Славой Жижек

Небеса в смятении

Slavoj Žižek

Heaven in Disorder

Печатается с разрешения OR Books LLC and Synopsis Literary Agency.

All rights reserved

© Slavoj Žižek, 2021

© М. А. Леонович, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Предисловие: ситуация все еще превосходна?

Одно из наиболее известных высказываний Мао Цзэдуна гласит: «Под небесами царит великое смятение; ситуация превосходна». Что имел в виду Мао, понять нетрудно: когда существующий общественный порядок распадается, наступающий хаос дает революционным силам отличный шанс действовать решительно и захватить политическую власть. Сегодня под небесами определенно царит великое смятение: пандемия COVID-19, глобальное потепление, признаки новой холодной войны, всплеск народных протестов и социальных противоречий по всему миру – вот лишь некоторые из кризисов, которые нам угрожают. Но правда ли, что этот хаос все равно делает ситуацию превосходной, или же опасность саморазрушения слишком высока? Разницу между ситуацией, которую имел в виду Мао, и нашей нынешней ситуацией лучше всего можно объяснить с помощью небольшого терминологического разграничения. Мао говорит о смятении под небесами, где «небеса» или большой Другой в той или иной форме – неумолимая логика исторических процессов, законы общественного развития – все еще существуют и незаметно регулируют социальный хаос. Сегодня же нам следует говорить, что в смятении пребывают сами небеса. Что я имею под этим в виду?

В «Разделенном небе» (1963), классическом романе Кристы Вольф времен ГДР о субъективном влиянии разделенности Германии, Манфред (выбравший Запад) говорит своей возлюбленной Рите, когда они видятся в последний раз: «Но хотя наша земля разделена, мы все равно делим с тобой одни и те же небеса». Рита (решившая остаться на Востоке) с горечью отвечает: «Нет, сначала они разделили небеса». Каким бы апологетическим (для востока страны) ни был этот роман, он предлагает правильное понимание того, как наши «земные» разногласия и ссоры в конечном счете всегда восходят к «разделенным небесам»; то есть к гораздо более радикальному и исключительному разделению той самой (символической) вселенной, в которой мы обитаем. Носителем и инструментом этого «разделения небес» является язык как средство, поддерживающее наше восприятие реальности, – язык, а не примитивные эгоистические интересы, есть первый и главный разделитель. Именно из-за языка мы (можем) «живем в разных мирах» с нашими соседями, даже если они проживают на одной с нами улице.

Сегодня ситуация не такова, что небеса разделены на две сферы, как это было в период холодной войны, когда два глобальных мировоззрения боролись друг с другом. Разделение небес ныне все больше проявляется внутри каждой отдельно взятой страны. В США, например, идет идеологическая и политическая гражданская война между ультраправыми и либерально-демократическим истеблишментом, в то время как в Великобритании существуют не менее глубокие разногласия, недавно проявившиеся в противостоянии сторонников и противников Брекзита… Пространство для поиска взаимопонимания постоянно сокращается вслед за продолжающимся ограничением физического общественного пространства, и это происходит в то время, когда из-за многочисленных накладывающихся друг на друга кризисов глобальная солидарность и международное сотрудничество нужны как никогда.

В последние месяцы все более очевидными становятся часто тревожные признаки переплетения кризиса пандемии Covid-19 с продолжающимися социальными, политическими, экологическими и экономическими кризисами. Пандемию необходимо рассматривать в совокупности с глобальным потеплением, обострением классовых противоречий, патриархатом и женоненавистничеством, а также многими другими затянувшимися кризисами, которые перекликаются с ней и друг с другом в сложном взаимодействии. Это взаимодействие неконтролируемо и полно опасностей, и мы не можем рассчитывать ни на какие гарантии на небесах, которые бы позволили нам четко представить решение. Такая рискованная ситуация делает наш момент в высшей степени политическим: ситуация явно не превосходна, и именно поэтому необходимо действовать.

Так что же следует делать? Призыв Ленина к «конкретному анализу конкретной ситуации» сегодня более актуален, чем когда-либо. Никакая простая универсальная формула не годится: бывают моменты, когда необходима прагматичная поддержка скромных прогрессивных мер; бывают моменты, когда единственным путем является радикальная конфронтация; наконец, бывают моменты, когда отрезвляющее молчание (и пара милых варежек) говорят больше, чем тысяча слов.

1. Поменялись ли правила игры после атаки дрона в Саудовской Аравии?

Когда в сентябре 2019 года повстанцы-хуситы из Йемена нанесли при помощи беспилотника удар по нефтеперерабатывающим объектам компании Saudi Aramco, наши СМИ не раз назвали это событие «переломным моментом» – но было ли оно таковым на самом деле? В каком-то общем смысле да, поскольку оно нарушило мировые поставки нефти и увеличило вероятность крупного вооруженного конфликта на Ближнем Востоке. Однако следует быть осторожным, чтобы не упустить жестокую иронию этого утверждения.

Повстанцы-хуситы в Йемене уже много лет ведут открытую войну с Саудовской Аравией, а саудовские вооруженные силы (которым оружие поставляют США и Великобритания) практически уничтожили всю страну, без разбора бомбя гражданские объекты. Интервенция Саудовской Аравии привела к одной из страшнейших гуманитарных катастроф, в результате которой погибли десятки тысяч детей. Но, как и в случае с Ливией и Сирией, уничтожение целой страны здесь, очевидно, не меняет правила, а является частью обычной геополитической игры.

Даже если мы осуждаем акт хуситов, должны ли мы удивляться при виде того, что хуситы, загнанные в угол и оказавшиеся в отчаянной ситуации, наносят ответный удар любым доступным им способом? Их поступок отнюдь не меняет ход игры, а является ее логической кульминацией. Перефразируя одну из невыразимых пошлостей Дональда Трампа, они, наконец, нашли способ схватить Саудовскую Аравию за п****, где ей действительно больно. Или, перефразируя знаменитую строчку из «Трехгрошовой оперы» Брехта («Что такое ограбление банка по сравнению с основанием нового банка?»): что такое разрушение страны по сравнению с небольшим нарушением воспроизводства капитала?

Внимание медиа к «изменившей правила игры» атаке хуситов также весьма удобно отвлекло нас от других действительно меняющих правила проектов, таких как израильский план аннексии больших плодородных участков Западного берега реки Иордан^1. Он означал, что все разговоры о «двух государствах для двух народов» были просто пустыми разговорами, призванными замаскировать безжалостную реализацию современного колонизаторского проекта, в рамках которого палестинцев на Западном берегу ждет, в лучшем случае, пара жестко контролируемых бантустанов. Следует также отметить, что Израиль делает это при молчаливом попустительстве Саудовской Аравии – еще одно доказательство того, что на Ближнем Востоке формируется новая ось зла, состоящая из Саудовской Аравии, Израиля, Египта и Объединенных Арабских Эмиратов. Вот где правила игры в самом деле меняются!

И, чтобы расширить рамки нашего анализа, следует также обратить внимание на то, как меняется игра в связи с протестами в Гонконге. Аспект, который, как правило, игнорируется в наших медиа, – это классовая борьба, подкрепляющая протесты в Гонконге против попыток Китая ограничить его автономию. Протесты в Гонконге сначала вспыхнули в бедных районах; богатые же процветали под контролем Китая. Затем послышался новый голос. 8 сентября 2019 года протестующие прошли маршем к консульству США в Гонконге, и CNN сообщил, что «На одном плакате, который несли на марше, было написано “Президент Трамп, пожалуйста, освободите Гонконг” на английском языке, [в то время как] некоторые участники марша пели национальный гимн США»2. Тридцатилетний банкир Дэвид Вонг, по словам журналистов, сказал: «Мы разделяем американские ценности свободы и демократии». Всякий серьезный анализ протестов в Гонконге должен сосредоточить внимание на том, как социальный протест, потенциально действительно меняющий правила игры, преобразуется в стандартный нарратив о демократическом восстании против тоталитарного режима.

То же самое справедливо и насчет анализа материкового Китая, когда наши СМИ сообщают о том, как Институту экономики Unirule (одному из немногих оставшихся в Китае форпостов либеральной мысли) было приказано закрыться, и называют это еще одним признаком резкого сокращения пространства для общественных дебатов при правительстве Китая, которое возглавляет Си Цзиньпин. Однако это далеко от того полицейского давления, избиений и арестов, которым подвергаются левые студенты в Китае. Иронично, что, восприняв официальное возвращение к марксизму более серьезно, чем предполагалось, группы студентов организовали связи с рабочими, страдающими от жестокой эксплуатации на фабриках вокруг Пекина. Так, на химических заводах загрязнение часто превышает все нормы, в значительной степени является неконтролируемым и игнорируется государственной властью, и студенты помогают рабочим организоваться и сформулировать свои требования. Такие связи между студентами и рабочими представляют собой настоящий вызов режиму, в то время как борьба между новой жесткой линией Си Цзиньпина и прокапиталистическими либералами в конечном счете является частью основной игры. Она выражает доминирующее напряжение между двумя вариантами необузданного капиталистического развития: авторитарным и либеральным.

Таким образом, во всех этих случаях, от Йемена до Китая, следует научиться отличать конфликты, представляющие собой часть игры, от действительно переломных факторов, которые являются либо зловещими поворотами к худшему, замаскированными под продолжение обычного хода вещей (Израиль аннексирует значительную часть Западного берега реки Иордан), либо обнадеживающими признаками появления чего-то действительно нового. Преобладающий либеральный взгляд одержим первыми и чаще всего игнорирует вторые.

2. Кто выставляет Курдистан диким?

Более ста лет назад Карл Май написал бестселлер «По дикому Курдистану» о приключениях немецкого героя по имени Кара Бен Немси в той части света. Эта чрезвычайно популярная книга помогла сформировать в Центральной Европе представление о Курдистане как о месте жестокой межплеменной вражды, наивном прямодушии и чести, а также суеверий, предательства и постоянной беспощадной войны – почти карикатурного варварского Другого европейской цивилизации. Взглянув на сегодняшний Курдистан, нельзя не удивиться тому, насколько он контрастирует с этим клише. Когда я был в Турции, где относительно хорошо знаю ситуацию, я заметил, что курдское меньшинство является самой современной и светской частью общества, сторонится всякого религиозного фундаментализма и отличается развитым феминизмом.

Когда в октябре 2019 года Дональд Трамп одобрил нападение Турции на курдский анклав на севере Сирии, самопровозглашенный «стабильный гений» оправдал свое предательство курдов, отметив, что курды «не ангелы»3. Конечно, по его мнению, единственными ангелами в этом регионе являются Израиль (особенно на Западном берегу реки Иордан) и Саудовская Аравия (особенно в Йемене). Однако, в некотором смысле, курды – единственные ангелы в этой части мира. Судьба курдов делает их образцовой жертвой продолжающихся геополитических колониальных игр: расположенная у границ четырех соседних государств (Турции, Сирии, Ирака, Ирана), их (более чем заслуженная) полная автономия не устраивала никого, и они заплатили за это дорогую цену. Помним ли мы все еще массовые бомбардировки Саддамом Хусейном и отравление газом курдов на севере Ирака в конце 1980-х годов? А сравнительно недавно Турция несколько лет вела хорошо спланированную военно-политическую игру, официально борясь с ИГИЛ[1], но в действительности бомбя курдов, которые на самом деле борются с ИГИЛ[2].

В последние десятилетия способность курдов организовывать свою общинную жизнь была проверена в почти идеальных экспериментальных условиях. В тот момент, когда им дали возможность свободно дышать вне конфликтов окружающих их государств, они удивили весь мир. После падения Саддама курдский анклав на севере Ирака стал единственной безопасной частью Ирака с хорошо функционирующими учреждениями и даже регулярными авиарейсами в Европу. На севере Сирии курдский анклав с центром в Рожаве был уникальным местом в сегодняшнем геополитическом беспорядке. Когда курды получили передышку от постоянных угроз со стороны своих крупных соседей, они быстро построили общество, которое хочется назвать реально существующей и хорошо функционирующей утопией. Благодаря моему собственному профессиональному интересу я обратил внимание на процветающее интеллектуальное сообщество в Рожаве, куда меня неоднократно приглашали читать лекции (эти планы, к сожалению, не воплотились в жизнь из-за военной напряженности в регионе).

Но что меня особенно огорчило, так это реакция некоторых моих «левых» коллег, обеспокоенных тем фактом, что курдам приходится полагаться на военную защиту США. Что они должны были делать, оказавшись втянутыми в напряженные отношения с Турцией, гражданскую войну в Сирии, иракский хаос и противостояние с Ираном? Был ли у них другой выбор? Должны ли они были принести себя в жертву на алтарь антиимпериалистической солидарности? Эта «левая» критическая дистанция казалась не менее отвратительной, чем та, что наблюдалась в 2018 году, когда между Грецией и Республикой Македонией было достигнуто соглашение об урегулировании спора о названии последней. Решение, заключавшееся в том, чтобы Македония сменила свое название на Северную Македонию, было немедленно осуждено радикалами в обеих странах. Греческие критики настаивали на том, что «Македония» – древнегреческое название, а македонские оппоненты чувствовали себя униженными из-за того, что их низвели до «северной» провинции, хотя они – единственные люди, именующие себя «македонцами». Каким бы несовершенным ни было это решение, оно давало надежду на прекращение долгих и бессмысленных трений путем разумного компромисса. Но тут захлопнулась ловушка другого «противоречия»: борьбы между крупными державами (США и ЕС с одной стороны и Россией – с другой). Запад оказывал давление на обе стороны, требуя достичь компромисса, чтобы Македония могла быстро вступить в ЕС и НАТО, в то время как, по сути, по той же причине (опасаясь потери влияния на Балканах), Россия выступала против этого, поддерживая яростные консервативные националистические силы в обеих странах. Так какую же сторону мы должны здесь принять? Я думаю, что мы должны решительно встать на сторону компромисса по той простой причине, что это единственное реалистичное решение проблемы. Поддержка России здесь означала бы необходимость принести в жертву международным геополитическим интересам разумное решение уникальной проблемы отношений Македонии и Греции. Не будет ли нанесен курдам такой же удар со стороны наших антиимпериалистических «левых»?

Вот почему наш долг – полностью поддержать курдское сопротивление турецкому вторжению и строго осудить грязные игры, в которые играют западные державы. В то время как суверенные государства вокруг них постепенно погружаются в новое варварство, курды – единственный проблеск надежды. И эта борьба касается не только курдов, но и нас самих, а также формы устанавливающегося нового глобального порядка. Если курдов бросить, возникнет новый порядок, в котором не найдется места драгоценному европейскому наследию освобождения. Если Европа отвернется от курдов, она предаст себя и превратится в самый настоящий Европастан!

3. Неприятности в нашем раю

В середине октября 2019 года китайские СМИ выступили с резкой позицией, продвигая утверждение о том, что «демонстрации в Европе и Южной Америке – непосредственный результат терпимости Запада к беспорядкам в Гонконге»4. В комментарии, опубликованном Beijing News, бывший китайский дипломат Ван Чжэнь написал, что «пагубный импульс “хаотичного Гонконга” начал воздействовать на западный мир», то есть что демонстранты в Чили и Испании восприняли сигналы из Гонконга. В том же духе редакционная статья Global Times обвинила гонконгских демонстрантов в «экспорте революции в остальной мир», заявив, что «Запад расплачивается за поддержку беспорядков в Гонконге, которые быстро привели к насилию в других частях мира, предвещая политические риски, которые Запад не может себе позволить»5. В редакционной видеозаписи, размещенной в официальном Twitter-аккаунте Global Times, редактор Ху Сицзинь сказал: «На Западе много проблем и всевозможных подводных течений неудовлетворенности. Многие из них в конечном итоге проявятся так же, как проявились протесты в Гонконге»6. За этим следовал зловещий вывод: «Каталония – это, вероятно, только начало».

Хотя идея о том, что демонстранты в Барселоне и Чили берут пример с Гонконга, притянута за уши, это не значит, что вспышки протестов – в Гонконге, Каталонии, Чили, Эквадоре и Ливане, не говоря уже о желтых жилетах во Франции – нельзя привести к общему знаменателю. В каждом из этих случаев выступления против конкретного закона или меры (роста цен на топливо во Франции, закона об экстрадиции в Гонконге, повышения стоимости проезда в общественном транспорте в Чили, длительных тюремных сроков для выступающих за независимость каталонских политиков в Барселоне и т. д.) вылились в общее недовольство, которое, очевидно, уже таилось там и ожидало искры, чтобы взорваться. В результате, даже когда конкретный закон или мера отменялись, протесты не заканчивались.

Здесь бросаются в глаза два странных факта. Во-первых, то, как «коммунистический» Китай тайком играет на солидарности власть имущих по всему миру против мятежного населения, предупреждая Запад от недооценки недовольства в своих собственных странах. Месседж Китая заключается в том, что, несмотря на идеологическую и геополитическую напряженность, все государства разделяют один и тот же основной интерес – необходимость удержания власти. Второй аспект – это «неприятности в раю»: протесты происходят не в бедных заброшенных странах, а в странах (по крайней мере, относительного) процветания, странах, примеры которых обычно преподносятся как (по крайней мере, экономические) истории успеха. Хотя эти протесты указывают на растущее неравенство, противоречащее официальной истории успеха, их нельзя сводить к экономическим проблемам. Выражаемое ими недовольство указывает на растущие (нормативные) ожидания того, как должны функционировать наши общества, ожидания, касающиеся также и «неэкономических» вопросов, таких как коллективные или индивидуальные свободы, достоинство и даже наполненность жизни смыслом. То, что до недавнего времени считалось нормальным (некоторая степень бедности, полностью суверенная власть государства и т. д.), теперь все чаще воспринимается как зло, с которым нужно бороться.

Вот почему мы должны также включить в серию продолжающихся протестов новый взрыв экологических движений и феминистской борьбы (настоящей, в которой участвуют тысячи обычных женщин, а не ее стерильную американскую версию MeToo). Давайте рассмотрим всего один пример. В Мексике массовая мобилизация феминисток включает в себя то, что организатор Алехандра Сантильяна Ортис называет «разговором о жизни, достойной жизни и ярости»7. Она продолжает: «Что значит для нас жизнь? Что мы имеем в виду, когда говорим о необходимости поставить жизнь во главу угла? Для нас жизнь – не декларативная абстракция, она обязательно включает в себя разговоры о достоинстве и обо всем, что позволяет создать условия для достоинства». Мы говорим здесь не об абстрактных философских размышлениях о смысле жизни, а о размышлениях, основанных на конкретном опыте, которые доказывают, что самые обычные повседневные занятия – например, поездка в метро – полны опасностей жестокого насилия и унижения.

Как может человек быть спокоен, зная, что в метро Мехико, без использования которого трудно добраться на работу, за считанные месяцы были похищены тысячи женщин и что все это происходило публично и средь бела дня? И если вас не похитили, вы должны учитывать очень высокую вероятность того, что на вас нападут или что вы столкнетесь с каким-либо проявлением насилия. Именно по этой причине в поездах есть отдельные вагоны только для женщин, но все равно находятся мужчины, которые садятся в эти вагоны.

Возможно, Мексика – крайний случай, но это всего лишь экстраполяция тенденций, наблюдаемых повсюду. Мы живем в обществе, где чудовищное мужское насилие не залегает где-то глубоко, а бурлит у самой поверхности, и ясно одно: политкорректностью его не победить. Что также делает Мексику важным примером, так это тайная солидарность между этой упорно сохраняющейся мужской жестокостью и государственным аппаратом, который, как мы надеемся, защитит нас от нее. Как говорит Сантильяна Ортис, наблюдается своего рода формирование жестокого общества безнаказанности, в котором государство принимает участие в насилии. Во многих преступлениях, совершенных в последние годы в Мексике, непосредственно замешаны государство и его должностные лица или полиция. Через судей или тех, кто работает в системе правосудия, государство гарантирует всеобщую безнаказанность в этой стране.

Ужасающая картина «всеобщей безнаказанности» – это правда новой волны популизма, и только широкая мобилизация народа достаточно сильна, чтобы противостоять этому непристойному соучастию государства и гражданского общества. Вот почему продолжающиеся протесты по всему миру выражают растущее недовольство, которое не может быть канализировано через сложившиеся формы политического представительства. Однако мы ни в коем случае не должны восхвалять эти протесты за то, что они дистанцируются от традиционной политики. Здесь предстоит сложная «ленинская» задача: как организовать растущее недовольство во всех его формах, включая экологические и феминистские протесты, в крупномасштабное скоординированное движение. Если мы потерпим в этом неудачу, то нас ждут постоянные чрезвычайные положения и гражданские беспорядки.

4. Опасность кофепития с Ассанжем

В четверг, 21 ноября 2019 года, я посетил Джулиана Ассанжа в британской тюрьме Белмарш, и одна маленькая деталь, незначительная сама по себе, показалась мне символом того, как функционируют тюрьмы, уважительно относящиеся к нашему (посетителей и заключенных) благополучию и правам человека. Все охранники были очень любезны и неоднократно подчеркивали, что все, что они делают, делается для нашего же блага. Например, несмотря на то, что Ассанж уже отбыл свой срок и остается в тюрьме ради обеспечения его безопасности, он находится в одиночной камере двадцать три часа в сутки, вынужден принимать пищу в одиночестве в своей камере, а когда ему разрешают выйти на один час, он не может взаимодействовать с другими заключенными, и общение с сопровождающим его охранником сводится к минимуму. Чем же обусловлено столь суровое его содержание? Объяснение, которое мне дали, было предсказуемым: это для его же блага (поскольку он предатель, которого многие ненавидят, на него могут напасть, если он смешается с другими людьми…). Но самый безумный пример такой заботы о «нашем благе» произошел, когда сопровождавший меня помощник Ассанжа принес мне стаканчик кофе, который поставили на стол, за которым сидели мы с Джулианом. Я снял со стаканчика пластиковую крышку, сделал глоток, а затем поставил стаканчик обратно на стол, не закрыв крышку; ко мне сразу же (через две или три секунды) подошел охранник и подал мне знак жестом руки (очень любезно, ведь это была самая гуманистическая тюрьма, какая только бывает), что я должен снова закрыть крышку. Я сделал, как мне велели, но был немного удивлен этим требованием и, выходя из тюрьмы, спросил кое-кого из персонала, в чем причина. Объяснение, конечно, снова было доброжелательным и человечным – что-то вроде: «Это для вашего же блага и защиты, сэр. Вы сидели за столом с опасным заключенным, вероятно, склонным к насильственным действиям, и мы увидели между вами открытую чашку горячего кофе…» Я почувствовал тепло в своем сердце от того, как хорошо меня защищали: только представьте, какой угрозе я мог бы подвергнуться, если бы навещал Ассанжа в российской или китайской тюрьме; охранники, несомненно, проигнорировали бы эту благородную меру безопасности и не уберегли бы меня!

Мой визит состоялся через пару дней после того, как Швеция отказалась от своего требования об экстрадиции Ассанжа, четко признав после дальнейшего допроса свидетелей, что оснований для судебного преследования нет. Однако это решение не было лишено зловещей подоплеки. Когда есть два требования об экстрадиции человека, судья должен решить, какое из них первично, и если была бы выбрана Швеция, то это могло поставить под угрозу экстрадицию в США (она могла быть отложена, общество могло высказаться против…). Теперь, когда только США просят об экстрадиции, ситуация стала гораздо яснее.

Итак, сейчас самое время задать простой вопрос: действительно ли Швеции нужно было восемь лет, чтобы допросить пару свидетелей и таким образом доказать невиновность Ассанжа (разрушая его жизнь в течение этого длительного периода и способствуя подрыву его репутации)? Теперь, когда ясно, что обвинения в изнасиловании были ложью, ни шведские государственные органы, ни британская пресса, причастные к диффамации Ассанжа, не потрудились принести однозначные извинения. Где все те журналисты, писавшие, что Ассанж должен быть экстрадирован в Швецию, а не в США? Или, кстати, те, кто лепетал, что Ассанж параноик, что его не ждет никакая экстрадиция, что если он покинет посольство Эквадора, то выйдет на свободу через пару недель в тюрьме, что бояться ему нужно лишь собственного страха? Это последнее утверждение является для меня своего рода отрицательным доказательством несуществования Бога: если бы существовал справедливый Бог, то молния поразила бы автора этого непристойного парафраза знаменитой остроты Франклина Рузвельта времен Великой депрессии.

Поскольку я уже упоминал Китай, то не могу удержаться и не напомнить читателям, что именно вызвало массовые протесты в Гонконге, продолжающиеся уже несколько месяцев: это было условие Китая о том, чтобы Гонконг принял закон, обязующий власти Гонконга выдавать своих граждан Китаю по первому требованию. Теперь мне кажется, что Великобритания даже больше подчинена США, чем Гонконг – Китаю: британское правительство не видит проблемы в том, чтобы выдать США человека, обвиняемого в политическом преступлении. Требование Китая более оправдано, поскольку Гонконг все-таки является частью Китая, в рамках формулы «одна страна, две системы». Очевидно, что отношения между Великобританией и США укладываются в схему «две страны, одна система» (американская, разумеется). Брекзит продвигается как средство утверждения британского суверенитета, и теперь, на примере Ассанжа, мы уже видим, к чему сводится этот суверенитет – к подчинению требованиям США.

Настало время для всех честных сторонников Брекзита решительно выступить против экстрадиции Ассанжа. Сейчас перед нами не какой-то незначительный юридический или политический вопрос, а нечто, касающееся основного смысла нашей свободы и прав человека. Когда же широкая общественность поймет, что история Ассанжа – это история их самих и что их собственная судьба в большой степени зависит от того, будет ли он экстрадирован или нет? Мы должны помочь Джулиану не из некой абстрактной гуманитарной озабоченности и сочувствия к несчастной жертве, а по причине беспокойства о собственном будущем.

5. Анатомия переворота: демократия, Библия и литий

Хотя я десять с лишним лет был убежденным сторонником Эво Моралеса, должен признать, что, узнав о неразберихе после спорной победы Моралеса на выборах 2019 года, я засомневался: не поддался ли он авторитарному искушению, как это случилось со многими радикальными левыми у власти? Однако через день или два все стало ясно.

Размахивая огромной Библией в кожаном переплете и объявляя себя временным президентом Боливии, Жанин Аньес, второй вице-президент Сената, заявила: «Библия вернулась во дворец правительства»8 и добавила: «Мы хотим быть демократическим инструментом интеграции и единства». Однако в состав переходного кабинета, приведенного к присяге, не вошел ни один представитель коренного населения. Это говорит само за себя: хотя большинство населения Боливии составляют представители коренных или смешанных рас, до прихода к власти Моралеса они были де-факто исключены из политической жизни и ограничены ролью молчаливого большинства, которое делает грязную работу общества, находясь в тени. То, что произошло с Моралесом, явилось политическим пробуждением этого молчаливого большинства, не вписавшегося в систему капиталистических отношений. Они еще не были пролетариями в современном смысле этого слова, а сохраняли свои досовременные племенные социальные идентичности. Вот как Альваро Гарсиа Линера, вице-президент Моралеса, описал их судьбу^9:

«В Боливии продукты питания производились местными фермерами, здания и дома строились местными рабочими, улицы убирались коренными жителями, элита и средний класс доверяли им заботу о своих детях. Однако традиционные левые, казалось, не обращали на это внимания и занимались только рабочими крупной промышленности, игнорируя их этническую принадлежность».

Чтобы понять коренных жителей Боливии, мы должны представить всю историческую тяжесть их затруднительного положения: они пережили, возможно, величайший геноцид в истории человечества, их общины уничтожались испанскими и английскими колонизаторами Америки.

Религия коренных народов Боливии представляет собой уникальное сочетание католицизма и веры в Пачамаму – богиню земли и плодородия. Вот почему, хотя Моралес заявлял, что он католик, в действующей конституции Боливии (принятой в 2009 году) Римско-католическая церковь утратила свой официальный статус. Четвертая статья конституции гласит: «Государство уважает и гарантирует свободу вероисповедания и духовных убеждений, отражающих мировоззрение граждан. Государство отделено от религии». Именно против таких прав местной культуры направлена демонстрация библии Жанин Аньес. Ее посыл ясен: это открытое утверждение религиозного превосходства белых и не менее открытая попытка вернуть молчаливое большинство на привычное подчиненное место. Из Мексики, где Моралес находился в изгнании, он обратился к Папе Римскому с просьбой вмешаться, и реакция последнего скажет нам о многом. Отреагирует ли Франциск как истинный христианин, недвусмысленно отвергнув насильственную рекатолицизацию Боливии, – эту политическую игру за власть, которая, в сущности, предает освободительное ядро христианства?

Если оставить в стороне возможную роль лития в перевороте (Боливия обладает большими запасами этого ресурса, необходимого для производства аккумуляторных батарей), возникает большой вопрос: почему Боливия является такой занозой в теле западного либерального истеблишмента? Ответ же очень своеобразен: как это ни удивительно, политическое пробуждение досовременного трайбализма в Боливии не привело к новой версии ужасного шоу в духе Сендеро Луминосо или Красных кхмеров. Правление Моралеса не стало обычной историей о том, как радикальные левые у власти все испортили в экономическом и политическом плане, породив нищету и пытаясь сохранить власть с помощью авторитарных мер. Доказательством неавторитарного характера правления Моралеса является то, что он не зачистил армию и полицию от своих противников (именно поэтому они повернулись против него).

Моралес и его последователи, конечно, не были идеальны; они совершали ошибки; его движение омрачали конфликты интересов. Тем не менее в общем и целом было достигнуто замечательное равновесие. Моралес – не Чавес; у него не было нефтяных денег, чтобы справиться с проблемами, поэтому его правительству пришлось заниматься тяжелой и кропотливой работой по решению проблем в беднейшей стране Латинской Америки. Результат вполне можно назвать чудом: экономика процветала, уровень бедности снизился, здравоохранение улучшилось, в то время как все демократические институты, столь дорогие либералам, продолжали функционировать. Правительство Моралеса поддерживало хрупкий баланс между местными формами общественной деятельности и современной политикой, одновременно борясь за традиции и права женщин.

Чтобы рассказать всю историю государственного переворота в Боливии, нужен инсайдер, который раскрыл бы соответствующие документы. Очевидно, что Моралес, Линера и их последователи сделались такой занозой в теле либерального истеблишмента именно потому, что преуспели: более десяти лет у власти находились радикальные левые, и Боливия не превратилась в Кубу или Венесуэлу. Демократический социализм возможен.

6. Чили: к новому означающему Николь Барриа-Асенхо и Славой Жижек

Два недавних события дали некоторую надежду посреди всеобщей депрессии: речь о выборах в Боливии и референдуме APRUEBO [ «Одобряю достоинство»] в Чили. В Боливии партия Эво Моралеса вернулась к власти, а Луис («Лучо») Арсе, министр экономики в годы правления Моралеса, был триумфально избран новым президентом. 25 октября 2020 года чилийским избирателям предложили сделать выбор между «apruebo» – одобрением изменения конституции в сторону большей социальной справедливости и свобод – и «rechazo» – отказом от такового изменения. В обоих случаях мы имеем редкое совпадение «формальной» демократии (свободных выборов) с содержательным волеизъявлением народа. Хотя произошедшее в Боливии отличается от процессов в Чили, я надеюсь, что в обоих случаях возможен один и тот же долгосрочный результат.

События в Боливии и Чили доказывают, что, несмотря на все идеологические манипуляции, даже так называемая буржуазная демократия иногда способна работать. Однако либеральная демократия сегодня достигает своих пределов – чтобы работать, она должна быть дополнена… Чем? Нечто очень интересное сейчас появляется во Франции, как реакция на массовое недоверие общественности к государственным институтам: возрождение местных собраний граждан, впервые практиковавшихся древними греками. Как пишет Питер Юнг в The Guardian:

Еще в 621 году до н. э. экклесия, или народное собрание древних Афин, представляло собой форум, в котором мог участвовать любой гражданин мужского пола, независимо от сословия. Теперь, когда надвигается экономический и социальный кризис, вызванный пандемией, этот древний демократический инструмент обновляется для XXI века. Деревни, города и регионы по всей Франции все чаще обращаются к своим гражданам с просьбой помочь им в движении к более равноправному будущему^10.

Эти форумы не формируются местными государственными администрациями, а самостоятельно организуются активными членами местных сообществ вне государственного аппарата и включают большой элемент случайности, лотереи. Число произвольно выбираемых делегатов составляет 150 человек. Отдаленно похожая на это процедура применялась и в Чили, где после победы на референдуме APRUEBO 155 человек были отобраны из числа не входящих в институциональные политические силы для работы над проектом новой конституции.

Марку Твену приписываются слова: «Если бы от выборов хоть что-то зависело, нам бы не позволили в них участвовать». Нет никаких подтверждений тому, что он действительно сказал или написал это; вероятнее всего, похожее высказывание впервые появилось в 1976 году в газетной колонке Роберта С. Бордена в The Lowell Sun[3]. Борден писал об избирательной системе США: «Приходило ли когда-нибудь в голову редакторам, что отношение семидесяти миллионов граждан, которые, как ожидается, не станут голосовать, свидетельствует о неприятной реальности, а именно, о том, что концепция голосования и избрания представителей по сути своей нечестная и мошенническая? Если бы выборы могли что-то изменить, они были бы признаны незаконными!»11. Однако это утверждение приписывается Твену по уважительной причине: оно точно отражает его позицию. Хотя Твен был сторонником избирательных прав для всех (включая женщин) и призывал людей голосовать, он с глубоким скепсисом относился к махинациям, мешающим большинству выразить свою волю. Процитированный тезис следует принять в принципе как универсально справедливый, но необходимо обосновать эту универсальность при помощи исключения. Время от времени, в редких случаях, проводятся выборы и референдумы, действительно имеющие значение. Хотя лишь только такие выборы заслуживают характеристики «демократических», их, как правило, считают признаком нестабильности или того, что демократия находится в опасности.

Переворот против режима Моралеса в Боливии легитимировал себя как возвращение к парламентской «нормальности» в противовес «тоталитарной» опасности того, что Моралес упразднит демократию и превратит Боливию в новую Кубу или Венесуэлу. Правда в том, что за десятилетие правления Моралеса в Боливии действительно установилась успешная новая «нормальная жизнь», сочетавшая демократическую мобилизацию народа с очевидным экономическим прогрессом. Как отметил новый президент Лучо Арсе, занимавший при Моралесе пост министра экономики, в десятилетие правления Моралеса боливийцы наслаждались лучшими годами своей жизни. Именно переворот против Моралеса разрушил эту с трудом завоеванную нормальность и принес новый хаос и страдания. Таким образом, с победой Арсе на выборах Боливии не нужно начинать с нуля – ей достаточно просто вернуться к положению вещей до переворота и двигаться дальше.

В Чили ситуация сложнее. Октябрь – особенный для Чили месяц, когда происходят радикальные повороты в политической истории страны. 24 октября 1970 года была ратифицирована победа Сальвадора Альенде; 18 октября 2019 года вспыхнули массовые народные протесты, ознаменовавшие конец режима Пиночета; а 25 октября 2020 года (кстати, в день Октябрьской революции по старому русскому календарю) завершился победой референдум APRUEBO, вытеснивший из общественного пространства символы, связанные с эпохой Пиночета. Таким образом, октябрь – не просто один из месяцев в чилийском календаре; он глубоко связан с историческими и символическими разрывами, на которые решились граждане страны.

Несмотря на соблюдение всех формально-демократических процедур, Альенде ввел в действие ряд мер, воспринятых правящим классом как слишком «радикальные». При активной поддержке США верхушка организовала серию экономических диверсий, а когда даже это не уменьшило народную поддержку Альенде, его правительство было свергнуто в результате военного переворота 11 сентября 1973 года (вот вам настоящая катастрофа 11 сентября). После четырех лет чисто военной диктатуры в 1977 году создание Политической конституции Чили было поручено «Комиссии по изучению Новой Конституции», сформированной из двенадцати человек, назначенных Военной хунтой. Проект, подготовленный этой группой, был изменен Государственным советом, также назначенным хунтой, и, наконец, самим генералом Пиночетом. Цель этого документа состояла в том, чтобы обеспечить долговечность внедряемой в стране модели при сохранении возможности будущих свобод, приостановленных в отношении экономических решений, которые могли бы угрожать режиму.

Таким образом, Пиночет навязал стране свое видение «демократической» нормализации с помощью новой конституции, надежно закрепившей привилегии богатых в рамках неолиберального порядка. Протесты, вспыхнувшие в октябре 2019 года, доказывают, что демократизация Пиночета была фальшивкой, как и любая демократия, терпимая или даже поощряемая диктаторской властью. Движение APRUEBO, выросшее из этих протестов, мудро сосредоточилось на изменении конституции. Это дало понять большинству чилийцев, что демократическая нормализация, координируемая Пиночетом, являлась продолжением режима Пиночета, просто использующим иные средства: силы Пиночета оставались на заднем плане как «глубинное государство», следящее за тем, чтобы демократическая игра не вышла из-под контроля. Теперь, когда иллюзия демократической нормализации Пиночета разрушена, предстоит настоящая тяжелая работа. В отличие от Боливии, в Чили нет ранее установленного порядка, к которому можно было бы вернуться, поэтому ей придется тщательно выстраивать новую нормальную жизнь, для которой даже славные годы Альенде не могут служить образцом.

На этом пути есть опасности. Победа на выборах – лишь первый шаг; настоящая тяжелая работа начинается на следующий день, когда энтузиазм иссякает и приходится терпеливо выстраивать новую нормальность посткапиталистического мира. В ближайшие недели и месяцы народ Чили часто будет слышать от своих противников вечный вопрос: «Ну хорошо, теперь, когда вы победили, не могли бы вы объяснить нам, чего вы хотите? Не могли бы вы четко определить свой проект?» На ответ нам, пожалуй, указывает старый американский анекдот об опытной женщине, которая решает показать идиоту, что такое секс. Она раздевает его, немного мастурбирует, а после того, как у него наступает эрекция, раздвигает ноги и направляет его член в свое влагалище. Затем она говорит ему: «Хорошо, мы на месте, теперь ты просто немного вытаскиваешь член, а затем снова глубоко вставляешь, вытаскиваешь и вставляешь, вытаскиваешь и вставляешь…» Примерно через минуту идиот теряет терпение: «Неужели ты не можешь решить – вытащить или вставить?!»

Те, кто будут критиковать Чили, уподобятся этому идиоту: они потребуют четкого решения о том, какая новая форма общества теперь желательна. Однако победа APRUEBO, очевидно, не является концом, завершением борьбы; она – начало долгого и трудного процесса построения новой постпиночетовской нормальности, процесса со множеством импровизаций, шагов назад и вперед. В некотором смысле эта борьба будет более трудной, чем протесты и кампания за APRUEBO. У самой кампании имелся очевидный враг, и ей просто нужно было четко сформулировать причиненные им несправедливость и страдания, а также цели освобождения в удобной абстрактной форме: достоинство, социальная и экономическая справедливость и т. д. Теперь же APRUEBO должно воплотить в жизнь свою программу, реализовать ее в ряде конкретных мер, что выявит все внутренние разногласия, игнорируемые в период экстатической солидарности людей. (Если вернуться к нашему непристойному анекдоту, то народ Чили должен относиться к своим оппонентам точно так же, как следует относиться к сексуальным идиотам, говоря им: «Нет, мы начали долгий и радостный процесс, в котором нет быстрого завершения, и мы будем медленно входить и выходить, входить и выходить, пока чилийский народ не удовлетворится полностью!»)

Угрозы этому освободительному процессу уже появляются. Как и ожидалось, некоторые правые пытаются использовать дискурс социал-демократии против «экстремистов» APRUEBO. Внутри APRUEBO тоже наметились признаки конфликта между теми, кто желает остаться в рамках традиционной представительной демократии, и теми, кто хочет более радикальной мобилизации общества. Выход из этого затруднения не в том, чтобы погрязнуть в скучных «принципиальных» дебатах, а в том, чтобы приступить к работе, разрабатывать и внедрять различные проекты. Даниэль Жаду – вполне подходящий человек для координации этих усилий, особенно учитывая его достижения на посту мэра Реколеты. Хит чилийской группы Los Prisioneros «El Baile de Los Que Sobran» («Танец тех, кто остался») стал музыкальным символом протестующих, вышедших на улицы. Теперь Чили требуется el trabajo duro de los que sobran (тяжелая работа тех, кто остался). В противном случае старый режим выживет под новой социал-демократической маской, и трагедия 1973 года (переворот против Альенде) повторится как постмодернистский циничный фарс.

Сейчас слишком сложно предсказать, чем закончится эта борьба. Главным препятствием является не наследие Пиночета как таковое, а наследие постепенного (фальшивого) открытия его диктаторского режима. Так, в 1990-е годы чилийское общество подверглось, скажем так, быстрой постмодернизации: взрыв потребительского гедонизма, поверхностная сексуальная вседозволенность, конкурентный индивидуализм и так далее. Люди во власти поняли, что такое атомизированное социальное пространство гораздо эффективнее, чем прямое государственное подавление радикальных левых проектов, опирающихся на социальную солидарность: классы продолжают существовать «сами по себе», но не «для себя»; другие представители своего класса видятся скорее конкурентами, нежели членами одной группы с общими интересами. Прямое государственное угнетение имеет тенденцию объединять оппозицию и поощрять организованные формы сопротивления, в то время как в «постмодернистских» обществах даже крайняя неудовлетворенность принимает форму хаотичных восстаний, которые вскоре выдыхаются, не достигнув «ленинской» стадии организованной силы с четкой программой^12.

Что дает некоторую надежду в связи с Чили, так это ряд специфических особенностей, из которых достаточно упомянуть две. Во-первых, сильная политическая вовлеченность психоаналитиков, преимущественно лаканианцев, на левом фланге – они сыграли важную роль в протестах, вспыхнувших в октябре 2019 года, а также в организации, приведшей к победе APRUEBO на референдуме. Во-вторых, в Чили (как и в некоторых других странах, таких как Боливия, но в отличие от Бразилии) новый правый популизм так и не прижился; народная мобилизация здесь носит явно левый характер. Связаны ли каким-то образом эти две черты?

Каково отношение психоанализа к радикальным социальным переменам? Он в основном занимает «умеренную» либеральную позицию и беспокоится о ловушках радикального освободительного процесса. Образцовый пример нам дает Лакан. Он ясно продемонстрировал, что главный антагонизм нашей психической жизни не между эгоизмом и альтруизмом, а между областью Добра во всех его проявлениях и областью за пределами принципа удовольствия во всех его проявлениях (избыток любви, влечение к смерти, зависть, долг…). В философских терминах этот антагонизм лучше всего иллюстрируют Аристотель и Кант: этика Аристотеля есть этика Добра, умеренности, надлежащей меры, направленной против излишеств, в то время как этика Канта есть этика безусловного долга, предписывающая нам действовать сверх всякой надлежащей меры, даже если наши действия влекут за собой катастрофу. Неудивительно, что многие критики считают ригоризм Канта слишком «фанатичным», и неслучайно, что Лакан разглядел в кантовском безусловном этическом императиве первую формулировку собственной этики верности желанию. Любая этика Блага – это, в конечном счете, этика благ, то есть вещей, которые можно разделить, распределить, обменять (на другие блага).

Вот почему Лакан крайне скептически относился к понятию распределительной справедливости: оно остается на уровне распределения благ и не может справиться даже с относительно простым парадоксом зависти: что, если я готов получать меньше, лишь бы мой сосед получал меньше меня (и если это осознание того, что мой сосед испытывает более сильные лишения, дает мне избыток-наслаждение)? По этой причине сам эгалитаризм никогда не следует принимать за чистую монету. Понятие (и практика) эгалитарной справедливости, покуда она опирается на зависть, основывается на инверсии стандартного отказа, совершаемого ради блага других: «Я готов отказаться от этого, чтобы другие (также) не (могли) иметь этого!» Отнюдь не будучи противопоставленным духу жертвенности, Зло здесь проявляется как сам дух жертвенности – как готовность игнорировать собственное благополучие, если через свою жертву я могу лишить Другого его наслаждения…

Это, однако, работает не как общий аргумент против всех проектов эгалитарной эмансипации, а только против тех, которые сосредоточены на перераспределении. Никогда не следует забывать, что распределительная справедливость – это леволиберальная (или социал-демократическая) концепция: мы остаемся в рамках капиталистического порядка производства, как «единственного, который действительно работает», и пытаемся исправить дисбаланс богатства, облагая богатых высокими налогами. Наша нынешняя цель должна быть более радикальной. Как становится все более очевидным из продолжающихся кризисов (пандемия Covid-19, глобальное потепление и лесные пожары и т. д.), глобальный капиталистический порядок достигает своего предела, угрожая затянуть все человечество в пропасть саморазрушения. Как только мы осознаём это, циничный либеральный консерватизм, пропагандируемый Жаком-Аленом Миллером, перестает работать. Миллер разделяет старую консервативную «мудрость» о том, что для поддержания стабильности нужно соблюдать сложившиеся практики [routines], установленные выбором, который

всегда деспотичен и авторитарен. «Нет никакого прогрессивизма, который всегда остается в силе [which holds]», а есть особый вид гедонизма, называемый «либерализмом наслаждения». Нужно сохранить в неприкосновенности практику [routine] города, его законы и традиции и признать, что известная доля обскурантизма необходима для поддержания общественного порядка. «Есть вопросы, которые не следует задавать. Если вы перевернете социальную черепаху на спину, вам никогда не удастся поставить ее обратно на лапы»13.

Нельзя не отметить, что Чили в период «вседозволенности» 1990-х годов представляет собой идеальный пример такого «либерализма наслаждения», сохраняющего городскую практику. И действительно, Миллер бесстрашно излагает политические выводы своего представления о психоаналитике, «занимающем позицию ирониста, который старается не вмешиваться в политическое поле. Он действует так, чтобы видимости оставались на своих местах, одновременно следя за тем, чтобы субъекты, находящиеся под его опекой, не принимали их за реальные… Нужно как-то заставить себя оставаться захваченным ими (одураченным ими)»14. Что касается политики, то психоаналитик не предлагает проектов, он не может их предлагать, а может только высмеивать проекты других, что ограничивает сферу его высказываний. У ирониста нет великого замысла, он ждет, пока другой заговорит первым, а затем как можно быстрее добивается его падения… Положим, что это политическая мудрость, но не более того^15.

Это, опять-таки, идеально соответствует постмодернистскому обществу, в котором у власть имущих есть дела поважнее, чем «предлагать проекты». Именно бессильные левые (или крайне правые) «предлагают проекты», а циничные психоаналитики предостерегают от опасностей таких проектов… Но что делать, когда черепаха (нашего общественного порядка) уже лежит на спине, раненая настолько, что нет возможности снова поставить ее на лапы? Нет времени для предостережений против тревожных видимостей; эти видимости уже разрушают сами себя. Разве самопровозглашенный христианский консерватор Дональд Трамп не сделал больше для разрушения видимостей, чем все левые, выступающие против него? В такие моменты, когда общественный порядок нарушен, теоретики психоанализа склонны предупреждать нас иначе: не доверяйте революционерам, обещающим вывести нас из катастрофы к новому, более справедливому порядку. Это, похоже, хорошо согласуется с общей психоаналитической позицией, согласно которой, даже наши самые благородные поступки скрывают нарциссическую, мазохистскую, либидинальную мотивацию. Жаклин Роуз вспоминает фантазию Фрейда о том, как возникла тирания, когда раннее человечество столкнулось с ужасом ледникового периода^16:

Реакцией человека на такое грубое ограничение его влечений была истерия: истоки конверсионной истерии в наше время, когда либидо – опасность, которую следует подавлять. Человек также стал тираном, наделяющим себя неумеренным влиянием в награду за свою способность защищать жизни многих: «Язык был для него волшебством, его мысли казались ему всесильными, он понимал мир в соответствии со своим эго». Мне это нравится. Тирания – молчаливый спутник катастрофы, что столь вопиющим образом демонстрирует сегодня поведение глав нескольких стран по всему миру, не в последнюю очередь бывшего американского президента Дональда Трампа.

Роуз делает общий вывод: от Ледникового периода до современных текущих и предстоящих бедствий (пандемия, глобальное потепление, ядерная зима после новой мировой войны) преобладающей реакцией на катастрофу является усиление тирании в той или иной форме – глобальное бедствие обнаруживает худшие стороны человеческой природы. Она продолжает:

Сегодня, в разгар пандемии, которая как будто не имеет конца, раздаются призывы к новым формам солидарности в жизни и в смерти, а также к новому инклюзивному политическому сознанию. Как, однако, найти место в этой новой реальности для темных аспектов человеческого бытия, которые, словно перевернутые подсолнухи, остаются в центре незавершенного проекта психоанализа? Если же этого не сделать, то даже при наличии лучшей воли, какая только возможна в мире, любой шаг, который мы предпримем в этом направлении, в итоге окажется пустым жестом^17.

