нет девушек-комсомолок, и задал свой вопрос лишь затем, чтобы незаметно навести разговор на Айхан. Выслушав ответ, он с упреком сказал:

— Что же это ты, братец? Партия ставит перед нами как одну из первоочередных задач — вовлечение женщин в общественную жизнь, в активную работу. А у вас ни одной комсомолки!

— А что делать? Девушки у нас больно боязливые. Всех боятся: отца, матери, братьев, невесток... Уговариваешь, уговариваешь их вступить в комсомол, а они ни в какую.

Жиемурат поднял на Давлетбая усмешливый взгляд:

— И что, все у вас такие?

— Все! — решительно и как-то упрямо отрубил Давлетбай. И покосился на хозяина. — Взять хотя бы Серкебая-ага. Я ему в глаза скажу: это он виноват, что Айхан до сих пор не в комсомоле. Я ей не раз предлагал. А она одно заладила: отец, мол, не велит, ругается...

Серкебай недовольно нахмурился:

— Что, на Айхан свет клином сошелся? У других, что ли, нет дочерей?

А Жиемурат смотрел на Давлетбая с радостным изумлением. Хоть он и знал, что только благодаря его упорству и настойчивости появилась комсомольская ячейка, пусть немногочисленная, однако, его приятно поразили прямота, смелость, честность Давлетбая. Такому вполне можно довериться, ему по плечу любое поручение.

И раз уж зашла речь об Айхан, нужно было воспользоваться удобным случаем и поднажать на Серкебая. Следовало только действовать как можно дипломатичней. И, покосившись на Серкебая, Жиемурат добродушно сказал:

— Ты, братец, видно, плохо знаешь моего боле. Он ведь наш человек. Всей душой — за новое. Мало ли что раньше-то было. Но теперь, я уверен, он позволит Айхан вступить в комсомол. А там... пошлем ее на учебу.

Как Серкебай ни старался сдерживаться при своем жильце, уважаемом человеке, но тут не вытерпел, шея, щеки, глаза его налились кровью, он с гневом закричал:

— Айхан... в комсомол?! На учебу?! Ну, и времена!.. Только этого не хватало — чтобы моя родная дочь сделалась вертихвосткой — активисткой. Не бывать этому! Пусть и думать об этом забудет! А вам-то как не совестно? Вы же каракалпаки!

Эта вспышка ярости была настолько внезапной, что Жиемурат не нашелся, что и возразить Серкебаю. Только ошеломленно смотрел на него.

В разговор вмешался Жалмен:

— Товарищ Муратов, а какая польза от того, что мы пошлем ее учиться? У наших женщин другие заботы. Верно, женге?

Он обращался к жене Серкебая. Айхан в комнате не было — как только пришли гости, она выскользнула за дверь. А ее мать, Ажар, хоть и не участвовала в общем разговоре, но тайком к нему прислушивалась и сокрушенно качала головой — судя по всему, она держала сторону мужа.

Женщина с готовностью откликнулась на вопрос Жалмена:

— Верно, верно, дорогой. Зачем нам учеба? Умнее-то все одно не станем, да и ни к чему нам это.

— Ах, Жалеке! — укоризненно произнес Жиемурат. — Как это зачем, как это какая польза? Разве будущему колхозу не нужны знающие люди, специалисты, руководители? Выучится Айхан, вернется в родной аул, будет заправлять колхозными делами!

Ажар с испугом прижала к губам пальцы, краска стыда выступила на ее щеках:

— Ой, бей! Это наша дочка-то?!

— А что?

— Бай-бай... Напасть-то какая на нашу голову... Ох, недаром у бога просят сыновей — не дочек...

Жиемурат растерялся. Вон как все на него ополчились! Даже Жалмен! А он-то ждал от батрачкома поддержки.

Жалмен, чувствуя на себе выжидающие взгляды и Жиемурата, и Серкебая, кашлянул и, приняв какое-то решение, сердито оборвал хозяйку:

— Ну, что вы раскудахтались? Товарищ Муратов прав: колхозу кадры понадобятся. Пусть Айхан учится. Зачем противиться доброму делу? Вернется в аул ученой — сами же будете радоваться.

Теперь оторопел Серкебай: ведь и он, как Жиемурат, надеялся на поддержку своего тайного сообщника, Жалмена. А тот вон куда повернул.

Серкебай сверкнул на него глазами из-под нависших бровей, но Жалмен словно не заметил его недовольного взгляда и продолжал:

— Право, это для вас счастье, а не беда: дочка ваша будет при чистой работе. Сперва, правда, иные неразумные станут пальцами на вас показывать... кхм... даже посмеиваться.. Но потом вы над ними посмеетесь! А они еще пожалеют, что удерживали своих дочерей дома!

— Молодец, Жалеке!.. Золотые слова! Посудите сами, Серкебай-ага: предположим, приедет ваша дочь счетоводом. Так сам этот факт, как огонь, опалит души ваших недругов! Они же скорчатся от зависти.

Жалмен пристально, в упор, посмотрел на хозяина:

— Товарищ Муратов говорит от имени партии. И негоже нам идти против партии и властей!

Серкебай то бледнел, то краснел. Он был искренне убежден, что отпустить дочь в город, учиться — позор для каракалпака! Когда он бывал в городе и видел девушек в коротких платьях, то брезгливо обходил их стороной. Скромность, покорность, безропотность — вот что украшает каракалпачку!.. По возвращении из города он возмущенно рассказывал об увиденном жене и дочери. Дочь отмалчивалась, а Ажар горячо соглашалась с мужем и внушала дочери, чтобы та, не дай бог, не опозорила своего отца!

И сейчас Серкебай сидел как на жарких углях. Если бы его уговаривали Жиемурат и Давлетбай, он бы ни за что не уступил. Но слова Жалмена и тон, каким они были произнесены, заставили его призадуматься. Искренен он или хитрит? Ведь еще вчера нападал на Жиемурата, а нынче его поддерживает. Что за всем этим кроется? Однако, так или иначе, а Серкебай не смел ослушаться Жалмена — ведь сам же обещал во всем ему подчиняться!

Покорно вздохнув, он сказал:

— Вам видней, дорогие. Как скажете, так и будет. Моя честь и мой позор в ваших руках.

— Ну вот, слава богу, одумался! — усмехнулся Жалмен и добавил с привычной властностью. — Когда Жиеке тебе велит, тогда и отправишь Айхан в город. Понял?

Видя, что Серкебай не возражает гостям, и жена его промолчала.

А Жалмен торжествующе покосился на Жиемурата: дескать, видал, каков я? Стоит мне слово сказать — и все в порядке. Знай наших!..

* * *

Труднее оказалось уломать Дарменбая.

Уж какие только доводы не приводил Жиемурат в пользу учебы — тот только отупело хлопал глазами.

— Айхан, девчонка, поедет учиться! — поддразнивал его Темирбек. — А ты что, хуже? Не совестно тебе пасовать перед женщиной?

Дарменбая ничто не пронимало. Он то твердил, что у него семья, дети, как же они, мол, останутся без кормильца, то ссылался на свою неграмотность — какое уж тут ученье, при его-то невежестве!..

Отчаявшись переубедить его, Жиемурат пригрозил:

— Не поедешь учиться, придется расстаться с партбилетом!

Угроза произвела желаемое действие — Дарменбай сразу же притих, съежился, будто ему вонзили иглу в самое сердце, потом произнес сдавленным голосом:

— Да я что... Разве ж я против?.. Нужно — так нужно. Подсобите, так буду учиться.

Жиемурат облегченно вздохнул. Ему пришлось биться с Дарменбаем чуть не до самого вечера — а что еще оставалось, если на примете не было больше подходящих кандидатур? Хотя Дарменбай и трусоват, и нерешителен, особенно в последнее время, но он неплохой организатор, с жизненным опытом, со вкусом к работе. Если его подучить, так он почувствует себя уверенней.

Добившись от Дарменбая желанного согласия, Жиемурат распрощался с ним, а остальным, когда они остались одни, предложил подумать: Темирбеку о вступлении в члены партии, а Давлетбаю в кандидаты.

Темирбек вышел от Жиемурата последним. На улице было уже темным-темно. Он постоял у выхода, чтобы глаза привыкли к темноте.

Вдруг, совсем рядом, послышался голос:

— Шагай — шагай, не бойся, не споткнешься — тут ровно.

— Хау, Дарменбай? — удивился Темирбек. — Что ты тут делаешь?

— Тебя поджидаю. Одному-то скучно домой идти. А ты, вон, застрял. Что там обсуждали-то?

Темирбек догадливо усмехнулся: Дарменбай, видно, решил, что в его отсутствие разговор шел о нем, потому Жиемурат его и выставил, и терпеливо дожидался Темирбека, надеясь хоть что-нибудь у него выведать.

Темирбек, однако, в ответ на его вопрос только скупо, небрежно бросил:

— Да так, толковали о том о сем.

Они шли медленно, как бы продираясь сквозь густую, беззвездную вечернюю мглу. Темирбек молчал, и от этого молчания на душе у Дарменбая было неспокойно.

— Ты что, язык проглотил? Уж и говорить со мной не желаешь? — рассердился Дарменбай.

— А ты до дома не можешь потерпеть? — оборвал его Темирбек. — Лопнешь, что ли, ежели помолчишь немного? Темнотища-то какая, легко и шею сломать. Шагай да гляди под ноги.

Так, не перебросившись больше ни словечком, они добрались до дарменбаевского дома.

Хозяйки не было — куда-то ушла, второпях забыв закрыть дверь на ключ и поправить фитиль в лампе: он еле-еле горел. Темирбек, едва переступив порог, сразу же шагнул к лампе и подвернул фитиль: стало светлей.

— Ну? — повернулся он к Дарменбаю. — Тебе не терпелось поговорить. Какими же мудрыми мыслями ты хотел поделиться?

— Да я... о нашем Жиемурате, — промямлил Дарменбай. — Молодой еще, а какой серьезный, рассудительный. И не орет на людей — вроде тебя. Держится степенно так...

Темирбек не остался в долгу:

— А ты думал, все такие шальные, как ты? Назначили его каким-то десятником, так он запрыгал от радости, как козел!

Дарменбай обиженно засопел. Не желая подливать масла в огонь, Темирбек перешел на серьезный тон:

— А товарищ Муратов, верно, стоящий мужик. Так ведь партия в такой аул абы кого не пошлет! Чтобы сколотить тут колхоз, нужна твердая рука, ясная голова и большое сердце. Мы-то с тобой в лужу сели...

— Точно, сели! Так ведь вылезем теперь, верно? С нами товарищ Муратов, он джигит крепкий, как свинчатка. Все с умом да терпением. Добрый джигит! Да, Темирбек, кстати... А когда я ушел, он не говорил обо мне?

Темирбек улыбнулся: сорвался все-таки с языка Дарменбая вопрос, который так мучил его! Ведь ясно же, только ради этого он и завел к себе Темирбека, да и о Жиемурате заговорил — чтобы окольным путем выйти на нужную дорогу.

— Говорил, говорил.

— А... что говорил? — У Дарменбая напряглось лицо.

— Сказал, что сам будет учить тебя грамоте. Ну и мы с Давлетбаем ему в этом поможем. По мере сил-возможностей. Считай, что мы над тобой шефство взяли.

— Ты, значит, полагаешь... мне все-таки ехать на учебу?

— А ты что же, хочешь отказаться от своего слова?

— Да нет... я так. Все-таки четыре месяца... Долгонько. Да и в Турткуле я никогда не был...

— Эко диво Турткуль!.. Люди вон и в Ташкенте, и в Москве учатся. Может, ты женушку свою одну боишься оставить, а?..

— Тебе бы все шутить.

— Ну, а ежели без шуток — так после четырех месяцев учебы тебя поставят бригадиром. Иначе говоря, пятидесятником. Я ведь тебя знаю — ты спишь и видишь себя большим начальником! Ладно, не серчай. Честное слово, я бы и сам поехал учиться, да пока не отпускают. Здесь нужен.

Темирбек прошелся по комнате, поглядел на тускло горевшую лампу, на потухший очаг, обернувшись к Дарменбаю, сказал подзадоривающе, с добродушным смешком:

— Слушай, Дареке! Я ведь вроде у тебя в гостях. А где чай?

— Сам видишь: жена куда-то ушла.

— А ты бы сам разжег очаг да поставил чайничек. Я бы с полным моим удовольствием выпил пару — другую пиалушек.

В свою очередь, рассмеялся и Дарменбай:

— Э, братец, плохо ты знаешь мою жену!.. Ежели она хоть однажды увидит меня у очага, так потом все хозяйство на меня свалит и сама сядет на шею.

— Туго, гляжу, тебе приходится, — с беззлобной иронией подхватил Темирбек. — Опасаешься даже чай вскипятить! А мы вот подсобляем своим женам, когда тем некогда. И ни одна еще не села на мужнину шею. Живем без опаски и без оглядки.

— Будь я, как ты, пятидесятником, я, может, тоже ничего не боялся бы. Так ведь я пока всего лишь десятник. И авторитет у меня вот с этот ноготь. Покорись я своей женушке, взвали на себя ее заботы — так и остатки авторитета разлил бы, как айран.

Его излияния были прерваны появлением жены. Едва ступив за порог, Гулсим ринулась в наступление:

— И где тебя носит по ночам? Ишь, взял привычку: что ни вечер — так он из дома!

Однако, увидев гостя, она осеклась и, застыдившись, отвернула в сторону лицо.

Темирбек шутливо проговорил:

— Сказать, курдас[11], на кого ты похожа? На жену Насреддина-афанди, вот на кого! — и поскольку и Дарменбай, и его жена молчали, принялся с улыбкой рассказывать. — Слушай, Дареке, и мотай на ус. Так вот... Жена у Насреддина-афанди уж очень любила по гостям хаживать. Утро ли, вечер ли — она уж у кого-нибудь чай попивает да язык чешет. Однажды один из друзей афанди возьми да скажи ему: «Отчего это у тебя жена такая гулена?.. Нет у нас в ауле дома, где бы она не побывала». А Насреддин головой качает: «Это она-то гулена? Вот уж неправда! Была бы она и впрямь гуленой, так когда-нибудь заглянула бы и в мой дом». Слышишь, Дареке? Точь-в-точь — твоя Гулсим.

Гулсим, оценив шутку, расхохоталась:

— Вот уж неправда!.. Это мой муженек пропадает по ночам бог весть где, а я всегда виноватая.

Дарменбай, предупреждающе кашлянув, бросил исподлобья гневный взгляд на жену. Та смотрела на него с вызовом.

Чувствуя, что между супругами закипает ссора, Темирбек поспешил перевести разговор на другое:

— А знаешь, курдас, что тебе вскорости предстоит? Готовить прощальный той.

Гулсим подняла брови:

— Это по какому такому случаю?

— По наиважнейшему! — и отвечая ее недоумевающему взгляду, улыбнувшись, Темирбек объяснил: — Наш Дареке собирается стать большим начальством. Едет на четыре месяца в Турткуль, учиться. Вернется, так его тут же повысят в должности.

— Бай-бай! — всплеснула руками Гулсим. — Это, верно, про него сказано: обучишься музыке на старости лет, а играть будешь на том свете.

— Не смейся, курдас. Дело серьезное, — важно сказал Темирбек, пряча веселые искорки в глазах. — Из всех джигитов товарищ Муратов выбрал твоего мужа. Доверяет, значит, ему.

Дарменбай никак не мог взять в толк, шутит Темирбек или говорит всерьез, и сердито поглядывал то на него, то на жену.

Пока Гулсим готовила чай, Темирбек незаметно наблюдал за ней. От ее раздражения не осталось и следа. Перед ним была расторопная, послушная хозяйка. Она проворно хлопотала у очага, и когда подала чай, то Дарменбай засиял от удовольствия и с горделивым видом покосился на Темирбека: видал, мол, какая у меня жена?

Ставя перед гостем чайник, Гулсим виновато сказала:

— Ты уж прости меня. Не приметила тебя сразу — развоевалась, на мужа накричала...

— А, дело житейское. В семье и не то еще бывает.

После ухода гостя Дарменбай присел на край постели и задумался, почесывая в затылке. Как же все-таки быть с этой учебой? Темирбек, по сути, так ничего путного ему и не сказал. Все шутит. Или он вправду полагает, что Дарменбаю нужно учиться? Что ж, ежели так — то он, Дарменбай, поедет в город. Почему бы и не поехать? Может, потом и впрямь пересядет с ишака на коня...

Жена потянула его за рубашку:

— Что не спишь? Все дела на уме? Больше некому о них думать, как только тебе? Хватит тебе одному-то душой за весь аул болеть — пускай другие поболеют. Ложись!

Дарменбай, вздыхая, примостился возле жены, но долго не мог уснуть, все кряхтел, ворочался с боку на бок. Темирбек сказал, что и сам в охотку бы поучился... Действительно, а что в этом зазорного, в учебе. Зато потом он будет ровня с самим товарищем Муратовым. И уж ни перед кем не ударит лицом в грязь!

Голова у него тяжелела, тяжелела... Сквозь дрему он услышал, как петухи пропели побудку. Подумал напоследок: ладно, где наша не пропадала! Настоящий джигит должен с честью выйти из любых испытаний. Надо ехать — поеду. И погрузился в вязкий сон.

За окном медленно занимался рассвет.

8

Жалмен выделялся среди других крестьян высоким ростом, крупным телосложением. При такой фигуре несоразмерно узкими казались его плечи. Видимо, из-за своей массивности он ходил, чуть подавшись вперед тяжелым торсом, припадая то на одну, то на другую ногу. На широком, мясистом лице небольшой нос пуговкой выглядел бородавкой.

Говорят, что у людей такого богатырского сложения и душа широкая, открытая. Но Жалмен был хитер, как лиса, искусно петлял по жизни и умело приспосабливался к любой обстановке.

Как только в ауле появился Жиемурат, Жалмен поставил перед собой задачу любой ценой добиться его расположения. Однако на первых порах он не раз попадал впросак.

Так, высказываясь за то, чтобы обложить высоким налогом всех, кто воспротивится вступлению в колхоз, Жалмен думал убить одним выстрелом двух зайцев: с одной стороны, показать себя перед районным представителем ярым защитником колхозного строя, а с другой, вызвать недовольство крестьян, добиться, чтобы они разбрелись кто куда.

Но Жиемурат решительно возразил Жалмену. Тому пришлось дать задний ход и все сделать, чтобы загладить свой промах.

Он горячо поддержал предложение Жиемурата о посылке Айхан на учебу, и только благодаря его усилиям Серкебай был вынужден с этим согласиться. Но и Серкебая нельзя было против себя восстанавливать. К тому же вскоре Жалмен узнал, что на учебу собираются отправить и Дарменбая. Вот это уж никак его не устраивало. Ай да Жиемурат!.. Не успел обосноваться в ауле, а уж прибирает к рукам одного за другим самых дельных активистов. «Кует кадры». И если удастся создать колхоз, то он не будет нуждаться в руководителях и специалистах со стороны — а заимеет своих, доморощенных, пользующихся у крестьян устоявшимся авторитетом. Мудро задумано!.. Надо помешать этому. Но как?

У Жалмена гудела голова от злых, путаных мыслей. Может, задержать Айхан в ауле, — тогда и Дарменбай никуда не поедет? А, чепуха, ребячество! Все не то, не то... Что же предпринять?

Жалмен решил заглянуть к Серкебаю. На его счастье, Жиемурата дома не оказалось: он ушел к плотнику Нуржану. Удобно устроившись на кошме и дождавшись, когда Ажар выйдет из комнаты, Жалмен, дружески глянув на хозяина, спросил:

— Ты не серчаешь на меня за недавнее? За Айхан? Ты не должен на меня обижаться, я ведь старался для твоей же пользы. Не понимаешь? А ты пораскинь мозгами! Айхан после окончания учебы наверняка займет какой-нибудь важный пост. Свой человек в колхозе — плохо, что ли? Да это просто везение! К тому же — женщина. Ты же знаешь, как советская власть к ним относится. Ежели она и ошибется, так с нее строго не взыщут. Им во всем потачка! Ну, уразумел, наконец? Предположим, Айхан назначат колхозным счетоводом. Тогда можешь считать, что это ты водишь по бумагам ее ручкой!

Серкебай, слушая его, довольно кивал головой. Потом осторожно спросил:

— Так ведь едет не только Айхан... Вон и Дарменбай... А он человек Жиемурата.

В душе Жалмен одобрил беспокойство Серкебая, но ему не хотелось распространяться на эту тему, он сейчас предпочитал не говорить — слушать. Поэтому он только отмахнулся от слов Серкебая:

— А, пускай едет! Эка важность! Да его сколько ни учи, как был неотесанным мужиком, так и останется.

— Э, не говори так! — возразил Серкебай. — Новая власть — она знает, что делает. Наседка, и та способна научить своих цыплят уму-разуму. И уж ежели наверху всерьез возьмутся за это дело... учить, значит, простой народ... так многие выйдут на широкую дорогу: слабые окрепнут духом, темные разумом. Посуди сам: могло ли нам прежде прийти в голову, что вчерашние босяки, голь перекатная, батрачье, пастухи, которые и со стадом-то не всегда управлялись, байские работники, не смеющие хозяину и слова сказать поперек, когда-нибудь станут у власти? А ныне они — всему хозяева, всюду в начальниках, и распоряжаются всем так, будто сроду этим занимались. Э, недаром говорили ишаны: ежели хан вступает на трон, так и ума у него прибывает. Ты говоришь: неотесанный. Погоди, ты еще увидишь, как он будет тут командовать, когда вернется с учебы! Всем рога скрутит... Аул наш, верно, неподатливый... Так ведь надень уздечку на самого норовистого коня, он и присмиреет. Сколотят у нас колхоз, соберут в него людей и скажут Дарменбаю: «А ну, дорогой, давай, бери бразды правления в свои руки! И он, ухватившись покрепче за узду, потянет аул — куда ему нужно, и будь уверен, никто и не пикнет, и пальцем не пошевелит, пойдут — куда их поведут, как отара за чабаном.

Жалмен терпеливо дослушал его до конца, усмехнулся:

— Ты у нас, оказывается, оратор! Разливаешься, как соловей. Ладно, это я шучу. Ты верно говоришь. И тем более следует послать Айхан на учебу! Чтобы в руководстве была и наша рука.

Он помолчал, потом, вытянув шею, подавшись к Серкебаю, уже тише произнес:

— Сереке, помнишь, я тебе говорил об одном человеке? Так его надо ждать со дня на день. Сам увидишь — ума ему не занимать стать, и душой тверд: к тому же — деловой, энергичный, не из болтунов. Уж вместе с ним мы что-нибудь сообразим... И в атаку!

Серкебай достал из кармана небольшую тыкву-горлянку с насыбаем, жевательным табаком, но не стал закладывать насыбай под язык, а, держа табакерку в руках, раздумчиво проговорил:

— Насчет Айхан я с тобой согласный. Сперва, правда, не хотелось мне ее отпускать, а потом смекнул — не зря же ты мне такое советуешь... Пускай едет. Как бы вот только Дарменбая удержать.

Он словно угадал мысли самого Жалмена. Тот про себя похвалил Серкебая: ишь, тоже не лыком шит, с ним можно иметь дело! Хорошо, что заставил его разговориться!

Вслух же Жалмен сказал:

— Туг надо одно помнить: ни в коем разе не агитировать самого Дарменбая! Он теперь пляшет под дудку Жиемурата, советуется с ним по каждому пустяку. Начнем его обрабатывать, так он тотчас донесет Жиемурату. Так что Дарменбаю — ни слова, не то накличем на себя беду.

— Я и сам думаю: с ним каши не сваришь, — согласился Серкебай. — А что, если действовать через его жену, а? Сам знаешь, какая это скандальная баба. Намекнем ей, что Дарменбай давно надумал податься в город да остаться там навсегда, женившись на другой... Так она на весь аул шум поднимет, и никакому Жиемурату с ней не сладить. Уж будь уверен, она засунет обе ноги Дарменбая в один сапог.

На некоторое время воцарилось молчание: нужно было поразмыслить над этой идеей.

Вытащив из кармана платок, Жалмен громко высморкался, не спеша заговорил:

— С женщиной может столковаться только женщина. Что если твоя Ажар займется женой Дарменбая? Пусть потолкует с ней по душам, заронит подозрения насчет ее муженька.

— Это, конечно, можно... Только вдруг Гулсим скажет: ты бы лучше присматривала за своей дочерью?.. Что ей ответить? Ведь наша Айхан тоже уезжает в город, а она девушка.

— Вот именно! Девушке-то что? Ей все равно когда-нибудь уходить из семьи. А вот ежели семью бросит Дарменбай? Это для Гулсим — нож в сердце! Пусть ей твоя жена так и объяснит.

— Ну, а как Жиемурат дознается, что Ажар голову морочила хозяйке Дарменбая?

— А в чем он может ее обвинить? Может, она за дочь, за Айхан, беспокоилась. Дочка едет в город с мужчиной. Какую мать это не озаботит? Вот она и надумала воспрепятствовать этому, сделать так, чтобы Дарменбай остался дома. Ясно? Ха-ха, да ежели Гулсим лишь во сне увидит, что Дарменбай женился в городе, и то уцепится за своего муженька обеими руками. Недаром говорится: даже пес свою плошку ревнует.

Серкебая одолевали сомнения. Ох, впутается он с этим делом в нехорошую историю. Но ему ничего не оставалось, как подчиниться Жалмену. Такая уж теперь у него судьба: во всем покорно следовать за батрачкомом, выполнять его советы и указания, помогать словом и делом. Он связан по рукам и ногам!

* * *

Так как Жиемурат с утра уходил к плотнику Нуржану, который мастерил для него мебель, то днем дом Серкебая пустовал и лишь к вечеру начинали собираться люди. Вечером поговорить с Серкебаем с глазу на глаз было невозможно. Поэтому Жалмен пришел к нему на другой день после их беседы о Дарменбае и, убедившись, что хозяин один, требовательно спросил:

— Ну, как? Говорил с женой?

— Все сделал, как условились. Растолковал ей, что она должна сказать Гулсим. Не беспокойся, уж моя Ажар сумеет напустить туману!

— Так... Вели ей действовать поосторожней. Не стоит выкладывать все сразу — пускай начнет разговор издалека и вливает ей в душу яд по капле, по капле... Тогда она вберет каждое слово Ажар, как песок воду. Ясно? Тут без хитрости не обойтись.

— Учту, Жалеке.

— Нам необходимо соблюдать осторожность. Не то попадемся им в лапы... Вот о чем я хотел тебя предупредить. Осторожность и еще раз осторожность!

— Да хватит меня учить! — обиделся Серкебай. — Я ведь тоже не зря прожил свои пятьдесят лет.

Жалмен вел разговоры не только с Серкебаем — он приглядывался и к другим людям, исподволь прощупывал их.

У него теперь была одна забота: собрать вокруг себя надежных помощников. Вон Жиемурат — всего несколько дней в ауле, а сколько уже успел привлечь к себе и белсенди, и простых крестьян! И он, Жалмен, тоже должен искать прочную опору. Особенно — из молодежи.

Перед его мысленным взором прошли все парни и девушки аула. На ком же остановиться, на кого готовить силки? Народ-то все сомнительный, ни на кого нельзя положиться! Ох, и времечко наступило... Шамурат? Нет, с ним надо ухо держать востро — комсомолец, из ретивых и непокорных. Может, Отеген? Отеген... Все чаше мысли Жалмена возвращались к этому парню. Увалень, и особой сообразительностью не отличается... Зато языком зря трепать не любит. Жадный, самодовольный, мстительный. Так ведь выбирать-то не приходится. А что мстительный, это даже хорошо. Мнения своего не имеет... Но уж если заберет что в голову, так упрется и будет стоять на своем — канатами его не сдвинешь! А ежели потерпит неудачу, так особенно не переживает, не вешает носа, не прячется в кусты. Что ж, Жалмену как раз такие и подходят — упрямые, самолюбивые. Жалмен для Отегена — большой авторитет, парень перед ним даже заискивает, не раз с подобострастием уверял, что аул, мол, пропал бы без такого батрачкома, да и ему Жалмен — как отец родной.

Родители Отегена в разговорах с Жалменом часто жаловались на сына: и несмышленый-то он, и своевольный. И при Жалмене строго наказывали своему чаду: «Во всем слушайся нашего батрачкома! Он плохого не посоветует. Свой нрав-то перед ним не выказывай... Недаром молвится: лучше быть под мышкой у хорошего человека, чем на голове у плохого!»

Жалмен прежде не слишком-то жаловал Отегена, относился к нему с пренебрежением. Но как раз Отеген ему и пригодится. Он должен прибрать парня к рукам, сделать своим верным слугой!.. Хм... Отеген уже становится джигитом, ветерок любовного вожделения щекочет ему ноздри... Но с девушками он неуклюж, не умеет ни шуткой перекинуться, ни поухаживать — только пожирает их жадным, похотливым взором. И верный способ затянуть его в сети — это посватать ему какую-нибудь красавицу. Если Жалмен этим займется, так парень наверняка окажется у него под сапогом! И не след это дело откладывать!

Обуянный нетерпением, Жалмен отправился к Садыку — сватать его дочь за Отегена.

9

Со дня приезда в аул Жиемурат лишь однажды смог побывать в районе.

Он зашел в местное отделение ГПУ, попросил ускорить следствие по делу об убийстве Айтжана. И порекомендовал Жалмена как человека, который способен оказать им непосредственную помощь. Кандидатура Жалмена, видимо, всех устраивала, в ГПУ пообещали, что будут поддерживать с батрачкомом тесную связь.

Когда Жиемурат, вернувшись и позвав к себе Жалмена, рассказал ему о переговорах в ГПУ, тот не стал скрывать своего удовлетворения:

— Молодец, правильно сделал! Уж я сил не пожалею, чтобы разоблачить подлого врага! Я сам поведу в ауле тайное расследование. Согласен?

Серкебай, присутствовавший при этой беседе, так и обмер — от страха и восхищения перед Жалменом.

А батрачком продолжал, горделиво выпятив грудь:

— Да если бы я был в ауле, когда убили нашего Айтжана, так негодяи не ушли бы далеко! Я бы насыпал им соли на ступни!

И он, вздохнув огорченно, добавил:

— Жаль — опоздал!

— Нет, Жалеке, еще не поздно, — сказал Жиемурат. — Уверен, мы еще нападем на след бандитов. Разыщем их — хоть под землей! В этом, запомни, я крепко на тебя надеюсь.

Жалмена распирало от радости и спеси, он был доволен тем, как сыграл свою роль. Еще бы: добился у Жиемурата полного и безусловного доверия!

С трудом оторвав от кошмы свое грузное тело, Жалмен тяжело поднялся и, распрощавшись с Жиемуратом и Серкебаем, поспешил к суфи[12] Калмену.

Он застал суфи дома. Тот сразу смекнул, что Жалмен явился к нему неспроста. А по тому, как батрачком по-хозяйски разлегся на подушках и с какой жадностью съел лепешку, схватив ее с дастархана, суфи догадался, что Жалмен успешно справился с каким-то делом и полон самодовольства.

Оглаживая свою густую черную бороду, суфи спросил:

— Какие новости, сын мой?

— Отличные, ага! — Жалмен проглотил непрожеванный кусок лепешки, икнул. — Мне здорово повезло. Я нынче на самом лучшем счету у районного представителя. Он мне во всем доверяет. И ежели теперь кто надумает встать у меня на дороге, — он угрожающе нахмурился, — так я его мигом сровняю с землей!

— Дай-то бог, сын мой! — суфи молитвенно возвел глаза к потолку. — Уж мы на тебя надеемся, потому только и живы, что держимся за твой подол. Аллах не оставит своей заботой человека, преданного ему, не забывающего повторять «калиму». Все же, сын мой, я опасаюсь твоего Жиемурата. У таких, как он, нюх тонкий. Не лучше ли совсем от него избавиться?

— Нет, ага, это было бы неосторожно. Подумай сам: вчера Айтжан был убит, потом — Жиемурат. Это всполошило бы районные власти. И кому бы больше всего досталось? Активистам. И, в первую голову, мне. Уж за нас бы крепко взялись, не сомневайся! А сейчас нам надо об одном позаботиться: чтобы закрытый котел так и остался закрытым. Разумеешь, о чем говорю? Тут еще такое дело... В ГПУ — слава Жиемурату! — на меня полагаются в расследовании убийства Айтжана. Так что стоит мне только на кого навести подозрения, так его тут же и схватят. Уяснил, что нам это дает? Мы можем убрать с дороги любого, кто будет нам мешать!

— Не «выдать» ли тебе Темирбека?

— Исключено, ага. Против него никаких улик: в тот день он был на заседании в райсовете. Да и Жиемурат верит ему, как самому себе. Или... хм... как мне. Мы с Темирбеком вне подозрений.

— Значит, нужны улики? Тогда не стоит с этим торопиться. Если ты укажешь на кого-нибудь без достаточных оснований, так на тебя же станут косо смотреть. Еще, не дай бог, лишишься доверия, завоеванного с таким трудом. Надо последить за людьми — кто для нас опасней... И вырыть ему яму, в которую он наверняка рухнул бы!

— Точно!.. И тогда пусть попробуют оскалить на нас зубы!

— Все-таки... как с Жиемуратом?.. Ведь если оставить его в живых, так он будет добиваться своего — и, не ровен час, добьется?!

— Не добьется. Потому что мы этого не допустим! Мы будем чинить ему помехи — и когда в районе увидят, что он не справляется с порученным ему делом, то его отзовут и накажут.

Суфи задумался, прикрыв глаза, казалось, он дремал.

Жалмен, пошарив глазами по юрте и узрев кувшин с молоком, попросил налить ему в миску: одними лепешками он не насытился. Наполняя миску густым кислым молоком, суфи проникновенно сказал:

— Борода у меня черная — а душа перед тобой и перед исламом бела, как это молоко. Верь в мою преданность тебе и нашему делу!

Жалмен, однако, не склонен был до конца доверять суфи. Это был человек хитрый, приглядчивый, осторожный. Жалмен и зашел-то к нему, чтобы лишний раз продемонстрировать уверенность в своих силах, прочность своего положения, все растущего авторитета и этим подбодрить суфи, вдохнуть в него веру в успех задуманного.

Перед уходом он твердо заявил:

— Тебе не о чем волноваться, суфи-ага. Сейчас нам нелегко приходится, ничего, как-нибудь переживем. Не за горами время, когда сбудутся наши чаяния, и мы окажемся на коне! Ежели будет на то воля аллаха — скоро мы подомнем под себя этот аул, возьмем вожжи в свои руки!

* * *

В район Жиемурат наведался, чтобы рассказать о своих первых шагах в ауле и посоветоваться насчет дальнейших. Почти все райкомовцы одобрили и его действия, и планы на будущее, в том числе намерение отправить на учебу Айхан и Дарменбая. Это он должен был сделать в течение двух недель, а пока хоть немного подучить их грамоте, усадить за букварь.

Жиемурат пообещал Багрову, что сам примет над ними шефство. И тотчас по приезде в аул начал заниматься с обоими.

Айхан оказалась способной ученицей, она на лету схватывала все, что говорил Жиемурат.

Но и Дарменбай старался от нее не отставать: в нем взыграло самолюбие джигита.

Как-то вечером все трое сидели в комнате Жиемурата. Дарменбай отвечал вчерашний урок. Бедняга, видно, плохо его выучил, запинался, мямлил что-то невразумительное, и Айхан то и дело прикрывала ладонью рот, пряча улыбку.

Жиемурат, хотя и его тянуло улыбнуться, сохранял серьезность, слушал Дарменбая спокойно, не горячась, не сердясь. Так же сдержанно он приступил к объяснению следующего урока. Терпеливо, по нескольку раз он втолковывал, как называется та или иная буква, а потом заставлял Дарменбая повторять эти названия и выводить буквы на бумаге. После этого его подшефные должны были из только что выученных букв составлять слова.

Когда Жиемурат замечал, что ученики его устали, он давал им передышку. Правда, делал он это в основном из-за Дарменбая. Айхан занималась в охотку, быстро все запоминала, прилежно переписывала то, что писал Жиемурат.

Дарменбай же, уже вскоре после начала урока, принимался каждую минуту переспрашивать Жиемурата, у него вылетало из головы даже то, о чем только что говорилось.

Вот и сегодня по всему было видно, что Дарменбая сморила усталость. Он, правда, крепился, старался не выдать себя, во все глаза смотрел на Жиемурата, но на вопросы отвечал сбивчиво, и лоб его был в испарине. Жиемурат, бросив на него понимающий взгляд, предложил:

— А не подышать ли нам свежим воздухом? Прогуляемся, Дареке?

Дарменбая не нужно было упрашивать.

Айхан осталась дома, а Жиемурат с Дарменбаем вышли на улицу. Во дворе Жиемурат обратил внимание на турангиль — старый, сгорбленный, с искривленными ветвями. Он и прежде замечал это дерево, но проходил мимо, не особенно к нему приглядываясь. А сейчас подумал:

«Ничего не скажешь, хозяйственный мужик Серкебай. И дальновидный. Хоть дерево и старое, а он его оставил. Пока подрастут молодые деревья — можно укрываться от солнца в тени старика турангиля».

Они поднялись на береговую дамбу большого арыка, рассекающего аул надвое. Отсюда аул был виден как на ладони. От густого леса, на опушке которого он находился, веяло знобким ветерком. Шевелились редкие, последние листья на причудливо переплетенных ветвях турангилей. Поздняя осень...

Дарменбай исподволь наблюдал за Жиемуратом. Тот стоял выпрямившись, чуть выставив грудь: стройный, сухощавый, плечистый. Лицо смуглое с широким открытым лбом и прямым носом. Густые черные брови, нависавшие над глазами, делали его строгим. Улыбался он лишь уголками губ, но при этом все лицо светлело, становилось мягким, добрым.

Почувствовав на себе взгляд Дарменбая, Жиемурат посмотрел на него в упор, и тот, не выдержав, отвернулся и с каким-то ожесточением, злясь на самого себя, пнул попавшийся под ногу сухой пень. Ох, какой пронзительный, грозный взор у этого человека — невольно хочется отвести глаза!

Жиемурат, достав из кармана папиросу, жадно затянувшись, подставил лицо ветру:

— Добрый ветерок! — улыбчиво щурясь, он кивнул на крестьянина, провеивавшего на хирмане зерно. — Видишь, хорошие хозяева не теряют даром времени. Для них и ветер — помощник.

Складки на его лице разгладились, глаза потеплели. Он тронул Дарменбая за локоть, предлагая продолжить путь; они сошли с дамбы и двинулись по направлению к хирману, где трудился, вкупе с ветром, крестьянин. Долгое время оба молчали.

Затянувшуюся паузу нарушил Дарменбай:

— А знаешь, Жиеке, какой шум подняла вчера моя женушка?

— Из-за чего же?

— А все из-за этой... из-за учебы.

— Хм... Может, были какие другие причины?

— Да нет. Понимаешь, вбила себе в дурную голову, будто я, коли уж уеду в город, так домой больше не ворочусь. Ну, спутаюсь там с какой красоткой на высоких каблуках.

В глазах Жиемурата мелькнули веселые искорки:

— Так она у тебя ревнивая?

— Ого! За каждым моим шагом глядит.

— А ты не обращай на ее слова внимания. Мало ли что женщина сгоряча может нагородить! Их только слушай... Погоди-ка, Дареке... Ты вот сказал: вбила себе в голову. А может, кто другой решил ее попугать? Чтобы задержать тебя в ауле?

— Н-не знаю... Она и сама у меня хороша: попадет ей вожжа под хвост, так только держись!.. Ух, баба!

За разговором они и не заметили, как очутились возле хирмана с усердным крестьянином. Он уже сметал в кучу провеянное, алое, как кровь, просо.

Это был старик, с седыми волосами, в которых запуталась солома, с серым от пыли, усталым лицом.

— Ассалаума алейкум, Омирбек-ага! — с уважением приветствовал его Дарменбай.

Жиемурат тоже почтительно поздоровался со стариком, о котором уже много слышал.

Омирбек выпрямился, рукавом вытер запыленные веки и лоб:

— Хау, рад вас видеть. Проходите, братцы, не стесняйтесь.

— Удачи вашему хирману! — пожелал, по старому обычаю, Жиемурат.

— Да сбудутся твои слова! — ответил Омирбек. Бросив на солому свой гурек — деревянную лопату, он подошел поближе к Жиемурату и, еще раз обмахнув лицо рукавом, выжидательно уставился на него.

— Как здоровье, ага? — спросил Жиемурат. — Как женге, дети? Все живы-здоровы?

— Спасибо, сынок. Пока все слава богу.

— А как полагаете, Омирбек-ага, проса вам на зиму хватит?

Старику по душе пришлась и вежливость незнакомого джигита, и то, как он заботливо интересовался его семьей, его делами и будущим.

— Рад вашему приходу, дорогие, от души рад, — повторил он и жестом пригласил их сесть. — Присядьте, отдохните. Что-то и я малость притомился.

Он кряхтя уселся прямо на земле. Жиемурат, расположившись возле, изучающе разглядывал старика. Годы согнули его, выбелили волосы, опутали лицо морщинами, по всему угадывалось, что позади у этого человека — тяжкая жизнь неутомимого работяги, и однако же весь он светился радушием, доверчивостью, добротой.

Судя по открытому взгляду и по тому, с какой готовностью отвечал он Жиемурату, — старик не отличался замкнутостью, не был скуп на слова — казалось, спроси его о чем-нибудь, и он выложит перед тобой душу, поведает историю своей жизни — с детских лет и до нынешнего дня.

Вот и сейчас, не дожидаясь даже вопросов, он с добродушной улыбкой заговорил:

— Ты вот любопытствовал насчет проса... А я одно скажу: ведь нынче мы живем при Советской власти, да пребудет она во веки веков! Прежде-то какая была моя доля? Ни клочка земли. Нужда горькая да голод. Бывало, с утра до ночи гнешь спину, надрываешься, а в брюхе все пусто. И летом, и зимой землю потом поливаешь, а жене и детям так и не удается поесть досыта, да и сам об одном мечтаешь: хоть бы разок завалиться спать сытым, почесывая от удовольствия туго набитое брюхо... Женге тоже работала, прислуживала в байском доме, да что проку? Слова доброго, и то не слышала от хозяйки.

Голос у старика дрогнул, на лицо набежала тень. Немного помолчав, он глубоко вздохнул и уже с удовлетворением заключил:

— Теперь — другое дело. Советская власть землю мне дала. Худо ли, бедно ли, но, даст бог, проса у меня в этом году будет батманов[13] двадцать-тридцать. И никто пока жадными лапами к нему не тянется — не то, что в прежние времена.

— А кроме проса, сеяли что-нибудь? — поинтересовался Жиемурат.

— Хлопок посеял — около двух танапов[14]. Только год-то оказался неурожайный. Все же получу пудов сорок-пятьдесят. Раньше-то и того не было.

— Зачем же довольствоваться малым?

— А что делать? Земли много — силенок не хватает.

— Ну, это беда поправимая.

У старика заблестели глаза:

— Поправимая, говоришь? А как ее одолеть?

Жиемурат придвинулся к нему поближе, произнес как можно убедительней:

— Вы, ага, верно, уж слышали про колхозы? Вот и вам надо объединиться в колхоз. Одно дерево не устоит и на слабом ветру. А лесу и ураган не страшен! Так ведь?.. Земля сейчас у всех имеется. Но ее нелегко обработать в одиночку — сами говорите. А сколько земли лежит нетронутой! Всем вместе-то и ее можно поднять!

Старик задумался, упершись взглядом в землю. Потом поднял голову, тихо сказал:

— Вот и Айтжан, бедняга, то же говорил... Да разве нам это по плечу? Колхоз... Это для нас все одно, что плыть на лодке по замерзающей реке.

— Это отчего же?

— Так ведь у кого во дворе голо, а у кого — арба, пара быков. Как к ним подступишься? Аул-то больно недружный.

— Да от колхоза всем будет выгода! Объединитесь в колхоз, так государство вам поможет. Даст трактор — пахать вашу землю. А трактор — сила! А у кого быки, арбы есть — так что от них толку, если в хозяйстве рабочих рук — раз, два и обчелся? В колхозе же все можно распределить с пользой да разумом.

— Ох, сынок! — Лицо старика расплылось в недоверчиво-радостной улыбке. — Твоими бы устами да мед пить. Так-то я за колхоз!

Жиемурат, где-то в глубине сердца и ожидавший от него такого ответа, посмотрел на старика с нежностью.

Омирбек же вскочил вдруг с места, приложил руку козырьком к глазам, вглядываясь в дорогу:

— Обождите-ка, никак моя старуха ковыляет. Не иначе с обедом. Вот и славно — поедим вместе, потолкуем.

— Спасибо, ага, — поспешно отозвался Жиемурат. — Некогда нам. Не до обеда.

— Неужто так и уйдете, не отведав нашего угощенья?

— Дела, ага. Уж не обижайтесь.

Видя, что гости твердо вознамерились покинуть его, Омирбек закричал своей жене, хотя она была еще далеко и вряд ли что могла услышать:

— Пай, пай, несчастная! Ишь, плетется, словно кляча! За смертью идешь, что ли, каждый свой шаг считаешь?! А ну, побыстрей, побыстрей! Вспомни-ка свою молодость!

Жиемурат и Дарменбай рассмеялись и решили остаться, не желая обижать радушного хозяина.

Старуха действительно принесла ему обед. Довольно потирая руки, Омирбек сказал с добрым смешком:

— Повезло вам, джигиты! Видно, тещи вас любят. Пожаловали как раз к обеду!.. Ну-ка, старая, полей им на руки.

Старуха, исполнив мужнино повеление, уселась в сторонке.

Когда все уже опустили руки в миску с пловом, Омирбек, глянув на дорогу, встрепенулся, и лицо его вновь озарилось радостной, добродушной улыбкой:

— Видно, и правда аллах дарует благополучие моему хирману! Еще гостя посылает! Кажется, ходжа. Ишь, как торонится — летит, будто лист, сорванный ветром!

К хирману, действительно, приближался быстрой походкой ходжа — бродячий нищий, в большой лохматой шапке из белой овечьей шерсти.

Появление нищих в аулах было делом обычным, порой за день в аул заглядывало чуть не с десяток попрошаек, и никого это не удивляло. Старый Омирбек от души жалел обездоленных бродяг, безобидных и беззащитных, и принимал их благословение как благословение посланцев самого аллаха.

Нищий, подошедший к хирману, принадлежал, видно, к секте настоящих ходжа: он носил особый знак — «черную тыкву».

Опустив на землю свой хурджун, он горько вздохнул:

— О аллах!

И прежде чем поздороваться с сидевшими за трапезой, шагнул к хозяйке — помыть руки.

Жиемурат пододвинулся, уступая ходже место рядом с собой, перед миской с еще не остывшим пловом. А когда тот потянулся к плову, то обратил внимание на его руки: труженические, в закостеневших мозолях, но слабые, высохшие, и сочувственно подумал: «Бедняга, видно, всю жизнь работал, а не смог себя прокормить, вот и пришлось заняться нищенством».

Он поинтересовался у ходжи, есть ли у того жена, дети. Ходжа снова вздохнул:

— Были... А нынче там, откуда никто не возвращается.

Наступило молчание. Никто больше ни о чем не расспрашивал ходжу — чтобы не бередить его ран.

На лице ходжи лежал неуловимый след неизбывной печали, загорелое, обветренное, оно все же было словно подернуто легким пеплом. Держался он как-то стесненно, и, кажется, больше всего смущало его присутствие Омирбека: ходжа время от времени косился на него с непонятным испугом.

После обеда Омирбек взял кепшик и наполнил зерном из горки провеянного проса, обходя ее кругом. Потом он рассыпал зерно по краям хирмана.

На вопрос Жиемурата, зачем он это делает, старик ответил:

— Таков старый обычай — аккула. Чтоб, значит, урожай был добрый и чистый.

Снова подойдя с кешпиком к горке проса, Омирбек принялся споро распределять зерно: из каждых десяти кепшиков девять ссыпал в одно место, десятый — в другое. Стоя возле ходжи, опиравшегося на свой посох, Жиемурат удивленно наблюдал за действиями старика. Тот, заметив его недоумение, пояснил:

— Это тоже обычай. Усир.

Не обращая внимания на холодный ветерок, задувавший в спину, лишь подняв воротник хлопчатобумажного чекменя, старик продолжал заниматься своим делом, кепшик так и мелькал в его руках, и лишь по учащенному дыханию и по тому, что он то и дело вытирал рукавом пот со лба, можно было догадаться, как ему нелегко.

«Старается старик... А ради чего? — подумал Жиемурат. — Ведь усир — это десятая доля зерна, выделяемая крестьянами духовенству. Зачем же Омирбек-то это делает?»

Он только собрался спросить об этом, как его опередил ходжа:

— Усир — дело благое, угодное богу. Это старый обычай нашего народа.

Жиемурат в душе не одобрял этот обычай: что с того, что старый, — тем более дальше жить ему незачем. Но он не раз уже убеждался, что разговаривать на эту тему с крестьянами пока бесполезно, и решил промолчать — до поры, до времени.

Попрощавшись с гостеприимным хозяином, Жиемурат и Дарменбай покинули хирман.

* * *

На другой день к Жиемурату пришли «ученики» — Дарменбай и Айхан.

Урок проходил как всегда, но уже вскоре Дарменбай предложил:

— Жиеке, может, отдохнем малость?

Жиемурат обычно и сам чувствовал, когда учеников, особенно Дарменбая, начинала брать усталость. Прошло, однако, не так уж много времени, чтобы они могли утомиться.

Он с недоумением посмотрел на Дарменбая, пожал плечами, но все же разрешил ему отдохнуть до полудня и сам вышел вместе с ним, сказав, что заглянет к плотнику Нуржану.

На самом-то деле Дарменбай не так уж устал, — просто ему хотелось дать Жиемурату возможность немного отдышаться: ведь он отдавал своим ученикам столько сил и времени!.. Недаром молвится: если сам устаешь — догадайся, когда товарищу твоему невмоготу. Как знать, может, Жиеке валится с ног от усталости, да разве он когда признается в этом? Смекай сам!.. Лишь услышав от Жиемурата, что тот, вместо того, чтобы полежать, подремать, собрался к плотнику — опять по делам! — Дарменбай пожалел о прерванном уроке. Уж лучше бы они позанимались лишний часок. Но неудобно же было сказать:

«Я-то, братец, думал, что ты устал, а коли нет, так давай учи нас».

И Дарменбай, чтобы не терять даром времени, решил отправиться к Темирбеку.

Он застал приятеля за чтением какой-то маленькой книжки. Кивнул на нее:

— Что читаешь?

— Устав партии. Тебе-то, когда в партию вступал, не довелось его прочесть, верно? На память учил?

— Точно.

— Хочешь, вместе почитаем?

— Э нет, братец, уволь! — засмеялся Дарменбай. — Жиеке и так загонял нас с учебой. Давай лучше я тебе одну историю поведаю про Досназара-левшу. Нам ее Жиемурат рассказал. Чуть животы не надорвали со смеху...

Темирбек и сам рад был отвлечься от чтения:

— Валяй, выкладывай.

— Так вот... — вспомнив услышанный от Жиемурата анекдот о народном острослове, Дарменбай, не сдержавшись, фыркнул, но тут же принял серьезный вид, приличествующий солидному рассказчику. — Как-то Досназар-левша вступил в состязание с одним шутником из Хивы: кто кого переврет. А хивинец был превеликий хвастун и зазнайка, но и на выдумку горазд. Надулся он, как лягушка, и начал: «Слыхал я, растет в Хиве репа — всем репам репа!.. Листья у нее такие агромадные, что всю Хиву защищают от солнца». Досназар-левша выслушал его, помолчал, пожевал свои усы, а после и говорит: «А у нас есть один котел — поставишь его вверх дном, так он, как небесный купол, накроет всю Каракалпакию». «Ну, уж это ты загнул! — возмутился хивинец. — Таких котлов не бывает!» А Досназар ему: «Ежели не бывает — то в чем же ты сваришь свою репу?»

Темирбек, смеясь, помотал головой:

— Отбрил!.. Слушай, Дареке, — раз ты уж сам баклуши бьешь и мне помешал читать, так давай поедим дыню! Я сейчас принесу — самую большую и сочную, такую, что соком ее можно наполнить Аральское море!..

— Э, ты тоже из Хивы? — лукаво прищурился Дарменбай, поддерживая шутку. — Только куда же ты воду из моря денешь, а?

— Хм... На хлопковые поля!.. На новые, на колхозные.

— Так она же соленая, а соли у нас в степях и так хватает.

— Ладно, твоя взяла. Пошел за дыней.

Только он принес дыню огромную, чуть не с колесо арбы, и положил ее на дастархан, как появились Давлетбай и Шамурат.

Увидев дыню, Давлетбай облизнулся и предупредительно поднял руку:

— Погоди резать! Сейчас Жиемурат-ага придет.

— Он же у Нуржана, — возразил Дарменбай.

— Да я его только что видел. Он велел мне разыскать Шамурата и сказал, что явится следом.

Темирбек, чтобы не томить гостей и не заставлять их есть дыню лишь глазами, с улыбкой проговорил:

— Таких дынь у меня полная бахча. Давайте, давайте, режьте да лакомитесь вволю.

Шамурат, взяв в руки большущий хозяйственный нож, опустился на колени и, засучив рукава, нагнувшись над дыней, вонзил сталь в ее желтую плоть. Громоздкий, богатырского роста, он выделялся здесь — как огромная юрта среди низких мазанок.

Разрезав дыню на ровные дольки, он схватил одну из них и впился в нее крепкими молодыми зубами: дольки как не бывало, за первой последовала вторая, третья.

Дарменбай с удивлением покачал головой:

— Астапуралла! Вот это едок! Говорят: мясом угости друга, дыней врага: что с нее толку? Но ты, братец, с таким аппетитом и от дыни сил наберешься, и всех врагов уложишь на обе лопатки!

— Видать, потому Жиемурат-ага и решил готовить его на тракториста, — засмеялся Давлетбай.

Темирбек повернулся к Шамурату:

— Ну, как ты решил? Поедешь в город?

— Попробуй тут не поехать! — с притворной покорностью вздохнул Шамурат. — Давлетбай тебя живьем съест. Пристал, как болячка: поезжай да поезжай. Не то, говорит, на ячейке о тебе вопрос поставим.

Дарменбай решил было, что парень обижен на своего комсомольского вожака, но на лице Шамурата не было и тени обиды, да и Давлетбай не рассердился на его упреки, наоборот, весело расхохотался, одобрительно хлопнув Шамурата по спине.

— Ну молодчина! — похвалил парня и Дарменбай. — Настоящий джигит! Надо ехать учиться — едет. А что поделаешь? Я вот, хоть и постарше, а тоже собираюсь в город.

В это время вошел Жиемурат. Увидев Шамурата, он просиял:

— Ты здесь, дорогой?.. Пришел?.. Отлично. Давлетбай сказал, зачем я тебя звал?

— Сказал.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

Шамурат покосился на Давлетбая, ответил уклончиво:

— Поживем — увидим.

— Э нет, это меня не устраивает! Надо твердо решать. Нам в колхозе позарез нужны будут механизаторы — энергичные, смекалистые, сильные парни!

— Да поедет он, поедет! — со смешком успокоил Жиемурата Дарменбай. — И силенок ему не занимать стать, вон какой вымахал: скажешь — гору своротит.

— Одной силой тут не обойтись, чтобы учиться, нужны способности. Но Шамурат у нас — парень сноровистый, и с огоньком! Верно?.. — Жиемурат обернулся к джигиту. — Пойми, дружок, ведь ты станешь первым трактористом будущего колхоза! Будешь и сеять, и пахать. Все поля — твои.

— А куда мне ехать учиться?

— Вот это уже деловой разговор. В Чимбай. Это же совсем недалеко — рукой подать. Раз в две недели сможешь приезжать домой.

— Да ведь я своим старикам пока ничего не успел сказать.

— Я сам с ними поговорю. Разъясню, что ты будешь учиться не для меня, Темирбека или Давлетбая, а ради себя самого, ради всего аула!.. Помнишь, как у Бердаха? «Если ты джигит из львиной породы, то все силы отдай родному народу!» Уверен, твои родители все поймут как надо.

Шамурат почесал в затылке, зачем-то посмотрел на Давлетбая и сказал, обращаясь к Жиемурату:

— Значит, обещаете заступиться — ежели мои старики заупрямятся?

— Да они согласятся! Мы, вот, вдвоем с Давлетбаем пойдем их агитировать.

— Тогда что ж... Тогда — еду.

— Вот и отлично!

Жиемурат возвращался к себе домой в самом радужном расположении духа, он шагал быстро, энергично, Дарменбай еле поспевал за ним.

Дома они продолжили занятия.

10

В ауле не только еще не привыкли читать, писать, сидя за столом, на табуретке, но и стол-то был один на всю округу: он стоял в аулсоветовской конторе, покрытый красным сукном. Потому многие крестьяне полагали, что стол — это роскошь или признак солидности, на какой имеет право лишь официальное учреждение.

И все в ауле диву дались, когда Жиемурат завел мебель в своей комнате. Кое-кто даже поговаривал, будто теперь дом у Серкебая отберут под контору. Пока еще неизвестно, под какую, но это и неважно: раз появился стол — значит должна появиться и какая-нибудь официальная вывеска.

Скоро, однако, подобные пересуды прекратились. Все, кто заходил к Жиемурату, видели, что он за столом и работает, и ест, и иным это пришлось по душе: комната стала и уютней, и опрятней.

В тот день, когда Жиемурат, наконец, водворил стол в свою комнату, первым пришел поздравить его Жалмен. Дело было вечером. Жиемурат восседал на табурете, упершись грудью в край стола, и читал. Лампа, прикрытая бумагой, рассеивала ровный, мягкий свет. Жалмен, оглядевшись, хмыкнул: ничего не скажешь, аккуратный джигит!

— Товарищ Муратов, харма!

Жиемурат оторвался от книги, обернулся к вошедшему:

— О, Жалмен! Здравствуй. Что-то давно тебя не видать.

В последних словах заключался явный вопрос, но Жалмен пропустил его мимо ушей. Поздоровавшись с Жиемуратом за руку, он присел на свободный стул, и начал неторопливо рассказывать, как ездил по поручению председателя аулсовета в южные аулы собирать налоги и как помог некоторым крестьянам вырвать у прижимистых баев положенное им жалованье. Об этом он поведал как бы к слову, стараясь не подчеркивать свои заслуги. Потом спросил:

— Ну, а у тебя как дела?

Жиемурат, щурясь, довольно потер ладони:

— Неплохо, братец. Совсем неплохо. На днях отправляем Айхан и Дарменбая на учебу. Готовится к отъезду и Шамурат.

— Рад, что и мне удалось этому поспособствовать. Помнишь, как пришлось уламывать Серкебая, а? Все-таки, слава богу, ко мне еще прислушиваются.

— Не скромничай, у тебя немалый авторитет! Спасибо тебе за помощь. А вот Дарменбай уезжает, так сказать, с музыкой.

— Что такое? — всполошился Жалмен.

— Да жена его ни с того ни с сего расшумелась. Не хочет отпускать своего благоверного, да и все тут. Я вот думаю: не подбил ли ее кто на это?

— Кому бы это могло понадобиться? — Жалмен оперся подбородком о рукоятку камчи, которую держал в руках, и пристально посмотрел на Жиемурата. — Сам-то... подозреваешь кого-нибудь?

— Да нет... Это только предположение.

Жалмен с едва заметным облегчением расправил плечи. И тут же нахмурился:

— А тебе не приходило в голову... Может, это Дарменбай мутит воду? Сам ехать не хочет, а сваливает на жену.

— Почему же не хочет? Он согласился.

— А, ты его не знаешь. Согласится, а потом на попятную. Решит, да тут же и перерешит. С ним это частенько бывает.

— Н-ну... не знаю, не знаю.

Из комнаты, где жила семья Серкебая, шел запах подогретого масла: там готовили еду. Доносились приглушенные голоса — еще когда Жалмен проходил к Жиемурату, он заметил у хозяев нового человека.

— У Серкебая-ага что, гости? — спросил Жалмен.

— Вроде того. Один ходжа забрел.

Жалмен брезгливо поморщился:

— И когда у нас переведутся эти попрошайки! Ведь у иного мошна трещит от денег, а он все руку тянет за подаянием. Ох, уж эти божьи люди! — он испытующе глянул на Жиемурата. — А ты видел этого гостя?

— Даже потолковал с ним. Бедняге действительно не повезло. Всю жизнь из нужды не вылезал: он ведь из бедняков. А когда на его аул холера напала, так унесла с собой и жену, и детей.

Жалмен задумался, постукивая рукояткой камчи по голенищу сапога, брови у него сошлись к переносице. Но поймав на себе выжидательный взгляд Жиемурата, он спохватился и поспешил перевести разговор на другое:

— Как Давлетбай? Помогает тебе?

— Парень толковый, старательный. Он готовит Шамурата к поступлению на курсы трактористов. А сам готовится в партию. Мы думаем принять его кандидатом.

— Дело. Не подведет?

— Я в него верю.

В это время дверь бесшумно приоткрылась и вошел незнакомый молодой джигит.

— Кто тут товарищ Муратов?

Жиемурат поднялся:

— Я.

— Вам пакет. Из района.

Джигит вручил Жиемурату большой белый конверт и, попрощавшись, удалился.

Жиемурат распечатал конверт и углубился в чтение. Жалмен неторопливо спросил:

— Что пишут?

— Ой бой! — Жиемурат сокрушенно покачал головой. — Не тем я, выходит, занимался!

Он положил письмо на стол и принялся объяснять:

— Понимаешь, райком партии требует, чтобы мы, в первую очередь, обеспечили полностью сдачу хлопка. Чтобы весь хлопок был убран и сдан, до последней коробочки!

— Что ж, законное требование.

— Вот. — Жиемурат взял со стола письмо. — Видишь, что пишут? «Вы обязаны добиться, чтобы ни одного хлопкового семечка не оставалось ни в поле, ни в крестьянских домах». Как с этим обстоят дела, не знаешь?

— Хлопка в поле еще много.

— Так... Загляни ко мне завтра утром. Пройдемся по полям.

* * *

Хлопок начали собирать уже давно, но крестьяне не успевали с уборкой, и коробочки еще белели на ветвях хлопчатника, а иные осыпались на землю. Особенно много их валялось на дорогах, в колеях от колес арбы.

Жиемурат, подняв с земли целую горсть жалких, раздавленных комочков, тяжело вздохнул:

— Эх-хе! Сколько на тебя труда тратят, трясутся над каждым семечком, холят, выхаживают... А после ты вон где оказываешься: в пыли, под ногами!

— Э, товарищ Муратов, это еще что! Ты многого не видел. Как говорится, больше ходишь — больше видишь. — Жалмен тоже нагнулся и выхватил из-под ног несколько грязных коробочек. — Ты смотри... Ну, и народ!

— Да, потери хлопка большие, — с горечью сказал Жиемурат. — Но мы не должны их допускать! Это же народный труд и народное богатство пущены на ветер!

— Да за всем не усмотришь. Управиться с уборкой — дело нелегкое.

— Для единоличника. Для крестьянина-одиночки! Потому-то мы так ратуем за колхозы.

Они прошли по междурядьям. Издалека поле казалось сплошь белым от хлопка. Но, вступив на поле, Жиемурат увидел, что урожай не так-то уж богат: на лучших кустах хлопчатника подрагивало под ветром лишь по пять, по шесть раскрывшихся коробочек. Само поле являло собой удручающее зрелище: большое, танапов в пять, оно не было поделено на квадраты, и хлопок сеяли как попало, не длинными ровными рядами, с глубокими междурядьями, с ок-арыками, а беспорядочно, словно джугару. Сплошной посев. И сплошной полив. Откуда тут было взяться доброму урожаю?

Жиемурат, поглядывая по сторонам, сокрушенно мотал головой: худо, ой, худо. Но он понимал, что уже ничего нельзя было сделать, чтобы исправить положение: поздно.

Лучи солнца, отражаясь от белой хлопковой ряби, резали глаза. Все же Жиемурат заметил, как в дальнем конце поля из зарослей хлопчатника вынырнула и снова исчезла чья-то голова. А неподалеку виднелось алое пятно: женщина в красном платье.

Жиемурат и Жалмен направились к участку, где шла уборка хлопка. Работали мужчина, пожилой, с густой, начинающей седеть бородой, и молодая девушка. У мужчины, казалось, икры ног прилипли к заду: он обрывал коробочки, передвигаясь от куста к кусту... на коленях...

— Эй, Садык-ага! — еще издали крикнул Жалмен. — Ты что это ползком-то хлопок собираешь?

Мужчина поднялся, держась правой рукой за поясницу. Шагнув к мешку, ссыпал в него из подола чекменя собранный хлопок.

Жиемурат, приблизясь, обменялся с крестьянином крепким и в то же время почтительным рукопожатием, чем доставил ему явное удовольствие.

Девушка в красном платье, бросив в их сторону быстрый взгляд, тут же отвернулась, и руки ее снова замелькали над кустами хлопчатника — она, казалось, не обращала внимания на пришедших. На минуту она распрямилась, разминая затекшие плечи, сладко потянулась.

Жалмен кивнул на нее Жиемурату:

— Видал, товарищ Муратов? Вон какие сборщицы будут у нас в колхозе!

Сердце Жиемурата словно обдало теплой волной: молодец батрачком, он уже видит в сегодняшних крестьянах завтрашних колхозников!

Садык стоял в выжидательной позе, он был уверен, что пришедшие начнут донимать его всякими разговорами. Но Жиемурат, присев на корточки, принялся собирать хлопок. Тогда и Садык решил продолжить работу.

Когда он нагнал Жиемурата, тот, обернувшись к нему, спросил:

— Сколько у вас земли под хлопком, Садык-ага?

— Пять танапов.

— Так. И какой думаете снять урожай?

— Если будет на то воля аллаха — пожалуй, возьму пудов сто.

Жиемурат покачал головой:

— Маловато, ага.

— Да у нас сроду никто не брал с пяти танапов больше семидесяти пудов! А у меня вон, благодарение аллаху, сто.

— Можно получить больше.

— Нет, братец, выше головы не прыгнешь. Я уж все из земли выжал, от весны до весны спину ломал. Сам посчитай: привез удобрений — десятки арб, землю сохой дважды вспахал, на быках, и все лето ухаживал за каждым кустиком, как за малым ребенком. И поливал, и сорняки выпалывал... Куда уж больше-то?

Жалмен с важным видом стоял чуть поодаль, не вмешиваясь в их беседу, а может, он и не слышал, о чем они говорили. Приметив возле себя куст хлопчатника, задушенный сорняком, Жиемурат пальцами поковырял землю у стебля и опять повернулся к Садыку:

— Видите, Садык-ага, какой куст? Хилый, низкий. А почему? Только ли из-за сорняка? Потрогайте-ка землю. Ну?.. Она высохла, затвердела. И не дала хлопчатнику расти свободно.

— Поди ж ты! А ведь сколько раз я ее поливал!

— А почву летом рыхлили?

— Хе!.. А чем? Руками? С сохой-то тут не пройдешь.

— Точно. Не пройдешь. При таком севе — соха только поломала бы весь хлопчатник.

— А как же еще сеять?

— Ровными рядами.

— Рядами-то у нас только дыни сажают.

— А нужно — и хлопок. А притом следить, чтобы в каждом гнезде было не больше трех кустов. Лишние же вырывать. Тогда каждому кусту и пищи хватит, и воздух меж ними будет проходить. А у вас, поглядите-ка, хлопчатник задыхается! И чахнет без достаточного питания. Кстати, если бы вы посеяли хлопок рядами, то легко было бы провести культивацию.

— Культивацию? — не понял Садык.

Жиемурат улыбнулся:

— Культивация — это и есть междурядная обработка земли, рыхление. Она и сорнякам не дает потачки — соха, идя по междурядью, оставляет невредимым хлопчатник и выпалывает сорняки.

Садык молчал, потирая ладонью шею: тут было над чем призадуматься. Коробочки хлопка, словно белые колокольцы, покачивались под легким осенним ветерком, как бы напоминая: время уходит, хозяин, поторапливайся с уборкой!

Девушка, дочь Садыка, работавшая отдельно от отца, подошла поближе и остановилась словно бы в раздумье.

Жалмен, глянув на нее, сказал:

— Садык-ага, дочка твоя, вроде, умаялась.

Садык встал:

— Э, ей еще день проработать, и то не устанет. Верно, мешок у нее уже полон. Что, Бибихан, новый мешок нужен?

Поскольку уж ее окликнул отец, девушке ничего не оставалось, как совсем приблизиться к мужчинам.

— Харма, сестренка! — первым приветствовал ее Жалмен.

— Спасибо...

Девушка потупилась, лицо ее сделалось розовым, под цвет платья. Передав ей пустой мешок и проводив теплым взглядом, Садык, обращаясь к Жиемурату, сказал:

— Дочка. Ума не приложу, где это она научилась так споро собирать хлопок. Я от силы в день по пуду собираю, а она по три, а то и по четыре.

— А посей вы хлопок рядами, — подзадорил его Жиемурат, — так она собирала бы по десять!

Садык промолчал. И тут, наконец, подал голос Жалмен, до сих пор не принимавший участия в их разговоре. Недобро усмехнувшись, он сказал Жиемурату:

— Ты, товарищ Муратов, не слишком-то верь их словам. Любят прибедняться. Урожаи-то у Садыка побогаче, чем он тут тебе наговаривает.

— Зачем же ему врать?

— А вот зачем. Такие хозяева соберут за день пять пудов — четыре сдадут, а один припрячут: дома или в землю закопают. Ежели урожай у него, как он говорит, сто пудов — считай, пудов двадцать пять скрыл от государства, прихоронил где-нибудь, — строго посмотрев на Садыка, Жалмен пригрозил. — Ну, если я узнаю, что кто-нибудь у нас занимается такими делами, — пусть пеняет на себя. С ним в ГПУ будут говорить!

Судя по всему, меньше всего ожидал подобной выволочки от Жалмена сам Садык. В глазах у него застыли обида и недоумение, подбородок дрожал, он хотел что-то сказать, но из груди вырвался лишь горький всхлип.

Жиемурат переводил непонимающий взгляд с одного на другого. Он попытался защитить Садыка:

— Зря нападаешь на Садыка-ага. Я слышал, он сжег и шыгыршык, и шарык[15].

Поймав на себе его проверяющий взгляд, — правда, мол, это? — Садык торопливо проговорил:

— Аллах свидетель, ни одного семечка не утаю! Верно, я бросил в огонь шыгыршык и шарык. Весь хлопок сдам государству. Я знаю, коли мы ничего не пожалеем для новой власти, так и за ней не останется!

Садыку одно было непонятно: как удалось Жиемурату проведать, что он, поссорившись со своей старухой, предал огню всю ее прядильную снасть! Старуха тогда еще пригрозила ему, что он после смерти останется без савана, и Садык не на шутку испугался, но сейчас, после того, как его похвалил Жиемурат, у него отлегло от сердца. Нет, правильно он поступил. Нашел бы у него дома Жалмен эти проклятые шыгыршык и шарык, так все равно отобрал бы, да еще, чего доброго, спровадил бы самого Садыка в ГПУ. И пускай старуха грозится, мелет языком, — что с нее взять: баба!

Жиемурат, хоть и не знал, что творится в душе крестьянина, но смотрел на него тепло, доброжелательно. Побольше бы таких хозяев, как Садык! Их бы только объединить да подучить малость, так немалую пользу принесут государству.

Когда они собрались уже уходить, Садык спросил Жалмена:

— Жалмен, сегодняшний-то хлопок — сразу на пункт нести?

— А куда же еще, — сердито отрезал Жалмен, — на кладбище, что ли?

Садык долго стоял, недоумевающе глядя ему вслед.

Когда подошла дочь, с шумом опустив на землю полный мешок, он растерянно сказал:

— Ума не приложу, за что батрачком рассерчал на меня?

— Может, чем обидели его?

— Да пусть у меня язык отнимется, если я хоть слово лишнее молвил!

Бибихан пожала плечами:

— Тогда не знаю. А куда они теперь пошли?

— Верно, поля осматривать.

Они снова принялись за сбор хлопка, но на душе у Садыка было неспокойно.

11

Осень — самая капризная пора года.

Неожиданно погода испортилась, на аул обрушились потоки дождя. Все, кто собирал хлопок, сторожил огороды с джугарой и бахчи с дынями, попрятались по домам.

Припоздавшие бежали под дождем, прикрыв головы длинными полами одежды. Среди них был и ходжа — странствующий нищий.

В народе говорят: после того, как ходжа, прося подаянья, побывает в сорока домах, он уже ничего не стесняется. Появившись в ауле Курама, ходжа поначалу держался скромно и незаметно, приглядываясь к людям, а потом, видно, начал чувствовать себя здесь как дома.

Вечером он, как пастух, сам выбирал себе жилье для ночлега, без церемоний заявлялся к хозяевам, а переночевав, перекидывал через плечо свой хурджун и шел промышлять подаяние в другие аулы: в Кураме, как свой человек, он уже не попрошайничал, лишь жил и кормился. Чаще всего ходжа оставался ночевать у Серкебая и Жалмена.

Между ними было решено, что ему следует обрести постоянное пристанище в одном из домов, а именно: у вдовы покойного Айтжана — Улмекен.

В день, когда хлынул дождь, ходжа, словно предчувствуя перемену погоды, из аула никуда не пошел. Дождь застал его на улице, и это пришлось как нельзя кстати: он сразу кинулся к дому Улмекен и появился у нее дрожащий, промокший до нитки.

Улмекен, увидев его, сердобольно заохала и потащила в комнату:

— Ой, бей, проходи, проходи скорей, кайнага[16]. Вымок-то как, бедняга!.. Просуши одежду, не то, не дай бог, простуду схватишь.

Ходжа сбросил у входа свой хурджун, поблагодарил хозяйку. В это время из комнаты донесся громкий плач: это в люльке кричал ребенок. Ходжа, жалеючи морща лоб, поспешил в комнату, к люльке и, присев возле нее на корточки, принялся укачивать малыша, ласково приговаривая:

— Хаю, хаю, мой беленький...

Он вел себя так, будто сроду жил в этом доме и хорошо знал и хозяйку, и ее маленького.

Вошла Улмекен с охапкой сухого хвороста, разожгла очаг, поглядев на ходжу, который все качал люльку, сказала:

— Да не утруждай себя, кайнага. Погрейся лучше.

Ходжа обиженно поджал губы, в глазах его читался укор: видно, брезгуешь мной, оборванным, грязным, промокшим, боишься доверить своего ребенка?

Он подошел к очагу погреться, просушиться, протянул мокрые руки к огню:

— Сынок, что ли?

— Сын, сын, кайнага. Ох, отцу-то бедняге, почти и не довелось порадоваться вместе со мной.

— Знать, так уж на роду ему было написано. От судьбы не уйдешь. Недаром же молвится: не угадаешь, кто раньше помрет — больной или здоровый.

Улмекен украдкой вытерла концом платка набежавшие на глаза слезы.

— Знаю, велико твое горе. Как подумаешь: что может натворить один мерзавец! Жену лишил мужа, сына — отца, аул — доброго человека. Как говорится, собака одно умеет — выть, негодяй на одно способен — людей обездоливать.

Ходжа повернулся к огню спиной и продолжал:

— Слышал, слышал, как погиб твой хозяин. А ты на сынка погляди — на душе-то и легче станет. Народ-то что говорит? Пусть худой у тебя жеребенок — а ты его выхаживай, наступит лето — он вырастет в коня. Вот и сын твой вырастет, сделается большим человеком, с ним позабудешь о своем горе. Все перетерпится, переможется...

— Ох; кайнага, в народе ведь и так говорят: можно смыть сажу с котла, нельзя смыть рану с лица. Дай-то бог, чтоб других беда обошла, чтобы аул наш жил мирно да спокойно!

Взяв ребенка на руки, Улмекен стала кормить его грудью. Слезы ее постепенно высохли.

Снова уложив сына в люльку, она сняла с огня закипевший кумган, заварила чай, поставила чайник на край очага, перед ходжой.

Разомлевший от тепла, ублаженный, ходжа снял верхний бешмет, сел на кошму возле очага, подложив под бок подушку, которую дала ему Улмекен. Она предложила ходже и кокнар, но тот отказался.

— Вот и хорошо! — обрадовалась женщина, водворяя на место мешочек с кокнаром. — Какой с него прок-то? Я его так держу, на случай. Вон на поминках-то пришлось угощать кокнаром кое-кого из наших аксакалов.

— Нет, келин[17], такая роскошь, как кокнар, не по мне. Ежели я, бездомный бродяга, начну еще кокнаром баловаться, так кто меня под свой кров пустит? А ну-ка, келин, дай мне своего сынка, я на него полюбуюсь.

Взяв из рук Улмекен ребенка, ходжа сел прямее, поставил малыша на свое колено и принялся качать, чуть подбрасывая. Качая, поплевал ему в лицо — от сглазу:

«Туф, туф!»

Глядя на ребенка, он, видно, вспомнил о своей невозвратимой потере и запечалился, вроде даже прослезился, во всяком случае, достав платок, долго вытирал глаза. Потом этим же платком провел по губам и усам.

Улмекен хлопотала по хозяйству и словно не замечала гостя. Тогда он решил обратить на себя внимание, сказал, тяжко вздохнув.

— Ты уж прости, келин, не выдержал, всплакнул малость... У меня ведь тоже были дети. Да болезнь их прибрала... Не мог я оставаться без них дома, бросил все и стал скитаться по нашей земле. Все легче на людях-то.

— И жену покинул?

— Она меня покинула, на веки вечные... Когда умерли оба наши сыночка, она слегла от горя, да и отдала богу душу. — Ходжа опять испустил тяжелый вздох. — Ты-то как живешь, келин? По себе знаю, как горько это — одному-то век вековать. Как услыхал о твоей беде, так сердце кровью облилось. Да ведь нынче у всех жизнь не сахар. На себя еле слез хватает... Говорят, активисты помогают тебе по силе-возможности?

— Помогают, помогают, да продлит аллах их жизнь! И тот джигит, что из района приехал, — тоже добрая душа. Пару раз навестил вместе с батрачкомом и пятидесятником. Утешали меня, несчастную, справлялись, в чем нуждаюсь. Потом дров привезли — целую арбу. Этот джигит, из района, совсем еще молодой. Ох, боюсь, как бы эти бандиты и до него не добрались... В ауле-то у нас ни согласия, ни порядка, вот всяким разбойникам и вольготно.

Ходжа хотел было что-то сказать, но промолчал. Укрыл полой бешмета малыша, уснувшего на его коленях.

Увидев, что сын задремал, Улмекен снова переложила его в люльку.

А ходжа поднялся и, взяв лежавший возле дверей топор, вышел во двор.

У Улмекен защемило сердце от умиления и благодарности, когда со двора донесся глухой стук: ходжа колол дрова.

Он работал долго, до изнеможения. Улмекен крикнула ему, чтобы он отдохнул, но ходжа ответил, что ему по душе — играть топором, он делает это ради сына, к которому успел уже прикипеть сердцем.

Растроганная Улмекен, которая и так-то никому не отказывала в крове, не отпустила ходжу из дома и после того, как дождь перестал.

Ходжа только того и добивался.

На следующий день он встал утром и, как Улмекен его ни отговаривала, ушел, прихватив веревку, и к утреннему чаю вернулся с вязанкой дров.

Улмекен и удивляло поведение ходжи, и в то же время она побаивалась, как бы по аулу не загуляла сплетня: вот, мол, у одинокой вдовы живет посторонний мужчина.

Однако постепенно она убедилась, что ходжа относится к ней как к сестре и помогает ей без задней мысли, бескорыстно. Он не пыжился горделиво, оказав Улмекен какую-нибудь услугу, и ничего за нее не требовал: бывало, потрудится на совесть и уйдет, даже не поев. Порой он говорил ей:

— Зря ты меня благодаришь, келин, я ведь не для тебя стараюсь — для твоего сына.

Однажды он принес дрова и тут же исчез, не дожидаясь обеда. И не появлялся у Улмекен в течение двух дней.

Весть о том, что район требует срочной уборки урожая и сдачи всего хлопка государству, всполошила Улмекен: нужно было поторапливаться. А когда Жиемурат сказал ей, что крестьяне, которые сдадут больше хлопка, получат от государства больше зерна и денег, она почувствовала себя словно бы даже виноватой: вон как советская власть о них печется — разве можно ее подводить? Покойный муж засеял хлопком около трех танапов, хлопок дружно раскрывался, и Улмекен понимала, что одной ей с уборкой не управиться. Она хотела было попросить, чтобы ей помогли, но в эту страдную пору все работали, выбиваясь из сил. Ничего не оставалось, как самой выйти в поле, с ребенком на руках.

Уложив сына на землю, Улмекен собирала хлопок, но относить полные мешки на хлопкопункт она уже не могла: не с кем было оставить малыша.

Время от времени Жиемурат присылал ей на подмогу свободных людей, а иногда и сам тащил ее хлопок на приемный пункт.

Улмекен чувствовала себя неловко: вот, села на шею доброму человеку! Проще всего было поделиться своими заботами с ходжой, своим постоянным жильцом и добровольным помощником, и предложить ему — конечно, за плату — поработать с ней в поле. Но и с ним она совестилась начать разговор: ведь ей еще ни разу в жизни не доводилось нанимать работников. Все же, видя, что иного выхода у нее не остается, Улмекен решилась обратиться к ходже:

— Кайнага, вы бы не выручили меня с уборкой? Сил моих не хватает... Вы не беспокойтесь, я вам уплачу.

Ходжу не нужно было уговаривать. Он молча кивнул и в тот же день отвез на пункт на арбе, в которую запрягли лошадь Садыка, огромный канар с хлопком, собранным Улмекен.

С этих пор он никуда не отлучался из аула, с утра до вечера работал вместе с ней в поле.

В минуты отдыха ходжа, усевшись на хлопке, сушившемся на солнце, брал на руки сына Улмекен и тихо рассказывал ему сказку-песню «Туликжек» — «Лисенок».

Однажды во время обеда ходжа, испытующе глядя на Улмекен, как бы между прочим, а на самом деле желая проверить ее, сказал:

— Кто у вас тут молодец, так это батрачком Жалмен.

Не чувствуя подвоха, женщина простодушно ответила:

— Ростом-то он велик. А душа мелкая.

— Ну, не знаю, келин. Может, я и ошибаюсь. Говорится же: увидишь кого впервые, не говори: хороший, может, он плохой. Я ведь в вашем ауле недавно, в людях-то еще не разобрался. А иного и вовек не раскусишь: недаром молвится, чужая душа — потемки. А почему ты так говоришь о Жалмене?

— Ой, кайнага, не люблю я за глаза косточки людям перемывать. Но мой хозяин его не очень-то жаловал, и всегда-то промеж ними раздоры были. Может, они чего не поделили, власть ли, авторитет ли... Да только непохоже это на моего хозяина. Он уж такой был честный, так Советскую власть любил — в огонь за нее готов! И хотел, чтобы все были такие, как он. А у Жалмена свой нрав, своя гордость. Знаете ведь, кайнага, как говорят в народе: головы двух баранов в одном котле не сваришь.

— Э, люди-то живые, могут порой вспылить да повздорить. Эка беда! Поссорились — помирились. Оба ведь они были активистами, получат сверху указание — один его так толкует, другой — эдак. Оттого, что каждому хотелось сделать как лучше. Не ссорились они — спорили. А если Жалмен когда чем обидел Айтеке, так сейчас он об этом ох, как жалеет, говорит: знал бы, какая участь ему уготовлена, так в любом споре уступил бы! И не повинен ни в чем, а совестью мучается, уж такой он человек.

Улмекен, ничего не ответив, встала, подошла к люльке и начала кормить ребенка.

Ходжу одолевала сонливость, веки смыкались от дремоты, он лежал, облокотясь о подушки, ждал, когда же Улмекен заметит, что его клонит ко сну, и радушно предложит: «Может, поспите, кайнага, я вам сейчас постелю». Но Улмекен, недвижно, словно в задумчивости, склонившаяся над люлькой, казалось, ничего не замечала вокруг.

Ходжа, пересилив дремоту, поднялся, подбросил хворосту в затухающий очаг и, глянув на пригорюнившуюся хозяйку, накинул на плечи бешмет и вышел из дома.

А Улмекен в это время вспоминала своего мужа, Айтжана. Она не обиделась на ходжу за то, что тот защищал Жалмена, которого Айтжан недолюбливал. Видать, он просто мало знает батрачкома. А возможно, слова его правые: это ведь человек, умудренный опытом, немало повидавший в жизни. Улмекен всегда почтительно выслушивала его отцовские наставления. Речь ходжи лилась гладко — и не похоже, что он из бедняков-крестьян!

Вот муж — тот говорил хоть и не так складно, но уж зато как горячо! Слова его шли, казалось, из самой души, он ничего не умел скрывать, и уж если верил в человека — так верил, а не любил кого — так и не щадил.

Улмекен вспомнилось, как однажды Айтжан, сидя у очага, пылко, приподнято говорил о колхозах, и на глаза у нее навернулись невольные слезы. Слова мужа были подобны языкам пламени в очаге.

— Вот этими руками, — восклицал он, потрясая кулаками, — мы утвердили на земле наших предков Советскую власть, завоевали свободу для трудового люда. А ныне мы укрепим эту власть — сколотив колхозы вот этими же руками!

Улмекен тогда неприметно улыбнулась: муж говорил так, будто он один устанавливал здесь Советскую власть.

А он продолжал:

— Ох, как погляжу я на нашего сынка, так, ей-богу, завидки берут. Ему не видать того горя, той нужды, которую мы пережили. И не выпадет на его долю тех тягот, которые мы вынесли на своих плечах, кровь проливая за революцию, лежа студеными ночами на камнях Каратау. Вот подрастет он, поедет учиться в Москву. И будет ходить по улицам, где ходил его дедушка, Ленин... Ты видела, Улмекен, какая у нашего малыша голова? Прямо как у Ильича!

Взяв ребенка на руки, Айтжан нежно погладил его по редким волосикам:

— У Ленина, говорят, в детстве голова болышая была — да я и сам видел на фотографии, где он совсем еще маленький с кудряшками. А такой серьезный... В такой голове — сколько мудрых мыслей может уместиться! Не то что у нашего Жалмена: ростом с верблюда, а голова как у курицы.

И он смеялся, подкидывая сына на руках. Улмекен тоже смеялась, но тут же с укором останавливала мужа: негоже так говорить о человеке, с которым вместе работаешь.

Однако Айтжан был человек незлопамятный, отходчивый. И стоило появиться в их доме Жалмену, как Айтжан начинал разговаривать с ним с дружеским добродушием, пересыпая речь шутками, словно между ними никогда и не пробегала черная кошка и будто незадолго перед этим он не насмехался над батрачкомом.

Часто Айтжан и Улмекен вели такие беседы — он всегда и всем делился с женой, советовался с ней, в доме царило согласие и веселье.

Ей казалось, будто целая вечность прошла с тех пор, как она лишилась всего, что было ее счастьем. Бывало, ночами она не могла уснуть, и утром подушка была мокрая от слез. Одно утешение осталось у нее в жизни — сын. Стоило Улмекен взять его на руки, поцеловать в пухлые щеки, и боль, если не проходила, то притуплялась. Женщина старалась никому не показывать, как ей горько и одиноко, даже от ходжи скрывала свою душевную муку. Днем ей и некогда было раздумывать над своими бедами: ребенок, хозяйство... Лишь в редкие минуты отдыха да ночами она целиком отдавалась во власть воспоминаний — о муже, о былом своем счастье...

Вот как сейчас...

Вздохнув тяжело, Улмекен отошла от люльки и, преодолев усталость, принялась прибирать в комнате, стелить постель ходже, который вот-вот мог вернуться.

12

— Вам бумага.

Жиемурат, возвращавшийся вместе с аульным обозом с хлопкопункта, обернулся на голос. Рассыльный аксакала протягивал ему объемистый пакет. Перегнувшись с коня, Жиемурат взял его, надорвал, достал бумагу, но в темноте ничего не мог разглядеть.

Ехавший рядом с ним Жалмен попытался выяснить у рассыльного, что в бумаге, но рассыльный не знал ее содержания и только передал слова аксакала, просившего, чтобы Айхан и Дарменбай поскорей отправлялись на учебу.

— Темирбек! — Жиемурат повернулся к всаднику, следовавшему сзади. — Придется тебе поехать с ними в район.

Темирбек согласно кивнул. Они припустили коней и нагнали передние арбы обоза, тянувшегося по дороге от хлопкопункта в аул.

Арбы катились уже порожняком, крестьяне громко, оживленно переговаривались друг с другом, тут были и Садык, и Турганбек, и трусил на ослике ходжа, то и дело тыча ему в бок каной — остроконечной палкой — и нетерпеливо понукая:

— Хык! Хык! Быстрее!

Ослика он выпросил у старого Омирбека, чтобы отвезти на пункт хлопок Улмекен. Этот поступок вызвал у крестьян уважительное одобрение.

Доброта и заботливость ходжи пришлись по душе и Жиемурату. И сейчас, увидев ходжу в голове обоза, он направил к нему коня и, приблизившись, шутливо проговорил:

— Ага, может, скачки устроим: кто резвей — ваш ишак или наши кони?

— Э, где уж мне тягаться с вами, молодежью. Однако, если бы ишак принадлежал мне, я, пожалуй, попробовал бы... Еще неизвестно, кто был бы впереди!

— Ну, еще бы... ха-ха-ха!.. Ходжа у нас джигит — хоть куда. Ох-хо-хо! — расхохотался Жалмен. Смех его в чистом ночном воздухе разнесся далеко-далеко.

Темирбек сердито одернул Жалмена:

— Что ржешь?.. Радуешься — будто клад нашел.

— Что уж — нельзя и посмеяться? — обиделся батрачком.

— Надо знать — когда и над чем. Впрочем, что ж — давай, смейся! — в голосе Темирбека звучала угроза. — Ну? Что же ты замолчал?

Жалмен нахмурился. Разговоры и шутки вокруг них стихли. Чувствуя, что назревает ссора, Жиемурат хлестнул своего коня и кивком показал Жалмену и Темирбеку, чтобы они ехали за ним. Когда обоз остался позади, Жиемурат сказал Жалмену:

— Не к месту твой смех, Жалеке. Ты думаешь, все дураки, не понимают, в чей огород ты метил?

— Ну, ну, в чей же?

— Ты ведь смеялся над ходжой и Улмекен — не так, скажешь? Ходжа, мол, джигит хоть куда, еще и с молодой вдовой живет! Грязное предположение! Он с Улмекен вроде старшего брата, помогает ей от всего сердца — доброго, честного сердца. Не каждый способен, да и не каждый умеет поддержать слабого, дать кров бездомному, утешить плачущего. Ходжа и Улмекен — из таких людей. А ты своим двусмысленным смехом надумал тень на них бросить!

— Да, ей-богу, у меня и в мыслях ничего такого не было, — оправдывался Жалмен. — Просто решил пошутить. Ты ведь знаешь, мы, каракалпаки, любим соленую шутку.

— Шутка шутке рознь, — сдержанно заметил Жиемурат. — Умей и для шутки выбрать место и время. Я недавно побывал у Улмекен, видел, как они с ходжой относятся друг к другу. Он к ней — как отец, она к нему — как дочь. С уважением и заботой. И их можно понять. Можно понять, почему они потянулись друг к другу, — оба ведь одиноки. Она мужа потеряла. Ходжа — жену и детей. Вот он всю отцовскую нежность и отдает сыну Улмекен.

— Да что ты мне наставление читаешь? — возмутился Жалмен. — Я что, дитя малое, сам ничего не вижу и не понимаю? Говорю же — пошутил!

— А ты не сердись, — осадил его Темирбек. — Не сердись на правду-то. Мы ведь с тобой по-дружески... Не хотим, чтобы ты так шутил. Других срамишь — себя срамишь.

В ауле они разъехались по домам. Жалмен, заведя коня в конюшню, в дом не пошел, а остался стоять у изгороди, поджидая кого-то. Хотя было темно, он издали узнал приближающегося ходжу и поспешил ему навстречу:

— Эй! Не ходи дальше. Тут потолкуем.

Ходжа слез с ослика, Жалмен шагнул к нему, тряхнул за плечо:

— Язык проглотил, что ли? Выкладывай, до чего с ней дотолковался. Как она теперь обо мне думает?

Так и не собравшись с мыслями, ходжа поспешно пробормотал:

— Ну, так, как надо.

— Не считает, что я враг ее мужу?

— Да нет, она к тебе — всей душой.

— Вот и ладно. Так. Тут, значит, все в порядке. Теперь слушай. Есть у меня одна задумка. Большие могут развернуться события... И узелок развяжется в самое ближайшее время.

— В толк не возьму — о каких таких событиях ты толкуешь, о каком узелке?

— Придет пора — все узнаешь. И подивишься моей хитрости!

Послышался скрип колес, голоса, это приближались арбакеши. Вглядываясь в темноту, Жалмен бросил:

— Ладно, потом потолкуем. Только вот что сделай: говори всем, что после уборки хлопка Жиемурат насовсем уедет из аула. Понял? А пока прощай.

Ходжа с чувством облегчения вскарабкался на ослика и погнал его к дому Улмекен.

По дороге он подумал о бедной женщине — ходжа успел к ней привязаться, и к ней, и к ее сыну. Он думал, какая она добрая, честная, серьезная, и уже жалел о своих словах, сказанных Жалмену, — будто она к нему «всей душой». Кто знает, что на уме этого человека: может, он что дурное задумал против Улмекен? А она, не дай бог, еще решит, что тут и ходжа замешан, что это он повинен в ее новой беде, ох, доведаться бы, какой! И тогда — прощай, покойная, уютная жизнь в доме радушной, заботливой вдовы!

Улмекен возилась у очага, готовя ужин. Заслышав стук копыт во дворе, она вышла и, когда ходжа спешился, отвела ослика к хозяину, Омирбеку.

За ужином ходжа был веселый, оживленный. Он рассказал, как сдавал хлопок на приемный пункт, сколько там было народу — чуть не весь аул, и как Жиемурат и Жалмен помогли ему получить деньги, причитавшиеся Улмекен еще за прошлогодний хлопок. У вдовы просветлело лицо:

— До чего же хорошие люди! Как о других-то пекутся. Дай-то бог им организовать колхоз! Уж так бы я была рада за них. И душа покойного порадовалась бы вместе со мной.

— Да, дай-то бог... Тогда и безродные вышли бы в люди, и всем бы, как молвится, по лепешке досталось: и бедным, и богатым. В дружной-то семье и такие бедолаги, как мы, обрели бы силу. Возле сильного и слабый сильным делается... Да только поговаривают, будто, как закончится уборка, так Жиемурат уедет от нас.

От этой вести Улмекен приуныла. Она хотела было сказать, что тогда, значит, батрачком останется над ними хозяином, но вовремя сдержалась, вспомнив, как ходжа защищал Жалмена.

Заметив тень на ее лице, ходжа решил, что она опять горюет о муже, и ободряюще проговорил:

— Келин, что проку-то раны свои бередить? Что ушло, того все одно уже не вернешь. Хоть бы ты и в тысячу раз больше слез лила да кручинилась. Только сама ослабнешь! Рождение, смерть — все в воле божьей. Ты уж крепись. О сыне думай, для него себя береги. Отныне твое счастье — в его счастье, да будет его жизнь легка и безоблачна!

Улмекен было неловко перед ходжой: человек намаялся за день, ради нее же стараясь, а теперь ему приходится еще и утешать ее. Слабо улыбнувшись, она сказала:

— Хорошо, кайнага, не стану больше себя изводить — ни мне, ни другим от этого не легче. Надо мириться с тем, что предначертано аллахом. А Жиемурату и Жалмену спасибо за их доброту, дай им бог счастья! И тебя, кайнага, пусть одарит аллах своими милостями и на этом, и на том свете... Ох, жаль только, что этот добрый джигит покидает нас, — со вздохом добавила она.

— Жить-то всем хочется.

— Как ты сказал, кайнага?

— Я говорю: кому охота от ножа-то погибать. Жиемурат, видно, смекнул, что ежели он будет тут за колхоз ратовать, так и с ним могут расправиться. Вот и порешил удрать, от греха подальше.

— А не слышал, кайнага, как в других-то местах с колхозами?

— Да всякое толкуют. Где, вроде, появились колхозы а где — приказали долго жить.

— Как так?

— Ну, распустили их, что ли. Да я ведь понаслышке об этом знаю. Мало ли что люди болтают.

— Мой-то хозяин все волновался — как бы наш аул не отстал от других, не припоздал бы с колхозом-то. Ох, и зачем он только так торопился! Вот и накликал беду на свою голову.

— А как ему было не торопиться? Он ведь большевик. Нелегко ему приходилось, жил меж двух огней. Райком-то, говорят, ох, как на них нажимал! Как он мог пойти против райкома?

В люльке заплакал ребенок. Ходжа, оставив горячую пиалу, вскочил с места и поспешил к малышу.

13

Хотя все в ауле и знали, что Айхан и Дарменбай учатся грамоте, готовясь к отъезду в город, никто всерьез не верил, что они и вправду уедут.

Однако скоро стало известно, что район торопит Жиемурата с отправкой его «учеников» и они вот-вот должны оставить аул.

Кое-кого всполошила эта весть. Суфи Калмен тут же бросился к Жалмену, тот выслушал его со снисходительной усмешкой.

— Не порите горячку, суфи. Пусть себе едут. Я же говорил — так для нас даже лучше.

Ответ этот не успокоил суфи, он не находил себе места от растерянности и тревоги. В таких случаях он обычно старался уйти из дома, заглядывал к кому-нибудь из соседей и, посидев там за кокнаром, постепенно обретал душевное равновесие. Чаще других он наведывался к Бектурсыну-кылкалы — к Бектурсыну в козьей шубе. Так прозвали его потому, что он ни зимой, ни летом не расставался со своей шубой из козьей сыромяти.

Приход суфи доставлял старому Бектурсыну мало радости. Тот взял за правило каждый раз напоминать старику, что это у него в доме справлялся той, оборотившийся потом поминками, да еще добавлял зловеще:

— Уж не умышленно ли ты закатил этот той — чтоб под шумок легче было убрать Айтжана?

Не один суфи высказывал подобные подозрения: Жалмен в разговорах с Бектурсыном тоже с каким-то значением упоминал о гибели Айтжана, пристально глядя в глаза старику.

Бектурсын уже привык к подобным намекам, и все-таки при словах суфи у него холодом обдавало сердце, а суфи словно считал, что если он явится к старику без этих слов, так тот не угостит его чаем.

Вот и теперь, пожаловав к Бектурсыну, он завел речь о злополучном тое, об убийстве Айтжана, и у старика зашлось сердце, он пробормотал в ответ что-то невнятное, однако радушно предложил гостю место на кошме — не без оснований полагая, что тот пришел побаловаться кокнаром.

Сам же, накинув на плечи козью шубу, вышел во двор за дровами.

Бектурсын славился своим гостеприимством, щедрым хлебосольством, кто бы ни посетил его дом — он всем был рад, за компанию мог даже выпить немного кокнара, и никто еще не уходил от него обиженным или недовольным.

Когда старик уже заканчивал колоть дрова, он увидел проходившего мимо Омирбека и зазвал его к себе.

Суфи, лежавший на почетном месте и занимавший чуть не всю кошму, с недовольным видом и без особой охоты потеснился.

Когла Омирбек уселся рядом, Бектурсын, глотнув из пиалы, где после суфи еще оставалось немного кокнара, сумрачно проговорил:

— Этот той вот у меня где, — он провел ребром ладони по горлу. — До сих пор из-за него мучаюсь.

Омирбек, выцедив в себя целую пиалу кокнара, поинтересовался:

— Это как же?

— Да вот так. Затаскали в ГПУ. Как допросят, так берут письменную клятву, чтобы я, значит, никому ни слова.

Суфи, казалось, уже спавший, вдруг открыл глаза, но сделал вид, будто не слышал разговора между хозяином и Омирбеком, а только восхищенно поцокал языком:

— Пай-пай, ну и крепкий у тебя кокнар! — старики вежливо промолчали, а суфи неожиданно заговорил о ходже. — Что вы про нашего ходжу думаете? Золотой человек, а?.. Сама доброта.

— Да, всем он по душе пришелся, — подтвердил Омирбек. — Вон как об Улмекен-то заботится.

— Ходжа достоин всяческого уважения. Зло-то легко творить. А вот на доброе дело не всякий способен. И те, кто почитает праведника, взявшего на себя заботу о сирых и обездоленных, наверняка попадут в рай.

— Так, наверно, в Коране сказано? — спросил Омирбек.

Суфи важно кивнул:

— Разумеется. Разве бы я осмелился проповедовать истины, не запечатленные в святых книгах?

— А почему же мы тогда не почитаем Советскую власть? Ведь она пригрела не одного сироту да бедняка. А как у нас в ауле на ее заботу ответили? Пролили кровь ее посланца, неповинную кровь...

Суфи не нашелся, что ответить, и притворился задремавшим, борода его уткнулась в грудь. Но скоро он поднял голову и, допив остывший чай, сказал:

— Айтжан — большевик.

— Так большевики и советская власть — одно.

— Кхм... Да мы бы к ним с полным уважением, если бы они не мутили народ, не сеяли рознь и вражду, не выступали бы против аллаха и его верных слуг.

Старики слушали суфи с удивлением. Прежде он не дерзал открыто высказываться против большевиков, старался держаться подальше от политики. С чего это он вдруг так осмелел? Видно, кокнар ударил ему в голову. Полагая, что суфи разболтался спьяна, старики не перечили ему, а он, видя, как они покачивают головами, принял это за молчаливую поддержку своих слов и продолжал:

— Говорят, у вас будет партячейка. И Жиемурат намерен в ней верховодить. Потому он и отсылает Дарменбая на учебу.

— А я слышал, что он собирается уехать после уборки, — сказал Бектурсын.

— Верно, и я об этом слышал, — подтвердил Омирбек, гладя свою белую бороду.

— Как же, уедет он по своей воле! Вот если ему помешают забрать в руки партячейку — тогда, конечно, что ему тут делать?

Омирбек нахмурился. Он успел уже привязаться к Жиемурату, ему нравилось, что тот тверд в своих намерениях, умеет держать слово, понимает душу честного труженика, хлопочет о вдовах и сиротах, и каждое слово, произнесенное против этого славного джигита, причиняло старику боль.

Не желая давать его в обиду, Омирбек сказал:

— А я так думаю, что все это пустые разговоры — про нашего Жиемурата. Языки-то у людей без привязи. Парень приехал к нам создавать колхоз — какой же ему прок уезжать с пустыми руками?

— Да кому ж это неизвестно, что он тут ради колхоза! — и голос, и глаза у суфи были трезвые, словно он и не пил кокнар. — Он сам нам об этом говорил. Только есть хорошая пословица: пускай лучше в скачке победит свой на жеребенке, чем чужой на иноходце. Так что было бы куда сподручней, ежели бы всем у нас заправлял кто-нибудь из наших, аульных.

Омирбек сердито глянул на суфи:

— Слышал бы вас Жиемурат.

— А ты пойди донеси! — суфи залился тихим смехом. — Больно я испугался!

— Что я, мальчишка, ябедничать? — Омирбек насупил седые брови. — Неладное говоришь!

Суфи иронически посмеивался, дабы показать, что его не так-то легко сбить с толку, а на душе у него скребли кошки.

Он явился сюда, чтобы припугнуть Бектурсына намеками на его участие в убийстве Айтжана и прибрать его к рукам. Этот проклятый Омирбек сегодня попутал ему все карты. Откуда он только взялся, шайтан его побери! А он сам-то тоже хорош, распустил язык!.. Хотел указывать — пришлось спорить. Промашку дал, промашку! Бектурсын-то, кажется, держит сторону Омирбека, все поддакивает ему, а суфи и не слушает. Верно говорится: будешь труса все время пугать — так он осмелеет. Бектурсыну так часто повторяли, будто он повинен в гибели Айтжана, что угрожающие намеки перестали, видно, на него действовать. Суфи все больше чувствовал, что нынче перестарался. С этими людьми ухо надо держать востро и не очень-то откровенничать.

Пиалы с чаем уже опустели, а огонь в очаге горел высоко, ярко, и тепло от него нагоняло дремотную истому.

Жена Бектурсына, которой пока не нужно было ухаживать за гостями, получив передышку, принялась мотать пряжу.

Следя за тем, как мелькает в ее руках моток, Бектурсын сказал:

— Ты бы все-таки побереглась: узнает Жиемурат, что прядешь хлопок, так нам обоим не поздоровится.

— А чем жить крестьянам? — поспешно вставил суфи. — Будет и Жиемурат прижимать народ, так это против него же обернется!

Омирбек погладил бороду:

— Опять не то говоришь! Как это чем жить? Сдашь хлопок государству, оно тебе заплатит деньги. А на деньги можно купить что душа пожелает. Мой тебе совет, келин, не увлекайся пряжей, беду наживешь.

Приближался срок послеобеденной молитвы. Суфи вышел во двор, чтобы совершить ритуальное омовение. Омирбек и Бектурсын последовали его примеру.

* * *

Как ни старались аульные активисты обеспечить своевременную сдачу хлопка государству, как ни напрягали силы сами крестьяне на уборке хлопчатника, — на приемный пункт хлопка попало куда меньше, чем предполагалось и планировалось. Хозяйства, которые, по расчетам Жиемурата, должны были бы привозить на хлопкопункт не менее десяти пудов в день, сдавали по шесть, по семь пудов. Жиемурат ломал голову над этой загадкой, но разгадать ее не мог.

Когда он поделился своим недоумением с Жалменом, тот без раздумий заявил:

— Знаешь, кто съедает недостающий хлопок? Шыгыршык. Эта штука чуть не в каждом доме имеется.

Сам Жиемурат видел шыгыршык лишь в детстве, в домах, у земляков. Но здесь, в ауле Курама, он часто встречал крестьян в одежде из маты — грубой хлопковой ткани. А Жалмен — тот, верно, наперечет знал, у кого из крестьян есть дома шыгыршык.

— У кого, например? — спросил Жиемурат.

— Да трудно сказать... Хозяева-то прячут их подальше, понимают: увидим — отберем.

«Верно, — подумал Жиемурат, — никто не будет держать шыгыршык на виду».

Он ведь и сам не раз предупреждал крестьян, что за утайку хлопка им придется отвечать по закону. Наличие же в доме прибора для очистки хлопковых семян служило бы серьезной уликой против его владельца. Естественно, шыгыршык прячут от посторонних глаз, потому-то Жиемурату и не довелось лицезреть самолично ни одного такого станка. Но как же все-таки вызнать, проверить, сохранились ли они еще у крестьян, и у кого именно? И действительно ли часть собранного хлопка пошла на частную переработку? Надо самому твердо в этом убедиться. Любая загадка требует разгадки.

* * *

Жиемурат шел по аульной улице. Возле одного из домов он заметил человека, который вел себя весьма подозрительно. То и дело с опаской оглядываясь по сторонам, — Жиемурата он, однако, не увидел, — пожилой мужчина вместе с женщиной, по всей вероятности, с женой, перетаскивали что-то из своего дома в землянку. Было утро, на улицах аула — безлюдно: все ушли в поле, на уборку. Что же делал здесь в страдные часы этот человек?

Вот они снова скрылись в землянке, женщина там и осталась, а мужчина вышел, озираясь, к дому, вынес оттуда какой-то узел и нырнул с ним в землянку.

Жиемурат находился уже близко от дома и узнал в мужчине Бектурсына-кылкалы. Так, так... Чем же все-таки занят старик и почему так торопится, нервничает, кого или чего боится?

Неужели прав Жалмен, считающий Бектурсына-кылкалы личностью темной, подозрительной? Ведь Айтжана убили, когда в доме старика справлялся той, — этот той оказался хорошей ширмой для бандитов. Так что, может, и вправду старик замешан в кровавой драме? А ГПУ недостаточно в этом разобралось, потому и отпустило его с миром?

Надо поговорить с хозяином и выяснить, почему он дома, когда все на хлопке, и зачем бегает в землянку. Вряд ли он ее чистит — тогда бы в руках у него была плетеная корзина для мусора. И едва ли эти таинственные перебежки совершались лишь для того, чтобы накормить телку и ишака, содержавшихся в землянке. Нет, тут дело нечисто.

Жиемурат, заложив руки за спину, с опущенной головой направился к юрте, где жили хозяева. Как раз в это время из землянки выглянул Бектурсын.

Увидев Жиемурата, он с испугом отпрянул обратно. Жиемурат, будто и не замечая его, подошел к юрте и громко крикнул:

— Эй!.. Бектурсын-ага!

Молчание.

— Эй!.. Есть кто дома?

В дверях появился мальчик лет шести, в нем сразу можно было признать сына Бектурсына-ага, так он походил на отца: такие же большущие глаза, курносый нос.

Жиемурат погладил его лохматые черные волосы, вытер ему нос подолом его же рубашки, ласково спросил:

— Где отец?

Мальчик пальцем показал на землянку:

— Они с мамой там.

— А что они делают?

— Да это... мальчик шмыгнул носом, — хлопок очищают.

Так, значит, они скрыли часть собранного хлопка. А это дело противозаконное. Из района постоянно напоминали, что нужно бороться за каждое хлопковое семечко и решительно пресекать любые попытки припрятать хлопок для обработки его частным порядком.

Жиемурат хотел было двинуться к землянке, но потом решил, что лучше сделать вид, будто он ни о чем не догадывается, — пусть Бектурсын сам во всем чистосердечно признается.

Он попросил мальчика позвать отца.

Бектурсын вышел из землянки и, пряча глаза, приблизился.

Жиемурат приветливо поздоровался с ним и спросил, чем он сейчас занимался.

Старик виновато вздохнул, потрогал дрожащими пальцами седую бороду и, не поднимая глаз от земли, чуть не шепотом пробормотал:

— Да мы это... одеяло-то у нас уже старое...

Все еще притворяясь, будто он в полном неведении, Жиемурат задал новый вопрос:

— А женге тоже там?

Боясь, что Жиемурат сам зайдет в землянку, Бектурсын поспешно крикнул:

— Эй, жена! Поди-ка к нам!

Из землянки нерешительно вышла пожилая женщина.

— Женге, — обратился к ней Жиемурат, — что вы там делаете?

Женщина вопросительно взглянула на мужа и ничего не ответила.

Жиемурату очень не хотелось заглядывать в землянку — мало радости застать старых, уважаемых людей на месте преступления. Но поскольку не удалось вызвать их на откровенный разговор, то не оставалось ничего другого, как увидеть все собственными глазами. Пройти мимо факта хищения хлопка он не мог — это значило бы потакать расхитителям.

С явной неохотой шагнул он в землянку, за ним последовал Бектурсын.

Когда глаза его привыкли к темноте, Жиемурат внимательно огляделся, и легкая горькая усмешка тронула его губы. Меньше всего землянка была похожа на хлев для скота. В дальнем углу козак — кустарный ткацкий станок. Возле постелена циновка. Чуть поодаль шарык, и на веретене толстый слой хлопковой нити. На астакте, низком столике, груда фитилей из волокон хлопка. Жиемурат подошел к мешку, находившемуся у двери, — тот был плотно набит чистым, без единой соринки, хлопком.

Пока Жиемурат осматривал землянку, ни он, ни Бектурсын не произнесли ни слова.

Лишь придя вместе с хозяином в юрту, Жиемурат, опустив на пол прихваченные из землянки шарык и шыгыршык, с укоризной проговорил:

— И не стыдно вам, ага?

Лицо хозяина выражало муку и раскаяние, упершись недвижным взглядом в пол, он виновато промямлил:

— Ох, братец, шайтан попутал!..

— Всех же предупреждали еще до начала уборки: за утайку хлопка будем строго наказывать! И я вот вам говорил. И честные хозяева нас послушались. Вон Садык-ага — он сжег и шарык, и шыгыршык, и весь хлопок, полностью, сдает государству. А вы... думаете, вы меня подвели? Сами себя подвели! Теперь придется составлять акт, — Жиемурат достал из своей сумки блокнот. — А потом вами займется ГПУ — ведь вы же совершили государственное преступление!

Присев на корточки, он принялся подробно описывать все, что увидел в землянке.

Справился у Бектурсына об имени его отца, о происхождении.

Потом вслух зачитал акт хозяевам — Бектурсын только вздыхал да согласно кивал головой: все, что записал Жиемурат, было правдой.

Когда Жиемурат протянул бумагу и карандаш старику, чтобы тот поставил под актом свою подпись, Бектурсын сказал, что он неграмотен. Пришлось помочь ему нацарапать на бумаге свое имя.

Жиемурат собрался уже уходить — и только тут до старика словно дошло, какие беды ему грозят.

— Братец, дорогой! — взмолился он со слезами на глазах. — Неужто ты этот акт в ГПУ передашь? Сжалься хоть над сынком моим единственным — не лишай его отца!

— Сына вашего мне жаль — вам бы его вовремя пожалеть! А я не вправе ради него жертвовать интересами государства. Вы заслужили наказание и будете наказаны, — пусть это другим послужит уроком! Иначе мы никогда не положим конец этому безобразию — утечке хлопка на сторону. Нынче вы скрыли несколько мешков, завтра еще кто-нибудь повезет хлопок не на приемный пункт, а домой. Сколько припрятали-то?

— Да ты сам видел.

— А может, еще и закопали в землю мешок-другой?

— Клянусь, нет!

— Почему бы и не закопать, коли в доме имеется и шыгыршык, и шарык.

И, не дав больше хозяину сказать ни слова, Жиемурат, прихватив шыгыршык, вышел из дома.

После его ухода Бектурсын и его жена накинулись друг на друга с взаимными обвинениями.

У старика от ярости на висках вспухли жилы, не зная, на ком сорвать злость, он подступил к сыну и закатил ему две крепких оплеухи:

— Все из-за тебя, окаянный! Одно горе ты приносишь в дом! Это ради тебя мы той устроили, весь наш достаток на него ушел, а чем все обернулось? Чужой кровью, моими муками! Истерзали допросами, после каждого душа готова разлучиться с телом! А что ты нынче натворил, негодный? Как мы радовались, когда ты начал говорить, — чтоб у тебя язык навсегда присох к нёбу! Это ты наболтал про нас Жиемурату, навлек беду на наши головы, ах ты, шайтан, ах, незаконнорожденный!

Жена Бектурсына, хоть сердце у нее и разрывалось от жалости к ребенку, молча слушала эту брань, но последние слова задели ее, она возмущенно проговорила:

— Да что ты на него набросился? Ведь он еще несмышленыш. Не знаешь, что ли, поговорку: в доме, где есть дети, ничего не утаишь. Сам же водил мальчонку в землянку, сам заставлял его подсоблять нам.

— Да разве мог я подумать, что он первому встречному укажет, где у нас хлопок! — Бектурсын занес было руку для нового удара, но жена встала между ним и сыном.

— Ну, побьешь его, легче нам станет, что ли? Сам во всем виноват. И меня приневолил возиться с этим проклятым хлопком! Да у меня, как вхожу в землянку, душа в пятки уходит!

Бектурсын, слушая ее, лишь вздыхал да охал, глаза у него были полны тоски и отчаяния.

Жена смягчилась, сказала сочувственно:

— Да ты не сиди сложа руки-то, ступай к Серкебаю, расскажи ему все как было, Жиемурат ведь ест его хлеб-соль, может, послушается Серкебая, смилуется над нами... Ох, хоть бы шыгыршык вернул!

Бектурсын безнадежно мотнул головой:

— Жди — смилуется! Это джигит твердый, как кремень. Может, к батрачкому пойти?

— Нашел заступника! Да они с этим богоотступником из одной глины слеплены! Забыл, что ли, как батрачком после тоя всю душу тебе вымотал, все мозги выел!

— Как же быть-то, а?..

Бектурсын совсем приуныл. Скрестив на груди руки, он низко опустил голову, старый малахай свалился с нее на пол, а у него не было даже сил поднять его и снова надеть. Он и так, и этак прикидывал, ища выход из создавшегося положения и не находил. Просторный мир сделался тесным, как тюрьма. Верно говорится, беда одна не приходит. Не высвободился еще из одного капкана, а уже угодил в другой. И за что только разгневался на него аллах?

— Постой-ка! — словно вспомнив о чем-то, воскликнула жена. — Ведь батрачком, вроде, с нашим суфи якшается? Ты не заметил? Э, была не была, пойди-ка ты к суфи, поклонись ему в ножки, пусть он поговорит с батрачкомом, может, Жалмен урезонит этого твердокаменного.

Бектурсын медленно поднял голову, в глазах его блеснула надежда.

Взяв с пола и нахлобучив свой малахай, он отправился к суфи.

* * *

Когда суфи рассказал Жалмену, как к нему приходил Бектурсын и молил заступиться за него, тот торжествующе расхохотался:

— Ха-ха, давно я ждал подобного случая! — и, в миг посерьезнев, резко сказал: — Жиемурат сам себе роет яму! Ишь ты, как он тихо-мирно жил тут до сих пор — будто девица на выданье. Для всех был хорош! Поглядим, как он теперь покрутится. Ведь в ауле почти во всех домах сохранились и шарык, и шыгыршык. Я знаю каждого, у кого они имеются, да не трогал никого — чтобы не восстановить против себя. А Жиемурат сам подбросил на костер соломы, нам только спичкой чиркнуть — и он сгорит в этом пламени.

— Ну, говори, что нужно делать?

— А вот что. Мне лучше остаться в стороне — будто я ни чего не знаю, не ведаю. А ты потолкуй с народом, расскажи, из-за чего пострадал Бектурсын-кылкалы. И с ним самим поговори, пусть он соберет соседей, поведает им о своей беде и о жестокости Жиемурата. Уверен, не найдется никого, кто не дрожал бы над своим шыгыршыком и не вознегодовал бы на Жиемурата. Вот и поведи всех к нему!

— Ты тоже там будешь?

— Нет. Мне это ни к чему. А Бектурсына, в крайнем случае, я выручу. Вызволю из беды.

Суфи хотел спросить, почему Жалмен боится сам возглавить недовольных крестьян, но, пораскинув умом, решил, что тот прав, — нельзя ему раскрываться раньше времени.

Разговор их продолжался недолго. Ведь недаром молвится: пеки лепешки, пока горяч тандыр. Нужно было поторапливаться, не говорить, а действовать.

Суфи застал Бектурсына-кылкалы в самом мрачном настроении. Жена его тоже сидела пригорюнясь и молчала. А сынишка, опершись локтями о сундук, заливался горькими слезами, и каждый раз, как он громко всхлипывал, отец в ярости восклицал:

«Олим!.. Чтоб тебе помереть!»

