Филипп Мёллер

Безбожно счастлив. Почему без религии нам жилось бы лучше

Philipp Moller

Gottlos GIQcklich. Warum wir ohne Religion besser dran waren

Originally published as: “Gottlos gliicklich. Warum wir ohne Religion besser dran waren”

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 2017

Перевод с немецкого А. Лукьянова

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 2017

© Лукьянов A.B., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Прежде всего

Дорогая читательница, дорогой читатель,

благодарю вас за решение купить мою книгу. Для максимально возможного удовольствия от чтения любезно рекомендую обратить внимание на следующие моменты безбожного счастья:

1) Эта книга построена тематически и только внутри глав – хронологически.

2) Осторожно, некоторые из напечатанных здесь текстов могут оскорбить религиозные чувства (сорри!).

3) Постфактические аргументы – не мой репертуар, поэтому я подкрепляю свои личные переживания и позиции источниками в приложении. Например: в репрезентативном опросе 79 % примерно из 180 000 опрошенных немцев в возрасте от 18 до 34 лет сказали, что они счастливы без Бога^1.

4) Религия – это дьявольски сложная тема. Если вы упустите отдельные ее аспекты на последующих страницах, то вам придется так же туго, как и мне.

5) Проще обманывать людей, чем убеждать их, что они были обмануты, сказал Марк Твен, – вот почему я даже не пытался так поступать.

Ну а теперь я желаю вам чтения с безмятежным удовольствием и с нетерпением буду ждать ваших отзывов и объективной критики на моей странице в Фейсбуке facebook.com/moellerberlin.

От всего сердца,

ваш Филипп Мёллер

(конец лета 2017)

Иисус. Библия и шикарный бордель

Просто картина для богов: на задворках Кройцберга[1] семь человек сидят в конференц-зале рекламного агентства и завороженно глядят в ноутбук. Уже поздно; остальные сотрудники агентства давно уже закончили рабочий день; в офисе темно. Только семь лиц освещены бледным светом дисплея. Рты их открыты, глаза моргают как можно реже.

«Нам нужно двадцать тысяч евро, – говорит старейший из них, не отрывая глаз от монитора. – Тогда мы сможем отправить первые автобусы!»

Он сглатывает, затем снова воцаряется тишина. Мягкий и дружелюбный «дзынь» звучит из ноутбука, семеро открывают глаза, улыбаются, сжимают кулачки, затем смотрят на свою домашнюю страницу.

На ней видна панель для пожертвований, которая сообщает каждому дружеским тоном, что деньги прибыли. Она почти полностью зеленая.

И снова: «дзынь!», на панели значится 19 815 евро.

Покусывая свой левый большой палец, я завороженно наблюдаю за прогрессом на панели и держу свой телефон в правой руке. Мой старший коллега сидит рядом со мной, его имя – Карстен Фрерк. В свои 65 лет, со своей докторской степенью, несколькими книжными изданиями о церковно-государственной финансовой интеграции, выступлениями на ток-шоу и связью со всеми потенциальными партнерскими организациями, этот политолог – безусловно, самый опытный активист в наших рядах. Он уже закончил наш пресс-релиз и навел указатель мыши на команду «опубликовать». Педер Иблер – владелец и управляющий директор рекламного агентства, художник-график, желающий развернуть кампанию в Германии, – наш инициатор. Он нервно покручивает в руке свой телефон, номер службы берлинского общественного транспорта уже набран. У нашего фотографа Эвелин Фрерк наготове фотографии нашего отряда «Безбожная семерка», которые мы запустим на сайт через несколько минут. Мелания держит в руках бутылку шампанского. Ральф принес семь бокалов. А Роберт заносит в блог и одновременно в Фейсбук и Твиттер все, что мы здесь делаем.

Если дойдет до 20 000 евро, значит, мы совершили первый и гигантский шаг – многие недели работы будут вознаграждены. И пока банк пожертвований медленно, но верно заполняется, я еще раз напоминаю себе, что все это началось не здесь, а в Лондоне.

Там, за несколько месяцев до этого, женщина по имени Эриан Шерин стоит у автобусной остановки и пребывает в хорошем настроении, пока перед ней не останавливаются два лондонских автобуса, на которых начертан заковыристый вопрос из Евангелия от Луки:

When the son of man comes, will he find faith on the earth?[2]

А ответ на не совсем нейтральный вопрос, найдет ли Иисус веру, когда Он прилетит и высадится на Землю, разместившие рекламу фанаты Иисуса дают наконец на своей домашней странице, которая также крупно изображена на автобусе, – и дают его в форме Евангелия от Матфея:

You will be condemned to everlasting separation from God and then you spend all eternity in torment in hell. Jesus spoke about this as a lake of fire which was prepared for the devil and all his angels and demonic spirits[3]2.

Из-за того, что она – нерелигиозный человек, всю вечность мучиться у дьявола в огненном озере – что за хрень?! Молодая журналистка не желает мириться с этой настолько же зверской, насколько и пустой угрозой и запускает первую в мире атеистическую автобусную компанию: она хочет запустить пропаганду свободной от религии жизни, рекламируя ее на знаменитых красных лондонских автобусах. Первая половина необходимых денег приходит от пожертвований в интернете, вторую берет на себя Ричард Докинз, профессор биологии и выдающийся автор и активист-просветитель. И поскольку воодушевление, охватившее британцев в связи с этой кампанией, вбрасывает в казну британских атеистов в десять раз больше запланированной суммы в 15 000 фунтов, то чуть позднее на многих лондонских автобусах можно уже прочесть их послание:

There's probably по god, now stop worrying and enjoy your life![4]

Дзынь: 19 835 евро!

Быстро появляются международные подражатели этой кампании, и вскоре итальянские, испанские, хорватские и даже канадские, австралийские и американские автобусы начинают развозить по своим линиям новость о том, что Бога, по всей видимости, нет, а поэтому людям следует расслабиться и просто наслаждаться жизнью. Но в ходу и другие слоганы, дающие понять, что люди, свободные от вероисповеданий, не станут более терпеть всемирного религиозного высокомерия.

История Эриан Шерин находит дорогу и в моей фейсбучной ленте – и мне она нравится. Лично я, несмотря на религиозное обучение и даже походы на причастие, так никогда и не стал религиозным, но именно потому, что религия всегда была мне совершенно безразлична… Какое мне дело до того, во что верят другие? Не говоря о том, что во всем моем окружении и так уже едва ли найдется кто-то религиозный, сколь бы странно ни выглядела чья-то вера – она меня, пожалуй, позабавила бы, но уже не внушала бы беспокойства, тем более что в Германии религия – это, в конце концов, частное дело и строго-настрого отделена от государства: церковные дела оплачиваются церковными налогами, в политике нашего демократического правового государства религиозные убеждения также не играют никакой роли, и все же христианство породило основные ценности нашего общества. И где были бы мы сегодня без тех социальных услуг, которые делает возможными церковь, не правда ли?

Дзынь: 19 850 евро.

Однако на борту международных атеистических автобусов, которые тогда ездили по моим соцсетям, не только не красовались крутые лозунги, но и не приводились нелицеприятные факты. За несколько дней меня захлестнул настоящий информационный поток и унес с собой все то, что я до сих пор думал о религии и вере.

Моя дипломная работа только что была представлена, и я подал заявку в поисковике вакансий, пока ожидал отзыва о своей работе и ее оценки. Поэтому я почти все время сидел перед компьютером, читал критикующие религию статьи в газетах и дискуссии на форумах, смотрел видео и пожирал книги и журналы – все время качая головой и раскрыв рот. Больше всего мне вспоминаются высказывания одного до тех пор неизвестного политолога, который несколькими фразами отвадил меня от веры:

«Протестантская и Католическая Церкви вместе ежегодно собирают около 10 млрд церковного налога, но также получают более 19 млрд евро в виде прямых и косвенных субсидий – из общих денег налогоплательщиков»3.

«Что-что? – подумал я тогда. – Но они же вкладываются в социальную работу церквей, разве нет?»

«И они вкладываются не в социальные службы, – продолжил дружелюбный человек с серебряными волосами и в твитовом жакете, – а только во внутрицерковные дела, например – в зарплату пасторов и священников и на их обучение».

«Но как же тогда церкви финансируют свои больницы и дома престарелых?» – спросил я себя, а человек ответил:

«Эти социальные учреждения стоят около 42 миллиардов евро в год и на 98,2 процента финансируются за счет государственных средств, церкви же дают оставшиеся 1,8 процента»4.

Как соляной столб сидел я перед своим компьютером, смотрел разные его выступления на YouTube и надеялся, что этот доктор Карстен Фрерк, возможно, ошибся в своих расследованиях.

Однако в одном из постов можно было видеть Петера Беера, генерал-викария епархии Фрайзинга, который сидел с белой ленточкой в воротничке в офисе, отделанном деревянными панелями, и не только не оспаривал эти факты, но просто ошеломляющим образом оправдал субсидии, которые дает церкви государство:

«Да ведь вы платите даже за депутата, которого вы не выбирали»5.

«О светском государстве, в котором религия и государство отделены друг от друга, здесь не может быть и речи! – окончательно подтвердил Фрерк мое новое впечатление. – Мы живем в «Церковной республике Германия».

Я расхохотался, а потом побежал, как сумасшедший, по нашему общежитию и всем рассказал то, о чем только что узнал, затем погуглил по поводу этого политолога и нашел массу других фактов, еще более бессмысленных, вопиющих, но забавных и одновременно весьма серьезных фактов из сферы богов и папства, пастухов и овец, нечестивого альянса выборных народных представителей и самозваного наземного персонала, обслуживающего какого-то якобы всемогущего Бога Творца.

Схватив телефон, я позвонил своему отцу. Насколько я понимаю, он служит церковным музыкантом в одной из католических общин в мелкобуржуазном Западном Берлине, но при этом он – вовсе не уперто-набожный, а в первую очередь музыкант.

«Ну, Филипп, насколько я люблю церковную музыку и… – мой отец сделал длинную паузу, – …и насколько я верю в высшую силу, которую можно было бы назвать Богом, – настолько же важно критически относиться к институту церкви. Вот почему мы всегда придавали большое значение тому, чтобы вы, дети, позднее могли сами решить, как вам относиться к религии». Он тихо рассмеялся себе в нос. «Это решение начало назревать в тебе довольно рано, а теперь ты, похоже, принял его окончательно».

Ну, приехали! Фактически вера в Бога никогда целенаправленно не преподавалась ни мне, ни моим братьям и сестрам, но в эти дни моя размытая вера в идеологически нейтральное государство и в церковь как социальный институт стала стремительно распадаться.

Дзынь: 19 855 евро.

Разумеется, я не делал тайны из тех фактов, о которых узнал, а также из своей позиции, связанной с ними: религиозному высокомерию следует дать отпор, а интеграцию государства и церкви – ликвидировать!

В своей среде я далеко не один был убежден в этом – наоборот! Но только я один считал, что данный вопрос достаточно важен, чтобы за громкими словами следовали политические действия. Поэтому сначала я связался через интернет с людьми, которые именно этим и занимались в различных сообществах, и первым делом договорился о встрече с профессиональными атеистами.

И если бы понадобилось, чтобы перед этой встречей известная капля переполнила чашу моего терпения, то, пожалуй, это и произошло, когда я вошел на станцию метро и оказался перед большим рекламным щитом, где на линованной школьной доске было написано белым рукописным шрифтом:

Ценности нуждаются в Боге!

Извините, что?! Сначала я нашел эту фразу не такой ужасной, как ее британские соответствия, ведь тут, в конце концов, не угрожают испепеляющим адом. Но чем больше я размышлял об этом в следующей поездке на метро, тем более ужасной начинала мне казаться немецкая версия религиозного высокомерия – она предполагает, что люди сами по себе не способны к развитию ценностей, а значит – у неверующих, таких как я, никаких ценностей нет вообще. И, как будто эта фраза сама по себе была недостаточно бесцеремонной, она исходила от организации, которая оставила кроваво-красный след террора в наших книгах по истории и до сих пор заправляет чрезвычайно успешным видом бизнеса:

Сначала церковь внушает людям свою веру, а потом бесстыдно ее использует.

В шоке от того, что я, как пассажир общественного транспорта в своем родном городе, столкнулся со столь безграничной наглостью, дома я навел справки о том, что это за кампания: Ценности нуждаются в Боге, – и чуть не упал со стула.

Дзынь: 19 860 евро.

Примерно спустя два года после того, как Хатун Сюрюджю за свой «западный образ жизни» была заколота собственным братом прямо на улице и там истекла кровью, правительство Берлина приняло решение ввести в средних школах этого культурного и столь мировоззренчески многообразного города курс государственной этики. Этот курс должен быть стать дополнением к конфессионально раздельному и добровольному в Берлине религиозному образованию. Задача курса состояла в том, чтобы позволить детям, чьи родители верят в разных богов, скорее общаться друг с другом, чем говорить друг о друге. Здесь они должны были узнать, что существуют разные мировоззрения и религии, требующие от своих последователей различных правил, но также и то, что небесные правила не стоят над мирским законом, даже если на чисто языковом уровне возникает естественным образом подобное впечатление.

Церковным лобби и партиям это явно не понравилось, а именно из-за того, что религиозное образование в Берлине, по их мнению, и без того не воспринималось бы всерьез. Поэтому они основали инициативу Pro Reli[5], нашли влиятельных сторонников в политической сфере и в СМИ и бесцеремонно заявили, что Берлинский Сенат решил (обратите внимание!) отменить религиозное образование!