Хотя в этих рассуждениях есть немалая доля истины, обратная сторона медали заключается в том, что урок психоанализа – это не просто предупреждение об эмансипационной наивности и глубоких разрушительных силах в человеческой природе (например, в связи с трансформацией советского коммунизма в сталинизм). Две мировые войны также мобилизовали радикальных левых и породили революции, а социал-демократическое государство всеобщего благосостояния вступило в свой золотой век после Второй мировой войны. Просто вспомните шок, вызванный поражением Черчилля на выборах в Великобритании в начале 1945 года и победой Клемента Эттли – гораздо менее харизматичного, но эффективного лидера лейбористской партии, который был, по сегодняшним меркам, очень радикален. Разве Чили не является примером того, как сочетание бедствий приводит к необычайной мобилизации граждан? Пандемия (и то, как государство использовало ее для подавления народных протестов) стала решающим фактором усиления позиций сторонников APRUEBO. Обычная банальность о том, что бедствия заставляют людей проявлять свои худшие и лучшие качества, здесь кажется ближе к истине.

Итак, что психоанализ может рассказать нам о победе APRUEBO в Чили? Было бы продуктивно начать с лакановского понятия «главного означающего» и применить его к сфере идеологии. Давайте сперва сравним Чили и США. Одним из неприятных сюрпризов президентских выборов в США 2020 года стало то, сколько голосов набрал Трамп среди тех, кто не считается его электоратом – среди чернокожих и латиноамериканцев (даже бедных) и многих женщин, а также то, сколько голосов Байден набрал среди пожилых белых мужчин, которые, как ожидалось, проголосуют за Трампа гораздо более внушительным большинством. Этот неожиданный поворот доказывает, что республиканцы теперь, можно сказать, в большей степени являются партией рабочего класса, чем демократы, и что почти симметричное разделение политического тела США 50/50 напрямую не отражает классовое разделение, а является результатом целого ряда идеологических мистификаций и смещений^18. Демократы намного популярнее республиканцев среди новых «цифровых» капиталистов (Microsoft, Amazon и пр.). Кроме того, их негласно поддерживают крупные банки, в то время как многих жителей беднейших частей США привлекает республиканский популизм. В результате, в ноябре 2020 года в серьезных СМИ появлялись сообщения с заголовками вроде этого: «Может ли Трамп устроить переворот и остаться у власти на второй срок?»19. До эпохи Трампа такие заголовки приберегали для репортажей из так называемых стран-изгоев третьего мира; Соединенным Штатам Америки теперь выпала честь стать первым государством-изгоем развитого мира.

В отличие от США, разделенных примерно в пропорции 50/50, за APRUEBO на чилийском референдуме высказались не менее 78,27 процента от общего числа избирателей, а против – всего 21,73 процента. Примечательно, что этот огромный разрыв прямо пропорционален концентрации и распределению богатства и привилегий; при этом гораздо меньшая группа населения является частью элиты (вариант «Одобрение»), а группа большинства осознает это социальное неравенство и несправедливость (вариант «Отвержение»). Таким образом, Чили уникальна не из-за какой-то экзотической особенности, а именно потому, что она делает непосредственно видимой классовую борьбу, которая затуманивается и вытесняется в США и других странах. Уникальность (исключительность) Чили заключается в этой самой универсальности ее положения.

Но здесь не нужно впадать в иллюзию, будто распределение голосов в Чили было более «естественным», точно отразив преобладающее классовое разделение, в то время как в США результат не вполне «отражал» классовое разделение, а был искажен идеологическими манипуляциями. В политической и идеологической борьбе за гегемонию нет ничего «естественного» – любая гегемония является результатом борьбы, исход которой не очевиден. Победа APRUEBO в Чили не только демонстрирует отсутствие идеологических манипуляций, благодаря чему распределение голосов там «правдиво» отражает классовое разделение; сторонники APRUEBO победили благодаря долгой и активной борьбе за идеологическую гегемонию.

Здесь нам следует обратиться к теории Эрнесто Лакло о борьбе за идеологическую гегемонию как, в конечном счете, борьбе за «Главные Означающие», причем не только за то, какое Главное Означающее будет преобладать, но и то, как это Главное Означающее будет организовывать все политическое пространство^20. Возьмем очевидный пример: экология, борьба с глобальным потеплением и загрязнением окружающей среды. За исключением (все более редких) отрицателей, почти все согласны с тем, что экологический кризис является одной из центральных проблем сегодня, что он представляет угрозу самому нашему выживанию. Борьба разворачивается вокруг того, что Лакло называет «цепью эквивалентностей»: с какими другими означающими (темами идеолого-политической борьбы) будет связана «экология»? У нас есть государственная экология (только сильное государство может справиться с глобальным потеплением), капиталистическая экология (только рыночные механизмы могут решить проблему повышением налогов на продукты, загрязняющие окружающую среду), антикапиталистическая экология (динамика капиталистической экспансии является основной причиной нашей безжалостной эксплуатации окружающей среды), авторитарная экология (обычные люди не могут понять сложность экологического кризиса, поэтому мы должны доверять сильной государственной власти, поддерживаемой наукой), феминистская экология (первопричина наших проблем – социальная власть мужчин, которые более агрессивны и стремятся эксплуатировать), консервативная экология (нам нужно вернуться к более сбалансированному, традиционному образу жизни) и т. д. Борьба за гегемонию есть не просто борьба за признание экологии серьезной проблемой, но, в гораздо большей степени, борьба за то, что будет означать это слово и как оно будет связано с другими понятиями (наука, феминизм, капитализм и т. д.).

Навязывание нового Главного Означающего, как правило, воспринимается как «поиск правильного названия» для того, что мы пытаемся осмыслить; однако этот акт «поиска» продуктивен – он формирует новое символическое поле. В Чили Главным Означающим длительных протестов и движения APRUEBO является «достоинство». И Чили здесь не исключение: несмотря на нищету, голод, насилие и экономическую эксплуатацию, протесты, вспыхивающие повсюду, от Турции и Беларуси до Франции, регулярно взывают к чувству достоинства. К тому же в «достоинстве» нет ничего специфически левого или даже эмансипационного. Если бы кто-то спросил об этом самого Пиночета, он, без сомнения, воздал бы дань достоинству, путь и включенному в другую «цепочку эквивалентностей» – в духе военно-патриотической линии, мол, его переворот 1793 года спас достоинство Чили от тоталитарной левой угрозы. Напротив, для сторонников APRUEBO «достоинство» связано с социальной справедливостью, которая обещает сокращение бедности, всеобщее медицинское обслуживание, гарантии личных и социальных свобод и т. д. То же самое касается «справедливости». Пиночет, несомненно, выступил бы за справедливость, но справедливость его типа, а не эгалитарную экономическую справедливость – «справедливость» здесь означала бы, что все, особенно находящиеся внизу, должны знать надлежащее им место. Одной из причин триумфа сторонников APRUEBO было то, что они выиграли борьбу за гегемонию, и благодаря этому, если сейчас в Чили упоминаются «достоинство» и «справедливость», они означают как раз то, за что выступает APRUEBO. Это, конечно, не значит, что политическая или экономическая борьба сводится к дискурсивным конфликтам, но подразумевает, что уровень дискурса имеет свою автономную логику, не только в том смысле, что экономические интересы не могут быть непосредственно переведены в символическое пространство, но и в более радикальном смысле, когда восприятие экономических и социальных интересов уже опосредовано дискурсивными процессами. Простой пример: когда страна голодает, голод – это факт, но важно и то, как этот факт трактуется. Приписывается ли его причина еврейским финансистам, или он воспринимается как природное бедствие (плохая погода), или как следствие классовой эксплуатации? Другой пример: лишь после подъема феминизма подчиненная роль женщин в их семьях и их исключение из общественной жизни стали восприниматься как несправедливость; прежде считалось большой удачей быть замужем за любящим мужем, обеспечивающим свою жену. Первый шаг феминизма – не прямой шаг к справедливости, а осознание женщинами того, что их положение несправедливо. Аналогично рабочие протестуют не просто потому, что живут в бедности; они протестуют, когда воспринимают свою бедность как несправедливость, за которую несет ответственность правящий класс, а также государство.

Те, кто готовы отвергнуть эти соображения как шаг к «дискурсивному идеализму», должны помнить, как Ленин был одержим деталями в политических программах, подчеркивая, что «всякое маленькое разногласие может сделаться большим, если на нем настаивать»21, и как одно слово (или его отсутствие) в программе может изменить судьбу революции. Эти слова – не основополагающие программные идеи, они зависят от конкретной ситуации:

Всякий вопрос «ходит по замкнутому кругу», потому что политическая жизнь в целом есть бесконечная цепь, состоящая из бесконечного числа звеньев. Искусство политики заключается в том, чтобы найти и как можно крепче ухватиться за то звено, которое с наименьшей вероятностью может быть вырвано из наших рук, за то звено, которое наиболее важно в данный момент, за то, которое больше всего гарантирует его владельцу контроль над всей цепью^22.

Не забывайте, что в 1917 году Ленин выбрал для революции лозунг не «социалистическая революция», а «земля и мир»[4], отвечая на желание широких масс владеть землей, на которой они работали, и увидеть конец войны. История – это не объективное развитие, а диалектический процесс, в котором «происходящее на самом деле» неразрывно опосредовано его идеологической символикой. Вот почему, как неоднократно указывал Вальтер Беньямин, история меняет прошлое, то есть меняет то, как это прошлое присутствует сегодня, в виде нашей исторической памяти^23. Давайте представим, что ре-нормализация Пиночета удалась и что протесты, начавшиеся в октябре 2019 года, были быстро подавлены; давайте далее представим, что в этом процессе ложной нормализации фигура самого Пиночета была отброшена, а его переворот осужден. Такой жест сведения счетов с Пиночетом прошлого означал бы окончательный триумф наследия Пиночета: это наследие сохранилось бы в конституции, лежащей в основе существующего общественного порядка, его диктатура была бы сведена к короткому насильственному перерыву между двумя периодами демократической нормальности… Но этого не случилось, и то, что произошло в Чили в 2019–2020 годах, изменило историю; установился новый нарратив прошлого, нарратив, который «нормализовал» демократию после Пиночета как продолжение его правления демократическими средствами.

«К новому означающему» – такое выражение Лакан использовал на семинаре, состоявшемся 15 марта 1977 года, через несколько лет после того, как он распустил свою школу, признав ее (и свою личную) неудачу^24. На уровне теории этот поиск нового означающего указывает на то, что он отчаянно пытался выйти за рамки центральной темы своего учения шестидесятых годов: одержимости Реальным, травмирующим/невозможным ядром наслаждения, которое ускользает от любой символизации и с которым можно столкнуться лишь ненадолго в подлинном акте ослепительной силы. Лакан более не удовлетворяется такой встречей с центральным разрывом или невозможностью как конечным человеческим опытом; он видит истинную задачу в шаге, который должен последовать за таким опытом, в изобретении нового Главного Означающего, иначе локализующего разрыв/невозможность. В политике это означает, что нужно оставить позади ложную поэзию великих восстаний, разрушающих гегемонистский порядок. Истинная задача состоит в том, чтобы установить новый порядок, и этот процесс начинается с новых означающих. Без новых означающих невозможны реальные социальные перемены.

7. Поражение левых лейбористов: анализ причин

Лейбористская партия Великобритании проиграла всеобщие выборы 2019 года по целому ряду причин. Я хочу выделить три.

Поскольку в некотором смысле выборы были посвящены выходу Великобритании из Европейского союза, то первое, что бросается в глаза, – асимметрия в позиции двух крупных партий: тори повторяли свой лозунг «Get Brexit done!» («Доведем Брекзит до конца!»), в то время как позиция лейбористов была наихудшей из возможных. Прекрасно зная, что ее избиратели почти симметрично разделены на желающих выйти из ЕС и остаться в нем, лейбористы боялись предпочесть одну сторону и тем самым потерять часть избирателей, – но, как говорится, если вы пытаетесь усидеть на двух стульях, то рискуете провалиться между ними. Ситуацию усугубляло то, что истинная позиция Корбина была более или менее известна: он тоже хотел Брекзита, только иного. Он предпочел бы, чтобы Соединенное Королевство освободилось от финансовых и других ограничений Европейского союза, получив возможность проводить более радикальные левые реформы. Что бы мы ни думали о таком выборе – есть веские доводы как за, так и против Брекзита – лейбористская партия уклонилась от открытых дебатов по этому поводу и замаскировала свою нерешительность катастрофической формулой: «Мы позволим народу решать!» Почему катастрофической? Да потому, что люди не желают навязанных им трудных решений; они ожидают, что политические лидеры укажут им ясный путь, скажут им, какой выбор сделать. Тори определенно так и поступили.

Второй причиной стала хорошо организованная кампания по диффамации Корбина, которого Центр Симона Визенталя даже объявил «Главным антисемитом» 2019 года (поставив его впереди настоящих террористов!) всего за несколько дней до всеобщих выборов^25 – это пример иностранного вмешательства, не менее вопиющий, чем предполагаемое вмешательство России в выборы в США в 2016 году. Гидеон Леви справедливо предсказывает^26, что стремительное смешение критики израильской политики с антисемитизмом вызовет новую волну антисемитизма, и нетрудно представить, чем это смешение в конечном итоге закончится. Как учил нас марксизм, антисемитизм есть вытесненный антикапитализм; он проецирует причину социальных антагонизмов, порожденных капитализмом, на внешнего злоумышленника («евреев»). Искушение здесь состоит в том, чтобы сделать следующий, роковой, шаг и осудить любой радикальный антикапитализм как форму антисемитизма, и признаки этого уже множатся по всему миру. Можно ли представить себе более опасный способ разжигания антисемитизма?

И последнее, но не менее важное: третья причина проигрыша лейбористских левых заключается в том, что я называю ловушкой Пикетти. В своей книге «Капитал и идеология» Томас Пикетти предлагает ряд радикальных мер, вполне осознавая, что предлагаемая им модель будет работать только в том случае, если ее применять глобально, а не в пределах национальных государств. В таком своем качестве, она предполагает существование глобальной силы, обладающей мощью и авторитетом для ее внедрения. Однако такая глобальная сила невообразима в рамках современного глобального капитализма и подразумеваемых им политических механизмов. Словом, если бы такая сила существовала, то основная проблема уже была бы решена. Предложение Пикетти утопично, хотя он представляет его как прагматичный поиск решения в рамках капитализма и демократических процедур. Если бы Корбин победил (или, если на то пошло, если бы Берни Сандерс стал президентом США), то просто представьте себе сокрушительную контратаку крупного капитала со всеми его грязными уловками… Возможно, избиратели знали об этих потенциальных опасностях победы лейбористов и предпочли не рисковать.

Вызовы, стоящие перед нами, от глобального потепления до беженцев, цифрового контроля и биогенетических манипуляций, требуют глобальной реорганизации наших обществ. Каким бы образом это ни случилось, очевидны две вещи: этого не произойдет под началом некой новой разновидности ленинской коммунистической партии, но этого также не произойдет в рамках нашей парламентской демократии. Этого не произойдет только потому, что какая-нибудь политическая партия сумеет набрать большинство голосов и возьмется за проведение социально-демократических мер.

Здесь мы подходим к проблеме фатального ограничения, присущего демократическим социалистам. Еще в 1985 году Феликс Гваттари и Тони Негри опубликовали небольшую книгу на французском языке: Les nouveaux espaces de liberte («Новые пространства свободы»), название которой было изменено в английском переводе на Communists Like Us («Коммунисты, подобные нам»). Скрытый посыл этого изменения такой же, как у демократических социалистов: «Не бойтесь, мы такие же обычные ребята, как и вы, мы не представляем никакой угрозы; когда мы победим, жизнь просто пойдет своим чередом…» Это, к сожалению, не вариант. Для нашего выживания необходимы радикальные перемены, и жизнь не будет идти своим чередом; нам придется измениться даже в наших самых сокровенных чувствах и позициях.

Это, конечно, не значит, что мы не должны полностью поддерживать лейбористов в Великобритании, демократических социалистов в США и так далее. Если мы просто будем ждать подходящего момента, чтобы осуществить радикальные перемены, то они никогда не наступят; мы должны исходить из того, что имеем. Но мы должны действовать без иллюзий и полностью отдавая себе отчет в том, что наше будущее потребует гораздо большего, чем предвыборные игры и социал-демократические меры. Мы находимся в начале опасного путешествия, от которого зависит наше выживание.

8. Да, антисемитизм живет и здравствует – но где?

Сегодня мы являемся свидетелями глобального наступления сионистов, жертвами которого становятся многие евреи, критически относящиеся к израильской политике. Среди них так называемый пропагандист ХАМАСа Гидеон Леви, написавший в газете «Гаарец» 8 декабря:

Законы, квалифицирующие антисионизм как антисемитизм, а антиоккупационное движение – как антисемитское, принимаются подавляющим большинством голосов. Сейчас они играют на руку Израилю и еврейскому истеблишменту, но они могут разжечь антисемитизм, когда встанут вопросы о масштабах их вмешательства^27.

Я считаю Леви истинно «патриотичным израильтянином», как он однажды себя назвал. Он правильно предсказывает, что стремительное смешение критики израильской политики с антисемитизмом вызовет новую волну антисемитизма. Каким образом? Чтобы обосновать свою сионистскую политику, государство Израиль совершает катастрофическую ошибку: оно решило преуменьшить значение так называемого старого (традиционного европейского) антисемитизма, сосредоточившись вместо этого на «новом» и якобы «прогрессивном» антисемитизме, который, как оно утверждает, скрывается в критике сионизма. В таком же духе Бернар-Анри Леви (в своей книге 2008 года «Левые в темные времена») утверждал, что антисемитизм двадцать первого века будет «прогрессивным» или его не будет вовсе. Доведенный до крайности, этот тезис заставляет нас перевернуть старую марксистскую интерпретацию антисемитизма как мистифицированного или вытесненного антикапитализма (когда наш гнев направляется не на капиталистическую систему, а на этническую группу, обвиняемую в развращении системы). Для Анри Леви и его сторонников сегодняшний антикапитализм есть замаскированная форма антисемитизма.

Особенно сильно меня беспокоит то, как христианские консерваторы в США сочетают крайне прокапиталистическую позицию с недавно обретенной любовью к Израилю. Как могут эти христианские фундаменталисты, по своей природе являющиеся антисемитами, теперь страстно поддерживать сионистскую политику государства Израиль? Есть только один ответ на эту загадку: дело не в том, что христианские фундаменталисты изменились, а в том, что сам сионизм в своей ненависти к тем евреям, которые не полностью отождествляют себя с политикой государства Израиль, парадоксальным образом стал антисемитским. Вот что Руди Джулиани недавно сказал против Джорджа Сороса:

Не нужно называть меня антисемитом, если я выступаю против него. Сороса едва ли можно назвать евреем. Я больше еврей, чем Сорос. Я, наверное, знаю больше – он не ходит в церковь, он не ходит в… синагогу. Ему нет дела до синагоги, он не поддерживает Израиль, он враг Израиля. Он избрал восемь окружных прокуроров из числа анархистов в Соединенных Штатах. Он ужасный человек^28.

Другим примером такого скрытого антисемитизма, поддерживающего просионистскую позицию, было выступление Трампа перед Израильско-Американским советом в декабре 2019 года, на котором Трамп озвучил антисемитские стереотипы, охарактеризовав евреев как движимых деньгами и недостаточно лояльных Израилю. Название посвященной этому выступлению статьи в Vanity Fair говорит само за себя: «Трамп ударился в антисемитизм перед полным залом евреев». Как написано в статье, Трамп

начал с того, что в очередной раз сослался на старое клише о «двойной лояльности», заявив, что некоторые евреи «недостаточно любят Израиль». После этой разминки он с головой нырнул в стереотип о евреях и деньгах, сказав собравшимся: «Многие из вас работают в сфере недвижимости, потому что я вас очень хорошо знаю. Вы жестокие убийцы, а вовсе не хорошие люди, – сказал он. – Но вы должны проголосовать за меня – у вас нет выбора. Вы не будете голосовать за Покахонтас, это уж точно. Вы не собираетесь голосовать за налог на богатство. Да уж, давайте заберем 100 процентов вашего богатства!» Он продолжал: «Некоторым из вас я не нравлюсь. А некоторые из вас совсем не нравятся мне. Но вы будете моими самыми ярыми сторонниками, потому что вы обанкротитесь примерно через пятнадцать минут, если они победят. Так что не буду долго говорить на эту тему»29.

Сталкиваясь с подобными заявлениями, испытываешь смущение, граничащее с тревогой. Здесь нет нужды в сложной «критике идеологии»; то, что могло бы просто подразумеваться, изложено открыто. Ход мыслей предельно ясен: вы – евреи и, как таковые, заботитесь только о деньгах, и вы заботитесь о своих деньгах больше, чем о своей стране, поэтому я вам не нравлюсь, а вы не нравитесь мне, но вам придется проголосовать за меня, если вы хотите защитить свои деньги… Загадка в том, почему многие сионисты все равно положительно реагируют на послание Трампа? Опять же, есть только один последовательный ответ: потому что сам сионизм в некотором смысле антисемитичен.

Израиль здесь играет в опасную игру. Некоторое время назад телеканалу Fox News – главному рупору американских правых радикалов, убежденно защищающему израильский экспансионизм, – пришлось понизить в должности своего самого популярного ведущего Гленна Бека, чьи комментарии становились откровенно антисемитскими. Когда Трамп подписал спорный приказ об антисемитизме во время празднования Хануки в Белом доме в 2019 году, на вечеринке присутствовал Джон Хейги – основатель и национальный председатель христианской сионистской организации Christians United for Israel (Объединенные христиане за Израиль). В качестве вишенки на торте стандартной христианско-консервативной повестки (Хейги считает Киотский протокол заговором с целью манипулирования экономикой США; в его романе-бестселлере Jerusalem Countdown [ «Иерусалим: Обратный отсчет»] антихрист возглавляет Европейский союз), Хейги сделал очевидно антисемитские заявления: он обвинил самих евреев в Холокосте; он сказал, что преследование евреев Гитлером было «божественным планом», чтобы привести евреев к созданию современного государства Израиль; он называет либеральных евреев «отравленными» и «духовно слепыми»; он признает, что упреждающий ядерный удар по Ирану, который он одобряет, приведет к гибели большинства евреев в Израиле. (Любопытно, что в романе Jerusalem Countdown он утверждает, что Гитлер происходил из рода «проклятых, совершающих геноцид евреев-полукровок».) С такими друзьями Израилю действительно не нужны враги.

В то время как борьба между бескомпромиссными сионистами и евреями, открытыми для подлинного диалога с палестинцами, имеет решающее значение, мы не должны забывать о подоплеке этой борьбы: о палестинцах Западного берега, ежедневно подвергающихся административному и физическому террору (сжигание посевов, отравление колодцев) и манипуляциям со стороны арабских режимов, их окружающих… Хотя истинный конфликт – не конфликт между «евреями» и «арабами», не является он и некой коллективной психодрамой разделенных евреев, в которой палестинцы лишь фоновый голос. Без настоящего палестинского голоса выхода из этой ситуации нет.

9. Совершенно рациональный акт… в безумном мире

Большинство либералов в США отреагировали на убийство генерала Сулеймани в январе 2020 года в том духе, что это был акт безумия, безрассудная демонстрация жестокой силы без учета долгосрочных последствий, из-за чего теперь все сторонники разумного и умеренного подхода должны работать вместе ради предотвращения катастрофы… Короче говоря, их девиз: нет войне с Ираном!

Но что, если убийство Сулеймани есть акт, в некотором смысле подходивший обеим сторонам и, следовательно, совершенно рациональный с их соответствующих точек зрения? Что, если США, Саудовская Аравия и Израиль хотят подтолкнуть Иран к массовому акту возмездия, который, наконец, оправдает полномасштабный удар по стране и, таким образом, предотвратит появление в ней ядерной бомбы, а также устранит ее как серьезный фактор на Ближнем Востоке? Что касается Ирана, то достаточно вспомнить новости за предыдущие два месяца, которые теперь затмила новая напряженность в отношениях с США: массовые демонстрации, спровоцированные ростом цен на бензин, вызвали массовое недовольство, в том числе среди бедных, которые в остальном поддерживали режим. Это привело к самым ожесточенным политическим беспорядкам со времен Исламской революции сорок лет назад, погибло по меньшей мере 180 человек (а, возможно, и на несколько сотен больше), поскольку протесты подавлялись с применением необузданной силы^30. Многие сравнивают недавнее кровопролитие с печально известной резней в Черную пятницу 1978 года на площади Джалех в Тегеране, в результате которой год спустя шах Мохаммед Реза Пехлеви был свергнут исламскими революционерами, стоящими во главе страны сейчас, так что круг замкнулся… В условиях новой международной напряженности правящая элита, терявшая свою легитимность из-за роста экономических проблем, теперь снова способна мобилизовать толпы людей для массовых проявлений патриотического рвения.

Как мы пришли к этому моменту? Тут необходим ретроспективный анализ: сегодня взыскиваются старые долги; прошлые грехи, из-за которых возник нынешний беспорядок, продолжают мучить нас. «Первородный грех» был совершен в 1953 году, когда ЦРУ организовало государственный переворот в Иране с целью свержения умеренно прогрессивного режима президента Мохаммеда Мосаддыка. Это был, пожалуй, первый постмодернистский переворот, инсценированный как народный карнавал, и ЦРУ даже наняло двух известнейших бандитов южного тегеранского гетто, чтобы мобилизовать людей на протест против Мосаддыка. Благодаря этому перевороту шах смог навязать свою авторитарную светскую модернизацию, открыв мусульманским священнослужителям пространство для организации народного недовольства.

Затем внимание США переключилось на Ирак, где они вели опасную двойную игру. Сначала они тайно поддержали Саддама Хусейна в его агрессии против Ирана вскоре после революции Хомейни, когда Саддам решил, что сможет воспользоваться хаосом в Иране и захватить его богатые нефтяные месторождения на юго-западе. После того, как эта стратегия с треском провалилась и Саддам обратил свой взор на Кувейт, США атаковали и оккупировали сам Ирак, не имея ясного осуществимого плана того, что делать там впоследствии. Таким образом, главным результатом «освобождения» страны Соединенными Штатами явилось то, что Ирак, не став оплотом против Ирана, теперь политически находится под иранским господством.

Третий этап начался с возвышения ИГИЛ[5]. Поскольку шииты являлись мишенью суннитского ИГИЛа[6] и поскольку для Израиля шиитский Иран был главной угрозой, Израиль тайно поддерживал (или «терпел») ИГИЛ[7] в борьбе против «Хезболлы» на юге Ливана и в Сирии. Турция тоже играла в эту игру. Если бы Турция установила такую же абсолютную блокаду территорий ИГИЛа[8], какую она установила в удерживаемых курдами районах Сирии, не говоря уже о том, чтобы проявить такое же «мягкое пренебрежение» к вооружен- ным курдам, какое она проявила к ИГИЛу[9], то ИГИЛ[10] рухнул бы гораздо быстрее. Точно так же и Саудовская Аравия молча приветствовала войну ИГИЛа[11] против шиитского ислама. Это позво- лило Ирану выступить в роли спасителя Ирака от ИГИЛа[12], когда ИГИЛ[13] уже подо- шел к Багдаду (оборону организовал Сулеймани). Это цена, которую приходится платить, когда твоими союзниками являются такие страны, как Саудовская Аравия и Турция.

Таким образом, в историческом контексте убийство Сулеймани можно рассматривать не как акт безумия, а как вполне рациональный акт в обезумевшем мире. Именно с этим базисным безумием мы должны бороться, вместо того чтобы ссориться из-за второстепенных мер контроля, которые могут только подлить масла в огонь.

10. Победители и проигравшие в иранском кризисе

Один из моих любимых видов анекдотов – американские на медицинскую тему, следующие формуле «сначала плохие новости, потом хорошие…». Вот немного безвкусный анекдот такого рода. После того как его жена перенесла долгую и сложную операцию, муж подходит к врачу и спрашивает о результатах. Доктор начинает: «Ваша жена выжила; она, вероятно, проживет дольше вас. Но есть некоторые осложнения: она больше не сможет контролировать свои анальные мышцы, поэтому кал будет непрерывно капать из ее заднего прохода. Также из ее влагалища будет постоянно сочиться дурно пахнущая желтая слизь, так что секс исключается. Кроме того, ее рот будет работать неправильно, и из него будет выпадать еда…» Заметив паническое выражение, постепенно появляющееся на лице мужа, доктор дружелюбно хлопает его по плечу и с улыбкой говорит: «Не волнуйтесь, я просто пошутил! Все в порядке – она умерла во время операции».

Мой хороший друг Камран Барадаран написал мне о том, что эта шутка отлично описывает нынешнюю ситуацию в Иране, который едва избежал полномасштабной войны с США после того, как последние убили иранского генерал-лейтенанта[14] Касема Сулеймани в результате удара беспилотника. Сначала последовала череда плохих новостей об успехе операции (по устранению Сулеймани): скептицизм союзников США по поводу этого акта, разъяренные толпы на антиамериканских протестах и угрозы иранской мести, способной спровоцировать крупномасштабную войну… Затем было восстановлено (хрупкое и временное) равновесие, но это кажущееся разрешение напоминает кульминационный момент нашего анекдота: «Не волнуйтесь, кризис был просто шуткой! Все в порядке», вот только ничего не решено, и теперь возобновляются унизительные геополитические игры, загоняющие нас в перманентный кризис.

Все выглядело так, будто убийство Сулеймани пошло на пользу обеим сторонам. В Иране оно привело к народной мобилизации и триумфальной демонстрации единства, мгновенно отменившего внутреннюю борьбу; для США это, казалось, открыло путь к войне, сулящей устранить иранскую угрозу. Теперь мы видим, что на самом деле никто не хотел войны.

Какова ситуация в Иране сейчас? Крушение самолета «Международных авиалиний Украины» в январе 2020 года вызвало всплеск массовых волнений, которые теперь угрожают самим основам революции Хомейни – под сомнение открыто ставится сама ее базовая легитимность, а не только главная роль сторонников жесткой линии. Попытка режима использовать напряженность в отношениях с США как средство мобилизации населения в свою поддержку привела к обратным результатам, и режим находится в большей опасности, чем когда-либо. Таким образом, непредвиденно сбитый украинский самолет только помог стратегии Трампа: Трампу не нужно начинать войну против Ирана, поскольку похоже, что Иран тонет в собственноручно созданных проблемах.

Реальность, однако, такова, что, каким бы ни оказался конечный результат иранского кризиса, США не только быстро теряют контроль над Ираком, но и постепенно вытесняются с большей части Ближнего Востока. Фальшивое «решение» кризиса с курдами в Сирии (Турция и Россия навязывают мир, чтобы каждая из них контролировала свою сторону), теперь повторяется в Ливии, и в обоих случаях США молча отказываются от активной роли. Россия и Турция сейчас находятся в идеальном положении для оказания давления на Европу: эти две страны контролируют поставки нефти в Европу, а также поток беженцев и могут использовать и то, и другое для шантажа.

Но что, если этого хочет и Трамп? Есть зловещие признаки, указывающие на то, что так оно и есть. Трамп сейчас угрожает перенести таможенную войну с Китая на ЕС, и ясно, что ненависть к сильному ЕС объединяет Трампа, Россию и Турцию. И какая именно Европа беспокоит Трампа, Путина, Эрдогана и других европейских популистов? Это Европа транснационального единства, Европа, догадывающаяся, что для ответа на вызовы современности мы должны выйти за рамки ограничений национальных государств; Европа, отчаянно пытающаяся каким-то образом сохранить верность старому девизу эпохи Просвещения о солидарности с жертвами; Европа, осознающая тот факт, что человечество сегодня Едино, что мы все находимся на одном и том же «Космическом корабле Земля» и что страдания других есть одновременно и наша проблема. Европа находится в огромных клещах между Америкой с одной стороны и Россией с другой, грозящих ее расчленить – и Трамп и Путин поддерживают Брекзит и евроскептиков повсюду, от Польши до Италии.

Таким образом, Европа проиграла от продолжающегося ближневосточного кризиса в гораздо большей степени, чем Соединенные Штаты Америки.

11. Утратила ли Америка моральное лидерство? Как США становятся четырехпартийной системой

В феврале 2020 года, продвигая свой новый фильм в Мехико, Харрисон Форд заявил, что «Америка утратила моральное лидерство и доверие»31. Неужели? А когда Соединенные Штаты Америки имели моральное лидерство над миром? При Рейгане или Буше? Они утратили то, чего у них никогда не было, а именно: иллюзию («убедительность» притязания на) наличия морального лидерства. Эпоха Трампа лишь сделала видимым то, что всегда было правдой. Еще в 1948 году, в начале холодной войны, эту истину с жестокой откровенностью сформулировал Джордж Кеннан:

На нашу [США] долю приходится 50 % мирового богатства, но только 6,3 % населения. В этой ситуации наша реальная задача в предстоящий период… состоит в том, чтобы сохранить эту позицию неравенства. Для этого мы должны отказаться от всякой сентиментальности… Мы должны перестать думать о правах человека, повышении уровня жизни и демократизации^32.

Здесь мы обнаруживаем то, что Трамп подразумевает под лозунгом «Америка прежде всего!» – только в гораздо более четких и честных выражениях. Поэтому мы не должны быть шокированы, когда читаем, что «администрация Трампа, пришедшая к власти с обещанием положить конец “бесконечным войнам”, санкционировала оружие, запрещенное более чем 160 странами, и готовит его к использованию в будущем. Кассетные бомбы и противопехотные мины, смертоносные взрывчатые вещества, калечащие и убивающие мирных жителей еще долгое время после окончания боевых действий, стали неотъемлемой частью будущих военных планов Пентагона»33.

Но тех, кто сожалеет об утрате американского морального лидерства, подобные факты не волнуют. Что им не нравится, так это стиль Трампа. Трамп является примером новой фигуры откровенно непристойного политического господина, презирающего основные правила приличия и демократической открытости. Пит Венер, занимавший в Белом доме высокий пост советника президента при Джордже У. Буше, недавно сказал: «Некоторые наши президенты были более нравственными, некоторые – менее нравственными, но у нас никогда не было президента, который получал бы психическое удовольствие от разрушения моральных норм или дискредитации морали как концепции»34. Логику, лежащую в основе действий Трампа, объяснил Алан Дершовиц (между прочим, сторонник узаконенных пыток), который в январе 2020 года

заявил в Сенате, что если, по мнению политика, его переизбрание отвечает национальным интересам, то любые действия, предпринимаемые им с этой целью, по определению не могут быть оспорены. «И если президент сделал нечто такое, что, по его мнению, поможет его кампании, в интересах общества, то это не может быть такого рода quid pro quo, который ведет к импичменту»35.

Здесь ясно обозначена природа власти, существующей за рамками серьезного демократического контроля.

Но как насчет классического аргумента в пользу видимости? А именно, что, даже если мы лишь лицемерно притворяемся высоконравственными, эта видимость все же по-своему действительна – она вынуждает нас избегать прямой и беззастенчивой непристойности, а потому совершенствует наш образ действий. Притворяясь нравственными, мы можем захотеть стать чуть более нравственными на деле. Как говорят в группах анонимных алкоголиков, «играй роль, пока роль не станет тобой». Разрыв между видимостью и реальностью также позволяет человеку критически отнестись к реальности. В той мере, в какой марксистская критика «формальной свободы» основана на понимании того, что «буржуазное» общество не верно собственным принципам свободы и равенства, такая критика также относится к господствующей идеологии более серьезно, чем та относится к себе самой… Проблема в том, что, как только мы вступаем в область чистой циничной непристойности, такая имманентная критическая стратегия теряет опору; возврат к старой порядочности, какой бы лицемерной она ни была, более невозможен, игра окончена.

Что заметно в недавних дебатах об импичменте Трампа, так это распад общей этической основы, необходимой для аргументированного полемического диалога. США вступают в идеологическую гражданскую войну, когда нет точек соприкосновения, к которым могли бы апеллировать обе стороны конфликта: чем сильнее каждая сторона развивает свою позицию, тем яснее становится, что никакой диалог, даже полемический, невозможен. Мы не должны быть слишком очарованы театральностью импичмента (например, тем, что Трамп отказывается пожать руку Пелоси, а Пелоси рвет копию президентского доклада конгрессу о положении в стране), поскольку истинный конфликт происходит не между двумя партиями, а внутри каждой из них.

США превращаются из двухпартийного государства в четырехпартийное. Вообще говоря, в настоящее время есть четыре партии, делящие политическое пространство страны: республиканский истеблишмент, демократический истеблишмент, ультраправые популисты и демократические социалисты. Уже звучат предложения о создании партийных коалиций: Джо Байден в конце 2019 года намекнул, что может выдвинуть умеренного республиканца на пост своего вице-президента, а Стив Бэннон упомянул о своем идеале коалиции между Трампом и Сандерсом. Чрезвычайно важно, что, если популизм Трампа легко утвердил свою гегемонию над республиканским истеблишментом, раскол внутри демократической партии становится все глубже, и это неудивительно, ведь борьба между демократическим истеблишментом и крылом Сандерса – единственная настоящая политическая борьба, продолжающаяся до сих пор.

Таким образом, мы имеем дело с двумя антагонизмами: один из них между Трампом и либеральным истеблишментом (причина импичмента), а другой – между крылом Сандерса в демократической партии и всеми остальными. Решение об импичменте Трампа было отчаянной попыткой вернуть США доверие и моральное лидерство, комичным упражнением в лицемерии. Вот почему нас не должен обманывать моральный пыл демократического истеблишмента: открытая непристойность Трампа просто высветила то, что и без того уже было. Лагерь Сандерса это ясно видит: пути назад нет, политическую жизнь США необходимо радикально переосмыслить.

Перечислив все меры Трампа, направленные против рабочих и солидарности, Джулиан Зелизер обращает внимание на то, как Трамп систематически нарушает неписаные правила применения политической власти: «Все президенты придерживались определенного набора неписаных правил, когда дело касалось приличий. Президент Трамп отбросил все эти условности. Он сделал обыденностью токсичную форму президентской речи, которая подрывает нашу гражданскую культуру»36. Зелизер правильно заключает, что, хотя мейнстримные демократы одержимы опасностью выдвижения слишком радикального кандидата, они упускают из виду ключевой момент: «Когда доходит до публичной политики и использования политической власти, ни один кандидат, включая сенатора Сандерса, и близко не дотягивает до радикализма действующего президента». Все попытки «умерить» Трампа, включая слушания по импичменту, еще больше подтолкнули его к крайним проявлениям своей радикальности. Урок, который они должны усвоить, заключается в том, что радикальность Трампа по-прежнему направлена на защиту существующей системы. Как говорится, Трамп меняет некоторые вещи так, чтобы они в сущности остались прежними. Слишком поздно возвращаться к старой «нормальной» вежливости; единственный способ действительно победить Трампа – делать прямо противоположное ему и вести себя прилично и достойно, сочетая это с радикальными изменениями в содержании наших действий. Пришло время услышать голос истинного морального большинства.

Но олицетворяет ли Сандерс настоящую альтернативу или, как утверждают некоторые «радикальные левые», он лишь (довольно умеренный) социал-демократ, стремящийся спасти систему? Ответ заключается в том, что эта дилемма ложна. Демократические социалисты в США начали массовое движение радикального возрождения, и судьба таких движений не предопределена. Несомненно одно: худшая позиция, какую только можно себе представить, – это позиция некоторых западных «радикальных левых», которые склонны списывать рабочий класс в развитых странах со счетов как «рабочую аристократию», живущую за счет эксплуатации стран третьего мира и попавшую в ловушку расистско-шовинистической идеологии. По их мнению, источником радикальных перемен может быть лишь «кочевой пролетарий» (иммигранты и бедняки из стран третьего мира) как революционный агент (возможно, совместно с некоторыми обедневшими интеллектуалами среднего класса в развитых странах). Но верен ли этот диагноз? Действительно, сегодняшняя ситуация глобальна, но не в том упрощенном маоистском смысле, что она предполагает противостояние буржуазных наций и пролетарских наций. Иммигранты – это субпролетарии, их положение очень специфично; многие из них не эксплуатируются в марксистском смысле слова и, таким образом, не предназначены для роли агентов радикальных перемен. Следовательно, я считаю этот «радикальный» выбор самоубийственным для левых. Вместо этого я утверждаю, что Сандерса следует безоговорочно поддерживать.

Эта битва будет жестокой. Критики Сандерса снова и снова повторяют, что он не может победить Трампа, опираясь на свою слишком левую платформу, и что наше внимание главным образом должно быть направлено на избавление от Трампа. Истинный смысл, скрытый в этом аргументе, таков: если выбор стоит между Трампом и Сандерсом, то мы предпочитаем Трампа… Даже если Сандерс чудесным образом будет выдвинут, и если он (еще более чудесным образом) выиграет президентскую гонку, это приведет к страшному контрнаступлению. Ллойд Бланкфейн, бывший исполнительный директор Goldman Sachs, заявил, что Сандерс «погубит» экономику США^37. Это не нейтральная констатация факта, на самом деле его посыл был таким: «Я предпочитаю крах нашей экономики победе Сандерса». Но здесь у нас нет выбора – мы должны вступить в борьбу с полным осознанием того, что мы заходим в бурные воды.

12. Призыв к умеренно консервативным левым

В связи с тем, что забастовки работников общественного транспорта Франции затягиваются на большую часть 2020 года, некоторые комментаторы даже начали высказывать предположения, будто бы Франция приближается к своего рода революционному моменту. Хотя мы пока еще далеки от этого, нельзя отрицать, что конфликт между государством (выступающим за новое единое пенсионное законодательство) и профсоюзами (отказывающимися как-либо менять то, что они считают своими тяжело завоеванными правами) не оставляет места для компромисса.

Человеку левых взглядов легко сочувствовать бастующим рабочим, которых Макрон хочет лишить тех условий выхода на пенсию, которых они добились с большим трудом. Однако следует также отметить, что работники железнодорожного и другого общественного транспорта относятся к числу тех, кто все еще может позволить себе бастовать. Они наняты государством на постоянной основе, и сфера их деятельности (общественный транспорт) дает им сильную позицию для ведения переговоров, поэтому им и удалось получить такие выгодные условия выхода на пенсию. Их продолжающаяся забастовка направлена именно на сохранение этого привилегированного положения. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы бороться за сохранение с трудом завоеванных элементов государства всеобщего благосостояния, от которых современный глобальный капитализм стремится отказаться. Проблема в том, что с (не менее обоснованной) точки зрения тех, кто не имеет таких привилегий (прекариат, молодежь, безработные и т. д.), эти рабочие, способные позволить себе бастовать, неизбежно выглядят классовыми врагами, усугубляющими их отчаянное положение – как новая фигура «рабочей аристократии», если воспользоваться словами Ленина. Власти могут легко манипулировать этим отчаянием и действовать так, как будто они борются против несправедливых привилегий от имени действительно нуждающихся работников, включая иммигрантов.

Кроме того, не следует забывать, что работники общественного транспорта адресуют свои требования правительству Макрона и что Макрон выступает за существующую экономическую и политическую систему в лучшем виде: он сочетает прагматичный экономический реализм с четким видением объединенной Европы, а также решительно выступает против антииммигрантского расизма и сексизма в любых его формах. Нынешние протесты знаменуют конец мечты Макрона. Вспомните энтузиазм по поводу того, что Макрон дал новую надежду не только на победу над правой популистской угрозой, но и на создание нового видения прогрессивной европейской идентичности, благодаря чему его поддержали такие разные философы, как Хабермас и Слотердайк. Вспомните, что всякая левая критика Макрона, всякое предупреждение о фатальных ограничениях его проекта отвергались как «объективно» помогающие Марин Ле Пен. Сегодня, когда во Франции идут протесты, мы жестко сталкиваемся с печальной правдой промакроновского энтузиазма. Макрон может быть лучшим представителем существующей системы, но его политика остается в либерально-демократических координатах просвещенной технократии.

Итак, какие существуют политические варианты помимо Макрона? Есть левые политики, такие как Джереми Корбин и Берни Сандерс, выступающие за необходимость сделать решительный шаг дальше, чем Макрон, в направлении изменения основных координат существующего капиталистического порядка, оставаясь при этом в базовых рамках капитализма и парламентской демократии. Они неизбежно заводят в тупик: радикальные левые критикуют их за недостаточную революционность, за то, что они все еще цепляются за иллюзию возможности радикальных перемен обычными парламентскими средствами, в то время как умеренные центристы, включая Макрона, предупреждают их, что меры, которые они отстаивают, недостаточно продуманы и приведут к экономическому хаосу (представьте моментальную реакцию финансовых и деловых кругов, если бы Корбин победил на выборах в Великобритании в 2019 году…). В каком-то смысле обе критические оценки верны. Проблема в том, что ни одна из позиций, с которых формулируются эти критические замечания, не работает. Продолжающееся народное недовольство ясно указывает на пределы политики Макрона, а «радикальные» призывы к революции просто недостаточно сильны, чтобы мобилизовать население, часто не способное четко сформулировать, какой новый порядок необходимо установить.

Таким образом, как ни парадоксально, единственным решением является (по крайней мере, на данный момент) участие в политике Сандерса и Корбина; они единственные доказали свою способность вызвать реальное массовое движение. Мы должны терпеливо работать и организовываться, чтобы быть готовыми действовать, когда разразится новый кризис – будь то неожиданная экологическая катастрофа или бурный всплеск народного недовольства. Радикальным левым не следует стремиться участвовать в сомнительных заговорах с целью захвата власти в момент кризиса (как это делали коммунисты в двадцатом веке); напротив, им нужно постараться предотвратить панику и неразбериху, когда наступит кризис. Нас должна вести вперед одна аксиома: настоящей «утопией» является не перспектива радикальных перемен, а надежда на то, что нынешнее положение вещей может продолжаться бесконечно. Настоящий «революционер», подрывающий основы наших обществ, – не внешний террорист или фундаменталист, а сама динамика глобального капитализма.

И то же самое касается культуры. Часто можно услышать, что сегодняшняя культурная война ведется между традиционалистами, верящими в неизменный набор ценностей, и постмодернистскими релятивистами, считающими этические правила, сексуальную идентичность и так далее результатом продиктованной обстоятельствами борьбы за власть. Но так ли это на самом деле? Крайние постмодернисты сегодня сами являются консерваторами. Как только традиционная власть теряет свою фундаментальную силу, вернуться к ней невозможно – все подобные возвращения сегодня являются постмодернистской подделкой. Утверждает ли Трамп традиционные ценности? Нет, его консерватизм – постмодернистский спектакль, гигантский выпендреж. Играя с «традиционными ценностями», смешивая отсылки к традиции с откровенной непристойностью, Трамп стал абсолютно постмодернистским президентом, в то время как Сандерс – старомодный моралист.

Вот что я подразумеваю под «умеренно консервативными» левыми: это левые, оставляющие позади постмодернистскую одержимость несущественными проступками и не стыдящиеся позиционировать себя как голос истинного морального большинства. Сегодня, как никогда, обычные порядочные люди не являются нашими врагами.

13. Амазония горит – и что с того?

Как раз когда горящие тропические леса Амазонки начали исчезать из заголовков СМИ, в середине июля 2020 года мы узнали, что почти четыре тысячи новых лесных пожаров вспыхнули в Бразилии через два дня после того, как правительство ввело запрет на преднамеренное выжигание леса. Эти цифры не могут не тревожить. Уничтожая джунгли Амазонки, мы убиваем «легкие нашей планеты» и, как кажется, ускоряем наш неумолимый марш к коллективному самоубийству… Однако, если мы хотим серьезно противостоять угрозам окружающей среде, нам следует избегать именно таких скорых экстраполяций, будоражащих воображение. Два или три десятилетия назад все в Европе говорили о «вальдштербен» – вымирании лесов. Эта тема присутствовала на обложках всех популярных еженедельников, и звучали предсказания, что через полвека Европа останется без лесов. Но сейчас в Европе лесов больше, чем было когда-либо в двадцатом веке, а мы начинаем замечать другие экологические опасности. Хотя нам следует чрезвычайно серьезно относиться к экологическим угрозам, мы также должны полностью отдавать себе отчет в том, насколько неопределенны анализы и прогнозы в этой области. Скорее всего, мы узнаем наверняка, что происходит, только когда будет уже слишком поздно. Мы должны избегать поспешных обобщений и не усугублять «экологию страха» – болезненную увлеченность надвигающейся катастрофой, играющую на руку отрицателям глобального потепления.

Экология страха имеет все шансы перерасти в господствующую идеологию глобального капитализма, новый опиум для народа, замещающий слабеющую роль религии. Она перенимает основную функцию религии – установление непререкаемого авторитета, налагающего ограничения. Урок, который в наши головы постоянно вдалбливает эта экология, – наша конечность, а ее месседж – мы всего лишь один из видов на Земле, встроенный в биосферу, которая значительно превосходит наши горизонты. Эксплуатируя природные ресурсы, мы берем в долг у будущего. Соответственно, мы должны относиться к нашей Земле с уважением, как к чему-то, в сущности, Священному, чьи покровы нельзя срывать полностью, как к силе, на которую мы должны уповать, не пытаясь подчинить ее себе. Хотя мы не можем полностью контролировать биосферу, к сожалению, в наших силах погубить ее, нарушить ее равновесие, так что она взбесится и сотрет нас с лица Земли. Вот почему, хотя экологи постоянно требуют, чтобы мы радикально изменили свой образ жизни, в основе этого требования лежит противоположное отношение: глубокое недоверие к переменам, развитию и прогрессу. Это происходит потому, что каждое радикальное изменение может иметь незапланированные последствия и спровоцировать катастрофу.