Хозяйке, видно, тоже досталось от старика — все лицо было в синяках, зеленых, как ее платье.

При виде этой картины суфи чуть заметно усмехнулся и, поздоровавшись с хозяевами, заговорил ободряющим тоном:

— Что нос-то повесил? Один ты, что ли, хлопок утаил? Да в каждом доме можно найти шыгыршык. Этак Жиемурату на весь аул придется составлять акты, да всех и отправить в ГПУ. Ты вот что. Стенаньями-то горю не поможешь. Собирайся и иди к Жиемурату. Пусть он знает — все в ауле скрывают хлопок! Будет шыгыршыки у всех крестьян отбирать, так поднимет против себя весь аул!

От этих уверенных слов Бектурсын воспрял духом; распрямив спину, он с надеждой посмотрел на суфи. И жена его осмелела — оглядевшись, пожаловалась гостю:

— Ох, кайнага, вы только полюбуйтесь: совсем взбеленился — такой разгром тут учинил! Ну, ладно, мне влетело — ведь сынишку чуть до смерти не прибил!

— Сын-то при чем? — с упреком сказал суфи. — Ведь знаешь: от глаза ребенка ничего не скроешь.

— Уж расстарайтесь для него, кайнага, помогите ему.

Бектурсын уставился на суфи своими большими глазами:

— Что, говорите, делать-то надо?

— Пойти к Жиемурату.

— И донести на соседей? Ой, суфи-ага, гоже ли это? Меня-то с этим хлопком за руку поймали, сам опростоволосился, старый дурень, так почто ж я теперь буду других-то выдавать?

— Ай, дорогой! Разве ж я говорю, чтобы ты выдавал кого-нибудь? Ты сговорись с соседями, убеди их вместе с тобой идти к Жиемурату. Пусть он видит, что все в ауле — заодно. Вы так ему скажите: мол, государство у нас народное, значит, и хлопок — для народа. Так не все ли равно — сдавать его государству или самим обработать и пошить одежду себе, женам, детям? И ежели вы будете держаться дружно и стоять на своем, так куда ему деваться-то?.. Не пойдет же он против народа!

Доводы суфи показались Бектурсыну убедительными, он согласно кивнул и спросил:

— С кем поговорить-то?

— Потолкуй с Турганбеком, с другими соседями. Я тоже подберу человек пять-шесть. Все вместе и двинемся к Жиемурату, и вот увидишь, он из властителя превратится в покорного раба!

Бектурсын и его жена, как завороженные, глядели на суфи: вот уж вправду, кладезь премудрости!

Хозяйка, забыв о недавней ссоре с мужем, ласково улыбнулась ему и, поднявшись с места, принялась готовить чай.

Во время чаепития суфи, значительно глянув на Бектурсына, проговорил:

— Помнишь, Айтжан однажды обнаружил хлопок в доме Омирбека и составил на него акт? Худо-то все кончилось не для Омирбека — для Айтжана! И ежели кто еще вздумает прижать к ногтю простого крестьянина, так и на него найдется управа.

— Не говори так! — испугался Бектурсын. — Не дай бог, чтобы опять кровь пролилась! Да падет тогда на тебя гора Каратау!..

— Да я так, вообще. Сам я никому не желаю зла. Пусть только начальники ведут себя смирно, не обижают народ... Да что ты расселся-то, будто прирос к кошме? Вставай, одевайся. Я тоже пошел.

14

Поместив под кроватью отобранный у Бектурсына шыгыршык, Жиемурат отправился на хлопковые поля — проверять, кто сколько собрал хлопка.

Он и не заметил, как наступил вечер. Домой вернулся поздно. Через силу проглотив несколько пригоршней плова, Жиемурат собрался было прилечь в углу за печью, чтобы согреться и хоть ненадолго соснуть, но в это время за дверью послышались громкие голоса.

Не успел он одеться, как в комнату без стука ворвалась группа людей. Они не удосужились даже поприветствовать хозяина, остановились у входа, хмурые, разгоряченные.

Жиемурат присел на кровати, стоявшей у стены, выжидательно поглядывая на неурочных гостей, — их ночное вторжение и удивило его, и встревожило.

Подавив волнение, Жиемурат с приветливой улыбкой указал рукой на место рядом с собой и на постель, с которой его подняли:

— Заходите, садитесь.

Пришедшие расположились кто где: одни на постели, другие прямо на полу, а суфи Калмен, в котором Жиемурат заподозрил главаря, прошествовал к его кровати и сел возле него, кривя губы в надменной усмешке.

Последним вошел Серкебай, он пристроился позади всех, у самых дверей, рядом с Бектурсыном-кылкалы, который сидел, опираясь спиной о печку. Брови у всех были насуплены, и вид не предвещал ничего доброго, но никто не решался заговорить первым, крестьяне только молча переглядывались.

Понимая, что они явились к нему неспроста, Жиемурат подбодрил их:

— Что ж молчите? Слушаю вас.

Он отыскал взглядом Бектурсына — тот сидел недвижно, словно шуба его приросла к печке, в позе унылой и задумчивой. Жиемурату стало даже жалко его — ведь хозяин-то рачительный, трудолюбивый.

Суфи Калмен незаметно кивнул Серкебаю: начинай, мол, ты! Тот откашлялся и, обращаясь к Жиемурату, извиняющимся тоном произнес:

— Жиеке, братец... Вот, достойные люди пришли к тебе с просьбой.

Выражение лиц у пришедших было вовсе не просительное, скорее воинственное, но Жиемурат ответил Серкебаю дружелюбно и радушно:

— Вы знаете: я всегда к вашим услугам. Если что могу сделать для вас — сделаю.

В разговор вступил суфи. Он повел речь издалека:

— Говорят, глубина — затягивает, сила — ломит. Ты, верно, перепугался, когда мы заявились к тебе вот так, всем скопом. Но, хотя среди нас аксакалы, мы к тебе — верно сказал Серкебай — с просьбой.

Жиемурат не понял, куда он клонит, но не стал его перебивать и сделал рукой знак, чтобы он продолжал. Оглаживая черную пышную бороду, суфи заговорил — спокойно, неторопливо, взвешивая каждое слово:

— Брат мой! Со дня сотворения человека люди относятся друг к другу с уважением, вниманием и заботой. Вернее — аллах повелел им это. Но вершить добрые дела — нелегко, а вот на злые не требуется ни особого ума, ни сил душевных, ни времени. Зло можно сотворить мгновенно! Недаром же говорится: не дай бог соколу оказаться в колючих зарослях, не дай бог твоей судьбе зависеть от воли дурного человека. Иного попросишь о чем-нибудь, а он и слушать тебя не желает, и нос задирает к самому небу!.. Ты, сын мой, не из таких. Ты уж давно здесь живешь, знаешь наших людей, их нужды и чаяния. Народ говорит: прибавка в ауле — счастье, убыль — горе. И мы горды и счастливы тем, что в ауле нашем все прибавляется добрых, хороших людей — таких, как ты. Правда, мы понесли и тяжкий урон: какой-то негодяй поднял руку на нашего Айтжана! Но бандит, видно, уж далеко от нас, и что было — того не поправишь и не вернешь. Будем надеяться, что следующий ребенок, как молвит пословица, родится более крепким и здоровым. Я сам постоянно молю аллаха об этом! Так вот, мы к тебе — со всем уважением и считаем тебя своим. Предки наши говаривали: у кого широкий замах — у того и душа широкая. Внемли же нашей просьбе, сын мой. Прояви к нашему аулу великодушие, не лишай крестьян источника жизни...

Жиемурат слушал суфи, стараясь проникнуть в смысл его витиеватой речи. Достал из кармана папиросу, закурил.

Серкебай, решив воспользоваться подходящим моментом, тоже извлек из кармана пузырек с насыбаем, который пошел по рукам. А суфи без передышки продолжал:

— Жиемурат, сын мой, не буду больше томить тебя своими рассуждениями и перейду к сути дела. Мы пришли к тебе с тем, чтобы заступиться за нашего брата...

Жиемурат, уже догадавшийся о цели прихода крестьян, прервал суфи:

— Я ведь вас не однажды предупреждал: хлопок у нас в стране на вес золота. И запрещается использовать его на личные нужды. Ни грамма нельзя оставлять у себя!

— Братец, крестьянину никак невозможно без хлопка. Родимся — он на рубашонку идет. Помрем — на саван. — Это произнес скуластый, худой, как щепка, мужчина — отец Отегена.

Он сидел возле печки, часто кашлял — надрывно, с мукой, сотрясаясь всем телом. Вот и теперь он зашелся в кашле и долго не мог говорить. С трудом отдышавшись, продолжал:

— Пшеница нас кормит, хлопок одевает — так повелось еще со времен нашего предка, Адама-ата. Лишишь нас хлопка — заставишь ходить в чем мать родила.

— Вы неправы, ага! — спокойно возразил Жиемурат. — Все, что необходимо, вы можете приобрести на деньги, которые государство платит вам за хлопок, бери любой товар — что душе угодно. И сколько угодно! Ну, неужто вам не надоело ходить в мате — она ведь только кожу дерет! Да И жен своих пожалели бы — бедняги чуть не с головой зарываются в эти проклятые козаки, торчат там с утра до ночи, словно в могиле!

Помолчав немного, он лукаво усмехнулся:

— Рассказать вам одну историю? Так вот, понадобился одному крестьянину челнок, купил он его у женщины, прявшей в козаке хлопок. Купил, принес домой — а челнок-то оказался негодным. Ну, домашние ему и говорят: отнеси его обратно, тому, кто тебе его подсунул. А он в ответ: да вряд ли я ее живой-то застану, когда уходил от нее, так ее уж по шею не было видно. Вот такие дела... Пора нашим женщинам выбираться на свежий воздух!

Рассказ Жиемурата вызвал у слушателей сдержанные улыбки.

Пока он говорил, суфи неотрывно, требовательно смотрел на Серкебая. Но тот сидел с непроницаемым лицом, лишь вежливо улыбнулся, когда Жиемурат закончил свою историю.

Тогда суфи сказал, обращаясь к Жиемурату:

— Товары-то в магазине не всем продают. Сначала, вроде, надо стать пайщиком...

— Верно. Но кто же вам мешает вступить в кооператив?

— О кооперативе после потолкуем, — это опять подал голос отец Отегена, не желавший отвлекаться от цели, ради которой они сюда пришли. — Это дело надо еще обдумать. Давай-ка решим насчет Бектурсына. Вот мы сидим перед тобой, белобородые, самые старшие в ауле. И об одном просим: сделай так, чтобы детям Бектурсына не пришлось проливать горькие слезы.

Жиемурат задумался. Нельзя было не считаться с мнением аульных аксакалов. Да и не хотелось ему обижать стариков — они должны стать опорой ему, а не препоной. Решительно вскинув голову, он посмотрел на Бектурсына:

— Ладно. Так и быть — акт я порву. Но уж не обессудь — шыгыршык тебе не верну. И у меня тоже просьба к вам, аксакалам: у кого дома есть шарык и шыгыршык — сдайте их мне. Честное слово, так будет лучше. У вас будет совесть чиста перед государством, ну и государство вас не обидит — уж поверьте!

Крестьяне молчали, переглядываясь друг с другом.

Бектурсын проговорил дрожащим голосом:

— Да бог с ним, с шыгыршыком! Только акт порви! Уж не губи меня, старого!..

Суфи метнул на него свирепый взгляд, но Бектурсын, словно ничего и не заметив, снова опустил глаза, уперся в грудь седой своей бородой.

Видя, что Жиемурат берет над ним верх, суфи не решался перейти в открытое наступление. Конечно, подними он шум, старики поддержали бы его. Но тогда бы он выдал себя как верховода, подстрекателя, а это было небезопасно. Вот если бы кто из аксакалов заговорил первым... Но те словно воды в рот набрали. И суфи ничего не оставалось, как промолчать вместе со всеми.

Жиемурат между тем снял со стены свою сумку, достал оттуда бумагу и, стоя, проговорил:

— Это акт, который я составил на Бектурсына. Все здесь правда — Бектурсын-ага сам его подписал. И было бы справедливым передать его куда следует. Но в знак уважения к вам, аксакалы, я порву его на ваших глазах, — и он разодрал бумагу в мелкие клочья. — Бектурсын-ага может быть спокоен: все останется между нами.

У Бектурсына кровь прилила к лицу, впервые за день он освобожденно выпрямился, благодарно взглянул на Жиемурата.

Суфи понял: схватка проиграна. Может, пригрозить Жиемурату, что если он не отдаст шыгыршык, то люди покинут аул? Нет, рискованно: ведь если, действительно, кто-то уйдет из аула, то Жиемурат обвинит в этом суфи. В ярости стиснув зубы, он обвел стариков тяжелым взглядом — но все по-прежнему молчали. Видно, на них произвело впечатление неожиданное великодушие Жиемурата. Они начали разговор с ним с конкретной просьбы — и он эту просьбу выполнил.

Суфи медленно поднялся с места:

— Мы благодарны тебе, сын мой, за то, что выслушал нас и не пренебрег нашими словами. Прощай.

Жиемурат, раздумчиво щурясь, смотрел вслед старикам, покидавшим в молчании его комнату.

На следующее утро он рассказал об этом странном визите Темирбеку. Тот почесал бровь, хмыкнул:

— Чудно. Они ведь заявились к тебе не из-за Бектурсына — голову даю на отсечение! И не шумели, говоришь?

— Нет. И когда я порвал акт, тоже никто не проронил ни слова. Только Бектурсын обрадовался. А остальные расходились неохотно, вроде бы остались недовольными.

— Оно и понятно. Шыгыршык-то ты не отдал. Выходит, они ушли не солоно хлебавши.

— Я все ждал: дадут мне бой!

— Э, нет, это был бы уже бунт: закон-то на твоей стороне.

— Уж суфи так их на это подбивал.

— Язык-то у него здорово подвешен. Но и он, видать, перетрусил в последний момент.

Жиемурат потер подбородок:

— Меня вот что удивляет... Что там ни говори, действовали они дружно. Даже молчали дружно. А мы все толкуем, мол, разрозненный аул!

— Э, надо знать каракалпаков. Когда им хвост прищемят — они умеют сплотиться!

— Вот бы и сплотились, чтобы организовать колхоз.

Темирбек засмеялся:

— Чего захотел! Пока им, видать, и без колхоза неплохо.

— В том-то и дело... Советская власть все им дала: свободу, землю, достаток. Как они не понимают, что без колхоза им все равно придется туго! Сила в единении, в коллективе. Вот пришел бы ко мне вчера, к примеру, кто-нибудь один — хлопотать за того же Бектурсына. Вряд ли бы я пошел на уступку. А явились чуть не все аульные аксакалы — как я мог им отказать? Так и с колхозом: будут в одиночку копаться в земле — немного наработают, а потом их кулачье прижмет к ногтю. Как они этого не понимают? Или мы вяловато действуем? Вот Айтжан — тот не жалел ни сил, ни жизни...

Темирбек в этих словах уловил упрек себе и своим товарищам: Айтжан, мол, в борьбе за колхоз живота не щадил, а вы сидите сложа руки. Он промолчал, обиженно сжав губы.

15

Уж зима началась, а Жиемурат все никак не мог выбрать времени, чтобы проведать Улмекен.

Однажды он все-таки урвал часок и, взяв с собой Жалмена, отправился к вдове домой.

Жалмен обрадовался этому случаю — ему уж давно не терпелось разузнать о дальнейших планах и намерениях Жиемурата. На обратном пути он как бы между прочим поинтересовался:

— Жиеке, что дальше-то будем делать?

Вопрос прозвучал вполне естественно, Жиемурат не углядел в нем подвоха. Действительно — что делать, что предпринять в ближайшее время? Полевые работы завершены. Хлопок сдан. Не обошлось без скандалов, стычек, неприятных историй, но так или иначе, а сейчас все позади. Те задания райкома, которые касались сельскохозяйственного производства, уборки, сдачи хлопка, он, Жиемурат, вроде бы выполнил. Теперь оставалось главное: колхоз. А он до сих пор не знал, с какого бока подступиться к этому делу — важнейшему, первоочередному. Задача ясна. Но как с ней справиться? Ясно также, что одному ему этот воз с места не сдвинуть. Нужна активная помощь со стороны Темирбека, Жалмена. И очень хорошо, что Жалмен сам с ним об этом заговорил!

Взяв батрачкома за локоть, он твердо произнес:

— В нашей жизни, в любом деле основа основ — это партия. Будем укреплять партячейку. И первым долгом надо выбрать секретаря. А там уж вместе станем решать — за что приняться и с чего начинать. Конкретизируем задачи, наметим пути их осуществления.

— Кого же ты думаешь — в секретари? — осторожно спросил Жалмен.

— В райкоме посоветуемся, — коротко сказал Жиемурат.

Видя, что он уклоняется от прямого ответа, и боясь, как бы Жиемурат не заподозрил его в излишнем любопытстве, Жалмен перевел разговор на другое:

— Восхищаюсь я нашей Улмекен. Любого мужчину заткнет за пояс.

Жиемурат согласился с ним:

— Точно! Нам вообще надо больше работать с женщинами. Из них при умелом подходе можно вырастить отличных организаторов, знающих специалистов. Они ни в чем не уступят мужчинам!

* * *

Распрощавшись с Жиемуратом, Жалмен дождался, пока тот скроется из вида, и, оглядевшись, направился к суфи Калмену.

Когда они ублажили себя чаем и кокнаром, суфи послал за ходжой. Тот не заставил себя ждать и уже вскоре входил в комнату торопкой, суетливой походкой.

Жалмен, приподнявшись на локте, поприветствовал его и добродушно пошутил:

— Как, почтеннейший, ладишь со своей сношенькой?

Суфи схватился за бока от смеха.

Ходжа натянуто улыбнулся, тень недовольства пробежала по его лицу. С покорным видом он опустился на кошму, скрестив ноги, но тут же, покосившись на суфи, переменил позу на более почтительную. Когда перед ним поставили чайник, он как-то вяло, рассеянно принялся переливать чай в пиалу и обратно.

Жалмен нахмурился:

— Ты что такой мрачный, будто обанкротившийся купец?

— Верно, со снохой поцапался? — хихикнул суфи.

У ходжи вспыхнуло лицо, слова суфи ядовитым жалом впились ему в сердце. Пусть бы суфи задел его честь, но он посягнул своей шуткой на доброе имя Улмекен, а этого ходжа уже не мог стерпеть.

Он выпрямился, негромко, оскорбленно произнес:

— Нехорошо так шутить. Уж если вы, старший, глумитесь над бедными людьми, то чего же ждать от других?

Жалмен незаметно толкнул суфи в бедро, тот согнал с губ улыбку, шумно отхлебнул из пиалы. Наступило неловкое молчание, а потом разговор возобновился — пустой, шутливый.

Жалмену нужна была эта встреча, чтобы посоветоваться с ходжой и суфи, выработать план ближайших действий, дать им указания. Но в комнате все время толкался кто-нибудь из

домашних суфи, и не находилось повода, чтобы отослать их из дома. Поэтому Жалмен рассуждал на отвлеченные темы, толковал о том о сем, мимоходом похвалил Улмекен, потом похвалил кокнар.

Суфи и ходжа видели, что ему нужно сказать что-то важное, но не решались ни о чем его спрашивать. Убедившись, что серьезного разговора не получится, Жалмен поднялся и, уходя, сделал знак ходже следовать за ним.

На улице большими, мягкими хлопьями валил снег. Мороз, с утра сковавший аул, к вечеру ослаб, погода повернула на оттепель.

Жалмен шагал впереди и до самого своего дома не произнес ни слова. Молчал и ходжа — он понимал, что Жалмен увел его, чтобы дать какое-то поручение, и ищет для этого укромное место. Лишь когда за ними захлопнулась калитка и они очутились во дворе, Жалмен, обернувшись к ходже, в бешенстве процедил:

— Ты идиот! Понимаешь? Безмозглый ишак! Не хватало тебе еще подраться с суфи!

— Я только защищал свою честь, — пробормотал ходжа. — Он ведь оскорбил меня...

Жалмен сжал пальцы в кулак и поднес его к носу ходжи:

— Твоя честь... вот она у меня где! Ты забыл, что душа твоя заперта в моем сундуке, как душа дива из сказки?

— Да что я такого сделал...

— Вот именно: сделал. Ты не смеешь и пальцем шевельнуть! Ты должен быть тише воды, ниже травы! Что бы тебе ни сказали — ты соглашайся, как бы ни обидели — не ропщи. Вот тогда все будут тебя уважать: глядите, мол, какой у нас ходжа, травинки у овцы не отнимет. И никто ни в жизнь тебя ни в чем не заподозрит! А будешь ершиться, дерзить, так что о тебе скажут? Дескать, этот попрошайка совсем обнаглел, пускай убирается отсюда! Зачем ты мне нужен, если не можешь ужиться с людьми? Какие сумеешь оказать услуги?

Ходжа стоял перед Жалменом, глядя себе под ноги.

По-прежнему гневно Жалмен продолжал:

— Помнишь, что сказал однажды хивинский хан, назначая на должность умершего Беккелди его брата Доскелди? Он сказал: я хочу сделать тебя Беккелди, а ты все норовишь остаться Доскелди! Вот и я хочу, чтобы ты был истинным ходжой, заслужил всеобщее уважение, а ты... а ты завел старую песню! Его, видите ли, оскорбили. Он, видите ли, честный, порядочный... Да кому нужна твоя честность? С ней ты не заработаешь и на подгоревшую лепешку для своих детей!

Ходжа покорно выслушивал эти упреки и даже не пытался оправдываться, не то что возражать Жалмену. Только руки у него тряслись — то ли от холода, то ли от волнения.

Видя, что его проняло, Жалмен сменил гнев на милость и уже мягче проговорил:

— Это хорошо, что ты поселился в доме Айтжана и заботишься о его вдове. Недавно даже этот нечестивец, Жиемурат, похвалил тебя. Но я гляжу, ты теперь и носа из дома не высовываешь, вроде, надумал гнездо там свить? Рановато, братец! Надо дело делать. Ты вот что... Я дам тебе денег — пусть все думают, что ты насобирал их в соседних аулах. А ты, прикрываясь этим, будешь выполнять мои поручения. Но смотри, чтобы Улмекен и ведать не ведала об этих деньгах, не то, не дай бог, начнет еще докапываться, откуда они у тебя. И не держи на меня сердца за мои нравоучения. — Он положил руку на плечо ходжи.

Ходжа с горечью подумал: «Ничего себе нравоучения, в пыль меня стер!»

— Я ведь это для пользы дела, — продолжал Жалмен. — Помни пословицу: своя ноша не тянет. Признаюсь: и я допустил промашку. Надо было заранее предупредить суфи, что ты свой человек, да и тебе растолковать, кто такой суфи, тогда бы тебя не перекосило так от его шутки. Он ведь почему шутил? Да чтобы домашние не подумали, будто мы собрались ради чего-то серьезного. О, наш суфи ловок и находчив! Пора и тебе научиться ловкости да изворотливости. Ведь мы начинаем вершить большие дела! Вот объединим свои усилия, подготовимся, и — в наступление! И все за нами пойдут! А сейчас нам надо быть начеку и каждый свой шаг рассчитывать. А ты... Только не пойми меня превратно. Оставайся добрым, порядочным. Заботься о своей Улмекен. Но не забывай о главном: ты соглядатай во вражеском стане! А забудешь... — Жалмен угрожающе сверкнул глазами и дотронулся до груди.

Ходжа, знавший, что он прячет за пазухой зачехленный нож, сглотнул густую слюну и покорно кивнул.

— Вы должны подружиться с суфи, — возобновил свои поучения Жалмен. — Ладно, на людях можно и не выказывать эту дружбу, пусть даже думают, что вы не ладите, но только чтоб на самом деле меж вами — никаких черных кошек! Понял? Вы союзники! И еще. Ты прижился у Улмекен, помогаешь ей вести хозяйство, не возражаю. Но только не давай этому хозяйству связать себя по рукам и ногам. Добейся такого положения, чтобы можно было беспрепятственно и в любое время бывать и у меня, и у Серкебая, и у суфи, в общем, у всех, кого я тебе укажу. Это уж зависит от того, как ты себя там поставишь.

— Я во всем следую твоим советам! — заверил его ходжа. — Все стараюсь делать, как ты говоришь.

— Похвально. Теперь вот что... Скоро соберется партячейка — для избрания секретаря. Это я узнал от Жиемурата.

— И кого изберут?

— Жиемурат мне этого не сказал. Но полагаю, что райком рекомендует его самого.

— Меня-то это каким боком касается?

— Ты побольше крутись среди людей. Разведай настроения... Расскажи им, что услышал от меня, и погляди, как они к этому отнесутся. И еще раз повторяю: пользуйся любым случаем, чтобы создать у крестьян предубеждение против колхоза, бросить тень на Жиемурата и других активистов. Только крайне осторожно, чтобы, как говорится, комар носа не подточил! Ясно? Это главная твоя задача. Постоянно о ней помни, — Жалмен поднял указательный палец. — Слышишь? Постоянно! Ну, а теперь — бывай. Ежели возникнут какие вопросы, заходи к суфи, или к Серкебаю, они не откажут тебе.

Ходжа хотел спросить, у кого ему сегодня переночевать, но потом рассудил, что лучше не докучать этим Жалмену, который и так потратил немало времени, дабы вразумить своего нескладного помощника.

Молча, кивком простившись с Жалменом, ходжа медленно побрел от его дома. К Улмекен он решил сразу не заходить — того гляди, начнет выспрашивать, зачем да к кому его вызывали, да еще и вообразит, будто он нигде, кроме как у нее, не может найти приюта.

Пораскинув мозгами, он направил свои стопы к дому суфи — не мешало поговорить с ним в открытую и сгладить впечатление от своей вспышки.

16

В ауле каждый по-своему судил о Жиемурате.

У старого Омирбека было на этот счет твердое мнение: Жиемурат — человек честный и добрый. Правда, когда тот, обнаружив у Бектурсына шыгыршык, составил на него акт, Омирбек заколебался: больно уж этот пришелец суров и непреклонен, так нельзя — в чужом-то ауле. Но узнав, что Жиемурат порвал акт, снова потеплел к нему сердцем: нет, натура у него мягкая, он душой с простыми крестьянами, а ежели порой и проявляет суровость, так его тоже нужно понять: над ним районные власти, и они требуют, чтобы он решительно пресекал всяческое нарушение закона.

Потом Омирбек услышал, что Жиемурат нашел хлопок и в доме суфи, и тоже не доложил об этом в ГПУ, — это окончательно расположило старика к Жиемурату.

В последнее время в ауле распространились разноречивые слухи: одни говорили, будто Жиемурат сразу после уборки хлопка покинет аул, другие, наоборот, утверждали, что его поставят во главе партячейки и он вплотную возьмется за создание колхоза.

Омирбек не знал, кому и верить. Выспрашивать земляков не хотелось — не любил он собирать сплетни, да и сам никогда не бросал слов даром. Проще всего было узнать обо всем у самого Жиемурата, но старику это казалось неудобным.

Не раз намеревался он пригласить Жиемурата к себе домой, да стеснялся, и боялся к тому же, что тот, при своем прямом нраве, мог ему и отказать. А когда Жиемурат сам, без приглашения, зашел к нему утром на пиалушку чая, Омирбек обрадовался, у него словно крылья за спиной выросли!

Вот тогда он и решил позвать Жиемурата к себе в гости:

— Загляни к вечерку, сынок. Угощу тебя пловом из молодого риса.

Жиемурат поблагодарил старика и сказал, что ему нужно съездить к председателю аулсовета, но по возвращении он постарается найти время, чтобы наведаться к Омирбеку. Если же припоздает — пусть его не ждут.

Омирбек с жаром принялся готовиться к приему дорогого гостя. Он накопал сухих корней тамариска и затопил ими печь, навел в доме чистоту и порядок, прикрыл стены нарядными циновками и вечером, полулежа на кошме в ожидании Жиемурата и попивая зеленый чай, с удовлетворением оглядывал комнату, любуясь делом рук своих. С каждой минутой росло его нетерпение, он с напряженным вниманием прислушивался к каждому шороху за дверью и не спускал с нее глаз.

Когда снаружи раздался громкий кашель, старик приподнялся, повыше подбив под локоть подушки, и шепнул жене:

— Верно, Жиемурат!

Велико же было его разочарование, когда в дверях появился ходжа. Но так или иначе, а гость — это гость, и Омирбек, ответив на приветствие ходжи, поднялся ему навстречу и радушным жестом указал на кошму.

Оставив у входа калоши и прислонив к стене свой посох, ходжа уселся напротив хозяина и после традиционных вопросов о здоровье, о делах пробормотал молитву за упокой души давно умершего сына Омирбека.

Старуха, тронутая этим вниманием, украдкой смахнула слезу. Омирбек, горько вздохнув, опустил голову. Воцарилось гнетущее молчание.

Первым его нарушил ходжа, обращаясь к хозяину, он утешающе проговорил:

— Не горюйте, ага. Ваш сын, как я слышал, был истинным мусульманином. Не то что иные вероотступники.

— Это ты про кого? — насторожился Омирбек.

— Да возьмите хотя бы Жиемурата... Ничего не скажешь, добрый, честный джигит. Но толкуют, будто он женат на русской, на неверной.

— Ну и что?

— Э, Омирбек-ага, а что бы вы сказали, если бы ваш сын изменил своей вере?

— Мой сын... — Старик снова было запечалился, но тут же глаза его остро сверкнули. — Будь он жив, я сам послал бы его в город, на учебу, и пусть бы он там жил и учился вместе с русскими. Что дурного они нам сделали? Ленин тоже русский, а ведь это он вывел нас на светлую дорогу, избавил от кабалы и нужды. Подневольные стали свободными, неимущие обрели достаток, бездомные — кров, безземельные — землю.

Ходжа не прерывал его, даже кивал согласно, а когда старик закончил, медленно произнес:

— Так-то оно так... Да только это еще не резон — предавать веру, обычаи наших отцов и дедов. Или хочешь после смерти в ад угодить? — Он в упор посмотрел на Омирбека. — Слыхал, Жиемурат думает вас в колхоз загнать? А что такое колхоз — знаешь? Все общее: и дети, и жены. Да убережет аллах от этого нас, правоверных!

— Нет, ходжеке, — мягко возразил ему Омирбек. — Жиемурат нам совсем не так говорил. А я верю этому человеку. Он говорил: в колхоз надо будет сдать лишь излишнюю скотину, а все остальное при нас останется: и дома, и хозяйство, и жены.

Ходжа усмехнулся:

— Какой же это глупец согласится за здорово живешь отдать свой скот?

— Так ведь не на сторону же отдаст, а в общий котел. Говорят в народе: тысяча людей плюнет — образуется море. Если каждый ради общества хоть одним быком пожертвует — сколько же это быков будет? И все — наши! Одного отдам — сотней буду владеть. Посуди сам: положим, посадит каждый из нас по яблоне. Это какой же сад зашумит! И каждый пройдется по нему и, любуясь, скажет: мой сад! А так — торчало бы у наших дворов лишь по одной яблоньке, и повалил бы их первый же ветер... Эх, ходжеке, я-то думал, ты человек мудрый, самостоятельный, а ты поешь в один голос с суфи Калменом. Ей-богу, ваши речи походят друг на друга, как куски маты с одного шарыка...

Убедившись, что продолжать спор не только бесполезно, но и рискованно, ходжа придвинул к себе чайник и, наливая чай в пиалу, пробормотал:

— Да что вы на меня напали, Омирбек-ага? Я что слышал, то и говорю.

Неожиданно в разговор вступила хозяйка:

— А ты моего старика послушай! Да припомни, как в народе-то молвится: две сильней одного, трое — двух, а о четырех и говорить нечего. Ежели весь наш аул все добро воедино соберет — это ж какое богатство получится! А власть обещает дать нам железного тулпара — коня крылатого!

— Э, что с него толку! — ходжа пренебрежительно махнул рукой. — Повидал я этих железных шайтанов. Они ж неживые, встанут — с места их не стронешь! А если и пашут, то так, что доброго урожая не жди.

Омирбек глянул на него недоверчиво:

— И что ты за человек — во всем ищешь лишь одно дурное!

Ходжа уж и не рад был, что начал этот разговор. Как говорится, нашла коса на камень. Поставив пиалу на дастархан, он наморщил лоб, будто бы задумавшись, а сам исподтишка наблюдал за хозяевами.

Омирбек примолк, думая о чем-то своем. Старуха, взяв большую деревянную миску, начала накладывать в нее дымящийся плов. Когда плов был подан, ходжа оживился:

— Твоя правда, твоя правда, Омирбек-ага! Только с новой властью и открылись у нас глаза. Ну, кто я такой? Бездомный бродяга. Но нынче никто меня этим не попрекает, я теперь всем ровня...

Чувствуя, что ходжа пошел на попятную, Омирбек подобрел, смягчился, хотя и не мог взять в толк, почему гость сперва накинулся на колхозы, а потом вдруг поспешно отступил. Запустив пальцы в плов, старик поднял на ходжу потеплевший взгляд и дружелюбно произнес:

— Это ты верно сказал: глаза у нас открылись. Далеко стало видно... Говорят: в месяце пятнадцать дней светлых, пятнадцать темных. А у нас все темные были. Но наконец-то аллах приметил и нас, горемычных. Нынче мы вышли на свет — как же нам не благодарить за это советскую власть? Вот я сегодня утром говорил с Жиемуратом...

Омирбеку хотелось поделиться с ходжой своими заветными думами, но жена сердито оборвала его:

— Не надоело языком-то молоть? Ох, и болтун!

Старик осекся. Следовало бы незаметно перевести разговор на другое, дабы гость не подумал, будто он испугался жены, но нужных слов не находилось, и Омирбек только растерянно моргал глазами.

А ходжа воспрянул духом. Он знал, что утром у Омирбека побывал Жиемурат, и заявился-то к старику затем, чтобы выведать, о чем у них был разговор. Теперь для этого представился удобный момент, и ходжа поспешил им воспользоваться.

— Хау, женге, что ж это вы своему мужу рот затыкаете? Это он-то болтун? Да в век не поверю! У нашего Омирбека-ага каждое слово на вес золота, — он повернулся к Омирбеку. — Да вы не стесняйтесь, ага, говорите. Меня вам нечего опасаться, я ведь такой же бедняк, как и вы. Эх, доля-то моя погорше вашей! Говорите, ага. Я вам не чужой, не сторонний. А что спорил с вами — так это по недомыслию. Темные мы еще люди, темные...

Омирбек слушал ходжу, а сам тем временем пристально к нему приглядывался.

— Ходжеке, а ведь я вас прежде где-то видел. Никак вот только не вспомню — где...

Ходжа почувствовал себя так, будто его на морозе окатили ледяной водой. Но он постарался не выдать своей тревоги и беспечно ответил:

— А, когда со многими людьми встречаешься, легко их перепутать. Мне вот тоже иногда кажется, будто я знаком с человеком, а потом выясняется: впервые его вижу.

Ходжа силился говорить как можно беззаботней, а самого трясло, как в лихорадке, хотя в комнате было тепло. Однако, поскольку ему так пока ничего и не удалось узнать об утреннем визите Жиемурата, пришлось вернуться к разговору на эту тему:

— А Жиемурат-то наш — ох, и хитер!

Старик бросил на него подозрительный, неприязненный взгляд:

— Почему так считаешь?

— Посудите сами, ага. Всех, кто пользуется тут уважением, он усылает из аула.

— Это кого же?

— Дарменбая, к примеру. Айхан. Хоть она и девушка, но ума ей не занимать стать, могла бы верховодить здешними женщинами.

Омирбек молчал.

— Я-то сам к Жиемурату со всей душой... Но в ауле говорят: он, мол, хочет избавиться от активистов, чтобы без них собрать партячейку и чтоб его, значит, назначили секретарем... Люди этим недовольны...

И опять он не дождался ответа от старика. Больше того, он видел, что Омирбеку не по душе его речи.

Совсем смешавшись, ходжа пробормотал, что сам-то он уважает Жиемурата, и собрался уходить:

— Проведаю-ка я Серкебая, он, вроде, приболел.

— Проведай, проведай. Самое милое дело — навестить больного глядя на ночь.

Омирбек сказал это даже без насмешки. Он так рад был уходу ходжи и так торопился его спровадить, что сам подал гостю посох и проводил до калитки.

А Жиемурат в этот вечер не пришел: видно, помешали дела.

* * *

У Серкебая ходжа застал Жалмена и суфи. Меж ними шла оживленная беседа. Увидев ходжу, они готовно подвинулись, уступая ему место, словно только его и ждали.

Обежав взглядом комнату, ходжа с удовлетворением отметил, что собравшимися приняты все меры предосторожности, даже окна завешены черными мешками.

Все четверо полулежали на кошмах, опираясь локтями о подушки.

Серкебай время от времени поглядывал на дверь. У Жалмена глаза были прикрыты, как у сытого кота, но он не дремал, а о чем-то напряженно думал. Потом, не меняя позы, пристально посмотрел на всех и тихо, жестко проговорил:

— И все-таки... придется убрать Жиемурата. Народ стал тянуться к нему...

Ходжа испуганно приложил палец к губам:

— Потише, братец!

— Да ты не бойся, тут никого нет. Жиемурат сегодня не вернется. Так вот, повторяю, он нам мешает, и надо его... гм... Другого выхода у нас нет.

— Пока он живет у меня, нельзя этого делать! — всполошился Серкебай. — Не то на меня падет подозрение. А если и нет, все равно хлопот не оберешься.

Суфи согласился с ним:

— Серкебай прав, за все, что случится с его жильцом, так или иначе ему ответ держать. По-моему, лучше сделать так...

— Ну, ну!

— Серкебай ему скажет: так, мол, и так, я человек хворый, не переношу суеты и шума. А у тебя с утра до ночи народ толпится. Пожалуйста, можешь жить тут, только не превращай мой дом в контору. Жиемурат человек тактичный, поймет: здесь ему неудобно оставаться. И уберется обратно, в район.

— Ну и мудрая голова! Придумал! — саркастически усмехнулся Жалмен. — Да что он, не найдет, у кого поселиться в ауле? Голоштанные, вроде Омирбека, с радостью предоставят ему кров.

— Я только что от него, — сказал ходжа, — от Омирбека. Ох, не понравился он мне нынче. Горой за Жиемурата! А ко мне с недоверием. Уставился на меня в упор, да и говорит: вроде, я тебя где-то видел!

— А у тебя уж и душа — в пятки? Эх-хе, у всех у вас, гляжу, заячьи сердца!.. Но у тебя, ходжеке, нет причин праздновать труса. Если старик до сих пор тебя не узнал, так и дальше не узнает.

— Ты не отмахивайся от его слов! — вступился за ходжу суфи. — Из всех стариков Омирбек самый вредный. Ты и сам это знаешь.

— Э, с ним как-нибудь совладаем! Ваш Омирбек стоит на краю глубокого колодца. Как поднимут снова дело о гибели Айтжана — так я столкну его туда! Вы лучше думайте — как быть с Жиемуратом? Необходимо любым путем от него избавиться!

У Серкебая блеснули глаза — он нашел какое-то решение:

— Я вот что надумал... Мы ведь с Жиемуратом — боле, он мне верит и прислушивается к моим советам. А когда я отпустил Айхан учиться — он меня еще пуще зауважал. Так вот, посоветую-ка я ему построить контору для партячейки.

— Эк куда махнул! — поморщился Жалмен. — Виданое ли это дело — браться за стройку в такую зиму.

— Вот, вот! Ежели он клюнет на мою приманку, так всех против себя восстановит! Да первыми взбунтуются Темирбек и Давлетбай. А нам того и надо: вбить клин между ними.

— Хм... Идея неплохая. Но главного вопроса это не решит. Ладно. Будем думать. Еще есть у нас задача: как-то повлиять на выборы секретаря партячейки. Надо добиться, чтобы ячейку возглавил свой человек!

— Э, тут нечего и голову ломать, — сказал суфи. — Кому же и заправлять ей, как не нашему Жалеке?

Ходжа с недоумением спросил:

— А разве у Жалеке плохая должность? Зачем ему из батрачкомов-то уходить?

— Э, дурья башка, — презрительно бросил суфи. — Да знаешь, какая сила у партячейки? Она может твоего батрачкома и поднять, и на землю кинуть!

— Ну, раз так, выберем Жалеке.

— Ишь, прыткий: выберем! Мы на это не имеем права. Выбирать будут другие. А мы должны подбить народ, чтобы все стояли за Жалеке, против Жиемурата. С мнением всего аула наши активисты вынуждены будут посчитаться.

В разговор снова вступил Серкебай:

— Только не вышло бы так, как было с Бектурсыном, — помните, когда наши старики заявились к Жиемурату и в молчанку играли? Замахнулись, да не ударили. Нет, если уж поднимать народ против Жиемурата — надо, чтобы все нас поддержали! И никто в кусты не прятался!

Жалмен не участвовал в этом споре — скромно помалкивал: ведь речь шла о нем самом. Но в душе он был доволен, что все дружно сошлись на его кандидатуре.

Взяв тыквенную табакерку с насыбаем и заложив щепоть себе под язык, Серкебай продолжал:

— Ходжеке, а твоя Улмекен не могла бы нам пригодиться? Женщина она добрая, серьезная, слов на ветер не бросает, ее все у нас уважают. К тому же большевистская вдова... Вот бы перетянуть ее на нашу сторону!

Но ходжа замахал руками:

— Нет уж, лучше с ней не связываться! Да она готова язык отрезать тому, кто хоть словечко скажет против Жиемурата!

Когда все уже расходились, Жалмен, желая успокоить ходжу, сказал:

— А насчет Омирбека ты не беспокойся. Уж я постараюсь так устроить, что он не только тебя — самого себя не узнает!

17

Между тем следствие по делу об убийстве Айтжана шло своим чередом.

В аул Курама из района приехал следователь и сразу же приступил к допросам. Он вызывал к себе всех, кто присутствовал на тое у Бектурсына-кылкалы и тех, кто не участвовал в тое, но мог что-то знать или видеть.

Исходя из свидетельских показаний, подозревать можно было многих, кроме явно отсутствовавших Темирбека и Дарменбая. Даже Давлетбая. Он ведь первым увидел труп, и как знать, не для того ли поторопился сообщить об убийстве в район, чтобы запутать следы и отвести от себя подозрение?

Пока, однако, следователь не пришел к определенному выводу. Он несколько раз наведывался в аул, говорил с людьми, изучал обстановку в ауле, но все полученные им сведения и собственные соображения держал в секрете, даже Жиемурата не посвящал в свои дела.

Жиемурат спросил у Жалмена, не говорил ли ему что следователь как доверенному лицу, но, оказалось, и Жалмен был в полном неведении относительно хода следствия.

В ауле постепенно привыкали к Жиемурату и все внимательней прислушивались к его словам.

Старики желали ему счастья и молили бога, чтобы он сам оказался вестником счастья, и благодаря ему на аул снизошло бы благоденствие; ведь недаром говорится: сноха приносит ребенка, гость — счастье.

Находились, правда, и такие, кто завидовал Жиемурату, сразу взявшему вожжи в свои руки.

Но Жиемурата, казалось, не интересовало, что о нем думают в ауле, и когда Темирбек, Давлетбай или Жалмен передавали ему слухи, ходившие о нем, он не выражал ни радости, ни огорчения.

Жиемурат жил одним: делом, которое ему поручил райком.

Вот уж четыре месяца, как он в ауле Курама. Про себя Жиемурат уже прозвал его «аулом-недотрогой». Ох, как трудно было здесь ладить с людьми, и сколько уже неприятностей успел он нажить. Брови у Жиемурата хмурились, когда он вспоминал о недавней уборке хлопка. Нелегкая, хлопотная пора.

Райком требовал: собрать и сдать весь хлопок — чтобы ни одной коробочки не ушло под снег! Требовал от него, Жиемурата. Но хлопок-то собирал не он, а крестьяне. Ему приходилось иметь дело с живыми людьми, причем очень разными: у одних характер был податливый, у других — колючий, упрямый. И надо было с каждым найти общий язык, стараться никого от себя не отпугнуть.

В то же время обстановка часто вынуждала его строго спрашивать с крестьян, принимать жесткие меры.

Когда удавалось попасть в район, Жиемурат с горькой усмешкой жаловался Багрову:

— Положение хуже некуда, мы между огнем и водой. Потакаешь людям, идешь им навстречу — так они перестают с тобой считаться. А возьмешь их в крутой оборот — грозят уйти из аула!

Багров выслушивал его вроде бы с пониманием и сочувствием, но кончал разговор одним:

— Ты должен создать колхоз — не потеряв ни одного хозяйства!

Ему нелегко настаивать... А Жиемурат не однажды попадал в сложные переплеты. Например, с Бектурсыном... Ну, эту-то историю удалось привести к более или менее благополучному концу. А вот другому крестьянину, у которого тоже был обнаружен шыгыршык, Жиемурат решил не давать потачки, и тот, видя, что на этот раз уполномоченный не собирается отступать, в одну из темных ночей со всем своим хозяйством скрылся, как говорится, в неизвестном направлении.

Следующим, из-за кого Жиемурату пришлось и поволноваться и поломать голову, оказался суфи Калмен. У него тоже нашли и хлопок, и шыгыршык. Жиемурат серьезно опасался, что суфи может покинуть аул. Больше всего его тревожило, что суфи наверняка постарался бы увлечь за собой своих многочисленных родственников, живших с ним в одном ряду.

Скрепя сердце Жиемурат попросил Серкебая:

— Мне самому неловко, а вы, боле, сходите-ка к суфи и успокойте его, уговорите, чтобы остался. Скажите, что мы ограничимся изъятием хлопка и шыгыршыка и не будем прибегать к закону.

Серкебай добросовестно выполнил это поручение, которое пришлось ему по душе, и суфи со своей родней остался жить в ауле Курама.

Да, тяжелый, привередливый аул...

Правда, Жиемурату кое-чего удалось все-таки добиться: Темирбек был принят в члены партии, а Давлетбай — в кандидаты. Так в ауле образовалась партийная ячейка. Теперь нужно было избрать секретаря.

Партийное собрание, на котором присутствовал сам Багров, проходило открыто, словно это были выборы председателя аулсовета, на него привалил чуть не весь аул.

Сразу же разгорелись страсти: многие, оказывается, рвались к почетной должности. Выборы явились своего рода весами, на которых взвешивались характеры людей, их отношение друг к другу, тайные побуждения и цели.

Хотя в начале собрания всем разъяснили, что секретарем ячейки может быть только член партии, большинство выступавших предлагало на этот пост беспартийных, лишь бы это был близкий человек, представитель рода, к которому принадлежал выступавший.

И никто не отвел своей кандидатуры, кроме Темирбека, заявившего, что он согласен с мнением райкома, выдвинувшего кандидатуру Жиемурата.

Пожалуй, больше всего удивило Жиемурата поведение Жалмена: когда назвали его фамилию, он раздулся от гордости, как индюк, и, выпятив грудь, победоносно поглядывал вокруг.

От провала Жиемурата спас Багров.

Выступив после всех, он сказал:

— Я вижу, каждый хочет, чтобы во главе ячейки был кто-нибудь из его рода. Но в ауле одиннадцать — двенадцать родов. А коммунистов, только и имеющих право занять этот пост, куда меньше, да и избрать-то мы должны лишь одного человека. Если мы изберем Жиемурата, ни один из родов не будет обижен: вы сами знаете, он в этом смысле лицо нейтральное, ко всем относится одинаково, никого не выделяя, никому не отдавая предпочтения по родовому признаку. Для него главное: как человек работает, как участвует в общественной жизни, а не из какого он рода. Думаю, такой руководитель, как Жиемурат, — для всех приемлем. Ну, и райком горячо поддерживает его кандидатуру.

Багрову удалось убедить большинство собравшихся, и секретарем ячейки был избран Жиемурат. Жалмен и его сторонники не решились дать Багрову открытый бой.

Вернувшись из района, где его утвердили в новой должности, Жиемурат вознамерился было тут же, не теряя времени, устроить у себя дома заседание партячейки.

Когда он сказал об этом Серкебаю, тот неожиданно возразил:

— Ты знаешь, боле, я всегда рад, когда в моем доме собираются люди. Но в последнее время что-то голова у меня побаливает, мне надобны тишина, покой... Да и такому большому начальнику, как ты, не к лицу собирать своих людей где попало, тебе надо обзавестись собственной конторой. Как молвится, прежде чем откочевать куда-либо — подготовь жилье на новом стойбище. Своя контора почету тебе прибавит, а честь одного — это честь тысячи, тебе почет — это и всему аулу почет!

Совет Серкебая не вызвал у Жиемурата особого энтузиазма. Зима в этом году выдалась и ранняя, и суровая, а со вчерашнего дня поднялась пурга, и Жиемурат на себе испытал ее крутой нрав: он возвращался в аул на коне, в лицо бил ветер и снег, он совсем закоченел, чуть живым добрался до дома. Какое уж строительство — в этакую-то погоду!

Однако он посчитал неудобным спорить с Серкебаем, давшим ему приют, и только пожал плечами:

— Может, вы и правы... Но следовало бы дождаться, пока хоть чуть потеплеет.

— Есть дела, которые не терпят отлагательства. Вам ведь нужно где-то собираться.

Жиемурат задумался... Да, верно, партячейке нужно постоянное место для заседаний. Конечно, они могли бы собираться и у Жиемурата, но негоже — нарушать чужой покой. И так уж Серкебай много для него сделал, нельзя злоупотреблять его добротой и радушием. Как говорится, хоть тебя и ждут, не приходи каждый вечер, хоть тебе и дают, не бери всякий раз. Нет, стоило прислушаться к совету Серкебая, совету отеческому, разумному. Он ведь многое повидал на своем веку, поизносил рубах куда больше, чем Жиемурат. Видать, надо строиться — никуда от этого не денешься. Мороз, конечно, помеха серьезная... Ну, да чем черт не шутит!

— Ладно, боле. Строиться, так строиться. Только сперва я посоветуюсь с Темирбеком.

Улыбка удовлетворения скользнула по губам Серкебая, но он тут же потушил ее.

Жиемурат, хоть он и устал после поездки в район, немедля отправился к Темирбеку.

Удобно расположившись на кошме, он неторопливо принялся за рассказ:

— Говорил я с Багровым. Он недоволен, что мы так тянем с созданием колхоза. Я в оправдание все ему выложил: и что аул разобщенный, и люди, чуть нажмешь на них, грозят в бега удариться — видно, не слишком-то привязаны к здешним местам! А он: вы, мол, не умеете применяться к местным условиям. И председателю аулсовета досталось по первое число — за то, что не смог удержать семьи, бросившие аул во время уборки хлопка. Да, есть над чем призадуматься...

Жиемурат помолчал, потом продолжал:

— А я к тебе вот по какому делу. Партячейке тоже ведь нужна крыша над головой. Серкебаю-ага вроде не по нраву, что мы у него собираемся, шумим... Он и подсказал: стройте, мол, контору. Мысль-то дельная, да видишь, какие холода завернули. И пурга метет. Как тут строить? Навряд ли найдется человек, который по своей охоте согласится сунуть руку в ледяную воду.

— А ты за это не волнуйся! — с неожиданным энтузиазмом откликнулся Темирбек. — Найдем людей. Контора — это ведь общественное здание, будем строить его всем аулом, и это поневоле сплотит крестьян.

— И воспитает в них чувство локтя — так?

—Так. Ты верно сказал: мысль дельная! Строительные материалы под рукой: на озере полно камыша, в лесу турангиля. На худой конец, наружные стены оставим пока неоштукатуренными. После, по теплу, доделаем.

— Ну, что ж... — Жиемурат испытывал радостное облегчение. — Надо завтра собрать актив и хорошенько обмозговать это дело.

* * *

В небе ярко сияло солнце, но оно не в силах было растопить снег, согреть воздух. Мороз, казалось, с солнцем только усилился. Ветер, дувший с северо-запада, ерошил белые сугробы, гнал по аульной улице снежные облака. Снег скрипел под ногами так громко, что заглушал голоса людей, которые, плотно закутавшись, шагали к дому Темирбека.

Первым пришел Жалмен и занял самое теплое место, возле печки. Он сидел, распахнув полы своего потертого тулупа, поглаживая редкие усы, и каждого, кто входил в дом, отряхиваясь на пороге от снега, сбивая наледь с заиндевевших бороды и бровей, встречал соленой шуткой и сам же хохотал над ней, косясь то на Темирбека, то на Жиемурата.

Убедившись, что никто больше не явится, Темирбек поудобней устроился на своем месте, задвинул дрова поглубже в очаг, чтобы жарче горели, оглядел собравшихся.

Впервые на такую сходку был приглашен десятник Бердимбет. Он держался чуть скованно, одежда застегнута на все пуговицы, морщины на лице словно застыли, длинные усы не шевелились, и взгляд был устремлен в одну точку.

Давлетбай тоже сидел недвижно и прямо, будто кол, вбитый в землю. Но в позе его чувствовалось напряжение, он с нетерпением ждал, когда же начнется разговор, ради которого их сюда позвали.

А вот Жалмен — тот беспокойно ерзал на месте и, поминутно оглядываясь, то и дело менял положение ног — точно они у него затекли.

В комнате стояла тишина, все смотрели на Жиемурата. Наконец, откашлявшись, он начал негромким голосом:

— Джигиты! Я созвал вас, чтобы посоветоваться насчет одного дела. Вы знаете, у нас в ауле создана партячейка. Она нуждается в постоянном помещении — чтобы было у нас что-то вроде штаба, центра, куда бы тянулся народ и из которого мы руководили бы всем аулом. Ячейке предстоит немалая работа. Райком часто будет давать нам поручения, и на месте будут возникать вопросы, требующие неотложного решения. Нам придется чуть не каждый день собираться для споров и обсуждений. Неудобно же всякий раз занимать чей-то дом, выпроваживая хозяйку и ребятишек на улицу. В общем, нужна контора. Я понимаю, на дворе зима, ветер, стужа, строителей нового дома ожидают немалые трудности. Но вам, сидящим здесь, передо мной, я уверен, по плечу любая, самая тяжкая ноша!

— А чем тебя не устраивает дом Серкебая? — спросил Жалмен.

— Серкебай до сих пор терпеливо сносил наши сборища — спасибо ему за это. Но нельзя же садиться человеку на шею, пользуясь его добротой!

Жалмен запахнул полы своего постына, поежился, с сомнением произнес:

— Спору нет, ячейка, конечно, должна иметь постоянное пристанище. Да только...

Но ему так и не удалось закончить свою мысль, Темирбек, не дослушав, решительно сказал:

— Что «только»! Мороза испугался? А мы не из пугливых !

— Верно! — поддержал его Бердимбет. — Впервые у нас зима, что ли? — Он обвел сидящих усмешливо-подзадоривающим взглядом. — Гляди, какие богатыри собрались! Что им холода да вьюги!

Подождав, когда он закончит, Темирбек продолжал:

— Я так думаю — раз мы коммунисты, так нам любые трудности нипочем. Когда питерские рабочие в декабре девятьсот пятого года дрались на баррикадах, так они не только морозов — смерти не страшились! А революция? А гражданская война?.. — Он пылко перечислял все, что рассказывал ему Жиемурат, подготавливая к вступлению в партию, все слушали его с уважительным вниманием, у Жиемурата на губах теплилась довольная улыбка.

Лишь Жалмен все хмурился, морщил лоб:

— Да разве ж я против? Да я всей душой за строительство конторы! Я чего боюсь? Думаете, мороза? Я боюсь, как бы в ауле не поднялся шум: мол, в такую холодину заставляют дом ладить...

— А мы никого и не будем заставлять! — вступил в разговор молчавший до этой минуты Давлетбай. — Я вот согласен и глину месить, и стены штукатурить — черт с ним, с морозом! Когда приступать к работе, Жиемурат-ага?

— Верно! Что тянуть-то? — опять подал голос Бердимбет. — У меня уже руки чешутся — с зимой-зимушкой силами померяться!

Жиемурат, выслушав всех, сказал:

— Мы тут толковали с Темирбеком... Строительство конторы имеет большее значение, чем многие полагают. Нам ведь предстоит организовать здесь колхоз. Это первейшая наша задача, и нелегкая! И если мы соберем людей строить контору, то это положит начало их объединению в дружный коллектив. Думаю, когда все мы, присутствующие здесь, засучив рукава, возьмемся за дело, так и другие не останутся в стороне. Я видел, как строят у вас дома — всем миром! И найдется немало людей, которые ради доброго дела не пожалеют сил и времени.

Бердимбет согласно кивнул головой:

— Твоя правда. Пригласи людей строить дом — так навряд ли отыщется каракалпак, который откажет в помощи. Таков обычай. Строительство — дело благое. И не будем его откладывать...

Жалмен, еще недавно оживленный, к концу беседы сник, сердито шевелил редкими усами. Но ему ничего не оставалось, как помалкивать.

— Значит, решено: строим? — спросил Жиемурат и, не услышав возражений, предложил: — Надо будет сходить к плотнику Нуржану, попросить его быть главным мастером на стройке.

Нуржан встретил их приветливо, и жена его так вся и светилась радушием. Она засуетилась, не зная, куда усадить дорогих гостей, постелила на пол все, что нашлось в доме, и тут же принялась готовить чай.

Нуржан-уста — один из коренных жителей аула Курама. Еще его деды и прадеды встречали восходы и закаты на берегу Шортанбая. Он был работником усердным и числился в зажиточных крестьянах: имел лошадь, корову, арбу в бычьей упряжке. Батрачком, Жалмен, порой угрожал, что обложит его высоким налогом как кулака и конфискует его имущество. Потому при внешнем радушии он отнесся к приходу активистов несколько настороженно: с добром они или со злом?

После взаимных традиционных приветствий Жиемурат сказал:

— В народе говорят: счастлив аул, где много мастеров. Я уж имел случай убедиться, Нуржан-ага, какие у тебя золотые руки. И вот мы решили обратиться к тебе по одному важному делу.

У Нуржана-уста в тревоге дрогнуло сердце. Что это за важное дело? Уж не хотят ли они завлечь его в колхоз, о котором в последнее время шли разные толки? Колхоза он боялся пуще огня, его озноб прохватывал, когда ему говорили, что, вступив в колхоз, он должен будет пожертвовать в пользу общества всем своим добром и делать — бесплатно — все, что ему прикажут. Хм... Гости-то все — как на подбор. Жалмен, от которого лишь угрозы и слышишь. Темирбек... Ну, это мужик неплохой, но уж больно радеет за государственные интересы, горло за них готов перегрызть... Правда, за долгие годы жизни в одном ауле у Нуржана была с ним серьезная стычка лишь однажды, этой осенью, из-за того, что плотник вовремя не сдал на приемный пункт собранный хлопок. Жиемурат... Этот себя не успел еще показать, неизвестно, насколько надо его опасаться.

Так или иначе, а плотник старался сохранять спокойствие, хотя обладал вспыльчивым, несдержанным нравом.

— Так... Я слушаю. Говори — зачем пришли.

— Мы тут посоветовались с товарищами и порешили строить контору для партячейки.

У Нуржана камень свалился с души. Поняв, что лично ему не грозят никакие неприятности, он с облегчением произнес:

— Добро! Удачи вам! А холода не бойтесь, богатеи в прежние-то времена ладили себе дома и не в такие морозы!

Жиемурат нахмурился:

— Слава богу, эти времена миновали... И ты нас с богатеями не равняй. Мы собираемся строить общественное здание.

— Да я что... я понимаю. — Тон у Нуржана был мягкий, извиняющийся.

И Жиемурат тоже смягчился:

— Думаем строить дом из камыша. Как на это смотрите?

— А что ж — можно. Как бы только дожди его не порушили...

— Это уж будет зависеть от мастера. Вы не помогли бы нам в этом деле?

Жиемурат выжидающе смотрел ему в лицо, изрытое сетью морщин.

А плотника одолевали сомнения. Как только он услышал о намерении партячейки строить контору, так сразу понял, что возглавлять это строительство поручат ему. Не поручат даже — обяжут! И его удивил тон Жиемурата, в котором звучала просьба — не приказ. С чего же это они кланяются ему в ножки? Ведь один из них батрачком, другой пятидесятник, третий секретарь партячейки. Начальство! Могли бы и силком заставить работать, так нет, уговаривают!.. Ну, и дела... Может, не соглашаться? Сказать, что времени нет, занят по горло? Он обернулся к жене, в надежде, что она ему подскажет какой-нибудь выход.

Та спокойно проговорила:

— Что же молчишь-то? Люди к тебе по-хорошему, грех им отказывать. Верно, заплатят тебе за работу-то?

— Заплатим, заплатим! — поспешно заверил Жалмен, хотя и знал, что пока у них нет возможности оплатить труд плотника.

— Ладно, братцы! — неожиданно для самого себя сказал Нуржан-уста. — Потружусь на общее благо. Уж приложу все старания.

Он тут же пожалел о своей покладистости и с досады закусил губу, но отступать было поздно.

Гости уже ушли, а он в раздумье все поглаживал кончики своих пышных усов, даже пожевал один из них, и по лицу его было видно, что он недоволен собой.

18

Поведение Жалмена и в доме Темирбека, и у плотника поставило Жиемурата в тупик. Почему он был такой хмурый? Зачем было обнадеживать плотника, обещать, что ему заплатят за работу?

Что же теперь получится? Нуржан будет ждать обещанных денег, а их неоткуда взять, вот и выйдет, что его обманули, а это бросит тень прежде всего на него, на Жиемурата. Впрочем, может быть, Жалмен хотел — как лучше. Сказал так, чтобы улестить Нуржан-уста. В конце концов, неужели они не найдут денег для плотника? Нет, Нуржан достоин награды за свой труд, и он, Жиемурат, что-нибудь придумает, как-нибудь выкрутится с обещанными Нуржану деньгами.

* * *

Жалмен возражал против строительства конторы не без задней мысли. Он-то знал, что Жиемурат затеял это дело по совету Серкебая. Ему на руку было — чтобы все думали, будто он и Серкебай и мыслят по-разному, и стоят на разных позициях. Так легче было скрыть тайное сообщничество меж ними.

Своего он добился... Но удовлетворения не чувствовал. Душа его горела, когда он вспоминал, как дружно поддержали все предложение Жиемурата. Он-то полагал, что идея насчет строительства конторы, которую по подсказке Серкебая выдвинет Жиемурат, отпугнет даже близких ему людей, внесет разлад в его окружение, а получилось наоборот: люди объединились вокруг этой идеи. Выходит, он своими руками разжег костер, на котором теперь Жиемурат варит для себя плов!

Когда Жиемурат повел народ в лес, за турангилем для стройки, Жалмен сказал, что ему нужно ехать в район, поторопить работников ГПУ с розысками убийцы Айтжана, и ускакал — в снег, в пургу.

Вернулся он лишь через день и, не заглядывая домой, спешился возле землянки Садыка. Тот, заслышав конский топот, выбежал навстречу гостю, пожал ему обе руки, провел в помещение.

Жалмен, отогревшись, поинтересовался, как работали люди в лесу, много ли нарубили турангиля, накосили камыша.

Садык, желая порадовать батрачкома, сказал, что крестьяне трудились в охотку, и сам Жиемурат старался от них не отстать.

К его удивлению, эти ответы лишь омрачили гостя, он хмуро переспросил:

— Так, говоришь, и Жиемурат рубил деревья?

— А что ж ему, стоять сложа руки — в эдакий-то мороз?

— Ну да, ну да... Мороз... — Жалмен еще больше насупился. — И как только ему не совестно мучать людей в такую погоду?

Садык хотел было возразить ему, но не решился. Он знал, как коварен и жесток Жалмен: ввяжешься с ним в пререкания, так он того и гляди донесет на тебя в ГПУ или еще как-нибудь отомстит, от него не жди добра!.. Вон, в прошлом году как он замытарил соседа Садыка, Ералы, найдя у него дома мешок с хлопком, — тому волей-неволей пришлось податься из аула куда глаза глядят. А может, батрачкома подослал сам Жиемурат, узнать, что у него, у Садыка, на уме? Так или иначе, но Садык почел за лучшее промолчать.

И Жалмен не стал развивать своей мысли: он, в свою очередь, побаивался Садыка. Нынче и не угадаешь, с кем можно, а с кем нельзя быть откровенным!

Желая перевести разговор на другое, он, строго глянув на Садыка, спросил:

— Ты когда думаешь все зерно сдать? — и, заметив, как тот побледнел, добавил как бы между прочим: — Да, а как с тем нашим делом?

Садык, не успевший еще оправиться от растерянности, вызванной первым вопросом, непонимающе уставился на Жалмена:

— С каким делом?

— Хау, забыл, что ли? Ну, насчет Отегена.

У Садыка отлегло от души, лицо прояснилось:

— Что ты, как можно забыть? Помню, все помню.

Когда Жалмен был здесь в последний раз, он засватал за Отегена дочь Садыка, Бибихан.

Садык сказал, что сам-то он согласен отдать дочку замуж, но ему нужно переговорить с женой, Сулухан — верблюдицей. Со старухой они так ни до чего и не дотолковались, больше этого разговора Садык не поднимал, а время шло, и он начал уже было забывать о сговоре с Жалменом.

Теперь батрачком сам напомнил о нем старику:

— Ну?.. С женой договорился?..

Садык покосился на старуху, та молчала, уперев взгляд в землю, тогда он торопливо кивнул:

— Договорился, а как же!

Жена метнула на него взор, полный гнева и презрения, и сердито поджала губы.

Жалмен встал:

— Вот и ладно. Будем считать, что согласие получено — можно готовиться к свадьбе.

Как только он ушел, Сулухан напустилась на Садыка:

— Ты что, спятил, старый дурень? Зачем сказал, что мы согласны?

Садык поморщился, будто проглотил кислое яблоко:

— А ты помолчи — так-то оно лучше будет. Ум-то, гляжу, короче, чем у курицы. Недаром тебя верблюдицей прозвали. Что ты, не знаешь нашего батрачкома? Попробуй с ним не согласиться, так со свету сживет. Последнее отберет. И налогами замучает. — Он вздохнул. — Да и чем плох Отеген? Скота-то у них вон сколько... Да еще, говорят, богат скотом его дядюшка, который живет у озера Канлыкол. — И опять из его груди невольно вырвался горький вздох. — А дочка-то все одно рано или поздно покинет родное гнездо: такая уж доля всех дочерей. Все одно не быть ей светочем нашей жизни. Недаром молвится: была своя дочь, ушла, стала навек чужая. Какая разница — к кому она уйдет? И так, и так — отрезанный ломоть.

Садык своей волей ни за что не согласился бы продать свою дочь за богатый калым, да одолела проклятая бедность. До сих пор он не в состоянии был справить поминки по отцу, умершему лет десять назад.

Правда, в позапрошлом году он с великим трудом наскреб немного денег и купил телку. Телка принесла теленка — но жалко было его резать. А тут еще Жалмен со своими налогами... Нет, без чужой помощи не выбраться из нужды!

Старуха, как только он заговорил, притихла, — не подобало жене вступать в спор с мужем, — и хотя с лица ее не сошло недовольное выражение, посочувствовала Садыку:

— Эх, горемыка старый, сколько забот-то навалилось — аж кости трещат... Так ты хочешь калым скотом взять? Говорят, нынче это не дозволено. Следят за этим... Может, возьмешь деньгами?

Садык просиял от радости:

— Ох, женушка, ну и молодчина! Ну, чистое золото! Только не зря говорится: нынче — деньги, завтра — зола. Нет уж, скотинка — она надежней. Да и много ли мне надо? Лишь бы поминки по отцу справить, покуда сам живой.

Старуха покорно молчала — ведь речь шла о ее покойном свекре.

А Садык, почувствовав себя свободней, оживленно продолжал:

— Э, да что попусту толковать, одним нам это все одно не решить. Среди людей ведь живем — будем держать совет с родней да соседями.

— Не забудь поговорить с пятидесятником и десятником.

— Верно, старая, в таком деле не обойтись без Темирбека и Бердимбета. Да и без Жиемурата — он ведь сейчас самый главный в ауле.

Старуха всплеснула руками:

— Ой, бой, да этого нечестивца больше всех надо опасаться! Намедни, говорят, собрал всех наших джигитов и девушек, да и говорит: мол, пора кончать с калымом, нельзя, чтобы дочерей продавали за скот и за деньги. Попробуй-ка теперь выдать свою дочь замуж!

Садык призадумался. И думал над словами жены весь день. Думал и приступая к вечерней молитве — куптан. Только он положил первый поклон, как его осенило, что он должен сделать. Однако нельзя было прерывать молитву, и Садык лишь покашливал да многозначительно посматривал на жену.

Он еле дотерпел до конца молитвы и с последним поклоном, обращаясь к старухе, торопливо проговорил:

— Все же надо потолковать с Жиемуратом.

Старуха усмехнулась:

— Ишь!.. Додумался! Тогда, считай, придется тебе гнать овец по мостику тоньше волоса.

— А ты дослушай! Ведь Жиемурат — боле Серкебая. И слушается его, как родню и как старшего. Вот ты и пойди к жене Серкебая, пускай она попросит муженька, чтобы он склонил Жиемурата на нашу сторону... Поняла? Пообещай, что ежели это дело выгорит, ты подаришь ей клетчатое платье.

— Другого ты ничего не надумал?

— Ты слушай! Я дело говорю!

— Вот сам и пойди к Серкебаю.

— Э, бабам легче дотолковаться.

— Нет уж, иди ты — это ведь твоя придумка.

— А я говорю: тебе это сподручней.

Неизвестно, сколько еще тянулся бы этот спор, если бы в это время в комнату не вошла Бибихан. Ее появление положило конец препирательству стариков, которые и хотели, и боялись обратиться к Жиемурату — пусть даже и через его хозяев.

19

От Садыка Жалмен направился к Серкебаю.

Ночь стояла холодная, земля промерзла до гулкой звонкости, шаги отдавались в морозном воздухе, как стук подков, стеклянно цокающих о лед.

В небе лукаво перемигивались звезды, словно посмеиваясь над человеком, идущим по земле, под пронзительным ветром и, казалось, чем крепче закручивал мороз, тем веселей им становилось.

Жалмен не знал, дома ли Жиемурат, и решил, если встретится с ним, сказать, что только что прискакал из района и сразу же поспешил к нему с новостями.

На его счастье, Жиемурата у себя не оказалось.

Когда Серкебай сообщил, что его жилец, судя по всему, задержится у Темирбека, Жалмен довольно ухмыльнулся.

Его также обрадовало, что он застал у Серкебая ходжу. Все были в сборе.

Жалмен вытер тыльной стороной ладони глаза, прослезившиеся от ледяного ветра, прошел к печке, протянул к огню красные от холода руки и, немного отогревшись, повернулся к своим сообщникам и коротко бросил:

— В районе я все уладил.

Ходжа, который с момента появления Жалмена смотрел на него напряженно-выжидательно и с какой-то тревогой, после этих слов заметно оживился:

— Ох, спасибо, братец, да одарит тебя аллах своими милостями!

Жалмен снял с себя старый тулуп, лег боком на кошму, ногами к печке, сварливо проворчал:

— Я-то стараюсь, все делаю, что от меня зависит.

Серкебай виновато вздохнул:

— Так ведь и мы старались, да нашла коса на камень. Багров-то, видать, мужик умный и прозорливый. Умеет подойти к крестьянину, отыскать путь к его сердцу... А ежели бы райком не вмешался, то Жиемурата провалили бы, это уж как пить дать. Ты же видел: народ-то шел за нами!

— Шел, да не дошел... — Жалмен угрюмо уставился в пол.

Ходжа решил показать, что и он не лыком шит: неодобрительно косясь на Серкебая, сказал:

— Случилась у нас и еще одна промашка...

— Уж в чем, в чем, а в промахах-то у вас недостатка нет, — мрачно усмехнулся Жалмен. — Не поймешь, головой думаете или еще чем. Это ведь ты, Серкебай-ага, посоветовал Жиемурату строить контору? Целое озеро вылил на его мельницу!

— Вот-вот! — обрадованно подхватил ходжа. — И я о том же! Это-то и есть наша промашка.

— Так ведь я думал... — растерянно начал Серкебай. Но Жалмен оборвал его:

— Индюк, говорят, тоже думал, да в суп попал. Надо было заранее все предусмотреть. Ну? Что теперь будем делать?

Серкебай вышел во двор, принес большую палку и изнутри подпер ею дверь, чтобы никто не мог войти неожиданно.

Когда он снова подсел к приятелям, ходжа, чуть подавшись вперед, тихо, заговорщически проговорил:

— Надо поджечь камыш и турангиль, собранные для стройки.

— Эк, куда хватил! — Жалмен злобно прищурился. — А о последствиях подумал? Начнут искать да доискиваться, и бог знает, чем это для нас может кончиться. Того и гляди, и Айтжана повесят нам на шею. Нет, тут иное надобно. Подумаем, как бы добиться, чтобы крестьяне отказались ходить в лес за камышом и турангилем.

Но как ни тужились заговорщики, а так ни до чего и не додумались.

Жалмен, вздохнув, проговорил:

— Придется, видно, спросить совета у Калмена-ага. Ловкости да хитрости ему не занимать стать. Уж он-то найдет выход из любого тупика.

Ходжа с сомнением почесал в затылке:

— Н-не знаю, не знаю... Я-то не очень ему доверяю: больно он скользкий. И мастер пыль в глаза пускать.

— Ну, и что с того? Важно, что он умеет найти проникновенные слова, хватающие за сердце. Ты послушай его: как начнет разливаться соловьем — не враз и разберешься, врет он или говорит правду, — Жалмен помолчал. — Хм... Вот если бы ему удалось убедить народ, что Жиемурат — сын бая, обманом пробравшийся в партию. Потому, мол, он и обращается с людьми как со скотиной: гонит в лютый мороз на работу, взваливает на них непосильное бремя... И этим преследует тайную цель: вызвать в народе недовольство советской властью... Как, правдоподобно звучит? Да будь он истинным большевиком — разве измывался бы так над простыми крестьянами?.. Хм. Если бы в ауле поверили этому — считай, Жиемурату крышка!

Серкебай быстро повернулся к Жалмену:

— Дело говоришь!.. Подумайте, джигиты: если мы срочно что-нибудь не предпримем — арбуз выпадет из наших рук. Тогда нам крышка, а не Жиемурату. Признаюсь: с этим строительством конторы мы крепко просчитались. Ведь как теперь все может обернуться? Как только контора будет построена, Жиемурат наверняка туда и переберется.

— Ну и пускай, — безразлично сказал ходжа.

— Э, нет! В моем-то доме ему все-таки приходилось сдерживаться. Он ведь хитрый и осмотрительный — как сорока. Тут, при мне, то ли из осторожности, то ли по другой какой причине, он не решался собирать народ, открыто агитировать за колхоз. А сядет за свой стол в конторе, так люди сами к нему потянутся, и уж он тогда развернется... Мужик-то он башковитый, всем головы заморочит: кого припугнет, кого обольстит сладкими речами. А мы и ведать не будем — о чем он толкует с людьми...

Жалмен недовольно поморщился: его покоробила эта похвала по адресу Жиемурата, но он подавил раздражение и рассудительно проговорил:

— Вот еще что нам надо постоянно иметь в виду. Мы должны активней привлекать крестьян на свою сторону и ссорить Жиемурата с его сподвижниками. Пусть он останется в одиночестве — как дерево, лишенное ветвей. Вот и будем кумекать: как обрубить эти ветви. Я тут придумал один ход... Знаете Бибихан, дочь Садыка? Так вот, я просватал ее за Отегена. Парень может нам пригодиться. Но эта красавица, вроде, приглянулась и Давлетбаю. А Отеген ревнив, и если мы натравим его на Давлетбая, то они сцепятся, как кошка с собакой. Тогда мы скажем Жиемурату, будто Давлетбай как соперник Отегена ведет против жениха нечестную игру, прижимает его, использует свое должностное положение. Ну, как?.. Жиемурат ведь таких вещей не любит. Вот мы и вобьем клин между ним и самым верным его соратником.

Жалмен торжествующе оглянулся и тут же насупился, заметив на лице ходжи явное разочарование.

— Эх, братец, — сказал ходжа, — сучья-то рубить — рука отнимется. Куда надежней — с корнем вырвать само дерево! Оно, конечно, опасно: дерево-то может и на тебя повалиться. Да зато, коли уж с ним справишься, как вздохнешь-то спокойно! Зачем сотню раз замахиваться, когда можно одним махом все покончить? Ну, да ладно, будь по-твоему, наше дело — слушаться тебя, Жалмен…

20

В аул снова прибыл следователь из ГПУ.

Встретившись с Жиемуратом, он сказал:

— Будем подводить итоги.

В комнате Жиемурата, где он обосновался, перебывал чуть не весь аул, пришлось даже приостановить строительство конторы, шедшее полным ходом.

На этот раз следователь разрешил присутствовать на допросах Жиемурату, Жалмену, Темирбеку, им было позволено даже самим задавать вопросы.

Два дня бился следователь со свидетелями, а следствие, казалось, ни на шаг не продвинулось вперед. Никак не удавалось найти конец нити — чтобы распутать клубок.

Свидетели от всего отнекивались: ни о чем они не знают, ничего не видели и не слышали. Однако после каждого допроса следователь что-то отмечал в своей тетрадке.

Жиемурат скептически усмехался: он уже потерял всякую надежду на успешный исход дела.

В последний день Жалмен, отвечавший за явку свидетелей, привел к следователю суфи Калмена.

Обращаясь к нему, следователь задал вопрос, который не раз уже звучал в этой комнате:

— Где вы были в ночь, когда произошло убийство?

— На тое, у Бектурсына, — спокойно, как заученный урок, ответил суфи.

— В чьем доме?

— В доме Садыка.

Следователь что-то записал в тетрадку и поднял на суфи острый, испытующий взгляд:

— Кто еще с вами был?

Суфи принялся неторопливо перечислять, кто, кроме него, находился в ту ночь в доме Садыка. Следователь часто останавливал его, уточняя, кто где сидел, что делал, не выходил ли из дома.

— Так. Ну, а кого не было на тое?

— Не припомню.

— А сидел ли с вами Омирбек-ага?

— Как же, сидел!

— Все время сидел? С начала до конца тоя?

— Вроде, припоздал он немного. И ушел раньше других.

— Это вы точно помните?

— Вроде, точно.

— А не фантазируете?

Суфи погладил свою белую бороду:

— С моими-то сединами — грех лгать!

— Скажите: клянусь Кораном, что все в моих словах — правда!

Суфи повторил клятву.

Следователь внезапно рассмеялся, Жалмен подхохотнул ему, и суфи, хотя и не понимал, что их развеселило, тоже растянул рот в улыбке.

Так же внезапно следователь оборвал смех и снова напустил на себя строгость:

— Итак, вы утверждаете, что Омирбек-ага ушел еще до полуночи?

— Не верите — спросите у других.

— Хорошо. Можете идти.

Следом за суфи были допрошены плотник Нуржан, Турганбек и Садык.

У всех следователь допытывался, кто был на тое, и под конец задавал один и тот же вопрос: правда ли, что Омирбек раньше всех покинул дом Садыка?

И все отвечали: да, вроде бы, чуть раньше.

Удовлетворенно хмыкнув, следователь делал в тетради очередную запись и предлагал тем свидетелям, кто был неграмотен, приложить-к бумаге указательный палец, а грамотным — расписаться.

Их сменил Серкебай — он вошел в комнату с камчой в руках, будто только что слез с коня. На вопросы следователя он отвечал быстро и четко, словно был подготовлен к ним заранее.

Жиемурат и Темирбек слушали его молча, раздумчиво подперев кулаками подбородки.

— Что ты делал на тое?

— Я там был за распределителя.

— Сколько человек было на тое?

— Вот, посчитайте: было подано сорок шесть мисок, каждая на троих. Прибавьте сюда еще джигитов, которые обслуживали той.

— Сколько мисок ты отправил в дом Садыка?

— Шесть.

— Значит, там сидело восемнадцать человек?

— Не совсем так... Сперва-то я послал туда хлеб и сахар на семнадцать человек. А после пришел еще один за своей долей.

— Значит, кто-то пришел позднее? Кто — не знаешь?

— Как же не знать? Знаю. Омирбек-ага. Он и ушел раньше всех.

— А это тебе откуда известно?

— Да он сам ко мне заглянул, сказал, что уходит. Я еще выделил ему и его старухе их долю — кусок мяса и лепешку.

— Так... Все ясно. Можешь идти, ты свободен.

Отпустив последнего свидетеля, следователь приказал Жалмену:

— Теперь позови Омирбека-ага.

Старый Омирбек подтвердил: да, он и опоздал на той, и не досидел до конца. Опоздал потому, что был на могиле сына и задержался там. На обратном пути старуха почувствовала себя плохо, он оставил ее дома, сам поспешил на той, но, беспокоясь за жену, ушел оттуда пораньше.

— Один ушел?

— Один. И сразу — домой.

— Так, так... И сразу — домой... Вот, приложи-ка сюда палец. Так. Теперь все. Ступай.

После допроса Омирбека следователь, не мешкая, стал готовиться к отъезду.

Жиемурат, прищурясь, спросил:

— Ну, и как же с подведением итогов? Я гляжу, все по-прежнему покрыто туманом.

Следователь высокомерно поднял бровь:

— А по-моему, туман рассеялся и итоги ясны. Вы же сами все слышали. Правда, об окончательных выводах я смогу сообщить лишь тогда, когда получу в районе соответствующие указания.

Жиемурата не удовлетворил этот ответ — на его взгляд, показания свидетелей не давали повода даже для каких-либо отдаленных подозрений.

Впрочем, возможно, он не разбирается во всех тонкостях следовательской работы: как знать, может, опытному специалисту достаточно лишь намека, невольного жеста, движения, чтобы определить виновного.

У него не было оснований не доверять следователю.

21

Чуть не весь аул принял участие в строительстве новой конторы.

Таков обычай: какие бы распри ни раздирали аул, но когда кто-либо возводил дом, не подобало отказывать ему в помощи.

На работу вышел даже суфи Калмен, до поры до времени отлеживавшийся дома.

Жиемурат с большинством строителей успел уже уйти в лес. Оставшиеся старики, к которым присоединился и суфи, уселись на арбу, запряженную быком, и, разговаривая меж собой, тоже тронулись в путь, к лесу.

За шутками и оживленной беседой они не чувствовали холода, и лишь когда арбу встряхивало на выбоине или ледяном бугорке, умолкали и хватались друг за друга.

Кто-нибудь кричал арбакешу:

— Эй, разуй глаза! Ослеп, что ли?

И тут же прерванная беседа возобновлялась.

Разговором постепенно завладел суфи Калмен. Слова его заглушал скрип колес и хруст снега, и все притихли, а Омирбек, сидевший возле суфи, даже поднял уши малахая, чтобы лучше слышать.

— Если уж бог вздумает тебя наградить — пусть наградит праведным сыном, — с легкой хрипотцой говорил суфи Калмен. — Коли сын непочтительный, так натерпишься мук и на этом, и на том свете. Как-то в давние времена прогуливался наш пророк в небесах и вдруг видит: лежит человек и заливается горькими слезами. Пророк наклонился над ним и спрашивает: что с тобой, добрый человек? А тот говорит сквозь слезы: «О великий господин, на земле остался у меня сын, нынче он совсем уже взрослый, а обо мне совсем забыл, и поминки-то перестал справлять. Вот я и лежу, как под пыткой, и нет предела моим страданиям!» Тогда пророк — да буду я его жертвой — сошел на землю и явился к сыну этого человека. Побеседовал с ним, рассказал, как мучается его отец. Сами ведаете: кто же посмеет ослушаться пророка, посланца самого аллаха? Слова его пронзают сердце, как молния! Ну, сын начал добросовестно справлять поминки по отцу. Спустя год пророк снова наведался к тому человеку — видит, а он уж расхаживает счастливый в райских кущах в обнимку со сладкоголосыми гуриями.

Растроганный рассказом суфи, Омирбек вздохнул. Все некоторое время молчали.

Потом Турганбек спросил:

— Суфи-ага, а большевои что — в бога не веруют?

Его поддержали другие:

— Верно, что они запрещают поминки справлять?

— И тои устраивать?

— Э, никто же и слова не сказал, когда поминали Айтжана? А он сам большевой.

— Дай им только укрепиться — они на нашу веру запрет наложат; стоит только кому молвить: «Алхамди лилулла», как его тут же на высылку!

Суфи, довольный, гладил свою бороду и, выслушав всех, сказал:

— Все большевики — безбожники, неверные. А еще, говорят, упрямы, как ослы: уж если ступят на дорогу, так ни за что не свернут в сторону. Один большевик, говорят, ехал на коне, а перед ним река, так он пустил коня прямо в реку, да и потонул.

Он первый засмеялся своей шутке, но смех его прозвучал одиноко.

Омирбек ворчливо спросил:

— Кто же тебе такую небылицу-то наплел?

Суфи счел за лучшее промолчать. А один из его приспешников поспешил перевести разговор на другое:

— Нет, они, большевои, хитрые... Взять хоть нашего Жиемурата. И трех месяцев не прошло, как он к нам заявился, а гляди-ка — уже секретарь ячейки. И контору себе решил отгрохать — а мы, по его повелению, в этакий-то мороз в лес тащимся. Не жалеет он народ!

И опять раздался сердитый голос Омирбека:

— Разве ж он о себе радеет? Контора-то для общей же пользы. Не для отца же своего он ее строит. Да и не выгонял он никого на мороз, мы ж все — по доброй воле.

Суфи остро взглянул на него:

— Не для отца... А ты знаешь, кто его отец? Жиемурат куда хитрее, чем все вы думаете. Я полагаю, он из богатой семьи. Вон ведь как ловко всем распоряжается — словно всю жизнь людьми командовал. Большое, верно, было у его отца хозяйство.

Слова эти заставили стариков призадуматься. Ведь и правда, как только Жиемурат появился в ауле, так сразу взял вожжи в свои руки: привык, видать, чувствовать себя хозяином.

— А ведь и верно — повадки-то у него байские, — согласился с суфи плотник Нуржан. — Мороз на дворе, а он надумал дом строить. Уж я-то их знаю, богачей, натерпелся от их плеток... Ишь, ты! Я-то думал, он из бедняков, потому и старался для него. А он, оказывается, байский выкормыш! Ну, уж нет, пусть меня расстреляют, а я пальцем для него не пошевельну! Контора ему понадобилась? Вот пускай сам с ней и возится!

У суфи от радости задрожал подбородок, затряслась борода. Его слова насчет байского происхождения Жиемурата попали в цель, плотник говорил об этом как о чем-то уже доказанном и пришел к выводу, какого суфи только и ждал: отступиться от строительства конторы.

Кто-то льстиво сказал:

— Говорят, ежели человек вкусит хлеб-соль в сорока домах, так он становится прорицателем. Ты, суфи-ага, наверно, отпробовал хлеба-соли в тысяче домов! С одного взгляда умеешь распознать человека. Вмиг раскусил этого оборотня.

— Это ты про кого?

— Про Жиемурата, про кого же еще!

И туг все загалдели:

— И верно, оборотень!

— Не был бы байским сынком, так не измывался бы над простым людом!

— Не будем ему помогать!

— Ишь, нашел батраков!

Даже Омирбек, обычно не веривший всяким догадкам и слухам, и то начал сомневаться: может, и правда, Жиемурат из богачей?

Суфи, желая остаться в тени, пошел на попятную:

— Нет, вряд ли Жиемурат — сын бая. Уж больно старательный. Ведь у бедняков как? Дадут недавнему оборванцу хорошую должность, он и лезет из кожи вон, дабы выслужиться перед властями. Недаром ведь молвится: подари ослу крылья, так он и в небе по привычке будет лягаться. Ну, хватит пустых разговоров. Поехали.

— Нет уж, никуда я не поеду! — в сердцах сказал плотник Нуржан. — Не буду гнуть спину на байского сынка! — Он ткнул кулаком арбакеша в спину. — Эй, остановись! Я слезу.

— Мы тоже не поедем!..

— По домам, братцы!

Спрыгнув на снег, люди побрели обратно, к аулу.

* * *

Пока Жиемурат и другие строители ехали к лесу, ветер налетал на них резкими порывами, завывая, как шакал. Но в самой гуще леса ветра почти не чувствовалось. Зато мороз давал себя знать. Снег, хлопьями лежавиший на сучьях, затвердел от стужи, кто ненароком касался его голыми пальцами — тут же невольно отдергивал руку, словно обжегшись.

Жиемурат, чтобы ободрить людей, первым скинул с себя верхнюю одежду, крепко потер ладони, прежде чем взяться за топор.

По его примеру и остальные поснимали чапаны и бешметы, стали прилаживаться к топорам и пилам. Жиемурат, посмеиваясь, рассказывал:

— Морозов-то на свете два: старый и молодой. Вот как-то ехал по степи богатый купец в дорогой шубе, и привязался к нему старый мороз. А купцу лень от него отбиваться, он и пальцем не пошевелил, да и замерз в дороге. А молодой мороз накинулся на бедняка крестьянина в драной одежонке, да только ничего не смог с ним поделать: тот поплевал на ладони да принялся рубить лес, и так споро работал, что от него аж пар шел! Пришлось молодому морозу отступить: не на того напал! Вот так-то. Будешь стоять сложа руки — тебя мороз одолеет, а станешь топором помахивать, так никакой холод тебе не страшен! Ну-ка, друзья! За работу!

Он взмахнул топором — и пошел стук по лесу, закипела работа.

Скоро работающим сделалось жарко: мороз был побежден.

Жиемурат, повалив дерево, срубал сучья, очищал ствол от коры. Давлетбай, наблюдавший за ним, поинтересовался, зачем он это делает.

Жиемурат поучающе ответил:

— Оставишь кору, так весной в стволе черви заведутся.

Он устало вытер ладонью потный лоб, добавил:

— И еще, братец, знай — будешь вытирать пот ладонью, так никогда мозолей не наживешь.

Давлетбай старался не отстать от него. Работая, они громко перекликались, Жиемурат шутил, давал советы.

К ним подошел встревоженный Темирбек:

— Что же арба-то опаздывает? Вон уж сколько бревен накопилось. Надо отвозить.

Жиемурат хлопнул себя по лбу:

— Фу, черт, я о ней и забыл! Действительно, где же она застряла?

Он выпрямился, прищурил глаза, вглядываясь в дорогу.

Далеко-далеко двигалась по направлению к лесу темная точка.

— Да вон она! — воскликнул Жиемурат.

А когда арба приблизилась, удивленно поднял брови:

— Хау! Арба-то пустая!

Работа остановилась. Все глазели на дорогу, махали руками:

— Хау! Хау! Скорей!

Когда арба подкатила к ним, то оказалось, что на ней — только арбакеш Отеген.

— Где же остальные? — спросил у него Жиемурат.

— По домам разошлись.

— Как разошлись? Почему?

— А я знаю? Шумели, шумели, а потом слезли с арбы и деру — в аул.

— Ничего не понимаю! — У Жиемурата был расстроенный вид. — Ведь они же ехали к нам?

— Ну, ехали. А на полдороге велели мне остановиться, да и были таковы.

Хм... Не видел, кто сошел первым?

— Вроде, Омирбек-ага.

Больше из Отегена ничего не удалось выжать. Жиемурат повернулся к крестьянам:

— Не будем терять времени попусту! За работу!

И вновь лес огласился стуком топоров, визгом пил, шорохом бревен, которые волокли к арбе.

* * *

Хотя старики и отказались работать, это не помешало остальным вовремя управиться с заготовкой строительных материалов — можно было приступать к строительству конторы.

В этот день Жиемурат встал пораньше, когда еще только начало светать, и поспешил к месту, выбранному под контору.

Было так холодно, что плевок застывал на лету и падал на землю твердой льдинкой. Но Жиемурат, казалось, не ощущал мороза и даже не опустил ушей своей каракулевой шапки.

Некоторое время, в ожидании строителей, он прохаживался взад и вперед, со сплетенными за спиной руками, потом, томимый бездействием, принялся связывать в узел ветхие тряпки.

За этим занятием и застали его подошедшие Темирбек и Давлетбай. Следом явился Жалмен. Все трое, опоздав, чувствовали себя неловко и, поздоровавшись с Жиемуратом, тут же взялись за лопаты и начали рыть ямы для столбов.

Кроме них, с восходом солнца явился только старый Омирбек. Жиемурат после вчерашнего рассказа Отегена о поступке старика затаил на него обиду, и вместо того, чтобы обрадоваться его приходу, нахмурясь, строго спросил:

— Почему опаздываете?

Омирбек, оглядев безлюдную строительную площадку, усмехнулся, ответил поговоркой:

— Гляди, какой грозный! Пасешь всего пять коз, а рассвистелся на весь мир!

— Хм... А почему не пришли остальные? — вопрос звучал требовательно, словно Омирбек был в ответе за весь аул.

— Не пришли, и весь сказ. И не придут. Да и я, пожалуй, пойду, нечего мне тут делать. Я не батрак, чтоб ты на меня покрикивал.

Жиемурат смотрел на старика с удивлением: ишь, какой ершистый, и куда только подевалось его добродушие!

— Ладно, ага, не серчайте. Сами видите — есть отчего вспылить. А откуда вы знаете, что больше никто не придет?

Тут к старику подступил Жалмен: сверкая глазами, налитыми яростью, прохрипел:

— Ну, говори! Откуда тебе это известно? — он притопнул ногой. — Сговорились, негодяи!

Омирбек был не из тех, кто держит камень за пазухой: что у него на душе — то и на языке. Пропустив мимо ушей выкрик Жалмена, он горячо заговорил:

— Ты слушай, я тебе все разобъясню. Уж как мы были счастливы, что вырвались из-под власти богатеев, стали сами себе хозяева. Ан нет, богачи опять хотят нас заставить плясать под свою дудку, обратно в батраков превратить...

— Погоди, погоди, — лицо Жиемурата выражало досаду и недоумение. — Какие еще богачи?

Омирбек гневно глянул на него из-под насупленных бровей:

— Ты со мной в прятки-то не играй! Мы все про тебя узнали. Ведь отец у тебя бай, так? Ловко же, братец, ты водил всех нас за нос! Мы-то думали, ты большевик, всей душой — за народ. А ты нас обманывал! Ничего, скоро в ГПУ услышат, кто ты такой. А пока мы все порешили: не будем на тебя работать!

Старик выложил все, что было у него на сердце. Жиемурат слушал его, не перебивая, лишь напряженно морщил лоб и покусывал губы. Он попробовал было выяснить, кто все это о нем рассказывал, но старик не любил прятаться за чужие спины, и если уж удавалось в чем его убедить, то он потом высказывал это от своего имени.

В ответ на расспросы Жиемурата он только буркнул:

— Все так говорят.

Жиемурат, ни о чем больше не допытываясь, отправил Темирбека, Давлетбая и Жалмена собирать людей на работу.

Оставшись наедине с Омирбеком, он сказал как можно проникновенней:

— Да поймите же, ага, я ведь этот дом не для себя строю. Для всех вас двери всегда будут открыты: приходите со своими бедами, заботами и радостями, спрашивайте, обсуждайте, спорьте. Когда создадим колхоз — будем устраивать тут собрания. А летом понастроим еще зданий: под школу, под клуб. Это все ваше, и для вас!

— А ты не считай нас за дураков-то. Мы это все понимаем. Не те нынче времена, чтобы баи принуждали нас для них возводить хоромы. Но нутро-то байское не скроешь! Отец твой с народом не считался, и ты идешь по его стопам. Виданое ли дело — в такой мороз выгонять людей на работу!

— Да вы же сами... — начал было Жиемурат, но, не договорив, махнул рукой.

Ни словом больше не перемолвившись с Омирбеком, он дождался, пока подойдет народ и, обращаясь ко всем, спокойно, не повышая голоса пересказал свой разговор с Омирбеком, а потом повел речь о себе, о своей жизни:

— Вы знаете: мое имя — Жиемурат. Отца моего звали Муратом. И если бы вы захотели, то легко могли бы выяснить, что был он бедняком из бедняков. Всю жизнь пас байский скот на берегах озера Дауткол. Всю жизнь терпел нужду и байский гнет. Своего ничего у него не было. Он и умер в хозяйском хлеве... — Жиемурат помолчал, глаза его потемнели. — А скоро после его смерти заболела мать и тоже умерла. Остался я сиротой..

Он вскинул голову, голос зазвучал тверже, звонче:

— И если бы не революция, не Советская власть, не партия — мне тоже было бы суждено, как и отцу, и жить, и помереть нищим, подневольным пастухом. Но на мое, на всеобщее наше счастье, грянул Октябрь, и новая, народная власть, Ленинская партия протянули руку помощи моему народу! И перед сыновьями бедняков открылась широкая дорога... Как-то, не зная, куда деться, прикорнул я в тени старого, заброшенного дома. Лежу, свернувшись калачиком, вдруг чувствую — кто-то треплет меня за плечо. Открыл глаза, а надо мной — русский. Я перепугался, вскочил на ноги да и пустился бежать. Бегу и слышу: русский смеется, добродушно так, от всей души. Я остановился. А он подошел ко мне и начал меня расспрашивать по-каракалпакски, кто я такой, откуда, у кого в услужении. Ну, тут я немного успокоился, рассказал ему про себя. Он задумался, погладил меня по голове и говорит: «Сирота, значит?.. Что же ты не пошел в интернат?» А я и слово-то это — интернат — впервые услышал. Русский догадался об этом, улыбнулся: «Э, темнота, темнота!.. Ладно. Я отведу тебя в интернат. Там тебя накормят, дадут одежду — а свои лохмотья выбросишь, чтобы и не вспоминать о них! Ну?.. Пошли?..» Я подумал: а, хуже-то все равно не будет! И отправился за своим новым знакомым. Мы переночевали с ним в одном доме, а на другой день добрались до Чимбая. Там он, как и обещал, устроил меня в интернат, я закончил начальную школу, потом меня послали учиться дальше — в Турткуль. Тот человек до сих пор жив. Если нужно — все подтвердит.

Жиемурат рассказал, как после окончания Турткульского сельскохозяйственного техникума вернулся в свой район агрономом, как вступил в партию. И вот с партийным заданием Багров направил его сюда, в аул Курама.

Устоявшуюся тишину нарушил чей-то голос:

— Скажи, а кто был тот человек, который привел тебя в Чимбай?

— Хау, я и забыл его назвать!.. Это был Багров — нынешний секретарь райкома партии.

Пожалуй, никого так не обрадовало выступление Жиемурата, как старого Омирбека. Он повернулся с просиявшим лицом к землякам, торжествующе воскликнул:

— Слыхали, дорогие? Набрехал нам кто-то про Жиемурата!

— А, может, он сам брешет? — послышалось из толпы.

— Э, нет! Он бы тогда сослался на человека, которого нам вовек не разыскать. А теперь, ежели кто сомневается еще в Жиемурате, может порасспросить о нем у товарища Багрова.

Не успел он закончить, как к ним подъехали на конях два милиционера. Когда они спешились, один громко спросил:

— Кто тут Омирбек?

В воцарившемся молчании все взгляды устремились на Омирбека. Милиционеры подошли к нему.

— Пойдешь с нами.

Омирбек, ничего не понимая, с мольбой и надеждой посмотрел на Жиемурата, ожидая, что тот вступится за него.

Но Жиемурат только недоуменно пожал плечами...

22

Едва появившись в ауле, Серкебай, благодаря своей общительности и проворству, быстро сошелся со многими его жителями и даже обзавелся «родней»: одного убедил, что тот ему дядя, к другому сам набился в дядюшки.

Ему удалось настолько укрепить свои родственные связи, что новоявленные родичи приглашали его на все семейные торжества.

Вот и нынче он отправился в соседний аул Ауедек на той, который устраивал один из его «дядей».

Жиемурат остался дома один.

На улице бесновался ветер — он дул с запада, крепкий, порывистый. Словно злясь на то, что не может проникнуть внутрь дома, он то скулил под окнами, то в бешеном порыве бился о стены.

Жиемурат, однако, не слышал стенаний и воя ветра, он сидел за столом, погруженный в раздумье, уставившись на лежавший перед ним лист бумаги.

В рассеянности он забыл даже надеть на керосиновую лампу бумажный колпак, и стол был ярко освещен.

Порой Жиемурат хватался за карандаш, тут же снова его откладывал, потом, наконец, заложил за ухо и стал смотреть в окно — но снаружи стояла кромешная тьма, ничего нельзя было разглядеть.

Жиемурат поднялся и, потирая рукой висок, принялся расхаживать по комнате в волнении и тревоге.

Его мучила мысль об аресте Омирбека. Неужели старик и правда причастен к убийству Айтжана? Именно причастен, потому что виновным Жиемурат никак не мог его признать: дряхлый, согбенный старик просто не в силах был бы одолеть один на один такого богатыря, как Айтжан. Тут орудовали джигиты помоложе. И еще вопрос: был ли вообще среди убийц старый Омирбек? Но ведь если следователь велел его арестовать — значит имел серьезные на то основания.

Мысли путались в голове у Жиемурата, он не знал, что и думать...

Тягостные его размышления были прерваны приходом Садыка.

Услышав традиционное «Ассалаума алейкум!», Жиемурат резко обернулся, и тут же губы его тронула приветливая улыбка, он шагнул к гостю, пожал ему руку:

— Садитесь, аксакал. Рад вас видеть.

— Да я ненадолго, братец. Постою.

— Нет, нет, аксакал, знаете поговорку: из гостей не уходят, не отведав хлеба-соли. Садитесь, а я сейчас чай вскипячу.

Жиемурат чуть не силой усадил Садыка на кровать:

— Без чая не отпущу! Да и сам за компанию с удовольствием выпью пиалушку-другую.

Радушие хозяина приятно удивило Садыка. Вон какой, оказывается, Жиемурат — простой, скромный, добрый. И как они могли поверить, что он байский сынок?

Садык все же попытался отказаться от чая:

— Ты уж не затрудняй себя, братец.

— Какое тут затруднение? Мне просто повезло, что вы пришли. Так бы я поленился приготовить чай, для одного-то себя. А теперь попью в охотку. Как говорится, не рос бы на поле рис — и шигину не перепало бы водицы. Вы сидите, я мигом!

Садык, собственно, пришел не к Жиемурату, а к Серкебаю. После долгих споров они со старухой порешили, что лучше действовать не через жену Серкебая, а через него самого. Это решение поддержал и Жалмен, с которым Садык поделился своими намерениями, — батрачкому небезынтересно было узнать, как отнесется Жиемурат к вопросу о калыме.

Жалмен торопил Садыка со свадьбой, да и у самого Садыка были причины спешить: он все-таки справил недавно поминки по отцу, зарезал теленка, и теперь его мог выручить лишь богатый калым, который он надеялся получить за дочь.

Садык предполагал, что расскажет все Серкебаю, а уж тот замолвит за него словцо перед Жиемуратом.

Но Серкебая дома не оказалось, а Жиемурат принял его так тепло и дружелюбно, что Садыку захотелось вдруг выложить все, как есть, самому секретарю ячейки.

С чего только начать разговор? Может, сперва поведать о своем споре с женой? Э нет, не годится. Да что там раздумывать, надо просто сказать: так-то, мол, и так, что ты, братец, присоветуешь на этот счет? Жиемурат, по всему видно, мужик неплохой, должен его понять.

Жиемурат в это время разжигал огонь в печи. Обернувшись к Садыку, он спросил:

— Как думаете сеять хлопок в этом году? Надеюсь, рядами?

Садык про себя подивился его памяти, но ответил уклончиво:

— Там посмотрим...

— И смотреть нечего. Вот объединимся в колхоз — и будем сеять рядами. Колхоз — великая сила, всем вместе можно одолеть любые трудности, противостоять непогоде, разровнять степь — чтобы она была как зеркало! И собирать богатейшие урожаи хлопка! Вы, может, слышали, Садык-ага, в недавно организованных колхозах уже снимают по двадцать пять пудов хлопка с каждого танапа земли! Неплохо, а? А благодаря чему они этого достигли? Им помогли — коллективизм, трактор и рядовой сев!

Садык слышал о тракторе совсем другое: будто он слишком глубоко взрыхляет почву и обедняет ее, загоняя вниз верхние, плодородные слои. Но решил попридержать свои опасения при себе.

— Колхоз, так колхоз, — сказал он без особого энтузиазма. — Если все вступят в него, так и мы в стороне не останемся.

— Что значит: не останемся в стороне?! Зачем же быть последним, когда можно стать первым? Вы бы сами показали пример другим!

Садык промолчал, отвел глаза под испытующим взглядом Жиемурата.

Тогда Жиемурат заговорил о недавней уборке хлопка:

— А вы молодчина, Садык-ага, болыше всех сдали хлопка, и главное — вовремя!

— Э, братец, попробуй не сдать, так Жалмен со свету сживет! Сам ведь знаешь.

Жиемурат улыбнулся. Он понимал, что во время уборочной кампании нечто подобное говорили не только о Жалмене, но и о нем. Правда, за глаза. При нем же предпочитали бранить Жалмена.

После некоторого молчания Садык, нерешительно откашлявшись, проговорил:

— Братец... Мне надобно с тобой посоветоваться...

И запнулся. Ох, нелегко же было приступить к делу, ради которого он сюда пришел. Может, пуститься на хитрость? Сказать, что он, мол, знал об отсутствии Серкебая, потому и явился — чтобы потолковать с Жиемуратом один на один. Ведь Жиемурат в ауле — самый большой начальник, от него все зависит, и крестьяне без него — ни шагу. Это должно польстить Жиемурату, смягчить его сердце.

Чувствуя, что гость мнется, Жиемурат, снимая с огня вскипевший кумган, подбодрил его:

— Да вы не стесняйтесь, аксакал, говорите — чем я могу помочь? Для вас я все сделаю. У меня ведь одна забота — о благе простых крестьян, тем более, если они хорошие работники.

Садык расплылся в довольной улыбке: вон оно как получилось — хотел польстить Жиемурату, а тот сам ему польстил. Слова и дружелюбный тон хозяина придали Садыку смелости:

— Говорят: ежели в доме у тебя покойник — торопись хоронить, ежели дочь — торопись выдать замуж. Так вот, братец, дочка у меня подросла, и зачастили ко мне в дом сваты...

Ему не хотелось называть имен Отегена и Жалмена, и он продолжал:

— Видать, пора ей менять гнездо. Сам знаешь: взрослая дочь — лишние хлопоты. Доселе мы о ней заботились, пускай теперь заботится муженек...

— Дочку твою, кажется, Бибихан зовут?

— Помнишь?..

— Помню. Красивая девушка. И работящая. Счастливец тот, кому она достанется в жены.

После этой похвалы Садык почувствовал себя совсем свободно и благодарно произнес:

— Спасибо, братец, на добром слове. Так вот, пришла пора расстаться нам с нашей Бибихан. Но, как молвится, дочь — твоя надежда, аул тебе — родной брат. И, почитая джигитов аула своими братьями, старшими и младшими, надумал я с ними посоветоваться.

Жиемурат, наполнив чайник, придвинул его к Садыку, подумав, сказал:

— Ну, что ж... Дело благое. Говорят же в народе: дочка — это гостья в родительском доме.

Налив чаю и в свою пиалу, Жиемурат сделал несколько глотков и уже серьезно молвил:

— И еще говорят: отдавая дочь замуж, ищи равного, не ищи корысти. Если Бибихан и ее жених по душе друг другу, и достойны друг друга... Тогда что ж, пусть будут счастливы, — добродушно улыбнулся Жиемурат. — Да, Садык-ага, вы все прежде всего должны думать о счастье своих дочерей. А то находятся такие, для которых главное — калым. Они дочерей замуж не отдают, а продают.

Жиемурат испытующе взглянул на Садыка, тот, смешавшись, опустил глаза:

— Так-то оно так... Да что говорить, на калыме не очень-то разбогатеешь. Недаром молвится: плата за дочку — вроде талого снега, глядь — он уж испарился. Однако так уж от века ведется — брать за дочерей калым. Негоже нарушать стародавний обычай.

— Давнее — еще не значит доброе, — сказал Жиемурат. — И мы покончили со многим, что досталось нам от прошлого. Но я верю, что вы желаете своей дочери счастья. Да и кто из родителей не мечтает, чтобы дочка нашла достойного избранника и была счастлива в замужестве.

Садык поцокал языком:

— Вай, вай, как красно говоришь, да одарит тебя аллах своими милостями! Бибихан-то у меня — единственная дочь. Но ведь мы не одни — среди людей живем, весь аул — родной ее дом. Вот я и хочу, чтобы нашу радость и наши заботы разделили все достойнейшие джигиты, и ты тоже.

— А за кого вы выдаете дочь?

— Хм... Да просватал ее за этого... как его... Отеген, что ли?

— Отеген? Знаю, знаю. Ваша дочь сама его выбрала? Любит его?

Садык сконфуженно почесал в затылке:

— Да кто ж его знает. Я у нее не спрашивал. Это моей старухе все известно — и что есть, и чего нет.

— Плохо, что не знаете. Но если они друг другу по сердцу — я от души рад за них.

— А на тое будешь?

— Отчего ж не быть? Думаю, Отеген пригласит меня, а?

Садык никак не мог понять — одобряет на деле Жиемурат эту свадьбу или нет?.. Уж больно неопределенно он высказывался: «если любят», «если по сердцу»... Ну, а если Бибихан и не любит Отегена, что с того? Неужто такие джигиты, как Жиемурат, в руках у которых сила, не смогут уломать девушку? Ведь не на казнь же он ее посылает — а передает уздечку хорошему человеку. Отеген, вроде, парень неплохой. С достатком! И способен дать за Бибихан немалый калым. Однако не стоит посвящать Жиемурата во все эти соображения: бог ведает, как, он на это посмотрит.

Опираясь рукой о земляной пол, кряхтя, Садык стал подниматься. Жиемурат попытался было удержать гостя, но тот твердо заявил:

— Пора и честь знать, братец. Я ведь к тебе — насчет дочки. Ну, вроде, обо всем договорились.

Жиемурат кивнул:

— Что ж, играйте той. Я вам даже так скажу: если Бибихан и Отеген любят друг друга, так не тяните со свадьбой.

Ох, опять это «если»!..

Уже у выхода Жиемурат, словно спохватившись, сказал:

— Да, Садык-ага! Я вот что хотел у вас спросить. Скажите положа руку на сердце: вы верите, что Омирбек-ага мог убить Айтжана?

Садык мог бы ответить Жиемурату, что он нисколько в это не верит, но почел за лучшее оставить свое мнение при себе. Ведь многие в ауле говорят, что у старика рыльце в пушку. Какой же прок ему, Садыку, грести против течения?

И он уклончиво проговорил:

— Следователю лучше знать... Он за это жалованье получает.

* * *

Когда на следующее утро, побывав на стройке, Жиемурат заглянул домой, то застал там Серкебая: тот снимал верхнюю одежду — видно, только что приехал.

Жиемурат обрадовался его возвращению:

— О, уже с тоя?.. Быстро обернулись!

— Говорят, если собрался на той, — со смешком ответил Серкебай, — старайся попасть туда пораньше, не то места не отыщешь. И с тоя пораньше уходи, не то угодишь в драку. Мудрая поговорка! На тое-то, где я был, вот-вот готова была завязаться драка. Удрал, от греха подальше, даже не дождавшись угощения.

— Из-за чего же шум-то поднялся?

— А кто его разберет! Когда столько людей собирается — беспременно быть драке!

Жиемурат не стал донимать Серкебая расспросами, понимая, что тот утомился после бессонной ночи.

Но Серкебай сам спросил:

— Как стройка-то подвигается?

— Да уж за крышу принялись. Вот привезем с Давлетбаем бревна из леса, начнем ее выкладывать.

— Это вы молодцы, — похвала прозвучала как-то вяло. — Значит, верный был мой совет? Эх, ума-то пока хватает на толковые советы, да мало кто к ним прислушивается.

— Хау, расхвастался! — попрекнула его жена, разводившая огонь в очаге.

Серкебай обернулся к ней с недовольным видом:

— Не имею такой привычки: хвастаться. И зря никогда не советую. Припомни-ка, как ты спорила со мной, когда я ратовал за лишнюю комнату в доме. Помнишь?.. И видишь, как она нам пригодилась: мы смогли поселить в ней нашего боле.

— Спасибо, Серкебай-ага. Ваш совет насчет конторы пришелся как нельзя кстати. Как подумаешь, сколько дорогого времени было бы упущено, не послушайся я вас! А теперь, еще до весны, будет у нас своя контора. Так что, еще раз — спасибо!

Серкебай испытывал противоречивые чувства. Тот оборот, который приняло дело с конторой, никак его не устраивал, ведь давая Жиемурату свой совет, он добивался совсем иного результата.

Однако Жиемурат так горячо выражал и свою благодарность, и восхищение мудростью Серкебая, что тот надулся от гордости. Усаживаясь возле печки, он предложил:

— Садись, чаю выпьешь. Жена, верно, прихватила с тоя что-нибудь вкусное, вот и поедим вместе.

— Я уж позавтракал у Давлетбая. Да, забыл сказать! Скоро Айхан к вам вернется. Я получил известие от секретаря райкома комсомола.

Серкебай оживился:

— Хау, старуха, что же мы сидим-то? Кто привез счастливую весть — уж не девушка ли? Тогда надо встретить ее и принять, как родную дочь.

Он еще что-то говорил и всерьез, и в шутку, но Жиемурат не слушал его: он торопился на стройку.

* * *

Когда Серкебай доложил Жалмену, что едет на той, тот поручил ему прислушиваться к разговорам, изучать настроения людей, стараться найти среди них единомышленников.

Узнав, что Серкебай вернулся, и дождавшись, когда из дома уйдет Жиемурат, Жалмен, подгоняемый нетерпением, кинулся к Серкебаю:

— Какие вести, Сереке?

Серкебая клонило ко сну, он с трудом поднял голову, провел руками по отяжелевшим векам:

— Ох-хо, плохи наши дела.

— Что случилось? — встревожился Жалмен.

— Двоих из наших забрало ГПУ.

— Кого?

— Как раз тех, с кем я должен был встретиться. Я, как услыхал об этом, не стал задерживаться и поспешил домой.

Жалмен в ярости процедил сквозь стиснутые зубы:

— Вот и положись на вас! Тебе надо было задержаться и все выяснить. Я же, кажется, говорил, что у меня рука в ГПУ.

— Я опасался...

— За свою шкуру? Да если бы и тебя тоже сцапали, я бы уж помог тебе вырваться. Ты... гнилой турангиль, вот ты кто, и пусть мне отрежут нос, если это не так! Аллах великий, с кем я имею дело!

Серкебай побледнел, задетый этими словами, но не решился ни возражать, ни оправдываться. Лепешка застряла у него в горле.

Жалмен, не обращая внимания на его состояние, продолжал, все повышая тон:

— А я еще считал тебя умной головой! Ха! Оказывается, у тебя кишки вместо мозгов. Отеген, которого все за дурака считают, и то мудрей тебя во сто крат. Он-то выполнил все, что ему было поручено. И еще сообразил привезти арбу в лес и наговорить на Омирбека! Так он вошел в доверие к Жиемурату. Впрочем, насчет Омирбека, это ему ходжа подсказал. Тоже — башковитый мужик! А суфи Калмен? Вот уж кто хитро действовал: подбросил этому дурачью ядовитую приманку, на которую первым клюнул Омирбек, а сам — в сторону. А ты? Мелкий жулик, разбогатевший стараниями отца! Деревянная лошадь, которая сама — ни взад, ни вперед!

Серкебай обливался потом, во рту у него пересохло, он тяжело дышал, но ни слова не проронил в свое оправдание — понимал, что этим только еще больше разгневал бы Жалмена, который уже закусил удила.

Едва ворочая языком от страха, он спросил:

— Что же теперь делать-то?

— Что делать, что делать!.. Раньше нужно было об этом думать. ГПУ ведь не забрало всех, кто был на тое. Вот и потерся бы среди них, поглядел, послушал. Там собирались люди из разных аулов — неужто не нашлось бы таких, кто согласился бы идти с нами одной дорогой? Нам бы любой пригодился — будь он из аула Ауедек или Ак терека, Самамбая или Маржан тама. — Жалмен скрипнул зубами. — Эх, не тех схватили джигиты из ГПУ — надо было им тебя заграбастать!

Серкебай сидел молча, не притрагиваясь к еде и чаю: кусок не шел в горло, а чай давно остыл. От ругани Жалмена его начало даже знобить, во всем теле чувствовалась слабость, у него не достало бы сил поднять пиалу.

Жалмен остро взглянул на него:

— Ты мастер только врагам нашим давать дельные советы. На это-то ума у тебя хватает!

Он, сам того не ведая, повторил слова, которыми Серкебай похвалялся недавно перед Жиемуратом, и тот сжался еще больше. А Жалмен жестко, повелительно продолжал:

— Сам их надоумил насчет конторы — сам и исправляй свой промах. Все труды Жиемурата должны пойти прахом — понял? А для этого надо поджечь дом, и заготовленные деревья, и камыш. И это сделаешь ты!

— Жалеке... — голос у Серкебая дрожал. — Ты же сам был против поджога. Помнишь, говорил: лишний шум будет, начнется расследование... Если б мы подожгли все до ареста Омирбека, то и это можно было бы на него свалить. А сейчас — на кого?

— Я и говорю: гнилой турангиль! — пренебрежительно бросил Жалмен. — Труса празднуешь? Вспомни-ка поговорку: при желании можно и снег поджечь. Хе! Тоже мне, забота: на кого свалить поджог. Да хотя бы на Темирбека. Пока жив дружок в ГПУ — все можно провернуть так, что и не подкопаешься.

— Нет, Жалеке, можешь обижаться, но не дело ты говоришь. Ты знаешь: хоть ты и моложе нас, но для нас ты старший, и мы во всем тебя слушаемся. И с пути, на который я встал, я не собираюсь сворачивать... Куда ты, туда и я. Но с поджогом — это затея опасная и неразумная. Контору-то не Жиемурат строит — весь аул. Сгорит она, так назавтра же Жиемурат соберет людей и скажет: это ваш труд предан огню! Сколько пота вы на стройке пролили, а кто-то не посчитался с этим: значит, это и ваш враг! Вот и опять все обернется в его пользу. Народ озлобится и пойдет за Жиемуратом. Нет, пускай уж они достроят свою контору, что от этого изменится? Ведь сожжем одну — нетрудно сладить другую...

Как ни был взбешен Жалмен, но он отдал должное рассудительности Серкебая и даже обрадовался. Ему стало ясно, что на Серкебая можно твердо надеяться, они связаны крепкой веревочкой, и даже в тяжкую минуту, даже под угрозой разоблачения, Серкебай его не предаст.