Конечно, это было совсем не так, но этой виртуозной ложью церковное лобби хотело не только помешать внедрению обязательных внеконфессиональных уроков этики, но и одновременно ввести в школьную программу обязательное конфессиональное религиозное обучение. В Берлине его нет до сих пор: участие в нем является добровольным, отметки заносятся в отдельный аттестат и никак не влияют на переход в следующие классы. Поэтому вместо того, чтобы вводить общий класс этики, представители Pro Reli теперь требуют, чтобы учащиеся выбирали между религией и этикой, – и в то же время религия должна стать стандартным предметом, то есть оцениваться и влиять на перевод в следующий класс так же, как математика, немецкий или английский.

Pro Reli якобы требовала свободы выбора, на самом же деле хотела ввести принудительное голосование и тем самым ограничить свободу. А поскольку от организации, претендующей на то, что она изобрела любовь к ближнему (и, следовательно, благотворительность), в действительности ответственна за тысячелетие мрака и порчи, ожидать можно было чего угодно, в меня вселилась тревога.

Pro Reli хотела добиться на референдуме того, чтобы теперь ученицы и ученики могли успешно изучать и в Берлине предметы не только научные, но и религиозные.

Объединившись с финансово сильными партнерами, компания, по-видимому, пустила в ход все средства и вскоре по всему городу, в основном в метро и на пригородных станциях, разместила плакаты, где в различных формах повторялась преднамеренная и целенаправленная ложь: мол, Берлинский Сенат хочет отменить религиозное образование, и это вопреки тому, что ценности сообщаются нам исключительно Богом! То же самое внушалось через радиорекламу, через многочисленные газетные статьи и интервью и через заявления личного характера: Ангела Меркель, Франк-Вальтер Штайнмайер, Вольфганг Тирзе, Андреа Налес, но также и Гюнтер Яух, и даже столь умные люди, как Эккарт фон Хирш-хаузен, без всякого сожаления поддержали эту кампанию богопоклонников «Пеппи Длинныйчулок»: ведь они издавна делали мир таким, каким он им нравится![6]6

С такими краплеными тузами в рукаве активисты Pro Reli устремились не только в церкви, но и на улицы, собирая там подписи для проведения референдума – с умеренным успехом: крайний срок подходил к концу, а подписей было недостаточно. И берлинцы, как и я раньше, подумали: «Религия? Да ведь она мне совершенно по фигу!»

И поскольку ГОСПОДУ и его наземному экипажу могло помочь разве что чудо – оно-то и произошло: в образе Берлинской Транспортной Компании.

Те, которые принципиально не допускали никакого сбора подписей в своей сфере бизнеса, сделали-таки для Pro Reli первое и последнее исключение в истории общественного транспорта. Целые полчища записных христиан ринулись в вагоны и в автобусы, рассказывали людям, что они сами думали – что Берлинский Сенат хочет упразднить религиозное обучение, а они, напротив, выступают за свободу, – в общем, им удалось до истечения срока набрать достаточно имен тех людей, которые либо действительно считали, что отдельное религиозное образование будет способствовать диалогу религий, либо просто подписались как сомневающиеся.

День за днем следил я за всем этим цирком и никак не мог понять, почему же религия была мне раньше безразлична, – такое меня охватило негодование!

Дзынь: 19 900 евро.

На пике этого негодования я написал свои первые посты на соответствующих страницах Фейсбука, сразу попал в команду виртуального планирования кампании по отправке атеистических автобусов также и на территории Германии, и вскоре меня пригласили на первую реальную встречу.

Так что однажды после полудня я прошел через задворки Кройцберга в офис рекламного агентства, где шестеро других активистов встречались уже во второй раз – и одним из них был политолог Карстен Фрерк. Впервые я оказался в компании людей, хотя и незнакомых, но, как и я, возмущенных высокомерием религиозного лобби и его наглой ложью. И раз уж я смог наконец дать выход своему негодованию, то говорил бы еще долго, если бы меня не перебил один из активистов.

«Тебе, похоже, нравится говорить, не так ли? – улыбаясь, он протянул мне мобильный телефон с оплаченным тарифом. – Я хотел бы предложить тебе стать пресс-секретарем нашей кампании. Ты когда-нибудь брал интервью?»

Я покачал головой.

«Тогда мы поупражняемся в этом сегодня. Что думают другие?»

Остальные пятеро кивнули, и после подробного инструктажа я, наконец, стал официальным пресс-секретарем автобусной кампании.

«А кто ты, собственно, по профессии?» – спросил меня наконец Педер, когда семерка безбожников собирала свои вещи и заканчивала работу этого дня.

«Ну… я – ваш пресс-секретарь», – правдиво ответил я.

Остальные рассмеялись и переглянулись в некотором смущении.

«Нет, серьезно, – спросила на этот раз Эвелин, фотограф, – чем ты зарабатываешь на жизнь?»

«Хороший вопрос! – я почесал подбородок. – Закончил изучать педагогику две недели назад, теперь я ожидаю, как оценят мой диплом, и тем временем подыскиваю работу. Больше всего, конечно же, мне хотелось бы заняться чем-то таким, что оставляло бы мне время для нашего дела».

«Тогда стань учителем! – предложил муж Эвелин Карстен. – Сенату отчаянно требуются учителя, а тебе это как раз подходит. У тебя будет оставаться время и для атеизма».

«Теоретически, да, но я… – Мысль, что я буду стоять перед классом, бросала меня то в жар, то в холод. – Я совсем не хочу следовать по стопам моих родителей!»

Дзынь: 19 915 евро.

Через две недели я устраиваюсь на работу в качестве помощника директора начальной школы, зарабатываю несколько евро и, проверяя домашние задание, задаюсь вопросом: разве это не безумие – быть в наше время учителем, ведь дети – такие сумасшедшие, и агрессивные, и бесконечно далекие от того уровня обучения, который подобает их возрасту.

Я работаю в школе до полудня, а затем провожу время в кругу семерых безбожников. Там, прежде всего от Карстена Фрерка, я могу узнать, как давно уже он и различные ассоциации и фонды действуют, добиваясь разделения церкви и государства, и как сильно сопротивление христианского лобби в партиях и официальных церквах, несмотря на то что при т. н. секуляризме речь идет о конституционном принципе^7.

Тогда, в 2009 году, я уже с осторожностью намекнул на то, какую роль в этом контексте сыграл бы ислам.

Попутно мы переводим английский слоган – возможно, типично по-немецки, несколько чопорно:

«Никакого Бога (с вероятностью, приближающейся к уверенности) не существует» —

и мастерим свою домашнюю страницу. Здесь сторонники акции могут не только жертвовать, но и голосовать при каждом пожертвовании, какой из пяти заголовков они хотели бы видеть на первых автобусах. Успех не заставляет себя ждать:

Наполиеииая жизнь не нуждается в вере — вот этот заголовок нам особенно нравится.

Нечего спорить и о том, где мы начнем свою акцию: разумеется, в столице диаспоры, где 63 процента жителей не принадлежат ни к какой конфессии, а церкви регулярно посещает менее 10 процентов, – в Берлине!8

Телефонный разговор с офисом, отвечающим за Берлинскую Транспортную Компанию, – некоторая веха в нашем начинании: нам говорят, что, мол, слоган вполне понятный, так что, пока мы не нарушаем конституционный принцип, мы можем рекламировать что угодно!

Дзынь: 19 920 евро.

Этим объясняется и тот факт, что в берлинском транспорте и на его остановках с полным правом размещаются и такие, например, рекламные объявления: «Любой, кто уверует в Иисуса Христа, будет иметь жизнь вечную, – Евангелие от Иоанна 3:36)», — эту цитату из Библии разместила на плакате в метро одна молодежная христианская организация. Даже розенкрейцерам, предлагающим фантастическую и грубую смесь восточных и западных тайных учений, разрешено выставлять здесь свои рекламы. Тут печатаются и сомнительные мгновенные кредиты – «Никакого шуфа-контроля!»[7] – заманивающие потребителей в сети частного банкротства, не говоря уже о том, что через нашу столицу даже разъезжают двухэтажные автобусы с рекламой крупнейшего борделя в Берлине: «Артемида, берлинский эротический рай!»

Похоже, в области рекламы отражается многообразие мировоззрений, однако этические рамки у нее… м-м, скажем так, весьма широки. Зато почти банально звучит утверждение о том, что во вселенной все происходит закономерно, то есть ни святые, ни духи, ни даже святые духи в законы природы не вмешиваются.

Дзынь: 19 950 евро.

Когда запускается наш веб-сайт и выходит информационное сообщение с нашим слоганом и фотографиями, я вдруг понимаю, для чего у меня имеется второй мобильник: ведь он уже то и дело трезвонит.

Мой шеф по основной работе, директор школы, понял тем временем, что я умею считать и от полного нуля повысил меня до ста процентов, предложив мне должность учителя математики. «Ваши классы – 5А и 6Б, вот вам книжки, а вон там – дети; вопросов нет?»

На каждой переменке я прячусь в тихий уголок, смотрю электронную почту, отзваниваюсь журналистам и снова и снова отвечаю на вопрос: «Почему Вы это делаете?»

Конечно, никто не восклицает: «Господи, помилуй!», однако вопросы далеко не всегда нейтральны: «Почему Вы оскорбляете религиозных людей? Как Вы можете заявлять, будто Бога нет? Это же богохульство! Да и зачем Вам в государстве, где правительство отделено от религии, рекламировать жизнь без Бога?!»

Наш план потому и работает, что теперь я могу диктовать журналисту то, чему ужасно трудно попасть в газеты: «Наше государство идеологически нейтрально только на бумаге, на самом деле оно переплетается с церквами в бесчисленных пунктах – мы живем в “Церковной республике Германия”, как любит говорить Карстен».

Дзынь: 19 980 евро.

Еще не выехал ни один автобус с нашим лозунгом на борту, а кампания наша уже вызвала в республике небольшую бурю в стакане воды; так что нам следует быть настороже, чтобы дело не зашло слишком далеко. Будем честными: кучка неверующих, которые собирают 20 000 евро и пишут на двух-трех автобусах, что они не верят в Бога – ну и что? Ведь в Германии XXI века не лает ни одна собака, и прежде всего в Берлине!

Но Тони Й. (21 год) из Дюссельдорфа меняет все. Он жертвует 20 евро.

«БТК[8] все еще верит в Бога»

Мы танцуем и прыгаем, падаем друг другу в объятья и пьем игристое вино, но тут звонит мой пресс-телефон – я беру его, и молчание восстанавливается.

«Автобусная кампания, Филипп Мёллер, алло? – я даю себе заразиться ликованием моих коллег-без-божников. – Чем я могу вам помочь?»

«Мира Бах из TAZ[9], привет!» Я включаю динамик и пишу фломастером три большие буквы «TAZ» на нашей белой доске. «Поздравляем с пожертвованиями, – говорит она, – что дальше?»

«Спасибо! Сейчас мы звоним в БТК и…»

«В Берлинскую Транспортную Компанию?»

«Да, и мы закажем первые автобусы!»

«И они вам позволят?» «Они сказали, что позволят, – у меня рот до ушей. – Сейчас мы там вводим в эксплуатацию первые три автобуса, а затем запускаем нашу автобусную кампанию по расписанию!»

«Когда это будет?»

Педер поднимает два пальца кверху и шевелит третьим.

«Завтра, – быстро говорю я, подмигивая Педеру. – В крайнем случае, послезавтра!»

Пока дама из TAZ задает дальнейшие вопросы, то и дело звонят фоном на второй линии, а затем звонят на телефон Педера. Я снова выключаю динамик и прикладываю телефон к уху, слушая журналистку, но ее быстро прерывает Педер.

«Что-что?!» – раздается в нашей штаб-квартире его крик.

«Но Вы же дали нам согласие!»

«Что случилось?» – хочет знать Мира из TAZ.

«Хороший вопрос! Вы слушайте!»

«Вы создаете рекламу для Иисуса, Библии и крупнейшего борделя в Берлине, – почти орет в телефон Педер, – а нашу рекламу не разрешаете?!»

Я отнимаю у него телефон, включаю динамик и держу свой мобильник наготове.

«Очень просим Вас проявить понимание, – слышим мы женский голос. – Но БТК – не место для идеологически окрашенной рекламы!»

«Но это же чушь! – возмущается Педер. – У Вас же все полно идеоло…»

«Мне очень жаль, но решение уже принято. – Дама вздыхает. – Ваш слоган в бизнесе БТК мы ни в коем случае не допустим. Всего хорошего!» На линии щелчок и гудок. Мы уставились друг на друга. Пить шампанское уже нет настроения. Лица у нас вытянулись. Педер кидает телефон на стол и трет себе глаза.

«Алло? – внезапно раздается из мобильника. – Господин Мёллер?» «Да! – я снова включаю динамик. – Вы все это слышали?»

«Ясное дело! – Мира Бах экзальтированно смеется. – И еще раз мои искренние поздравления!»

«Поздравления?! – Мы озадаченно переглядываемся. – Но мы же…» «Вам ведь должно быть ясно, что означает этот отказ – или нет?!»

Теперь на задворках Кройцберга семь человек в офисе рекламного агентства стоят и зачарованно смотрят на мобильник. Следует восклицание репортерши:

«Это же СКАНДАЛ, это же ЦЕЛАЯ ИСТОРИЯ! И не надо мне рассказывать, будто вы к нему не причастны!»