Даже когда мы преодолеваем свой страх и заявляем о готовности взять на себя ответственность за экологическое опустошение, это может быть просто хитрой уловкой, с помощью которой мы пытаемся игнорировать истинные масштабы угрозы. Есть нечто обманчиво обнадеживающее в легком принятии вины за угрозы нашей окружающей среде. Нам нравится чувствовать себя виноватыми, поскольку в данном случае все зависит от нас – если мы потянем за ниточки катастрофы, то сможем спасти себя, просто изменив свою жизнь. Что нам действительно трудно (по крайней мере, нам на Западе) принять, так это то, что нас сводят к чисто пассивной роли бессильного наблюдателя, способного лишь сидеть и смотреть, как разворачивается его судьба. Чтобы избежать такой ситуации, мы склонны заниматься лихорадочной навязчивой деятельностью – перерабатывать старую бумагу, покупать органические продукты питания, что угодно, лишь бы убедить себя, что мы вносим свой вклад в полезное дело. В этом мы уподобляемся футбольному болельщику, который поддерживает свою команду дома перед телевизором, аплодируя, освистывая и вскакивая с дивана в суеверной вере, что это каким-то образом повлияет на исход игры.

Действительно, типичная форма фетишистского отрицания экологии звучит так: «Я прекрасно знаю (что нам всем угрожает опасность), но на самом деле я в это не верю (поэтому я не готов как-то существенно менять свой образ жизни)». Но есть и противоположная форма отрицания: «Я прекрасно знаю, что не могу реально повлиять на процесс, грозящий меня погубить, но тем не менее меня слишком травмирует принятие этого факта, поэтому я не могу сопротивляться желанию что-то делать, даже если знаю, что это в конечном счете бессмысленно…» Разве не по этой же причине мы покупаем органические продукты? Кто по-настоящему верит, что полусгнившие и дорогие «органические» яблоки и правда полезнее? Дело в том, что, покупая их, мы не просто покупаем и потребляем продукт; мы одновременно делаем нечто значимое, проявляем свою заботу и глобальную осведомленность, участвуем в большом коллективном проекте.

Господствующая экологическая идеология рассматривает нас как априори виновных, как вечных должников матери-природы. Мы находимся под постоянным давлением экологического супер-эго, которое обращается к нам в нашей индивидуальности: «Что вы сделали сегодня, чтобы вернуть свой долг природе? Вы положили свою газету в подходящую мусорную корзину? А все пивные бутылки или банки из под кока-колы? Вы сели в машину, хотя могли поехать на велосипеде или общественном транспорте? Вы включали кондиционер вместо того, чтобы просто открыть окна?» Идеологические ставки такой индивидуализации легко различимы: я теряюсь в самоанализе вместо того, чтобы поднимать гораздо более актуальные глобальные вопросы о всей нашей индустриальной цивилизации.

Экология, таким образом, легко поддается идеологическим мистификациям: как предлог для мракобесия Нового века (восхваление досовременных «парадигм» и т. п.) или для неоколониализма (под видом жалоб развитых стран на то, как быстрое развитие стран третьего мира угрожает всем нам); или как дело чести для «зеленых капиталистов» (покупайте «зеленые» товары местного производства… как будто учет экологии оправдывает капиталистическую эксплуатацию). Вся эта напряженность с очевидностью проявляется в преобладающей реакции на сжигание тропических лесов Амазонии.

Существует пять основных стратегий, с помощью которых искажают истинные масштабы экологической угрозы: (1) простое невежество: это маргинальное явление, не заслуживающее нашего внимания: «жизнь продолжается, природа сама позаботится о себе»; (2) наука и техника могут спасти нас; (3) «предоставьте решение проблемы рынку» (более высокое налогообложение загрязняющих производителей и т. д.); (4) акцент на личной ответственности вместо масштабных системных мер: каждый из нас должен делать все возможное, чтобы перерабатывать, потреблять меньше и т. д.; (5) призыв вернуться к естественному равновесию, к более скромной, традиционной жизни, благодаря которой мы отказываемся от человеческого высокомерия и снова становимся послушными детьми нашей матери-природы. Последнее, возможно, худшее из всех; парадигма матери-природы, разрушенной нашим высокомерием, целиком неверна. Тот факт, что наши основные источники энергии (нефть, уголь) являются остатками прошлых катастроф, произошедших до появления человечества, ясно напоминают нам о том, что мать-природа – холодная и жестокая стерва…

Это, конечно, ни в коей мере не означает, что мы должны расслабиться и довериться судьбе. Ситуация тем опаснее, что мы не понимаем, что происходит с нашими экологическими системами. Кроме того, быстро становится очевидным, что миграция людей все больше переплетается c экологическими проблемами, такими как изменение климата. Экологический кризис и кризис беженцев начинают накладываться друг на друга, давая на выходе «климатический апартеид» по меткому выражению Специального докладчика ООН Филипа Олстона. В отчете за 2019 год он сказал: «Нам грозит сценарий “климатического апартеида”, когда богатые платят, чтобы избежать перегрева, голода и конфликтов, в то время как остальной мир вынужден страдать»38. Те, кто наименее ответственен за глобальные выбросы, также наименее способен защитить себя.

Итак, встает ленинский вопрос: что делать? Нет простого «демократического» выхода из страшной беды, в которую мы попали. Часто выдвигается идея о том, что люди сами должны принимать решения (а не только правительства и корпорации), но возникает важный вопрос: даже если их понимание не искажено корпоративными интересами, что дает им право выносить суждения по такому острому вопросу? Кроме того, радикальные меры, за которые выступают некоторые экологи, сами по себе могут спровоцировать новые катастрофы. Взять, к примеру, идею SRM (solar radiation management – управление солнечным излучением) – непрерывное обильное рассеивание аэрозолей в атмосфере для отражения части солнечного света и охлаждения планеты. Риски, связанные с SRM, включают снижение урожайности сельскохозяйственных культур, непоправимые изменения в круговороте воды, не говоря уже о многих других «неизвестных неизвестных», проистекающих из того факта, что мы не можем себе представить, как на самом деле функционирует хрупкий баланс нашей планеты и каковы будут негативные последствия такой геоинженерии.

Но что мы можем сделать, так это, как минимум, расставить приоритеты и признать абсурдность наших геополитических военных игр, когда сама планета, за которую ведутся войны, находится под угрозой. Эта нелепая игра, когда Европа обвиняет Бразилию, а Бразилия обвиняет Европу, должна прекратиться. Экологические угрозы ясно показывают, что эпоха суверенных национальных государств подходит к концу. Нужна мощная глобальная действующая сила, обладающая полномочиями для координации насущных мер. И разве необходимость в ней не указывает в направлении того, что мы когда-то называли «коммунизмом»?

14. Радикальные перемены, а не сочувствие

Пия Клемп, капитан судна Iuventa, спасавшего мигрантов в Средиземном море, завершила свое объяснение причин отказа от медали Grand Vermeil, присужденной ей в 2019 году властями Парижа, лозунгом: «Документы и жилье для всех! Свобода передвижения и проживания!»39. Если имеется в виду требование (коротко говоря) того, чтобы каждый человек имел право переехать в страну по своему выбору и чтобы эта страна обязательно предоставляла ему/ей вид на жительство, то мы имеем дело с абстрактным видением в строгом гегелевском смысле: видением, игнорирующим сложный контекст социальной тотальности. На этом уровне проблема не решаема: единственно возможное решение – изменить глобальную экономическую систему, из-за которой появляются иммигранты. Таким образом, задача состоит в том, чтобы сделать шаг назад от прямой критики к анализу имманентных антагонизмов глобальной ситуации, сосредоточив внимание на том, как сама наша критическая позиция участвует в критикуемом явлении.

Когда консерваторы вроде Маргарет Тэтчер выступают против чрезмерной любви к ближнему, утверждая, что эту любовь нужно держать в разумных пределах, они тем самым радикально меняют статус заповеди «возлюби ближнего своего». «Невозможное» предписание, призванное соответствовать знаменитой формуле Канта: «Ты должен, значит, ты можешь!», превращается в «Ты должен делать только то, что можешь, не нарушая своего с трудом заработанного благополучия!» и становится «реалистичным» стратегическим соображением. Здесь я выступаю не за подобную прагматичную «умеренность», а, наоборот, за более радикальное обострение заповеди. Чтобы по-настоящему возлюбить своих ближних, попавших в беду, недостаточно щедро раздавать им крохи со своего богатого стола; нужно устранить сами причины их бед.

В недавних теледебатах^40 Грегор Гизи, ключевая фигура социалистической левой партии в Германии (Linke), дал хороший ответ противнику иммиграции, который упорно настаивал, что он не чувствует никакой ответственности за нищету и ужасы в странах третьего мира и что вместо того, чтобы тратить деньги на помощь им, наши государства должны нести ответственность исключительно за благополучие своих собственных граждан. Суть ответа Гизи заключалась в следующем: если мы не возьмем на себя обязательства по отношению к беднякам третьего мира (и не будем действовать соответственно), то они придут сюда, к нам (а противники иммиграции, конечно, яростно выступают именно против этого). Каким бы циничным и неэтичным ни казался этот ответ, он гораздо более уместен, чем абстрактный гуманизм. Гуманистический подход апеллирует к нашему великодушию и чувству вины («Мы должны открыть им наши сердца, особенно потому, что первопричина их страданий – европейский расизм и колониализм»), и этот призыв часто сочетается со странным экономическим обоснованием («Европе нужны иммигранты, чтобы продолжать расширяться в экономическом плане»), а также риторикой на тему народонаселения, которая больше подходит правым («Наш уровень рождаемости падает, мы теряем свою жизнеспособность»). Ясно, что подразумевается этим ходом мысли: давайте откроемся для мигрантов… но только в качестве крайней меры, чтобы избежать действительно необходимых радикальных изменений и сохранить наш либерально-капиталистический порядок. Логика, лежащая в основе ответа Гизи, противоположна: лишь радикальные социально-экономические перемены действительно способны защитить нашу идентичность, наш образ жизни.

Симптом преобладающей фигуры «глобальных левых» – то, что они отвергают любые разговоры о «нашем образе жизни» или культурных различиях, рассматривая их как реакционную позицию Хантингтона, маскирующую фундаментальную идентичность (или, скорее, выравнивание) всех в глобальном капитализме, и одновременно требуют, чтобы мы уважали особую культурную идентичность иммигрантов, то есть чтобы мы не навязывали им наши собственные культурные стандарты. Очевидный встречный упрек заключается в том, что «наш образ жизни» и «их образ жизни» не симметричны, поскольку наш является господствующим. Это обоснованное замечание, однако оно уводит от сути проблемы: статуса универсальности в борьбе за освобождение. Действительно, во многих отношениях беженец является «ближним» par excellence, ближним в строгом библейском смысле: это Другой, сведенный к его обнаженному присутствию. Не имея имущества, дома, определенного места в обществе, беженцы воплощают универсальность человеческого бытия, поэтому то, как мы относимся к ним, указывает на то, как мы относимся к человечеству вообще. Они не просто отличаются от нас, как все группы людей отличаются друг от друга; они, в некотором смысле, являются Отличием как таковым. Но универсальность и особенность здесь, совершенно по-гегелевски, совпадают. Беженцы приходят обнаженными лишь материально, и по этой причине нам кажется, что они еще больше цепляются за свою культурную самобытность. Они воспринимаются как универсальные, безродные, но в то же время как застрявшие в своей особой идентичности.

Иммигранты-кочевники – не пролетарии, несмотря на заявления Алена Бадью и других о том, что «кочевой пролетарий» есть образец современного пролетариата. Пролетариев делает таковыми тот факт, что их эксплуатируют; они – ключевой аспект валоризации капитала, их труд создает прибавочную стоимость. Это явно контрастирует с кочевыми беженцами, которые не только воспринимаются как бесполезные, но и буквально «бесполезны» – как не представляющий ценности остаток глобального капитала: большинство из них не включены в процесс валоризации капитала. Левые и капиталисты одинаково мечтают о том, чтобы новая волна иммигрантов интегрировалась в капиталистическую машину, как это произошло в 1960-х годах в Германии, а затем во Франции, поскольку, по их утверждению, «Европе нужны иммигранты». Вот только сейчас это так не работает; иммигранты очень слабо интегрированы в общество, и большая их часть остается «снаружи». Данный факт делает положение беженцев-иммигрантов гораздо более трагичным: они оказались в своего рода социальной неопределенности, тупике, из которого фундаментализм предлагает ложный выход. В контексте обращения глобального капитала, беженцы поставлены в положение избыточного человечества, зеркального отражения прибавочной стоимости, и никакая гуманитарная помощь и открытость не способны разрешить эту напряженность; нужна перестройка всей международной системы.

Левым либералам аргумент в пользу изменения ситуации в странах третьего мира с целью устранения условий нищеты и войны, от которых бегут иммигранты, часто кажется (не очень) тонким предлогом для недопущения беженцев в наши страны. Ответ на это, причем строго симметричный, очевиден: «открыть наши сердца» беженцам – (не очень) тонкий способ ничего не делать для изменения глобальной ситуации, из-за которой они появились.

Фальшь гуманизма – это та же фальшь, которую мы находим в отказе от антропоцентризма, проповедуемом глубокой экологией: она глубоко лицемерна. Все разговоры о том, что мы, человечество, представляем угрозу для всей жизни на Земле, в действительности сводятся к беспокойству о нашей собственной судьбе. Земля как таковая нам безразлична. Даже если мы уничтожим всю жизнь на Земле, это будет лишь одна и при этом не самая большая катастрофа, какие она переживала. Когда мы беспокоимся об окружающей среде, мы беспокоимся о нашей собственной среде. Мы хотим обеспечить качество и безопасность своей жизни. Сторонники глубокой экологии, позиционирующие себя представителями всех живых существ, занимают ложную позицию, подобную позиции белых антиевроцентричных либералов, которые, безжалостно отвергая собственную культурную идентичность и призывая «других» утверждать их идентичности, оставляют за собой позицию универсальности.

Общий урок, который можно из всего этого извлечь, заключается в том, что нужно любой ценой избегать дешевой гуманистической сентиментализации людей, считающихся угнетенными. Уже только по этой причине стоит посмотреть фильм «Паразиты» (Корея, 2019, реж. Пон Джун-хо). Эта картина не допускает морализаторской идеализации аутсайдеров в духе Фрэнка Капры. Здесь мы должны противопоставить содержание и форму: на уровне содержания Парки, представители высшего класса, несомненно имеют моральное превосходство: они внимательны, отзывчивы и готовы помочь, тогда как аутсайдеры по сути ведут себя как паразиты, вторгаясь, манипулируя и эксплуатируя… Однако, на уровне формы, Парки являются привилегированными людьми, которые могут позволить себе быть заботливыми и отзывчивыми, в то время как аутсайдеров материальные обстоятельства подталкивают к не очень благородным поступкам. То же самое касается распространенной антифеминистской жалобы мужчин: «Я отношусь к женщинам по-доброму, без патернализма, но они так агрессивны по отношению ко мне…» – конечно, они агрессивны, ведь для них это часто единственный способ противостоять их формальному подчинению. Как правило, только находящиеся наверху могут позволить себе проявлять доброту и сочувствие.

Таким образом, решение не в том, чтобы играть в гуманизм, а в том, чтобы изменить ситуацию, которая изначально и требует гуманизма. Как выразился Оскар Уайльд в первых строках своей книги «Душа человека при социализме»:

Человечество видит вокруг чудовищную нищету, чудовищную мерзость, чудовищный голод. Разумеется, это не может не потрясти самым глубочайшим образом <…> и естественно, с намерениями, достойными восхищения, но направленными по ложному пути, со всей решимостью и со всей эмоциональностью люди ставят перед собой цель исправить зло, с которым сталкиваются. Однако такими средствами болезнь не излечить: можно лишь продлить ее течение. По сути, сами эти средства есть проявление той же болезни. Скажем, пытаясь покончить с проблемой нищеты, благодетели не дают нищему умереть; или, по почину наиболее передовых, заставляют его улыбаться. Но это не решает проблему, а лишь усугубляет ее. Истинная цель – попытаться преобразовать общество на новой основе, при которой нищета сделалась бы невозможной. Но благородные порывы альтруизма до сих пор всерьез препятствуют осуществлению этой цели[15]41.

15. Трамп против Rammstein

Недавно в научном мире США произошло очень странное событие:

Министерство образования в письме, направленном в среду [16 сентября 2020 года] президенту Принстонского университета, объявило, что проводит расследование в отношении университета на предмет нарушений недискриминационных практик… Расследование началось после того, как президент Кристофер Л. Айсгрубер 2 сентября разослал сотрудникам учебного заведения письмо о постоянных усилиях по борьбе с системным расизмом. «Расизм и вред, который он причиняет представителям расовых меньшинств, тем не менее, сохраняются в Принстоне, как и в нашем обществе, иногда сознательно, но чаще из-за непроверенных предположений и стереотипов, невежества или бесчувственности, а также системного наследия прошлых решений и политики», – писал Айсгрубер. В своем письме Министерство образования цитирует эту фразу как свидетельство «признания фактов расизма» в Принстоне и выражает обеспокоенность тем, что заверения университета об отсутствии дискриминации «могли быть ложными» и что учебное заведение нарушило раздел VI Закона 1964 года о гражданских правах^42.

Письмо Министерства образования, конечно, неоднозначно. Если прочесть его поверхностно, это просто очередной призыв супер-эго к более глубокому исследованию следов расизма, и его можно упрекнуть лишь за чересчур радикальный педантизм. Слова Айсгрубера – расизм «тем не менее сохраняется в Принстоне, как и в нашем обществе, иногда сознательно, но чаще из-за непроверенных предположений и стереотипов» – это стандартная либеральная риторика («борьба с расизмом никогда не заканчивается, всегда сохраняются тонкие формы расизма»), в соответствии с которой само утверждение о том, что в наших сообществах нет расизма, автоматически вызывает подозрение и воспринимается как признак расизма. Министерство образования восприняло это чисто риторическое признание буквально и потребовало дальнейших действий. Это как если бы автор бестселлера признал, что его книга ни в коем случае не идеальна, а журналист задал ему вопрос: «Если вы знаете, что она несовершенна, почему вы опубликовали ее такой, какая она есть? Почему вы не продолжили работать над ней?» Но разве такое буквальное прочтение риторической фигуры само по себе не является признаком чего-то другого? Разве не ясно, что истинный упрек Принстону заключается не в том, что в жизни университета присутствует расизм, а в том, что Айсгрубер слишком открыто признал это? Послание Принстону таково: практикуйте расизм незаметно, но не признавайтесь в этом публично (словом, это напоминает совет, который трампист мог бы осторожно дать политкорректному либералу).

Другим недавним примером политкорректного акта стал законопроект о преступлениях на почве ненависти в Шотландии с очевидным патерналистским уклоном. Согласно этому законопроекту, за ненавистнические высказывания в домах, включая разжигающие ненависть разговоры за обеденным столом, люди должны преследоваться в судебном порядке. Как сообщает Times, министр юстиции Хамза Юсуф отметил, что «журналисты и театральные режиссеры также должны предстать перед судом, если будет признано, что их деятельность намеренно подкрепляет предрассудки»43. Обратите внимание не только на то, что социальный контроль должен включать беседы за обеденным столом, но и на слово «признано» – решающим фактором оказывается не намерение говорящего, а восприятие и мнение политкорректного наблюдателя.

А вот третий подобный пример: принятое в сентябре 2020 года решение четырех крупнейших художественных музеев Великобритании и США отложить на четыре года «Philip Guston Now» – давно запланированную ретроспективу одного из самых значительных художников послевоенной Америки. Совершив «трусливый акт цензуры» Национальная галерея искусств в Вашингтоне, округ Колумбия, Тейт Модерн в Лондоне, Музей изящных искусств в Бостоне и Музей изящных искусств в Хьюстоне заявили, что «явно враждебные и мрачно-сатирические образы членов Ку-клукс-клана и других не могут быть выставлены до тех пор, пока мы не придем к выводу, что мощный месседж социальной и расовой справедливости, лежащий в основе работ Филиппа Густона, интерпретируется более четко»44.

Эта цензура проблематична вдвойне: она исходит из предположения о возможности однозначно правильной интерпретации произведения искусства, и, что гораздо более проблематично, она демонстрирует крайне патерналистскую позицию по отношению к обычным людям. Грубо говоря, идея заключается в том, что работы Густона, несомненно, являются антирасистскими и призывают к социальной справедливости, но его «явно враждебные и мрачно-сатирические образы членов Ку-клукс-клана» все же не могут быть выставлены сегодня. Почему? Кого они все еще могут обидеть, если они «явно» антирасистские? Я думаю, что ответ на этот вопрос многомерный. Нельзя сказать, что Густон присваивает черную культуру – нет, он «цитирует» худшее из белой культуры, демонстрируя все ее отвратительные качества. Подозрение политкорректного зрителя заключается в том, что, даже если правда (об антирасизме Густона) очевидна, некоторые наивные зрители могут быть настолько увлечены созданными Густоном образами, что отождествят себя с ними, упустив сатиру и критическую иронию. Эта старая процедура также использовалась несколько десятилетий назад политкорректными либералами в Европе, когда музыка и видео (с «фашистскими» военными изображениями и звуками) таких групп, как Rammstein и Laibach, находились на пике популярности. Либералы тогда выражали обеспокоенность тем, что некоторые наивные рядовые слушатели, не подозревающие об иронии и критической дистанции, воспримут выступления этих групп как прямую пропаганду фашизма. (Не помогло и то, что, по данным всех исследований, их аудитория была почти исключительно левой и что в Германии Rammstein ясно дали понять, что отдают предпочтение die Linke – левой социал-демократической партии; либеральный «страх» все равно сохранялся…)

Но в запрете выставки Густона есть и другой элемент: недоверие к образам как таковым. Критики здесь ведут себя как фрейдовское бессознательное, для которого отрицания не существует. На самом деле не имеет значения, как вы относитесь к изображениям Густона, сам факт их показа отменяет – на более глубинном уровне – очевидную карикатурность или критическую дистанцию. Конечно, есть уровень, на котором это справедливо (в порнографии, не говоря уже о снафф-видео), но демонстрация необходима, если мы хотим эффективно подорвать либидинальное воздействие изображаемого явления. Без его демонстрации человек не может по-настоящему подорвать его изнутри; он остается на уровне безжизненных абстрактных утверждений. В этом и заключается сила выступлений Rammstein: они разыгрывают фашистские ритуалы в такой преувеличенно карикатурной манере, что насмешка над этими ритуалами становится почти физически ощутимой. Густон делает нечто похожее, но на другом уровне: он локализует идеологию ККК в повседневном быте ее сторонников.

Отрицая эффективность критической дистанции в работах Густона, Кайвин Фельдман – директор Национальной галереи искусств в Вашингтоне, округ Колумбия, – оправдала решение отложить выставку, утверждая, что

необходимо уважать реакцию зрителей и признать, что это шокирующие образы. Независимо от намерений художника, образы Ку-клукс-клана символизируют расовый терроризм, воздействовавший на тела и умы цветного населения с момента основания нашей страны. Аргумент «просто скажи им, что думать» не работает, когда дело касается образов Ку-клукс-клана^45.

Итак, еще раз, идея состоит в том, что образы Густона «шокирующие» – этот же корень используется в словосочетании «предупреждение о шок-контенте» («предупреждение о том, что материал может провоцировать болезненные переживания или вызывать воспоминания о пережитой травме»46).

Есть один очевидный момент, на который следует обратить внимание: почему бы тогда не установить при входе на выставку Густона такое предупреждение о шок-контенте? Ответ Фельдман, наверное, был бы примерно следующим: это значит указывать публике, что думать, а такой подход «не работает, когда дело касается образов Ку-клукс-клана». Однако в данном случае это просто неправда. На картинах Густона символы Ку-клукс-клана изображены в отталкивающем убожестве повседневной жизни члена клана: Гегель назвал бы это взглядом камердинера на куклусклановца (легко представить, как член Ку-клукс-клана протестует против такой вульгаризации их благородной борьбы!); следовательно, они служат левым эквивалентом картины, на которой, например, карикатурно изображен Мартин Лютер, страстно занимающийся сексом с любовницей в номере мотеля, где на столе лежит стопка заметок для его следующей речи, залитая алкоголем (как мы теперь знаем, у Кинга действительно были любовницы). «Шокированные» такой картиной были бы последователями Кинга, а не его белыми противниками… в обоих этих случаях зрителей не просят думать – их реакция отвращения вызывается непосредственно самой картиной. Это ключевой момент, который упускают левые критики Rammstein, например Томас Блейзер, написавший следующее:

Видеоклип немецкой метал-группы Rammstein на песню «Ausländer» критикует колониализм и секс-туризм, но правые неонацисты также могут наслаждаться фашистской иконографией… даже если смысл клипа ироничен. В условиях демократии массового потребления аудитория интерпретирует все самостоятельно. Говорят, воинственная, неофашистская мизансцена привлекает ультраправых неонацистов не в меньшей степени, чем тех, кому «просто» нравится зрелище. Настоящие фашисты могут игнорировать ироническую тонкость шоу и текстов песен, но при этом получать удовольствие от видео, прославляющего фашистскую эстетику, включая чернокожих, изображенных счастливыми наивными дикарями. В этой роли наблюдателей насмешек над черными основная аудитория присоединяется к неонацистским ультраправым экстремистам^47.

Ошибка такого прочтения очевидна. Когда Rammstein инсценирует тоталитарные ритуалы, зрителю не нужно обнаруживать никакой «иронической тонкости»; эти ритуалы кажутся странными в их крайне нелепой чрезмерности, в самом отвратительно-гнетущем избытке удовольствия. А если говорить о том очевидном факте, что изображение чернокожих в видео «Ausländer» соответствует белым расистским клише, то да, разумеется, ведь «Ausländer» говорит нам не о чернокожих, как они есть, а о чернокожих в белых расистских фантазиях. Смысл в том, чтобы разрушить эти фантазии изнутри, выставив их на посмешище.

Существует тонкая грань между дистанцией в творчестве таких групп, как Rammstein, и циничной дистанцией Дональда Трампа по отношению к ультраправым экстремистским сообществам. Когда Rammstein воспроизводят нацистские ритуалы, дистанция отсутствует; они сверх-идентифицируют себя с ними и таким образом разрушают их изнутри. Напротив, Трамп, когда его спрашивают о радикальных правых группировках, пропагандирующих насилие или теории заговора, стремится формально дистанцироваться от их проблемных аспектов, восхваляя их общий патриотизм. Эта дистанция, конечно, является пустым и чисто риторическим приемом. Негласное ожидание Трампа состоит в том, что эти группировки отреагируют на скрытые призывы к насилию, которыми полны его речи. Образцовым здесь является ответ Трампа на вопрос о насилии, проповедуемом и практикуемом неофашистской организацией Proud Boys («Гордые парни»). Как пишет Snopes: «Через несколько минут после того, как 29 сентября 2020 года президент США Дональд Трамп в эфире национального телевидения призвал Proud Boys, ультраправую организацию, члены которой провозглашают превосходство белой расы, “отойти в сторону и ждать”, представители этой исключительно мужской группировки начали заходить на маргинальные страницы в социальных сетях, чтобы отпраздновать, как они выражались, “исторический” момент своего идеологического натиска на левых»48. Это (прошу прощения за неоднозначное выражение) Трамп в своем лучшем виде. Он действительно говорит «Гордым парням» отойти в сторону, то есть воздержаться от насилия, но добавляет «ждите», то есть будьте готовы – к чему? Подтекст ясен и недвусмыслен: яростно сопротивляться любому переходу власти к демократам.

Таким образом, парадокс очевиден: циничная дистанция Трампа по отношению к сторонникам превосходства белой расы, которые его поддерживают, гораздо опаснее, чем чрезмерная идентификация Rammstein с фашизмом, которая подрывает его изнутри.

16. Вот уж точно день стыда!

29 октября 2020 года членство Джереми Корбина в Лейбористской партии Британии было приостановлено. Это случилось после того, как Комиссия по вопросам равенства и прав человека (EHRC) – наблюдательная организация Великобритании по вопросам равенства – завершила расследование обвинений лейбористской партии в антисемитизме, показавшее, что проблема могла быть решена более эффективно, «если бы руководство этого хотело»49. Корбин был отстранен, поскольку заявил в ответ на отчет комиссии, что антисемитизм в партии «сильно преувеличивается по политическим причинам»50. Этот акт чистки спровоцировал открытый конфликт между новым лидером партии Киром Стармером и поддерживающими Корбина парламентариями, в том числе Джоном Макдоннеллом.

Как прокомментировал это Стармер, отчет EHRC стал для партии «днем позора». Но что, если это был день позора лейбористов по совершенно другой причине, а именно, из-за приостановки членства Корбина? Что, если от Корбина избавились не из-за его (несуществующего) антисемитизма, а из-за его критической позиции по отношению к капитализму, а обвинение в антисемитизме – лишь прикрытие? Всего месяцем ранее Министерство образования приказало школам Англии не использовать ресурсы организаций, «выражающих желание покончить с капитализмом», поскольку антикапитализм ведет к «противодействию свободе слова, антисемитизму и поддержке незаконной деятельности»51. Насколько я знаю, это первый случай столь явного приказа, запрещающего антикапиталистическую позицию – ничего подобного не происходило даже в самые мрачные времена холодной войны. Следует обратить внимание на формулировку: «желание покончить с капитализмом» – не намерение, план или программа, а просто желание, которое, конечно, можно спроецировать практически на любое утверждение («да, вы этого не говорили, но в действительности именно этого вы и хотите»). В этом приказе также весьма спорен намек на то, что желание покончить с капитализмом само по себе является антисемитским. Парадокс, конечно, заключается в том, что этот запрет сам является антисемитским, поскольку он потенциально подразумевает, что евреи по сути своей являются капиталистами. Отметим, как стандартное утверждение о том, что антисемитизм – бьющий мимо цели антикапитализм (еврей как метафора капиталиста-эксплуататора), здесь переворачивается, как будто секрет капитализма – в господстве евреев… Печальное изгнание Корбина, таким образом, является лишь последним звеном в цепочке выпадов антилевой пропаганды, клеймящей как «антисемита» любого, кто всерьез критикует существующий порядок, от Берни Сандерса до Яниса Варуфакиса.

Жан-Поль Сартр писал, что если обе стороны политического конфликта нападают на вас за один и тот же текст, то это редкий и верный знак: вы на правильном пути. В последние десятилетия меня упрекали (часто из-за одного и того же текста!) в антисемитизме, вплоть до пропаганды нового холокоста, и в вероломной сионистской пропаганде (см. статью Эндрю Джойса в Occidental Observer от ноября 2019 года)52. Поэтому я думаю, что заслужил право прокомментировать обвинения в адрес лейбористской партии и Корбина в связи с их предполагаемой терпимостью к антисемитизму.

Конечно, я аподиктически отвергаю антисемитизм во всех его формах, включая идею о том, что его иногда можно «понять» (как в высказываниях типа «учитывая то, что Израиль делает на Западном берегу реки Иордан, не стоит удивляться антисемитским реакциям»). Точнее, я отвергаю оба симметричных варианта этого последнего аргумента: «мы должны понять случайный палестинский антисемитизм, поскольку палестинцы много страдают», а также «мы должны понять агрессивный сионизм, принимая во внимание Холокост». (Следует также отвергнуть и компромиссную версию: «Обе стороны отчасти правы, поэтому давайте найдем средний путь…»)

Из тех же соображений необходимо дополнить стандартную израильскую точку зрения о том, что (допустимая) критика израильской политики может служить прикрытием для (неприемлемого) антисемитизма, ее не менее уместной противоположностью: обвинение в антисемитизме часто используется для дискредитации полностью оправданной критики израильской политики. Когда именно оправданная критика израильской политики превращается в антисемитизм? Все чаще и чаще неприкрытое сочувствие палестинскому сопротивлению осуждается как антисемитское. Возьмем, к примеру, двухгосударственное решение: если несколько десятилетий назад это была стандартная международная позиция, сформулированная во многих декларациях, то сейчас ее все чаще называют угрозой существованию Израиля и, следовательно, антисемитизмом.

Для меня единственный выход из этой тупиковой ситуации – этический. В конечном счете нет никакого конфликта между борьбой с антисемитизмом и борьбой против действий государства Израиль на Западном берегу. Это составляющие одной и той же освободительной борьбы. Давайте рассмотрим конкретный случай. В ноябре 2019 года кандидат от лейбористской партии Зара Султана извинилась за пост в Facebook[16], в котором она высказалась за право палестинцев на «насильственное сопротивление», и признала: «Я не поддерживаю насилие, и мне не следовало выражать свой гнев так, как я это сделала, за что я приношу извинения»53. Я полностью поддерживаю ее извинения, мы не должны играть с насилием, но тем не менее я чувствую себя обязанным добавить, что нынешние действия Израиля на Западном берегу являются насилием. (Хотя, конечно, Израиль хочет мира на Западном берегу – оккупанты по определению хотят мира на оккупированной земле, поскольку это означает отсутствие сопротивления…) Если евреям в Великобритании каким-либо образом угрожают, я безоговорочно и недвусмысленно осуждаю это и поддерживаю все законные меры по борьбе с этим, но позволено ли мне добавить, что палестинцы на Западном берегу сталкиваются с гораздо большей угрозой, чем евреи в Великобритании?

Сегодня обвинение в антисемитизме все чаще предъявляется любому, кто отклоняется от допустимой риторики леволиберального истеблишмента в сторону более радикальной левой позиции. Главный раввин Великобритании Эфраим Мирвис написал в статье для Times в ноябре 2019 года (не упомянув имени Корбина), что «новый яд, санкционированный сверху, пустил корни в лейбористской партии»54. Он признал: «Не мое дело указывать кому-либо, как голосовать», – и продолжил: «Когда наступит 12 декабря, я прошу каждого человека проголосовать по совести. Будьте уверены, на карту поставлена сама душа нашей нации». Я нахожу этически отвратительной эту процедуру представления политического выбора как чисто морального – это напоминает мне о том, как несколько десятилетий назад католическая церковь в Италии прямо не приказывала гражданам голосовать за христианских демократов, а просто сказала, что они должны голосовать за партию, которая является христианской и демократической…

Сегодня только политика радикального выбора является принципиальной: мы должны делать выбор тогда, когда он необходим, и отвергать выбор тогда, когда он ложный. Сегодня мы должны решительно отвергнуть политическое злоупотребление сионизмом, осуждающее всякое сочувствие палестинцам как антисемитское, точно так же, как мы должны безжалостно отвергнуть исламистский терроризм, проявившийся в недавних кровавых терактах в Париже и Ницце. Здесь нет выбора, нет правильной меры между двумя крайностями – как сказал бы Сталин, они обе хуже. Истинная причина исключения Корбина из партии состоит в том, что он занял именно такую принципиальную позицию.

17. Пределы демократии

Как сообщала газета The Guardian, за несколько недель до президентских выборов 2020 года в США различные формы популистского сопротивления сформировали единое поле:

Вооруженные ополченцы на заключительных этапах президентских выборов в США заключают союзы со сторонниками теории заговора и противниками вакцинации, называющими пандемию коронавируса обманом, и это усиливает опасения по поводу того, что в преддверии дня выборов назревают проблемы. Ведущие сторонники антиправительственной и антинаучной пропаганды собрались вместе в эти выходные, и к ним присоединился основатель одной из крупнейших военизированных группировок^55.

Здесь проявляются три измерения: сторонники теории заговора (такие, как QAnon), ковид-отрицатели и вооруженные ополченцы. Эти измерения часто противоречивы и относительно независимы: есть сторонники теории заговора, не отрицающие реальность пандемии, но видящие в ней (китайский) заговор с целью уничтожения США; и есть ковид-отрицатели, не видящие заговора за пандемией, а просто не признающие серьезности угрозы (например, Джорджо Агамбен). Но сейчас эти три измерения сошлись: агрессивные ополченцы легитимируют себя как защитники свободы, которой, по их мнению, угрожает заговор истеблишмента против переизбрания Трампа, и они считают пандемию ключевым элементом заговора. С такой точки зрения, проигрыш Трампа на выборах был бы результатом этого заговора, а насильственное сопротивление проигрышу Трампа – законным. 29 октября архиепископ Карло Мария Вигано, бывший посол Ватикана в США и ярый противник Папы Франциска,

поднял волну в онлайн-мире QAnon после того, как его открытое письмо президенту Трампу было процитировано в посте анонимного лидера квазикультового движения. Письмо затронуло многие темы, популярные среди трампистов и сторонников теорий заговора, от привычных злодеев из грозной «глобальной элиты» до Билла Гейтса и «мейнстримных медиа». «Судьбе всего мира угрожает глобальный заговор против Бога и человечества», – писал Вигано, подчеркивая «эпохальную важность предстоящих выборов» и называя Трампа «последним оплотом против мировой диктатуры»56.

С такой точки зрения легко перейти к насилию. В октябре 2020 года ФБР раскрыло, что праворадикальная вооруженная группировка планировала похитить губернатора Мичигана Гретхен Уитмер из ее дома и доставить ее в секретное место в Висконсине, где бы она подверглась своего рода народному «суду» за «государственную измену»57. В должности губернатора она ввела жесткие ограничения для сдерживания эпидемии Covid-19 и, по мнению группы ополченцев, тем самым нарушила свободы, гарантированные конституцией США. Разве этот план не напоминает самое известное политическое похищение в Европе? В 1978 году важный представитель итальянского политического истеблишмента[17], говоривший о возможности широкой коалиции между христианскими демократами и коммунистической партией, был похищен Красными бригадами, предстал перед народным судом и был расстрелян…

Анджела Нэгл справедливо утверждала, что новые правые популисты перенимают процедуры, которые десятилетия назад четко определялись как характерные для крайне левых «террористических» групп^58. Это, конечно, никоим образом не означает, будто «крайности» совпадают, ведь нет никакого устойчивого центра, симметрично окруженного двумя крайностями. Основной антагонизм проходит между истеблишментом и левыми, а правый насильственный «экстремизм» есть паническая реакция, возникающая, когда центру угрожают. Это стало ясно во время последних президентских дебатов, когда Трамп обвинил Байдена в поддержке «Medicare for All» сказав, что «Байден согласился с Сандерсом», на что Байден ответил: «Я победил Берни Сандерса»59. Смысл этого ответа очевиден: Байден – это Трамп с человеческим лицом; несмотря на их противостояние, враг у них общий. Это либеральный оппортунизм в худшем виде: отвержение левых «экстремистов» из страха напугать центр.

И не только США движутся в этом направлении. Давайте просто взглянем на заголовки в европейских медиа: в Польше либеральные общественные деятели жалуются, что на их глазах происходит демонтаж демократии; то же самое в Венгрии… Если смотреть шире, то сегодня все отчетливее проявляется напряженность, присущая самому понятию парламентской демократии. Демократия означает две вещи: «власть народа» (идея о том, что существенная воля большинства должна выражать себя в государстве) и доверие к избирательному механизму – такое, когда независимо от возможных манипуляций и лжи, результат принимается всеми сторонами сразу после подсчета голосов. Например, Эл Гор признал поражение (тогда выиграл Буш), хотя за него проголосовало больше людей, а подсчет голосов во Флориде был очень проблематичным. Доверие к формальной процедуре придает парламентской демократии стабильность. Проблемы возникают, когда эти два измерения расходятся, и как левые, так и правые требуют, чтобы существенная воля народа превалировала над формальностями избирательного процесса. И в каком-то смысле они правы: механизм демократического представительства на самом деле не нейтрален. Как пишет Ален Бадью, «Если демократия – это представительство, то она прежде всего представляет общую систему, которая поддерживает ее форму. Иными словами, избирательная демократия репрезентативна лишь постольку, поскольку она в первую очередь является согласованным представительством капитализма, который сегодня переименован в “рыночную экономику”»60.

Следует воспринимать эти строки в самом строгом формальном смысле: на эмпирическом уровне, конечно, многопартийная либеральная демократия «представляет» – отражает, регистрирует, измеряет – количественный разброс различных мнений людей о предлагаемых программах политических партий, их кандидатах и так далее. Однако, до этого эмпирического уровня и в гораздо более радикальном смысле, сама форма многопартийной либеральной демократии «представляет» – инстанцирует – определенное видение общества, политики и роли отдельных людей в нем, в соответствии с чем политика организована в виде партий, конкурирующих посредством выборов за контроль над государственным законодательным и исполнительным аппаратом. Всегда следует помнить, что этот фрейм никогда не бывает нейтральным – он дает преимущество тем или иным ценностям и практикам.

Эта не-нейтральность становится ощутимой в моменты кризиса или безразличия, когда мы сталкиваемся с неспособностью демократической системы эффективно регистрировать желания и мысли людей. Об этой неспособности свидетельствуют такие аномальные явления, как выборы в Великобритании 2005 года, где, несмотря на растущую непопулярность Тони Блэра (его регулярно признавали самым непопулярным человеком в Великобритании), это недовольство так и не смогло найти политически эффективного выражения. Что-то здесь явно было не так, и дело не в том, что люди «не знали, чего они хотят», а скорее в том, что циничное смирение помешало им воплотить свои желания в жизнь, и это породило странный разрыв между тем, что они думали, и тем, как они действовали (голосовали).

Примерно год назад похожий разрыв во Франции привел к более суровым последствиям – протестам gilets jaunes (желтых жилетов), ясно обозначившим тот опыт, который было невозможно перевести или перенести в термины политики институционального представительства, и поэтому в тот момент, когда Макрон призвал их представителей к диалогу и попросил их сформулировать свои жалобы в виде четкой политической программы, их специфический опыт испарился. Разве не то же самое произошло с Podemos в Испании? Согласившись играть в партийную политику и войти в правительство, они стали почти неотличимы от социалистической партии – и это еще один признак того, что представительная демократия работает не в полной мере.

Короче говоря, кризис либеральной демократии длится уже более десяти лет; пандемия Covid-19 просто обострила его. Основные предпосылки функционирующей демократии сегодня все больше и больше подрываются. Идея о доверии, на которое опирается демократия, лучше всего выражена в знаменитых словах Линкольна: «Можно все время дурачить некоторых, можно некоторое время дурачить всех, но нельзя все время дурачить всех». Давайте придадим этому высказыванию более пессимистичный оттенок: лишь в редкие исключительные моменты большинство людей живут в истине; основную часть времени они живут в не-истине, когда только меньшинство осознает истину. Решения, конечно, не найти в некой более «истинной» демократии, более инклюзивной для всех меньшинств; саму структуру либеральной демократии придется оставить в прошлом, а именно этого либералы боятся больше всего. Решение также не сводится к тому, чтобы самоорганизованное и мобилизованное гражданское общество (например, Podemos или «желтые жилеты») каким-то образом непосредственно захватило власть и заменило государство. Прямое правление масс – иллюзия; как правило, оно должно поддерживаться сильным государственным аппаратом. Путь к истинным переменам открывается только тогда, когда мы теряем надежду на перемены в рамках системы. Если это кажется слишком «радикальным», вспомните, что сегодня наш капитализм и так уже меняется, хотя и в противоположном смысле.

Прямое насилие, как правило, является не революционной, а консервативной реакцией на угрозу более фундаментальных перемен – когда система находится в кризисе, она начинает нарушать собственные правила. Ханна Арендт говорила, что чаще всего вспышки насилия – не причина, меняющая общество, а скорее родовые муки нового общества внутри общества, уже утратившего силу из-за своих противоречий. Как можно вспомнить, Арендт говорила об этом в своей полемике против Мао, считавшего, что «власть растет из ствола пистолета»; Арендт квалифицирует это убеждение как «совершенно немарксистское» и утверждает, что для Маркса вспышки насилия подобны «родовым мукам, которые предшествуют, но, конечно, не вызывают события органического рождения». В принципе я согласен с ней, но я бы добавил, что совершенно мирная «демократическая» передача власти не может произойти без «родовых мук» насилия; неизбежны моменты напряженности, когда правила демократических процедур приостанавливаются.

Однако сегодня источником этой напряженности являются правые, и именно поэтому, как ни парадоксально, задача левых сейчас, как указывает Александрия Окасио-Кортес, состоит в том, чтобы спасти нашу «буржуазную» демократию, когда либеральный центр для этого слишком слаб и нерешителен. Противоречит ли это тому факту, что левые сегодня должны выйти за рамки парламентской демократии? Нет. Как демонстрирует Трамп, противоречие кроется в самой этой демократической форме, поэтому единственный способ спасти то, что стоит сохранить в либеральной демократии, – выйти за ее пределы; и наоборот: когда усиливается насилие со стороны правых, единственный способ выйти за пределы либеральной демократии – быть более верным ей, чем сами либеральные демократы. Именно об этом ясно свидетельствует успешное демократическое возвращение к власти партии Моралеса в Боливии – одно из редких ярких пятен на нашем унылом ландшафте.

18. Кураж ковидной безнадежности

Европа сейчас расплачивается за свою летнюю беспечность. Сначала мы думали, что летняя жара 2020 года остановит пандемию коронавируса. Затем, когда за лето вирус не исчез, мы смирились с тем, что жара не подействовала на него так, как ожидалось. Тем не менее жизнь стала чуть более открытой, появилось чувство облегчения и иллюзия того, что худшее позади. Теперь, осенью 2020 года, когда вирус возвращается с удвоенной силой, мы видим, что летняя жара все-таки сделала то, что от нее ожидалось: возможно, она и не убила вирус, но явно затормозила его распространение. Наше лето оказалось кратким моментом надежды, когда мы все почему-то поверили, что худшее позади. Повсюду слышались предупреждения о необходимости готовиться ко второй волне, но в основном им не внимали. Логика фетишистского непризнания («я все прекрасно знаю, но на самом деле я в это не верю») снова заявила о себе в полной мере, и теперь мы удивляемся, что ожидавшееся действительно произошло. А сейчас разваливается еще одно оправдание: мнение о том, что, несмотря на резкий рост числа инфекций, уровень смертности остается низким, якобы свидетельствуя о гораздо более мягкой мутации вируса. Смертность от Covid-19 в Европе явно увеличивается.

Во многих европейских странах, сильно пострадавших от пандемии, государственная власть постепенно теряет контроль над распространением инфекции. Когда 25 октября 2020 года помощник Трампа заявил: «Мы не будем контролировать пандемию», это вызвало скандал^61. Когда его попросили объяснить, почему пандемию нельзя обуздать, глава администрации Белого дома Марк Медоуз сказал: «Потому что это заразный вирус, просто как грипп», объяснив, что правительство сосредоточено на выводе на рынок эффективных терапевтических средств и вакцин. Этот аргумент не может не напомнить нам три знаменитых аргумента о разбитом чайнике, которые приводит Фрейд: (1) я вернул вам чайник целым, (2) чайник уже был разбит, когда вы мне его дали, (3) я вообще никогда не брал у вас чайника. Версию, принятую администрацией Трампа, объяснил Пол Кругман^62: (1) ковид – это болезнь, которая серьезно поражает лишь небольшое число людей, врачи все это преувеличивают, чтобы получить больше денег; (2) ковид – это серьезно, но мы, администрация, делаем все возможное и отлично справляемся; (3) ковид – это инфекция, которая просто распространяется, и контролировать ее невозможно…

Многие европейские страны сейчас делают то же самое, поскольку их системам здравоохранения грозит коллапс. До сих пор обычная практика заключалась в том, что если медицинский работник вступил в тесный контакт с инфицированным человеком, то он должен отправиться на карантин; теперь же врачи и медсестры обязаны продолжать работать до тех пор, пока у них не появятся видимые признаки болезни. Хотя эта мера оправдана нехваткой медперсонала, она открывает путь для свободного распространения вируса в больницах, которые уже стали очагами инфекции. А некоторые государства (например, Бельгия и Чехия) пошли еще дальше: даже если у медицинских работников положительный результат теста, они обязаны продолжать работать, пока инфекция не становится настолько сильной, что они начинают падать в обморок. В Берлине, Бельгии, Чехии и Словении тем, у кого появились симптомы Covid-19, недавно сказали даже не звонить своему врачу, если их состояние не тяжелое. Эти страны также отказались отслеживать случаи заболевания, а лишь проинструктировали людей с симптомами попытаться вспомнить, с кем они контактировали, и попросить их соблюдать осторожность… Короче говоря, государства капитулируют перед вирусом.