Однако при своем самолюбии он не мог отступиться от уже высказанных намерений — это, как он полагал, уронило бы его в глазах подчиненных. Он продолжал настаивать на поджоге, Серкебай продолжал упираться.

И неизвестно, сколько бы еще длился их спор, если бы не появилась Ажар и не предупредила, что Жиемурат обещал прийти к обеду и вот-вот пожалует.

Они разошлись — каждый при своем мнении.

* * *

Огромным белым одеялом, защищающим землю от холода, простерся снег — и не видно ему ни конца, ни края. Дорога от аула Курама до леса похожа на черную нить, которой прострочено это одеяло.

По дороге катится арба, на арбе — двое, уши их козьих шапок опущены. Они глядят вперед, не отворачивая лиц от резкого встречного ветра. Когда колеса арбы попадают в яму, скрытую снегом, джигиты, сидящие на передке, со смехом хватаются друг за друга.

Это Жиемурат и Давлетбай. Они едут в лес за последним нарубленным турангилем.

Взглянув в лицо Давлетбая, покрасневшее на морозе, Жиемурат улыбнулся:

— Нос у тебя — как у пьяницы!.. Давай-ка пересаживайся назад, за мою спину. А я буду за арбакеша.

Давлетбай крепче вцепился в поводья:

— Вовсе я не замерз!

Жиемурат замолчал, задумчиво смотря на заснеженную степь. Мимо проплывали припорошенные снежком, бледно-бурые кусты тамариска, росшего вдоль дороги, еле проглядывающий из-под снега приземистый карабарак и жантак — трава пустыни, колючка. Голо, безжизненно вокруг.

А Жиемурат уже видел эту степь в зелени первых всходов, в пене созревшего хлопчатника, не мертвой, а плодоносящей. Он не мог утерпеть, чтобы не поделиться своей мечтой с Давлетбаем:

— Гляди, братец, сколько тут земли!.. Какой простор!.. И ведь чистый чернозем. Думаю, в ближайшее же время можно освоить самое малое гектаров пятьсот. И планировки проводить не надо — только выкорчевать тамариск.

Он снова погрузился в раздумья. Давлетбай время от времени тонким прутом подхлестывал быка, тот ускорял шаг, арба дергалась.

Жиемурат положил руку на плечо товарищу:

— Не гони его так. Бык вспотеет, а в лесу ему придется стоять: остынет и замерзнет.

После недолгого молчания он вдруг спросил:

— Как думаешь, что за человек Садык-ага?

Этот вопрос застал Давлетбая врасплох, он неуверенно проговорил:

— Как тебе сказать... Мужик, вроде, честный и добросовестный. Работяга. И душа открытая.

— А его дочь?

Жиемурат пытливо взглянул на своего спутника.

Неспроста он спросил Давлетбая о Бибихан. Как-то, во время уборки, обходя ранним утром поля, — а они были безлюдны, в ауле Курама еще не привыкли выходить на работу спозаранку, — Жиемурат приметил среди хлопка две одинокие фигуры, стоявшие близко друг к другу: это были Давлетбай и Бибихан. Жиемурат постарался пройти мимо так, чтобы они его не заметили, и с тех пор заподозрил, что молодые люди связаны какими-то тайными отношениями.

И сейчас Давлетбай словно подтвердил его догадку — он покраснел, смешался, отвел взгляд в сторону.

— Я почему о ней спрашиваю? Мало заниматься одним колхозом, надо мыслить и действовать — широко, охватывая все участки аульной жизни. Среди важных вопросов — и так называемый «женский». Революция вызволила женщину из-под социального и семейного гнета. Однако еще сильна власть старых представлений, старых обычаев. Возьмем хоть калым... Мы должны бороться против того, чтобы девушек, как скот, родители продавали на сторону, вопреки их воле. А такое еще случается, и нередко! Вот вчера заявился ко мне Садык-ага. Говорит, выдаю дочку за Отегена, а ты, мол, как старший, помогай советом и делом. И тут же выяснилось, что он даже не знает — любят ли друг друга Бибихан и Отеген, хочет ли она за него замуж.

— Ну? — дрогнувшим голосом сказал Давлетбай, резко повернувшись к Жиемурату. — Что же вы ответили?

— А что мне было ответить? — продолжал Жиемурат. — Я сказал: если Бибихан и Отеген любят друг друга, то я рад за них и желаю им счастья.

У Давлетбая перехватило дыхание:

— А по-вашему... они любят? Бибихан... любит его?

— Да мне-то откуда знать? Это твоя обязанность: быть в курсе дел аульной молодежи.

— Мы стараемся... Ведем среди молодежи индивидуальную работу... Выступаем против выкупа за невест... Против калыма.

— Что ж ты тогда спрашиваешь меня насчет Бибихан и Отегена?

Давлетбай растерянно молчал. То, что сообщил ему сейчас Жиемурат, было для парня полной неожиданностью. Ему казалось, что он и Бибихан достаточно откровенны друг с другом. При встречах они делились всем, что накопилось на душе. Но ни разу он не слышал от девушки об Отегене и предстоящей свадьбе. У него и в мыслях не было, что Бибихан может полюбить кого-то другого. Он испытывал боль, ревность, недоумение, но постарался скрыть свои чувства от Жиемурата и только проговорил, оправдываясь:

— Бибихан и Отеген — не комсомольцы. Ими я мало занимался.

— Напрасно! Неважно, комсомольцы они или нет, ты обязан уделять внимание каждому из молодых. Ты хоть дома-то был у Отегена и Бибихан?

— Был... я хотел вовлечь Бибихан в комсомол. Но ее родители и говорить со мной не захотели. А тут еще... матушка у нее с характером. Как я завел речь о комсомоле — так она на дыбы и выгнала меня.

— Ты тоже хорош! — Жиемурат неодобрительно покачал головой. — Разве можно так, с наскоку, про комсомол. Ты должен был сперва разъяснить старикам, что такое комсомол, какие у комсомольца обязанности, цели, идеалы. И разъяснить применительно к конкретным аульным делам. Голую-то политику у нас не любят и отвлеченным речам не очень-то доверяют...

Арбу сильно тряхнуло на заснеженной выбоине, Давлетбай и Жиемурат качнулись, бык прибавил шагу, арбу затрясло еще больше — это избавило Давлетбая от ответа.

Вскоре они достигли опушки леса. Жиемурат, слезая с арбы, проговорил:

— Вот вернется с учебы Айхан, мы поручим ей работу среди аульных девушек. Пусть она агитирует их за вступление в комсомол. Ты проследи за этим... Ну, давай, распрягай быка. Пошли за турангилем.

23

Темирбек лежал на постели, заложив руки под голову, и неотрывно смотрел на потолок. Он не двигался, и зрачки были неподвижны, со стороны могло показаться, что он дремлет с открытыми глазами или пересчитывает тополиные жерди, составляющие покрытие, запыленные, черные от копоти. Лишь усы его, аккуратно подстриженные, порой шевелились — словно он разговаривал с кем-то.

Отложив в сторону книгу, покоившуюся у него на груди, Темирбек повернулся на бок, подпер кулаком щеку и снова погрузился в раздумья.

Он думал о переменах, происшедших в ауле с приездом Жиемурата.

В прошлом году впервые крестьяне выполнили план сдачи государству и хлопка, и зерна. Они дружно работали на строительстве новой конторы. Вообще все вокруг заметно оживилось. Но главное, о чем мечтал, чего добивался Жиемурат, — это создание колхоза.

На губах Темирбека заиграла улыбка. Он ведь тоже всей душой желал, чтобы крестьяне поскорее организовались в колхоз. Довольно с этим тянуть, надо, как только наступит весна, начать прием заявлений. А Жиемурат призывает не спешить... Может, он и прав. Он сперва хочет досконально изучить каждого человека в ауле, а поняв характеры и чаяния крестьян, убедить их в преимуществах колхозной жизни. Силком-то их в колхоз не загонишь: стоит на них чуть нажать — они снимутся с места, и поминай как звали. Ему уж приходилось с этим сталкиваться: только заговоришь о колхозе, а хозяева уж принимаются собирать свой скарб. Трудный аул... С давних пор числится в отстающих. Мужики упрямы и норовисты — словно дикие кони. Но ведь надо же когда-то начинать!.. Он, Темирбек, поставит вопрос об этом на ближайшем же собрании партячейки. Пусть первыми вступят в колхоз коммунисты, подав пример остальным. Тогда и другие призадумаются. Хм... Ну, ладно, мы скажем: вступайте в колхоз. А куда пойдут крестьяне со своими заявлениями?.. Кому сдадут скотину, зерно?.. Не на улице же оставаться их добру — да и какой дурак на это согласится?.. Значит, следует подумать о складе, о создании колхозного фонда. Жиемурат-то не напрасно взялся за строительство конторы — это будет как бы штаб, опорная база будущего колхоза. Значит, все-таки колхоз зародится не на голом месте. И пора, пора приступать к делу!.. Эх, завтра бы собрать коммунистов, обсудить все и объявить по аулу об организации колхоза: ядро его — коммунисты, комсомольцы, актив, а доступ всем открыт — милости просим!.. Я отдам в колхоз корову и лошадь. У Жалмена — пара быков, лошадь, арба. И у других кое-что найдется, из зерна и тягла. Вот и будет заложена основа колхозного фонда... А там станем поодиночке, по-умному, вовлекать в артель других крестьян...

Темирбеку не терпелось поделиться своими мыслями с Жиемуратом.

Он торопливо поднялся, оделся наспех и вышел из дома. Поежившись от мороза, плотней запахнул полы телогрейки и зашагал по пустынной улице. Стояла глубокая ночь, но было светло от снега. Он призрачно искрился и скрипел под ногами.

Впереди в ночной тьме туманно, как мираж, маячило здание новой конторы, воздвигнутое руками крестьян в стужу, под ледяным ветром. Темирбек ускорил шаг.

Когда он подошел совсем уже близко к зданию, в сумраке мелькнула чья-то тень — кто-то бросился прочь от дома. Темирбек окликнул:

— Эй, кто это?

В ответ — молчание. Тень растаяла в темноте. Темирбек заторопился к конторе: уж не натворил ли что там этот человек, так испугавшийся его?

Он вошел внутрь здания, чиркнув спичкой, осмотрелся. Потолок из камыша... Посередине помещения — яма для глины с замерзшей, превратившейся в лед водой.

Спичка догорела, он зажег новую. Слабый ее свет растекся по уже оштукатуренным стенам. От холода стены кое-где дали трещины.

«Надо поскорей вставить окна», — озабоченно подумал Темирбек.

Он уже собрался было уходить, как услышал знакомый голос:

— Эй! Кто здесь?

Темирбек шагнул к выходу, который загораживала плотная фигура:

— Жиеке? Здравствуй. Ты-то сюда зачем, на ночь глядя?

— Да так... Не спится... — с заметным смущением пробормотал Жиемурат. Не признаваться же ему было, что он наведывается в контору каждую ночь, да еще по нескольку раз.

— Так это, значит, я тебя видел?

Жиемурат насторожился:

— Когда?

— Да вот, когда подходил к дому.

— Хм... Я только что пришел.

— Кто же это тогда мог быть? — Темирбек почесал в затылке. — Понимаешь, я подхожу, а кто-то — прыг в сторону! Я его окликнул, но он не остановился. Верно, не слышал.

— Может, это Жалмен? Я его встретил по дороге сюда. Говорит, не утерпел, решил поглядеть, как там наша контора. Беспокоился, что мы не ставим караула.

Темирбека вполне удовлетворило это объяснение. Он даже рассмеялся:

— А зачем караул — сторожей и так хватает!.. Вон сколько народа за конторой приглядывает: ты, я, Жалмен. Может, и еще кто.

Он заглянул Жиемурату в глаза.

— Жиеке! Ежели тебе и вправду не спится — пойдем ко мне. Разговор есть.

Темирбеку хотелось поделиться с Жиемуратом мыслями, которые мучали его всю ночь.

24

Приезд из города Айхан взбудоражил весь аул.

В доме Серкебая заранее, дня за три, начали готовиться к этому событию. Ажар, уж на что была неряшливой, нерадивой хозяйкой, и то постаралась навести дома порядок, убрала со стен и потолка паутину и копоть, перетряхнула все подстилки и одеяла, подмела полы.

Айхан приехала днем, а к вечеру на приветный огонек потянулись гости.

Они неторопливо рассаживались на кошмах, и все разговоры вертелись вокруг героини дня — Айхан. Кто гадал — какой-то она воротилась в родительский дом, насколько переменился ее нрав, кто солидно рассуждал о ее будущем: мол, когда в ауле организуется колхоз, Айхан станет в нем большим человеком — вот уж привалило счастье ее отцу!

Раньше всех явился суфи Калмен — любитель дарового угощения. Суфи краешком глаза наблюдал за Айхан, одетой по-городскому, и непонятно было, одобряет он или осуждает новый ее наряд.

Жиемурат пришел с опозданием, хотя ему-то не терпелось повидать Айхан, свою «подшефную», первую в ауле девушку, закончившую ученье. Настроение у него было приподнятое, в то же время он ужасно волновался, и от первой же пиалы чая его бросило в жар: уши покраснели, лоб покрылся испариной.

Жалмен, прищурясь, посмотрел на него, шутливо сказал:

— Э, Жиеке, как тебя разобрало-то от чая!

Темирбек, тоже заметивший, как взволнован Жиемурат, не желая, чтобы другие обратили на это внимание, поспешно спросил девушку:

— Ну, Айхан? Рассказывай про свою учебу-мучебу.

Айхан не задержалась с ответом:

— Рассказывать, так дня не хватит. Одно скажу: зря мы прежде чурались ученья. Всем молодым надо учиться!

Она говорила уверенно и держалась свободно, непринужденно, от прежней робости не осталось и следа. Открытый взгляд, энергичные жесты, распрямившийся стан. На ней была безрукавка из красного бархата, на голове алая косынка, на ногах хромовые щегольские сапожки.

Жиемурат поднял на нее глаза и тут же опустил их в невольном смущении... Да, сильно она изменилась. Привычного в ней осталось, пожалуй, лишь родинка на щеке, величиной с просяное зернышко. А как похорошела!

Это, видно, показалось не только Жиемурату. Сидевший у двери Отеген не отрывал горящего взгляда от румяного, как яблоко, лица Айхан и беспокойно ерзал на своем месте.

Когда Айхан сняла с головы косынку, открыв туго заплетенные косы с воткнутым в них гребнем, старуха Сулухан, хлопотавшая по хозяйству и до сих пор словно не замечавшая девушку, глянула на нее и всплеснула руками:

— Ой-бей! Да ты, девонька, как русская!

Она указательным пальцем провела по лицу, что означало, стыд-то какой!

Суфи Калмен зашевелился, лег боком на подушку, пристально смотря на Айхан.

А Темирбек недовольно проворчал:

— У тебя через каждое слово — «как русская» да «как русская». Что это, ругательство, что ли?

— А вы не спешите осуждать старого человека, — вмешалась Айхан, — Сулухан-апа, верно, не так выразилась. Недаром же говорится — нет копыта, чтоб не споткнулось, нет языка, чтоб не ошибся.

Все умолкли, а Жиемурат поспешил спрятать одобрительную улыбку.

Ему понравилось, что Айхан так решительно заступилась за почтенную Сулухан-апа. Да, изменилась дочка Серкебая, что и говорить — изменилась. Прежде-то, до отъезда на учебу, она в присутствии даже двух человек и то не решалась рта раскрыть, а теперь, глядите-ка, как отбрила Темирбека! Молодчина! Самостоятельной стала.

Он встал, тронул Темирбека за плечо, кивнул на дверь в свою комнату: мол, пойдем ко мне, не будем мешать общей беседе.

Следом за ними поднялась Айхан. Когда Жиемурат увидел ее у себя, он обрадованно сказал:

— Вот хорошо, что пришла! А мы как раз о тебе говорить собирались. Ты теперь у нас активистка: и в комсомоле, и с образованием. И должна помочь нам вовлечь в комсомол и других девушек.

Темирбек поддержал его.

А в большой комнате, как только они ушли, старая Сулухан сердито пробурчала себе под нос:

— Уж и слова теперь не скажи... Ишь, не по душе им пришлась моя речь! И пускай! Пусть хоть живьем меня слопают — рта мне не заткнуть!

Суфи Калмен лениво, с усмешкой протянул:

— Э, нынче не то время, чтоб можно было язык распускать. Прежде оглянись: кто тебя слушает.

— А, суфи-ага, что ты затвердил: не то время, не то время. Что ж нам теперь, помирать, что ли?

— Суфи-ага дело говорит! — остановил старуху Серкебай. — Всем нам надо быть поосторожней. А от лишнего слова, молвится, ноша тяжелей!

Когда в комнату вернулась Айхан, спор был в разгаре.

Сулухан стояла, багровая от ярости, и кричала на Серкебая:

— И ты мне хочешь глотку заткнуть? Я-то, дура старая, чуть от радости не лопнула, когда узнала, что твоя дочь приезжает. Пришла к тебе с чистым сердцем, с полным дастарханом. А ты вон как со мной? Да пропади ты пропадом, да пусть в твоем доме ничьей ноги больше не будет! На, кипяти сам свой чай! — она швырнула на пол кумган, полный воды, повернулась к Ажар. — Эй, давай мой дастархан!

— Да ты не серчай, шеше[18], — суетилась вокруг нее Ажар. — Успокойся. Хочешь зеленого чаю — хороший, дочка из Турткуля привезла. На, положи в карман.

— Отдай свой чай этому вот безбородому! — и Сулухан кинула пачку чая, которую сунула ей Ажар, в Серкебая.

— Ой, шеше, погоди, у меня еще есть для тебя подарки... — Ажар, впрочем, знала, что если уж старуха разбушуется — ее невозможно остановить.

Не слушая болыше хозяйку, Сулухан отыскала свой пустой дастархан и, неуклюже повернувшись, двинулась к выходу. Ее нельзя было удержать никакими извиненьями и посулами. Недаром же Сулухан прозвали в ауле «верблюдицей» — и за неуклюжесть, и за то, что ее ничего не стоило раздразнить, вывести из себя, и за неколебимое упрямство.

Когда она в бешенстве ушла, Айхан, прихватив пачку чая и фунт сахара, бросилась следом за ней.

На улице остановилась, вглядываясь в густую тьму. Старухи не было видно. Айхан посчитала неудобным окликать ее во весь голос среди ночи и отправилась к Сулухан домой.

Когда она вошла, старуха уже раздевалась. Айхан ласково прильнула к ее плечу:

— Не обижайтесь на нас, шеше. Мы вас очень любим — и я, и мама, — она оглянулась. — А где Бибихан?

— На мельнице.

— Вот и подождем ее, чаю попьем. Я сейчас вскипячу.

Айхан выбежала во двор за дровами и, присев на корточки у очага, развела огонь.

Старуха лежала на кошме на боку, осторожно, из-под опущенных век следила за действиями Айхан.

Взяв веник и намочив его, девушка чисто подмела пол возле очага, расстелила дастархан, положила на него сахар, принесенный из дома, потом распечатала пачку чая и кинула в чайник щедрую горсть.

Разыскав нож, начала колоть сахар.

Сулухан, которая молчала все это время, кряхтя, поднялась, уселась на кошме, за дастарханом, ворчливо, но уже беззлобно произнесла:

— Ну, раз уж ты от души хочешь угостить меня чаем... отчего ж не выпить!

— Пейте, шеше, пейте на здоровье!

Взяв с подоконника пиалу и протерев полотенцем, Айхан поставила ее перед старой Сулухан:

— Я этот чай купила в Турткуле специально для вас.

Пока старуха наслаждалась чаепитием, Айхан сидела молча, тоже потягивала чай из пиалы. Лишь когда Сулухан опустошила четвертую пиалу, девушка обратилась к ней с вопросом:

— Шеше, а жена суфи Калмена заходит к вам?

Взглянув с подозрительным недоумением на Айхан, старуха с хрустом раскусила кусок сахара и сказала:

— Заглядывает иногда. А что?

— Да так, ничего, — Айхан все искала, с какого боку подступиться к хозяйке, и вдруг с простодушным видом предложила: — Шеше, а хотите, пока не вернется Бибихан, послушать одну сказку?

— Сказку? Что ж, расскажи, расскажи.

— Так вот... В давние времена жил один бай. Старый-старый. И мудрый-мудрый.

— Ой, масло тебе на язык! — восхитилась Сулухан. — Первый раз слышу, чтоб бая мудрым назвали! А то, кого ни послушаешь, все баи — дураки да негодяи, и хитры, как лисы...

— Ну, а этот был умный. И был у него сын. Единственный. Во всех играх — заводила, на всех тоях — тамада. Однажды старый бай заболел. И чувствует: пришла пора ему помирать. Позвал он к себе сына и говорит:

«Ох, сын, боюсь, что после моей смерти ты все наше богатство пустишь на ветер. И тогда худо тебе придется. Нынче ты повелеваешь сорока джигитами, они во всем тебя слушаются, а как обеднеешь, так они и знаться с тобой не захотят. В играх тебе всякие помехи станут чинить, на тоях — придираться к каждому слову, а потом и вообще взашей прогонят. А это, сын мой, горше смерти: когда бросят тебя друзья, которыми ты прежде верховодил. И лучше тебе тогда не жить. Уж коль такое случится — ты пойди в свою комнату, привяжи кушак к перекладине потолка и покончи счеты с этим неблагодарным миром».

Сын пообещал — сделать все так, как советовал отец. Скоро старый бай умер...

Старая Сулухан слушала гостью с раскрытым ртом, забыв не только о чае, но обо всем на свете.

Покосившись на нее украдкой и убедившись, что она жадно ловит каждое ее слово, Айхан отвела взгляд в сторону и неторопливо продолжала:

— И начали сбываться его предсказания. Богатство, унаследованное байским сыном, стало быстро таять, и чем меньше его оставалось, тем меньше почета оказывали молодому баю его прежние друзья. На тоях он занял место сперва за одним джигитом, потом за другим, за третьим, и так оказался у самого выхода. Надо сказать, молодой бай не роптал — смирился со своим положением.

— А что делать — против судьбы не пойдешь! — вставила старуха.

— Как-то, во время одного тоя, вышел молодой бай во двор и видит: черную корову сосет белый теленок. Воротился он и говорит:

«Джигиты, вот диво-то: во дворе черную корову сосет белый теленок!»

Ну, тут кто возмутился, кто рассмеялся, и все зашумели:

«Да где это видано, чтобы у черной коровы был белый теленок!.. Или ты лгун, или умом рехнулся. Иди отсюда, не место тебе среди нас!»

И прогнали молодого бая с веселого тоя.

Идет тот по улице, весь горит от стыда. Нет большего позора, чем когда уж друзья тебе не верят. Ты им — правду, а они тебя на смех. И припомнил он тогда предсмертные отцовские слова, и подумал:

«Чем жить так — в унижении и позоре, — лучше и вправду повеситься!»

Придя домой, взял байский сын кушак, привязал его в своей комнате к перекладине, о которой ему говорил отец, влез на скамеечку, накинул петлю на шею и отшвырнул скамейку ногой. А перекладина под тяжестью его тела — трах, и переломилась. И что бы вы думали, шеше, — да видеть вашим глазам одно хорошее! — сверху посыпались на пол серебряные монеты, да так густо, что заполнили чуть не всю комнату.

Старуха от изумления даже привстала на своем месте и схватилась рукой за ворот платья:

— Ой-бей! Значит, старый бай, — да буду я его жертвой! — заранее заложил в потолок серебро! Вот уж верно: провидец и мудрец! Угадал, что ждет его сына, и позаботился о его судьбе. Ай, умница, ай, молодчина!

Дождавшись, пока Сулухан кончит изливать свой восторг, Айхан проговорила:

— Слушайте, что дальше-то было. Когда свалилось на молодого бая такое богатство, он воспрял духом. И снова присоединился к сорока джигитам. И снова стал занимать на тоях, за дастарханом, самое почетное место. Джигиты ловили каждое его слово, каждый жест, смеялись его шуткам, слушались его приказов. Как-то, в разгар тоя, вышел он на улицу и, воротившись, сказал:

«Вай, джигиты!.. Что я во дворе-то видел!.. Корову сосет полосатый осленок!»

На этот раз никто и не подумал усомниться в его словах, все дружно согласились, что такое вполне могло быть.

— Ой-бей! — опять изумилась старая Сулухан. — Гляди-ка, что деньги-то делают!

— Да, шеше, иные из-за денег на все способны. Есть люди, которые во всем ищут выгоду. — Айхан помолчала. — Вот вы говорите, к вам жена суфи Калмена заглядывает. А не думали: с чего бы это она в ваш дом зачастила? Ведь такие, как суфи и его женушка, трутся обычно возле богатых да знатных. И нате вам — теперь она к беднякам, вроде вас, в друзья набивается! Неужто ж просто так, поболтать заходит? Не верится!

Сама-то Айхан подозревала, что жена суфи уговаривает родителей Бибихан не пускать дочь в комсомол.

— Ох, что-то недоброе у нее на уме, — продолжала Айхан. — Ведь эти лисы и во сне видят, как бы украсть птицу счастья, севшую вам на плечо.

Старуха смотрела на Айхан удивленно и с уважением:

— Ой-бей, золотце мое, и где ты ума-разума набралась? Такая молодая... И в ауле у нас совсем недавно... А про все-то знаешь, обо всем-то догадываешься.

— Недаром же говорится, шеше, — улыбнулась Айхан, — на месте сидишь — так ты циновка, а движешься — так ты река. Я ведь в городе не бездельничала — училась. Да и комсомол на многое раскрыл глаза. Комсомол — это тоже хорошая школа.

— А мы-то, глупые, считали, что комсомол только портит девушек! Моей Бибихан — твою бы мудрость.

— Вступит в комсомол — у нее вырастут крылья!

— Тогда пускай поскорей вступает! Вы ее примете?

— Мы будем ей рады.

— И она станет такой же разумницей, как и ты?

— Ой, шеше, что вы меня-то так хвалите! Мне неловко...

— А ты все такая же скромница, как и была. Нынче же скажу дочке: поступай в комсомол, иначе и на порог не пущу!

Айхан знала решительный нрав старухи и в душе радовалась своей маленькой победе, радовалась, что сумела так быстро и успешно выполнить поручение Жиемурата.

* * *

После того, как от Серкебая ушла Сулухан, другие гости тоже начали разбредаться по домам. Лишь Жалмен да суфи Калмен словно и не помышляли об уходе.

Жалмен заглянул в комнату к Жиемурату и, вернувшись, сказал громко — так, чтобы Жиемурат мог его услышать:

— Грех пренебрегать угощеньем, привезенным из Турткуля! А мне тем более — хозяйки-то моей сегодня нет дома.

Серкебай повернулся к жене:

— Постели-ка нашему Жиеке.

Старуха, понимавшая мужа с полуслова, скрылась в соседней комнате. Наклонившись к Жалмену, Серкебай шепотом сказал:

— Что-то ходжи не видать.

— Ушел по делам. Завтра должен вернуться, — тоже шепотом ответил Жалмен и, услышав шорох за дверью, повысил голос: — А ты молодец, Серкебай-ага, что согласился отпустить дочь на учебу. И Жиемурат, оказывается, правильно тогда советовал. Теперь она настоящий человек, полезный аулу. И тебе — достойная помощница!

Суфи с недоумением воззрился на Жалмена:

— Эй, что ты говоришь!

— Болван! Это я для Жиемурата, — прошипел Жалмен. — Не слышишь — кто-то ходит за дверью? Может, нас подслушивает?

— Там же твоя Ажар.

— Э, осторожность никогда не мешает.

В это время в комнате появилась Ажар, и Серкебай, подавшись к ней, спросил:

— Как там мой боле? Спит?..

— Я ему постелила, он тут же лег. Вроде, уснул.

— Тогда сходи-ка к шеше-верблюдице да приведи дочку, что-то она задержалась.

Когда Ажар скрылась за дверью, головы всех троих сблизились, и Жалмен тихо сказал:

— А вообще-то, насчет Айхан — разве я дал неверный совет? Разве плохо, что она окончила учебу? Жиемурат после этого стал доверять нам еще больше. А главное: если тут организуется колхоз — у нас будет там свой человек.

— Какой еще колхоз? — возмутился суфи Калмен. — Мы не должны этого допустить!

— Спокойней, суфи-ага. Я же сказал: «если». А потом, надо трезво смотреть на вещи. Возможно, Жиемурату удастся привлечь крестьян на свою сторону. И тогда нам придется примириться с колхозом... Не лезть же на рожон! Теперь так... Скоро вернется и Дарменбай.

Суфи наклонился к Жалмену, чуть не уткнувшись ухом в его подбородок:

— Говори громче — ничего не могу разобрать. Великий аллах, скоро мы жестами начнем объясняться!

— Я говорю: вот-вот Дарменбай приедет из города. Жиемурат почувствует себя уверенней. Еще козырь ему в руки! А до этого он завершит строительство конторы. Что ж, пусть она переживет Жиемурата! Видимо, Сереке был прав, нет смысла ее поджигать. Я было попробовал — вопреки его советам — да чуть не попался...

Он рассказал, как ночью пробрался в контору, как его застали там Темирбек и Жиемурат и от одного еле удалось улизнуть, а перед другим — оправдаться.

— Я слышал, как контора будет готова, так они соберут весь аул и поставят вопрос о колхозе. Каждому коммунисту и комсомольцу поручено подготовить к вступлению в колхоз хотя бы по одному крестьянину.

— Япырмай!.. Вот ловкачи! — воскликнул суфи, но Жалмен оборвал его:

— Дай договорить, суфи-ага! Пусть они хитры, но ведь и мы не лыком шиты. Мы тоже будем готовить людей. Собрание должно пойти за нами! Самим нам выступать против колхоза рискованно. Но представляете, как скорчится Жиемурат, если кто-то заявит о своем желании вступить в колхоз, а наши люди зашумят: хочешь, так вступай один, а нас туда не загонишь! Надо на общем же собрании сорвать замыслы Жиемурата! Теперь дальше... Когда я сейчас зашел к нему, он сказал мне, что дал Айхан комсомольское поручение: вовлечь в комсомол других девушек, и начать с Бибихан.

— А я-то думаю: чего она застряла у шеше! — сказал Серкебай. — А она там, значит, агитацию разводит... Ишь, прыткая, не успела приехать, а уже на побегушках у Жиемурата!

— Ты не горячись. Он ведь не сказал ей: сегодня же приступай к делу. Да и что она вот так, с ходу, может предпринять? Верно, просто никак не наговорится с подружкой после долгой разлуки. Но в дальнейшем, Сереке, ты будь с ней построже, не выпускай вожжей из рук!

— Это можно. Да я ей просто прикажу — не совать нос куда не следует.

— Э, нет, приказами тут толка не добьешься!

В разговор вмешался суфи Калмен:

— Молодые-то девушки завистливы и честолюбивы. Вот ты и скажи дочери: ты, мол, ученая, тебе быть первой в ауле! А если комсомолками станут Бибихан, а за ней и другие, так они тебя в тень оттеснят! Может, она клюнет на это... Хотя... — Он сокрушенно вздохнул. — Ох, нельзя верить нынешней молодежи, особенно — которая с образованием. Айхан, того гляди, почуяв волю, распрыгается, как жеребенок, и спутает все наши карты.

— Это уже от Серкебая-ага зависит, — успокоил его Жалмен. — Да, Сереке, ты вот о чем поговори с дочерью. Если уж, на наше несчастье, Жиемурату удастся создать колхоз, то потребуется сторож. Так пусть Айхан предложит на это место ходжу. Жиемурат, думаю, не станет возражать — он не раз отзывался о ходже с одобрением.

— Когда собрание-то будет?

— Скорей всего, в этом месяце — тянуть они не собираются. Еще Жиемурат говорил, что завтра поедет в район.

— Это еще зачем? Не в ГПУ?

— Нет, он хочет через райком достать обстановку для конторы.

За дверью послышались шаги.

— Намотайте на ус, о чем мы тут говорили и что надо делать, — сказал Жалмен и откинулся на подушку.

Серкебай и суфи тоже привалились к своим подушкам, и когда в комнату вошли Ажар и Айхан, то застали всю компанию за ленивой досужей беседой...

25

Айхан во всех подробностях передала Жиемурату свой разговор со старой Сулухан. Так как это были первые ее шаги в комсомольской работе, то она сомневалась — правильно ли, например, сделала, прибегнув к помощи сказки.

Жиемурат улыбнулся:

— Порой и сказки — действенный агитационный прием! Молодец, молодец, Айхан!

Девушка зарделась от этой похвалы.

А у Жиемурата, когда он увидел на ее щеках румянец и заглянул в ее искрящиеся глаза, отчего-то вдруг сладко защемило сердце.

Айхан опустила взгляд, уставилась в стол, покрытый красным сукном.

Жиемурат, подавив легкое волнение, принялся рассказывать, что произошло в ауле в ее отсутствие. Когда он дошел до ареста Омирбека, Айхан вскинула голову:

— Неужто правда? Ведь он такой старый и слабый!

— Ну, это еще ничего не значит. На преступления способны не только сильные, слабые тоже бывают и жестоки, и мстительны. Иной уж такой овечкой прикинется, а в душе — волк волком! — Жиемурат по-прежнему не считал себя вправе во всеуслышание оспаривать действия следователя. — Я не раз пил чай в доме Омирбека-ага, и, сознаюсь, он казался мне и добрым, и честным. Но ведь кто его знает... Поговаривают, что он был не в ладах с Айтжаном.

— Да, однажды Айтжан-ага нашел у старика хлопок.

— Вот видите. И еще рассказывают — будто поймали в ауле как-то одного вора, а Омирбек-ага вступился за него, и его отпустили...

— У старика доброе сердце, он всех жалеет.

— Так-то оно так... Только этот вор, оказывается, был подослан Джунаид-ханом, чтобы грабить простой народ.

— Ой-бей! — это было новостью для Айхан, нужно было время, чтобы осмыслить ее, и девушка перевела разговор на другое. — А как с колхозом, Жиемурат-ага?..

— Уборка хлопка отняла у нас все силы и все время, — Жиемурат улыбнулся. — Ну, и вас ждали. Вот теперь можно начинать.

В дверь постучали. Жиемурат и Айхан удивленно переглянулись: до сих пор в ауле не принята была такая деликатность.

— Войдите! — крикнул Жиемурат.

В комнату шагнул Давлетбай. Усевшись на стуле, он посмотрел на Айхан и сказал:

— Поздравляю с первым успехом!

— С каким таким успехом?

— Только что видел Бибихан. Мать разрешила ей вступить в комсомол.

Во взгляде Жиемурата, тоже устремленном на Айхан, светились теплота и гордость. Он проговорил, обращаясь к Давлетбаю:

— Если так, то надо скорей ее принимать. Чем больше комсомольцев, тем лучше. Ведь когда мы организуем колхоз, то, естественно, первыми подадут заявления коммунисты и комсомольцы.

Айхан хотела было сказать, что в комсомол принимают не затем, чтобы только пополнить ряды будущих колхозников, но сдержалась. Жиемурат тоже ведь знает, что говорит. Да и не к лицу ей, только что возвратившейся в аул, тут же выскакивать со своими суждениями. Она кивнула:

— Хорошо. Пусть вступает, раз сама так порешила. Я помогу ей получить рекомендации.

— Жиемурат-ага, а где нам проводить собрания? Можно — в новой конторе?

Айхан повернулась к Жиемурату:

— Ах, да, вы ведь, как я слышала, заканчиваете строить контору? Вот это правильно! А то ведь, действительно, негде собираться. Не на улице же, в такую-то холодину.

— Вот, строим, — словно бы извиняющимся тоном сказал Жиемурат и снова обратился к Давлетбаю: — Помещение — к вашим услугам. Уж наших-то комсомольцев не обидим. А к лету сладим дома и для колхоза, и для комсомольской ячейки. Это — наши штабы! Штабы решительного наступления на отживающий мир!

Дверь открылась, и в нее просунулась голова Ажар:

— Дочка, к тебе пришли!

В общей комнате Айхан увидела Бибихан и ее мать и бросилась обнимать подругу:

— Астапурла! Видно, долго тебе жить — легка на помине! Мы только что говорили о тебе.

Бибихан с восхищением и завистью смотрела на городской наряд Айхан. Когда та достала из сундучка цветастый платок, Бибихан так и впилась в него горящими глазами. А получив этот платок в подарок, от радости долго не могла вымолвить ни слова.

Ажар собралась было готовить для гостей обед, но Бибихан сказала, что она ненадолго, просто забежала, чтобы повидать Айхан.

— Слушай, давай навестим Улмекен-женге! — предложила Айхан.

Бибихан охотно согласилась, и они поспешили к Улмекен.

Женщина просияла при виде подружек, чуть не плача от счастья, обняла и расцеловала обеих.

Айхан в городе беспокоилась за вдову: как бы не зачахла от горя! И сейчас, всматриваясь в нее, радовалась в душе: перед ней была прежняя Улмекен! Лицо, правда, немного побледнело и осунулось, но и походка, и повадки нисколько не переменились. Все такая же быстрая, расторопная, аккуратная. И дома — чистота и порядок. По стенам для тепла развешаны коврики, алаша из шерсти. Одежда, посуда — все на своих местах. И все же в юрте словно бы поубавилось достатка и уюта. На циновке из куги одно лишь корпеше. И возле очага постель — лишь на одного человека. Старая кошма свернута и заткнута в угол... Но все — чистое, нигде ни пылинки.

Хозяйка хотела было постелить гостям, но Айхан придержала ее за руку.

— Не надо, женге. Мы и на кошме посидим.

Когда она, устроившись вместе с Бибихан на кошме, вынула из кармана и протянула Улмекен соску, та сначала даже не знала, что с ней делать: повертела в руках, сунула в рот, пососала. Передала соску Бибихан, и девушка тоже попробовала ее пососать.

— Это для твоего сынишки, женге, — с улыбкой сказала Айхан. — Вот организуем колхоз, эти соски нам пригодятся. Когда матери уйдут на работу, женщина, которую мы выделим для ухода за детьми, будет кормить их с помощью таких вот сосок.

Поблагодарив Айхан, Улмекен вышла и, вернувшись с охапкой тамариска, развела в очаге огонь, потом обратилась к Айхан:

— Ну-ка, расскажи нам, что ты повидала в городе.

Айхан вовсе не хотелось хвалиться, — пришла она к Улмекен лишь затем, чтобы справиться о ее здоровье, о жизни, подбодрить ее. Но от нее ждали рассказа об учебе, о днях, проведенных в городе, и ей ничего не оставалось как приняться за такой рассказ.

Смеясь, поведала она о том, как по приезде в город первое время только смотрела вокруг, раскрыв рот, и не решалась шагу ступить из общежития — ведь она знала в городе одного лишь Дарменбая.

Потом постепенно освоилась с обстановкой, уразумела, где юг, где север, и стала уходить — когда и куда ей хотелось.

Скоро на курсах сколотилась группа из каракалпакских девушек и джигитов, и они старались держаться друг друга.

— В ауле-то мы живем как козлята на привязи, — говорила она. — А в городе я даже забыла, что девушку можно силой выдать замуж и что женщине по своей воле нельзя отлучаться из дома, нельзя смотреть на иноверцев... Муллы заморочили нам головы — такие, как суфи Калмен!.. Это им, видно, на руку. А для Советской власти все равны, и женщины, и мужчины, она всем дала одинаковые права! Вот будет комсомольское собрание, я выступлю, скажу об этом.

— А ты, сестренка, не торопись. Может, и не муллы виноваты. Они ведь все старые, мудрые...

— Япырмай! Вон Омирбек-ага тоже старый и мудрый, дышит — хрипит, а каким злодеем оказался! — Айхан вопросительно посмотрела на Улмекен.

— Верно говорили предки: кабы знал, что отец умрет, так уберег бы его от смерти. Знать бы про все заранее, так многого бы не случилось. Омирбек-ага в ауле человек уважаемый. Да ведь и властям нельзя не верить. Неспроста же его арестовали: видать, что-то повыведали... И то сказать: на хозяина-то моего он мог держать обиду, хозяин-то хлопок у него в доме нашел!

* * *

После комсомольского собрания, на котором с пламенной речью выступила Айхан, а Бибихан приняли в комсомол, Давлетбай пошел проводить девушку до дома.

Они шли в темноте, тесно прижавшись друг к другу плечами, так что даже студеный ветер, дующий им навстречу, не мог бы прошмыгнуть меж ними. Они и не замечали, что на улице холодно, и резкий ветер казался обоим по-весеннему теплым и мягким.

Иногда Бибихан, смущаясь близости своего спутника, осторожно отстраняла его, хотя всей душой желала, чтобы он был совсем-совсем близко, и на всю жизнь. Сейчас, шагая по вечерней улице рука об руку с любимым, она гнала прочь от себя мысли об Отегене, о намерениях отца, и как ни пытался Давлетбай навести разговор на эту тему, ему не удалось добиться от Бибихан ни слова — боясь огорчить его, она уклонялась от признаний и спешила перейти в беседе с опасной тропинки на более надежную, широкую и прямую.

Между ними еще не было сказано ни полсловечка о любви, но сердца их горели одним огнем, и о чем бы они ни говорили, они чувствовали неотделимость друг от друга, и шли по извилистой аульной улице бодрой поступью, занятые оживленной беседой и друг другом, ничего не видя вокруг.

А за ними неотступно следовала чья-то тень, то приближаясь, то отставая, перебегая от дома к дому и замирая, когда останавливались Бибихан и Давлетбай.

Это был поклонник и заочный жених Бибихан — Отеген.

У парня и в мыслях не было следить за влюбленной парой. Но Жалмен убедил его, что Садык-ага согласен на свадьбу и дело только за тем, чтобы с глазу на глаз поговорить с самой Бибихан, а для этого надо перехватить ее по дороге к дому.

Скользя за путниками неслышной тенью, Отеген с нетерпением ждал момента, когда они простятся и Бибихан останется одна.

Но вот и дом Бибихан. У калитки она повернулась к Давлетбаю, и Отеген услышал ее голос:

— Уходи скорей, не то отец увидит.

Отеген вздохнул с облегчением: сейчас Давлетбай уйдет, а он задержит девушку и договорится с ней обо всем.

Но Давлетбай и не думал уходить.

— Твой-то отец как раз мне и нужен.

Ему действительно нужно было повидать Садыка. Давлетбай намеревался одной пулей убить двух зайцев. Как говаривали в старину, «и дядю своего проведаю, и в пути объезжу коня». Повод зайти к Садыку у него есть: рассказать хозяевам, как их дочь принимали в комсомол. А заодно он подготовит Садыка к собранию, на котором пойдет речь о создании колхоза, — так задумали они с Жиемуратом.

Бибихан взялась за ручку калитки:

— Тогда я пойду, а ты придешь немного погодя.

Она собралась уже было шагнуть во двор, но Давлетбай привлек ее к себе, обнял за талию и поцеловал в губы.

Месяц, тонкий, как ятаган, поднимался над горизонтом, разливая вокруг призрачный свет. И, словно устыдившись этого немого свидетеля их любви, Бибихан, как резвая рыбка выскользнула из объятий Давлетбая и побежала к дому.

Отегена, видевшего все, передернуло, как от кислого яблока.

«Не нужна она теперь — опоганенная», — процедил он сквозь зубы и, круто повернувшись, пошел прочь.

Давлетбай, подождав на улице столько времени, сколько понадобилось бы на то, чтобы выпить чайник чая, толкнул калитку и прошел в дом Садыка.

Бибихан в комнате не было.

Он поздоровался за руку с хозяином, который при его появлении поднялся с кошмы.

Старуха, не слишком-то, видно, довольная неурочным визитом джигита, хмурясь и ворча что-то себе под нос, взяла с сундука корпеше и постелила гостю.

Садык снова принялся за чай. Давлетбай долго молчал, не зная, как подступиться к старику.

Наконец, чувствуя, что пауза затягивается, неуверенно проговорил:

— А я к вам с радостной вестью.

Старуха, до этого старавшаяся не смотреть на джигита, подняла голову:

— Да будет наша радость совместной, сынок!

Благодарно взглянув на нее, Давлетбай уже решительней произнес:

— Сегодня мы вашу дочь в комсомол приняли!

Хозяйка повернулась к мужу, ей было интересно, как тот встретит эту весть.

Садык сидел туча тучей, и губы его были плотно сжаты, словно он дал обет молчания. Правда, в тусклом свете лампы Давлетбай не мог разглядеть, рад Садык гостю или не рад. Но воцарившаяся тишина тяготила его, он напряженно раздумывал, чем бы привлечь внимание хозяев.

Старуха поставила перед ним чайник, Давлетбай даже не притронулся к нему. Вдруг ему припомнился рассказ Айхан о том, как ей удалось найти «подход» к матери Бибихан, и он, окинув хозяев внимательным взглядом, сказал:

— Не хотите послушать одну притчу?

Хозяйка пододвинулась к нему поближе, закивала головой:

— Говори, сынок, говори. Страх как люблю всякие сказки да притчи.

— Ну, так вот. Давным-давно был один бедный джигит, — Давлетбай покосился на Садыка, но тот сохранял каменное выраженье лица. — Жил он со своей престарелой матерью в нужде и бедности. Как они ни трудились, сколько пота ни проливали, а ни разу не могли наесться досыта. В одночасье, когда пришел предназначенный срок, старуха умерла. Сами знаете, по покойнику полагается справить поминки: собрать людей, угостить их, вознести к небу молитву за упокой души. А у джигита дома — ни крошки хлеба и в кармане — ни гроша. Даже на захудалого козленка не наскреб он денег. Надо прочесть молитву над усопшей, похоронить ее честь по чести, а муллы и глаз не кажут в дом к бедному джигиту! — Давлетбай с горечью покачал головой. — Собрались у него несколько лишь таких же горемык, как он сам. Стали совет держать. И один смекалистый джигит предложил: пойди, мол, к соседу-богатею, поклонись ему в ножки, вымоли козу — пообещай, что летом отработаешь долг на его поле. Наш бедняга так и сделал: выпросил у богача козу-двухлетку, зарезал ее. Но не кричать же на весь аул: дескать, появилось у меня угощенье! Муллы все не приходят, зная, что в доме у него нечем поживиться. Тогда все тот же находчивый джигит содрал с козы шкуру и повесил ее на верхушке юрты.

Садык уже не впервые слышал эту притчу и потому не проявлял к ней особого интереса.

А жена его до того разволновалась, что чуть не поперхнулась чаем. Вся подавшись к Давлетбаю, она в нетерпении спросила:

— Ой-бей, это зачем же он — шкуру-то?

— Ох, непонятливая! — не выдержал Садык и снисходительно разъяснил. — Над юртой-то шкуру издалека видать. Джигит и рассчитывал, что муллы заметят издалека ее и тотчас явятся на поминки.

Радуясь, что ему удалось разговорить хозяина, Давлетбай заерзал на месте, но ничем больше не выдал своего возбуждения. А старуха все продолжала удивляться:

— Поди ж ты, как жили-то люди! И откуда только вы, молодые, обо всем все знаете, и о былых, и о нынешних временах? Вот и Айхан рассказала мне одну сказку, я слушала, вся и таяла. Или, может, всех комсомольцев учат так говорить, красиво да мудро?

Она повернулась к двери, за которой, видно, пряталась Бибихан:

— Эй, дочка! Ты ведь тоже поступила в комсомол! Гляди, набирайся теперь ума-разума!

Жену прервал Садык, обращаясь к Давлетбаю, неторопливо проговорил:

— Верно, хороша твоя притча. Уж так жалко беднягу-джигита. Вот мы и боимся, как бы и нам, вроде него, в беду не попасть.

— В какую беду? — Давлетбай недоуменно поднял брови.

— Так ведь Жиемурат грозится колхоз организовать. Дело-то, может, и неплохое. Послушать его, так и трудиться и жить станет легче, и урожаи будут побольше. Кто ж этого не хочет? Только поговаривают, что у колхозников-то весь скот отберут. А куда ж мы — без скота? Ни гостя принять, ни поминки по мертвому справить. А для каракалпака это стыд и позор — сам же рассказал, как убивался тот джигит, который и козленка не мог достать. Э, сынок, погодить надо с колхозом, обойдемся как-нибудь без него. Ведь и так настало золотое времечко, о котором лишь мечтали наши деды и прадеды. А от добра-то добра не ищут. Айтжан все твердил: «колхоз да колхоз», да, видать, лишь озлобил народ, кто-то вон даже нож на него поднял. Ох, оставил бы Жиемурат эту затею, не доведет она до добра.

Хотя Садык и возражал против колхоза, но после его слов Давлетбай почувствовал себя уверенней и свободней: он-то боялся, что старик вообще не захочет обсуждать эту тему, потому и повел свою речь издалека. Садык, заговорив о колхозе первым, облегчил ему положение, теперь можно было спорить с ним, переубеждать.

— Нет, Садык-ага, колхоз вас не обездолит, и в горе и в радости пойдем вам навстречу, — заверил джигит хозяина. — Резать скот на поминках, на тоях — древний обычай нашего народа, и никто его нарушать и отменять не собирается. Недаром же молвится, — без уважения к мертвым и живым счастья не видать. Так что, Садык-ага, на колхоз-то кто-то напраслину возводит.

В дом проворной походкой вошел Серкебай.

Обменявшись с ним приветствиями, Давлетбай продолжал свою речь — рассказал о выгодах коллективного хозяйствования, о росте достатка в домах колхозников, о зажиточном будущем аула Курама.

Серкебай и Садык не прерывали его, но по выражению их лиц трудно было определить, как они сами относятся к вступлению в колхоз. Однако, поскольку разговор, ради которого Давлетбай пришел к Садыку, был начат, а до собрания оставалось еще достаточно времени, парень решил отложить дальнейшую агитацию до следующего раза и, поблагодарив хозяев за угощенье, распрощался с ними.

* * *

В этот же день Темирбек наведался к Турганбеку и застал у него ходжу.

Вид у хозяина был веселый и довольный. Он рассказывал ходже, как ездил на базар продавать дрова и какой удачной оказалась поездка.

Зато у ходжи настроение было подавленное, брови сумрачно насуплены.

Когда он вышел, Темирбек спросил:

— Чего это он пожаловал?

— А что нужно бездомному бродяге? Крыша над головой. Вот, попросился у меня переночевать.

Темирбеку показалось, что хозяин скрывал истинную цель визита ходжи, но он не стал больше его расспрашивать, зная, что Турганбек умеет держать язык за зубами. К тому же ведь, и правда, могло быть так, что ходжа забрел сюда в поисках крова.

Когда ходжа вернулся, Темирбек, не любивший окольных путей и предпочитавший в разговорах краткость и точность, сразу же приступил к делу:

— Я к тебе вот зачем, Турганбек-ага... Скоро мы начнем принимать народ в колхоз. Помнишь поговорку: память остается и от хорошего человека и от плохого? Оставил бы ты по себе добрую память. Вступил бы в колхоз первым, а? Как ты на это смотришь?

— Э, говорят, один человек, желая прославиться, осквернил колодец. А я, значит, прославлюсь тем, что надо мной весь аул смеяться будет? — Турганбек сощурил глаза в лукавой улыбке. — Ох, советчик, ох, добрая душа!

Темирбек тоже расхохотался:

— А ты не забывай, хорошо смеется тот, кто смеется последним! Вот кто за свое добро будет цепляться да один со своим клочком земли останется, тому-то потом уж наверняка будет не до смеха. И не в первых колхозников, а в последних единоличников все пальцами будут тыкать! Так что — выбирай…

26

Жалмен еще не успел прийти в себя после комсомольского собрания, на котором выступала Айхан, а уж Жиемурат готовился созвать новое — всего аула.

Вне себя от бессильной злобы, Жалмен принялся обходить дома земляков, — вроде бы для того, чтобы известить людей о предстоящем собрании, а на самом деле с целью вызнать, кто как настроен и чью сторону будет держать.

Заглянул он и к своим сообщникам. Суфи встретил его — темнее тучи. И сразу же накинулся:

— Это что же делается! Нам уж и житья не дают. Слыхал, что говорила обо мне комсомольцам дочь Серкебая? А ты уши развесил, готов быть и глухим, и немым, лишь бы тебя самого не трогали!

Жалмену эти слова были как нож в сердце. Он ведь сам присутствовал на комсомольском собрании, и во время выступления Айхан сидел, как на горячих угольях, сжавшись в комок, словно еж, и в душе браня Серкебая последними словами.

Ему не терпелось высказать самому Серкебаю все, что он о нем думает, но до сих пор он не мог с ним встретиться.

Теперь же, выслушав суфи и разделяя его возмущение, Жалмен твердо решил поговорить с Серкебаем. Не в силах усидеть на месте, он торопливо распрощался с суфи и чуть не бегом направился к дому Серкебая.

«Ну, я ему покажу! — бормотал он в ярости. — Ну, он у меня попляшет!»

Жалмену повезло: Серкебай оказался дома, а Жиемурат ушел в новую контору, подготовить ее к завтрашнему собранию: навести порядок, растопить печь.

Схватив хозяина за ворот телогрейки, Жалмен поволок его в комнату Жиемурата. Серкебай не сопротивлялся, только дрожал всем телом, и ноги, ставшие ватными, цеплялись за земляной пол. Он чуть не ударился головой о косяк.

Держа его за загривок, как кошку, Жалмен швырнул Серкебая на стул, сам сел напротив, тяжело дыша, бешено сверкая глазами:

— Кто у вас в семье хозяин — ты или твоя дочь? Ты что, не можешь укоротить ей язык?

— А что стряслось, Жалеке? — заплетающимся языком спросил Серкебай.

— Будто он не знает! Твоя драгоценная Айхан, едва заявившись в аул, успела уже затянуть в комсомол эту бесстыжую, дочь Садыка, да мало того — на собрании, при всем народе, оскорбила почтенного суфи Калмена!

В глазах Серкебая мелькнуло оживление:

— Значит, дочка моя уже коготки показывает?

— Она рассудка лишилась! Мы-то считали ее своим человеком, радовались, что она займет большую должность, а она режет нас без ножа! Активность, видишь ли, проявляет! Перед молокососами выставила суфи Калмена бессовестным лжецом! Если ты не прижмешь ей хвост — будешь отвечать! И уж мы сами тогда найдем на нее управу. Запомни: станет и дальше воду мутить — не сносить ей головы! Да будь она дочерью хоть самого бога — от меня не дождется пощады, и другим не позволю ее щадить!..

Серкебай, прищурясь, перевел взгляд на окно, чтобы Жалмен не заметил в нем злорадного блеска.

— Слыхал пословицу: сделал — не жалей! — медленно проговорил он. — Я ведь предупреждал, что учеба не пойдет дочери на пользу. Ты чуть не силой заставил меня послать ее в город. Что ж теперь кипятишься-то?

— А ты не вали вину на других! Айхан твоя дочь!

— Верно. Родное дитя. Как же я ее обуздаю? Это ж все равно что палец себе отрезать.

— Уж не знаю, как. Была бы у меня дочь и выйди она из повиновения, так я бы льняным шпагатом зашил ей губы, чтоб она и слова не могла вымолвить! Ну?! Призовешь свою Айхан к порядку?

— Да будь моя власть... я бы небо сделал землей, а землю небом!

— Ты со мной в кошки-мышки не играй! И не прикидывайся дурачком! Над собственной-то дочерью ты пока властен!

— Хорошо, Жалеке, хорошо. Я попробую с ней поговорить.

— И урезонить ее!

— Урезоню, урезоню. Ты только успокойся.

Жалмен постепенно начал остывать, опасливость брала верх над яростью: он все чаще озирался по сторонам, с тревогой поглядывал то на дверь, то на окно.

Понизив голос, спросил:

— Ты, вроде, слышал разговор Давлетбая с Садыком. Что Садык ему пообещал?

— Ай, на собрании узнаем.

Жалмен опять взорвался, как арбуз, упавший на землю:

— Ты свои шутки брось! Разговор у нас серьезный! Сам знаешь, как важно, чтобы у нас было больше сторонников, чем у Жиемурата.

— Знаю. Только зачем кипятиться-то? Больно ты норовистый стал, чуть что, вспыхиваешь, как сухой саман. Эдак и сам сгоришь, и от нас только шкура останется. Ты не горячись! До любого места можно и добежать, и дойти шагом. Как говорят в народе, сохраняй мудрость да спокойствие, тогда и на арбе зайца догонишь. Нам-то сейчас особенно надобно терпение, не то погубим себя прежде, чем Айхан нас погубит. А ты горячишься. Если бы ты не кричал на меня, а говорил тихо, спокойно, разве мы не поняли бы друг друга? Э, тогда б мы договорились еще быстрее!

— Учи, учи меня, дурака! Ишь, набил себе голову всякой премудростью! Так пусть она при тебе и останется. А слушаться будешь — меня! Что-то ты, гляжу, расхрабрился. Самостоятельность стал проявлять — вроде своей дочки. Задрал нос, когда у тебя Жиемурат поселился, теперь опять хорохоришься! Ты что, забыл наш уговор? Предупреждаю в последний раз: будешь мне перечить — пеняй на себя. И заранее подбирай себе место — в аду или в раю.

— Да разве ж я перечу? Я говорю: давай, Жалеке, уважать друг друга. В одной упряжке арбу-то тащим! А ежели мы начнем еще и друг с дружкой цапаться, так скоро располземся, как тесто из шигиновой муки. Я ведь Айхан не защищаю. Дай срок, обломаю ее. Обещал — значит сделаю. Поговорю с ней нынче же вечером.

— Покруче поговори!

— Э, ты же сам советовал, когда она приехала: не власть употреблять, а хитрость.

— Так то — раньше. А теперь больно много воли она взяла!.. Ну, ладно. С этим порешили. Так что же все ж таки Садык-то сказал?

— Да что, ты его не знаешь? От него слова путного не добьешься. Крутит, как всегда. Скажет-то одно, а сделать может другое! — Серкебай, вытянув шею, наклонился к Жалмену: — Тут вот еще чего надо опасаться. Не сегодня завтра вернется в аул и Шамурат. И ежели он прикатит на тракторе — худо наше дело. Трактор-то многих за собой в колхоз потянет... Вот как нам тут быть?

У Жалмена от ярости помутилось в голове, и он не сразу понял, что ему втолковывает Серкебай.

А когда до него дошел смысл сказанного, вскинул голову и в упор посмотрел на Серкебая:

— Ты что советуешь?

— Я-то? — Серкебай пожевал губами. — В народе поговаривают, будто тому, кто сел на трактор, недолго суждено жить. Наглотается пыли, надышится бензином и маслом, глядишь, и трех лет не протянет. Ты поговори с суфи или ходжой, пусть они попугают родителей Шамурата: мол, трактор может лишить их единственного сына. Парень-то навряд ли ослушается отца да мать.

Жалмен почесал в затылке, выражение его лица смягчилось, он даже покровительственно улыбнулся Серкебаю:

— Хм, а ты, оказывается, можешь давать и дельные советы.

Не успел Серкебай проводить Жалмена, как пришла Айхан — радостно возбужденная, раскрасневшаяся от мороза и ветра. И встретилась с мрачным, не предвещавшим ничего доброго взглядом отца…

27

В новой конторе, состоявшей из трех комнат, печь была затоплена еще со вчерашнего вечера. Двое джигитов поддерживали огонь. Когда с улицы открывалась дверь, в помещение врывались клубы морозного пара.

С утра здесь хлопотали Жиемурат, Давлетбай и вернувшийся с учебы Дарменбай: подмели самую большую комнату, поставили стол и скамейку, на полу настелили камышовые циновки.

То один, то другой подходили к стенам и трогали свежую штукатурку: не подсохла ли.

К полудню к конторе начал стекаться народ. Новое здание высилось гордо и строго, словно бы аксакал, призванный мудро решать аульные споры.

Над дверью алел кумачовый лозунг: «Все в колхоз!»

Многие крестьяне давно не виделись друг с другом, они сбились в кучки, завязались оживленные разговоры:

— Послушаем, послушаем, что нам скажут.

— Неужто ж силком будут в колхоз загонять?

— Суфи говорил: скоро аллаха отменят.

— Э, пустое все! Мало других слушать — самим соображать надо.

— А все, кто уезжал учиться, уже воротились.

— Глянь-ка, Шамурат!

— Ишь ты, в фуражке!.. Видать, тоже в большевои подался?!

Когда Шамурат вошел в контору, его подозвал к себе Темирбек. Они поздоровались, и Темирбек спросил:

— Значит, закончил учебу? Поздравляю.

Шамурат потер ладонью свою бычью шею, с досадой проговорил:

— Закончить-то закончил. Пора на трактор садиться. А старики мои шум подняли.

— Чего шумят?

— А, спроси их! — Шамурат зачем-то снял фуражку, пригладил черные волосы. — Кто-то им наболтал, что трактористы больше трех лет не живут. Ну, они в крик: брось, мол, и думать о тракторе, не оставляй нашу старость одинокой!

Темирбек покачал головой:

— Ну и народ! Чего только не выдумают!

Кто-то из слышавших их разговор со смешком бросил:

— Что, сглазят его через три года? Или приговорят к смерти?

Вокруг рассмеялись. А Шамурат, заметив своих друзей, поспешил к ним. Хоть Шамурат только что жаловался Темирбеку на трудность своего положения, однако не терял бодрости духа, сам старался поднять у других настроение, нахваливал колхозное житье-бытье.

Окружающие с удивлением и любопытством рассматривали его одежду: черное пальто, начищенные до блеска хромовые сапоги, плоская фуражка, блином прилипшая к голове.

Собравшихся пригласили пройти в помещение. Там было тепло, штукатурка уже успела высохнуть. Лучи солнца падали через широкое окно на пол, плотно устеленный циновками, на импровизированную «сцену», где красовались стол, покрытый красным сукном, длинная скамейка и несколько стульев, принесенных из комнаты Жиемурата.

Жиемурат, Темирбек и Дарменбай прошли к столу и уселись за ним. Чуть позже к ним присоединился Жалмен.

Хотела пройти вперед и Айхан, но на ее пути сидели люди.

Увидев девушку, Жиемурат жестом показал ей на скамейку и попросил крестьян пропустить ее, но никто даже не пошевельнулся, и на лицах словно написано: ишь, что выдумали — заставить нас подниматься перед женщиной!

Тогда Темирбек встал и сам провел Айхан к столу.

Жиемурат, опираясь ладонями о стол, оглядел помещение:

— Все собрались? Можно начинать?

— Чего спрашиваешь? — послышалось с мест. — Сам нас позвал!

— Япырмай! Может, по домам отпустишь?

— Валяй, открывай собрание!

От дыхания людей духота становилась все более густой и спертой, крестьяне теснились и в дверях, мешая пробиться свежему воздуху.

Многие принялись снимать теплую одежду и подкладывали ее под локоть, поудобней устраиваясь на своих местах.

Напрасно Темирбек призывал собравшихся к тишине — шум все усиливался, люди переговаривались, выкрикивали что-то.

Но вот над сидевшими выросла фигура Садыка. Прижимая к груди шапку, он обратился к президиуму:

— Можно мне сказать?

— Ого! — воскликнул кто-то с насмешливым удивлением. — Вот и активист объявился!

А Садык, не дождавшись, пока ему дадут слово, заговорил, словно бы раздумывая вслух:

— Давайте, братцы, сперва разберемся: кто к нам — с правдой, а кто морочит головы. Вот, позвали нас сюда, чтобы потолковать насчет колхоза... Будут, значит, нас в колхоз записывать. Я-то про это еще несколько дней назад знал.

Крестьяне, притихшие было, снова зашумели:

— Хей, пророк нашелся!

— Коли тебе все ведомо — ступай за стол, веди собрание!..

Не обращая внимания на усмешливые реплики, Садык продолжал:

— Приходили ко мне домой два человека. Один во-он, за столом сидит, с карандашиком, — он показал рукой на Давлетбая, который приготовился писать протокол. — А другой — вот этот, Серкебай, — и Садык ткнул пальцем в сидевшего впереди Серкебая. — И вот, значит, Давлетбай говорит: вступай в колхоз, заживешь богаче, достатка у тебя в доме прибавится. А Серкебай насупротив речь ведет: мол, вступишь в колхоз — последнего добра лишишься. Так кому ж из них верить?

Серкебай в возмущении вскочил с места, повернулся к Садыку:

— Эй, ври да не завирайся! Что ты там мелешь? — и заговорил, обращаясь к собравшимся. — Видали, люди добрые? Уж борода седая, а несет бог весть что, не стыдится напраслину на земляка возводить!

Жиемурат, пришедший на собрание в приподнятом настроении, потемнел лицом, лоб его собрался в морщины.

А Жалмен, багровый от ярости, набросился на Садыка:

— Старый лгун! Ты что порочишь честного хозяина? Да Серкебай-ага умрет, а не скажет такого про колхоз! — он протянул руку к Жиемурату. — Вот ты, как секретарь партячейки, ответь: замечал ли ты за нашим Серкебаем такое коварство?

Серкебай переводил с одного на другого настороженный, сверлящий взгляд.

— Эй, тише! — перекрывая шум, крикнул Дарменбай. — Надо спокойно все выяснить.

Жиемурат медленно поднялся из-за стола, спросил у Серкебая:

— Серкебай-ага! Что ты нам скажешь на слова Садыка?

— Я уже сказал: это подлая ложь! — коротко и оскорбленно бросил Серкебай. — Кто-то, видать, подучил его — оговорить меня.

Жиемурат не знал, кому и верить: Садык — человек вроде достойный, солидный, но и Серкебая он не мог бы обвинить в двуличности. Не зря Жалмен так горячо за него вступился! Правда, ему, Жиемурату, трудней защищать Серкебая: в народе будут говорить, что он выгораживает Сереке, своего боле, потому что живет у него. Жиемурат вопросительно посмотрел на собравшихся:

— Может, отложим этот спор и перейдем к другим делам?

Собрание взорвалось криками:

— Сейчас надо решать!

— Хотим знать, кто врет, кто правду говорит!

Собрание явно уходило в сторону от главных вопросов, и Жиемурат ничего не мог с этим поделать.

Стоило ему или Темирбеку поднять разговор о колхозе, как их прерывали, и собрание вновь возвращалось к стычке между Садыком и Серкебаем. И этот узел не удавалось распутать.

Собрание так ни к чему и не пришло, крестьяне, продолжая спорить, разошлись, в конторе остались лишь активисты.

Жиемурат достал и положил на стол пачку папирос.

— Кто-то со злым умыслом мутит народ. И этот вражина своего добился: сорвал собрание!

Он вынул из пачки папиросу, зажег спичку. Пальцы его дрожали. Давлетбай, бросив на него быстрый взгляд, встал и в сердцах ударил кулаком по столу:

— А я верю Садыку! Между прочим, когда я был у него, к нему зашел Серкебай и остался.

Жиемурат повернулся к Айхан:

— А ты что скажешь? Ведь речь идет о твоем отце!

Айхан еще во время выступления Садыка сидела, потупив глаза, и сейчас она еще ниже опустила голову и промолчала.

За нее ответил Жалмен:

— Не мог Серкебай-ага нападать на колхоз! Они с Садыком в ссоре, вот Садык и решил ему напакостить.

— Хм... В ссоре, говоришь? — с сомнением произнес Жиемурат. — Зачем же тогда Серкебай заходил к Садыку?

— Ну, мало ли...

Снова воцарилось гнетущее молчание.

Жиемурат все никак не мог опомниться от сегодняшнего провала. Он думал предложить послать делегацию в Шурахан, где уже были организованы колхозы, чтобы люди на собрании ознакомились с опытом коллективного хозяйствования. Эту идею он сперва обговорил с другими активистами, и все вместе они решили вынести ее на общее обсуждение. А никакого обсуждения так и не состоялось, поскольку само собрание было сорвано.

Затушив и отбросив окурок, Жиемурат твердо произнес:

— Давайте ближе к делу. Мы собирались для того, чтобы выбрать делегацию для поездки в Шурахан. И мы должны ее послать! Кого вы предлагаете?

Давлетбай неуверенно возразил:

— Может, сперва все же разберемся в этой истории с Садыком и Серкебаем?

Темирбек успокаивающе поднял руку, сказал:

— Уж пытались разобраться. И что же из этого получилось? Начнем сейчас толочь воду в ступе — так опять не успеем решить насущных вопросов. Жиеке прав: лучше подумаем, кого послать в Шурахан.

— Так, значит, и не узнали, кто нам враг? — Давлетбай погрозил воображаемому недругу кулаком.

Жиемурат карандашом постучал по столу.

— Хватит! За дело, друзья. Я думаю, возглавить делегацию мы поручим Темирбеку и Давлетбаю. — Он записал их фамилии первыми. — Кого вы с собой возьмете?

— Я — за Садыка! — упрямо сказал Давлетбай.

— Что ж, Садык-ага хозяин рачительный, пусть увидит своими глазами, что такое колхоз. Еще кого?

— Запиши Отегена, — предложил Жалмен.

— Этого-то мямлю? — возмутился Темирбек.

Жиемурат остановил его:

— Что с того, что он неповоротлив? Зато не умеет кривить душой. Что увидит, о том честно и расскажет. Так. Записываю: Отеген.

Они долго еще совещались и разошлись глубокой ночью.

Жиемурат возвращался домой вместе с Айхан.

Он видел, что девушка сама не своя, и не докучал ей разговорами: его радовало уже одно то, что она — рядом, он чувствовал ее близость, молчал и думал о ней с нежностью и волнением.

Айхан мучали мысли об отце, и от этих мыслей холодок подступал под сердце. Ведь она-то знала об отце больше, чем другие!

...Девушке вспомнилась ночь накануне отъезда из Мардан-ата. Днем отец распродал весь скот, а к вечеру его охватило беспокойство, он бродил от стены к стене, и из груди его вырывались то вздохи, то стоны.

Айхан подошла к нему, ласково спросила:

— Вы не захворали, отец?

— Тут и без болезни — сердце разрывается! — на глазах Серкебая выступили слезы.

— Да вы не расстраивайтесь. Будем живы — снова хозяйством обзаведемся. Руки-то у нас на что? А деньги, отец, надо бы отдать властям. Вон, сосед отдал же!

Серкебай резко повернулся к ней и стукнул кулаком о край очага, да так сильно, что вскрикнул от боли:

— Ой, аллах! Боже, почему ты не дал мне сына? Эта, с коротким умом, погубит всех нас!

Обида и огорчение отразились на лице Айхан:

— Зачем вы так, отец? Я — ваша кровинка. И никогда ничего против вас не сделаю. Не опасайтесь меня.

Она от души сочувствовала отцу. Ой-бей, кому же не жалко расставаться с нажитым добром? В конце концов, он же не против новой власти и уезжает из родного аула, чтобы начать жить по-иному. Так он обещал ей. Его можно было понять. Тем более, что Айхан была любящей, преданной, покорной дочерью.

Однако все менялось вокруг — и менялась Айхан. Она уехала в город. И недаром признавалась потом, что жизнь и учеба в городе на многое раскрыли ей глаза. Теперь поступки отца виделись ей в новом свете. А тут еще сегодняшнее разоблачение Садыка. Пускай не все ему поверили, но вот Давлетбай считает, что Садык зря болтать не станет. Зачем-то ведь приходил отец к Садыку? Ох, а почему так крутится вокруг него Жалмен? Дает ему советы, похожие на приказы, лезет в защитники, будто все в точности про него знает... Словно они в сговоре...

Голова шла кругом от этих тревожных дум. Вот вчера... Отец выбранил ее за то, что она на комсомольском собрании выступила против суфи Калмена, раскрыла перед всеми подлое его нутро. Отца-то что с ним связывает?.. Жалмен... Суфи... Ох, и вправду, словно все они — сообщники. С кем поделиться своими подозрениями? Но как же можно — предать родного отца! А промолчать — значит обмануть комсомол, Жиемурата, Советскую власть. Ведь эта власть все ей дала: свободу, равноправие, образование. Комсомол же учил ее мужеству и честности. Отец, отец... Ты же клялся, что если устроишься, обживешься на другом месте, припрятав деньги, вырученные от продажи дома и скота, то и пальцем не пошевелишь против Советской власти! И вот — нарушаешь клятву. Ты же клятвопреступник, как тебя жалеть? И вновь прозвучали в ее ушах слова отца: «Ты женщина и погубишь всех нас!» Будь она ему не дочерью, а сыном, решилась бы сама связать ему руки и предать властям?.. Ох, что же ей делать, как поступить?..

Жиемурат, косясь на девушку, видел в сумраке ее растерянное лицо и переживал за нее: бедняжка, как она подавлена обвинением, выдвинутым против ее отца! Но кто же все-таки прав: Садык или Серкебай?.. Садык-то никогда еще не был уличен во лжи. И после его слов, сказанных не за глаза, а брошенных в лицо Серкебаю, в сердце Жиемурата закрался червь сомнения и точил его все упорней... Может, уйти из серкебаевского дома?.. Нет, это не выход. Надо прежде всего докопаться до правды!

Его размышления прервал голос, раздавшийся из темноты:

— Эй, кто это?

Голос был знакомый.

— Ходжа? Не бойтесь, свои.

— А, Жиемурат-джан! Домой?

— Домой. Вот идем с собрания.

— Счастлив тот, у кого есть дом! А наш удел — бродить в поисках ночлега.

— Идемте с нами. Переночуете у меня.

— Спасибо. Нынче меня в другом месте ждут.

Когда ходжа ушел, Айхан сказала:

— Когда организуем колхоз — можно взять его в сторожа. Вроде, подойдет, а?

Жиемурат ничего не ответил. Так, молча, они дошли до дома.

Как только Жиемурат очутился в своей комнате, к нему заглянул Серкебай. Сокрушенно принялся жаловаться:

— Ох, боле, даже аппетит пропал после этого собрания, сладкое горьким кажется. Отравили мне душу ядом клеветы! Видно, этот Садык зуб на меня имеет.

— А вот о Давлетбае он говорил совсем другое.

— И это понятно! Он ведь хочет выдать за Давлетбая свою дочь. Да ты сам рассуди, боле, ежели б я был против колхозов — разве ж отпустил бы учиться Айхан? Ее ведь готовили в колхозные специалисты.

«А ты ведь не хотел ее отпускать!» — чуть было не вырвалось у Жиемурата, но он вовремя сдержался и только метнул на Серкебая быстрый, испытующий взгляд.

Что-то подозрительное было в том, как Серкебай старался подольститься: «боле» да «боле». И зачем сказал, будто Садык хочет выдать дочь за Давлетбая? Ведь жених — Отеген! Нет, дело тут нечисто. Возможно, именно в этой истории найдется конец от запутанного клубка. Ухватиться бы за эту ниточку.

Однако, дабы не насторожить Серкебая, Жиемурат принял сочувственный вид:

— Не огорчайся, боле. Мало ли кто что болтает.

Серкебай, успокоенный, исчез за дверью.

Жиемурат присел на постель, сжав виски ладонями, и вновь погрузился в раздумья...

Долго он не мог уснуть в эту ночь.

Не спала и Айхан. Она все пыталась разобраться в своих спутанных мыслях. А когда уже начала дремать, то ее вдруг ошеломило воспоминание: а ведь походатайствовать перед Жиемуратом за ходжу — тоже попросил ее отец!

Значит, еще и ходжа…

* * *

Вернувшись из конторы, Жалмен собрался было прилечь, но неожиданно появился ходжа.

Жалмен обрадовался его приходу:

— Молодец, ходжеке, что пожаловал, — ты как раз был мне нужен.

Ходжа рассказал о своей встрече с Жиемуратом и Айхан:

— Оба пасмурные такие... Хе-хе, собрание-то им боком вышло! Но Айхан я должен спасибо сказать: порекомендовала-таки меня в колхозные сторожа. Я, хоть и далеко уже был, но своими ушами слышал!

Жалмен хлопнул себя ладонью по ляжке и довольно рассмеялся. Но как гаснет огонь, залитый водой, — так же внезапно Жалмен и посерьезнел:

— Это все хорошо. Но сейчас надо о другом подумать. В Шурахан решено отправить делегацию из крестьян. А там колхозы сильные — наглядятся наши голоштанные на тамошнюю-то жизнь и начнут драть глотки за колхозы! На всякий случай, я настоял, чтобы в делегацию включили Отегена.

— Ох, и голова!.. — польстил ему ходжа. — Значит, так. Когда Отеген воротится, мы подучим его, что он должен говорить. И надо бы заранее ему растолковать, к чему стоит присмотреться в колхозах и в чем покопаться... Не рай же там у них, в самом-то деле!

Жалмен кивнул:

— Я уж об этом позаботился.

— А я придумал еще, как покрепче привязать к нам этого дурня. — Ходжа обнажил зубы в хвастливой улыбке. — Я ведь тоже не без соображения!

— Ну? — в нетерпении подался к нему Жалмен. — Как же?

— Слушай. С Бибихан дело у нас сорвалось — Отеген и слышать о ней не желает. Но в поре-то он жениховской, кровушка кипит! Так не подсунуть ли нам ему Айхан? Ты не примечал, как Жиемурат на нее поглядывает? Вот мы их и сшибем лбами. Надобно только, не теряя времени, пошевелить угли под Отегеном, настроить его против Жиемурата — чтобы он, если бы даже и увидел, как эти голубки милуются, то не побежал бы прочь, отплевываясь, а схватился бы со своим соперником, стал бы ему мстить!

Жалмен смотрел на ходжу чуть ли не с восхищением:

— Ловко придумал! Так мы сможем рубить дерево не с веток, а с самого корня!

— То-то и оно. Теперь, значит, так: ты поговори с Серкебаем, уж тебе лучше знать, как уломать его на эту свадьбу, а я завтра наведаюсь к Отегену.

* * *

Назавтра, ближе к полудню, ходжа заявился в дом Отегена. Хозяева не знали, куда и усадить, чем попотчевать дорогого гостя.

Сами завели речь о том, ради чего он сюда пожаловал:

— Ходжеке, все тебя у нас уважают, все слушаются. Помог бы оженить нашего молодца — и срок подошел, да и помощница нужна в хозяйстве.

Ходжа самодовольно откашлялся:

— Хм... Помочь — это можно. Отчего ж не сделать доброе дело для добрых людей.

Он повернулся к Отегену, который сидел, уставясь в пол:

— Как ты посмотришь, если я просватаю за тебя дочь Серкебая?

Отеген вскинул голову:

— Айхан? — глаза его загорелись. — Тот, кто устроил бы это, стал бы мне братом!

— Считай, что я твой брат. Серкебай спит и думает о таком зяте, как ты.

— Ой-бей! — недовольно воскликнула хозяйка. — Говорят, эта Айхан воротилась из города совсем бесстыжей.

— Обломаем! — ухмыльнувшись, пообещал ходжа. — Поселится у тебя в доме, так будет крутиться, как веретено. Все зависит от этого вот джигита. — Он ткнул пальцем в Отегена.

Тот горделиво расправил плечи, но сказал нерешительно:

— Ой, боюсь, одному мне с ней не управиться.

— А ты не бойся, — успокоил его отец. — Станет свой нрав выказывать, так родня поможет ее усмирить. Таков старый обычай: все родичи держат сторону жениха.

В это время, как заранее было условлено меж ходжой и Жалменом, в дом вошел Серкебай.

Все встали, приветствуя его. Хозяева постелили гостю кошму.

Едва он успел усесться, как к нему обратился ходжа:

— Вот хорошо, что пришел! А мы как раз о тебе говорили. Вот твой кум и твоя кума, — он кивнул на родителей Отегена, — давно уж мечтают заиметь в своем доме молодую хозяйку. Сноху, которая покоила бы их старость. Судили мы, рядили и порешили, что не найдешь Отегену невесты лучше, чем твоя дочка.

Он незаметно подмигнул Серкебаю.

Тот солидно наклонил голову:

— Что ж, и я не против такого зятя.

— Эй, сынок! — тут же распорядился хозяин. — Ради такого дела зарежь-ка ягненка!

— Э, кум! — остановил его Серкебай. — Достаточно будет и курицы. Рано еще закатывать большой той.

— Да ты не беспокойся, Сереке, скотинки у меня хватает. А я всем готов пожертвовать, лишь бы видеть сына женатым!

— Что-то я не замечал в твоем хозяйстве богатых отар.

— А мы часть овец держим в доме старшей дочки, а часть у ее вот родни, — хозяин кивком показал на жену. — Так что ягненок для дорогого гостя всегда найдется.

Так тайно были помолвлены Отеген и Айхан.

Поев куриной шурпы, Серкебай и хозяева прочитали молитву, подтверждающую свадебный сговор.

28

Айхан казалось, что она в капкане, из которого ей не вырваться. Сомнения терзали мозг и сердце. Она похудела, спала с лица, почти перестала выходить из дома.

Однажды, когда они остались одни, Айхан решилась спросить отца:

— Отец, вы, правда, ничего такого не говорили Садыку-ага?

Они находились в комнате Жиемурата, уехавшего провожать делегацию в Шурахан.

Серкебай исподлобья взглянул на дочь, усмехнулся:

— Ты что, не веришь мне?

— Но ведь все знают, что Садык-ага никогда не врет! Отец! Вы ведь обещали: если все обойдется благополучно, начать новую жизнь. Разве новая власть вас обижает?

Серкебай украдкой вздохнул и уперся взглядом в пол. Айхан горячо продолжала:

— Прощу, отец, скажите мне правду. Не заставляйте меня мучаться и краснеть перед комсомолом! Если вы что и наговорили Садыку-ага, я сама за вас покаюсь, объясню, что вы это по несознательности. Да зато и у вас, и у меня совесть будет чистая!

Она моляще смотрела на отца, а тот сокрушенно думал: «Эх, зря я позволил ей учиться! Теперь она всем сердцем с комсомолом. Дернуло же меня послушаться советов Жалмена, будь проклят его отец! Ох, дочка, дочка... Ну, что глазищами-то сверкаешь?.. Разве ты мне — судья?.. Нет, ты еще желторотый птенец, вот и идешь на поводу у Жиемурата и Давлетбая. И рад бы я ничего от тебя не таить, да открыться — все одно, что сунуть голову в петлю! Все! Продал я душу шайтану!.. Назад пути нет».

Серкебай с каким-то сожалением взглянул на дочь:

— Женщина — она женщина и есть. Слабое существо. Ох, недаром я тогда сетовал, что дал мне бог дочку, а не сына!

У Айхан защемило сердце, она вспомнила, как уверяла отца, что она его кровинка и он не должен ее опасаться. Да, да, что бы там ни было, а она его не предаст! Но этим она предает комсомол...

* * *

Небо неожиданно прояснилось, солнце обняло землю золотыми своими лучами, но они одарили людей только светом, а не теплом.

По аулу носился студеный, неистовый ветер, приходилось закрывать от него лицо ладонями или отворачиваться.

Обычно, как только небо очищалось от пасмури, на солнцепек выходили старухи и, блаженно щурясь, принимались за вязанье. Но нынче на аульных улицах было безлюдно, и даже ребятишки прятались по дворам, затевая там свои нехитрые игры и возясь на снегу.

О тех, кто уехал в Шурахан, не было пока ни слуха ни духа; Жиемурат еще не вернулся из района.

Пользуясь отсутствием активистов, развеселая компания во главе с Жалменом и Серкебаем шаталась из дома в дом, налегая на куриную шурпу и более крепкую влагу, шумя и развлекаясь — кто во что горазд.

Шел день за днем, а гулянке не было видно конца. Жизнь в ауле словно остановилась: никто пальцем о палец не ударял, чтобы послужить обществу, — все прислуживали своим ненасытным утробам.

Айхан по-прежнему не находила себе места от тревожных, колючих раздумий. Она пыталась примирить непримиримое: искала такой выход, когда сумела бы и не повредить отцу, и выполнить свой долг перед комсомолом.

Однако стоило ей заикнуться отцу о своих сомнениях, как тот строго обрывал ее:

— Проронишь где хоть слово обо мне — считай, ты мне не дочь!

И уходил на очередную пирушку.

С матерью говорить было вообще бесполезно: она во всем беспрекословно поддерживала мужа.

Айхан чувствовала себя чужой в родном доме. Бывали минуты, когда она, стиснув зубы, твердо решала про себя: как только приедет Жиемурат, открыться ему во всем, попросить помощи и совета. Но тут же представляла себе, чем все это может кончиться для отца, и острая боль и жалость пронзали ей сердце.

Как-то к ней заглянула Бибихан. Подруги давно не виделись, но Айхан встретила гостью сдержанно. А та сразу затараторила:

— Ой, подружка, как я соскучилась-то по тебе! Да и посоветоваться надо. Тут такое делается, одной-то и не разобраться! Уж давай держаться друг за дружку. Так слушай, подружка. Когда Давлетбай уезжал в Шурахан, так он мне так сказал: мол, если хочешь долг комсомольский выполнить и мне помочь, то слушай в оба уха — кто что будет говорить насчет колхоза, это очень-очень важно. Ну, я и приглядываюсь, и прислушиваюсь. Так вот, нынче Жалмен, твой отец и их дружки собрались в доме Турганбека-ага. А как разошлись, так я туда шмыг! Начала хозяев расспрашивать, зачем, мол, они собирались да о чем речи вели. Сам Турганбек-ага ничего мне не сказал. А жена его поведала, что Жалмен читал им газету. И будто в газете написано: дескать, такой-то колхоз пришлось распустить, а из такого-то все крестьяне сбежали, ну, и дальше все в том же духе. Ай, подружка, разве у нас в газетах пишут такое? Выходит, все-то он навыдумывал, читал то, чего и не было. Что же теперь делать-то? Я ведь не имею права ничего скрывать — ни от комсомола, ни от моего Давлетбая. Он мне говорил, да и ты говорила, помнишь, когда вернулась из города? Мол, тот, кто настраивает крестьян против колхозов, — наш классовый враг! Значит, Жалмен — враг? Да, а мой отец-то тогда, на собрании, про твоего отца сущую правду сказал! Ох, голова разламывается... Коли эти люди враги, так надо в ГПУ заявить, верно? Что ты посоветуешь, подружка?

Голос у Бибихан чуть дрожал и звучал так искренне и взволнованно, что Айхан передалось ее беспокойство. Она близко к сердцу приняла слова подруги, но не знала, что ей ответить. Некоторое время они сидели молча, думая каждая о своем.

Потом Айхан тяжело вздохнула и как-то нерешительно, будто ей с трудом давалось каждое слово, спросила, что говорил у Турганбека ее отец.

— Да я не знаю. Он-то, вроде, молчал.

Айхан почувствовала некоторое облегчение, хотя ответ подруги и не снял с ее души тяжкий груз сомнений. Снова вздохнув, она воскликнула:

— Ох, Бибихан, не тому меня в городе учили!

— Как не тому? Да ты что? — удивилась Бибихан. — Мама мне тобой все уши прожужжала: какая, мол, Айхан стала умная да ученая. Да и я к тебе за советом прибежала, потому что ты у нас умница-разумница!

Айхан горько улыбнулась:

— Нашла с кем советоваться! Я сама-то во всем запуталась...

Она посмотрела подруге в глаза, раздумчиво сказала:

— Видишь ли, Бибихан. На курсах нас учили многим нужным вещам: арифметике, учету там всякому. Много мы трудных задачек перерешали. Но вот не учили нас решать задачи, которые ставит перед нами сама жизнь. А они куда как сложны, тут мало — сложить да вычесть. Вот ты говоришь: мой отец агитировал твоего против колхоза. И в подозрительных сборищах участвует. — У Айхан напряглись брови, как от невыносимой боли. — Как же мне-то тут быть, а?

Бибихан притихла, с сочувствием глядя на подругу.

Айхан слабо махнула рукой:

— А, ладно. Вечно же так не может продолжаться, придется ведь что-то предпринимать! Поговорю еще раз с отцом... А там будет видно. Я потом сама к тебе приду, расскажу, что решила...

* * *

С нетерпением поджидала Айхан возвращения Серкебая.

Он пришел домой за полночь, хмурый, усталый.

— Отец! — с упреком сказала Айхан. — И что это вы заладили с утра до вечера пропадать на тоях? Хоть бы были поводы.

Серкебай грозно прищурился:

— Учить меня вздумала? Попомни: не тебе, женщине, вмешиваться в мои дела! Я не мальчишка, чтобы отчитываться перед кем бы то ни было!

Он с таким презрением подчеркнул слово «женщина», что на глазах у Айхан выступили слезы:

— Я бы не говорила так, если бы не любила вас, отец! Я боюсь за вас... Боюсь, как бы вы не накликали беду на свою голову! Ох, зря вы поддакиваете Жалмену, верите елейным речам суфи! Не доведет это вас до добра!

— Вон как?!

— Они темные люди! И я бы вывела их на чистую воду, если бы была уверена, что они не потянут за собой вас, отец.

— Да как ты смеешь так о них говорить! Что ты про них знаешь?

— Комсомол научил отличать друга от врага. И я не хочу, отец, не хочу, чтобы вы попали в тюрьму! Не позорьте себя, не позорьте нас!..

— Ого! Ты меня предостерегаешь? Лезешь в мудрецы и провидцы. А ты помнишь поговорку: как бы женщина ни старалась, ей не заработать и на один обед?! Женщина — женщиной всегда и останется!

— Но ведь я ваша дочь! Я для вас даже на смерть готова пойти! Вспомните, когда вы просили у бога ребенка — вы ведь хотели, чтобы он стал вам опорой на старости лет. Отец! Вы смело можете на меня опереться. Да, я хочу остеречь вас от беды и опасности. Я молю вас: пока не поздно, сверните с тропы, ведущей к пропасти! Не забывайте, в какое время мы живем. Не примете его — оно вас отринет! Вы тоже вспомните поговорку: когда верблюд дряхлеет, он вынужден следовать за верблюжонком. И пускай я женщина — не постыдитесь внять моим советам, они порождены не женской слабостью, нет, а силой моей дочерней любви!

Все резче обозначались морщины на лбу Серкебая, все жестче сдвигались брови.

Слова дочери звучали так умоляюще и так убежденно, что нельзя было от них отмахнуться. Да, он, конечно, здорово промахнулся, разрешив Айхан уехать в город учиться. Но надо отдать ей справедливость — она набралась там премудрости и сейчас права в своих опасениях!.. И ведь она вправду тревожится за его судьбу. Недаром, видно, молвится, что умное дитя не выбросит голову своего отца на улицу...

Серкебаю захотелось успокоить дочь, он примирительно сказал:

— Ладно, доченька. Обещаю быть осторожней. Пусть мой рот наполнится песком, если я где-нибудь пророню хоть одно рискованное словечко!

— Этого мало, отец! Вы не просто должны уйти от них... Вы знаете, о ком я говорю. Вы должны быть с нами! Ваш боле приехал к нам, чтобы организовать колхоз. Так помогите ему. Агитируйте людей не против, а за колхозы. Уж самое меньшее, вас послушаются хоть два земляка — и то хорошо! Но сперва — вступите в колхоз сами.

Разговор отца и дочери прервало появление Жиемурата.

Серкебай, метнув на Айхан быстрый, предупреждающий взгляд, откашлялся и сказал:

— С приездом, боле! Когда прибыл?

— Да только что. С коня — прямо домой.

Жиемурат сообщил, что Темирбек с делегацией уже выехал из Шурахана и со дня на день будет в ауле Курама.

Он потянулся было к кумгану с водой, собираясь умыться, но Айхан опередила его и, взяв кумган и перекинув через плечо полотенце, вышла с ним во двор.

Серкебай с тревогой смотрел им вслед и молил бога об одном — чтобы дочка не проболталась.

Когда они вернулись и Жиемурат скрылся в своей комнате, Серкебай тихо спросил у дочери:

— Ты ничего ему не сказала?

— Нет, отец. Пока — нет.

— Да убережет тебя аллах от женского легкомыслия и предательства!

Айхан, повторяя про себя эти слова отца, уселась за книгу. Но буквы расплывались перед глазами. Как ей хотелось быть сейчас вместе с Жиемуратом, открыться ему во всем, выслушать от него слова совета и утешения! Ох, а если бы еще и слова любви! Но пока здесь отец, об этом нечего и думать.

Вздохнув, Айхан начала готовиться ко сну.

А Жиемурат в это время взволнованно расхаживал по комнате, припоминая дни, прожитые в райцентре. У Багрова он добился одобрения всех своих соображений относительно организации колхоза в ауле Курама.

Потом, получив разрешение в ГПУ, он зашел в тюрьму, где томился старый Омирбек. Бедняга так обрадовался его приходу, что долго не в силах был вымолвить ни слова, и только слезы катились по его щекам.

На вопрос о его отношениях с Айтжаном старик ответил, что всегда уважал покойного и не таил против него никакой обиды. По его словам, Айтжан был человеком, никому не сделавшим зла.

Жиемурат переговорил с начальником ГПУ, своим знакомым, Ауезовым.

Тот решительно заявил, что Омирбек ни в чем не виновен. Больше того, следователь, арестовавший его, сам недавно арестован — правда, в другой связи. Дело же Омирбека расследуется, необходимо выяснить некоторые темные обстоятельства.

Жиемурат подумал: раз за стариком нет вины, а он все же в тюрьме, значит, кому-то понадобилось его туда запрятать. Спрашивается: почему и зачем? Может, он знал что-то, чреватое опасностью для других?

Жиемурат еще раз встретился и поговорил со стариком, но тот не смог сообщить ему ничего, что хоть бы чуть-чуть приподнимало завесу над этой тайной. Ни в чьи секреты он посвящен не был, ни с кем в последнее время не ссорился.

Так Жиемурат и возвратился из района ни с чем.

* * *

Багров посоветовал Жиемурату — для начала объединить в колхоз лишь членов партии, комсомольцев, наиболее надежных активистов.

По возвращении из Шурахана делегации, возглавляемой Темирбеком, Жиемурат собрал аульных активистов, передал им свой разговор с Багровым и в заключение сказал:

— Таково мнение райкома партии. Я с ним вполне солидарен. А как вы?

Первым поднялся с места Дарменбай.

— Что ж, мнение правильное, — неторопливо проговорил он. — Коммунисты-то все за колхоз. Думаю, и комсомол тоже. Вот вам и этот... фуд... фундамент будущей артели! Думаю, давно пора было так сделать.

— Нет, раньше мы не могли на это пойти, — возразил Жиемурат. — Ну, объединились бы коммунисты, а остальные остались бы в стороне. Что же за колхоз — из одних партийцев! Они должны стать его костяком — вот это другое дело. Теперь же, когда у крестьян было время подумать над нашими доводами в пользу колхоза, когда они своими глазами увидели, как живут колхозники в Шурахане, можно надеяться, что вслед за коммунистами запишутся в колхоз многие бедняки и рассудительные хозяева. Почва для этого подготовлена. Но начнем, как уже говорилось, с коммунистов.

— Интересно! — бросил с места Жалмен. — Что-то я не слышал, чтобы Советская власть ратовала за колхозы из одних коммунистов! Фундамент колхоза — это крестьянские массы!

— А мы о чем тут толкуем? — вмешался Темирбек. — И мы за то, чтобы в колхоз влились массы крестьян. Это наша главная цель. И райком...

Он замялся, подыскивая нужное слово, и Жиемурат поспешил ему на помощь:

— Райком подсказал нам правильный тактический ход!

— Вот-вот! Нельзя же ждать у моря погоды. Пусть сперва вступят в колхоз желающие коммунисты и комсомольцы, а желание у нас у всех имеется! Потом мы проведем общее собрание, позовем всех крестьян. Я видел, каким Садык-ага возвращался из Шурахана, и уверен — он первым запишется в колхоз. Найдутся и другие охотники, мы без задержки их примем. Вот наш колхоз и начнет набирать силу, как Аму в половодье!

Давлетбай, чтобы не повторяться, коротко сказал:

— Я тоже согласен с Жиемуратом-ага.

Жиемурат предложил всем присутствующим написать заявление с просьбой о принятии в колхоз.

Давлетбая усадили за составление резолюций по каждому заявлению. Все склонились над листками бумаги, старательно выводя буквы. За неграмотных писали их товарищи.

Жалмен, некоторое время наблюдавший за этим дружным сочинительством со стороны, наконец не выдержал и попросил:

— Эй, Давлетбай, дай-ка и мне бумагу. И пиши на меня резолюцию — даром, что я не коммунист.

Когда все листки с заявлениями были переданы Давлетбаю, Жиемурат сказал:

— Предлагаю первым записать хозяйство покойного Айтжана. Улмекен-женге, я знаю, всей душой рвется продолжить дело, начатое ее мужем. Заслуги у него были немалые — мы обязаны отдать должное памяти погибшего большевика!

— Э, у нее ведь нет скота, как же мы ее примем? — усомнился Жалмен.

Воцарилась гнетущая тишина. Тогда Жиемурат объяснил, что в райкоме рекомендовали принимать в колхоз всех желающих — кто бы чем ни располагал. Если же неделимый фонд образуется недостаточный, то колхозу помогут более сильные хозяйства.

— К тому же не надо забывать, — заключил он, — что Улмекен обладает таким богатством, как трудолюбие, усердие, умение и упорство. Она обещала, что будет работать в колхозе не покладая рук.

— Ладно, — согласился Жалмен. — Примем. Я ведь чего боялся? Вот будем мы записывать в колхоз чохом и бедняков и хозяев с достатком. Так те, кто владеет домашней живностью, могут так рассудить: мол, все одно — со скотом вступать в колхоз или без скота. И начнут продавать свой скот. Или, того хуже, резать.

Жиемурат кивнул:

— Я тоже об этом думал. И в райкоме советовался. Что ж, колхоз — дело добровольное. И уж коли ты в него вступаешь, то нечего считаться: сколько сдал добра ты, а сколько — твой сосед. Будем принимать скот от колхозников по инвентаризационной книге аулсовета. Но потом, видимо, придется как-то учитывать объем имущественного «вклада».

И опять Жалмен как-то снисходительно произнес:

— Что ж, верно говоришь. Поддерживаю.

Возник вопрос: как назвать новый колхоз. Все задумались.

Жалмен спросил Жиемурата:

— В райкоме тебе насчет этого ничего не сказали?

— Посоветовали обсудить этот вопрос на партячейке.

— Ай, зачем специально собирать партячейку? — Жалмен обвел рукой присутствующих. — И так все коммунисты здесь. Да еще актив.

Не дожидаясь ответа, он поднялся и торжественно произнес:

— У меня имеется конкретное предложение. Все вы знаете, каким был наш аул и каким стал. Расположен он на отшибе, будто в объятьях у густого, непроходимого леса. Дикий лес, дикие нравы. Ссоры да раздоры. Из-за них погиб наш Айтжан. Негодяи, вроде Омирбека, сеяли семена смуты и мести. Эти смутьяны и мешали нам объединиться в колхоз. Но пуще всего мешало то, что аул наш пестрый, разобщенный, сметанный на живую нитку, словно лоскутное одеяло, из хозяйств разных родов. Теперь эти разрозненные хозяйства сбиваются в единую артель! Но в память о прошлом, о том, как и что тут было, я предлагаю назвать наш колхоз «Курама» — «Сборный»!

Эти слова были встречены одобрительным шумом.

Когда Жалмен сел, Жиемурат похлопал его по плечу и сказал, обращаясь к собравшимся:

— По-моему, название подходящее. Вы как? За?

Всем, вроде, пришлось по душе название колхоза, предложенное Жалменом.

Карандаш Давлетбая забегал по бумаге, записывая новый пункт первого постановления, которое принимали первые колхозники артели «Курама».

29

Хотя Айхан советовала подруге пока помолчать, хорошенько все обдумать, Бибихан не утерпела и рассказала обо всем, что ей удалось узнать, о своих подозрениях насчет Жалмена и его дружков комсомольскому вожаку и избраннику сердца Давлетбаю. Умолчала лишь о своем разговоре с Айхан.

Давлетбай передал рассказ девушки Жиемурату. Тот отнесся к нему с некоторой настороженностью: не любил, когда кого-нибудь хулили за глаза, а у него самого пока не было никаких оснований усомниться в Жалмене.

Он задумался, потирая ладонью висок, потом сказал:

— Надо в этом хорошенько разобраться.

Давлетбай и тем был доволен.

А Жиемурат начал ломать голову, как же выяснить, не замешан ли Жалмен в черных делах?

Приставить к нему верного человека, чтобы тот следил за каждым шагом Жалмена, прислушиваться к каждому его слову? Ну, а если этот человек ненароком выдаст себя, тогда все пропало! Если Жалмен, и правда, враг, то, заметив за собой слежку, он станет маскироваться тщательней, замажет все щели, и попробуй тогда уличить его во враждебных действиях!

Что же предпринять? Положение было настолько сложное и щекотливое, что Жиемурат решил пока не посвящать в свои раздумья и сомнения ни Давлетбая, ни даже Темирбека, от которого обычно ничего не скрывал.

* * *

Настал, наконец, долгожданный день — день первого общего собрания колхоза «Курама».

Весть об этом собрании подняла на ноги весь аул. Он гудел, как растревоженный улей.

И погода, словно желая преподнести новому колхозу подарок, начала меняться к лучшему.

До этого несколько месяцев стояли лютые затяжные холода. Слюна замерзала на лету, крестьяне, выходя на улицу, то и дело подносили к губам закоченевшие руки, грея их дыханием. Самые заядлые охотники не решались уходить далеко от аула. Не было в ауле, пожалуй, ни одного человека, который не жаловался бы на нынешнюю зиму.

И вот мороз внезапно сдал, раскованное солнце поднялось над лесом, пролило на землю свои словно бы оттаявшие лучи. Снег, покрывавший макушки турангилей, плавился, падал сквозь ветви прозрачной бахромой первой капели. Земля еще лежала под белым покрывалом, но оно было уже не плотным, а рыхлым, ноздреватым и под солнцем все опадало, как оседающее тесто. Над лесом с гортанными криками кружились стаи грачей.

Зима отступала.

Ребятишки весело бегали по аулу. Люди, выходя на улицу, уже не ежились от холода.

У новой конторы толпился народ. Пришел чуть ли не весь аул. Снег перед конторой превратился в серое месиво. Одним было интересно — что-то им скажут на этот раз. Другие явились как на театральное зрелище — посмотреть, как будут разыгрываться события.

У входа крестьяне вытирали ноги о солому, настеленную перед дверями. К заходу солнца помещение конторы было битком набито: яблоку негде упасть.

Жиемурат, поднявшись из-за стола, торжественно проговорил:

— Общее собрание колхоза «Курама» объявляю открытым!

Шум ветром прошел по залу. Собравшиеся возбужденно перешептывались меж собой. Для многих оказалось неожиданностью, что в ауле уже организован колхоз. Другим же была в диковинку сама торжественно-официальная обстановка собрания. Шум все усиливался. Но стоило Жиемурату предоставить слово Темирбеку — для сообщения о поездке в Шурахан, как сразу наступила мертвая тишина. Те, кому довелось бывать на прежних аульных сходах, весьма подивились бы такому порядку и тому напряженному вниманию, с каким крестьяне приготовились слушать докладчика.

Темирбек начал спокойно, степенно, не повышая голоса:

— Я расскажу вам, что мы повидали в Шурахане, в тамошних колхозах.

Шеи у всех вытянулись, слышно было, как дышат люди.

Темирбек принялся неторопливо рассказывать, как дружно живут и трудятся крестьяне в «Крайкоме» и других колхозах, каким большим подспорьем стал для них трактор. Когда он сообщил, что в колхозах работают и женщины с грудными детьми, собравшиеся снова зашумели:

— Вранье это!

— Как же это женщина с дитем на руках может работать?

— Сказки рассказываешь!

Темирбек терпеливо ждал, когда шум утихнет, внимательно оглядывал собрание, пытаясь определить, кто особенно усердствует в выкриках, однако в толпе трудно было различить заводил. Когда стало чуть тише, он твердо произнес:

— Нет, это не сказки, а чистая правда. Те, кто был со мной, могут это подтвердить. В колхозах организованы детские садики. В колхозе «Крайком», к примеру, имеются четыре бригады. И при каждой — детский садик с двумя женщинами воспитательницами. Они выделены колхозом специально для ухода за детьми. Когда мать собирается на работу, она сдает ребенка в детсад и может за него не тревожиться. Мы тоже со временем так сделаем... Но это не главное, товарищи!

На крестьян, однако, именно это его сообщение произвело ошеломляющее действие.

Они, раскрыв рты, смотрели на Темирбека, и тот чуть смешался, бросил взгляд, просящий о помощи, на Дарменбая и Жиемурата.

И хотя Темирбек еще не закончил свой рассказ, Жиемурат встал и обратился к собравшимся:

— Вам все ясно, товарищи? — и сам утвердительно ответил: — Уверен — вы все поняли и сделаете нужные выводы.

— Поняли, поняли! — послышалось с мест. — Только пускай теперь Садык-ага все, как есть, доложит!

Садык-ага, подталкиваемый соседями, грузно поднялся, пробрался к столу, повернулся лицом к собранию. Проглотив тяжкую слюну, так, что кадык заходил у него ходуном, Садык оглядел земляков из-под насупленных бровей и хрипло проговорил:

— Что же, и доложу. Признаться честно, так совсем недавно я и не помышлял в колхоз-то вступать... Наслушался всякого. Будто в колхозе все едят из одного котла и всем аулом спят под одним одеялом. Ну, я побывал в Шурахане... В Шурахане, значит...

Голос Садыка срывался от волнения, а под конец он запнулся и умолк, словно слова застряли у него в горле.

Он стоял у стола под десятками выжидающих взглядов и то потирал ладонью затылок, то мял пальцами пересохшие губы.

С мест раздались подзадоривающие выкрики:

— Чего замолчал? Рассказывай!

— Ну, что там, в Шурахане?

— Эй, опять Серкебай тебя попутал?

Садык еще больше растерялся, на побагровевшем лице выступила испарина, он расстегнул воротник рубахи, словно ему не хватало воздуха, хотел было продолжить свою речь, но горло перехватило судорогой, и он только махнул рукой.

Понимая его состояние, Жиемурат предложил:

— Садык-ага, успокойся, обдумай все, что хочешь сказать. Потом я дам тебе слово.

Тяжело вздохнув, Садык прошел на свое место.

— Можно вопрос? — крикнул кто-то из зала.

Жиемурат кивнул:

— Спрашивай.

— Вы вот говорите: трактор, трактор. А на какие деньги его купят? С нас сдерут?

Дарменбай, вскочив, ответил вместо Жиемурата:

— Вредная болтовня! За трактор денег с колхозников не возьмут!

— Ну да, конечно! — в голосе с места звучала насмешка. — Ты-то небось все будешь получать бесплатно!

Жиемурат, всматриваясь в темноту зала, попросил:

— Кто берет слово для реплики — пусть встанет.

В ответ послышался хриплый смех:

— Ишь, прыткий! Вот загонишь в колхоз, тогда и командуй: встать — сесть.

Слабый свет лампы, стоявшей на столе президиума, не достигал зала, и Жиемурат так и не мог разглядеть, кто бросал провокационные реплики.

Темирбек еле сдерживал бешенство: упираясь в стол сжатыми кулаками, он мрачно смотрел на собравшихся из-под насупленных бровей.

В это время с места снова поднялся Садык. Прошел к столу тяжелым, решительным шагом.

Медленно, отчетливо проговорил:

— Меня, вот, в колхоз и загонять не надо. Сам вступаю, по доброй воле. — Он повернулся к президиуму. — Запишите меня, братцы. Пусть я буду навечно ваш, и живой, и мертвый. Пишите: отдаю в колхоз лошадь и арбу.

В зале начал было закипать шум, но его заглушили аплодисменты сидевших в президиуме. Да и многие из крестьян встретили заявление Садыка одобрительными выкриками. Жиемурат радостно улыбался. У Темирбека прояснилось лицо. Он предложил выступить Отегену, ездившему с ним в Шурахан.

Тот встал, растерянно оглядываясь, потом под поощряющие крики неуверенной походкой направился к столу. Некоторое время он переминался с ноги на ногу и лишь шевелил губами — а вместе с ними шевелились и его черные усики. Наконец, запинаясь, стал рассказывать, что ему довелось увидеть в колхозах Шурахана. Казалось, он поддерживает и Темирбека, и Садыка, выступавших до него.

Но под конец Отеген неожиданно заявил.

— Только в колхоз меня не заманишь, нет! Что я, дурак, всей скотины лишиться? А не дай бог, помрет кто из родни? И поминок-то не справишь. Ишь, придумали: отдай им весь скот! А придет нужда, так паршивой козочки не сыщешь.

Темирбек, бледнея и наливаясь яростью, спросил:

— Ты что же, видел таких, у кого в хозяйстве и козы не осталось?

— А как же. Видел. Не видел бы — не говорил.

С места, не вытерпев, вскочил Давлетбай:

— Врешь!

Жиемурат дернул его за полу телогрейки: мол, не горячись.

А из зала кто-то крикнул:

— Эй, нечего затыкать рот Отегену!

Другой голос возразил:

— А кто затыкает? Пускай только правду говорит, а не брешет.

Уверяя, что крестьянам, вступившим в колхоз, придется расстаться со всей скотиной, Отеген задел в их душе самое больное место.

В зале шумели, кричали, шушукались, многие стали подниматься, собираясь уйти. Казалось, и это собрание вот-вот потерпит крах.

Тогда к столу президиума прошел Турганбек:

— Братцы! Ну, чего расшумелись-то? Да бог с ним, со скотом! Э, негоже мне отставать от Садыка. Пишите и меня! И забирайте всю мою живность: лошадь и овцу. Я ведь кому их отдаю? Да своим же землякам, с которыми мне теперь трудиться рука об руку. А помру, так они меня похоронят и поминки справят. Неужто колхоз овцы для меня не найдет? Ведь он, колхоз-то, побогаче будет каждого из нас.

Турганбек требовательно посмотрел на Жиемурата и Давлетбая:

— Ну? Записали?

Шум и движение в зале быстро шли на убыль. Все снова рассаживались по местам.

Из темноты раздался голос Бектурсына-кылкалы:

— Меня тоже пишите. Э, где наша не пропадала! Говорят, коли уж весь народ куда-то двинулся, так садись, жена, мне на плечо, пойдем и мы.

— Кто еще, товарищи? — поощряюще вопрошал Жиемурат; глаза его радостно блестели.

Записалось еще девять человек. И на этом дело застопорилось. Жиемурат бросил выжидательный взгляд на сидевшего рядом Жалмена: мол, неплохо бы и тебе выступить. Но тот и бровью не повел. Смотрел перед собой, опершись щекой о ладонь, и выражение его лица было задумчивое и безучастное.

Жиемурат снова обратился к собравшимся:

— Записывайтесь, братцы!

— Э, пусть записывается тот, кому не дороги ни скотина, ни родители! — бросил кто-то от двери.

Уже несколько крестьян потянулись к выходу.

И тогда не выдержал Дарменбай. Он стукнул кулаком по столу и яростно проревел:

— Стойте! Стойте, кому говорю! Вы что — в кусты прятаться? От новой жизни никуда не спрячетесь! Куда бы вы ни пошли — повсюду Советская власть!

Он постарался взять себя в руки и заговорил уже спокойней:

— Почему вы заткнули уши, закрыли глаза? Вы ведь бывали и в городе, и в других аулах, наслышались о колхозах, а иные видели их своими глазами! Что же вы верите всякой брехне и отворачиваетесь от правды? Посидите да послушайте, что вам говорят, да пораскиньте мозгами — вместо того, чтоб на улицу-то бежать. От правды не убежите!

Жиемурат с опаской следил за Дарменбаем: как бы тот в горячке не наломал дров, не отпугнул крестьян угрожающим тоном своей речи.

Дарменбай от гнева был красный, как перец, глаза у него горели. Собравшиеся, однако, слушали его внимательно, никто не шелохнулся.

Не успел он произнести последние слова, как дверь отворилась, и в зал как-то бочком протиснулся ходжа.

Жалмен, увидев его, побледнел, сжал губы, метнул на вошедшего уничтожающий взгляд.

Но ни ходжа, ни другие этого не заметили.

Жиемурат, воспользовавшись наступившей паузой, встал и проникновенно заговорил:

— Товарищи! Вникните в то, что сказал Дарменбай, — он ведь прав! У вас же есть и глаза, и уши, так смотрите и слушайте, а не доверяйте слепо всяким сплетням. Ну, какой расчет отбирать у вас всю скотину? Где вы видели, чтобы колхозник вовсе уж без скота остался? Покажите мне такого колхозника! Эх, дорогие, вы еще и в колхоз не вступили, а уж страху на себя нагоняете. Не видите воды, а уж снимаете сапоги. А вы вступите! Не по нраву придется вам колхозная жизнь, так кто ж вам помешает выйти из колхоза, вернуться к единоличному житью-бытью? Вы попробуйте! Пощупайте новое своими руками, может, и понравится. Так кто еще хочет записаться? — В это время на глаза Жиемурату попался ходжа, и он обрадованно воскликнул: — О! И ходжеке здесь! Ну-ка, послушаем, что он скажет. Помните, ходжеке, о чем мы вчера договорились? Вы ведь тоже решили записаться в колхоз, так ведь?

Жиемурат сел, не сводя глаз с ходжи, а тот растерянно оглядывался, не зная, что ему делать.

Он действительно побывал вчера у Жиемурата. Сказал, что прослышал о создании колхоза и вот поспешил сюда, поздравить секретаря партячейки.

Ходжа сделал это, чтобы войти в еще большее доверие к Жиемурату. Но сгоряча еще и брякнул: мол, когда состоится первое колхозное собрание, он тоже на него придет и запишется в колхоз.

Когда ходжа поведал об этом Жалмену, тот взбеленился, в сердцах обругал его безмозглым ослом, а успокоившись, рассудил, что бранить ходжу уже поздно, что сделано, то сделано, идти на попятную перед Жиемуратом неразумно, и придется ходже вступить в колхоз одним из первых, а потом, возможно, им даже удастся обернуть это себе на пользу.

Жалмен только предупредил ходжу:

— Вступать вступай, ведь тебе уже уготовано местечко сторожа, но на собрание заявись перед самым концом. Чтобы твое вступление ничего уже не решало. А пожалуешь в разгар собрания да попросишь записать тебя в колхоз, так, того гляди, и другие за тобой потянутся. Как же, ты ведь тут «авторитет»! В общем, подожди, пока все разойдутся, и потихоньку подойди к нашему столу.

Вот насчет «потихоньку» у ходжи ничего не вышло. Не рассчитав время, он подоспел к самому накалу страстей и оказался на виду у всех.

Что хуже всего, его тут же заметил Жиемурат и принародно обратился к нему — уж теперь ходже никак нельзя было отвертеться!

Пришлось выйти к столу президиума. Памятуя о грозном предупреждении Жалмена, ходжа поднял на него взгляд, просящий о помощи, и Дарменбай, перехватив этот взгляд и заподозрив недоброе, тоже пристально посмотрел на Жалмена. Батрачком наклонил голову, уставился взглядом в стол.

Тогда ходжа в полном отчаянии махнул рукой и, обращаясь к Жиемурату, сказал:

— Так, Жиеке, так! Я не из тех, кто отрекается от своих слов. Пиши и меня! Только вот скота у меня нет. Сдать-то нечего. — Он протянул вперед руки. — Вот единственное мое достояние, от бога! Но уже положись на меня: все, что ни поручишь, буду делать: надо — почищу коровники, надо — пойду в сторожа.

Закончив говорить, ходжа опять, на этот раз опасливо, покосился на Жалмена. На батрачкоме лица не было, ходжа видел, что его душит гнев.

Но, боясь обратить на себя чье-либо внимание, Жалмен по-прежнему сидел ни на кого не глядя, съежившись, втянув голову в плечи. Ох, обладай он невидимой пулей, так не задумываясь всадил бы ее в ходжу! Внутри у него все горело. Однако он не мог дать волю распиравшим его чувствам. Ничего не оставалось, как сжать кулаки, стиснуть зубы и напрячь все силы, чтобы не выдать себя.

А ходжа с таким ощущением, будто все страшное уже позади, шагнул в зал и уселся в первом ряду. Вид у него был даже горделивый.

Если кто перед выступлением ходжи и собирался покинуть собрание, то теперь даже стоявшие у выхода спешили разместиться в зале.

Из-за стола поднялся Темирбек:

— Рассаживайтесь, товарищи, рассаживайтесь. Собрание продолжается. Я вот тоже хочу сказать. Чего вы все боитесь что-то потерять, записавшись в колхоз? Ничего вы не потеряете, только обретете! Вот вы слышали нашего ходжеке. Скота у него нет. А теперь будет! Разве вы еще не убедились, что Советская власть у честных тружеников ни пылинки еще не отобрала — лишь одарила их волей и достатком! Кто из вас до революции владел землей? Лишь баи да кулачье. Кто жил без нужды и забот? Лишь богатеи. Я вот за все те проклятые годы ни разу и не наелся досыта. И, ложась спать, все об одном думал: кто-то мне назавтра даст работу и хватит ли заработка на еду. Нынче же, сами видите, никого эта забота не гнетет. В самом захудалом из хозяйств имеется хоть какая-нибудь скотина. Благодарить надо за это Советскую власть, а вы к ней все с недоверием! Колхоз вам богатство сулит, а не бедность!

Темирбек вопрошающе оглядел зал:

— Так кто еще надумал записаться?

Над сидящими в зале взметнулось несколько рук.

Один из крестьян встал, одобрительно кивнул Темирбеку:

— Верно говоришь, братец! Я тут недавно. Мало кого знаю. Разве что Садыка — он сосед мой, да и возраст у нас один...

Он запнулся, чувствуя, что сворачивает в своей речи на окольную дорогу, потом продолжал:

— Так я, значит, о чем... И у меня и у Садыка хлева-то прежде пустовали. Ежели и заводилась скотина, так нужда заставляла или продавать ее, или отдавать за долги. Нынче-то мы куда как богаче зажили!.. — Он опять замолчал, наморщил лоб. — Тут все верно говорили... Только что ж это наш батрачком-то словно воды в рот набрал? Жиемурату мы, конечно, верим, да он чужак. А Жалмен — наш. Желаем от него услышать праведное слово!

Жалмен поднял голову, не вставая, сказал:

— Ты уж прости, но что толку разводить излишнее краснобайство? И без меня хватает ораторов. Вон, вы уж слушали и Жиемурата, и Темирбека, и Дарменбая. Оно, конечно, и мне бы полагалось выступить. Как молвится, не скажешь нужное слово вовремя, так после смерти уж не выскажешься. Только неловко как-то поперед других-то выскакивать. Хоть я и постарше их... — В голосе Жалмена звучала обида. — Никто ведь слова-то мне не давал! Кому приспичит, тот и тараторит, льет, как из бездонного ведра. Ни очереди, ни порядка. А мне так не к лицу, я все ж таки из старейшин. Хотя все вы знаете, что за колхоз я болею не меньше, чем Жиемурат, Темирбек или Давлетбай. Мы ведь с вами работали на благо государства и до приезда Жиемурата. И разве не я призывал вас — не жалеть сил ради выполнения планов, которые нам сверху спускали? Не я учил вас уважать новую власть? Не я помогал вам вовремя получать деньги за зерно и хлопок, которые вы сдавали?