«Э-э-э…»

Слышится громкий шорох, где-то на фоне телефонного разговора хлопают двери, дама из TAZ бодро говорит с кем-то, дает инструкции и совсем запыхалась. Потом она снова обращается ко мне.

«Внимание: я сейчас позвоню в БТК, а вы повторите начальную запись. Тем временем перепишите сообщение для прессы, потом встретимся и все обсудим, о’кей?» «Ясно, – все кивнули. – Когда?» «Вы где находитесь?» «Кройцберг, метро Зюдштерн».

«Через пятнадцать минут я у вас! – опять шуршанье. – Тринадцать!» – гудок.

Умора вместо адской муки

Через три дня после того, как наша реклама жизни без Бога была отвергнута БТК на том основании, что они там хотят быть идеологически нейтральными, я стою на станции метро и смотрю в глаза великана Гюнтера Яуха.

«Берлин – это свобода!» – написано за его спиной на рекламном щите Pro Reli площадью почти в девять квадратных метров. А рядом – «Свободный выбор между этикой и религией».

Дизайн – совершенный, слоганы – изощренные, плакаты развешаны по всему этому чертовому городу, а правдивость этой кампании так же высока, как и идеологический нейтралитет БТК, то есть равна нулю.

Ибо то, что здесь преподносится как «свободный выбор» – «Сделайте свою свободу сильной» и «Равенства свобод Берлину!» — это на самом деле обязанность выбора: если кампания добьется своего, то учащиеся смогут в будущем посещать либо религиозные курсы, либо этические. Однако «свободный выбор» – посещать религиозные курсы или нет – уже давно существует, и незачем его обсуждать.

Поглощенный совершенно вероломным обманом этой кампании, я испытываю языческий ужас, когда на меня из тоннеля в метро, словно молния, летит оранжевый поезд. Я пользуюсь поездкой, чтобы немного подремать, потому что подработка учителем отбирает у меня невероятное количество энергии. Наконец выхожу на Зюдштерн и по дороге к агентству даю телефонные интервью для газет Франкфурта-на-Майне, Ганновера и Гамбурга, отказавших нам в размещении слогана «Безбожно счастлив».

«Что вас не устраивает в нашем отказе?» – спрашивает репортер из ганзейского города.

«То, что религиозная реклама в транспортной системе Гамбурга разрешена, а нашей рекламе отказано на том основании, что она хочет быть идеологически нейтральной. – Мимо меня проносится пожарная машина с сиреной, затем я продолжаю говорить. – Это же двойные стандарты, это же явно идеологическая дискриминация».

За последние несколько дней я узнал две вещи: подавляющему большинству журналистов нравятся короткие, четкие заявления – и нравится наша кампания! «Продолжайте, – часто я слышу после интервью, – хорошо, что кто-то это делает», – или: «Я все еще посещаю церковь, но тот факт, что вас повсюду отвергают, все-таки непостижим!»

Повсюду? Разве есть город, который бы допустил нашу кампанию? Небольшая германская деревня, которая может ускользнуть от длинной руки церквей? «Штутгарт, Мюнхен, Фульда! – ошарашивает меня Педер, когда я вхожу в штаб безбожной семерки. – Все отказывают на одном и том же основании».

И вот уже опять звонит мой телефон, на этот раз меня спрашивает местный журналист из родного города моего отца – из архикатолической Фульды.

Дзынь: 22 050 евро.

В мою странную профессиональную жизнь входит теперь что-то почти повседневное: в полседьмого звонит будильник, по дороге в школу я отвечаю на новые сообщения в электронной почте, с восьми начинаю в школе урок математики, а между делом даю теперь еще и уроки музыки и английского – то есть отдаю себя ученикам в буквальном смысле слова! – затем в полпервого покидаю бедное панельное здание школы: голова раскалывается, я говорю по мобильному и направляюсь в штаб-квартиру безбожников. Через несколько недель выясняется: нам отказали муниципальные транспортные компании Берлина, Бремена, Дортмунда, Дрездена, Эссена, Франкфурта-на-Майне, Фульды, Гамбурга, Ганновера, Кельна, Лейпцига, Мюнхена, Мюнстера, Нюрнберга, Потсдама, Регенсбурга и Штутгарта, то есть практически вся страна. То, что возможно реализовать в других, казалось бы, более консервативных странах, невозможно реализовать в мнимопросвещенной Германии: а именно рекламу жизни без Бога.

В то же время одобрение со стороны населения просто ошеломительное. Наш пресс-релиз побудил редакции газет по всей стране сообщать о нас как можно больше позитивного, заголовок из TAZ: «БТК все еще верит в Бога»9 – принес нам много сторонников, и пожертвования все прибывают и прибывают. Но сегодня особенно увлекательный день: «Шпигель-онлайн» во второй раз сообщил, что его репортер с трудом может поверить, будто нашей рекламе повсюду в стране отказывают. Этот репортер считает основанием отказа ограничение свободы слова, и статья его в любой момент может появиться в интернете.

«Давай, обнови страницу еще разок! – в нетерпении подталкиваю я Педера. – Статья должна там появиться вот-вот…» «Да ладно, Филипп, успокойся! – Педер мягко улыбается мне. – Важнее статьи был бы город, который позволил бы нам… Ух-ты! – Педер переключает статью на проектор, поворачивается к экрану и читает: – Немецкие города не хотят безбожных сообщений на автобусах»10.

Проходит всего полминуты, и слышится прекрасный звук: дзынь! И снова: дзынь! И еще раз: дзынь! Теперь дважды: дзынь, дзынь, а затем трижды: дзынь, дзынь, дзынь, – и пока мы все как заколдованные опять смотрим на экран и наблюдаем за ростом зеленой шкалы пожертвований, «дзыни» не прекращаются. В то же время Педер объявляет о внезапном увеличении трафика на нашей домашней странице, мобильный телефон Карстена раскалывается от звонков, Роберт до боли в пальцах барабанит по клавишам, сидя в Твиттере и Фейсбуке, я тоже постоянно вишу на телефоне, при этом раздается: дзынь, дзынь, дзынь! – число пожертвований растет ежесекундно и перешло уже отметку 25 000, – дзынь, дзынь, дзынь! – деньги все идут и идут, Мелания едва успевает повышать максимальную сумму пожертвований, вот уже 28 000 евро, 29 000 евро и наконец дошло до тридцати! Дзынь, дзынь, дзынь, – внезапно у меня на телефоне запрос из еженедельной газеты Zeit: Роджер Виллемсен хочет взять у меня интервью^11, я прошу: «Подождите до завтрашнего утра и следите за обновлениями», – дзынь, дзынь, дзынь – мы едва верим своим глазам: 32 000 евро; Роберт вперился взглядом в свой мобильник и смеется как сумасшедший, и Педер заодно… – и вдруг: тишина.

Больше никаких дзыней.

«Алло? – говорит сотрудница Zeit по телефону. – Господин Мёллер?»

«Минуточку! – я отрываюсь от мобильника и вопросительно смотрю на Педера, который безуспешно пытается обновить нашу страницу и пожимает плечами. – Я вам сейчас перезвоню, хорошо?»

Никаких дзыней, и не поступает больше ни цента.

«Что случилось?! – Карстен тоже прекращает свой телефонный разговор. – Может, интернет отвалился?»

«Не-ет! – Роберт качает головой. – Я в сети».

Мгновение мы переглядываемся с досадой, затем я не удерживаюсь и выглядываю из окна в сторону неба.

«Думаешь… это был Он? – спрашивает Педер и хохочет, заражая нас своим хохотом. – Нет, наверняка у этого есть вполне рациональное объяснение».

Снова воцаряется тишина, внезапно прерываемая звонком на стационарный телефон агентства.

«Кто же это теперь может быть?!» – Педер хмурится и отвечает: «Алло? Да-да, правильно, мы из автобусной кампании». – Педер включает динамик и кладет телефон на стол.

«Это из Хелпедии; вы затеяли эту кампанию пожертвований для атеистических автобусов, верно?»

«Да, а что, собственно случилось?!»

«Да просто сервер сломался! – раздался голос с телефона. – На нашей домашней странице за последние несколько минут было больше обращений, чем за все два года нашего существования!»

«Круто! Все уже спрашивают! – включается Роберт. – Так я сообщу по всем каналам, что мы вот-вот появимся онлайн?»

«Да, в любом случае! – говорит человек из Хелпедии; слышно, как он быстро бьет по клавиатуре. – Мы будем готовы через пару минут!»

Целую вечность мы смотрим на ноутбук и то и дело обновляем нашу домашнюю страницу, и вот снова появляется панель пожертвований, и звучит приятное и знакомое: дзынь, дзынь, дзынь!

Мы вздыхаем с облегчением, потом возвращаемся к своим задачам, а вечером собираемся вместе, чтобы обсудить положение вещей.

«Ну, люди, у нас серьезная проблема! – Педер проецирует нашу страницу на экран, и мы смотрим на нее, качая головами. – Ни один крупный немецкий город не дает разрешения нашей кампании, но… – Он усмехается. – Мы должны каким-то образом избавиться от неполных сорока тысяч евро. Есть идеи?»

Мы немного фантазируем: самолетная кампания? Самолет с воздушной рекламой: «Здесь, наверху, тоже нет никакого Бога»? Как-то напыщенно и малозаметно. Может, затеять классическую плакатную кампанию?

«Я уже запросил рекламную фирму Штреер, – Педер качает головой. – Никаких шансов!»

«Они что – единственные?» – интересуется Мелания.

«Ну, похоже, – Педер проецирует на экран бизнес-страницу фирмы Штреер. – Если хочешь разместить рекламный щит в Германии, то без них едва ли обойдешься».

Итак, мы продолжаем мозговой штурм: велосипедная кампания?

Неэффективно. Радиореклама? Тоже не очень внушительно: нужно создавать визуальные рекламы. Страничка в журнале «Шпигель»? Для этого у нас маловато средств.

«Извините, но все это – полное дерьмо! – Карстен потерял терпение и хлопнул кулаком по столу. – Мы обещали людям автобусную кампанию, и они должны ее заполучить! Мы тут с Эвелин обнаружили кое-что». Он дает жене знак, она соединяет свой ноутбук с проектором и переводит на экран фотомонтаж, при виде которого мы все сразу раскрываем рты.

«Это “красный гигант”, – объясняет нам Эвелин. – Классический берлинский двухэтажный автобус, по случаю такой же красный, как и лондонские автобусы. – Она подходит к экрану на цыпочках и проводит пальцами по бокам автобуса. – У него много места для нашей благой вести!»

«Круто! – вырывается у меня. – Это кабриолет?!»

«Именно! – Карстен кивает. – Мы уже говорили с фирмой. Мы могли бы уже весной арендовать его вместе с водителем и топливом и проехать на нем по Германии – и это будет наша собственная автобусная кампания!»

«Наша собственная автобусная кампания! – шепчу я, и у меня рот до ушей. Однако Карстен делает рукой предостерегающий жест. – А что мешает?» – интересуюсь я.

«Колоссальные организационные усилия! – Он подходит к доске и рисует на ней контуры нашей страны. – Если мы хотим, чтобы этот проект оказался действенным, то нам нужно объехать все крупные немецкие города. – Он с азартом намечает на доске точки и проводит между ними линии. – Все они займут недели две-три».

«И почем такой автобус?» – спрашивает Педер.

«Около тысячи евро в сутки, включая все дополнительные расходы. – Карстен кивает. – Это подходит в финансовом плане, и это огромный шанс, но… —

Он падает на стул и смотрит на меня. – Это тяжелая работа, в том числе для нашего пресс-секретаря!»

«Тяжелая работа, говоришь? – отвечаю я с ухмылкой. – Зато такая умора!»[10]

Христианское преследование 2.0

«Итак, я приветствую вас, дамы и господа, на палубе “красного гиганта!” – В левой руке у меня микрофон, правой рукой я указываю вверх. – Мы только что арендовали кабриолет, чтобы вы могли ясно видеть небо – а вы видите там, наверху, то, что вижу я? – У большинства наших пассажиров в руках диктофоны, они записывают и при этом смеются. – Правильно, голубое небо, так что мы можем провести первую в истории нашей автобусной кампании пресс-конференцию на колесах при ярком солнечном свете! Добро пожаловать на премьеру, – торжественно восклицаю я, – на вполне официальный старт нашей автобусной кампании!»

Раздаются аплодисменты, так как очевидно, что на борту нашего переполненного автобуса не только одни репортеры, но и множество сторонников. Я прошу Карстен, Педера и Эвелин выйти вперед. Остальные из безбожной семерки на несколько недель вернулись к своей профессиональной жизни; и вот, после долгого периода планирования, мы оказываемся на верхней палубе автобуса, на котором начинаем сегодня трехнедельный тур по Германии, а нашу последнюю остановку мы обозначили так:

«БЕЗБОЖНО СЧАСТЛИВ».

Маршрут начинается перед Красной ратушей на Александерплац в Берлине, куда мы пригласили сегодня всех, кто заинтересован в нашей акции: жертвователей, журналистов, ну и, конечно же, горстку воинствующих христиан, хотя в целом это выглядит как собрание единомышленников. Все они толпятся внутри и снаружи и прежде всего на верхней палубе нашего «красного гиганта».

«Садись! – внезапно раздается резкий голос из динамика. – Поехать!»

«А, это, должно быть, Бьорн, наш водитель! – говорю я, садясь на штангу за ветровым стеклом так, чтобы моя голова не высовывалась из кабриолета. – Хочешь коротко поприветствовать наших гостей, Бьорн?» – спрашиваю в микрофон.