Прошлым летом стало популярным утверждать, что локдаун и карантин – средства хуже самой проблемы, что они наносят больший ущерб не только с экономической точки зрения, но даже и с точки зрения здоровья граждан (имеются в виду последствия пренебрежения раком и другими заболеваниями). Необходимость избежать карантина любой ценой озвучивалась как аксиома. Нам раз за разом говорили, что экономика не выдержит еще одной приостановки социальной и экономической жизни. Но это привело к третьей волне, к непродуманным мерам, которые частично спасли экономику, но лишь отсрочили возрождение вируса. Оказавшись между двумя (или даже тремя) сторонами – медицинскими экспертами, интересами бизнеса и давлением популистов-ковидотрицателей, – правительства выбирали компромиссную политику, предлагая часто непоследовательные и смехотворно сложные полумеры, за которые мы сейчас расплачиваемся не только новым взрывом заражений Covid-19, но также и явной перспективой катастрофических трудностей в экономике. Реальность вырвалась на поверхность, и теперь европейские правительства открыто рассматривают возможность локдаунов, если тенденцию не удастся обратить. Проблема в том, что в рамках социально-экономических координат сегодняшнего глобального капитализма они не могут позволить себе еще один локдаун – это привело бы к неслыханной экономической депрессии и хаосу, социальным беспорядкам и кризисам в области психического здоровья. Один локдаун – это максимум, который способна выдержать глобальная система.

И вот, пожалуйста: долгое жаркое лето компромиссов с глобальным капиталистическим порядком закончилось, и мы столкнулись с суровой реальностью – пределом усилий государства по сдерживанию пандемии без нарушения этого порядка. Ситуация безнадежна; ясно, что нет никаких шансов найти решение внутри существующего порядка. Нужно набраться смелости и открыто признать эту безнадежность, а затем предложить вместо нее радикальные социально-экономические перемены: прямую «политизацию» (социализацию) экономики с гораздо более сильной ролью государства и одновременно гораздо большей прозрачностью государственных структур для гражданского общества.

Ради общего представления о необходимых изменениях, позвольте мне упомянуть четыре компонента идеи революционного правосудия, разработанной Аленом Бадью: волюнтаризм (вера в то, что мы можем «свернуть горы», игнорируя «объективные» законы и препятствия); террор (безжалостная воля сокрушить врага); эгалитарная справедливость (без учета «сложных обстоятельств», якобы вынуждающих нас действовать постепенно); и, последнее, но не менее важное, доверие к народу. Простое упоминание о том, что эта идея может иметь отношение к нашему затруднительному положению с пандемией, не может не вызвать ужаса или смеха – и, главное, утверждения о том, что мы живем в сложном постмодернистском обществе, где такие процедуры не только неприемлемы с этической точки зрения, но и доказали свою неэффективность… Однако, я хочу подчеркнуть, во-первых, что продолжающаяся пандемия требует от нас изобрести новую версию этих четырех компонентов, причем гораздо более мощную, а во-вторых, что мы уже это делаем. Когда после распада Советского Союза на Кубе разразился кризис, власти назвали этот новый период, характеризующийся военной дисциплиной в отсутствие войны, «Особым периодом мирного времени». Мы все смеялись над этим названием, но разве мы сейчас не находимся именно в таком «особом периоде мирного времени»? Давайте рассмотрим все компоненты один за другим.

Волюнтаризм. Даже в странах, где у власти находятся консервативные силы, принимается все больше решений, явно нарушающих «объективные» законы рынка: государства прямо вмешиваются в промышленность и сельское хозяйство, распределяя миллиарды на предотвращение голода или меры в области здравоохранения. По крайней мере, частичная социализация экономики станет еще более актуальной в связи с продолжающимся ростом числа заражений. Как в условиях войны, здравоохранение придется расширять и реорганизовывать без оглядки на законы рынка.

Террор. Либералы правы в своих опасениях: хотя это и не старый «тоталитарный» полицейский террор, серьезные ограничения наших свобод теперь стали правдой жизни. Государства не только вынуждены вводить новые способы социального контроля и регулирования, но в некоторых странах людей даже просят сообщать властям о членах семьи или соседях, которые могут быть заразными или нарушают меры карантина. В условиях пандемии осведомитель полностью утвердился в качестве новой героической фигуры. Конечно, есть противники идеи о том, что обычные люди должны играть определенную роль в информировании властей о нарушениях правил поведения в пандемию, считая это своего рода доносом на своих друзей в полицию, но нам следует отвергать такие ложные тождества.

Эгалитарная справедливость. Общепризнано, что вакцина должна быть доступна всем и что ни одна часть населения мира не должна быть принесена в жертву вирусу – подобное средство либо применяется глобально, либо оно неэффективно. Возможно ли это? Как писал Иммануил Кант по поводу долга: Du kannst denn du sollst («Ты можешь, потому что должен»). Конечно, неизбежна изрядная доля мошенничества, но к нему следует относиться как к преступлению, которым оно и является, и сурово наказывать. Государства, пытающиеся контролировать вакцину за счет других, должны считаться изгоями.

Доверие к народу. Все мы знаем, что большинство мер по борьбе с пандемией работают только в том случае, если люди следуют рекомендациям – государственный контроль не может выполнить здесь всю работу. Призыва к состраданию недостаточно; люди должны быть проинформированы об опасностях, а также как следует напуганы, чтобы действительно следовать правилам. Кроме того, людей следует побуждать к самоорганизации в местных сообществах для оказания помощи нуждающимся. И, конечно, люди не должны полностью доверять своим государственным институтам; сами эти учреждения должны испытывать «террористическое» давление со стороны народа, имеющего право и обязанность с подозрением относиться к членам этих учреждений.

Сопротивление таким мерам будет продолжаться со всех сторон, но не нужно считать его чем-то большим: это именно сопротивление тому, что говорит нам наука. Вот почему в большей степени оно исходит от новых правых популистов. Здесь нет места компромиссам. Мы уже потратили драгоценный летний перерыв на поиски таких компромиссов и явно проиграли эту битву. Теперь пришло время действовать безжалостно. Короче говоря, как я утверждал несколько месяцев назад, нам в Европе необходима некая вариация того, что не назовешь иначе как «коммунизмом военного времени»: общеевропейское чрезвычайное положение со строгой дисциплиной и подчинением экономики борьбе со всеми нашими бедами (не только с пандемией). Относительно других бед, которые нас ожидают, то вот что сообщали наши медиа 27 октября 2020 года:

Ученые обнаружили свидетельства того, что скопления замерзшего метана[18]в водах Северного Ледовитого океана, так называемые спящие гиганты углеродного цикла, начали таять, высвобождая метан над большой площадью склона шельфа у побережья Восточной Сибири, сообщает The Guardian. Высокие концентрации этого сильного парникового газа были обнаружены на глубине до 350 метров в море Лаптевых у берегов России, что вызвало у исследователей обеспокоенность о возможном начале нового цикла климатических изменений, способного ускорить темпы глобального потепления^63.

Означает ли это, что мы должны смириться с таким военным коммунизмом, которому не видно конца, и забыть о привычных социальных свободах? Даже если мы проигнорируем тот факт, что эти свободы на самом деле были гораздо более ограниченными, чем многие думают, парадокс заключается в том, что, только пройдя через нулевую точку «военного коммунизма», мы сможем сохранить пространство открытым для новых будущих свобод. Если же мы будем упрямо придерживаться нашего старого образа жизни, то наверняка окажемся в эпохе нового варварства. Только признав, что эта ситуация (пребывания в рамках существующего глобального порядка) безнадежна, мы сможем найти выход.

19. Парадокс брадобрея по Трампу

Тридцать лет Дональд Трамп регулярно посещал барбер-шоп Paul Molé в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. Адриан Вуд, владелец заведения, вспоминает, что Трамп всегда очень точно указывал парикмахерам, где стричь его гриву, и никогда не позволял им обнажать его лысину: «Он ничего не доверяет другим. Он диктует, как именно стричь каждый волосок на своей голове: “Вот здесь, вон там. Всё, хватит”. И вы просто делаете, как он говорит»64. Сейчас, в ноябре 2020 года, когда Трамп уже не в первый раз говорит о возможности помиловать самого себя перед уходом с поста на фоне расследований нарушений, связанных с его бизнесом и финансами^65, дебаты на эту тему возвращают нас к обсуждаемым тысячелетиями парадоксам самореференции, например, к (ложно приписываемому Бертрану Расселу) парадоксу о брадобрее, который бреет только тех, кто не бреется сам. Бреется ли этот брадобрей самостоятельно? Если да, то он явно нарушает правило брить только тех, кто не бреется сам. Если он этого не делает, он попадает в категорию тех, кто не бреется сам, поэтому он может побрить себя…

Давайте применим этот парадокс к Трампу – может ли он помиловать себя? Здравый смысл подсказывает нам, что президент (или любая другая высшая власть, например монарх), имеющий право миловать лиц, обвиняемых и осужденных судом, может помиловать только тех, кто не может помиловать себя (если бы все осужденные имели возможность помиловать себя, то подавляющее большинство из них сделали бы это). Если он может помиловать себя, значит, он нуждается в помиловании, а следовательно, он обычный человек, нарушивший закон и, как таковой, не может помиловать себя… Но в случае Трампа решение этих парадоксов относительно простое: Трамп, самопровозглашенный защитник закона и порядка, считает себя стоящим выше закона. Смысл его заявления о возможности помиловать себя заключается в том, что в конечном счете он не нуждается в помиловании, поскольку не ограничен законом.

Однако здесь есть и другая проблема: привилегия миловать обычно закрепляется за монархами или президентами, которые не обладают исполнительной властью, то есть функция которых, как принято говорить, символическая и церемониальная. (Гегель ясно видел необходимость разрыва, отделяющего монарха от исполнительной власти.) «Тоталитарный» соблазн возникает, когда эти два уровня сливаются друг с другом, то есть когда номинальный глава государства также обладает исполнительной властью. Это происходит не только при фашистском и сталинском «тоталитаризме» (хотя в Италии Муссолини не играл обеих ролей – Италия оставалась монархией), но и вписано в саму Конституцию США. Соединенные Штаты Америки уникальны тем, что президент не лишен исполнительной власти, эти две функции объединены (именно поэтому президенты США могут править с помощью указов, в значительной степени игнорируя Конгресс и Сенат). Откуда же берется эта прерогатива? Эрик Нельсон в своей книге «Революция роялистов»66 убедительно демонстрирует, что именно восхищение королевской прерогативой власти и вера в достоинства сильного руководителя, основанные на прецедентах XVII века, способствовали восстанию против Британии и обусловили конституцию новой американской республики. Американская революция произошла из роялистской, а не парламентской традиции: во-первых, отцы-основатели надеялись, что британский монарх защитит их от тирании британского парламента, повышавшего налоги на американские колонии; когда этого не произошло, они включили этот образ монарха с исполнительными полномочиями в свою конституцию.

Это решение отцов-основателей имеет судьбоносные последствия даже сегодня: что объединяет Обаму и Трампа, несмотря на все их различия, так это чрезмерно частое подписание исполнительных указов. Дело не в том, что США по сути являются монархией, а в том, что в некотором смысле они даже хуже конституционной монархии; это похоже на монархию, в которой монарх также обладает исполнительной властью, способной ограничить парламентскую олигархию. Однако история со свойственной ей иронией учит нас, что, возможно, из этой опасности может выйти нечто хорошее. Помните, как в начале своего президентского срока Трамп воспользовался своими исполнительными полномочиями, чтобы объявить чрезвычайное положение в стране? Его критики были шокированы тем, как он применил эту меру, явно предназначенную только для крупных катастроф, таких как угроза войны или стихийного бедствия, чтобы построить пограничную стену для защиты США от вымышленной угрозы. Однако не только демократы критиковали эту меру, но и некоторые правые были встревожены тем фактом, что шаг Трампа создал опасный прецедент: вдруг будущий президент-демократ, придерживающийся левых взглядов, объявит чрезвычайное положение в стране, скажем, из-за глобального потепления? Моя точка зрения заключается именно в том, что будущие левые президенты должны действовать подобным образом для легитимации быстрых чрезвычайных мер – глобальное потепление фактически и является чрезвычайной ситуацией (причем не только национального масштаба).

20. Убить Трампа как понятие

23 ноября 2020 года Дональд Трамп согласился начать передачу президентской власти, но то, как именно было объявлено о его согласии, многое говорит о самом Трампе^67. Это случилось после того, как Управление общих служб признало Джо Байдена, «по всей видимости, победителем» выборов, что позволило начать официальный транзит власти от администрации Трампа. Эмили Мерфи, глава УОС, заявила в письме избранному президенту, что она пришла к своему решению «самостоятельно» и не подвергалась давлению со стороны исполнительной власти. (Обратите внимание на упоминание Байдена как, «по видимости», победителя выборов: если противоположность видимости – суть, то эта формулировка подразумевает, что «по сути» победил Трамп, независимо от конечного результата пересчета голосов!) Однако через несколько минут после того, как стало известно о письме Мерфи, Трамп написал в Твиттере, что это он дал Мерфи разрешение отправить письмо, хотя поклялся оспаривать свое поражение^68 – его предвыборная команда продолжила подталкивать своих сторонников к поддержке усилий по сбору средств в последней отчаянной попытке повлиять на исход выборов. Итак, Трамп согласился на передачу власти, не признавая поражения и разрешая действия, совершаемые независимо от его воли… Он – живое противоречие: абсолютный постмодернистский насмешник, представляющий себя защитником традиционных христианских ценностей; настоящий разрушитель закона и порядка, представляющий себя их безусловным защитником.

Аналогичная нестыковка проявляется и в том, как Трамп относится к крайне правым, в частности, в том, как он стремится формально дистанцироваться от их наиболее сомнительных аспектов, восхваляя их общий патриотический настрой. Эта дистанция, конечно, является пустым и чисто риторическим приемом. Вяло осуждая худшие стороны таких сообществ, как Proud Boys (говоря им «отойти»), Трамп одновременно ясно дает понять, что ожидает от них («быть наготове») действий в ответ на скрытые призывы к насилию в его речах.

Реакция Трампа на поведение Proud Boys – лишь один пример того, что к его «эксцессам» следует относиться серьезно. В одном из своих редких выступлений в поддержку избирательной кампании мужа в 2020 году, Мелания Трамп осудила «социалистическую повестку» Байдена^69 – но что насчет Камалы Харрис, которую обычно считают более левой, чем крайне умеренный Байден? Муж Мелании четко высказался по этому поводу: «Она коммунистка. Она не социалистка. Она уже далеко не социалистка. Она хочет открыть границы, чтобы позволить убийцам и насильникам хлынуть в нашу страну»70. (Кстати, а с каких это пор открытые границы стали признаком коммунизма?) Байден немедленно отреагировал: «Я никогда не произносил ни единого слова, которое характеризовало бы меня как социалиста или коммуниста»71. Фактически это правда, но такое опровержение упускает самую суть. Отвержение Байдена и Харрис как социалистов/коммунистов – не просто риторическое преувеличение; Трамп не просто осознанно говорит нечто не соответствующее действительности. Скорее, «преувеличения» Трампа представляют собой пример, если угодно, реализма понятий, когда понятия не просто дают наименования, а структурируют политическое пространство и, таким образом, имеют реальные последствия. «Когнитивная карта» политического пространства Трампа – это практически зеркальное отражение сталинской карты, в которой каждый, кто выступает против Партии, считается участником фашистского заговора. Аналогично, с точки зрения Трампа, либеральный центр исчезает – или, как выразился его друг Виктор Орбан, либералы – это просто коммунисты с дипломом^72, а значит, есть только два истинных полюса: националисты-популисты и коммунисты.

В сербском языке есть замечательное выражение: Ne bije alʼ ubija u pojam (Это не бьет, но убивает идею). Смысл в том, что вместо атаки прямым насилием, вас бомбардируют действиями, подрывающими ваше самоуважение, так что вы в конечном итоге оказываетесь униженным, лишенным самой сути («понятия») вашего существа. «Убийство на уровне понятия» – противоположность фактическому разрушению (вашей эмпирической реальности), при котором «понятие» сохраняется неким возвышенным образом (например, враг погибает, но живет в сознании тысяч людей как герой). Так следует поступить с нацизмом: необходимо не просто уничтожить Гитлера (избавиться от его «эксцессов» и сохранить разумное ядро его проекта), но убить его как понятие. То же самое касается Трампа и его наследия. Истинная задача состоит не просто в том, чтобы победить его (оставив ему возможность вернуться в 2024 году), а в том, чтобы «убить его как понятие» – сделав очевидным его никчемное тщеславие и непоследовательность, но также (и это решающий момент) задаться вопросом, как такой никчемный человек смог стать президентом США. Как выразился бы Гегель, убить Трампа на уровне понятия означает привести его к его понятию, то есть позволить ему уничтожить себя, просто заставив его показать себя таким, какой он есть.

21. Возрождение демократии? Только не с Джо Байденом!

Термин «Возрождение демократии» (таково название книги историка Гаррета Эппса 2007 года) используется в историографии США для обозначения времени после гражданской войны, когда все прогрессисты совместными усилиями добавили четырнадцатую поправку к Конституции. Эта поправка предоставляла афроамериканцам полное гражданство и запрещала всем штатам отказывать какому-либо гражданину в равной защите в соответствии с законом. Она изменила почти каждый аспект общественной жизни США, поэтому ученые даже называют ее «второй конституцией». Это было не примирение между победившим Севером и побежденным Югом, а новое единство, навязанное победителем, и большой шаг ко всеобщей эмансипации. Не это ли произошло и в Чили с победой сторонников APRUEBO на референдуме в октябре 2020 года? Процесс изменения конституции, одобренный подавляющим большинством, направлен не только на то, чтобы избавиться от наследия Пиночета и вернуться к допиночетовской «демократической» эпохе; это стремление положить начало более радикальным переменам, новому этапу эмансипации. И здесь «возрождение демократии» – не возвращение к какому-то старому идеализированному государству, а радикальный разрыв с прошлым.

В эпоху Трампа США де-факто оказались в состоянии идеологической и политической гражданской войны между новыми правыми популистами и либерально-демократическими центристами, причем иногда даже звучали угрозы физического насилия. Теперь, когда авторитарный популизм Трампа потерпел поражение, есть ли шанс на новое «возрождение демократии» в Соединенных Штатах Америки? К сожалению, этот ничтожный шанс упущен из-за маргинализации «демократических социалистов», таких как Берни Сандерс и Александрии Окасио-Кортес. Только альянс левых либералов с демократическими социалистами мог бы продвинуть процесс демократического освобождения еще на шаг вперед.

Поскольку Сенат остается за республиканцами, а Верховный суд за консервативным большинством, Байден как новый президент будет очень ограничен и не сможет провести какие-либо серьезные изменения. Однако, если взглянуть шире, проблема заключается в том, что сам Байден является «умеренным» агентом экономического и политического истеблишмента, которого ужасают обвинения в социалистических тенденциях. Таким образом, Александрия Окасио-Кортес была вполне права, когда в интервью после выборов нарушила перемирие и раскритиковала демократическую партию за некомпетентность, предупредив, что, если администрация Байдена не поставит прогрессистов на руководящие посты, то партия с треском провалится на выборах в Палату представителей в 2022 году^73.

США сейчас разделены почти в соотношении 50/50, и слова Байдена о единстве и примирении звучат легкомысленно. Как сказал Роберт Райх, «Разве может Байден исцелить Америку, если Трамп не хочет, чтобы она исцелилась?74» И это разделение сохранится: «Трамп появился не случайно. И Америка, породившая его, все еще прежняя»75. Таким образом, вполне возможно, что через пару лет после правления Байдена произойдет нечто подобное тому, как «возрождение демократии» после Гражданской войны закончилось компромиссом между республиканцами и расистскими демократами Юга.

Однако исход выборов – не просто тупиковая ситуация. В ней есть и явный победитель: крупный капитал и структуры «глубокого государства», от Google и Microsoft до ФБР и Агентства национальной безопасности. С их точки зрения, слабое президентство Байдена с Сенатом в руках республиканцев – наилучший возможный исход. Без эксцентричности Трампа международная торговля и политическое сотрудничество вернутся к нормальному дотрамповскому состоянию, а Сенат и Верховный суд будут блокировать любые радикальные меры. Парадокс, таким образом, заключается в том, что в США победа «прогрессивной» стороны оказалась в то же время ее поражением, политическим тупиком, который даже может дать Трампу шанс вернуться к власти в 2024 году.

Вот почему именно в момент поражения Трампа мы должны задаться вопросом, как же так вышло, что ему удалось соблазнить половину американского народа. Одной из причин, несомненно, является та особенность, которую он разделяет с Берни Сандерсом. Сторонники Сандерса яростно преданы ему – как они говорят, кто пошел за Берни, тот не повернет назад. Здесь нет никакой мистической привязанности, просто признание некоторыми людьми того, что Берни действительно неравнодушен к ним и их проблемам, что он действительно понимает их, и это резко контрастирует с большинством других кандидатов от демократической партии. Дело не в реалистичности или осуществимости программы Сандерса, а в том, что он задевает своих сторонников за живое. Может ли избиратель, обеспокоенный тем, что произойдет, если (или, скорее, когда) кто-то в его семье тяжело заболеет, всерьез утверждать, что Блумберг или Байден по-настоящему их понимают?

В этом Трамп демонстрирует поверхностное сходство с Сандерсом. Хотя его солидарность с обычными людьми в основном ограничивается непристойными пошлостями, он также говорит об их повседневных заботах и страхах простыми словами, создавая впечатление, будто он действительно заботится о них и уважает их достоинство. Нужно признать, что даже в борьбе с пандемией Трамп хитро использовал такой «человеческий» подход: он пытался сохранять спокойствие, говоря людям, что пандемия скоро закончится и они смогут вернуться к привычной жизни… Я уже писал, что Байден – это Трамп с человеческим лицом, более цивилизованный и добрый, но можно сказать и обратное: Трамп – это Байден с человеческим лицом, где «человечность», конечно, низведена до базового уровня заурядных пошлостей и оскорблений. В таком же смысле, обычный пьяница, который бормочет чепуху, более «человечен», чем эксперт, говорящий о сложных формулах.

Сейчас мы находимся на таком низком уровне, что получить президента, который ничего не изменит, – это большее, на что мы можем надеяться. Единственная группа, которая заслуживает того, чтобы ее чествовали как героев, – это люди, проигнорировавшие жестокие угрозы сторонников Трампа и спокойно продолжавшие подсчет голосов; такая похвала обычно приберегается для «государств-изгоев», где мирная передача власти является поводом для торжества.

Единственная слабая надежда состоит в том, что непреднамеренный результат эпохи Трампа может сохраниться: я имею в виду частичный выход США из мировой политики. Соединенным Штатам придется смириться с тем, что они – всего лишь одно из государств в новом многополярном мире. Это единственный способ для всех нас избежать унизительной ситуации, когда мы со страхом следим за подсчетом голосов в США, словно судьба мира зависит от нескольких тысяч американских невежд.

22. Положение вещей: выбор

Какова наша ситуация сейчас в связи с пандемией, когда я пишу эти строки в конце ноября 2020 года, в разгар «второй волны», как это называют европейские СМИ? Мы не должны забывать, что различие между первой и второй волной проводится, главным образом, в Европе. Латинская Америка, где был другой ритм, достигла пика в промежутке между двумя европейскими волнами, и теперь, когда Европа переживает вторую волну, ситуация в Латинской Америке чуть лучше. Мы также должны иметь в виду очевидные различия в том, как пандемия затрагивает тот или иной класс (бедные страдают гораздо больше), расу (в США чернокожие и латиноамериканцы страдают намного сильнее), пол (женщины заражаются чаще и тяжелее, чем мужчины), а также принимать во внимание, что она протекает в разных ритмах на разных континентах (Африка в целом затронута меньше) и в разных государствах (в Европе Франция и Испания сейчас восстанавливаются, а Германия испытывает трудности, что явно контрастирует с ситуацией, наблюдавшейся два месяца назад). А главное, мы всегда должны иметь в виду страны, где все настолько плохо (из-за войны, нищеты, голода, местного насилия и т. д.), что пандемия считается лишь малым злом. Достаточно вспомнить Йемен, о котором The Guardian пишет следующее: «В стране, охваченной болезнью, ковид почти не регистрируется. Война, голод и губительное сокращение помощи сделали тяжелое положение йеменцев почти невыносимым»76. Аналогичным образом, когда между Азербайджаном и Арменией разразилась короткая война, официальные лица с обеих сторон заявили, что это оправдывает снижение приоритета борьбы с пандемией. Несмотря на эти сложности, мы тем не менее можем обобщить некоторые особенности, из-за которых контраст между второй волной и пиком первой волны становится очевидным:

• Сейчас некоторые надежды уже рухнули. Коллективный иммунитет не работает. Смертность в Европе сейчас на рекордном уровне. Больше нет надежды на то, что, хотя вирус распространяется все шире, его штамм менее опасен.

• Мы имеем дело со многими неизвестными, особенно в том, что касается распространения вируса. В некоторых странах эта неизвестность породила отчаянный поиск виновных (вечеринки в частных домах или на рабочих местах, тайные рейвы и т. д.). Часто звучащая фраза о том, что мы должны «научиться жить с вирусом», выражает чувство капитуляции перед ним.

• Вакцины дают надежду, но нам не следует рассчитывать, что они волшебным образом решат все наши проблемы и восстановят прежнюю нормальность, даже если не учитывать перспективу других эпидемий и экологических катастроф. А распределение вакцин станет нашим главным этическим испытанием: сохранится ли принцип всеобщего распределения или ему помешают оппортунистические компромиссы?

• Модель, которой следуют многие страны, – модель компромисса между поддержанием экономики и борьбой с пандемией, позволяющая последней поднимать голову снова и снова (в Европе Австрия и Швейцария теперь хотят вновь открыть горнолыжные курорты и т. д.), – все нагляднее демонстрирует свои пределы. Единственное, что, видимо, действительно работает, это строгий карантин. Последним примером является штат Виктория в Австралии, где в августе 2020 года было зарегистрировано 700 новых случаев заболевания в день, но сейчас «прошло уже 30 дней без новых случаев заражения вирусом, что является завидным рекордом для США, а многие европейские страны продолжают страдать от роста числа заражений и вынуждены возобновлять карантин»77.

• Что касается психического здоровья, то теперь, оглядываясь назад, мы можем сказать, что поведение большинства людей на пике первой волны было в основном здоровой и нормальной реакцией на угрозу. Люди думали о том, как избежать заражения, и казалось, что у большинства из них просто нет времени на проблемы с психическим здоровьем. Хотя сегодня об этих проблемах много говорят, преобладающее отношение людей к пандемии характеризуется странным сочетанием разрозненных элементов. Несмотря на растущее число случаев заражения, в большинстве стран пандемию не воспринимают всерьез; преобладает позиция «жизнь продолжается», при которой может показаться, что мы каким-то образом научились жить с вирусом, и это отражается в заявлениях о том, что люди «устали от ковида». В Западной Европе многие сейчас беспокоятся о том, смогут ли они отпраздновать Рождество и пройтись по магазинам или отправиться на привычные зимние каникулы.

Однако эта позиция «жизнь продолжается» сигнализирует о чем-то совершенно противоположном моменту расслабления, когда худшее уже позади. Она неразрывно связана с отчаянием, нарушениями предписаний властей и протестами против них. Поскольку власти и мейнстримные медиа не предложили четкой перспективы, наблюдается нечто более глубокое, чем страх: мы перешли от страха к депрессии. Мы испытываем страх, когда существует явная угроза, и разочарование, когда вновь и вновь возникают препятствия, мешающие нам достичь цели, но депрессия сигнализирует об исчезновении самого желания.

Такое чувство дезориентации вызывается тем, что четкий порядок причинности кажется нам нарушенным. Например, в Европе по до сих пор неясным причинам число случаев заражения сейчас снижается во Франции и растет в Германии. Никто точно не знает почему, но страны, пару месяцев назад считавшиеся образцовыми примерами борьбы с пандемией, теперь страдают особенно сильно. Ученые перебирают различные гипотезы, а сама эта разобщенность усиливает чувство смятения и усугубляет кризисы психического здоровья.

Еще больше чувство дезориентации усиливается тем, что пандемия действует на множестве уровней. Ведущий немецкий вирусолог Кристиан Дростен отметил, что пандемия – не просто научное или медицинское явление, а природная катастрофа^78, и следует добавить, что это также социальное, экономическое и идеологическое явление: его фактическое воздействие явно сочетает в себе все эти уровни. Например, CNN сообщает, что «в Японии в ноябре от самоубийств умерло больше людей, чем от ковида за весь 2020 год. И больше всего жертв среди женщин»79. Однако, учитывая, что большинство этих людей покончили с собой из-за тяжелого положения, в которое их поставила пандемия, их смерти можно считать сопутствующим ущербом. Связь между пандемией и экономикой очевидна на западных Балканах, где больницы переполнены. Как сказал один боснийский врач: «Мы можем работать за троих, но не за пятерых»80. Невозможно осознать этот кризис без учета «кризиса утечки мозгов, когда многообещающие молодые врачи и медсестры уезжают в поисках лучшей заработной платы и обучения за границей». Катастрофические последствия пандемии здесь явно усугубляются эмиграцией рабочей силы.

Поэтому мы можем с уверенностью заключить, что если пандемия COVID-19 действительно будет протекать тремя волнами, то характер каждой волны будет разным. В первой волне наше внимание, по понятным причинам, было сосредоточено на собственном физическом здоровье, на предотвращении бесконтрольного распространения вируса, поэтому большинство стран приняли карантин и меры социального дистанцирования. Хотя во время второй волны число инфицированных намного выше, страх перед долгосрочными экономическими последствиями все же является преобладающим фактором. И если внедрение вакцин не предотвратит третью волну, то можно с уверенностью утверждать, что наше внимание будет сосредоточено на собственном психическом здоровье, на губительных психических последствиях исчезновения нормальной социальной жизни.

Главный выбор, перед которым мы стоим, таков: должны ли мы стремиться к возвращению (прежней) нормальности или же мы должны признать, что пандемия является одним из признаков начала новой «постчеловеческой» эры («постчеловеческой» в смысле нашего основного представления о том, что значит быть человеком)? Очевидно, что это не просто выбор, касающийся нашей психической жизни, но и в некотором смысле «онтологический» выбор, касающийся всего нашего отношения к тому, что мы воспринимаем как реальность.

Конфликты между различными способами борьбы с пандемией – это не конфликты между различными медицинскими мнениями, а серьезные экзистенциальные конфликты. Вот как Бренден Дилли, техасец и ведущий ток-шоу, объяснил, почему он не носит маску: «Лучше быть мертвым, чем придурком. Да, я говорю буквально. Я лучше умру, чем буду выглядеть идиотом прямо сейчас». Дилли отказывается носить маску, поскольку, по его мнению, ношение маски унижает человеческое достоинство на самом базовом уровне. Таким образом, на кону наше фундаментальное отношение к человеческой жизни. Являемся ли мы, как Дилли, либертарианцами, отвергающими все, что посягает на наши индивидуальные свободы? Или мы утилитаристы, готовые пожертвовать тысячами жизней ради экономического благополучия большинства? Или авторитаристы, убежденные, что только строгий государственный контроль и регулирование могут спасти нас? А может быть, мы спиритуалисты «новой эры», считающие пандемию предупреждением от Природы, наказанием за эксплуатацию природных ресурсов? Полагаем ли мы, что Бог просто испытывает нас и в конечном итоге поможет нам найти выход? Каждая из этих позиций опирается на конкретное представление о том, что такое люди, раскрывая ту степень, в которой все мы, в некотором смысле, являемся философами.

По мнению Джорджо Агамбена, если мы принимаем правительственные меры по борьбе с пандемией, мы тем самым отказываемся от открытого социального пространства как основы нашего человеческого бытия и превращаемся в изолированные машины выживания, которые управляются наукой и техникой и служат государственной власти. Поэтому, даже если в доме пожар, мы должны набраться мужества, чтобы продолжать жить обычной жизнью и в итоге умереть с достоинством:

Все, что я делаю, не имеет никакого смысла, если дом горит. Тем не менее, даже когда дом горит, необходимо продолжать, как и раньше, делать все с осторожностью и точностью, возможно, даже в большей степени, чем раньше, – даже если никто этого не замечает. Возможно, сама жизнь исчезнет с лица земли, возможно, вообще не останется никаких воспоминаний о том, что делалось, к лучшему или к худшему. Но нужно продолжать, как и прежде: менять что-то слишком поздно, времени не осталось^81.

Следует отметить двусмысленность в аргументации Агамбена: «дом горит» из-за пандемии (и/или климатического кризиса), или он горит из-за того, как мы (чрезмерно) реагировали на реальность пандемии? Он пишет: «Сегодня пламя изменило свою форму и природу, оно стало цифровым, невидимым и холодным – но именно по этой причине оно еще ближе и постоянно окружает нас». Эти строки звучат явно по-хайдеггеровски, относя главную опасность к тому, как пандемия укрепила способность медицинской науки и цифрового контроля регулировать нашу реакцию на пандемию.

В последнем абзаце своего текста Агамбен допускает возможность появления новой формы постчеловеческой духовности:

«Человек исчезает сегодня, как лицо на песке, стираемое волной. Но то, что занимает его место, больше не имеет мира; это просто голая жизнь, без голоса и без истории, отданная на милость расчетов власти и науки. Но, возможно, только начавшись с этого разрушения, однажды постепенно или внезапно сможет появиться нечто другое – не бог, конечно, и даже не другой человек, а пожалуй, новое животное или иная живая душа».

Агамбен ссылается здесь на знаменитые строки из «Слов и вещей» Фуко о том, что фигура гуманиста исчезает, словно смывается волнами фигура, начертанная на песке. Можно сказать, что мы фактически вступаем в постчеловеческую эпоху, вызванную не только пандемией и другими катастрофами, такими как глобальное потепление, но и цифровизацией нашей жизни, включая прямой цифровой доступ к нашей духовной жизни, что подрывает основные координаты нашего человеческого бытия. Так каким же образом можно заново изобрести (пост-)человечество? Вот один намек: выступая против ношения защитных масок, Агамбен косвенно ссылается на Левинаса, в частности на его утверждение о том, что «лицо говорит со мной и тем самым приглашает меня к отношениям, несоизмеримым с осуществляемой властью», поскольку лицо является частью тела Другого, через которую просвечивает бездна неуловимой Инаковости Другого^82. Очевидный вывод Агамбена состоит в том, что, скрывая лицо, маска скрывает саму неуловимую бездну, которую отражает человеческое лицо… Неужели? На это утверждение есть четкий фрейдистский ответ. Фрейд прекрасно знал, почему во время психоаналитического сеанса (когда все становится серьезным, т. е. после так называемых предварительных встреч) пациент и аналитик не смотрят друг другу в лицо: лицо по своей сути является ложью, абсолютной маской, и аналитик откликается на бездну Другого, не видя его лица.

Принять постчеловечество как вызов – наша единственная надежда. Как это формулирует Николь Барриа-Асенхо в названии своей будущей книги, вместо мечтаний о «возвращении к (старой) нормальности», мы должны участвовать в трудном и болезненном процессе построения новой нормальности. Это строительство – не медицинская или экономическая, а глубоко политическая проблема: мы вынуждены заново изобретать всю нашу социальную жизнь.

23. «Великое обнуление?» Да, пожалуйста – но только настоящее!

В апреле 2020 года, реагируя на эпидемию COVID-19, Юрген Хабермас отметил, что «экзистенциальная неопределенность в настоящее время распространяется глобально и одновременно в умах самих индивидуумов, связанных социальными медиа»83. Он писал: «Впервые мы так много знаем о своем незнании, как и о том, что мы вынуждены действовать и жить в неопределенности». И он был прав, утверждая, что это незнание касается не только самой пандемии (по этой части хотя бы есть эксперты), но еще больше ее экономических, социальных и психических последствий. Обратите внимание на его точную формулировку: дело не просто в том, что мы не знаем, что происходит, а в том, что мы знаем, что не знаем, и это незнание само по себе является социальным фактом, вписанным в действия наших институтов. Теперь мы знаем, что, скажем, в Средневековье или Раннее Новое время людям было известно гораздо меньше, но они не знали этого, потому что полагались на некий устойчивый идеологический фундамент, гарантировавший, что наша вселенная представляет собой осмысленное целое. То же самое относится и к некоторым представлениям о коммунизме, и даже к идее Фукуямы о конце истории – все они предполагали знание о том, куда движется история. Хабермас также верно локализует неопределенность в «умах индивидуумов, связанных социальными медиа». Наша связь с цифровой вселенной чрезвычайно расширяет наши знания, но в то же время бросает нас в радикальную неопределенность. (А вдруг нас взломали? Кто контролирует наш доступ? Не фейковые ли новости мы читаем?) Новые разоблачения фактов взлома правительственных учреждений и крупных компаний США иностранными хакерами иллюстрируют эту неопределенность: американцы теперь обнаруживают, что они не способны даже определить масштабы и методы этого взлома. В США вирусная угроза носит не только биологический, но и цифровой характер.

Когда мы пытаемся угадать, как будут выглядеть наши общества после пандемии, нам следует избегать ловушки под названием футурология, которая по определению игнорирует наше незнание. Футурология определяется как систематическое прогнозирование будущего, экстраполируемого из нынешних социальных тенденций, но в этом и заключается проблема. Чего футурология не принимает во внимание, так это исторические «чудеса», радикальные перемены, которые можно объяснить только задним числом, когда они уже произошли. Пожалуй, здесь нам стоит задействовать различие, имеющееся во французском языке между словами futur и avenir. Futur – это то, что будет после настоящего, а avenir указывает на радикальные перемены. Когда президент выигрывает выборы второй раз подряд, он является «настоящим и будущим президентом», но не президентом «грядущим»; грядущий президент – это другой президент. Так будет ли постковидная вселенная просто еще одним будущим или чем-то новым, «грядущим»?

Это зависит не только от науки, но и от наших политических решений. Настало время сказать, что мы не должны питать иллюзий относительно «счастливого» исхода выборов в США, которые принесли такое облегчение либералам по всему миру. Фильм Джона Карпентера «Чужие среди нас» (1988), один из забытых левых шедевров Голливуда, рассказывает историю Джона Нада (nada по-испански означает «ничто») – бездомного рабочего, случайно наткнувшегося на кучу коробок с солнцезащитными очками в заброшенной церкви. Надев эти очки на улице, он замечает, что на красочном рекламном щите, призывающем полакомиться шоколадными батончиками, теперь просто отображается слово «ПОВИНУЙСЯ», а другой рекламный щит с гламурной обнимающейся парой при взгляде через очки приказывает зрителю «ЖЕНИТЬСЯ и РАЗМНОЖАТЬСЯ». Он также видит, что на банкнотах написано «ЭТО ВАШ БОГ». Кроме того, он вскоре обнаруживает, что многие люди, обычно кажущиеся очаровательными, на самом деле являются чудовищными инопланетянами с металлическими головами… Сейчас в сети распространяется изображение с вариацией на тему этой сцены из фильма, но с Байденом и Харрис. Если смотреть без очков, то на изображении эти двое улыбаются, а надпись гласит «TIME TO HEAL» («время исцеляться»), но при взгляде через очки они превращаются в двух монстров, а надпись меняется на «TIME TO HEEL» («время подчиняться»)…

Это, конечно, трамповская пропаганда, призванная дискредитировать Байдена и Харрис как марионеток анонимной корпоративной машинерии, контролирующей нашу жизнь, но в этом есть (более чем) доля правды. Победа Байдена означает продолжение в будущем «нормальности», существовавшей до Трампа, – вот почему его победу многие встретили таким вздохом облегчения. Однако эта «нормальность» означает верховенство анонимного глобального капитала – настоящего монстра среди нас. Я с юности помню стремление к «социализму с человеческим лицом» в отличие от «бюрократического» социализма советского типа. Байден сейчас обещает глобальный капитализм с человеческим лицом, но за этим лицом останется прежняя реальность. В образовании это «человеческое лицо» принимает форму одержимости «благополучием»: учащиеся должны жить в пузырях политкорректных правил, которые защищают их от ужасов внешней реальности. Образование больше не призвано оказывать отрезвляющее воздействие, позволяющее нам противостоять социальной реальности. И когда нам говорят, что эта безопасность предотвратит психические срывы, мы должны возразить прямо противоположным утверждением: такая ложная безопасность сделает нас уязвимыми для психических кризисов, когда нам в конце концов придется столкнуться с социальной реальностью. Этот акцент на «благополучии» просто рисует фальшивое «человеческое лицо» поверх нашей реальности вместо того, чтобы позволить нам изменить саму эту реальность. Байден – апофеоз благополучного президента.

Так почему же Байден все-таки лучше Трампа? Критики отмечают, что Байден тоже лжет и представляет большой капитал, только в более вежливой форме – но, к сожалению, эта форма имеет значение. Своей вульгаризацией публичных выступлений Трамп извратил этическую сущность нашей жизни, то, что Гегель называл Sitten [нравы] (в отличие от индивидуальной морали). Эта вульгаризация – всемирный процесс. Вот европейский пример: Силард Деметер, комиссар министерства культуры Венгрии и глава Литературного музея Петёфи в Будапеште, написал в своей статье в ноябре 2020 года, что «Европа – это газовая камера Джорджа Сороса. Ядовитый газ вытекает из капсулы мультикультурного открытого общества, что смертельно опасно для европейского образа жизни^84». Далее Деметер назвал Сороса «либеральным фюрером», утверждая, что его «либерально-арийская армия обожествляет его больше, чем нацистская армия обожествляла Гитлера». Если бы Деметера попросили объясниться, он, вероятно, отмахнулся бы от этих заявлений как от риторического преувеличения; но это никоим образом не отменяет их ужасающего смысла. Сравнение Сороса и Гитлера глубоко антисемитское: оно ставит Сороса на один уровень с Гитлером, предполагая, что мультикультурное открытое общество, продвигаемое Соросом, не только так же опасно, как Холокост и арийский расизм, который к нему привел («либер-арийский»), но даже хуже и опаснее для «европейского образа жизни».

Так существует ли альтернатива этому кошмарному видению, кроме «человеческого лица» Байдена? Грета Тунберг недавно сформулировала три позитивных урока пандемии: «Можно относиться к кризису как к кризису, можно ставить здоровье людей выше экономических интересов и можно прислушиваться к науке»85. Да, но это лишь возможности. Можно также использовать кризис для маскировки других кризисов (например, из-за пандемии мы должны забыть о глобальном потеплении); можно использовать его, чтобы сделать богатых богаче, а бедных беднее (как это с беспрецедентной скоростью происходило в 2020 году); и, наконец, можно игнорировать или компартментализировать науку (люди, отказывающиеся от вакцинации, взрывной рост теорий заговора и т. д.). Скотт Гэллоуэй рисует более или менее точную картину наших коронавирусных времен:

Мы не любим говорить об этом вслух, но мне кажется, эта пандемия в значительной степени придумана для того, чтобы перевести 10 % богатейших людей в 1 % богатейших, а остальные 90 % – вниз… Мы как страна катимся к трем миллионам господ, которым служат 350 миллионов рабов. Мы решили защищать корпорации, а не людей. Капитализм буквально обрушится под собственным весом, если не восстановит свою эмпатическую опору… Мы решили, что капитализм означает любовь и сочувствие к корпорациям, а по отношению к индивидуумам – дарвинизм и жестокость^86.

Так каков же выход по Гэллоуэю, как нам предотвратить коллапс общества? Его решение состоит в том, чтобы вернуть любовь в капитализм путем созидательного разрушения: позволить шатающимся бизнесам разориться, защищая тех, кто потеряет работу. Он объясняет: «Мы позволяем уволить людей, чтобы Apple смогла вывести Sun Microsystems из бизнеса, а затем берем это невероятное процветание и начинаем относиться к людям с большей эмпатией». Проблема, конечно, в том, кто эти таинственные «мы»? Как именно осуществляется перераспределение? Неужели мы просто увеличим налоги на победителей (в данном случае Apple), позволив им сохранять свое монопольное положение? Идея Гэллоуэя имеет некоторый диалектический оттенок: единственный способ уменьшить неравенство и бедность – дать рыночной конкуренции сделать свою жестокую работу (мы позволим уволить людей), а потом… что? Ожидаем ли мы, что сами рыночные механизмы создадут новые рабочие места? Или государство? Как реализуются на практике «любовь» и «эмпатия»? Или мы рассчитываем на эмпатию победителей и ожидаем, что все они будут вести себя как Гейтс и Баффет? Я нахожу это дополнение рыночных механизмов моралью, любовью и эмпатией крайне сомнительным. Вряд ли мы сможем взять лучшее от двух миров (рыночный эгоизм и моральную эмпатию); гораздо вероятнее, что мы получим худшее из обоих миров.

Человеческое лицо этого «лидерства с опорой на прозрачность, искренность и человечность» – Гейтс, Безос, Цукерберг – представители авторитарного корпоративного капитализма, изображающие из себя героев-гуманистов, нашу новую аристократию, которых наши медиа прославляют и цитируют, словно мудрых гуманистов. Гейтс жертвует миллиарды на благотворительность, но мы должны помнить, что он выступал против плана Элизабет Уоррен, предполагавшего небольшое повышение налогов. Он восхвалял Пикетти и однажды назвал себя чуть ли не социалистом, что (в очень специфическом, извращенном смысле), можно сказать, верно: его богатство происходит от приватизации того, что Маркс называл нашим «общим достоянием», нашим совместным социальным пространством, в котором мы перемещаемся и коммуницируем. Богатство Гейтса не имеет ничего общего с себестоимостью продуктов, продаваемых Microsoft (можно даже утверждать, что Microsoft платит своим работникам умственного труда относительно высокую зарплату); это не результат его успеха по производству хорошего программного обеспечения по более низким ценам, чем у конкурентов, или более интенсивной «эксплуатации» нанятых им работников. Гейтс стал одним из богатейших людей в мире за счет сдачи в аренду используемой миллионами людей коммуникационной платформы, которую он приватизировал и контролирует. И аналогично тому, как Microsoft приватизировала коммуникационное программное обеспечение, используемое большинством из нас, Facebook[19] приватизировал наши личные контакты, а Google приватизировал поиск информации… Новые мегакорпорации, возникающие в результате приватизации общего достояния, подтверждают (по крайней мере, в некоторой степени) идею о том, что сегодня мы являемся свидетелями подъема неофеодализма, феодального капитализма. Контролируя наше общее достояние, новые хозяева (Билл Гейтс, Илон Маск) действуют подобно феодалам. Вот что пишет об этом Джоди Дин:

В отличие от капиталиста, чья прибыль основывается на прибавочной стоимости, создаваемой наемными работниками в процессе производства товаров, феодальный сеньор извлекает прибыль при помощи монополии, принуждения и ренты… Цифровые платформы – это новые водяные мельницы, их владельцы-миллиардеры – новые феодалы, а их тысячи рабочих и миллиарды пользователей – новые крестьяне^87.

Именно так работают Apple, Microsoft, Facebook[20] и Google. Мы сохраняем свободу личного выбора, но объем этого выбора определяется тем, какая корпорация приватизировала ту или иную часть нашего общего достояния: мы ищем любую необходимую нам информацию через Google, мы открыто определяем свою идентичность в публичной сфере через Facebook[21] и т. д. Эти мегакорпорации пытаются колонизировать наше будущее (Гейтс регулярно предлагает схемы организации нашей будущей жизни) и даже космическое пространство (Маск владеет множеством спутников и планирует строить поселения на Марсе).

Таким образом, в «восстании» Трампа против цифровых корпоративных сил есть доля правды. Стоит посмотреть подкасты «War Room» Стива Бэннона – величайшего идеолога популизма Трампа: нельзя не восхищаться тем, как много полуправд он объединяет в общую ложь. Его утверждение о том, что при Обаме разрыв между богатыми и бедными значительно увеличился, а крупные корпорации стали сильнее, верно, но при Трампе этот процесс продолжился, в дополнение к снижению налогов и печатанию денег для спасения корпораций. Таким образом, мы сталкиваемся с ужасной ложной альтернативой: великая корпоративная перезагрузка или националистический популизм, который делает вид, будто выступает против крупных корпораций, но в конечном итоге сводится к тому же самому. «Великая перезагрузка» – это формула того, как изменить кое-что (и даже многое), чтобы в сущности все осталось по-прежнему.

Так есть ли третий путь, помимо двух крайностей восстановления старой нормальности и корпоративной «великой перезагрузки»? Да – настоящая великая перезагрузка. Ни для кого не секрет, что именно нужно сделать – Грета Тунберг сформулировала это предельно ясно. Во-первых, мы должны, наконец, признать, чем является пандемический кризис: частью глобального кризиса всего нашего образа жизни, от экологии до новой социальной напряженности. Во-вторых, мы должны установить социальный контроль и регулирование экономики. В-третьих, мы должны полагаться на науку, но не просто признать ее агентом принятия решений. Почему нет? Давайте вернемся к Хабермасу, с которого мы начали: затруднительность нашего положения состоит в том, что мы вынуждены действовать, зная, что мы не знаем всех координат ситуации, в которой находимся, а бездействие само по себе играет роль действия. Но разве это не базовая ситуация для всякого действия? Наше большое преимущество заключается в том, что мы знаем, сколь многого мы не знаем, и это знание о нашем незнании открывает пространство свободы. Мы действуем, не зная всей ситуации в целом, но это не просто наше ограничение. Что дает нам свободу, так это то, что ситуация – по крайней мере, в нашей социальной сфере – сама по себе открыта, а не полностью (пред)определена.