Жиемурат смотрел на Жалмена виновато, тот был сама кротость, и слова его шли, казалось, от самого сердца, чистого, свободного от корысти и зависти.

Дождавшись, когда он закончит говорить, Жиемурат поднялся:

— Пусть Жалмен-ага простит нас. У нас и в мыслях не было его обидеть! Заслуги его всем известны. И мы их не ставим под сомнение, — и тут же перешел к другому. — Я целиком поддерживаю выступление Темирбека. Хочу только чуть его дополнить. Ей-богу, вам это, может, покажется сказкой, но не пройдет и двух-трех лет, как в каждом доме зажжется волшебный огонь, а о сохе вы и думать забудете — в колхозе всю тяжелую работу будут выполнять машины. Для вас, верно, и трактор — сказка?! Так завтра он придет на поля, и вы своими глазами увидите, какая это силища! А после грузовики появятся; они заменят ваши арбы — телеги! Да то ли еще будет!

Он остановился, проверяя, какое впечатление произвели его слова на собравшихся, — никто не шелохнулся, на лицах, которые он мог разглядеть, читалось напряженное внимание. У Жиемурата потеплело на сердце, а в глазах словно отразились лучи солнца, выглянувшего из темных, грозовых туч.

— Вы, друзья, хозяева всего, что есть в нашей стране: земли, воды, скота, — продолжал он. — Вступив в колхоз, вы станете и богаче, и сильнее. Мы создали колхоз, теперь долг наш — крепить его день ото дня!

Жиемурат взволнованный сел на свое место. В зале стояла тишина. Ее нарушал лишь шепот крестьян, о чем-то совещавшихся меж собой.

Когда Давлетбай, крутя в руках карандаш, объявил, что продолжает записывать желающих вступить в колхоз, — уже многие потянулись к столу. С собрания Жиемурат вышел в настроении бодром, приподнятом. Он с наслаждением вдыхал чистый, студеный воздух. К ночи мороз вновь стал крепчать. Но уже чувствовалось дыхание подступающей весны, и в холодном воздухе, казалось, веяло запахами трав, пробивающихся сквозь землю.

Перед мысленным взором Жиемурата развертывалась сладостная картина целинных просторов, где волнами бескрайнего моря маслянисто чернели пласты земли, вспарываемой новенькими лемехами, и до слуха доносился далекий, волнующий гул тракторов.

* * *

Жалмен возвращался домой тоже довольный — прежде всего самим собой: Темирбек и Дарменбай после собрания извинились перед ним, Жиемурат разговаривал с ним уважительно, даже с долей почтения. Всем он сумел пустить пыль в глаза!

У самого дома он встретился с ходжой. Ни словом не перемолвившись, они вышли в степь, которая начиналась сразу за домом и тянулась до лесной опушки, и направились к лесу.

Стояла полная луна, и ночь была светлая. Высоко-высоко в небе горели звезды. На севере одиноко сияло созвездие Семи воров — Большая Медведица, а в самой вышине, в звездном мигающем хороводе, царили Тарези — созвездие Весов.

Путников пугал этот свет — луны и звезд. Они шли, воровато оглядываясь, и молчали, потому что их пугал и ветер, который мог донести их слова до аула.

Уже шагая по лесной тропе, они вздрагивали от каждого шороха, от треска сучьев, ломавшихся под ногами.

Лишь очутившись на безопасном расстоянии от аула, от людей, Жалмен решился начать разговор и накинулся на ходжу с яростной бранью:

— Пусть сгорит твой дом, осел! Что я вчера говорил тебе, безмозглому идиоту?

— Интересное дело! — оправдываясь, пробормотал ходжа. — Кто мог подумать, что собрание так затянется! Сам-то я опоздать боялся.

— Собственной глупости тебе надо было бояться!

— Что уж ты так... — Лицо у ходжи жалобно сморщилось. — Вреда-то особого я не причинил.

— Ну, и пользой наши карманы не наполнил! Ладно. Завтра займешься этим... Отегеном.

— Парень-то и так у нас в руках. Только действовать теперь все труднее.

— Ты что ж, считаешь, что они все наши карты уже раскрыли? Рано труса празднуешь! Сам видел — авторитет Жалмена высок, как никогда! Только теперь и действовать! Тем более, что времени у нас мало.

Договорившись о том, что им предстоит сделать, заговорщики вышли из леса.

30

Дома после собрания Жиемурат долго размышлял о поведении Жалмена. Что оно значило? Почему он, вместо того, чтобы обстоятельно высказаться в ответ на просьбу крестьянина, решил вдруг разыграть обиду? Хм... Почему же разыграть? Может, его и впрямь задело, что никто из президиума не предложил ему выступить? Но ведь другие-то не ждали особого приглашения. У кого накипало на душе, тот и держал речь. До порядка ли тут, до очередности — в такой раскаленной атмосфере? И Жалмен, зная, что к его словам в ауле прислушиваются, мог бы тоже не особенно чиниться, а от души поддержать товарищей. А он, в общем-то, лишь мельком сказал о колхозе... Нет, что-то тут не то!

Мысли о Жалмене не оставляли его и во время ужина, и после того, как он зашел в свою комнату. Но как только Жиемурат отогнал их от себя — в сердце вспыхнула радость: ведь главное-то удалось, колхоз создан!

«Колхоз создан! Создан!» — ликующе повторял он про себя, в волнении прохаживаясь по комнате.

В дверь заглянула Айхан. Жиемурат круто повернулся к ней, радушно пригласил:

— Заходи, заходи.

Айхан смущенно сказала:

— Я почитать хотела... А отец, когда лампа горит, не может спать. Можно, я у вас почитаю? Вы еще не ложитесь?

— Да я и сам хотел — за книжку. Волнуюсь, понимаешь, надо успокоиться. Ты приляг, отдохни, так удобней будет.

Сам он сел за стол, раскрыв перед собой книгу: Айхан пристроилась на его постели, опершись локтем о подушку.

Но она только делала вид, будто читает. А на самом деле думала об отце и о Жиемурате. В другое время отец ни за что не разрешил бы ей зайти в комнату к постороннему мужчине. Почему же он сейчас с легкой душой отпустил ее к Жиемурату? Ой, как хорошо, что отпустил!

Прикрывая лицо книгой, Айхан тайком покосилась на Жиемурата. В свете лампы глаза его казались глубже, а кожа смуглей. Айхан уже знала, что любит его. И жалела, что девушкам не дозволялось первыми говорить о любви.

В комнате было тихо. Айхан не слышала ничего, кроме слабого потрескиванья фитиля в лампе и тревожного стука собственного сердца.

Она видела, что Жиемурат тоже отвлекся от книги и о чем-то задумался.

«О чем он? Да уж не обо мне — иначе бы оглянулся, молвил хоть слово. Все его мысли колхозом заняты. А может, есть у него суженая на стороне? Тогда почему же ни сам он писем не пишет и не получает ни от кого? Ох, какой серьезный, строгий джигит! Вот мы одни, а он и внимания на меня не обращает. Не улыбнется, не пошутит, не одарит ласковым словом. Может, самой заговорить?.. Нет, девушке не подобает начинать разговор с джигитом!»

Жиемурат, казалось, ничего не замечал вокруг. Сидел, опираясь локтем о стол, сжав висок ладонью. Весь ушел в свои думы. Тень его растрепанных волос черными рогами лежала на страницах книги. Но вот он потер пальцами лоб, словно желая избавиться от навязчивых мыслей, пробежал глазами по строчкам, и опять взгляд его стал недвижным.

Он поднял голову, повернулся к Айхан. Девушка быстро прикрылась книгой, и все же взоры их успели встретиться, и в них многое можно было прочесть — куда больше, чем в распахнутых перед Айхан и Жиемуратом книгах.

Айхан для приличия перевернула страницу.

Жиемурат, слегка улыбнувшись какой-то своей мысли, продолжал смотреть на девушку, на ее длинные косы, сбегавшие с подушки на пол черными мерцающими ручьями.

Айхан лежала, боясь пошевелиться, прерывисто дыша, и сердце ее было полно одним желанием, — чтобы Жиемурат заговорил с ней.

И он заговорил.

— Айхан. Ты не уснула?

— Нет... — чуть слышно выдохнула Айхан.

— Ну, как сегодняшнее собрание? На уровне?

— Да...

— Скоро, наверно, из района пришлют к нам учителя. И все в ауле смогут читать книги — вот как мы с тобой.

Айхан промолчала.

Жиемурат снова склонился над книгой. Но вместо строк темнели у него перед глазами мерцающие девичьи косы.

Не в силах больше сдерживаться, забыв обо всем на свете, он рывком поднялся со стула и шагнул к девушке. Бережно подобрал ее косы и уложил их рядом с ней на подушке. Осторожно отвел книгу от ее лица, словно светящегося в полумраке.

— Айхан... — только и смог он сказать. Дыхание у него перехватило.

Девушка, до этого притворявшаяся, будто дремлет, чуть приоткрыла глаза:

— Что, Жиеке? Почему ты замолчал?

— Я... я...

Вид у Жиемурата был такой растерянный, что Айхан невольно рассмеялась:

— Вай! Ты забыл, о чем хотел поговорить со мной?

Жиемурат присел к ней на кровать, приложил руку к сердцу:

— Айхан!

И опять умолк. Но Айхан на этот раз даже не улыбнулась.

Словно сговорившись, они повернули головы к окну. На улице бушевал ветер, он скребся, стучал в стекло, пытаясь проникнуть в комнату, но, не найдя ни щелочки, в бессилье сникал, словно сползая по стене на землю.

Жиемурат придвинулся поближе к Айхан. И они заговорили о чем-то тихим шепотом под сердитый посвист ветра.

31

Жиемурат проснулся поздно.

Серкебай успел уже выпить утренний чай и ушел из дома. В общей комнате сидели только Ажар и Айхан. Наскоро позавтракав Жиемурат накинул на себя пальто и поспешил в контору — сегодня ему предстояло принимать в колхозный фонд скот и сельскохозяйственный инвентарь от тех, кто подал заявления.

Возле конторы он увидел Дарменбая, Темирбека и Давлетбая, там же стоял Турганбек, держа за повод неоседланного коня.

Как оказалось, крестьянин привел его, чтобы сдать в колхоз. Жиемурат от души поблагодарил Турганбека и кивком показал Давлетбаю, чтобы тот принял коня. Он, конечно, заметил, что конь без седла, но не стал задавать крестьянину вопросов, которые могли бы обидеть его.

Давлетбай, привязав коня к одной из жердей ограды, с укоризной сказал:

— Седло-то он не принес, Жиемурат-ага.

— Велика беда. После принесет.

Турганбек благодарно взглянул на Жиемурата и, собираясь уходить, пообещал:

— Я еще овцу приведу.

— Вот и славно.

К ним приблизился Садык, гнавший перед собой телку. Завидев Турганбека, он досадливо проговорил:

— Э, я-то думал первым сдать скот! А меня, гляжу, обскакал этот настырный!

— Хе. Не всех же жены в узде держат, шагу не дают ступить без своего дозволения, — ответил Турганбек.

Садык не остался в долгу:

— Зато моя хозяйка не охоча без коня на одном седле кататься.

Ему уже было известно, что Турганбек переругался со своей женой из-за злосчастного седла, и потому шутка его попала не в бровь, а в глаз. Турганбек побагровел от смущения.

Жиемурат с трудом сдержал невольную улыбку.

Передав телку Жиемурату, Садык принялся отвязывать с ее шеи веревку.

— Это ты зачем? — удивился Жиемурат.

— Хозяйка велела обратно принести.

Турганбек, еще не успевший уйти, злорадно ухмыльнулся:

— Эй, ты пришли свою женушку к нам, пусть она эту веревку к седлу привяжет. То-то наши хозяйки позабавятся!

Жиемурата распирал смех, он поспешил отвернуться, повел телку за ограду. Возвращаясь, подумал:

«Ох, и народ!.. Ну, зачем им седло без коня, веревка без телки?.. Как они держатся за любое «свое».

У конторы его приветствовал крестьянин в стареньком тулупе, записавшийся вчера в колхоз. Он пришел вместе с женой. Принимая от них имущество, Жиемурат увидел вдалеке вереницу арб, запряженных ослами: это крестьяне везли к конторе зерно.

Увлекшись приемом скота и инвентаря, он и не заметил, как наступил полдень. Если бы за ним не явился Серкебай, он, наверно, не ушел бы отсюда до полуночи.

Серкебай позвал отобедать и других активистов.

Над большим блюдом с пловом вился пахучий парок. Вместе со всеми за дастархан села Айхан.

Настроение у всех было веселое. Давлетбай, как младший по возрасту, принялся делить мясо...

Жиемурат торжественно сообщил:

— Знаете, сколько сдано сегодня всякого добра? Две лошади. Три арбы. Телка и овца. А кроме того, четыре мешка пшеницы, три — джугары и один — проса. Неплохо для начала, а?

— Пожалуй, уже и сторож надобен, — сказал Дарменбай.

Серкебай поспешил вмешаться в разговор:

— Не подошел бы вам ходжа? Довольно ему бродяжничать.

Айхан бросила на отца значительный взгляд, а Жиемурат поддержал его:

— А что ж, подходящая кандидатура. Он ведь вчера тоже вступил в колхоз. Правда, сегодня я его что-то не видел.

— Да ему совестно с пустыми-то руками на люди показываться. У него ведь ни кола ни двора. С чем он к тебе пришел бы?

Айхан пыталась поймать взгляд отца, но он говорил, не поднимая головы.

Жиемурат вопросительно посмотрел на сидящих:

— Как вы, товарищи, не против ходжи? По-моему, работать он будет добросовестно. Ну, а достаток — дело наживное. Вот женим его, поможем обзавестись хозяйством. А потом он получит зерно на трудодни, продаст его, приобретет все необходимое. Так как, друзья?

Он повернулся к Айхан, и та лишь кивнула в знак согласия.

— Значит, решено: берем ходжу сторожем.

И в это время, словно почуяв, что речь идет о нем, пожаловал сам ходжа. Все дружно пригласили его к дастархану.

Ажар, сидевшая у дверей, поднявшись, полила ему воду на руки.

Ходжа тут же потянулся к блюду с пловом, уже наполовину опустошенному.

Когда весь плов был съеден, Жиемурат поведал ходже о решении, которое они только что приняли.

Ходжа горько усмехнулся:

— Явился однажды бедняк, такой же, как я, на поминки. Его спрашивают: с чем пришел? А он в ответ: небось думаете, что ни с чем? Ан нет: я принес свои слезы. Вот так же и я: только слезы свои и могу сдать в колхоз. А вы мне доверяете охранять колхозное добро... Спасибо вам, дорогие!

— Работа нетрудная, — сказал Жиемурат. — Караулить придется лишь по ночам. Кормиться будешь пока у соседей. Хватит по чужим аулам расхаживать. А там... — он улыбнулся, — мы уж подыщем тебе вдовушку.

Все рассмеялись добродушно, а Жиемурат, ликуя, подумал:

«Вот уж у колхоза и свой фонд есть, и свой сторож! Ах, славно!»

И туг же озабоченно наморщил лоб. Ведь скот, сданный в колхоз, разместить пока было негде. Его загнали в одну из комнат конторы, а другую отвели под зерно. Но все понимали, что это могло быть лишь временной мерой. Скоту было тесно, в одном помещении находились и лошади, и коровы, и овцы, и Жиемурат не без оснований опасался, что они, того гляди, передерутся и развалят стены какры.

Он поделился с товарищами своими опасениями и предложил соорудить загон для скота.

Давлетбай горячо поддержал его:

— Я нынче же соберу комсомольцев, пойдем нарубим тальника для ограды.

— Надо, чтоб пошли все колхозники, — сказал Дарменбай. — Загон-то для их же скота. — Он поднялся. — Я пойду извещу их.

Но только все собрались расходиться, как в комнате появилась Улмекен с ребенком на руках. Она, вытирая рукавом слезы, в отчаянье проговорила:

— Пора уж поминки справлять по вашему брату. А я, как ни бьюсь, не могу найти хоть захудалого козленка.

Она снова зарыдала.

Жиемурат, подойдя к ней и погладив по голове ребенка, мягко сказал:

— Не убивайся, женге. Придумаем что-нибудь. Есть в колхозе овца — ее Турганбек сдал. Пойдем, возьмешь эту овцу.

Когда все ушли и в комнате остались лишь Серкебай и ходжа, новоявленный сторож наклонился к хозяину:

— Слыхал? Вот на этом и надо играть.

Серкебай понял его с полуслова, но тут же ему вспомнилось, как подвел его Садык, и он покачал головой:

— Как бы не проиграть! Не очень-то я верю Турганбеку. Начнешь ему втолковывать, что его овцу чужой женщине отдали, а он тебе: ну и что, дескать, такого, надо помогать друг другу! А потом еще и выложит все на собрании.

— А ты не с ним имей дело — с женой его! Жен-то легче сбить с толку.

Серкебай кивнул: ладно уж, попробую.

Ходжа спросил:

— А как с тем делом? Выпытал что-нибудь у дочки?

Он еще вчера, договорившись с Жалменом, посоветовал Серкебаю подослать Айхан к Жиемурату, чтобы она узнала о его замыслах, а отец потом теми или иными путями вытянул бы из нее эти сведения.

Серкебай вечером умышленно потушил свет, сказав, что он мешает спать, и вынудил дочь отправиться к Жиемурату. Однако он так и не решился расспросить Айхан, о чем она говорила с жильцом. В глубине души он побаивался дочери. Но он не стал посвящать в это ходжу и лишь небрежно бросил:

— Э, тут толку, кажись, не будет.

Ходжа недовольно насупился и распрощался с хозяином.

32

Уже немало дней прошло со времени создания колхоза. Дела там ладились. И это не давало покоя Жалмену. Душу его грызли страх и бессильная злоба. Он все более люто ненавидел Жиемурата.

Ночами, лежа без сна, он бормотал проклятья и угрозы. Его бесило, что в борьбе с Жиемуратом ему не удалось использовать Айхан. Он злился и на Серкебая: тряпка, вонючая солома, уж не может приструнить дочь, согнуть ее в бараний рог, заставить работать на них — против Жиемурата!.. При одном виде Жиемурата его начинало трясти, он еле сдерживался, чтобы не накинуться на него с кулаками. Пора кончать с ним. Иначе будет поздно! Этот посланец райкома и так держит вожжи в своих руках!

Вот и сегодня Жалмен весь день провалялся дома, терзаемый недобрыми думами. Даже есть не хотелось. Он с трудом дождался вечера и, торопливо одевшись, вышел из дома.

Одна неотвязная мысль стучала в висках: как убрать со своего пути Жиемурата?

Занятый этой мыслью, споря с самим собой, Жалмен и не заметил, как очутился за аулом, в степи.

Было темно, хоть глаз выколи. На небе ни звездочки: казалось, его прикрыли огромной черной кошмой.

Жалмен повернул назад, к аулу. Он шел медленно, осторожным, неверным шагом, часто спотыкаясь. А войдя в аул, даже вытянул перед собой руки, чтобы не наткнуться на ограду или стену дома.

Поблизости раздался истошный рев осла. Жалмен вздрогнул.

— Как орет, проклятый!.. Неужто уже полночь?..

Наконец, он добрался до места, где условился встретиться с ходжой. Ходжа уже ждал его.

— Старики спят? — шепотом спросил Жалмен.

— Не бойся, спят, как убитые. Только, по-моему, и Отеген дрыхнет.

— А ты его предупредил? Он знает, что мы придем?

— Знает, знает... Пошли в дом.

Глаза их уже привыкли к темноте. Ходжа нашарил ручку двери, толкнул ее. Они шагнули в комнату, тускло освещенную керосиновой лампой без стекла. Ходжа, боясь разбудить стариков, подкрутил фитиль, убавив огонь. Жалмен тихо прошел к Отегену, спавшему возле печи, наклонившись, потряс его за плечо. Тот не шелохнулся.

Тогда батрачком ухватил его за шиворот и с силой потянул к себе. В ответ послышался могучий храп.

— Ах ты, сын свиньи! — сквозь зубы процедил Жалмен. — Ну, погоди, я заставлю тебя встать! Ты у меня еще попрыгаешь!

Он повернулся к ходже:

— Эй, помоги разбудить этого несмышленого!

И, повысив голос, добавил на тот случай, если бы вдруг проснулись старики:

— Для него же стараешься, хочешь его в люди вывести, а он и бровью не ведет! Ну, и джигиты пошли!

Старики, однако, продолжали спать сном праведников. А Отеген, наконец, лениво потянулся, почмокал губами, как малое дитя, и уселся на постели, протирая заспанные глаза тыльной стороной ладони. Хотя ему исполнилось уже двадцать два года, в его повадках, привычках осталось еще много детского.

Жалмен, наблюдая за ним строго и выжидающе, пристроился рядом с ходжой, подложив под бок кожаную подушку, которую вытащил из-под головы Отегена. Своим большим, неуклюжим телом, походившим на тушу лежавшего верблюда, он загородил чуть ли не всю печь.

Отеген еще некоторое время повозился в постели, покряхтывая, почесываясь и словно не замечая раздражения Жалмена и ходжи, потом присоединился к ним, спросил с детской улыбкой:

— О! Жалмен-ага! Пришел?

— Нет, дома остался, — отрезал Жалмен, но тут же заставил себя фальшиво-добродушно рассмеяться. — Раз договорились, как же я мог не прийти, обмануть своего братишку? Уж тебя-то я ни в чем не обижу. Иначе какой же я тебе брат?

— Ты слушай, слушай его! — вступил в разговор и ходжа. — Он всей душой за тебя болеет. Уж раз он, волей божьей, стал тебе братом, так положись на него. И о себе подумай. Недаром молвится: не подумаешь о себе — никогда сытым не будешь. Тебе ведь охота жениться?.. Ну, вот и Жалмен считает своим долгом — женить своего братишку. Подыскал тебе невесту — лучше не нужно. И она уже была бы твоя, ежели б к ней другой не подбивался: Жиемурат. Этот чужак всем нам — как кость в горле... — Ходжа опасливо оглянулся, услышав чей-то кашель. Кашлял во сне отец Отегена, и Жалмен поспешил успокоить ходжу:

— Нам нечего бояться, мы ведь в доме нашего брата, — он пристально посмотрел на Отегена. — Ходжеке прав: Жиемурат стоит на пути к твоему счастью. Уберешь его с дороги — и тогда ничто не помешает тебе жениться на Айхан. Ты и не представляешь, братец, какое тебя ждет блаженство!

При одном имени Айхан Отеген почувствовал себя так, будто у него выросли крылья, и весь затрепетал от вожделения. Он то смеялся детски-бессмысленно, то смачно почмокивал губами, переводя горящий взгляд с Жалмена на ходжу.

Но вдруг до его сознания дошло — какой страшной платы требуют от него за женитьбу на Айхан. Он съежился, как воробей, прячущийся от ястреба, и широко открыл глаза:

— Кого это... убрать?

— Твоего врага, Жиемурата, — спокойно сказал Жалмен.

— Как... как это — убрать?

— А очень просто: убить. Ты погоди пялиться-то на меня, как на диковинку какую. Настоящий джигит не должен страшиться крови! Встретился с кем на узкой тропинке, так столкни его, не то он тебя столкнет!

— Ты ведь у нас богатырь, — льстиво проговорил ходжа. — Перед тобой и тигр не сможет устоять! Что ж ты голову-то в плечи втягиваешь? Где твоя отвага и решимость?

— Я... боюсь... — дрожащим голосом пробормотал Отеген. — Я ведь... не убивал никогда...

— Вот уж не думал, что ты трус!.. — Ходжа с укором покачал головой. — А еще хочешь жениться на первой красавице в ауле. Да ради нее ты на любое должен пойти! Пусть тебя боятся! Недаром молвится: выкажешь храбрость — самого бога напугаешь. Ты хочешь получить в жены Айхан?

— Хочу.

— Тогда для тебя убить Жиемурата — легче, чем разжевать хлеб.

В это время из-за печи послышался старческий испуганный голос:

— Вай, кто это там?

Жалмен повернулся к печке, вскочил с места:

— Проснулись, ага? Не бойтесь, тут свои.

— А, это ты, братец. А мне почудился голос ходжи... Значит, это ты уговаривал сына... вай, и повторить-то страшно! Да скажи мне кто, что ты подбивал парня на убийство, — ни за что бы не поверил! Уж лучше живьем в землю нас закопай, чем предлагать такое. Нет, братец, ты нас в черные-то дела не втягивай. Пускай уж лучше голодными будем, да с чистой совестью.

Старик, шаркая по полу босыми ногами, подошел к Жалмену, но, увидев ходжу, отпрянул назад:

— Вай, так ходжа тоже тут? Ну да, ну да, его это был голос. О аллах, чтоб глаза мои тебя не видели, а уши не слышали! На какое злодейство сынка моего толкал!..

Следом за хозяином появилась и старуха с выпученными от ужаса глазами. Зубы ее стучали, все тело била дрожь.

Она тут же заголосила:

— Ой, что же это делается! Человека хотят убить! Позор-то какой на наши головы! Аллах великий, позор-то какой!

Ходжа, совсем растерявшись, затравленно озираясь, огрызнулся:

— Заладила: позор, позор!.. Да я о вас же пекусь! Сами просили подыскать невесту вашему сыну. Вот и стараюсь.

В мозг старика, казалось, вонзился острый нож, подступая к ходже, он угрожающе проговорил:

— Эй, ходжеке! Сам голодный сидишь, а сына моего хочешь насытить!

Жалмен наблюдал за этой сценой, еле сдерживая душившую его ярость. Маленькие его глазки метали молнии, в лице — ни кровинки. Он трясся от бешенства, и чудилось, вот-вот бросится на старика и схватит его за горло — чтобы тот замолк навеки!

Резким движением отбросив в сторону подушку, о которую опирался, он вскочил на ноги и, надвигаясь на хозяев, брызгая слюной, заорал:

— Эй, заткните глотки! Вы видели белого верблюда? Нет. И помолчите, не то... — Он вперил грозный взгляд в старика. — Ты, выживший из ума! Не вздумай на меня донести! Тебе же будет худо! Если уж мне завтра суждено умереть, так я сегодня со всеми вами покончу! — Жалмен взял его за плечи и сильно тряхнул. — Понял, душа из тебя вон? — И пренебрежительно бросил старухе: — А ты убирайся подобру-поздорову. С тобой мне недосуг возиться. Иди, спи.

Хозяева так перепугались, что больше не могли произнести ни слова.

Молчал и Отеген. Он сидел, стиснув зубы, испытывая чувство стыда и унижения оттого, что не находил в себе сил и воли вступиться за родителей. Но ни отец, ни ходжа не понимали его состояния.

Жалмен, уже спокойнее, продолжал:

— Ну, что всполошились? Будто мы Отегену зла желаем, а не добра! Вспомните пословицу: пусть лучше на скачках первым придет жеребенок из нашего аула, чем конь из чужого. Отегену пора жениться, и мы женим его, вот увидите! А Жиемурат... Что ж, этого чужака так и так надо убрать. Да с такого вероотступника мало шкуру содрать с живого! Когда народ опомнится и прозреет, Жиемурату все равно несдобровать. — Жалмен, прищурясь, испытующе уставился на хозяина. — Или этот нечестивец успел совратить тебя с пути истинного? Так запомни: если ты с ним — значит против народа! И тогда уж пеняй на себя. Как молвится, сила — ломит, глубина — затягивает.

Но старик, которого угрозы Жалмена, казалось, лишили дара речи, уже пришел в себя и заговорил дребезжащим голосом:

— Сынок, я уж свое отжил, на краю могилы стою... И дорогу свою знаю, доселе никуда с нее не сворачивал. Творю молитву, когда положено, пост держу... Совесть у меня чиста перед аллахом. Что там дальше будет — это мы увидим. А пока об одном тебя прошу: оставь ты нас в покое. И Отегена не трогайте. Он ведь у меня — как глупый барашек, скажешь ему: пойди туда-то, сделай то-то — пойдет и сделает. А и пускай глупый, мне-то он дороже других луноликих джигитов. Глупый, да свой. Он и зрачок, и белок мой... Не трогай его, Жалеке! И бог с ней, с женитьбой. Не нужна ему ни дочка Серкебая, ни иная красавица, лишь бы сам был целый да невредимый!

Отеген тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на Жалмена и ходжу:

— Верно, братцы, не нужен мне никто! Отвяжитесь только от меня, а?

Покосившись на Жалмена, ходжа обратился к Отегену с подзадоривающей укоризной:

— Э, братец, это не слово джигита! От такого богатыря, как ты, мы ждем иных речей! — он повернулся к старику. — А ты, ага.

Но тот не дал ему договорить, сердито прикрикнул:

— Ты помолчи! Не вводи меня во гнев и во искушение! И, прошу тебя, оставь мой дом.

Жалмен усмехнулся:

— Ладно. Мы уйдем. Но... — Он окинул хозяев испепеляющим взглядом, — так вы видели белого верблюда?

— Нет, нет! — дружно откликнулись старики, в душе моля бога лишь о том, чтобы недобрые гости скорее их покинули.

— Вот и ладно. Но если я прознаю, что вы нарушили клятву, — считайте себя мертвецами!

Круто повернувшись, Жалмен вышел, за ним последовал ходжа.

Как только шаги их затихли, старик, как коршун, накинулся на Отегена:

— Ах ты, такой-рассякой! Придурок несчастный! И за что бог наказал меня этаким болваном?! Им вертят, как хотят, а он лишь ушами хлопает! Немало я таких повидал на своем веку: поиграют, поиграют ими, как камешками, а потом выбросят. И следа их не сыщешь! И когда только ты в разум войдешь, ишак вислоухий!

Старуха не отставала от мужа, и на Отегена камнепадом сыпались брань и попреки.

Хозяева долго не могли уснуть в эту ночь.

Старику чудилось, будто в легких его не воздух, а огонь. Он чуть не плакал от сознания, что у него такой глупый и безвольный сын. Мысли путались, будущее — пугало.

Растолкав старуху, он тихо сказал:

— А не уехать ли нам отсюда? Проживем остаток своих дней среди родни. Слава богу, есть у меня и братья, и племянники, авось не откажут нам в крове. — Он со вздохом погладил бороду. — И жалеть нам не о чем — оставляем тут не дворец, а убогую лачугу. И страхи, и слезы свои... Кхм. Ты разбуди Отегена и отошли его к сестре. А завтра ночью и тронемся...

— Ох, твоя правда! — согласилась с ним жена. — Тут и не угадаешь, что тебя ждет. Вон Жалмен-то каким злодеем оказался — оборони, господи, от таких разбойников!..

Она ткнула храпящего Отегена кулаком в затылок:

— Эй! Проснись, лежебока!

Когда им, наконец, удалось разбудить сына, они рассказали ему о своем решении и подробно наставили — что он должен делать.

Отеген слушал их с опущенной головой.

Уже начал заниматься рассвет, запели петухи.

— Ты не мешкай, тотчас и отправляйся, — наказывал сыну старик. — Объясни все своему зятю. Но гляди, о Жалмене — ни слова, не то накличешь на себя беду! Не забудь попросить у зятя тягло и постарайся воротиться к вечеру.

Старуха ласково добавила:

— Иди, милый, иди! Делай все так, как отец велит. А невесту тебе мы на новом месте подыщем. Иди, ненаглядный, опора наша единственная!

И Отеген с зарей пустился в путь — к старшей сестре, в дальний аул.

33

Свои обязанности сторожа ходжа выполнял не за страх, а за совесть.

По своей воле, без разрешения Жиемурата, он ни на шаг не удалялся от загона, и Жиемурату приходилось чуть не силой отправлять его обедать.

Все активисты были довольны новым сторожем. И каждый раз, когда Жиемурат принимался хвалить ходжу, Серкебай не упускал случая хвастливо вставить:

— А что я тебе говорил? Разбираемся в людях!

Однако в последнее время и это хвастовство, и угодничество Серкебая — лишь настораживали Жиемурата.

Скоро Серкебай и ходжа убедились, что им удалось внести разлад в среду колхозников.

Был полдень, солнце уже пригревало. Большинство колхозников отправилось в лес, за тальником.

Жиемурат и ходжа возились с жердями, предназначенными для постройки коровника.

К ним подошли Турганбек и его жена Шазада. Женщина была мрачнее тучи. С видом, не сулящим ничего доброго, она ткнула пальцем в Жиемурата:

— Это он ее отдал?

Турганбек молчал. Жиемурат, отложив в сторону топор и вытерев о штаны руки, шагнул к Шазаде:

— Что случилось, женге?

Шазада повысила голос:

— Где наша овца? — Она оглянулась и всплеснула руками. — Вай! И лошади нет!

Жиемурат миролюбиво улыбнулся:

— Не волнуйся, женге. Вон — все ваше.

Чья-то лошадь стояла возле конторы, привязанная к колу, и мирно пощипывала траву. Неподалеку, на солнцепеке, лежали, жуя жвачку, коровы и два быка.

Шазада в гневе обернулась к мужу:

— Видал?.. Других-то он не трогает, видать, боится. А у нас и овцы нет, и лошади. Это ж не наша!

Турганбек с мольбой воззрился на Жиемурата:

— Братец, угомони ты ее, растолкуй — что к чему...

— Да что растолковывать? — Жиемурат недоуменно пожал плечами. — Убей, ничего не понимаю.

— Да она мне все уши прожужжала: мол, овцу нашу ты отдал вдове Айтжана на поминки.

— Ну, отдал. Надо же было помочь бедняге. Считай, что овцу это мы дали ей взаймы.

— Вай, почему ж именно нашу овцу? — Женщина вдруг умолкла, вглядываясь в дорогу, по которой к конторе катила арба, запряженная гнедым конем. — Ой-бей, вон она, наша лошадь! Ох, несчастье на нашу голову! Нагрузили-то как — гляди, гляди, у нее и ноги подкашиваются! — Она со сжатыми кулаками вплотную подступила к Жиемурату. — Ты что же, шайтан, решил воспользоваться нашей слабостью и беззащитностью? Мы за всех должны отдуваться, так что ли?

Ходжа, помалкивая, стоял в сторонке и, казалось, дремал, а на самом деле со злорадством прислушивался к разговору.

Жиемурат спокойно и серьезно сказал:

— Напрасно, женге, хорохоришься. В колхозе нет «нашего» и «чужого», все общее. Вот эти коровы, и та вон лошадь, и все овцы — это и колхозное добро, и ваше. Все ваше. А для поминок по Айтжану мы отдали не вашу овцу, а колхозную.

— Ой-бей, что он говорит! — Шазада провела указательным пальцем по лицу в знак изумления и скорби. — Наша овца — не наша?

Турганбек в замешательстве топтался на месте, то бледнея, то багровея.

— Да будьте вы тогда прокляты со своим колхозом! — закричала Шазада. — Верните мне мою овцу!

Она чуть не со слезами посмотрела на лошадь, которая приблизилась к ним.

— Бедняга, что с ней сделали-то! Ей-богу, сейчас свалится! — Она направилась было к дороге, но Жиемурат удержал ее:

— Не торопись, женге. Пусть подъедут поближе. Сама увидишь: никто арбу не перегружал, скотину у нас в колхозе жалеют. Но я рад, что ты так радеешь за колхозный скот. Мы должны о нем заботиться — он ведь общий, наш. Понимаешь? Ну, вот, когда тебе понадобится, ты можешь воспользоваться любым колхозным конем. А, не дай бог, случится несчастье — так колхоз даст тебе не только овцу, но, если нужно, то и корову.

Женщина задумалась. А ходжа, подойдя к Турганбеку, поддел его:

— Я гляжу, у тебя дома жена за хозяина?

Услышав эти слова, Шазада снова вскинулась:

— А как же, разве этот увалень — мужчина?

В это время возле них остановились арбы с тальником, с одной из них спрыгнул Темирбек, поспешил к Шазаде:

— Ты что это тут разоряешься? Дома времени не хватило? Ну? Чего успела наболтать?

Темирбек был из одного рода с Турганбеком и в свое время помог ему и его семье перебраться в аул Курама. До сих пор они жили дружно, без ссор и ругани. В доме Турганбека Темирбеку всегда оказывали почет и уважение, хозяйка услужливо суетилась перед ним и при нем совестилась выказывать свою власть над мужем. Темирбек считал ее женщиной смирной, покладистой. Но сейчас она предстала перед ним в ином свете, и он, рассердившись на нее, обидевшись за своего друга и родича, не удержался от гневного окрика.

Шазада затихла, не смея прекословить ему, но грудь ее вздымалась взволнованно, и щеки горели.

Обращаясь к Жиемурату, она жалобно протянула:

— Ну где справедливость, братец? Говорят, нынче женщины равны с мужчинами. А мне рот затыкают!

Турганбек, ободренный поддержкой Темирбека, схватил жену за рукав и поволок ее было домой, но Жиемурат остановил его:

— Погодите, ага! С женщинами так нельзя. Женге права: все теперь равны. Только и ей я советовал бы держаться поспокойней. Миром-то можно большего добиться, чем криком. Ну, а что она душой болеет за колхозный скот, как за свой, так это очень хорошо, тут она похвалы достойна, а не упреков.

То ли ей не хотелось скандалить на людях, то ли подействовал на нее спокойный, дружелюбный тон Жиемурата, но Шазада присмирела и покорно побрела за мужем домой.

Ходжа проводил ее злым, презрительным взглядом: Шазада не оправдала его надежд.

* * *

Утром, когда Жиемурат уже собирался в контору, дверь медленно со скрипом приотворилась, и в комнату вошла Айхан.

— О? Айхан! Заходи, заходи. Садись.

Девушка опустилась на стул, уронила голову на грудь.

Жиемурат встревожился:

— Ты что такая пасмурная? Стряслось что-нибудь?

Однако уже по лицу Айхан было видно, что случилось что-то серьезное. Она тихо, не поднимая глаз, проговорила:

— Семья Отегена уехала из аула.

Жиемурат подался к Айхан:

— Уехали? Это точно? Может, кто слух распустил...

— Уж куда точнее! — вздохнула Айхан. — Мне об этом только что сказал Темирбек-ага.

Жиемурат резко поднялся со стула:

— Негодяй! Вчера обещал мне, что вступит в колхоз. За сына извинялся. И нате вам, в кусты! Умышленно врал? Или потом струсил?..

Он, нервничая, зашагал по комнате, заложив одну руку за спину, а другой крепко потирая подбородок. Мрачный огонь горел в его глазах, напоминавших в эту минуту глаза разъяренного тигра.

Айхан некоторое время исподтишка следила за ним, потом попыталась успокоить:

— Стоит ли так переживать из-за какого-то балбеса! Да бог с ним. Как говорится, скатертью дорога!

— Легко сказать: бог с ним! А колхозу нужно пополнение! Каждый новый колхозник — на вес золота.

Жиемурат опасался, что после исчезновения семьи Отегена по аулу могли пойти разговоры: мол, Отеген на собрании выступил в пику Жиемурату и другим активистам, и Жиемурат в отместку выжил его из аула. И колхозная арба, которая сейчас так споро катится вперед, попадет колесом в эту колдобину.

Но он не поделился с Айхан своими опасениями.

Девушка встала:

— Я пойду к себе. А вы не волнуйтесь — ничего страшного не произошло.

Жиемурат только усмехнулся и покачал головой. Не волнуйтесь... Он сел, с силой опустил на стол свой тяжелый кулак. Подперев лоб левой рукой, задумался. Мысли были невеселые, в голову не приходило ничего утешительного.

Внезапно в комнату ворвался Жалмен. Не успев даже поздороваться с Жиемуратом, он выпалил:

— Слыхал? Отеген смылся!

Жиемурат, казалось, только и ждал, на ком сорвать злость, он с ходу накинулся на пришедшего:

— А ты куда смотрел? Это ж твой любимчик! Ты предложил включить его в состав делегации в Шурахан, ты всегда его поддерживал. Вот сам и ищи его! Как молвится, взлетит к небу — тяни за ноги, уйдет в землю — тащи за волосы.

Жалмен никогда еще не видел Жиемурата в таком гневе, куда только девалась обычная его добродушная улыбка!

Растерявшись, Жалмен пробормотал, пожимая плечами:

— Я-то при чем, Жиеке! Знать бы, где падать, соломки бы подстелил.

— Ты всегда ни при чем! — продолжал неистовствовать Жиемурат. — Всегда сухим из воды вылезешь!.. А я считаю: во многих наших бедах немалая доля твоей вины. И в истории с Отегеном — тоже. Это все плоды твоей политики, твоего руководства!

Жалмен сидел, набычившись, исподлобья наблюдая за разбушевавшимся хозяином. Казалось, слова Жиемурата вонзаются ему в самое сердце. Однако, если бы Жиемурат внимательней пригляделся к нему, то не заметил бы на его лице и следа растерянности. Лишь тон у него был оправдывающийся и просящий:

— Ну, что ты на меня напал? Я все-таки постарше тебя, братец. И ведь недаром народ говорит: нет копыта, чтоб не споткнулось, нет языка, чтоб не ошибся. Ну, признаюсь, с Отегеном промашка вышла. Что ж мне, голову за это отрубить? У меня и у самого на душе кошки скребут. Так все и жжет внутри. Да откуда ж было знать, что этот недоумок — да сгорит его дом! — выкинет такую штуку?

Жиемурат, ничего не ответив, достал из нагрудного кармана карандаш, положил перед собой лист бумаги и принялся что-то писать. Гнев его, судя по выражению лица, еще не прошел, брови были сурово и решительно насуплены, губы сжаты.

Жалмен искоса с напряженной настороженностью следил за движением его карандаша. Бог ведает — что он там черкает! Наконец он не выдержал, спросил:

— Что мне теперь делать, братец?

Опять не удостоив его ответом, Жиемурат продолжал писать.

Жалмен забеспокоился. Он сидел как на иголках. А потом его вдруг охватило ощущение беспомощности: он не знал, что еще сказать, что предпринять дальше. Маленькое лицо его становилось все более жалким, огромные плечи сникли.

Приметив краешком глаза, как он изменился, Жиемурат в раздумье прикусил губу, повернулся к Жалмену:

— Ты можешь идти. Надо выбрать поля под посевы — вот и займись этим.

Жалмен, вздохнув, тяжело поднялся, ушел, с трудом неся свое грузное тело.

А Жиемурат опять погрузился в раздумья — все о том же непонятном, скоропалительном бегстве Отегена.

Да, бегство — иного слова тут и не подберешь! Нехорошо получилось: только организовали колхоз — и кто-то уже в бега ударился, и первый скандал вспыхнул — из-за «своей» овцы. Отеген... Что он там говорил на собрании? И почему его словам не придали должного значения? Да, но потом Жиемурат беседовал с его отцом, и беседа была хорошая, серьезная, и о сыне старик отзывался как о парне простодушном, открытом, добром. Старик понравился Жиемурату. Только почему он тогда сказал: «Япырмай, этот твой Жалмен...» И эти слова Жиемурат пропустил мимо ушей — а надо было бы допытаться, что скрывалось за ними, надо было добиться от старика, чтобы тот закончил свою мысль. А случай с газетой, о которой рассказал ему Давлетбай. Почему и этому он не придал значения? Промах за промахом!

Жиемурат даже почувствовал головокружение — до того напряженно работала его мысль. Ему вспомнилось, как только что он накричал на Жалмена. В чем он сгоряча обвинил батрачкома? Дескать, тот виноват во многих наших бедах. А разве это неправда? Почти все злосчастья связаны с именем Жалмена! Как он раньше не заметил этого? Нет у него, видно, наблюдательности. Хм... А зачем Жалмену понадобилось на собрании разыгрывать обиду? Никто его не обижал. От него ждали веского слова в пользу колхоза, а он...

Жиемурат прикрыл глаза и сжал виски ладонями И перед ним, словно из тумана, выплыли бледное в гримасе боли и недоумения лицо Омирбека и лицо его жены, все в слезах. Жиемурат даже растерялся... С какой стати вдруг приметь ему Омирбек? Какое отношение имеет он к Жалмену? И почему старуха смотрит на Жиемурата сквозь слезы так требовательно и укорливо? Бред какой-то!

Может, он захворал и действительно бредит? Да нет, он наоборот, чувствовал сейчас бодрость и душевное облегчение — словно близок был к разгадке чего-то очень важного мучившего его все последнее время.

Жиемурат подошел к окну. Высоко в небе радостно и освобожденно носились птицы. Дальний лес неуловимо изменил свою окраску. Степь уже покрылась травой, и свежий упругий ветерок пригибал ее к самой земле. В поле тянулись длинные гряды, похожие на черную расчесанную конскую гриву. Оно было окаймлено ровными рядами турангилей и напоминало платок, расшитый по краям причудливыми узорами. Небо было серое, и чувствовалось, что зреет дождь.

«Весна... — возбужденно подумал Жиемурат. — Весна наступает!..»

Легким, быстрым шагом он приблизился к столу, взял исписанный листок, сложив его вчетверо, сунул в карман и торопливо вышел из дома.

Он шел — и не видел дороги. Перед мысленным его взором мелькали события, происшедшие после его приезда в аул. Цепочка этих событий замыкалась бегством Отегена. И над всем возвышалась громоздкая фигура Жалмена. Во всех бедах виноват Жалмен!

Эта навязчивая мысль острой иглой застряла в мозгу Жиемурату вдруг подумалось, что ведь никто не знает — кто такой Жалмен, откуда он, как появился в ауле. Почти ничего не известно о его прошлом, о его происхождении. Все принимали его как данность, на веру.

«Надо съездить в район, зайти в ГПУ. Ох, рохля, как же я за делами забыл об Омирбеке? Ведь следователь, упрятавший старика за решетку, сам арестован — это о чем-то говорит! А как Жалмен юлил именно перед этим следователем! И надо же мне было нынче наорать на Жалмена! Не насторожил ли я его, не спугнул ли?»

Жиемурат и не заметил, как очутился у конторы.

* * *

Плотника Нуржана Жиемурат считал знатоком своего дела.

Он, и правда, был мастер на все руки: и плотничал, и умело орудовал в кузнице. Нуржан знал себе цену, был падок на лесть, и когда его хвалили — надувался, как индюк. Он славился норовистым характером: уж если заупрямится или заказчик придется ему не по душе, так Нуржан не станет спешить с работой и выполнит ее тогда, когда сам пожелает.

Жиемурата это не смущало, он уже убедился, что стоит найти к Нуржану подход, — и с ним вполне можно ладить. Жиемурат был даже уверен, что Нуржан одним из первых вступит в колхоз.

Надежды его, однако, не оправдались. Плотник вообще не явился на собрание. Сперва Жиемурат подумал, что тот просто закапризничал и ждет особого приглашения, и послал за ним Жалмена.

Батрачком вернулся ни с чем, сообщил, что Нуржан наотрез отказался прийти на собрание и не удосужился объяснить, почему.

Колхозу туго приходилось без золотых рук Нуржана. Нужно было ремонтировать сельскохозяйственный инвентарь, да и многие дела требовали плотницкого фуганка и молотка.

И Жиемурат решил сам наведаться к Нуржану.

Он застал мастера в кузнице. Отставив в сторону молот, которым он бил по наковальне, разбрызгивая белые искры, Нуржан вытер рукавом пот со лба, поздоровался.

Жиемурат решил идти напрямик:

— Я к вам, уста. Честно скажу: без вас нам трудно, вы нам очень нужны.

Нуржан выпятил грудь:

— Гхм... Кому это — вам?

— Людям. Колхозу.

Мастера прямо-таки распирало от гордости. Он покровительственно кивнул Жиемурату:

— Ну, ну. Говори, что от меня хочешь.

Взяв с наковальни серп, он принялся с важным видом его разглядывать.

— Не секрет, уста, что вы в ауле — один из самых уважаемых людей. — Жиемурат знал его слабую струнку и попытался сыграть на ней. — И работник — что надо. Я верю, вы поступите так, как подскажет вам совесть труженика и мудрость аксакала. Вы выполните свой долг перед земляками.

Нуржан еще больше напыжился и с любопытством посмотрел на Жиемурата:

— Гхм... Что ж, я готов.

— Спасибо, ага. Я знал, что вы так скажете. Уста, такому доброму мастеру грех работать лишь на себя. И для вас, и для всех будет полезней, если вы потрудитесь на общество. На колхоз! — Жиемурат с обидой нахмурил брови. — А вы... вы даже не пришли на собрание. Знали бы, как я вас ждал!

Насупился и Нуржан:

— Ты же, верно, наслышан — я все люблю делать по своей воле. И не терплю, когда мне угрожают и силком куда-нибудь тянут. Э-гей, уж я тогда упрусь — ничем меня с места не сдвинешь!

Жиемурат в недоумении поднял брови:

— Кто же тебе угрожал?

— Да ваш Жалмен. Заявился ко мне домой да как разорется: ступай, говорит, на собрание, не то худо будет! Уж он и так, и сяк меня честил. Ну, я рассерчал и остался дома. А, ей-богу, попроси меня миром да ладом — пошел бы.

Жиемурату все стало ясно. Жалмен тоже сыграл на слабой струнке мастера, зная его упрямство и понимая, что угрозами только оттолкнет его от колхоза. Эту-то цель, видно, Жалмен и преследовал...

Жиемурат невольно покачал головой и, обращаясь к Нуржану, сказал с укоризной:

— Уста, вы же открытой души человек! Что же не пришли ко мне с вашей обидой?

— Э, мы привыкли молчать, когда Жалмен грозится. Он ведь на всех — с криком. И на меня орал: мол, душу из тебя выну, в порошок сотру!

— М-да... Слава богу, хоть теперь-то вы заговорили.

Нуржан улыбнулся:

— Говорят, ежели труса все время пугать — так он храбрым становится. Что греха таить, я впервые вот так душу-то выкладываю.

— И правильно! За вашу искренность я и уважаю вас, уста. Ладно, бог с ним, с Жалменом. Как вы насчет моего предложения — потрудиться на общество? Пора вам вступать В колхоз, ага! Ну? Согласны?

— В колхоз? Прямо сейчас, что ли?

— А что медлить? Ради такого случая мы быстренько созовем собрание и примем вас.

Нуржан почесал в затылке. Ему льстило, что Жиемурат так ценил его как плотника и кузнеца. И вон как он с ним обходителен... Ишь, ради него одного — соберут колхозников. Грешно на такое уважение ответить строптивостью.

Нуржан решительно махнул рукой:

— Пошли, братец. Была не была — вступаю в твой колхоз!

Когда они подошли к конторе, их окружили колхозники, сооружавшие коровник.

Жиемурат, обращаясь к ним, сказал, показывая на мастера:

— Вот, сам Нуржан-ага к нам пришел. Хочет вступить в колхоз. Как, примем?

И все дружно, как один, откликнулись:

— Чего там! Ясно, примем!

Жиемурат с улыбкой повернулся к Нуржану:

— Ну вот, вы теперь член колхоза.

Он провел мастера в контору, где Давлетбай и Айхан корпели над какими-то бумагами, и попросил Давлетбая:

— Напиши-ка заявление для Нуржана-ага.

Давлетбай вскочил со своего стула и усадил на него мастера. Стоя начал составлять заявление. Обернулся к Нуржану:

— Как писать, уста-ага, — что сдаете в колхоз?

Нуржан растерянно оглянулся, но в это время в контору вошли Садык и Турганбек и поспешили ему на помощь:

— Пиши: сдает кузницу. Что еще-то он может сдать?

— Ладно. Кузницу, так кузницу, — согласно кивнул Нуржан. — Мехи, правда, старые.

— Ничего, подлатаем!

Давлетбай снова спросил:

— А женге тоже вступает?

Нуржан замотал головой:

— Ей и без колхоза забот хватает: дитя нянчить, еду готовить.

— Ха! Тоже мне работа! — поддел его Турганбек. — Гляди, как бы она у тебя не разжирела, дома-то сидя.

Все рассмеялись. А Жиемурат разъяснил, что колхоз создает все условия, чтобы вступившие в него женщины могли работать, а детей матери смогут оставлять в колхозных яслях. Он говорил так убедительно, что Нуржану пришлось согласиться — записать в колхоз и жену, хотя сделал он это с явной неохотой.

Подготовив заявление, Давлетбай протянул его Нуржану-уста для подписи.

В это время вошел Жалмен.

Он не знал о собрании, состоявшемся перед конторой и принявшем плотника в колхоз, и, увидев заявление, строго напустился на присутствующих:

— Ха! Я гляжу, вы уж за других заявления пишете! И в колхоз, значит, теперь без собрания принимаем? Не думаю, что за это нас погладят по головке.

Наступило неловкое молчание. Все понимали, что это, конечно, не дело — писать заявление за тех, кто пожелал вступить в колхоз. Того гляди, по аулу могли поползти слухи, что вот, мол, крестьян силой загоняют в колхоз, даже заявления пишут не они сами, а Давлетбай, Айхан или Жиемурат.

Однако поспешные обвинения Жалмена произвели на всех какое-то тягостное впечатление.

Айхан оглядела его со скрытой насмешкой и сказала:

— Все шутите, Жалмен-ага? Напрасно. Нам сейчас не до шуток.

Жалмен побледнел, нервно погладил усики:

— Какие тут шутки! Хау, а вдруг завтра явится комиссия — проверять заявления? Спросят: кто это заявление написал, ты? Нет, Давлетбай. А это? Жиемурат. А в колхоз вы добровольно вступили, попросили об этом общее собрание? Какое там собрание, нас заставили! Вот ведь как могут ответить наши крестьяне! Да вы что, товарищи, законов не знаете или забыли о них? А может, сознательно идете на их нарушение, а?

Неожиданно в разговор вступил Турганбек:

— А ты, Жалеке, не пугай нас законами-то! Законы у нас творит народ — такие вот бедняки, как я. А для меня какая разница, кто за меня заявление нацарапает. Сам-то я все одно не смогу: неграмотный. А насчет собрания... так было собрание, мы все подняли руки за Нуржана-уста! Он в колхоз пришел не петляя, прямой дорогой. И мы, значит, рады за него.

Жиемурат, словно он и не слышал этого спора, положил руки на широкие плечи Нуржана:

— Поздравляю, ага! Отныне вы наш брат и колхоз — ваша семья. Харма! Мы желаем вам удачи в работе!

Передав Айхан заявление, подписанное Нуржаном, Жиемурат вместе с ним, Садыком и Турганбеком вышел на улицу и присоединился к работавшим колхозникам.

А Жалмен, ошеломленный происшедшим, остался стоять как вкопанный, напряженно раздумывая — как ему лучше поступить?

34

Как всегда, когда его обуревали тревога и ярость, Жалмен всю ночь проворочался в постели без сна и утром никуда не пошел — не поднялся даже, чтобы выпить чаю. Он то кусал губы, то злобно сжимал кулаки. И все ясней для него становилось, что нет теперь иного выхода, кроме как расправиться с Жиемуратом. Этот пришлый что-то заподозрил. Не случайно он недавно накричал на Жалмена, заявив, что это Жалмен виноват во всех бедах, а вчера, в конторе, не стал даже возражать ему — а ведь он все слышал, только делал вид, будто безразличен к происходившему!.. А тут еще Нуржан... Сам бы он не вступил в колхоз — наверняка его уговорили. Значит, с ним беседовали. Значит, он мог и проболтаться о том, как Жалмен угрожал ему...

Все запутывалось, и не с кем было поделиться своей тревогой, не с кем посоветоваться: ходжа теперь словно привязан был к этому проклятому загону.

Не вытерпев, он выскочил на улицу.

Над ним распахнулось чистое, ясное небо: ни облачка, даже крохотного, величиной с тюбетейку. Предполуденное солнце резало глаза. Снег всюду уже стаял, под ногами чавкала грязь. В лицо дул по-весеннему легкий ветерок. Сауир, первый месяц весны, вступал в свои права.

Жалмен продвигался вперед медленно, с трудом вытаскивая сапоги из вязкой жижи, прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Он часто оскальзывался и еле удерживал равновесие. Обходя старый турангиль, росший перед домом Серкебая, он все же, оступившись, упал. Тяжело поднявшись, оглянулся, — не видел ли кто, — и, отломив от турангиля ветку, стал счищать грязь с одежды.

Когда он добрался, наконец, до Серкебая, то шатался, как пьяный. На его счастье, дома, кроме самого хозяина, никого не было.

Жалмен повелительно бросил Серкебаю:

— Встретимся нынче вечером! — и тут же поспешил дальше.

Возле конторы было полно народу, но никто не приветствовал Жалмена, каждый был занят своим делом: крестьяне приводили в порядок коровник.

Нуржан-уста, пришедший со всеми своими инструментами, чинил соху.

Рядом стоял ходжа, он вытянул шею и изогнулся над мастером, как цапля над водой.

— Эй, ходжеке! — окликнул Жалмен. — Где Жиемурат?

Ходжа догадался, что Жалмен пришел неспроста, и отошел в сторону от Нуржана.

Приблизясь к нему, Жалмен шепнул:

— Сегодня вечером!

Ходжа молча кивнул в знак того, что все понял.

Дома Жалмен еле дождался захода солнца. Ему не терпелось увидеться со своими сообщниками.

На его беду, ночь выдалась лунная, светлая. Звезды сияли во весь накал. Заговорщики поспешили убраться подальше от аула и укрылись в зарослях осоки.

— Только давайте поскорей! — поторопил ходжа. — Я сказался, что иду поужинать. Оставил заместо себя Давлетбая. Скоро Жиемурат должен прийти.

— Ты не паникуй! — поморщился Жалмен. — Успеешь в свой загон.

Ходжа и Серкебай выжидательно уставились на Жалмена.

А для того главной заботой сейчас было — и виду не показать, что он боится прежде всего за свою шкуру. Если они догадаются, что он, Жалмен, вот-вот может быть разоблачен, то тут же от него отступятся.

Жалмен начал хвастливо и уверенно:

— Вы верно, и сами заметили, что с каждым днем Жиемурат доверяет мне все больше и больше. Нет вопроса, по которому он со мной не советовался бы. И секретов у него от меня тоже нет. И вот вчера позвал он меня и говорит: ты хорошо знаешь Серкебая-ага? Мы подозреваем, что это Айтымбет-бай, бежавший из Мардан-ата. И еще он сказал, что собирается сообщить о своих подозрениях в ГПУ. На днях он как раз должен ехать в район. — Он испытующе посмотрел на Серкебая. — Плохо дело, Сереке!

У ходжи отлегло от сердца — опасность, оказывается, грозила только Серкебаю. Он даже вздохнул с облегчением, но Жалмен бросил на него предостерегающий, мрачный взгляд:

— А тебе рано радоваться, ходжеке! Мне передавали, будто на одном из допросов Омирбек сказал: я, мол, в ауле никому зла не сделал, и мне некого винить в своем аресте. Но вот ходже, который невесть откуда прибыл в наш аул, я как-то намекнул, что, вроде, где-то его видел. После этого меня и арестовали. Это, ходжеке, доподлинные слова Омирбека — ты же знаешь, у меня большие связи в ГПУ. И насколько мне известно, Жиемурату поручат проверить это показание старика.

Лицо ходжи сделалось белым, как хлопок:

— Хау! А он ничего не говорил о воре, которого отпустил?

— Об этом случае мы сами сообщили сотрудникам ГПУ. Я видел — они не верят, что старик мог убить Айтжана. И дабы показать, что он давний враг народа, я рассказал, как однажды он помог бежать бандиту из шайки Джунаид-хана, пойманному аульными активистами.

Ходжа схватился за голову, начал раскачиваться всем телом:

— Вай! Значит, это ты сам вырыл нам яму! Живьем в землю хочешь нас закопать!

Ходже было чего опасаться. Старый Омирбек, и правда, видел его однажды — лицо в лицо. Ведь ходжа и был тем вором, которого старик пожалел и который, как потом выяснилось, слетел хищной птицей с руки Джунаид-хана.

Когда удалось избавиться от старика, ходжа обрел спокойствие. Но Омирбек-то, оказывается, не успокоился!.. И ходжа чувствовал себя сейчас птицей, попавшей в силки. Надо было разорвать их и любой ценой вырваться на волю!

Ходжа вспрыгнул на ноги — словно кто подсунул под него горячие угли, затравленно озираясь, прошипел:

— Бежим из аула! Больше нам ничего не остается.

Серкебай, сидя на корточках, молчал, думая о чем-то своем.

Жалмен, косясь на него, ковырял в зубах сорванной острой травинкой.

Небо казалось встревоженным, неспокойным. С черной вышины падали звезды, они летели на головы заговорщиков, словно желая поразить их, но, не долетев, таяли над горизонтом. Другие звезды, сиявшие в небе, многозначительно перемигивались, — казалось, они договаривались о том, чтобы разоблачить тайные замыслы этой троицы, хоронившейся в осоке.

Серкебай все не поднимал головы. Ему вспоминались советы дочери, которая настаивала, чтобы он признался во всем властям, и уверяла, что ему не по пути с врагами народа, им все равно скоро конец, они обречены.

В глубине души он и сам сознавал это. Но он не осмеливался порвать с Жалменом, потому что страшился его. Этот мерзавец способен не только предать, — он и убьет, не задумываясь!

После долгого молчания Серкебай сказал:

— Хорошо, убежим. А где же мы укроемся?

Жалмен усмехнулся. Так... И этот — в кусты! Что ж, придется продиктовать им свою волю.

Он властно, с презрением проговорил:

— Глупцы! Удрать — легче всего. Но чего вы, собственно, испугались? Я-то пока — здесь. А если, и впрямь, наступит для вас черный день, так тоже можете положиться на меня: как-нибудь помогу вам понадежней укрыться.

— Ты не томи нас, братец! — взмолился ходжа. — Скажи, что нам делать?

— Так слушайте, пустоголовые! Бежать вы всегда успеете, — Жалмен выпрямился, смерил Серкебая пристальным взглядом. — Ты, Айтымбет-бай, что-то юлишь в последнее время! А ведь я давно тебе говорил — если ветер поднимет верблюда, то козу в небеса унесет! Мне будет худо — вам еще хуже! Потому я прежде всего о вас забочусь. И ради самих себя, — Жалмен стиснул зубы, — вы должны покончить с Жиемуратом. Это сделаешь ты, Айтымбет-бай. Потому что именно для тебя вопрос стоит так: или он — или ты. — Он повернулся к ходже. — Что ты на это скажешь, ходжеке? Айтымбет-баю и сподручней его убить — проще, чем выпить воды. Жиемурат живет у него в доме. Ему легко выбрать удобный момент. И кому придет в голову, что хозяин убил своего жильца! Как говорили в таких случаях: дорогая чалма моя, ты спасаешь меня от подозрений! И учти, Айтымбет-бай. Если ты все-таки струсишь и не исполнишь своего долга — считай, что ты сам уже в могиле!

У Серкебая мелко-мелко дрожал подбородок.

— Жалеке... неужто нет другого выхода?

— Э, да ты, гляжу, уже хвостом крутишь! Уж не хочешь ли породниться... вот с этим! — Жалмен выхватил из-за голенища сапога большущий кинжал и поднес его к шее Серкебая.

У того слезы выступили на глазах.

Ходжа в ужасе смотрел на обоих.

Спрятав кинжал, Жалмен обратился к Серкебаю:

— Я уж говорил, что Жиемурат должен ехать в район. Ты, случаем, не знаешь, когда?

— Кажется, завтра утром, — все еще трясясь всем телом, словно в лихорадке, слабым голосом ответил Серкебай.

У Жалмена напряглись все мускулы на лице. Значит, завтра днем Жиемурат явится в ГПУ и доложит там о нем, Жалмене. Нужно поторопиться и опередить его!

— Вот тебе и удобный случай, Сереке! Нет необходимости проливать кровь у себя в доме. Завтра, как только Жиемурат выедет из аула, ты поскачешь следом. Ну, как? Я ведь тоже умею давать полезные советы! А ты, ходжеке, подбери для него самого быстрого коня. Если же вы замешкаетесь и сорвете дело — пеняйте на себя! Тогда твоим костям, Айтымбет-бай, гнить в тюрьме, — предупреждаю! Или нет... Если я узнаю, что Жиемурат добрался до района целым и невредимым, то не сносить тебе головы, Айтымбет-бай, я убью тебя — чтобы не видеть арестованным!

Серкебай чувствовал себя так, будто небо всей тяжестью навалилось на его плечи.

Жалмен, вынув из кармана наган, передал его Серкебаю и уже мягче сказал:

— На, возьми. И не дрожи, как заячий хвост! Вот тут нажмешь — это курок. Не уходи, пока не убедишься, что твой жилец мертв. Вернувшись, сдай коня ходже и ступай домой. Ляжешь спать — будто ты и не поднимался. Хм... Неплохо было бы, если бы ты срочно заболел. Пусть те, кто придет провожать твоего боле, увидят тебя занедужившим. И, воротившись, продолжай «болеть». Тогда ты — вне всяких подозрений! Как, ловко придумано? Я и ходжа все время будем на людях. Ты — «хворый». Никому и в голову не придет припутывать нас к убийству Жиемурата! Все будет шито-крыто. Ну, как? Понятно? Ох, все-то вам разжуй да в рот положи! Сами совсем разучились соображать.

Ходжа торопливо поднялся:

— Я пошел. А то меня уж, верно, хватились: слишком долго ужинаю.

— Ладно, иди. Ну, Айтымбет-бай?

— Я... попытаюсь...

— Э, нет, это не разговор! Что значит: попытаюсь? Ты должен отвечать твердо: все исполню, Жалеке! Впрочем, ежели собственная башка тебе не дорога... тогда поступай как знаешь. Можешь и отказаться. Только помни: или он — или ты!

Серкебаю ничего не оставалось, как покорно повторить:

— Ладно, Жалеке, все исполню.

Придя домой, он прикинулся больным. Далось ему это легко: после разговора с Жалменом его знобило, бросало то в жар, то в холод, он бредил и стонал во сне.

Айхан не помнила, чтобы отец когда-нибудь болел так тяжело, и, тревожась за него, всю ночь просидела у его изголовья.

Жиемурат, проснувшийся ни свет ни заря — ему хотелось пораньше выехать в район, — проходя через комнату хозяев, увидел Айхан, прикорнувшую возле лежащего отца.

Веки у нее были воспаленные, и он понял, что девушка провела трудную, бессонную ночь.

Обеспокоенный, Жиемурат присел у ног Серкебая на корточки, потрогал босые ступни — они горели.

— С отцом прежде не случалось такого? — спросил он у Айхан.

— Да он сроду не хворал.

— Сереке! Ноги у тебя ноют? Давай-ка я их потру! — и Жиемурат принялся осторожно массировать сначала мышцы ног, потом спину.

Он все спрашивал — не больно ли Серкебаю, в голосе его звучали забота и тревога.

Серкебай только покряхтывал в ответ:

— Ох, боле... Спасибо, родной... Вроде, легче стало...

И сам морщился — потому что благодарность его шла не от чистого сердца. Сильные, добрые руки поглаживали, сжимали мышцы и мускулы его тела, и Серкебаю невыносимо было ощущать их силу и доброту.

— Хватит, Жиеке... Спасибо.

Плотно укрыв больного одеялом, Жиемурат пошел умыться, после чая сказал:

— Ты уж прости, боле, я вынужден тебя покинуть. Надо ехать в район.

— Что ж... По-ез-жай... — Через силу ответил Серкебай, казалось, он вот-вот впадет в забытье.

— Постараюсь достать в районе лекарства, — пообещал Жиемурат и обратился к Айхан. — Ты следи, чтобы отец не раскрывался, не то простудится. Ах, черт, не ко времени эта поездка... Но ничего не поделаешь: дело не терпит, надо ехать.

Вскоре за Жиемуратом пришли, и он уехал.

Серкебай, повалявшись еще немного, кряхтя, поднялся, примостился у очага погреться. Жена поставила перед ним чайник, он налил чая себе в пиалу, но не притронулся к ней: не хотелось ни пить, ни есть.

Айхан не отрывала от отца испуганных глаз, вздрагивала при каждом его стоне.

Накинув на себя старенький гупи, Серкебай вышел во двор, а вернувшись, долго в какой-то нерешительности смотрел на свой малахай, висевший на колышке, вбитом в стену. Айхан обрадовалась: отцу, видно, лучше, он собирается одеться и отправиться по делам.

Но Серкебай, тяжело вздохнув, снова улегся в постель. Он попытался уснуть, но сон не шел, хотя он всю ночь не сомкнул глаз. Отчаяние и страх охватили его душу. Что же он лежит-то? Надо ведь что-то делать, валяться тут — это не выход!

Отбросив одеяло, Серкебай вскочил и некоторое время ошалело смотрел вокруг, потом схватил в охапку свою одежду и, так держа ее в руках, в бессилье опустился на постель. Кинув одежду в сторону, Серкебай опять забрался под одеяло и долго лежал неподвижно, словно мертвый.

Айхан казалось, что отец теряет рассудок, она плакала.

Ажар подошла к мужу, легонько толкнула его:

— Что с тобой, отец? Уж ты не пугай нас.

Серкебай молчал, и Ажар решила, что он заснул. Но Серкебаю по-прежнему не спалось, голова разрывалась от тяжких дум:

«Разве я видел от Жиемурата что-нибудь, кроме добра? И нынче вон как он обо мне заботился: ноги растер, лекарства хочет привезти. Он ведь мой боле, брат. Как же я его...»

Серкебай даже про себя не решился произнести слово «убью». Боле, брат... А ведь он, вроде, благоволит к его дочке, к Айхан. Серкебай не раз замечал, как они обменивались многозначительными взглядами. Вот бы сделать Жиемурата зятем и навсегда поселить в своем доме.

И тут же Серкебай горько усмехнулся. Эк, размечтался! Да разве допустит это Жалмен и ходжа? Им Жиемурат как кость поперек горла! И если сейчас не поехать вслед за ним — то несдобровать ему, Серкебаю. Мысли его снова перепутались, и все поплыло перед ним, как в тумане.

* * *

Обычно ходжа, завидя Жиемурата, кружился вокруг него, как преданная собачонка.

Однако сегодня, когда Жиемурат явился к нему за конем, ходжа изменил своей привычке. Он сидел на корточках, съежившись, как от холода, мрачно нахохлясь.

Подойдя, Жиемурат участливо спросил:

— Что с вами, ходжеке, о чем задумались?

Ходжа, словно только что очнувшись, стряхнул с себя оцепенение и вскочил на ноги. Он вывел из конюшни коня, помог Жиемурату оседлать его.

Жиемурат наблюдал за ним с удивлением: в лице у ходжи не было ни кровинки, губы белые, и двигался он с трудом, еле поднимая ноги, будто примерзшие к земле. Поглаживая коня по гриве, Жиемурат сочувственным тоном повторил свой вопрос:

— Отчего такой пасмурный, ходжеке?

Ходжа сделал вид, будто не расслышал, о чем его спрашивают, тогда Жиемурат успокаивающее проговорил:

— Понимаю вас, аксакал. Вы, верно, до сих пор чужим тут себя чувствуете. Потому я поручил Айхан опекать вас. Захотите поесть, приходите к ней в любое время, не стесняйтесь. А Темирбек или Давлетбай на эти часы заменят вас. Я с ними договорился. В район я ненадолго, завтра или послезавтра вернусь.

У ходжи после этих слов отлегло от сердца, но глаза невольно заволоклись слезами, он ничего не видел перед собой.

«Завтра или послезавтра вернусь». Нет, никогда тебе не вернуться, добрый человек!»

Когда Жиемурат сел на коня, ходжа хотел было что-то сказать ему, но удержался. А Жиемурат, любивший перекинуться с ним шуткой, наклонился с коня и с улыбкой сказал:

— Как, аксакал, не нашли еще себе какую-нибудь вдовушку?

Ходжа всегда отвечал на такие шутки дребезжащим смешком. Но сейчас лишь натянуто улыбнулся:

— Зачем мне хозяйка? Перебьюсь.

— Не обижайтесь, аксакал. Я пошутил. Вы мне — как родной отец. Поверьте, если бы мне самому посчастливилось жениться, я бы взял вас к себе в дом.

У ходжи дрогнул голос:

— Спасибо на добром слове, братец. Недаром, видно, говорится, что под крылом мудрого джигита могут вырасти сорок таких же джигитов.

— До свидания, ходжеке! Берегите колхозное добро, как зеницу ока! — и Жиемурат ударом колена тронул коня.

Ходжа долго смотрел ему вслед сквозь мутную пелену слез. Бедняга, он и не подозревает, что его ждет!.. Как это он сказал? «Вы мне — как родной отец». У ходжи щемило сердце от этих слов.

Войдя в контору, он пристроился за столом, где обычно сидел Жиемурат. Невеселые думы черными тучами окутали его мозг. Он правду сказал Жиемурату: зачем ему хозяйка? У него ведь есть и жена, и дети. Только сейчас они далеко-далече, и он даже не знает, как им живется. Думают ли, вспоминают ли они о нем? И когда-то он теперь их увидит? Ведь после убийства Жиемурата ему придется жить подобно перекати-полю, которое гонят, куда им вздумается, злые ветры.

Ходжой вдруг овладела ярость. Почему это он должен вековать свой век вдали от семьи? Какая ему радость, какой прок от нынешнего житья-бытья? Жалмен все тюрьмой его пугает — да он и сейчас, как в тюрьме, окружен глухими стенами! Жалмен... Врет он все — про то, что якобы пользуется у Жиемурата безграничным доверием. Жиемурат верит ему, ходже... «Вы мне — как родной отец...» Надо потолковать с Серкебаем, когда тот придет за конем!

Но Серкебай так и не пришел.

Ходжа, опершись грудью на стол, подтянул к себе листок бумаги, взял лежащий на столе карандаш и склонился над бумагой, что-то бормоча про себя.

* * *

Жалмен, уверенный в успехе дела, спал в эту ночь крепким сном.

Утром вместе с Темирбеком и другими колхозниками он вышел в поле выкапывать корни деревьев, готовить землю для посева. Узнав от Темирбека, что Жиемурат уехал в район, он и совсем успокоился.

В полном убеждении, что все выполнено, как и замышлялось, вечером Жалмен отправился домой к «больному» Серкебаю выведать у него подробности.

Серкебай пил чай, на плечи было накинуто теплое гупи, голова обмотана бельбохом.

Жалмен одобрительно усмехнулся про себя: ну, и актер, и не подумаешь, что он лишь притворяется больным! Ловко все обделал, и впрямь, ни в чем его не заподозришь.

— Что, захворал? — спросил Жалмен, многозначительно поглядев на Серкебая. — Мне уж говорили. Так целый день и не выходил из дома?

— Да куда ему, совсем занемог! — за мужа ответила Ажар. — С ночи с ним возимся. Вот только сейчас поднялся, а то все лежал и лежал, мы уж боялись — богу душу отдаст.

Кровь отлила от лица Жалмена, он почувствовал под сердцем противный холодок, будто кто положил туда кусок льда.

Стараясь не выдать обуревавших его чувств, он небрежно кинул Серкебаю:

— Сходил бы подменил ходжу. Больше некому: все намаялись за день. А у ходжи с утра крошки во рту не было, пусть хоть поужинает. Или уж так болен, что и до конторы не сможешь добраться?

Он поднял глаза на Серкебая, в них пылал мрачный огонь.

Серкебай, чтобы только отвязаться от него, поспешно кивнул:

— Я пойду, пойду.

Он проводил Жалмена до дверей и изнутри крепко запер их. Неверной походкой добрел до постели и лег.

— Вы что же, не пойдете? — удивилась Айхан.

Серкебай не ответил. Некоторое время он беспокойно ворочался в постели со вздохами и стонами, а потом затих — видно, уснул.

Айхан не понимала, что творится с отцом. Может, совесть его мучает?.. Ох, как же уговаривала она его признаться во всем Жиемурату. Да и сама не раз собиралась рассказать любимому о прошлом отца, только в последний момент решимость покидала ее. Как знать, что ждало бы отца, сумел бы Жиемурат его выручить? Если бы все кончилось для него бедой, то все стали бы показывать пальцами на Айхан: неблагодарная, предала родного отца!

Сегодня, когда Серкебай так внезапно заболел, Айхан и в голову не пришло, что он мог притвориться. Но, ухаживая за ним, она временами ловила в его глазах выражение страха и душевной муки и начала подозревать недоброе. Однако никакие подозрения не в силах были затушить дочернюю ее любовь. Ведь она у Серкебая — единственная. Она его защита и опора. Нет, она неспособна нанести ему удар — надо подождать, пока сам он не одумается и не придет к разумному решению. А может, все-таки поговорить с Жиемуратом, когда он вернется? Хуже будет, если он сам узнает все об отце. Он ведь что-то подозревает, и у него есть для этого основания. Как все сложно! Хорошо хоть, что удалось организовать колхоз.

Перед мысленным взором Айхан распахнулось недалекое будущее. По всему краю созданы колхозы — вопреки вражеским проискам, наперекор отчаянному сопротивлению недобитых басмачей и затаившихся богатеев. Враг разгромлен. В крестьянских домах ярко сияют лампочки Ильича. Старики окружены заботой и почетом. Вот она с Жиемуратом возвращается вечером с работы... А дома отец и мать нянчат внука, убаюкивая его песнями из «Алпамыса»...

Мечтая, Айхан и не заметила, как задремала. Проснувшись, долго еще сидела с закрытыми глазами. Ей чудилось, что Жиемурат с улыбкой смотрит на нее. Жиемурат... Какой он добрый, заботливый. Как обеспокоила его болезнь Серкебая, как хлопотал он над ним! Нет, она не вправе скрывать что-то от Жиемурата! И нельзя забывать, что первейший ее долг — разоблачать всех, кто против колхозов, против народа!..

Жиемурат поймет ее, поймет Серкебая. И уж найдет, как отвести отца от края пропасти, у которой он, возможно, очутился не по своей вине, в этом-то она была твердо убеждена. Жиемурат спасет отца!

Айхан сняла с головы платок, пригладила свои черные волосы, оглянулась на спящего Серкебая. Но он не спал. Глаза его были устремлены на дочь. Наверное, она вслух разговаривала сама с собой. У Серкебая был совсем убитый вид.

Сбросив с себя одеяло, он сел в постели и дрожащим голосом, в котором слышались и боль, и раскаяние, и мольба, заговорил:

— Да, да, спасите меня, родные мои! Дочка, дочка, в капкан я попал, по слепоте своей и слабости! Жалмен — жестокий и безжалостный кровопийца! Недаром ходил в нукерах у самого Джунаид-хана. Замучил всех нас... Я под ним, как старый серп под молотом. А вчера велел мне... — Серкебай опасливо оглянулся и шепотом закончил, — убить Жиемурата! Подстеречь на дороге и... — он осекся и вдруг зарыдал, уронив голову на грудь. Но это были слезы скорее облегчения, чем отчаяния.

Айхан, вскочив с места, смотрела на отца глазами, полными ужаса.

— Хау! Что вы говорите, отец!

— Сядь, дочка. Это все правда. Да, да, Жалмен поручил мне убить Жиемурата. И заболеть присоветовал, чтобы подозрения отвести. А я и взаправду занемог, и в голове у меня все смешалось. Ай, нет, не так уж и плохо мне было, и стонал-то я для видимости, но это уже не по совету Жалмена, а чтоб из дому никуда не выходить. — Речь Серкебая лилась быстро, он торопился выговориться. — Ноги меня не слушались. Все думал, да как это можно, поднять руку на такого человека, на своего боле! Сама видела, он же ко мне — как брат...

Он помолчал немного, затем продолжал:

— А знаешь, почему Жалмен от нас так скоро ушел и разговаривать-то со мной не пожелал, только наказал ходжу подменить? Он понял, что я и не выезжал следом за Жиемуратом. Теперь я пропал.

Серкебай судорожно вцепился в руку дочери. Заплакал:

— Он, верно, и сейчас вот кружит возле нашего дома! Не открывайте ему! Кто ни постучит — не отпирайте дверь. А утром пускай его схватят. Мне, видать, тоже не уйти от кары, да бог со мной, сам во всем виноват. Ты не жалей обо мне, дочка. Что заслужил, то и получу. Но глядите, не упустите этого злодея!

Передохнув, он повторил:

— Только не впускайте его в дом! И сами никуда не выходите. У него в глазах — кровь!

Айхан переживала за отца. Она понимала, как трудно далось ему признание. Но зато какой камень упал с его души!

Поспешно встав с места, Айхан сказала:

— Нет, отец, медлить нельзя. Этого негодяя и минуту нельзя оставлять на свободе, не то он натворит бед! Надо схватить его сейчас же! Я побегу, предупрежу наших...

Она резко толкнула дверь, выскочила во двор, но тут же вернулась, бледная, с расширенными глазами:

— Опоздали, отец! Контора горит!

* * *

К конторе сбежался весь аул. Казалось, в домах не осталось ни одного человека.

Пожар полыхал вовсю. Огонь, поднимаясь над конторой, развевался на ветру в ночной темноте ослепительно-рыжей гривой. Он разгорался все пуще, грозя перекинуться на коровник, и люди вступили с ним в жестокую схватку.

Они несли к конторе ведра, полные тыквы с водой, даже детишки торопились сюда с полными кумганами. Кто пытался тушить пламя, забрасывая его землей, кто лил на него воду, кто вытаскивал из-под рухнувшей крыши вещи, еще не успевшие сгореть.

Дарменбай примчался к конторе босиком, не замечая, как зола и угли жгут ему пятки. С Давлетбая градом лил пот, огонь лизал ему одежду, но он не обращал на это внимания. Темирбек, тяжело сопя, разбрасывал в стороны горящие балки. Их казалось много — словно весь Шортанбайский лес пошел на строительство конторы.

Внезапно Темирбек воткнул лопату в землю и, побледнев, в изумлении и тревоге воскликнул:

— Хау! Это же гупи ходжи!

Из-под почерневших, обуглившихся балок и хвороста выглядывал кусок тлеющей одежды.

Все застыли, как вкопанные. Убедившись, что помощи ни от кого не дождешься, Темирбек принялся лопатой расчищать место, где обнаружил гупи, от наваленного на него пепла и дерева, обглоданного пожаром.

И скоро крестьяне, которые стояли вокруг, затаив дыхание, увидели труп ходжи.

Ходжа лежал навзничь, скрючившись, прикусив язык, лицо его было изрезано ножом. Рукоятка ножа торчала из его груди.

Тишину взорвал крик ужаса и возмущения.

Темирбек и подоспевший к нему Давлетбай выпрямили руки и ноги покойника. Только пальцы, сжатые в кулак, так и не смогли разогнуть.

35

В районе Жиемурат зашел к начальнику ГПУ Ауезову, поделился с ним своими сомнениями, и тот согласился еще раз допросить старого Омирбека в присутствии Жиемурата.

У Жиемурата кошки заскребли на душе, когда он увидел старика.

Омирбек сильно похудел, щеки его запали, отросли усы и борода.

Он поздоровался с Жиемуратом, сохраняя строгое, скорбное выражение лица, хотя в душе рад был встрече с ним.

В комнате никого не было, кроме них троих. На первый вопрос начальника ГПУ старик со вздохом ответил:

— Ох, сынок, и ведать не ведаю, за что меня забрали.

Жиемурат с разрешения Ауезова спросил:

— Ага, какие у вас с Жалменом отношения?

— Да как со всеми. Нам с ним делить нечего, раздоров промеж нас не было. Вот с ходжой как-то сцепились, что было, то было.

— Из-за чего? — вскинулся Ауезов.

— Да пришел он ко мне домой, ну, заспорили мы насчет колхоза. Слово за слово, полаялись. Но все миром закончилось.

— И, кроме как о колхозе, ни о чем больше не говорили? Вспомните-ка, не сказали ли вы ему чего-нибудь такого, что насторожило бы его?

Омирбек задумался.

— Я сказал, что видел его где-то.

— Видели? — Ауезов подался к старику. — Вы с ним, значит, раньше встречались? Где же? При каких обстоятельствах?

— Давно это было, уже не припомню.

— Вы должны это вспомнить! Иногда от одной искры загорается дом. Так и незначительная, казалось бы, деталь дает порой новый ход всему следствию.

— Напрягите память, ага, — попросил и Жиемурат. — Возможно, от этого, и правда, многое зависит.

Омирбек наморщил лоб, лицо его приняло страдальческое выражение. Все-таки, видно, ему удалось что-то вспомнить, он медленно заговорил:

— Да, давненько это было, тому лет одиннадцать. У меня тогда родился сын, и на радостях я пустил на ветер все свое добро — хе, не так уж много его и было. Каждому, кто желал счастья моему сыну, я готов был отдать все, что имел. А о завтрашнем дне и думать не думал. Как-то темной зимней ночью лежу я, но не сплю, люльку качаю. Вдруг слышу: на улице шум. Я люльку моей хозяйке передал, а сам — на улицу. Вижу, толпа собралась, а в толпе человек стоит, дрожит, как заячий хвост. Крестьяне подступают к нему с кулаками. Позор вору, кричат!.. Кто-то говорит: «Давайте привяжем его к изгороди и оставим на морозе». Я спросил у соседей, что стряслось и кто этот человек. Оказывается, его поймали, когда он пытался увести корову у одинокой вдовы. Ну, ясное дело, народ — в гневе. А меня жалость взяла. Я ведь в жизни-то и овцы не обидел. А тут какой-никакой, а человек. Стал я уговаривать земляков — мол, подождем до утра, утро вечера мудренее, выясним, кто он да откуда, что толкнуло его на воровство, а уж потом соответственно и накажем. А вор молчит, и голова у него трясется, да и сам шатается, как былинка на ветру, — ткни в него пальцем, упадет. Оголодал, видно. Ну, народ у нас не злой, согласились со мной земляки. И надо ж случиться, что мне-то и поручили охранять вора до утра. Привел я его к себе домой. Рук не развязываю, но накормил досыта, из последних запасов. Бедняга, видать, намерзся за ночь. А от тепла его разморило, он задремал. А потом вдруг вскинулся и начал меня упрашивать: мол, отпусти меня, за ради бога, я готов стать твоим рабом и клянусь, не буду больше воровать, пылинки чужой не возьму!.. В это время сынишка мой заплакал. У вора тоже на глазах слезы заблестели. Кто это, говорит, у тебя — сын? Дай бог ему счастья, и да осчастливит он твою старость! Ради сына своего, говорит, отпусти меня на волю, век буду тебе благодарен. У кого сердце не растает от таких слов? Разговорились мы. Оказалось, и у него есть дети, двое. А жил он бедно, не вылезал из нужды, и чтобы детей прокормить, пошел на воровство. Рассказывает он мне это, а сам слезами заливается. И все просит: отпусти, ага, дай мне живым добраться до своих ребятишек, ягнят ненаглядных. Э-хе, сердце-то не камень, совсем я размяк от его слез да жалоб. Развязал ему руки и отпустил на все четыре стороны. Ох, и досталось же мне потом за это от земляков! Чуть не убили, ей богу.

Омирбек горько усмехнулся своим воспоминаниям.

Начальник ГПУ достал из кармана папиросу, предложил закурить Жиемурату. Потом открыл железный сейф, извлек оттуда несколько фотокарточек, разложил их на столе перед Омирбеком:

— Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Старик вытер рукавом слезящиеся глаза, наклонился над снимками. С одного из них на него смотрел худощавый, скуластый человек с толстым и рыхлым, как кусок теста, кончиком носа.

Омирбек задержал на нем пристальный взгляд. Часто-часто замигал ресницами. Лицо на фотографии было очень знакомое. Ну, да, это тот воришка, над которым он сжалился одиннадцать лет назад.

— Да, да, это тот самый... — торопливо пробормотал Омирбек, пораженный и растерянный, — которого я отпустил.

Начальник ГПУ не прерывал его, спокойно курил, давая Омирбеку время подумать и прийти к твердому убеждению, что вор и человек на снимке — одна и та же личность.

Жиемурат, подойдя к старику, глянул из-за его плеча на снимок, удивленно поднял брови:

— Э, да это же вылитый ходжа! Он сейчас живет у нас в ауле. Ну, не вылитый, изменился, конечно, за это время. Но очень похож!

— Осторожней с выводами! — предупредил Ауезов. — Многие люди похожи друг на друга. На фотографии перед вами — один из бандитов Джунаид-хана.

Омирбек, не отрываясь от снимка, все бормотал:

— Вай-вай, мне ведь и почудилось тогда, что наш ходжа походит на того воришку... Вот на этого, — он ткнул пальцем в снимок. — И верно, похож.

— Похож, похож, — подтвердил Жиемурат. — Только у ходжи борода, а этот с усами. А так — ну не отличишь!

Начальник ГПУ вызвал сотрудника и велел увести пока Омирбека.

Оставшись один на один с Жиемуратом, спросил:

— Тебе известно, откуда ходжа к вам прибыл?

— Нет, в ауле о нем почти ничего не знают. И меня это не интересовало, пришлых-то у нас — не счесть.

Стряхнув пепел с папиросы, Ауезов задумался. А потом начал подробно расспрашивать Жиемурата о ходже и Жалмене, об их поведении в последнее время.

Жиемурат постарался припомнить все, что знал и слышал о них.

Ауезов раздумчиво произнес:

— Да, старика зря арестовали, он ни в чем не виновен. Гм... Зря — но не случайно! Он мог вот-вот узнать в ходже того вора, которому когда-то даровал свободу. А вор-то, как уже было известно, крепкой ниточкой связан с Джунаид-ханом. Вот преступники, заметая следы, воспользовались помощью следователя и упрятали старика за решетку, от греха подальше. Таким образом, руки у них оказались развязанными.

— Надо сегодня же задержать их! — нетерпеливо воскликнул Жиемурат.

— А ты не полошись! — остановил его Ауезов. — Спешка-то до добра не доводит. Мы пока сделаем вид, что Омирбек все еще под арестом. А утром я доложу обо всем товарищу Багрову, поеду с тобой в ваш аул, выясню кое-что на месте. Надо во всем хорошенько разобраться, чтобы, не дай бог, опять не арестовать невиновного.

— Но и медлить не следует!..

Начальник ГПУ пригласил Жиемурата переночевать у него дома.

После ужина они долго еще беседовали. Когда, уже за полночь, собрались ложиться спать, в дверь постучали. В комнату ворвался запыхавшийся, взволнованный джигит:

— В ауле Курама подожгли контору!

У Жиемурата упало сердце, на него словно вылили ведро ледяной воды. Ноги сделались ватными, он с трудом поднялся с места, сказал с горьким упреком:

— Вот плоды медлительности! Если бы вы не затянули так расследование убийства Айтжана, удалось бы предотвратить многие беды! И этот пожар тоже...

Он заторопился:

— Скорее в аул! Скорее!

И уже спустя несколько минут Жиемурат, Ауезов и еще два сотрудника ГПУ скакали по дороге в аул Курама. На всякий случай они прихватили с собой служебную собаку Джолбарса.

Когда они достигли аула, уже взошло солнце. Оно распустилось в небе огромным желтым цветком. Утренний ветер смел к горизонту серые тучи, в воздухе свободно плескался чистый солнечный свет.

* * *

На южной окраине аула Курама гордо высился старый карагач. В летние и осенние дни он тихо покачивал на ветру пышной макушкой, похожей на меховую шапку. Сейчас же на его ветвях только-только начали лопаться клейкие почки.

Под этим деревом был похоронен Айтжан. Сюда же, по предложению Жиемурата, перенесли и тело убитого ходжи. Рядом с одной могилой выросла другая, свежая.

Многие были недовольны тем, что ходжу захоронили рядом с Айтжаном-большевиком.

Но Жиемурат твердо и строго сказал:

— Оба они погибли от рук наших врагов. Пусть вместе покоятся вечным сном. И потом... сейчас я вам прочту... — Он начал шарить по карманам, люди молча стояли у могил, выжидающе глядя на него.

В это время появился Серкебай. Приблизившись к свежей могиле, он упал на нее грудью и, рыдая, хрипло выкрикнул:

— Родные! Я во всем виноват! Казните меня! Плевать в меня будете — вот лицо, бить — вот спина!

Крестьяне смотрели на него кто с отчуждением, кто удивленно, а кто — не скрывая брезгливости: им казалось, что Серкебай разыгрывает перед народом комедию, чтобы избежать заслуженной кары.

Жиемурат, наконец, нашел то, что искал. В руке его белел сложенный вчетверо листок бумаги. Он развернул его и обратился к окружающим:

— Слушайте, я прочту вам одну записку. Я обнаружил ее в ящике своего письменного стола, который удалось спасти от огня.

Толпа притихла. Жиемурат стал медленно, раздельно читать:

«Брат мой, Жиемурат! Ты нынче сказал, что был бы рад принять меня в свою семью. И меня бы это обрадовало. Я знаю, ты от чистого сердца желал мне добра. Но, как молвится, своя постель — мягче. У меня ведь есть и свой дом, и семья: жена и дети. Как бы я хотел увидеться с ними! Но я сам загнал себя в западню, из которой, может быть, мне уже не вырваться. Брат мой! Это ведь из-за меня арестовали старика Омирбека. Я боялся, что он узнает меня. Когда-то, чтобы раздобыть еду для банды Джунаид-хана, я в одном ауле украл корову. Меня схватили на месте преступления. Но обманом я ускользнул от Омирбека, которого приставили ко мне сторожем. Ты спросишь, как я попал к бандитам? Все бедность проклятая... В жизни я и гроша лишнего не имел. А надо было кормить семью. Однажды ночью явился ко мне Жалмен, а я знал его, он из нашего рода, явился и сказал, что если я соглашусь помогать ему и его товарищам, то дети мои не будут знать нужды и горя. Он посулил большие деньги. И ради детей, ради их счастья я пошел за ним. Жалмен потребовал от меня расписку. Под его диктовку я написал: «Получил от такого-то такую-то сумму. Клянусь вместе с ним всю жизнь бороться против Советской власти!» Расписка до сих пор хранится у Жалмена... Он привел меня к своим людям. Это была банда Джунаид-хана. Но я уже не мог от них улизнуть — я дал клятву и, нарушив ее, поплатился бы за это жизнью. Страх держал меня в банде. И сейчас страх перед Жалменом заставляет меня выполнять его поручения. Он ведь может и выдать, и убить. Брат мой! Ты сегодня говорил со мной так тепло, что сердце у меня разрывается от стыда и раскаяния!.. Ведь для бедняков, таких, как я, наступило счастливое время. А я — в стане их врагов... Мы с тобой как родные, а я помогаю погубить тебя. Знай, что сегодня Серкебай должен был, по наущению Жалмена, нагнать тебя по дороге в район и убить. Но он не пришел за конем. Вроде и в нем заговорила совесть. Слава богу! Я так радуюсь, что все у Жалмена сорвалось! Тебе, видно, суждена долгая жизнь. Да продлится она вечно, на радость простому люду! Мне тяжко, брат мой. Черные дела, которые я совершил против тебя и народа, давят на меня непосильным грузом. Я не могу смотреть в лицо честным людям. Стыд жжет мне душу. Нынче вечером я встречусь с Жалменом и постараюсь добиться, чтобы он вернул мне проклятую расписку. А не вернет — я все равно больше ему не слуга. Уйду отсюда к семье. Они живут у подножья горы Борши-тау, за Тахтакупыром. Захочешь разыскать меня, спроси Турмана-каратабана, тебе всякий покажет мой дом. Если аллах будет милостив ко мне и я заберу у Жалмена свою расписку и благополучно вырвусь из его кровавых лап, то, как знать, может, переберусь с семьей в аул Курама, где меня так радушно приняли, и поселюсь тут навсегда. А не приеду — тогда прощай, брат мой. Да, ты, верно, увидев, что я умею писать, решишь, будто я мулла какой или ишан. Нет, я бедняк. А грамоте меня научил Жалмен, сказал: может, пригодится. Ну, будь что будет. Твой слуга Турман, глупец, живший у вас под именем и в обличье ходжи».

Голос у Жиемурата охрип, когда он заканчивал чтение письма ходжи.

После долгого, тяжелого молчания толпа зашевелилась, послышались гневные выкрики:

— Где Жалмен? Надо найти его!

— Ходжа сам себя наказал!

— Да и мы хороши — врага не распознали.

Издалека донесся ровный, урчащий гул. Все дружно повернули головы к дороге. Давлетбай радостно крикнул:

— Трактор идет!

По дороге двигался, держа направление к аулу, стальной конь, которого с таким нетерпением ждали колхозники. Он все приближался, и уже можно было разглядеть на нем Шамурата, который сидел, горделиво выпрямившись и ухватившись за руль, как за поводья коня.

Все усиливающийся грохот звучал для крестьян как песня о новой жизни.

Когда Шамурат остановил трактор, его с ликующим шумом окружила толпа.

К ней присоединился и Серкебай, всхлипывая и вытирая мокрую от слез бороду.

Жиемурат, взобравшись на трактор, пылко воскликнул:

— Поздравляю вас с первым трактором!

— Спасибо! — отозвалась толпа. — И тебя тоже!

Жиемурат с трактора произнес короткую речь.

Среди слушавших его находился и старый Омирбек, успевший вернуться из района в аул.

Пока Жиемурат говорил речь, старик сумрачно о чем-то думал. И как только Жиемурат закончил, он вышел вперед и, повернувшись к толпе, сказал:

— Дорогие!.. Надо дать колхозу другое имя.

Крестьяне как будто только этого и ждали. Со всех сторон послышалось:

— Верно!

— Золотые слова!

— Правильное предложение!

Жиемурат хорошо понимал, почему народ так дружно поддержал Омирбека. Желая испытать крестьян, он сказал:

— Такие вопросы решает колхозное собрание.

Крестьяне, еще не вступившие в колхоз, зашумели:

— А ты не бойся, мы теперь все запишемся!

— Ладно. Мы учтем ваше пожелание. А пока подождем, когда вернется Дарменбай.

Вопрос об изменении названия колхоза Жиемурат решил сначала обсудить на партячейке.

* * *

Дарменбай возвратился в аул через три дня. Узнав об этом, крестьяне, направлявшиеся на работу, столпились у дома Темирбека, где временно размещалась колхозная контора.

Когда Дарменбай вышел к ним, кто-то крикнул:

— Хау, Дарменбай! Давай, выкладывай все как есть!

Просьба эта выражала общее желание. И Дарменбай, подойдя поближе к толпе, подробно рассказал, как гнались они за бандитами, как помог им старый фонарщик и как обнаружили они главаря в одном из старых могильных склепов на вершине Кран-тау.

— Это был Жалмен. Это он поджег контору и зарезал ходжу, а до этого убил Айтжана. Вместе с ним мы схватили одного из его сообщников. Сотрудники ГПУ увезли их в район. Но бандит напоследок ранил Ауезова.

По толпе прошел гневный ропот.

Омирбек снова выступил вперед:

— Видите, дорогие, нынешнее-то имя колхоза обагрено кровью хороших людей.

— Верно, Омирбек-ага! — поддержал его Садык. — Надо назвать наш колхоз так, чтобы имя его напоминало нам об Айтжане-большевике. Ведь Айтжан жизнь свою отдал за колхоз.

Не утерпел и Турганбек:

— Стой-ка! А что, если нам так и назвать колхоз — «Большевик»? Ведь у нас, каракалпаков, в обычае — давать имена с праведным, светлым смыслом! А что благородней и чище слова «большевик»?

Уста Нуржан, конечно, никак не мог отстать от других. Солидно откашлявшись, он неторопливо проговорил:

— Это уж точно. Мы теперь знаем, какие они — большевики. Это Айтжан. Это наш Жиемурат. Это — Ленин! Как мы, простые люди, понимаем слово «большевик»? — и он принялся перечислять, загибая пальцы на левой руке. — Большевик — это правда. Это отвага и упорство. Это мудрость. Большевик — это слово тверже стали и мысль острее лезвия ножа. Это... — У него не хватило пальцев, и он заключил. — В общем, подходящее имя для колхоза.

Жиемурат, давно вышедший из дома, стоял, внимательно прислушиваясь к выступавшим.

Выбрав удобный момент, обратился к толпе:

— Значит, вы твердо решили?.. «Большевик»?

— «Большевик»!

— А вы подумали об ответственности, которую налагает на вас это почетное название? Ведь, чтобы оправдать такое имя, надо и работать по-большевистски, не жалея сил.

— Работы мы не боимся!

— Будем работать по-большевистски!

— Будем! Будем!

— Так. Отлично. Тогда я зачитаю вам решение партячейки об изменении названия колхоза. Решение это вполне согласуется с вашими пожеланиями. Слушайте!

Он поднял вверх руку с шапкой, прося тишины. И в наступившей тишине все явственно расслышали деловитый рокот трактора, который распахивал за аулом новую, целинную землю.

ЗЕНИЦА ОКА

1

Кто поймет их, этих людей? Чудной народ в «Жаналыке». Поди-ка угадай, что думают, чего хотят, чем недовольны. Сколько раз созывали жаналыкцев по разным поводам — и печальным, и радостным, а плохо собирались они. Придет человек двадцать, от силы тридцать, да и то те, кому положено по должности, остальные дома отсиживаются или гостюют в соседних аулах. Спросит на другой день или еще когда Сержанов: «Ты что же это, Есмурза или Бекимбет, не пришел, ведь звали же?» А он, Есмурза или Бекимбет, сдвинув на лоб шапку, почешет пятерней затылок, а чесать затылки жаналыкцы мастера, и ответит: «А что, разве надо было прийти?» Вот так, никому ничего не надо. Одному Сержанову надо.

Нынче вдруг пришли все. Пронесся слух: уходит Сержанов. Оторвались от домашних дел, про гостей забыли. Места под тремя карагачами, что, поди, сто лет стоят, не хватило людям. Места-то много, земля — глазом не окинешь, да тени нет, кроме как под карагачами. А тень летом что тулуп зимой — бережет. Правда, лето только начиналось, кончался май, но небо уже горело огнем саратана, самого горячего месяца года.

Те, кому по, должности положено, пришли рано и заняли тень, остальным пришлось жаться к ним, прибавляя к небесному теплу телесное. Однако напрасно жались. Люди прибывали, а тень сокращалась. Солнце-то на макушку неба забралось, какая тут тень? С ослиное копытце.

Два желания мучили жаналыкцев в этот час: не упустить тень и не потерять из виду Сержанова. Будто последний раз видели и насмотреться не могли. Или того хуже — прощались с товарищем Сержановым.

Он сидел за столом президиума рядом с секретарем райкома Нажимовым и не поворачивал головы, будто боялся лишить своих добрых жаналыкцев радости видеть его в последний раз.

Был Сержанов обычным. Голова гордо поднята, руки сложены на животе. Лицо бесстрастное, строгое и покровительственное. Сколько ни вглядывайся, не поймешь, хорошо ли Сержанову сейчас или плохо, радуется или печалится, жарко или холодно ему. Таким лицо его было и вчера, и позавчера, и неделю, и год назад. Да что год! Все двадцать пять лет, что директорствовал в «Жаналыке».

Наверное, жаналыкцам только казалось, что не выражает ничего лицо Сержанова. Привыкли потому что. А Сержанов и радовался, и огорчался. Улыбался, должно быть. Добр ведь был Сержанов. Никого не обидел за двадцать пять лет, не наказал никого. А было кого наказать, было... Покрикивал иногда, слова бросал нехорошие, если понуждали, такие слова, что женщины уши затыкали, слыша. Но чтоб злые слова, ранящие душу, бросал, не было такого.

Вообще насчет слов скупостью не отличался Сержанов. Поговорить любил и прихвастнуть мог. Заслуги совхоза велики, отчего не напомнить о них и друзьям и недругам. Себя в похвале тоже не обходил: пусть знают, каков Сержанов! Слабость человеческая, куда от нее денешься? Да и не мешает она никому. Впрочем, о характере Сержанова жаналыкцы сейчас не думали. Что думать? Человека не переделаешь. Да и нужно ли переделывать? Устраивал всех бывший директор.

Бывший... Вот о чем думали жаналыкцы. Как-то не верилось, что совхоз останется, а Сержанов уйдет. Вот кабы наоборот — хозяйство исчезло, а Сержанов остался, так оно и понятнее и привычнее. Потому что было уже такое, было, и не раз: колхозы переводились в совхозы, укрупнялись, разукрупнялись, переименовывались, перепланировывались, соединялись, разъединялись — всяко было, но Сержанов всегда оставался. А тут...

И еще думали, почему уходит? Неплохо было ему в совхозе. А правильнее сказать — хорошо. От добра добра не ищут. Заявление Сержанова, что прочел им секретарь райкома, показалось странным. Оно не рассеивало сомнения, а, напротив, сгущало его, обволакивало какой-то смутной тайной. Ответ на беспокойный вопрос «почему?» заявление вроде бы давало: новые условия требуют нового подхода, новых знаний, масштабности мышления, но ни того, ни другого, ни третьего у Сержанова не оказалось, вот и решил уйти. Поверишь разве такому? Вечером ложился спать — были знания и подход был, утром проснулся — ничего нет. Во сне потерял, что ли?

Не то, не то. Жаналыкцев не проведешь. Если же потерял, то зачем тогда секретарь райкома принялся хвалить Сержанова, до небес поднял: и умеет, и знает, и опыт велик, хозяйство одно из лучших в районе, и не только в районе. Второго такого директора не сыщешь. А вот уходит.

Смотрели жаналыкцы на Сержанова и повторяли мысленно все тот же вопрос: «Почему уходит?» Может, обидел его кто? Жаналыкцы не обижали. Значит, начальство. Тот же секретарь райкома. Обидел, а теперь распинается, расхваливает. Заведено уж так, правду никто не говорит. Правду люди сами должны отыскать. И отыскивают, кто как умеет.

Отыскивая правду, жаналыкцы наткнулись на одно слово в заявлении Сержанова. Упоминал он человека по фамилии Даулетов. Кто такой Даулетов? Бог его знает. Завхозу или Завмагу, может, известна такая фамилия. Им каждый человек должностной, значительный — друг и брат. Так вот этот Даулетов, оказывается, критиковал Сержанова на курултае[19]. Но когда критиковал? Прошлой зимой. Сколько воды утекло, и зимней и вешней. Утонуть могли в той воде слова Даулетова, да и сам Даулетов. А не утонул, видать, раз Сержанов упоминает его в своем заявлении.

Стали думать жаналыкцы: неужели из-за тех слов недобрых началось все? Не стерпел обиды Сержанов, подал заявление. Или заставили подать? Такое тоже водится. Говорят: ты человек хороший, незаменимый работник, однако, подавай заявление по собственному желанию. По-доброму просим. Учти, пока по-доброму. Учел Сержанов, подал.

— А вон и сам Даулетов! — показал Завмаг на человека, сидевшего по правую руку секретаря райкома. — Приезжал осенью проверять совхоз.

Завмаги не ошибаются, поэтому жаналыкцы поверили, оставили Сержанова и принялись разглядывать Даулетова. Каков? Как он выглядит и чего сто́ит?

Выглядел Даулетов так себе. Неавторитетно. Встретишь и не подумаешь, что такой вот способен решить судьбу Сержанова или еще какого-нибудь руководителя. Роста пустякового. Против Сержанова — телок против племенного бугая. И нос мелкий, не сержановский, и глаза без строгости и значительности.

В общем, обыкновенным был этот Даулетов. А на что годился, определить трудно. Но директорский пост вряд ли подходит ему. Солидности недобрал. Так что кандидатуру Даулетова разом отмели. Сидел, правда, Даулетов в президиуме по правую руку секретаря райкома, а это что-то значило. Зря чужого человека в президиум не посадят, не станут морочить людям голову. Мол, догадайтесь сами, зачем привезли человека из района.

Смутное беспокойство пало на души жаналыкцев. Жаль стало им Сержанова. И себя жаль. Все шло вроде хорошо, привычно шло. Как день. Знаешь, откуда поднимается солнце, как идет по небу и куда опускается. Не обманывает людей, не восходит когда вздумается и не уходит куда попало. Если скроет его иной раз туча, померкнет вроде бы солнце, так ведь ненадолго, не на всю жизнь. Минует черное облако, и станет, как всегда, ясно. А тут...

Почуял Сержанов, что жаль жаналыкцам себя. Не кого-нибудь, а именно себя. И стало ему больно и приятно от этого. И подумал: правильно ли поступил, отказавшись от директорства? Людей вроде бы предал и себя оторвал от любимого дела. Орлом ведь был. Подлинно орлом. А не будет теперь крыльев. Сам обрезал. «Освободить!» Полоснул, как ножом.

Тут пришла иная мысль к Сержанову, грустная мысль. Сам ли обрезал крылья? Может, кто другой? И вспомнил он слова Даулетова. Вспомнил — и холодок едкий по сердцу. Заныло оно. Даулетов, поди, ощипал все перья. Он, волк степной, куснул острыми зубами — и нет крыльев. С виду-то не волк, волчонок всего, а острозубый. Молодые зубы всегда острее старых. Костей еще не грыз, не сточил.

Как сказал тогда на курултае:

— Амударью нашу вспомните, была она полноводной когда-то. Не по ложбинкам и выемкам сочилась, а на полстепи разливалась. Неслась к Аралу могучим потоком. А обезводела, потеряла силу, лужицы заполняет. На большее не способна. Глубоко русло, да вода мелка...

Слезу волчонок выдавил из глаз степняков. И так печалились они, расставаясь с Аму, любимицей своей, сестрой и матерью, а тут еще слова такие! Вот ведь как подходил Даулетов — щенком ласковым, ягненком ясноглазым. И не заметил никто, куда клонит волчонок, один Сержанов заметил и насторожился.

— Не понравилось мне слишком уж кичливое выступление директора совхоза «Жаналык» Сержанова. А чем хвастать? По заданию обкома я анализировал работу хозяйства. Обезвоженной Аму подобен нынче совхоз. Вроде бы и русло просторное, и умно проложенное, а вода в нем — стоячая. Вот уже лет семь-восемь темпы роста основных видов продукции и производительности труда на нуле. А ряд показателей даже в минусе по сравнению с началом семидесятых. Однако при этом план — что ни год — перевыполняется. Вот уж воистину «секреты мастерства». И тут стоит задуматься над тем, что ж это за «секреты», либо что же это за «планы»? Хозяйство топчется на месте. Потому-то всякий пустяк выдается за великое достижение. Мне, например, привелось участвовать в торжествах по случаю открытия... гаража на три машины. Да ладно бы если действительно гараж, а то просто навес. На открытие пригласили одного из районных руководителей. Он должен был перерезать ленточку. Но так как я оказался работником областного масштаба, ножницы доверили мне. Потом, естественно, банкет с тамадой, в роли которого выступал второй после Сержанова человек в совхозе — Завмаг. Фамилии его не знаю, да, наверное, у него и нет фамилии. Просто Завмаг. Так его все называют...

Вот как выступил на курултае Даулетов. Какие-то еще факты приводил, какие-то доказательства, но мог бы и не приводить, достаточно и этого. Смеялись люди.

Не привык к такому Сержанов и привыкать не собирался. Критиковать его, да еще с издевкой, не решился бы никто. Нажимов не позволял нанести обиду своему другу и любимцу. Да и сам директор «Жаналыка» не из безответных.

Изменилось что-то. Еще не знал Сержанов, что именно, но почувствовал толчок, как при торможении, и резко подался вперед.

— Можно справку? — поднял он руку.

— Справки потом, — отрезал председательствующий. Значит, и он не посчитался с Сержановым.

Едва объявили перерыв в заседании, Сержанов поспешил в фойе, отыскал противника. Нашел его в буфете.

Хоть и зол был и хотелось сказать наотмашь, чтоб размозжить обидным словом, да знал: в таких делах нельзя нестись сломя голову, а то, гляди, и впрямь сломишь. Потому еще издали, еще на подходе начал громко и словно отечески жалея:

— Навредил ты себе, Даулетов, ох навредил. Тебя и на трибуну никто не собирался выпускать. Не обижайся, но молод еще, чтоб учить людей на курултае... А я подумал, дай помогу парню, пусть молодой кадр покажет себя. Попросил включить в список. А ты? Эх, Даулетов, Даулетов...

— Вот что, товарищ Сержанов, давайте-ка перейдем на «вы». Мне так привычней, да и место здесь для «тыканья» неподходящее.

— Ну да, все уже начальниками себя мнят. Вы! В том-то и дело, что вы, Даулетов, не совхоз критиковали, а обиду свою высказали. Скромно приняли вас — не по чину — вот ведь что. Каюсь, скромно, очень скромно, жалею теперь, — сказал и осмотрелся. Не колючкой царапнул, камнем запустил в Даулетова, чтоб завизжал волчонок от боли. И знал Сержанов, что метит в самое уязвимое место, и если попадет, то плохо будет Даулетову, такое в верхах не прощают. И знал, как целить. Не сам оправдывался перед начальством, другие скажут, слух пойдет. Вертись тогда, волчонок, выкручивайся как знаешь.

Оглянулся Сержанов, осмотрел окружающих, все люд незнакомый и моложавый; по всему судя, товарищи и сослуживцы Даулетова. Оглянулся и понял: промазал. Потеряли вмиг интерес к его словам. То ли намек на подарок — это не про Даулетова вовсе, здесь он крепок, то ли еще что, но — промазал. Но ведь наверняка в другом чем-то слаб, непременно есть где-то и у него слабинка, да не распознал ее Сержанов, промазал. Даже хуже: хотел метнуть камень, а не метнул, выронил себе же на ногу, и теперь уже Даулетов отвечал ему мягко и почти жалеючи.

— Вы же умный человек, но обида ум мутит. А обижаться вам нечего. Обдумайте спокойно все, что я сказал, и поймете, что это вам же в помощь, — Даулетов говорил тихо и явно умиротворяющим тоном, но, когда снизу вверх глянул в надвигающееся лицо Сержанова, понял, что гладит против шерсти. Усы топорщились, будто иглы у ощетинившегося ежа, и казалось, что вот-вот вонзятся во врага. Все разом.

— Не много ли берете на себя? Не по коню поклажа. Как бы холку не стереть.

— Может, и сотру, но для вашей же выгоды. От дорогой поклажи кто ж отказывается?

— Помощнички! Да я свой воз двадцать с лишним лет тащу. Начинал, когда вы́ еще сосунком были. — Он нарочно выделил это «вы», словно с большой буквы произнес, и в соседстве с «сосунком» оно прозвучало по-особому оскорбительно. — Помощнички! Напустят словесного туману... Но ничего, я привычный. Не зря же говорят, что старый конь и во тьме найдет дорогу к дому.

— К дому — да. Но речь-то о другом. Не к дому, а в гору тащить надо.

Помолчали.

Выпили по стакану минеральной. И Сержанов заговорил. Заговорил грустно, устало. И грусть и усталость были искренними.

— Не понимаю я вас. Нет, не понимаю. Чего добиваетесь? Только не надо красивых слов. Если уж такие принципиальные, так критикуйте отстающих. Вон их сколько. Или, к примеру, поругайте начальство. Вам ли объяснять, что экономика совхоза не от одного директора зависит? Грамотные вроде люди, образованные, вы вон цифрами так и сыпали, и все по памяти. А чего хотите — не понимаю, и при всех благородных словах философия ваша проста: «Радуюсь чужой гибели, поскольку, значит, вижу, что еще одного пережил».

Обидно было Даулетову. И хотелось ответить тем же. Но что-то детски беззащитное или стариковски беспомощное вдруг проглянулось в этом человеке, огромном и еще на зависть здоровым в свои шестьдесят лет. И вновь захотелось Даулетову успокоить его, приласкать, погладить словом.

— Не гробил я еще никого. И вас не собираюсь. И, право же, не стоит так переживать.

— Стоит, но вам этого не понять. А по-хорошему, послать бы вам записку в президиум. Так, мол, и так, я несколько увлекся, сгустил краски. Или духу не хватит?

Знал человеческую душу Сержанов. Хорошо знал и умел предугадать каждый ее порыв. А без этого какой же ты директор? Потому легко ладил с людьми, и с теми, кто стоял выше его на жизненной лестнице, и с теми, кто был ниже. Даулетову пока не нашел места, не знал, какая ступенька ему принадлежала. Если повыше, то после такого окончания нынешнего разговора не станет он врагом для Сержанова, если та, что ниже, превратится в друга, овечку добрую. Хуже всего равные ступеньки. Ровня приглядывается, изучает, ждет случая, чтобы ножку подставить, занять твое место, которое почему-то кажется всегда лучше, почетнее, выгоднее.

Где Даулетов?

Пока не знал Сержанов, где этот окаянный Даулетов. Но через час, а может, и меньше, должен узнать. Войдут в зал, продолжится заседание, и все станет ясным.

Приободрившись, с надеждой проследовал по фойе. В дверях взял Даулетова под локоть, как старого знакомца, как свойского человека. Пусть все видят: мимо сердца и ушей пропустил критику Сержанов. Для порядка выступил Даулетов, и не на зле была замешена его речь, а на добром желании помочь совхозу.

Точно все рассчитал Сержанов, по старым испытанным правилам. И опять ошибся. Не подходил под правила этот проклятый Даулетов.

Всю вторую половину заседания прождал Сержанов напрасно. Не взял слово Даулетов и записки в президиум не послал. Значит, ошибки не было. Правым посчитал себя. И после заседания исчез. Подался домой, видно...

Вот как дело было...

Заныло сердце Сержанова. Будто колючка вонзилась в него и саднит, саднит. Не придавать бы значения словам Даулетова. Ну сказал, мало ли говорят на совещаниях и о чем только не говорят! Ведь никто, кроме Сержанова, не обратил на это внимания. Вроде не было ничего произнесено, да и был ли сам Даулетов, выходил ли на трибуну? Секретарь обкома, подводя итоги, тоже не упомянул его фамилию и тем как бы отмел критику. Впрочем, он и Сержанова не упомянул, не назвал «Жаналык» в числе лучших хозяйств. А ведь прежде всегда называл, все-не-пре-мен-ней-ше. И опять тем особым инстинктом, тем наработанным годами служебным «нюхом», без которого директор не директор, Сержанов почуял что-то неладное.

Возвращаясь в совхоз, маялся Сержанов, корил себя, как это он оплошал в тот приезд Даулетова. Не угадал, с кем имеет дело, не улестил, не умаслил, не уломал, наконец, или не разжалобил человека. А вспыхнувшего на курултае не утишил. Вот как глупо все получилось.