«Не-е! – отвечает Бьорн. – Я водить автобус, ты работать, карашо?»

«Ну карашо! – Люди на борту снова смеются. – Бьорн – берлинский водитель автобусов, он и должен быть таким, иначе это не подлинно. Мы можем ехать, Бьорн?»

«Не-е!» – кричит он теперь.

«Почему это?» – я улыбаюсь публике, и все мы ожидаем нового неуклюжего комментария.

«Меня блокировать автобус Иисуса. Если ты хотеть проверять…»

Я раздраженно встаю со своего места, оборачиваюсь и вижу белый автобус, припаркованный прямо поперек нашего. И если на нашем автобусе написано:

«(С вероятностью, близкой к уверенности) никакого Бога не существует – полноценная жизнь не нуждается ни в какой вере»,

то на белом автобусе написано:

«А если Он все-таки существует…

Gottkennen.de»

Перед автобусом стоит небольшая группа дружелюбных улыбающихся людей и подмигивает нам. На их футболках – такая же надпись, как на автобусе.

«Что за бред? – Карстен тоже стоит рядом со мной у ветрового стекла верхней палубы и качает головой. —

Убирайся, – кричит он, – у нас напряженный график!»

«Зачем же так грубо? – отвечает мужчина в сандалиях, приложив ладонь ко рту в виде рупора. – Мы бы с удовольствием присоединились к вашей экскурсии!»

«Что-что?! – Карстен крутит пальцем у виска. – С ума сошли? Мы готовили свою кампанию почти три месяца и теперь уж не допустим, чтобы вы нам ее испортили! Так что давайте-ка валите отсюда!»

«Да не вопрос! – отвечает мужчина. – Мы живем в свободной стране и можем поехать на своем автобусе куда захотим!»

«Случайно не туда, куда мы собираемся ехать?» «Точно!» – он машет нашим турпланом и улыбается. «Три недели!»

«Знаете, что это такое? – Карстен поворачивается к нашим гостям-спутникам и иронически улыбается. – Это настоящее христианское преследование!»

Наша публика громко смеется. Тем временем все повставали с мест, одни держат в руках камеры, другие записывают на диктофон.

«А вы знаете о втором автобусе?» – кричит нам мужчина и направляет в нашу сторону диктофон.

«Нет! – смеясь, отвечает Карстен. – Видим его впервые!»

«Можете еще разок сказать в камеру насчет христианского преследования?» – кричит другой.

«Само собой! – Карстен на секунду задумался. – Если за нами три недели подряд должен следовать автобус, на котором написано: А если Он все-таки существует… — то это и есть христианское преследование!»

Мы в раздражении спускаемся по лесенке нашего «красного гиганта», отходим от него и оказываемся под прицелами камер перед автобусом христиан, вынужденные разбираться с оратором в сандалиях из обувного магазина «Биркеншток». Однако этот мужчина, казавшийся сверху вполне дружелюбным, лицом к лицу уже не производит такого впечатления.

Он стоит передо мной, сложив руки на груди, он выше меня ростом, довольно широкоплечий, кожа вся в шрамах, синие стальные глаза хотя и прячут улыбку, широко раскрыты, а лицо неподвижно.

«У вас проблемы с тем, – спрашивает он тихо и делает шажок в мою сторону, – что мы спрашиваем: а вдруг Он все же существует?»

Теперь на нас двоих направлены три большие камеры и плюс к тому – множество мобильников в руках стоящих вокруг людей.

«Фактически Его нет». – Я улыбаюсь, но не отступаю.

«Однако звучит почти как угроза».

«Да вовсе нет, я просто предлагаю так думать!»

«От этого предложения мы с благодарностью отказываемся. – Я смотрю мимо него на автобус. – А что с нами будет, если Он все-таки существует?»

«Бог любит всех людей, – говорит он, складывая ладони, – даже тех, кто не верит, что Он есть!»

«Да я и не верю, что Бога нет!»

«Но это же написано на вашем автобусе! – Он все улыбается. – Вот такие дела с теистами и атеистами: и те, и другие во что-то верят. Мы верим, что Бог есть, а вы – что Его нет. Шансы – один к одному!»

«Если бы был только один Бог, то шансы были бы один к одному. – Камеры направились на меня. – Но человечество выдумало тысячи богов, а ведь вы, в конце концов, не верите в большинство этих богов! Мы просто шагнули чуть дальше, чем вы, и не верим ни в какого бога, это же так просто!»

«Но это же все равно что…»

«Да прекратите же молоть чушь!» – Карстен решительно подступает к моему визави, и тот в первый раз стушевывается.

«Здесь – политическая акция, а не библейский кружок! Если вы хотите нас преследовать – пожалуйста, но у нас – сроки! – Он отходит от ошеломленного парня и отводит меня. – Просто не снисходи до всей этой болтовни о Боге! – Карстен заталкивает меня в автобус. – Человечество потратило века на бессмысленный вопрос о Боге и ни к чему не пришло!»

«Ну, в общем, да… – соглашаюсь я. – Это же написано на нашем автобусе!»

«Да ладно! – Карстен качает головой. – Это же только чтобы привлечь внимание. Верит кто-то в Бога или нет, – одно и то же дерьмо! Важно, чтобы государство отделилось от церкви, а религия стала частным делом – мы ведь уже обсудили, где чья привилегия!»

«Конечно!»

«Ну, а раз так… – он указывает на лесенку. – Давай на авансцену, конферансье! У нас сегодня пять туров по Берлину и еще куча дел до самого Ростока – так что let’s rock, на раскачку!»

Мы так и делаем: раскачиваем свое мероприятие.

Оно, в конечном счете, состоит из шести наполненных рейсов на двухпалубном автобусе, во время которых Карстен и Педер работают с журналистами, Эвелин делает фотоснимки, а я даю интервью и комментирую рейсы. И при этом я шесть раз практически повторяю одно и то же.

Своей кампанией мы хотим обратить внимание на то, что при 30 процентах католиков, 29 – протестантов, 4,9 – мусульман и 0,2 иудеев 33 процента внеконфессиональных граждан представляют крупную мировоззренческую группу^12. В то время, конечно, мы могли только предположить, что в 2015 году будет уже 36 процентов граждан, не исповедующих никакой веры, 29 процентов католиков, 27 процентов протестантов, 4,4 процента мусульман и 0,1 процента иудеев. Тот факт, что мы, формально неверующие, должны были преодолеть 50-процентный барьер менее чем за 20 лет, совершенно ясен – ведь еще в 1990 году, когда среди восточных немцев уже значительно возросло число внеконфессиональных граждан, еще 72 процента принадлежали к одной из двух церквей^13.

Кроме того, мы хотим показать, что жизнь без Бога для огромного большинства людей есть нечто само собой разумеющееся и что она – вовсе не полна скорби и не аморальна, как это часто утверждают клерикальные функционеры. Мы хотим также предложить противовес религиозной рекламе, обещающей людям «голубое небо».

Мы решительно не согласны с постоянными заявлениями о том, что безрелигиозные люди морально ущербны, как недавно сказал епископ Микса в пасхальной проповеди: «Общество без Бога – это ад на земле!»14 – заявил он, забыв при этом, что общество с Богом больше 1000 лет фактически и было адом на земле – а для многих оно таково еще и сегодня.

И мы будем неустанно повторять, что все основные ценности нашего общества никоим образом не происходят из христианства, но – как раз наоборот! – должны ожесточенно отвоевываться у защитников религии: демократия, права человека, особенно – права женщин, право на сексуальное самоопределение, терпимость по отношению к гомосексуализму, а также свобода выражения мнений, свобода прессы, свобода искусства и науки и прежде всего – свобода религии, а значит – право отказа от религии: все это отвоевано Просвещением у поборников религии^15.

И не в последнюю очередь мы всегда указываем на то, что Германия – это все что угодно, только не светское государство: церковный налог, религиозное образование в государственных школах, теологические факультеты, специальный закон о трудоустройстве для Caritas[11] и диаконии, щедрое субсидирование обеих крупных церквей, чьи высшие чины оплачиваются не за счет церковного налога, а за счет всех налогоплательщиков, множество религиозных политиков, существование Христианско-демократического союза, целая куча законов, основанных на религиозных убеждениях… список почти бесконечен, а примеров более чем достаточно.

«Что вы скажете о провале Pro Reli в прошлое воскресенье? – кричит наконец один журналист. – Этому надо радоваться?»

«Ну еще бы! – кричу я в микрофон. – К счастью, местное правительство опубликовало поправки, благодаря которым выявилась ложь этой христианской кампании. Мы рады, что берлинские школьники могут и дальше посещать общий курс этики, а если захотят – они или их родители – специально потом продолжить свое религиозное образование».

И, словно мы это запланировали, точно после нашего последнего тура начинается сильный ливень и заливает весь город. Остановившись под мостом, мы закрываем откидной верх автобуса, затем выходим у заправки, покупаем холодного пива с горячими колбасками и уезжаем из города и от дождя в направлении Балтийского моря.

Впервые в автобусе восстанавливается тишина, и только слышно, как громко тарахтит гигантский дизельный двигатель.

Словно остолбеневшие, мы сидим с Карстеном на верхней палубе, глядим на огненно-красное солнце, которое садится слева, над идущим к северу автобаном А24, и чокаемся за первый день. И тут нас догоняет «христобус». Карстен бросается вниз, берет большой картонный щит с креплением, пишет на нем: «Осторожно, христианское преследование!» и укрепляет его на заднем стекле, чтобы с утра этот текст был все время виден нашим преследователям.

Пока мы едем, нас обгоняет масса автомобилей, из которых нам машут, все поднимают кверху большой палец – и никто не показывает среднего! Люди смеются и фотографируют наш автобус.

«Однако я рассчитывал на большее противодействие. – Я машу мобильнику, который высунулся из окна автомобиля с целым семейством, в то время как наш “красный гигант” не спеша едет вперед. – Да люди же просто в восторге от нашего автобуса!»

«Ясное дело! – Карстен кладет ноги на штангу, которая здесь, наверху, стала уже моим главным сиденьем. – Берлин и бывшая ГДР – самое свободное от религии место на нашей планете!» «В самом деле?» «Абсолютно! Социалистическое правительство при Хонеккере, конечно же, не терпело никакой абсолютистской доктрины, кроме своей политической религии!»

«Ты полагаешь, что две идеологии, которые претендуют на обладание неопровержимой истиной, а значит, и понимание меры всех вещей, не могут сосуществовать друг с другом?»

«Именно! – Карстен открывает еще два пива, мы чокаемся. – Просто удивительно: все равно, о каких проблемах идет речь, восточные немцы значительно меньше склонны к религии, чем западные».

«Выходит, в Гамбурге нас ждет стресс?»

«Не без того. Даже среди прежнего населения ФРГ полным-полно неверующих верующих. – Он делает глоток из бутылки. – Ты же слыхал про подводных христиан?»

«Подводных христиан?»[12]

«Ну да, они всплывают в церкви раз в год, на Рождество. А есть еще номинальные христиане, религиозные только по справке о крещении, но вряд ли разделяющие учение своих церквей. Расспроси-ка сотню христиан, с какими пунктами апостольского Символа веры они еще согласны…».

«Возможно, мы должны что-то сделать? – Я покусываю нижнюю губу. – Что-то типа вал-о-мата[13], но для верующих…»

Мы с Карстеном смотрим друг на друга и говорим в унисон: «Вер-о-мат!»[14]

Мы чокаемся со смехом и слышим, как позади нас щелкает фотокамерой Эвелин.

«Хорошо вам, да? – Она подсаживается к нам. – Как думаете – остальная часть поездки будет такой же легкой, что и сегодняшняя?»

Хороший вопрос. Мне тоже любопытно, как люди будут реагировать в следующие 3000 км на нас и наш рекламный слоган – в Ростоке, Шверине, Гамбурге, Бремене, Мюнстере, Дортмунде, Хагене, Эссене, Дюссельдорфе, Кельне, Бонне, Франкфурте-на-Майне, Мангейме, Гейдельберге, Карлсруэ, Штутгарте, Тюбингене, Ульме, Аугсбурге, Мюнхене, Регенсбурге, Нюрнберге, Хемнице и Дрездене, прежде чем мы через три недели отпразднуем в Берлине финальную вечеринку.

«Наш славный помощник Свен с заказанным автодомом уже здесь, – говорит Эвелин, – и нашел нам хорошую парковку прямо у твоего отеля, Филипп!»

Чтобы сэкономить на стоимости отеля, мы дополнительно арендовали автодом, на котором Карстен и Эвелин сопровождают всю кампанию. А я из-за своей работы учителем могу, к сожалению, участвовать лишь в выходные, поэтому для меня забронированы гостиницы. Там я засыпаю как убитый, а когда на следующее утро вхожу в лобби, зал для завтраков гудит пенсионерками и пенсионерами.

«Видал уже?» – спрашивает пожилая дама в фетровой шляпе, клетчатой рубашке, кожаных штанах и туристских ботинках мужчину в буфете, на котором тоже фетровая шляпа, клетчатая рубашка, кожаные штаны и туристские ботинки.

«Ну! – в дополнение к яичнице он оставляет еще немного места на своей тарелке и кладет туда семь нюрнбергских пряников. – Что там еще?»

«Да вон там – автобус! – говорит дама и накладывает себе пирожных. – Какая-то глупая шутка!»