Наша нынешняя ситуация в связи с пандемией, конечно, остается открытой. Мы усвоили первый урок: «легкого локдауна» недостаточно. Нам говорят, что «мы» (наша экономика) не можем позволить себе еще один жесткий карантин – так давайте изменим экономику. Карантин – самый радикальный негативный жест внутри существующего порядка. Путь дальше, к новому позитивному порядку, пролегает через политику, а не науку. Что нужно сделать, так это изменить нашу экономическую жизнь так, чтобы она смогла выдержать карантин и чрезвычайные ситуации, которые, несомненно, ожидают нас, точно так же, как война заставляет нас игнорировать рыночные ограничения и находить способ делать то, что «невозможно» в свободной рыночной экономике.

В марте 2003 года Дональд Рамсфелд, тогдашний министр обороны США, позволил себе немного любительской философии на тему отношения между известным и неизвестным: «Есть известные известные. Мы знаем, что знаем их. Есть известные неизвестные. Мы знаем, что не знаем их. Но есть и неизвестные неизвестные. Мы не знаем, что не знаем их»[22]. Он забыл добавить ключевой четвертый пункт: «неизвестные известные» – вещи, о которых мы не знаем, что мы их знаем, фрейдовское бессознательное, «знание, которое себя не знает», как выражался Лакан. Если Рамсфелд считал, что главными опасностями в противостоянии с Ираком были «неизвестные неизвестные» – угрозы со стороны Саддама, о которых мы даже не подозревали, то наш ответ должен быть таким: главные опасности – это, наоборот, «неизвестные известные», то есть отрицаемые убеждения и предположения, о наличии которых у самих себя мы даже не подозреваем. Мы должны прочесть утверждение Хабермаса о том, что у нас никогда не было столь обширного знания о незнании именно через эти категории: пандемия ударила по знанию о том, что (как нам казалось) мы знали; она заставила нас осознать, чего мы не знали, что не знали; и, в противостоянии ей, мы полагались на то, чего мы не знали, что знаем (все наши предположения и предубеждения, определяющие наши действия даже тогда, когда мы не осознаем их). Здесь мы имеем дело не с простым переходом от незнания к знанию, а с гораздо более тонким переходом от незнания к знанию о том, что мы не знаем, – наше позитивное знание при этом остается неизменным, но мы получаем пространство для маневра.

Именно в отношении того, чего мы не знаем, что мы знаем – наших предположений и предубеждений – подход Китая (а также Тайваня и Вьетнама) к пандемии оказался намного лучше, чем подход Европы и США. Я уже устал слышать: «Да, китайцы сдержали вирус, но какой ценой?» Хотя только анонимный источник может рассказать нам всю историю о том, что там происходило на самом деле, факт остается фактом: когда в Ухане вспыхнула эпидемия вируса, власти ввели карантин и остановили бóльшую часть производства по всей стране, явно поставив человеческие жизни выше экономики. Да, это произошло с некоторым опозданием, но они отнеслись к кризису чрезвычайно серьезно. Теперь они пожинают плоды, в том числе и экономические. И – давайте внесем ясность – это стало возможным только потому, что коммунистическая партия все еще способна контролировать и регулировать экономику: существует общественный контроль над рыночными механизмами, пусть и «тоталитарный». Но, опять же, вопрос не в том, как это сделали в Китае, а в том, как это следует сделать нам. Китайский путь – не единственный из эффективных, он не является «объективно необходимым» в каком-либо измеримом смысле. Пандемия – не просто процесс распространения вируса; это процесс, разворачивающийся в определенных экономических, социальных и идеологических координатах, которые возможно изменить.

Сейчас, на исходе 2020 года, мы живем в сумасшедшее время, когда надежда на эффективность вакцин смешивается с растущей депрессией и даже отчаянием из-за роста заболеваемости и почти ежедневного открытия новых неизвестных о вирусе. В принципе, ответ на вопрос «Что делать?» прост: у нас есть средства и ресурсы реструктурировать здравоохранение и экономику так, чтобы они отвечали потребностям людей в период кризиса. Однако, если процитировать последние строки песни «Хвала коммунизму» из пьесы Брехта «Мамаша Кураж и ее дети», Er ist das Einfache, das schwer zu machen ist («Он – то простое, что трудно совершить»). Есть много препятствий, из-за которых сделать это так трудно: прежде всего – глобальный капиталистический порядок и его идеологическая гегемония. Нужен ли нам тогда новый коммунизм? Да, но лишь такой, который я склонен называть умеренно консервативным коммунизмом: все необходимые шаги, от глобальной мобилизации против вирусных и других угроз до введения процедур по ограничению рыночных механизмов и социализации экономики, но консервативные (в том смысле, что усилия должны прилагаться для сохранения условий человеческой жизни, и такое сохранение, как ни парадоксально, как раз и требует изменения порядка вещей) и умеренные (в смысле осторожности, с учетом непредсказуемых побочных эффектов наших мер).

Как указывал Эммануэль Рено, важнейшая марксистская категория, которая вводит классовую борьбу в самую суть критики политэкономии, – это так называемые законы-тенденции, описывающие вынужденную тенденцию в капиталистическом развитии, например, тенденцию падения нормы прибыли. (Как отметил Рено, уже Адорно настаивал на этих аспектах Марксовой концепции «Tendenz», что делает ее несводимой к простому «тренду»88.) Описывая эту «тенденцию», сам Маркс использует термин антагонизм. Падающая норма прибыли – это тенденция, подталкивающая капиталистов к более интенсивной эксплуатации рабочих, а рабочих – к сопротивлению ей, так что исход не предопределен, а зависит от борьбы; например, в некоторых государствах всеобщего благосостояния организованные рабочие вынудили капиталистов пойти на значительные уступки. Коммунизм, о котором я говорю, – это именно такая тенденция. Причины очевидны: нам необходимы глобальные действия для борьбы с угрозами здоровью и окружающей среде, а экономику нужно будет каким-то образом социализировать. И мы должны рассматривать преобладающий набор реакций глобального капитализма на пандемию (фальшивая «великая перезагрузка», националистический популизм, сведенная к сочувствию солидарность и т. д.) именно как реакцию на коммунистическую тенденцию.

Так каким же образом восторжествует коммунистическая тенденция? Печальный ответ таков: в результате новых кризисов. Давайте внесем ясность: вирус атеистичен в самом прямом смысле этого слова. Да, мы должны проанализировать, какова социальная обусловленность пандемии, но в основном это продукт бессмысленной случайности, в нем нет никакого «более глубокого послания» (для нас он не может быть Божьим наказанием, каким была чума в Средневековье). Прежде чем выбрать знаменитые слова Вергилия «acheronta movebo»[23] в качестве девиза для «Толкования сновидений», Фрейд рассматривал другие строки – слова сатаны из «Потерянного рая» Мильтона: «В надежде силы новые найти иль почерпнуть в отчаяньи решимость». Так и мы, современные ипостаси Сатаны, разрушающие свою землю, должны реагировать на вирусные и экологические угрозы. Если мы вынуждены признать, что наша ситуация безнадежна, то нам следует избавиться от отчаяния. Нам нужно согласиться, что наше положение отчаянное, и решительно действовать в соответствии с этим. Снова процитирую Грету Тунберг: «Делать все, что в наших силах, уже недостаточно. Теперь нам нужно сделать то, что кажется непосильным». Футурология имеет дело с возможным; нам же необходимо сделать то, что (с точки зрения существующего глобального порядка) невозможно.

24. Христос во времена пандемии

В Рождество мы празднуем рождение Иисуса Христа. Что это уникальное и даже, говоря словами Гегеля, чудовищное событие (в гротескной диспропорциональности сам Бог, а не его посланник или пророк, предстает обычным человеком в нашей обычной реальности) означает для нас сегодня, когда большая часть человечества искалечена жестокой пандемией и находится под угрозой многих других опасностей, от глобального потепления до социальных волнений? В каком-то смысле, мы живем в аду, охваченные постоянным напряжением и депрессией, поскольку пандемия нарушила повседневную жизнь, к которой мы привыкли. И вот появляется Христос – но как? Стандартный ответ таков: мы должны помнить, особенно в трудные времена, что есть высшая всемогущая сила, любящая и защищающая нас, поэтому мы должны обращаться к Нему с молитвой и довериться своей судьбе. Какими бы мрачными ни казались обстоятельства, спасение уже не за горами. И, возможно, Бог допустил пандемию, чтобы предупредить нас…

Я думаю, что от всего этого традиционного направления мыслей следует отказаться. Мы должны приложить больше усилий, чтобы понять уникальную роль Христа, которая ускользает не только от традиционного христианства, но даже от мистицизма в его лучшем проявлении – здесь я имею в виду, конечно, Майстера Экхарта. Экхарту иногда приписывается (не встречающееся в его работах), высказывание о том, что он предпочел бы быть в аду с Иисусом, чем на небесах без него. Это утверждение следует рассматривать не просто как гипотезу, а как реальный выбор, стоящий перед нами: выбор между Богом и Христом, между раем и адом. Как писал Артур Рембо в книге «Одно лето в аду», «Я думаю, что оказался в аду, значит, я существую». Необходимо принять это утверждение в его полном картезианском смысле: только в аду я могу существовать как единственное, неповторимое «Я».

Мистики продвигаются от временного порядка тварей к первозданной бездне вечности, но избегают ключевого вопроса: как возникают твари из этой первозданной бездны? Не «как нам достичь вечности из нашего временного конечного бытия?», а «как может сама вечность снизойти во временное конечное бытие?» Единственный ответ заключается в том, что вечность – это идеальная тюрьма, удушающее заключение, и только падение в жизнь существ открывает Доступ к человеческому (и даже божественному) опыту. Этот довод очень четко сформулировал Г. К. Честертон, написавший по поводу модного утверждения о «предполагаемой духовной тождественности буддизма и христианства»: «Любовь жаждет личности; следовательно, любовь жаждет разделения. Побуждение христианства – радоваться тому, что Бог разделил вселенную на частички… Христианство – это меч разделяющий и освобождающий. Ни в какой другой философии Бог не радуется разделению вселенной на живые души»89. И Честертон полностью осознает, что Богу недостаточно отделить человека от Себя, чтобы человечество полюбило Его – это разделение ДОЛЖНО отразиться и в Самом Боге, чтобы Бог был оставлен им Самим: «Мир содрогнулся и солнце затмилось не тогда, когда Бога распяли, а когда с Креста раздался крик, что Бог оставлен Богом». Из-за этого параллелизма между изоляцией человека от Бога и изоляцией Бога от Самого Себя, христианство, как пишет Честертон,

поистине революционно. Что доброго человека могут казнить, это мы и так знали, но казненный Бог навеки стал знаменем всех повстанцев. Лишь христианство почувствовало, что всемогущество сделало Бога неполноценным. Лишь христианство поняло, что полноценный Бог должен быть не только царем, но и мятежником[24].

Честертон полностью осознает, что тем самым мы приближаемся «к тайне слишком глубокой и страшной». Он пишет: «В истории Страстей отчетливо улавливаешь эмоциональный намек на то, что Создатель мира (каким-то непостижимым образом) прошел не только через страдания, но и через сомнение». В стандартной форме атеизма освобожденные люди перестают верить в Бога; в христианстве Бог умирает за Самого Себя – вопрошая «Отче, почему Ты оставил меня?», сам Христос совершает то, что для христианина является величайшим грехом: Он колеблется в своей Вере.

Если отнестись к этому парадоксу всерьез, то мы не можем позволить себе искать прибежища в стандартной трансцендентной фигуре Бога как тайного Господина, знающего смысл того, что кажется нам бессмысленной катастрофой; Бога, видящего всю картину, в которой то, что мы воспринимаем как бедствие, способствует глобальной гармонии. Если взять такое событие, как Холокост или гибель миллионов людей в Конго за последние годы, разве не непристойно утверждать, что эти ужасы имеют более глубокий смысл, поскольку они способствуют гармонии Целого? Существует ли такое Целое, которое может телеологически оправдать и, следовательно, искупить Холокост? Смерть Христа на кресте означает, что нужно безоговорочно отбросить представление о Боге как о трансцендентном хранителе, гарантирующем счастливый исход наших действий, дающем гарантию исторической телеологии – смерть Христа есть смерть этого Бога, она отвергает всякий «более глубокий смысл», затуманивающий жестокую реальность исторических катастроф.

Это также позволяет нам дать единственный последовательный христианский ответ на вечный критический вопрос: был ли Бог в Освенциме? Как Он мог допустить такие безмерные страдания? Почему Он не вмешался и не предотвратил это? Ответ заключается не в том, что мы должны научиться отстраняться от наших земных превратностей и отождествлять себя с благословенным покоем Бога, обитающим выше наших несчастий, чтобы суметь осознать абсолютную ничтожность человеческих забот (это стандартный языческий ответ), и не в том, что Бог знает, что делает, и каким-то образом отплатит нам за наши страдания, залечит наши раны и накажет виновных (это стандартный телеологический ответ). Ответ можно найти, например, в финальной сцене фильма «Отстрел собак» (выпущенного в США под названием Beyond the Gates – «За вратами»), в которой группа беженцев-тутси в христианской школе знает, что скоро их убьет толпа хуту. Молодой британский школьный учитель впадает в отчаяние и спрашивает отеческую фигуру, старшего священника (которого играет Джон Херт), где же сейчас Христос и почему он не предотвратит резню. Ответ священника: Христос сейчас присутствует здесь больше, чем когда-либо, Он страдает здесь вместе с нами. Когда мы в отчаянии проклинаем свою судьбу, когда мы мужественно принимаем, что никакая высшая сила нам не поможет, он здесь, с нами.

Таким образом, истинная идея Рождества не в том, что «Мы в безопасности, кто-то Там, Наверху, заботится о нас, Он отправил нам своего сына в качестве посланника!», а в том, что «Мы одни, и мы сами ответственны за свою судьбу». Это отсутствие трансцендентной поддержки есть другое название свободы: Христос воплощает божественный дар свободы. Или, как выразились Rammstein в песне «Ohne Dich»: «Без тебя я не могу жить, с тобой я одинок» – только с Христом мы по-настоящему одиноки. Сегодня мы действуем с Христом только в том случае, если берем на себя ответственность за пандемию и другие катастрофы и объединяемся в глобальной солидарности, осознавая, что никакая высшая сила не гарантирует счастливого исхода. Христианское название этой глобальной солидарности – Святой Дух, сообщество верующих, связанных любовью. Когда последователи спросили Христа, как они узнают о его возвращении после его смерти, он ответил им: когда между вами будет любовь, я буду там. Христос возвращается как связующее звено любви между своими последователями, а не как высшая сила, объединяющая их.

25. Сначала как фарс, потом как трагедия?

Всем известно замечание Маркса о том, что история повторяется сначала как трагедия, а затем как фарс – Маркс имел в виду трагедию падения Наполеона I и более поздний фарс правления его племянника Наполеона III. В 1960-х годах Герберт Маркузе заметил, что урок нацизма, по-видимому, противоположен: сначала фарс (на протяжении 1920-х годов Гитлер и его последователи в основном считались кучкой маргинальных политических клоунов), а потом трагедия (когда Гитлер фактически пришел к власти). Штурм Капитолия США сторонниками Трампа в январе 2021 года, очевидно, был не серьезной попыткой государственного переворота, а фарсом. Джейк Анджели, сторонник QAnon, теперь известный многим как парень, вошедший в Капитолий в рогатой шапке «викинга», олицетворяет фальшь всей этой толпы протестующих. Воины викингов ассоциируются в популярной культуре с рогатыми шлемами, но нет никаких доказательств того, что у шлемов викингов действительно были рога; такие шлемы изобрело романтическое воображение начала девятнадцатого века – вот и вся аутентичность этих протестующих.

То, что произошло в Капитолии, было не попыткой государственного переворота, а карнавалом. Вот как прокомментировал эти события Рассел Сбрилья:

Можно ли найти лучший пример логики «кражи удовольствий», чем мантра, которую скандировали сторонники Трампа во время штурма Капитолия: «Остановите кражу!»? Гедонистический, карнавальный характер штурма Капитолия с целью «остановить кражу» не был просто случайным для этого неудавшегося восстания; поскольку речь шла о том, чтобы вернуть им удовольствие, (предположительно) украденное у них другими (т. е. чернокожими, мексиканцами, мусульманами, ЛГБТК+ и т. д.), то элемент карнавала был для него абсолютно неотъемлемым^90.

Идея о том, что карнавал может служить образцом для прогрессивных протестных движений – причем такие протесты являются карнавальными не только по своей форме и атмосфере (театральные представления, юмористические песнопения), но и по своей децентрализованной организации – глубоко проблематична. Разве социальная реальность позднего капитализма не карнавальна сама по себе? Разве печально известная Хрустальная ночь 1938 года – эта слабоорганизованная, отчасти спонтанная волна жестоких нападений на еврейские дома, синагоги, лавки и людей – не была самым что ни на есть карнавалом? Более того, разве слово «карнавал» не может также служить названием для непристойной изнанки власти, от групповых изнасилований до массовых линчеваний? Давайте не будем забывать, что Михаил Бахтин развил понятие карнавала в своей книге о Рабле, написанной в 1930-х годах как прямой ответ на карнавал сталинских чисток. Традиционно одной из стратегий «низших классов» в сопротивлении власти предержащей регулярно являлось ужасающее проявление жестокости с целью нарушить чувство приличия среднего класса. Но с событиями в Капитолии карнавал снова потерял свою невинность. Не повторится ли фарс как трагедия и в этом случае? Последует ли за этим серьезный насильственный государственный переворот? Определенно, есть некоторые зловещие признаки, указывающие в этом направлении:

Опрос, проведенный на следующий день после штурма Капитолия, показал, что 45 % республиканцев одобряют эту акцию и считают, что Трампа нужно навязать нации в качестве президента силой, в то время как 43 % выступают против или, по крайней мере, не поддерживают применение насилия для достижения этой цели. Таким образом, ультраправые создали себе базу из примерно 30 миллионов человек, все большее число которых открыто отвергают принцип демократии и готовы принять авторитарное правление. Нам повезло, что объект их почитания искалечен нарциссизмом и сниженными когнитивными способностями. Однако появление нового Трампа, не столь оторванного от реальности и более компетентного, – лишь вопрос времени; путь к установлению авторитарного режима вопреки воле большинства избирателей теперь уже проторен^91.

Вот только Трамп не искалечен нарциссизмом и сниженными когнитивными способностями: напротив, эти две черты лежат в основе его успеха. Основной настрой его последователей – «когнитивный спад»: отрицание истинных последствий пандемии COVID-19, глобального потепления, расизма и сексизма в США; вера в то, что если и существуют какие-либо серьезные угрозы американскому образу жизни, то они наверняка являются результатом заговора. Из этого спада возникло масштабное праворадикальное движение, классовая база которого (как и в фашизме) состоит из белых рабочих низов среднего класса, боящихся потерять свои привилегии, и стоящих за ними миллиардеров.

Действительно ли государственный аппарат США был встревожен вторжением в Капитолий? Похоже на то: «Самый высокопоставленный американский генерал Марк Милли и весь Объединенный комитет начальников штабов, включающий глав всех родов войск, опубликовали заявление во вторник [12 января], осуждающее насильственное вторжение в Капитолий США на прошлой неделе и напоминающее военнослужащим об их обязанности поддерживать и защищать Конституцию и отвергать экстремизм»92. Между властями и протестующими есть скрытые признаки солидарности. Как отмечали многие, только представьте, насколько более жестоко вели бы себя власти, если бы Капитолий осадили активисты BLM. Протестующих не разогнали, они просто разошлись по домам (как им посоветовал Трамп) и собрались в соседнем баре, чтобы отпраздновать свою акцию.

По словам одного из комментаторов, большинство протестующих «прилетели из своих богатых пригородов к американскому Капитолию, готовые умереть за привилегии белых»93. Возможно, это правда, но многие из них также представляли низы среднего класса, считающего, что его привилегиям угрожают воображаемая коалиция крупного бизнеса (новые цифровые медиа-корпорации, банки), государственная администрация (регламентирующая нашу повседневную жизнь, вводящая карантин, требующая носить маски, контролирующая оборот оружия и иначе ограничивающая наши основные свободы), природные катастрофы (пандемии, лесные пожары) и «другие» (бедные, мигранты, ЛГБТ+), которые якобы истощают финансовые ресурсы государства, вынуждая его повышать налоги. Главное место здесь занимает категория «наш образ жизни», в центре которой – общение в барах и кафе или на крупных спортивных мероприятиях, свободное передвижение автомобилей и право на владение оружием. Все, что представляет угрозу этим свободам, отвергается и осуждается как заговор – от государственного контроля (хотя он и приемлем, когда нацелен на «других») и недобросовестных торговых практик Китая до «террора» политкорректности, глобального потепления и пандемий… Этот «образ жизни» явно не классово нейтральный; это образ жизни части белого среднего класса, считающей себя истинным воплощением того, «что значит Америка».

Поэтому, когда мы слышим, что агент этого заговора – «глубинное государство», в котором доминируют либералы – не просто украл выборы, но и отнимает у нас (постепенно разрушаемый) наш образ жизни, мы должны применить другую категорию (как это делает Сбрилья в процитированном выше комментарии): категорию кражи наслаждения. Жак Лакан предсказал в начале 1970-х годов, что капиталистическая глобализация породит новый вид расизма, сосредоточенный на фигуре Другого, который угрожает отнять у нас наше наслаждение (глубокое удовлетворение, обеспечиваемое погруженностью в наш образ жизни) и/или сам испытывает и демонстрирует чрезмерное наслаждение, ускользающее от нашего понимания (достаточно вспомнить антисемитские фантазии о тайных еврейских ритуалах, фантазии белых шовинистов о большой сексуальной энергии чернокожих мужчин или восприятие мексиканцев белыми американцами как насильников и наркоторговцев…). Наслаждение здесь не следует путать с сексуальными или другими удовольствиями; это более глубокое удовлетворение нашим специфическим образом жизни, также включающее в себя паранойю по поводу образа жизни Другого. То, что беспокоит нас в Другом, обычно воплощается в мелких деталях повседневной жизни (запах их еды, шум их музыки или смеха). (Кстати, разве похожая смесь восхищения и ужаса не присутствовала в реакции либеральных левых на захват Капитолия? Разве не был заметен намек на зависть в осуждении «обычных» людей, ворвавшихся в святилище власти, устроив карнавал, на мгновение приостановивший действие наших правил общественной жизни?)

Масштабы того, что отрицают протестующие трамписты, ужасают. Несмотря на вакцину, пандемия COVID-19 продолжает распространяться, а существующее неравенство усугубляется. Что касается окружающей среды, то, как сообщает The Guardian: «Планета вступает в “жуткое будущее массового вымирания, ухудшающегося здоровья и климатических потрясений”, которые угрожают выживанию человека из-за невежества и бездействия, считает международная группа ученых, предупреждающих, что люди до сих пор не осознали неотложность кризисов сокращения биоразнообразия и климатических изменений»94. Но сейчас нам следует сосредоточиться на особенностях другого отрицания на примере церемонии инаугурации Байдена. Вот комментарий С. Э. Капп по поводу инаугурации:

Складывалось впечатление, будто на самом деле ничего не стряслось. Однако, конечно, это не так. Последние четыре года нанесли травму стольким американцам, что она не исчезнет в одночасье. Необходимо залечить много ран, и Байдену предстоит долгий путь. Но, по крайней мере, на час или около того в Капитолии США наконец-то воцарилась столь необходимая передышка от безумия, момент демаркации, каким навсегда останется 2020 год^95.

Трамп не просто случился, он появился из того самого мира, прославляемого в стихотворении «Холм, на который мы восходим», которое на инаугурации Байдена прочла Аманда Горман, удостоенная звания молодежного поэта-лауреата. Эта, как она сама себя описывает, «хрупкая чернокожая девушка, происходящая из рабов и воспитанная матерью-одиночкой, [которая] может мечтать стать президентом, чтобы лишь продекламировать для одного из них», сказала:

«И поэтому мы поднимаем взоры не на то, что между нами, а на то, что перед нами. / Мы ликвидируем разрыв, ведь чтобы поставить будущее превыше всего, мы должны сперва отложить наши разногла-сия. / Мы складываем оружие, чтобы протянуть друг другу руки. Мы не хотим никому причинить вреда, мы за гармонию для всех. /…Мы видели власть, что скорее разделила бы нашу нацию, чем согласилась бы поделиться. / Разрушила бы нашу страну, чтоб задержать демократию. / И эта попытка почти увенчалась успехом, но, хотя демократию можно на время задержать, ее нельзя окончательно победить в этой истине».

Если термин «идеология» имеет какое-то значение, то это оно: фантазия истеблишмента и прогрессистов, объединившихся в возвышенном моменте единства. Когда мы погружаемся в это единство, кажется, будто ничего из сделанного Трампом на самом деле не произошло – но откуда взялись Трамп и его последователи? Разве его приход к власти не сигнализирует о глубокой трещине в этом единстве? Если мы хотим иметь шанс в будущем, нам следует не отложить наши разногласия, а сделать прямо противоположное. Мы должны сосредоточиться на разногласиях и антагонизмах, пронизывающих американское общество, – не на «нецивилизованной войне» между либеральным истеблишментом и сторонниками Трампа, а на реальном классовом антагонизме и всех его последствиях (таких как расизм, сексизм и экологический кризис).

Призывы к единству и исцелению ран разногласий ложны. Трамп как таковой выступает за радикальное разделение, войну «нас» против «них» («врагов народа»), и единственный правильный способ победить его – продемонстрировать, что его разделение ложное, что он в действительности один из «них» (порождение «болота» истеблишмента), и заменить это разделение более радикальным и истинным, противопоставив истеблишмент во всех его проявлениях широкому единому фронту всех освободительных сил.

Так повторится ли фарс в виде трагедии? На этот вопрос нет готового ответа – он зависит от всех нас, от нашей политической мобилизации (или ее отсутствия). «Будь осторожен в своих желаниях!» – предупредил Трамп Байдена, когда последний пригрозил отстранить того от должности, сославшись на 25-ю поправку^96. Возможно, самому Трампу следовало быть осторожнее, желая поддержки крайне правых протестующих. Но вместе с тем, он сделал важное замечание: желание Байдена – его широкое видение новой объединенной Америки – противоречивая несбыточная мечта, и чем скорее мы отбросим ее, тем лучше для всех нас. Легко нанести удар по такой очевидной мишени, как Трамп, однако настоящая борьба только начинается.

26. В чем величайшая измена Трампа?

Когда в январе 2021 года судья окружного суда Ванесса Барайцер отклонила требование США об экстрадиции Джулиана Ассанжа, многие левые и либеральные критики прокомментировали это решение словами, напоминающими знаменитые строки из «Убийства в соборе» Т. С. Элиота: «The last temptation is the greatest treason / To do the right thing for the wrong reason» («Последнее искушение – величайшая измена / Совершить благой поступок из дурных побуждений»). В пьесе Бекет боится, что его «благой поступок» (решение противостоять королю и пожертвовать собой) основан на «дурном побуждении» (его эгоистичном стремлении к славе святого). Ответ Гегеля на эту дилемму был бы таков: в наших действиях важно их общественное содержание. Если я совершаю героическую жертву, то именно это важно, независимо от личных мотивов, которые могут быть и патологическими.

Однако отказ экстрадировать Ассанжа – совсем другой случай. Очевидно, что само решение было правильным, а вот что было неправильным, так это публично объявленные его причины. Судья Барайцер полностью поддержала утверждение властей США о том, что деятельность Ассанжа выходит за рамки журналистики, и обосновала свое решение исключительно соображениями психического здоровья. Она сказала: «Общее впечатление сводится к тому, что это подавленный и в чем-то даже отчаявшийся человек, искренне опасающийся за свое будущее»97. Она добавила, что по причине высокого уровня интеллекта Ассанжу, вероятно, удалось бы покончить с собой. Упоминание судьей Барайцер психического здоровье Ассанжа послужило в этом случае предлогом для отправления правосудия; ее скрытое, но четкое публичное послание таково: «Я знаю, что обвинение ошибочно, но я не готова признать это, поэтому я предпочитаю сосредоточиться на психическом здоровье». (Следует также отметить, что суд отказал Ассанжу в освобождении под залог, вынудив его оставаться в условиях тюремного заключения, которые и довели его до самоубийственного отчаяния.) Жизнь Ассанжа (возможно) спасена, но его Дело (свобода прессы, борьба за право предавать гласности преступления государства) до сих пор считается преступлением. Это хороший пример того, к чему на самом деле сводится гуманизм наших судов.

Но все это общеизвестно. Что нам следует сделать, так это применить строки Элиота к двум другим недавним политическим событиям. Разве комедия, разыгравшаяся в Вашингтоне в начале января 2021 года, не является окончательным доказательством – если таковое необходимо, – того, что Ассанж не должен быть экстрадирован в США? Это было бы похоже на экстрадицию диссидентов, сбежавших из Гонконга, обратно в Китай. Первое событие: когда Трамп надавил на Майка Пенса, своего вице-президента, чтобы тот не удостоверял голоса выборщиков, он попросил Пенса поступить правильно (да, избирательная система США фальшива и коррумпирована, это один большой подлог, организованный и контролируемый «глубинным государством») из дурных побуждений. Последствия требования Трампа интересны. Он утверждал, что Пенс, вместо того, чтобы просто действовать в рамках своей конституционно предписанной роли для проформы, может задержать или затруднить процесс сертификации Коллегии выборщиков, который должен был состояться в Конгрессе^98. После подсчета голосов вице-президенту оставалось только объявить заранее определенный результат, но Трамп хотел, чтобы Пенс действовал так, как будто он принимал реальное решение. Требование Трампа было не революцией, а отчаянной попыткой спасти свое положение, заставив Пенса действовать в рамках институционального порядка, толкуя закон буквальнее, чем предполагалось.

Второе событие: когда протестующие сторонники Трампа ворвались в Капитолий 6 января, они также поступили правильно из дурных побуждений. Они были правы, протестуя против избирательной системы США с ее сложными механизмами, цель которых – сделать невозможным прямое выражение народного недовольства (об этом открыто говорили и сами отцы-основатели). Но их попытка не являлась фашистским переворотом. До прихода к власти фашисты исторически были склонны заключать сделки с крупным бизнесом, но в последнее время медиа пестрили заголовками типа: «Трамп должен быть отстранен от должности ради сохранения демократии, говорят представители крупного бизнеса»99. Так подстрекал ли Трамп протестующих против крупного бизнеса? Не совсем. Напомним, что Стива Бэннона выгнали из Белого дома, когда он не только выступил против налогового плана Трампа, но и публично высказался за повышение налогов для богатых до 40 процентов, а кроме того утверждал, что спасение банков бюджетными деньгами – это «социализм для богатых». Трамп, защищающий интересы простых людей, напоминает Кейна из классического фильма Уэллса. Когда богатый банкир обвиняет его в том, что он говорит от имени бедной толпы, тот отвечает, что да, его газета говорит от имени простых бедных людей, чтобы предотвратить действительную опасность, которая заключается в том, что обыкновенные бедняки начнут говорить от своего имени.

Как и любой популизм, нынешний также не доверяет политическому представительству, делая вид, что говорит непосредственно от имени народа^100. Он жалуется, что его руки связаны «глубинным государством» и финансовым истеблишментом, поэтому его месседж таков: «Если бы только у нас не были связаны руки, мы смогли бы покончить с нашими врагами раз и навсегда». Однако, в отличие от старого авторитарного популизма (такого как фашизм), готового отменить формально-представительную демократию и действительно захватить власть и навязать новый порядок, у сегодняшнего популизма нет последовательного видения нового порядка. Позитивным содержанием его идеологии и политики является непоследовательный бриколаж мер по подкупу «своих» бедных, снижению налогов для богатых, сосредоточению ненависти людей на иммигрантах и коррумпированной элите, отдающей рабочие места на аутсорсинг, и так далее. Вот почему сегодняшние популисты на самом деле не хотят избавиться от установившейся представительной демократии и полностью захватить власть – «без «оков» либерального порядка, с которыми можно бороться, новым правым пришлось бы предпринять какие-то реальные действия», и это сделало бы очевидной бессодержательность их программы. Сегодняшние популисты могут работать только в условиях неопределенной отсрочки достижения своей цели, позиционируя себя как противников «глубинного государства» либерального истеблишмента. «Новые правые, по крайней мере на данном этапе, не стремятся установить высшую ценность – например, нацию или лидера, – которая полностью выражала бы волю народа и тем самым допускала и, возможно, даже требовала бы отмены механизмов представительства».

Это означает, что истинными жертвами Трампа являются его обычные сторонники, всерьез воспринимающие его словесные выпады против либеральных корпоративных элит и крупных банков. Его либеральные критики обвиняют его в том, что он лишь делает вид, будто контролирует своих сторонников, готовых яростно бороться за него, а на самом деле находится на их стороне и подстрекает их к насилию. Но в действительности он не на их стороне. Утром 6 января он выступил на митинге «Спасем Америку» в Эллипсе, парке рядом с Белым домом, сказав: «Мы собираемся дойти до Капитолия. И мы будем поддерживать наших храбрых сенаторов и конгрессменов. Мы, вероятно, не будем так же сильно поддерживать некоторых из них, потому что нашу страну не вернуть слабостью, вы должны показать силу, и вы должны быть сильными»101. Однако, когда толпа сделала это и приблизилась к Капитолию, Трамп отступил в Белый дом и наблюдал по телевизору за происходящим насилием.

Действительно ли Трамп хотел совершить государственный переворот? Однозначно НЕТ. Когда толпа проникла в Капитолий, он сделал заявление: «Я знаю вашу боль, я знаю вашу обиду. У нас были выборы, которые у нас украли. Мы одержали убедительную победу, и все это знают, особенно другая сторона. Но сейчас вы должны разойтись по домам. У нас должен быть мир. У нас должны быть закон и порядок»102. Трамп обвинил своих оппонентов в насилии и похвалил своих сторонников, сказав: «Мы не можем играть на руку этим людям. У нас должен быть мир. Поэтому идите домой. Мы любим вас; вы совершенно особенные». И когда толпа начала расходиться, Трамп опубликовал твит, оправдывающий действия своих сторонников, которые ворвались в Капитолий и совершили там акты вандализма: «Вот такие вещи и события происходят, когда так бесцеремонно и зловредно отбирается священная убедительная победа на выборах»103. Он завершил свой твит словами: «Запомните этот день навсегда!» Да, это хороший совет, ведь мы увидели не только фальшь американской демократии, но также фальшь популистского протеста против нее. Лишь несколько выборов в США действительно имели значение – например, выборы губернатора Калифорнии в 1934 году, когда кандидат от Демократической партии Аптон Синклер проиграл, потому что весь истеблишмент организовал неслыханную кампанию лжи и клеветы (Голливуд тогда объявил, что в случае победы Синклера переедет во Флориду и т. д.). Неудача Трампа на переизбрании противоположна неудаче Синклера: это провал того, кто этот провал вполне заслужил.

После выборов в США 2020 года с нами останется образ разъяренной недовольной толпы, атакующей парламент от имени популярного президента, лишенного власти в результате парламентских манипуляций. Звучит знакомо? Да: это должно было произойти в Бразилии или в Боливии – там толпа сторонников имела бы полное право штурмовать парламент и переизбрать президента. В США шла совершенно иная игра. Так что давайте надеяться, что события 6 января в Вашингтоне, по крайней мере, покончат с непристойностью США, посылающих наблюдателей на выборы в другие страны, чтобы судить об их справедливости – теперь выборы в самих США нуждаются в иностранных наблюдателях. Соединенные Штаты Америки – неблагонадежное государство, и не только с тех пор, как Трамп стал президентом: идущая (почти) гражданская война лишь подчеркнула раскол, существовавший всегда.

27. За тебя, Джулиан Ассанж!

Есть старый анекдот времен первой мировой войны об обмене телеграммами между штабами немецкой и австро-венгерской армий. Из Берлина в Вену поступает сообщение: «Ситуация на нашей части фронта серьезная, но не катастрофическая», а из Вены приходит ответ: «На нашей части фронта ситуация катастрофическая, но не серьезная». Ответ из Вены, похоже, является моделью того, как мы склонны реагировать на современные кризисы, от пандемии COVID-19 до лесных пожаров на западе США и в других местах: мы знаем, что надвигается катастрофа, СМИ постоянно предупреждают нас, но почему-то мы не готовы отнестись к ситуации вполне серьезно.

Нечто аналогичное обнаруживается и в судьбе Джулиана Ассанжа. Его дело – юридическая и моральная катастрофа, которая тянется уже долгие годы. Только подумайте о том, как с ним обращались в тюрьме: он не мог видеть своих детей и их мать, не мог регулярно общаться со своими адвокатами и стал жертвой психологических пыток, угрожающих самой его жизни. Они убивают его мягко, как поется в песне. Однако, похоже, очень немногие воспринимают его ситуацию всерьез и осознают, что в его случае на карту поставлена наша собственная судьба. Силы, нарушающие его права, – это те же силы, что препятствуют эффективной реакции на глобальное потепление и пандемию. Это те же силы, из-за которых пандемия делает богатых еще богаче, а по бедным бьет сильнее всего. Это те же силы, что безжалостно используют пандемию для регулирования и цензурирования нашего социального и цифрового пространства – силы, защищающие нас в том числе и от нашей собственной свободы. Мы все охотно протестуем против ограничений основных свобод человека, вводимых Китаем в Гонконге, но не следует ли нам вновь обратить свой взор на самих себя? Сегодня нужно вспомнить старое высказывание Макса Хоркхаймера конца 1930-х годов: «Те, кто не желают критически говорить о капитализме, должны тогда молчать и по поводу фашизма». Наша же версия такова: те, кто не желают говорить о несправедливости по отношению к Ассанжу, должны тогда молчать и о нарушениях прав человека в Гонконге и Беларуси.

Тщательно спланированный и осуществленный подрыв репутации Ассанжа – это одна из причин, по которой его защита так и не спровоцировала массового движения, такого как Black Lives Matter или Extinction Rebellion. Теперь, когда на карту поставлено само выживание Ассанжа, только такое движение (возможно) спасет его. Вспомните слова (написанные Джоан Баэз на музыку Эннио Морриконе) из «Here’s to You» – заглавной песни фильма «Сакко и Ванцетти»: «За вас, Никола и Барт, / Покойтесь вечно в наших сердцах, / Последний и решающий момент принадлежит вам, / Эта агония – ваш триумф». В защиту Сакко и Ванцетти по всему миру устраивались массовые акции, и то же самое необходимо сейчас ради спасения Ассанжа, хотя и в другой форме. Ассанж не может умереть – ибо даже если он умрет (или исчезнет в тюремной камере США как живой мертвец), эта агония станет его триумфом, он продолжит жить во всех нас. Вот какое послание мы все должны донести до тех, кто держит его судьбу в своих руках: если вы убиваете человека, вы создаете миф, который будет продолжать мобилизовывать тысячи людей.

28. Байден о (несуществующей) душе Путина

Я далек от того, чтобы восхищаться Путиным или Трампом, но сказанное Джо Байденом в недавнем интервью Джорджу Стефанопулосу вызвало у меня чуть ли не ностальгию по некоторым аспектам правления Трампа. Когда Байдена спросили, считает ли он Путина убийцей, он ответил: «Считаю»104. Он также подтвердил сообщения о том, что в 2011 году, будучи вице-президентом США, он лично сказал Путину, что у последнего «нет души». «Я повел себя не слишком умно. Я остался с ним наедине в его кабинете», – сказал Байден. (Что это значит? Что Путин мог его убить?) «Вот откуда это пошло. Когда-то президент [Джордж У.] Буш сказал, что заглянул ему в глаза и увидел его душу. А я сказал: “Я посмотрел в ваши глаза и усомнился, что у вас есть душа”. А он взглянул на меня и ответил: “Мы понимаем друг друга”». (Что, черт возьми, это должно значить? Признание Путина в том, что у него нет души, тогда как у Байдена она есть? Или что они по-настоящему презирают друг друга?) Находчивый ответ Путина был мастерским: он пожелал Байдену крепкого здоровья и пригласил его на публичные дебаты в Zoom о важных экзистенциальных и этических проблемах.

Жесткие слова Байдена резко контрастируют с высказываниями Трампа, который в 2017 году, когда ведущий Fox News Билл О’Рейли назвал Путина «убийцей», ответил, что поведение Америки не лучше, чем поведение российского президента. «Есть много убийц, у нас много убийц, – сказал Трамп. – Думаете, наша страна так уж невинна?»105 Трамп проявил здесь долю честного реализма. И напротив, утверждение Байдена о том, что у Путина нет души, попросту неверно. У чудовищных убийц действительно есть «душа» – богатый внутренний мир. Это видно по тому, как им нравится создавать фантазии, якобы оправдывающие их ужасные поступки; за всяким крупным политическим преступлением стоит поэт или религиозный миф. В частности, без поэзии не бывает этнических чисток – почему? Потому, что мы живем в эпоху, которая воспринимается как постидеологическая. Поскольку великие общественные цели больше не способны мобилизовать людей на массовое насилие, необходима более масштабная священная Цель, на фоне которой мелкие частные опасения по поводу убийств кажутся тривиальными. Религия или этническая принадлежность идеально подходят для этой роли. Конечно, есть случаи патологических атеистов, способных совершать массовые убийства просто ради удовольствия, но это редкие исключения: большинству необходимо обезболить их элементарную чувствительность к страданиям другого, а для этого требуется священная Цель. Религиозные идеологи обычно утверждают, что религия заставляет некоторых плохих людей совершать хорошие поступки; сегодня лучше придерживаться утверждения Стива Вайнберга о том, что с религией или без нее хорошие люди могут совершать хорошие поступки, а плохие люди – плохие поступки, но только религия может заставить хороших людей совершать плохие поступки.

Итак, хоть я и против Путина, это не потому, что у него нет души, а из-за того, что у него в душе. В его интервью Financial Times в 2019 году есть отрывок, иллюстрирующий, как он говорит от всей души. Тогда он торжественно заявил о своей абсолютной нетерпимости к шпионам, предающим свою страну, сказав: «Предательство – самое тяжкое преступление, и предатели должны понести наказание»106. Из этого откровенного выплеска ясно, что Путин не испытывает личной симпатии к Сноудену или Ассанжу; он помогает им лишь для того, чтобы позлить своих врагов, и страшно представить себе судьбу потенциального российского Сноудена или Ассанжа. Неудивительно, что в другом интервью Путин сказал, что, хотя Сноуден не предатель, он не понимает, как Сноуден мог сделать то, что он сделал со своей страной… Здесь мы можем получить некоторое представление о душе Путина и о том, как работает его разум.

Отрицать, что у вашего политического врага есть душа, – не что иное, как регресс к вульгарности, которая перекликается с другими перлами Байдена. Например, в 2007 году он сказал в поддержку Барака Обамы: «Я имею в виду, что вы получили первого мейнстримного афроамериканца, который красноречив, умен, чистоплотен и симпатичен. То есть, это же просто сказка»107. Эти примеры показывают, что если президентство Байдена окажется лучше, чем президентство Трампа, то не из-за его души. Чем меньше Байден будет полагаться на свою душу, тем лучше для всех нас.

29. Классовая борьба против классизма

На церемонии инаугурации президента Джо Байдена была одинокая фигура, которая приковывала к себе всеобщее внимание самим своим присутствием, выделяясь как диссонирующий элемент, нарушавший спектакль двухпартийного единства: Берни Сандерс. Как выразилась Наоми Кляйн, не так важны были варежки, как его поза:

ссутулившийся на стуле, со скрещенными руками, физически дистанцировавшийся от толпы. Впечатление, которое это производило, заключалось не в том, что человек остался в стороне на вечеринке, а скорее в том, что человеку не интересно к ней присоединяться. На этом мероприятии, которое являлось, прежде всего, демонстрацией межпартийного единства, варежки Берни символизировали всех, кто никогда не входил в этот сфабрикованный элитой консенсус^108.

Каждый философ знает, как впечатлен был Гегель, увидев Наполеона, едущего по Йене верхом – для него это было все равно, что увидеть мировой дух (преобладающую историческую тенденцию) на коне… Тот факт, что Берни затмил Байдена на его инаугурации и что его простой образ мгновенно стал знаковым, указывает на то, что истинный мировой дух нашего времени был там, в его одинокой фигуре, символизирующей скептицизм по поводу фальшивой нормализации, инсценированной во время церемонии. Прославление его образа говорит о том, что у нас все еще есть надежда; люди осознают, что необходимы радикальные перемены. Линии раздела, похоже, четко очерчены между либеральным истеблишментом, воплощенным в Байдене, и демократическими социалистами, самыми популярными представителями которых являются Берни Сандерс и Александрия Окасио-Кортес.

Однако за последние недели произошло нечто такое, что, кажется, нарушает эту четкую картину. В своих интервью и других публичных выступлениях Александрия Окасио-Кортес защищала Байдена от нападок со стороны социал-демократических левых. В своем интервью, опубликованном 19 марта в журнале демократических социалистов Америки Democratic Left, она «соединила крайне щедрые похвалы демократической партии с яростной критикой социализма»109. Как рассказывал Эрик Лондон, в своем интервью она

представляет Демократическую партию как полностью трансформировавшуюся в партию рабочего класса. Она говорит, что администрация Байдена и нынешние демократы «полностью переосмысливают себя в гораздо более прогрессивном ключе». Давление со стороны левых привело к «почти радикальным переменам» среди укоренившихся демократических лидеров… Единственным препятствием для достижения совершенства истеблишментом демократической партии является левая оппозиция. Эта политик, сделавшая карьеру на критике «демократического истеблишмента» и изображающая из себя аутсайдера, теперь превратилась в самого яростного защитника истеблишмента и самого неистового противника внешней критики.

Исходя из этого, Окасио-Кортес, естественно, отвергает левую критику Байдена как «в действительности привилегированную критику»110, мобилизуя старое и очень подозрительное различие между «добросовестной критикой» и «недобросовестной критикой». Она утверждает: «Недобросовестная критика может очень быстро разрушить все, что мы построили… у нас нет времени, и мы не можем себе позволить развлекать недобросовестных участников нашего движения». (Кстати, я отчетливо помню это различие со времен своей юности, когда коммунисты во власти регулярно противопоставляли «конструктивную» критику деструктивной антисоциалистической критике.) Если у нас «нет времени развлекать недобросовестных участников нашего движения», не является ли это (не слишком) тонким призывом к чистке? Окасио-Кортес идет дальше, обвиняя левых оппонентов Байдена в том, что они, критикуя президента, демонстрируют свое презрение к бедным и угнетенным^111. Она также заигрывает с политикой идентичности в противовес «классовому эссенциализму» и повторяет старый трюк либеральных левых, обвиняя своих левых критиков в служении правым: «Когда вы говорите, что “ничего не изменилось”, вы называете людей, которые сейчас защищены от депортации, “ничем”. А мы не можем допустить этого в нашем движении»112. (Наверное, неудивительно, что в конфликт между Окасио-Кортес и демократическими социалистами теперь вовлекается даже полиция – СМИ сообщали о визитах полиции к пользователям Twitter, критикующим Окасио-Кортес в соцсетях^113.) Но стратегия Окасио-Кортес здесь двойственна, ведь в то же время она осуждает администрацию Байдена за слишком медленное движение по Новому Зеленому Курсу^114 и за недостаточные инвестиции в обновление инфраструктуры^115, а также ругает Байдена за «варварские» условия пересечения границ страны^116. Таким образом, она придерживается последовательной стратегии: она хочет, чтобы радикальные левые доверяли администрации Байдена, но одновременно осуществляли «добросовестную критику» и толкали ее вперед.

Проблема, которую я вижу в этом рассуждении, приписываемом Окасио-Кортес, заключается в его скрытой предпосылке: якобы радикальные левые заходят слишком далеко в направлении «классового эссенциализма», тем самым игнорируя антирасистский и феминистский прогресс, достигнутый администрацией Байдена. Но действительно ли демократическая партия отстаивает важность этих двух видов борьбы в противовес радикальным левым? И разве некоторые радикальные феминистки и активисты BLM также не поддерживают демократический истеблишмент?[25] Часть BLM отделилась от движения именно из-за поддержки последним демократической партии, поскольку, как они выразились, «заключить союз с демократической партией – значит заключить союз против самих себя»117. Раскол между демократическим истеблишментом и левыми радикалами не имеет ничего общего с проблемой классового эссенциализма.

Во-первых, здесь следует отметить, что (в старой терминологии Мао Цзэдуна), конфликт между Окасио-Кортес и демократическими левыми – это не «противоречие» между народом и его врагами, а противоречие внутри самого народа, которое должно разрешаться путем дебатов. В нашем случае это означает, что ни одна сторона не должна относиться к другой как к агенту, тайно работающему на врага. Но давайте перейдем к основному вопросу: кто прав в этом конфликте, или, по крайней мере, кто в меньшей степени плох? Меня так и подмывает ответить на это словами Сталина: они оба хуже. Что я имею в виду?