Маялся доро́гой, но не думал о заявлении, об уходе и не помышлял. Думать начал дома. И не сразу, не в первый день и не в первую неделю. На какое-то время даже то ли плюнул, то ли забыл за делами и хлопотами. Но однажды натолкнулся на Завмага, тот держал под мышкой шапку чудного коричневого каракуля. И внезапно вспылил Сержанов:

— На башке Даулетова должен быть ягненок, а не у тебя под мышкой! — Вышло так зло, что Завмаг аж поежился, словно ветром ледяным обдало его. И не то чтобы всерьез верил Сержанов, будто мог «купиться» волчонок на эту шкурку, но просто зло срывал. А впрочем, шайтан разберет этого Даулетова, а вдруг да «купился» бы?..

— Не получилось, — потупился Завмаг.

— Не сумел, — поправил его Сержанов. — Глупым ты стал... Или разучился? А может, утомился, на покой пора?

Глупый — это ничего. Ругают и похлеще. А вот утомился — это плохо. Значит, гонит Сержанов своего подручного.

— Силы есть, — поднял робко глаза Завмаг. — Есть и ум... Исправлюсь, молодой еще, — старой прибауткой попытался приглушить гнев директора.

Но гнев не погас. Не умел быстро остывать этот громоздкий человек.

— Ты, может, и исправишься, а упущенное не исправишь... Не наденешь шапку на Даулетова.

— Ой-бей! Была бы шапка, а голова найдется, — успокоился Завмаг. В преподношениях он знал толк, и учить его этому не следовало. — И голова покрупнее, на два размера больше.

— На другую не надо. Тут была бы в самый раз...

Уставился на директора Завмаг. Поразила его нотка страха и даже отчаяния в голосе Сержанова. Прежде не звучала она. А если и звучала, то не перед Завмагом. Торопливо он стал прикидывать, что произошло и насколько опасно происшедшее для него.

— Выходит... значит... — промямлил, запинаясь.

— Выходит, — резанул Сержанов.

Впервые натолкнулся Завмаг на препятствие, которое нельзя ни перешагнуть, ни обойти. И заключалось оно всего-навсего во времени. Упущено время, случай упущен. А время не вернешь, не возвращается оно. Тысячи спасительных ходов знал он, но ни один сейчас не срабатывал.

Растерянно смотрел Завмаг на директора и думал, что же предпринять? Что сказать хотя бы в утешение?

Не нужны, однако, были Сержанову утешительные слова. Не приняла бы ничего досада, горевшая едким пламенем в его душе. Единственное, что могло избавить от сжигавшей досады, так это исчезновение самого Завмага. Провалился бы сквозь землю или растаял, как кизячный дым на ветру. Из-за него небось все несчастья. Но не угадывал тот желание директора, торчал перед ним, словно кол на дороге.

Секунду-другую подождал Сержанов, посмотрел зло на недогадливого подручного своего и ушел. Ушел, как уходят от сухого колодца, хорошо, что не плюнул с досады.

Случай как случай. В общем-то пустяковый. Ну взорвался директор — так и у него ведь нервы не железные. Ну спустил собак на прохвоста Завмага — и поделом, не попадайся под горячую руку. Но с этого часа — вот что тошно — снова вспомнил о Даулетове и вновь почувствовал знакомую тревогу. Что там делает волчонок? Сидит ли поджавши хвост или зубы точит?

А может, и не точит зубы? Может, выкинул из головы «Жаналык»? Что у него, других дел нет? «Может» — это не ответ, тут хорошо бы знать наверняка.

В тот же день сел на телефон. Стал искать Даулетова. Услышать голос его захотел. По одному голосу можно уже многое узнать.

Долго искал. Когда нашел, потерял мысль, забыл будто, зачем звонит. Да и голос Даулетова смутил. Не даулетовский какой-то, глухой, хриплый. Занемог, что ли.

— Э-э, это Сержанов. Вот услышал, что болеете, посочувствовать решил. Не нужно ли чего для здоровья?

Даулетов, грубый все-таки человек, нечуткий, нет чтобы поблагодарить за внимание, огрызнулся:

— Ничего мне не нужно, здоров я!

Расстроился Сержанов:

— Как здоровы?! Лгут люди, значит... Тогда извините. Кого хоронят по ошибке, тот два века проживет. Значит, все в порядке? Ну это хорошо. Что, — не без ехидства, скрытого, а впрочем, не очень даже и скрытого, спросил Сержанов, — и душа не болит?

Издевка резанула Даулетова. Хотел в том же тоне отпарировать, но передумал: затевавшаяся телефонная перепалка ему была совершенно ни к чему, хлопот и нервотрепок и без нее вдосталь. Ответил жестко:

— Не стоит задираться, товарищ Сержанов. Это к лицу джигитам, а не аксакалам, да и повода нет.

— А что я такого сказал?

— В том-то и дело, что ничего путного не сказали. Неужто у вас уйма свободного времени? И это перед севом?

Ох, уж эти молодцы с дипломами. Чего-чего, а дискутировать научились. Завел его Даулетов в заросли слов, как теленка в камыши, и хоть все просто, да не сразу выберешься. Однако Сержанов попытался:

— Почему пустяки? Я хотел все сказанное вами записать, на курултае вы ведь для моей же пользы говорили. Хотел, а запамятовал, сколько и как было сказано. Повторите, Даулетов!

— Хватит, Ержан-ага! Минута для шуток истекла...

— Да я не шучу. Мне в самом деле нужен совет.

— А я не даю частных консультаций.

— Как же быть?

— Обратитесь в обком партии, там моя докладная по итогам проверки совхоза «Жаналык».

Не заметил Сержанов, как оборвался разговор. То ли он сам бросил трубку, то ли Даулетов. Вот оно значит как... Докладная. Лежит себе, голубушка, в обкоме. Изучают ее, родимую, выводы готовят. А ты тут сидишь, ходишь, руками машешь как ни в чем не бывало. И ничегошеньки не знаешь. Ну вот узнал, что, легче стало? Нет, конечно. Тяжелее? Опять же нет. Муторнее!

Почему, однако, ему ничего не сказали? Почему не вызвали, не поругали, не потребовали объяснения? Видать, дело-то худо оборачивается. Главного человека района списывают, и списывают тихо. Старого племенного быка переводят в общий загон с беспородными выбракованными телками да бычками. С волами рабочими. А там, смотри, и самого выхолостят. И главное, Нажимов. Нажимов, друг-начальник, отец-спаситель и заступник. Нажимов — ни гугу. Что, не знает или не может?

Не отходя от аппарата, Сержанов снова снял трубку. Подключился к районной АТС и набрал номер секретаря райкома.

— Я Сержанов.

— Да узнал, узнал. Что у тебя?

В голосе Нажимова почудилась не то лень, не то пренебрежение. Так не говорят с директором ведущего хозяйства района, тем более накануне посевной. Или забыл, на чьих показателях держится то, что любит он называть «честью района»? Забыл? Так ведь и напомнить можно.

— Не вы ли говорили, что сынов района в обиду не дадите? Или я уже не сын, а пасынок?

— О чем ты? Если о прошедшем курултае, то зря.

«А если не о курултае, — хотел сказать Сержанов, — а если о чем-то поважнее?» Да не сказал. Мнилось, будто и Нажимов притаил нечто до случая, и надо было выяснить — что именно. Но секретарь говорил сплошь общеизвестное, необязательное, вроде как не в личном разговоре, а с трибуны.

— Жизнь, дорогой Ержан-ага, вперед идет, торопится жизнь. И надо в ногу с ней шагать. Само время предъявляет нам новые требования.

— Ну понятно, а старый мерин для новой сбруи не гож? Так, что ли?

Ох, не так, не так. Не стоит с начальством в подобном тоне... Не стоит, да уже удержу не было. Плевать. В конце-то концов, кто кому нужнее — он Нажимову или Нажимов ему? Это еще посмотреть надо.

— Твои ли это слова, Ержан-ага? Не слышал я их от тебя прежде.

— Да, не слышали, потому что не было прежде таких слов. Вы меня поддерживали, я поддерживал вас. План района кто спасал? Сержанов. Посевная ли, уборочная ли, кто первым отчитывается ради чести района? Сержанов. А если из-за вашей чести мне потом пересевать приходится, то ведь выкручиваюсь, не хнычу, не кляну. Как выкручиваюсь — один аллах знает, да вы, надеюсь, догадываетесь. Узнай кто-нибудь в тех самых инстанциях, несдобровать бы мне. Но о себе не думал. Все о вас, о престиже района, о вашем авторитете, и вот награда...

Сержанов запнулся вдруг, и не потому, что пошел уже разговор с перебором — тут он не стал бы сдерживать себя: хватит ездить верхом на директоре «Жаналыка», хватит делать вид, что выигрывает скачку наездник, а спотыкается скакун, хватит, осточертело, — нет, запнулся он, ибо вдруг почудилось, что аппарат отключили. Слишком уж тихое, слишком пустое молчание было в трубке.

— Алло!

Трубка еще секунду-другую помолчала для солидности. Потом послышалось:

— Ну-ну...

— Я думал, прервали на АТС.

— Нет, но могли бы. Чересчур долго телефон занимать не следует.

Сержанов понял намек и проглотил подошедшие под кадык слова. Потянулась пауза, та самая, дурацкая, когда и говорить что-либо глупо — смысла нет, а оборвать разговор на этой ноте — еще глупее.

— Шарипа Сержанова, гидролог — твоя родственница? — спросил Нажимов как ни в чем не бывало. Спросил и моментально перевернул все, что выстраивал Сержанов. Весь его пыл, весь его гнев смахнул, как крошки с дастархана. Опешил Сержанов. Не понял, с чего вдруг взялась эта Шарипа, да еще в такой неподходящий момент.

— Племянница, — выдавил Сержанов. — А что случилось?

— Нет-нет, ничего. Просто дал я ей квартиру в райцентре. Три дня назад вселилась с отцом.

— Как с отцом? Он же на Арале. Рыбак он.

— Верно. Но старому почтенному человеку в море ходить уже нельзя. Дал я им две комнаты. Пусть в них поселится счастье.

— Пусть поселится, — согласился Сержанов, но не о брате, с которым они давно уже не в ладах, и не о племяннице, засидевшейся в девках со своей наукой, хотелось ему говорить сейчас. Однако Нажимова, судя по всему, устраивала эта тема, и он развивал ее.

— Имеет право... Ученая женщина, водой занимается. А вода, сам знаешь, для нас ценнее, чем воздух... — И пошел, пошел разводить ликбез про воду, про экономию, про пересыхающую Аму и мелеющий Арал, будто Сержанов мальчишка или приезжий какой, будто сам он каждый год где лаской, где таской не вырывает воду для полива, но закончил лекцию легким поклоном: — Рад, Ержан-ага, что райком сумел помочь близким тебе людям.

— Да, сердце у вас доброе, Нысан Нажимович... — кончился разговор.

Нет, не то, не то говорил секретарь. И не так! Знает что-то, да видать, руки решил умыть. Те самые, которыми и обнимал, и по плечам хлопал. Нет уж, отец-благодетель и заступник. С Сержановым так не получится. Сержанов не из тех, кого можно одной левой. Он сам палван. А если уж упадет — запомните, — если упадет, то не одного, а многих придавит. Веса в нем с избытком.

Может, и впрямь придавить разок для профилактики? А что? Почему бы и нет?

Заявление. Немедля заявление. Пусть завтра же все ахнут. Уходит директор «Жаналыка», сам уходит. Перед посевной. Вот тут и поглядим, кто за кем побегает. А то один на посмешище выставляет при всем честном народе, другой еле-еле разговаривает, слова как семечки через губу сплевывает. Мастаки критиковать да наставлять, а вот поищите нового директора для совхоза. Поищите. А мне что за это кресло держаться? Да тьфу на него! Да во всем мире нет должности маетней и окаянней, чем это совхозное директорство. Начальству дай одно, рабочим — другое. А земля? Земля — она ведь тоже требует свое, да еще как! Вот и угождай всем. Нет, с меня хватит.

В каком-то сладостно-горьком захмелении он написал на большом чистом листе те самые слова, которые должны были потрясти весь райком. Да и весь обком. Именно на обком через голову Нажимова и надо писать.

«Почти четверть века я руковожу совхозом «Жаналык». За этот период я ни разу не подвел ни наш район, ни нашу область. Планы выполнял точно в срок, а чаще и досрочно. Рапорты о завершении работ подавал или первым, или вторым, на худой конец — третьим. Замечаний и выговоров не имел — наоборот, «Жаналык» всегда ставили в пример остальным хозяйствам, коллективу выносили благодарности, награждали. И вот совершенно неожиданно на курултае молодой специалист Даулетов, пробывший в совхозе всего лишь неделю, подверг критике «Жаналык» и меня как руководителя. Не получив возможности ответить на выступление Даулетова, я тем не менее взвесил сказанное им и пришел к выводу, что не смогу в дальнейшем руководить таким большим и сложным хозяйством и прошу освободить меня от должности директора совхоза «Жаналык».

Вышло нечто хвастливо-смиренное. Следовало бы переписать. Но не хотелось. Пусть. Он же не писатель, не репортер. Изложил как сумел. А там, в верхах, не дураки сидят. Захотят понять — поймут.

Все дни после отправки заявления в обком жил он ожиданием грома, что прогремит в области. Обязательно грома.

А погода, видно, была не та, не подходящая. Даже облачка не появлялось на чистом небе, и под этим гладким, порожним небом увидел он себя одиноким путником в степи. И не ждет его никто, не манит. Один...

Пожалели жаналыкцы Сержанова, пожалели себя. Однако тем, что было, жить ныне не станешь, а завтра оно вообще ни к чему. Начали поглядывать на нового человека, на этого неказистого с виду Даулетова. Смотрели с любопытством, придирчиво. Такой уж народ жаналыкцы. Теленка берут в хозяйство и то всего оглядят, и уши ему помнут, и копыта выстучат, и хвост потянут — отзывчива ли спина на боль. А тут не телка, тут им главу хозяйства брать, как же не прощупать новичка? Придирчивый народ.

Под прицелом сотен глаз стало Даулетову не по себе. Неуютно, будто на весы его ставят и противовес двигают — на сколько потянет?

Главное, прикидывают, какова разница между старым и новым директором. Кто тяжелее, а кто весомее.

Ко всему был готов Даулетов: к удивлению, к неприятию перемен, к враждебности, наконец. А вот к взвешиванию, сопоставлению — нет, не готов. Не предполагалось такое, не входило оно в перечень препятствий.

Страшновато стало Даулетову. Напрасно согласился пойти в «Жаналык», зря дал уговорить себя. Видишь, мол, просчеты Сержанова, соображаешь, как исправить положение в хозяйстве, знаешь, каким путем идти. Вижу, знаю. Верно. Да только хозяйство знаю. А людей — нет. И не понимаю. Чувствую, что не понимаю. Объяснить, отчего так, не способен. Такое не объясняется. Такое само собой приходит, в душе живет, как талант.

Вот стоят перед ним жаналыкцы. Молчаливые, упрямые, своенравные. И всем своим видом показывают, что не нужен им новый директор, не нужен им Даулетов. Как жили, так и будут жить на этой земле. Как работали, так и будут работать. Довольны тем, что делают, и все вокруг ими довольны. Горды этим и шею гнуть ни перед кем не собираются.

Хочешь уцелеть директором, иди с ними, станешь мешать — отбросят с дороги, как сухой колючий жантак.

Колючкой и представил себя Даулетов. Поежился даже от неприятного чувства обиды за нелепое сравнение. Однако было что-то в его характере схожее с занозистой колючкой. Примечал недостатки чужие и высказывал прямо в глаза. Впивался в дело — не оторвешь. За настырность и цепкость ценили Даулетова. Посылали на самые трудные участки, бросали раскрывать головоломные путаницы. И он разгадывал и находил спасительный путь и для дела, и для человека.

Умен, зорок, смел Даулетов. Предложения его всегда нестандартны, оригинальны. В чужом разбирался хорошо. Он и сержановские просчеты легко заметил.

То, что секретарь обкома должен был прочесть его докладную, Даулетов, конечно, знал, а вот что его самого заставят реализовывать, проводить в жизнь сочиненное им, никак не предполагал. Даже отдаленно. Поэтому, когда вызвали в обком и показали заявление Сержанова, он понял это как желание услышать мнение человека, знающего и директора, и хозяйство «Жаналыка».

— Ержан-ага опытный и сильный руководитель, он может исправить положение, и отпускать его нельзя, — сказал Даулетов, прочитав заявление.

Секретарь, оказывается, не собирался вступать в дискуссию по поводу достоинств или недостатков Сержанова.

— Это не подлежит обсуждению, вопрос уже решен, и райком, — тут секретарь обкома повернулся вполоборота к сидевшему в кабинете Нажимову, — райком того же мнения. Мы не можем держать на посту руководителя человека, отказывающегося от этого поста в силу ряда обстоятельств. Характер обстоятельств вам, Даулетов, лучше нас известен. Отложили решение до конца посевной. А теперь пора.

Даулетов вспомнил грустный сержановский упрек — «Радуюсь чужой гибели...» — и стало стыдно. Не хотел он этого. Не этого он желал.

— Пойдете директором «Жаналыка» вместо Сержанова?

Вроде бы спросил секретарь, а вопроса Даулетов не услышал. Показалось ему, что зачитывают решение, а когда зачитывают решение, можно только соглашаться или, в крайнем случае, сделать себе отвод. Семейные обстоятельства, мол, недуг, отсутствие опыта. Но это тоже пустое. Не примут отвод, расценят его как уловку, тактический ход, как желание набить себе цену. Выбор сделан, и тебя ставят в известность; если в тебе ошиблись, то это обнаружится, но не сейчас, а потом. Потом и будут решать, какие принять меры. Теперь же единственное, что можно себе позволить, это пожать плечами или вздохнуть озадаченно. Но слишком глубоко, должно быть, вздохнул Даулетов или слишком грустно, потому что секретарь настороженно глянул на будущего директора и спросил:

— Боитесь не справиться?

— Сомневаюсь...

— Думаю, напрасно сомневаетесь. Я посмотрел ваше личное дело. Вы ведь родом из тех мест?

— Мой аул в пятнадцати километрах от «Жаналыка».

— Знаю. И знаю, что детство было у вас нелегкое, так что к тяготам и трудностям вам не привыкать, и экономист вы по образованию, а нам среди руководителей сейчас ой как не хватает людей, основательно подкованных в этом вопросе. Слышал, что пишете диссертацию. Надеюсь, тема связана с экономикой сельского хозяйства?

— Не совсем. Точнее — не только. Моя работа на стыке дисциплин — экономики и этики. Не знаю, смогу ли объяснить в двух словах, но, в общем, меня интересует такая мало еще изученная проблема, как нравственность экономики.

— Нравственность экономики? — переспросил секретарь обкома и, помолчав секунду, сказал: — По-моему, вполне понятно. А как вам? — обратился к Нажимову; тот, видимо, не ждал вопроса и вместо ответа кивнул поспешно несколько раз. — Ну что ж, — продолжал секретарь обкома, — нравственность экономики — это очень хорошо. И хорошо, что тема на стыке дисциплин, потому что науки различны, а мир — един. Правда, полагаю, что было бы целесообразнее «пристыковать» сюда еще одну науку — психологию. Впрочем, вы скоро и сами в этом убедитесь.

Последнее он произнес с едва уловимой грустью, то ли представил, с какими сложностями столкнется директор-новичок, то ли вспомнил что-то свое, но вдруг оживился:

— Хотите, подарю для вашей темы дополнительный довод? Так сказать, аргумент от филологии. Я ведь словесник. Преподавал когда-то русский и литературу и знаю, что есть такое понятие «философия языка». Так вот, утверждаю, что согласно ей слова «советская» и «совесть» не случайно созвучны... Подумайте над этим...

Еще одна секундная пауза, и секретарь обкома встал, давая понять, что разговор и так затянулся.

— А трудности — что ж — будут, конечно, но что касается нас, то помощь гарантируем. — И пожал руку Даулетову: — Действуйте, директор совхоза «Жаналык»!

Следовало бы, конечно, сразу оговорить, какова будет помощь обкома, на что можно рассчитывать, да неуместно было бы «торговаться» в такой серьезный и торжественный момент. И не стал ничего уточнять Даулетов, лишь спросил, когда надо приступать.

— Что тянуть! С той недели и приступайте. Нажимов представит вас народу. Секретаря райкома вы ведь знаете?

— Немножко.

— В дороге и познакомитесь поближе. Постарайтесь войти в контакт с Нажимовым. Вам вместе работать, и долго работать.

И все же беспокойно было на душе у Даулетова. Необычно как-то. Перемены не всегда приятны, особенно неожиданные. Они порождают тревогу, хотя разумом человек понимает их необходимость, без перемен нет движения вперед, самой жизни нет. Но это разумом. А сердце мается. Волнует его новое, неизведанное, непривычное.

Иные сердца, напротив, не могут существовать без перемен, напрашиваются на них. Радуются при первом дуновении свежего ветерка. Но не таким был Даулетов. Он понимал неизбежность и необходимость изменений, но что до сердца, до души, то по сердцу ему было как раз постоянство.

Дома, сказав жене о назначении, он тут же почему-то стал спорить с ней, хотя она не возражала и вообще не выразила ничем своего отношения к перемене. Стал доказывать, что директорство — это именно то, что необходимо ему и всей семье сейчас и что именно об этой должности он мечтал давно.

— Бог с тобой! — успокоила его Светлана. Жена Даулетова была русской, и ей очень шло это имя, не только потому, что светловолоса, но и во всем ее облике было что-то светлое, тихое, незлобивое. Умиротворяющее.

Ночью он не спал. Он понимал, что Сержанов добровольно ушел с поста, но удалить его из хозяйства почти невозможно, по крайней мере в ближайшие годы. Слишком долго варился он в этом деле. Он уже не просто кость в бульоне, он — сам отвар. Там, поди, каждый участок отражает систему Сержанова. Каждый бригадир в душе — маленький Сержанов. Дух Сержанова во всем. Даже двери коровников и складов небось скрипят так, как приятно его ушам.

Все переворачивать, все перестраивать, все переиначивать! — задавал себе задачу Даулетов. И загорался желанием немедленно начать ее осуществление. В огне решимости блекли как-то чувства тревоги и сомнений, которые появились вначале. Даулетов даже забывал о них, увлеченный подготовкой к предстоящей борьбе.

Порой, правда, огонь гас. И трезвый расчет подсказывал, что все переиначивать и не нужно, нет в том ни смысла, ни надобности. И вообще, если с приходом каждого нового директора заводить новые порядки, так это само по себе — разновидность беспорядка. Нужно взять все стоящее, а ведь есть оно, это стоящее, иначе на чем бы держалось хозяйство целую четверть века? Нужно принять готовый дом, до тебя возведенный людьми. Достраивай его, надстраивай новые этажи, ремонтируй существующие, пристраивай крылья и флигели, но не смей ломать до основания. Если каждый раз с фундамента начинать, так ведь и до крыши никогда не дойдешь. Да и люди не только строители, они еще и жильцы. Не забывай об этом. А жить на стройплощадке можно полгода-год, но не все же время. И еще одна мысль беспокоила и совестила душу: не кто иной, а именно он, Даулетов, заступает на место Сержанова. Было тут нечто, чего он стыдился вопреки доводам рассудка. Вот тебе и «нравственность экономики».

«Но я не радуюсь чужой гибели. Не радуюсь! Не хотел «гробить» директора «Жаналыка». Не думал об этом! — оправдывался Даулетов перед самим собой. — Не просился на его должность. Назначили. Заставили».

Душа принимала оправдание. На самом деле ведь так и было: вызвал секретарь обкома, сказал «Принимай совхоз», вот и вся недолга. Даже не спросили, хочет он быть директором или нет. Да и кого спрашивают при назначении? Подходящий человек — бери в руки дело. Двигай!

Душа принимала оправдание. Так то душа Даулетова. А вот душа Сержанова вряд ли примет этот защитительный лепет. Ей не докажешь, что не метил в чужое кресло, что выступал на курултае без мысли «спихнуть» руководителя «Жаналыка», что руководствовался лишь общими интересами — интересами дела.

Трудная была ночь. Не спал до утра Даулетов, все маялся сомнениями и тревогами. Утро тоже не избавило от маеты, хотя полегче вроде стало, ясность какая-то пришла. И ясность эта обозначила главную суть — оправдание тебе одно: поднимешь хозяйство, тогда люди тебя поймут; может быть, в конце концов поймет и Сержанов.

В машине, что несла нового директора и секретаря райкома в «Жаналык», Даулетов был неразговорчив и сосредоточен. Перво-наперво он ожидал встречи с Сержановым и уже хотел видеть его. Как-то все сконцентрировалось на этом большом, прямом и грозном, как представлялось Даулетову, человеке. Даже когда вошли в контору, он прежде всего стал искать глазами бывшего директора и, когда не нашел, огорчился.

— Ержан-ага собирает народ, — пояснил бухгалтер. — Все — под карагачами. Народу нынче стеклось видимо-невидимо...

— Это что за новости?! Вызови товарища Сержанова! — недовольным тоном потребовал секретарь райкома. — Его место пока здесь...

Директор совхоза — не председатель колхоза, его назначают, а не выбирают. Поэтому формально никакого общего собрания не требовалось. Достаточно представить директора его ближайшим подчиненным — вот и все.

— Впрочем, — переменил свое решение секретарь райкома, — если народ уже собрался, поедем к карагачам.

Из полутьмы конторского коридора вышли на свет, и Даулетов увидел людей. Сколько их? Может, тысяча. Может, больше. Высокие и низкорослые, худые и толстые, широколицые и узколицые — люди, люди, люди. Пестрые платья, рубахи, пиджаки, шапки, шляпы, тюбетейки. Многоголосая толпа гудела под карагачами как пчелиный рой.

Он знал, что встретится с ними позже, потом. А к этой встрече был внутренне не готов.

И никто не предупредил его о ней. Дело, хозяйство, новые методы, новая структура, новая организация труда — вот на что нацеливался Даулетов. И вдруг — народ!

Проверяя совхоз, он закопался в цифрах и как-то не приглядывался к людям, которые здесь живут и работают. Не испытывал желания вникать в их быт, в их интересы. А ведь было, наверное, что-то особенное, свое, неповторимое.

И жаналыкцы тоже не проявили тогда интереса к областному человеку, не заметили его. Они и сейчас не глянули в сторону Даулетова. Не удостоили вниманием. И было в этом что-то от уверенности в себе, независимости, от преувеличенного чувства собственного достоинства.

Понял это Даулетов и робко вслед за Нажимовым прошел к столу, покрытому красной плюшевой скатертью. Так же робко сел рядом с ним. По правую руку, как указал Нажимов. Сел и стал смотреть на будущих своих подчиненных, или подопечных, как зачастую принято у нас именовать исполнителей чужой воли, чужих приказов. Подчиненными и подопечными жаналыкцы, однако, не казались. Не подходили они под это определение. Робости — никакой. Подобострастия — тем более.

Когда же пройдоха Завмаг показал: «А вон и сам Даулетов!», жаналыкцы сменили безразличие на любопытство, да притом такое беззастенчивое, придирчивое, оценивающее, что Даулетов аж заерзал на стуле. И тогда он подумал с огорчением: «Ну зачем я согласился?» Вот так встретился новый директор с людьми, с народом, который обычно именуется в сводках и докладах коллективом.

Да, чудной люд жаналыкцы. Когда не спрашиваешь — говорят, а спросишь — могут отмолчаться. Ты им одно твердишь — они тебе другое. Дыню даром отдадут, а из-за дынных семечек час торговаться могут.

Вот и сейчас, толковал-толковал секретарь райкома о необходимости сменить директора, не только послужной список, но и биографию Даулетова рассказывал, а жаналыкцы все иначе поняли. Бригадир Далбай Султанов, худой и долговязый, поднял руку.

— Значит, когда Даулетов родился, через четыре дня умерла его мать; когда стукнуло Даулетову четыре года, умер отец. В четырнадцать лет переселилась в другой мир бабушка. В двадцать четыре года он то ли окончил институт, то ли женился, а в тридцать четыре, кажется, дочка родилась. Теперь ему скоро сорок, и он назначен директором. Итого — кругом по четыре. Очень интересная цифра...

Жаналыкцы стали смеяться, а над чем зубоскалить? Над сиротством? Или над тем, что дочка родилась? Но так уж устроены люди — стоит какому-то балагуру даже о серьезном сказать потешное слово, и станет всем весело. А спроси: что тут забавного? — и не ответят.

— Что ты хотел сказать, товарищ Султанов? — голос у Нажимова был сердитым.

Бригадир очень серьезно ответил:

— Я хочу сказать, что у каждого человека есть своя цифра. У меня, например, девятка. А у Ержана-ага десятка. Когда бьет твоя цифра, с тобой происходит что-то удивительное: или хорошее, или плохое. Сержанову скоро стукнет шестьдесят. Если судить по знаниям и способностям, то его должны были сделать министром или хотя бы председателем облисполкома. Что же мы видим? Указа о назначении его министром нет, есть приказ об освобождении от работы.

— По собственному желанию! — напомнил Нажимов.

— Ну и что? — возразил Далбай. — Я же говорю, когда человеку выпадает его цифра, он становится сам не свой. Надо вернуть товарищу Сержанову заявление об уходе с поста директора и отправить его на курорт, пусть отдохнет, придет в себя и подумает.

— Правильно! — крикнул тучноватый, круглолицый бригадир Калбай Жамалов. — Товарищ Сержанов за двадцать пять лет работы не был ни разу на курорте. А вы, товарищ Нажимов, за эти двадцать пять лет двадцать пять раз съездили. Пусть один раз поедет Ержан-ага на Кавказ или в Крым. Я там был, мне понравилось...

— Товарищи! — возмутился секретарь райкома. — Мы не о том говорим. Сержанов уже освобожден от обязанностей директора совхоза, на его место уже назначен товарищ Даулетов. Ему предстоит работать с вами, и надо высказать пожелания, как лучше организовать дело. По существу говорите, товарищи...

Нет, все-таки чудной народ эти жаналыкцы. Им ясно сказано, о чем надо говорить в такой ответственный момент, а они несут бог знает какую околесицу. Смеются вроде над новым директором. Не успел Нажимов отчитать Далбая и Калбая, как поднял руку Елбай. И опять про то же.

— В Америке как только выберут нового президента, так он начинает менять всех чиновников, — сказал коротыш Елбай Косжанов. — Даулетов, конечно, не президент, а директор, но все же новый. Не примется ли он мести совхоз новой метлой?

Секретарь с досады прикусил губу: не желали жаналыкцы включаться в серьезный разговор.

— Я же объяснил вам, друзья, — сказал Нажимов, — что Даулетов молодой специалист...

— Не такой уж молодой. Скоро сорок! — выкрикнул весело Далбай Султанов. Понравилась ему игра с цифрами.

— Молодой специалист, — нажимая на слова и растягивая их, продолжал секретарь райкома. — Он приехал не воевать с коллективом, а сотрудничать с ним, сообща добиваться еще более высоких результатов.

— Пусть скажет сам Даулетов! — перебил кто-то. — Не немой, поди...

Нажимов нахмурился и сел, предоставляя тем самым слово Даулетову. Тот поднялся, и люди увидели, что он не такого уж маленького роста, ниже, конечно, Сержанова, но с секретаря райкома будет. А тот — ничего.

— Доверие коллективу — основа наших взаимоотношений в будущем, — сказал Даулетов. — На доверии построим работу. Что умею и знаю, передам коллективу, что умеет и знает коллектив, передаст мне...

Официально как-то сказал. Казенно, хоть и правильно, но без души, и люди поняли, что больно учен этот Даулетов, книжно говорит. Въедливый Елбай тут же прицепился к новому директору:

— Достаточно ли руководителю знать столько, сколько знает народ? Или он должен знать больше народа?

— Достаточно! Больше народа никто знать не может. — Ему не только хотелось войти в доверие к людям. Он действительно так считал, однако, похоже, просчитался.

— Неправильно! — зашумели жаналыкцы. Не все, понятно, лишь часть.

— Правильно! — утвердили другие.

— Ха, ха, ха! — заливался Елбай. Ему понравилось, как вспыхнули степняки от брошенной им искры. — Конечно, неправильно! Руководитель должен знать то, о чем мы и не подозреваем. Ержан-ага видел дальше нас, понимал лучше нас, летал выше нас. Не мы его учили, он нас учил, потому дела в совхозе шли хорошо.

Нажимов снова поднялся, ему надоел этот, как он выражался, «разгул демократии», этот разговор ни о чем. Рискованный к тому же разговор. Не туда, куда надо, сворачивают упрямые жаналыкцы.

— Перед нашим собранием стоит задача наметить конкретные меры по реализации решений, направленных на дальнейшее развитие сельского хозяйства области и района в частности, — сказал еще строже, чем в первый раз. — Не будем отвлекаться от этой линии, не будем поднимать вопросы, имеющие второстепенное и третьестепенное значение. Повторяю, высказывайтесь по существу. Кто хочет взять слово?

— Я, — поднял руку Елбай.

— Ты только что говорил, — удивился Нажимов.

— Верно, говорил, а теперь хочу высказаться.

Бог мой, эти жаналыкцы могут вывести из терпения кого угодно. Надо же так прицепиться к Сержанову! Ничем не оторвешь. Он, Нажимов, и сам привязан к Ержану-ага и не хотел бы расставаться с ним как с директором совхоза. Но приходится, обстоятельства сложились не в пользу Сержанова, неужели не ясно? Тут необходимость, судьба, что ли. Понимать должны. А не хотят понимать. И рот им не заткнешь. Будут чесать языками, пока не отвалятся.

— Высказывайтесь! — досадливо махнул рукой, ни к чему, мол, твое выступление и все прочее, да куда денешься — демократия. — Только поднимись, товарищ, перед людьми надо говорить стоя.

— А я и стою, — ответил Елбай.

Хохот ухнул под карагачами, поскольку Елбай был такого маленького роста, что и стоя не возвышался над головами сидящих.

— Тогда выходи к столу, чтобы все видели и слышали!

Подтянувшись, как солдат на параде, прижав ладони к шароварам, громко печатая шаг, Елбай направился к столу президиума. Веселыми улыбками проводили бригадира жаналыкцы, и когда он у самого стола повернулся, дружно захлопали. Смешная церемония не предвещала для Нажимова ничего хорошего. Он нахмурился и сказал с раздражением:

— Прошу по существу дела, товарищ Косжанов!

— А я всегда по существу. Мы народ занятой, нам лишние слова ни к чему.

— Лишние слова — и для верблюда груз! — выкрикнул кто-то.

— А какой из Елбая верблюд? Он и до верблюжонка-то не дотянет... — отозвался другой.

— Порядок! Порядок, товарищи! — поднял руку Нажимов. — Не отнимайте у людей время... Пожалуйста, товарищ Косжанов.

— По поводу чего я хотел высказаться? — спросил неизвестно кого, а может, самого себя Елбай. — По поводу работы с кадрами я хотел высказаться.

«Что-то серьезное вроде намечается, — подумал секретарь райкома и снова поднял ладонь, требуя от собрания тишины. — Хоть бы повернули, черти, в сторону от Сержанова. Сколько можно топтаться на месте?» Однако Елбай и на этот раз разочаровал Нажимова.

— Относиться к людям так нельзя. Просто безобразие! Даулетов в прошлом году покритиковал Сержанова, в этом году его назначают на место Ержана-ага. Что ж это выходит? Хочешь занять чужую должность, начни поносить человека. Так, что ли?

Крикнули с места:

— Покритикуй, покритикуй Даулетова, на следующий год станешь директором вместо него!

Да, смешливый народ эти жаналыкцы. Им только слово забавное брось — тут же покатились со смеху. Нажимов стал стучать карандашом по столу, и так громко, что стук, кажется, разнесся по всей степи. Когда жаналыкцы успокоились, он спросил Елбая:

— Все?

— Как все? — развел тот руками. — Я только начинаю.

— С этого не начинают, — грубо оборвал Елбая секретарь. — Этим кончают. — И обратился к собранию: — Кто еще хочет высказаться?

— Пусть говорит Косжанов! — зашумели вокруг. — Хотим слушать Елбая. Давай, давай, братец! Руби под корень!

— Чего рубить-то? — поднял изумленно брови бригадир. — Не надо ничего рубить. Просто надоела несправедливость. Правильно сказал наш секретарь Нажимов: с этим надо кончать!

— Не «с этим», а «этим», — поправил Нажимов.

— Все равно, — кивнул бригадир. — Надо кончать...

По-солдатски печатая звонко шаг, как вышел, так и вернулся на место Елбай. Возвращение сопровождалось дружными аплодисментами. Сколько ни призывал секретарь райкома высказаться по существу, но разговор все равно шел самотеком.

Впрочем, в том-то и пряталась суть, что довольны жаналыкцы и собой и своим старым директором, ничего другого и никого другого они не хотят. Их за глаза просватали, согласия не спросили, а теперь калым плати. Нет, они так не желают. Если человека даже в рай тащить против его воли, за шиворот, то он и тогда отбиваться станет. А тут ведь не рай сулят, тут еще поглядеть надо, как дело обернется. Понимали это все — и Даулетов, и Сержанов, и Нажимов, — но относились к происходящему по-разному. Неуправляемое собрание тревожило Даулетова, радовало Сержанова, а Нажимова раздражало.

— Чепуха! — вдруг прозвучало странное слово. С самого последнего ряда. Даже не ряда, из-за скамеек, где уже не было никаких рядов, просто толпились люди. Там стоял человек, невероятно худой и невероятно белый. Усы и то у него были серебристые. Наверное, потому, что на них как раз падало солнце. Вообще он был наполовину освещен, наполовину затенен.

— Чепуха! — повторил он. — Сколько ни критикуй Елбай Даулетова, а не стать Елбаю директором совхоза.

— Кто-то просит слова? — оживился Нажимов.

Белоусый махнул рукой:

— Я уже взял его.

Не торопясь он прошел к столу и хрипловато объявил председателю собрания:

— Худайберген мое имя... Рабочий, как сейчас говорят, а на самом деле дехканин. Для вас говорю, остальные меня знают.

— Пожалуйста, пожалуйста! — закивал дружелюбно Нажимов. — Говорите, Худайберген-ага!

— Сегодня я доволен Сержановым...

— А раньше? — хихикнули в толпе.

— Раньше не всегда... Это тоже все знают. А почему я доволен? Правильно сделал, что ушел сам! Значит, понял все. А то еще бы десять лет просидел, и никто его не снял бы. Одобряю Сержанова! — И, помолчав, добавил: — Теперь пусть уходит и Завмаг.

От неожиданности пооткрывали рты жаналыкцы. Вообще-то долговязый Худайберген всегда говорил необычные вещи. Но то в поле, на улице, реже в конторе. На собраниях же, при огромном стечении людей, он только качал головой и вздыхал сокрушенно. А тут перед всем совхозом, перед районным начальством разговорился. Развязал язык. Как и все жаналыкцы, умел Худайберген ввернуть острое словцо, а вот сегодня не ввернул. Серьезно говорил, строго...

Сержанов тоже удивился, хотя не раскрыл рта, не уставился на долговязого Худайбергена. Огорчил его старик, унизил вроде перед людьми и перед начальством. Кинул камень вслед уходящему. Увесистый камень.

Даулетов же, слушая Худайбергена, оживился. Нашелся среди этих насмешливых и упрямых жаналыкцев человек, ищущий ветра перемен и намеревающийся плыть куда-то. Жаль, конечно, что человек уже стар, что время отняло у него силы... Но, слава богу, нашелся все же.

Секретарь райкома ни про камень, ни про ветер не подумал. Прошлое и будущее его мало интересовали сейчас. Собрание вроде начало входить в нужное русло. Люди вроде начали привечать нового директора, которого привез он из областного центра по указанию секретаря обкома, и если так, то миссию свою скоро можно считать выполненной.

Не обманул надежд Нажимова старый Худайберген. Пошел дальше, чем предполагал секретарь райкома.

— Уж коль скоро назначили нового директора, я обращусь к нему с просьбой, которую приносил не раз Сержанову, да все зря.

Даулетов воспользовался случаем и закивал обещающе: мол, просите, уважаемый, сделаю все, что в моих силах. Поторопился, однако. Странной была просьба старого Худайбергена.

— Надо бы оградить кладбище с южной стороны аула. Пасется на головах наших предков аульный скот. Козы и бараны — эти так вовсе оттуда не уходят. Стонут небось души-то умерших. А ведь они когда-то были как мы и думали о делах, о нас думали. А мы о них, выходит, не думаем. Лечь всем придется, рано или поздно. Куда ж денешься? Но когда представишь себе копыта коров и овец, мнущих твою могилу, умирать противно...

Ввернул все-таки смешные слова Худайберген, оказавшиеся, правда, на языке по весьма печальному поводу. Повод печальный не помешал жаналыкцам весело рассмеяться. Нажимов тоже засмеялся, и Даулетов засмеялся. Не смог сдержать себя и хмурый, торжественный Сержанов. Заискрились смешинки в раскосых глазах его. Он ведь тоже был жаналыкцем.

— Еще я хотел, — продолжал между тем Худайберген, — попросить у нового директора воды. Посевы истомились. Рано в этом году распалилось солнце. Пить им хочется. Так что воды надо дать.

«Все же чудной старик, — теперь и Даулетов это понял. — У кого просит воды? У директора. А что я, бог, что ли? Откуда взять воду? Аму и та опустела, курица вброд перейдет великую реку. А если нет ее в Аму, откуда возьмешь?»

Однако просит старик. Поля просят. Не утолишь жажду, тогда зачем пришел, для чего занял место Сержанова? Сержанов небось умел добывать воду.

Вот незадача-то. Как быть? Что ответить? Сказать «нет» — разочаруешь людей, веру старика сгубишь. Он ведь явился на собрание не как другие, поболтать, повеселить аульчан. Он боль принес. Сказать «да» — обмануть всех и себя первого. Ничего не сказать — холод, равнодушие посеять в сердцах жаналыкцев. Подумают: ни рыба ни мясо новый директор.

Наверное, так и подумали. Молча дослушали Худайбергена, глянули на Даулетова: как он насчет воды? Убедились, что никак, и отвернулись.

Сзади, там, где стоял старик Худайберген, поднялась рука. Попросил слово Завмаг. Аульчане оживились. Завмаг выступал редко, в особых случаях. Сегодня, видно, был такой случай. Уходил с директорского поста друг и благодетель Завмага, а значит, уходил и сам Завмаг. Что он без Сержанова, все равно что хвост без коня.

Заволновались жаналыкцы: куда этот хвост прилепится, от кого станет отгонять мух? Или пойдет за конем и он? Хвост-то бог пристроил к определенному месту. И оторваться ему никак нельзя. Оторвется — это уже не хвост, а конский волос для щетки.

Что хитер Завмаг, знали все. Кого хочешь вокруг пальца обведет. Не было человека, которого он не сумел бы убедить, что овца весит больше верблюда. Жаналыкцы обернулись назад, туда, где стоял Завмаг, желая определить по лицу его, что придумал он сегодня и кого собирается обводить вокруг пальца.

С виду-то Завмаг был простак простаком. Да и чудаковатый к тому же. Кто летом, в жару саратанскую, надевает темный костюм, повязывается галстуком и сует ноги в теплые ботинки? Только он — кто ж еще? Впрочем, и зимой жаналыкцы не носят костюмы и галстуки. Завмаг носит. И носит при этом один и тот же костюм, и до того засаленный, будто именно об него вытирал он жирные пальцы после всех яств, которые поглощал в невероятном количестве в течение года. Впрочем, суть не в костюме и не в галстуке. Суть в самом человеке, к которому никто не относится с почтением и который, однако же, кажется всем значительнее, чем он есть на самом деле. Это та самая овца, что весит больше верблюда.

— Друзья! — начал Завмаг, вытирая пот с круглого и румяного, как свежий хлебец, лица.

— Пройди вперед! — пригласил Завмага Нажимов. Знал он, как верен Завмаг Сержанову и как умеет смазывать маслом каждое слово, произносимое в его адрес. Пусть на прощание еще раз разольет масло, порадует сердце бедного друга.

— Благодарю! — склонил голову Завмаг. — Однако не привык к почету. Здесь, на скромном месте, мне как-то привычнее. Маленькому человеку не следует становиться в ряд с великими. Нескромно...

— Как знаешь, — согласился секретарь райкома. — Только говори громче, чтоб все слышали!

— Это мы можем, — опять склонил голову Завмаг.

Он в самом деле мог говорить громко. В магазине, когда стоит очередь и шумно, как на водопое, Завмаг своим зычным баритоном перекрывал все голоса.

— Вот тут Худайберген выступил в защиту мертвецов, мол, им там, в раю, видите ли, наши коровы мешают наслаждаться радостями загробной жизни, стучат по головам копытами. Это как же, друзья, понять? Мы что же, должны помогать несуществующему богу в укреплении веры? Конечно, Худайберген должен думать о рае, в восемьдесят лет другие мысли в голову не приходят. К тому же и имя у него такое — Худайберген. «Худай» — бог, «берген» — дал. Бог дал! Бог дал на этом свете, значит, даст и на том. Пусть Худайберген думает о рае на небе, мы, товарищи, должны думать о рае на земле. Создавать его. Вот новый директор, я уверен, позаботится об этом. Он для того и назначен, и мы все должны быть его помощниками. С помощниками ему легче будет делать, что указано вышестоящими организациями...

Ахнул Нажимов. Вот так Завмаг, вот так преданный друг Сержанова! Ой стервец, перебежчик! С каким бы наслаждением отчитал он сейчас это ничтожество. Только вот за что отчитывать? Правильно ведь говорил Завмаг о помощи новому директору, о религиозных предрассудках вроде тоже верно. Один промах у Завмага: старика обидел. Это хорошо... За старика я ему и дам как следует.

Решив отчитать изменника, секретарь, однако, тут же отказался от своего намерения. Начав за упокой Сержанова, Завмаг неожиданно кончил во здравие.

— Друзья! — обратился он к жаналыкцам. — Мы все должны стать помощниками товарища Даулетова. И первым помощником, я думаю, станет Ержан-ага. Кто лучше него знает хозяйство, чей опыт обеспечивает благополучие «Жаналыка»? Кому дороже эта прекрасная земля? Думаю, что выражу желание всех, если предложу сделать Ержана-ага заместителем товарища Даулетова. Лучшего заместителя вы не найдете во всей области.

Да, пришлось снова ахнуть секретарю райкома. Теперь от удовольствия. На уровне оказался пройдоха Завмаг. Не полный ненависти, а добрый и благодарный взгляд кинул он Завмагу. И тем еще более ободрил его.

— С таким директором, как вы, товарищ Даулетов, и с таким заместителем, как товарищ Сержанов, — выкрикнул он как лозунг, — мы быстро пойдем вперед к намеченной цели!

Жаналыкцы зашумели весело, по-доброму. Вроде бы выдохнули таившееся в груди и теперь хотели, чтобы это доброе предложение приняли сидевшие за столом. Кто-то не выдержал и крикнул:

— Ой, как хорошо!

Нажимов мгновенно сориентировался. Был самый подходящий момент для смелого хода. Он закивал, соглашаясь с жаналыкцами, и повернулся к Даулетову:

— Жаксылык Даулетович, надо отвечать!

Не готов был Даулетов к ответу, слишком уж неожиданным оказалось предложение жаналыкцев. Не было времени для раздумий. Не было повода для отказа. Чувствовал, что не легко ему будет с Сержановым, но чувствовал также, что и без Сержанова, по крайней мере на первых порах, тоже невозможно. Да и народ не потерпит директора, который не считается с людьми.

Пересиливая себя, перемогая сомнения, Даулетов сказал:

— Отказываться от помощи опытного человека неразумно, к тому же от человека, поднявшего «Жаналык»... Однако как отнесется к этому сам Ержан-ага?

Теперь секретарь райкома посмотрел на Сержанова. С надеждой посмотрел. Птица счастья летела к нему. Не спугнет ли своим упрямством и своей обидой? Даст ли сесть на плечо?

Сержанов встал. Большой, грузный. Суровый, как всегда. И, как всегда, непроницаемый. Если бы не слеза в его узких глазах, не угадать бы никому, что творится с Сержановым. Слеза и в голосе прозвучала:

— Родные мои... Спасибо, спасибо, родные... Да я ведь для вас... Я для вас все отдам! — Сержанов говорил негромко. Так негромко, что не услышали бы и в первом ряду. Но тишина стояла невероятная. Не только в первом, но и в последнем ряду уловили каждое слово.

Приложил руки к груди Сержанов, поклонился жаналыкцам и вышел из-за стола.

Не сразу поняли люди, зачем вышел. И почему подался прочь от трех карагачей. А вот когда направился к аулу, догадались: домой идет Сержанов. Домой, потому что трудно ему сейчас быть на людях.

2

Сержанов ввалился в дом. Буквально ввалился какой-то неестественной расшатанной походкой, и казалось, что его грузное тело вот-вот потеряет равновесие. Он едва не зацепился за порог и, входя в комнату, стукнулся плечом о дверной косяк. Потом шлепнулся на диван, поднял голову и взглянул на жену пусто и ошарашенно.

Хмельным, и изрядно, показался он Фариде. Всяким видела она мужа за тридцать-то лет, знала, что мог он выпить, и поболе других мог, но никогда не расслаблялся. Да уж если и «принимал», то только дома или в отъезде — тогда шофер подвозил его прямо к калитке, чтобы никто, не дай бог, не заметил. Появляться же на людях, пусть даже не пьяным, лишь под хмельком, хоть бы и в большие праздники — нет, этого Ержан себе не позволял. Ни разу. А тут? Забеспокоилась Фарида. Уж не стряслось ли чего? Да и где напился, не на собрании же? А Сержанов все глядел на жену тем же странным взглядом и вдруг, словно очнувшись, улыбнулся:

— Помогли, родные, спасли, спасли. Наши спасли.

Фарида не поняла, кого он назвал «родными». У самого Ержана остались только брат да племянница, но и с ними он давно уже не знался. В разладе они с братом, считай, лет восемь, а то и дольше. Ее же, Фариды, многочисленная родня жила далеко от Жаналыка — в Казани и Уфе. Всякий раз, когда Ержан хотел похвалить ее, он говорил: «Лучше татарки не сыщешь жены» или «Умнее татарок кого найдешь?». И не зря хвалил — она действительно была расторопной, домовитой и житейски мудрой. Единственное, чего не смогла дать мужу, так это сына. Родила ему шестерых дочерей, хоть каждый раз он ждал мальчика. Но и дочери давно повырастали, повыходили замуж и разлетелись кто куда, и вот уже несколько лет их большой шестикомнатный дом печалил Фариду избытком пустоты. Ержан целыми днями пропадал на работе, а она сновала по дому, прибиралась по привычке, но ее утомляла бессмысленность уборки нежилых, обезлюдевших комнат. Им-то хватало и двух, ну трех от силы; когда приезжали редкие гости из района или области — аульчан Ержан никогда к себе не приглашал, — оживала третья комната — просторная столовая. А так обычно муж и завтракал и ужинал у себя в кабинете (обедать ему всегда некогда), сама же она, как правило, ела на кухне. Не было у них в Жаналыке близких, и кого Ержан назвал «нашими», уразуметь она не могла. Не говорил он так прежде. Мог сказать «мои молодцы», «мои джигиты», если подчиненные радовали его, и, напротив, «мои-то, мерзавцы, что натворили...» или «мои олухи опять напортачили...».

— Кто спас? Какие родные? Какие наши?

— Да, наши — жаналыкцы.

— Ты будешь говорить толком или нет? — начала она сердиться.

— Я и говорю. Спасли, говорю, не дали, говорю, уйти из совхоза.

— Ой-бей! А я-то думала: о чем он? Тут и волноваться нечего было. Я же говорила, не переживай зря, не освободят тебя, не посмеют.

— Посмели.

— Как то есть посмели? — приняла воинственный вид Фарида. Будто собиралась отчитывать мужа. Руки уперла в бока. — Как то есть?..

— А так. Объявили решение бюро обкома об освобождении Сержанова и назначении Даулетова.

— Но... но... — выдавила Фарида. — Ты же сказал, что не дали уйти... Не дали!

— Из совхоза не дали уйти. Та́к я сказал — и не солгал.

— Пьян ты, что ли?!

— Пьян... Только не от вина. От тоски, Фарида. А напиться надо бы. Ой, как надо... Да не отчаивайся ты, глупая. Мне тоскливо... но хорошо. Хорошо, понимаешь!

В ладони, глухо, как в платок, она спросила:

— Кем же остался? Сторожем или пастухом?

Не обиделся Сержанов, хотя издевательски прозвучало это «кем?». Усмехнулся и покачал головой:

— Сторожем вроде...

— Да ты в самом деле не пьян ли?

Он тяжело поднялся и прошел к буфету. Стал шарить по полкам, отыскивая графин.

— Буду пьян, обещал же... Есть у нас что-нибудь?

— Сторожам ли пить перед вахтой!

— На вахту-то заступать завтра. Сегодня я вольный джигит.

— Вольный джигит из тебя, Ержан, не получится. Слишком привык к креслу начальника.

— И не собираюсь отвыкать...

Надоели Фариде загадки.

— Морочишь мне голову! Говори, кем оставили?

— Сторожем. Буду оберегать Даулетова от промахов и ошибок.

— Э-э, заладил — сторож, сторож... Говори точно.

— Зам директора, — признался наконец Сержанов.

Молча посмотрела Фарида на мужа, то ли пожалела, то ли осудила — не разберешь. Потом положила свою маленькую, но крепкую ладонь на его кулачище.

— Тяжела тебе будет приставка, Ержан, — только это и сказала. Повернулась, пошла на кухню.

Возбуждение все еще не покидало Сержанова — возбуждение, в котором странно смешались и радость, и тоска, и тревога. Ему требовалось что-то делать, немедленно, сейчас, сию секунду. Но что? Сел к столу. Снял колпачок авторучки. Покрутил. Снова надел и неожиданно для самого себя потянулся к телефону. Зачем? Еще не знал. Но, сняв трубку, понял, что хочет набрать директорский номер, и замешкался. Оказывается, забыл. Что за чертовщина? Палец завис над диском, ведь телефонные номера, особенно каждодневные, хранятся памятью руки, а не головы. Рука не помнила собственный номер. Сержанов никогда его не набирал. Никогда еще никто не отвечал по этому номеру, кроме него самого.

Вспомнил. Конечно же вспомнил. Но заминка словно обескуражила Сержанова, и потому, когда в трубке раздался голос Даулетова, Сержанов спросил не то, что хотел:

— Власть на месте?..

Это прозвучало с иронией и одновременно жалко. Да и вообще не надо было спрашивать, что за глупость — через пятнадцать минут после собственного снятия звонить преемнику?

— Я не власть, Ержан Сержанович. — Даулетов его моментально узнал. — Я всего-навсего руководитель.

— Как же не власть? Ваш теперь «Жаналык».

— Не мой. Наш он.

Бессмысленный получался разговор, пустой. Но главное, как чудилось Сержанову, было не в словах, а в том, как они произносились. Даулетов будто успокаивал его. Так учитель наставительно-утешительным тоном разговаривает с расстроенным учеником. Может, это лишь казалось, но все равно Сержанов понял, что «приставка» уже начала тяготить его.

— Что собираетесь делать?.. — Сержанов никак не мог назвать своего нового начальника по имени-отчеству. Язык не поворачивался.

— Собираюсь ехать домой. В понедельник вернусь. С утра будет планерка. Там и поговорим. — Начальник деликатно намекал, что разговор пора кончать. Сержанов, быстро распрощавшись, положил трубку. Его слегка кольнуло это даулетовское «домой». Домом для того все еще была далекая городская квартира. «Чужак он, для аула — чужак. Так чужаком и останется», — решил Сержанов, и это его обрадовало, но в то же время и огорчило. Трудно жить под началом чужака.

Даулетов и впрямь собирался домой. Прощаясь с ним после собрания, Нажимов глянул на часы с календариком на циферблате:

— Что у нас сегодня? Так, четверг. Три дня на сборы вполне хватит. С понедельника пора приступать.

Нажимов говорил в такой странной безличной форме, потому что не знал, как обращаться к Даулетову. В своем районе он всем — разве что кроме совсем уж старых почтеннейших аксакалов — говорил только «ты». И многим это даже нравилось, ибо видели в этом нечто отеческое или дружеское — в общем, свойское. Более того, все знали: если к кому-то Нажимов обратился на «вы» — значит, жди разноса и нагоняя. Не собирался секретарь райкома делать исключения и для Даулетова. Но тут маленькая неувязка. Он слышал, как секретарь обкома говорил Даулетову «вы». Сразу после этого «тыкать», разумеется, нельзя. Потом, позже, все образуется, утрясется, попривыкнет и новый директор к нажимовским методам, но временно пришлось подыскивать другую форму общения. Искал недолго, опыт моментально подсказал — безличную: «необходимо сосредоточить усилия», «хорошо бы разобраться», «пора приступать» и тому подобное.

Уже смеркалось. В мае день долог. Солнце медленно-медленно ползет по бесконечному ровному небу, как груженая арба по степи, и кажется, никогда не дотянет до края. Но, подойдя к западу, начинает торопиться и, как под горку, скатывается за горизонт. Не успеешь оглянуться, смотришь, уже только малиновая полоска, но и она быстро бледнеет, желтеет, будто вянет. Минута — и не станет ее, хотя еще долго небо будет светиться бледной голубизной. Но с востока уже, как войлок на юрту, натягивается тьма.

После обеда Сержанова мигом одолела усталость, та самая, при которой страшно хочется спать, но и уснуть невмочь, а лежишь, чувствуя тяжесть собственного тела, и не только шевельнуться лень, лень даже веки опустить, лень взгляд перевести, и потому лежишь — полчаса? час? сам не знаешь сколько, — лежишь, уставясь в одну точку, и мысли тоже тяжелы и неподвижны.

Сержанов лежал у окна и смотрел, как по противоположной стене ползет кверху и тускнеет яркий прямоугольник. Вот добрался он до потолка, надломился и начал быстро гаснуть.

«Нельзя, нельзя было присылать сюда Даулетова, — думал он. — Разве же это непонятно? Кого угодно, только не его. Ну, ладно, решили снять, благо сам напросился — снимайте. Хотя ясно, что не напрашивался Сержанов, не собирался уходить. Припугнуть хотел. Цену себе набить, да просчитался, проторговался. Ладно, проиграл — снимайте. Но зачем же Даулетова? Неужто не понятно, что обидно это, оскорбительно? Кого угодно. Кого угодно, только не Даулетова», — повторял Сержанов и чувствовал, что мозг пробуксовывает, что заело пластинку, но дальше двинуться все же не мог.

Наконец двинулся: «А кого? Заместителя?» — тут Сержанов даже хохотнул в голос.

«В трех случаях мужчина должен быть уверен, что его не заменят: когда становится мужем, когда становится отцом и когда становится директором». Эту шутку он не сам придумал. Слышал ее. Запамятовал уже, от кого. Давно это было. Он тогда только-только женился и отцом еще не стал, а о директорстве мог лишь мечтать. И пожалуй, забыл бы Сержанов грубоватую шутку, кабы позже, сев в директорское кресло, не убедился в ее правоте. Хозяином может быть лишь один, а то получится не хозяйство, а одна сплошная бесхозяйственность. Это не работа, когда ты боишься, чтобы зам тебя не подсидел, а он боится, как бы ты не засиделся. Нет, не работа. В семье может быть только один отец, иначе это не семья, а срам сплошной.

Постепенно сами слова «зам директора» исчезли из совхоза. Если где еще и значились, так в штатном расписании да платежной ведомости. Даже в конторе не было таблички с этим словом, а была лишь безымянная дверь, за которой помещалась тесная конурка, обычно необитаемая. Но если в ней и появлялся временный постоялец, то одного взгляда на него уже хватало, чтобы понять, что никогда ему не «перейти коридор» и не осесть в кабинете, где на двери красовалось золотом по синему: «Директор совхоза «Жаналык» Сержанов Е. С.». Никогда!! А теперь за безымянной дверью должен поселиться сам Сержанов. Вот так-то... Да бог с ними, с замами. Что, в районе не нашлось бы подходящего человека? Сержанов стал уже прикидывать, кто именно из его районных знакомцев мог бы оказаться этим «подходящим», как вмиг осекся. Какой там район? Он же послал заявление в обком, минуя Нажимова. А в этом случае и претендента на его место искали в области.

— Ой-ой-ой!

Сержанов аж застонал, поскольку моментально понял, что никого, кроме Даулетова, там найти и не могли. Кто инспектировал совхоз? Кто критиковал Сержанова? Кто докладную писал и рекомендации в ней излагал? Кто знаком с «Жаналыком»? Кого, наконец, сам он, Сержанов, упомянул в своем дурацком заявлении?

— Ой-ой-ой!

Хотел крикнуть, пугнуть волчонка, а тот на голос пошел. Так вот сам по собственному следу и привел его к своему гнезду. Сержанов даже вскочил от неожиданности. Во всем случившемся четко просматривалась какая-то прочная закономерность. Он не постигал, какая именно, как ее сформулировать, каким словом обозвать. Но то, что она есть и была — была, когда он сцепился с Даулетовым на курултае, была, когда писал это проклятое заявление, была, когда на собрании его предложили в замы к Даулетову, — была и сейчас есть и будет, а значит, дальше все предопределено, значит, то, что он делал, и то, что делает сейчас, сию секунду, все рано или поздно может обернуться против него. С того бока огреет, с какого и не ждешь. Это была какая-то общая закономерность, и именно общностью своей она пугала, поскольку Сержанов не любил и не понимал всех этих «общих рассусоливаний», потому что был уверен, что жизнь состоит из частностей. Да, она трудна, но главное — неожиданна, внезапна. В любую минуту может такое отчудить, что только держись. Потому самое важное в жизни — уметь держаться. Дорога ли ухабиста, конь ли спотыкучий — все равно, но, если умеешь держаться, шею не сломаешь. Осмотрительность он всегда ценил выше предусмотрительности. Знай то, что рядом, что вокруг, а что там впереди — доедем — поглядим, поживем — узнаем. Узнаем — приспособимся, если есть осмотрительность. А тут вдруг, доживя почти до шестидесяти лет Сержанов понял, что кроме миллиона частностей есть еще и какие-то общие закономерности, они, оказывается, тоже окружают его, и к ним тоже необходимо приспосабливаться.

«Это все рассусоливания. Все теории одни, — успокаивал он себя, чтобы сосредоточиться. — Поразвелось теоретиков. Умники все».

Мысль снова вернулась к Даулетову, потому что он — уж точно из тех, из умников. Не должны, не должны они были его присылать. Не Даулетову сменять Сержанова. Ну что он умеет? Цифирки считать, слова мудреные без записки произносить: «структура», «социология», «экология». А доставать воду для полива, когда ее в районе кот наплакал? А выбивать фонды? Добывать горючку? Вырывать семена? Дефицит? Технику? Пиломатериалы? И прочее? Это он умеет?

А ладить с Нажимовым, приказывать Дамбаю, намекать Завмагу — это он может?

А планы, наконец, выполнять? Планы! По хлопку, по рису, по овощам, по бахчевым, по мясу, по молоку, по черт-те чему! Планы!! Основные, дополнительные, встречные-поперечные — каких планов только нет. И все нужно составлять, корректировать, утверждать, выполнять. Это кто за него делать будет? Сержанов? Сержанов! Для того и оставили.

Нет, братец Даулетов. Директор — это не чин. Это пост. Пост, как у солдата, как у сторожа, и я на этом посту, на страже простоял двадцать пять лет. Да, да, на страже. С двух сторон на тебя давят, а ты оберегай и тех и других.

Нажимов — этот давить умеет. Порой так прижмет, что масло сочится. А все на себя берешь... На людях зло не срываешь. Я снесу, а они пускай спокойно дело делают. Я всех оберегал: и Далбая, и Калбая, и даже того же Худайбергена — будь он неладен, — совсем на старости из ума выжил. Но и он, хоть сказал обо мне плохие слова, не может, однако, пожаловаться, что когда-либо тряс я из него душу, как из меня наверху вытрясают.

Но и Нажимова от них тоже защищать нужно. Вон попробовал он сегодня народом покомандовать. Показали они ему, что такое кавардак по-жаналыкски. Как жареным запахло, так небось разом приуныл. Нет, Нажимовы людьми править не могут, они могут требовать лишь от таких, как я, а мы — такие, как я, — уже требуем от народа. Это наука, дорогой мой начальник Даулетов, наука посложней всех твоих экономик и экологий. Вот так-то. Не выдержит Даулетов. Не справится, Сержанову это совершенно ясно. Не понимал он другого: радует это его или тревожит? Вроде бы радует. Должно радовать. Наконец-то все — и там в области тоже — поймут, кто такой Сержанов и что он значит для «Жаналыка». Но ведь пока поймут, развалит Даулетов хозяйство, по ветру развеет и честь и богатство. Прахом пойдут все сержановские труды. Двадцать пять лет — считай, почти целая жизнь — и насмарку, ишаку под хвост...

Утром в контору Сержанов пришел, едва над степью поднялось солнце. Выбрал время, чтобы никто не видел, как отворяет он другую дверь. Не ту, что прямо, а ту, что сбоку, безымянную, не директорскую. Первый раз за двадцать пять лет не директорскую. И делать это унизительно и противно. Крадучись, озираясь на каждом десятом шагу, добрался он до конторы, а когда вошел в нее, вовсе смутился.

В приемной сидело человек пять. Надо же такому случиться? Явились ни свет ни заря со своими просьбами, жалобами и нуждами. Будто нарочно торопились поглядеть на позор Сержанова. Тяжела ноша освобожденного, тяжела «приставка».

Стал на перепутье: прямо идти в «свой» кабинет или направо — в замовский? Как назло, Фарида заставила надеть новый летний пиджак, и он мешал теперь Сержанову, смущал своей белизной, торжественностью.

Повернуть, что ли, назад, сделать вид, будто забыл дома ключи от двери? А люди смотрят на Сержанова, и непонятно, как смотрят, не то с усмешкой, не то с удивлением, не то с сочувствием. Впрочем, что тут тянуть? Надо — так надо! Поздоровался с людьми Сержанов, подошел к сидевшему на последнем от двери стуле старику и тронул его за плечо:

— Все моложе вас... Пойдемте!

Не прямо, направо повел посетителя и тем решил первую трудную задачу первого дня своего замства.

Кабинет был скромным. Впрочем, «скромный» — это громко сказано, да и кабинетом-то его назвать трудно. Полутемная комнатушка с одним подслеповатым окном. Выглядела она так убого и так мрачно, что Сержанову почудилось, будто входит он в чулан, в сараюшку для старого инвентаря. Обшарпанный стол. Где только его откопали? Стулья — дешевле не бывает. Занавески из пыльной поблекшей ткани. Кресло! Стыдно сесть в него. Рыжие пятна. Чайник на нем кипятили, что ли?

Сесть в пятнистое кресло все же пришлось: не стоя же принимать посетителей?

— В чем нужда? — спросил Сержанов старика, застывшего в почтительной позе у порога.

— Да хотел повысить себе пенсию. Право ведь имею... Всю жизнь в совхозе.

— Помню, помню. Но вы же приходили ко мне зимой. Я направил вас к человеку из собеса. Были у него?

— А как же, на другой день и поехал.

— И что же?

— Да что... Прогнал он меня.

— Как то есть прогнал? Старого уважаемого человека... Не имеет права!

— Прогнал, однако. Положил я ему на стол каракулевую шкурку, как вы советовали.

— На стол? — не поверил Сержанов.

— На стол. А куда же? Так в газетке и положил. Он спросил: «Что это?» Я ответил: «Очень дорогая вещь — каракуль для вас». А он выставил меня. Пригрозил еще и в милицию сдать...

Сержанов залился смехом:

— В милицию... Мог и сдать. Ну кто же так поступает? Сказали бы: «Сувенир. Он у нас копейки стоит...» И класть надо не на стол, а на подоконник.

Заморгал виновато глазами старик:

— Не сообразил...

— Вот-вот, а тут соображать надо!

— Что же теперь делать, Ержан-ага?

— Что делать? Снова ехать к нему.

— Прогонит, — усомнился в разумности совета старик.

— Одного прогонит, а если с приветом от меня, то оставит.

— Великая благодарность вам, директор! Великая...

Проводив старика, Сержанов не без удовольствия отметил, что прежняя должность его все еще соединена с ним. И оговорившись, люди не считают это ошибкой. Он для них по-прежнему хозяин совхоза и аула.

— Заходите! Заходите! — стал приглашать ожидавших приема повеселевший Сержанов. — У кого какая нужда?

На гостеприимный призыв откликнулись сразу двое.

— В очередь, друзья!

— Мы вместе. Двоих за одного можно считать, и дело у нас общее. Вроде братьев мы, хоть и не братья, соседи только. Он Калмен, а я — Салмен.

Какое-то светлое оживление внесли в мрачный замдиректорский кабинет эти два говорливых, загорелых до черноты человека, очень похожих друг на друга и тем опровергающих собственное заверение, что они только соседи.

— Отцы наши поставили дома рядом, — продолжал Салмен. — Родились мы оба в одну ночь и имена получили созвучные, как близнецы. Поэтому, когда слышали «Салмен» или «Калмен», откликались оба.

— Погодите! — остановил посетителя Сержанов. — Где же стоят ваши дома? Я что-то не видел в округе двух степняков, родившихся в одну ночь?

— А мы и не степняки, — ответил за Салмена Калмен. — Мы рыбаки. И дома наши на берегу Арала. Теперь хотим перенести их в совхоз.

— На берегу Арала, значит? — наконец понял Сержанов, кто перед ним. Понял и загорелся любопытством: — Не рядом ли с домами ваших отцов стоит дом старика Нуржана?

— Какого Нуржана? — спросил Салмен.

— На Арале Нуржанов без счета, — добавил Калмен.

— Нуржанов, может, и много, — пояснил Сержанов. — А Нуржан Сержанов, наверное, один?

— А-а! Нуржан Сержанов, верно, один! — кивнул Салмен. — Дом его, однако, не рядом...

— Совсем не рядом, — уточнил Калмен. — На лошади — полчаса, потом на лодке — час да пешком — два.

— Значит, нелегко добираться?

— Нелегко, — подтвердил Салмен.

— Главное, незачем, — махнул рукой Калмен. — Пустой дом. Покинул море старик.

— Что так? — наигранно удивился Сержанов.

— Человек для чего живет у моря? — принялся растолковывать Салмен. — Чтобы рыбу ловить. А если рыбы нет, то и ловить нечего.

— Куда ж девалась рыба?

Салмен развел руками:

— Будто не знаете. Туда, куда и вода.

Калмен поспешил с уточнениями:

— На три метра опустилось море. Где была вода, там теперь земля. На «Жигулях» ехать можно.

— А за рыбой мы теперь не на лодке — на самолете отправляемся. Летаем бригадами на Судачье озеро. Разве это дело? Стоял наш аул на берегу, а теперь до берега час ходьбы. Бросают люди Арал.

— И вы тоже?

— И мы тоже, — за обоих ответил Салмен.

— К нам, значит, хотите?

— К вам, Ержан-ага, в «Жаналык».

Сержанов откинулся на спинку пятнистого кресла и, будто размышляя и взвешивая, уставился в потолок, такой же задымленный и пятнистый, как кресло.

— В «Жаналык», говорите... А что делать умеете, соседи-близнецы?

— Рыбу ловить, — не задумываясь объявил Калмен.

— Вот видите, рыбу ловить. А где в «Жаналыке» рыба? Нет в «Жаналыке» рыбы. Есть хлопок, есть рис... Можете растить хлопок? Нет. Рис? Тем более...

Опустив головы, «близнецы» слушали Сержанова. Верно, они не умели растить хлопок и рис.

— Вас ведь даже на прополку и уборку не бросали.

— Не бросали, — подтвердил Калмен не без гордости. — У вас «белое золото», у нас «живое серебро» — тоже драгоценность. У вас страда, у нас путина, тоже каждый человек на счету.

— Вот именно. Так куда же мне вас?

— Но все говорят, что в сельском хозяйстве люди нужны.

— Неверно говорят, — отрезал Сержанов. — Не нужны мне люди. Руки нужны.

— Руки без ног сами не придут, — улыбнулся Салмен.

— А ногам без тела на чем держаться? — подхватил Калмен.

— А тело без головы, сами знаете...

— А голова, да если знает кому принадлежит, — это уже человек.

— Не так ли, Ержан-ага?

— Ох, балагуры! — улыбнулся Сержанов, но тут же посерьезнел. — Человек требует: дай жилье, товар в магазин завези, детсад построй, место в школе для ребят дай, дай побольше заработок, бюллетень дай, пенсию помоги оформить. Этих просьб мне хватает во как, — он провел ладонью над теменем. — Мне рук в хозяйстве не хватает, да сноровистых рук, чтоб один за двоих успевал, а вы пока вдвоем на хлопке за одного не потянете. Последуйте примеру старого Нуржана! — нравоучительно заключил Сержанов. — У покидающих море один путь...

— А какой путь старого Нуржана? — поинтересовался Салмен.

— Тот, что ведет в город.

— Дальняя это дорога, — вздохнул Калмен.

— Зато верная. Там и дело найдете, и кров получите. Да торопитесь! — встал из-за стола Сержанов. — Утром машины идут в райцентр, какая-нибудь вас захватит...

«Канительное это дело, однако, собирать народ, — устало зевнул Сержанов. — Неизвестно, когда обопрешься на него, да и обопрешься ли!»

Ушли рыбаки, место их заняли двое жаналыкцев. Один собирался женить сына, и ему были нужны кое-какие дефицитные товары для молодых. Без содействия директора в магазине их не получишь. Второй торопился на похороны старика свата и просил машину.

Вроде бы не дело Сержанова распределять магазинный товар. Ну да это как судить. Дефицит на то и дефицит, что хотят его все, но не каждый получает. Кому же получать? Тому, кто первый в очередь прибежал? Так что же выходит: один будет пахать, а другой по очередям бегать и в выигрыше окажется? Ну уж нет. Сержанов ввел порядок: редкий товар продавать тем, у кого заслуги перед совхозом. Но тут другой вопрос: всегда ли он знал, где какая заслуга, где перед совхозом, а где перед директором? Не путал ли? Может, и путал, кто ж без греха, но порядка придерживался строго, потому и стал Завмаг практически вторым в ауле человеком после Сержанова.

Все решил за несколько минут. Снял трубку, позвонил на склад магазина. Подумал еще чуток и расщедрился — набрал номер райпо. Там все свои. Ничего не стоит добыть отцу жениха приличный костюм и пару импортных туфель. Ну, а с беднягой, потерявшим свата, еще проще. Дал команду в гараж, и через час машина будет у конторы, а с шофером пусть сам договаривается.

— Появится какая надобность, — провожая просителей, сказал душевно Сержанов, — вы уж не обижайте руководство молчанием. Прямиком ко мне. Сделаю все, что могу.

Себя не узнавал в то утро Сержанов. Ну, а жаналыкцы его и подавно не узнавали.

Вернулся в кабинет, противный, похожий на сарай, влез в потертое кресло. С его ростом и его весом так просто не сядешь, втискиваться приходится между подлокотниками. Лучше бы устроиться на просторном диване, так дивана в этом сарае нет.

Тесно, неуютно показалось Сержанову в кресле. Он поднялся и стал ходить по кабинету. В такой час не по кабинету бы надо ходить, вымерять его шагами, а по аулу, по фермам, по мастерским. Время-то к девяти, рабочий день давно начался. Да нельзя. Сунешься на ферму, Даулетов скажет: «Э-э, забегает вперед заместитель. Место свое забыл? Оно за лошадью хозяина!»

Горечь снова подступила к сердцу. Заныло оно. «Выдержу ли? — спросил себя Сержанов. — Смогу ли быть стремянным Даулетова? Ой, вряд ли!»

Робко постучали в дверь. Так робко, словно человек ногтями скребется. Ногтем стучал только Завмаг, ногти-то у него длинные, острые.

Отвечать не надо было. Завмаг не для того стучал, чтобы испросить разрешения войти, а для того, чтобы предупредить Сержанова о своем появлении. И если кто-то находится в кабинете, то пусть Сержанов начнет говорить громко, и не зайдет он, если нет никого — пронырнет.

Сержанов распахнул дверь и впустил Завмага.

— Ну что? — спросил он.

— А ничего, — улыбаясь и щуря лукаво глаза, ответил Завмаг. — Я хотел сказать — всё!

— Ой, шакал.

— А нет. Шакал ходит за волком, я хожу за барсом. Ухватываете разницу?

— Ухватываю, — засмеялся Сержанов. Польстило ему сравнение. Вовремя подкинул бестия приятное слово. Вовремя!

И все же злился Сержанов на Завмага и злился тем сильнее, что чувствовал: должен быть благодарен ему за поддержку, за хитроумный совет избрать его, Сержанова, замом, но благодаря тому же Завмагу попал Сержанов в это тягостное, двусмысленное положение.

— Не сердитесь на меня за вчерашнее, — пройдоха Завмаг умел иногда угадывать мысли. — Другого выбора не было. И не переживайте. Новый директор один год продержится на том, что будет ругать вас. Второй на том, что будет обещать свое. А на третий год — слетит. И вы перейдете через коридор в соседний кабинет.

— Так-то оно так. Да за три года он все завалит.

— А надо помогать молодому специалисту. — Слово «помогать» он произнес особенно паскудно.

— Что помогать?! — взъярился Сержанов. — Хозяйство заваливать?!

— Нет. Самому завалиться.

— Не бывает так, братец Завмаг, чтобы конь споткнулся, а воз не колыхнулся.

— Ему надо помочь не только упасть, но и осознать свои ошибки. Если Даулетов мог писать докладные, то не один же он грамотный. В наше время все писать умеют. И если вы писали заявление о своем уходе, то и он такое же заявление написать сумеет. Если помочь молодому специалисту. Вовремя помочь. Чтоб не сделал еще больших ошибок.

3

Он уехал буквально через пять минут после того нелепого разговора с Сержановым. У Даулетова была своя машина — старенький «Москвич», не ахти какого вида, серо-желтый, с большим пятном на крыле — след наезда, но вполне исправный и, главное, привычный и безотказный в любую погоду и на любой дороге.

Сразу за границами совхоза начиналась песчаная степь, что тянулась от центра области до самого Арала. Черная вспотевшая от жары лента асфальта — совершенно прямая, ей незачем крутиться на этой ровной земле; прямые русла каналов и дренажных коллекторов; серо-коричневый песок и блеклое, выцветшее от зноя небо. Утомительный пейзаж, и если бы не столбы, с равной частотой мелькающие перед глазами, то через полчаса создалось бы впечатление, что ты и не едешь вовсе, а стоишь, и весь пейзаж застыл на месте, и только лента шоссе крутится, как лента тренажера.

Но смотреть на степь с высоты водительского кресла — то же, что любоваться картиной, разглядывая ее с торца. Красота степи не для автомобильного пассажира, она для всадника, для верхового. Когда останавливает человек коня и привстает на стременах, чтобы лучше разглядеть и темную зелень карагача, и фиолетовые вспышки тамариска по низинам, и легкую, как дым, крону одинокого джузгуна, что притулился где-то около редкой воды, и слепящий иней солончака, и сочную поливную зелень полей у горизонта — и весь этот необъятный, беспредельный простор, от которого перехватывает дух, — хочется распрямиться, вдохнуть воздуха столько, сколько сможет вместить грудь, и выдохнуть его разом в едином отчаянно-восторженном крике: «У-у-у-уо-оу-а-а-а!!»

Кому кричать? Ведь нет же ни души. Насколько глаз хватает — только просвеченный солнцем воздух да прогретый солнцем песок. Кому кричать?

Коню, что вздрогнет, прижмет уши, сверкнет испуганным глазом и полетит, не ища дороги, теша скоростью и себя и седока.

Себе. Чтоб в ушах зазвенело от силы собственного голоса, чтоб горло надсадить каленым воздухом простора!

Миру, чтобы знал он, что есть ты в этом раздолье!

А был бы бог — так и богу!

Еще лучше видна степь с холма, что находился километрах в двадцати от совхоза и назывался Пески старой Айлар... Оказываясь поблизости, Даулетов каждый раз непременно подходил к нему, но «разов» этих в последние годы выпадало непростительно мало. Вот и утром, проезжая с Нажимовым, он не стал останавливаться у холма. Не хотел объяснять, для чего это делает, да и не объяснишь все постороннему человеку. Но, будь Нажимов и не посторонним, все равно не объяснил бы, ведь есть вещи, которые и близким не надо рассказывать, должно быть у человека что-то свое, личное, что только с ним связано на этом свете, с ним и уйдет из мира.

Высок ли холм? Да нет, наверное. В другом краю его, пожалуй, и взгорком не назвали бы. Но здесь, в степи, он был высотой, был вершиной. На его ближнем к дороге склоне лежало старое кладбище. А там, за хребтом, скрывался аул. Родной аул Даулетова.

Пески старой Айлар. Не отыщешь такого названия ни в путеводителях, ни на картах. Но карты — бумага, а на бумаге не все сущее означено. А на земле, жилой, населенной, обитаемой земле, нет безымянных мест. Не только высота, лес, арык, но и каждая ложбинка в округе, каждое болотце, каждый солончак носили свое имя — собственное. Однако аул давно обезлюдел, на десять километров окрест ни единого селения, и помнит ли кто-нибудь, что холм этот зовется Пески старой Айлар, — этого Даулетов не знал. Сам же он помнил, потому что старая Айлар была его бабушкой. И с этим холмом связано все его детство.

Детство. Теперь он и сам отец. Заглядывая в мир дочери — маленькой Айлар, он видит в нем много яркой пестроты и веселых песенок. Читая ей книги, смотря с ней «мультики», он чувствует, что мир этот населен говорящими зверьками, куклами и маленькими писклявыми потешными человечками. Там у каждой вещи маленькое ласковое имя. Его детство было другим. Все называлось словами большими и грозными: Война, Голод, Смерть, Жизнь, Победа. Не «конфетки, кашки и бульончики», а была просто еда. Но чаще еды не было. Не «папочка, мамочка», а просто отец и мать. Но и их тоже не было — было сиротство.

Своей матери Даулетов не видел. Она умерла на четвертый день после родов. Отец назвал первенца Рамберды. Не нравилось это имя старой Айлар. Не любила она имен, ничего не говорящих людям.

— Человек приходит в мир один раз, и все должны знать, с чем он пришел.

Не нравилось, но спорить не стала: покуда в доме есть мужчины, выбор имени — дело мужчин.

Отца своего Даулетов тоже не помнит. Ушел человек на войну, а через три года вместо него пришла с войны черная бумага. Бабушка читать не умела. Черную бумагу принес однорукий председатель аулсовета. Он же сказал, что в ней написано. Старая Айлар прижалась спиной к стене, обхватила голову внука. Он ткнулся щекой в ее живот, а она все гладила Даулетова по волосам и приговаривала:

— Поплачь, поплачь. Легче станет.

Но он не плакал. Он смотрел и никак не мог понять, почему бумага зовется черной. Белой она была. Белой.

Нагнулась старая Айлар, взяла внука на руки, пошла через аул. Медленно. Прямо. Ни на кого не глядя. Но аульчане, те кто заметил ее и понял, что нельзя оставлять человека в такую минуту, потянулись следом. Она поднималась на холм. С трудом поднималась. Тяжело дышала внуку в лицо, но не опустила на землю, пока не добралась до вершины, там она поставила его лицом к аулу и крикнула:

— Люди! Мне нужна доброта. И вам нужна — я знаю! Нужна как вода земле. Люди! Отныне имя моего внука Жаксылык[20]. Жаксылык сын Даулета. Не говорите Рамберды, говорите Жаксылык!

Она подтолкнула его вперед и так громко, насколько хватало ее старческого голоса, трижды повторила:

— Жаксылык! Жаксылык!! Жаксылык!!

— Жаксылык, Жаксылык, — тихим и нестройным эхом отозвалась толпа на склоне холма.

Так родилось новое имя, родилось на четыре года позже самого человека. Но, появившись на свет, оно еще не стало общеизвестным, и потому чуть ли не всю неделю ходила старая Айлар на холм и кричала:

— Не говорите Рамберды! Говорите Жаксылык!

На пятый день, а пятым днем была пятница (хотя по мусульманскому календарю ее следует считать седьмым, но кто в те годы уже сверялся с Кораном), вновь в их дом пришел председатель аулсовета.

— Не надо кричать, бабушка Айлар. Зайди лучше ко мне. Я выправлю внуку метрики. Жаксылык — хорошее имя.

Старая женщина изо всех сил тянула внука. Но сил этих было уже мало, и часто, наработавшись за день, утром она не могла подняться с постели. Тогда начинался голод. Соседи навещали и помогали, но что они могли? В каждом доме ртов было больше, чем лепешек из джугары.

Голод — это тупая боль в животе, и в голове лишь одна мысль, тоже тупая и неотвязная: «Хочу есть».

Голод. Казалось, что он ушел навсегда. Но нет, он ушел из желудка, но растворился в позвоночнике, в костях, в мышцах. Это он был главным юношеским страхом — а вдруг не вырасту, так и останусь «метр с кепкой», «расчет окончен». Это он обернулся все еще не прошедшей боязнью — здоровой ли родилась дочка? Это он в сорок лет покалывает слева под ребром.

Голод. Тогда шел четвертый день голода. Жаксылык не помнил, как ушел из аула, зачем сперва взобрался на холм, а потом спустился к дороге. Он сидел на обочине. То ли зноем разморило, то ли разум помутился, но человека он увидел уже рядом. Увидел и испугался. Никогда прежде он не встречал одноногих. Солдат выбрасывал далеко вперед костыли, потом падал на них грудью, пролетал над дорогой, вытянув единственную ногу, на какое-то мгновенье, почти опрокинувшись на спину, зависал, упершись вывернутыми руками в поручни, выпрямлялся и снова выбрасывал вперед костыли. Лицо черно от загара, пота и пыли, нижняя губа закушена, верхняя ощерилась, обнажая зубы. Страшен был солдат. Но, поравнявшись с Жаксылыком, он вдруг обернулся и улыбнулся.

Вскочил Жаксылык, кинулся к нему, ухватился за костыль и крикнул:

— Дай хлеба! — и услышал, что был это не крик, а хрип.

Человек остановился, сунул оба костыля под одну руку и начал снимать мешок. Снял, дернул узел зубами и одной рукой вынул буханку. Большую черную, тяжелую.

— Сейчас мы ее по-фронтовому, по-братски, — сказал солдат и полез в карман за ножом. — Подержи-ка, — и передал всю буханку Жаксылыку.

Жаксылык прижал ее и рванул что есть мочи через кладбище, прямиком, по жантачным колючкам, бежал, не оборачиваясь и сжав зубы, — скорее, скорее туда за холм, в аул, туда, где четвертый день голодает больная бабушка.

Пески старой Айлар. Бабушка, бабушка. Она считала, что этот холм пуп земли, высшая вершина мира, ближе всех он к небу, а значит, и к богу. Суеверна и набожна она была, потому и ходила сюда часто и со всевышним подолгу говорила. А вот с людьми была немногословна.

Пуп земли? Да, для него, Даулетова, это так. И не потому, что не видел гор повыше, видел и даже взбирался на них, но здесь, на склоне этого холма, на вот этом старом кладбище, за полуосыпавшейся оградой среди обветшавших мазаров две родные могилы — матери и бабушки. Именно здесь, на этих песках, он понимает, да нет, чувствует, в том-то и суть, что всей душой чувствует: не чужак он на своей земле, а родня ей, пуповиной с ней связан и будет связан, пока тоже не ляжет в землю, и хорошо бы на этом же кладбище.

С гребня холма Даулетов легко отыскал глазами могилы матери и бабушки, но спускаться к ним не стал. Нечего приходить с пустыми руками. Надо будет в следующий раз хоть лопату прихватить, холмики подровнять. А вот место, где стоял в ауле их дом, он не нашел. Когда пересох арык и люди ушли отсюда, глинобитные строения, перестав быть жильем, осыпались, обвалились — земля вновь стала землей. Два десятка едва приметных бугорков — какой из них был твоим домом, поди догадайся. Куда-то делись ивы-караталы, что стояли почти у каждой двери и у каждой своя, непохожая на других. А главное, исчез турангилевый лесок, подходивший прямо к аулу. Верно, срубили или засох. Но не видно было ни пней, ни повалившихся стволов, и Жаксылыку подумалось, что лес ушел следом за людьми.

Там возле леса стояла их школа. И когда Даулетов пошел учиться, то чуть ли не в первый же день он узнал, что бога нет. С этой вестью вернулся он к старой Айлар. Но она обиделась и целый день не разговаривала с ним. Однако Жаксылык не отступился. Он почему-то решил, что если бабушка поймет эту простую истину, то ей сразу станет легче жить. Мысль вразумить бабушку засела в нем надолго, и он не спеша, но постоянно начал просвещать старую Айлар, как бы ненароком, будто делясь школьными впечатлениями, объяснял, что земля круглая и вертится, что звезды — те же солнца, только очень далекие, что священная для бабушки луна — просто планета, по-разному освещенная солнцем, и даже пытался доказать это, обнося свечу вокруг арбуза.

А еще он задавал ей вопросы, чтобы незаметно подвести ее к нужным выводам. Она не очень-то верила внуку и обычно отмалчивалась, если вопросы относились к астрономии, географии или, скажем, физике, но когда речь заходила о добре и зле — о главных, как теперь уже понимает Даулетов, для нее понятиях, то тут она охотно откликалась, но выводы ее всегда были неожиданными и не укладывались в понимание Жаксылыка. И сейчас еще не целиком укладываются, только тогда он считал их смешными, наивными, относил их к предрассудкам. Но теперь-то знает, что предрассудки — зачастую то, что перед рассудком, предшествует ему.

— Бабушка, — говорил он. — Учитель объяснил, что родина белого риса — Индия. А родина быстроногих скакунов — Аравийская пустыня. Но где родина добра и зла?

— Люди по-разному говорят, — отвечала она, — может, и врут, не знаю. Но я думаю, что родина добра и зла — наш аул.

Не мог такой ответ устроить Жаксылыка. Не мог. Потому что он уже знал: очень много зла творилось далеко — людей убивали, линчевали, на них сбрасывали атомные бомбы и ампулы с бактериями; знал он и о том, что творилось добро, но тоже не близко — создавались моря и прокладывались каналы — Каракумский, Волго-Дон, строились высокие-превысокие дома и глубоко под землей прокладывалось метро. А в их-то ауле как раз все было тихо — ни подвигов, ни преступлений.

— Бабушка, — спрашивал он в другой раз. — А чего в мире больше — добра или зла?

— Всевышний создает лишь добро. Но его надо беречь. Вот дыня вкусная, а сгниет — и в рот не возьмешь. Или собака — добрая, умная, а прогони ее — одичает, хуже волка станет. Стоит колодец. Пока в нем вода — нет ему цены, а на дне высохшего колодца прячется шайтан.

Бабушка умерла, когда Жаксылыку не исполнилось еще и четырнадцати лет. И началась для него другая жизнь — детский дом, интернат, армия, экономический факультет ташкентского университета и работа, работа, работа...

Домой он вернулся под вечер. Втайне Светлана еще надеялась, что муж все-таки откажется от предложенной ему должности. Уже после его разговора в обкоме поняла, что пугает его назначение, тяготит: непривычная работа, совершенно незнакомая обстановка. Стоит ли браться за дело, которое не по душе, а может, и не по силам? Да и ей ехать не хотелось. Конечно, не хотелось — неужели не понятно? Прирожденная горожанка, в деревнях бывала лишь дачницей, да несколько раз на прополку и картошку посылали от института, когда училась, и после, уже здесь, на хлопок, но тоже нечасто. Не представляет она себя деревенской бабой, а уж женщиной из аула — тем более. К тому же жизнь только-только начала налаживаться — и вот пожалуйста, снимайся и езжай к черту на кулички. Да и что ей там делать со своей специальностью? Смех сказать кому-нибудь: «главный искусствовед совхоза».

Теперь она надеялась, что встреча с жаналыкцами разочарует мужа, заставит его одуматься. Еще не поздно. Еще можно отказаться, объяснив все по-человечески. Начальство — тоже люди. Поймут. Должны понять.

Она не ошиблась — встреча и впрямь огорчила и раздосадовала Жаксылыка. Он передал ей в подробностях все, что говорилось на собрании. Не утаил и собственных опасений, не скрыл и враждебности к себе, звучавшей в выступлениях жаналыкцев, их вопросов, их насмешек не скрыл.

— И все же согласился? — спросила она не то с жалостью, не то с укоризной.

— Согласился.

— Боже мой! Да ведь съедят тебя живьем и косточек не оставят.

— Ну, костяк-то у меня крепкий. Железный каркас.

— На железные кости найдутся стальные зубы. Лучше бы отказаться, Жаксылык. Честное слово, лучше бы отказаться от этой должности.

— Не могу, — он сказал это почти весело, но Светлана чувствовала, что муж бодрится, хорохорится. — Не могу. Ведь должность-то от слова «должен». Понимаешь? Должен! — это произнес уже серьезно.

Она кивнула, но не потому, что разделяла убеждения мужа, а просто чтоб успокоить его, тем паче что и спорить уже бесполезно — все, видимо, решено. Но если уж откровенно, то не понимала она этого даулетовского «должен». Кому должен? Сколько? Когда успел задолжать? А он вечно в долгу перед любой работой, перед всеми. Кроме нее... Обидно, разумеется. Но не в одной обиде суть. Суть как раз в том — и тут Светлана была уверена в своей правоте, — что интеллигентному человеку нужно делать то, что ему по душе. Это и самому приятнее, и людям полезней, поскольку способности полностью раскрываются лишь в том, к чему тебя влечет, в чем чувствуешь свое призвание. Жаксылыка же она считала способным и талантливым. Но талантливым ученым-экономистом, а вовсе не директором совхоза.

Легкой ли была их совместная жизнь? Со стороны глянуть — так более чем легкой: не только семейных драм, но даже крупных ссор или долгих размолвок они не знали. Но кто бы ведал чего ей, Светлане, это стоило?

Они встретились в Хиве, куда она приехала на преддипломную практику, а он — на экскурсию. Потом тянулся полгода «почтово-телеграфный роман». Так называла его Светлана. Она писала длинные восторженно-беспредметные письма, а он отвечал телеграммами и телефонными звонками. Правда, еще и выбирался к ней в Хиву, уж в две недели раз — обязательно. Это было очень красиво и романтично. Трудности начались потом, когда после свадьбы она переехала в этот город, где никак не могла привыкнуть к новому климату. Если уж говорить о погоде, то и ее родной Ленинград — отнюдь не райское место в этом смысле. Но тут... То сорок градусов в тени (еще поди-ка отыщи эту тень), то сухой мороз, да еще с ветром, что налетает на город, как говорят, «со стороны степи», а степь тут со всех сторон.

Светлана долго болела во время беременности, потому, вероятно, и дочка родилась слабенькой, тоже часто прихварывала. Не легко ей было и устроиться в этом хоть и областном, но весьма небольшом городе. Не год и не два прошли, пока сыскалось ей место в художественном музее, пока она на этом месте прижилась.

С жильем тоже маялись — и углы снимали, и по коммуналкам мотались, прежде чем получили наконец отдельную двухкомнатную квартиру, которую она тут же начала обживать и благоустраивать со свойственными ей вкусом и изяществом.

И вот теперь бросай все и перебирайся в какой-то степной совхоз. Да, поедет она! Конечно, поедет. Пойдет за ним хоть на край света. Впрочем, от этого Жаналыка до края света, наверное, рукой подать. Но поедет и все стерпит, все снесет. Только хочется, чтобы и муж понимал, чего ей это стоит. Чтобы ценил, жалел. Заботился чтобы.

Черствым и невнимательным мужа она назвать не могла. И трудным человеком он не был, но был, а вернее, постепенно становился, скучным для нее. Еще вернее так: скучной ей казалась работа мужа, к ней Светлана относилась с уважением, но без интереса. А муж был целиком в работе. Казалось, он попросту не умел отдыхать, веселиться, развлекаться. Отнюдь не зануда, не педант и не сухарь — стоит ему заговорить о деле, и тут же загорится, оживет, — он откровенно скучал на приятельских посиделках, сабантуях и застольях. Будучи на работе человеком общительным, или, как сам он говорил, «коммуникабельным», в приятельско-соседском кругу Жаксылык оказывался на удивление некомпанейским. В гости, в театр, в кино его приходилось буквально вытаскивать. И если можно было отказаться, он обычно говорил:

— Ты, Светлана, иди, а я, пожалуй, останусь. Уложу дочку и немножко поработаю.

Одной же ходить не хотелось. Ведь не гулена она, а просто ей нравится ощущение легкости, праздника, полета. Но что за праздник в одиночестве? Порой Светлане казалось, что дай мужу волю, так он с удовольствием запер бы ее дома, чтоб знала лишь плиту, пылесос да швейную машинку. И еще чтоб рожала детей — каждый год по двойне. Про себя Светлана называла это «байскими замашками», однако, положа руку на сердце, понимала, что бай из Жаксылыка — никакой.

А Даулетов действительно хотел детей. Он рос один, а кругом у всех сверстников по шесть-семь братьев и сестер. Трое-четверо — считалось мало. Даулетов никогда не был братом, ни старшим, ни младшим, ни двоюродным, ни даже пятиюродным. И из-за этого постоянно ощущал в своей судьбе какую-то «недожитость». И теперь мечтал стать многодетным отцом, к тому же не хотел, чтоб маленькая Айлар со временем тоже ощутила чувство «недожитости». Но Светлана противилась. Сначала это выглядело даже убедительно: надо ей получше адаптироваться в новом климате, а то опять, не дай бог, ребенок родится болезненным; надо подождать, пока переедут в отдельную квартиру, не мыкаться же с двумя малышками в коммунальной комнатенке. Позже ее доводы стали уже напоминать отговорки. «Не могу, — говорила она. — Меня только что поставили в музее завотделом, а я — в декрет. Это непорядочно». Потом и вовсе пошла «женская логика», то есть минимум аргументов, максимум эмоций. Однажды она с какой-то особой — напускной, как показалось Даулетову, — чувствительностью ни с того ни с сего вдруг произнесла:

— Ты знаешь, Жаксылык, я поняла, что если у нас появится еще один ребенок, то я никогда не смогу его любить так же, как нашу Айлар.

— Сможешь, еще как сможешь, — пытался успокоить ее Жаксылык. — Родишь — и полюбишь. Все женщины так...

— Нет, тебе не дано... этого понять, — отмахнулась она и обиделась.

В другой раз так же неожиданно и мечтательно она сказала:

— Я уверена, что если у нас будет еще один маленький, то Айлар станет несчастной. Мы оба станем меньше ее любить.

Ну вот пожалуйста! Где тут логика? То меньше любить, то больше... И с чего это она взяла, будто с рождением новых детей любовь делится, а не удваивается, утраивается, удесятеряется. Когда же Жаксылык сказал ей, что дети — это то, что цементирует семью, спаивает, прикрепляет супругов друг к другу, когда он сказал это, она и вовсе оскорбилась:

— Значит, нас сближает только дочка? Значит, ты видишь во мне только мать своего ребенка? А саму меня ты уже не любишь? Так, что ли? Отвечай!

— К кому ревнуешь, глупая? К кому!.. — крикнул он.

Постепенно оба поняли, что разговоры о детях — запретная для них тема, и непроизвольно стали избегать ее, чтоб не возникла между ними трещина. Она не возникла. Между ними все оставалось прочным и нерушимым, но внутри у каждого, там, в глубине души, образовались мелкие трещинки. У обоих.

* * *

Амударья мелеет. Иссыхает источник, вспоивший древнейшие цивилизации Востока, истончается стержень, на котором держится вся Средняя Азия. Не доносит великая река свои воды до Арала, и сокращается, съеживается море. Тревожит это людей. Но нынешней весной Аму всех напугала — две недели не было в ней ни капли. Всполошился весь оазис. По степным дорогам бесконечно сновали машины, но не грузовики, а легковые, развозя экспертов, консультантов, уполномоченных. И даже казалось, что телефонные провода гудят не от ветра, а от бесконечных переговоров. Но что могли консультанты и уполномоченные, когда и сам министр водного хозяйства, прилетевший в область, не в силах был что-либо изменить. Нет воды. Нет.

Но вот наступил саратан — месяц таяния горных снегов, и вода пошла. Пошла! Только о том и твердили все вокруг, а в местной газете, с утра просмотренной Даулетовым, этому событию посвящалась подборка материалов — целая полоса.

Пошла-то, пошла. Но сколько ее, воды?

С утра Даулетов заправил свой «Москвич» и покатил к головному устройству отводного канала. Сейчас вода — его главный кредит. С финансами и прочим он разберется, но если теперь просрочит с поливом, то пиши пропало.

Подъехав к реке, он взбежал на дамбу. Громадная впадина трехкилометрового русла лежала перед ним. Противоположный берег, такой же низкий и плоский, не столько виделся, сколько угадывался, и когда бы не десяток акталов — пирамидальных тополей, торчащих над аулом, что прилепился к тому берегу реки, то казалось бы, что ложе великой Аму широко, как степь.

Впадина русла походила на гигантский котлован какой-то заброшенной стройки. Прямо под дамбой валялись железобетонные сваи, из которых вылезали плети ржавой арматуры, металлические балки, битый кирпич, драные автомобильные покрышки и пустая кабина старого грузовика. Сквозь мусор прорастал жингиль, вымахавший на метр-полтора. Но более всего Даулетова поразила дорога. Она спускалась с дамбы и шла прямиком к левобережному аулу.

«Гляди-ка, — подумал он. — За две недели такой проселок накатали. Лень было им крюку давать через мост. Рисковые джигиты». И засмеялся: его поразила мысль, что лень может побуждать к смелости.

И все же вода была. Она не покрывала и четверти старого дна, но по теперешним временам и это подарок.

«Нет, не та уже река, не та. А может, и хорошо, что не та», — вдруг подумал Даулетов.

Ведь дамбу-то неспроста строили, и не зря в народе Аму называли не только «великой», но еще и «бешеной». Издревле боялись люди двух бед — отойти от реки далеко и подойти к ней близко. Издревле селились у воды, но отгораживались от нее, целые бастионы возводили.

Напрасно. Наступал саратан, и вода бросалась на дамбы, буквально грызла их, как зубами, выдирая трехметровые пласты, а потом обрушивалась на селения, подчистую слизывая глинобитные дома, крутя, как мусор, заборы, двери, рамы и домашний скарб, унося далеко в степь лодки и баржи. Жаксылык помнил, что в войну и после каждый год приезжал уполномоченный и забирал всех малочисленных мужчин аула на борьбу с наводнением.

Продравшись через заросли жингиля, Даулетов подошел к потоку, который хоть и узок ныне был, но несся все так же стремительно плескаясь, бурля и закручивая воронки.

У самого края Даулетов присел на корточки и хотел было опустить руку в воду, но река оскалилась, как неприрученный зверь, извернулась и кинулась на человека, в одно мгновение вырвав у него из-под ног клок почвы, отчего Жаксылык чуть не свалился в холодную мутную струю.

«А ты злючка-недотрога. Знаешь себе цену! Фамильярностей не терпишь! Правильно, с нашим братом иначе и нельзя».

Подождав минутку, чтобы не раздражать Аму, он все же зачерпнул обеими руками и поднес пригоршню к лицу, чтобы понюхать воду, поскольку давно уже знал: холодная вода пахнет, но только в зной, и запах у нее нежный и звонкий. Для Даулетова запахи были как бы озвучены.

Подержал воду на весу и плеснул ее себе в лицо. И провел влажными ладонями по лбу и щекам. Потом еще, еще раз. И тут вспомнил, что так же гладила лицо и старая Айлар, когда молилась там, на песчаном холме. Только ладони ее были сухи.

Сухое омовение?! Даулетову показалось, что он понял смысл этого древнего жеста... Просьба. Вечная, ежедневная, троекратная, молчаливая просьба людей великого Востока: сухи длани мои и лик мой сух, дай воды, Аллах Акбар. Получилось, что Даулетов вроде бы помолился реке. Ну что ж — ей не грех и помолиться. Судьба нового директора сейчас во многом зависела от Аму, а она норовиста, капризна, непредсказуема. Что ж ему остается, как не молить, не уповать и не надеяться, что мольба его будет услышана рекой.

Свершив свой «утренний намаз», он уже собрался восвояси, но тут заметил вдалеке, метрах в ста пятидесяти от себя, нечто удивившее его.

По берегу ходила женщина. Босая. Она то забредала в воду по колено, то возвращалась, то что-то кидала в поток, то будто шарила руками по дну. Может, рыбу ловила? Какая тут рыба? Может, обронила какую-нибудь нужную ей вещь и теперь не достанет никак? Если так — то гиблое дело. Аму не отдаст добычу. Однако как бы там ни было, а нужно помочь человеку или, по крайней мере, спросить, не требуется ли помощь. Подойдя поближе, он понял, что помощи не потребуется, более того, лучше даже уйти, чтоб не мешать, ибо ничего странного не происходило, просто женщина возилась с приборами — видимо, гидролог. Но повернуть уже было тоже неудобно: что ж это, шел-шел, да и вспять подался? Странный, скажет, человек. И он приблизился еще на несколько шагов.

— Шарипа! — Даулетов сам удивился и своему крику, и тому, что в женщине узнал Шарипу. Узнал через столько лет. Узнал мгновенно, даже не успев толком разглядеть ее лица.

Он кончал университет, а она приехала поступать. Встретились у земляков — было тогда в Ташкенте землячество студентов из его области, держались друг за друга, часто собирались поболтать, попеть, поспорить, обменяться новостями из дома. На одной из таких посиделок он ее и увидел. Увидел и влюбился, как говорится, с первого взгляда, но ему даже казалось, что чуть раньше, что сперва влюбился, а потом взглянул, вот как сейчас — сперва узнал, а уж потом разглядел.

Пробыли вместе две недели. Сперва оба искали встречи, но каждый раз встречались как бы невзначай, ненароком, и оба стеснялись и оправдывались друг перед другом. Потом часами бродили по городу и разговаривали. О чем? Постороннему могло бы показаться, что о сущих пустяках. На чужой слух так оно, видимо, и было, но для них в каждом слове, даже в самом незначительном, всегда таился другой, скрытый от остальных, но чрезвычайно важный для них двоих смысл. Они буквально каждым словом открывали друг другу свои чувства. Тех давних слов Даулетов уже, конечно, не помнил. А вот то давнишнее чувство и до сих пор ему памятно. Никогда больше — ни прежде, ни потом — он не был таким счастливым, аж до головокружения, никогда больше он не был таким восторженно-легким и свободным.

Она осталась в Ташкенте, а он уехал к себе, но написал ей письмо — длинное, пылкое и несуразное, как теперь понимает. Она не ответила. Наверное, нужно было написать еще раз. Наверное... Но тут надо знать Даулетова, не этого, не теперешнего, а того, тогдашнего.

Шарипа была красавицей, тут двух мнений быть не могло. Даже в своем деревенском наряде она и в столичном Ташкенте любой моднице запросто сразу фору в сто очков могла дать. Она была красавицей. А он? Он слишком долго проходил в «коротышках», знал это и стеснялся себя. Подрос лишь в армии, лишь на втором году службы переместился с конца («Рядовой Даулетов! Расчет окончен») в центр строя, но неуверенность в себе, в своих «внешних данных» осталась. В университете девицы тоже не льнули к нему. Где обычно знакомятся? На танцах, на вечеринках. С кем знакомятся? С тем, кто побойчей. А он и тогда был некомпанейским и на вечеринки ходил скорее из солидарности с земляками, чем из интереса. Не мог в то время Даулетов отправить еще одно письмо. Писать писал, и не раз, а вот отправить не смел. Не отвечает — значит, не хочет. А читать слова отказа, даже вежливого, не хотел. Пусть лучше останутся в памяти те две недели, когда так счастливо все совпало: начало лета, начало любви, начало надежды.

Первая любовь. Есть ли что в мире чище, трепетнее и прекраснее ее? Но и страннее, несуразнее тоже вряд ли бывает что-нибудь в мире. Ведь Шарипа любила Жаксылыка. Но, по ее понятиям, по представлениям девочки-аульчанки с берегов Арала, нельзя отвечать на первое письмо. На пятое. Ну, на третье хотя бы. А на первое — это нужно не иметь ни стыда, ни совести, ни гордости девичьей, чтобы сразу же признаваться парню. Только поманил, а ты уже бежишь. Что ж о тебе думать-то станет? Письмо Жаксылыка она хранила и все ждала следующего, ждала и не понимала, почему он медлит. Может, другую нашел. А может, другая давно уже была, а над ней он просто пошутил. Почему бы студенту-выпускнику не пошутить над простушкой из рыбачьего аула? Ревновала, злилась, тосковала, мучилась, маялась, но — что непонятней и необъяснимей первой любви? — хранила верность Жаксылыку. Со всеми парнями — а пока была первокурсницей, от претендентов в женихи не знала, куда и прятаться, — держалась сурово и неприступно. А потом...

Есть какая-то загадка, тайна какая-то в том, что так часто не складываются судьбы именно у красивых и гордых женщин.

Может, мало смельчаков, что отваживаются к ней подступиться?

Или права старая притча о трех странниках, нашедших на дороге огромный алмаз? Каждый боялся взять его себе — попутчики бы не позволили, а распилить они его не смогли. И один из них отшвырнул алмаз ногой, чтоб не прельщал никого больше, и пошли они своим путем, стараясь забыть о находке.

А может, в том дело, что очевидным, общеизвестным великолепием все восторгаются, но в душе-то всякий мечтает найти красоту, которая открылась бы только ему, ему одному и никому, кроме него...

— Шарипа! — крикнул Даулетов, и она обернулась и тоже мгновенно узнала его, и казалось, что тоже узнала раньше, чем обернулась, узнала по голосу.

Время меняет, всех меняет. Хоть и есть лица, что с возрастом становятся выразительнее, но обычно годы редко красят человека, чаще стирают краску, порой до неузнаваемости. Помнишь одно, а видишь другое. Помнишь весну, а видишь осень. Глядя на Шарипу, можно думать о весне, пусть поздней, но все же весне.

— Жаксылык Даулетович! — она бежала изумленная, радостная, как будто вот-вот бросится ему на шею. Но, не доходя шагов трех, остановилась и уже тише повторила: — Жаксылык Даулетович! Вы?!

Все как тогда, в то ташкентское лето. Она называла его на «вы», а он ее — на «ты». И опять они стремились друг к другу, но теперь их разделяли всего три шага и... целых пятнадцать лет. Странное чувство: встречаенться с человеком, у которого — ты убежден в этом — нужно многое спросить, многое узнать, выяснить, и еще больше рассказать ему, но вот свиделись наконец, и понимаешь, что, кроме банального «Ну как ты?», спросить-то, собственно, и нечего.

— Так ты гидролог, — констатировал он зачем-то, хоть это и так им обоим было ясно.

— А вы?

— А я теперь большой начальник. Владею землей размером если не с Бельгию, то с Люксембург — уж это точно... Ты замужем?

— Да что вы?! Кто же возьмет жену, которая будет месяцами пропадать по экспедициям и неделями не вылезать из воды? — У нее это получилось как-то лихо, весело и беспечно. Но туг же, чуть посерьезнев, добавила: — А вы женаты, слышала.

Разговор оборвался, и оба не находили связи, чтоб продлить его. Потому что пятнадцать лет, которые разделяли теперь Жаксылыка и Шарипу, протекли не мимо, не сбоку где-нибудь, а через жизнь каждого из них, и за это время человек, некогда бывший близким, мог измениться так, что от прежнего осталось лишь имя. И каждый из них понимал, что и сам-то он за тот же, срок переменился — сильно или нет, судить трудно, но другому это сразу бросится в глаза и он, волей-неволей, выскажет разочарование. В такой момент двое людей, бывших когда-то близкими, боятся произошедших в них перемен, боятся не узнать друг друга, не признать того, что их связывало, сближало когда-то, боятся впечатлением минутной встречи испортить то, что пятнадцать лет хранили в душе, в памяти. Боятся. И вместо того, чтобы спросить о главном, говорят о чем-то постороннем, второстепенном. И оба понимают это, и обоим от этого становится неловко.

— Слушай, — спохватился Даулетов, — а не твоя ли статья об Аму и Арале в сегодняшней газете?

— Моя. А вы читали?

Он читал, но конечно же не подумал, что Шарипа Сержанова — это именно она, та самая Шарипа, с которой он расстался пятнадцать лет назад. Сержановы — не самая популярная фамилия в их местах, но и отнюдь не из редких; скажем, как у русских Сергеевы.

— Уж не родня ли тебе Ержан Сержанович Сержанов?

— Да. Это брат моего отца.

— Вот оно что? — Жаксылык на этот раз был искренне удивлен. — А я теперь директором в «Жаналыке» вместо него. Ты недовольна?

Разговор вновь оборвался.

«Что за чертовщина такая, — думал Даулетов, — стою я рядом с дорогим мне человеком, но при этом мне почему-то проще изложить ей целую научную теорию, нежели рассказать, что у меня на душе. Неужто я такой уж деловой? Или такой бездушный?»

— Так вы читали? Как вам моя статья?

Она явно подсказывала возможную тему дальнейшего разговора, и Даулетов ухватился за подсказку.

— Интересно, по-моему. Живо. Как у нас говорят, с пафосом. Но кое-что непонятно. Например, ты споришь с неким ученым. А кто он такой? Что предлагает? Ничего не сказано, просто «некоторые специалисты считают...».

— О, у него грандиозный проект, — воскликнула Шарипа. — Сам он из Института пустынь. Он рекомендует осушить Арал. Вы понимаете — осушить! Будто речь не о море, а о болоте каком-то. Осушить и на освободившейся площади посеять хлопок и рис. Ему уже видятся вместо Арала райские кущи. Все посчитал. Сколько выручим за собранную соль, сколько посеем, сколько пожнем. Площадь Арала шесть с половиной миллионов гектаров.

— Да, — прикинул Даулетов, — с нее можно взять двадцать миллионов тонн хлопка. Солидная, скажу я тебе, цифра. Может, и есть резон?..

— Взять?! Резон?.. — смуглое лицо Шарипы заострилось, высокие брови сдвинулись к переносью. — Ну, конечно, для вас все резон, что побольше да подешевле. Для вас моря нет, одна вода. И вода соленая, ни на питье, ни на полив, ни на, как вы говорите, «технические потребности» — никуда не годна. Так пусть пропадает. Что от нее проку? Так?! — Шарипа не кричала. Напротив, голос ее стал тихим, глухим, а слова отрывистыми. — Пропадай соленая вода. Ее и так три четверти планеты. Девать некуда. Да?! Не будет райских кущ. На лбу себе это запишите. Будет ад. Пекло. Вторые Каракумы будут. Будет сплошной Барса-Кельмес[21].

Она говорила «вы», но Даулетов понял, что это «вы» относится не лично к нему, а ко всем им — людям, копающимся в земле, людям «от земли», готовым уничтожить ее море. Вода — не только специальность Шарипы. Это ее судьба, ее жизнь, любовь, призвание. Ее страсть. И Даулетов видел перед собой женщину, страстно бьющуюся за свою судьбу, свою любовь. Она кидалась на врага, как Аму на дамбы или шквальная волна на берег.

— Вы посмотрите, что сделали с Аму? Нет, посмотрите, посмотрите! Она же по собственному руслу мечется, как больной по мятой простыне. А вы присосались к ней, как пиявки к вене, и готовы тянуть, тянуть и тянуть ее кровь, пока сами не лопнете...

Нет. Это было уж слишком. И Даулетов как можно спокойнее, но строго оборвал ее:

— Перестань! Перестань, Шарипа. Злость ума не прибавляет. Ты несешь чушь. Говоришь — вторые Каракумы. Но ведь и пустыня не сама здесь появилась. Не ветром песок надуло. Лучше меня знаешь, что это Аму за тысячелетия намыла пески. И теперь ее же, Аму, люди заставили отдать воду, чтоб оживить мертвые земли. В этом есть справедливость. Есть своя логика.

— Оживить? — так же глухо переспросила Шарипа. — Что ж, на жизнь и воды не жалко. Но чем солончаки лучше песков? А мертвые озера минерализованной воды? А гнилые болота в степи? Чем они лучше песков? Вы посмотрите на свои поливы. Посмотрите. Да знаете ли вы, директор Люксембурга, что в вашем драгоценном «Жаналыке» ежегодно полуторный, а то и двойной перерасход воды. Двойной — понимаете? За это судить надо. Неправильный полив, переувлажнение приводят к засолению почв. Сперва выгоняете соль, а потом требуете воды для промывки полей. Взяли влагу, использовали и бросили куда попало. Что, это тоже чушь? Вы губите землю той самой водой, без которой гибнет море, — как это назвать? Хватит собственное разгильдяйство прикрывать природой. Хватит! Хотите хлопка и риса — дай вам бог! Только своими руками, своими мозгами, а не за счет Арала.

— Мне самому жаль море, — снова стал успокаивать ее Даулетов. — Но Арал не лужа. Ни за год, ни за два не пересохнет. А наука когда-нибудь найдет способ спасти его...

— Когда-нибудь — значит никогда. Спасать надо сегодня. Сейчас. Треть стока Аму должна попадать в Арал.

Треть стока. И это она говорит сейчас, когда еще весь оазис корчится от жажды. Отдать треть воды Аралу значит отрезать треть поливного клина. Выкинуть треть оазиса. Тут еще вопрос: что дороже — море или земля, в которую вложены средства, да если бы только средства. Труд, труд вложен, и не одного поколения! Что дороже? Что ценнее? Что роднее и ближе?

Так думал Даулетов, но спросил он кратко:

— А земля?

— Что земля?

— Ну как же с поливом?

— А кто говорит об отмене поливов, об отказе от поливных земель? Орошайте, но не устраивайте потоп в пустыне. По нашим данным, перерасход влаги — тридцать-сорок процентов. Сорок процентов пропадает в каналах. Уходит в песок. Бетонируйте. Дорого? Поверхность тысяч каналов, водохранилищ и арыков в тысячу раз превышает зеркало Аму. Отсюда, посчитайте, соответственно испарение. Нужны закрытые арыки. Дорого?! Не сбрасывайте воду в степь. Проведите коллекторы к морю. Постройте очистные сооружения. Дорого?! Но жить всегда дорого. Зато помереть можно ни за грош.

— Ладно, — сказал Даулетов примирительно, поскольку понял, что не переспоришь ее, да, честно говоря, и не хотелось ему переспоривать, права она; может, не во всем, но во многом права.

— Ладно, — повторил он, меняя тему. — Где ты сейчас?