Я быстро намазываю себе маслом пару булочек, заворачиваю их в салфетки и бегу между вспугнутыми фетровыми шляпами к парковке, где стоит наш автодом, а рядом – «красный гигант», давно уже окруженный людьми с тросточками, в шортах и длинных чулках.

«Чего это там нет? – Огромный мужчина опирается свою трость, на которой укреплено много металлических гербов, и, тяжело дыша, запрокидывает голову. – Нет Бога?»

«Скорее всего, Его нет! – отвечаю я и указываю на нашу обстоятельную рекламу. – Верить мы предоставляем верующим!»

«Что? – Он поворачивается ко мне и смотрит на меня с покрасневшим лицом. – Вы отвечаете за свои слова?!»

«Вполне», – я улыбаюсь в ответ, но мужчина поднимает свою трость.

«Да вы что, спятили?!» – кричит он, а другие уже догадываются, что я имею прямое отношение к этому автобусу, и собираются вокруг меня.

В море кривых тростей и качающихся фетровых шляп я вижу вдалеке своих товарищей, которых уже окружили. На отдельные разговоры моего владения иностранными языками еще хватает, но волна баварского негодования угрожает мне акустическим потопом[15].

«Ну-ка, оставьте паренька в покое! – раздается вдруг хриплый голосок, затем из толпы выныривает очень старая крохотная дама и улыбается мне. Ее кожа словно сделана из морщинистой бумаги, а от полей ее фетровой шляпы спускаются длинные, белые как снег волосы. Она с бранью набрасывается на столпившихся, число которых все возрастает. – Вам-то уж точно известно, откуда взялись попы! Пришло время, чтобы молодежь вывела этих преступников на чистую воду! – Она мне подмигивает и слегка тычет своей туристической тростью мне в грудь. – Так держать! А вы… – Она оборачивается к собравшимся и снова поднимает трость. – Ну-ка, разойдитесь!»

Она медленно проходит через коридор, который образовался перед ней между фетровыми шляпами, хотя все еще тихо брюзжащими, но интерес ко мне уже в значительной степени утратившими. Только один небольшого роста мужчина остался и подходит вплотную ко мне.

«И все же я хочу спросить! – гнусавит этот худой человечек лет шестидесяти и поднимает вверх указательный палец. – Как человек становится атеистом, таким как вы, например?»

«Я не стал атеистом, – говорю я и отступаю на полшага. – Как и все остальные люди, я родился без веры в Бога, и мне ее никогда не прививали».

«Никогда не прививали?! – Он скрещивает руки за спиной и глядит на меня снизу вверх, при этом верхняя губа у него поднимается. – Но тогда почему такой крестовый поход против Бога?»

«Крестовый поход?! – Мне трудно не засмеяться. – За время крестовых походов христиане зверски убили бесчисленное множество людей, чтобы распространить свою веру в мире. Вы уверены, что ваше сравнение уместно?»

«Ну-у! – Он качает головой. – Однако почему же вы питаете такую ненависть к церкви?»

«У меня нет никакой ненависти к церкви! Просто я считаю, что она в высшей степени бесчестна и безнравственна и совершенно непригодна в сфере политики».

«Но при чем же тут благой Бог? Я имею в виду… – Он снова выпячивает кверху верхнюю губу. – Что же такое случилось с вами в детстве?»

Я отвечаю: «Ничего! У меня было совершенно мирное детство, и у Бога имелись все шансы заполучить меня!»

Духовный аспирин

Самое крутое в жизни – это качели. Когда, раскачавшись, взлетаешь вперед и вверх, а потом на краткий, совсем краткий момент останавливаешься в воздухе – видишь одно только синее небо… Вот что я люблю! А еще круче – прыгать с качелей! Когда мы недавно устроили в нашем ЗА классе соревнование по прыжкам с качелей, я победил. И хотя, приземлившись, я подвернул левую лодыжку, никто этого не заметил.

Я так думаю. Я надеюсь. Но я не знаю.

«Филипп, ты идешь? – кричит мне моя мама из большого сада вокруг папиной церкви. – Пора-а!»

«Да-а! – кричу я с качелей, вставленных в песок на краю сада. – Я сейча-ас!»

«Давай немедленно!»

Она указывает на часы на церковной башне, где большая стрелка приближается к двенадцати; затем я вижу, как она отходит от группы других родителей и идет ко мне. Видимо, она и впрямь настроена серьезно, ведь сегодня важный день – мое первое причастие, при котором я впервые смогу съесть эту облатку-Иисуса со смешным именем, которое я вечно забываю. И я получу подарки, но Николь, наша наставница по причастию, сказала, что это не так важно, как облатка.

Николь смешная. Она говорит, что она – наша мать по причастию, но у меня ведь есть уже одна мать, которая намного милее, красивее и умнее. А папа мой говорит, что быть умней, чем Николь, нетрудно, ибо когда Бог раздавал умы, она ела пирог. Вот почему, рассказывая нам про десять заповедей, она все время смотрит в Библию, толстую книгу, которую Бог надиктовал людям.

«В последний раз говорю, – кричит моя мать, размахивая черной лентой. – Месса вот-вот начнется, а ты еще должен… нет-нет, стой!»

Моя мама вскрикивает, когда я, раскачавшись, прыгаю и лечу по воздуху. Я вижу, как она заламывает руки от ужаса, делаю беговые движения, чтобы не улететь дальше, затем приземляюсь на песок.

«Все добрые духи тебя покинули, да?! – Моя мама встает на колени и стряхивает песок с моего черного костюма. – Эдак ты когда-нибудь переломаешь себе все кости, парень!»

Когда она завязывает мне черный бант, прибегает моя младшая сестра. Ее зачислили в школу в этом году, и поэтому она думает, что она суперумная. Лизе не нравится одежда, которую носят другие девочки, она всегда норовит носить то же, что и я, поэтому сегодня и на ней тоже черный костюм.

«Мама, почему Филиппу можно сегодня есть печенье, а мне нет? – Она наступает на песок. – Это совсем несправедливо!» «Потому что твой брат уже несколько воскресений посещает уроки по причастию и даже был на исповеди, – объясняет она Лизе. – А Николь говорит, что дети теперь знают, какая разница между просто хлебом и вином и святыми дарами причастия».

«А в чем разница, Филипп? – Лиза надевает мой пиджак. – Ну пожалуйста! Я тоже хочу знать!»

«Разница в том, что… – Бабочка на шее очень жмет, но когда я хочу ее ослабить, мама только качает головой. – Ты пока что не поймешь разницу, – говорю я сестре. – Для этого ты еще слишком маленькая!»

Лиза снова ступает в песок, на этот раз так глубоко, что мама бранит ее, и я вижу, как через лужайку к детской площадке не спеша идут мои бабушка с дедушкой. У обоих светло-седые волосы и морщинистая кожа, и от них всегда исходит сильный запах мяты. Бабушка всегда говорит «Йессас»[16], когда сердится или радуется, а дедушка играет на органе, как и мой папа. И на клавире. И пишет картины. И складывает большие мозаики. И пишет стихи. Раньше он был учителем и директором школы и после войны преподавал уроки в классе из восьмидесяти человек – совсем один, потому что большинство остальных мужчин погибли. Думаю, что он, как и мой папа, – самый умный человек в мире, так как он все знает про вселенную, а на чердаке у него – большая подзорная труба, через которую можно смотреть на звезды.

Сегодня они оба приехали из Фульды (с той стороны стены[17]) в своем старом мерседесе, что всегда занимает много времени, потому что через брешь в стене приходится проезжать дважды, а полицейские проверяют все автомобили и с рефлекторами высматривают, не прицепился ли кто-нибудь снизу под автомобилем, что вообще-то не следует делать, так как это очень опасно.

«Чертово дерьмо эта стена! – всегда говорит мой папа, когда мы отправляемся в отпуск. – Просто чертово! Ее не должно быть!» Хотя прямо это не говорится, даже мама называет ее чертовым дерьмом, а ведь она в других случаях так не ругается – значит, стена эта действительно чертово дерьмо!

«Боже! Ведь тебя совсем недавно крестили! – говорит моя миниатюрная бабушка и умиленно складывает ладони на груди. – И вот ты так скоро стал таким же большим, как я, и примешь свое первое святое причастие. Йессас, куда летит время!»

«Вон оно, наверху, бабушка! – говорит Лиза и указывает на церковную башню. – Гляди-ка, ровно двенадцать часов…»

«Тебе пора идти, дорогой Филипп! – говорит дедушка и протягивает мне длинную белую свечу. Затем он подмигивает мне и продолжает тише: – А когда месса закончится, у нас для тебя есть кое-что в багажнике…»

Классно: подарки! Я радостно бегу со своей семьей к заднему входу в храм, с нами нет только моего папы: он уже сидит за органом наверху на хорах. Здесь, в приходском саду, почти никого – большинство проходит в главный вход, но мой папа как-то сказал, что органисту можно ходить на территории храма повсюду, значит – его семье тоже. Мы спешим через зеленую лужайку мимо большого дерева, которое освещено солнцем и отбрасывает длинную тень на церковные витражи. Весна, сад – в цвету, и мои бабушка и мама очень рады этому. Мы уже у входа, мама еще раз стряхивает песок с моих штанов и протирает носовым платком мои черные туфли, похожие на органные туфли моего отца. Затем мы входим внутрь.

Я всегда думал, что папина церковь – просто огромная, но в Италии на каникулах мы как-то раз зашли в церковь, которая принадлежала шефу шефа папиного шефа, служившему непосредственно Богу, – так вот у него и впрямь была огромная церковь! Но эта церковь тоже очень красивая, потому что сквозь красочные стекла на скамьи падает свет, а скамьи так приятно пахнут старым деревом. Как и исповедальня, в которой я должен был исповедаться за последнее время, хотя вовсе не сделал ничего плохого.

Мама окунает кончики пальцев в каменную чашу за входом и осеняет себя крестным знамением, и сегодня, кажется, тот день, когда мне надо бы подражать ей. Сначала лоб, потом солнечное сплетение, потом налево, потом направо, а уже потом сердце – все это я знаю, но все равно мне почему-то смешно. Может, дело в тугой бабочке, которая при каждом движении жмет и давит мне на шею.

Путь от заднего входа к центральной части храма недолгий, но в храме столько народу, что я должен немного протискиваться, чтобы занять свое место с другими детьми в начале среднего прохода. Вокруг слышны многие голоса, прежде всего – взрослых, но все говорят тихо.

Мама нежно целует меня в лоб, затем крестит его большим пальцем и говорит то же самое, что и каждый вечер, когда мы ложимся спать: «Да охранит и защитит тебя добрый Бог!» – потом садится возле деда.

Я быстро смахиваю со лба след поцелуя и гляжу на других детей, которые сегодня будут причащаться вместе со мной – все они тоже выглядят довольно шикарно. Мальчики – в костюмах, как и я, а девочки – в белых-белых платьях, и каждый из нас держит в руке свечу. Вот приходит Николь с зажигалкой и зажигает все 27 свечек, то и дело опаляя себе пальцы. Остальных детей я не очень хорошо знаю, потому что из моего класса здесь только некоторые: противная Стелла, капризная Юлия и мой друг Ахим. Но, собственно, со стороны других было бы глупостью не причащаться, ведь при этом получаешь много всяких подарков, это каждому ребенку известно.

Потом внезапно все замолкают, и я, встав на цыпочки, вижу, что дети постарше, которым уже можно носить красную подкладку, выходят к алтарной площадке[18] и машут кадилами с ладаном. И вот раздается орган моего папы, которого я не вижу, так как мы стоим почти под хорами, на которых он всегда сидит. Раньше я часто бывал с ним там, наверху, и мог набирать в маленькой коробке цифру, которая затем высвечивается на церковном экране, чтобы все служители мессы могли открывать в сборнике песнопений нужную страницу и петь по ней нужную песню. Наверху лучше всего, потому что там могут находиться только мой папа и я, в крайнем случае – и пастор, но вообще-то он всегда должен быть внизу, на алтарной площадке. Сверху отлично видно, как идет месса, и когда однажды во время мессы я спустился вниз, мне стало почему-то смешно и захотелось снова наверх. Оттуда можно еще увидеть тонкие, почти незаметные веревки, на которых висит над алтарной площадкой огромный деревянный крест.

И вот выходит папин шеф, на котором всегда надето больше, чем на остальных, и как только он появляется, все умолкают.

«Дорогие дети-причастники, дорогая община! – говорит он, и его голос разносится по храму. Потом все одновременно усаживаются, что производит комичный шум, словно садится какой-то великан. – Сегодняшнее белое воскресенье – это день первого святого причастия и один из важнейших дней в жизни юных христиан. – Он указывает на нас. – Сегодня, дорогие юные христиане, вы имеете возможность стать причастными Богу, явившему себя людям в Иисусе Христе».

Это он говорит нам. Я несколько взволнован, ведь как-никак сегодня в первый раз мне позволено съесть эту гостию – точно, это называется гостия! – за которой они долго стоят в очереди, даже дольше, чем за картошкой фри на курортном пляже. И пока они эту гостию рассасывают во рту или пережевывают, с ними нельзя разговаривать, так как они в этот момент мысленно вовсю молятся.

Как-то комично это все, особенно потому, что пастор говорит, будто эта гостия – тело и кровь Иисуса. Однако мама и папа объясняли мне, что так только говорится, а на самом деле это – хлеб и вино, а для детей – виноградный сок.