В каком-то абстрактном теоретическом смысле позиция радикальных левых верна: Байден не даст долгосрочного решения, а глобальный капитализм сам по себе является конечной проблемой. Однако это понимание никоим образом не оправдывает то, что можно было бы назвать принципиальным оппортунизмом – удобную позицию критики каждой скромной прогрессивной меры как неадекватной и ожидания истинного движения, которое, конечно, никогда не наступает. Поэтому Окасио-Кортес права в том, что от Байдена нельзя просто отмахнуться как от «Трампа с человеческим лицом» (как я уже отмечал). Многие меры, принятые или предложенные его администрацией, нужно поддержать, включая выделение триллионов долларов на борьбу с пандемией, экономическое возрождение и выполнение экологических обязательств. Еще один шаг администрации Байдена, который следует воспринять серьезно, – это налоговая реформа, необходимая по мнению министра финансов Джанет Йеллен. Следуя шагам, предложенным Томасом Пикетти, она повысила ставку корпоративного налога в США с 21 % до 28 %, а также требует от международного сообщества последовать ее примеру и повысить налоги до сопоставимого уровня… Это и есть «классовый эссенциализм» (стремление к экономической справедливости), к которому нужно отнестись серьезно. Я думаю, Крис Силлизза прав в том, что важнейшими словами в речи Байдена на совместном заседании Конгресса 28 апреля 2021 года были следующие: «Мои сограждане-американцы… экономика просачивания благ сверху вниз никогда не работала»[26].

Однако, если каждая из противоположных позиций (принятие повестки демократической партии, пустой левый радикализм) сама по себе неверна, то разве их сочетание – утверждение о том, что мы должны из тактических соображений поддержать Байдена, даже зная, что его политика не сработает, – не равносильно циничной манипуляции? При таком подходе мы официально остаемся в рамках системы, но на самом деле преследуем собственные, более радикальные и темные цели. Однако истинная суть такого подхода обычно противоположна: мы думаем, что преследуем скрытую радикальную цель, а в действительности идеально вписываемся в систему, или, если процитировать Дуэйна Русселя, «именно эту прагматичную попытку сохранять актуальность и влияние внутри демократической партии мы должны подвергнуть сомнению»118. Впрочем, я не думаю, что стратегия поддержки некоторых мер Байдена предполагает циничное манипулирование, и она также не обязательно подразумевает, что мы остаемся в ловушке системы. Мы можем одобрить ряд его действий совершенно «искренне», но при условии, что они являются лишь первыми шагами, за которыми обязательно последуют и другие. И это так, потому что существующая глобальная система не может выдержать этих мер без дополнительных, радикальных шагов. Если, например, расходование триллионов долларов на борьбу с пандемией приведет к финансовому кризису, то потребуются гораздо более радикальные меры финансового контроля. Все, что нам нужно сделать, это настаивать на этих мерах, требуя их полной реализации.

Почему же тогда обе стороны конфликта хуже? Суть дела заключается в упреке в «классовом эссенциализме», который, я думаю, бьет мимо цели. Мы, конечно, должны отбросить старое марксистское клише о том, что только борьба трудящихся является «настоящей», а все остальные виды борьбы (экологическая, деколониальная и национально-освободительная, феминистская, антирасистская и т. д.) должны подождать, и они, предположительно, будут более или менее автоматически разрешены, как только мы решим Главный Вопрос. Но помимо этого я утверждаю, что мы должны полностью принять «классовый эссенциализм» – при условии, что мы используем термин «essence» (сущность) в строгом гегелевском смысле. Хотя Мао Цзэдун на самом деле не понимал диалектику Гегеля (см. его нелепую полемику против отрицания отрицания), его главный вклад в марксистскую философию – развитие им понятия противоречия – находится на том же уровне гегелевской концепции сущности. Главный тезис его замечательного текста «О противоречии», в котором различаются «главные и второстепенные противоречия в процессе, а также главные и второстепенные аспекты противоречия», заслуживает внимательного прочтения. Мао упрекает «догматических марксистов» в том, что они «не понимают, что именно в специфических особенностях противоречия заключается всеобщность противоречия». Он пишет:

Например, в капиталистическом обществе две противоположные силы – пролетариат и буржуазия – образуют главное противоречие. Другие же противоречия, как, например, противоречие между остатками класса феодалов и буржуазией, противоречие между крестьянами – мелкими собственниками – и буржуазией, противоречие между пролетариатом и крестьянами – мелкими собственниками, противоречие между немонополистической буржуазией и монополистической буржуазией, противоречие между буржуазной демократией и фашизмом, противоречия между капиталистическими странами, противоречия между империализмом и колониями и другие противоречия – все они определяются этим главным противоречием и находятся под его воздействием. В случае агрессивной войны империалистов против такой страны различные ее классы, за исключением небольшой кучки национальных предателей, могут временно сплотиться для ведения национальной войны против империализма. В этом случае противоречие между империализмом и данной страной становится главным противоречием, а все противоречия между различными классами внутри этой страны (включая главное противоречие – между феодальным строем и народными массами) временно отступают на второстепенное место и занимают подчиненное положение[27]119.

Это ключевой аргумент Мао: основное (всеобщее) противоречие не пересекается с противоречием, которое следует рассматривать как доминирующее в конкретной ситуации; всеобщее измерение буквально заключается в этом конкретном противоречии. В каждой конкретной ситуации преобладающим оказывается другое «специфическое» противоречие, в том точном смысле, что для победы в борьбе за разрешение основного противоречия следует рассматривать специфическое противоречие как преобладающее, которому должны быть подчинены все остальные виды борьбы. В Китае во время японской оккупации главным являлось патриотическое единение против японцев, если коммунисты хотели победить в классовой борьбе. В тех условиях любое прямое сосредоточение внимания на классовой борьбе шло вразрез с самой классовой борьбой. В этом, возможно, и заключается важнейшая черта «догматического оппортунизма»: настаивать на главной роли основного противоречия в неподходящий момент. Легко увидеть, как это понятие применимо к нынешнему многообразию борьбы. Сегодня истинный «классовый эссенциализм» означает отношение к классовой борьбе не как к устойчивой сущности, а как к сверхопределяющему принципу, регулирующему динамическое взаимодействие разнообразных видов борьбы. Например, сейчас в США нельзя говорить о классовой борьбе, не упомянув угнетения и эксплуатации чернокожих людей; сосредоточение внимания на «чистой» классовой борьбе независимо от расы в конечном итоге способствует классовому угнетению.

Маурицио Лаццарато недавно выступил против «классового эссенциализма»120, упомянув девиз итальянской феминистки Карлы Лонци «Наплюем на Гегеля». Основополагающий текст итальянского феминизма, «Sputiamo su Hegel» («Плевать на Гегеля») Лонци (1970)121 подчеркивает патриархальный характер гегелевской диалектики и теории признания и распространяет эту яростную критику Гегеля на марксизм. Наряду с акцентом на производстве, иерархической социальной организации и власти (воплощение политики в форме партии, представляющей ее базу), критика Лонци ставит под сомнение марксистский взгляд на историю как на диалектическое движение через этапы, при котором чернокожие и женщины «заблокированы» на более низких «этапах», а женщины могут в конечном итоге обрести свободу самосознания только в том случае, если присоединятся к мужской продуктивистской логике^122. Лонци отвергает всю эту концепцию как несовместимую с подлинной революцией; «революционный процесс – это скачок, недиалектический разрыв исторического порядка, который приведет к изобретению и открытию чего-то такого, чего история ранее не содержала»123.

Мнение Лаццарато здесь заключается не в том, что марксистская точка зрения должна быть просто отвергнута, а в том, что борьба рабочих и борьба феминисток подчиняются разной логике. Согласно тому, как Лаццарато интерпретирует феминистскую критику «централизации и вертикальности властных отношений в «партии», женщины, чтобы стать автономным политическим субъектом, должны изобрести радикальную демократию^124. Новые горизонтальные, неиерархические отношения могут обеспечить основу коллективной осознанности, специфичной для женщин. «Концепция и практика “представительства” и делегирования отсутствуют, поскольку проблема заключается не в захвате власти и не в управлении»125. Женщины должны покончить с «обещаниями эмансипации посредством работы и борьбы за власть, которые считаются ценностями патриархальной культуры (и рабочего движения). Феминистское движение требует не какого-либо участия во власти, а, напротив, обсуждения концепции власти и захвата власти»126.

Лаццарато знает о ловушках феминистского или антиколониалистского эссенциализма. В последнем случае «врагом становится Европа как таковая; капитализм затеняется расовым разделением. Эти двусмысленности, к сожалению, повторятся в постколониальной философии, потому что революция будет полностью аннулирована»127. Таким образом, классовый эссенциализм нельзя просто заменить феминистским эссенциализмом (в котором угнетение женщин является основной формой всех видов угнетения) или антиколониалистским эссенциализмом (где колониальное господство и эксплуатация считаются ключом ко всему прочему). Скорее, Лаццарато утверждает нередуцируемое разнообразие видов освободительной борьбы и резонанс между ними. Здесь следует процитировать анонимных авторов «Грядущего восстания»: «Революционные движения распространяются не за счет контаминации, а за счет резонанса. / Нечто, создаваемое здесь, вступает в резонанс с ударной волной, испускаемой чем-то, созданным там…»128.

Как действует этот резонанс между феминистской борьбой и борьбой трудящихся? Является ли борьба трудящихся неразрывно связанной с централистско-продуктивистской парадигмой, или в ней может найти отклик децентрализованная феминистская форма? И может ли современный феминизм действительно идти рука об руку с антиколониалистским уважением к досовременным традициям, формируя единый фронт против современной организации и производства? Не правда ли, что, скорее, современный феминизм не только не имеет ничего общего с досовременными парадигмами, но и имманентно антагонистичен им? Но основной вопрос здесь таков: действительно ли классовый антагонизм является лишь частным случаем в ряду антагонизмов?

Есть хороший анекдот из Германии о дебатах между прогрессистом-идентаристом и марксистом. Идентарист говорит «гендер», а марксист отвечает «класс». Идентарист говорит «гендер, раса», а марксист отвечает «класс, класс». Идентарист говорит «гендер, раса, класс», а марксист отвечает «класс, класс, класс»… Хотя предполагается, что этот анекдот высмеивает марксистскую позицию, марксист на самом деле прав; правда в его тавтологии заключается в том, что класс (классовая борьба) сверх-определяет совокупность социальных идентичностей[28]. Когда идентарист говорит «этническая идентичность», марксист анализирует, как эта идентичность пересекается с классовой борьбой – как она включается и исключается из социальной совокупности, с какими препятствиями или привилегиями она сталкивается, какие профессии и образовательные возможности открыты или закрыты для нее и т. д. Аналогично, марксистский анализ угнетения женщин учитывает, как капиталистическое воспроизводство в стране зависит от их неоплачиваемого труда, в какой степени их свобода и автономия поддерживаются или ограничиваются их положением в социальном и экономическом воспроизводстве, и действительно ли те составляющие феминистской борьбы, в которых доминируют ценности среднего класса, являются феминистскими.

Эта особая роль классовой борьбы утрачивается, когда рабочий класс сводится к одной из других социальных групп, чья идентичность требует защиты. В Германии и некоторых других странах с недавних пор наблюдается появление расплывчатой концепции так называемого классизма – по сути, классовой версии политики идентичности. Работников учат защищать и продвигать свои социально-культурные обычаи и самоуважение, утверждая осознание решающей роли, которую они играют в социальном воспроизводстве. Таким образом, рабочее движение становится рядовым элементом в цепочке идентичностей, подобно той или иной этнической принадлежности или сексуальной ориентации. Такое «решение» «проблемы рабочих» характерно для фашизма и популизма, которые проявляют уважение к рабочим и признают, что их часто эксплуатируют, а также (часто искренне) хотят улучшить их положение в рамках существующей системы. Так, Трамп явно выступал в защиту американских рабочих от банков и недобросовестной конкуренции со стороны Китая.

В области кинематографа последним примером такого «классизма» можно назвать фильм «Земля кочевников» (реж. Хлоя Чжао, 2020) о повседневной жизни наших «кочевых пролетариев» – рабочих без постоянного дома, живущих в трейлерах и устраивающихся то на одну временную работу, то на другую. Они показаны как порядочные люди, исполненные спонтанной доброты и солидарности друг с другом, живущие в своем мире маленьких обычаев и ритуалов, наслаждающиеся своим скромным счастьем (даже опыт случайной работы в упаковочном центре Amazon оказывается довольно позитивным…). Именно такими наша гегемонистская идеология любит видеть рабочих – неудивительно, что фильм стал главным лауреатом последней премии «Оскар». Хотя изображенные в фильме жизни довольно жалки, нас подталкивают к тому, чтобы насладиться им благодаря очаровательным подробностям специфического быта рабочих, а основной посыл картины таков: получайте удовольствие от жизни кочевого пролетария!

Именно отказ быть таким элементом в цепи идентичностей определяет подлинное рабочее движение. В Индии я встречался с представителями самых низов низшей касты неприкасаемых: чистильщиками ямных уборных. Я спросил их, какова основная предпосылка их программы, чего они хотят, и они немедленно дали мне ответ: «Мы не хотим быть самими собой, тем, чем мы являемся». Здесь мы сталкиваемся с образцовым примером «оппозиционной детерминации» по Гегелю и Марксу: всеобщий классовым антагонизм, пересекая все социальное поле, встречается с самим собой как с одним из его видов, в классе рабочих, которые, будучи, по словам Жака Рансьера, «частью не-части» социального тела, без надлежащего места в нем, являются воплощенным антагонизмом.

Так что же означает классовая борьба в Индии в мае 2021 года, когда число ежедневных новых случаев заражения COVID-19 в стране бьет рекорды? Арундхати Рой права, утверждая, что в Индии «мы являемся свидетелями преступления против человечности»129. Но это не просто гуманитарный урок, когда мы должны забыть о политической борьбе и всеми силами противостоять катастрофе в области здравоохранения. Чтобы в полную силу противостоять катастрофе в области здравоохранения, необходимо задействовать многие аспекты классовой борьбы – глобальной и локальной. Только сейчас, когда уже слишком поздно, мы слышим призывы к развитым странам помочь Индии. Международная солидарность часто напоминает пресловутого мужа, который ждет, пока его жена сделает работу на кухне, а затем, будучи уверенным, что почти все готово, великодушно предлагает свою помощь. Индия была провозглашена «аптекой мира» за экспорт лекарств, но теперь, когда она сама в них нуждается, развитый Запад продолжает ковид-национализм вместо срочной, тотальной «коммунистической» мобилизации для сдерживания пандемии в Индии. Мы также должны признать очевидные внутренние причины. Индия «спасла мир, все человечество, от большой трагедии, успешно взяв коронавирус под контроль», – хвастался Нарендра Моди в январе^130. Однако своей националистической политикой он не только преступно игнорировал предупреждения об опасности новой волны заражений, но и продолжил антимусульманское наступление (включая массовые общественные предвыборные митинги), и Индия, как следствие, упустила уникальную возможность активизировать индуистско-мусульманскую солидарность для борьбы с пандемией.

Но разве не справедливо и обратное? Разве классовый антагонизм не пронизан также расовой и сексуальной напряженностью? Мы должны отвергнуть это предположение по ясной причине: существует формальное различие между классовым антагонизмом и другими антагонизмами. В случае антагонизмов в отношениях между полами и сексуальными идентичностями борьба за эмансипацию направлена не на уничтожение некоторых идентичностей, а на создание условий для их неантагонистического сосуществования, и то же самое касается напряженности между этническими, культурными или религиозными идентичностями: цель состоит в том, чтобы обеспечить их мирное сосуществование, их взаимное уважение и признание. Классовая борьба происходит иначе. Она направлена на взаимное признание и уважение классов только в ее фашистской или корпоративной версиях. Классовая борьба – это «чистый» антагонизм: цель угнетенных и эксплуатируемых – уничтожить классы как таковые, а не добиться их примирения[29]. Вот почему классовая борьба «резонирует» в других видах борьбы иначе, чем те резонируют в ней; она привносит в них элементы непримиримого антагонизма.

Итак, теперь мы видим, почему в конфликте между Окасио-Кортес и радикальными демократическими социалистами обе стороны неправы, хотя они правы в противостоянии друг с другом. Что их объединяет, так это опасность оппортунизма: прагматический оппортунизм, с одной стороны (опасность попасть в гегемонистское пространство, стать его «радикальным» дополнением), и принципиальный оппортунизм, с другой (опасность отказа от любого взаимодействия как от компромисса и, следовательно, критика реальности с безопасного расстояния). Обеим сторонам не хватает надлежащего диалектического единства теории и практики, при котором теория не только оправдывает конкретные меры, но и легитимирует наше «слепое» вмешательство в непрозрачную ситуацию, давая нам понять, что ситуация может измениться непредсказуемым образом из-за нашего вмешательства. Как сказал Макс Хоркхаймер несколько десятилетий назад, девиз истинных радикальных левых должен звучать так: «Пессимизм в теории, оптимизм на практике».

30. «Мы должны жить, пока не умрем»: что Rammstein могут рассказать нам о жизни в пандемию?

Одна из мудростей, которыми пичкают нас медиа, заключается в том, что пандемия COVID-19 научила нас иметь в виду непредсказуемость жизни, смертность и биологические ограничения. Идея состоит в том, что мы должны отказаться от мечтаний о господстве над природой и принять свое скромное место в ней. Есть ли более отрезвляющий урок, чем унижение и низведение почти до полного бессилия вирусом – примитивным механизмом самовоспроизводства, который некоторые биологи даже не считают формой жизни? Неудивительно, что так громко звучат призывы к новой этике скромности и глобальной солидарности… Но является ли это истинным уроком пандемии? Что, если проблема нашей жизни в тени пандемии прямо противоположна: не смерть, а жизнь – странная жизнь, которая тянется, не позволяя нам ни спокойно жить, ни быстро умереть?

Какую позицию по отношению к жизни мы должны занять в такой сложной ситуации? Возможно, на правильный ответ указывает песня группы Rammstein «Dalai Lama». Ее текст написан по мотивам баллады Гете «Der Erlkönig» («Король эльфов», или «Лесной царь»), в котором рассказывается об отце и сыне, едущих верхом на лошади, когда ветер начинает гипнотизировать ребенка, и в конце концов ребенок умирает. В песне ребенок находится на борту самолета со своим отцом; как и в балладе, путешественникам угрожает таинственный дух, который «приглашает» ребенка присоединиться к нему (хотя только ребенок слышит приглашение духа). Однако в балладе встревоженный отец мчится за помощью, держа ребенка на руках, и затем обнаруживает, что его сын мертв; в песне Rammstein сам отец является причиной смерти ребенка… Какое отношение все это имеет к Далай-ламе? Песня не только высмеивает страх нынешнего Далай-ламы перед полетами, но и демонстрирует более тесную связь с сутью буддийского учения. Страх Далай-ламы перед полетом странным образом отражается в фигуре Господа: «Человеку не место в воздухе, поэтому Господь на небесах призывает своих сыновей на ветру» вызвать сильную турбулентность, которая убьет ребенка. Но как? Не разбивая самолет, но непосредственно преследуя душу ребенка: «Хор струится с облаков, / Вползает в маленькое ушко, / Иди сюда, останься здесь, / Мы добры к тебе, / Мы тебе братья». Голос дьявола – не жестокий крик, а нежный любящий шепот.

Эта двусмысленность принципиальна: грубая внешняя угроза усиливается хором соблазняющих голосов, которые слышит только ребенок. Ребенок борется с искушением отдаться этим голосам, но отец, который стремится его защитить, держит его слишком крепко, не замечает, как тот задыхается, и «выталкивает душу из ребенка». (Обратите внимание на двусмысленный финал песни: в тексте не говорится, что самолет упал, просто была сильная турбулентность.) Отец (который, очевидно, символизирует Далай-ламу) хочет защитить ребенка от внешней угрозы реальности (турбулентности), но своей чрезмерной защитой убивает сына. Здесь есть и более глубокое тождество между Далай-ламой и «королем всех ветров». Очевидный вывод состоит в том, что буддийская защита от боли и страданий умерщвляет нас, исключает из жизни. Итак, если процитировать известный иронический парафраз первых строк гимна ГДР, то идея песни «Dalai Lama» фактически звучит так: «Einverstanden mit Ruinen / Und in Zukunft abgebrannt» («Согласные с руинами / и в будущем сгоревшие дотла»)131.

Однако «Далай-лама» придает этой стандартной пессимистической мудрости дополнительный оттенок. Припев песни звучит так: «Weiter, weiter ins Verderben / Wir müssen leben bis wir sterben» («Дальше, дальше к погибели, / Мы должны жить, пока не умрем»). Это, по Фрейду, «влечение к смерти» в чистом виде; не сама смерть, а тот факт, что мы должны жить, пока не умрем, бесконечное затягивание жизни, безысходная потребность повторять. Этот припев есть то, что во Франции называют lapalissade (пустая тавтологическая мудрость вроде «за минуту до смерти месье ла Палис был еще жив»). Но Rammstein переворачивают очевидную мудрость: «не важно, как долго ты живешь, в конце концов ты умрешь» и заменяют ее на «пока ты не умрешь, ты должен жить». Что делает версию Rammstein не пустой тавтологией, так это этический аспект: пока мы не умрем, мы не просто (очевидно) живы, мы должны жить. Для нас, людей, жизнь есть решение, активное обязательство – мы можем потерять волю к жизни.

Эта позиция «мы должны жить, пока не умрем» является правильной сегодня, поскольку пандемия напоминает всем нам о нашей конечности и смертности; о том, как наша жизнь зависит от неясного взаимодействия непредвиденных (на наш взгляд) обстоятельств. Поскольку мы сталкиваемся с этим почти ежедневно, истинная проблема заключается не в том, что мы можем умереть, а в том, что жизнь просто тянется в неопределенности, вызывая постоянную депрессию и потерю воли продолжать. Фиксация внимания на тотальной катастрофе и конце цивилизации делает нас зрителями, которые болезненно наслаждаются распадом нормальности; эта фиксация часто подпитывается ложным чувством вины (пандемия как наказание за наш декадентский образ жизни и т. д.). Теперь, с надеждой на вакцину и распространением новых штаммов вируса, мы живем в бесконечно откладываемом коллапсе. Обратите внимание, как меняются временные рамки выхода: весной власти чаще всего говорили о развитии событий с двухнедельным шагом («через две недели должно стать лучше»); затем, осенью 2020 года, это происходило уже каждые два месяца; сейчас это, как правило, полгода (летом 2021 года, а может быть, и позже, ситуация начнет улучшаться); уже слышны голоса, откладывающие окончание пандемии на 2022 и даже на 2024 год… Каждый день приносит новости – вакцины действенны против новых вариантов, а может быть, и нет; российский «Спутник V» сначала был не очень хорош, но теперь, похоже, довольно эффективен; наблюдаются значительные задержки при поставке вакцин, но большинство из нас все равно будут вакцинированы к лету… Эти бесконечные колебания, очевидно, также приносят удовольствие сами по себе, облегчая нам переживание невзгод нашей жизни.

Как и в песне «Dalai Lama», COVID-19 – это турбулентность, расшатавшая нашу повседневную жизнь. Что спровоцировало гнев нынешних богов? Они были оскорблены нашими биогенетическими манипуляциями и разрушением окружающей среды. Но кто такой Далай-лама в нашей реальности? Для многих протестующих против карантина и социального дистанцирования, Далай-лама, который делает вид, что защищает нас, а на самом деле душит наши социальные свободы, – это те самые защитные меры, что применяются для борьбы с пандемией. Джорджо Агамбен недавно написал короткое стихотворение «Si è abolito l’amore», в котором четко излагается его позиция в отношении этих мер^132:

Если любовь упраздняется /во имя здоровья/, тогда и здоровье будет упразднено.

Если свобода упраздняется /во имя медицины/, тогда и медицина будет упразднена.

Если Бог упраздняется /во имя разума/, тогда и разум будет упразднен.

Если человек упраздняется /во имя жизни/, тогда и жизнь будет упразднена.

Если истина упраздняется /во имя информации/, информация не будет упразднена.

Если конституция упраздняется /во имя чрезвычайного положения/, чрезвычайное положение не будет упразднено.

С этими вариациями одной и той же мудрости все неправильно. Во-первых, последние два исключения ошибочны. Если упразднить истину, информация также будет упразднена, ведь информация функционирует лишь на фоне истины – горизонта, который определяет, как мы понимаем информацию. И если упразднить конституцию, то чрезвычайное положение также будет упразднено, потому что чрезвычайное положение больше не будет таковым, а станет новой нормой. Во-вторых, симметрия первых четырех строк ложна. Любовь в ее радикальном смысле вредна для здоровья, поскольку влюбленность – это травматический разрез, нарушающий баланс нашей повседневной жизни, так что сама любовь уже упраздняет здоровье. Если медицина упраздняется в интересах свободы, то единственная остающаяся свобода – это свобода умереть. Бог и разум: какой именно разум? Существует понятие разума, которое не нуждается в Боге, но далеко от обычного натуралистического детерминизма – взять, к примеру, квантовую физику… и о каком Боге идет речь? Агамбен писал: «Что представлял бы собой Бог, которому не были бы адресованы ни молитвы, ни жертвоприношения?» Лаканианцы перевернули бы этот вопрос: что представляла бы собой жертва, не адресованная Богу? Существует ли жертва, не предполагающая некую фигуру большого Другого? Опять же, ответ Лакана таков: да, это жертва, называемая «символической кастрацией», жертва, которая сама по себе является позитивным актом, жестом, открывающим пространство для нового богатства. И, наконец, человек и жизнь: не заключается ли сегодня опасность скорее в уничтожении жизни во имя человека, во имя определенного понятия человеческого достоинства и свободы (например, этики войны), которое может привести к полному самоуничтожению? Приведу свой контраргумент в формате Агамбена: «Если медицина упраздняется во имя свободы, то свобода тоже будет упразднена. Если жизнь упраздняется во имя человека, тогда и человек будет упразднен».

Слова Rammstein «мы должны жить, пока не умрем» предлагают выход из этого тупика: бороться с пандемией нужно, не отстраняясь от жизни, а живя с максимальной интенсивностью. Есть ли сегодня кто-нибудь более живой, чем миллионы медицинских работников, которые ежедневно рискуют своей жизнью, полностью осознавая опасность? Многие из них умерли, но пока они не умерли, они были живы. Они не просто жертвуют собой ради нас. И они еще в меньшей степени похожи на машины выживания, редуцированные до пустого существования. Именно они сегодня живее всех живых.

31. Европейский манифест

Некоторые из нас все еще помнят знаменитое начало Манифеста Коммунистической партии: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские…» Мы могли бы использовать те же слова, чтобы охарактеризовать состояние «Европы» в сегодняшнем общественном восприятии. Призрак бродит по миру – призрак евроцентризма. Все силы старой Европы и нового мирового порядка объединились для священной травли этого призрака: Борис Джонсон и Путин, Сальвини и Орбан, антирасисты-проиммигранты и защитники традиционных европейских ценностей, латиноамериканские прогрессисты и арабские консерваторы, сионисты Западного берега и «патриотические» китайские коммунисты…

Каждый из противников Европы имеет в виду свой образ Европы. Борис Джонсон продвигал Брекзит, потому что считает брюссельскую бюрократию мегагосударством, ограничивающим британский суверенитет и свободный поток британского капитала, а часть лейбористской партии поддержала Брекзит потому, что рассматривает брюссельскую бюрократию как инструмент законодательного и нормативного сдерживания международного капитала в целях защиты прав трудящихся. Латиноамериканские левые отождествляют евроцентризм с белым колониализмом, а Путин пытается демонтировать Европейский союз, чтобы усилить влияние России за пределами бывших советских республик. Радикальные сионисты не любят Европу за то, что она слишком симпатизирует палестинцам, а некоторые арабы считают европейскую одержимость опасностью антисемитизма уступкой сионизму. Сальвини и Орбан относятся к Европейскому союзу как к мультикультурному сообществу, которое представляет угрозу подлинным традиционным европейским ценностям, открывая двери для иммигрантов из других культур, а по мнению иммигрантов, Европа – крепость белого расизма, не позволяющая им полностью интегрироваться в нее. Этот список можно продолжать еще долго.

Критическое отношение к Европе получило новый импульс в связи с пандемией. Европейский индивидуализм обвиняли в большом количестве случаев заболевания COVID в Европе на фоне более низких показателей заражения в азиатских странах с их сильным чувством общности. ЕС воспринимался как неэффективный, неспособный организовать быструю вакцинацию, и Европа постепенно поддалась вакцинному национализму. В то же время Европу критиковали за то, что она отдает предпочтение собственным народам и пренебрегает оказанием помощи бедным странам третьего мира. (Здесь мы должны, по крайней мере, признать, что задержка с вакцинацией была той ценой, которую ЕС заплатил за свою принципиальную позицию равного распределения вакцины среди всех своих членов.)

Следует также иметь в виду, что защитники Европы разделены похожим образом. Есть «технократическое» видение Европы как одного из эффективных участников глобального капитализма, есть либеральное видение Европы как выдающегося пространства прав и свобод человека и есть консервативное видение Европы как союза сильных национальных идентичностей… Как ориентироваться в этом беспорядке? Слишком легко провести черту между различными аспектами Европы, хорошими и плохими, заняв позицию, при которой мы отвергаем Европу, породившую современный колониализм, расизм и рабство, но поддерживаем Европу прав человека и мультикультурной открытости. Такое решение напоминает американского политика эпохи сухого закона, который, когда его спросили, как он относится к употреблению вина, ответил: «Если вы подразумеваете под вином напиток, который делает вечер с друзьями таким замечательным, я полностью за, но если вы подразумеваете под вином тот ужас, что вызывает насилие в семье и делает людей безработными и опустившимися, то я категорически против!» Да, Европа – сложное понятие, полное внутренней напряженности, но мы должны принять ясное и простое решение: может ли «Европа» по-прежнему служить тем, что Жак Лакан называл господствующим означающим, то есть одним из имен, символизирующих цели освободительной борьбы?

Мой тезис заключается в том, что именно сейчас, когда Европа переживает спад и когда нападки на ее наследие особенно сильны, нужно принять решение в пользу Европы. Главной целью этих нападок является не расистское или консервативное наследие Европы, а ее уникальный освободительный потенциал: светская современность, просвещение, права и свободы человека, социальная солидарность и справедливость, феминизм… Мы должны придерживаться названия «Европа» не только потому, что плюсы преобладают над минусами; главная причина состоит в том, что само европейское наследие дает нам наилучшие критические инструменты для анализа проблем Европы. Осознают ли те, кто выступает против «евроцентризма», что сами термины, используемые ими в критике, являются частью европейского наследия?

Очевидно, что наиболее заметная угроза этому освободительному потенциалу исходит изнутри, от популизма новых правых, целью которого является уничтожение европейского освободительного наследия. Европа правых – это Европа национальных государств, стремящихся сохранить свою особую идентичность. Когда Стив Бэннон посетил Францию пару лет назад, он произнес речь, которая заканчивалась такими словами: «Боже, благослови Америку и vive la France!»133. Vive la France, viva Italia, es lebe Deutschland… но не Европа. Мы должны быть внимательны к тому, что это видение Европы подразумевает совершенно иную карту нашего политического пространства.

В своих «Заметках к определению понятия культуры» великий консерватор Т. С. Элиот отметил, что бывают моменты, когда единственный выбор – это выбор между сектантством и неверием, когда сохранить религию живой позволяет лишь сектантский раскол, отделение от ее трупа. Таков же и наш единственный выбор сегодня: только посредством «сектантского раскола», отделившись от стандартной либерально-демократической концепции европейского наследия, отрезав себя от разлагающегося трупа старой Европы, мы сможем сохранить европейское наследие живым.

Действовать в мировом масштабе, не зацикливаясь на Европе (например, помогая Индии и другим странам с вакцинами, борясь с глобальным потеплением на международном уровне и организуя глобальное здравоохранение), – таков сегодня единственный способ быть настоящим европейцем.

32. Какая игра больше не работает?

Один из немногих проблесков духа в наши темные времена сосредоточен в спорах вокруг WallStreetBets, Robinhood и GameStop. На пару дней в конце января 2021 года новости о WallStreetBets затмили обычные Большие Плохие новости о пандемии COVID-19 и последних выходках Трампа. Эта история хорошо известна, поэтому давайте лишь кратко упомянем основные моменты в стиле Википедии. WallStreetBets (WSB) – это подфорум на сайте reddit.com, где миллионы участников обсуждают торговлю акциями и опционами; он отличается непристойностью и пропагандой агрессивных торговых стратегий. Большинство участников подфорума – молодые розничные трейдеры и инвесторы или просто молодые любители, которые не всегда соблюдают фундаментальные инвестиционные практики и методы управления рисками, поэтому их деятельность считается азартной игрой. Многие участники подфорума используют любительскую платформу для торговли акциями и опционами Robinhood, которая первоначально предлагала торговлю акциями и биржевыми индексными фондами без комиссии через мобильное приложение, а затем запустила дополнительные услуги. Трейдеры WSB полагаются на низкую цену привлеченных средств (низкие процентные ставки). Очевидно, что пространство для WSB открылось благодаря беспрецедентной неопределенности, которую привнесла в нашу жизнь пандемия COVID-19: угрозы смерти, хаоса и социальных протестов, а также благодаря массе свободного времени из-за локдаунов и карантинов.

Самой известной операцией трейдеров WSB стали их неожиданные крупные инвестиции в акции GameStop. Видя, что компания медленно теряет в цене, трейдеры отреагировали скупкой акций, что привело к росту цен и вызвало панику и колебания на рынке. Решение инвестировать в GameStop не основывалось на действиях самой компании (таких как, скажем, разработка нового многообещающего продукта); оно было принято просто для того, чтобы временно повысить стоимость своих акций, а затем поиграть на колебаниях. Это означает, что существует своего рода саморефлексивность, характерная для WSB: события в компаниях, в которые инвестируют участники, имеет второстепенное значение; первичным же оказывается влияние самих трейдеров на рынок.

Критики WSB видят в такой позиции явный признак нигилизма, сведение биржевой торговли к азартной игре. Как выразился один из участников WSB: «Я превратился из рационального инвестора в какого-то больного иррационального отчаянного игрока». Этот нигилизм лучше всего иллюстрирует термин yolo (you only live once – ты живешь только раз), используемый в сообществе WSB для обозначения людей, ставящих весь свой портфель на одну сделку с акциями или опционами. Но участников WSB мотивирует не просто нигилизм; их нигилизм сигнализирует о безразличии к конечному результату. Как сказал Джереми Блэкберн, доцент кафедры компьютерных наук: «Важны даже не цели. Важны средства. Сам факт, что вы делаете ставку – вот в чем заключается ценность. Конечно, вы можете сорвать куш или оказаться на мели, но вы сыграли в игру, и сделали это каким-то сумасшедшим образом»134. Разве это не своего рода де-отчуждение, разоблачение игры такой, какая она есть (во всем ее избытке)? В своей психоаналитической теории Жак Лакан различает непосредственное удовольствие (наслаждение желаемым объектом) и избыточное удовольствие. Его элементарный пример – ребенок, сосущий материнскую грудь: сначала ребенок делает это, чтобы утолить свой голод, но затем начинает получать удовольствие от самого акта сосания и продолжает, даже когда голода нет. То же самое с покупками (многим людям больше нравится ходить по магазинам, чем пользоваться приобретенными товарами) или сексуальностью в целом. Участники WSB выносят избыточное удовольствие от биржевых азартных игр на всеобщее обозрение.

Как это работает в нашем политическом пространстве? WSB – это политически неоднозначное популистское восстание. Когда Robinhood уступила давлению и запретила розничным инвесторам покупать акции, Александрия Окасио-Кортес выступила против этого шага по вполне уважительной причине: «Это неприемлемо. Теперь нам нужно узнать больше о решении @RobinhoodApp запретить розничным инвесторам покупать акции, в то время как хедж-фонды могут свободно торговать акциями по своему усмотрению»135. (Позже Robinhood восстановил торговлю.) Окасио-Кортес поддержал Тед Круз с альт-правой популистской позиции противостояния крупным банкам и Уолл-стрит (она правильно сделала, отказавшись от сотрудничества).

Можно себе представить, какой ужас деятельность WSB должна была бы вызвать на Уолл-стрит: массовое вмешательство в фондовый рынок «любителей», которые не следуют правилам и законам игры (и даже не хотят их знать), и с точки зрения профессиональных инвесторов выглядят как «иррациональные» безумцы, портящие игру. Ключевой особенностью сообщества WSB является именно позитивная функция этого незнания: они производят разрушительные последствия в реальности рыночной торговли, игнорируя «рациональное» знание законов и правил инвестирования, якобы соблюдаемых «профессиональными» биржевыми трейдерами.

Популярность WSB означает, что в нем могут участвовать миллионы обычных людей, а не только финансовые трейдеры высокого полета. Открылся новый фронт в классовой войне Америки. Как написал в Твиттере Роберт Райх: «Итак, давайте поставим вопрос ребром: когда участники Reddit скупают акции GameStop, – это манипуляция рынком, но когда миллиардеры из хедж-фондов играют на понижение, – это просто инвестиционная стратегия?136» Кто бы мог предположить, что классовая война перейдет в конфликт между фондовыми инвесторами и самими дилерами?

Итак, это снова подход «убей всех норми» [нормальных], как призывает название книги Анджелы Нэгл. Вот как это поясняется в одном отчете: «Для WallStreetBets норми-культура, которой она противостоит, – это культура “безопасного” мейнстримного инвестирования: сосредоточение внимания на долгосрочной прибыли, максимизация средств на накопительных пенсионных счетах, покупка индексных фондов»137. Но на этот раз норми действительно должны быть «убиты» – почему? Ирония заключается в том, что Уолл-стрит – эталон коррумпированных спекуляций и внутренней торговли, всегда по определению сопротивляющийся государственному вмешательству и регулированию, – теперь выступает против недобросовестной конкуренции и призывает к государственному регулированию… Уолл-стрит критикует Robinhood как платформу для азартных игр, но достаточно вспомнить, что Элизабет Уоррен неоднократно обвиняла хедж-фонды в использовании фондового рынка «в качестве личного казино». Короче говоря, WSB открыто и легально делает то, что Уолл-стрит делает тайно и незаконно.

Утопию популистского капитализма WSB – идеал миллионов обычных людей, которые днем работают или учатся, а вечером играют с инвестициями, – конечно, невозможно реализовать; она неизбежно закончится саморазрушительным хаосом. Но разве не в природе капитализма периодически переживать кризисы (упомянем лишь два наиболее известных – биржевой крах 1929 года и финансовый кризис 2007–2008 годов, спровоцированный «рациональными» хедж-фондами!) и выходить из них окрепшим? Однако в обоих этих случаях, как и в случае с кризисом WSB, было (и остается) невозможно восстановить баланс с помощью имманентных рыночных механизмов – цена слишком высока, поэтому требуется решительное внешнее (государственное) вмешательство. Может ли государство восстановить контроль над игрой, вернуть старую нормальность, разрушенную WSB? Моделью здесь является Китай с его жестким государственным контролем над фондовой биржей. Однако для реализации такого сценария на Западе потребовалось бы не только радикальное изменение экономической политики, а глобальная социально-политическая трансформация.

Эксцесс в виде WSB обнажил скрытую иррациональность самой фондовой биржи – для нее это момент истины. WSB – не восстание против Уолл-стрит, а нечто потенциально гораздо более подрывное. WSB подрывает систему, чрезмерно идентифицируя себя с ней или, скорее, универсализируя ее и тем самым выявляя ее скрытую абсурдность. Это напоминает подход одного кандидата-аутсайдера на последних президентских выборах в Хорватии, главный пункт программы которого звучал так: «Коррупция для всех! Я обещаю, что не только элита сможет извлекать выгоду из коррупции, а все вы сможете извлечь из нее выгоду!» Когда плакаты с этим лозунгом появились по всему Загребу, об этом заговорил весь город, и люди реагировали с энтузиазмом, хотя и знали, что это шутка… Да, январские действия участников WSB были нигилистическими, но этот нигилизм присущ самой фондовой бирже; он уже наблюдается на Уолл-стрит. Чтобы преодолеть этот нигилизм, нам придется каким-то образом выйти из биржевой игры. Момент для социализма маячит на заднем плане, ожидая, когда им воспользуются, пока в самой сердцевине глобального капитализма появляются трещины.

Произойдет ли это? Почти наверняка нет, но нас должно беспокоить то, что кризис WSB – это еще одна неожиданная угроза системе, которая и так уже испытывает вызовы с разных сторон (пандемия, глобальное потепление, социальные протесты…), и эта угроза исходит из центра системы, а не извне. Постепенно готовится взрывоопасная смесь, и чем дольше откладывается взрыв, тем более разрушительным он может оказаться.

33. Свет в конце туннеля?

Мы снова и снова читаем в наших медиа о том, что находимся в «начале конца» пандемии. Хотя число случаев заражения и смертей все еще растет, миллионы людей уже вакцинированы, поэтому теперь хотя бы забрезжил пресловутый свет в конце туннеля. Несмотря на опасения по поводу того, как мы переживем следующие несколько месяцев, уже слышатся вздохи облегчения. Мы заслужили возможность расслабиться, ведь самое удручающее в пандемии – невозможность увидеть ясный выход: ощущение апокалипсиса, тянущегося без конца. Сейчас есть признаки того, что кошмар скоро закончится; мы постараемся стереть его из нашей памяти и как можно скорее вернуться к нормальной жизни. Некоторые интеллектуалы, стремящиеся найти более глубокий смысл в каждой катастрофе, даже вспоминают знаменитые строки из гимна «Патмос» Фридриха Гёльдерлина «Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch» («Но где опасность, там вызревает и нечто спасительное») как актуальные в связи с нашим сложным положением^138. В чем именно заключается эта актуальность? В том ли дело, что наука просто спасла нас, создав вакцины в рекордно короткие сроки? Или в том, что пандемия напомнила нам о нашей смертности и уязвимости (мы часть природы, а не ее хозяева) и таким образом излечила нас от высокомерия?

Гораздо уместнее было бы перевернуть слова Гёльдерлина: «Но там, где вызревает нечто спасительное, есть и опасности». Эти опасности многочисленны – начнем с предупреждения экспертов Всемирной организации здравоохранения: «Даже хотя пандемия коронавируса оказалась очень серьезной, “возможны еще более крупные пандемии”, и миру придется научиться жить с COVID-19»139. Мало того, что пандемия COVID-19 далека от завершения (число инфицированных продолжает расти волнообразно), так на горизонте маячат новые эпидемии; глобальное потепление, пожары и засухи разрушают нашу окружающую среду; экономические последствия пандемии проявятся позже, придав новый импульс общественным протестам; цифровой контроль над нашей жизнью сохранится, а проблемы с психическим здоровьем будут множиться… Нам придется научиться жить не только с COVID-19, но и со всем этим набором взаимосвязанных явлений. Вот почему мы сейчас переживаем самый опасный момент всей пандемии. Расслабиться сейчас было бы все равно, что заснуть за рулем быстро движущегося автомобиля на извилистой дороге. Нам приходится принимать множество решений, которые не могут всегда иметь научное обоснование. Наш текущий момент – это момент радикального политического выбора.

Возможно, наука спасет нас; Грета Тунберг права в том, что мы должны ей доверять. Но, в соответствии с истинно научным подходом, нам следует также признать две вещи, отмеченные Юргеном Хабермасом: с пандемией мы не только узнали нечто новое, мы также узнали, сколь многого мы не знаем; кроме того, мы вынуждены действовать в такой ситуации вслепую, не имея полного представления о последствиях своих действий^140. Как обсуждалось выше, это незнание касается не только самой пандемии, но еще больше ее экономических, социальных и психических последствий. Дело не просто в том, что мы не знаем, что происходит, а в том, что мы знаем, что не знаем, и это незнание само по себе является социальным фактом, вписанным в то, как функционируют наши институты.

Здесь мы должны сделать еще один шаг вперед. Сегодня дело не только в том, что мы узнаём все больше о том, чего не знаем; иногда кажется, что сама реальность забыла собственные законы. Есть шутка о «знании в реальном»: камень знает закон, которому он должен подчиняться, когда падает, и т. д. Но основной урок квантовой физики заключается в том, что сама природа не знает всех своих законов, и именно поэтому Альберт Эйнштейн с такой тревогой отнесся к квантовой физике и ее основной предпосылке о неопределенности природы. Для Эйнштейна это просто означало, что квантовая физика – неполная теория, игнорирующая некоторые неизвестные переменные. В высшей степени иронично, что, хотя и Эйнштейн, и Нильс Бор были атеистами, их самые знаменитые высказывания касаются Бога. Эйнштейн заметил: «Бог не играет в кости», а Бор огрызнулся в ответ: «Перестаньте указывать Богу, что делать». Их разногласие было не о Боге, а о природе нашей Вселенной: Эйнштейн не мог согласиться с тем, что сама природа в некотором смысле «неполна». Пандемия, похоже, подтверждает правоту Нильса Бора.

Эта неопределенность, простирающаяся вплоть до субатомных уровней, открывает пространство для нашего вмешательства, но лишь в том случае, если мы полностью принимаем ее, то есть если мы отвергаем детерминизм в обоих его основных вариантах: и натурализм, и божественное провидение. Один словенский богослов, выступающий против закрытия церквей несмотря на карантин, прямо ответил на упрек о том, что это приведет к потере многих жизней: «Миссия церкви – не здоровье, а спасение»141. Короче говоря, смерть и страдания тысяч людей не важны с точки зрения их спасения в вечности через Бога… Именно так вела себя мать Тереза в Калькутте: ее миссия состояла в том, чтобы заботиться о «голодных, нагих, бездомных, калеках, слепых, прокаженных, всех тех, кто чувствует себя нежеланным, нелюбимым, заброшенным в обществе, о людях, которые стали бременем для общества и которых все избегают»142. Но, как показали критики, больше, чем об их здоровье, она заботилась об их спасении и обращении уже на смертном одре в католицизм^143. Таким образом, мы можем легко представить ее позицию сейчас, когда пандемия опустошает мир: никаких прививок, даже респираторов, а только духовное утешение в серости последних часов нашей жизни… И мы также можем представить, что произойдет в ближайшем будущем, если пандемия продолжит расширяться (например, из-за новых мутаций вируса) и сделает вакцины неэффективными. Люди станут умирать даже чаще, чем во время эпидемии испанского гриппа, а наши власти, не имея представления о том, как сдержать пандемию, смирятся с тем, что будут просто оказывать помощь умирающим, включающую таблетки для обеспечения безболезненной смерти, в то время как церковь предложит массовые обращения в свою религию, чтобы облегчить нашу депрессию… обещанием спасения для уверовавших.

Таким образом, наш окончательный выбор лучше всего отражает начало текста, написанного Вуди Алленом еще в 1979 году: «Сейчас, больше, чем когда-либо в истории, человечество стоит на распутье. Один путь ведет к отчаянью и безнадежности. Другой – к полному исчезновению. Давайте же помолимся, чтобы у нас хватило мудрости сделать правильный выбор»144. Правильный выбор – принять отчаяние в знак признания полной безнадежности нашего положения: только пройдя через эту нулевую точку, мы сможем построить новое общество будущего. Неправильный выбор может привести нас к новому разделенному обществу, в котором привилегированные живут в изолированных пузырях, а большинство прозябает в варварских условиях. Сегодня, как никогда, эгалитаризм – не просто абстрактный идеал, а насущная необходимость. Вакцины для всех, всеобщее медицинское обслуживание и глобальная борьба с климатическим кризисом имеют важнейшее значение. Есть признаки того, что даже корпорации начинают смиряться с этим. Генеральный директор BioNTech Угур Шахин – проживающий в Германии турок, сыгравший ключевую роль в изобретении лучшей на данный момент вакцины, – сказал в интервью в конце 2020 года: «Сейчас все выглядит не очень хорошо. Появляется брешь, потому что не хватает других одобренных вакцин, и мы должны заполнять ее своей вакциной»145. Это редкое и замечательное явление для позднего капитализма, когда генеральный директор компании хочет, чтобы его конкуренты стали сильнее, поскольку знает, что только сообща они смогут преодолеть глобальный кризис здравоохранения.

Итак, возможно, правильным выводом будет повторить хорошо известное предупреждение, которое иногда добавляют к словам о свете в конце туннеля: давайте убедимся, что это не свет фар поезда, мчащегося на нас.

34. Три этические позиции

В начале своей «Энциклопедии философских наук» Гегель говорит о трех отношениях мысли к объективности (drei Stellungen des Gedankens zur Objectivität). Чтобы разобраться с основными этическими дилеммами современности, мне кажется уместным описать эти три основные позиции, занимаемые сегодняшними интеллектуалами по отношению к тому бедламу, в котором мы оказались.