Шарипа помолчала минутку. Она успокаивалась, и по глазам было видно, как затухает в ней вспышка гнева, — искры в зрачках гасли и зрачки становились все темнее, печальней. Чуть остыв, она посмотрела на Даулетова, посмотрела устало и ответила равнодушно, как говорят о чем-то безразличном:

— Живу в райцентре. Но все время здесь да на море пропадаю.

В этом «пропадаю» ему почудился второй смысл, тот, что часто проскальзывает в словах многих одиноких женщин. Может, и не было его, второго смысла, может, и впрямь лишь почудилось, но Даулетову вмиг сделалось как-то не по себе, неловко, и от этой неловкости он поспешил распрощаться с Шарипой и простился опять-таки неловко, скоропалительно и невнятно.

По дороге домой он вспомнил то ташкентское лето. Думал о себе и Шарипе. Потом об Арале и опять о Шарипе. Об Аму и вновь о Шарипе. Когда-то про себя он называл ее «индийской богиней». Почему? И сам не знает, ни одной индийской богини ни разу в жизни не видал. Наверное, ему просто представлялось, что если выточить из сандалового дерева лицо богини, то она будет вылитая Шарипа. Он чувствовал, что его опять влечет к этой девушке. Да нет, уже женщине. Значит, не опять, значит, это что-то совсем новое. Нет, не только новое, ибо вырастало из прежнего. Был бутон — стал цветок. Но тут вспомнилась Светлана и маленькая Айлар, застыдился Даулетов собственных мыслей и не без издевки над собой вспомнил поговорку: «Сорок не исполнится — джигит не успокоится».

Джигиты, батыры, гусары... Что же это творится с нами под сорок? Куда ж это шайтан нас заносит? Чего ж это нам неймется? Чего ищем? От хорошего — лучшее, что ли?

Вот такая диалектика, друг Даулетов. Так ведь уже скоро сорок. Не про тебя пословица. А может, права не эта, а русская поговорка: «Седина в бороду — бес в ребро»? Не знаю, не знаю. Бороды никогда не носил.

Он прибавил газа. Надо пораньше лечь спать. Завтра с утра планерка, а ему от города до совхоза ехать и ехать.

4

Домой Шарипа вернулась затемно. Ей очень хотелось попасть в город до заката солнца, чтобы застать отца еще бодрствующим и вместе поужинать. Редко в последнее время они виделись. Река со своими капризами доставляла немало хлопот всем и больше всего гидрологу. Шарипа дневала и ночевала у воды. Отец знал это, мирился с этим, но все же каждый вечер, до сумерек, ждал ее, сидя у крыльца на опрокинутой вверх дном лодке, которую неведомо зачем привез с Арала на удивление всему городку.

Лодка была видна издалека, уже с начала улицы, и, возвращаясь домой, Шарипа всегда искала глазами отца — сидит ли? И если не находила, то огорчалась и корила себя за промедление — могла бы поторопиться, могла бы приехать на полчаса или час раньше. Грустно и больно, поди, отцу коротать дни в одиночестве.

И сегодня, спрыгнув с машины, Шарипа глянула вдоль улицы, надеясь все же, несмотря на темноту, увидеть сгорбленную фигуру отца. Три дня не было Шарипы дома, обеспокоенный отец мог и допоздна ждать дочь. Не ждал, однако. Это успокоило и чуточку огорчило Шарипу. Тревога отцовская была бы ей приятней.

Но у самого дома спокойствие покинуло Шарипу. В окнах их квартиры горел свет, и довольно яркий. Видимо, зажжена была люстра. Поздний и яркий свет в доме мог означать или большое торжество, или большое несчастье. Несчастья и боялась Шарипа.

Не взбежала, влетела она на второй этаж и забарабанила кулаками в дверь — так громко и так обеспокоенно, что всех в доме переполошила.

— Отец! Отец, откройте!

Послышались шаги за дверью, твердые, тяжелые, но не отцовские. Отец ходил на протезе, и протез стучал и скрипел, как скрипит мертвое дерево. Шаги еще больше встревожили Шарипу.

— Отец!

Дверь распахнулась, и она увидела чужого человека. И не сразу признала в нем дядю, но это все же был он, дядя Шарипы, Ержан-ага Сержанов. Высокий, грузный, занявший весь дверной проем.

— Что с папой? — проталкиваясь между косяком и дядей, спросила испуганная Шарипа. Даже поздороваться забыла.

Сержанов засмеялся:

— А что с папой? Ничего! С рыбаками на суше ничего не случается...

Слова успокоить не могли. Успокоил смех. При несчастье люди не смеются.

Посторонился, пропустил племянницу Сержанов, и она кинулась к отцу, сидевшему в углу в кресле.

Старый рыбак истолковал порыв дочери как просьбу извинить ее за опоздание и успокоил кивком головы:

— Ладно... Ладно... Знаю, что занята.

— У нас гости, папа? — спросила Шарипа извиняющимся и одновременно удивленным голосом. Извинялась за невежливость — не успела поздороваться, удивлялась необычности визита. Между братьями — старшим и младшим — сложились не больно добрые отношения. И сложились давно.

— Навестить решил нас Ержан в новой квартире. И подарок принес, — отец показал на диван, гле лежал полуразвернутый ковер. Дорогой ковер.

— Ах! — вскрикнула Шарипа. Подарок полагалось принимать восторженно, каким бы он ни был. А этот был и впрямь хорош. — Рисунок чудный...

Она подошла к дивану и развернула ковер во всю длину. Голубые и малиновые краски узора заиграли как цветы в весенней степи.

— Угодил? — посмотрел на племянницу вопросительно Сержанов.

— Угодили. Прекрасный узор.

— Чую. Вкус-то у нас один, как и кровь. Одинаковы мы, Сержановы!

Отец посмотрел на брата, щуря глаза, и прищур этот был жестким, настороженным каким-то, словно рыбак пытался найти в лице брата ту самую черточку, которая роднила бы их. Слушал рыбак тоже настороженно.

— Сколько их, Сержановых? — неведомо к кому обратился отец. — Настоящих сколько?

— Немного, — ответил дядя. — По пальцам начнешь считать, больше восьми не загнешь...

— Говорю, настоящих, — отбросил счет Ержана рыбак. У него, наверное, был свой счет.

— Если настоящих, то — два. Двое осталось Сержановых, ты и я.

Рыбак вздохнул невесело:

— А может, не два. Один всего лишь.

— Себя только считаешь! Не щедр, однако.

Желваки заходили сердито на скулах Сержанова. Старший брат по-прежнему отказывался от младшего. По-прежнему перечеркивал родство.

— Не себя. Я уже гость на этом свете...

— Но и не меня.

— И не тебя.

— Так кого же?

— Дочь мою... Шарипу.

Расхохотался Сержанов.

— Нет, брат, Шарипа, конечно, красавица и умница. Ученая. Но коли о фамилии речь — женщина не в счет. Какой ни была бы чистой кровь ее, она растворится в крови мужа. И не станет фамилии Сержановых. Какая-нибудь другая будет... Далекая от рода нашего.

Шарипа, поняв, что спор принимает слишком острый характер и, разгоревшись, опалит и ее, сказала:

— Отец, дядя с дороги проголодался, поди...

Рыбак похлопал себя ладонью по лбу:

— Стар, стар я стал. И правда, чем угощаю гостя — словами. Накрой-ка стол, дочка!

Выпорхнула Шарипа из комнаты, и тотчас зазвенели пиалы на кухне, загремел чайник, застучали ножи. Как музыка были эти звуки для Сержанова. Он успокоился и весело глянул на брата:

— Бог с ним, родом Сержановых. Каждый теперь живет по-своему, не оглядываясь на отцов и дедов. Время такое, брат мой.

— Время, верно, другое, — грустно согласился рыбак. — Однако жаль. Живительно молоко рода.

— Живительно, но не крепко. Мало в нем силы. По наследству-то нам досталась робость, боязнь обидеть сильного. С робостью да со страхом далеко не уйдешь, ничего не добьешься. Многого ли ты достиг, Нуржан, помаленьку вытягивая рыбешку из моря? Ни разу не взял большой улов.

— Обесплодить Арал?!

— А его и так обесплодили. Выпили всю воду из Аму — и нет твоего Арала, нет твоей рыбы. А ведь давно знал, что кончается рыба. Так и рискнул бы? А? Для кого же ты берег ее?

Задумался рыбак. Верно ведь говорил брат. Погибает Арал, погибает и все живое в нем.

— Коли так судить, — после минутного молчания ответил Нуржан, — то и отцов не следует беречь, кормить не следует. Умрут ведь. Все когда-то должно умереть...

— Состарился ты, Нуржан, а слова твои все из детства.

— Так я ведь кем с детства был, тем и остался. Был Нуржаном и теперь имя менять не собираюсь.

— Имя, может, и не надо менять, а мысли сменить надо. По-иному пора мыслить.

— Поздно, да и не хочу, — отверг требование брата рыбак.

С чайником, пиалами, хлебом и сахаром вбежала Шарипа, расставила и разложила все на столе перед гостем.

— Дядя Ержан, как вы нашли наш дом? — улыбаясь, спросила она, желая отвести братьев от трудных и небезопасных поисков истины. Уж больно воинственно они были настроены. — Адреса-то ведь не знали?

— По лодке. Во всем городе нет ни одного дома с лодкой у входа.

— Да... Наш дом особенный.

— Вот-вот, особенный. Морской.

Глаза Шарипы озорно сверкнули:

— Аральский. Мы же дети Арала.

Продолжая весело переговариваться с гостем, Шарипа перенесла из холодильника на стол мясо и фрукты.

— Дети Арала, а едите баранину, — пошутил Сержанов. — Лососину надо есть, сазана жареного. Выходит, только и осталось морского, что эта лодка... Слушай, брат, зачем ты в самом деле взял ее с собой? Морока одна...

Как на такой вопрос ответишь? Изобретательная мысль легко подсказала бы объяснение, да не с головой советовался старый Нуржан, когда грузил лодку на самосвал, когда вязал ее к бортам веревкой, чтоб не разбилась, не раскололась в дороге.

— Зачем? Для здоровья...

— Да что ты на ней по городу плавать будешь?

— Для душевного здоровья, брат, для душевного!

— Душа-то в теле. В лодку душу не посадишь.

— Отчего же! Лодка настоящая, рыбацкая, аральская. Таких теперь и не делают. Один человек, которому врачи посоветовали лечиться морем, предлагал мне за нее пять лет назад «Жигули».

— Ха! — замахал руками Сержанов. — Теперь за нее никто и велосипеда не даст.

— А я и не продам. Даже на «Волгу» не обменяю.

— Только нелепо это все же, брат Нуржан. Люди небось смеются. Райцентр — не Венеция, где, говорят, по улицам даже вместо такси лодки ходят.

— Да, дочка, — повернулся старик к Шарипе, — а правду ли слышал, что эта самая Венеция теперь тонет?

— Правда, папа! Во всем мире ученые решают, как спасти город. Конкурс объявлен.

— Конкурс, говоришь. А я вот все думаю: у нас море опускается, а у них поднимается... Может, одна беда другую родит? Люди-то прежде верили, что нет дна у Арала.

Улыбнулась Шарипа наивности отца, но и разочаровывать старика не хотелось, а потому сказала:

— Ты прав пока в одном — в природе все связано. Но это все же разные явления: у них не море поднимается, а проседает почва, и у нас море не опускается, а высыхает. И дно у Арала есть. Даже два дна.

— Это как же?

— Под Аралом ученые нашли как бы еще одно море — толща меловых отложений насыщена водой на глубине до пятисот метров.

— Арал-то ваш, выходит, с двойным дном, — засмеялся дядя Ержан. — С подвалом, значит, море.

— Не с подвалом, — возразил отец, — а двухэтажное. Особенное у нас море. А что, дочка, — вдруг оживился он, — если город всем миром спасают, может, и нам объявить конкурс? Может, решат люди, как спасти Арал?

— Думаем, отец, думаем, ищем.

— Дай бог! — посмотрел рыбак на дочь с сочувствием и благодарностью. — А лодка пусть все же стоит у дома. С ней легче найти старого Нуржана, если кому-нибудь он понадобится. Ведь и ты, Ержан, по ней меня отыскал.

— Пошутил я, — признался Сержанов. — Нажимов квартиру вам давал. Нажимов меня и оповестил о вашем переезде. Он и адрес сообщил.

— Ну, ты у нас с начальством дружен. А другим как меня найти? Вот в ауле нашем жил рыбак Оспан. Хороший рыбак и человек хороший. Поступил, однако, нехорошо, бросил море, уехал в город и никому ничего не сказал. Понадобился как-то Оспан племяннику, свадьбу решил тот сыграть, а без дяди не принято вроде. Послал гонца в город. Гонец два дня искал Оспана, не нашел и вернулся в аул. Вернувшись, сказал: «Хоть бы с ума сошел на худой конец Оспан, что ли. Спросил бы, где дом Оспана-сумасшедшего, всякий показал бы. А просто Оспана никто в городе не знает».

— Сумасшедшего только и запомнят! — раскатился своим густым басом Сержанов. — Однако Оспан не сумасшедший. Правильно сделал, что в город подался. Устроится на хорошую работу — ценить его будут, и главное — детей выучит. Учеными они станут. А без науки теперь никуда. Вот Даулетов, что сейчас вместо меня директором в «Жаналыке», подался в город подростком. Сирота, а институт окончил, ученое звание получил. А я — кто? Аульчанин-деревенщина, не пришлось выучиться как следует, об ученом звании и мечтать не могу. Значит, посторонись! Я поднял совхоз, сделал его знаменитым, людей сделал зажиточными, а вот образования нет — и уходи!

— Так это что ж, всякий, бросивший в детстве аул, становится директором, да еще ученым...

— Директором — не всякий, а ученым — каждый.

— Что же ты не стал ученым, Ержан?

— Говорю же, поздно ушел в город.

Рыбак помолчал, снова ему понадобилось время, чтобы разобраться, что есть истина и что неистина. Что правда, а что неправда. Не разобрался, однако.

— Ученым, ладно. А становится ли добрым человек от того, что бросил отца с матерью, бросил друзей детства, оставил родительский очаг, то место оставил, где впервой и в песке барахтался и о жантак укололся?

Сержанов нахмурился, и старик это заметил.

— Не про одного тебя речь. Про всех. И про твоего директора, не знаю, как его звать...

— Жаксылык Даулетов.

— Жаксылык! Имя-то хорошее. Доброта. В самом деле, он добр?

— А ныне все добрые. Теперь вон, пишут, и волк добрый. А как же — санитар природы.

— Он-то, может, и волк, но и ты-то, Ержан, не из ягнят... — рассудил рыбак. — У самого клыки не хуже джульбарса.

— Не из ягнят, верно, — самодовольно улыбнулся Сержанов. — А насчет джульбарса ты мне, братец, польстил. Был бы джульбарсом, не сошел с дороги.

— Все вы там клыкастые, как погляжу, — просто и спокойно сказал рыбак.

— Папа! — умоляюще посмотрела на отца Шарипа. — Как ты можешь говорить о людях, которых совершенно не знаешь?

— В самом деле, брат Нуржан, ты же не видел моих жаналыкцев. Такие, скажу тебе, джигиты и батыры! Одно слово — народ! Приехал бы посмотреть. Я ведь звал тебя, и не раз. К народу прибиваться надо, к стае, брат... А что, Нуржан, если мы твою лодку перевезем в совхоз? Ближе к Аралу, глядишь, иногда и на море съездить сможешь. Машину-то я всегда обеспечу. Да и двое нас осталось — двое. Хочешь ссорься, хочешь мирись, брат, а двое — ты да я, вот и весь наш сержановский род, — тихо, печально сказал Ержан, даже как-то не похоже на него. — В общем, как затоскуешь по родне да по воде, кликни нас. Пришлем машину за лодкой... Ну, будь здоров, брат Нуржан. Пора домой...

Сержанов протянул обе руки старику, как это делают, прощаясь со старшими в роду, и, поймав дряхлую, костлявую ладонь брата, крепко пожал ее.

— Проводи меня, племянница! — позвал он Шарипу, направляясь к двери.

Шарипа встала и пошла следом за Сержановым. Внизу, у входа, он задержался, чтобы дать совет.

— Ковер постели на пол, племянница... Хоть и одна нога у отца твоего, но и она нуждается в ласке.

— Отец, — спросила она, вернувшись, — ты действительно намерен перебраться к дяде Ержану?

— Не знаю, дочка. Разве что погостить, а то нехорошо как-то получается. Какие ни есть, а все родня.

Шарипа знала, что скоро ей ехать в экспедицию на месяц, а то и на два. Отцу в одиночестве будет, конечно, и скучно и трудно. Но, с другой стороны, там, в «Жаналыке», Даулетов, и, навещая старика, она может встретиться с новым директором. Хочет ли она этого, Шарипа еще не решила. Вернее, уже знала, что хочет, но нужно ли? Нужно ли ей? Да и ему?

— Разве дядя Ержан уже звал тебя?

— Звал, и не раз, — нахмурился отец. — Сдуру чуть было не поехал, да мать твоя остановила. Хотел Ержан из старшего брата сделать своего дворового пса.

Застыла Шарипа в удивлении. Слово поразило ее своим гадким смыслом. Пес! К отцу-то оно никак не могло относиться.

— Не нужно так, папа!

— Отчего же не нужно, если псом дворовым брал меня Ержан в свой совхоз. И конуру обещал. Правда, называлась она коттеджем, да и в самом деле была коттеджем.

— Коттедж не конура, — возразила Шарипа: не могла она слышать собачьи слова. — По-братски поступал Ержан-ага.

— В том-то и дело, что братом я не должен был называться. Даже дальним родственником запрещалось именовать себя. Чужой, совсем чужой человек. С чужим люди будут искренни, будут делиться тем, чем никогда не поделятся с начальником. Слушать, смотреть, вынюхивать должен был старый Нуржан и доносить младшему брату. За это полагались дворовому псу конура, миска турамы и белая лепешка...

— Не может быть! — не поверила Шарипа.

— Не может. Однако было.

Не понял тогда Нуржан брата, точнее не до конца понял. Конечно, и сведения не помешали бы директору, но главное было в другом.

Катилась тогда по району крутая волна — борьба с семейственностью. И Сержанов охотно включился в кампанию. Сам-то он был чист, но под эту музыку мог турнуть либо приструнить многих своих противников и недоброжелателей. И надо же — непостижима душа человеческая, уму непостижима, наперекор ему устроена, — в это самое время вдруг понял Сержанов, что одинок он на свете. Старость, видать, подступила, не иначе. Дочери скоро разлетятся, уже разлетаются. Жена Фарида? Слова худого о ней не мог бы сказать, но жена не родня. Тогда-то и затосковал по родству, и вспомнил о брате, и решил перетащить его к себе поближе. Тогда и придумал хитроумный план: кто догадается, что это брат, если сам Нуржан не растрезвонит? Внешне они совсем не похожи. А фамилия?.. Да мало ли Сержановых?

Огромным был директорский кабинет. Это Даулетов заметил сразу, еще в тот приезд. Но сегодня он показался Жаксылыку прямо-таки непомерным. Непомерным было и кресло. Вроде бы уменьшился сразу Даулетов, и его сухое тело стало еще суше, и ростом он будто поубавился, когда, в первое свое рабочее утро он сел за директорский стол.

«Черт знает что! — огорчился он. — Не для меня здесь все предназначено. Изволь приспосабливаться, друг Даулетов. Да как тут приспособишься, когда и опереться не на что, мимо подлокотников локти ложатся».

Таким маленьким, незаметным, а следовательно, и незначительным увидели его подчиненные, явившись на производственное совещание в девять утра. Первое даулетовское совещание было назначено ровно в девять, и никто не посмел ни опоздать, ни тем более отказаться от участия в нем. Сержанов приучил аппарат к точности и беспрекословному подчинению. Сам Сержанов вошел без пяти девять и сел у приставного столика, рядом с Даулетовым.

Директорский стол и Даулетов вместе с ним оказались заслоненными от собравшихся людей мощной глыбой Сержанова. Сержанов словно бы по-прежнему властвовал в директорском кабинете и знал, что властвует.

«Его, его это место, — размышлял Даулетов, пока входили и рассаживались на стульях, вытянутых цепочкой вдоль стен, сотрудники. — Не может он без него. И зря подал заявление. Остался бы, попробовал перестроить работу. А теперь, уйдя, не ушел и уйти уже не сможет. Будет ревниво смотреть на кресло, ждать момента, когда оно снова освободится... Напрасно я согласился оставить его заместителем. Обоим теперь несладко придется...»

— Товарищи! — начал Даулетов, когда люди наконец расселись и затихли. — Первое наше знакомство уже состоялось на собрании, более близко познакомимся в работе. Не только познакомимся, но и, надеюсь, сдружимся. Дело у нас общее, задачи — тоже общие, следовательно, делить нечего, ссориться тем более нет нужды.

Начало жаналыкцы встретили спокойно: ни удивления, ни разочарования, ни настороженности оно у них не вызвало. Вот только обращение «товарищи» показалось им казенным. Раньше все было значительнее: «Друзья!», «Братья!», а то и «Дети мои!». Важность и душевность в каждом слове. А тут — «товарищи». Ни уму ни сердцу. Ну да бог с ним, со словом. Не потревожило оно никого. Пусть себе летит, коль сорвалось с уст!

— Я думаю, что директор — это первая должность и последняя инстанция. Конкретное дело каждый из вас знает лучше меня, опыт у вас велик, сил достаточно. Не ждите поэтому приказаний на каждый день. Задача перед вами поставлена, график на руках, объем работы известен. Придерживайтесь того, что намечено, добивайтесь запланированных результатов. Трудимся-то и живем одной семьей. Мне выпало счастье переступить порог вашего дома. Я вхожу в него — не обессудьте за, может быть, не очень удачное сравнение, но другого не подберу — как новая сноха. И от семьи теперь зависит, сумеет ли сноха быстро приобщиться к хозяйству, вести умело домашний очаг. Помощь каждого из вас мне нужна. За добрый совет буду искренне благодарен...

Не больно ловко начал свое директорство Даулетов. Если обращение «товарищи!» ничего не сказало жаналыкцам, не стало им от него ни тепло ни холодно, то теперь холодком повеяло. Сравнение со снохой и впрямь большинству показалось неуместной шуткой. А откровенная просьба о помощи была расценена одними как слабость, другими как хитрость, а третьи — вот уж на что вовсе не рассчитывал Даулетов — сочли ее попросту глупостью.

Сержанов, так тот аж поежился от слов Даулетова. Беспокойство охватило его. Не пустит ли под откос новый директор и заведенные порядки, и само хозяйство. Не умеешь руководить, не берись, не способен твердо сидеть в директорском кресле, не занимай его! Остановить надо неумеху, поправить, пока не напортачил.

— Семья, верно вы сказали, Жаксылык Даулетович. И дружная семья, работящая. Но у каждой семьи есть глава. В его советах, в его помощи нуждаются домочадцы, к его авторитету прибегают, когда возникает спор. Таким отцом должны быть вы, Жаксылык Даулетович. Не снохой новой, которая входит в дом, не ведая, что хорошо и что плохо, не зная, за что взяться, с чего начать. Пока будут учить сноху и советы ей давать, дом придет в запустение. Пропадет дом. Так что отец нужен семье, Жаксылык Даулетович...

— Второй отец, что ли? — с наивной улыбкой спросил Даулетов.

— Почему второй? Один отец полагается в семье.

Откинулся на спинку кресла Даулетов и глянул смеющимися глазами на Сержанова:

— Один отец есть! Вы, Ержан-ага. И второго пока не надо. Так ведь? — Он обвел взглядом, все тем же смеющимся взглядом, застывших в растерянности сотрудников. — Так?

Жаналыкцы не знали, как отнестись к сказанному.

— Постойте, постойте! — растерялся и Сержанов. — Я же не директор...

— Не директор, но отец. Отцов не назначают, отцами становятся. Вы уже им стали. Это ваша семья, и заботьтесь о ней по-отечески, Ержан Сержанович!

— Заботиться, конечно... — все еще не придя в себя, согласился Сержанов. — Я обязан заботиться как заместитель...

— Как отец, — поправил Даулетов. — Роль же снохи прошу оставить мне... Теперь перейдем к делу!

Даулетов поискал глазами председателя профкома и, обнаружив его у окна, спросил:

— Толыбай Тореевич, сколько домов в ауле не обеспечено газовыми плитами?

Лицо председателя профкома, ничего не выражавшее до этого, стало вдруг сосредоточенным. Веснушки, а их было великое множество, торопливо собрались к носу, отчего он стал красным, так как веснушки у председателя профкома были ярко-красными.

— Не помню точную цифру.

— А если неточную? — попытался все же что-то установить Даулетов.

— И неточную не помню...

— Попробуйте уточнить в течение дня, а завтра мне доложите. Садитесь, пожалуйста!

Профорг плюхнулся на стул, вытянул из кармана платок и стал старательно вытирать лицо. Больше всего он тер нос, разгоняя собравшиеся на нем веснушки.

— Еще одно дело, — сказал Даулетов. — Старый Худайберген выразил пожелание, чтобы кладбище было огорожено. Я проезжал мимо и видел, как скот топчет могилы ваших близких. Верно ведь, надо поставить ограду...

«Что он несет? — снова забеспокоился Сержанов. — Томятся посевы без воды, гибнет живое дело, а он — о покойниках!»

— Товарищи! — прервал директора Сержанов. — Сделаем перерыв. Оставьте нас с Жаксылыком Даулетовичем на пять минут. Да, да, оставьте...

Прервать производственное совещание и прогнать людей из кабинета — такого еще не было. Кое-кто моментально вскочил по инерции. Привыкли без рассуждений выполнять повеления Сержанова. Другие остались сидеть. Сержанов все-таки не директор и кабинет не его. Сотрудники озадаченно переглянулись, не зная, как поступить. Ждали, что скажет Даулетов.

А Даулетов, как это ни странно, был невозмутим. Улыбался, но не насмешливо, как делал до него Сержанов, а мягко, непринужденно. Улыбка понравилась людям, а то, что потом сказал Даулетов, насторожило.

— Сделаем, товарищи, небольшой перерыв. Воля родителя, сами знаете, закон.

— Не надо мно́й надо смеяться, — сказал Сержанов, когда подчиненные вышли и за последним захлопнулась дверь, — а над вами рыдать, товарищ, — он произнес это слово как бы передразнивая Жаксылыка, — Даулетов. Сперва вы себя назвали снохой, потом, как и положено снохе, начали заботиться о газовых плитах и кончили оплакиванием покойников... Кем вы предстали перед людьми? Не увидели они директора. А не увидели — значит, слушаться не станут. А не будут слушаться — конец работе. Без работы развалится дело. Хозяйство погибнет, которое не вами создано и не вам принадлежит. Оно — наше, и мое прежде всего.

— Если ваше, зачем было отказываться от личной собственности? — прежним полушутливым тоном спросил Даулетов.

— Не то говорите, товарищ Даулетов! Я подал заявление об уходе, чтобы передать хозяйство в более умелые, более крепкие руки.

— И ошиблись?

— Не я ошибся. Ошиблись те, кто назначил вас. С первого шага спотыкаетесь и шагаете не туда. Газовые плиты — бытовой вопрос, его в два счета решит Завмаг, а вы, директор, выдвигаете его как проблему. Проблема же для совхоза — сберечь посевы, заложить основу богатого урожая. Вот с чего надо начинать руководство хозяйством... А кладбище?! — Он махнул рукой с досады. — Не знаю, почему вы так поступаете? Думаю, виной всему неумелость и близорукость. Но равнодушно смотреть на все это не могу. Примите сказанное как желание помочь молодому руководителю, предостеречь его от ошибок...

— За совет спасибо! — Даулетов приложил руку к сердцу, выражая этим традиционным жестом благодарность и уважение. Затем, отведя руку, нажал кнопку и вызвал секретаршу: — Попросите людей, продолжим совещание.

Они вошли и остановились у порога. Неуверенность какая-то поселилась в них после странного распоряжения Сержанова. И не только неуверенность. Обида. Можно ли так с людьми — ведь не отара овец? Гони туда, гони сюда... Даулетов поднялся с кресла и произнес виновато:

— Прошу извинения, товарищи, за внезапный перерыв. Рассаживайтесь, продолжим работу. В четверг на собрании у меня кто-то спросил: «Должен ли руководитель знать больше, чем народ?» Я ответил и от слов своих не отрекаюсь, но тогда, видимо, не до конца понял смысл вопроса, поэтому сейчас хочу добавить вот что: если директору есть что скрывать от людей, то такого руководителя, по-моему, нужно гнать взашей. Дело общее — следовательно, каждый, кто в деле участвует, может и должен знать все. Поэтому я секретничать не буду и признаюсь, что во время этого перерыва Ержан Сержанович отчитал меня за неверное ведение планерки и неправильное, на его взгляд, начало работы. А теперь продолжим. Итак: с газовыми плитами все ясно, — подытожил он начатое еще до перерыва. — Завтра, Толыбай Тореевич доложит о количестве недостающих плит. Ограждением кладбища займутся строители. Есть у нас такая бригада? Выделить одного каменщика для руководства работой и найти двух-трех пенсионеров, способных класть стену. Организуйте это дело, товарищ Мамутов. Желательно начать работу сегодня же.

Секретаря парткома Даулетов направил на ограждение кладбища. Спятил, что ли, новый директор? Так подумали люди. Возможно, не все усомнились в умственных способностях Даулетова. Некоторые лишь. Сержанов, тот наверняка усомнился. Открыв испуганно глаза, он бросал тревожные взгляды то на Даулетова, то на Мамутова, то на председателя профкома, этого веснушчатого Толыбая Тореевича. Настойчивее всего сверлил глазами Мамутова: «Что молчишь? Язык отнялся или проглотил его? На кладбище тебя посылают. На кладбище! Не в клуб, не на полевой стан вести работу с народом. К могилам, просвещать покойников».

Вряд ли дошло до Мамутова это страшное обвинение Сержанова. Ни покойники, ни внимание к ним начальства его сейчас не занимали. Принял он просьбу директора как общественное поручение. Как необходимость сделать для людей что-то нужное.

— Хорошо... Хорошо... — закивал Мамутов. — Организуем сегодня же. Не беспокойтесь.

— Спасибо, — поблагодарил Даулетов. — С простым покончили, перейдем к сложному. Сегодня мы начинаем полив. Распоряжение дано, вода начнет поступать на отводной канал во второй половине дня. Надеюсь, карты[22] уже подготовлены? Как, Ержан-ага?

Вздрогнул Сержанов от неожиданности. Никогда еще не спрашивали его о положении дел в хозяйстве. Он спрашивал. И только он.

— Подготовили... — сквозь зубы процедил он.

Подготовлены ли в самом деле карты, было ему неведомо. За подготовку отвечал и главный агроном, и бригадиры. Что они сделали, кто знает? Но ставить себя в положение обвиняемого Сержанову не хотелось. Еще получишь замечание, как Тореев.

— Нужно будет проследить, Ержан Сержанович, чтоб экономно расходовалась вода.

Даулетов повернулся к начальнику планового отдела. Тот, не зная еще, спросят или нет его, снял очки, надел запасные, предназначенные для работы, развернул папку. Он был всегда готов к докладу.

— Юсуп Абдуллаевич, во что нам обходится центнер риса, хлопка, тонна мяса, овощей?

Можно было ответить сразу, в голове плановика цифры стояли, как на параде, называй любую. Но он предпочел оперировать цифрами, написанными на бумаге. Так они выглядели солиднее, убедительнее. Торопливо прошел со своей папкой к столу, вынул из нее во много раз сложенный лист, развернул его, как скатерть, и застелил этой скатертью огромный директорский стол.

Цифры строем двинулись на Даулетова. Было их неимоверное количество, но он — не зря ведь экономист — быстро нашел то, что хотел.

— Ого! На Кубани расходуют на производство центнера риса четыреста пятьдесят — пятьсот кубометров воды. Вы всего триста пятьдесят — четыреста. Похвально!

— Применяем передовые методы, — с достоинством ответил плановик и снова сменил очки.

— А я слышал другое, — пожал плечами Даулетов.

Сержанова будто ужалил шмель. Он даже подскочил на стуле.

— Одно дело слышать, другое — видеть. Перед вами документ!

— Документ — великая вещь. Однако будем все же бороться за триста пятьдесят кубометров воды на центнер, — не реагируя на вспышку недовольства своего заместителя, сказал Даулетов.

— Добиваться уже завоеванного смешно, — нервно пожал плечами Сержанов. — Смешно.

— Когда смешно, веселее работать. Я — за веселую работу. Давайте рассмотрим, что у нас есть еще веселого в плане. Подходите ближе, товарищи! Плановые и реальные показатели должны знать все.

Неторопливо люди стали подниматься со своих мест и, стоя кто поодаль, кто вблизи, вглядывались в бумажную скатерть, покрывавшую директорский стол.

Сержанову подниматься не надо было, он сидел рядом. Повернуть голову лишь требовалось. Но он не повернул. Смотрел в окно упрямо. Смотрел, хотя ничего не видел. Глаза застилала какая-то мутная влажная пелена. А Даулетов продолжал:

— Зимой, когда я анализировал работу совхоза, открылась любопытная картина. — И вдруг повернулся к главному зоотехнику: — Жолдас Осанович! Допустим, есть у вас на откорме бычок. Жрет он, как говорится, в три горла, а в результате — ни привеса, ни прироста. Что скажете?

— Скажу, что болен.

Главный зоотехник смотрел недоуменно. Не с бычка же неведомого начинать «любопытную картину», благо животноводство самая нерентабельная отрасль хозяйства, и бывший директор если и обращался к главному зоотехнику, то в последнюю очередь.

— А чем болен?

— Так трудно сказать. Нужен диагноз.

— А может быть, — все допытывался Даулетов, — теленок тот вырос уже давно. Просто порода такая, ну карликовая, скажем?

— Ну что ж я, быка от телка не отличу? Что я, совсем, что ли?.. — главный зоотехник даже обиделся.

— Вот и я думаю, что мы не мелкой породы, что наш «Жаналык» может еще расти и вес набирать, — сделал непредвиденный вывод Даулетов. — А, как показывает анализ, хозяйство вот уже несколько лет потребляет все больше, отдача же не возрастает. В чем причина, я и сам еще не до конца разобрался. Теперь будем разбираться вместе.

Не навещал своих подчиненных Сержанов, да и к себе никого из аульчан никогда в гости не звал. Не было у него такого обычая. И не потому, что скуп и нелюдим, — в этом его и недоброжелатели не упрекнули бы. Заносчив — да. Но и не заносчивость тут причиной. Просто особое это занятие — директорствовать в ауле. Не чета он городским начальникам. Приходится соседствовать с подчиненными и командовать соседями. Посидишь за чьим-то дастарханом, а завтра, глядишь, радушный хозяин к тебе в кабинет опохмеляться придет. Кумовство да панибратство разводить — хуже нет, мигом авторитет улетучится.

Не переступал Сержанов чужого порога, даже когда хозяева звали-умоляли. А вот теперь сам отворил чужую дверь — незваный, нежданный, неприглашенный.

Едва зашло за степь солнце и занялись сумерки, явился Сержанов к секретарю парткома. В такой час аульчанам не до гостей. Надо умыть, накормить и уложить в постель детишек, овец впустить в хлев, подоить корову, гусей и кур пересчитать, загнать в сарай. Всем этим занимались Мамутов и его жена, когда отворил дверь Сержанов. Отворил, значит, стал гостем.

Гостя как встречают: поклоном, улыбкой. Поклоном и улыбкой встретили Мамутовы заместителя директора.

Сержанов заметил, как поклонились, как улыбнулись Мамутовы. Заметил и принял. Вздохнул горестно: вот что значит не директор. Сегодня приняли с кислой улыбкой, завтра примут без улыбки, послезавтра совсем не примут.

Надо бы не переступать порог мамутовского дома, не прикладываться к чаше унижения, да нельзя не переступить и к чаше нельзя не приложиться. Испить придется чашу до дна.

— Вот так идет наша жизнь, — сказал Сержанов, поудобнее устраиваясь на кошме и оглядывая стены комнаты. — Как говорят степняки, кувырком: с верблюда на коня, с коня на осла, с осла на собственные ноги...

— Да, да, — кивнул Мамутов, еще толком не разобравшись, в чем дело и куда клонит бывший директор. Да и не отошел он еще от домашних забот, не переключился на разговор.

— И вот когда человек оказывается на собственных ногах, мир предстает перед ним таким, каков он есть на самом деле, — продолжал Сержанов. — С верблюда человек кажется черепахой, с коня — ягненком, с осла — овцой, с собственных ног — человеком...

— Да, да, — опять закивал Мамутов. До него все еще плохо доходили слова Сержанова. Он воспринимал их как звуки окружающего мира: скрип двери, шум ветра, блеяние отары. Привычные, обязательные звуки.

— Увидел я тебя, Мамутов, Мамутовым, — заключил Сержанов.

Перестал кивать секретарь. Не те слова пошли, что не трогают ухо, другие, занозистые какие-то. В них надо вникнуть. Брови Мамутова насупились. Краска бросилась в лицо, из красного оно стало багровым.

— А раньше? — недоуменно произнес он.

— Раньше, когда я на коне был, ты казался ягненком. Добрым малым, симпатягой...

— А сейчас?..

— Нет, братец, сейчас ты не ягненок. Добрый малый не бросит того, кому он многим обязан.

— Разве бросил? — изумился Мамутов.

— Он еще спрашивает. Не только бросил, предал.

— Ой-бой!

— Да, да, предал. И не меня, дело наше предал! И самого себя заодно.

— Зачем такие слова, Ержан-ага!

— Ты ответь лучше, зачем секретарь парткома совхоза «Жаналык» благоустраивает кладбище, руководит бригадой могильщиков. Ты коммунист, Мамутов, — вздохнул огорченно Сержанов. — Никто не может тебя заставить идти против совести, против убеждений партийца. Я возражал Даулетову, когда мы остались с ним в кабинете, предупреждал его не затевать эту опасную канитель с кладбищем. И ты, парторг, должен был протестовать. Но нет, ты согласился. И побежал собирать строителей, снимать их с объектов. Неужели не видишь, что подставляет тебя Даулетов под выговор. Сейчас с религией строго, а ты добровольно стал уполномоченным Азраила. За это в райкоме спасибо не скажут.

Во дворе раскудахтались переполошенные кем-то куры. Громче всех верещала одна, за стеной.

«Ловят на суп, — сморщился Сержанов. — Прежде для меня закололи бы барашка. Да и не перестарка, а молоденького...»

— При чем тут религия, Ержан-ага? При чем Азраил? Можно подумать, что лежат там одни муллы да имамы. Нет, атеисты там же. И нас с вами — придет час — мимо не пронесут.

— Кур-то у тебя небось мало? — спросил Сержанов.

— Кур?! — Не понял Мамутов, почему гость интересуется птицей. — Есть куры... Хватает...

— И остального хватает?

— И остального.

— К чему обезглавили пеструху? Если для меня, то зря. Тороплюсь я, забежал на минуту всего... Дело простое.

— Дело делом, а ужин ужином, — сказал Мамутов. — Курица разговору не помешает.

— Курица не помешает, а хозяйка — может.

— Не зайдет жена без спросу, — заверил Мамутов гостя.

— Зайти пусть зайдет, только бы не забыла выйти.

Сержанов покосился на дверь: верно ли говорит хозяин? Створки были распахнуты, и за ними никого не угадывалось.

— Дело вот какое. Ты слышал, утром на совещании Даулетов к воде придрался. Зачем, думаешь?

— Пока не знаю.

— А затем, что нужно ему всех разогнать. Ищет повод. А повода нет, он и ухватился за воду. У нас в отчетах одно записано, а у него, видите ли, другие данные.

— На самом-то деле как?

— Ох, Мамутов, Мамутов. Кто ж ее мерил, эту воду? Ты про себя знаешь, сколько за день пьешь? То-то. И я про себя не знаю. А тут целый совхоз. По нормам положено четыреста кубов на центнер. Ну, мы скостили малость, записали триста пятьдесят и документально оформили. Цифирьки всё это, бумажки. Они там сидят в своих райуправлениях, делать им нечего, отчетностью завалили. Скоро не только воду, но и воздух, и кизяки по аулам начнут пересчитывать. А ты пиши им справки. Написал — уже документ. А документ, сам знаешь, — бумага официальная. Чуть что не сошлось — отвечай. Вот Даулетов за документ и схватился.

— С водой-то все же как? — переспросил Мамутов.

— Тугодум ты, Мамутов, тугодум. — Сержанова начала раздражать непонятливость хозяина. — Говорю же, не воду Даулетов ищет, а наши ошибки. Думаешь, мои только? Нет, братец, наши. Цифирьки те красовались не в одних лишь моих отчетах, но и в твоих тоже. А ты их с трибун произносил, когда нам премии да вымпелы вручали. А запиши мы в справке шестьсот кубов на центнер — были бы премии? Как же, жди! Мы с тобой, ладно, обойдемся и без премий. Люди мы состоятельные. Ты вот курицы для гостя не пожалел, — съязвил Сержанов. — А рабочим что скажем? Их за что обижать? Кому как не нам, руководителям, о своих людях позаботиться? Подумай над этим, Мамутов.

— Думаю, — отозвался секретарь. Слово произнес медленно и протяжно. Похоже, и впрямь задумался.

— Подумай, подумай! Потом возьми листок бумаги, сядь и напиши в райком, а хорошо бы еще и в газету.

— Что писать? — Мамутов встрепенулся.

— Вот это самое и пиши. Как новый директор начал с недоверия к коллективу, с подозрительности, с желания опорочить все многолетние достижения хозяйства. А сам сосредоточился на решении бытовых вопросов, будто он не директор, а завхоз, чем ставит государственные планы под угрозу срыва.

— Складно у вас выходит, Ержан-ага. Может, без меня обойдетесь, сами и напишете?

— Мне нельзя. Неужели не понимаешь, как это воспримут, что люди скажут? — Сержанов уже не шутя злился на Мамутова. Мямля, телок. Нет, это не боец. Да что там, был бы бойцом, не взял бы его к себе Сержанов, не сделал бы секретарем. Знал, кого назначал, вот теперь и расхлебывай.

Знать-то знал, но не до конца. Был прежде Мамутов учителем. Историю преподавал в местной школе и хотя не достиг никаких высот — ни в директора, ни даже в завучи не вышел, но дело свое знал и любил. Любил возиться с ребятами, делать с ними стенгазеты и монтажи к праздникам, организовывать всяческие сборы и слеты, мастерить с учениками наглядные пособия, ходить с ними в походы. Сержанов переманил его в совхоз, согласовав с райкомом, выдвинул в секретари. Говорить человек умеет, писать — тоже, в наглядной агитации разбирается. Чего еще? Ничего другого от совхозного парторга прежний директор и не требовал.

Мамутов долго колебался, понимая, что при директоре «Жаналыка» он будет чем-то вроде тамады. Но Сержанов обещал жилье, — учительская квартира стала тесновата, все же семеро детей да сам Мамутов с женой, — и зарплата секретарская побольше учительской ставки. Тоже не густо, но побольше. Поколебавшись, Мамутов сдался, еще и то принимая в расчет, что не простит Сержанов оскорбления — а любой отказ он считал для себя личным оскорблением, и только так, — не простит и отыщет способ выместить обиду.

Согласился. Жалел ли потом? Некогда было жалеть. Закрутила текучка. То одно, то другое, то просьба, то поручение, а Мамутов был человеком исполнительным и добросовестным.

Вошла хозяйка. Внесла блюдо, а на нем дымилась малиново-желтая, сверкающая маслеными боками курица, только-только из котла.

— Не гневайтесь на хозяйку, дорогой Ержан-ага! — повинилась женщина, опустив блюдо на кошму у ног Сержанова. — Руки у меня не быстрые, хоть и торопила их.

«Хороша пеструха! — глянул аппетитно на блюдо Сержанов. — Однако все же не барашек».

— Прости, келин! — сдерживая все еще кипевшую в душе злость, сказал Сержанов. — Не до угощения мне сегодня. Времени в обрез. В другой раз как-нибудь. Прости уж...

Он встал. И когда выпрямился во весь свой рост, то едва не уперся головой в потолок. Не для Сержанова был этот дом. Маленьким людям здесь жить.

Не оглядываясь, пошел к двери. Мамутову бросил через плечо:

— Разговор пусть здесь останется.

— Язык проглочу, — шутил Мамутов или серьезно — не разберешь.

— Не глотай язык. Он тебе еще пригодится.

В тот же день и почти в то же время на другом конце аула входил в чужую дверь и Даулетов. Он явился к старому Худайбергену и принят был, как велит обычай, вежливо, но не более того.

— Высокий гость — честь для хозяина, — сказал Худайберген, но не приметил Жаксылык, чтобы старик особенно гордился этой честью.

— Уважаемый Худайберген, не называйте, пожалуйста, гостем того, кто пришел одалживаться.

— Да, да, — кивнул старик. — Понимаю. Сам приехал, жену еще не перевез. Один без хозяйки. Муки? Соли? Чаю?

— Нет, нет. Мне бы мозгов, — Даулетов улыбнулся. — Хотел занять у вас, аксакал, ума-разума. Знания ваши мне нужны. Вы один из старейшин, кто лучше сможет рассказать об ауле, о людях, о совхозе.

Даулетов вежливо поклонился, считая, что теперь очередь Худайбергена. Но старик молчал, понуждая Жаксылыка продолжать разговор самому. Хуже нет, если приходится говорить, когда надо бы уже слушать. Тут того и гляди скажешь какую-нибудь чушь. Но делать нечего, и Даулетову пришлось продолжать.

— На недавнем собрании вы один, уважаемый Худайберген, выступили против Сержанова...

Ну вот и сказанул. Ведь слова эти можно было истолковать и так: собираю, мол, улики против своего заместителя, а у вас, судя по всему, на него обида, так не поможете ли мне? Неудобно получилось. Понял это Даулетов и заторопился, скороговоркой-скороговоркой стал выпутываться из неудобного положения.

— Я к тому, что, значит, были у вас веские причины. Хотя, казалось бы, совхоз благополучный, по производству основных видов продукции план выполняет. Но вы, Худайберген-ата, с вашим умом и опытом, видимо, знаете что-то такое, чего другие еще не поняли. Я же человек новый, мне эти знания очень нужны. Потому и хотел занять их у вас.

— Не дам, — отрезал старик. — Не вернешь потому что.

— Зачем вы так, Худайберген-ата? Не водится за мной такого. Долги всегда отдаю аккуратно.

— Не водится, не водится, — пробурчал старик. — Вот я пчел держал, а потом гусениц шелкопряда. Так их я́ заводил. А тараканы сами завелись, не знаю, как избавиться. Не водится — заведется. Дрянь — она такая, сама собой берется.

Не клеилась беседа. Чувствовал это Даулетов, но не знал, как ее наладить.

— Вы за что-то сердитесь на меня, аксакал? Право же, не знаю, за что?

— Сердиться мне на тебя, директор, пока не за что. А только не нужен тебе мой ум. Живи своим, коль сможешь.

— Ум хорошо, а два — лучше. Разве не так?

— Не так. Это огурец с солью — хорошо, а дыня с солью — плохо.

Опять замолчали. Не выстраивался разговор, не выстраивался ни в какую, и все тут, рушился у основания. Ничего не попишешь, значит, надо откланиваться да идти восвояси.

— Извините, если что не так сказал... — начал прощаться Даулетов, но старик оборвал его:

— Вот именно — не так. Сказал — ладно, думаешь не так — вот беда. Говоришь «производство», «продукция»...

— Да, — быстро согласился Даулетов, обрадовавшись появившейся надежде на продолжение беседы. — Да, это бумажные слова. Но верьте, аксакал, я понимаю, что росток хлопка — не винтик. К нему мало подходить с одной лишь технологией, к нему с душой надо.

— Это само собой, — Худайберген отклонял попытку директора предугадать ход его мыслей. — Душа везде нужна. Другое важно. Нас уже зачислили в рабочие. Так и говорят — рабочий совхоза. А мы не рабочие, мы — дехкане, земледельцы. Понимаешь, директор? Земледельцы. Мы делаем не хлопок и не рис. Мы землю делаем, а уж она родит. Рабочий испортит деталь. Жалко, но ничего. Бери, делай другую. А если дехканин землю испортит? Другую где взять? Понимаешь?

— Да, да, — кивнул Даулетов. Это-то он понимал, и даже лучше старика, не зря же был экономистом. Понимал, что и в промышленности все не так просто, как кажется Худайбергену. Запорота деталь — загублен в ней общественный труд, загублен материал — ну это еще ладно, можно и в переплавку пустить, но энергия и общественно полезное время теряются безвозвратно. И землю испорченную можно восстановить: промыть солончаки, внести удобрения и прочее, и прочее. Можно, хоть, конечно, дольше это, хлопотнее и дороже, чем исправить деталь или даже отремонтировать машину. Все понимал Даулетов, но не ради же прописных истин пришел он сюда.

— Не понимаешь, значит, — Худайберген сокрушенно покачал головой. — Не понимаешь, директор, и не спорь. Слушай лучше, я тебе легенду расскажу.

«Легенда — так легенда, — подумал Даулетов, — пусть будет вечер народного творчества».

Старик встал, пересел со стула на кошму и, поджав под себя ноги, повел рассказ длинно и велеречиво, что удивило Даулетова, поскольку Худайберген не из говорунов. Видимо, передавал он предание так, как слышал от других, и был убежден, что нельзя ничего в нем менять, хоть манера сказа и не вязалась с его складом речи.

— Создал всевышний небо, землю, воду, птиц, зверей и рыб, и прочую тварь божью, и Адама создал, и дождался, когда от потомков его произойдут люди многочисленные, и людей в народы соединил, и каждому народу дал отдельное имя, и каждого землей наделил, и сел править сотворенным им миром.

И однажды к дворцу его небесному приходят неизвестные люди. И удивился бог и спросил: «Кто вы такие?»

И говорят ему неведомые люди: «Господи, мы и сами не знаем, кто мы есть, поскольку не дал ты нам имени».

И рассердился бог и спросил: «Где же вы были, когда я всем народам имена давал?»

Люди неведомые ему отвечают: «Прости, всесильный, но надеялись мы на твою милость и не осмелились презренной просьбой утомлять твои уши».

И ответил им владыка мира: «Сундук имен пуст. Раныие надо было приходить. Сами виноваты. Уж очень вы робкие. И очень неприглядные, незаметные. Наденьте, что ли, черные шапки[23], чтобы в следующий раз мог я вас опознать. Решу ваше дело, сам позову. А пока идите!»

Люди же ему говорят: «Куда идти нам, господи? Нет у нас земли».

Совсем прогневался бог и крикнул: «Я не мог ошибиться! Есть и для вас, ротозеев, земля. Только забыл где. Вот идите и ищите. И чтоб я вас больше не видел. Прочь!»

И пошли «черные шапки» искать свою страну. Много ходили по миру, много стран перевидели, но у каждой земли были хозяева. Одни злые, они кричали: «Убирайтесь отсюда, не то хуже будет!» Другие добрые, они пускали погостить, но уступать свою страну пришельцам тоже не собирались.

И бродили по свету черношапочники и сто, и триста, и тысячу лет, и привел их наконец Маман-бий в эти степи. Пришли сюда люди, оглянулись и ужаснулись: куда они попали? Слева Барса-Кельмес, справа Барса-Кельмес[24], спереди Каракумы, сзади Кызылкумы.

И собрались старейшины родов, и вызвали они Маман-бия, и стали кричать ему: «Куда ты нас завел?! Мы все здесь погибнем!»

И ответил им мудрый и отважный Маман-бий: «Я привел вас домой. Эта страна отныне станет родиной каракалпаков. Забытый богом народ нашел забытую богом землю, значит, край этот для нас и был предназначен, и никто уже не прогонит нас отсюда».

И сказали старейшины родов Маман-бию : «В этой стране нет земли, один песок. Где нам пасти скот? Где сеять джугару? Что будем класть в очаги? Что будем класть в котлы? Чем наполнять пиалы?»

И ответил им мудрый Маман-бий: «Арал будет нашим общим котлом. Аму — общей пиалой. Прибрежный тростник даст огонь очагам. А землю будем делать сами».

— Все, — вдруг закончил старик. — Когда это прожуешь, приходи еще.

Однако вновь встретиться не довелось...

Беда обрушилась внезапно.

За аулом на шоссе машина сбила Худайбергена. Когда узнавший об этом Даулетов примчался на своем «Москвиче», старик лежал на обочине, окруженный толпой сбежавшихся людей. Двое поддерживали его голову, остальные стояли, тихо переговариваясь, либо бестолково суетились, не зная, чем помочь. Участковый милиционер тщетно искал свидетелей: голубой самосвал видели все, но номера никто не запомнил.

— Где врачи? — крикнул Даулетов.

— Звонили уже в райцентр. Говорят, машин нет, — отозвался высокий, спортивного вида парень, наверное из студентов, присланных на прополку. — Две на ремонте, а на третьей главврач уехал на похороны, — продолжал зачем-то пояснять он.

«Главврач на похоронах! Что за идиотизм!» — думал Даулетов, возвращаясь бегом к своему «Москвичу» и подкатывая на нем к обочине, где лежал старик. «Врач на похоронах? Врач?»

— Помогите кто-нибудь!

Несколько рук сразу подхватили Худайбергена.

— Не довезут, — всхлипнула какая-то сердобольная женщина.

— Похоже, что так... Однако если быстро... — ответил ей мужской голос.

— Да аккуратней вы! Потише! — Жаксылык нервничал, видя, как втискивают старика в кабину, как укладывают его на заднее сиденье.

— Мамутов, со мной! — не попросил, а буквально приказал стоящему тут же секретарю.

— Зря, — раздалось в толпе. — И сами измучаются, и старика измотают напоследок.

Но этого Даулетов уже не слышал.

Сидя в своем кабинете, Сержанов услышал, что в конторе поднялся переполох. Когда вышел в коридор, спросить, что случилось, было уже не у кого. Он выглянул на улицу и, увидев людей, бегущих к шоссе, направился следом.

На полпути ему повстречался Завмаг.

— Э-э! — укоризненно произнес он. — Что ж вы, Ержан-ага, опаздываете на похороны?

— Чего городишь? Какие еще похороны?

— Обыкновенные. По мусульманскому обряду — до захода солнца.

— Солнце в зените... Говори толком.

— Солнце-то в зените, а покойник уже на пути в царство Азраила. Худайбергена машина сбила.

Сержанов вообще не любил шуток, а кощунственных тем более. Как бы он ни относился к старику, но если с тем и впрямь беда, то нельзя об этом говорить со смешком.

— Ты вот что, Завмаг. Когда в следующий раз кланяться будешь, руку покрепче к груди прижимай.

Тот понял намек:

— Хотите сказать, чтоб камень из-за пазухи не выпал? Зачем же камень ронять, если его и кинуть можно... Еще пророк Иса учил, что всему свой срок: есть время, чтоб собирать камни, есть время, чтоб бросать их.

— Замолчи!!

— Хорошо, замолчу. Только кому это поможет? А вот если стану говорить, то принесу пользу некоторым уважаемым людям. Вам, Ержан-ага, например... — последние слова сказал тихо, как спичку чиркнул, но любопытство разжег.

— Что там еще?.. Ну говори, не тяни!

— Я не тяну. Готов раскрыть хурджин слов.

— Так раскрывай!

— Открыть-то недолго. Да хурджин не при мне. Дома он, Ержан-ага!

— О, лиса! Хвост твой так след и заметает!

— Напрасно вы так. Виден след. К дому ведет. Зашли бы. Прежде сколько раз зазывал, двери настежь отворял, мимо проходили. А сегодня, думаю, можно и заглянуть.

Обиделся Сержанов. Ведь намекает Завмаг, что, дескать, уже не директор.

— Домой иду. Обед ждет.

— И у меня стол не пустой. Вместе и пообедаем.

Сержанов колебался. Любопытство тянуло, а душа противилась. Брезглив Сержанов. С души его воротит от каждого прикосновения к засаленному пиджаку Завмага. Сколько лет знакомы, сколько раз Завмаг выручал его, но протянуть руку этому замызганному замухрышке или похлопать его по плечу Сержанов никогда не мог — противно. Однако любопытство пересилило брезгливость.

— Ладно, пойдем. А то залежится в твоем хурджине словесный товар. Сгниет еще.

Жил Завмаг в маленьком глинобитном домишке, окруженном высоким глиняным забором. Хибара не хибара. Развалюха не развалюха. Стоит же, сколько помнит ее Сержанов, не разваливается, даже вроде и не покосилась за это время, хоть, правда, и так все сикось-накось. Углы осыпались. Маленькие кривенькие окошки занавешены каким-то тряпьем. Все закрывают окна от солнца, но не таким же хламом! Над большинством домов в ауле давно уже шиферные крыши, а над Завмаговой халупой все ещек-арха[25].

Завмаг открыл калитку, такую узкую, что грузный Сержанов смог протиснуться в нее только боком, а протиснувшись, моментально шарахнулся к стене: на него кинулась здоровенная черная собака. Сержанов прижался спиной к забору, почти вдавился в него, а собака, натягивая цепь, стояла на задних лапах и скалила зубы. Она не лаяла и не рычала. Из пасти сочился тонкий глуховатый сип. Морда ее была в тридцати сантиметрах от лица Сержанова, но и с такого расстояния он не мог разглядеть глаза зверюги, они прятались в густой жесткой шерсти.

— Шайтан, — прохрипел Сержанов.

— Конфета! На место! — приказал Завмаг, но приказал, как заметил Сержанов, не сразу, а сперва насладился испугом бывшего директора.

Зверь тут же затих и, не оборачиваясь, ушел в конуру.

— Зверская скотина! — то ли ругая, то ли хваля, но с каким-то подавленным восторгом произнес Сержанов.

— Умная собака... И дорогая, — отозвался Завмаг, вроде бы отвечал на слова спутника, а в то же время вроде бы и не слышал их. — Редкой породы. Не наша порода, зарубежная.

Еще не пришедший в себя Сержанов переступил порог дома — и во второй раз за одну минуту застыл, как ошарашенный: на стенах — зеркала, отражавшие блеск хрустальных бра, под потолком вентилятор, а на полу ковер на ковре. Именно так — поверх паласа стлался от порога ворсистый текинский ковер. Ковер был столь великолепен, что гость непроизвольно тут же принялся стягивать запыленные туфли.

— Зачем, зачем? — запротестовал хозяин. — Топчите на здоровье, от подошв дорогого гостя ковер станет еще дороже. — Но уговаривая не разуваться, Завмаг тем не менее придвинул бархатный пуфик — сидя удобнее расшнуровывать туфли — и поставил мягкие замшевые тапочки.

— А я-то думал... — смущенно улыбнулся Сержанов, всовывая ноги в замшевые тапочки и поднимаясь с бархатного пуфика.

— Все так думают, — кивнул понимающе Завмаг. — Старый костюм и помятая шляпа кого не введут в заблуждение. Я просил жену, чтобы еще посадила заплатку на брюки. Но женщины мудрее нас, Ержан-ага. Знаете, что она мне ответила?

Сержанов поднял брови, изображая любопытство и спрашивая как бы: «Что же она, куриная голова, тебе посоветовала?»

— Заплата только на зарплату. Что неряшлив — все поверят, что беден — никто.

— Да, заплата была бы лишней, — согласился Сержанов, — а вот пиджак можно бы и сменить.

Не ответив, Завмаг разделся и аккуратно повесил замызганную одежду в отдельный шкафчик. Затем проводил гостя в комнату, посреди которой красовался громадный стол, крытый бархатной скатертью. Две стены завешаны коврами, третья — шторами, а вдоль четвертой во всю высоту тянулся застекленный стеллаж, заставленный хрусталем и фарфором, книгами, статуэтками, безделушками и аппаратурой: телевизор, приемник, проигрыватель, магнитофон и стереоколонки.

Усадив гостя в мягкое кресло, хозяин небрежно предложил: «Может, коньячка для затравки?» — и, не дожидаясь, пока гость посоветуется с собственным желудком, направился к книжным полкам.

То, что Завмаг подошел к книгам, Сержанова не удивило, он и сам кое-что «для настроя» прятал за толстыми томами. Но Завмаг откинул библиотеку, как дверцу, — не книги, а лишь корешки переплетов, — за ней открылся зеркальный бар.

— Фокусник... — изумился Сержанов. — Как в цирке, а я-то думал: библиотека...

— Что вы? — в свою очередь изумился Завмаг. — Книги в доме? Сверху пыль, внутри обман. А тут без обмана — напитки настоящие, марочные. Что берем — три, четыре, пять звездочек? Или «Двин»? Или «КЭВЭ»?

— Лучше поскромнее. Не столь уж ясное небо над нами, чтоб светили все пять звездочек.

— Отлично сказано, — польстил гостю хозяин. Он подбросил бутылку, она перевернулась в воздухе, как породистый голубь, и, ловко поймав ее, Завмаг одним быстрым движением снял пробку, словно скрутил птице голову. — Готово!

— За узы дружбы, — поднял Сержанов толстый хрустальный стаканчик. Он привык к тому, что каждое его слово воспринимается как значительное, и сейчас Завмаг должен был понять, что ему предлагают дружбу, более тесную, нежели прежде, и напоминают, что дружба эта держится на том, что не только связывает, но и повязывает их обоих.

Гость выпил лихо. Он опрокинул содержимое стакана в рот и секунды три сидел неподвижный и блаженный. Хозяин, напротив, сморщился всем лицом, тряс головой, поводил плечами и громко крякал.

Неясно, уловил ли Завмаг смысл тоста, но скорее всего уловил — смекалист, прохиндей, однако отзываться или благодарить гостя не спешил. Более того, не говоря ни слова, вдруг заторопился на кухню. Минуты три-четыре нарочито громко гремел посудой и появился, катя перед собой маленький двухэтажный столик на колесиках.

— Плов-млов, салат-малат, фанты-манты, кишмиш, — балагуря, с прибаутками он переставлял блюда с маленького столика на большой, и оказалось, что для всего привезенного на громадном обеденном столе едва-едва хватило места, пришлось даже хрустальную вазу с восковыми розами переставить на стеллаж.

Плова не было, а вот четыре бутылки «Фанты» действительно стояли в соседстве с пиалами верблюжьего молока — шубата. Были и манты, еще курица и семга, грибы и томатный соус, салатница с помидорами и такая же салатница с икрой, кислое молоко, казы, сыр, ветчина, резанный кружочками репчатый лук и болыной ананас, который красовался в центре стола вместо традиционной бараньей головы.

— Теперь можно и по второй... — Говоря это, Завмаг мигом наполнил стаканчики и сам же произнес тост: — За погибель врагов наших! — И, как только выпили, добавил: — Худайбергена бог уже прибрал.

Сержанову вновь это не понравилось, и он поморщился.

— Вы подумайте, — будто ничего не заметив, продолжал Завмаг. — Подумайте, Ержан-ага, какой дальновидный шофер попался. Вас не сбил, меня не сбил, а полоумного старика... — тут он развел руками. — Любопытно, что за человек? Найдут, так посмотреть бы.

— Едва ли... — неохотно отозвался Сержанов. — Не любит этого Нажимов, и в районном ГАИ знают, что не любит. Вдруг окажется, что шофер районный, да еще того хуже, что пьяным был. Пойдут проверка на проверке. Комиссиями замучают. Везде копать начнут. И целый год район склонять будут во всех инстанциях.

— Очень умный человек наш Нысан Нажимович, очень умный, уж сколько лет им восхищаюсь. Он все на сто ходов вперед предвидит. А вот про нового директора я бы этого не сказал. Нет, не сказал бы.

— Брось. Он тоже не дурак, только ум у него какой-то нежизненный. Диссертации писать — годится, а для дела — нет. Однако чего тебе-то Даулетов дался? Ты ведь по другому ведомству, ты от совхоза не зависишь.

— Как же так? Вам-то подчинялся, а ему, значит, нет?

— Э-э, Завмаг... Тебя я сам к рукам прибрал, а он не хочет, он к твоему пиджаку прикасаться брезгует. Странный ты какой-то. Где хитрее хитрого, а где простых вещей не понимаешь.

— Обижаете, Ержан-ага. Хитрости во мне ни на копейку. Сообразительность — да, имеется. Вот я и соображаю: копать Даулетов начал, воду ищет.

— И опять тебя это не должно тревожить.

— Как сказать... Главное, что копать начали. Ищут воду, найдут золото. Что скажут: не надо, обратно зароем? Нет, все до крупицы вынут.

— А ты поостерегись теперь. Притихни. Что тебе, этого мало? — Сержанов обвел глазами комнату. — На всю жизнь хватит.

— Ах, Ержан-ага, Ержан-ага. Еще в древности один мудрый бай сказал: «Все люди страдают одинаково, одни от того, что суп жидок, другие от того, что жемчуг мелок. Но одинаково». Я тоже страдаю. Мне тоже многого не хватает, Ержан-ага.

— Ну, как знаешь, твоя это забота. А будь я на твоем месте, то плевал бы на Даулетова.

— Оттого что наплюю, ему не станет хуже. Как после полива, еще больше пойдет в рост.

— Колючку тебе на язык!

— Не мне, а Даулетову. И не колючку, а иглу в баурсаке.

Сержанов испуганно глянул на Завмага. Понял вдруг, что не пустой разговор ведут они за коньяком, что слова ядом напоены, и яд способен поразить насмерть.

На мгновение какое-то почувствовал он себя преступником. И стало муторно на душе, засосало тошнотно под ложечкой. Хотел гибели своим врагам Сержанов, клял их, просил судьбу покарать их. Было такое. Но не физической гибели хотел, а моральной. Чтоб пали в глазах начальства, лишились должности и почета, исчезли с сержановской дороги. А тут повеяло смертью настоящей.

— Ты? — спросил глухим, срывающимся голосом Сержанов и впился глазами в Завмага.

— Что я?

— Ну... иглу эту?

Хихикнул Завмаг. Испуг гостя показался ему смешным.

— Опомнитесь, Ержан-ага. Кто теперь кладет иглы в баурсаки?..

— А-а... — протянул Сержанов и вдруг опять посуровел. — А Худайбергена — ты?..

— Вот этого не надо, — лебезящая ухмылка сошла с лица Завмага, он говорил теперь строго и зло. — Не надо этого!

Над столом нависла тяжелая тишина. Сержанов сам плеснул себе коньяка — не в стаканчик, в пиалу, и глотнул залпом.

— Разве о том речь, Ержан-ага, — тон Завмага вновь был ласковым, примирительным. — Я говорю: постращать надо, попугать. Пуганый заяц собственной тени боится. А тень у всех есть. И у Даулетова тоже.

5

Вот уже почти месяц с утра до вечера мотался Даулетов по полям. Поначалу с Сержановым или главным агрономом, но теперь решил поездить один, без гидов и провожатых, без попутчиков и «подсказчиков». Решил разобраться во всем самостоятельно. Благо вышел наконец из ремонта второй «газик». Первый он оставил за Сержановым — зачем без надобности лишать человека его привычек? Искал не огрехи хозяйства, они уже были известны, здоровое и доброе искал. Должно же существовать здоровое и доброе, на чем же иначе держался «Жаналык».

В это утро он катил в бригаду Аралбаева. Потянуло его туда необъяснимое пока чувство симпатии к бригадиру, которого он толком не знал да и видел-то всего несколько раз. Приметил лишь, что суховат и даже грубоват Аралбаев, неразговорчив, независим. Такие обычно не нравятся руководителям, особенно только что назначенным. На первых порах опираешься все же на общительных, доброжелательных людей. Они кажутся надежными, исполнительными. Аралбаев сухостью своей, молчаливостью и Сержанову, поди, не нравился. Поощрений особых Даулетов в приказах не нашел. Обходили Аралбаева грамоты и премии. Выговоров, правда, тоже не получал.

Трудно сказать, что именно, но что-то, однако, заинтересовало в Аралбаеве нового директора. Все пытался он на производственных совещаниях вовлечь молчуна в обсуждение общих дел. Но безуспешно. Не вовлекался Аралбаев, не разгорался. Жа́ра, видимо, не было в душе. А если нет его, сколько ни раздувай, сколько ни старайся, ничего не выйдет.

Но в то же время все утверждали, что дело знает, рис любит. Рис любить вообще-то трудно. Капризен он, сил отнимает уйму. Может, это удивило Даулетова.

Во всяком случае, поехал. И с надеждой какой-то поехал, вроде именно у Аралбаева надеялся найти то здоровое, доброе начало, которое давно уже стремился отыскать в совхозе. У чудных людей его чаще всего и находят.

Поля Даулетов не увидел. Увидел заросли камыша, они волнились и шумели на ветру. Шум был какой-то спокойный, веселый даже. Он настроил Даулетова на оптимистический лад.

Заросли оказались густыми, но неширокими, и когда Даулетов, отыскав проход, вышел к рисовым чекам[26], то замер, пораженный увиденным. Поле было унылым. Настолько унылым, что радость мгновенно погасла, здесь она была неуместной. Посевы — почти сплошь изрежены, будто прошел по ним кто-то и злой рукой выдрал стебли.

«Вот тебе и здоровое, доброе, — с отчаянием каким-то подумал Даулетов. — А я ведь надеялся. Неужели так и суждено во всех разочаровываться? Один старый Худайберген не обманул вроде. Но и он погиб».

По перегородкам чеков бегал сам Аралбаев, обнаженный до пояса, в засученных штанах. То здесь, то там поправлял струи воды, чтобы они ровно, не размывая перегородок и дна чеков, покрывали посевы. Делал он все ловко, танцуя будто, тело его сгибалось легко и так же легко разгибалось. Даулетов залюбовался бригадиром.

— Харма! — сказал он, стараясь взобраться по примеру Аралбаева на перегородку.

— Осторожнее! — предупредил тот. — Скользко здесь. Упадете!

— Вы же не падаете?

— Мы привычные, — то ли себя называл бригадир во множественном числе, то ли имел в виду всех рисоводов и поливальщиков — четверо из его бригады в это время тоже сновали по перегородкам чеков, — то ли слегка иронизировал над новым директором, — в совхозе многим казалась странной его манера ко всем обращаться на «вы», не привыкли к такому аульчане.

— Вижу, — Даулетов осуждающе покачал головой, — и к браку привычные? Стебель от стебелька — на десять шагов.

— Здесь на тридцать сантиметров, — деловито уточнил бригадир. — На соседних чеках — до метра.

«Чудит он, что ли? — возмутился Даулетов. — Или смеется надо мной?»

— До метра! А как же план?

— План будет.

— С чего же будет?

— С моих полей, — по-прежнему деловито объяснил Аралбаев.

Директор расхохотался нарочитым клоунским смехом.

— С этих пролысин?

— Не с этих. Я же говорю, с моих полей.

— А это чьи?

— Сержанова.

Уставился на бригадира Даулетов. Было чему подивиться: оказывается, и поля разные, и хозяева разные. Одно поле бригадирово, другое директорское.

— Он что — сам пахал, сам сеял?

— Сеем мы и ухаживаем мы, но указания дает он.

— Не чуди, бригадир! Не может директор приказывать работать плохо.

Невозмутим этот Аралбаев. И на сей раз возмущение Даулетова принял с завидным спокойствием.

— Никто не приказывает работать плохо. Да мы и сами плохо не сделаем. Делаем все, чтобы урожай был.

— Откуда же пролысины? — начал терять терпение Даулетов. — Откуда слабость стебля?

— Во-первых, пахать надо было по-людски. Не один раз, а дважды и перекрестно. А во-вторых, от неправильной планировки чеков. Ее нужно менять каждый год, в крайнем случае — раз в два года. А здесь четырехлетняя.

— Отчего же не меняете?

— Денег жалко, — объяснил Аралбаев. — Перепланировка — это тысячи рублей. Никакому директору не захочется повышать себестоимость продукции. И вам — тоже.

«Дерзок, однако, — опешил Даулетов. — Не верит никому, мне в том числе, хотя меня совсем и не знает. Разговариваем всего в третий раз. Откуда такая убежденность в неразумности и алчности руководства?»

— Предположим, — принял вроде бы обвинение бригадира Даулетов. — А чем докажете, что новая планировка дает прибавку урожая?

— Не стану доказывать. Покажу. — И Аралбаев зашагал по перегородкам, направляясь куда-то за камышовую стену. Директора за собой не позвал, считая, что тот сам пойдет.

Пошел, конечно. Двигаться по мокрым перегородкам было трудно. Ботинки скользили, вот-вот сорвешься в зеленоватую воду чека. Аралбаев не ждал директора, бежал, ловко перебирая ногами и лишь иногда взмахивая то левой, то правой рукой — равновесие сохранять все же надо было.

За камышовой стеной открылись те самые, его, чеки. В планировке Даулетов ничего особенного не заметил, а вот посевы обрадовали. Ровная густота стояния, свежесть стеблей. Чувствовалось, что они здоровые, веселые, торопливо тянутся к солнцу.

— Вот! — бросил коротко Аралбаев.

— Эти, тысячерублевые? — спросил с доброй улыбкой Даулетов.

— Мои.

— Деньги-то откуда взяли?

Бригадир поднес к лицу директора две руки с растопыренными пальцами.

— Отсюда!

Не понял Даулетов, что означают открытые ладони бригадира: то ли деньги свои отдал, то ли собственными руками провел планировку.

— Ну, если отсюда, — он кивнул на руки Аралбаева, — то можно было бы все чеки перепланировать.

Не понравился совет Аралбаеву. Обидел даже:

— Отсюда ничего больше не возьмете, только жалобу, если хотите. Бригада за свой счет наняла грейдериста. Я сам для него ездил в город за «Столичной». Другую он пить не хотел.

Бывает же такая нелепая ситуация, когда не знаешь, как реагировать на чужие слова. Вроде просты они, бесхитростны, но жестоки по сути. Какую-то боль услышал в сказанном Даулетов. Что же вы, начальники, делаете? Что творите? Люди хотят как лучше, а вы на что толкаете? На обман толкаете! Пусть не он, Даулетов, толкал, а другой. Однако сам принцип взаимоотношений между приказывающим и исполняющим опорочивается. Исчезает вера в мудрость и справедливость руководителя. Непогрешимым вожак, видимо, быть не может, но незапятнанным — обязан.

— Простите! Сказанул, не подумав, — повинился Даулетов.

Недоверчиво глянул на директора Аралбаев.

— Да и я хорош. Зря показал вам свое поле, — тоже повинился Аралбаев. — Сержановские чеки заставили бы вас иначе относиться к рису. А теперь... — он махнул рукой. — Раз может бригада выкрутиться, так пускай и выкручивается.

Смешным показалось Даулетову это раскаяние.

— Уж поверьте, что не зря. Урожай с него соберите отдельно и документально оформите. Все, что бригада сделала и как сделала, изложите в рапорте. Будем перестраивать все рисовое хозяйство..

Торопливым было решение Даулетова. Таким торопливым, что бригадир усомнился в серьезности обещания. Повернуть все хозяйство — экий прыткий.

— А деньги? — спросил он. — Денег не пожалеете?

— Чего же жалеть, если окупятся расходы, — заверил Даулетов. — Сколько прибавки дает перепланированное поле?

— Десять — пятнадцать центнеров с гектара.

— Вот тебе и деньги. Грейдеристам заплатим, и совхозу останется кое-что. Прибыльным станет рисоводство.

— Ну, если так... — развел руками Аралбаев.

— Именно так, и только так!

Возвращаясь к машине, Даулетов пытался понять: поверил ли ему бригадир? «Нет, похоже, не поверил. Хотел, очень хотел, но не смог. Почему? То ли неубедительный я какой-то, то ли вид у меня несолидный. Вот Сержанов, тот — да. Глянешь — сразу скажешь: это директор. А я — так, ни объема, ни роста, ни в лице внушительности. На секретаря или референта, может, и потяну, а до директора комплекцией не вышел. А впрочем, это ерунда. Не в наружности моей дело. Аралбаев и сам знает, что рисоводство может стать прибыльным. И я ему — то же говорю, еще и расчетами подкрепляю. Но он все равно не верит, не верит даже в то, что сам знает. Парадокс. Значит, полагает, что расчеты — не главное. Так что же главное?»

Когда ответ приходилось искать за пределами логики, Даулетов, как правило, оказывался в тупике. Он попросту не понимал людей, которым непонятны доводы рассудка, хотя по опыту знал, что людей таких довольно много.

Перепланировка увеличивает урожайность на одну шестую. Значит, на такую же часть можно сократить и площадь под рис, и воду, и количество людей, занятых в рисоводстве, и... и... и... А то «плешивые чеки» непомерно много ресурсов сжирают.

«Хорошо, — размышлял далее Даулетов. — Но ведь и Сержанову это было понятно? Конечно. Однако поскупился он на перепланировку чеков? Поскупился. Вот бригадир, видимо, и рассуждает: расчет расчетом, выгода выгодой, а у вас, начальники, есть какое-то «особое мнение».

«Особого мнения» у Даулетова не было, но, кажется, этому-то и не поверил Аралбаев.

Водитель подогнал «газик» к самым зарослям камыша, и Даулетову пришлось сделать лишь шаг, чтобы оказаться в машине.

— Давай теперь на участок Далбая!

Шофер вырулил на проселок, и покатил «газик» к дальним зарослям: все рисовые поля были за стеной камыша. В этом месте канал, что питал чеки, обильно оброс им. Вытянувшись словно тополь, камыш создавал глубокую тень и оберегал канал от огненных лучей солнца, способных, кажется, вскипятить воду.

Водитель свернул к рисовому полю Далбая Султанова.

Над чеками стояло полуденное солнце, нагретая вода чуть парила, источая застойный илистый запах.

— Здесь? — спросил Даулетов шофера.

— Здесь... Только не бывают бригадиры в это время на чеках. Обед...

Даулетов понимающе кивнул.

— Было бы поле...

Он прошел к чекам. Знакомая картина открылась перед ним. Как и у Аралбаева на переднем крае, поле было унылым, посевы изреженные, стебли вялые.

— Сговорились будто...

«Может, и у Далбая есть собственное поле?» — подумал Даулетов. Аралбаев прятал его за стеной камыша. Подталкиваемый любопытством, к зарослям и направился Даулетов. Стена была плотной, поработать пришлось руками, прежде чем расступился камыш. Зря, однако, трудился. Не увидел доброго поля. И за стеной оно оказалось таким же, как и у дороги, — жалким, унылым.

— Эй, директор! — донесся до него чей-то оклик.

Повернул голову Даулетов, поискал глазами и у зарослей камыша, в густой тени, обнаружил трех жаналыкцев. Они сидели на земле, чаевничая, а может, просто отдыхая. Тень мешала разглядеть лица, но по облику все же нетрудно было догадаться, что это Далбай, Калбай и Елбай, «три мушкетера», как окрестил их Сержанов. Самый рослый Далбай устроился на кромке чека, свесив длинные ноги над водой. Он-то и окликнул Даулетова.

— К нам, Жаксылык Даулетович. К дастархану!

«Черт знает что! — озлился Даулетов. — Никто не поднялся при появлении директора. Из простого уважения хотя бы мог встать Далбай, хозяин этого поля. Ведь не на прогулке я. На работе. И не в гости пришел, а проверять состояние посевов. Как поступить, однако?»

— Реимбай! — крикнул он водителю. — Достань из-под сиденья сумку и принеси сюда! — Шофер его машины был единственным человеком в совхозе, к которому Даулетов сразу же стал обращаться на «ты». Почему? — этого он и сам не понял. Потому ли, что приглянулся ему этот парень (впрочем, не такой уж и парень — под тридцать)? Потому ли, что общая для всех начальников привычка «тыкать» своим шоферам вдруг невесть откуда взялась и у него? Не мог Даулетов разобрать этого, но с первого же знакомства, сказав Реимбаю «ты», так и продолжал обращаться к нему. Странно, что водитель не только не обижался, но, напротив, кажется, даже гордился этим.

Не понимая, что затевается, «мушкетеры» с недоумением смотрели на директора, и каждый старался первым угадать, зачем ему понадобилась сумка.

Сумка перекочевала в руки Даулетова, и вместе с ней он направился к зарослям камыша.

— Обычно я обедаю в час дня, — сказал он, протягивая сумку Далбаю. — Но, как говорят, в каком царстве живешь, такую веру и исповедуй. Пообедаем в двенадцать.

Немного смутившись, Далбай принял сумку, стал развязывать ее.

— Все на дастархан! — сказал Даулетов, улыбаясь и лукаво подмигивая.

На скатерти, прямо скажем, не первой свежести уже находились вареная курица, помидоры, хлеб, старательно разрезанный на множество квадратиков. Тут же стоял термос ярко-зеленого цвета и рядом три пиалы.

— Ну-ка потеснитесь, мушкетеры! — опускаясь на траву, попросил Даулетов. — Степь велика, да тень коротка.

Калбай и Елбай торопливо отодвинулись к стенке камыша, подобрали ноги.

Приглашая директора к дастархану, они явно не рассчитывали на его согласие и потому не знали, как себя вести. Наигранная веселость исчезла, и ее место заняла настороженность и даже тревога. Неспроста небось явился Даулетов. Всем известно, что выискивает, вынюхивает что-то директор. Что-то разведать хочет, в чем-то уличить.

Время и впрямь было необеденное, и почему три бригадира рассиживают в тенечке, нужно было как-то объяснить.

— Мы тут встретились случайно и решили посовещаться меж собой, так сказать, обменяться опытом, ну а заодно и перекусить, — оправдывался Далбай.

— Прекрасно, — Даулетов опять лукаво улыбнулся. — И я с удовольствием послушаю, о чем говорят рисоводы с хлопкоробами.

— А о том, — вмешался Калбай, — чтоб нам вовсе не встречаться. — И, уловив недоуменный взгляд директора, пояснил: — Вы тут человек новый и не дехканин, многого не знаете, а я вот вам скажу, что рис и хлопок рядом выращивать нельзя.

Интересная картина получалась. Десять минут назад он пообещал развивать рисоводство, а оказывается, его не развивать, а искоренять надо. Избавляться нужно, оказывается, от риса... Или от хлопка. Вот такая ситуация. Но почему ж не сказали ему об этом ни Сержанов, ни главный агроном, ни кто еще из конторы? Странно.

— И когда же это выяснилось?

— И выяснять не нужно, сразу всем было известно.

— Но если знали сразу, что рис вреден для хлопка, зачем же его планировали хлопководческому хозяйству?

— Ну, мало ли зачем, — философски протянул Елбай. — Всем известно, что водка вредна, а ведь пьют же.

— Ладно, — Даулетов хлопнул ладонью по колену, как бы ставя точку и закрывая тему. — С этим я попробую разобраться. А теперь давайте пить чай.

— Вот пиалы только три... — смущенно признался Далбай.

— Есть и четвертая. На дне сумки, — успокоил бригадира Даулетов. — Лишь бы чаю хватило...

Так просто сказал директор или намекнул на содержимое ядовито-зеленого термоса — не поняли «мушкетеры». Карликовый Елбай на всякий случай отодвинул его в сторону.

— Да и чаек у нас жидкий. Ак-чай[27]. Может, вам не по вкусу?

— Ничего, я не привередлив в еде и питье. Чем хозяева угостят, на том и спасибо.

— Ну и правильно, — поддержал Калбай, — Жаксылык Даулетович не девушка, нечего перед ним прикидываться.

Калбай взял термос и поставил на середину скатерти.

Елбай заморгал глазами, улыбнулся виновато, словно просил прощения за смелые слова друга.

— Конечно, конечно...

— Не в ресторане ведь, а в поле, — успокаивал их Даулетов и добавил: — Но в поле-то мы первый раз встречаемся.

— Вот именно! — кивнул Далбай. — Настоящая жизнь в поле. Здесь мы рождаемся, здесь и умираем. Человек на земле — хан, без земли — ф-ф-фу! — он дунул себе на ладонь, будто сгонял невидимую пушинку. И даже посмотрел вслед — далеко ли улетела.

Калбай разделил курицу на четыре части — по ножкам и крылышкам, положил перед каждым на куске хлеба его долю. Отскорлупил яйца и тоже раздал по числу едоков. Потом потянулся к термосу. Но тут вдруг замешкался.

— Э-э! — брезгливо поморщился Далбай. Не понравилась ему трусливая неторопливость Калбая. Он взял термос, лихо отвинтил крышку и разлил по пиалам водку. — Рис надо поливать, чтобы хорошо рос!

— И дружбу — тоже! — добавил коротыш Елбай.

«Вот так влип! — изумился Даулетов. — Вот и почаевничал, вот тебе и ак-чай! Как поступить? Отчитать бригадиров, устроить разнос? Встать и молча уйти? Или сделать вид, что ничего не произошло?» Времени на раздумье не было. Он нахмурился и, не говоря ни слова, выпил свою дозу.

— Можно и так, — смущенно произнес Далбай. — Молча даже лучше. Слова — потом! Когда им станет тесно там, — он похлопал себя по животу, — сами выйдут наружу...

Все трое опрокинули пиалы: Калбай торопливо как-то, Далбай медленно, с удовольствием выцеживая влагу, Елбай — морщась и поеживаясь.

Далбай, крякнув, ухватил куриную ножку и вцепился в нее зубами.

— Между прочим, курица вкусна, когда клюет рис.

— На рисе мясо нежное, сочное, — поддержал его Елбай.

Даулетов скосил глаза на Далбая:

— А курам-то хватит вашего риса?

Понял, куда клонит директор. Хотел смолчать, да вопрос ему был задан, и, проглотив кусок курятины, ответил:

— Хватит. План дадим.

— Какой план? — смеясь спросил Даулетов. Ему не хотелось переходить на официальный тон.

— Какой всегда даем. Да вы не волнуйтесь, — успокаивал Далбай. — Я понимаю, первая уборка, конечно, страшновато. Но план будет. Сами не заметите, как выполним.

Вот уж месяц все кругом только и делали, что успокаивали, уверяли: «судя по всему...», «есть все основания утверждать...», «виды на урожай хорошие...» и так далее. По чему «судя» и какие именно «основания», никто не мог растолковать. Но если судить по документам, если посчитать, сколько засеяно гектаров, а потом глянуть на эти самые гектары, то «виды» получались как раз весьма плачевными — растения ослаблены, всходы изрежены, тут и половину плана вряд ли натянешь. Откуда же оптимизм? Откуда такая уверенность?

— Не беспокойтесь, не переживайте зря, от этого только гипертония бывает.

— Гипертония — болезнь начальничья, — подхватил Калбай. — У них ведь как? Сверху давят, снизу давят — вот вам и давление нижнее и верхнее.

Все рассмеялись.

— Сержанова она, однако, обошла, — продолжал смеяться Даулетов.

— Обошла, — согласился Далбай. — Голова у него не болела.

— Значит, можно избежать гипертонии? — сделал вроде бы вывод Даулетов и вопросительно посмотрел на Далбая.

Тот поежился: неприятный вопрос задал новый директор. Похвалить Сержанова, так приревнует Даулетов, поругать — озлобится Сержанов. Он-то ничего дурного не сделал «мушкетерам». Доброту от него только и видели. За доброту злом не платят. Не принято у добрых людей такое.

— Так он давление-то понижал. На него сверху, а он на нас, а мы — еще ниже давим. Вот оно и расходилось на всех поровну.

«Так что же? И мне на вас поднажать?» — хотел спросить Даулетов, но не успел. Опередил его Елбай:

— Да не в том дело. Сержанов избежал, потому что человек он такой. Таким уж его создал аллах.

— Кстати, об аллахе, мушкетеры. Вы хоть его побойтесь. Запрещает он винопитие.

Встал Даулетов и не оборачиваясь пошел к машине.

«Почему же всякая дрянь приживается, несмотря на запреты, а вот к хорошему, хоть и очевидна его польза, людей приходится чуть ли не силой тянуть? — думал Жаксылык. — Где тут логика? В чем тут смысл?»

И еще он думал о том, что бригадир Аралбаев не поверил ему. Не поверил, будто Даулетов сможет что-либо сделать. А эти трое убеждены, что и делать-то ничего не надо. Ни-че-го! Все само собой образуется. Не выполним план — так выкрутимся, а и не выкрутимся — так все равно не пропадем. Что есть — то и благо, и лучшего им не надо. Потянешь к лучшему, упрутся, а то еще и боднут.

Даулетов влез в «газик», довольный тем, что хоть под конец озадачил бригадиров едким замечанием, и велел шоферу:

— Давай на хлопковую карту!

— Надо бы взять Елбая с Калбаем. Как обойдетесь без бригадиров? — посоветовал водитель.

— Как поле обходится, так и мы обойдемся.

«Газик» помчался по проселку к дальним участкам. Шофер понял директора: надо попасть на хлопковые карты Елбая и Далбая, пока там никого нет. Машина, прыгая на выбоинах и буграх, швыряя Даулетова то к дверце, то к плечу водителя, неслась будто на пожар.

Через какие-то десять — пятнадцать минут они одолели проселок и выскочили к хлопковым картам. Место тут было ровное, и глазам Даулетова предстало широкое поле с зелеными строчками молодого хлопчатника. Строчки тянулись от обочины дороги до самого горизонта. Так, во всяком случае, казалось.

«Размах-то какой! — обрадовался Даулетов, он любил степной простор, любил эту слитность земли и неба и мог часами любоваться ширью. Но теперь его вдруг что-то насторожило. — Откуда столько посевов? На плане совхоза вроде бы хлопковый клин тут не особенно велик...»

Он распахнул дверцу «газика» и ступил на серую от пыли траву обочины. Пыль тотчас взметнулась из-под ног густым облачком. Горячая, как пепел. Давно, видимо, рядом не было воды. Даулетов перешагнул пустой арык и пошел по сухой бороздке вдоль зеленых строчек хлопчатника. «Команда начать полив была дана чуть ли не в первый день моего появления в совхозе, — вспомнил он. — Отчего же не полили? Или только здесь сухо? А на других картах вода?»

— Проедем вдоль всего клина! — предложил он водителю, усаживаясь снова на сиденье. — Дорога есть?

— Найдем, — не совсем уверенно ответил Реимбай.

Он вырулил на вихлявую тропу, малонаезженную, почти заросшую травой, и медленно повел «газик» рядом с посевами.

— Нашел? — спросил Даулетов, следя за стараниями водителя.

— Вроде бы...

— Прежде не ездил здесь?

— Не приходилось.

До Даулетова Реимбай был подменным шофером дирекции и возил то агронома, то инженера, а то и самого бывшего директора, если его водитель заболевал.

«Сержанов, значит, не любил наведываться в бригады? — предположил Даулетов. — По сводкам планового отдела ориентировался. Сводки составляются аккуратно. К семи вечера листок появляется на столе директора. Надо будет глянуть, каково там нынче состояние посевов?»

Параллельно тропке тянулись сухие бороздки. Не дошла сюда вода. Или ее не было еще на всей карте бригады Елбая?

Даулетов всматривался вдаль, пытаясь найти кого-нибудь из членов бригады, но не находил. Поле будто покинули люди, и покинули давно. Сонным, брошенным, забытым казалось оно в этот полуденный час.

Реимбай время от времени кидал любопытный взгляд на директора: как он себя чувствует, сердится или равнодушно созерцает эту унылую картину. Разгадать настроение Даулетова было трудно. Внешне он казался спокойным.

Карта Елбая кончилась. Невысокая насыпь коллектора, поросшая кустарником, делила землю на два огромных участка. За насыпью начинались поля Калбая. Здесь тоже царила сонная тишина.

Наконец повстречали трех женщин. Оказалось, горожанки, с консервного завода, на прополке.

— Далеко ли полевой стан? — Даулетов чувствовал себя скверно, нелепость какая-то: директор спрашивает у приезжих. Но, слава богу, они его не знали.

— Километра два, наверное, — ответила одна из женщин.

— А в какую сторону?

— Дорога приведет.

Двинулись не спеша от насыпи на запад, куда вела почти что стертая колея.

Минут через десять глаза Даулетова уловили серую струйку дыма, поднимавшуюся над полем. Дымок — признак жилья, на него поспешил «газик», так спешит конь, чуя запахи родного аула. Реимбай поддал газу, и вскоре впереди вырисовались навесы полевого стана.

— Наконец-то люди, — улыбнулся Даулетов. — Обед, надо полагать.

— Да, время! — кивнул Реимбай.

Гостей на полевом стане не ждали. Из-под навеса никто не вышел, спали хлопкоробы, видно пережидая зной, или просто не посчитали нужным проявлять интерес к какой-то заблудшей в степи машине.

Нашелся, правда, один человек, заинтересовавитийся «газиком». Женщина-повариха, возившаяся у самовара. Она подняла голову, приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, и стала разглядывать гостей.

— Здравствуйте! — сказал Даулетов, выбравшись из машины.

Женщина кивнула в ответ. Она, должно быть, не знала в лицо директора.

— Угостите путников чаем?

— Угощу, — слегка смутилась она, догадываясь, что перед ней не простой путник. Простые путники не в белых рубашках и не на машинах с шофером. — Проходите, садитесь, — протянула руку в сторону длинной скамейки и такого же длинного стола, сбитого из неструганых досок.

— Спасибо! — поблагодарил Даулетов. — Пройдем, сядем. А что, — поинтересовался он, — кроме вас, поди, никого больше нет на полевом стане?

— Отчего же нет, — возразила повариха. — Все есть...

— И бригадир?

— Бригадира, верно, нет. Бригадир на обед уезжает в контору. Жалгас есть. Он вам про все расскажет... Жалгас — муж мой.

Шофер, подошедший следом за Даулетовым к навесу, решил внести ясность и торжественно объявил:

— Женщина! Открой глаза. Это — новый директор совхоза, товарищ Даулетов. Обращайся к нему, как к руководителю, — Жаксылык Даулетович.

— Ой как трудно! — покачала головой повариха. — Можно называть начальника Жаксылык-ага?

Наивная простота подруги Жалгаса рассмешила Даулетова.

— Можно, можно... Можно никак не называть.

— Никак? А вы не обидитесь?

— Не обижусь.

— Э-э! — возмутился шофер. — От двух слов у тебя язык не переломится... Говори: Жаксылык Даулетович!

— Хорошо, хорошо... Жаксылык... Жаксылык... — запнулась все же на втором слове жена Жалгаса.

— Жаксылык Даулетович! — подсказал шофер и зло глянул на упрямую степнячку. Он догадался, что женщина нарочно упрямится.

— Не мучь ее, — все еще смеясь, попросил Даулетов шофера. — Пусть она поднесет нам чаю и пригласит мужа. Мы ведь не воспитывать чужих жен сюда приехали, а выяснять положение дел в бригаде.

— Я сам приглашу, — сказал Реимбай и направился было в сторону навесов.

— Не надо! — остановил его Даулетов. — Жена это лучше сделает.

Женщина тем временем залила кипятком чайник и поставила его перед Даулетовым. Улыбнулась ему, извиняясь. На шофера даже не взглянула, даже пиалу не протянула своему требовательному учителю.

— Вот это кстати! — кивнул благодарно Даулетов. — Жара нынче отчаянная.

Женщина поправила платок и пошла к соседнему навесу. Остановилась и крикнула каким-то взволнованным высоким голосом:

— Эй, Жалгас, иди чай пить!

Чай пить позвала. Не к начальству, не для доклада о положении дел в бригаде. Гордый, своенравный народ эти жаналыкцы.

То ли крик жены был слишком истошным, то ли в самом деле Жалгас давно хотел почаевничать, но через минуту голова его появилась в проеме войлочного полога. Увидев директора, Жалгас поправил рубашку, которая выбилась из-под ремня, и зашагал к кухне. Зашагал неторопливо и вроде бы не к директору, а к столу, где стоял чайник. Подошел, сказал сухо: «Здравствуйте!» Даже кивка, каким одарила гостя его жена, Даулетов не удостоился.

— Извините! — попросил прощения Даулетов. — Прервал отдых ваш.

— Ничего, — по-прежнему сухо ответил Жалгас. — Если дело, то можно и плюнуть на отдых.

— Дело, естественно, есть, но касается ли оно вас?

— Всякое дело меня касается, — сказал Жалгас. — Тут нет посторонних людей. Все — бригадные.

«Занозистый парень, — подумал Даулетов. — С ним по-свойски не поведешь разговор. И шуткой не отделаешься».

— Приятно слышать, — похвалил Жалгаса директор. — Вот у непостороннего человека я и хочу спросить: почему не начат полив карты?

— Завтра начнем.

— Почему завтра?

— Надо бы еще на той неделе, но ведь приказ...

— Чей приказ? — удивился Даулетов.

— Чей? Ваш!

Тут уж не удивляться следовало, а возмущаться.

— Не путаете, дорогой Жалгас?

— Не путаю. Калбай-ага так сказал.

— Невероятно! Не давал я такого приказа ни Калбаю, ни Елбаю, ни другому кому.

Жалгас пожал плечами.

— Не знаю. Не верить бригадиру не могу. Он хозяин поля.

— Хозяин поля объяснил, почему задерживается полив?

— А как же! Надо экономить воду, чтобы спасти Арал.

«Вот как! — изумился Даулетов. — Скажи «арба» — за тебя доскажут «арбуз» и еще будут уверять, что именно это ты и говорил».

— Экономить, а не отказываться от полива, — пояснил Даулетов и добавил строго: — Ну вот что, Жалгас, приказа не поливать я не давал и дать не мог. Надо начинать полив. И немедленно.

Жалгас опять пожал плечами.

— Как это немедленно? Дотемна не успеем.

— А вечер, а ночь? Вода течет и при луне.

— Мы ночью не поливаем...

— Не поливали, хотите сказать?

— Ну да...

— Раньше и посевы не губили, а теперь губите. Душа ваша не болела, когда шли по сухой бороздке?

Жалгас нахмурился.

— Болела! Как не болеть? Только душу, товарищ директор, давайте оставим, а то ведь в ней много чего...

— Ладно, — согласился Даулетов. Действительно, нечего в душу лезть. Не мальчишка же перед ним, хватит читать нотации. Сам небось все понимает. А вот Калбай... Дурак или хитрец? Неужто так можно было истолковать приказ довести расход воды до среднего по республике уровня? Свои же посевы губит. Ничего не разберешь. Дурость какая-то, и только.

— Сколько думаете взять с этого поля? — спросил он Жалгаса, доливая чай.

— Центнеров по пятнадцать-шестнадцать.

Это выходило почти вдвое меныше плановой цифры.

— А по тридцать можно брать?

— А как же? Конечно.

— И что для этого нужно делать?

— Чтоб по тридцать? — переспросил Жалгас. — А ничего такого делать не нужно. Просто не халтурить, и все. Вот после тридцати — там точно, соображать надо, а до тридцати земля сама даст, если ей не мешать.

Хотелось спросить: так кто ж вам мешает, уж не сами ли себе? И еще хотелось узнать: с чего ж вы план собираетесь давать, если вместо расчетного урожая половину соберете? Но вместо этого Жаксылык неожиданно для себя задал другой вопрос:

— А что, дорогой Жалгас, если мы вас бригадиром сделаем? Думаю, и для дела это лучше, да и вам интереснее. О зарплате я уже и не говорю.

— А вот свой интерес, товарищ директор, я сам знаю. Третий раз вас слушаю («Откуда?» — удивился Даулетов, он-то Жалгаса видел впервые) и замечаю, что любите вы людям счастье навязывать. Так не надо этого. Покажите его сперва, ваше счастье. Понравится — сам попрошу. Тогда уж не обделите. А так — не надо.

Вспылил Жаксылык, но сдержал себя, решил не заводиться, по опыту знал, что в перепалках толку мало. Медленно отхлебнул глоток из пиалы, медленно произнес:

— Общий у нас интерес, Жалгас. Общий. Вы хотите, чтоб поле вдвое больше давало, и я — за то же.

— Нет, не общий, — Жалгас набычился. — Я за хлопок перед вами отвечать буду, а вы передо мной за что? Давайте так, — он поставил на стол локоть и поднял растопыренную пятерню, предлагая то ли ударить по рукам, то ли потягаться на локотках, кто кого пережмет, — выделяйте мне клин. Возьму урожай сверх плана — моя удача. Нет — сам себя накажу, еще и вы можете вычесть, позволяю. Но, если вы мне не те семена поставите, удобрений недодадите, техника хоть на день запоздает, или вот с водой как сейчас, я вас оштрафую. Давайте?! Что? То-то и оно. А пока все надо выбивать, клянчить да выколачивать, то пусть Калбай-ага и бригадирствует. Ему это привычно. А мне и даром не надо. Я за Калбаем как за каменной стеной, меня начальству не видать, но и я его, хвала аллаху, не вижу.

— Хорошо поговорили, — улыбнулся Даулетов. В словах Жалгаса было что-то, что требовалось обмозговать, но не сейчас, а после, одному. Сейчас же нужно было ехать.

— Ну вот что, Жалгас. Вы бригадиром быть не хотите, а Калбая мне дожидаться некогда. Поэтому все же вам лично приказываю начать полив участка.

— А бригадир? Он не поверит.

— Поверит! — Даулетов вынул из сумки блокнот и, пристроив его на неструганых досках стола, написал: «Начать полив участка немедленно! Даулетов». Поставил дату и время — два часа пятнадцать минут дня. Вырвал листок, протянул его Жалгасу: — Вот... Я надеюсь, все будет сделано хорошо.

Бумажка озадачила Жалгаса. Он долго рассматривал ее, потом сказал:

— Калбай-ага обидится...

Не по душе пришлась Даулетову робость Жалгаса. Вроде смелый, уверенный в себе человек, даже решительный, а тут пасует перед Калбаем.

— Лишь бы мы с вами, Жалгас, не обиделись, и земля тоже.

— Не знаете вы Калбая...

— Узнаю. Время есть.

Шофер уже ждал директора в машине, включил мотор и отворил дверцу. Ему не терпелось покинуть этот полевой стан, это поле и этих людей, так неуважительно относящихся к директору. Не привык Реимбай видеть начальника, распивающего чай с подчиненными. «Конечно, людей надо ценить, но дистанцию терять нельзя, — рассуждал он. — Дистанция, как и между машинами, предотвращает аварию».

Даулетов наконец закончил разговор и поторопился к машине. Садясь уже, помахал рукой Жалгасу:

— Приступайте!

Реимбай с места рванул «газик», и тот запрыгал на буграх и выбоинах, как джейран.

— Побереги меня, братец! — засмеялся Даулетов. — Я еще нужен жене и дочке.

— Я-то поберегу, — сердито буркнул Реимбай. — Они бы поберегли, — он кивнул в сторону полевого стана.

— Ишь ты, а мне этот Жалгас показался дельным и серьезным.

— Жалгас, может, и дельный парень, да что он значит? Куда погонят, там и траву жует.

— Не строго ли судишь, Реимбай?

— Лучше строго, чем снисходительно. Без понуканья и конь арбу не потянет. Вы с Калбаем за дастархан сели, а он плюет на ваши приказы.

— Не потянет, выпряжем.

— А кого впряжете? Жалгаса? Жалгас не упряжной коняга. Или с дороги собьется, или арбу опрокинет. Над ним арбакеш нужен, чтобы вовремя повод потянуть, «но-но!» сказать, а то и плетью ожечь. Калбай, если его в строгости держать, сам арбу потянет и дотянет до нужного места...

— А ты, оказывается, философ, Реимбай.

— Дорога всему научит.

Скосил глаза на шофера Даулетов: занятен, однако, этот Реимбай.

— Да, дорога учит, — иронически, но с мечтательностью какой-то произнес Даулетов. — Говорят же, стоящий одну жизнь проживает, идущий — две.

— Бегущий, выходит, три? — подхватил Реимбай.

— Должно быть, три, — засмеялся довольный ходом мысли водителя Даулетов. — Хорошо прожить за одну жизнь целых три. А? Как считаешь, Реимбай?

— Хорошо!

— Вот только как побежишь, когда дело-то топчется на месте? Ты впереди, дело позади. Думали месяц назад полив начать, а и сегодня вода еще не пущена.

— Ленятся люди. Я ж говорю, надо с ними построже.

Покачал огорченно головой Даулетов:

— Ленятся ли?.. Тут, кажется, все глубже и серьезней, Реимбай.

Что-то важное хотел сказать директор и не досказал. В конце-то, наверное, было самое главное, то «глубокое и серьезное». Додумать за директора Реимбай не мог. И не потому, что не умел думать, а потому, что не знал, о чем, не знал, куда клонит Даулетов.

Подождал минуту-другую, может, все-таки доскажет. Не досказал. «Эх, не люблю незавершенных рейсов. Ломай теперь себе голову!»

— Жми, Реимбай! — поторопил шофера Даулетов. — А то время уже подходит.

— Будем жать! Бежать будем! — шутливо откликнулся Реимбай. — Чтобы три жизни прожить.

Пыль взвилась за колесами. Заволокла и дорогу и поле. Благо, ветер дул в лицо и относил серо-желтую волну за машину, а то бы ни дороги, ни поля, ни друг друга не разглядели Реимбай и Даулетов.

После осмотра хлопковых полей Калбая Даулетова тревожили уже два вопроса. Первый все тот же: откуда возьмется план? А второй — куда девалась вода? Он знал, что расход ее теперь достиг нормы. Знал, поскольку сам следил за этим. Но на что она расходуется, если целые массивы вот уж месяц стоят без полива? Испарилась? В песок ушла?

Логика подсказывала ответ, но Даулетов не принимал его, он казался ересью: «Есть неучтенные поля». С чего им взяться? Совхоз — государственное предприятие, а не частный огородик, где можно тишком прихватить лишних пару соток — авось никто не заметит. Совхозу дана государством определенная площадь, составлен, утвержден и закреплен официально план угодий, на котором основаны все дальнейшие расчеты и отчеты. Откуда тут лишку взяться?

Даулетов вспомнил план-карту, что висит у него в кабинете. Контуры хозяйства отдаленно напоминают натянутый лук, широкий сектор круга. Там где у лука тетива, пределы «Жаналыка» обозначены толстыми, как палки, линиями — здесь граница с соседними совхозами. А там, где должна быть дуга лука, линия тоненькая, как нитка, — здесь угодья выходят в песчаную степь. В принципе можно двинуть поля в степь, но нужно обводнить землю, провести каналы, арыки, дренажные коллекторы — огромная работа, требующая средств, мощностей, времени. Но в документах о ней ни слова. Отвоевать землю у полупустыни — это подвиг, а подвига незачем стыдиться, незачем совершать его втихомолку, тайком. Да и Сержанов не из скромников. Уж если гараж на три машины открывался с такой помпой, то можно представить, каким торжеством должно было стать освоение новых земель.

«Странно, странно все это», — думал Даулетов, но теперь ему уже было совершенно ясно: скрытые поля есть. Но сколько их? Как обнаружить спрятанные земли? Провести обмер? Но с этим в одиночку не справишься. Засечь по спидометру? Но шоссе в ту сторону нет, туда идут лишь проселки, они петляют да к тому же и обновляются каждое лето, по проселкам не вычислишь. Надо бы найти какой-то ориентир на карте рядом со степной границей и считать, привязываясь к нему.

Тем временем их «газик» подъезжал к строящейся ферме, что возводилась на отшибе: подальше от аула, поближе к магистрали. Уже свернули с трассы к объекту и тут увидели встречный грузовик, груженный досками.

— Стой! — крикнул Даулетов и, подойдя к шоферу, полюбопытствовал: — Маршрут не перепутал?

— Чего? — прикинулся шофер грузовика.

— Доски, говорю, на стройку надо везти, а не со стройки.

Долговязый тощий парень, сидевший рядом с водителем, вылез из кабины и, заискивающе улыбаясь, подошел к Даулетову:

— Жаксылык-ага, ассаламу-алейкум. Не узнаете? Я ведь табельщиком у Елбая Косжанова. Вот купил, — махнул рукой в сторону кузова, — и везу.

Даулетов, словно не замечая табельщика, крикнул шоферу:

— Поворачивай!

— Что я вам? — озлился шофер. — То туда, то сюда...

— По-во-рачивай!!

— А мне-то что, — сказал вдруг шофер с таким презрительным равнодушием, что для полноты выражения его лишь плевка недоставало. — Я поверну... Пожалуйста...

Пока Даулетов садился в кабину грузовика, пока шофер разворачивал машину, табельщик все суетился, приговаривая: «Жаксылык-ага! Я же свой. Я ж не чужой. Жаксылык-ага...»

Подъехали к ферме. Сторож, сидя на пустом ящике, ел дыню.

— Где люди?

— Обед у нас.

«Что за чертовщина, — подумал Даулетов, — третий час езжу, куда ни попаду — всюду обед».

— Вы продали доски?

— Да как же могу? — изумился сторож. — На это есть прораб ПМК.

— Сгружайте, — приказал Даулетов, но ни шофер, ни долговязый табельщик и не думали подчиняться. Тогда он сам полез в кузов, Реимбай за ним и, открыв два борта, начали спихивать доски на обе стороны.

— Поаккуратней, — заметил сторож, — а то поломаются.

«Что за люд такой? — злился Даулетов. — Крадут — хоть бы хны, а тут жалко стало».

— Вы лучше позовите ко мне прораба.

По виду стройка больше напоминала разрушение. Недостроенная стена, неровная, клочковатая, словно обвалившаяся. Под ней груды наполовину битого кирпича. Какие-то панели разбросаны на земле. И кучи застывшего раствора как огромные лепёхи сухого кизяка.

Прораб шел медленно и неохотно. Был он узкогруд и узкоплеч, но несоразмерно большой живот нависал над ремнем низко опущенных брюк: будто арбуз под рубахой спрятан.

— Почему такой развал? — Даулетов спрашивал зло и строго.

Прораб же отвечал спокойно и даже с ленцой.

— А как красиво ни складывай, все равно потом разбирать.

— Так ведь портятся же материалы! — директор кивнул на груды битого кирпича.

— А это уже не мы, это транспортники виноваты, — пояснил прораб все так же безмятежно. — Шоферу что? Он подкатил, свалил — и обратно. «Мне, — говорит, — за ездки платят, а не за простой».

Даулетов понял, что толковать с прорабом бессмысленно. Тот чувствовал безнаказанность, потому и цедил сквозь зубы. Не нравится, как мы работаем? Перезаключайте договор с другой ПМК. С какой? А это уже нас не касается. Продал доски? Ну и что? До пятидесяти рублей дело неподсудное, можно применять только административные меры. А тут как раз до пятидесяти — ровно сорок пять. Всё, взятки гладки, дорогой товарищ директор. Может, что еще хотите спросить?

Понял это Даулетов и не стал ни о чем больше расспрашивать, лишь, показав на долговязого табельщика, бросил на прощание:

— Верните деньги вон тому.

— Вернем, — так же лениво согласился прораб.

В конторе Жаксылык был только около четырех. Не успел он усесться за стол, как в кабинет вошел Сержанов и, поздоровавшись, спросил:

— Что думаете делать с Ермуратовым?

— Кто это?

— Табельщик у Косжанова.

«Значит, уже донесли, — понял Даулетов. — Когда успели? Хорошо налажена у него связь».

— Гнать думаю, а вы что посоветуете, Ержан-ага?

— Не спешить.

— Зачем же тянуть, дело ясное.

— Погодите. Это вы сейчас начальник. Пока пересменка. Одна страда кончилась, другая не началась. А пойдет уборочная — и вы будете от всех зависеть. И от Косжанова, и от Ермуратова — от всех.

— Вот и не хочу в такую пору зависеть от жуликов.

— Какие все стали праведники и законники! — Сержанов начинал нервничать. — А знаете, по сколько люди вкалывают в страду? По десять — двенадцать часов. А сколько допустимо по закону? В уборочную — девять, как исключение. Что, сверхурочные платить станете? Нет, разоритесь. Для того чтоб заставить людей вкалывать на износ, их нужно либо устрашить, либо ублажить. Устрашить вы не сможете — характер не тот, норова нет. Значит, ублажайте. А вы что делаете? Хотел человек веранду пристроить — доски отобрали.

— Значит, потакать ворам? А убедить людей разве нельзя?

— Это ведь только вы, умники, выдумали, что главное у человека — голова. Все на нее надеетесь. К ней обращаетесь. А люди-то разные. У одного, верно, голова всем правит, у другого — живот, у третьего — сердце, а у кого-то — левая нога: чего она пожелает, то ему и подай. А кто подавать будет? Вы! Вы — хозяин! Вы — власть!

— Власть-то у нас одна — Советская.

— Знаю, знаю. Но что в аулсовете есть? Ручки да печать. А у вас деньги, техника, люди. С вас и спрос. Слыхали про такое: удовлетворение потребностей? Растущих притом. Постоянно растущих. Слыхали? Вот и удовлетворяйте их.

На широком директорском столе, прямо против Даулетова, но далеко — и захочешь — не дотянешься — мраморным памятником высился массивный чернильный прибор. Вещь монументальная и ненужная. Давно бы пора его упрятать подальше, но руки все не доходят. А еще память. Такой же прибор громоздился на столе у декана экономического факультета. И забавно, конечно, но именно он, памятник бюрократизму, а не тоненькие книжечки, стоявшие у декана в шкафу, ассоциировался в тогдашнем представлении Жаксылыка с понятием «авторитет ученого».

— Удовлетворительно — это всего лишь на троечку, — пояснил Даулетов. — Отметка такая была в вузе. Посредственно. А надо, чтоб люди жили хорошо. А еще лучше — отлично. Табельщик может этого и не знать, но мы-то с вами обязаны понимать, что нельзя по крохам растаскивать собственное государство, что если те же доски — будь они неладны! — пойдут на строительство фермы — общественного предприятия, то в конечном итоге принесут вашему же Ермуратову больше выгоды, чем если он их стянет и пустит на свои личные нужды. Такова наша экономика.

— Учены вы, Жаксылык Даулетович, со степенями, с дипломами, — Сержанов встал и наигранно поклонился, но кланяться не умел, не привык, — а мы ликбезы кончали, диссертации писать не умеем. Но жизнь зато понимаем. А жизнь — она сложнее ваших теорий. Не по схеме она идет, не по схеме. Вы вот все твердите: «надо», «нужно», «обязаны». А кому надо? Вам? Вам одно, а мне уже другое надо. Калбаю с Далбаем — третье, а Нажимову — четвертое, хотя, может, нажимовское «надо» и есть самое первое. Из разных «надо» жизнь сложена, и вам их все придется учитывать, если, конечно, хотите директором остаться.

— Хочу, Ержан Сержанович! Еще месяц назад сомневался, а теперь твердо знаю — хочу! — Это Даулетов произнес убежденно, уверенно. — Вот «хочу» у нас у всех действительно разные, а «надо» — одно: получать максимум продукции при минимуме затрат. Любых затрат — средств, материалов, земли, воды, времени, нервов — любых! И вообще, — добавил он устало и примирительно, — о чем мы спорим? Вон в какие дебри забрались. А дело-то ясное — кража! Кража, Ержан Сержанович!

Сержанов опустился на стул и начал пристально разглядывать стену за спиной директора, будто не видел ее никогда. А ведь и впрямь редко смотрел на нее, двадцать лет не сидел лицом к ней. На стене грамоты в рамках, вымпелы, в углу подставка для знамен. Появятся ли новые регалии? Едва ли. С таким-то директором! Завалится Даулетов. Как пить дать завалится до конца года. Да и аллах с ним! Сержанову-то что за печаль? А та печаль, что хозяйство разрушит и народ распустит. Еще настоящей работы и не нюхал, а туда же, «хочу быть директором». Сказать, что ли, ему пару истин — прописных истин для настоящего директора, а ему пока неведомых? Все одно не поймет. Но, может, хоть задумается? Ведь не дурак же. Должен почувствовать, что не по его мозгам эта работа. Пусть себе книги пишет, доктором становится — пусть. Там карьеру сделает, а отсюда ему бежать надо, пока еще не подпортил характеристику.

— Вот что, товарищ директор. Вы говорите «кража». А я скажу — молодец Ермуратов, он нам с вами услугу оказывал. Не нужна нам эта ферма. Как только ее достроят, мы в трубу вылетим. От животноводства у нас одни убытки. А тут еще две тысячи голов. И не овцы, а коровы. Им корма подавай. Но у нас ни заливных лугов, ни альпийских пастбищ — сами видите. От жантака с саксаулом — ни привесов, ни надоев. Вот так-то, товарищ директор.

Не ждал удара Даулетов. Он-то собирался взять строительство фермы под свой личный контроль, а тут вон как, оказывается, все обернулось.

— Вы что, недавно это поняли?

— Сразу знал.

— И все же взяли ферму?

— Взял.

— А что рис и хлопок несовместимы — тоже знали?

— Конечно. И тоже взял.

— Почему не отказались?

— А я посмотрю, как вы откажетесь, — Сержанов улыбался, так улыбается взрослый, слушая не по летам ретивого мальчишку.

— Теперь, конечно, сложнее будет. Надо было сразу сказать «нет».

— «Нет» сказать — ума не надо. Снимут, поставят другого, и он скажет «да». Мудрость руководителя в том, чтобы вокруг дырки бублик испечь, чтобы извлекать выгоду даже из ущерба. Взял я ферму. Взял! Но, во-первых, за ее счет у меня половина аула отстроилась. Во-вторых, пока она возводится, я могу все убытки на животноводство списывать и перед районом оправдаться — «сами знаете...», а они мне сказать ничего не могут — «сами знают», что против воли навязали. Я им пошел навстречу, теперь они мне навстречу должны идти. Пока ферма не достроена... А пока достроят — и это в-третьих, — всё тысячу раз переменится. Может, вопрос с кормами решится. А может, и с мясом положение выправится.

— Само не выправится.

— Но и не на одной ферме свет клином...

— Ну, Ержан Сержанович, — искренне изумился Даулетов хитроумности бывшего директора, — вы как Ходжа Насреддин, который взялся перед ханом за тридцать лет выучить осла разговаривать, полагая, что за это время кто-нибудь да помрет, либо он сам, либо хан, либо осел.

— Почему бы и нет? — ничуть не обиделся Сержанов. — Рассказы о Насреддине — народная мудрость. Ей не грех и поучиться.

— Народ-то, скажем, во все века из разных людей состоял. И поговорка «Кто вечно все откладывает на завтра, тот умирает вчера» не из-за моря к нам пришла. Так что народной мудрости на все случаи жизни хватит. А какой из пословиц руководствоваться, каждый сам решает. Но как нам быть с рисоводством и животноводством — этого Насреддин не подскажет.

«Многовато загадок за день, — размышлял Даулетов, оставшись один. — Столько, что, может, и за год все не решишь. А решать надо, и желательно побыстрей».