«На Тайной Вечере впервые услышали эти слова апостолы, – говорит пастор и слегка поднимает руки. – Хлеб, который Я дам вам, – это плоть Моя, отдаваемая за жизнь мира. Кто ест Мою плоть и пьет Мою кровь, тот имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день».

Хотя Николь нам это объясняла на первом занятии по причастию, для меня это довольно сложно: Иисус – Сын Бога, но одновременно и сам Бог, то есть как если бы, скажем, я был одновременно Филиппом и моим папой, а мой папа – и моим папой, и мной. Николь говорит, все не так просто, но мы это поймем позднее, когда подрастем. Во всяком случае, Иисус родился точно в Рождество до 1989 года, в стойле для скота в Вифлееме, а уже потом, примерно в папином возрасте, был пригвожден злыми римлянами к кресту, на котором истек кровью. Вот беда: это происходит действительно, подлинно! Это было в ту пятницу перед Пасхой, которую стали называть «Karfreitag», потому что «Каг» означает «печальный»[19]. Однако в пасхальное воскресенье две женщины нашли пустую могилу, и Николь говорит, что этому есть лишь одно объяснение: Иисус воскрес из мертвых; однако мои родители говорят, что и это не совсем всерьез, а скорее история, которая чему-то должна нас учить. Чему, я так и не понял, но зато знаю уже, что когда мы умрем, как умер мамин папа, мы уже не сможем ожить, тут мои родители совершенно правы. А они и всегда правы, потому что умеют мыслить и прочли намного больше книг, чем Николь. А у нее и всего-то одна книга, максимум две, а ведь чтение книг делает людей умными, это даже дети знают. Во всяком случае, прошло еще дня два, пока Иисус после воскресения вознесся на небо, а в воскресенье моей маме не надо ходить в школу преподавать, и почти все свободны, кроме моего папы, а это просто несправедливо! Однако сейчас это важно, ибо в последний день Бог вернется на землю в лице Иисуса и будет решать насчет того, злые люди на земле или добрые. Добрых Он возьмет к себе на небеса, где все прекрасно, а злые отправятся в ад к дьяволу, – так сказала Николь на уроке причастия.

Но, к счастью, я знал от своих домашних, что все это говорится не всерьез.

«Подойди ко мне и следуй за мной!» – говорит пастор, на этот раз громко, и Николь таращит глаза – это нам знак: теперь нам надо выйти вслед за ней на алтарную площадку и со свечами в руках выстроиться полукругом за алтарем. – «Кто идет к Иисусу, тому дано слышать и слово Его, – говорит пастор, и мы движемся за Николь, словно стая уток за гусыней. – Тому дано пережить чудеса Иисуса и узнать, что существует небо!»

Я тоже знаю, что небо существует, ведь достаточно лишь взглянуть наверх! А за ним есть бесконечная вселенная с бесконечным множеством звезд, некоторые из которых дедушка мне уже показывал через свою подзорную трубу. Теперь мы идем через центр храма, и все взрослые глазеют на нас. Моя бабочка уже жмет, а в правой части церкви я вижу деревянную кабинку, в которой я должен был исповедать свои грехи папиному шефу. Я долго обдумывал, что мне сказать. Того, что и в самом деле плохо, я не делал, однако Николь как-то раз прочла нам из своей книжки одну историю, в которой Иисус говорит: кто без греха, пускай бросит первый камень, а потом никто не бросает камней, потому что каждый когда-нибудь да натворил всяких глупостей. И я тоже, конечно, но я же не дурак кому-то про них рассказывать! Так что мне пришлось придумать что-то средне-плохое: не очень хорошее, но и не окончательно плохое. Если что-то недостаточно плохое, то пастор наверняка заметит, что я что-то скрываю, а если что-то слишком плохое, то он потом решит, что я и впрямь это сделал, и расскажет моим родителям. А потом мне придется объяснять, что я этого вовсе не делал, а просто придумал, чтобы сказать в исповедальне, и это их рассердит, потому что я соврал пастору – а уж это вообще запрещено! Так что пастор ничего не должен заметить!

Но, несмотря на это, потом я решил, что ложь – это грех, и рассказал пастору, что однажды солгал бабушке, то есть маминой маме, которая живет здесь, в Берлине, и у которой мы с Лизой часто ночуем в выходные. Разумеется, это бессмыслица, потому что бабушка очень любит нас и разрешает все, даже есть перед телевизором и делать два-три глотка взрослой колы. Вот почему незачем ей лгать, ведь так и так почти всегда получишь от нее все, чего пожелаешь. Думаю, что, исповедуясь, я слегка покраснел, но, к счастью, в исповедальне темно, а сквозь решетку я почти не мог толком разглядеть лицо пастора, так что и он наверняка ничего не заметил. А то, что я солгал, – не так уж и плохо, ведь я же одновременно исповедался в том, что солгал. Только вот пахло там смешно, не так, как от деревянных скамей, а голос пастора был даже немного злой, так что я даже немного испугался.

Теперь мы выходим на площадку, и Николь снова показывает, где нам нужно встать, хотя мы это уже миллион раз репетировали. Я стою за Юлией и перед Францем, где-то посередине, за алтарем, так что могу видеть всю церковь.

На Юлии очень красивое платье, но она мне все равно не нравится, потому что она всегда говорит таким высоким голосом и чуть что – сразу ревет. Сейчас мне, пожалуй, любопытно, какая на вкус эта самая гостия, пусть она и просто хлеб.

«Дорогие первопричастники!» – говорит нам пастор. К нему подходит министрант и ставит на алтарь золотую миску и золотой кубок, затем кланяется пастору и снова отходит в сторону.

«Гвидо принес мне тут золотую чашу и золотой кубок – спасибо, Гвидо. А может кто-нибудь из вас сказать мне, что в них такое, прежде чем начнется приготовление Даров? – Он кивает Юлии, которая тут же тянет руку. – Да, Юлия?»

«Тело Христово», – говорит она, но пастор качает головой.

«Пока нет! – говорит он. – Пока это простые гостии, обычные хлебные облатки. А в кубке – вино. Но потом… – Он поднимает указательный палец и продолжает громче: – …потом священник произносит великую, важную молитву, евхаристическую молитву, содержащую слова самого Христа. – Он берет из чаши одну гостию и показывает ее Юлии. – Примите, сие есть Тело Мое, отдаваемое ради вас. А сие есть кровь моя, – говорит он и высоко поднимает кубок, – ради вас изливаемая. И как только священник произнесет эту молитву во имя святой церкви, ты окажешься права, Юлия. – Юлия улыбается. – Тогда это будет Тело Христово. Тогда Иисус реально будет присутствовать в этой чаше! – Он окидывает взглядом наш полукруг и высоко поднимает чашу. – Гостия все еще выглядит как хлеб, но она уже изменилась – в ней теперь присутствует Иисус, дорогие дети!».

Минуточку – так что же сейчас реально? Родители же говорили мне, что это всего лишь какая-то история! А теперь я должен съесть кусочек настоящего тела? И выпить немного крови?

Я сглатываю и чувствую, как бабочка давит мне на горло.

«И это – что-то совершенно грандиозное! – говорит нам пастор. – Иисус – здесь, поэтому мы со своими заботами уже не одиноки».

Да я и так не одинок! Сколько я себя помню, моя мама говорит, что я всегда могу приходить к ней со своими заботами. И даже когда, играя в футбол, я разбил мячом оконное стекло нашего соседа и тот страшно ругался и сказал, что теперь в течение года я не должен получать карманных денег, мои родители починили ему окно, а мне все-таки дали карманные деньги. И они мне помогают делать домашние задания, и утешают, если я поссорюсь с друзьями или почувствую грусть. Да я и вправду еще ничего такого не испытал, в чем мои родители не могли мне помочь. И почему этот хлеб должен быть вдруг заколдован, я тоже не понимаю – только потому, что папин шеф повторил то, что когда-то сказал Иисус?

«А если от освященных гостий что-то осталось, – говорит пастор, указывая на разукрашенный шкаф в задней части алтарной площадки, – то я положу их вот туда, в дарохранительницу. Так что Иисус всегда будет здесь присутствовать, на каждой святой мессе, а это очень, просто очень здорово! Друга всегда нужно снова вызывать, окликать, а об Иисусе я знаю, что Он всегда здесь, и Он говорит: Я люблю тебя и всю твою жизнь буду твоим другом!»

Почему-то мне это кажется странным. Мои мама с папой уже любят меня, и друг у меня есть, его зовут Тайфун, и он просто клевый. И Мориц тоже. Да и Ян. Трех отличных друзей мне вполне достаточно, да и большинство моих одноклассников тоже неплохие ребята.

«Дорогие братья и сестры, дорогие родители детей-причастников! – Пастор поворачивается к общине. —

Вот вы привели детей к первому причастию, но иногда у меня такое впечатление, что многие сегодня уже не знают, что Иисус дал нам, христианам, драгоценнейший и святейший дар – нашу жизнь. Вот почему я настоятельно призываю вас, чтобы вы научили своих детей тому, что значит жить во имя Господа, в благоговении по отношению к Нему и к Его Сыну Иисусу Христу».

Кто-то кашляет. «Если я принимаю Тело Господне, то я несу огромную ответственность, и потом что-то со мной происходит, – теперь еще громче произносит пастор. – Это, в конце концов, не какой-то духовный аспирин, который я тут проглатываю! Если я прихожу к трапезе Господней, то я перестаю быть хозяином самого себя и признаю: Ты, Христе, руководитель и глава моей жизни! Ты можешь распоряжаться мной, я отдаю себя тебе! – Его голос громко раздается в церкви. – Аминь!»16

«Аминь!» – отзываются люди на скамьях, затем папа играет мелодию на органе. Я вижу его, сидящего там, наверху, совсем маленьким за своим органом и хотел бы, чтобы он сейчас был рядом со мной и помог бы мне ослабить узел на этой проклятой бабочке. Когда пастор не смотрит на меня, я пытаюсь сделать это сам, но узел завязан слишком туго. Я тяжело дышу и чувствую, что вспотел. Свеча в моей руке тоже меня раздражает, кроме того, я всегда думал, что на мессах большую часть времени сидят, а я вынужден тут стоять. Мой папа доиграл, и вот пастор берет золотую чашу и передает ее Ахиму, стоящему первым в нашем полукруге. Ну, значит, дело идет к концу, супер!

«А теперь повторяй за мной, Ахим, – говорит пастор, берет из чаши гостию и держит ее перед своим носом. – Господи, я верую в Тебя!»

«Господи, – говорит Ахим и поднимает руки, расположив их в форме чаши, еще выше. – Я верую в Тебя!»

Пастор кладет гостию в руку Ахима, Ахим смотрит на нее, потом смотрит на своих родителей, сидящих в первом ряду. Они живут в очень большом доме, совсем недалеко от церкви, и их шикарная машина всегда прямо-таки сияет.

Папа Ахима – политик, сейчас он улыбается, а его мама смахивает слезу с щеки, потом Ахим засовывает гостию себе в рот. В церкви воцарилась тишина, и я наблюдаю за тем, как остальные дети глядят на Ахима. Что же такое происходит? Ахим жует гостию и при этом закрыл глаза. Вот, проглотил ее и… открывает их снова.

И что? – хотелось бы мне спросить, ты что-нибудь, наконец, ощутил? – но на мессе нам не положено задавать вопросы, так сказала Николь. Передо мной еще одиннадцать детей, а за ними должен идти я. Все, что мне надо сделать, – это сказать, что я в Него верю, а потом и я смогу наконец принять Тело Христово. Теперь очередь Стеллы, но и тут ничего не происходит: она получает гостию, жует ее, глотает, потом пастор переходит со своей чашей к соседу Стеллы. Передо мной еще десятеро, а моя бабочка что-то жмет все сильней. Что же я скажу, когда он подойдет прямо ко мне? Ох, осталось всего девятеро, дело принимает серьезный оборот. Должен ли я просто повторить все это? Довольно ли сказать: «Господи, я верую в Тебя»? А если нет, то это, значит, ложь, и меня за нее накажут? Тогда мне что – опять идти в исповедальню? Осталось восемь человек, о Небо, теперь уже отступать некуда, не так ли? Это как на американских горках с пятикратной петлей – если оказался наверху, тебе и сигать вниз? Бог мой, что же мне делать?

Минуточку – Бог? А ведь это мысль! Почему бы мне попросту не попросить Его прямо? Я ведь все уже заучил: как складывать руки, закрывать глаза и мысленно говорить с Ним. Под платком, который защищает мои руки от горячего воска, так и так мои руки сложены вокруг свечи, а пастор отвлечется и не заметит, если я прикрою глаза… Итак: – Привет, Бог! Я – Филипп Мёллер, сын твоего органиста. Ты меня слышишь? Эй?

Никакого ответа, но Николь ведь говорила, что у Бога нет обычного голоса, так что следует прислушиваться к самому себе. Ну ладно, еще разок: – Ау, Бог?! Я не знаю, можешь ли Ты меня слышать, но у меня к тебе парочка вопросов. Как Ты можешь видеть, я здесь, у Тебя дома, и сегодня могу в первый раз есть Твоего Сына. Раньше я думал, что это просто так говорится, но твой священник только что сказал, что это на самом деле! Это правда?

Я глубоко вслушиваюсь в самого себя, сосредоточиваюсь как могу, но не слышу никакого ответа. Но мои родители всегда были правы, значит, то, что мне предстоит есть, – это не мясо[20] и не кровь.

Видно, так и есть. Осталось восемь детей.