Первая позиция – это позиция эксперта, который решает конкретную задачу, возложенную на него властью, и блаженно игнорирует более широкий социальный контекст своей деятельности. Научно-фантастический роман Филипа К. Дика «Порвалась дней связующая нить»[30] [Time Out of Joint], опубликованный еще в 1959 году, представляет собой экстремальную версию такой констелляции. Его главный герой Рэгл Гамм (думает, что) живет в 1959 году в тихом американском пригороде[31]. Рэгл зарабатывает на жизнь необычным образом, раз за разом выигрывая денежный приз в конкурсе местной газеты под названием «Где появится маленький зеленый человечек?». В начале романа с Гаммом начинают происходить странные вещи: вместо киоска с прохладительными напитками появляется небольшой листок бумаги со словами «КИОСК С ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫМИ НАПИТКАМИ», напечатанными на нем заглавными буквами, а также другие аномалии, сигнализирующие о том, что Гамм живет в искусственном мире. Соседка приглашает его на занятия по гражданской обороне, где он видит модель футуристического подземного военного завода, и Гамма не оставляет ощущение, что он уже много раз бывал внутри этого здания… Постепенно замешательство Гамма нарастает, и окружающий обман (который поддерживается, чтобы защитить и эксплуатировать его) начинает обнажаться. Он узнает, что его идиллический городок – сконструированная реальность, призванная оградить его от пугающего факта, что на самом деле он живет в 1998 году, когда Земля ведет войну против лунных колонистов, борющихся за политическую независимость.

Гамм обладает уникальной способностью предсказывать, куда будут направлены ядерные удары колонистов. Раньше Гамм выполнял эту работу для военных, но затем перешел на сторону колонистов и планировал тайно эмигрировать на Луну. Однако он не успел этого сделать, начав уходить в мир фантазий, основанный преимущественно на его относительно идиллической юности. Он больше не мог нести ответственность единственного защитника Земли от ядерных атак, запускаемых с Луны. Поэтому в сознании Гамма был создан фальшивый город, чтобы приспособить и рационализировать его психологическое бегство в годы его детства, чтобы он мог продолжать предсказывать ядерные удары под видом подачи заявок на безобидный газетный конкурс и без угрызений совести, связанных с переходом на «неправильную» сторону в гражданской войне. Когда Гамм, наконец, вспоминает свою истинную личную историю, он решает все-таки эмигрировать на Луну, так как чувствует, что ни одно правительство не должно отказывать людям в праве исследовать мир и эмигрировать.

Положение Гамма отлично перекликается с ролью современных ученых, работающих на разведывательный и военный истеблишмент. Большинство из них обитают в искусственных идиллических пространствах университетских кампусов или богатых пригородов, оставаясь защищенными от неприглядной изнанки современной жизни; их работа видится им игрой по решению сложных математических задач, в то время как истеблишмент использует их труд для утверждения общественного контроля и укрепления военной мощи.

В романе Гамму удается вырваться из своего замкнутого мира и занять критическую позицию, позволяющую ему участвовать в политической жизни. Но есть разные критические позиции, и «радикальная» критическая позиция (вторая этическая позиция, которую я предлагаю здесь рассмотреть) содержит собственные ловушки. В песне «Nunca quedas mal con nadie» («Ты никогда не производишь плохого впечатления») чилийская группа Los Prisonieros рисует идеальный образ фальшивого «радикального» левого. Вот часть ее текста:

Ты думаешь, что протестуешь? / Ты думаешь, что ты какой-то бунтарь? / Ты жалуешься на загрязнение окружающей среды. / Ты говоришь об автоматизации. / Ты защищаешь человечество. / Ты плачешь, потому что мир так плох. / Ты критикуешь общество. / Ты говоришь, что все должно измениться. / Со сцены ты обращаешься к народу: / «Долой город и его загрязнение!» / Своими слащавыми мелодиями и романтической симпатией / Ты никогда ни на кого не производишь плохого впечатления. / Ты говоришь мне, что протестуешь. / Но!.. / Твоя позиция никого не волнует. / Твоя цель – напасть на что-то или просто заслужить аплодисменты? / Ты жалуешься на бомбы / и говоришь, что это будет концом света. / Но ты никогда не называешь имен. / Ты боишься произвести плохое впечатление. / Ты думаешь, что ты революционен и скандален. / Но ты никогда не производишь плохого впечатления. / Ты плохая копия какого-то хиппи-гринго. / Твоя позиция, слушай, ты, тупой бородач, / Продана за аплодисменты вульгарных здравомыслящих людей. / Ты противоречишь всему своему знаменитому протесту / Своими сложными красивыми мелодиями. / Ты притворяешься, что сражаешься… / Но ты просто милый кусок дерьма!

Хотя это песня о некой фигуре, являющейся частью текущей ситуации в Чили, ее актуальность носит глобальный характер. Я часто говорю о том, что на современном рынке есть целый ряд продуктов, лишенных пагубных свойств: кофе без кофеина, обезжиренные сливки, безалкогольное пиво… И этот список можно продолжать: виртуальный секс как секс без секса, искусство экспертного управления как политика без политики и так далее, вплоть до сегодняшнего толерантного либерального мультикультурализма как переживания Другого, лишенного его тревожащей Инаковости. Los Prisonieros добавляют к этому ряду еще одну ключевую фигуру из нашего культурного пространства: выхолощенного оппозиционера. Это оппозиционер, который говорит (или поет) правильные вещи, но каким-то образом лишает их критической остроты. Он в ужасе от глобального потепления, он борется с сексизмом и расизмом, он требует радикальных социальных перемен и приглашает всех присоединиться к большому чувству глобальной солидарности – но все это в совокупности лишь означает, что от него не требуется менять свою жизнь (может быть, достаточно пожертвовать на благотворительность здесь и сейчас). Он продолжает свою карьеру, он безжалостно конкурирует, но он на правильной стороне.

В своем предисловии к «Скотному двору» Джордж Оруэлл писал, что если свобода вообще что-то значит, то это «право говорить другим то, чего они не хотят слышать». Этого выхолощенный оппозиционер никогда не делает; он говорит своей аудитории то, что она хочет слышать. И что же это? «Радикальные левые» из академических кругов сегодня все еще придерживаются в основном той же позиции, о которой Оруэлл в 1937 году писал в связи с классовыми различиями: «Все мы выступаем против классовых различий, но очень немногие люди всерьез хотят их отменить. Здесь мы сталкиваемся с тем важным фактом, что каждое революционное мнение отчасти опирается на тайную убежденность в невозможности изменений»146. Оруэлл считает, что радикалы ссылаются на необходимость революционных перемен как на своего рода суеверный знак, который в действительности работает на достижение противоположного, то есть препятствует наступлению перемен. Это видно на примере фигуры современного левого ученого, который критикует капиталистический культурный империализм, но на самом деле приходит в ужас от мысли, что его область исследований может оказаться под угрозой. Вот почему нам нужны такие группы, как Los Prisonieros – чтобы говорить нам правду со всей необходимой беспощадной жестокостью. Мы должны набраться смелости и назвать те пороки, что нас терзают.

Давайте возьмем из другой части мира недавний пример человека, который «противоречит всем своим знаменитым протестам своими сложными и красивыми мелодиями». В январе 2020 года мэр Иерусалима Моше Лион пригласил участников Всемирного форума памяти Холокоста на единственную в своем роде коктейльную вечеринку с участием диджея в пещере под Старым городом^147. Только в нашем перевернутом вверх тормашками мире, где непристойности все больше входят в повседневную общественную жизнь, такую вечеринку могли счесть подходящим завершением дня памяти жертв Холокоста. Неудивительно, что всего несколько дней отделяли это событие от другой непристойности – обнародования «мирного плана» Трампа на Ближнем Востоке: предложения о мире между двумя сторонами, из которых проконсультировались лишь с одной, а мнение другой проигнорировали.

Карло Гинзбург выдвинул идею о том, что стыд за свою страну, а не любовь к ней, может являться истинным признаком принадлежности к ней^148. Яркий пример такого стыда имел место в 2014 году, когда сотни людей, переживших Холокост, а также их потомки прочли газету New York Times, осуждавшую «массовое убийство палестинцев в Газе и продолжающуюся оккупацию и колонизацию исторической Палестины»149. Авторы писали: «Мы встревожены вопиющей расистской дегуманизацией палестинцев в израильском обществе, которая достигла крайней степени». Надеюсь, сегодня все больше израильтян наберутся смелости, чтобы почувствовать стыд за политику, проводимую такими лидерами, как Нетаньяху и Трамп, от их имени – конечно, не стыд за то, что они евреи, а, напротив, стыд за то, как политика Израиля на Западном берегу реки Иордан влияет на бесценное наследие самого иудаизма. Вот о чем говорят нам Los Prisonieros в «Nunca quedas mal con nadie» и других песнях: иногда стыдиться своей страны – это единственный способ полностью принадлежать к ней и бороться за нее.

Так какова была бы третья позиция по отношению к безумию нашего перевернутого мира, позиция, позволяющая нам избежать ловушек критической позиции, не прибегая к утверждению реальности такой, какая она есть? Или, если перефразировать это в этических терминах, как нам продолжать жить после того, как мы избавимся от иллюзий критической позиции? В своей последней книге «La catastrophe ou la vie» («Катастрофа или жизнь»)150 Жан-Пьер Дюпюи, главный теоретик катастроф (экологических, экономических и т. д.), собрал свои размышления о пандемии COVID-19. В начале книги он описывает проблему, которую пандемия представляет для его собственной теории просвещенного катастрофизма. В этой теории он берет за отправную точку работу Анри Бергсона, который в «Двух источниках морали и религии» описывает странные ощущения, испытанные им 4 августа 1914 года, когда была объявлена война между Францией и Германией. Решающее значение здесь имеет модальность разрыва между «до» и «после». До того, как она разразилась, война казалась Бергсону «одновременно вероятной и невозможной: это была сложная и противоречивая идея, сохранившаяся вплоть до фатальной даты»151. Начавшись, она внезапно стала реальной и возможной, и в этом ретроактивном появлении вероятности заключен парадокс:

«Я никогда не воображал, что можно вставить реальность в прошлое и таким образом вернуться назад во времени. Однако можно, без всякого сомнения, вставить в реальность возможное, или, точнее, в каждый момент возможное само вставляется туда. Поскольку непредсказуемая и новая реальность создает саму себя, ее образ отражается позади себя в неопределенном прошлом: эта новая реальность обнаруживает себя как являвшаяся возможной все это время; но лишь в точный момент своего фактического возникновения она начинает быть всегда существовавшей, и поэтому я говорю, что ее возможность, которая не предшествует своей реальности, станет предшествовавшей ей, как только эта реальность возникнет»152.

До начала войны люди знали, что существует угроза военного конфликта, но не очень верили, что он может произойти; они считали войну невозможной. В нашей повседневной эпистемологии знание считается выше (сильнее) веры: вы верите во что-то, чего не знаете до конца, а полное знание автоматически предполагает веру. Однако в случае, описанном Бергсоном, мы имеем знание без веры. Как только война началась, позиция людей быстро и автоматически ренормировалась: война была принята как возможная. Парадокс заключается в том, что действительность предшествует возможности и обосновывает ее: как только то, что считается невозможным, происходит, оно становится возможным.

Однако с пандемией все пошло (почти) в противоположном направлении. До того, как разразилась пандемия, ее возможность и даже неизбежность широко обсуждались; все были уверены, что она случится, и можно даже предположить, что это знание не означало отсутствия веры. Таким образом, хотя вирусная катастрофа считалась возможной, пока она только предсказывалась, когда она действительно поразила нас, мы не смогли заставить себя поверить в нее. Она не была «нормализована», но была (и до сих пор для многих остается) воспринята как невозможная, дезавуированная целым рядом различных модальностей (прямое отрицание, теория заговора и т. д.). Здесь следует иметь в виду аспект темпоральности: когда мы говорим о крупных катастрофах, таких как эпидемии и глобальное потепление, даже в состоянии паники мы, как правило, локализуем их в не слишком близком будущем (через десятилетие или около того), что отражает часто звучащее утверждение «если не начать действовать сейчас, скоро будет слишком поздно». Или же мы локализуем катастрофу в отдаленном регионе (коралловые рифы на севере Австралии исчезают, ледники тают…). Однако пандемия только что случилась – она обрушилась на нас со всей силой и почти остановила нашу социальную жизнь.

Итак, какую этическую позицию мы должны занять в таком сложном положении? Главное препятствие на пути к нашей полной этической вовлеченности, то, что мешает нам активно бороться с проблемой, – просто усталость. Парадокс так называемой ковидной усталости заключается в том, что, хотя чаще всего соблюдение повторяющихся и стабильных обычаев считается причиной утомительности жизни, в эти дни мы устали, напротив, от отсутствия этих стабильных обычаев. Мы устали жить в непрерывном исключительном состоянии, ожидая от государства новых правил, указывающих нам, как взаимодействовать, не имея возможности расслабиться в нашей повседневности. Многие, в том числе Райнер Парис, опубликовали эссе, в которых выражается сожаление по поводу продолжающегося разрушения повседневной жизни пандемией и описываются угрозы, которые она представляет для рутинных действий, скрепляющих общество^153. Знаете, какой один из лучших голдвинизмов? Когда Сэму Голдвину сообщили, что критики жалуются на старые клише в его фильмах, он написал записку для своего сценарного отдела, в которой говорилось: «Нам нужно больше новых клише!» И это верно в более общем плане; наша самая трудная задача сегодня – создать «новые клише» для обычной повседневной жизни.

Конечно, существуют огромные культурные различия в том, как действует преобладающее чувство усталости. Бен Чхоль Хан прав, когда указывает, что усталость от ковида намного выше в развитых западных обществах, поскольку граждане там больше, чем где-либо, живут под гнетом компульсии достижений:

Компульсия достижений, которой мы подвергаем себя… сопровождает нас в свободное время, мучает нас даже во сне и часто приводит к бессоннице. Оправиться от компульсии достижений невозможно. Именно это внутреннее давление, в частности, утомляет нас… Рост эгоизма, атомизации и нарциссизма в обществе – глобальное явление. Социальные сети превращают всех нас в производителей, предпринимателей, для которых бизнес – их собственное эго. Тем самым эго-культура глобализуется и разрушает общность, разрушает все социальное. Мы производим себя и выставляем себя на всеобщее обозрение. Это самопроизводство, это постоянное «выставление напоказ» эго утомляет и подавляет нас… Фундаментальная усталость в конечном счете является разновидностью усталости эго. Работа на дому усиливает ее, запутывая нас еще глубже в самих себе. Нам не хватает других людей, которые могли бы отвлечь нас от нашего эго. <…> Отсутствие ритуалов – еще одна причина усталости от работы на дому. Во имя гибкости мы теряем фиксированные темпоральные структуры и архитектуру, которые стабилизируют жизнь и придают ей энергию^154.

Можно было бы предположить, что если депрессивная усталость вызвана нашим постоянным «самопроизводством» в позднем капитализме, то карантин в период пандемии должен облегчить ситуацию: раз мы гораздо сильнее изолированы социально, то мы должны испытывать меньшее давление, принуждающее нас быть эффективными для других. К сожалению, в действительности результат почти противоположен: наши деловые и социальные контакты в значительной степени переносятся в Zoom и социальные сети, где мы еще более интенсивно демонстрируем и производим себя, обращая больше внимания на то, как нас воспринимают. Пространства для общения, в которых мы можем расслабиться и избежать необходимости выставлять себя напоказ, в значительной степени упраздняются. Следовательно, парадокс заключается в том, что в условиях карантина и работы на дому из-за пандемии наше постоянное «выставление себя напоказ» в некотором смысле усиливается: мы излучаем энергию в Zoom и сидим усталые дома в одиночестве.

Очевидно, что даже такое элементарное чувство, как усталость, в конечном счете идеологическое, это результат игры в самовыражение, которая является частью нашей повседневной идеологии. Младен Долар^155 обозначил наше сложное положение, заимствовав подходящий термин у Вальтера Беньямина: диалектика в бездействии [Dialektik im Stillstand]. Эта позиция также является позицией неопределенности, в которой мы с тревогой ждем, когда все придет в движение, когда взорвется Новое. Однако чувство застоя, оцепенения и растущей невосприимчивости, приводящее к тому, что все больше людей игнорируют новости и перестают интересоваться будущим, очень обманчиво; оно маскирует тот факт, что мы живем в период беспрецедентных социальных перемен. С момента начала пандемии глобальный капиталистический порядок сильно изменился – большой прорыв, которого мы с нетерпением ждем, уже происходит.

Обычной реакцией на этот продолжающийся прорыв, господствующей формой мышления о пандемии, является сочетание предсказуемых мотивов: вместе с пандемией не только резко обострилась социальная и экономическая напряженность, но нам также напомнили о том, что мы являемся частью природы, а не ее центром, и поэтому должны изменить свой образ жизни, ограничивая свой индивидуализм, развивая новые формы солидарности и принимая свое скромное место среди разных форм жизни на земле. Или, как выразилась Джудит Батлер,

пригодный для жизни людей мир зависит от цветущей земли, на которой люди не занимают центральное место. Мы выступаем против токсинов в окружающей среде не только для того, чтобы мы, люди, могли жить и дышать, не опасаясь отравиться, но и потому, что вода и воздух должны жить своей жизнью, не зависящей от нас. Демонтируя ригидные формы индивидуальности в эту эпоху взаимосвязанности, мы можем представить себе меньшую роль человеческих миров на этой земле, от возрождения которой мы зависим, а это последнее, в свою очередь, зависит от нашей меньшей и более осознанной роли^156.

В этом фрагменте мне кажутся проблематичными по крайней мере два момента. Во-первых, зачем фокусироваться на «ригидных формах индивидуальности»? Разве сегодня перед нами стоит не противоположная проблема, а именно, преобладание чрезмерно гибких форм индивидуальности, готовых приспосабливаться ко все новым ситуациям, живя под постоянным давлением необходимости «заново изобретать» себя, воспринимая каждую стабильную форму как «угнетающую»? Кроме того, разве пандемия не является столь травмирующей именно потому, что лишает нас неизменных и надежных ежедневных ритуалов?

Во-вторых, не слишком ли просто настаивать на том, что «вода и воздух должны жить своей жизнью, не зависящей от нас», то есть что мы должны играть более скромную роль на земле? Глобальное потепление и другие экологические угрозы требуют от нас прямого коллективного вмешательства в окружающую среду, в хрупкое равновесие форм жизни, которое будет невероятно мощным. Когда мы утверждаем, что необходимо сдержать повышение глобальной средней температуры в пределах двух градусов Цельсия, мы говорим (и пытаемся действовать) как генеральные менеджеры жизни на земле, а не как скромный вид, не возвышающийся над другими. Очевидно, что возрождение земли зависит не от «нашей меньшей и более осознанной роли», а от нашей гигантской роли, и такова правда, лежащая в основе всех разговоров о нашей конечности и смертности. Здесь мы получаем крайнюю форму разрыва, уже существующего в современной науке и субъективности. Современная наука и субъективность, направленные на господство над природой, строго взаимосвязаны с видением человечества как просто еще одного вида на земле. Если мы должны заботиться также о жизни воды и воздуха, это означает именно то, что мы являемся, по Марксу, «универсальными существами», способными выйти за пределы самих себя и воспринимать себя как второстепенный элемент тотальности природного мира. В досовременные времена, когда человечество считало себя венцом творения, это, как ни странно, подразумевало гораздо более скромную позицию.

Таков парадокс, который мы должны выдержать в эти безумные времена: признать, что мы являемся одним из многих видов на земле, и одновременно думать и действовать как универсальные существа. Сбежать в комфортную скромность собственной конечности и смертности – не выход, а путь к катастрофе.

35. Парижская коммуна 150 лет спустя

В 2021 году мы отмечаем 150-летие Парижской коммуны, просуществовавшей два месяца и десять дней (с 18 марта по 28 мая 1871 года). После позорного поражения Франции в войне с Пруссией, когда немецкая армия осадила Париж, в столице начались волнения, и парижане быстро установили самоуправление вне координат существующей государственной власти. После того как французские правительственные войска разгромили Парижскую коммуну (и в течение так называемой Кровавой недели убили много коммунаров), правительство организовало расследование причин восстания:

Следствие пришло к выводу, что главной причиной восстания было отсутствие веры в Бога и что эту проблему следовало немедленно исправить. Было решено, что необходимо моральное возрождение, и главной его составляющей стала депортация 4500 коммунаров в Новую Каледонию. Цель этого была двоякой: правительство также надеялось, что коммунары цивилизуют коренных канаков на острове и что жизнь в лоне природы вернет коммунаров на сторону «добра»157.

Здесь легко заметить противоречие: решение подразумевает признание того, что сама Франция порочна, поэтому, чтобы вернуть коммунаров на сторону добра, их нужно изолировать среди (нехристианских) дикарей, более близких к природе, которых, одновременно, они будут «цивилизовывать»… Как? Французской порочностью? (Не правда ли, что подобную непоследовательность проявляют многие люди, недовольные нашей порочной цивилизацией, которые ищут аутентичности среди менее развитых, но на самом деле приносят последним яд, проецируя на них собственное представление об аутентичности?) Можно лишь надеяться, что результат оказался противоположным ожидаемому, и ссыльные коммунары почувствовали солидарность с колонизированными канаками.

С удобной ретроспективной точки зрения легко утверждать задним числом, что коммунары допустили практически все возможные ошибки и что они обрекли себя на провал. Однако они обозначили радикально новое начало. Парижская коммуна была первым рабочим правительством в истории, впервые современные рабочие пришли к власти, и этого достаточно, чтобы применить к ней высказывание Гегеля о Французской революции:

С тех пор как солнце находится на небе и планеты обращаются вокруг него, не было видано, чтобы человек стал на голову, т. е. опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им. Анаксагор впервые сказал, что νους (ум) управляет миром, но лишь теперь человек признал, что мысль должна управлять духовной действительностью. Таким образом, это был великолепный восход солнца. Все мыслящие существа праздновали эту эпоху. В то время господствовало возвышенное, трогательное чувство, мир был охвачен энтузиазмом, как будто лишь теперь наступило действительное примирение божественного с миром[32]158.

Однако контраст между этими двумя событиями сразу бросается в глаза: Французская революция вызвала возвышенные чувства у широких масс по всей Европе (вспомним знаменитое описание этого эффекта Кантом), в то время как события Парижской коммуны были, в основном, восприняты с ужасом. После разгрома Коммуны «просвещенные» писатели от Жорж Санд до Гюстава Флобера посетили суды над коммунарами, чтобы увидеть примеры вырождения человечества, Ницше отверг Коммуну как последнее восстание рабов и т. д. Достойным исключением был старый Виктор Гюго, боровшийся за амнистию для заключенных коммунаров. Преемственность между Французской революцией и Коммуной просматривается на другом уровне. Первая фаза Французской революции была встречена просвещенной общественностью с энтузиазмом, и этот энтузиазм превратился в ужас, когда власть захватили якобинцы: 1789 год – да, 1793 год – нет. На уровне политической динамики Коммуна была повторением 1793 года, но не точным. С Коммуной случилось нечто такое, чего не произошло в 1793 году.

Хотя Маркс восхвалял Коммуну как «наконец-то обретенную форму» преодоления государства и освобождения пролетариата, то есть как первое представление о грядущей «диктатуре пролетариата», мы должны отметить, что Коммуна стала неожиданностью для самого Маркса. Мы склонны забывать, что марксисты в Коммуне составляли меньшинство. Своей триумфальной интерпретацией Коммуны в работе «Гражданская война во Франции», написанной во время и сразу после Коммуны, Маркс реапроприировал это событие, в котором его последователи были оттеснены анархистами, прудонистами и бакунинцами. Кроме того, народная поддержка Коммуны исходила не только от рабочих, но также от ремесленников, мелких собственников и т. д. Фигурой, которую сами коммунары считали своим лидером, был Луи Огюст Бланки – французский социалист-революционер, которого больше заботила сама революция, чем будущее общество, способное возникнуть в результате нее. В отличие от Маркса, Бланки не верил ни в главную роль рабочего класса, ни в народные движения; он считал, что революцию должна осуществить небольшая группа, которая силой установит временную диктатуру. Этот период переходной тирании позволил бы внедрить основы нового порядка, после чего власть была бы передана народу – короче говоря, Бланки был ленинцем avant la lettre.

17 марта 1871 года Адольф Тьер, исполнявший обязанности главы французского правительства, обескураженного поражением в войне с Германией, приказал арестовать Бланки, осознавая угрозу с его стороны. Несколько дней спустя вспыхнуло восстание, приведшее к созданию Парижской коммуны, и Бланки был избран президентом восставшей коммуны. Коммунары предложили освободить всех пленных, если правительство Тьера освободит Бланки, но их предложение было встречено отказом. Сам Маркс, несмотря на критику Бланки, считал, что Бланки был тем самым лидером, которого не хватало Коммуне. Бланки не сосредотачивался на программе революции; он стремился сформировать организованную группу, которая разрушит государство и захватит власть – неудивительно, что сам Ленин танцевал на снегу в кремлевском дворе, когда власть большевиков продержалась на день дольше, чем Коммуна. Но был ли большевистский режим истинным наследником Коммуны? Да, сперва они легитимизировали свое правление лозунгом «Вся власть советам!», но потом быстро их распустили.

Так по какой причине Коммуна удивила Маркса? Чему он научился на ее опыте? До Коммуны он представлял революцию как набор мер, осуществляемых центральной властью (национализация банков, бесплатное всеобщее здравоохранение и образование и т. д., перечисленные в конце «Манифеста Коммунистической партии»). «Сюрпризом» Коммуны стала местная самоорганизация народа, ее попытка демократии снизу, из местных советов, при активном участии народа. (Якобинцы не пошли на этот шаг, который в их случае означал бы роспуск Национального собрания, – и поэтому потеряли власть по результатам простого голосования в собрании.)

Может ли Коммуна по-прежнему служить образцом для нас сегодня? Когда потенциал преобладающей формы политического представительства исчерпан, может ли наша политическая активность получить новую жизнь через прямое пробуждение народа? Да, но суровый урок истории состоит в том, что трудный момент наступает позже, когда народный энтузиазм требуется преобразовать в эффективную политическую организацию с четкой программой. Вспомните «хаотичные», лишенные лидеров и децентрализованные протесты «желтых жилетов» во Франции. Можно утверждать, что именно в этом и заключалась их сила, помогавшая им выявить разрыв между обычным опытом и политическим представительством. Вместо явного агента, обращающегося с требованиями к государству и тем самым предлагающего себя в качестве партнера в диалоге, мы получаем полиморфное народное давление, и власть имущих приводит в панику именно то, что это давление не может быть локализовано в явном противнике, а остается неким «множеством», как это называет Антонио Негри. Если такое давление выражается в конкретных требованиях, то эти требования на самом деле не являются сутью протеста… Однако в какой-то момент истерические требования должны воплотиться в политическую программу (или исчезнуть). Требования протестующих являются выражением более глубокого недовольства самим либерально-демократическим капиталистическим порядком, в котором требования могут быть удовлетворены только в результате процесса парламентского политического представительства. Иначе говоря, протесты содержат более глубинное требование другой логики экономико-политической организации, и здесь нужен новый лидер, чтобы реализовать это более глубинное требование.

Решение заключается не в том, что каким-то образом самоорганизованное и мобилизованное гражданское общество берет верх и заменяет государство. Прямое правление масс – это иллюзия; как правило, оно должно поддерживаться сильным государственным аппаратом.

В своей инаугурационной речи в 2017 году Трамп сказал: «Сегодняшняя церемония имеет совершенно особое значение, потому что сегодня мы не просто передаем власть от одной администрации к другой или от одной партии к другой. Мы передаем власть из Вашингтона, округ Колумбия, и возвращаем ее вам, народу»159. До сих пор правили элиты, но: «Все меняется, начиная прямо здесь и сейчас, потому что этот момент – ваш момент, он принадлежит вам. Он принадлежит всем собравшимся здесь сегодня, и всем, кто смотрит это по всей Америке. Это ваш день». Мы должны воспринимать эти слова не просто как дешевую демагогию, а как указание на то, что неправильно в самой идее прямой власти народа. Подобно бланкистам, люди действительно пытались захватить власть, вторгшись в Капитолий в январе 2021 года. Конечно, «народом» в данном случае был белый средний класс, привилегии которого оказались под угрозой; но своими действиями они реагировали на более глубокий кризис представительства.

Является ли решением некое возвращение к Коммуне с ее видением и практикой прямой демократии? Должны ли мы противостоять «фальшивой» толпе, ворвавшейся в Капитолий, и «подлинной» толпе желтых жилетов? Возможно, современная политика «постправды» является концом всей идеи истинной и подлинной народной воли, обычно манипулируемой и искажаемой, но к адекватному представлению которой мы должны стремиться. Победить популизм Трампа не помогут утверждения о том, что Трамп на самом деле не стоит за народом и что реальной воле народа должно быть позволено выражаться вне этого популизма. Сам факт того, что волей людей можно «манипулировать» столь эффективно, свидетельствует о ее фантазматическом характере. Таким образом, по Гегелю, критика представительства должна обратиться в критику того, что представительство должно представлять. Чтобы понять это, мы должны провести параллель не между Коммуной и сегодняшней ситуацией, а между сегодняшним днем и Французской революцией 1848 года. Вспомните знаменитое описание Марксом политического положения крестьян как класса из его работ о революции 1848 года:

Парцельные крестьяне составляют громадную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в разнообразные отношения друг к другу. Их способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы вызывать взаимные сношения между ними… Таким образом, громадная масса французской нации образуется простым сложением одноименных величин, вроде того как мешок картофелин образует мешок с картофелем… Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен вместе с тем являться их господином, авторитетом, стоящим над ними, неограниченной правительственной властью, защищающей их от других классов и ниспосылающей им свыше дождь и солнечный свет. Политическое влияние парцельного крестьянства в конечном счете выражается, стало быть, в том, что исполнительная власть подчиняет себе общество[33]160.

Разве не то же самое произошло в Египте, когда в период «арабской весны» протестующие, требовавшие адекватного политического представительства, свергли режим Мубарака и привели страну к демократии? Но при демократии в выборах приняли участие и пришли к власти непредставленные ранее «Братья-мусульмане», а участники народных протестов – в основном образованная молодежь среднего класса – со своей освободительной повесткой оказались маргинализированы. Сегодня проблема представительства обостряется и в развитых западных странах. Целые слои не представляют себя – они даже активно отказываются быть представленными, поскольку считают фальшивкой саму форму представительства, – и когда они мобилизуются, это происходит под знаменем популистского лидера. Возможно, это одно из кратких определений популизма: движение тех, кто не доверяет политическому представительству. Слова Маркса о протестах французских крестьян 1848 года идеально соответствуют штурму Капитолия: «Символ, выразивший их вступление в революционное движение, неуклюже-лукавый, плутовато-наивный, несуразно-возвышенный, расчетливое суеверие, патетический фарс, гениально-нелепый анахронизм, озорная шутка всемирной истории, непонятный иероглиф для цивилизованного ума, – этот символ явно носил печать того класса, который является представителем варварства внутри цивилизации»161. Участвовавшие в нем «революционеры» были неуклюже-лукавы (думая, что они обманывают кого-то своей риторикой), плутовато-наивны (следуя за Трампом как за воплощением народной свободы) и несуразно-возвышенны (вспоминая великую традицию: предательство отцов-основателей администрацией США). Они действовали, руководствуясь расчетливым суеверием (в действительности не веря в свои теории заговора, на которые они опирались), демонстрировали патетический фарс (имитируя революционный пыл) и представляли собой гениально-нелепый анахронизм (защищая старые американские ценности свободы)… Таким образом, они и правда были «непонятным иероглифом»: взрывом варварства, направленным против Просвещения и обнажившим скрытые противоречия нашей цивилизации.

Эта направленность против просвещения, характерная для нашего времени, часто описывается термином «эпоха постправды». Недавний инцидент, произошедший в правовой системе США, подводит нас к сути этого странного явления. В марте 2021 года Dominion Voting Systems подала иск о клевете против адвоката правых взглядов и трампистки Сидни Пауэлл в связи с ее утверждениями о том, что компания, которая производила электронные машины для голосования, используемые некоторыми округами на выборах 2020 года, подменила голоса за Трампа на голоса за Байдена (в дополнение к утверждению о том, что эта компания имела связи с режимом покойного Уго Чавеса в Венесуэле). Защита Пауэлл против иска была поразительной – в новом судебном иске она утверждала, что разумные люди не восприняли бы как факт ее утверждения о мошенничестве после президентских выборов 2020 года.

Более того, сами истцы характеризуют эти заявления как «дикие обвинения» и «нелепые претензии». Их неоднократно называли «в принципе неправдоподобными» и даже «невозможными». Такие характеристики якобы клеветнических заявлений еще больше подтверждают позицию ответчиков о том, что разумные люди не приняли бы такие заявления как факт, а считали бы их лишь утверждениями, которые требуют проверки судами в рамках состязательного процесса^162.

Подразумеваемая логика здесь такова, что заявления являются клеветническими (и за них можно быть привлеченным к ответственности) лишь в том случае, если их могут воспринять всерьез хотя бы некоторые разумные люди. Итак, если спорные утверждения называются «нелепыми» и «неправдоподобными», то есть если ни один разумный человек не примет их всерьез, то они не являются клеветой, и за них нельзя быть привлеченным к ответственности… Можно представить защиту Гитлера, сформулированную в тех же терминах, то есть, что его идея о большевистско-еврейском заговоре была столь нелепой и неправдоподобной, что ни один разумный человек не принял бы ее всерьез… Проблема в том, что миллионы людей погибли из-за этой нелепой идеи. И нечто подобное (хотя, конечно, не такое весомое) относится и к Пауэлл: заявления, подобные тем, которые делала она, мобилизовали миллионы людей, приблизили США к грани гражданской войны и привели к гибели людей.

Подспудный вопрос заключается в следующем: если, когда Пауэлл распространяла свою клевету, она знала, что все разумные люди поймут, что они смешны и лживы, зачем тогда она это делала? Чтобы путем манипуляций соблазнить неразумную толпу и мобилизовать наши иррациональные инстинкты? Здесь все сложнее: да, Пауэлл осознавала, что ее клеветнические обвинения не имеют рациональных оснований, она сознательно распространяла ложь, но она как будто бы попала в собственную ловушку и отождествила себя с тем, что, как она знала, было неправдой. Она была не манипулятором, освобождающим себя от ответственности за свою ложь: она была в точно таком же положении, как и ее «жертвы».

Ее клевета имеет статус слухов, но это слухи, поднятые до уровня публичного дискурса. Пауэлл служит примером новой эры, в которой слухи открыто действуют в общественном пространстве и формируют социальную связь^163. Ее способ фетишистского отрицания является оборотной стороной традиционного отрицания, принимая во внимание общественное достоинство личности («Я знаю, что у нашего лидера есть личные грехи, но я буду действовать так, как будто он их не имеет, чтобы спасти его достоинство»): «хотя на самом деле я не знаю, правдивы ли эти слухи, я буду распространять их так, как если бы они были истинны…».

Несколько десятилетий назад я столкнулся с подобной логикой во время жарких дебатов с одним антисемитом, твердившим о правдивости «Протоколов сионских мудрецов» (подложный документ с описанием секретного еврейского плана установления господства над миром, сфабрикованный около 1900 года русской тайной полицией). Я указал на то, как убедительно было доказано, что они сфабрикованы (многочисленные фактические ошибки в тексте несомненно подтверждают, что «Протоколы» являются подделкой). Но антисемит настаивал на том, что они подлинны, и в ответ на очевидный довод об ошибках в тексте заявил, что евреи сами внесли эти ошибки, дабы создать впечатление поддельности «Протоколов», чтобы неевреи не воспринимали их всерьез, а те, кто в курсе, могли бы использовать их в качестве руководства к действию, не вызывая подозрений.

То, что вообразил себе сумасшедший антисемит, Сидни Пауэлл пытается преподнести нам как факт. Она отвергает собственные заявления как нелепые, неправдоподобные и не заслуживающие серьезного отношения, сделав все для того, чтобы ее слова по-прежнему имели реальные последствия. Вот как функционирует идеология в нашу эпоху постправды. Сегодня, когда мы вовлечены в процесс постепенного распада публичного единого пространства, мы больше не можем полагаться на доверие к людям, на веру в то, что, как только мы дадим людям шанс развеять чары идеологических манипуляций, они докопаются до правды. Здесь мы сталкиваемся с фатальным ограничением хваленого «безлидерного» характера французских протестов, их хаотичной самоорганизации: лидеру недостаточно прислушиваться к людям и формулировать их интересы и желания в программу. Генри Форд был прав, когда игнорировал желания людей при разработке серийного автомобиля. Как он лаконично выразился, если бы их спросили, чего они хотят, люди ответили бы: «Лучшую и более сильную лошадь, чтобы тащить карету!» И то же самое справедливо, если говорить о политическом лидере, необходимом сегодня. Протестующие «желтые жилеты» хотят лучшего (более сильного и дешевого) коня – в данном случае, по иронии судьбы, более дешевого топлива для своих автомобилей. Им следует дать видение общества, в котором цена на топливо больше не имеет значения, подобно тому, как после появления автомобилей перестала иметь значение цена на корм для лошадей.

Но это, конечно, только один аспект настоящего лидерства. Другой, противоположный – это способность принимать жесткие решения, когда их невозможно избежать: какой группой солдат пожертвовать на поле боя, какому пациенту позволить умереть, когда не хватает ресурсов, и т. д. Как говорит старый доктор из телесериала «Новый Амстердам», «Лидеры делают выбор, который не дает им спать по ночам. Если вы хорошо спите, значит, вы не один из них». Парадоксально, но эксцесс, который не ухватить механизмами электорального политического представительства, может найти адекватное выражение только в лидере или руководящем органе, который способен навязать долгосрочный социально-экономический проект и не ограничен узким периодом между двумя выборами… Напоминает всеобщую милитаризацию? Да, грядущий коммунизм будет военным коммунизмом, или его не будет вовсе[34].

Вот как мы должны размышлять о наследии Коммуны сегодня: вместо того, чтобы погружаться в ностальгические воспоминания, мы должны сосредоточиться на том, как представить себе народную мобилизацию сегодня, в условиях рассредоточенного рабочего класса, имеющего множество противоречивых интересов. Как прекрасно понимал Гегель, Лидер (или руководящий коллективный орган) отражает не какое-то существенное содержание, которое ему предшествует, а именно «истинную волю народа». Настоящий Лидер буквально создает Народ как единого политического агента из сложного беспорядка противоречивых тенденций. Когда летом 1953 года в восточном Берлине вспыхнули протесты рабочих, Брехт написал короткое стихотворение «Решение»:

После восстания 17июня Секретарь Правления Союза Писателей поручил Распространить на Аллее Сталина листовки, В которых отмечалось, что народ Утратил доверие правительства И может вернуть его, лишь удвоив усилия. Hе проще ли было бы правительству Распустить народ И выбрать другой?

Это стихотворение обычно читается как саркастическое осуждение высокомерия партии, но что, если отнестись к нему как к реалистическому описанию всякого по-настоящему радикального освободительного процесса, в котором руководство буквально пересоздает народ, «избирает» другой народ в качестве дисциплинированной политической силы? Мы должны отказаться от мечты или надежды на то, что в какой-то момент феминистки, антирасисты, ЛГБТ+, меньшинства, трудящиеся, борцы за свободу выражения, противники языка вражды, борцы за свободу информации и т. д. объединятся в одно большое Движение, в котором транс-феминистки встанут рядом с мусульманками, а студенты, недовольные ограничением их интеллектуальной свободы, будут протестовать вместе с рабочими, едва выживающими на свою зарплату. В этой же связи Ален Бадью пожаловался, что во время протестов «Захвати Уолл-стрит» и в 2011 году в Турции и Египте протестующие в основном были выходцами из образованного среднего класса и не мобилизовали молчаливый рабочий класс. По поводу участников «Захвати Уолл-стрит» и желтых жилетов во Франции он идет еще дальше и утверждает, что рабочий класс в развитом западном мире уже является частью «рабочей аристократии» по Ленину, которая склонна к расизму, коррумпирована правящим классом и лишена какого-либо освободительного потенциала, поэтому более не является союзником. О знаменитой сцене 1968 года, когда студенты отправились на завод Renault, чтобы встретиться там с рабочими, уже не приходится мечтать; мы должны, скорее, попытаться установить связь между безработными, неуверенными в своем будущем интеллектуалами, недовольными студентами и иммигрантами… За этими усилиями скрывается отчаянный поиск сегодняшней инкарнации настоящего освободительного агента, который заменит рабочий класс Маркса. Бадью делает ставку на «кочевых пролетариев».

Утратив возможность реально ссылаться на народ, мы должны, наконец, отказаться от мифа о невинности Коммуны – как будто коммунары были коммунистами до Грехопадения («тоталитарного» террора двадцатого века), как будто в Коммуне была реализована мечта о прямом сотрудничестве без отчужденных посреднических структур, даже хотя люди фактически ели крыс… Что, если, вопреки навязчивой идее о преодолении отчуждения государственных институтов и создании самопрозрачного общества, наша сегодняшняя задача почти противоположна: ввести в действие «хорошее отчуждение», изобрести другой режим пассивности большинства? Формула мобилизации толпы – это политическая версия фрейдовского Wo Es war, soll Ich werden («Там, где было Оно, должно стать Я»): там, где была хаотичная толпа, должна появиться партийная организация, или, как выразился бы Гегель, там, где варится хаотичная народная субстанция, должен появиться хорошо организованный субъект, навязывающий порядок и направление. Но сегодня мы должны добавить к этой формуле еще один элемент и перейти от субъекта обратно к субстанции – к другой субстанции, создаваемой субъектом, к новому социальному порядку, в котором мы можем жить с уверенностью и идти к своим целям.

36. Почему я все еще коммунист

Я первым готов признать, что коммунистической мечте XX века пришел конец. И моя позиция максимально далека от старой глупой мантры о том, что коммунизм был хорошей идеей, которую просто испортили тоталитарные извращенцы. Нет, уже в первоначальной концепции есть проблемы, поэтому следует подвергнуть серьезной переоценке и самого Маркса. Да, коммунисты у власти сделали несколько хороших вещей. Мы прекрасно знаем этот список – образование, здравоохранение, борьба с фашизмом, – но в целом их единственный настоящий триумф – это развитие Китая после 1980 года, возможно, величайшая история экономического успеха в истории человечества, когда сотни миллионов человек удалось поднять из нищеты до уровня жизни среднего класса. Как Китай добился этого? Левые двадцатого века определялись их оппозицией двум фундаментальным тенденциям современности: господству капитала с его агрессивным индивидуализмом и отчуждающей динамикой, а также авторитарно-бюрократической государственной власти. В современном Китае мы имеем именно сочетание этих двух черт в их крайней форме – сильное авторитарное государство, сумасшедшая капиталистическая динамика – и это самая эффективная форма социализма сегодня… Но этого ли я хочу?

Нынешний Китай становится образцом «сетевого авторитаризма», как это называл Генри Фаррелл. Эта идея заключается в том, что

если государство достаточно активно шпионит за людьми и позволяет системам машинного обучения учитывать их поведение и реагировать на него, то можно создать «более эффективного конкурента, который сможет победить демократию на ее поле» – обеспечивая потребности каждого лучше, чем это могла бы сделать демократия. Китай – хороший пример: и его сторонники, и противники говорят, что с помощью машинного обучения и повсеместного слежения Китай создает устойчивую автократию, способную решить «основную авторитарную дилемму»: «собирать и сопоставлять информацию и быть достаточно отзывчивым к потребностям своих граждан, чтобы оставаться стабильным». Но Фаррелл предполагает, что на самом деле происходит другое – Китай в действительности крайне нестабилен (стихийные забастовки, непреклонные движения за демократию, концентрационные лагеря, долговые пузыри, коллапс производства, рутинные похищения людей, массовая коррупция и т. д.)164.

Либеральный Запад нашел лучшее применение цифровому контролю, создав сетевую демократию, которую некоторые называют «капитализмом слежения», где демократия и свобода, которые режим терпит, становятся неэффективными. Эта новая форма цифрового контроля проясняет, почему люди бунтуют и в либеральных демократиях: они бунтуют не против свободы, они бунтуют против того, что подсказывает им их ежедневный опыт – что сетевая демократия в некотором смысле даже более деспотична, чем сетевой авторитаризм.

Сегодня принято подчеркивать «чудесный» характер падения Берлинской стены тридцать лет назад. Это напоминало сбывшуюся мечту, реализацию чего-то невообразимого, того, что считалось невозможным всего парой месяцев ранее: распад коммунистических режимов, которые рухнули, словно карточные домики. И кто в Польше мог представить себе свободные выборы и Леха Валенсу в президентском кресле? Однако следует добавить, что еще большее «чудо» произошло всего несколько лет спустя, в 1995 году: им стало возвращение к власти бывших коммунистов в результате свободных демократических выборов, на которых Валенса был полностью маргинализован и гораздо менее популярен, чем генерал Войцех Ярузельский, который за полтора десятилетия до этого подавил «Солидарность», устроив военный переворот. Два десятилетия спустя произошел третий сюрприз: Польша теперь находится во власти правых популистов, отвергающих как коммунизм, так и либеральную демократию… Так что же там привело к этим неожиданным поворотам?

Может возникнуть соблазн объяснить это в терминах «капиталистического реализма»: дескать, проблема заключалась просто в том, что восточные европейцы не обладали реалистичным представлением о капитализме и были преисполнены незрелых утопических ожиданий. Наутро после опьяненного воодушевления победой людям пришлось протрезветь и пройти болезненный процесс усвоения правил новой реальности – такова была цена, заплаченная за политическую и экономическую свободу. Европейским левым словно бы пришлось умереть дважды: сначала как «тоталитарным» коммунистическим левым, затем как умеренным демократическим левым, которые с 1990-х годов постепенно сдают позиции.

Однако все обстоит немного сложнее. Когда люди протестовали против коммунистических режимов в Восточной Европе, подавляющее большинство имело в виду не капитализм. Они хотели социального обеспечения, солидарности, сурового правосудия; они хотели свободы жить своей жизнью вне государственного контроля, собираться вместе и говорить, что им заблагорассудится; они хотели простой, честной и искренней жизни, свободной от примитивной идеологической обработки и повсеместного циничного лицемерия… Короче говоря, смутные идеалы, двигавшие протестующими, были в значительной степени заимствованы у самой социалистической идеологии. И, как нас учил Фрейд, вытесняемое возвращается в искаженной форме. В Европе социализм, вытесненный в диссидентском воображаемом, вернулся под видом правого популизма.

В своей интерпретации падения восточноевропейского коммунизма Юрген Хабермас проявил себя как крайне левый фукуямист, молчаливо признающий, что существующий либерально-демократический порядок является наилучшим из возможных и что, хотя мы должны стремиться сделать его более справедливым, мы не должны оспаривать его основные принципы. Вот почему он приветствовал именно то, что многие левые считали большим недостатком антикоммунистических протестов в Восточной Европе, а именно тот факт, что эти протесты не были мотивированы никакими новыми представлениями о посткоммунистическом будущем. По его словам, революции в Центральной и Восточной Европе были просто «исправляющими» или «догоняющими» революциями с целью позволить этим обществам получить то, чем уже обладали западные европейцы, иначе говоря, вернуться к западноевропейской нормальности.

Однако «желтые жилеты», протесты в Гонконге и другие подобные волнения сегодня (в Испании, Южной Корее и других местах) определенно не являются догоняющими движениями. Они воплощают странную инверсию, характерную для нынешней глобальной ситуации. Старый антагонизм между «простыми людьми» и финансово-капиталистическими элитами вернулся с удвоенной силой, и «простые люди» взрываются протестами против элит, обвиняя их в слепоте к своим страданиям и требованиям. Однако новым является то, что правые популисты гораздо более искусно канализуют эти вспышки в нужном им направлении, чем левые. Таким образом, Ален Бадью имел полное право сказать по поводу желтых жилетов: «Tout ce qui bouge n’est pas rouge» – «все, что движется (вызывает волнение), не является красным». Сегодняшние правые популисты участвуют в давней традиции народных протестов, которые прежде были преимущественно левыми. Некоторые сегодняшние восстания можно даже считать примером того, что иногда называют восстаниями богатых – вспомните, что Каталония вместе со Страной Басков является богатейшей частью Испании, а Гонконг намного богаче Китая на душу населения.

Итак, вот парадокс, с которым нам приходится иметь дело: разочарование популистов в либеральной демократии доказывает, что 1989 год был не просто революцией наверстывания упущенного. Протесты, приведшие к падению коммунистических режимов, были направлены не только на либерально-капиталистическую нормальность, и именно популистским новым правым удалось уловить это более глубокое недовольство капиталистической современностью. Фрейд говорил о Unbehagen in der Kultur (недовольстве культурой); сегодня, спустя тридцать лет после падения Берлинской стены, продолжающаяся новая волна протестов в самих либеральных демократиях (пример – «желтые жилеты» во Франции) свидетельствует о неком недовольстве либеральным капитализмом, и важный вопрос, кто окажется наиболее заметен в выражении этого недовольства? Смогут ли националистически настроенные популисты использовать это в своих интересах? В этом и заключается главная задача левых: превратить назревающее недовольство в реализуемую программу перемен.