Перво-наперво нужно было, конечно, выяснить: есть ли потайные гектары и сколько их? Во-вторых, с рисом и животноводством тоже разобраться надо, не откладывая в долгий ящик. Все это важно, и очень, но помимо того дразнило мозг какое-то противоречие, еще не осознанное, а лишь угадываемое Даулетовым. Оно крылось в том, как различно истолковывали само понятие «руководство», с одной стороны, Сержанов, а с другой — Аралбаев и Жалгас. По Сержанову, получалось, что руководство это как... — тут Жаксылык поискал образ, аналог и не мог найти чего-то точного и нетрафаретного — ...как умение кукольника вовремя дернуть за нитку, на которой болтаются марионетки. Это как АТС — сюда стекаются и отсюда расходятся все линии. Ни единое словцо мимо не проскочит. Как солнце на детском рисунке — кружок и от него лучи. Как... — тут Даулетов наконец нашел подходящую параллель, по крайней мере, его она устраивала — ...как владелец некоего резервуара, куда — словно в том школьном задачнике — в одну трубу втекает, из другой — вытекает. Те, кто подают воду, норовят качать пореже, а те, кто черпают ее, стремятся взять побольше, и лишь один человек — директор резервуара — заинтересован в том, чтобы бак оставался полным всегда. Вероятно, вот так, решил Даулетов, представляет себе руководство Сержанов.

«Ну а Жалгас с Аралбаевым? И, наверное, другие вслед за ними — они чего хотят? Каким им видится руководство? Да вот же каким: дай семена, дай воду, грейдер, удобрения. Главное — дай все это вовремя и в нужном количестве, а потом отойди, не мешай, без тебя справимся. И точно — справятся. Хоть сто лет просиди я на этом посту, а свое поле, свою машину, дело свое они знали и знать будут лучше меня. Хотят не приказа от меня, а чтоб помог, подсобил...

Подсобный рабочий Жаксылык Даулетов. Ну как, звучит? Нет, не рабочий, а подсобный директор. И что тебе, собственно, тут не нравится? Слуга народа, слышал такое определение? Слышал! Теперь народ требует от слуги того, что от него и должно требовать — услуг. Ты же не хозяин, а один из членов коллектива хозяев. В коллективе должно быть распределение функций, ролей. Твоя функция — организовать процесс так, чтобы другие могли работать в полную силу. Что же здесь тебя не устраивает?

Ладно, допустим, так, — думал Даулетов. — Ну, а решать, что делать с фермой и рисом, с лишними гектарами, если они все же обнаружатся, решать, кого ставить бригадирами, а кого гнать с этой должности в три шеи — это решать будем как? Общим голосованием? Или все-таки с меня спрос, но мне и воля? Нет, тут директор может и должен советоваться, консультироваться, выслушивать разные мнения, но принимать решения сам. Этого на других не переложишь. Хорошо, — развивал мысль Даулетов. — Вот перед тобой две точки зрения: Сержанова и Жалгаса с Аралбаевым. Ты-то сам как считаешь?»

А сам он считал, по крайности до сегодняшних споров, что понятие «руководить» действительно происходит из сочетания слов «водить руками», но, разумеется, не в этом анекдотическом смысле, чтобы размахивать ими во все стороны, указуя подчиненным, куда им силу приложить. Нет, конечно. А незримо водить рукой любого из сотрудников, как вдохновение водит рукой поэта. Именно вдохновлять людей на общее дело. Все обмозговать самому и потом объяснить задачу каждому, чтобы каждый был не простым исполнителем, а сознательным участником этого общего дела, чтобы доподлинно знал, чтоб аж печенкой чувствовал, сколько от него зависит.

Так кто же прав? Сержанов со своим двадцатипятилетним опытом? Жалгас и Аралбаев с их близостью к земле? Или он, с его идеей «нравственной экономики»?

«Вот такая диалектика, друг Даулетов», — Жаксылык стукнул ладонью по столу и засмеялся. Жест рассмешил, похоже на то, как председатель собрания закрывает дебаты.

6

Сегодня Даулетов все же решил добраться до последнего поля в той стороне, что граничит со степью. Ну, добрался и что увидел? Да, в сущности, ничего особенного. Слева — пески, изредка утыканные саксаулами, справа — хлопковая карта, такая же, как и прочие, то есть тоже не больно-то густо засеянная. Определить, далеко ли она отодвинулась за официальные пределы хозяйства, чрезвычайно трудно — ни ориентиров, ни примет. Что человек примечает в степи? Деревья. Одинокий джузгун или турангиль, кучка ягодных зарослей — джиде. Видны они и отсюда, но на плане-то не обозначены.

Надо бы, конечно, прямо спросить у Сержанова или главного агронома. Но, с другой стороны, если ни они и никто другой до сих пор и словом не обмолвился о лишних гектарах, то, значит, одно из двух: либо знают, но не скажут, либо и не знают вовсе. Даулетов допускал и такую вероятность. Коли рисоводческая бригада за наличные да за бутылку могла нанять грейдериста, чтоб перепланировать чеки, то почему хлопководческая бригада за такую же мзду не могла уговорить мелиораторов? А то и того проще. В самом совхозе техники достаточно. Столковался, допустим, Елбай с экскаваторщиком. Тот подогнал «Беларусь» с навесным ковшом: два выходных да неделька после смены — вот тебе и сто — сто пятьдесят метров арыка. Лет за десять столько накопать можно, что ой-ей-ей.

— Как ты считаешь, — Даулетов повернулся к Реимбаю, который тихо покуривал в тени «газика», пока директор озирал окрестности, — сколько отсюда до центральной усадьбы, если по прямой?

— Да примерно километров двадцать. Да, двадцать, пожалуй, будет.

— Вот и мне так кажется, — согласился Даулетов. — А то и побольше.

Если двадцать, следовательно, километров на пять за границу вылезли, но реимбаевское «примерно» и его собственное «кажется» могли стать поводом к размышлениям, но отнюдь не доводом, побуждающим к немедленному перемеру угодий. А размышления — да. Куда от них денешься? Что бы там ни служило причиной избыточной запашки — повеление Сержанова, давление Нажимова либо самодеятельность бригадиров, — но цель Даулетову была уже ясна в общих чертах.

Чтобы получать по тридцать центнеров с гектара, нужны, как сказал Жалгас, просто усердие и добросовестность. Вот их почему-то и не хватало постоянно. Надежнее вроде было брать по пятнадцати центнеров с двух гектаров. А если выйдет по двадцать, то, глядишь, и оперативный запасец образуется. Парадокс, право слово, парадокс, да и только: лень понудила к дополнительной работе. Оказывается, проще два раза сделать тяп-ляп, нежели один — на совесть. И ведь так не только тут. За месяц до назначения в совхоз Даулетов купил цветной телевизор. Тот недельки две поработал и замолк. Пришлось нести в ремонт. Очередь в гарантийной мастерской неописуемая. Можно подумать, что половина города сюда съехалась. День просидел Даулетов. День! Отремонтировали, и разумеется, даром, правда, уже здесь, в совхозе, телевизор опять заглох, и теперь Даулетов не без страха думает, что придется вновь наведаться к ремонтникам. Выходит, что и промышленности удобней два раза бесплатно чинить, чем один раз добросовестно изготовить. Но там еще хоть как-то если не оправдать, то объяснить можно. Производят одни, чинят другие. Да и бесплатным гарантийный ремонт можно назвать лишь по неведению: средняя стоимость его заложена в цену телевизора. А вот откуда у того же Елбая лишние семена? Как расплачиваются с трактористами, вспахавшими вдвое больше, чем запланировано? С комбайнерами, убравшими два поля вместо одного? Откуда дополнительное горючее? Тайна сия велика есть. Обычным умом почти непостижима.

Петляя между участками, по узкому проселку «газик» пробирался обратно к центральной усадьбе, к конторе. Встречную машину заметили издали по облаку пыли.

— Кого ж это сюда несет? — спросил Даулетов, спросил просто так, чтобы прервать молчание. Его водитель не любил ездить молча и сейчас сидел явно огорченный. — Черт гонит или бог шлет? А, Реимбай?

— Подъедем, поглядим.

При сближении оба «газика» сбросили скорость и остановились дверца к дверце — обычай степных шоферов. Во-первых, перекинуться хоть парой слов, расспросить, как там дорога впереди. А во-вторых, подождать, пока осядет пылища, — кому в нее нырять охота?

— Жаксылык Даулетович! — голос был звонким, возглас неожиданным, и не успел Даулетов опомниться, как перед радиатором машины увидел смеющуюся женщину.

— Шарипа!.. — он выскочил из кабины. — Каким ветром?

— Морским, Жаксылык Даулетович, морским. — И тут же пояснила: — На Арал в экспедицию.

— То-то я гляжу — принарядилась, как на свидание.

На Шарипе было простенькое голубое платье, но с большим отложным воротником, чем-то напоминавшее матроску. В таких нарядах разгуливали девушки в фильмах по чеховским рассказам. Ныне такой покрой, кажется, не в моде (впрочем, что касается женской моды, то тут Даулетов полный профан — он и сам знал об этом и, честно говоря, почему-то даже немного гордился своей неосведомленностью), но Шарипе платье шло.

— Нравится? — она засмеялась и на секунду приняла какую-то манерную позу. — Сама шила.

— Прямо невеста. Невеста Арала.

Шарипа вмиг сникла, погрустнела, и Жаксылыку стало неловко: вот ненароком задел женщину, напомнил, что заневестилась, засиделась в девках, а ведь, может, и не без его вины, хотя в чем та вина, он и сам не знал, но подозревал тайком, что есть она. Но на сей раз ошибся.

— Невеста — хорошо! — сказала Шарипа. — Вдовой бы не стать.

— До этого, надеюсь, не дойдет.

— И я надеюсь. Но годы просидеть рядом с умирающим — тоже не радость, согласитесь.

— Уже лечим, Шарипа. — Тут Даулетов по-армейски вытянулся и, приложив руку к полям шляпы, отчеканил: — Разрешите доложить, товарищ гидролог. Ваше приказание выполнено: расход воды в «Жаналыке» доведен до нормы.

— Благодарю за службу, — подхватила она шутку. — Знаю, Жаксылык Даулетович, и действительно благодарна.

Сидевший в кабине Реимбай ерзал и маялся. Разговор происходил рядом с открытой дверцей, и он чувствовал себя так, будто подсматривает и подслушивает что-то недозволенное. Жаксылыку и Шарипе казалось, что они не говорят ничего такого, но Реимбаю, человеку постороннему, по мельчайшим приметам — интонации, мимике, жестам, взглядам, переминаниям с ноги на ногу, да мало ли по чему (он бы и сам не смог ответить — почему именно) — было ясно: нечто давнее, скрытное, запретное связывает директора с этой красивой веселой женщиной. И за каждым словом их разговора таится другой, невысказанный смысл.

— Так, значит, на море? Надолго ли?

— Месяца на два.

— Ничего, Арал близко.

— Южный близко, а Северный вон где. Да, кстати, — переменила тему Шарипа, — как там мой дядя Ержан-ага?

— Ого! Теперь уже дядя, а то был просто «брат отца». Помирились они?

— Возможно, отец на какое-то время переберется к дяде. Я даже рада буду. — И тут же поспешила пояснить свои слова, поскольку во взгляде Даулетова увидела и вопрос, и надежду, и настороженность: — Рада потому, что отцу одному и скучно и, главное, трудно. А тут все-таки и люди, и уход. Вернусь, заберу его обратно. — И заторопилась: — Ну, прощайте. Пора.

— До свидания.

Эту обычную прощальную фразу Даулетов произнес так, что выделил слово «свидание». Он не собирался этого делать, как-то само собой вышло. Шарипа уловила второй смысл сказанного. Посмотрела удивленно, но была в ее взгляде и надежда и даже благодарность. Или это лишь почудилось? Как бы там ни было, но ответ ее прозвучал, как показалось Даулетову, печально.

— Теперь уж не скорого.

— Но и не так долго ждать — два месяца.

— Сколько воды утечет, — оба рассмеялись двусмысленности выражения и расселись по своим машинам.

Давно исчезли, растворились в знойной дымке и голубое платье в окне «газика», и сам «газик», и пыль, поднятая его колесами, а Даулетов все как бы продолжал разговор, досказывая, переиначивая, домысливая и то, чего не было. После прошлой их встречи он думал о Шарипе. Не очень часто — дела, суета, текучка, — но все же думал. И, вспоминая ее, грустил, как грустят о несбывшемся когда-то, а теперь уже несбыточном. И грусть была ему приятна. Видимо, человеку для ощущения полноты жизни нужны не только приобретения и находки, но и упущения, и безвозвратные потери. Нужно человеку, чтоб было в его судьбе нечто такое, о чем можно сожалеть, печалиться, за что можно и корить себя, но вот вернуть утраченное уже нельзя. И даже если отыщется вдруг пропажа, то все равно не надо ее возвращать. Не надо. Так лучше. Лучше, уверял себя Даулетов, потому что порой вспыхивало в мозгу шальное «а вдруг?.. а если?..» и тут же обволакивала душу сладкая тревога, манящая боязнь, как перед обрывом, как перед узким и низким подоконником открытого окна на пятнадцатом этаже гостиницы.

Сейчас в его мыслях о Шарипе опять промелькнуло дразнящее «а вдруг?..», но тревоги оно почти не вызвало. Это-то и озадачило и испугало Даулетова.

— Слушай, Реимбай. Не в службу, а в дружбу, давай сделаем крюк. Знаешь холм на дороге к райцентру?

— Знаю. На нем еще кладбище.

— Вот-вот. Туда и поедем.

— Давайте, раз хотите. Только зачем?

— Сам же сказал — кладбище. — И, заметив недоумение на лице водителя, добавил: — Там у меня мать и бабушка.

Однако и этим Даулетов не успокоил своего шофера. На Востоке не принято навещать усопших когда вздумается, для этого есть определенные дни в году. А без надобности бродить по погостам... К тому же Реимбай, как большинство людей его профессии, был малость суеверен. Дорога непредсказуема, она учит верить приметам, доверять интуиции, а интуиция у многих шоферов развита.

Не хотелось Реимбаю к кладбищу, но объясняться с директором, а тем паче спорить не стал. Вырулил к каналу — так прямиком короче всего до шоссе.

Что произошло, Даулетов не понял, не видел, не следил он за дорогой. Одной рукой по привычке держался за скобу на панели, а когда его бросило на водителя, второй машинально схватился за ручку двери.

— Прыгайте!! — крикнул шофер.

Куда прыгать? Вверх, что ли? Да и дверцу Даулетов тянул на себя.

Реимбай продолжал крутить баранку, но уже без толку: «газик» опрокинулся набок и медленно сползал по откосу канала. Видно было, как погружается в воду правое крыло, но, когда первая мелкая рябь пробежала по краешку лобового стекла, машина вдруг остановилась.

— Вылезайте, Жаксылык Даулетович! Вылезайте!

Надо было вылезать. Но как? Пока он нащупывал ногой хоть какую-то опору, над дверцей просунулось чье-то лицо.

— Живы-здоровы. Ну, слава богу! Давайте помогу.

В помощнике Даулетов не сразу признал Завмага. Тот суетился и даже собирался, кажется, отряхнуть ладонью брюки директора, хотя не были они испачканы грязью. Вообще Даулетов не почувствовал боли, видимо, обошлось без ушибов и ссадин, вот только ноги дрожали и кружилась голова.

— Вот и хорошо! Вот и хорошо! — приговаривал Завмаг, заходя то справа, то слева и осматривая Даулетова, как осматривают упавшую вещь — не отломилось ли что-нибудь?

Жаксылык не заметил, как выбрался из кабины Реимбай, и увидел своего шофера лишь в тот момент, когда он, рванув к себе Завмага, резко, почти без замаха всадил кулак в улыбающуюся физиономию. Всадил, казалось, аж по запястье.

— Не я! Не я! — взвизгнул тот, мгновенно сжался и присел, поэтому второй удар пришелся куда-то между ухом и затылком, от чего толстенький человечек тыркнулся в землю и упал на четвереньки.

— Проклятье твоему роду, подонок! — Реимбай занес кулак и в третий раз, теперь уже намереваясь врезать с разворота, с высоты из-за плеча.

— Стой! Разве можно! — Даулетов хотел перехватить руку Реимбая.

— Можно. Еще и не так можно, — огрызнулся Реимбай, но не ударил, а продолжал стоять с поднятым кулаком.

— Эй! Руки некуда приложить? Так приложи их к своей жене! — От стоящего впереди «ЗИЛа» подходил парень, похожий лицом на Завмага. В правой руке он держал монтировку. Шел медленно, не больно-то поспешал на выручку.

— Что? — Реимбай на секунду опешил от наглости.

— То. Жену, говорю, колоти, если руки чешутся.

— Ах ты...

— Это сын мой, это сын, — вновь залебезил Завмаг. — Вот помогает мне... Сын, сын...

— Вы видели, что он сделал? — теперь Реимбай смотрел на Даулетова. — Видели?

Жаксылык не видел, но теперь все понял. «ЗИЛ» и сейчас еще стоял, наискось перегораживая узкую дорогу.

— Ты что, разве не заметил нас?

— Всяко бывает, — неохотно ответил парень.

— Может, пьян?

— Не пьет! В рот не берет, — встрял Завмаг и прикрикнул на сына: — Иди! Марш в кабину! Быстрей! — Потом опять медовым голосом повторил: — Не пьет он.

— Ладно... Живы-здоровы, и то хорошо! Надо машину вытащить.

Завмаг с сыном все сделали сами. Подогнали «ЗИЛ», зацепили тросом «газик», вытянули на дорогу. Не только Жаксылыку, но и Реимбаю не пришлось участвовать в этом. Когда машина вновь оказалась на дороге, Завмаг, прихватив ведерко, сбегал к воде и протер запачканный борт.

Он суетился, заискивал, бормотал, причитал, виновато улыбался и каялся. Он унижался. Сам знал, что унижается, и не стыдился этого. Но в его унижении было что-то издевательское и устрашающее, что-то злобно-глумливое.

— Ну, поехали.

— Куда? — шофер глядел хмуро. Зажигание он включил, но стартер еще не трогал.

— Туда же, Реимбай, туда же.

— А может, уже не надо?

— Надо.

Не нравился сегодня директор своему шоферу. Явно не нравился, и он не собирался это скрывать. Неправильно себя вел, не по-командирски, да ладно уж с командирством, не по-мужски.

— Вы что? Собираетесь так и оставить это дело?

— Это? — переспросил Даулетов, хотя понимал, что речь об аварии. О чем же еще? — Это, пожалуй, да.

Реимбай помолчал угрюмо. Слова подпирали, но крепился... Не выдержал:

— Добрым хотите казаться?

— А если не казаться, если быть — разве плохо?

— Когда как. А то и плохо... — И, переждав секунд пять, выпалил: — Кто Худайбергена сбил? Нашли?

— Нет пока. Показаний мало. Свидетели номер не запомнили.

— А мы нырни в канал, так их бы и вовсе не было, свидетелей-то.

— Но и мы с тобой, — объяснял Даулетов, — не свидетели. Мы потерпевшие. Поди-ка докажи, кто виноват. Он поперек дороги вывернул или ты на обгон пошел? Кому ГАИ верить будет?

— Вы же директор. Авторитет же у вас должен быть.

— Там нет директоров. Там истец и ответчик. И если Завмаг нечаянно — значит, нечаянно. Если подстроил — значит, все продумал. Тут его не накроешь. Он себе лазейку заранее заготовил. Не мог он кровного сына подставить. Не мог.

— Ну, как знаете, — буркнул Реимбай. — А я...

— И ты не дури.

— Не бойтесь. К вам жалоба не придет.

Запущенные погосты везде унылы, но на Востоке особенно: ни деревца, ни кустика, ни травинки — сухой песок, сухой жантак.

Под здешним солнцем зеленеет лишь орошенная земля. Ее мало. Ее дехкане извечно берегли для жизни. В нее клали зерно, а сами ложились в неудобицу.

Песок местами ополз или просел, и идти приходилось медленно, осторожно, не то угодишь ногой в яму. Найдя могилу старой Айлар, Жаксылык присел перед ней на корточки. Легкий порыв ветра тут же крутнул столбик пыли и бросил ему в лицо.

«За что сердишься, бабушка? За то, что долго не появлялся, хоть и рядом теперь живу? Или за то, что пришел в неурочный день? Не серчай. Ты же знаешь, что тебя я всегда любил и любить буду, а обряды никогда соблюдать не умел.

Трудно мне, бабушка, трудно. Тут вот какое дело...» — и осекся. Мыслью осекся Жаксылык. Не о делах же говорить со старой Айлар. Ты ей еще расскажи про «лишние гектары», про рис и ферму. Назови цифры и показатели. Эх, Жаксылык, Жаксылык, друг Даулетов, совсем ты, видать, заработался. Хотел было сказать о Шарипе, но тоже не решился. Не поймут они, бабушка и мать (мать, которой он не помнит и не видел ни разу — даже фотокарточки ее в доме не было, но чувствовал Даулетов, что при любой его беседе с бабушкой мать тут же рядышком, слушает, но молча), не поймут и не примут они Шарипу. И ни о ком, кроме Светланы и маленькой Айлар, они и слышать не захотят. Знал. Не решился. «Тогда о чем же сказать тебе, бабушка? Опять о добре. Опять о зле. Можно и о них. Их тоже вдосталь. Помнишь, ты говорила, что родина добра и зла — наш аул. Я тогда не понимал этого, да и теперь не до конца понимаю, но кажется мне, что ты вот о чем думала: зло и добро, с которыми сталкиваемся, не со стороны являются к нам. Нет. Здесь же, в ауле, и творятся. Так? А я добавлю: зло с добром так перепутаны, что не сразу и разберешь, где кончается одно и начинается другое. Они не только в одном ауле, они в одном человеке порой уживаются. В одном поступке.

Меня только что чуть не убили. Да-да. Только-только. Получаса не прошло. Может, нечаянно... Реимбай считает меня тряпкой. Он тоже чуть не погиб со мной. Видишь, бабушка, щадя одного, я обижаю другого. Делая для одного добро, другому приношу зло или, по крайней мере, злю человека.

А может, прав Реимбай. Может, изничтожить их всех — врунов, хапуг, воров, лодырей, подлецов — всех. И не цацкаться. Может...»

Одним рывком ветер сорвал с Жаксылыка шляпу и покатил ее по песку. Она металась, как раненая птица, волоча одно крыло и простирая другое. Легкая плетеная соломка испуганно шарахнулась вправо, потом вверх и, резко свернув, заскользила вниз по склону, чуть не свалившись в полураскрытую могилу, лишь чудом на самом краю зацепившись за верблюжью колючку.

Жаксылык не погнался за шляпой — не велика потеря. Его удивило другое: недовольна чем-то старая Айлар. Сердится на внука. Он встал и пошел вниз по склону, пошел, не простившись, — какое уж прощание, когда тебя гонят, выпроваживают. По пути он как бы оправдывался.

«Ну, не изничтожить, конечно, а увольнять, снимать со всех должностей. Или не так? Что ты хотела сказать? Что человек, названный Жаксылыком, должен оставаться добрым, несмотря ни на что? Или что нет врунов, воров и лентяев, а есть ложь, стяжательство и лень в человеке. Что пороки надо гнать, а человека оставлять? Так?»

И, подумав, сказал вслух:

— А подлецы все же есть. Есть. И их, пожалуй, не исправишь.

Шляпу он все-таки поднял и, отряхнув, снова надел.

До аула ехали молча. При въезде на центральную усадьбу Даулетов попросил остановиться.

— Ну все. Спасибо. Тут я на своих двоих. Пройтись охота...

Неправду сказал. Просто ему тоже было сегодня тяжело с Реимбаем.

— Что с тобой, Жаксылык? На тебе ж лица нет! — Вид у Светланы, когда она открыла дверь мужу, был действительно испуганный.

Даулетов и не предполагал, что он выглядит так плохо. Да, устал. Да, не в настроении сегодня. Но ему казалось, что внешне это не должно быть заметно. Он умел сдерживать себя, умел скрывать свое самочувствие.

— Есть лицо, есть. Ты погляди. А так? — он улыбнулся, однако улыбка получилась вымученной.

— Когда ты начинаешь неумело шутить, значит, дела действительно плохи.

— Да, Светлана, и впрямь не ахти... Устал чертовски. Жара... Мотался весь день...

Она протянула руку. Хотела пощупать его лоб — нет ли температуры. Он отвел ее руку. Мягко, но отвел.

Жена обиделась. Знает она, что трудно ему, знает и старается лишний раз не раздражать мужа, но почему он не понимает, что и ей нелегко? Она целыми днями одна. Никого в ауле не знает. Выходит редко. Да и куда тут выйдешь? Работу обещали, но в школе, а значит, только с сентября, точнее с конца августа, а до августа еще целый месяц. Светлана занималась домом: с утра до вечера шьет, вяжет, готовит всякие вкусности — вот уж точно от скуки на все руки. А он будто не замечает ни стерильной чистоты комнат, ни кулинарных способностей жены. Приходит поздно и сразу спать. Впрочем, она не в претензии. Но вот сегодня выбрался с работы пораньше — и что же? Сердитый, раздраженный. Хотела погладить — руку отвел.

— Ты слишком резок с людьми, Жаксылык. Да-да, не удивляйся, слишком суров. Тебя тут все боятся. Ты-то не знаешь, не говорят тебе, а я слышу. И думаешь, приятно это слушать?

«Вот те на! — подумал Даулетов. — Это я-то строг! Реимбай меня почти мямлей считает. Светлана — почти деспотом. Кто из них прав?»

— Светлана, подумай, что ты говоришь. Разве я был когда суровым?

— Не был. Но тут ты словно одичал. Все один да один. Месяц с лишним живем, и знакомых у нас нет. Мы ни к кому не ходим и к нам — никто. Ты полагаешь, что это нормально?

«А ведь верно, — согласился Жаксылык. — Я все делами занимаюсь, а с людьми так и не сошелся. Друзей у меня здесь нет. Ну, друзей, разумеется, за месяц не приобретешь, а вот приятелей, товарищей, единомышленников заводить надо. Без них я никто. А врагов, оказывается, и за месяц нажить можно».

— Ты прости, Светлана, просто я очень устал. И еще... — он помедлил. Говорить — не говорить? Решил сказать. — Сегодня меня чуть не убили.

— Что?!

Жаксылык сам испугался. Зря сказал. Начал спешно оправдываться.

— В аварию попал... Случайность... Ничего такого — видишь, цел... На дороге всякое бывает, — он повторил слова Завмагова сына и даже не заметил этого.

— Я же говорила!.. — Светлана чуть не плакала. — Тогда еще говорила, что съедят здесь тебя. Разве ты можешь с ними бороться? Нужно вот как людей держать, — она сжала маленький кулачок. — А ты? Ты же мягкий, уступчивый...

— Светлана! — взмолился Жаксылык. — Да где же логика? То я злой, то добрый, то суровый, то мягкий...

— Какая логика?! — перебила она. — Боюсь я за тебя. Понимаешь, боюсь.

Он обнял жену, притянул ее голову к плечу и гладил, гладил по волосам, пушистым, мягким локонам, словно у ребенка. И она сжалась, стала маленькой и легкой — совсем дитя. Жалась носом в шею мужа и всхлипывала.

— Не надо. Не надо, — приговаривал Жаксылык. Он в эту минуту как-то особенно ясно понял многое: и то, что она сильно любит его, и то, что пойдет за ним куда угодно — уже пошла, и то, что она спутница, но не опора, не помощник в дороге.

Почти десять лет прожили, а понял только сейчас. Видимо, прежде просто не задумывался — нужды в помощнике не было.

7

Приаральская степь. Бесконечная песчаная гладь. Лишь непривычному, постороннему взгляду кажется она утомительно однообразной. Но те, кто здесь рожден, знают, как разнятся меж собой пески. То мягкие, вязкие, зыбучие: ступишь на них — и уйдет нога по колено, и тихая, но властная сила потянет тело вглубь, и почудится, что нет под тобой дна. То плотные, будто спрессованные, и жесткие, как наждак: проведи рукой — поранишь ладонь. То бугристые, будто громадное, миллионногорбое стадо верблюдов разлеглось на бескрайней равнине. А то вдруг откроется полоса гладкая — будто отутюжил ее кто-то, будто, выравнивая каждый сантиметр, провели тут широченную дорогу. А временами средь сухой желтизны заколышется внезапно зеленая заводь высокой травы, такой яркой и такой сочной, что так и хочется съесть ее.

Песок. А по нему волны, волны, волны. Вот легкая, чуть приметная рябь — как по арыку, когда плеснется мелкая рыбешка. Вот уже покрупнее — такая бежит по большому каналу, когда утренний ветер рябит его, словно выстилает шифер. А вот и валы — настоящие, морские, пятиметровые, те, что выпрыгивают, как пловцы, выгибая спины и втягивая животы. Волны, волны, волны.

Присядь, зачерпни горстку песка, он протечет сквозь пальцы, и на ладонь ляжет ракушка, настоящая, морская, похожая на чуть подувядший лепесток белой розы, на мелкую фарфоровую пиалушку. Раковина. Откуда она здесь?

Пустыня. Песчаное море, в котором есть и штормы и штили. Пустыня и впрямь напоминает море, как изваяние напоминает лицо, как статуя напоминает живого человека.

Пустыня — памятник морю.

Такой увиделась она новому директору, когда вместе со своим замом выехал он за пределы совхоза и направился к Аралу.

Даулетов отыскал наконец ориентир. Он просто не умел еще как следует читать карты и не обратил сперва внимания на несколько условных значков недалеко от западной границы «Жаналыка». Потом лишь понял: это роща. Турангилевая рощица, всего-то около двух гектаров. Но все же примета, и видная.

Реимбай ремонтировал «газик», который хоть и не сильно, но все же пострадал при аварии, и Даулетову пришлось вновь воспользоваться собственным «Москвичом». Он пригласил Сержанова проехаться вместе по полям, пригласил, намереваясь на месте и с глазу на глаз без свидетелей спросить впрямую : знает ли зам о скрытых полях и, если знает, почему молчит...

Ехали они достаточно долго и, судя по всему, верно ехали, но своей главной приметы Даулетов так и не отыскал.

— Ержан Сержанович, а мне говорили, что тут роща есть, — это директор обронил как бы невзначай.

— Кто это мог сказать? — удивился зам. — Давно уж нет ее. Поля там. А стояла она вон, — он показал большим пальцем за спину, — с полкилометра, как проехали.

— Жаль, — Даулетов говорил искренне. Ему и впрямь жаль было сведенного леса, леса, столь редкого теперь в этих местах.

— А чего ее жалеть?

— Да вот предполагал со временем совхозный пансионат тут построить. — И на сей раз не лукавил директор. Точно — такая мысль у него была.

— Городской вы все же человек, Жаксылык Даулетович. Городской. Это только дачника на природу тянет. Аульчанину другое нужно. — Сержанов, как обычно не без удовольствия и легкого ехидства, наставлял своего преемника. — Нашим рабочим, уж если куда и ехать в отпуск, так не за город, а в город. Не на весь срок, конечно, поскольку у каждого и дома дел предостаточно, но на недельку, пожалуй, можно. В театр сходить, в музей. Кино новое посмотреть, а то в наш-то клуб когда оно еще приедет? По магазинам пройтись. Да-да, и это тоже. Может быть, это в первую очередь. Не пробежаться впопыхах, а не спеша походить, чтобы выбрать нужное, а не хватать первое попавшееся.

И опять Сержанов был в чем-то прав. Действительно, у земледельца отпуск зимой. Что ему в это время делать возле облетевшей рощи? А вот сам он, Даулетов, как ни обидно в этом признаваться, в данном случае мыслил шаблонно.

Поля между тем все тянулись и справа и слева. Даулетов засек по спидометру, накинул еще полкилометра, и оказалось, что от официальной границы «Жаналыка» до края последней хлопковой карты без малого пять километров. Довесок более чем солидный. Он усмехнулся.

— Что веселого нашли, Жаксылык Даулетович?

— Да вот подумал: проснулся как-то поутру Великий герцог Люксембургский и вдруг узнал, что его владения увеличились чуть ли не в полтора раза. Как думаете, что он скажет?

— Мне-то откуда знать? — Сержанова удивляли и раздражали беспредметные вымыслы директора. То снохой себя представит, то вот герцогом Люксембургским. Чем у человека голова забита? — Я ведь с герцогом не знаком. За дастарханом вместе не сидели.

— Но, наверное, не опечалится?

— Зачем ему печалиться? Больше — не меньше.

— Да-да, — кивнул Даулетов, но у самого-то директора вид был грустный. Расхотелось спрашивать зама, знает ли он о лишних гектарах. Нечего спрашивать. Надо проводить обмеры, и все тут. Можно было возвращаться.

Вышли из кабины, что называется, «ноги размять». Высокому тучному Сержанову, конечно, было неудобно в «Москвиче». Он поприседал пару раз, покрутил руками, как на зарядке, и вдруг неожиданно, почти по-детски, пожаловался:

— А ведь отсюда до аула, где я родился, километров пятнадцать, не больше. Но — не поверите — десять лет там не был. Да и нет уже, поди, аула. — Он, помедлив, предложил робко и просительно: — Может, скатаем?

Отказать Даулетов, разумеется, не мог. Сам грешен, сам редко навещал родное пепелище, да и ныне не часто к нему наведывается, хоть теперь оно и под боком. Понял он Сержанова. Впервые за все время знакомства понял целиком безо всяких скидок и оговорок, безо всяких «но» и «однако». Понял и внутренне обрадовался этому.

— Проедем ли? Не засядем?

— Должны. Дорогу вроде не забыл. На худой конец уж эту-то таратайку вытащу, — и он согнул руки в локтях, как палван, демонстрирующий бицепсы.

Дорогу Сержанов и впрямь знал. Машина шла по ровной спрессованной глади, как по песчаной дорожке парка. Метрах в сорока — пятидесяти слева и справа горбились барханы, а тут будто прошлись специально для них грейдером и катком. Минут через десять попалась первая баржа. Она лежала на гребне бархана, слегка зарывшись в него носом, как зарывалась прежде в волну. За ней показалась другая, поодаль третья и еще лодки — они, в отличие от барж, лежали, как правило, на боку, черпая бортом песок. Вся сухопутная флотилия не вызвала жалости у Даулетова, скорее удивила, как если бы встретил он среди моря пасущихся верблюдов.

Море открылось сразу. Даже и не открылось, а просто от неба на горизонте отделилась узкая полоска и начала расширяться. Из бледно-голубой и прозрачной она становилась зеленоватой и плотной. Потом начала оживать, двигаться.

Они выскочили на невысокий песчаный пригорок. Слева — несколько беленых, но облупившихся домов без крыш, без стекол, без дверей, занесены песком до самых окон. Угадываются заборы. Торчат высокие шесты, на них, видимо, сушили сети, а может, вялили рыбу. Слева длинная дамба. Сейчас она, как лодка, вытащенная на берег, лишь краешком кормы касалась воды. На дальнем конце дамбы кучкой стояли люди — человек пять — и о чем-то оживленно беседовали.

Среди стоявших Даулетов узнал Шарипу. Он обрадовался, конечно, но еще больше удивился. «Ничего себе, экспедиция, называется!» С этим словом у него было связано представление о дальних и трудных, может, даже рискованных походах. А тут — всего ничего, каких-то пятнадцать километров. Эдак можно считать, что и они с Сержановым находятся в экспедиции.

Удивился и Сержанов.

— Никак племянница? — он тоже знал, что дочка брата уехала надолго, но «надолго» предполагало и «далеко». — Что это она здесь?

Подошли ближе. Шарипа, стоя к ним спиной, что-то объясняла, но фразу услышали с середины.

— ...этого края своеобразным культурным центром. Народ был кочевым. Рыбаки первыми перешли на оседлость. Первыми начали строить дома, хотя и до сих пор по всей области в аулах летом рядом с домом ставят юрту.

— Вроде летней резиденции? — спросил высокий седой мужчина — самый старший в группе.

— В юрте летом очень удобно, прохладно, сухо... — в голосе Шарипы чувствовалась обида, вопрос ей показался ироничным.

— А я и не шучу, — уточнил высокий старик. — Как известно, даже хивинский хан разбивал на лето шатер во дворе своих ханских покоев.

— Впервые белить дома тоже начали здесь, и уж после этот обычай привился и в других аулах. Здесь одно время жили русские корабельные плотники, обучившие наших рыбаков умению делать лодки. Ученики оказались способными, то есть не просто подражали наставникам, а делали по-своему. Таких лодок, как на Арале, вы больше нигде не встретите. Здесь же появился первый в этом краю морозильник для рыбы. А вон остатки землянки еще видны.

Даулетов слушал молча. Ему не хотелось прерывать Шарипу, а она все рассказывала и рассказывала, стоя лицом к своим слушателям и спиной к нему. Она говорила о том, что народы бывают многочисленными и малочисленными, но исторические закономерности для всех едины, и в жизни любого народа есть времена, когда ветер обновления дует с моря. Она говорила, что для ее сородичей прибрежные аральские аулы были тем же, чем Петербург для России и Марсель для Франции. Что во время революции аральские рыбаки, как и моряки-балтийцы, как до того марсельцы во Франции, были самыми ярыми защитниками новой власти. Она доказывала, что без моря невозможно представить ни историю, ни культуру ее народа и что впредь они тоже без моря немыслимы. Она упорно, с какой-то сдержанной, но палящей страстью доказывала то, что, видимо, было и без того ясно ее слушателям, но они не прерывали рассказа Шарипы, как не прерывают человека, говорящего о своей любви и своей боли.

— Море горит! — это крикнул Сержанов.

Все обернулись к воде, а Шарипа глянула через плечо: узнала и Даулетова, и дядю, но не заметно было на ее лице ни радости, ни удивления. Взгляд был сердитым, недовольным.

— Море горит!!

Справа, наискось, будто действительно прямо из воды поднимался черный столб. Он покачивался, как змея. Потом начал плющиться, растекся облаком, и, нарастая, увеличиваясь, облако поползло на берег.

— Море горит!

— Пепел, — Шарипа была спокойна. Она объясняла высокому старику: — Там на косе спалили тростник.

Но у старика было свое мнение.

— Нет, похоже на вихрь. Только странный. Быстро к укрытию, — скомандовал он, однако сам и с места не тронулся.

Ветер налетел мгновенно. Тучи еще не приблизились, а он уже ударился о берег, засвистел, взвинтил песок, и сотни маленьких злых смерчей побежали по степи.

Даулетов сжался, выставил вперед плечо и прикрыл лицо ладонью.

— Берегите глаза! — крикнул старик, но опять сам же нарушил свой приказ. Он поднял руку, которую держал козырьком над бровями, поставил ладонь под ветер и лизнул пальцы. — Соль! — И еще раз. — Точно. Соль! Быстро в машину и — за ветром!

Это он крикнул Шарипе.

Она тут же, будто подхваченная вихрем, сорвалась с места. Даулетов — за ней. Его «Москвич» стоял ближе всего к дамбе. Машины экспедиции стояли дальше, справа за покинутым аулом. Шарипа рванула дверцу «Москвича» и скрылась в кабине. Через несколько секунд и Жаксылык плюхнулся на кресло.

— Ну, здравствуй наконец-то, — начал он, — а то неудобно как-то...

— Быстрей! — прервала его Шарипа. Словно и не заметила, что рядом не экспедиционный шофер, а Даулетов. Не поздоровалась. Не попросила. А приказала, прикрикнула даже. Такой ее Жаксылык еще не видел.

Он включил зажигание, и машина тронулась.

— Быстрей же! — еще раз скомандовала она. — Прямо!

Он переключил скорость и понесся, не выбирая дороги.

Через минуту Шарипа крикнула «Стоп!», выскочила из кабины, подставила ладонь, как тот старик, лизнула пальцы, сыпанула горстку песка в полиэтиленовый пакетик, вернулась в кабину: «Дальше. Быстрее!» Раскрыла блокнот, быстро что-то написала на листке, листок вырвала и тоже сунула в пакет, пакет завязала. «Стоп!» — и так семь раз.

Ветер слева скреб борт машины, мельтешила перед радиатором песчаная поземка, и на гребнях барханов плясали желтые черти.

Нервное возбуждение Шарипы передалось и Даулетову. Он уже и не пытался заговаривать с Шарипой. Он только следил за дорогой. Резко тормозил, когда она приказывала, и срывался с места, как только она возвращалась в кабину.

Вихрь стих, как оборвался. Впереди еще крутанулось несколько пыльных колечек, как крутятся они на насыпи за последним вагоном поезда, но состав уже пронесся, прогрохотал, просвистел и скрылся. Жаксылык остановил машину. Шарипа откинулась на спинку сиденья, повернула к нему лицо, припудренное мелкими блестящими кристалликами, и улыбнулась:

— Вот теперь здравствуйте.

Он наклонился, обнял и поцеловал ее.

— Что ты делаешь? Сумасшедший. Ты не знаешь, что делаешь!

Она говорила полушепотом. Она была тиха и податлива. Властная, гордая, насмешливая Шарипа была сейчас такой послушной, такой крохотной и беззащитной.

— Сам не знаешь. Сам не знаешь! — повторяла с каждым выдохом. «И знать не хочу», — думал он, целуя лоб, щеки, веки, брови, шею, и мелкие острые кристаллики впивались ему в губы. Он и впрямь не знал. Еще секунду назад не знал, что так поступит, что сможет, осмелится так поступить. Ему казалось, что он уже все окончательно решил для себя, что душа его накрепко закрыта для этого запретного, недопустимого чувства. Но вот вдруг словно дверь с петель сорвало, распахнулась душа, и хлынуло чувство. И теперь, когда он прижимал к себе и целовал женщину, которую любил, — а он уверен, что любил ее всегда, все эти годы, все пятнадцать лет, и раньше, еще до того как встретил ее, уже любил, чуть ли не с рожденья знал, что встретит и полюбит именно ее, он уверен, уверен в этом, — теперь он уже понимал, что нет силы, которая отныне могла бы разлучить их. Пусть разверзнется бездна! Пусть небо рухнет! Он никогда, ни за что на свете не выпустит ее из объятий!

И грянул гром. Близкий, рокочущий, нарастающий.

Вертолет прошел над машиной так низко, что на соседнем бархане зашевелился улегшийся было песок.

Шарипа вырвалась.

— Это по нашу душу.

Жаксылык не понял.

— Начальство прилетело. Поехали. Надо встретить! — приказала она. Перед Жаксылыком вновь была властная упрямая Шарипа, спорить с которой бесполезно.

Он неохотно развернул машину и двинулся обратно, теперь уже не торопясь, тщательно выбирая дорогу.

— Почему тогда ты не ответила на мое письмо?

— Если б я теперь сама это понимала, — Шарипа улыбнулась печально и иронично, но посмеивалась она над собой. — Дура была. Гордая и стеснительная девочка-дурочка-аульчанка. А ты почему болыше не писал?

— Потому же. Тоже был «девочкой-дурочкой».

Оба рассмеялись, но смех был невеселым.

Когда они подъехали к месту посадки, то Даулетов увидел, что с высоким стариком и другими членами экспедиции разговаривает секретарь обкома — его Жаксылык тут же узнал, — рядом Нажимов и еще несколько незнакомых ему людей.

— Здравствуйте, товарищ Даулетов, — ответил на приветствие секретарь обкома. — Вижу, вы тут всей дирекцией собрались.

Не то вопрос, не то упрек. И неясно, то ли секретарь поначалу не узнал Сержанова, то ли счел его присутствие естественным, а вот появление еще и Даулетова, с его точки зрения, было явным перебором. Жаксылык еще не решил, что ответить, но выручила Шарипа:

— Дирекция «Жаналыка» тут самые заинтересованные лица...

— Это Шарипа Сержанова, наш молодой ученый, — пояснил стоявший сбоку от секретаря Нажимов. Пояснил, чуть наклонившись к уху начальника, но сказал громко, так, что все слышали, и Даулетов не понял, зачем Нажимов наклонялся. Насколько он знал, секретарь не страдал глухотой.

— Дело в том, — продолжала Шарипа, — что ветер гонит соль с оголенного дна перво-наперво на их угодья.

— Так, — секретарь обкома заинтересовался. — А дальше куда?

— Пока сказать трудно, нужны исследования, но предположительно на десятки, а то и сотни километров в глубь области.

— Это очень серьезно. — Секретарь повернулся к одному из своих спутников: — Непременно проверить! — И тот записал что-то в блокноте, который держал наготове.

— Арал отступает, — вмешался Нажимов, — это увеличивает территорию нашего района. Полагаю, что нужно использовать освобожденные площади.

— Не уверен, что нам стоит лезть на дно, — возразил секретарь, — когда в области пустуют еще несколько миллионов гектаров. У нас четыре зоны. Первая — берега Амударьи с двумя миллионами пригодных для обработки земель. Вторая — пастбища Кызылкумов, с которых можно получить до семи миллионов тонн естественных кормов. Третья — побережье Арала. И четвертая — Устюрт, где можно содержать два-три миллиона овец.

Кызылкумы, как утверждает профессор Новиков, — секретарь слегка поклонился высокому старику, — так сказать, «богатая» пустыня. Здесь и растений больше, и урожайность их выше, чем, к примеру, в Сахаре, в Гоби, в Аравийской пустыне. Я не ошибаюсь, Николай Степанович?

— Нет, — ответил профессор. — Только необходимо добавить, что как разнообразием флоры, так и ее урожайностью Кызылкумы во многом обязаны Аралу. И если Арал исчезнет, то прогнозировать будущее «богатство» Кызылкумов я лично не берусь. В отношении Арала в научных кругах бытуют, в основном, две точки зрения. Согласно первой, необходимо во что бы то ни стало восстановить зеркало моря в прежних границах. Эту точку зрения я нахожу, к сожалению, нереальной, хотя мне понятен благородный пафос ее защитников. Согласно второй версии — гибель Арала неминуема, и нам, дескать, надлежит позаботиться лишь об использовании, как выразился товарищ, «освобожденных площадей». Эта точка зрения представляется мне, мягко говоря, некорректной, а грубо говорить я не хочу, чтоб не обидеть данного товарища. Сам я придерживаюсь третьего мнения.

Суть теории профессора вкратце такова: всех последствий исчезновения моря сегодня даже предсказать невозможно, но несомненно одно — это окажется настоящей катастрофой для целого региона, и не исключено, что повлечет за собой такие изменения климата и прочие злосчастья, что людям придется отказаться от поливного земледелия, ради которого они и высушивают сейчас море. Поэтому необходимо остановить обмеление Арала на определенном, заранее установленном и рассчитанном уровне. Остановить на том пределе, до которого мы еще можем предсказывать как неизбежные потери, так и способы их восполнения.

Николай Степанович говорил то, что всех интересовало, но говорил тем научным языком, который не всегда понятен непосвященному человеку. Шарипа видела, как старательно кивали головами слушатели, особенно когда с уст профессора срывались термины: «экосистема», «макроструктура», «энтропия», «взаимодиффузия», «инфильтрация», «экстраполяция тенденций», «динамика процессов», «турбулентность потоков» и так далее, то есть те самые слова, без которых не выстроишь настоящую научную теорию, но зато, выстроив, не втолкуешь ее обычным людям, пока от слов этих не откажешься. Потому и решила она перевести речь своего учителя с научного языка на общеупотребительный или, лучше даже, поэтический.

— Арал — это недреманное око дозорного. Если оно закроется, то с двух сторон обрушатся орды врагов — пески Каракумов и Кызылкумов.

— Кх-м, — профессор кашлянул смущенно. — Что ж? Можно, пожалуй, и так сказать. Можно. Это, пожалуй, даже короче, информативней, — и засмеялся. Остальные тоже.

Улыбнулся и Нажимов, однако ему-то не до веселья. Пусть ты профессор, будь хоть академиком, но нужно же понимать, что нельзя отчитывать руководителя района при людях. Мало сказать, при людях: при одном начальнике и двух подчиненных.

— Если все так серьезно, так трагично, — начал он, — то я не понимаю, а где же ваша принципиальность, ваша гражданская позиция, наконец? Сколько лет мы слышим о переброске северных рек. А ее все нет. Сами знаете, что у нас тут очень трудно с водой, а там она течет бесцельно. Почему же вы, ученые, не скажете свое слово в этом вопросе? Что-то не видел я, товарищ профессор, ваших выступлений и помощи нам.

— Ничего бесцельного в природе нет. Есть бесценное, которое мы, к несчастью, долго путали с бесплатным. Потому теперь и приходится расплачиваться. — Николай Степанович вначале собирался ответить одному лишь Нажимову, но увидел, что затронута тема, чрезвычайно интересующая всех собравшихся. Больная тема. Больная. Потому и обращался теперь Новиков ко всем: — Поймите, товарищи, переброска части, всего лишь части стока северных рек — это даже не союзная, это, не побоюсь слова, глобальная операция. Спасая один регион страны, мы нанесем вред — неизбежно нанесем — другому региону, и немалому притом. Разумеется, не нам, ученым, гидрологам и экологам, принимать окончательное решение, но наше дело произвести максимально полные расчеты, сделать выкладки и на их основании дать свои рекомендации.

Так вот, товарищи, во-первых, повторяю, это опасно, подчеркиваю — очень опасно для Севера страны. Во-вторых, дорого. Мы должны точно знать, что дешевле: изыскать ресурсы экономии влаги здесь, на юге, или перебросить северные реки. И наконец, третье — самое главное... — Тут он остановился на минуту, вгляделся в лица, пытаясь понять, осознают ли эти люди всю значимость того, что он собирается им сказать. — Самое главное, что переброска части стока северных рек — это не просто помощь. Это жертва, великая и святая. Да-да, именно жертва во спасение. И все мы должны быть уверены, что ни единая капля этой жертвенной влаги не прольется зря. Сейчас мы этого сказать не можем — слишком велики потери воды в регионе. Слишком!

Профессор внезапно замолчал. И через несколько секунд уже другим тоном добавил:

— После Арала поедем на Каракумский канал.

Обратно в «Жаналык» они с Сержановым возвращались молча. Каждый думал о своем. Первым прервал тишину Сержанов. Он говорил как бы сам с собой, словно и не обращаясь к Даулетову:

— Неблагодарная работа. Нет. Неблагодарная. Вот был бы я директором стройки... Вот, любуйтесь, — это мною возведено. Или директором завода... Вот, говорили бы, эта домна или там мартен при Сержанове строились. А тут двадцать пять лет отпахал, а память где? Хлопок, что растил, давно сносился в халатах да рубахах или сносится через год-другой. Дыни и рис? А что дыни? Ешь сладко, съел и вкус забыл. Что еще? Аул отстроил? Высохнет Арал, климат изменится — и конец Жаналыку. Как в моем родном ауле — лишь барханы под окнами. А ведь двадцать пять лет! Двадцать пять...

— Завтра начнем обмер посевных площадей, — ни с того ни с сего сказал Даулетов, сказал как о чем-то решенном, известном всем и в том числе Сержанову, не сказал вроде бы, а просто напомнил.

— Зачем? Давно обмерены...

— В том-то и дело, что давно. Думаю, что в комиссию должны войти и вы, Ержан Сержанович.

— Хорошо, — Сержанов не нашел что возразить, не готов был, потому и согласился. — Хорошо.

— Палван Мамутович, мне нужна ваша помощь.

Директор сам пришел в кабинет к парторгу — это было новостью для Мамутова, потому что Сержанов в бытность директором всех — и парторг не исключение — всегда вызывал к себе «на ковер», как шутили в совхозе, и уж что там с тобой он будет делать, на ковре, то ли класть на обе лопатки, то ли потчевать ласковыми словами, об этом можно было лишь гадать. Даулетов же не только не поленился дойти до кабинета парторга, не только постучал в дверь (а не ввалился как хозяин), но к тому же еще и стоял перед сидевшим Мамутовым, стоял, будто проситель, и говорил о «помощи».

Мамутов поднялся:

— Да-да. Я вас слушаю, Жаксылык Даулетович! — И позой, и голосом, и лицом он показывал готовность исполнить приказ.

— Это не... — Даулетов подыскивал слово помягче, — не распоряжение, Палван Мамутович. Это действительно просьба о помощи. И если вы не захотите или не сможете ее выполнить, то вправе отказаться. Я хочу, чтобы именно вы возглавили комиссию по обмеру посевной площади.

— Конечно, конечно, — согласился Мамутов, согласился по инерции, но тут же спохватился: — А зачем?..

— Видите ли... я полагаю... нет, убежден, знаю наверняка, что количество посевов не соответствует цифре, указанной в отчете.

— Их больше? — вопрос звучал скорее утверждающе.

«Так, — подумал Даулетов, — и этому известно о лишних площадях, но и он молчал».

— Да, постарались. Столько напахали, что теперь и не сразу решишь, как исправлять положение и какие меры...

— Подождите, подождите! — прервал его Мамутов. — Вы говорите таким тоном, будто это плохо?

— Чего уж хорошего. Экстенсивная экономика вместо интенсивной — в наше время хуже, как говорится, некуда. Потому и вынуждены подтасовывать отчетность. А совхоз — это советское хозяйство, не так ли? Как заметил один бывший филолог, «советское» и «совесть» не случайно схожие слова.

— Впечатляюще сказано, — согласился Мамутов, — непременно повторю это на партучебе. Но не надо учить меня политграмоте. Видимо, вы правы формально. И экономически верно рассуждаете. Но меня интересует моральная сторона. Люди перевыполнили задание, проявили инициативу и энтузиазм, сделали больше, чем от них требовалось. За что же их упрекать? Это только приветствовать надо, по-моему.

— В том-то и суть, что не работа это, а трудозатраты. Понимаете? — Даулетов внимательно следил за парторгом, пытаясь выяснить, способен ли этот гуманитарий, этот бывший историк, уразуметь смысл экономического парадокса. — Это же нонсенс, Палван Мамутович, нонсенс: люди трудились дольше, чтобы сделать меньше. Понимаете? Запланированный урожай мы, видимо, дадим, но вот урожайность будет вдвое ниже плановой.

Даулетову казалось, что его доводы видны, как на ладони. Он действительно раскрыл обе ладони, будто показывая: смотрите, насколько два поля больше одного.

— А что касается моральной стороны, — продолжал он, — то тут я с вами совершенно согласен. Наша экономика в основе своей такова, что она может быть либо нравственной, либо убыточной. Третьего не дано. Это у них там, — и Жаксылык ткнул большим пальцем куда-то за спину, — необходимо задушить конкурента, прижать партнера, а покупателя, потребителя надуть: «не обманешь — не продашь». А нам любой обман в копеечку влетает. Ложь — чем бы ни была она вызвана: хитростью, кичливостью, местным патриотизмом — для нас слишком накладна. Самих себя надуваем — больше-то некого.

Мамутов не спешил с ответом, а когда, наконец, заговорил, в голосе его чувствовалась неуверенность:

— Все это красиво и образно. Но нужны же факты, примеры. Нужна конкретика.

— Вот именно. Фактов и не хватает. Их-то я и прошу вас добыть. Когда произведем обмер, непременно вскроется многое.

В продолжение почти всего разговора Мамутов крутил в руках спичечный коробок, но закурить при некурящем директоре все никак не решался. Вынимал спички, вновь засовывал, потом высыпал их на стол и начал выкладывать головоломку:

VII — VII = VII.

Новый директор требует от него прямой помощи, прямой поддержки своих действий. Говорит «прошу», но это так, одно название, форма вежливости — человек-то интеллигентный. По сути, требует мягко, ненавязчиво, но именно требует: Мамутов должен стать его единомышленником и главным союзником, а иначе... Нет, он не грозит, даже предлагает «вы вправе отказаться», но ведь так можно отказаться и от поста парторга. Случись так, что Даулетов погорит (а это вовсе не исключено), то следом за ним (кабы и не раньше) сгорит и Мамутов.

После того разговора с Сержановым он уже твердо знал, что если Ержан-ага вернется в свое старое кресло, то ему, Палвану, придется вылезать из своего, поскольку на Даулетова он конечно же жаловаться не стал, а Сержанов этого не простит ему ни в жизнь.

Выходит, и тут риск, и там тоже. Только в одном случае придется сидеть и ждать, что с тобой сотворят, а в другом действовать, и действовать, рассчитывая на победу. Вот так — либо творец, либо тварь. Считать себя тварью, хотя бы даже и господней, противно.

А действовать?.. Тут нужна убежденность. Ее-то пока и не было у Мамутова, не чувствовал он ее.

— Вот, Жаксылык Даулетович, видите, — он указал на головоломку, — задачка: нужно переставить одну спичку, чтоб из явно неверного равенства получилось верное.

Жаксылык посмотрел повнимательней и вдруг почувствовал, что загадка его увлекает, будто мальчишку, пришедшего на вечер фокусов и шарад.

— Подождите, подождите, — он отстранил руку Мамутова, намеревавшегося показать решение. — Я сам.

Сам-то сам, но ничего не выходило: загадка была явно «с секретом».

— А не кажется ли вам, — парторг впервые улыбнулся за время разговора, и улыбка эта обрадовала Даулетова, — что наша беседа похожа на эту головоломку. Вы думаете, будто стоит перетянуть на свою сторону одного Мамутова — и задачка решена.

— Нет, конечно, перетягивать придется всех до единого, но с кого-то надо же начинать, вот я и выбрал вас. Не надо! Не надо! — опять он хотел остановить парторга, потянувшегося к спичкам, но тот не послушался.

— Нет уж, пришли за помощью, так не отказывайтесь от нее, — он отделил палочку от первой «семерки» и положил ее сверху. — Вот так...

— Тут и корень ответа.

Потом взял спичку, зажег ее и прикурил.

— Я уверен в одном, — продолжал Мамутов, глубоко затянувшись сигаретой и медленно выпуская дым. — Если Сержанов что-то делал, то наперед знал, как и для чего. Выявив дополнительные площади и объявив об их существовании, мы нарвемся на скандал. На нас спустят всех собак. Загрызть, может, и не загрызут, но штаны порвут — это уж точно.

Даулетову понравилось, что он сказал «мы», «нас». Значит, не отказывался наотрез, не отмежевывался от директора — уже хорошо.

— Что ж! На то и драка. А штаны — если только этим можно утешить — пострадают у обоих. Одно дело делаем, поровну и отвечать, — успокаивал Даулетов, хотя знал, что с него, с директора, больший спрос.

— Нет, не поровну, — возразил и Мамутов. — Вы чужие грехи обличаете, а мне и тем, кто нас поддержит, в своих каяться. Это вещи разные.

— Значит, надеетесь, что поддержат.

— А как же? Иначе не стоило бы и браться.

— Чудесно, — Даулетов встал. — Значит, делаем так: вы назначаете открытое партсобрание. Повестка — мой отчет.

— Какой отчет? Вы же без году неделя... Да и собрание недавно было, когда вас в партком вводили.

— Ничего, ничего, — стоял на своем Даулетов.

— Вот что, товарищ директор, — Мамутов тоже встал. — Если командовать — командуйте. А коли мне самому действовать, то сам я и решу, как лучше. Мне идти, мне и тропу торить.

8

Тропу Мамутов выбрал сам. Нельзя сказать, что она была совсем уж непохожей на даулетовскую, но отличалась от нее, и отличалась заметно. Прежде всего вместо общего открытого собрания Мамутов назначил расширенное заседание парткома, а в повестке дня указал не отчет директора, а информацию о подготовке к уборочной. Создание комиссии по обмеру посевной площади заменил сообщением группы народного контроля.

Местом заседания выбрал свой кабинет. Впервые за всю историю совхоза заседание происходило там, где ему и положено. Прежде коммунистов собирали в кабинете директора. Помещение парткома было срочно отремонтировано, в кабинет поставили новую мебель, повесили занавески, постелили палас.

От внимания людей ничего не укрылось. Они все заметили и все поняли. Партком меняет стиль, и меняет неспроста: влияние нового директора! И первым, кто понял это, был Сержанов. Понял и улыбнулся. Опасности для себя в перемене не почуял, хотя чем-то новшество его и кольнуло. При нем кабинет Мамутова находился в запустении. Замка на дверь и то не хотел повесить. «Уж если вешать, — говорил он, — то чтобы вовсе не открывать. Дела свои решай у меня. Здесь и уютнее и солиднее». И Мамутов решал все в кабинете Сержанова и чаще всего при участии Сержанова. Теперь отделился, обрел независимость. Надолго ли? «Никого без присмотра оставлять нельзя, — думал Сержанов, — забредут невесть куда. Потом не найдешь, не воротишь! Дурит Даулетов. Ну да еще одна дурость камнем станет в том грузе, что потянет его ко дну».

Народу стеклось — тьма, и это тоже не вызвало одобрения Сержанова. «Чего тянутся? Хочется почесать языки. Прежде не загонишь на собрание, теперь не выгонишь. Или драку чуют? А ведь будет драка. К уборочной совхоз не готов. Кому-то натрут холку за беспечность. Кому-кому? Даулетову — кому же еще?..»

Даулетов пришел на заседание чуть ли не первым. Сел у окна, в стороне от секретаря, чтобы не смущать Мамутова, да и возможность иметь наблюдать за народом. Каждого входящего встречал придирчивым взглядом, определяя, как тот настроен. В основном любопытство было на лицах большинства жаналыкцев. Собирались слушать, а не выступать. Посмотреть на схватку, а не махать кулаками. Вот только «мушкетеры» Далбай, Калбай и Елбай были настроены воинственно, и скрыть это им не удавалось ни веселыми улыбками, ни шутливыми возгласами. Как и на первом собрании, при представлении Даулетова, тройка собиралась дать бой новому директору. Последним в партком вошел Завмаг. Он вежливо кивнул всем, отыскал среди сидящих Даулетова и персонально поприветствовал поднятыми руками. Лучшего друга, кажется, и не сыскать новому директору. Уважение, внимание, преданность!

«А этому чего здесь надо?! — возмутился Жаксылык, но вспомнил, что по настоянию Сержанова Завмаг в свое время был введен в состав парткома совхоза. — Чертовщина какая-то!»

— Рассаживайтесь, товарищи! — попросил Мамутов. — Пора начинать.

Удивительно покладистыми и послушными стали жаналыкцы. Мамутов только рот открыл, а они уже на стульях и смолкли мгновенно и уставились на секретаря.

— Близится страда, — начал парторг. — Это дело такое, от которого все зависит: и как рассчитаемся с государством, и как накормим себя. Что предпринято для успешного проведения уборки урожая, пусть нам расскажет член парткома, директор «Жаналыка» товарищ Даулетов.

Даулетов поднялся и глянул на Мамутова. Удивленно глянул, будто спрашивал: зачем это ты, братец, объявил меня? Не мне следует сейчас выступать. Удивление прозвучало и в его первых словах:

— Надо бы ставить вопрос не ка́к убирать, а что́ убирать, — сказал он. — Бедненько выглядят наши поля. За исключением рисовой карты Аралбаева, везде посевы изреженные, развитие растений неравномерное. Если исходить из плановых заданий и плановых размеров засеваемой площади, мы не дотянем процентов тридцать.

— А куда же вы смотрели? — голосисто, как молодой петух, выкрикнул Елбай. Прокукарекал задиристо, с вызовом.

— Это у Сержанова спроси. Куда он смотрел все двадцать пять лет. Поля-то всегда были в таком состоянии, — ответил кто-то из зала, но Даулетов не увидел, кто именно.

— План, однако, выполняли, вытягивали ваши тридцать процентов, — не унимался Елбай.

— Вытянем и нынче... Но об этом позже. Поговорим сначала о подготовке к уборке...

И Даулетов стал со ссылкой на цифры, факты обрисовывать картину подготовки к осенней страде. Картина была не больно оптимистической. Не хватало горючего, запчастей для хлопкоуборочных машин, не вся техника прошла ремонт, плох транспорт: из двадцати грузовых машин только четырнадцать на ходу. Дефолиацию хлопчатника предполагалось провести с воздуха, но авиаторы до сих пор не ответили, смогут ли выделить для «Жаналыка» самолет.

Даулетов был краток, говорил лишь о главном, и вся информация заняла какие-нибудь десять минут.

— Таково положение накануне страды, — заключил он и закрыл блокнот, который держал в руках неведомо для чего. В него он ни разу не заглянул.

Недоумение вызвала информация директора. Вроде бы все правильно сказал, и цифры привел, и недостатки перечислил, а вот своего отношения не выразил ни словом, ни взглядом, ни тоном. Спокойно, ровно протекла речь. Доволен или недоволен Даулетов — не поймешь. Жаналыкцы привыкли к грозным и призывным речам. Начальник в их представлении должен, даже обязан пламенить словом души. Нужна гроза — гром, молнии, страх божий, зато потом и даль ясна, и путь виден. А тут ни грома, ни молний. Тихое журчание, шелест ветерка...

Не звал, не мобилизовывал, не пугал Даулетов и тем разочаровал многих. Кое-кого даже огорчил. Да что огорчил — рассердил! Елбай Косжанов — тот просто пылал гневом. Маленький, по пояс остальным, он изо всех сил тянул голову, чтобы заметил его секретарь парткома и дал слово первому. Не высидел, вскочил и поднял руку; только тогда увидели жаждущего получить слово бригадира Косжанова.

— Хотите высказаться? — спросил Мамутов.

— Нет, вопрос задать.

Не любил эту троицу Мамутов. Вечно они воду мутили. Ну да что сделаешь, порядок такой: имеет право человек на слово, каким бы оно ни было.

— Задавайте!

Елбай обвел взглядом сидящих: ждут ли они его слов, всегда колких, как осенний жантак.

— Зачем нам все это сказал товарищ Даулетов?

Кабинет парткома разом ожил. Весело блеснули глаза жаналыкцев, навострились уши.

— Давайте без шуток! — посуровел Мамутов. Коротыш явно настроился на срыв заседания.

— А я и не шучу. Я человек серьезный.

— Хорошо! — сердито глянул на коротыша Мамутов. — Вопрос ясен. Ответ получите после обсуждения информации. Еще есть вопросы?

Зал настороженно молчал.

— Тогда приступим к обсуждению положения дел в хозяйстве накануне уборочной. Кто хочет высказаться?

Наступило напряженное, тягучее молчание.

Елбай опять поднял руку:

— Я!

Тень гнева легла на лицо Мамутова. Парторг глянул на Даулетова, что он посоветует? Тот кивнул, пусть, дескать, высказывается.

— Говорите! — досадливо морщась, разрешил Мамутов.

— Речь моя будет короткой, по росту. Из четырех слов. Надо повысить зарплату директору...

Еще ярче вспыхнули глаза жаналыкцев. Не знали люди пока, как ударит он Даулетова, но ударит, это ясно. Руку уже занес.

Ударить помог Калбай Жамалов:

— Почему директору, а не нам?

— Ха! Вы хорошо работаете и на этой зарплате, а он на своей не может хорошо работать. Ему материальный стимул нужен. Парторг, поставь вопрос в райкоме или обкоме, пусть повысят ему этот самый стимул, тогда и запчасти появятся, и машины отремонтируют, и самолет пришлют. И не будем все мы ломать головы над тем, что касается одного директора.

Дерзко сказано и с ехидством. Любили жаналыкцы колючее, ядовитое словцо, всегда откликались на него смехом, на это и рассчитывал коротыш, а тут не откликнулись. Побоялись, что ли? Или не настроены на смешное?

— Не прав Косжанов! — это с места крикнул Далбай, и Мамутов насторожился. Неужто разлад среди «мушкетеров»? Но зря понадеялся. У них-то спайка на зависть. Зря. — Не в стимуле дело. У Сержанова была такая же зарплата, однако при нем хозяйство было передовым, а теперь оказалось чуть ли не в хвосте. Мы вынуждены примеряться к шагу нового директора, а шаг его короткий, как у стреноженного коня...

Повестка срывалась. Никогда еще не приходилось Мамутову вести заседание в такой обстановке. Дело шло к скандалу. Надежда на душевный разговор рухнула. Зря согласился Мамутов начать обсуждение без предварительной подготовки, без назначенных заранее ораторов. Он снова глянул на Даулетова: что посоветует, положение-то аховое. Тот кивнул, как и в первый раз — продолжайте прения! Уверенно кивнул, улыбаясь, будто нравились ему эти наскоки.

Пересиливая себя, глотая досаду, Мамутов нервно спросил:

— Кто следующий?

Встал Завмаг. Поправил галстук, хотя поправлять его было незачем — давно уж намертво прилип к темной, нестираной сорочке, и произнес торжественно:

— Вот тут выражали недовольство деятельностью нового директора. Даже осуждали его. Я согласиться с этими товарищами не могу. Не имею права. Лично я благодарен Жаксылыку Даулетовичу. Он избавил меня от хлопот по выколачиванию запчастей, горючего, удобрений. Непростое это дело и даже опасное — добывать отсутствующий в снабжающих инстанциях дефицит. Здоровье потерял, честно скажу. Не в укор кому-нибудь. Мы все должны что-то терять, чем-то жертвовать ради процветания нашего общего дела. Успех хозяйства — наш успех. Молодому директору трудно. Нет еще опыта, нет связей. Поможем ему подготовиться к уборке урожая. Пусть каждый сделает то, что может. И я сделаю. Вы только попросите, Жаксылык Даулетович! Не надо гордиться, не надо чуждаться коллектива. В коллективе — вся сила. Без него ничего не сделаете. С ним — горы своротите.

«А что? В общем-то, толково. Конечно, в своей всегдашней манере говорил Завмаг, округляя и присюсюкивая, с какими-то экивоками, но зато хотя бы по делу, не то что Елбай с Далбаем» — так подумал Мамутов, а вслух сказал:

— Общее наметилось, давайте перейдем к конкретным предложениям: что и как надо сделать для обеспечения отличной уборки урожая?

Конкретно никто не мог предложить. Конкретное всегда исходило от начальства. Поэтому все смотрели то на Даулетова, то на Сержанова. По привычке смотрели на бывшего директора. Он все знал, все умел, все мог взять на себя.

— Ну что ж, — лениво поднялся Сержанов. — Если больше нет желающих высказаться, дайте слово мне.

— Пожалуйста, Ержан-ага! — согласился Мамутов.

— Народ, естественно, прав, — начал не спеша Сержанов. — В такой решающий момент, как сбор урожая, необходимы четкие и эффективные меры со стороны руководства по обеспечению нормального проведения всех полевых работ. И мы с Жаксылыком Даулетовичем такие меры примем и дадим возможность нашим рисоводам и хлопководам вовремя собрать урожай и сдать его государству. Что, мне кажется, Жаксылык Даулетович, надо сделать в первую очередь? Обеспечить уборочные машины запчастями, завезти горючее, залить все емкости, чтоб заправщики работали без перебоя. Шесть грузовых машин должны встать в строй на этой же неделе. Вот практические рекомендации по обеспечению хорошего проведения уборочных работ. При их осуществлении, я думаю, мы не должны отказываться от помощи работников проверенных и зарекомендовавших себя с лучшей стороны. Без преданных людей трудно сделать что-то важное. Просто невозможно. И партийная организация, надеюсь, поддержит наше желание бороться всем коллективом за выполнение плана.

«Силен все же Сержанов, — с грустью и одновременно с каким-то восхищением подумал Мамутов. — Все поставил на свое место, все решил и всех успокоил».

— Есть еще предложения? Или ограничимся тем, что уже сказано?

— Ограничимся! — дружно ответил зал. Ни у кого ничего не было, да и не могло быть. Люди не утруждали себя изобретением предложений. Это дело начальства. Оно отвечает, оно пусть и мозгами шевелит.

Мамутов уже хотел предоставить слово Даулетову, чтобы он подытожил ход обсуждения, но тут встал Аралбаев.

— Спросить хочу, — сказал он. — Вот говорили, что нет горючего, что надо добыть его и залить все емкости. Это какое горючее? По плану, что ли?

— По плану давно все выбрали, — дал справку плановик.

— Удовлетворен? — кинул с места Сержанов.

Тот помялся, хотел сесть, но передумал — заноза, видимо, глубоко зашла, донимала. Аралбаев отрицательно покачал головой:

— Нет... Если сверхплановое требуется, то мы его не получим так. Значит, оно ляжет на себестоимость продукции. Я обязался снизить себестоимость тонны риса на шесть процентов, получится же — повышу на шесть, а то и на все двенадцать...

— Пусть тебя это не беспокоит, — оборвал рисовода Сержанов. — Горючее оплачивается из других фондов.

— Не из совхозных? — докапывался дотошный Аралбаев.

— Сказано, из других... Твой рис пойдет по старой цене. И шесть процентов сэкономишь.

— Странно... Как в сказке... — Аралбаев пожал плечами и опустился на стул.

Снова затих зал, но на сей раз тишина была не напряженной, а пустой.

— Ну, что ж, — произнес Мамутов, поняв, что никто больше говорить не собирается. — Подытожьте, Жаксылык Даулетович!

«Только не бросайся на троицу! — мысленно предупредил он директора. — Их не переделаешь, не переубедишь».

Даулетов вроде бы услышал секретаря и принял его совет.

— Я был скуп в своей информации о положении хозяйства накануне уборки, а выступавшие товарищи — еще скупее. Видимо, положение не столь уж тревожное, как мне, новому в общем-то здесь человеку, показалось. Правда, Аралбаев высказал беспокойство по поводу перерасхода горючего, он, вроде меня, удивляется и сомневается, но Ержан Сержанович довольно легко рассеял его сомнения и заверил, что себестоимость тонны риса останется прежней, даже снизится на шесть процентов. Не будем поэтому раскрывать тайны и докапываться до истины. Дадим товарищу Сержанову возможность обеспечить технику горючим, не предусмотренным плановой поставкой. Займется он и запчастями. С аэрофлотом договорюсь я сам. Уверен, дефолиация будет проведена своевременно...

Прервался Даулетов, вроде бы запнулся. Спокойно ведь говорил, и обиды в тоне не чувствовалось. Обида всегда выдает себя. Парторг вдруг понял, что побаивается продолжения, особенно сейчас, когда все уже успокоились, когда снялась острота, мешавшая жаналыкцам здраво, по-деловому решать вопросы.

А Даулетов и не собирался кончать разговор и колебаний не испытывал.

— Обязательства руководством приняты и, сомнения нет, будут выполнены. Но вот обязательства бригадиров мы не услышали. Они что, не собираются снимать посеянное и взращенное? Такое впечатление, будто план должны обеспечить лишь директор и его заместитель. Слышим одно слово: «Дайте! Дайте! Дайте!» А где же «Дадим!»? Я знаю, как борется за план Аралбаев. Знаю, потому что видел его поле. Оно радует. Аралбаев мог бы выступить здесь и поделиться опытом. Не выступил, однако, из скромности, надо полагать. А остальные почему молчат? В скромности их не заподозришь. Так вот, считаю нужным поручить мне, товарищу Сержанову и главному агроному совместно с бригадирами в трехдневный срок составить план подготовки и проведения уборочной кампании в совхозе «Жаналык». Вместе с планом наметить график полевых работ на осенний период. План обсудить на общем партийном собрании, желательно — открытом...

Когда Даулетов закончил, благополучно вроде бы закончил, Мамутов облегченно вздохнул. Не кинулся директор на «мушкетеров», не стал вымещать обиду, и хорошо, что не стал, а то заседание могло бы превратиться в базарную перебранку. А в перебранке троица любому сто очков вперед даст.

— Какие будут еще предложения? — спросил у членов парткома Мамутов.

Сержанов утомленно процедил:

— Одного хватит.

— Значит, принимается. Так и запишем: в трехдневный срок составить план подготовки и проведения уборочной.

Надо бы успокоиться Мамутову. Трудный вопрос прошел. Но следующий был потруднее. Безобидный по формулировке второй пункт повестки таил в себе опасность пострашнее первого. Сообщение группы народного контроля представляло собой обвинительное заключение «по делу» о перерасходе горючего и, главное, перерасходе, связанном с обработкой дополнительных площадей.

— Переходим ко второму пункту повестки! — глухим каким-то голосом объявил Мамутов. Откашлялся. — Слово руководителю группы народного контроля, Султану Худайбергенову.

Жаналыкцы давно уже не слыхивали ничего подобного. Народный контроль, конечно, существовал, его даже регулярно выбирали, но голоса он не подавал. Иногда появлялся, правда, на каком-нибудь полевом стане листок, сообщавший о забытом в хлопковых рядах фартуке или уснувшем у склада стороже. Сигналы никого особенно не тревожили, и никто не связывал их с работой народных контролеров. Поэтому сейчас на поднявшегося со стула Султана Худайбергенова люди смотрели недоуменно: неужто он и впрямь важная персона и должен выступать с трибуны, докладывать, обличать? И потом странным казался им Султан: такой же высокий, как отец его, старый Худайберген, такой же худой и молчаливый. Он работал весной и летом на тракторе, осенью — на хлопкоуборочной машине. Как работал? Да обыкновенно. Во всяком случае, никаких особых поощрений, кажись, не получал. Может, Сержанов когда и хвалил его и даже хлопал по плечу в добрую минуту, но жаналыкцы этого не помнили.

Султан Худайбергенов, поднявшись со стула, не сразу заговорил. Постоял некоторое время ни на кого не глядя, пощупал пальцами мочку уха и, будто убедившись, что она на месте, приступил наконец к делу. Тоже не торопясь.

— Жалоба есть, — сказал он. — Нет, две жалобы. А если по правде, то три, потому что я тоже собирался пожаловаться. Пашут-пашут трактористы, а денег не получают. То есть получают, но не столько, сколько напахали. Горючее перерасходовали и время перерасходовали, а учетчик ставит плановые гектары. Я спросил бухгалтера, как же так?.. А он отвечает: не могли вы вспахать больше, чем указано в карте. Я ему говорю: больше пахали. А он: сколько вы там напахали, не знаю, но больше, чем есть земли у совхоза, запахать не могли. Пусть, говорит, учетчик укажет, что поле перепахали дважды, тогда заплатим как за повторную пахоту. Легко сказать: дважды, для этого нужен акт, подписанный бригадиром и агрономом. И причины нужно указать. Зазря ведь не перепахивают... На культивации та же история. Правда, тут нам накидывают за дополнительную обработку.

Смолк Султан Худайбергенов и опять принялся щупать мочку уха.

— Ну и что? — спросил Калбай.

— Да ничего, — ответил Худайбергенов. — Жалуются механизаторы. Вот и все...

— Что скажет наш уважаемый бухгалтер? — обратился к сидящему у стола круглолицему и вообще круглому человеку Мамутов.

— А что я скажу? А то и скажу, что мы действительно не можем оплачивать работу, не предусмотренную плановыми показателями. Если в конторе шестнадцать окон, а стекольщик говорит, что застеклил двадцать, то никак нельзя оформить наряд. В плане дома — шестнадцать. План — документ.

— А может, двадцать все же? — бросил реплику Даулетов.

— Не понял вас? — бухгалтер снял очки, тоже кругленькие.

— Я говорю, может, надо поверить стеколыцику, пересчитать еще раз окна?

— Зачем же считать, когда они сосчитаны проектировщиком?

— Жаксылык Даулетович не окна имел в виду, — вмешался Мамутов.

— Если не окна, тогда другое дело, — успокоился бухгалтер и водворил очки на прежнее место.

— Какие же выводы? — Мамутов стал нацеливать Худайбергенова на главное.

Султан все еще стоял, ожидая, видимо, новых вопросов.

— Какие? Пусть платят людям за фактическую выработку. Не в конторе надо считать гектары, а в поле.

— А ты сам не пробовал считать?

— Пробовал.

— И что же?

— У меня получается больше, чем у бухгалтера. И горючее тянет на полторы нормы. Как ни экономишь, все перерасход.

— Давайте, товарищи, разберемся в этом деле! — обратился к жаналыкцам Мамутов.

— А что тут разбираться? — откликнулся главный агроном. — Надо дать указание бухгалтерии рассчитывать механизаторов по фактической выработке... И все!

— Не все! — опустил очки и глянул поверх стекол бухгалтер. — Далеко не все. Выработка должна соответствовать плановой площади, в противном случае любой перерасход в оплате ляжет на бухгалтера. Ему сделают начет. Я не хочу платить из собственного кармана. И никто не захочет...

— Слушай, Султан! — вмешался Сержанов. — Ты хоть постыдился бы. Тебя что — обижали когда? Недобрал весной — доберешь осенью. Бесплатно у нас никто не работал. Всегда изыскивали средства.

Пока нерасторопный на слова Худайбергенов подыскивал ответ, с одного из последних рядов вскочил приземистый широкогрудый человек. Под выпуклым упрямым лбом толстые нахмуренные брови, черная щетина пробивалась по бритой голове, по щекам, подбородку, шее, закрывала лицо почти до самых глаз — видать, все в этом человеке было настырным, жестким и упрямым, даже волосы.

— А не надо нам ничего изыскивать! — крикнул он. — Ишь благодетели нашлись! Изыскивают они, видите ли! Вы сперва дайте мне мое. И не потом, а сейчас, когда заработал.

— А если «твое» меньше окажется? — спросил Завмаг, спросил с этаким почти отеческим ласковым укором.

— Как же, меньше! — взъярился щетинистый человек. — Ты мне, что ли, приплачиваешь? От себя отрываешь?

Зал грохнул. Все знали, что из Завмага легче душу вытрясти, чем копейку. У него как в копилке: туда монетка сама валится, обратно — ни в какую.

— Правильно, очень правильно говорил... — Даулетов сделал паузу, поскольку не знал имени выступавшего человека.

— Мирзабаев, — подсказал парторг, — Орыбек Мирзабаев. Механизатор.

— ...говорил товарищ Мирзабаев. Нельзя людям за правое дело платить левыми деньгами. За труд вознаграждать, как за шабашку, халтурку, как за аферу, за махинацию какую-то, — нельзя. А то, глядишь, они и на работе начнут шабашить и прихалтуривать. Какой же выход? — он повернулся к бухгалтеру.

— Дать нам новый план, чтоб соответствовал выработке механизаторов. Столько-то га закреплено за бригадой, и столько-то рублей положено заплатить за обработку. Мы их выплатим, если, конечно, механизатор эти га обработает, а не будет гонять машину по степи или пахать частные огороды...

— Какая степь? Какие огороды? — насупился Худайбергенов. — Мы за пределы бригадных земель трактора не выводим!

— Верно, однако машина была на ходу и горючее перерасходовано.

— Заколдованный круг, — покачал головой Мамутов. — Надо как-то выйти из него. Какие будут предложения?

— Я же сказал: дать указание рассчитывать механизаторов по фактической выработке.

— Не выйдет! — заартачился бухгалтер. — Не выйдет!

— Выйти, однако, должно, — сказал Даулетов. — И способ один: произвести новый обмер площади, посевов. Видимо, вначале была допущена ошибка, пришло время ее исправить. Иначе заколдованный круг станет для нас петлей, а в петле, сами знаете, долго не протянешь. Задушит...

Даулетов еще не успел и рта закрыть, фразу договорить не успел, как встрял Завмаг.

— Хорошо сказал наш новый директор, — запел он нежно и вкрадчиво. — Ошибки надо исправлять. Конечно, все, что не так сделано, мешает нашей жизни. Жмут туфли — ходить нельзя, узок пиджак — носить нельзя... Но жмут ли нас границы угодий, узка ли карта посевная? Нет, не жмут, не узка карта. Значит, нет ошибки. А мы все-таки ищем ее. Хотим назвать того, кто будто бы ее совершил. И, назвав, наказать, опозорить перед всеми... Отчего же такое желание найти виновного? Да потому, что не верим мы людям, не верим коллективу, в котором живем и которым руководим. Обидно слышать людям, что они не заслуживают доверия. Обмеряя снова поля с тайным умыслом обнаружить обман, мы тем самым плюем в души людей. Страшно это.

Тихо, с печалью в голосе произнес все Завмаг. И печаль была вроде неподдельной.

— Эх, эх, дела... — в тон Завмагу добавил скорбно Далбай. — Дождались...

Встал Сержанов. Встал, не дожидаясь, пока закончит Далбай. Встал, не прося слова, более того, всем видом показывая, что теперь берет он собрание в свои руки и твердо намерен покончить с этой говорильней.

— Один говорит: «Ошибка вышла, давайте исправлять». Другой говорит: «Людям надо верить, нельзя плевать в душу». Что вы как девицы, впервые узнавшие, откуда дети берутся! Покраснели, застыдились, глаза потупили? Любопытство разъедает, да невинность не велит. Нет, милые мои, вот так они и родятся, дети-то. Вот так. И ничего позорного в том нет. Но и хвалиться нечем. Напоказ выставляться незачем.

Лишние гектары? Да, есть. Только не лишние они. Необходимые. Позарез нужные. Они позволяют работать без аврала, без надрыва, но и без срыва.

У вас кладовки имеются, или только тем и кормитесь, что Завмаг на прилавок выкинул? То-то, милые мои. И хозяйству запас нужен, резерв. Он годами создавался, зато теперь мы уверены — какой бы ни выдался год, а задание выполним.

Колумбы! Первооткрыватели нашлись! Землю они обнаружили неведомую. Да вы кого удивить хотите? Там, наверху, люди, поди, не глупее нас с вами. Они все знают. Но если мы сами выскочим, сами заявим об избытке площади, то гектары эти либо урежут, либо к плану приплюсуют. И тогда конец порядку. Тогда каждый день — аврал, штурмовщина, а с планом нам все равно не справиться.

Лишняя земля. Она моя, что ли? Я что, на ней свою отару пасу? Да ваша она, ваша, и нужна для вашего же спокойствия и благополучия.

— Вот спасибо, Ержан Сержанович, а то я все слова подобрать не мог, а вы подсказали. — Даулетов стоял, и их с Сержановым разделяли люди — ряды жаналыкцев, которые сейчас поворачивали головы то направо, то налево. — Вот-вот, — продолжал Даулетов, — спо-кой-стви-е. За него, за спокойствие, благодущие, за довольство и безмятежность расплачиваемся землей, ибо обработать как следует не успеваем ни засеянные площади, ни «запасные», как вы их именуете. Расплачиваемся водой... Иссушили Аму и Арал, полной мерой поливая «плешивые» гектары. Расплатились лесами — вырубили ради дополнительных полей. Совестью людской платим, ведь не может же человек не поступиться совестью, мухлюя и подтасовывая. Всем расплатились ради спокойствия.

Мы же не продукцию производим — дефицит, нехватку продукции. Нехватку всего — машин, которые без толку гоняем по неурожайным картам, горючего, которое сжигаем из-за пятнадцати-семнадцати центнеров с гектара. Нехватку воды и земли. И наконец, нехватку хлопка, риса, мяса и овощей, ради которых мы и работаем. Зато работаем спокойно, благополучно.

Только сейчас Даулетов взглянул на своего зама и увидел, что тот так и не садился, слушает стоя. Бледен. Глаза сузились. Лицо обмякло.

— Ну спасибо, милые мои. Спасибо. Дождался благодарности за то, что двадцать пять лет тянул совхоз: уважили. Враг я — да? Злодей? Диверсант? Кто выпил Аму и Арал? Сержанов. Землю искалечил, леса свел? Сержанов. Все беды от кого? От Сержанова, конечно. Портков импортных не хватает, опять я виной. Спасибо. Спасибо. — Он пошел к выходу. Остановился: — Забыл, Даулетов. Землетрясения забыл. Землетрясения — тоже моих рук дело?.. — И вышел, саданув дверью, аж стены закачались.

В наступившей угрюмой тишине долго слышалось тоскливое дребезжание люстры. Хватанул Даулетов, через край хватанул. Не надо так обижать человека. Даже если и не прав он, не надо. Только теперь жаналыкцы увидели, что Сержанов — старик. Властный, мощный, но старик. И не честь для джигита повалить аксакала.

Тишину оборвал Елбай:

— Вы тут директор или прокурор? Не пойму я что-то. Обличать все умеют. Много мастаков. А кто дело делать будет?

— Будем дело делать, — сказал Даулетов. Он тоже чувствовал себя виноватым, хотя не знал, в чем раскаиваться, ведь все вроде бы верно говорил. — Будем. И начнем с перемера посевов.

— Но имеем ли мы право перемерять? Площадь совхозных угодий занесена в районную инвентарную книгу и утверждена всеми инстанциями, — промямлил начальник планового отдела. — Разрешение надо иметь на перемер.

Мамутов опешил. Никак не думал, что земли совхоза находятся под контролем высших инстанций и эти высшие инстанции могут не согласиться на изменение размеров засеваемой площади.

— Чье разрешение?

— Я не знаю, — развел руками начальник планового отдела. — Районного исполнительного комитета, наверное.

— Не райисполкома, а райкома, — вставил Завмаг. — Это должно быть известно парторгу.

— Известно, — Мамутов смутился и соврал от смущения.

— А раз известно, то и согласовать надо вопрос с секретарем райкома! — напирал Завмаг. Совет больше походил на указание, чем на подсказку.

Глянул на нового директора секретарь парткома. Во взгляде тревога: вот как оборачивается дело. В райком придется звонить. А что скажет Нажимов, неизвестно.

Даулетов и сам понимал, что при такой ситуации избежать разговора с секретарем райкома не удастся. Понимал и безнадежность затеи с согласованием. Нажимов ни за что не допустит перемера земельных угодий, тем паче сейчас, накануне уборки. Это ударит по плану. Да и самого секретаря потревожит. Он-то небось знает о «скрытых» землях.

— Если члены парткома настаивают, согласуйте! — бросил Даулетов.

«Скандал неминуем! — понял Мамутов и вспомнил с грустью: — Я же предупреждал!»

— Вы тут продолжайте обсуждение, а я пойду позвоню, — извинился Мамутов и подался к двери.

Его остановили. Остановили бесцеремонно. Калбай протянул руку, чтобы преградить путь.

— Нет! Звони здесь, при нас... Мы хотим знать, что скажет товарищ Нажимов.

Пришлось вернуться к столу и снять телефонную трубку.

Едва только он соединился с райцентром и вызвал райком, как все в кабинете затаили дыхание. Каждого интересовала судьба затеи с обмером, и каждому страсть как хотелось знать, что скажет секретарь райкома.

— Это Мамутов, из «Жаналыка», — связался наконец с Нажимовым секретарь парткома. — Да ничего... Спасибо! У нас тут идет партком... Какие вопросы? Да подготовка к уборочной... Нужно, нужно... Хотим во всеоружии встретить страду. Ну и еще сообщение народного контроля. По поводу несоответствия оплаты механизаторам с практически проведенной работой. Хотим создать комиссию по обмеру засеваемой бригадами площади. Что? Несвоевременно! Считаете нецелесообразным вообще... Так... Так... Вас понял. Спасибо! Хорошо... До свидания!

Положил трубку Мамутов и сделал это так осторожно, так аккуратно, что аппарат даже не звякнул, не отдался обычным легким стуком.

Когда трубка оказалась на месте, парторг поднял голову и как-то виновато посмотрел на жаналыкцев. И по этому взгляду они поняли, что говорить больше не о чем, да и не надо говорить. И еще поняли: Даулетов, по инициативе которого, в чем тоже никто не сомневался, был поднят вопрос о перемере площадей, потерпел поражение. Потерпел поражение и Мамутов, пошедший на поводу у нового директора.

Говорить действительно было не о чем, но Мамутов все же сказал:

— Жалобу механизаторов, товарищи, надо, однако, рассмотреть работникам бухгалтерии и планового отдела и оплатить им по выработке. Рабочие не должны страдать от всяких там неувязок в учете. Члену парткома товарищу Даулетову поручить проконтролировать выполнение данного решения. Какие еще будут предложения? Нет! Тогда заседание считаю оконченным. Всего доброго, товарищи!

Люди стали расходиться. Неохотно, правда. Что-то не устроило их в таком финале. Или само заседание оказалось не таким, какого ожидали. И хоть объявил Мамутов, что повестка исчерпана, а вроде и не было конца, о чем-то еще следовало поговорить, подумать, найти что-то. Не нашли, не подумали, не поговорили.

Покидали кабинет парткома жаналыкцы. Покидал его и сам Мамутов. Проигравший всегда печален. В первый раз сел на коня, и вот — оказался под копытом. Не боль тревожила, а сомнение: осмелится ли еще раз занести ногу над седлом?

Даулетов же не считал бой проигранным.

Рано утром, еще до того, как собрался конторский народ, он сочинил приказ. Коротенький приказ: назначалась комиссия по обмеру посевных площадей, и ей вменялось в обязанность произвести не только обмер, но и установить перерасход семян.

С этим приказом в руках и встретил Даулетов явившегося на работу секретаря парткома. Мрачного, расстроенного, возможно, не спавшего всю ночь. Коротко сказал: «Читайте».

Ошарашенный неожиданной встречей Мамутов принялся изучать бумажку, сунутую ему в руки директором. Первая же строчка кольнула.

— Вы что это, Жаксылык Даулетович, решили и себя и меня погубить? От нас же мокрого места не останется.

— Позвольте! — возразил Даулетов. — Мы же договорились о комиссии и вашем председательстве в ней.

— Договорились, верно. Но это было до заседания парткома. Нам запретили производить перемер.

— Запретили в кабинете парткома, а сейчас мы находимся в кабинете директора совхоза, и он, как лицо административное, учтите, административное, издает приказ, не решение, не постановление, а приказ о перемере земельных угодий, принадлежащих хозяйству, которым он руководит и за порядок в котором он отвечает. Понятно?

— Чего уж тут не понять! Вы, конечно, имеете право образовывать всяческие комиссии. Но стоит ли этим правом пользоваться?

— Правами надо дорожить.

— Толкаете меня на нарушение партийной дисциплины. Я согласился с Нажимовым о нецелесообразности перемера площадей и сам же возглавлю комиссию?

— Вы не райкому дали слово, а Нажимову. Районный комитет партии не может запретить проверку площадей, как не может брать под защиту очковтирателей и аферистов. Но я не заставлю вас нарушать слово. Партком комиссии не создает. Создаю я и прошу вас, Палван Мамутович, возглавить ее. Если не можете взяться за дело, скажите прямо. Не обижусь, не стану требовать невозможного. — И, подождав, добавил: — Вижу, непосильную задал задачу.

— Отчего же непосильную? Одолею как-нибудь. — И Мамутов вдруг рассмеялся: — Воевать так воевать! Издавайте приказ! Когда приступать к обмеру?

— Сегодня. Лучше сейчас.

— Считайте, что он начат!

Только теперь, когда замысел Даулетова стал реально осуществляться, к Даулетову пришло настоящее волнение. Он проводил Мамутова до машины и, усаживая его рядом с шофером, дважды пожал ему руку. Нет, не прощаясь, а ободряя его и самого себя.

Мамутов уехал на бригадные участки, прихватив с собой плановика и двух учетчиков, хорошо знавших посевные карты. Даулетов вернулся в кабинет, намереваясь поработать. Бумаг накопилось немало.

Однако поработать не удалось. Начались звонки. Из райпотребсоюза, райгаза, дорожного управления, милиции. На все вопросы надо отвечать обстоятельно, спорить, даже ругаться. Закончится один разговор, начинается другой. Самый неприятный звонок раздался в два часа дня. Его ждал Даулетов, хотя втайне надеялся, что обойдется, минует, что не будет этого звонка, не успеют пожаловаться на директора «Жаналыка». Успели. Звонок был грозен и официален: «Прибыть сегодня же секретарю парткома совхоза «Жаналык» Мамутову и директору совхоза Даулетову в районный комитет партии к товарищу Нажимову».

Все! Сражение перешло рубежи совхоза и приняло районный масштаб.

Надо было вызвать Мамутова, найти его в поле и передать телефонограмму. Поначалу Даулетов так и решил поступить. Но не вызвал, не послал за секретарем нарочного из конторы. Дал возможность председателю комиссии кое-что сделать в поле, обмерить хотя бы одну-две карты. В райком надо явиться с документом, только он даст возможность повернуть разговор в нужную сторону.

Что и говорить, тревожно стучало сердце Даулетова. Думал заняться бумагами, не получилось. Читал сводки, отчеты, видел, но не понимал. Заставлял себя сосредоточиться, вникнуть, тратил на это уйму усилий, результат тот же — пустота. Наконец бросил все, встал из-за стола, принялся расхаживать по кабинету. От стены к стене, от стены к стене. За этим занятием и застал его вернувшийся с поля Мамутов, весь запыленный, измученный, ровно не машина его везла, а он тянул машину.

— Ну что?

— Порядок! — довольный неизвестно чем, ответил Мамутов и плюхнулся в кресло у приставного столика.

— Есть?

— Есть... У Далбая сто пятьдесят га лишних. И посевной материал перерасходован почти вдвое.

Даулетов весело потер руки.

Оба радовались и смотрели друг на друга, как именинники. А чему было радоваться? Тут бы печалиться впору, а они улыбаются.

— Теперь можно спокойно ехать в райком, — сказал Даулетов.

— Зачем? — удивился Мамутов.

— Вызывают. Нажимов вызывает.

Погас Мамутов. Коротка оказалась радость.

— По какому вопросу?

— Не объявили, но думаю, все по тому же. Поедем через час. Пока составьте акт на дополнительную площадь, представим Нажимову, если начнет прижимать.

С трудом поднялся Мамутов с кресла, ноги не слушались. Он шел к двери качаясь.

— Да что вы, право? — встревожился Даулетов. — Возьмите себя в руки! Нельзя же так!

Мамутов не ответил. Вышел, тихо затворив дверь.

Секретарь райкома встретил их приветливо, совсем по-дружески. Вышел из-за своего огромного, чуть ли не в полкомнаты, стола, отполированного до зеркального блеска, и, протянув руки, направился навстречу, басовито воркуя:

— Наконец-то... Наконец-то... Не браню за опоздание, знаю — дела. Уборочная на носу. Кто сейчас прохлаждается по кабинетам? Все в поле!

Он пожал обоим руки. Первому пожал, правда, Мамутову, подчеркнув этим, что вызывал секретаря парткома, а директор к нему просто автоматически пристегнут.

— Вы правы, Нысан Нажимович! — кивнул Даулетов. — Главное сейчас — поле. Даже секретарь парткома у нас с рассвета в бригадах.

— Хвалю.

Мамутов кашлянул: знал бы Нажимов, зачем с рассвета помчался в бригады секретарь парткома!

— Присаживайтесь, товарищи!

Приглашая, Нажимов и на этот раз проявил внимание прежде всего к Мамутову. Взял его за локоть и подвел к стулу. Усадил почти что. Сам устроился в кресле у огромного стола.

— О самочувствии не спрашиваю, — продолжал басить Нажимов. — Вижу, полны сил и энергии. Завидую в некотором смысле. Мы вот тут дряхлеем в четырех стенах, стареем, седина наступает по всему фронту... Эх, эх... — он потрогал свои виски, они действительно были белыми. Правда, не та еще была седина, чтобы очень-то сокрушаться, и конечно же приглашал он их не для обсуждения проблем геронтологии.

— Седина всех берет, — счел полезным поддержать тему Мамутов, чтобы продлить беседу в мягких тонах и отсрочить момент перехода на строгую официальность.

— Да не скажи, — покачал головой Нажимов. — Для нашего Ержана-ага времени не существует. Цветет, хотя ему уже под шестьдесят...

— Почти шестьдесят, — тактично уточнил Мамутов.

— Видишь, шестьдесят. Нам еще дожить надо до такого возраста. Нервы... Треплем их по поводу и без повода. Больше — без повода...

«Вот и момент перехода, — подумал с тоской Мамутов. — Сейчас начнет разнос».

Но разноса не последовало. Миролюбиво был настроен сегодня Нажимов.

— А почему треплем? Да потому, что не понимаем друг друга или не хотим понять. Вот на носу страда, соединить бы усилия всего района, чтобы выйти с честью из борьбы, трудной борьбы за урожай. А на местах не шевелятся, не проявляют должной оперативности, настойчивости. «Жаналык» исключение. Вы и партком провели, и мероприятия наметили, пытаетесь во всеоружии встретить уборочную кампанию. Если даже не на всех участках дело идет гладко, вы знаете, куда направить усилия, на что обратить внимание. Это — уже половина успеха. На днях думаем созвать бюро райкома и заслушать секретарей первичных парторганизаций: как готовятся к осени, что уже сделали, что собираются сделать, в какой помощи нуждаются. Первое слово тебе, Мамутов. По традиции «Жаналык» в авангарде и, надеюсь, сохранит это место за собой и в новую страду...

«Что происходит? Верить ли собственным ушам? — поразился Мамутов. — Или ничего не знает о наших делах, или не придает им значения».

«Направляет нас по тихой тропе, — решил Даулетов. — Пошумели, помахали кулаками, поиграли в войну, теперь сбрасывайте доспехи и, засучив рукава, принимайтесь за обычную работу. Обычную, которую делают все нормальные люди».

— Подготовь материал, собери данные по основным отраслям хозяйства и бери обязательство. Не слишком высокое, но и не слишком скромное. Резерв чтоб был для перевыполнения. Сержанов это умел...

— Данные я соберу и расскажу, что делают коммунисты совхоза для успешного проведения уборочной, — пообещал Мамутов. — Но вот обязательство... Я же не хозяйственник...

— От имени руководства «Жаналыка» или по поручению, — настаивал Нажимов.

«Упорно обходит меня, — сделал вывод Даулетов. — Уволил меня из директоров, что ли? Не смотрит даже в мою сторону».

— А я не могу дать обязательство.... Пока не могу, — вмешался Даулетов.

— «Не могу» и «не хочу» — вещи разные.

— С моим «хочу» вряд ли кто-нибудь посчитается. Не могу! Бригадиры еще не установили, сколько именно получают со своих участков.

— В канун страды не установили? — Нажимов говорил с Даулетовым, а смотрел на Мамутова. С недоумением смотрел: как это секретарь парткома допустил такое? И вообще, что там творится, в «Жаналыке»? Недоумение-то было деланным. Знал Нажимов, все знал. И когда вызывал в райком, события совхозные, если их можно назвать событиями, были ему хорошо известны. Сержанов подробно обо всем доложил.

— Устанавливаем.

— Это каким же образом?

— Обмеряем участки...

— Все-таки обмеряете?

— Начали...

Нажимов с шумом поднялся и подошел к окну. Что ему нужно было у окна, неизвестно. Небо не померкло, дождь не хлынул, не бывает дождей в это время в степи, птицы шумной стаей еще не начали перелет. Огорчение свое, что ли, выразил или успокоиться хотел? Видимо, провинившиеся должны были понять, что гнев поднялся в душе и погасить его Нажимов может, только отдалившись от таких нечестивцев, как Мамутов и Даулетов. От окна, не оглядываясь, сказал:

— Я же просил не начинать сейчас перемер. Не ломать планы наши перед ответственным периодом года... Не поняли разве меня, товарищ Мамутов?

— Понял...

— Так почему же начали? Почему партком не внял совету секретаря райкома партии?

— Внял...

Мамутова слегка вроде бы лихорадило.

Даулетов счел момент самым подходящим, чтобы вмешаться:

— Партийный комитет принял решение не создавать комиссии по перемеру угодий совхоза.

— Тогда откуда же комиссия? — как и прежде, не глядя на Даулетова, спросил с издевкой Нажимов.

— Приказом директора совхоза.

Теперь уж секретарь глянул и на Даулетова:

— Директора, значит?

— Моим. Как руководитель хозяйства, я хотел установить размеры посевной площади. Вернее, должен был установить. Нельзя руководить вслепую, проще говоря, обманывать себя и государство...

— Что?!

Нажимов оставил окно и подошел к Даулетову. Здесь, рядом с ним он хотел услышать ответ. И не только услышать. Увидеть человека, способного произнести такое.

— Обманывать себя и государство. Вот документ, свидетельствующий об обмане. — Даулетов вынул из папки акт обмера участка бригады Далбая и протянул Нажимову.

Не уважал бы себя Нажимов, да просто не посмел бы оставаться в этом кабинете, за этим столом, если бы принял бумагу из рук Даулетова и прочел ее. Бумаги не существовало для Нажимова. Нет и не должно быть никаких документов, способных хоть на миг поставить под сомнение его убежденность в своей правоте.

— Так... — протянул многозначительно Нажимов, глядя поверх головы Даулетова. — Совхоз «Жаналык» идет на срыв плана и на снижение показателей всего района. Весьма патриотический поступок, товарищ Мамутов. Так-то вы болеете за свой совхоз, за свой район?

Чувствуя, что Нажимов явно напирает на секретаря парторганизации и всю ответственность за перемер угодий возлагает тоже только на него, Даулетов решил защитить соратника:

— Мамутов сделал шаг, который подсказали ему совесть и долг, — выступил против обмана государства. Он достоин похвалы, а не порицания. Обнаружены скрытые от учета посевные площади...

— У нас разные понятия о долге и совести, товарищ Даулетов, — сквозь зубы процедил Нажимов. — Порочить доброе имя хозяйства, которое создавалось годами, дискредитировать людей, поднявших это хозяйство честным и беззаветным трудом, снижать показатели всего района — это за пределами долга и совести. Это иначе называется...

Даулетов собрался было возразить Нажимову, но тот жестом остановил его:

— И на обком надеяться не советую. За снижение показателей там тоже не погладят. — И прибавил холодновато-брезгливым тоном: — Не будем сейчас дискутировать по поводу поступка товарища Мамутова. Важнее другое: руководство совхозом не готово к тому, чтобы поделиться опытом работы в канун уборочной страды. И вообще не представляет себе, с чем придет к страде «Жаналык». Выступление ваше, товарищ Мамутов, на бюро райкома снимается. Слово будет предоставлено секретарю парткома хозяйства, которое готово к уборке и берет на себя достойные времени обязательства. Хорошо, что мы заранее побеседовали с вами и выяснили положение дел в «Жаналыке». Надеюсь, выводы сумеете сделать сами.

Нажимов вернулся к своему креслу и, как бы намереваясь сесть, застыл возле него в торжественно холодной позе. Кивнул сухо Мамутову и Даулетову.

— Спасибо за беседу. Она была прямой и откровенной. Всего вам доброго!

Говорят, как придет солнце в степь, так ее и покинет. Если в облаках поднимется, с облаками и опустится. Если в ясной синеве восходит, синева и проводит его к самому морю. А с ветром придет — бурей день завершится.

Говорить-то говорят, но не всегда сбывается сказанное. Ясным начался день для Даулетова, но только начался. Тучи набежали одна за другой, все заволокли. И на душе сплошная хмарь.

Тягостные раздумья одолели Даулетова после встречи с Нажимовым. Помощи не будет, понял он, даже на сочувствие рассчитывать смешно. Круг замкнулся, и в нем, в этом круге, он один. Мамутов от него отходит. Не под силу, видимо, учителю дело, которое они затеяли. Да под силу ли самому Даулетову?

В кабинете Нажимова он вроде бы держался. Защищал себя и Мамутова, даже нападал. А вот вышли из кабинета — скис. «Может, впрямь не ко времени этот перемер?»

Мамутов ехал молча. Голова опущена, сутулый какой-то. Здоровый, молодой мужик, а сейчас казался стариком. Две недели повоевал — и каюк. Даулетов хотел приободрить секретаря, да не знал как. Слова не находились. Сказать: «Выше голову, брат! Не все потеряно. Мы еще покажем себя!» — банальная бравада проигравших — она не утешает, а только злит и оскорбляет.

Тоскливое чувство одиночества опять вернулось к Даулетову. Неужто никогда не избавиться ему от этих приступов сиротства — как повелось с рожденья, так и на всю жизнь. Покуда суетишься, покуда крутишься средь людей, вроде бы и ничего, а чуть отойдешь в сторонку да призадумаешься, и поймешь: один, один, как турангиль в степи. Начнешь падать — зацепиться не за что.

Вот уже скоро два месяца его директорства. А что сделал? Огородил кладбище. Обеспечил аул газовыми плитами. Начал обмер посевной площади... тут и споткнулся. Да что споткнулся — шлепнулся! А ведь собирался стоять, идти собирался. На курултае так разнес Сержанова, что того чуть инфаркт не хватил. И то плохо, и то неправильно. Надо работать иначе, надо поднять хозяйство. На-кось, подними. Не только не поднял — уронил.

Чем ближе было к дому, тем острее чувствовал Даулетов свое одиночество. К нему присоединилось еще чувство тревоги. Увидел он окна своего коттеджа, горящие ярким, необычно ярким светом. Во всем ауле светились огни, спокойные огни, его же окна ослепляли.

Машина влетела в аул и с ходу уперлась в штакетник палисадника.

— Спокойной ночи, учитель! — бросил Даулетов Мамутову.

На крыльцо не взошел, вспрыгнул. Распахнул дверь. И услышал музыку. Спокойную, веселую музыку. От сердца отлегло. Его встретила Светлана. Нарядная, красивая. Лучезарная какая-то.

— Наконец-то! А мы заждались. Стол давно накрыт, — облегченно вздохнула она.

Неужели гости? Даулетов открыл дверь в столовую и увидел праздничную скатерть и на ней фрукты, закуски, вино.

Нет гостей! В чем же дело? Он вопросительно взглянул на жену.

— Ты что, забыл? — она аж руками всплеснула. — Сегодня Айлар восемь лет.

— Вот те на! — смутился Даулетов. — Девочка, где ты?

Из детской выпорхнула птицей Айлар с огромным красным бантом в волосах.

— Папочка!

Жаксылык поднял ее на руки и поцеловал.

— Расти, расти, родная! Будь большой и умной. Счастливой будь! — Он прижал ее голову к своей щеке и прошептал: — Прости меня! Подарок не успел купить... Завтра. Чего бы ты хотела?

Застеснявшись, Айлар уткнулась в его плечо.

Она не знала, чего хочет. А если бы и знала, не сказала. Боязно просить большое.

— Ну хорошо, я сам решу...

Опустив дочку на пол, Даулетов прошел в ванную умыться с дороги. Подставив голову и плечи под струю холодной воды, он продолжал беседовать со Светланой. Надо было как-то объяснить ей, почему опоздал и каким образом умудрился забыть о дне рождения Айлар. Винясь и принимая молчаливые упреки, он с болью думал о том, что ненароком обидел девочку.

— Айлар осталась без подарка?

— Что ты, милый? А я-то зачем? Да и в ауле, оказывается, знают, что у малышки день рождения. Видел цветы на столе?

Наверное, он видел цветы. Что-то яркое и пестрое возвышалось над скатертью.

— Ну?!

— Так их заказали для Айлар в Ташкенте.

— Где??

Невероятное сообщала Светлана. Цветы из Ташкента. Да что Айлар, знаменитость какая? С чего такое внимание?

— Кто заказал? — выключил он кран и накинул на голову полотенце.

— Завмаг! — весело открыла тайну Светлана. — Тебя так любят и так ценят люди, ты даже не представляешь себе... Я так рада. Удивилась даже...

— Не тому дивишься! — Даулетов вышел из ванной. — Он еще что-то преподнес?

— Не поверишь! Видел платьице на Айлар?..

Стыдливое и вместе с тем гневное чувство охватило Даулетова. «Купили! За пеструю тряпочку купили! За цветики-цветочки, розы-мимозы».

— Ты недоволен, Жаксылык? — встревоженно вскинула глаза на мужа Светлана.

Он прикусил досадливо губы.

— Я счастлив!

— Нет... Вижу, что огорчен. Но ведь день рождения... Люди от всей души!

— Да, уж чего-чего, а души у него — навалом, хоть вразвес продавай!

— Нельзя так. Нельзя, Жаксылык. Ты не должен так говорить о людях. И вообще ты стал слишком придирчив и подозрителен. Слишком. К тебе тянутся, а ты отмахиваешься.

— Где он?

— Кто? — спросила Светлана, хотя отлично знала, о ком речь.

— Да Завмаг! Завмаг!

— Принес подарки, посидел, понял, что неприлично задерживаться в доме, если нет хозяина. И ушел. Очень тактичный человек.

— Это точно. Тактичный... Тактик... Стратег.

— Жаксылык! — Светлана сказала это строго, но тут же добавила уже помягче: — Милый. Ты должен позвонить ему, поблагодарить и пригласить на ужин.

— Позвонить? — переспросил он. — Точно, позвоню, пусть придет и к черту забирает свои тряпки... и что там еще он от души пожертвовал?.. Все, все ему верни! Слышишь?!

— Не смей! — Светлана кинулась к телефону, будто пытаясь заслонить его от мужа. — Не смей! А что люди скажут, ты подумал? А что будет с Айлар, когда начнем снимать с нее платьице? Она тебе не кукла. А кем ты выставишь меня? Хотя о чем я говорю!.. На меня и дочь тебе, конечно, плевать...

— А меня, меня ты кем выставила? Хоть понимаешь? Нет? Так слушай... Помнишь, говорил тебе об аварии. Так вот — это Завмаг чуть не угробил меня... Друга нашла... Друзей не покупают, а он рад меня с потрохами купить, чтобы потом продать подешевле... Все верни ему... Все!

— И индюшку тоже? Но она же уже в духовке.

— Еще и индюшка?!

— Я ведь не знала.

— А что ты знаешь? Десять лет вместе, а ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. И знать не хочешь. Только о собственных удовольствиях печешься. Только они на уме... Празднуйте, пируйте.... Но без меня.

Он выскочил из дома, даже не надев шляпу.

9

Ночь.

Чернотой наполнен воздух. Тьма, ровная и мягкая, как сажа, стояла прямо перед глазами. Даже под редкими фонарями не было обычных светлых конусов. Будто минуя воздух, свет падал сразу на землю и тлел на серо-желтом песке нешироким тихим кругом.

Он поднял голову. Звезды, звезды, звезды, звезды... густым и неровным посевом они засыпали небо. Искрились, сияли, поблескивали. У них хватало яркости, чтобы светиться, но не чтобы светить, даже всем скопом, всем своим бессчетным роем (сколько их? миллион? два? десять миллионов?) не в силах они высветлить хоть пятачок под ногами Жаксылыка.

Он постоял, чтоб приучить глаза к темени, но не приучил, она оставалась непроглядной. И тут — нет, не увидел и не услышал, а словно кожей почувствовал, что вокруг него кто-то вьется. Какие-то сгустки тьмы шныряют в воздухе, кружатся над головой, мечутся возле самого лица. Даулетов замахал руками, разгоняя, отпугивая нечисть, — бесполезно. Она все так же незримо, неслышно сновала вокруг. Еще раз взглянул вверх и догадался: летучие мыши. Какое-то смешанное чувство ужаса и гадливости охватило его. Впервые пожалел, что не курит, хоть спички были бы.

Он подошел к «Москвичу». Включил фары. Внимательно посмотрел, не шмыгнула ли одна из этих тварей в кабину, и сел, быстро захлопнув дверцу. И только тут иронически улыбнулся: «Зачем им в кабину? Чудак ты, друг Даулетов».

Свет фар выхватил полосу метров в десять — пятнадцать, и все. А дальше будто присыпано теменью. Ни отсвета, ни отблеска.

Жаксылык выбрался на шоссе и направился к Пескам старой Айлар. Ехал медленно, чтобы не проскочить холм, боялся, что не найдет, и удивился, когда вдруг понял, что отчетливо видит его, — он горбился на фоне искрящегося неба — звезды помогли.

По склону подниматься не стал. Не хотелось, но скорее просто испугался, хоть не признавался в этом и сам себе. Сидел у дороги, как раз в том месте, где когда-то вырвал у солдата-калеки буханку черного хлеба. Сидел, облепленный темнотой. Сидел, глядя на тусклые подфарники. Сидел и думал о своем одиночестве, будь оно проклято.

Думал о своем дурацком характере. Вечно он тянет, мямлит и сомневается там, где надо быть решительным и властным. И наоборот, когда следует уступить, переждать, затаиться — тут он как раз и заупрямится, и начнет во что бы то ни стало гнуть свое. И ведь всегда, всегда и всюду так. Простил Завмагу аварию, а от подарков взъярился. И с перемером то же. Нет чтобы подождать до конца года, вот будешь составлять новый план, тут и говори о лишних землях. Куда там! Набычился и конец — Сержанов не Сержанов, Нажимов не Нажимов, никого не видит — подавай ему перемер, и все тут.

Да уж коли начало искать, то сразу нужно было наотрез отказаться там, в обкоме. Не возьму совхоз, не справлюсь — и точка. Нет, уступил, ему неудобно, видите ли. А с позором уходить удобно?

Да и вся жизнь так. Мужчина, муж, называется. Не смог заставить жену родить хотя бы второго ребенка. С собственной женой не сладил, а собирается управлять сотнями людей. И с Шарипой...

Он думал о Шарипе. Даже не думал, а просто вспоминал ее лицо, глаза, волосы. Ее смех, ее соленые колкие губы, и чувствовал, что мысли его, какие-то еще неясные, невнятные, неразборчивые мысли, чуть пошевеливающиеся где-то на краешке сознания, что мысли эти легки и уютны.

Жаксылык смотрел на горизонт и не видел горизонта. Просто темень, пронизанная точечным светом звезд, плавно переходила в непроницаемую черноту. И ему стало казаться, что древний полог неба поизносился, поистерся за века. Истончился, одна основа осталась, и через нее, через эту редкую, ветхую, поистершуюся основу, пробивается какой-то яркий синий свет. Будто там за небесным пологом есть озаренное синевой, пронизанное искрящейся синевой, заполненное слепящей синевой беспредельное пространство.

Жаксылык встал, отряхнулся, сел в машину, и поехал в райцентр. К Шарипе. Не ведая, найдет ли ее. Даже надеясь втайне, что не найдет, поскольку не знал адреса. Известна ему лишь одна чудная примета — лодка перед домом. Откуда известна — сейчас уже не помнит! То ли сама Шарипа обмолвилась, то ли Сержанов говорил о причудах брата, то ли слушок пробежал по аулу, когда переехал к Сержанову отец Шарипы, которого Даулетов еще и не видел. Некогда было.

По лодке и нашел.

Было уже поздно, часов одиннадцать вечера, когда он постучал в дверь.

Шарипа будто ждала его. Отворила, не спрашивая кто. И все же изумленно вскрикнула:

— Жаксылык!

Он поцеловал ее тут же, в прихожей. Безропотную, счастливую.

— Ты не сердишься? — спросил Даулетов. Виноватым он чувствовал себя, почему — и сам не смог бы сказать.

— Проходи! — попросила Шарипа.

— Ты одна?

Она кивнула.

— Об этом надо было спросить, когда стучал в дверь.

Даулетов смутился. Действительно, выходило, что вел он себя весьма бесцеремонно.

— Не успел. Даже подумать не успел. Ты передо мной — и все исчезло...

— Слова у Жаксылыка Даулетовича необыкновенные, как будто он вынимает их из букета.

Он почувствовал насмешку в ее тоне. Наверное, говорил выспренне, но так уж получилось.

— Не ругай своего Меджнуна, ему суждено страдать и восхищаться... — ответил он в тон Шарипе.

— Если б даже поругала, от этого что-нибудь изменилось бы? Располагайся, сейчас будет чай.

Он подошел к тахте, но, прежде чем сесть, повторил свой вопрос:

— Ты одна?

— Конечно. Иначе не впустила бы.

— Ты уж, наверное, неделю как из экспедиции?

— Да, около того.

— А что ж отца не навестишь? — Жаксылык знал, что Шарипа не появлялась в совхозе, а то бы аульский «беспроволочный телеграф» непременно известил бы его о таком событии.