И все-таки было бы неплохо, Бог, если бы Ты мне ответил. Понимаешь, ведь я должен перед всеми сказать, что я в Тебя верю, вот почему мне хотелось бы это знать. Эй?

Я крепко зажмуриваюсь, хотя, увы, нельзя заткнуть уши. Но, к сожалению, не слышу никакого ответа! Лишь голоса других детей, говорящих, что они в Него веруют, все приближаются.

Ох нет, было бы неприятно именно сейчас упустить свой шанс. Но, по счастью, передо мной идет Юлия, а у нее такой высокий голос, что от него никуда не денешься, но зато можно еще разок попробовать.

Бог, ау? Здесь все еще Филипп Мёллер. Не мог бы Ты совсем коротко мне ответить – гостия сейчас состоит из хлеба или из мяса? Если ты не можешь сказать прямо, пошли мне какой-нибудь знак, что ли, ну как в Библии. О’кей?

Я открываю глаза, но все как прежде, никакого знака, черт! К тому же передо мной – всего семеро.

Эх, мне жаль, что я Тебя беспокою, но время торопит, и прежде чем я скажу перед всеми, что верую в Тебя, мне бы хотелось немножко поговорить с тобой. Ау, Бог?!

Еще шестеро детей.

А как насчет той моей исповеди? Это плохо, что я соврал пастору? Честно говоря, это была ложь по необходимости, ведь он так и так хотел что-то услышать!

Пятеро.

О’кей, я признаюсь, что недавно в супермаркете у кассы стащил шоколадку, но это же пустяк, они там всегда лежат, такие аппетитные, а мама с папой мне никогда их не покупают. Такое вот дело – я украл, но клянусь, что больше никогда так не поступлю!

Теперь передо мной четверо.

Бог, ну скажи же мне хоть что-нибудь! Ты думаешь, мои родители достаточно обо мне заботятся? Они, конечно, классные, но до того, как они умрут, я уже вырасту.

Трое.

Ну ладно, раз Ты не хочешь об этом говорить, давай не будем. Я вот сейчас попробую гостию, а там поглядим, что будет дальше, да?

Двое.

Придется мне слегка соврать пастору, ведь я сейчас вообще не знаю, во что мне верить. Но если гостия подействует, то… то я поверю в Тебя, обещаю!

«Господи, – раздается рядом со мной высокий голос Юлии, – я верую в Тебя».

«Ну, Филипп! – Пастор вынимает из золотой чаши одну гостию и держит ее перед моим носом. – Теперь и ты повтори за мной: Господи, я верую в Тебя!»

«Хорошо. – Я вижу своего папу, который стоит на хорах, облокотившись на перила. Он специально встал, и, хотя он так далеко, я вижу, что он улыбается. – Господи, – говорю я и складываю ладони чашей, – я верую в Тебя!»

Теперь посмотрим, что произойдет. Гостия легкая, ничем не пахнет и сразу прилипла к моему небу. Она не из мяса, но все же я зажмуриваюсь и вслушиваюсь в себя. Может, пастор прав, и я сейчас почувствую, как гостия преобразилась, и вдруг услышу Бога.

Эй? Ау-у?!

Ничего не происходит.

Наконец все дети получили по гостии, мой отец сыграл еще одну песенку, все люди в храме повторили за пастором молитву и я могу сойти с алтарной площадки. Многие подходят ко мне, и все говорят «да благословит тебя Бог!», но я просачиваюсь сквозь толпу и ищу своего папу.

«Эй ты, взрослый! – внезапно слышу его голос. – Искренние поздравления! – Он опускается передо мной на колени, но тут же хмурится. – Все в порядке?»

«Не-е! – Я задуваю свечу и кладу ее на пол. – Мама слишком туго завязала бабочку!»

«Ох, подойди-ка! – Одним движением руки он поднимает мой воротник и ослабляет узел. – Женщины не носят бабочек, знаешь, поэтому мама не умеет с ними обращаться. Может, еще ослабить?»

«Совсем отпустить! – говорю я и растираю себе шею. – Спасибо, папа! Можно тебя кое о чем спросить?»

«Конечно! – Он показывает на заднюю дверь. – Может, туда? Такая хорошая погода…» «Эта гостия, – начинаю я, когда мы, держась за руки, выходим в сад, где уже полно детей и еще больше родителей и бабушек с дедушками. – Она из хлеба или из мяса?»

«А ты как думаешь?»

«Ну… – Я смотрю на него снизу вверх. – Из хлеба».

«Значит, она и есть хлеб. – Он улыбается, потом машет своим родителям. – Однако у бабушки с дедушкой есть подарки для тебя!»

«Они в багажнике, – говорит дедушка и берет меня за руку. – Когда глядишь в космос, – говорит он по пути к стоянке, – получаешь представление о том, как он огромен – и как невероятно малы мы. Но и на земле столько всего можно обнаружить, что вовсе не обязательно смотреть только в космос, чтобы найти что-то интересное. – Он достает из багажника и протягивает мне коробку. – Искренние поздравления с первым причастием, Филипп!»

Я не очень понимаю, что он хотел мне этим сказать, но коробка выглядит просто огромной – вероятно, в ней лежит телескоп, вот здорово! Я раскрываю коробку и нахожу в ней… микроскоп!

«С его помощью можно увидеть то, – говорит он, – чего невооруженным глазом не увидишь. Когда эта суета закончится… – он указывает на церковный сад, все еще полный гуляющих прихожан, – я покажу тебе, как выглядит мир, если в него хорошенько всмотреться!»

Когда Берлинская стена рушится, наша школьная преподавательница религии говорит, что это сделал Бог, но мои родители объясняют мне это по-другому. Еще какое-то время я буду слушать все эти объяснения и, только перейдя в пятый класс, откажусь от уроков по религии. И никто не должен говорить, будто я не дал Богу ни одного шанса…

Возвращение Бога

«…и даже ни к чему особенно всматриваться, – говорит человек, стоящий за кафедрой, и делает взмах руками, – чтобы убедиться, что мы, люди, эволюционировали в рамках тех же процессов, что и все прочие живые существа на Земле и что, следовательно, мы не только культурные, но и природные существа!» Он немного успокаивается и поправляет свою седую шевелюру. – «В следующие недели мы будем обсуждать именно этот вопрос: кто или что определяет наше существование?»

«Я же сказал, что он заговорит именно об этом! – шепчу я на ухо своему лучшему однокашнику Беньмину. – Да и тема захватывающая!»

«Сорри, – он показывает на свой напиток. – После двух голубцов с гарниром из картошки и салата и пудинга на десерт мне необходимо что-то выпить, а то я сейчас же засну!»

«Вот-вот, фрапучино – в самый раз! – говорю я, потягивая из своего стаканчика. – Но давай-ка определимся: по-моему, это классный парень, и это его последнее мероприятие перед пенсией!»

Мы находимся в задней части аудитории «Rost-und Silberlaube»[21], как называется наш кампус Свободного университета Берлина, и глядим сверху вниз в огромный зал. За время первого тура мы, студенты-первокурсники, узнали, что в этой аудитории – почти четыреста мест, из которых сегодня занято от силы три четверти. Беньямин указывает на пару свободных мест вблизи, и мы спешим поскорее их занять.

Мы с Беньямином знакомы с первого семестра, вместе участвовали во многих событиях, избрали одно и то же направление в педагогике – «формирование взрослого человека» – и давно уже сделались большими приятелями – не в последнюю очередь из-за нашей склонности проводить ночи в клубах. В прошлом семестре мы оба защитили преддипломные работы и как следует отпраздновали этот факт с подружками в каникулы, а на последней неделе, когда вывесили план занятий, мы наткнулись на семинар, текст объявления которого что-то пробудил в нас, что-то такое, чего всегда недоставало во время учебы: искренний интерес.

Помимо суперкрутой журналистки-путешественницы Софии де ла Роза, которая сердцем и разумом ведает прагматическими сторонами формирования взрослого человека, никто еще не ставил здесь таких волнующих вопросов, как профессор Петерсен:

«Собственно, из чего состоит природа человека? Как – и где – возникают желания, предпочтения, склонности и надежды отдельного индивида? – Он выходит из-за кафедры с портативным микрофоном, прикрепленном к пиджаку, и направляется к карьеристам, занявшим первый ряд. – Какую роль в этом играет наша социализация и какую – наша наследственность? Какие процессы происходят в том органе, в котором коренится вся наша личность, то есть в мозгу? Что мы сейчас знаем о гормонах и их значимости для наших действий и ощущений?»

«Гормоны – это просто круто, они такие сексуальные![22]» – говорит какой-то тип позади меня, и они с соседом хихикают.

«Ребята, – я оборачиваюсь, – а не пойти ли вам с вашим юмором в какую-нибудь пивную?» «Сначала опоздали, а теперь придираетесь?»

«Тсс!» – шикает пожилая дама лет тридцати пяти, сидящая перед нами, мы замолкаем и слушаем профессора, которого снова охватывает эмоциональность.

«Как, собственно, в течение десятилетий, а то и столетий, могла сложиться социологическая традиция, в которой научный подход к человеку систематически недооценивается, а то и прямо отрицается – вплоть до нынешнего дня? Какие существуют предубеждения против социобиологии, эволюционной психологии или против нейробиологии – и насколько обоснованными являются подобные предубеждения? Насколько полным может быть человеческий образ, который вырван из контекста миллиардов лет и все еще продолжающегося процесса, в результате которого мы произошли?! – вопрошает он и продолжает чуть спокойнее: – То есть процесса эволюции? Насколько прочным может быть мировоззрение, которое не учитывает результатов естествознания? И последнее, но не менее важное: какие следствия мы можем извлечь из эволюционистского понимания человека – как в научном, так и в социальном плане? – Он откашливается и смотрит, прищурившись, на первые ряды. – А если вы мне не верите, что общественные науки в этой сфере безнадежно отстают, – он улыбается, – то сходите в наш институт социологии, здесь – в Свободном берлинском университете, и расскажите им, что человеческое поведение детерминируется не только нашей культурой, но и нашей природой… – Теперь он смеется, взмахивает руками и кричит: – И они попросту выставят вас за дверь!»

Профессор Петерсен поправляет свою вязаную безрукавку, раскладывает свои бумаги на кафедре, затем смотрит в лекционный зал. Я совершенно ошеломлен, потому что для меня и для многих моих сокурсниц и сокурсников более актуальными были раньше такие вопросы: какая разница между инструментальным и оперантным обусловливанием? Почему собака пускает слюну, когда звенит звонок? Что общего или различного у Павлова, Пиаже и Песталоцци и зачем нам запоминать весь этот хлам наизусть, если всегда под рукой интернет? Почему, собственно, всем девушкам так нравятся теории Пьера Бурдьё – только потому, что он был француз? Студенты лучше всего учатся, когда они на занятиях а) записывают каждое слово, или б) подчеркивают отдельные места в тексте шестью различными цветами с помощью линейки, или в) внимательно слушают и стараются следить за содержанием лекции, или г) опаздывают на лекцию, а потом мешают. Разве это вообще нормально, если я говорю «студенты», а потом меня линчуют те, кто изучает гендерную теорию? И разве нельзя уберечься от всех этих дебатов о политкорректных терминах, если вместо «преподавательница» и «преподаватель» или «сокурсница» и «сокурсник» просто говорить «проф» и «штуди»[23]? И как я, «штуди», осуществлю какой-нибудь многофакторный дисперсионный анализ, не сойдя при этом с ума? Относится ли этот многозадачный анализ к экзаменационным темам или я могу про него сразу забыть? Какие семинары и лекции мне действительно надо посещать, а какие я могу спокойно вписать себе в зачетку? Актуальна ли сейчас эта обязанность – присутствовать на занятиях – и что произойдет, если студент украдет список посещаемости? И почему все курят в коридорах и сбрасывают пепел в пустые кофейные чашки, хотя повсюду наклеены вывески «курить запрещается»? В какой студенческой столовой предлагают самые дешевые углеводы? В каком университетском кафе лучший капучино и самые красивые студентки? И не в последнюю очередь – что ответить позднее, когда спросят: о, ты дипломированный педагог – а какой предмет ты преподаешь? Я до сих пор отвечаю: да никакого…

«Отстойный проф, отстойная тема, – говорит Беньямин и отхлебывает фрапучино. – Надеюсь, тут не придется делать доклады».

«Итак, досточтимые дамы и господа, – говорит профессор Петерсен, – зачитываться будут только доклады, проверять домашние задания у меня больше нет желания, увы… Добровольцы есть?»

«Черт!» – говорит Беньямин.

«Никого? – Пожилой господин обводит взглядом аудиторию. – Вон там, наверху, как вас зовут?»

«Мёллер, – говорю я, и когда около трехсот студентов поворачиваются ко мне, возникает странный шум. У меня перехватывает дыхание. – Филипп Мёллер».

«Ну ясно! – Он что-то записывает, потом прищуривает глаза и смотрит на меня снизу-вверх. – Вы присмотрели себе тему?»

«Можно мне сейчас ее выбрать?»

Все тихо смеются.

«Нет, – отвечает он, улыбаясь, – она – в плане семестра».

«Ах да, ясно! – как можно более незаметно я беру под откидным столом листок Беньямина, но хихиканье усиливается. – Вот! – быстро говорю я, чтобы дать себе еще пару секунд, и нахожу правильную рубрику: – “Изучение мозга в XXI веке!”»

«Хорошо, – говорит профессор и усмехается, – что вы подобрали себе самую трудоемкую тему».