В финальной сцене фильма «V – значит Вендетта» тысячи безоружных лондонцев в масках Гая Фокса маршируют к парламенту. Не получившие приказа военные позволяют толпе войти, и люди берут верх… Окей, это приятный экстатический момент, но я готов продать свою мать в рабство, чтобы увидеть «V – значит Вендетта 2» и узнать, что произойдет на следующий день после победы народа, когда экстатическая страсть закончилась, и возобновились будни? Как они (ре)организуют повседневную жизнь?

Томас Пикетти дает один ответ на этот вопрос в книге «Капитал и идеология», в которой предлагает радикальную социал-демократию[35]. Предложение Пикетти состоит в том, чтобы заново внедрить и радикализировать государство всеобщего благосостояния – не национализировать все богатства, как при коммунизме советского образца, а сохранить капитализм и перераспределить активы, выдав каждому взрослому единовременную денежную сумму по достижении 25 лет. Прогрессивные подоходные налоги, которые он предлагает, позволят правительствам предоставлять каждому базовый доход, эквивалентный 60 % средней заработной платы в богатых странах, а также покрыть расходы на декарбонизацию экономики. Кроме того, сотрудники должны иметь 50 % мест в советах директоров компаний; право голоса даже крупнейших акционеров должно быть ограничено 10 %; и мы должны ввести индивидуальный налог на углеродные выбросы с использованием персонализированной карты, которая будет отслеживать вклад каждого человека в глобальное потепление… Но что, если богатые не захотят платить эти конфискационные налоги и решат эмигрировать? Пикетти предлагает ввести налог на выезд и глобальную систему правосудия, которая не позволит скрыться от экспроприации где бы то ни было. С этой целью он воображает наднациональный парламент, члены которого выбираются из национальных законодательных органов.

Двумя крайними примерами тупика сегодняшних радикальных левых может служить длинный содержательный телевизионный диалог между Пикетти и Аленом Бадью^165. Идея Бадью – это концепция кочевого пролетария, становящегося новой глобальной революционной силой за пределами парламентской демократии и национального государства, уничтожающей капитализм. По мнению Бадью, мы должны выйти за рамки демократии, какой мы ее знаем, и перейти к новому революционному интернационализму. Предложение Пикетти не менее утопично, хотя и кажется прагматичным поиском решения в рамках капитализма и демократических процедур.

Есть и третья мечта – о возрождении местной демократии, которая, по моему мнению, даже хуже, чем предложения Пикетти и Бадью. Сегодняшние практики «прямой демократии», от фавел до «постиндустриальной» цифровой культуры, вынуждены опираться на государственный аппарат. Их сохранение зависит от плотной структуры «отчужденных» институциональных механизмов. Откуда берутся электричество и вода? Кто гарантирует верховенство закона? К кому мы обращаемся за медицинской помощью?.. Чем больше сообщество самоуправляется, тем более гладко и незаметно должна функционировать эта сеть. Возможно, нам следует изменить цель освободительной борьбы с преодоления отчуждения на обеспечение правильного вида отчуждения – как добиться бесперебойного функционирования «отчужденных» (невидимых) социальных механизмов, поддерживающих пространство «не-отчужденных» сообществ? Именно это делает государство всеобщего благосостояния таким привлекательным: мне не нужно помогать бедным самостоятельно, так как анонимный государственный аппарат делает это за меня, позволяя мне избежать столкновения с отверженными и обездоленными лицом к лицу.

Итак, еще раз, почему я до сих пор цепляюсь за проклятое название коммунизм, если знаю, что коммунистический проект XX века провалился, породив новые формы убийственного террора? Позвольте мне начать с того факта, что мы живем в эпоху, пронизанную апокалиптическими перспективами – существует множество, настоящая антиномия апокалиптических угроз. Уточню: когда я говорю об апокалиптических угрозах, я полностью осознаю, насколько неоднозначна и сложна эта область, и что лишь тонкая грань отделяет верное восприятие реальных опасностей от фантастических сценариев глобальной катастрофы, которая нас ожидает. Есть особое удовольствие жить в преддверии конца времен, в ожидании катастрофы, и парадокс заключается в том, что, зацикливаясь на предстоящей катастрофе, мы избегаем реальной встречи с ней. И я воспринимаю коммунизм не как решение наших проблем, а как (по-прежнему) лучшее название, позволяющее нам правильно понять те проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, и наметить выход из них.

Мы находимся в интересном поворотном моменте, которому обрадовался бы Гегель. В последнее десятилетие или два «конец истории» по Фукуяме (когда мы уже имеем наилучшую возможную социальную формацию) превратился в ее апокалиптическую версию – мы еще не в конце истории, но приближаемся к концу в виде апокалиптической катастрофы… Есть формальная особенность, остающаяся неизменной в обеих версиях «конца»: ощущение бессрочного затягивания. Мир Фукуямы – это мир, в котором не происходит ничего великого или нового, жизнь просто продолжается с локальными улучшениями (такой мир Александр Кожев назвал миром снобизма); и апокалипсис тоже всегда почти здесь, поскольку мы находимся в неком лимбе, конце времени, переживаемом как невозможность финала. Мы привыкли к такой ситуации в искусстве (которое умирает уже более века) и философии (которая, начиная с Гегеля, отрекается от себя, преодолевает себя). В обоих случаях смерть приводит к необычайной продуктивности и распространению новых форм, как будто истина смерти есть некое странное бессмертие.

В этом случае единственное логически последовательное решение – перевернуть всю перспективу: конец уже произошел, мы просто его не заметили. Мы похожи на кота из старого мультфильма, который продолжает бежать над пропастью и падает только тогда, когда замечает, что под ногами нет земли. Нашей отправной точкой должно быть то, что апокалипсис в некотором смысле уже произошел: наши общества уже активно отслеживаются и контролируются при помощи цифровых технологий, изменения в окружающей среде уже происходят, миллионы людей уже мигрируют. Поэтому мы должны оставить позади метафору о том, что сейчас «без пяти минут полдень», что это наш последний шанс взяться за дело и предотвратить катастрофу. Время уже пять минут после полудня, и вопрос в том, что делать в совершенно новой глобальной констелляции. Это, конечно, не означает, что мы не должны бороться за предотвращение ожидающих нас катастроф. Возвращаясь к мультфильму с котом: наша нынешняя ситуация находится где-то между двумя концами: первый конец – это то, что происходит, когда мы теряем землю под ногами, а второй конец – это то, что происходит, когда мы действительно падаем. Мы уже идем над пропастью, мы потеряли почву под ногами, но – в отличие от кота – наш единственный способ не разбиться насмерть – смотреть вниз, в пропасть, и действовать соответственно.

Как проницательно заметила Аленка Зупанчич, окончательным доказательством того, что экологический апокалипсис уже произошел, является то, что он уже ренормализован. Мы все чаще «рационально» размышляем о том, как приспособиться к этому и даже извлечь из этого выгоду (мы читаем, что большая часть Сибири будет пригодна для сельского хозяйства; что в Гренландии уже можно выращивать овощи; что таяние льдов у Северного полюса откроет гораздо более короткий транспортный путь из Китая в США…). Примером нормализации является преобладающая реакция на раскрытие секретных данных Ассанжем, Мэннингом и Сноуденом, которая заключается не столько в отрицании («WikiLeaks распространяет ложь!»), сколько в чем-то вроде: «Мы все знаем, что наши правительства постоянно это делают, здесь нет ничего удивительного!» Таким образом, шок от откровений нейтрализуется отсылкой к мудрости тех, кто достаточно силен, чтобы трезво смотреть на реалии жизни… На фоне такого «реализма» мы должны позволить себе в полной мере наивно поразиться непристойности и ужасу преступлений, раскрытых WikiLeaks. Иногда наивность – величайшая добродетель.

Главными сторонниками ренормализации являются так называемые рациональные оптимисты, например, Мэтт Ридли, которые пичкают нас хорошими новостями: 2010-е годы были лучшим десятилетием в истории человечества, бедность в Азии и Африке сокращается, загрязнение окружающей среды уменьшается и т. д.166. Если это так, тогда чем объясняется усиливающаяся атмосфера апокалипсиса? Не является ли это следствием самогенерируемой патологической потребности в несчастье? Когда рациональные оптимисты говорят нам, что мы чрезмерно боимся мелких проблем, наш ответ должен звучать так: напротив, мы недостаточно напуганы. Как формулирует этот парадокс Аленка Зупанчич, «Апокалипсис уже начался, но мы, похоже, все еще предпочитаем умереть, чем позволить апокалиптической угрозе напугать нас до смерти»167. Моменты обреченности и смиренного ожидания конца чередуются с псевдо-бесстрашной выдержкой («мы как-нибудь переживем это, только не теряйте самообладания и не впадайте в панику»).

Здесь легко увидеть, что рациональные оптимисты и прорицатели гибели – это две стороны одной медали: первые говорят нам, что можно расслабиться, нет причин для тревоги, все не так уж плохо; другие говорят нам, что все уже потеряно, и мы можем просто расслабиться и извращенно наслаждаться зрелищем. И те, и другие мешают нам думать и действовать, принимать решения и делать выбор. По всем причинам, изложенным в этой книге, лучшее название этого выбора – по-прежнему «коммунизм». Коммунизм не один из возможных вариантов; это единственный выбор. Другие предлагаемые нам варианты (например, «великая перезагрузка», пропагандируемая крупными корпорациями) – это просто способы изменить что-то так, чтобы на самом деле ничего не изменилось. Как только мы выберем коммунизм, мы поймем, что должны были его выбрать. При коммунизме мы свободно выбираем то, что мы должны делать, что необходимо делать. Вот к чему сводится старое гегелевское утверждение о том, что свобода есть познанная необходимость: дело не в том, что коммунизм неизбежен – он может и не наступить, все может закончиться саморазрушительной оргией или неофеодальным корпоративным капитализмом, – но как только мы выберем коммунизм, то увидим, что это единственный выход.

Примечания

1. Oliver Holmes, “Netanyahu Vows to Annex Large Parts of the Occupied West Bank”. The Guardian, September 11, 2019, https://www.theguardian.com/world/2019/sep/10/netanyahu-vows-annex-large-parts-occupied-west-bank-trump.

2. Ben Westcott, Julia Hollingsworth, and Caitlin Hu, “Hong Kong Protesters March to US Consulate to Call for Help From Trump,” CNN, September 9, 2019, https://edition.cnn.com/2019/09/08/asia/hong-kong-us-protests-0809-intl-hnk/index.html.

3. Philip Bump, “Trump’s Indifferent to New Fighting in Syria: ‘There’s a Lot of Sand There That They Can Play With,’” the Washington Post, October 16, 2019, https://www.washingtonpost.com/politics/2019/10/16/trumps-indifferent-new-fighting-syria-theres-lot-sand-there-that-they-can-play-with/.

4. Ben Westcott, “West Is Paying the Price For Supporting Hong Kong Riots, Chinese State Media Says,” CNN, October 22, 2019, https://edition.cnn.com/2019/10/21/asia/china-hong-kong-chile-spain-protests-intl-hnk/index.html.

5. “HK-Style Violence to Impact Western System,” Global Times, October 20, 2019, https://www.globaltimes.cn/content/1167409.shtml.

6. Westcott, “West Is Paying the Price For Supporting Hong Kong Riots.”

7. Alejandra Santillana Ortiz, interview by Tobias Boos, “Graffiti and Glitter Bombs: Mexico’s Movement Against Rape,” New Frame, October 23, 2019, https://www.newframe.com/graffiti-and-glitter-bombs-mexicos-movement-against-rape/.

8. Nathan J. Robinson, “Lessons from the Bolivian Coup,” Current Affairs, November 26, 2019, https://www.currentaffairs.org/2019/11/lessons-from-the-bolivian-coup.

9. Álvaro García Linera, interview by Marcello Musto, “Bolivian Vice President Álvaro García Linera on Marx and Indigenous Politics,” Truthout, November 9, 2019, https://truthout.org/articles/bolivian-vice-president-alvaro-garcia-linera-on-marx-and-indigenous-politics/.

10. Peter Yeung, “It Gave Me Hope in Democracy: How French Citizens Are Embracing People Power,” The Guardian, November 20, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/nov///20/it-gave-me-hope-in-democracy-how-french-citizens-are-embracing-people-power.

11. “Quote on Voting Doesn’t Tally as Mark Twain,” AAP FactCheck, December 19, 2019, https://factcheck.aap.com.au/social-media-claims/quote-on-voting-doesnt-tally-as-mark-twain.

12. Подробнее об этой теме см. Jamadier Esteban Uribe Munoz and Pablo Johnson, “El pasaje al acto de Telémaco: psicoanálisis y política ante el 18 de octubre chileno,” to appear in Política y Sociedad (Madrid).

13. Nicolas Fleury, Le réel insensé: Introduction à la pensée de Jacques-Alain Miller (Paris: Germina, 2010), p. 96 (quotes in the quote from J.-A. Miller).

14. Там же, pp. 93–94.

15. Jacques-Alain Miller, “La psychanalyse, la cité, les communautés,” La cause freudienne 68 (February 2008), pp. 109–110.

16. Jacqueline Rose, “To Die One’s Own Death,” London Review of Books 42, no. 22, November 14, 2020, https://www.lrb.co.uk/the-paper/v42/n22/jacqueline-rose/to-die-one-s-own-death.

17. Там же.

18. Mike Davis, “Rio Grande Valley Republicans,” London Review of Books 42, no. 22, November 19, 2020, https://www.lrb.co.uk/the-paper/v42/n22/mike-davis/short-cuts.

19. Sam Levine, “Can Trump Actually Stage a Coup and Stay in Office for a Second Term?”, The Guardian, November 23, 2020, https://www.theguardian.com/us-news/2020/nov/23/can-trump-actually-stage-a-coup-and-stay-in-office-for-a-second-term.

20. Ernesto Laclau, Emancipation(s) (London: Verso Books, 2007).

21. В. И. Ленин, «Шаг вперед, два шага назад» (1904).

22. В. И. Ленин, «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения» (1902).

23. Walter Benjamin, “Theses on the Philosophy of History,” Illuminations (New York: Mariner Books, 2019).

24. Jacques Lacan, “Vers un signifiant nouveau,” Séminaire du 15.03.77, Ornicar 17/18.

25. Hana Levi Julian, “Jeremy Corbyn Rated Top Anti-Semite of 2019 By Simon Wiesenthal Center,” Jewish Press, December 8, 2019, https://www.jewishpress.com/news/jewish-news/antisemitism-news/jeremy-corbyn-rated-top-anti-semite-of-2019-by-simon-wiesenthal-center/2019/12/08/.

26. Gideon Levy, “From Now On, Every Palestinian Is an Anti-Semite”, Haaretz, December 8, 2019, https://www.haaretz.com/world-news/europe/.premium-from-now-on-every-palestinian-is-an-anti-semite-1.8230347.

27. Там же.

28. Olivia Nuzzi, “A Conversation with Rudy Giuliani Over Bloody Marys at the Mark Hotel,” New York Intelligencer, December 23, 2019, http://nymag.com/intelligencer/2019/12/a-conversation-with-rudy-giuliani-over-bloody-marys.html.

29. Bess Levin, “Trump Goes Full Anti-Semite in Room Full of Jewish People,” Vanity Fair, December 9, 2019, https://www.vanityfair.com/news/2019/12/donald-trump-anti-semitic-remarks.

30. Farnaz Fassihi and Rick Gladstone, “With Brutal Crackdown, Iran Is Convulsed by Worst Unrest in 40 Years,” New York Times, December 3, 2019, https://www.nytimes.com/2019/12/01/world/middleeast/iran-protests-deaths.html.

31. Ed Mazza, “Harrison Ford: America Has Lost Its Moral Leadership and Credibility,” HuffPost, February 6, 2020, https://www.yahoo.com/huffpost/harrisonford-us-leadership-095232005.html.

32. George Kennan in 1948, quoted in John Pilger, The New Rulers Of the World (London: Verso Books, 2002), p. 98.

33. John Ismay and Thomas Gibbons-Neff, “160 Nations Ban These Weapons. The US Now Embraces Them,” The New York Times, February 6, 2020, https://www.chicagotribune.com/nation-world/ct-nw-nyt-land-mines-cluster-bombs-20200209-iljfzz33zndsda5cbo2tqnlfmq-story.html.

34. John Harwood, “Trump’s Historical Place Defined By His Amorality,” CNN, February 12, 2020, https://edition.cnn.com/2020/02/12/politics/amorality-presidency-donald-trump/index.html.

35. Stephen Collinson, “Republican Theory for Trump Acquittal Could Unleash Unrestrained Presidential Power,” CNN, January 30, 2020, https://edition.cnn.com/2020/01/30/politics/impeachment-analysis-republican-reaction/index.html.

36. Julian Zelizer, “The Most Radical 202 °Candidate,” CNN, February 16, 2020, https://edition.cnn.com/2020/02/15/opinions/most-radical-2020-candidate-trump-zelizer/index.html.

37. Dominic Rushe, “‘This Is What Panic Looks Like’: Sanders Team Hits Back After Wall Street Criticism,” The Guardian, February 13, 2020, https://www.theguardian.com/us-news/2020/feb/13/sanders-campaign-criticizes-panic-from-wall-street-elite-after-new-hampshire-win.

38. Cited in Damian Carrington, “‘Climate Apartheid’: UN Expert Says Human Rights May Not Survive,” The Guardian, June 25, 2019, https://www.theguardian.com/environment/2019/jun/25/climate-apartheid-united-nations-expert-says-human-rights-may-not-survive-crisis.

39. “Pia Klemp Refuses the Grand Vermeil Medal Awarded to Her By the City of Paris,” Redazione Italia, August 21, 2019, https://www.pressenza.com/2019/08/pia-klemp-refuses-the-grand-vermeil-medal-awarded-to-her-by-the-city-of-paris/.

40. Accessible at https://www.youtube.com/watch?v=bM0AIh3buig.

41. Oscar Wilde, “The Soul of Man under Socialism,” (1891), https://www.marxists.org/reference/archive/wilde-oscar/soul-man/.

42. Elinor Aspegren, “Department of Education Launches Investigation into Princeton University over ‘Admitted Racism,’” USA Today, September 18, 2020, https://www.yahoo.com/news/department-education-launches-investigation-princeton-005054478.html.

43. Mark McLaughlin, “Hate Crime Bill: Hate Talk in Homes Must Be Prosecuted,” The Times, October 28, 2020, https://www.thetimes.co.uk/article/hate-crime-bill-hate-talk-in-homes-must-be-prosecuted-6bcthrjdc.

44. Clare Hurley, “Blatant Censorship: Retrospective of American Painter Philip Guston Delayed Four Years, WSWS, October 5, 2020, https://www.wsws.org/en/articles/2020/10/06/gust-o06.html.

45. Julia Halperin, “Why Did the National Gallery Postpone Its Guston Show?” Artnet, October 6, 2020, https://news.artnet.com/art-world/kaywin-feldman-philip-guston-interview-1913483.

46. McKhelyn Jones, “Political Correctness, Trigger Warnings and What to Do about Them,” The Review,https://www.uvureview.com/news/front-page/recent/opinions/political-correctness-trigger-warnings.

47. Thomas Blaser, “Is Rammstein Racist?” Africa Is a Country, July 26, 2019, https://africasacountry.com/2019/07/racism-comes-in-different-guises.

48. Jessica Lee, “Who Are the Proud Boys Trump Told To ‘Stand Back and Stand By’?” Snopes, October 7, 2020, https://www.snopes.com/news/2020/10/.

49. Dan Sabbagh, “Key Findings of the EHRC Inquiry Into Labour Antisemitism,” The Guardian, October 29, 2020, https://www.theguardian.com/politics/2020/oct/29/key-findings-of-the-ehrc-inquiry-into-labour-antisemitism.

50. Jessica Elgot and Peter Walker, “Labour Suspends Jeremy Corbyn over EHRC Report Comments,” The Guardian, October 29, 2020, https://www.theguardian.com/politics/2020/oct/29/labour-suspends-jeremy-corbyn-over-ehrc-report-comments.

51. Mattha Busby, “Schools in England Told Not to Use Anti-Capitalist Material in Teaching,” MSN, September 27, 2020, https://www.msn.com/en-gb/news/uknews/schools-in-england-told-not-to-use-anti-capitalist-material-in-teaching/ar-BB19t30k.

52. Andrew Joyce, “Slavoj Žižek’s Pervert’s Guide to anti-Semitism,” Occidental Observer, November 20, 2019, https://www.theoccidentalobserver.net/2019/11/20/slavoj-zizeks-perverts-guide-to-anti-semitism/.

53. “Labour Coventry South Candidate Zarah Sultana Apologises For ‘Celebrate Deaths’ Post,” BBC, November 4, 2019, https://www.bbc.co.uk/news/uk-england-coventry-warwickshire-50292235.

54. Ephraim Mirvis, “What Will Become of Jews in Britain if Labour Forms the Next Government?”, The Times, November 25, 2019, https://www.thetimes.co.uk/article/ephraim-mirvis-what-will-become-of-jews-in-britain-if-labour-forms-thenext-government-ghpsdbljk.

55. Ed Pilkington, “US Militias Forge Alliances with Conspiracy Theorists Ahead of Election,” The Guardian, October 14, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/oct/14/armed-militias-conspiracy-theorists-anti-vaxxers-red-pill-expo.

56. Caitlin Dickson, “‘A Global Conspiracy against God and Humanity’: Controversial Catholic Archbishop Pushes QAnon Themes in Letter to Trump,” Yahoo, October 31, 2020, https://www.yahoo.com/news/a-global-conspiracy-against-god-and-humanity-controversial-catholic-archbishop-pushes-q-anon-themes-in-letter-to-trump-134003985.html.

57. Derick Hutchinson, “FBI: Group Plotting to Kidnap Michigan Gov. Whitmer Wanted to Take Her to Wisconsin for ‘Trial’,” ClickOnDetroit, October 8, 2020, https://www.clickondetroit.com/news/local/2020/10/08/fbi-group-plotting-to-kidnap-michigan-gov-whitmer-wanted-to-take-her-to-wisconsin-for-trial/.

58. Angela Nagle, Kill All Normies (New York: Zero Books, 2017).

59. Peter Sullivan, “Trump, Biden Clash over Health Care as Debate Begins,” The Hill, September 29, 2020, https://thehill.com/policy/healthcare/518863-trump-biden-clash-over-lawsuit-against-obamacare-as-debate-begins.

60. Alain Badiou, De quoi Sarkozy est-il le nom? (Paris: Editions Lignes, 2007), p. 42.

61. Jonathan Lemire, Alexandra Jaffe and Aamer Madhani, “Trump Aide: ‘We’re Not Going to Control the Pandemic,’” AP, October 26, 2020, https://apnews.com/article/election-2020-joe-biden-donald-trump-pandemics-virus-outbreak-03de71eecbb9a605b1efc324cdeb3a5e.

62. Paul Krugman, “Trump Tells Coronavirus, ‘I Surrender,’” The New York Times, October 26, 2020, https://www.nytimes.com/2020/10/26/opinion/trump-coronavirus-climate-change.html.

63. Jonathan Watts, “Arctic Methane Deposits ‘Starting to Release,’ Scientists Say,” The Guardian, October 27, 2020, https://www.theguardian.com/science/2020/oct/27/sleeping-giant-arctic-methane-deposits-starting-to-release-scientists-find.

64. Sara Dorn, “Donald Trump’s Old Barber Says He’s a Total ‘Control Freak’,” New York Post, April 7, 2018, https://nypost.com/2018/04/07/donald-trumps-old-barber-says-hes-a-total-control-freak/.

65. Evan Perez, Pamela Brown, Jamie Gangel and Jeremy Herb, “As Trump Wrestles with Defeat, Pardons Loom For Allies – And Himself,” CNN, November 12, 2020, https://edition.cnn.com/2020/11/12/politics/trump-pardons-loom-defeat/index.html.

66. Eric Nelson, The Royalist Revolution: Monarchy and the American Founding (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017).

67. Sam Levin and Maanvi Singh, “Trump Agrees to Begin Transition as Key Agency Calls Biden Apparent Election Winner,” The Guardian, November 24, 2020, https://www.theguardian.com/us-news/2020/nov/24/trump-transition-biden-general-services-administration.

68. Kevin Breuninger, “Trump Administration Officially Begins Transition to Biden after Weeks of Delay,” CNBC, November 23, 2020, https://www.cnbc.com/2020/11/23/trump-appointee-informs-biden-that-gsa-will-begin-transition-process-reports-say.html.

69. Michael Rubinkam, “Melania Trump Slams Biden, Dems in First Solo Campaign Stop,” AP, October 27, 2020, https://apnews.com/article/melania-trump-slams-joe-biden-democrats-abea5fb241eaa7c320da7f7e22bf6342.

70. Katherine Fung, “Donald Trump Says Kamala Harris Is a ‘Communist’ and a ‘Monster’ Who Wants to Open Up Borders,” Newsweek, October 8, 2020, https://www.newsweek.com/donald-trump-says-kamala-harris-communist-monster-who-wants-open-borders-1537492.

71. Fung, “Donald Trump Says Kamala Harris Is a “Communist.’”

72. Kovács Zoltán, “Orbán: ‘There Are No Liberals, Only Communists With University Degrees’,” Index, February 17, 2020, https://index.hu/english/2020/02/17/hungary_viktor_orban_state_of_the_nation_2020/.

73. Tom McCarthy, “Alexandria Ocasio-Cortez Ends Truce By Warning ‘Incompetent’ Democratic Party,” The Guardian, November 8, 2020, https://www.theguardian.com/us-news/2020/nov/08/alexandria-ocasio-cortez-ends-truce-by-warning-incompetent-democratic-party.

74. Robert Reich, “How Can Biden Heal America When Trump Doesn’t Want It Healed?” The Guardian, November 8, 2020, https://www.theguardian.com/commentisfree/2020/nov/08/joe-biden-donald-trump-election-healing-robert-reich.

75. Michael Goldfarb, “Trump Was No Accident. And the America That Made Him Is Still With Us,” The Guardian, November 8, 2020, https://www.theguardian.com/commentisfree/2020/nov/08/trump-was-no-accident-the-america-that-made-him-is-still-with-us.

76. Bethan McKernan, “Yemen: In a Country Stalked by Disease, Covid Barely Registers,” The Guardian, November 27, 2020, https://www.theguardian.com/global-development/2020/nov/27/yemen-disease-covid-war.

77. Edward Johnson, “Australia’s Longest Lockdown Pays off with No Cases for 28 Days,” MSN, November 27, 2020, https://www.msn.com/en-xl/news/world/australia-s-longest-lockdown-pays-off-with-no-cases-for-28-days/ar-BB1bouzN.

78. Christian Drosten, “Die Pandemie Wird Jetzt Erst Richtig Losgehen. Auch Bei Uns,” Der Spiegel, September 23, 2020, https://www.spiegel.de/wissenschaft/medizin/christian-drosten-zu-corona-die-pandemie-wird-jetzt-erst-richtig-losgehen-auch-bei-uns-a-1b2833f0-4673-4726-a352-71ddb8bfc666.

79. Selina Wang, Rebecca Wright and Yoko Wakatsuki, “In Japan, More People Died from Suicide Last Month Than from Covid in All of 2020,” CNN, November 30, 2020, https://edition.cnn.com/2020/11/28/asia/japan-suicide-women-covid-dst-intl-hnk/index.html.

80. “‘Catastrophic’: Balkan Health care Overwhelmed by Virus Surge,” MSN, November 29, 2020, https://www.msn.com/en-xl/europe/top-stories/catastrophic-balkan-healthcare-overwhelmed-by-virus-surge/ar-BB1bsfUl.

81. Giorgio Agamben, “When the House Is On Fire,” Ill Will, October 27, 2020, https://illwilleditions.com/when-the-house-is-on-fire.

82. Krishnan Unni P., “The Mask Is the Cultural Icon of the Pandemic,” The Indian Express, September 24, 2020, https://indianexpress.com/article/opinion/columns/coronavirus-india-updates-death-toll-face-masks-6436379/.

83. Markus Schwering, “Jürgen Habermas über Corona: ‘So viel Wissen über unser Nichtwissen gab es noch nie,’” Frankfurter Rundschau, April 10, 2020, https://www.fr.de/kultur/gesellschaft/juergen-habermas-coronavirus-krise-covid19-interview-13642491.html. Original text: “verbreitet sich jetzt existentielle Unsicherheit global und gleichzeitig, und zwar in den Köpfen der medial vernetzten Individuen selbst… So viel Wissen über unser Nichtwissen und über den Zwang, unter Unsicherheit handeln und leben zu müssen, gab es noch nie.”

84. “Hungarian Cultural Commissioner Lights Powder Keg of Controversy after Describing Europe as ‘George Soros’ Gas Chamber,’” RT World News, November 29, 2020, https://www.rt.com/news/508146-soros-hungary-nazi-hitler-comparison/.

85. Suyin Haynes, “‘We Now Need to Do the Impossible.’ How Greta Thunberg Is Fighting for a Greener Post-Pandemic World,” Time, December 8, 2020, https://time.com/5918448/greta-thunberg-coronavirus-climate-change/.

86. “Capitalism ‘Will Collapse on Itself ’ Without More Empathy and Love: Scott Galloway,” Yahoo Finance, December 1, 2020, https://finance.yahoo.com/news/capitalism-will-collapse-on-itself-without-empathy-love-scott-galloway-120642769.html; see also Scott Galloway, Post Corona: From Crisis to Opportunity (New York: Portfolio, 2020).

87. Jodi Dean, “Neofeudalism: The End of Capitalism?” Los Angeles Review of Books, May 12, 2020, https://lareviewofbooks.org/article/neofeudalism-the-end-of-capitalism/.

88. W. Adorno, Philosophische Elemente einer Theorie der Gesellschaft (Frankfurt: Suhrkamp, 2008), p. 37–40.

89. K. Chesterton, Orthodoxy (San Francisco: Ignatius Press, 1995), p. 139.

90. Russell Sbriglia (private communication).

91. Warren Montag, interview by Juan Dal Maso, “It Is Only a Matter of Time Before a More Competent Trump Emerges,” Left Voice, January 11, 2021, https://www.leftvoice.org/the-far-right-has-never-been-so-powerful-interview-with-warren-montag.

92. “Military Joint Chiefs Statement Condemning ‘Sedition and Insurrection’ at US Capitol,” CNN, January 12, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/12/politics/joint-chiefs-memo-capitol-insurrection/index.html.

93. Will Bunch, “An Insurrection of Upper-Middle Class White People,” The Philadelphia Inquirer, January 12, 2021, https://www.inquirer.com/columnists/attytood/capitol-breach-trump-insurrection-impeachment-white-privilege-20210112.html.

94. Phoebe Weston, “Top Scientists Warn of ‘Ghastly Future of Mass Extinction’ and Climate Disruption,” The Guardian, January 13, 2021, https://www.theguardian.com/environment/2021/jan/13/top-scientists-warn-of-ghastly-future-of-mass-extinction-and-climate-disruption-aoe.

95. SE Cupp, “Did That Really Just Happen?” CNN, January 23, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/20/opinions/post-inauguration-commentary/index.html.

96. “‘Be Careful What You Wish For’: Trump Threatens Biden Over 25th Amendment,” CNN, https://edition.cnn.com/videos/politics/2021/01/12/trump-alamo-border-wall-texas-remarks-vpx.cnn.

97. Michael Holden, “UK Judge Rejects Extraditing Assange to U.S. Over ‘Suicide Risk’,” Reuters, https://www.reuters.com/article/uk-wikileaks-assange-idUKKBN299007.

98. Kevin Liptak, “Pence Faces Pressure from Trump to Thwart Electoral College Vote,” CNN, January 5, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/05/politics/mike-pence-donald-trump-electoral-college/index.html.

99. Matt Egan, “Trump Should Be Removed From Office to Preserve Democracy, Business Leaders Say,” CNN, January 7, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/06/business/capitol-hill-violence-business-leaders/index.html.

100. The uncredited quotes that follow are from Yuval Kremnitzer, “The Emperor’s New Nudity: The Media, the Masses, and the Unwritten Law” (manuscript).

101. Justin Vallejo, “Trump ‘Save America Rally’ Speech Transcript from 6 January,” The Independent, January 13, 2021, https://www.independent.co.uk/news/world/americas/us-election-2020/trump-speech-6-january-transcript-impeachment-b1786924.html.

102. “Trump Praises Supporters as ‘Very Special’ after Mob Storms the Capitol,” The Guardian, January 6, 2021, https://www.theguardian.com/us-news/live/2021/jan/06/georgia-election-latest-news-senate-ossoff-warnock-democrats-republicans-trump-biden.

103. Erik Pedersen, “Donald Trump Tweets About ‘Sacred Landslide Victory’,” Deadline, January 6, 2021, https://deadline.com/2021/01/donald-trump-speech-capitol-protest-go-home-election-was-stolen-1234666061/.

104. Dan Mangan, “Biden Believes Putin Is a Killer, Vows Russian Leader ‘Will Pay a Price’ for Trying to Help Trump Win the Election,” CNBC, March 17, 2021, https://www.cnbc.com/2021/03/17/biden-says-putin-is-a-killer-will-pay-for-trying-to-help-trump-win-election.html.

105. Martin Pengelly, “Donald Trump Repeats Respect for ‘Killer’ Putin in Fox Super Bowl Interview,” The Guardian, February 6, 2017, https://www.theguardian.com/us-news/2017/feb/05/donald-trump-repeats-his-respect-for-killer-vladimir-putin.

106. Lionel Barber, Henry Foy, and Alex Barker, “Vladimir Putin Says Liberalism Has Become Obsolete,” Financial Times, June 28, 2019, https://www.ft.com/content/670039ec-98f3-11e9-9573-ee5cbb98ed36.

107. “A Dubious Compliment – Top 10 Joe Biden Gaffes,” TIME, http://content.time.com/time/specials/packages/article/0,28804,1895156_1894977_1644536,00.html.

108. Naomi Klein, “The Meaning of the Mittens: Five Possibilities,” The Intercept, January 21, 2021, https://theintercept.com/2021/01/21/inauguration-bernie-sanders-mittens/.

109. Eric London, “Alexandria Ocasio-Cortez Denounces Socialists and Praises Biden Administration, Democratic Party,” World Socialist Web Site, March 25, 2021, https://www.wsws.org/en/articles/2021/03/26/aoc-m26.html.

110. Cited in London, “Alexandria Ocasio-Cortez Denounces Socialists.”

111. Там же.

112. Там же.

113. “Police Officers Show Up at Twitter User’s Home for Criticising Congresswoman AOC on Social Media, Her Spokesperson Denies Involvement,” OpIndia, April 9, 2021, https://www.opindia.com/2021/04/usa-police-visit-twitter-user-for-criticising-congresswoman-aoc/.

114. Danielle Kurtzleben, “Ocasio-Cortez Sees Green New Deal Progress in Biden Plan, but ‘It’s Not Enough,’” NPR, April 2, 2021, https://www.npr.org/2021/04/02/983398361/green-new-deal-leaders-see-biden-climate-plans-as-a-victory-kind-of.

115. Ben Winck, “AOC Says Biden’s Infrastructure Plan Is Way Too Small – She Wants a $10 Trillion Package,” Business Insider, April 1, 2021, https://www.businessinsider.com/aoc-biden-infrastructure-spending-plan-trillions-housing-health-care-recovery-2021-4.

116. Carl Campanile, “AOC Finally Slams Biden’s ‘Barbaric’ Border Conditions, Says Families Deserve Reparations,” New York Post, March 31, 2021, https://nypost.com/2021/03/31/aoc-slams-barbaric-us-border-conditions-under-biden/.

117. “‘To Ally with the Democratic Party Is to Ally against Ourselves’: BLM Inland Empire Breaks with BLM Global Network,” Left Voice, February 4, 2021, https://www.leftvoice.org/blm-inland-empire-breaks-with-black-lives-matter-global-network.

118. Douane Rousselle, personal communication.

119. Mao Tse-Tung, On Practice and Contradiction (London: Verso Books, 2010), p. 87.

120. Maurizio Lazzarato, Capital Hates Everyone: Fascism Or Revolution, trans. Robert Hurley (South Pasadena, CA: Semiotext(e), 2021).

121. Accessible at http://blogue.nt2.uqam.ca/hit/files/2012/12/Lets-Spit-on-Hegel-Carla-Lonzi.pdf.

122. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 221.

123. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 222.

124. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 218.

125. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 218.

126. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 222.

127. Lazzarato, Capital Hates Everyone, p. 221.

128. The Invisible Committee, The Coming Insurrection (South Pasadena, CA: Semiotext(e), 2009), p. 12.

129. Arundhati Roy, “‘We Are Witnessing a Crime Against Humanity’: Arundhati Roy On India’s Covid Catastrophe,” The Guardian, April 28, 2021, https://www.theguardian.com/news/2021/apr/28/crime-against-humanity-arundhati-roy-india-covid-catastrophe.

130. Julia Hollingsworth, “Prime Minister Narendra Modi Could Have Prevented India’s Devastating Covid-19 Crisis, Critics Say. He Didn’t,” CNN, May 1, 2020, https://edition.cnn.com/2021/04/30/india/covid-second-wave-narendra-modi-intl-hnk-dst/index.html.

131. Roberto de la Puente, “Einverstanden mit Ruinen (Agree With Ruins),” paperblog, originally published December 11, 2012, https://de.paperblog.com/einverstanden-mit-ruinen-472883/.

132. Giorgio Agamben, “Si è abolito l’amore,” Quodlibet, November 6, 2020, https://www.quodlibet.it/giorgio-agamben-si-bolito-l-amore.

133. David Reid, “Bannon Tells French Far-Right: ‘Let Them Call You Racist,’” CNBC, March 12, 2018, https://www.cnbc.com/2018/03/12/steve-bannon-tells-france-right-wing-to-embrace-racist-tag.html.

134. Jon Sarlin, “Inside the Reddit Army That’s Rocking Wall Street,” CNN, January 30, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/29/investing/wallstreetbets-reddit-culture/index.html.

135. Tweet by Alexandria Ocasio-Cortez, https://twitter.com/AOC/status/1354830697459032066.

136. Christine Romans, “Hedge Funds Bitching about Reddit Can Cry Me a River,” CNN, January 29, 2021, https://edition.cnn.com/2021/01/29/investing/populist-uprising-reddit-wall-street/index.html.

137. Sarlin.

138. “Hölderlin-Trost auch in der Coronavirus-Krise: ‘Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch,’” SWR2 Kulturgespräch.

139. Melissa Davey, “WHO Warns Covid-19 Pandemic Is ‘Not Necessarily the Big One,’” The Guardian, December 29, 2020, https://www.theguardian.com/world/2020/dec/29/who-warns-covid-19-pandemic-is-not-necessarily-the-big-one.

140. Markus Schwering, “Jürgen Habermas über Corona: ‘So viel Wissen über unser Nichtwissen gab es noch nie,’” Frankfurter Rundschau, April 10, 2020, https://www.fr.de/kultur/gesellschaft/juergen-habermas-coronavirus-krise-covid19-interview-13642491.html.

141. “Verniki večinsko ne podpirajo nadškofovega poziva vladi, naj odpravi prepoved izvajanja verskih obredov,” Domovina, December 16, 2020, https://www.domovina.je/verniki-vecinsko-ne-podpirajo-nadskofovega-poziva-vladi-naj-odpravi-prepoved-izvajanja-verskih-obredov/.

142. Mother Theresa, cited in “Missionaries of Charity,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/Missionaries_of_Charity.

143. Christopher Hitchens, The Missionary Position: Mother Theresa in Theory and Practice (London: Verso Books, 2013).

144. Woody Allen, “My Speech To the Graduates,” The New York Times, August 10, 1979, https://www.nytimes.com/1979/08/10/archives/my-speech-to-the-graduates.html.

145. “Gaps in Pfizer/BioNTech Vaccine Supply Likely,” The Guardian, January 1, 2021, https://www.theguardian.com/world/live/2021/jan/01/coronavirus-live-news-new-covid-variant-b117-in-united-states-since-october.

146. George Orwell, The Road to Wigan Pier (1937), available online at http://gutenberg.net.au/ebooks02/0200391.txt.

147. Nir Hasson, “Jerusalem Mayor Invites Holocaust Forum Attendees to Cocktail Party,” Haaretz, January 20, 2020, https://www.haaretz.com/israel-news/.premium-j-lem-mayor-invites-holocaust-forum-attendees-to-cocktail-party-complete-with-dj-1.8414774.

148. Carlo Ginzburg, “The Bond of Shame,” in New Left Review 120 (November/December 2019), pp. 35–44.

149. Matthew Kassel, “NY Times Runs Ad From Holocaust Survivors Condemning Israel, Attacking Elie Wiesel,” The Observer, August 25, 2014, https://observer.com/2014/08/ny-times- runs-ad-from-holocaust-survivors-condemning-israel-attacking-elie-wiesel/.

150. Jean-Pierre Dupuy, La catastrophe ou la vie (Paris: Editions du Seuil, 2021).

151. Henri Bergson, Œuvres (Paris: PUF, 1991), pp. 1110–1111.

152. Bergson, Œuvres, p. 1340.

153. Rainer Paris, “Die Zerstörung des Alltags,” WELT, September 23, 2020, https://www.welt.de/kultur/plus216264982/Corona-Die-Zerstoerung-des-Alltags.html.

154. Byung-Chul Han, “The Tiredness Virus,” The Nation, April 12, 2021, https://www.thenation.com/article/society/pandemic-burnout-society/.

155. Personal communication.

156. Judith Butler, “Creating an Inhabitable World For Humans Means Dismantling Rigid Forms of Individuality,” TIME, April 21, 2021, https://time.com/5953396/judith-butler-safe-world-individuality/.

157. “Paris Commune,” Wikipedia, https://en.wikipedia.org/wiki/Paris_Commune.

158. G. W. F. Hegel, The Philosophy of History, trans. J. Sibree (Kitchener, ON: Batoche Books, 1990), https://www.marxists.org/reference/archive/hegel/works/hi/lectures4.htm.

159. “2017 Donald Trump Inauguration Speech Transcript,” January 20, 2017, POLITICO, https://www.politico.com/story/2017/01/full-text-donald-trump-inauguration-speech-transcript-233907.

160. https://www.marxists.org/russkij/marx/1850/class_struggles_france/02.htm

161. Karl Marx, “The Class Struggles in France, 1848 to 1850,” in Selected Works, vol. 1 (Moscow: Progress Publishers, 1969), https://www.marxists.org/archive/marx/works/1850/class-struggles-france/ch02.htm.

162. Katelyn Polantz,“Sidney Powell Argues in New Court Filing that No Reasonable People Would Believe Her Election Fraud Claims,” CNN, March 23, 2021, https://edition.cnn.com/2021/03/22/politics/sidney-powell-dominion-lawsuit-election-fraud/index.html.

163. “Four Reflections On Power, Appearance, And Obscenity,” in Slavoj Žižek, Pandemic! 2: Chronicles of a Time Lost (New York, NY: OR Books, 2020).

164. Cory Doctorow, “Networked Authoritarianism May Contain the Seeds of Its Own Undoing,” BoingBoing, November 25, 2019, https://boingboing.net/2019/11/25/mote-in-the-cctvs-eye.html.

165.  “Contre Courant – Avec Thomas Piketty,” QG TV, November 18, 2019, https://www.youtube.com/watch?v=roNWZwo0lS4.

166. Matt Ridley, “We’ve Just Had the Best Decade in Human History. Seriously,” The Spectator, December 29, 2019, https://www.spectator.co.uk/2019/12/weve-just-had-the-best-decade-in-human-history-seriously/.

167. Alenka Zupančič, The Apocalypse Is Still Disappointing (manuscript).

Примечания

1

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

2

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

3

Массачусетская газета. – Прим. пер.

4

Точнее, «Мир народам!», «Землю крестьянам!». – Прим. пер.

5

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

6

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

7

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

8

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

9

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

10

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

11

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

12

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

13

Запрещена в РФ. – Прим. изд.

14

Sik! – Прим. пер.

15

Пер. Оксаны Кириченко, https://ru.theanarchistlibrary.org/mirror/o/ou/oskar-uajld-dusha-cheloveka-pri-socializme.pdf. – Прим. пер.

16

Facebook – сервис компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

17

Имеется в виду премьер-министр Италии Альдо Моро. – Прим. пер.

18

Метановые гидраты. – Прим. пер.

19

Facebook – сервис компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

20

Facebook – сервис компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

21

Facebook – сервис компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

22

Я неоднократно использовал этот пример в своих работах, особенно в девятой главе Defense of Lost Causes (London: Verso Books, 2017). – Прим. авт.

23

Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo – Если небесных богов не склоню, Ахеронт всколыхну я (т. е. приведу в движение силы подземного царства). «Энеида». – Прим. пер.

24

https://predanie.ru/book/69511-ortodoksiya/. – Прим. пер.

25

Кстати, здесь следует отметить, что выдвижение активистами BLM белых полицейских, стреляющих в чернокожих, в качестве образчика государственного насилия сегодня не так невинно, как может показаться: завораживающая сила таких образов прямого насилия скрывает гораздо более опасное и широко распространенное расистское насилие, в значительной степени невидимое и ежедневно совершаемое самими представителями либерального истеблишмента. (За эту мысль я благодарен Энджи Спаркс.) – Прим. авт.

26

Chris Cillizza, «The Single Most Important Sentence in Joe Biden» s Big Speech,» CNN, April 29, 2021, https://edition.cnn.com/2021/04/29/politics/biden-speech – congress-sotu/index.html. Здесь я не могу не отметить, что эти прогрессивные меры были предложены в ответ на политику Трампа и пандемию, то есть иначе они бы не были приняты. Поэтому я был прав, утверждая, что правление Трампа и пандемия откроют путь к более прогрессивной политике. – Прим. авт.

27

http://library.maoism.ru/on_contradiction.htm. – Прим. пер.

28

За эту шутку, как и за всю эту нить рассуждений, я обязан разговору с Арно Франком. – Прим. авт.

29

Здесь необходимо рассмотреть еще две проблемы: сексуальный антагонизм и власть. Моя точка зрения заключается в том, что сексуальный антагонизм является неотъемлемой частью сексуальности, то есть что нет никакого способа создать неантагонистические сексуальные отношения, и что отношения власти и доминирования предшествуют классовым различиям и не могут быть объяснены как следствие экономической эксплуатации. И патриархат, и социальное доминирование возникли раньше, с появлением неолитических обществ – Маркс упустил важность этого разрыва. – Прим. авт.

30

На русском языке роман выходил и под другими названиями. – Прим. пер.

31

Мой пересказ беззастенчиво заимствован из статьи «Time Out of Joint» в Википедии. – Прим. авт.

32

https://www.litres.ru/fridrih-gegel/filosofiya-istorii/chitat-onlayn/page-34/. – Прим. пер.

33

https://www.marxists.org/russkij/marx/cw/t08.pdf. – Прим. пер.

34

Подробнее об этой аргументации см. Fredric Jameson et al., ed. Slavoj Žižek, An American Utopia: Dual Power and the Universal Army (London: Verso Books, 2016). – Прим. авт.

35

Пикетти справедливо акцентирует внимание на идеологии, играющей ключевую роль в обществе даже в эпоху, которая превозносит себя как постидеологическую. Но акцент Пикетти на идеологии слишком наивен – он понимает ее совершенно буквально, утверждая, что у левых была возможность пойти дальше в реализации социал-демократического государства всеобщего благосостояния, но начиная с 1970-х годов они упустили этот шанс из-за идеологической слепоты. – Прим. авт.

Content

Славой Жижек
Небеса в смятении

Предисловие: ситуация все еще превосходна?

1. Поменялись ли правила игры после атаки дрона в Саудовской Аравии?

2. Кто выставляет Курдистан диким?

3. Неприятности в нашем раю

4. Опасность кофепития с Ассанжем

5. Анатомия переворота: демократия, Библия и литий

6. Чили: к новому означающему Николь Барриа-Асенхо и Славой Жижек

7. Поражение левых лейбористов: анализ причин

8. Да, антисемитизм живет и здравствует – но где?

9. Совершенно рациональный акт… в безумном мире

10. Победители и проигравшие в иранском кризисе

11. Утратила ли Америка моральное лидерство? Как США становятся четырехпартийной системой

12. Призыв к умеренно консервативным левым

13. Амазония горит – и что с того?

14. Радикальные перемены, а не сочувствие

15. Трамп против Rammstein

16. Вот уж точно день стыда!

17. Пределы демократии

18. Кураж ковидной безнадежности

19. Парадокс брадобрея по Трампу

20. Убить Трампа как понятие

21. Возрождение демократии? Только не с Джо Байденом!

22. Положение вещей: выбор

23. «Великое обнуление?» Да, пожалуйста – но только настоящее!

24. Христос во времена пандемии

25. Сначала как фарс, потом как трагедия?

26. В чем величайшая измена Трампа?

27. За тебя, Джулиан Ассанж!

28. Байден о (несуществующей) душе Путина

29. Классовая борьба против классизма

30. «Мы должны жить, пока не умрем»: что Rammstein могут рассказать нам о жизни в пандемию?

31. Европейский манифест

32. Какая игра больше не работает?

33. Свет в конце туннеля?

34. Три этические позиции

35. Парижская коммуна 150 лет спустя

36. Почему я все еще коммунист

Примечания

Примечания