— Он скоро и сам приедет. А там... — она махнула рукой. — Дядя пристанет: погости да погости.

— Отчего же и не погостить на самом деле?

— Да ну... А потом, работа, — это она сказала, уже стоя вполоборота, уже почти из двери кухни.

Сухо, скучно как-то прозвучал ответ.

«Не нужен я ей, что ли?» — мелькнула ревнивая мысль.

Поставив перед Даулетовым чайник и пиалы, Шарипа объяснила причину своего отказа.

— Надоели мне все переезды... все поездки... Устала я.

Новое что-то звучало в настроении Шарипы. Прежде он такого не слышал. Считал ее сгустком энергии, неутомимой, считал заводной, неугомонной.

— Да ты ли это?

Она грустно улыбнулась:

— Не нравится?

— Не то что не нравится. Просто я не видел тебя такой.

— А какой ты меня видел? Мы с тобой встречались всего четыре раза. Да, четыре раза за шестнадцать лет...

Жгучей тоской дохнуло от этих слов.

«И ее я огорчил... Кому только не приношу несчастье своим эгоизмом? Занят собой, делами своими занят. А жизнь близких людей?.. Забываю о них...»

— Тебя, Шарипа, достаточно и один раз увидеть, чтобы...

— Опять слова из букета, — оборвала она.

— Да нет же! Я искренне...

Она была рядом, на тахте. Разливала чай в пиалы. Даулетов осторожно коснулся ее плеча, смуглого до неправдоподобия. Солнце степное и то не могло бы так затемнить кожу.

— Не надо. Слишком горячая рука. Спалишь всех. И меня, и себя, и еще двоих...

Он отстранился. Холодом тянуло от Шарипы. Жену, дочь вспомнила. В такой момент.

— Ты жестока.

Усмешка печальная скривила ее губы.

— Это я-то? — И вдруг вскрикнула истошно, надрывно: — Дура я! Дура!

Вскрикнула и метнулась к нему, как-то неуклюже обхватив руками враз и голову, и плечи его. И ткнулась лицом ему под подбородок, куда-то ниже кадыка. И запричитала сквозь всхлипы «дура, дура» и целовала, целовала его в ключицу, в грудь, в плечо, целовала сквозь рубашку. А он гладил и гладил ее по оголенным рукам, по волосам, по спине, гладил, запрокинув голову, чувствуя подбородком ее вздрагивающий затылок и медленно задыхаясь, сам не понимая, от чего — от счастья? от сдавленной гортани?..

Потом он долго лежал и смотрел в окно на звезды, пока они не зарябили перед глазами, как песчинки, поднятые бурей.

———

— Вставай, Жаксылык! — разбудила его Шарипа. — Скоро с моря подует утренний ветер.

Он не сразу сообразил, где находится и что с ним.

— Почему ветер? — он не шелохнулся. — Мне нравится этот сон.

Она тронула волосы Даулетова, тронула легко и спокойно, будто прощалась.

— А в ауле ты должен быть еще до света. Не пугай семью, не смеши людей.

— Ты прогоняешь меня?

— Нет. Но час вора короток.

— Может, наш еще не истек?..

— Истек. Поэты говорят, что люди ничему не радуются вполовину, кроме половины подушки. Остальное должно быть целое. Даже счастье. А я согласна на половину счастья. И боюсь ее потерять. Уходи.

Нехотя поднялся Даулетов. Нехотя одевался. Уже в дверях он спросил:

— Когда увидимся?

Она пожала плечами:

— Кто знает! Экспедиция наша направлена на Каракумский канал.

— А к нам, в «Жаналык»?

Она ничего не ответила, лишь провела ладонью по его щеке. Тихо-тихо, ласково-ласково. Щека была уже шершавой, но похоже, что ей это даже нравилось. Он попытался схватить ускользающую руку. Но не сумел. Дверь захлопнулась....

10

Прежде в степи было лето так лето: плюс сорок — сорок пять и ни облачка на небе; а зима так зима: минус двадцать, с ветром; и никаких тебе похолоданий в июне, никаких оттепелей в декабре. А ныне климат меняется. Порой дважды на дню напугает погода дехканина, дважды на дню в поле выгонит, то заслонить росток от зноя собственной тенью, то отогревать его своим дыханием. Лишняя суета, нервотрепка всегда мешают, всегда выбивают из колеи.

Но если не считать погодных капризов, то можно сказать, что дела у Даулетова шли на удивление хорошо в это время. Мамутов неутомимо, с каким-то злым упорством проводил обмер посевов, бригадиры составили планы и готовились к уборке, Завмаг не пакостил, «мушкетеры» поумолкли, Нажимов не давил и даже Сержанов держался уже не бойцовым петухом, хотя и не мокрой курицей. Работал послушно и старательно.

Что случилось? Почему изменился Сержанов? Да в том-то и дело, что ничего не случилось. Начал Даулетов перемер, а небо не рухнуло, твердь земная не разверзлась и хляби не хлынули. Боялся бывший директор, что Даулетов, обнаружив «лишние гектары», будь они неладны, начнет травить ими своего зама. Не начал. Боялся, что, испугавшись конфуза, отречется Нажимов от прежнего дружка. Не отрекся. А если так, значит, ничего страшного не произошло. Подумаешь — поругал директор своего помощника на парткоме. На то и начальство, чтобы ругать. И он в свое время чихвостил помощников почем зря. Да сам он ни в жизнь не взял бы себе такого властного зама. И Даулетов бы отказался, кабы мог. Но не мог, навязали. Терпи теперь, Сержанов, терпи и привыкай к новой должности. Не написал бы того злополучного заявления, глядишь, и до пенсии просидел бы в своем кресле. А сейчас, чего уж? Впрочем, можно и подождать. Уж если все хозяйство двадцать пять лет тянул, то пяток годочков полсовхоза как-нибудь вытянет — не велика ноша.

Правда, и после подобных размышлений оставалась все же в душе какая-то неясная, но глубокая обида. Но с ней ничего не поделаешь, не искоренишь ее, с ней, с обидой этой, видно, придется до смерти жить, с ней же и в землю лечь.

В это августовское утро Сержанов без стука вошел в кабинет Даулетова и сел в кресло у приставного столика, сел, не дожидаясь приглашения.

— Радуйтесь, товарищ директор. Радуйтесь.

Даулетов взглянул не без удивления. По какому поводу ликование? Уж не второе ли заявление собрался подавать его зам?

— Достал я все-таки горючее. И запчасти — тоже. Не все, но достал.

— Спасибо, Ержан Сержанович. Вот уж действительно обрадовали! — похвалил Даулетов и тут же почувствовал фальшь. Сам сфальшивил. Чуточку, но тем не менее. Не за что было благодарить зама. Он поставил хозяйство в аховое положение, он и исправил ошибку. Так-то оно так, но...

Поручив Сержанову добыть горючее, Даулетов поначалу решил сделать это сам. Да не тут-то было. Будто стена перед ним выросла, невидимая, но глухая, сквозь нее не достучишься, через нее не перепрыгнешь. «Нет бензина, нет солярки, исчерпали фонды» — и весь сказ. Даже слушать ничего не желают. И потому Даулетов понимал, что не легко досталось горючее заму, что пришлось ему либо таранить ту стену, либо подкапываться под нее, а такой труд не каждому по силам и любому не по душе.

И еще вдруг заметил Даулетов, как польщен Сержанов. Чем, казалось бы? Простым «спасибо»? Да он сам в течение двадцати пяти лет хулу и хвалу сыпал направо и налево. А вот поди ж ты, поблагодарили его — и рад-радешенек. И не стал директор портить настроение своему помощнику.

А Сержанов и впрямь весь день ходил веселый и даже какой-то торжественный. Не прятался, как обычно, в своем кабинете-чуланчике, а старался почаще попадаться директору на глаза. И под вечер вдруг предложил:

— А что, Жаксылык Даулетович, почему бы нам и не встретиться за столом? Не посидеть по-приятельски, по-семейному?

Хотел Даулетов спросить: а что за событие? Но не стал. Уже само приглашение было событием.

В условленный день и час пришли они со Светланой к Сержановым. Дверь открыла Фарида, а хозяин тем временем мирно беседовал с каким-то стариком, вероятно, со своим братом. Мирно, пожалуй, лишь с виду. Брат оказался колюч и занозист. Не успел Даулетов познакомиться, как старик не без издевки спросил:

— У тебя, сынок, дома тоже три гарнитура?

Даулетов опешил.

— Пока и одного нет. Мебель, конечно, имеется, но так... разрозненная.

— Успеешь еще, — подначивал старик. — Если с работы не снимут, то обставишься.

Не нравились намеки Сержанову, но выручила Фарида:

— Разве гарнитуры с зарплаты? Дочерей рожать надо почаще...

Светлана, еще не успевшая освоиться с незнакомой обстановкой и не зная, шутят ли здесь или говорят всерьез, спросила:

— Сколько же нужно родить дочерей, чтобы заиметь три гарнитура?

— Трех, не меныше, — лукаво сощурила глаза Фарида. — Тебе, дорогая, еще рано мечтать о гарнитурах. Всего одна Айлар, да и та маленькая.

Старик хлопнул себя по колену ладонью, выражая этим и удивление, и возмущение:

— Ты что же это, сноха, продаешь дочерей? Калым берешь?

— Продавать не продаю, каин-ага[28]. А без калыма как же? Без калыма и свадьба не свадьба. Вроде ненужную вещь отдаешь. Нет, дороги они нам... Вот заберут у вас голубушку Шарипу, тогда поймете, как она вам была дорога.

— Ни одну из них не принуждал, — пояснил Сержанов. — Все по любви выходили. Но должно же что-то в доме родительском на память остаться? — И вдруг повеселел: — А знаете, Жаксылык Даулетович, мы ведь с Фаридой не простые тесть и теща, а интернациональные. Одна дочь вышла за украинца, вторая — за молдаванина, третья — за армянина, четвертая — за осетина.

— Еще одна — за узбека, — подхватила Фарида, видя, что муж того гляди замнется, вспоминая зятьев, — а последняя за татарина.

— Вот-вот, — засмеялся Сержанов. — Вернул я татарам долг. Фариду-то свою у них взял. Да и ты, брат Нуржан, — обратился он к старику, — поторопил бы свою Шарипу, а то... — и он развел руками.

— Сама решит, — нехотя отозвался рыбак. Сказал и понял, что жаль, невероятно жаль ему расставаться с дочерью. Если выйдет она замуж, то он даже и не представляет, как один без нее жить станет.

— Такая красавица, такая умница, — не унимался Сержанов. — Да вы же видели ее на Арале, — повернулся он к Даулетову. — Помните?

Конечно, видел. И, конечно, помнил. Но в вопросе Сержанова ему почудился подвох, намек. «Неужели заметил что-то?» — испугался Даулетов, испугался и застыдился собственного страха, вот уж точно сказала Шарипа: «Час вора короток». Испуг долог.

— Что, действительно такая красавица? — Светлана спрашивала у мужа, и в голосе ее не было ничего, кроме простого, естественного любопытства.

— Да, — коротко ответил Даулетов. Он удивился простодушию жены. Она, похоже, и мысли не допускала, что у нее может быть соперница.

«В ком же ты так уверена? — размышлял Жаксылык. — В себе? Во мне?.. Или в Айлар?» Когда заговорили о Шарипе, в лице Даулетова что-то неуловимо изменилось, но и неуловимое не могло скрыться от острого взгляда Сержанова. Тут и кольнула его первая легкая догадка. «К вертолету тогда они оба вернулись какие-то возбужденные, что ли? А если?.. Почему бы и нет? Даулетов еще джигит. Я в его годы...» — подумал Сержанов и решил помочь директору переменить тему.

— Где ужинать будем, гости дорогие? За столом или на ковре дастархан расстелем?

Светлане хотелось за дастарханом, в этом была особая экзотика, даже пища ей казалась вкуснее, если берешь ее руками, сидя на мягкой бархатной подушечке. Настоящий восточный обед только за дастарханом. Но... она с сожалением взглянула на свою короткую, до колен всего лишь, юбку.

Фарида перехватила взгляд.

— Ничего, ничего, — вмешалась она. — Сядем за стол. И вам, каин-ага, будет легче — деревяшку под себя не очень-то подогнешь, и на стол накрывать проще.

Пока накрывали на стол, пока сервировали и приносили блюда, шел обычный гостевой, необязательный разговор, в который Даулетов по своей всегдашней привычке почти не вступал. Он внимательно смотрел на старого рыбака и не мог отделаться от впечатления, что где-то уже его видел. Но где? Когда? Неужели?..

— Нуржан-ата, а не памятен ли вам один случай? Это было в конце войны. Вы шли... — Даулетов сбивался от волнения, — ...вы на костылях были. Здесь проходили, недалеко... У Песков старой Айлар. У холма, где кладбище... Помните?

Старик внимательно смотрел на него, смотрел и не говорил ни слова.

— Мальчишка. Помните? Хлеба попросил, а потом... — Даулетов опять запнулся, взглянул на старика и снова не понял, припоминает он тот случай или нет. — Вырвал буханку и убежал...

— Да, — сказал наконец Нуржан, — время было такое — и Победа рядом, и голод тут же... Время... Время...

— Это я был. До сих пор стыдно... Но тогда этой буханкой три дня кормились... и я, и бабушка... три дня... Выжили мы тогда...

— Не переживай, сынок. Много вас таких было. Ногу резали — не плакал, а тут посмотришь — малыши. Черные, голодные, глаза горят... Слезы... Слезы наворачивались... Да и нашего брата, калек, много с фронта возвращалось. Может, тот солдат и не я был. А?

— Вы, вы! Я запомнил.

— А вот за то, что запомнил, спасибо. А я или другой солдат — это ведь все равно. Главное — выжил ты. И запомнил.

Все молчали, понимая, что нельзя сейчас мешать разговору, и, хотя разговор уже кончился, никто не осмеливался прервать молчания.

В комнату вошла Фарида:

— Прошу к столу. Как говорится, чем богаты. Угощаем по-старинному, по-каракалпакски.

— Если по-старинному, — буркнул рыбак, — так надо бы чаем и ограничиться. Это вот, — он указал на вино, — лишнее.

— Старые и новые традиции вместе, — пошутил хозяин.

Когда гости расселись, Фарида крикнула:

— Эй, Завмаг!

Как по мановению волшебной палочки, из кухни выплыла нескладная фигура Завмага с огромным блюдом в руках. На блюде красовалась румяная индюшка, только что вынутая из духового шкафа.

«И здесь он, — помрачнел Даулетов. — Исчезнет когда-нибудь этот Завмаг? Или так и будет вечно маячить в засаленном пиджаке перед глазами?» Но на чужом пиру гостей не выбирают.

— Поспела, милая! — счастливо улыбаясь, произнес Завмаг, ставя блюдо на стол. — С белого мяса начинать пир, белая дорога будет в жизни.

За индюшкой последовали пирожки с луком и яйцами, холодная лапша, отварной картофель. Завмаг едва успевал выносить все это из кухни и ставить перед гостями. Через минуту какую-то стол оказался переполненным. И, лишь убедившись, что места для новых яств уже нет, Завмаг угомонился и сел рядом с хозяйкой.

— Поднимем! — объявил Сержанов, довольный обилием своего дастархана. — Поднимем тост за райских птиц нашего «Жаналыка», за наших жен и дочерей!

— Присоединяюсь, — кивнул Завмаг и повернул голову в сторону жены Даулетова: — Женщины «Жаналыка» прекрасны.

«Нагло же, однако, ведет себя этот торгаш, — обозлился Даулетов. — Не гость, а хозяин! А может быть, он и есть хозяин? Индюшка, и коньяк, и водка — все небось его. Как и ко мне в дом пытался войти хозяином — с индюшкой и цветами».

Выпили за женщин «Жаналыка», за хозяев.

— А теперь... — Даулетов встал, — за вас, Нуржан-ата. И за солдата. За всех солдат той войны, которые... — Он хотел что-то сказать, но перехватило горло.

— А твой отец? — спросил старик.

— Там же...

— Тогда и за него.

Хорошо и просто было Даулетову за этим столом. По-домашнему. Нет, мало сказать — по-домашнему. По-семейному почти. По-родственному, что ли? Нуржан-ата. Ержан-ага. Фарида-женге. Светлана-келин. Братья чуть-чуть перебраниваются между собой, ну и что? Будь у него, у Жаксылыка, брат, они бы, верно, тоже кололи друг друга, но любя. Без этого, видимо, не обходится никакое родство. Хорошо было Даулетову, и подумал он, что ведь можно же ладить, можно же понимать друг друга, не собачиться на совещаниях, не ждать подножки от другого, не обвинять никого, не выискивать ничьих грехов. И в мыслях упрекал себя Даулетов, в себе искал ответчика, себя судил за то, что сух и строг с людьми, за то, что, дожив почти до сорока, не научился понимать людские души.

— Минутку! — это прокричал Завмаг. Прокричал громко и торжественно. Встал и медленно, величаво отправился на кухню. Обратно он шел уже вовсе церемониальным шагом, неся на подносе баранью голову, густо украшенную зеленью. С низким поклоном водрузил он главное блюдо застолья перед главным гостем. Перед Даулетовым.

Жаксылык опешил. Потом обозлился:

— Голову поставьте перед аксакалом! — сказал он жестко. Грубо сказал.

Завмаг расплылся в виноватой улыбке, глянул на хозяина. Тот даже бровью не повел. Поднял Завмаг блюдо. Отошел, пятясь задом, и опустил поднос с головой барана перед старым рыбаком.

Старик воспринял подношение как должное: не удивился и не обрадовался. Знать, не впервой сидел во главе стола. Не впервой разделывал баранью голову. В два-три приема отделил мясо от костей, вынул мозг и привычным жестом отодвинул блюдо на середину стола.

Казалось, никто за столом не заметил того, что так разозлило Даулетова. Казалось, и сам Завмаг ничуть не сконфужен случившимся. Он наполнил бокалы и провозгласил:

— За нового жаналыкца! За нашего дорогого и многоуважаемого директора Жаксылыка Даулетовича! За его прекрасную жену! За его очаровательную дочку! За то, чтоб птица счастья, севшая ему на плечо, никогда больше не улетала!

Даулетов хотел отставить свой бокал и отчитать прохвоста за грубую лесть. Отчитать, несмотря на то что испортит этот праздник. Но старик Нуржан сказал тихо:

— За тебя, сынок, и я выпью. Будь счастлив. — И Жаксылык принял тост. Принял, хоть его чуть не стошнило от избытка приторности. Принял, но понял, что дольше находиться тут не может.

— Спасибо, хозяева. Все было превосходно. Однако нам уже пора.

— Фарида! — поднял голову Сержанов. — Поторопись, дорогая.

Фарида буквально вспорхнула со стула, выскочила в соседнюю комнату и мигом вернулась, неся три свертка. Один положила перед Светланой, второй — перед Даулетовым, третий — перед Нуржаном.

По обычаю, гостям, перед тем как расстаться, вручают подарки. Отказываться от них не принято. Хозяина обидишь. Даулетов обычай знал. А взять преподнесенное не мог. Повторялась история с Завмагом.

Спокойно, но так, чтобы заметила Фарида, он подвинул свой сверток к сидевшему рядом рыбаку.

— Э-э! — протянула недовольно Фарида. — Так не пойдет. Тут вещь для вас, специально, вашего размера. Возьмите!

— Нет! — Даулетов встал. — Спасибо, но у нас со Светланой все есть. — Светланин пакет он тоже подвинул к рыбаку.

— Обижаете хозяйку! — помрачнел Сержанов. — Не по-нашему это. Не по обычаям.

— А мы не отказываемся. Считайте, что подарки взяли, а теперь вручили их от себя Нуржану Сержановичу. Никакой обиды.

Светлана залилась краской. Стыд-то какой! Глаза ее были широко открыты, и в них — ужас. Муж последнее время творил что-то невероятное!

— Спасибо за гостеприимство! — поклонился Даулетов хозяйке. — Ждем теперь вас у себя.

Светлана обняла Фариду и поцеловала:

— Простите...

Обратно шли молча. И только когда переступили порог собственного дома, когда закрыли входную дверь, только тогда Светлана дала волю гневу:

— Нельзя так! Ты позоришь себя. И меня. Нас позоришь. Ты ни с кем и ни с чем не считаешься. За что оскорбил людей? За что? Они старались, они добра хотели. Это же обычай, традиции. Традиции твоего народа. Слышишь? Твоего. Я и то понимаю. Я, русская, понимаю. А ты, каракалпак, степняк... Эх, ты!..

— Какие традиции? — закричал Даулетов. — Традиции народа не могут быть безнравственными.

— Опять со своей нравственностью...

— Да, с ней. С ней. Сама подумай: сидим за столом, я — младший из мужчин, и мне вручают баранью голову. Не аксакалу, не хозяину. А мне. Потому что директор. Это что, по-твоему, тоже традиция? Или подхалимаж? А подарки? Да, положено гостя на прощание одарить. Но ведь это уже не подарки, это взятка. Разве подхалимство и взяточничество — это народные обычаи? — Он вздохнул и продолжил уже спокойнее: — Ты же работала в Хиве и знаешь, что хан ел плов раз в неделю. Хан! А меня, когда ездил инспектировать колхозы, пловом трижды в день потчевали. Вот и сосчитай, во сколько раз я был знатнее хана. Народные обычаи, говоришь? Но народ состоял из баев и из дехкан. Откуда у нас, у потомков дехкан и пастухов, байские замашки? Да что там байские. Мы за норму считаем и то, что даже хану не по карману было. Откуда?

Светлана действительно, как многие приезжие и как человек, изучивший историю каракалпаков, с почтением и даже благоговением каким-то относилась к традициям чужого для нее, но ставшего близким народа. Она была убеждена, что обычаи Востока невероятно прочны, особенно в аулах, что они по-прежнему нерушимы и святы и что нет худшего оскорбления для аульчанина, чем нарушение обычаев и обрядов. Она, конечно, знала, что свои нравы есть у любого рода-племени, есть они и у русских, но почему-то полагала, что у ее соплеменников традиции могут и должны меняться быстрее, чем тут, на Востоке, на великом древнем самобытном Востоке. Сама она, разумеется, не очень-то блюла заветы предков, но вот когда ее муж или его ровесники не считались с подобными заветами — это ее очень огорчало.

— Послушай, Жаксылык. Если есть обычай одаривать гостя, то должен быть и узаконенный традициями способ вежливого отказа. Должен быть, и ты его обязан знать.

«А ведь верно, — подумал Даулетов. — Был, видимо, такой способ. Забыли мы его, что ли, за ненадобностью? Привыкли брать, когда дают, и отвыкли отказываться. А может, зря на других грешу? Может, только я его не знаю? — укорил он себя. — Вообще, если по-честному, слишком плохо знаю историю и традиции своего народа. Стыдно это».

Жаксылык разделся и лег спать. А Светлана зачем-то вышла на кухню, и слышно было, как громыхает она посудой. Сердито громыхает.

Пока Светлана возилась на кухне (зачем возилась? Да просто так, чтоб раздражение поумерить), она услышала легкий стук в окно. Открыла раму и увидела Фариду.

— Светлана-келин, — шепнула она, — вы сегодня очень обидели нас. Разве это хорошо, сестрица? Ержан сказал: «Иди, и если не возьмут подарки, не возвращайся». Что, делать мне? — и она протянула свертки.

— Нет, что вы? Я не могу. Вы же видели...

— Сестрица, вы молодые, вы новые люди в ауле. Не надо начинать с оскорбления. Не надо плевать в чужой очаг. Твой муж очень крут. Пока. Но потом он и сам поймет, что так не годится с людьми поступать. А мы, жены, должны быть умнее. От нас зависит, сколько у мужа врагов будет, сколько друзей. Сам же потом и спасибо скажет. Думаешь, мой Ержан ягненок был? Нет, тоже конь норовистый. Но такова уж наша доля. У нас всегда в мозгу на один изгиб больше должно быть. Возьми, Светлана-келин, возьми.

— Хорошо, тетушка Фарида. То, что мне предназначалось, я возьму. А его — нет. Боюсь.

— Хорошо, сестренка. Будь по-твоему. А его подарок я сохраню... Ты приходи к нам. Чего одной-то сидеть. Попьем чаю, поговорим. Ну-ну, иди, а то он бог знает что подумать может, — она передала один сверток, отошла от окна и тотчас растворилась в темноте.

Светлана развернула бумагу и ахнула — отрез превосходного тончайшего бархата. Она вновь завернула подарок и сунула его в кухонный шкаф, поглубже, подальше за кастрюли. Сюда Жаксылык никогда не заглядывал. Потом крадучись, на цыпочках пошла в спальню. Сегодня она впервые обманула мужа.

11

Четвертый день шла уборочная, а темпа не набирала. С прохладцей работали механизаторы. Причем если вначале за день давали два — два с половиною процента к плану, то на третий день — всего полтора. Мамутов собрал водителей уборочных машин и стал требовать высокой выработки.

— А зачем? — ответили они. — Нам по-прежнему начисляют согласно плановой площади бригады.

Вмешался Даулетов. Бухгалтерия действительно руководствовалась, как он выяснил, старыми данными. Для нее обмер и даже акт обмера не был еще документом. Цифры-то плановые спускались сверху. И спускались раз в год. Новый год еще не наступил, следовательно, никаких перемен не может быть. Пришлось взять на себя права планирующих органов и проставить на всевозможных ведомостях и сводках новые цифры.

— А как будет с урожайностью? — не без ехидства спросил плановик.

— Как и было, — ответил Даулетов.

— Простите, мы планировали двадцать девять центнеров хлопка с гектара, бригады взяли обязательство — тридцать один. А гектаров оказалось на двадцать — тридцать процентов больше. Делим общий урожай на новое количество гектаров и получаем средний урожай не больше двадцати центнеров... Уразумели?

— Уразумел, — смутился Даулетов. — Но общий урожай тот же?

— Естественно.

— Будем исходить из общего урожая, Юсуп Абдуллаевич. Сколько должен сдать совхоз, столько и сдаст. План выполнит.

— Премию, однако, дают за перевыполнение по урожайности. А у нас его не будет.

— Не будет перевыполнения, не будет и премии.

— Окажемся на последнем месте, — предупредил плановик.

— Окажемся на таком, Юсуп Абдуллаевич, которого достойны.

Плановик склонил голову, дескать, воля ваша — повинуюсь, но рассуждения Даулетова он считал, мягко говоря, странными и, если грубо говорить, глупыми, а мог бы сказать и еще грубее.

— А как у нас рис? — поинтересовался Даулетов. Для формальности поинтересовался, знал, что рисовый клин тоже не порадует его.

— Несколько лучше, но не у всех. Аралбаев даст, пожалуй, план.

— С дополнительной площади?

— У него дополнительной почти нет. Постарается, дотянет и до обязательства.

— Будем ориентироваться на Аралбаева. И бригадир толковый, и человек порядочный. Еще таких пару бригадиров, и можно засыпать район рисом.

— Вы оптимист, Жаксылык Даулетович.

— Как все плановики.

Насмешку почувствовал плановик и нахмурился.

— Вы не плановик, — насупился Абдуллаев, — вы, так сказать, экономист-теоретик, экономист-прогнозист, а вот я действительно плановик-практик и потому далек от радужных мечтаний. Пока что конкретные цифры не внушают оптимизма.

— Да у нас, Юсуп Абдуллаевич, как я посмотрел, ни одной цифре верить нельзя, ни той, что обнадеживает, ни той, что угрожает.

— Преувеличиваете, Жаксылык Даулетович!

— Хорошо бы... к сожалению, преуменьшаю.

Абдуллаев ушел обиженным, и не успела за ним закрыться дверь, как в кабинет директора ввалился Сержанов и за ним двое мужчин, не местных, не жаналыкцы, один русый, другой чернявый. С какими-то папками, свертками.

— Радуйтесь! — пробасил Сержанов. — С января начнем строить новый поселок.

— Радуюсь! — весело откликнулся Даулетов. — Указание старших — закон.

— Я не шучу. Действительно надо радоваться. Архитекторы привезли проект нового поселка Жаналык, детища нашего...

Архитекторы представились Даулетову.

— Здравствуйте! Новый аул нам нужен. Очень нужен.

— Поселок, — поправил светловолосый и стал разворачивать рулон.

— Я и говорю — аул.

Архитектор пожал плечами, но поправлять снова директора не стал, счел его выходку за чудачество: каких только директоров ему не приходилось встречать на своем веку!

Начали рассматривать план застройки главной усадьбы совхоза. Проектировщики должны были давать пояснения, как и принято в таких случаях, но Сержанов не упустил возможность показать свою осведомленность и причастность к созданию проекта. Он тыкал пальцем в кальку и растолковывал, где что должно стоять и как выглядеть. Все знал: не первый раз, видно, держал он в руках проект.

— Здесь клуб с парком и фонтаном у входа... Стадион выносим на край поселка, чтобы попросторнее было ребятам. Там ведь и футбольное поле, и беговые дорожки. Контора наша, естественно, в центре, сплошь бетон и стекло...

Впечатляющим был проект.

— Дома? Дома рабочих какие? — Даулетов стал искать на отдельных листах проекты жилых зданий. — Учтены малосемейные и многосемейные?

— Все учтено, Жаксылык Даулетович, — достал листы светловолосый. — Проекты жилых построек разработал наш Досмурза. Он хорошо знает быт и местные условия...

— Аульчанин? — бросил взгляд на чернявого Даулетов.

Тот усмехнулся:

— Из аула Нукус.

Все захохотали.

— Нукус — большой аул...

Досмурза развернул ватман и показал проект дома. Кроме плана помещений здесь были даны контуры фасада жилой застройки.

— Есть и макет коттеджа со всеми хозяйственными пристройками. — Он открыл чемодан и вытащил из него аккуратно вылепленный домик, покрашенный в яркие цвета. Домик походил на игрушку, и, как в игрушке, тут были и скамеечки миниатюрные, и деревца, и цветы, и даже куры, клюющие траву.

— Рай! — восхитился Сержанов. — Отцы наши о таком не мечтали...

— Верно, — согласился Даулетов. Однако согласился как-то неохотно, с усмешкой внутренней. — Не мечтали о таких домах, потому что не нужны они им были.

— Ясно, не нужны, — вскипел черноволосый. — Это еще смотря какие предки, ближайшие в юртах ютились, а дальние вообще в пещерах жили. Может, вам пещеры надобны? Что ж, пожалуйста, но с этим заказом уже не к нам, не к архитекторам, а к спелеологам.

Его русый товарищ был постарше, опытней — поднаторел в словесных схватках с заказчиками, да и, видать, не столь горяч, сдержан, солиден, в выводах убедителен. Он знал, что криками ничего не докажешь, оскорбится заказчик, заупрямится, и тогда его уже никакими аргументами не проймешь. Знал, что лучше идти не от общего к частному — толкуя об абстрактных принципах, лишь глотку сорвешь, — а от частного к общему. Пусть человек примерит жилье на себя, скажет, что лично ему не нравится, тогда уже можно с ним дискутировать, можно грозить... да мало ли что можно тогда?

— Скажите, только искренне... — здесь светлоголовый сделал паузу, как бы давая Даулетову время остыть и посовещаться с собственной совестью. — Вы лично, подчеркиваю, не директор совхоза, а вы, как человек, как будущий новосел, хотели бы жить в таком коттедже?

— Я лично? Да.

— Вот видите. А чем же ваши рабочие хуже?

— Они не хуже, они во многом даже лучше...

— Ну это уже риторика, чтоб не сказать — демагогия.

— Если не будете прерывать меня на полуслове, — Даулетов был сердит, — то увидите, надеюсь, что вовсе не демагогия. Я согласен жить в таком доме, потому что у меня и семья-то вся — жена и дочь. Если хотите, то оставьте в проекте пару домиков: для меня да вот для Ержана Сержановича, у него тоже сейчас — он да жена, дочки разъехались. А как быть многодетным? Таких у нас абсолютное большинство. Как в трех-четырехкомнатной квартире расселить мужа с женой, деда с бабкой и шестерых-семерых ребятишек, особенно если половина — сыновья, половина — дочери? Как?

— Но у нас есть нормативы, — мягко и назидательно поправил старший из архитекторов.

— Допустим, — согласился Даулетов. — Допустим, что обувщики выпускают ботинки лишь до тридцать восьмого размера — нормативы у них, предположим, такие. А вам-то что до их нормативов, если вы носите сорок первый? Помните, всюду строились пятиэтажные коробочки, и тоже говорили: «нормативы», «ГОСТы», но сумели же вы доказать, что в архитектуре должны быть учтены и национальные особенности. Только почему все национальное своеобразие у вас свелось к орнаменту? А многодетность разве не специфическая особенность нашего народа? Почему же вы ее-то не учитываете?

Дальше. — Даулетов остановил жестом желавшего возразить архитектора. — Я лично согласен жить в вашем коттедже потому, что хозяйством не обзавелся и, видимо, уже не обзаведусь: жена-горожанка не приучена ходить за скотиной и птицей, и мне нет времени возиться с огородом и садом. Но другим-то как? У вас ведь какая площадь отведена на подворье?

— Пять соток.

— А государство дает крестьянину пятнадцать.

— Хватит и пяти, — вступился за проектировщиков Сержанов. — Нечего зря землю разбазаривать.

— Ну да, а «скрытые поля» — это не разбазаривание.

Сержанов обиделся. Помянул все-таки Даулетов эти злосчастные «лишние гектары». Крепился-крепился, старался не наступать на мозоль, а тут надавил. Уж ты бы, мол, помолчал. Обиделся Сержанов: «Раз так, шайтан с тобой, помолчу».

— Подождите, — архитектор, несмотря ни на что, не сбивался с тона, — сады и огороды запланированы. Они отнесены за пределы поселка для того, чтоб ансамбль жилой застройки сделать компактнее. Иначе поселок растянется, это неудобно и дорого — растянутся коммуникации, но главное — некрасиво.

— О красоте поговорим чуть позже. А сейчас вернусь к огородам. По-вашему получается, что человек, пришедший с работы, должен еще бежать за два километра, чтобы зелени к обеду нарвать. Так? — И сам же утвердил: — Так! Одно дело сад под окном — виноград, кизил, урюк, яблони — все цветет, потом спеет, созревает, а другое — за несколько километров. Вы говорите красота. Да нет, ради проектной красоты вы живую красоту вынесли из аула. Теперь смотрите, — снова подошел к макету, — сколько у вас тут надворных построек?

— Это гараж. Это хозяйственный блок. В нем отделение для содержания скота и птицы — шесть квадратных метров и подсобные помещения — три квадратных метра.

— Но этого же явно мало. Где летняя кухня, где тандыр? Люди же будут все это строить. Будут лепить вручную кладовки и сараюшки. Дощатые, глинобитные. И ваши расписные домики станут щеголять на их фоне. Это, по-вашему, красота?

И вот еще, — добавил Даулетов, — хоть это мелочи вроде бы, но все же скажу. Окна у вас тут огромные.

— Стандартные рамы, — пояснил проектировщик.

— Может, и так, но зачем нам они? Летом занавешивать от зноя? Зимой затыкать одеялами от стужи? А разобьется случайно окно? Где в ауле взять стекло два метра на полтора? Значит, придется за ним в город ехать. А как его везти? В автобус с ним не влезешь. Поймаешь попутный грузовик — побьешь по дороге. Выходит — бери такси. На это дехканин не скоро отважится. Пока соберется с духом, со средствами и со временем, до тех пор заслонит пробоину фанеркой или картонкой и будет ваш коттедж этаким бельмом на улицу смотреть. Опять красота?

Младший чернявый даже присвистнул.

— Это что же, переделывать весь проект? Менять дома, перепланировать участки, раздвигать усадьбы... и вообще ансамбль принимает совершенно другие очертания.

— Так, — старший встал и оперся о стол, накрыв растопыренной пятерней фасад коттеджа на ватмане. — Это все разговоры. Хватит их. За данный проект вам придется заплатить согласно договору. Если соберетесь заказывать новый, то потрудитесь детально и конкретно изложить в письменной форме — на слово мы больше ничего от вас не примем, — что именно и в каких количествах вам надобно. За сим разрешите откланяться. — Он начал свертывать листы и засовывать макет обратно в чемодан.

— Хорошо, — согласился Даулетов. — Но чертежи и макеты оставьте, поскольку они уже наши, коли мы за них заплатили.

— Зачем вам? — иронически спросил чернявый. — Ведь не нравится же.

— Соберем людей, им жить, пусть сами и решают, в какие дома хотят вселяться. Все обсудим сообща, тогда и дадим вам точный перечень наших требований.

— Что ж, забирайте, — согласился блондин. — Нам же проще. Поедем налегке.

Когда они вышли, Сержанов устало поднялся с кресла.

— Вы перечеркиваете не только мое прошлое, но и будущее... Об одном мечтаю, чтоб вы дожили до своего Даулетова, до того, кто придет вам на смену и на все вами сделанное плюнет.

И он плюнул. Громко, с придыхом, плюнул прямо на ковер и вышел, не закрыв за собой дверь.

12

С Каракумского канала, как только закончилась работа экспедиции, Шарипа заторопилась в «Жаналык» навестить отца. Хоть и жил отец у родного брата и, видимо, ни заботой, ни вниманием обойден не был, но все же брат — не дочь, и знала Шарипа, что тоскует старый рыбак, знала, потому что сама тосковала.

Она вышла из машины у поворота на «Жаналык». Отсюда к совхозу тянулся проселок — километра два, но к середине сентября, к разгару страды тракторы и грузовики так истолкли грунтовую дорогу, что пыль стлалась по ней глубоким пышным слоем, будто взбитая перина.

Шарипа сняла туфли, чтоб не загубить замшевую импортную обнову, и шлепала босиком, утопая по щиколотку в мягком теплом пуху. Из-под ступней взвивались серо-желтые фонтанчики. И было ей легко и радостно, как в детстве, и хотелось, как в детстве, побежать, загребая подошвами теплую мякоть, бежать, пока не споткнешься и не шлепнешься на эту легкую землю. Она так бы и сделала, да взрослое благоразумие остановило: неудобно заявляться в гости в таком виде, что и отец родной не признает.

Войдя в аул, легко нашла дом дяди, хоть и не была здесь лет десять — двенадцать. Возле изгороди заметила водопроводный кран с тонкой, видимо никогда не иссякающей, струйкой, с привычной досадой подумав: «Вот и еще кубометр воды в песок ушел», принялась обмывать ноги.

— Ой-бой! — услышала она знакомый голос. — Да никак это Шарипа? — Фарида всплеснула руками. — Похорошела-то как! И не узнаешь. Ты чего же тут плещешься? Проходи в дом. Проходи. Отец жив-здоров. Да сейчас все сама увидишь.

— Ассаламу-алейкум, тетушка Фарида. А вы все такая же. Ни капельки не переменились.

— И хорошо, что не переменилась. В мои годы к лучшему уже не меняются. Зато ты все красивее становишься.

Если б не врожденная смуглость Шарипы да еще и загар, от которого она стала совсем шоколадной, то легко можно было заметить, как зарумянилось ее лицо. Пустяковый вроде бы комплимент, сколько подобных выслушала, а все равно краснела, будто стеснялась своей красоты.

— Куда мне хорошеть, тетушка Фарида. За тридцать уже.

— Э-э... Самый возраст. Только тут красота и проступает. В восемнадцать все милы, да красавицей не любая становится. Всяки цветики красивы, не всяка ягода сладка. Ну пойдем, пойдем, — и Фарида потянула ее за руку в дом.

Отца она застала в гостиной у телевизора. Телевизор работал громко, и старый Нуржан не услышал ни хлопка входной двери, ни голоса дочери, ни шагов ее. Когда она тронула его за плечо, он вздрогнул, обернулся и тут же вскочил. Шарипа еле-еле удержала его. Старик не надел протеза и потому, резко поднявшись, чуть не упал.

— Вот, дочка, — начал он оправдываться, даже не поздоровавшись с Шарипой, — совсем состарился, все забываю. Забыл, что у меня одна опора. Никуда не хожу, вот и не пристегиваю деревяшку — чего зря культю натирать? — он заспешил в другую комнату за протезом.

— Подожди, папа! Посидим так. Ничего страшного.

— Нет-нет. К твоему приезду я уж «обуюсь».

Он удалился, и через минуту Шарипа услышала знакомый стук и поскрипывание... Но побыть вдвоем, поговорить вдосталь им не удалось. Фарида все сновала, как сорока, и стрекотала без умолку.

— Скучает, скучает наш дорогой добрый каин-ага. Совсем истомился. Что ни день, тебя вспоминает, каждую минуту ждет, когда его дорогая доченька приедет. Дождался наконец, слава аллаху. Ты бы пожила у нас тут хоть недельку. А что? Все мы только рады будем. И дядя твой, Ержан, будет очень доволен. Вместе-то веселее. Не чужие ведь, родня. А то и совсем перебирайся к нам. Чем хуже райцентра, места много, дадим и тебе комнату. Если что, то телефон есть. Машину Ержан всегда достанет, сорок минут — и в районе. Подумай. Я плохого не присоветую...

Казалось, что тетушка соскучилась по Шарипе даже больше, чем отец. А впрочем, может, так и есть, только не по Шарипе, а по разговорам. Словоохотлива она по натуре. А тут все одна да одна целыми днями. Приехал Нуржан, но он молчит, все телевизор смотрит, либо у себя в комнате лежит: то ли думает о чем-то, то ли просто отдыхает, тешит старые кости.

— Пойдем-ка, дочка, погуляем, — предложил рыбак.

— Куда это вы в самую жару? — встрепенулась Фарида.

— Да мы к воде. На канал.

— Ох! Не насмотрелась она на каналы. Всю жизнь возле них. Они у нее, наверное, уже в печенках сидят. В глазах у нее рябит, поди, от этих каналов...

— Да нет, пойдем мы, — сказала Шарипа, — отцу полезно немного размяться.

И, несмотря на уговоры, они собрались и вышли.

Крутой, хоть и невысокий склон, короткая тень от камышовой стенки, прямая длинная гладь узкого канала — ни единой морщинки, ни единого пятнышка на его полированной поверхности; сиреневые всполохи жингиля на противоположном берегу, а за ними бескрайний зеленый простор и где-то вдалеке три медленно ползущие голубые хлопкоуборочные машины.

Осень.

Ее еще не видно, нет покуда ни желтизны, ни увяданья, но она уже угадывается. Во всем ощущается какая-то утомленность. Уныло никнет пыльная листва, отяжелевшая вода лежит недвижно, и дежурно светит солнце, светит бесстрастно и ровно, не сверкая, как весной, и не ярясь и не распаляясь, как летом. По пути к каналу Нуржан и Шарипа болтали о всякой всячине, и только тут, усевшись в тени камыша, старый рыбак наконец сказал:

— Ну, говори, дочка, как съездила?

— Да что говорить-то, папа? Как обычно: много колесили, много совещались, спорили, много проводили различных замеров...

— Я же о другом спрашиваю. Нашла воду для Арала?

— Немножко нашла, — Шарипа остановилась, соображая, как бы попроще, подоходчивей объяснить отцу, но поняла, что без цифр ей все равно не обойтись. — На Каракумском канале уходит в почву сорок — пятьдесят кубометров воды ежесекундно.

— Да что ж они так?! — старик сокрушенно качал головой. Он, как человек, отдавший последний глоток из фляги соседу и увидевший, что тот не столько выпил, сколько расплескал, никак не мог успокоиться и лишь повторял: — Да что ж они так?!

— Они в Туркмении как все, папа. И мы не лучше. Пожалуй, они даже раньше нас спохватились. Прежде в Каракумы уходило больше — шестьдесят кубометров в секунду. — И вдруг пожаловалась тихо, по-девчоночьи: — Уставать я стала что-то от этих поездок. Гостиницы, машины — надоело. Мотаешься, мотаешься...

Старый рыбак взглянул на дочь. Взглянул удивленно. Он уже привык считать ее взрослой и самостоятельной. Привык считать ее умной, образованной, знающей гораздо больше его. Привык советоваться с дочерью и со вниманием выслушивать ее советы. Привык и к тому, что она иногда корит его, любя, конечно, корит, наставляет, как надо делать то-то или то-то. Но вот не припомнит, когда в последний раз слышал жалобу Шарипы, давно, видать. Кажется, когда она еще школьницей была. Уже забыл, когда утешал ее. И вот снова она, как ребенок, потупилась, наклонила голову, и он погладил ее по волосам, погладил ласково, но неумело — короткими отрывистыми движениями, словно потрепал по затылку.

— Ну, ну, дочка. Успокойся. Может, и права Фарида. А? Может, отдохнешь недельку? А то поедем домой... Уходи ты с этой работы. Будешь дома. Книжки писать будешь о воде. А? Или учить пойдешь. А?

— Нет, папа, — она подняла голову и улыбнулась. Улыбка получилась грустной. — Нет. Куда же я от Аму и Арала? Куда я от живой воды? Хорош гидролог — в ванной, что ли, опыты ставить? И хватит обо мне, — она вздохнула, словно хотела очистить душу и выдохнуть из нее все печали. — Расскажи-ка лучше, как ты тут жил. Чем занимался.

— Лежать да по комнатам слоняться — вот и все стариковские занятия. Готовить себе не нужно, прибираться в доме не нужно, все делает Фарида. А я перед смертью ума набираюсь. В доме семь окон — три на улицу, четыре на двор и восьмое окно на весь свет — телевизор. Гляжу, что в подлунном мире люди делают.

Один раз брат Ержан званый ужин устроил. Нажарили, наварили, тарелок выставили — думал, двадцать человек соберутся. А пришли лишь Завмаг да директор с женой. Имя у него, у директора, хорошее — Жаксылык. Я, когда из госпиталя возвращался, одному мальчишке хлеба дал. Может, и ему. Сейчас разве признаешь — лет-то сколько прошло. А он помнит. Это хорошо. Ну вот, посидели, поговорили да и разошлись.

— О чем говорили? — неожиданно для Нуржана Шарипа вдруг заинтересовалась таким пустяком, как рассказ об ужине.

— Так. О разном.

— Мое имя поминали?

— Без твоего имени для меня любой разговор скучен. Говорили и о тебе, дочка. Хвалили все тебя. А я радовался.

— А Жаксылык?..

Она осеклась. Имя вырвалось само собой и теперь добавлять к нему отчество было бы вовсе нелепо. Она поняла, что невольно проговорилась, выдала отцу тайну, не только свою, но и его тайну — Жаксылыка.

Старик насторожился. Сперва кольнула легкая догадка: «Неужели?..» И он ждал, что Шарипа скажет еще несколько слов и подозрение рассеется. Оно и должно было рассеяться, ибо и пришло внезапно и казалось неправдоподобным: когда дочь могла встретить Даулетова? когда успела полюбить? как могло это случиться? и как он — единственный близкий ей человек мог не заметить?

Но Шарипа молчала, и подозрение, показавшееся несуразным, невероятным, моментально начало расти. Старик пристально глянул на дочь и убедился: да, именно так... Так! И ничего уже с этим не поделаешь. Ни уговоры, ни упреки, ни отцовские назидания — ничто не поможет, все уже бесполезно. «Ох, Шарипа, Шарипа, — думал старый рыбак, — угораздило же тебя, девочка моя. Ох, угораздило... И что ж ты у меня такая невезучая? Отдала душу Аралу, а Арала-то, считай, нет — море не море, озеро не озеро. Полюбила джигита, а джигита тоже нет — есть сорокалетний мужчина, муж, отец, директор. Человек не свободный, человек, привязанный к семье и должности, да что привязанный — связанный ими по рукам и ногам. Ох, угораздило... И ведь как получается: спасаешь жизнь чужому мальчишке, а тот вырастет и сломает судьбу дочери, родной, единственной. Как же так? Как же так?»

И не стал Нуржан ни допытываться, ни стыдить, ни упрекать.

— Молчал он, дочка, — только это и сказал. — Молчал...

Шарипа проводила отца до дома Сержановых, но в дом дяди не вошла: не хотелось выслушивать уговоров, а остаться она не могла. Не имела права.

Она спешила обратно к шоссе, спешила, боясь ненароком встретить Жаксылыка, хотя — от самой-то себя чего таиться? — все-таки надеялась на нечаянную встречу. Надеялась и страшилась. Страшилась все же больше. Но, как говорится, и говорится именно потому, что часто случается, чего бережешься, на том и обожжешься.

Не успела она и трехсот метров пройти по дороге, как вынырнул навстречу директорский «газик».

— Шарипа! Здравствуй! — Даулетов был удивлен. — Значит, выбралась все же навестить нас?

— Отца навещала. А сейчас обратно еду. Очень тороплюсь. — На последнем слове она сделала ударение, как бы показывая, что беседовать долго не намерена.

— Коли торопишься, садись, подкинем!

Она отрицательно покачала головой. Даулетов вышел из машины, отправил Реимбая.

— Давай хоть провожу.

Они направились к автостраде, но через сто метров, не сговариваясь, свернули с проселка на межу и пошли полями. Не хотели быть замеченными. Будто в самой их встрече, в том, что они сейчас вдвоем и рядом, есть нечто непозволительное, нечто такое, чего надобно стыдиться. Нет, не только скрывать от посторонних, как всегда люди скрывают свое личное, интимное, во что могут быть посвящены только двое, — это было бы естественно. А вот именно стыдиться чего-то они должны. Они и сами бы не могли в точности сказать, чего совестятся и перед кем чувствуют вину, но ощущали, что вина есть, она угнетала, и обоим стало неловко.

Неловкость мешала разговору. Он долго не клеился, а лепился наскоро из каких-то необязательных, второстепенных слов, и они повисали в воздухе и кружили, как мелкие насекомые, досаждая жужжанием и мельтешней. Наконец она спросила его о делах. Спросила без любопытства, так просто, ради проформы. И он тоже ради проформы начал рассказывать о перемере земель, о Мамутове, о начале сбора хлопка, о проекте нового аула. Говорил сперва нехотя, с ленцой, но постепенно увлекся, загорелся, стал вдаваться в подробности, растолковывать, доказывать, убеждать, будто она с ним собиралась спорить.

Она смотрела, как он жестикулирует, размахивает руками, как, сбившись с размеренного шага, теперь то отстает, то забегает вперед и, поворачиваясь к ней, словно гид, указывает на что-то: «взгляни сюда, а теперь посмотри туда...» Она почти не слушала его. Она залюбовалась Жаксылыком, его страстью, его живостью залюбовалась, и тут ей стало совершенно ясно, чем близок для нее этот человек, такой внешне неяркий, неброский. Она прежде никогда не спрашивала себя, за что полюбила его тогда, шестнадцать лет назад, чем снова покорил он ее теперь, спустя годы и годы? Да и что за глупость сам вопрос «За что любишь?». Но в этот миг она знала точно: за одержимость. За то, что сама такая. Сама всему, что дорого, всему, что близко, отдается безоглядно, целиком, до последней клеточки, до последнего нерва, иначе не умеет. Не может иначе.

Да, да, как ни банально это звучит, но именно родство душ, именно оно влекло Шарипу к Жаксылыку.

Но браки между «близкими родственниками» запрещены. Это был печальный вывод. Печальный, но неоспоримый.

Она осознала, что не сможет оторвать его от этого дела, от его дела, от дела, которое, может быть, впервые в жизни пришлось ему и по росту, и по нутру, в котором он весь, целиком. И не вытащить его оттуда. Не увезти с собой. Никуда не увезти. А иначе как же? Остаться здесь, с ним, невозможно. Здесь, где все и вся будет ежедневно напоминать о его прошлой жизни, о его семье, о его жене, о его дочери. Да и не дадут ему тут остаться, если...

Она с какой-то холодящей ясностью поняла, что никакого «если» не будет. Никогда не будет. Она была согласна и на половину счастья, но счастье упрямо не хотело располовиниваться. Как все живое, оно противилось тому, чтоб его раздирали надвое.

Жаксылык хоть и не сразу, но все же заметил, что она расстроена чем-то. Спросил, в чем причина. Она махнула рукой, мол, не обращай внимания, так, мелочи, но, чтобы как-то объяснить свое состояние, пожаловалась на усталость. Он замолчал, а идти еще было долго, и для того ли, чтоб заполнить паузу, или решив, что теперь ее очередь говорить о делах, Шарипа начала рассказывать об экспедиции на Каракумский канал. Рассказ был краток и скуп. Говорила она без интереса, и Жаксылык не узнавал Шарипы. Он помнил, как кидалась она на него там, на берегу Аму, стоило ему лишь словом коснуться воды. Помнил ее азарт, даже остервенелость какую-то, когда они вместе гнались за ветром. А теперь...

Последние метров пятьсот они прошли почти молча. Может быть, десяток слов и обронили, но пустяковых. Говорить о главном, о своих чувствах — не хотели. Оба понимали, что не место и не время.

Сейчас, когда они, таясь от людей, сторонясь постороннего глаза, пробирались между полями, любое слово о любви показалось бы каждому из них фальшивым и даже кощунственным. Любое оскорбило бы. Говорить же о чем-то другом — не могли. Ничего, кроме чувств, пока не связывало их, да и свяжет ли когда-нибудь?.. Два взрослых, самостоятельных, сложившихся человека. Для того, чтобы начать новую, совместную жизнь, одному из них, — это уж обязательно, а то и обоим, — придется перечеркнуть жизнь прожитую. Отважится ли один? Согласится ли с такой жертвой другой?

На остановке стояли недолго. Автобус не заставил ждать себя. Захлопнулась створчатая дверь. Взвилось голубое ядовитое облачко, и покатила красная коробочка к райцентру, а Даулетов медленно пошел к себе. Восвояси.

Он шел, размышляя о Шарипе, и неожиданно для себя понял, что Шарипа вошла в тот возраст, ту пору жизни, когда призвание становится в тягость. Было время, когда оно манило, влекло, заносилось в черт-те какие выси и дали... Но вот уже не крылья за плечами, а ноша. Поклажа. И давит груз, и гнет к земле. Но дорог он, ибо тобой же по крохам собран. И где-то в центре его, в середке этого груза таится тот самый смысл жизни, не всеобщий, не абстрактный, не философский смысл жизни вообще, а тот личный смысл, твоей единственной жизни. И не скинуть груз с плеч долой. Не шмякнуть его оземь. Неси. Терпи.

И еще понял Даулетов, что Шарипа сейчас взрослее и умудреннее его. Уже потому взрослее, что она пришла к поре, когда ощущается тягость призвания, а он, Даулетов, к той поре еще не подошел. Он только-только вроде бы отыскал наконец-то свое призвание. Ему еще предстоит все то, что Шарипа пережила и прочувствовала. Предстоят ему и полеты — если, конечно, он сам себе крылья не обломает, либо кто другой не ощиплет его, как петуха перед бульоном. Предстоят и падения, и усталость, и неминуемое разочарование даже в любимом деле. И убежденность, что от своего дела, как от своей жизни, никуда не деться, тоже лишь предстоит. А Шарипа это уже прошла либо вот сейчас проходит.

И стало тут Даулетову грустно и стыдно. Так грустит и стыдится старший, убедившись в какой-то момент, что младшие мудрее и опытнее его. Так грустит и стыдится мужчина, понявший, что любимая женщина взрослее и словно бы старее его.

13

Этот день начался для Жаксылыка со случая, который поначалу показался забавной нелепицей, но потом до вечера не выходил из головы и под конец стал тревожить как нехорошее предзнаменование.

Утром, направляясь в контору, Даулетов увидел, как трехколесный хлопковый тракторишко тащил, поднатужась, массивную платформу. На ней стоял мощный грузовик, и на запыленном борту (кто-то маханул тряпкой, но маханул небрежно) отчетливо читалось: КПД—00. Две последние цифры так и остались погребенными под слоем пыли. «Да, — улыбнулся Даулетов, — коэффициент полезного действия тут воистину никакой».

В конторе его встретил Мамутов. Ночевал он тут, что ли, или заявился ни свет ни заря? Но не успел директор поздороваться, как парторг протянул ему телефонограмму: «Форсировать уборку хлопка. Ежедневную сдачу сырца довести до двух процентов от общего плана. Продажу молока и бахчевых завершить в течение трех дней. Нажимов».

Даулетов нахмурился и прикусил нижнюю губу.

— Недоразумение какое-то... Вы принимали телефонограмму?

— Бухгалтер. Он тут допоздна засиживается со своими ведомостями... Но я уточнил в райкоме. Звонил дежурному по приемной, тот повторил приказ до точки.

— Положим, это не приказ, — заметил Даулетов.

— Хуже.

— Вот именно, хуже. Как можно выполнить в три дня план поставок молока и бахчевых, когда еще и половины плана нет?

— Нажимов попросил Сержанова заняться этим. На нас, видимо, не надеется, — голос у Мамутова был недовольный.

— Откуда узнали?

— Ержан-ага похвастался. Звонил ему секретарь, такое не скрывают. С рассветом весь аул узнает о личной просьбе высокого начальства.

— Просьба... Ее же не выполнишь. Нет такой силы, которая заставила бы коров давать в день по десять ведер молока. Да и десять ведер не спасут положение. Пятьдесят процентов за три дня — да вы что? Шутите?

— Сержанов вытянет!

— И вы туда же?

— Не я, Нажимов. Ему лучше известно, что может и чего не может Ержан-ага.

Даулетов не понял, что скрывалось в этих словах парторга. Укор или намек? Если укор, то за что? А коли намек, так...

— Намек? — спросил он.

— Считайте, что намек.

— Поясните!

— Потом сами разберетесь.

Уборка шла вовсю. Стрекотали комбайны, гудели грузовики, трактора с тележками и автобусы, развозящие по домам первых горожан, присланных на подмогу.

— Идет дело, — сказал Даулетов, когда «газик» пробегал неторопливо вдоль хлопкового поля. — Два процента должны дать...

— Должны, — согласился секретарь парткома. — Даем, однако, один.

— По сводке?

— Фактически.

— В чем же дело?

На этот вопрос Мамутов не мог ответить. Он сам задавал его себе.

— Загадка какая-то...

— Попытаемся разгадать. Вы, Палван Мамутович, оставайтесь здесь. Изловите бригадира или хотя бы кого-нибудь из комбайнеров и поговорите по душам. Я проеду к Калбаю, попробую у него докопаться до истины.

Мамутов выбрался из «газика», Даулетов покатил дальше. Километрах в двух от того места, где вышел секретарь парткома, лежало поле жамаловской бригады. Картина здесь была та же, что и на соседнем участке. Рокотала хлопкоуборочная машина, гудели грузовики. Только рокот и гул казались приглушенными, словно ветер уносил их на другой край поля. Да и машина-то была одна-единственная и двигалась по рядкам с остановками, как немощный старик, выбивающийся из сил через каждые пять-шесть шагов. Вблизи — ни души. Вдали тоже.

Даулетов решил проехать на участок и выяснить причину странного поведения машины, он уже тронул локоть Реимбая, понуждая его прибавить скорости, но тут заметил голубое пятно, проглядывающее между стеблями придорожного камыша.

— Стоп!

Реимбай затормозил, и Даулетов выбрался из «газика». Голубое пятно теперь было ближе и оказалось всего-навсего бункером хлопкоуборочной машины. Заслоненная стеной камыша, она мирно отдыхала на краю поля: мотор не издавал ни рокота, ни вздоха. А когда Даулетов раздвинул стебли, то убедился, что мирно отдыхал и водитель. Легкий храп доносился из-под хлопкоуборочной машины.

Механизаторов, работающих на хлопкоуборочных машинах, было в хозяйстве не так уж много, и они все уже были известны Даулетову, поэтому опознать спящего не стоило труда. Он глянул под комбайн и увидел не кого иного, как Султана Худайбергенова. Вот тебе и председатель группы народного контроля!

— Султан! — окликнул он водителя.

Без удовольствия, а пожалуй, даже с явным неудовольствием, Султан повернулся на бок и высунул голову из-за огромного колеса, сонно посмотрел на директора:

— Ну?

— Как почивалось? Проснулись? Не окликни я, так бы и прохрапели до конца уборочной.

— Зачем же до конца? До прихода бригадира.

— Без бригадира не знаете, что делать?

— Знаю, да Калбай не разрешает.

Даулетов вошел в хлопковые рядки и утонул по колено в белой пене. Поспел хлопок. Поспел и торопился покинуть тесные сухие коробочки. Казалось, достаточно легкого прикосновения руки или ветерка, чтобы он вырвался на свободу. Наиболее торопливые комочки уже слетели с кустов и прыгали белыми беспомощными птенцами в рядках. Взлететь не могут, тяжелы, а поднять их некому.

— Не разрешает? Вы же народный контроль! Эх, Султан...

— На работе я — рядовой. У меня есть генерал. Он командует.

— А если командует неправильно?

— Устав требует: сначала выполни, потом жалуйся.

— Значит, команда была спать?

Заморгал растерянно Худайбергенов.

— Нет, спать не приказывал, — попытался выбраться из глупого положения Худайбергенов. — Но что делать, когда выключен мотор? Не ворон же считать!

— Ворон не пересчитаешь, их просто нет здесь, все на рисовых чеках. Убирать хлопок надо, Султан! Перед вами спелое поле с раскрытыми по всей карте коробочками.

— Этот участок не для меня.

— А для кого?

— Для самого Калбая, наверное.

— Что за чушь! Калбай не механизатор.

— Конечно! Он не сам сядет за штурвал. Найдутся руки. А может, и без штурвала обойдется...

Загадки вывели Даулетова из терпения.

— Зачем темнить! Сговорились, что ли, с Калбаем? Если хитрость какая-то, объясните толком. Мы в трудном положении: вместо двух процентов сдаем в день по одному. По головке за такую работу не погладят...

— Я норму выполняю, — обиженно пояснил водитель. — Даже перевыполняю. И другие ребята не отстают.

— Так в чем же дело?

Вместо ответа — недоуменное пожатие плечами. Сам, видимо, не знал, в чем дело.

— Ну вот что... — Даулетов принял решение — правильное, не правильное, — осмысливать и взвешивать не было времени, торопила горевшая в нем злость. — Включайте мотор — и машину в рядки!

— Жаксылык Даулетович! — взмолился Худайбергенов. — Нехорошо так... Может, у Калбая есть причина задерживать уборку этого участка. Важная причина...

— Слышали приказ? Или нужна команда «генерала»? Так считайте, что перед вами маршал!

— Есть! — подчинился Худайбергенов и полез в кабину. Полез неторопливо, на каждой ступени лесенки, на каждом выступе задерживался, оттягивая время. Надеялся все же, что директор отменит приказ.

И добился своего. Отменил приказ Даулетов. Вернее, не отменил, сама по себе отпала необходимость включать мотор. Из просвета в камыше вынырнул «Москвич» Калбая. Вынырнул и застыл, как осаженный на всем скаку конь. Дверца распахнулась. Калбай, улыбающийся во весь рот, возник перед директором.

— Доброе утро, Жаксылык Даулетович!

— Кабы доброе! Начинаем день с простоя. А что будет к вечеру?

— К вечеру будет план.

Беззаботно так, шутя вроде пообещал Калбай. Строгий тон директора его не смутил.

— Какой план? — сорвался Даулетов. — Мы сдаем от силы один процент, а райком требует два.

— Дадим два.

Каждый раз, выясняя причины срыва сдачи сырца, Даулетов наталкивался на равнодушие, на беззаботность какую-то бригадиров, плановика, бухгалтера. Никого не тревожила опасность. «Соберем, сдадим, выполним!» — скучно отвечали люди. Вот и сейчас Калбай ляпнул: «Дадим два!» Как дадим, когда механизмы простаивают, водители спят? Сказано, чтобы отделаться от занудливого директора или чтоб скрыть некий секрет. Может, действительно сдадут сырца на два процента? Кто их знает? При Сержанове план выполняли, и выполняли досрочно.

— Мне ведь нужны не слова, понимаете, Жамалов?

— Понимаю.

Калбай взял директора за локоть, по-дружески и даже по-братски, и повел его в глубь участка по нетронутым колесами уборочных машин бороздкам.

— Когда райком удумал сдавать по два процента? — довольно фамильярно спросил Калбай.

— Вчера вечером, — не зная, как реагировать на бесцеремонность подчиненного, признался Даулетов.

— Значит, сегодня еще рано. Нынче прибавим половиночку, чтоб видели, как стараемся, и хорош. Опять же на правду похоже. Завтра — один семьдесят — один восемьдесят. Тоже похвально. Ну, а послезавтра — самый раз дать два процента. Нажимов будет доволен, авторитет его поднимется, добился ускорения темпов. И мы молодцами выглядим...

Даулетов слушал болтовню Калбая, возмущаясь и дивясь одновременно. Резонно рассуждал бригадир и знал толк в таких делах, как отношения с райкомом. Психологию Нажимова знал, характерец его. Учителем мог быть Даулетову. Даулетову, специалисту, кандидату наук и вообще знатоку сельскохозяйственного производства. Это удивляло. А возмущало то, что Калбай свою тактику строит на хитрости и, возможно, на подлоге. Откуда возьмет он эти два процента?

— Калбай, — сказал Даулетов, — может, вы и три процента способны дать?

— Три много. Не поверит Нажимов. Никто не поверит. Ни одно хозяйство не собирает столько хлопка в день.

— Ну, а если поверят?

— Если поверят, дам три!

— А где возьмете?

— Э-э, Жаксылык Даулетович, тайна пусть останется тайной.

— Сержанову тайна известна?

— Ха, он сам ее изобрел. Насчет тайн Ержан-ага великий мастер.

— А под суд не попадем с таким изобретением?

— Зачем, Жаксылык Даулетович? Никакого обмана. — Приглушив голос, Калбай открыл секрет: — На заготпункт сдаем норму, остальное придерживаем на худой день, как говорится.

— И много придержали?

— Есть кое-что... У меня две дневные нормы, у других, может, и больше.

Не знал Даулетов, как отнестись к признанию Калбая. Виноват вроде бы, прячет сырец, предназначенный для сдачи государству, сведения подает в плановый отдел и бухгалтерию неточные. Тут легко пойти и на злоупотребления. Слышал Даулетов, что некоторые колхозы продают излишки урожая соседним хозяйствам, недобравшим норму. За большие деньги продают. Но и то правда, что хитрит Калбай по необходимости. Как Нажимов командует, так Жамалов и работает.

— Где прячете хлопок? — спокойно, чтобы не вызвать подозрения бригадира, спросил Даулетов.

— Есть местечко.

Дознаваться, где прячет и как прячет хлопок Калбай, не захотел Даулетов. Да и не надо было этого делать. В конце концов, оперативная смекалка необходима, мало ли неожиданностей поджидает земледельца — дождь, буря, падет темп сбора, сорвется график, тут запас и выручит.

— Ладно, — сказал Даулетов. — А почему не даете Султану убирать этот участок?

Калбай ждал вопроса и давно приготовил на него ответ:

— Для ручного сбора оставил.

Невероятное творилось в «Жаналыке». То, что принято называть черным, называлось белым, белое — черным. Птицы плавали по дну, рыбы в небесах летали, деревья росли корнями вверх.

— Руками можно собирать в другом месте, — попытался Даулетов объяснить бригадиру принцип распределения сил на уборке. — Руки понадобятся на подборе, после прохода техники. Или это неизвестно?

— Известно, Жаксылык Даулетович! Так и будет...

— Тогда зачем держите машину в простое?

Тень разочарования легла на лицо Калбая. Недогадлив директор. Просто туп. Элементарных вещей не понимает, а еще пытается поучать.

— Султан пойдет на тот край карты. Там пореже хлопчатник.

— А это поле — руками?

— Почему руками? Тоже машиной.

— Вы же сказали, что оставили под ручной сбор.

Калбай усмехнулся снисходительно: туп все-таки директор.

— Так только говорится — ручной сбор, Жаксылык Даулетович. Через недельку, а то и раньше Нажимов потребует, чтобы все взрослое и невзрослое население вышло в поле. Решающий момент борьбы за урожай. Жен наших, сестер, дочерей придется выгнать из дому. Фартук в руки — и пошли. Знакомо вам это?

Даулетов знал, конечно, о мобилизации всего трудового населения на уборку.

— Погоним, если нужда прижмет.

— Ой-бой! Наивный вы человек, Жаксылык Даулетович!

Наглел Калбай. Немалого труда стоило Даулетову сдерживать себя. А хотелось резким словом осадить бригадира.

— Наивный ли?

— Дело такое, что собирать хлопок заставят наших родственников. И не только заставят, прикажут сведения подавать, кто сколько собрал и сколько кому заплачено. А сколько выйдет на сбор? Сколько соберут? От силы по десять килограммов. Крик на весь район: «Жена главного агронома вышла в поле с маникюром, вытянула хлопок из одной коробочки, как пуховку из пудреницы». Вот как будет, Жаксылык Даулетович! А мы просто прогоним пару раз комбайн по этому участку, и выгрузим из бункера, будто из фартуков, наших жен и дочерей. Заплатим не по копейке за килограмм, а по десять. На последнем же этапе совхоз платит сборщикам двугривенный за каждый килограмм. Так что та же жена главного агронома получит за не собранные ею девятьсот килограммов девяносто рублей. И еще окажется на Доске почета. И не она одна — весь «Жаналык».

«Потрясающе! — с ужасом думал Даулетов. — Какое-то восхитительное, артистическое мошенничество. С благой целью — порадовать Нажимова, укрепить авторитет хозяйства, получить награду... Тут даже слов нет, способных выразить отношение к этому возвышенному очковтирательству».

А Калбай говорил и говорил, и лукаво-радостная улыбка сияла на его губах. И весь он цвел от сознания своей непогрешимости, своего превосходства над этим неразумным, наивным, недальновидным и неудачливым Даулетовым. Над этим Даулетовым-недотепой.

Склонить бы голову перед Калбаем. Обнять, поблагодарить за совет, сказать: «Калбай, родимый ты мой. До чего же мудр! До чего сведущ! Просветил, вразумил! Спасибо!»

Ничего не сказал директор. Пошел молча к «газику» и уже почти из кабины крикнул: «Все машины в поле!» И уехал.

Калбай обиженно глянул ему вслед:

«Пропащий ты человек, Даулетов... Совсем конченый».

14

С тяжелым сердцем ехал он на бюро райкома. Была бы возможность отказаться от участия в заседании, отказался бы. Вообще от всего отказался, что связано с необходимостью говорить, рассказывать, доказывать, оправдываться. Усталость какая-то навалилась на него. Бросил бы все, уехал в степь, нет, ушел просто, и там, среди трав, на осеннем ветру, лежа навзничь, не думая ни о чем, не чувствуя ничего, кроме тишины, избавлялся от мучительной тяжести.

Но ведь не откажешься. Не существует такой причины, кроме тяжелого недуга или самой смерти, чтобы избавила от необходимости быть на заседании, слушать, говорить. Оправдываться.

Оправдываться! Вот что самое противное, самое унизительное. Явился в совхоз, чтоб побеждать, а оказался побежденным. Защищаться должен.

Он еще не знал, от чего защищаться. Но что защищаться придется, знал точно. Подводятся предварительные итоги года, а они для «Жаналыка» печальны. Цифры, как говорят, есть, а за цифрами ничего реального. Хозяйство в разброде. Злые языки уже именуют «Жаналык» развалившимся хозяйством. А если хозяйство развалилось, то есть и сила, которая его развалила. Даулетов, кто же еще мог это сделать. Принял образцовый совхоз, передовой. Сейчас он стоит в сводке на последнем месте.

То, что злые языки говорят, ладно, бог с ними. Сам Даулетов видит этот развал. Расползается хозяйство, а собрать не может. Не слушается его дело. Люди не слушаются. Последний разговор с Калбаем убедил Даулетова, что никудышный он руководитель. Вообще не руководитель.

— Небось жалеете, Палван Мамутович, что связались со мной? — спросил сидевшего рядом парторга.

Спроси Даулетов не так, а по-другому, Мамутов бы ответил. А тут смолчал. Не хотелось быть пристегнутым к директору. Что значит «связался»? Не вязался он ни с кем. Оба впряглись в одну арбу и тянут каждый в меру сил.

— Понимаю, не рады, — заключил Даулетов. — Не получилось у меня ничего...

— Почему не получилось? — отозвался все же Мамутов. — Сломать сломали. И я помог в этом. Но не потому, что «связался» с вами, а потому, что увидел необходимость такой расчистки.

— Ломать мы мастаки, спецы. Тут чисто сработали. Все под корень снесли. Тут, думаю, нас ругать не за что?

Снова Даулетов задал вопрос не так, как надо. Снова поставил Мамутова в затруднительное положение. Сомневался секретарь парткома, что одобрят их разрушительную миссию. Ломать все же не строить. Призывали-то ведь строить...

Молчание секретаря еще больше расстраивало Даулетова. Чувство обреченности одолевало его.

— Хотя могут и поругать. День такой уж выдался. Тяжелый...

Да, день выдался для Даулетова тяжелый. Бюро было посвящено ему, во всяком случае, вторая половина заседания целиком состояла из перечня его дел и его просчетов.

Информация Нажимова о ходе заготовок сельхозпродуктов и уборке урожая началась с упоминания директора «Жаналыка», им и закончилась. Хлопок сдается медленно, урожайность низкая. Самая низкая в районе. Со второго места по урожайности, которое совхоз занимал в прошлом году, он переместился на последнее. Лишь чрезвычайные меры районного комитета партии дали возможность вытянуть хозяйство по сдаче молока и бахчевых. Товарищ Сержанов сумел, используя свой богатый опыт и организаторские способности, в течение недели выправить положение. Не возьмись за это дело товарищ Сержанов, «Жаналык» провалил бы план и по этим показателям. Общее положение в хозяйстве катастрофическое. По настоянию нового директора райисполком включил дополнительную земельную площадь в посевной клин «Жаналыка», освоить же эту площадь Даулетов не смог и, естественно, сорвал план по урожайности. Совхоз становится убыточным.

Разносы всегда настораживают присутствующих на заседании. Им кажется, что удар молнии способен поразить и их, если не сегодня, так в следующий раз. Поэтому смотрят на пострадавшего с сочувствием. С сочувствием смотрел на Даулетова и секретарь обкома, приглашенный на бюро. Сочувствие его вызвано было причастностью к судьбе молодого директора: ведь это он предложил кандидатуру Даулетова, он наставлял его, отправляя в совхоз, его в общем-то указания выполнял тот, пытаясь перестроить хозяйство. Сочувственный взгляд секретаря обкома приметил и Нажимов. Приметил и испугался: вдруг да остановит его секретарь обкома, постучит пальцем по столу, скажет: «Сокращайтесь, товарищ Нажимов!» Или — еще хуже: «Не с той стороны подошли к вопросу, товарищ Нажимов». Или уже совсем плохо: «Вопрос, по-моему, не подготовлен. Правильнее будет перенести его на следующее заседание». Но секретарь обкома не постучал по столу, не сказал «сокращайтесь». Вообще ничего не сказал. Прослушал внимательно Нажимова и отвлекся лишь на секунду или две, чтобы сделать какие-то пометки на листке с проектом решения бюро.

Молчание секретаря обкома вдохновило на критику членов бюро. Правда, они не столько критиковали, сколько выражали недоумение поступками и стилем руководства нового директора. «Жаналык» действительно покатился вниз и — самое печальное — тянул за собой весь район. Когда с трибуны, оттуда, сверху, кидают в тебя словами и каждое увесисто, будто булыжник, особенно когда начинают острить, потешаться над тобой и зал, утомленный напряжением разноса, начинает разражаться смехом, когда кажется, что ты тут один торчишь словно мишень для любого слова и взгляда, то хочется сжаться, спрятаться за спинку впереди стоящего кресла, чтобы мимо-мимо-мимо пролетали и укоры и взоры. Но это поначалу. А после хочется вскочить и заорать, заглушить криком весь этот обвал красноречия. Но и это еще не конец. Под конец уже ничего не хочется. Чувствуешь, что не спрячешься и не крикнешь. Чувствуешь, что земля ушла из-под ног и ты висишь в каком-то пустом пространстве и внутри у тебя тоже пустота.

Даулетова впервые в жизни разбирали по косточкам и каждую косточку обсасывали всласть. Впервые в жизни его разбирали при всем честном народе, и он вдруг подумал, что надо писать заявление с просьбой «освободить» от всего: от обязанностей, от должности, от прав и от необходимости выслушивать все эти словеса. Жаксылык никогда не считал себя гордым и заносчивым, но подобные удары даже его отнюдь не больное самолюбие не могло выдержать. «А каково же было Сержанову?! Он-то как это сносил? Вот какой кувырок судьбы. Сперва я Сержанова, теперь они меня. Вот такая диалектика, друг Даулетов».

Повис, повис Даулетов как воздушный шарик, закачался в воздухе, поплыл, и, если бы не вмешательство секретаря обкома, не вернуться бы ему на землю.

— Как объясняет создавшееся положение директор «Жаналыка»?

Мамутов, сидевший рядом с Даулетовым, шепнул:

— Давайте все начистоту!

Хорошо, что шепнул. Спасибо, Мамутов.

— Товарищи! — поднялся Даулетов. — Маленькая заслуга хозяйства, которую отметил товарищ Нажимов, выполнение плана по молоку и бахчевым, тоже выдумана. Это не заслуга наша, а наше преступление.

Все, кто был в зале, подняли головы, чтобы увидеть человека, произнесшего такую невероятную фразу. Не звучало еще в стенах райкома признание директора совхоза в совершенном им преступлении. Конечно, среди директоров не было невинных младенцев, непорочных дев и ангелов божьих, те или иные грешки за каждым водились. Но чтобы вот так о себе с трибуны... Ну, Даулетов! Ну, оригинал!

— Не сдавали мы молоко на молокозавод. Мы — купили его. А овощи продали месяц назад на рынке спекулянтам, деньги же внесли согласно твердым оптовым ценам ларькам «Заготплодоовощ». Вот как мы выполнили половину плана за три дня.

— Даулетов! — прервал директора «Жаналыка» секретарь обкома. — Вы даете себе отчет в том, что говорите?

— Даю!

Вызов, звучавший в ответе, смутил секретаря: не в себе, что ли, Даулетов, или довели человека до такого состояния, что пустился на саморазоблачение? Он решил перекинуть мостик через пропасть, в которую явно метил новый директор «Жаналыка».

— Вы дали указание прибегнуть к нарушению закона?

— Никаких указаний я не давал.

Нажимов почуял неладное с ходом изобличения Даулетова и кинул реплику:

— А как же со сводкой? Под ней стоит ваша подпись.

— Я подписал сводку, еще не зная о жульничестве. Оно раскрылось только вчера. От подписи отказаться не могу. Действительно моя рука. Незнание не оправдывает меня.

Все видели лицо Даулетова, и все же людям хотелось еще лучше разглядеть этого отчаянного директора. А может, свихнувшийся? Нормальный разве понесет такое?

— С урожайностью вас тоже обманули? — перебросил еще одну досточку через пропасть секретарь обкома.

— Нет. Я сам себя обманул, — не пошел по досточке Даулетов. Опять норовил кинуться головой вниз.

— Каким образом?

— Включив скрытые посевы в общую посевную площадь совхоза, я тем самым разделил валовой сбор на почти в полтора раза большее количество гектаров. При плановом урожае в тридцать центнеров хлопка в среднем с каждого из семисот гектаров мы с каждого из тысячи ста гектаров получили где-то около двадцати центнеров.

— Ой-бой! — вздохнул кто-то в зале. Двадцать центнеров — это исходный рубеж для новых земель. Его давным-давно перешли. О нем просто забыли.

— Конечно, я мог бы не включать скрытые посевы в план, как это делалось прежде, мог бы не мальчишкой провинившимся чувствовать себя сегодня, а королем. Но совесть моя и секретаря парткома Мамутова, а также точный экономический расчет не позволили это сделать. Нам советовали хотя бы повременить до следующего года. Вот-де будут составляться новые планы, тогда и... Но и на это согласиться мы не могли. Во-первых, нельзя сначала признать, что махинации допустимы, и потом искоренять их. Не поверят люди, сочтут это новой хитростью нового директора. А во-вторых, в будущем плане существующие «скрытые гектары» станут считать освоением новых земель. Нам могут и не запланировать такого освоения. Теперь же мы откровенно говорим: да, у нас площади больше, чем указано в отчетах, и со следующего года нам нужны законные, легальные фонды, семена, техника, горючее и прочее — в общем, все, что положено.

— А что, земля «Жаналыка» не способна давать больше двадцати центнеров с гектара? — спросил секретарь обкома.

— Почему же? Убежден, что может дать и тридцать три, хотя климат у нас суровый, нехлопковый, как говорят. Для тридцати же требуется более тщательная обработка почвы, полная норма удобрений, рациональные поливы.

— Пытались все это дать земле?

— Пытались, конечно, но обработка сразу исключилась, поскольку пришел я в совхоз в конце мая, когда хлопчатник уже пошел в рост. В полной норме удобрений нам отказали, так как плановые площади, то есть утвержденные раньше, получили удобрение, а скрытые в разнарядку не вошли. Можно было добыть удобрения «левым» способом, но я этой техникой еще не овладел и, наверное, уже не овладею. Воду посевы получили, хотя нам поставили в укор большой перерасход влаги. Ну вода, сами понимаете, достается пока еще не левым способом.

Не только члены бюро, но и секретарь обкома тяжело вздохнул. Преподнес Даулетов острое блюдо. Переперчил. И преподнес, когда изменить уже ничего нельзя, нельзя положение поправить.

— Значит, катастрофа наметилась давно и предотвратить ее было не в ваших силах, Жаксылык Даулетович?

— Давно, — признался Даулетов. — Предотвратить мы пытались. Сами... Как умели...

— А умели?

— Нам казалось.

— В таких вещах самодеятельность неуместна. Два человека, директор и секретарь парткома, пытаются повернуть хозяйство на правильный путь! А люди? Люди-то вас поддержали?

— Нет.

Это было уж слишком. Самые равнодушные, а такие тоже участвуют в заседаниях, и те ужаснулись. Ему, этому Даулетову, головы не жалко. Да за такое «нет» взашей погонят с должности и еще вслед строгача пошлют. Партбилет, между прочим, тоже могут отобрать.

Даулетов почувствовал, как сгущается тишина, и понял, что хватил лишнего. Вернее, сказал не так, не совсем точно. И поправился:

— То есть кое-кто поддерживает... Несколько человек...

— Кто они, эти кое-кто?

— Бригадир-рисовод, хлопкороб, механизатор — председатель группы народного контроля... Шофер...

По залу пролетел легкий смешок.

— Не густо. А остальные?

— Остальные не поддерживают, — упрямо повторил Даулетов и, помолчав, добавил: — Пока...

— Вообще никого не поддерживают?

— Почему же? Поддерживают товарища Сержанова. Даже любят. — И опять добавил: — Пока...

Секретарь обкома улыбнулся. Забавно отвечал Даулетов на вопросы. Слишком уж прямо. И пожалуй, слишком искренне. Подкупающей была искренность и чрезмерной. Так, пожалуй, тоже нельзя. Ведь не на исповеди же, не на свидании и не в обнимку с дружком за дастарханом. Душу надо, конечно, открывать, но не выворачивать же наизнанку на каждом совещании.

— Странный народ жаналыкцы, — объяснил Нажимов. — Непонятный...

— Да нет, понять его можно, — полез в рассуждения Даулетов. — С Сержановым ему было хорошо, со мной плохо.

Глянул еще раз секретарь обкома на Даулетова, загадочно как-то, не то с осуждением, не то с сочувствием, и сказал:

— Дело как будто ясное. Надо принимать решение...

Бюро райкома партии большинством голосов вынесло строгий выговор директору совхоза Даулетову и секретарю парткома того же хозяйства Мамутову и потребовало от них в кратчайший срок ликвидировать недостатки в руководстве хозяйством.

15

О решении бюро райкома жаналыкцы узнали в тот же день. Подробности, конечно, не дошли до них, но то, что Даулетов и Мамутов схлопотали по строгачу, стало известно сразу. Отнеслись к новости, разумеется, по-разному. Одни обрадовались, даже злорадствовали. Другие оставались равнодушными. Третьи — и их большинство — сочувствовали. И не потому, что успели полюбить Даулетова, и не потому, что во всем соглашались с действиями директора и парторга, а потому, что сочувствие — самое естественное, самое нормальное, самое человеческое отношение к пострадавшим, потерпевшим, наказанным. И естественному нормальному человеку кажется, что наказание слишком уж сурово, особенно если осужден не кто-то посторонний, а знакомый. Но выражать сочувствие им было некогда.

Наступили самые жаркие дни для жаналыкцев. Жаркие, хотя осенью уже повеяло и солнце не жгло как прежде. Нет-нет да и набегут облака на край неба, а с края-то и начинается непогода, и жди ее со дня на день. До непогоды надо было убрать с полей и хлопок и рис, провести последний укос клевера, повалить и засилосовать кукурузу второго сева. Дел невпроворот, и все дела срочные, все горящие. Люди в это время уже не ходили, а все чаще бегали, сновали. Редко входили в кабинет, чаще врывались.

Ворвался и Елбай. Он буквально влетел в кабинет Даулетова и прямо на стол директору шлепнул бумагу: «Ведомость».

Уже не первую ведомость подсовывал Елбай директору на подпись. Десятки фамилий стояли в графе «ФИО» и против каждой указывалась выработка и сумма к выплате. В самом низу, рядом со словом «итого», значилось шесть тысяч рублей.

— Сумма все увеличивается и увеличивается, — скосил глаза на правый нижний угол листа Даулетов.

— Поощрять людей надо, Жаксылык Даулетович, — вкрадчиво произнес Елбай. Глаза глядели по-лисьи. Так, наверное, лиса смотрит на ежа, которого нужно бы съесть, да вот колючки мешают.

— Надо поощрять, — согласился Даулетов. — Только кого и за что...

— Наших помощников за старания.

— Я тут вижу знакомые фамилии, они уже были в предыдущей ведомости...

— Глаз у вас острый и память цепкая, Жаксылык Даулетович! — колюче похвалил Елбай. — Были эти фамилии.

— Но среди членов бригады и жителей аула таких людей нет.

— Проверяли?

— Проверил. И не я один.

— Бдительность, Жаксылык Даулетович, у вас тоже завидная. Людей этих в нашем ауле точно нет. Они приехали из разных мест, чтобы помочь нам в трудную минуту. План-то, по вашей милости, срывается. С такой большой площади хлопок своими силами не соберешь.

— Похвально, что бригадир привлекает к сбору урожая силы со стороны. Но привлеченные вами люди на поле ни разу не выходили и ни одного грамма хлопка не собрали. Фартук, если они его надевали, наполнялся не хлопком. Кое-чем другим. Подозреваю, деньгами. — Даулетов впился взглядом в бригадира. Придирчивым, испытующим. Надеялся поразить Елбая, смутить хотя бы. Но не тут-то было.

— Не в фартук деньги кладут, Жаксылык Даулетович, — ехидно усмехнулся Елбай. — В карман обычно кладут...

— Сидя дома, за пиалой чая или водки? — подсказал Даулетов.

— На те деньги, что значились в прошлой ведомости, водку не купишь. Чай только. В этой сумма посолиднее. Выпьют водки и, возможно, коньяку. У кого какой вкус. Но, полагаю, ни водка, ни коньяк их не интересует. Вы, кажется, не пьете вообще?

Нельзя было, видно, ничем сбить наглость с Елбая, и Даулетов ответил тем же:

— Ошиблись, Косжанов, запамятовали. В поле вместе с вами осушил термос водки. Теперь за это расплачиваться надо.

— Уже расплатились! — торжествующе улыбнулся Елбай. — Вы думаете, на хлопкопункте нам два процента пишут за ваше доброе имя? Нет, мы платим за это.

Даулетов почувствовал, как немеет сердце.

— Сколько платим? — спросил он тихо и угрожающе.

— Пока недорого. Теперь требуют тысячу за десять тонн. Сорок тонн дают, четыре тысячи надо выложить.

— По ведомости — шесть тысяч.

И тут Елбай не дрогнул. Мало того, решил, что теперь уже можно и поторговаться. Для этого, собственно, он сюда и явился.

— Две тысячи нам вернут.

— Хлопком?

— Деньгами. Наличными.

Немота не покидала сердце. Оно тяжелело, как тяжелеет сжатый кулак.

— Что значит наличными?

Теперь Жаксылык почувствовал, будто между ребер ему сунули палку. Так суют палку меж прутьев клетки, чтобы подразнить зверя.

— Это значит — дадут мне две тысячи. Одну оставлю себе, вторую...

Он не договорил и в упор глядел на Даулетова.

— Вторую мне? — подсказал тот. Тихо подсказал, почти шепотом, и тем придал смелости Елбаю.

— На зарплате ведь далеко не уедешь. Какая она, зарплата-то? А тут семья, дети...

— Одна дочка у меня, — снова уточнил Даулетов. И снова тихо.

— Одна ли, три ли, все семья...

Встал Даулетов, бледный, и сквозь стиснутые до боли зубы прошипел:

— Вон!.. Отсюда!..

Елбай не тронулся с места.

— Вон! — это уже был крик.

Елбай отошел к двери и гаркнул:

— Дурак! Думаешь, отмоешься? Нет! Прежняя ведомость тоже была липовая...

Даулетов шагнул, чтобы схватить и, может быть, ударить Елбая. Кулак, во всяком случае, был сжат и рука поднята. Но Елбай шмыгнул в коридор и захлопнул за собой створку. Из-за двери Даулетов услышал:

— Не отбрешешься... Не открутишься...

Створка двери испуганно взвизгнула и начала медленно открываться. Старый Нуржан лежал на тахте в отведенной ему комнате. Лежал он лицом к пестрому ковру, спускавшемуся от самого потолка. Ковер яркий, узор по нему мелкий, витой, и, когда нечего делать, рассматривать его можно часами.

В простенке между тахтой и шкафом прятал старик свой протез — он знал, что людям почему-то неприятно видеть эту штуку. Отстегивая его, он всегда приговаривал: «Пусть отдохнет» — то ли о живой ноге так говорил, то ли о деревянной.

Комната была просторной, но загромождена мебелью столь тесно, что старику, чтобы добраться от тахты до двери, приходилось протискиваться боком между столом и сервантом, который не дай бог задеть, а то полетят с него разные статуэтки и побрякушки.

Старик, не меняя позы, повернул голову: взглянуть, кто это пожаловал к нему? Для брата вроде рано. А сноха входит не так, не крадучись, а быстро и по-хозяйски.

— Ассаламу-алейкум, достопочтенный Нуржан-ага! — раздалось из-за двери, и только после этого в проеме показалась голова Завмага.

Старик удивился не столько неожиданному визиту, сколько тому, что в столь узкую щелочку могло протиснуться столь широкое лицо. Но вот и весь Завмаг просочился, и створка, вторично пискнув, затворилась.

— Пришел осведомиться о вашем здоровье, аксакал. Не нужно ли чего? Может, лекарство какое?.. Я ведь могу, сами понимаете.

— Покуда жив-здоров. А за заботу спасибо. — Нуржан и не думал поворачиваться к непрошеному гостю. Заметив это, Завмаг нарочно сделал упреждающий жест рукой:

— Ничего, ничего, лежите, пожалуйста. Я на минутку. Не стану вас беспокоить и утомлять. Как понравились подарки?

— Подарки брата всегда приятны. — Старик сделал упор на слове «брата», как бы намекая, что постороннему не следует соваться в семейные дела.

— Может, еще чего надо? — Завмаг в свою очередь выделил это «еще». — Может, что-нибудь дефицитное. Если не для себя, так для дочки. Она ведь молода и красива. Девушкам многое хочется... — здесь он опять сделал значительную паузу, намекая, что в словах его скрыт какой-то дополнительный смысл, но, заметив, что старику не нравятся эти потайные намеки и что он готов отшить навязчивого пришельца, тут же поспешно добавил: — Не стесняйтесь. Просите что хотите. Я всегда рад...

— С чего такая страсть к благодеяниям?

— Вот уж что верно, то верно, достопочтимый аксакал. Люди всегда с подозрительностью относятся к добру. И неспроста. Ох, неспроста. Некоторые шутят: за любое благодеяние надо расплачиваться. Их называют циниками. Но в каждой шутке лишь половина шутки, а вторая половина, к сожалению, правда. Один знакомый даже доказывал мне, что добродетельный человек обязательно в конце концов должен пострадать: если он не пострадает, то окажется, что делать добро очень легко и приятно. И все захотят делать добро. А раз так, то оно станет обычным делом и потеряет свою цену. Вы, аксакал, видите, какой необычный ход мыслей.

Старик никак не выразил своего отношения к философическим изыскам Завмага, и тот, помедлив полминуты, продолжал:

— Как интересно порой оборачивается судьба. Нашел человек птенца. Поднял, обогрел. Накормил. С ладошки своей накормил. А выкормыш подрос и превратился в ястреба и унес последнюю курицу со двора своего спасителя. Да что там курицу. Унес, украл, заклевал птицу райскую, птицу счастья закогтил.

— Это кто же курица: не братец ли Ержан?

— Вот и Ержана Сержановича Даулетов тоже обидел.

— Что значит тоже? — Нуржан приподнялся, опершись на локоть. — А птица райская уж не ты ли?

— Куда мне. Я птенец индюшачий. Райская-то пташка одна у вас, Шарипа, доченька ненаглядная. Я видел недавно, как они с Даулетовым гуляли в поле.

Есть люди, в чьих устах обычные слова звучат оскорбительно, мерзко. Тошноту вызывают. Именно так произнес Завмаг слова «гуляли в поле».

— Ах ты мразь! — старик напрягся. — Убирайся! И чтоб духу твоего!.. А не то!..

Но Завмаг и не думал сниматься с места. Он сидел далеко и понимал, что старику до него не добраться, в случае чего дверь рядом. Нет, ретироваться он не намерен. Не за тем шел. Глаза его сузились, и потекла по губам склизкая, плачущая улыбка, какая появляется у отъявленных бандюг, когда они, вынув нож, медленно, враскачку приближаются к жертве.

— Правду говорят, что часто у людей, берущихся разделывать баранью голову, у самих мозги бараньи.

— Что?!

— А то, старый болван, что дочь твоя шлюха директорская! Шлюха!!

Одним рывком взмыл Нуржан с тахты. Метнулся. Не устоял. И со всего размаха — виском об острый угол стола...

Завмаг выждал минуту.

Старик не поднимался.

Завмаг тихо на цыпочках приблизился и наклонился над ним.

Он сдавленно хрипел.

Завмаг вернулся на прежнее место и вдруг заорал:

— Горе! Фарида, горе! Ой горе, горе, Фарида!

Уже под вечер, когда Даулетов был на ферме, проверяя закладку силоса в траншеи, подъехал Мамутов. Встревоженный, мрачный и словно виноватый.

— Товарищ директор! — сказал он холодно. — Поговорить надо. Я ждал вас в конторе. Не дождался...

Официально как-то прозвучало это.

— Срочное что-то? — удивился Даулетов.

— Не то чтобы срочное, но важное. Неприятное, главное.

— Попроще нельзя? — поморщился досадливо Даулетов.

— Можно...

Мамутов отвел Даулетова в сторонку, подальше от людей, суетившихся возле машин, груженных зелеными стеблями кукурузы.

— Ну что там у вас?

— Не у меня. У вас. Письмо из райкома пришло.

— О чем? Где письмо? — стал нервничать Даулетов.

— Письмо со мной, но не вам адресовано, — продолжал официально Мамутов. — Партийной организации «Жаналыка». Мне, как секретарю, предлагают разобраться.

И тени наигранности не было в голосе Мамутова. Он был действительно огорчен и встревожен.

— Ну хорошо, — перешел тоже на официальный тон Даулетов. — Есть письмо, разбирайтесь, судите. Хотя я даже отдаленно не представляю себе, что это может быть и почему меня надо судить. За что? Объясните, в конце концов.

— Не здесь же! — Мамутов кивнул в сторону работавших животноводов, давая понять, что содержание письма не подлежит разглашению. Они отошли еще метров на сто.

Мамутов дал прочесть Даулетову письмо, поступившее из райкома. Короткое письмо. Тетрадный листок с обеих сторон. Небольшое, но страшное. Назван был в письме Даулетов морально разложившимся типом, двоеженцем, позорящим имя руководителя и коммуниста. Одна жена находится в ауле, другая в райцентре. У одной восьмилетний ребенок, у другой ребенок ожидается. Имена обеих жен названы, названы и адреса. В конце приговор: «Может ли такой человек руководить коллективом и носить в кармане партийный билет? Люди не хотят подчиняться моральному уроду и идти за ним».

Подписи не было.

Пока Даулетов читал, секретарь парткома смотрел в степь. Лишь когда почувствовал, что письмо прочитано, повернулся.

— Анонимка, — подтвердил Мамутов. — Они в райкоме не должны такие письма рассматривать. Однако... Нажимовские штучки. Переслали нам. Я тоже имею право не рассматривать, но письмо на контроле. Будут спрашивать. Мне нужна полная уверенность, что...

Мамутов говорил строго и назидательно, пока не заметил, что Даулетов не слушает его. Он стоял задумчивый и отрешенный. Ничего вроде не существовало вокруг. Глаза открыты, но не видят. Ослеп, что ли, Даулетов?

— Неправда все? — спросил Мамутов уже другим тоном.

Даулетов молчал. Он все еще будто и не слышал и не видел никого.

— Неправда ведь? — повторил Мамутов. Повторил, подсказывая слово.

Даулетов не принял подсказку:

— Правда!

Задохнулся Мамутов. В нем словно взорвалось что-то. Нервы взорвались. Вспыхнули, как закоротившиеся провода.

— Как посмел? — он даже не заметил, что перешел на «ты».

— Я люблю этого человека, — Даулетов ответил просто и как-то обыденно.

— Он любит! Ты что, один на земле? Один такой поэтичный, романтичный? У одного тебя сердце есть? Да? Одному тебе любить хочется?

— Всем, — согласился Даулетов. — Но мне тоже.

— Все правда? — еще раз спросил Мамутов.

— Не знаю... — Он действительно не знал, беременна ли Шарипа, или врет осведомитель.

— Не знает он. А то, что тебе тысячу человек доверили, это знаешь? Что нет у тебя права подводить их — знаешь?

— Я не узнаю тебя, Мамутов.

— Что из того?

— А то, что мог бы понять. Понимал меня прежде...

— И сейчас понимаю, да оправдать не могу. Дело мы начали... Дело! А ты его предал...

— Не смей так!

— А как? Думаешь, пойдут теперь люди за нами? Жди! Думаешь, в нюансах твоей души разбираться будут? Как же... Нравственность экономики... Нравственность! Ты теперь забудь это слово. Не дай бог кто услышит — засмеют.

Хлестал Мамутов Даулетова. Горечь, боль свою вымещал.

— И ее не пощадят, — продолжал он.

— Ее-то за что? — взмолился Даулетов.

— За что? А за то, что такие дела в одиночку не делаются. Разве один шел над пропастью?

— Прости, Мамутов!

Секретарь не понял, к чему это сказано. Не его одного обидел Даулетов. Да и не в обиде дело. Зачем же перед ним каяться?

— Что ты?

— Прости! Потом доругаешь меня. Казнишь, может быть. Заслужил. Но ее нельзя... Нельзя, Мамутов, понимаешь?

И он, махнув как-то безнадежно рукой, бросился к своему «Москвичу», сиротливо стоявшему возле скотного двора. Бросился не оглядываясь, не обращая внимания на крик Мамутова:

— Не смей! Не делай этого!..

16

Солнце уперлось в горизонт, но тяжелая массивная туча надавила справа и сверху, словно сталкивая его за край земли. Столкнула. Заслонила собой малиновую полоску заката, а затем и прозрачную синеву сумерек. День не угас, а оборвался, будто щелкнули выключателем, и наступила тьма.

Много машин шло в райцентр. К вечеру возвращаются домой рабочие насосной станции, смотрители коллектора, кооператоры, доставляющие товары в степные аулы.

Среди грузовых и легковых бежал и «Москвич» Даулетова. Бежал резво, торопился. Хотя резвости у него настоящей уже не было — возраст не тот и силы не те. Скакуны к старости не обгоняют соперников, стараются лишь не отстать. «Москвич» не отставал поначалу. Но только поначалу. Километров через десять оказался один на дороге. Умчались спутники.

Ночь. Степь. Уже не бескрайняя и вольная, как днем, а сжавшаяся, как туннель, кажется, протяни руку — и упрешься в край. Темнота охватила машину, она приникла к стеклам, она, кажется, давила на крышу. Она словно просочилась в сознание и заволокла мозг Жаксылыка. Лишь где-то в глубине, там внутри, чуть ли не у затылка, пульсировало, вспыхивало мигалкой имя: «Шарипа, Шарипа, Шарипа...»

Он не знал, найдет ли ее, застанет ли дома? А если найдет, что скажет? Он вообще сейчас ничего не знал. Не понимал. Не думал ни о чем. Он сидел недвижно и неотрывно, немигающим взглядом смотрел на дорогу, а она все тянулась и тянулась, лишь изредка по краям ее выскакивали белые ограничительные столбики, словно суслики в степи.

Он так бы и сидел, если бы что-то не начало беспокоить его, тревожить. Сначала даже не понял, что́ именно. Потом догадался. По зеркальцу метались два огонька. Они простреливали черноту, уходили за рамку и потом снова медленными трассирующими пулями пересекали зеркальце.

Сзади шла машина. Шла к райцентру, и ничего необычного в том не было. И все же неожиданность ее появления удивила Даулетова. Он, оказывается, не один в степи; уже свыкся с одиночеством, и вот еще кто-то. Двое теперь на дороге, а может, трое или четверо.

По вспышке Даулетов определил, что не легковая шла сзади, а грузовая. Фары высоко, широко поставлены, и свет их слишком резок.

«Торопится, как и я, — подумал Даулетов. — И ему надо поспеть».

Вновь запульсировало в мозгу: «Шарипа, Шарипа, Шарипа...» — и вновь трассирующий свет оборвал пульс.

Грузовик, не в пример даулетовскому «Москвичу», торопился умело. Свет возникал все ближе и ближе. Явственно слышался рокот мотора и громыхание скатов. Тяжелая была машина. Дорога вздрагивала под ней, и эта дрожь ощущалась Даулетовым.

Он подумал: «Горят ли сигнальные фары?» Проверил. На щитке четко обозначилось — горят! Раз горят, значит, водитель увидит.

«Не надо думать об этом. Все нормально. Надо думать о Шарипе. Только о ней! Только о ней! И спешить, спешить...»

Но фары сзади мешали думать. Сбивали мысль. Вселяли тревогу, неясную, ненужную и необъяснимую.

Он оглянулся. Почему-то оглянулся. И понял, отчего родилась тревога. Сзади шел самосвал. Он был убежден, что это самосвал, и чудилось ему, что даже во тьме кромешной он различал его нелепый силуэт.

Самосвал шел вслед «Москвичу», не собираясь обходить его. Фантастически яркие лучи фар, то возникавшие, то исчезавшие, выдавали злобную нервозность водителя. Он играл огнями, дразня и пугая Даулетова.

Самосвал! Почему все-таки самосвал?

Он вспомнил старика Худайбергена. На обочине... Мертвого... Сбитого машиной. Говорили, что сбил самосвал, идущий в райцентр.

Мысль соединила прошлое с настоящим.

Уйти! Даулетов прибавил газ, и «Москвич» вроде побежал быстрее. Во всяком случае, ветер зашумел в боковом стекле, и лента шоссе стремительнее понеслась под колеса.

А не ушел. Ровно метрах в пятидесяти, не меньше ни больше, как прежде, катился самосвал. Катился уверенно.

Свернуть! Он посмотрел вправо. Дорога лежала на одном уровне с землей, и самосвал мог свободно пройти следом за «Москвичом» и смять его.

Выброситься из машины! Дверца открывается вперед. Прыгать придется под колеса собственной машины или под колеса того же самосвала.

Ничего не делать! Ехать как ехал. «Спокойно! Спокойно!» — твердил он себе.

Сейчас сбросит газ, и тяжелый самосвал пролетит мимо, как пролетают сотни и сотни попутных машин. Пролетит и сгинет в темноте. А Даулетов вздохнет свободно. Вот-вот. Сейчас.

Впереди показались огни райцентра. Они пересекли черноту длинной тонкой ленточкой. Но Жаксылык почти не замечал их. Маленькое зеркальце заднего вида приковывало взгляд. Оно разрослось и как бы заслонило собой лобовое стекло. Оно, и только оно. И на нем два пугающих огня.

Он чуть повернул, освобождая левый ряд для обгона. Он повернул чуть-чуть...

«Москвич» слетел с дороги, перевернулся и затих мертвой птицей на жухлой траве...

17

Мир возвращался к нему вспышками, осколками, какими-то разрозненными частицами.

Неодновременно.

С паузами.

Первым возник Мамутов. Жаксылык не сразу узнал его: лицо расплывалось. Натужно улыбнувшись, как обычно улыбаются, подбадривая тяжело больных, парторг сказал:

— Живем?

Сил хватило лишь увидеть и услышать. На ответ пришлось собирать новые. А это не просто, когда боль во всем теле, когда голова сжата каким-то раскаленным обручем и гудит, гудит.

— Похоже, что так...

Его подобрал шофер того самого самосвала, который так испугал Даулетова. Водитель увидел, как идущий впереди «Москвич» не вписался в поворот и вылетел в степь, вылетел, кувыркнувшись через кювет. Впрочем, «не вписался» — это так говорится, это для ГАИ. На деле же произошло нечто невероятное: «Москвич», вместо того чтоб сворачивать влево, вдруг резко подался вправо. «Что он!..» — только и успел подумать шофер. Он так и не узнал что. Вытащил Даулетова — дверцу заклинило, хорошо, что оказался он сухощав и легок телом, удалось протащить через окно, — вытащил и, окровавленного, привез в ближайшую больницу. Оттуда позвонили в совхоз, попали на Мамутова, и парторг мигом примчался в больницу к директору.

Даулетов, когда рассказали ему о том, что и как произошло, улыбнулся, превозмогая боль:

— Прямолинейность подвела...

Утром пришла Светлана, невыспавшаяся, заплаканная, перепуганная. Она ничего не могла понять и лишь повторяла:

— Ну как же так? Ну как же так?

А он не мог объяснить, куда и зачем ехал, почему спешил, почему попал в аварию. Не мог. И мучился этим. И чувствовал свою вину. И пытался успокоить жену, поглаживая ее руку кончиками пальцев. Только кончиками пальцев — вся кисть была в гипсе.

В тот же день, ближе к вечеру, его навестили жаналыкцы. Целая делегация. Были тут и Аралбаев, и Худайбергенов, и Жалгас, и еще человек шесть, которых уже знал, но никогда не подозревал даже, что они его сторонники, что они могут так переживать за него. Он говорил несвязно, мешали повязки и швы. Зато слушал. И радовался, слушая. Кажется, он был им дорог. Чем-то дорог. И ему захотелось скорее, как можно скорее поправиться. А он был переломан и перебит, и о возвращении к обычной жизни не могло быть пока и речи. Врачи, во всяком случае, не произносили ободряющих слов «На той недельке...», или «Через две недели выпишем!», или хотя бы «Через месяц...».

На пятый день его навестил секретарь обкома. Просто навестил. Ни о делах, ни о несчастье разговору не было. Только спросил:

— Без вас, Даулетов, кто совхозом занимается?

— Мамутов.

— Сам на выручку пришел или вы назначили?

— Назначил... Я же еще директор.

— Не еще, а директор. И не знаю, удастся ли вам избавиться от этой должности...

Вот и все, что сказал секретарь обкома о делах. Остальное было о жизни. Жизнь-то у него, как и у Даулетова, была трудная. И в семье неблагополучно. Мать болела, сын отбился от рук... Многое может секретарь, многое понимает и, наверное, многое знает. А вот сына своего узнать не в состоянии. Или нет времени...

Даулетов тоже хотел ответить искренностью на искренность, поделиться личным. Хотел, но не смог, вернее, нечем было делиться. С дочкой вроде бы все в порядке. Чудная малышка, умная, отзывчивая. Жена любящая, заботливая. О Шарипе сказать? Так нельзя, не говорят о таком. И не трудность это житейская. Что-то другое. Невыразимое. Тайное.

— Если позволят силы, занимайтесь «Жаналыком», — попросил, уезжая, секретарь обкома. — Не бросайте даже на время хозяйство...

Реимбай бывал каждый день. Привозил что-нибудь, передавал приветы, забирал у Даулетова освободившуюся посуду. Два раза в неделю с Реимбаем приезжали Светлана и Айлар. Дочурка болтала без умолку, отвлекала его от тревожных мыслей, избавляла от боли.

Как-то, привезя Светлану и Айлар, Реимбай шепнул Даулетову:

— А у нас новость...

Светлана приложила палец к губам:

— Не надо о неприятном!

— Что вы! Для Жаксылыка-ага это приятное известие. — И выпалил уже не шепотом: — Посадили Завмага.

— За что?

— За все, — весело ответил Реимбай. — Обыск был. И дом и магазин опечатали. Теперь мы без магазина...

— Когда забрали? — поинтересовался Даулетов.

— Вчера вечером.

На следующей неделе после большого перерыва появился Мамутов. Преображенный какой-то. В палату вошел с поднятой головой, улыбаясь неведомо чему. Когда заговорил, стало ясно чему.

— Считай, год закончили!

Он обнял сидевшего на койке Даулетова. Осторожно хотел обнять, но не удержался все же и сжал плечо, Жаксылык аж поморщился от боли.

Даулетов, конечно, порадовался, но не за себя, за Мамутова: сделал секретарь невозможное. И огорчился вместе с тем: все важное, все главное прошло мимо. Без нового директора сеяли... без него собрали урожай.

И еще одна печаль угнетала Жаксылыка. Еще одна неизвестность томила его. Та личная и тайная печаль, которой ни с кем нельзя поделиться, та неизвестность, о которой ни у кого не осведомишься. И у Мамутова, конечно, не следовало спрашивать об этом. Но и мучиться уже невмоготу.

— Палван, — сказал он, как бы шутя. — Ты хоть и настойчивый человек, исполнительный, однако не все делаешь, что тебе поручают. Не все до конца доводишь.

Мамутов искренне удивился:

— Не довожу... Что не довел?

— Райком направил тебе жалобу на Даулетова по поводу его недостойного поведения в быту. Разобрался ты в этом деле?

— Вот ты о чем?! — улыбнулся почему-то Мамутов. — Разобрался. Давно разобрался...

— Разобрался и молчишь. А я тут жду приговора.

Мамутов протянул руку и тронул плечо Даулетова. Успокоить хотел, что ли?

— Ждешь... Не приговора, однако... — Догадался Мамутов, что́ в самом деле тревожит друга. — Ее ждешь...

Который раз провинившимся мальчишкой представал перед секретарем Даулетов. Учителем все же был Мамутов, учителем.

— Ну, жду...

Мамутов поднялся с края койки, на которой сидел, и подошел к окну.

— А напрасно... Нет ее... Похоронила отца и уехала...

— Как похоронила? Куда уехала? Зачем?

— Умер старик Нуржан в тот же день, когда ты разбился. Так-то, Жаксылык. Куда уехала, не знаю, а зачем, могу сказать.

Не надо было говорить, Даулетов и сам все понимал.

18

Встал все же на ноги Даулетов...

Совпало это с предзимними холодами. Снег, правда, еще не укрыл землю, но ветер уже нес его из-за Амударьи, и вот-вот засыплет он приаральскую степь.

Утром Реимбай забрал Даулетова из больницы и повез в аул. По примороженной дороге «газик» катился легко и весело, будто летел. Ровно шуршали скаты. В окне посвистывал ветер.

— Не спеши...

Просьба удивила Реимбая.

— Как же не спешить, домой ведь едем... Или не хочется?

— Хочется, хочется, но...

Он сбавил скорость. Сделал это без желания, даже с досадой. Любил стремительную езду. Ведь не пешие, на колесах, чего ж тащиться-то еле-еле.

Даулетов неотрывно смотрел в степь. Будто первый раз видел ее и боялся пропустить что-то и не заметить чего-то очень важного, чего-то такого, чего, может, и не было в степи. И вообще не было на свете.

На развилке опять попросил Реимбая:

— Тормозни у холма.

Это совсем было ни к чему. В ауле ждали их, предупредили, чтоб не задерживались, а тут холм. Пески старой Айлар.

Досадливо прикусил губу Реимбай, но остановился все же. Завидев холм, Даулетов оживился. Не то чтобы повеселел или приободрился. Просветлел, что ли?

«Подниматься нынче вряд ли станет», — подумал Реимбай. Холод, ветер, а директор едва на ногах держится, вернее, на костылях. Поэтому Реимбай не открыл дверцу и не заглушил мотор.

Но все же Даулетов начал выбираться из машины. Выставил сначала костыли, а потом и сам вылез.

Вылез. И ветер тут же окатил его ледяной волной. Да такой мощной и свирепой, что не только больному, здоровому не устоять.

Переждал Жаксылык, пока утихнет порыв ветра. Набычился и пошел. Шел тяжело, неумело. Далеко вперед выбрасывал костыли, потом падал на них грудью, пролетал над дорогой, выставив вперед здоровую ногу, на какое-то мгновение зависал, почти опрокинувшись на спину и упираясь вывернутыми руками в поручни костылей, затем выпрямлялся и снова выбрасывал их далеко вперед.

— Куда вы? — напугался Реимбай. — Нельзя вам!

— Нужно, — ответил Даулетов. Нагнул голову, как конь, идущий против ветра. И, как конь, только стреноженный, заковылял по песчаной тропе.

Реимбай выскочил и побежал было следом:

— Помогу вам.

— Не надо... Я сам.

Костыли мешали, они тыкались в песок, соскальзывали, норовили вывернуться и опрокинуть Даулетова.

— Упадет, сорвется, — шептал Реимбай.

Но он поднялся. Устал невероятно, пот прошиб, губу прокусил — не заметил.

Он был счастлив.

Ветер хозяйничал на вершине. Не хозяйничал, а бесчинствовал — рвал, метал, валил.

— Матушка, — прошептал Даулетов. — Вот я из мертвых воскрес. Пришел спросить тебя, доброта-то в чем?

Туча снежная была уже близко, где-то над морем плыла. Ветер торопил ее, мучаясь своим бессилием. Так уж хотелось ему поскорее засыпать степь, этот холм и камень над могилой Айлар.

— В чем доброта? — повторил Даулетов. — Ты назвала меня добротой, а не сказала, как творить ее...

Меркнуть стало зимнее солнце, заслонила его снежная громадина. Холм еще жил в свете, высоким был, а степь у Арала уже погрузилась в сумеречную мглу.

— Доброта в прощении зла, что ли? — допытывался Даулетов. — Или в уничтожении его? Как, матушка? Помнишь, ты говорила, что зло — это одичавшее, распущенное, испорченное добро. И впрямь так. Никто ведь не хочет вреда. Все пекутся о пользе, о благе, но если благо окажется дырявым, если в нем хоть щелка, хоть прореха маленькая — в нее тут же начнет просачиваться вред. Родная земля, когда она плохо обработана; новый проект, когда он недодуман; прекраснейшее из чувств, когда оно становится безоглядным и не желает считаться с умом; ум, когда он вырождается в хитрость, — все самое лучшее, самое святое, все оборачивается злом.

— Пора! — крикнул снизу Реимбай.

Даулетов не отозвался.

— И еще я понял, почему ты считала наш аул родиной добра и зла. Невелик Жаналык, но сколько таких аулов. И наша лень, разгильдяйство, чванство, дурь наша способны иссушить моря, поворотить реки, изменить климат половины планеты. Наша лесть, хитрость, изворотливость могут, как эпидемия, заразить миллионы человек. И, напротив, наша добросовестность, наш труд, ум, честь способны растекаться по всей земле и многих осчастливить.

— Нас ждут! — крикнул Реимбай.

— Иду! — отозвался Даулетов, но задержался еще на минуту.

— Вот что хотел я спросить у тебя, старая Айлар. Отчего так получается, что в каждом из нас живет два человека? Один говорит, делает, влюбляется, спорит, ссорится, ошибается. Другой его судит, судит строго и справедливо, не прощает грехов, но сам не совершает никаких поступков. Отчего никак не появится третий, тот, который бы делал и не ошибался?

Даулетов спустился с холма. Спускаться было труднее, чем взбираться. Сел в машину и по дороге думал о том, что не будет уже для него никакой иной жизни, а только эта, которая уже прожита наполовину, а то и больше. И, как говорил старик Худайберген, другой земли тоже никто не даст, а будет только эта, которая к тому же не просто земля, а его земля. И людей других никто не пришлет. Нет, ему, Даулетову, жить и работать с этим составом, с этим народом. С Мамутовым и Сержановым, с «мушкетерами» и Жалгасом, с Реимбаем и Аралбаевым. Других не дадут. А побеждать надо. И победит тот, кто сумеет понять этих людей и поможет им понять самих себя.

Примечания

1

Турангиль — разновидность тополя.

2

Стихи в переводе А. Наумова.

3

Бейкеш — уважительное обращение к девушке.

4

Женге — обращение к женщине.

5

Арша — сундук.

6

Кайным — обращение к более молодому мужчине.

7

Какра — каркасный дом из камыша, обмазанный глиной.

8

Боле — здесь: братья, поскольку матери из одного рода.

9

Белдар — занятый на строительстве и очистке оросительных каналов.

10

Кемине — туркменский поэт-сатирик XIX века.

11

Курдас — почтительное обращение к жене ровесника.

12

Суфи — здесь: набожный человек.

13

Батман — мера веса, равная 22 кг.

14

Танап — мера площади земли, равная 40 соткам.

15

Шыгыршык — ручное приспособление для очистки хлопчатника от семян; шарык — ручной прядильный станок.

16

Кайнага — уважительное обращение женщин к мужчинам старше мужа.

17

Келин — обращение к молодой женщине.

18

Шеше — обращение к пожилым женщинам.

19

Курултай — местный, территориальный съезд; собрание, совещание.

20

Жаксылык — доброта.

21

Барса-Кельмес — «Пойдешь — не вернешься», название острова в Аральском море.

22

Карты — здесь: поливные участки.

23

Черная шапка — каракалпак.

24

На территории Каракалпакии есть два места с одинаковым названием — «Пойдешь — не вернешься» — район пустыни и остров в Аральском море.

25

Ещек-арха — полукруглая глиняная крыша, «ишачья спина».

26

Чек — участок рисового поля.

27

Ак-чай — белый чай.

28

Каин-ага — старший брат мужа.

Content

Тулепберген Каипбергенов
ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

ИСПОВЕДУЯ ДОБРО

ДОЧЬ КАРАКАЛПАКИИ

Книга первая

Книга вторая

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

ЗЕНИЦА ОКА

Примечания