В зале хохочут, я тупо улыбаюсь и чувствую, как у меня горит лицо.

«Мои поздравления!» – говорит Беньямин и фыркает.

«Но это и самая важная тема, – а поэтому вы получаете на нее больше всего времени», – говорит профессор, после чего смех быстро стихает.

«Все остальные темы идут явно раньше этой, а тем, кто не желает здесь получить зачет… – он бросает так, чтобы все видели, список присутствующих в корзину для мусора, – я рекомендую капучино в психологическом кафе. А вы, господин Мёллер, зайдите после лекции прямо ко мне за литературой, ладно? Ну, кто еще?»

«Подхалим!» – тихо говорит Беньямин.

«Тогда уж честолюбец», – шепчу я в ответ.

«В следующий раз можешь садиться в первый ряд!» «Даже если и сяду, ну и что?»

«Или можешь носить его портфель».

«Вот это делают только подхалимы».

«Или дверь придерживать».

«Это я делаю только для феминисток, которым это не нравится. – Я поворачиваюсь к Беньямину. – Извини, старик, что я в виде исключения чем-то впрямь заинтересовался…»

«О, господин профессор! – говорит он громко: – Ваша лекция была жутко интересна!»

«Ну, так возьми же теперь… и тему доклада!»

«Ты спятил? – Он допивает свое новомодное пойло. – Не выступать же перед тремя сотнями людей!»

«Гм, ладно. – Я мысленно представляю, как стою за кафедрой и смотрю примерно в шестьсот глаз, и при этом у меня учащается пульс. – Об этом я как-то не подумал…»

Когда распределение докладов заканчивается, профессор продолжает развивать свою мысль.

«Сначала я хотел бы представить вам три основных гипотезы, которые психолог и лингвист Стивен Линкер в своей книге “Чистый лист”… – он высоко поднимает толстый том, – характеризует как три наиболее роковых ошибки мышления, прокравшиеся в наше самосознание: чистый лист, благородный дикарь и дух в машине».

«Ты никак записываешь?»

«Делаю себе заметки для доклада, а что?»

«“О tempora, о mores!”[24] – Беньямин ерзает на своем складном стуле. – А в Бергхайне[25] уже вот-вот суббота начнется, как ты?».

«Да-да, тише ты!»

«Идея чистого листа – знаменитой чистой доски, tabula rasa, – продолжает наш профессор, – следует из того факта, что мы, люди, рождаемся в этом мире без какого-либо врожденного умственного содержания. – Он качает головой. – Но, как мы впоследствии узнаем от господина Мёллера, реальность абсолютно этому не соответствует! Уже ДНК спермы и яйцеклетки наших родителей содержит информацию о том, по какому типу мы сможем… – говорит он и поднимает указательный палец, – развиваться! А в течение беременности гормональное влияние матери на процесс роста нашего мозга настолько сильно, что мы рождаемся в мир уже настоящими личностями!» – Он распростирает руки.

«Как будет в конечном счете выглядеть картина нашей жизни, этот вопрос остается пока открытым, однако рамки этой картины уже предопределены генетическими предпосылками и всем пренатальным развитием. И, пожалуйста, спросите себя сами: что дурного или проблематичного в этом знании? Весь бихевиоризм – педагоги, внимание! – основан на той идее, что из каждого человека можно сделать все что хотите!» – Он хлопает себя по лбу.

«Вот Генри Форд сказал, что если вы дадите ему какого угодно ребенка, то, имея необходимое время и необходимые средства, он сделает из него специалиста в какой угодно области. Простите за выражение, но на этой глупости до нынешнего дня покоится наша школьная система! Одинаковые учебники для всех, потому что все люди с самого своего рождения, мол, одинаковы! Одинаковые экзамены, одинаковые критерии оценки, одинаковые расписания занятий – что это в свете сегодняшнего научного знания, если не полный абсурд? Я хочу показать вам кое-что…»

Он вставляет слайд в проектор. На нем мы видим рисунок учителя старой школы, его учительский стол стоит перед деревом, возле которого находятся птица, обезьяна, слон, пингвин, собака, а рядом с собакой – стакан с золотой рыбкой. На облачке с текстом учителя значится: «Из соображений корректного поведения задача для всех одна и та же: залезть на дерево».

Многие студенты смеются.

«Кто сейчас смеется, тот, видимо, не слишком много учился, – говорит профессор Петерсен с усмешкой, – ибо это – излюбленный прием всех преподавателей, которые хотят проиллюстрировать бессмысленность так называемых равных возможностей. Эту идею, конечно, важно подвергнуть сомнению, но гораздо важнее усомниться в том образе человека, который лежит в ее основе! Предположение, будто все люди принципиально одинаковы, не выдерживает никакой критики!»

Он снова встает за кафедру, перебирает бумаги, извлекает слайд из проектора и делает глоток воды – и тем самым дает нам возможность на минуту задуматься над его словами. Или взять на заметку то, что может потом пригодиться.

Сначала я впечатлен его пафосом, но последняя его фраза кажется мне несколько неудачной. Да и Беньямин качает головой.

«Ну, супер! Если все мы, люди, не одинаковы, – говорит он, – то и обращаться с нами можно по-разному – дискриминация, here we come[26]!»

«При этом, разумеется, нам следует помнить одно, – профессор строго и опять подняв указательный палец, смотрит в зал: – Мы, люди, не все одинаковы, но все равноценны! – раздается из динамиков. – Это, возможно, самая важная формула, с помощью которой можно осознать, что мы, люди, имеем от природы разные сильные и слабые стороны, симпатии и антипатии. Как они развиваются – это, в конечном счете, вопрос социализации, и тут нам требуется справедливая система социального устройства! Но, к сожалению, даже наши школы не способны компенсировать социальные различия, совсем наоборот – они даже усиливают те неравные условия, которые каждый ребенок приносит с собой из дома. Но это и неудивительно! – говорит он опять громко. – Ложный образ человека приводит к неправильной политике! Разорвать цепи социальной несправедливости – это прежде всего задача социальной и образовательной политики! И перестроить наши школы мы сможем, только если перестроим свое мышление. – Он возвращается к кафедре. – Мы воздадим людям по справедливости лишь тогда, когда признаем, что они разные».

Он снова отпивает глоток воды и дает нам минуту для конспектирования. И у меня при этом возникает вопрос: действительно ли наша школьная система столь несправедлива? Все ли школьницы и школьники в Германии имеют возможность успешно окончить школу и избрать профессию, которая соответствовала бы их силам и представлениям – пускай даже теоретически?

Однако мне придется заняться этим в другой раз, так как профессор Петерсен переходит ко второй ошибке мышления.

«Идея “благородного дикаря”, как это называет Стивен Пинкер, опирается на гипотезу, непосредственно происходящую из первой ошибки, но вводящей в игру еще одно измерение, а именно: человек с неисписанным листом сознания принципиально хорош, и только мир превращает его в дурное существо. – Он делает гримасу. – Согласно христианским представлениям, мы приходим в мир как грешники, и что именно это означает для человеческой психики – нам хорошо известно; впрочем, это не является нашей темой. Идея благородного дикаря проблематична по двум причинам: она не соответствует реальности и исходит из существования добра, которое противостоит злу. При всем уважении, с такими конструктами, как добро против зла, мы можем, вероятно, понять “Звездные войны”, или Гарри Поттера, или даже Библию, однако они не имеют ничего общего с реальностью!»

Если бы я засмеялся, то для остальных это выглядело бы весьма комично. А профессор Петерсен расхаживает по своей сцене.

«Конечно, бывают действия, которые этически предосудительны, и, значит, их нужно запрещать, ибо они ограничивают либо нарушают права других живых существ, однако абсолютные категории добра и зла относятся к кинофильмам или святым писаниям и не имеют ничего общего с порядочной наукой или философией!»

«А ты случаем не религиозен?» – тихо спрашивает Беньямин.

«Я? Религиозен? – Я наклоняю к нему голову и шепчу: – Сразу после причастия я бросил религиозные занятия и уже многие годы верю главным образом в три “М”, – я смотрю на него с ухмылкой: – в молодых дам, в музыку и в марихуану!»

«Ух ты, да мы братья по разуму! – Беньямин скрестил руки и молча шевелит губами. – Но теперь у тебя прибавилось еще одно “М”: мысли о человеческом бытии, – он выставляет подбородок в сторону продолжающего говорить профессора, – слушай как следует – пригодится для темы доклада!»

«Та идея, что нас, людей, портит – так скажем – окружающая нас среда, по сути не только ложна, но и несправедлива по отношению к нашему обществу. В новостях то и дело сообщают о насилиях и убийствах, но на то они и новости, а не повседневная правда жизни! И там, где мы, люди, преодолеваем биполярное мышление, отделяющее добро от зла, истинное от ложного и белое от черного, и вместо этого договариваемся о правилах игры, определяющих нормальные взаимоотношения в обществе, у нас в значительной степени имеется возможность жить мирной и самостоятельной жизнью! – Он вздыхает и глядит на часы. – Но давайте перейдем к третьей и, пожалуй, наибольшей ошибке мышления, которая уже очень давно управляет нашей самооценкой: к разуму в машине».

Наш проф выглядит так, словно должен решить – с какого примера начать, и так он стоит довольно долго, опершись на кафедру и уставившись в пустоту.

«Когда я думаю о том, – вдруг говорит он тихо, – насколько влиятельным было – да и остается – это представление… – профессор приглушенно смеется, потом снова окидывает взглядом публику, – …и в то же время насколько возмутительна заключающаяся в нем ложь… – он медленно качает головой, – …тогда я порой не соображу, то ли мне плакать, то ли смеяться. Знаете, это – мое последнее учебное занятие в качестве преподавателя социологии, и после всего, что я прочел и написал, что узнал и чему научил, я пришел к выводу, что моя последняя лекция должна быть добросовестной…»

Беньямин хихикает: «Так что слушай как следует…»

«Заткнись!» – Я слегка толкаю его локтем в бок, потом принимаю позу внимательного слушателя.

«Тот факт, что наш мозг начинает сам себя понимать, есть величайшая научная революция в истории человечества».

После этой фразы он выдерживает паузу. В зале царит тишина. Никто не отхлебывает из принесенных с собою стаканчиков, никто не шуршит маркером, не слыхать ни звука. У меня зуд перебирается из мозга на макушку, а потом медленно, но верно, словно эффект внезапного познания правды, расходится мурашками по спине. Всю важность этой истины я могу в данный момент лишь предугадывать, но интуитивно я схватываю одно: вот ради таких моментов я и сижу здесь.

Ведь образование – это не просто процесс, в котором сообщаются методы, которые позднее смогут пригодиться людям в их профессиях. Образование должно обеспечивать нам – и не в виде исключения, а в первую очередь – доступ к знанию, на данный момент собранному человечеством. Суть образования в том, чтобы пробудить в человеке живой интерес к освоению этого мира.

И, судя по воцарившейся вокруг меня тишине, профессор Петерсен пробудил сейчас этот интерес не только во мне.

«Однако начнем с самого начала… – Он глубоко вздыхает. – Идея разума в машине также характеризуется и как дуализм и исходит из того, что наша личность существует независимо от нашего тела. Нематериальная душа, дух, как это называется в религиях, находятся в материальном теле машины и могут существовать независимо от этой машины. – Он снова выходит из-за кафедры. – И даже если у меня при известных условиях возникнут определенные личные переживания, все же придется сказать, что этот дуализм нельзя согласовать ни с каким опытом, который мозг добыл своими силами! Когда в 1848 году во время взрывной работы металлический стержень пронзил мозг знаменитого сотрудника американской железнодорожной компании Финеаса Гейджа^17, он не умер, но перенес серьезные частичные повреждения мозга и вследствие них стал другой личностью! На основе этого удивительного наблюдения изучение мозга развилось в наши дни в дисциплину, которая пребывает еще в зачаточном состоянии и тем не менее способна в точности описать эффект, имевший место и в случае Гейджа: он называется болезнью Альцгеймера.

При этом нейродегенеративном заболевании отмирание относительно крошечных частей мозга приводит к полной трансформации личности. Между тем у нас имеется возможность с помощью магнитно-резонансной томографии наблюдать в цвете работу мозга! На основании этих и массы подобных научных опытов мы должны окончательно отказаться от дуализма и признать монистический взгляд на человека: я – это мое тело, а мое тело – это я, и если вдруг моего тела больше нет, то… – наш проф остановился перед студенткой, сидящей с ребенком на руках в аудитории, – то нет больше и моего Я!»

Он улыбается молодой даме, затем возвращается к кафедре. В оставшиеся минуты своей вводной лекции он углубляется в три крупных ошибки мышления и под конец указывает на стопку книг на столе возле кафедры: «Я знаю, что заниматься наукой и философией – явно сложнее, чем считать, что мы не способны понять себя и мир, однако обещаю вам: это стоящее занятие!»

«Пока, карьерист! – говорит Беньямин, пожав мне руку на прощание. – Как насчет субботы – отметим?»

«Да-да!» – говорю я и спускаюсь по лестнице к кафедре.

Передо мной стоят еще два студента, подбирая себе литературу, так что у меня есть немного времени, чтобы взглянуть на лекционный зал с этого места. Отсюда ряды с сиденьями кажутся мне бесконечными, количество мест не сосчитать, и я стою на площадке, словно гусь на блюде, которого могли бы с жадностью сожрать критики. – «А вот это вам! – Господин Петерсен, улыбаясь, протягивает мне журнал, и его дыхание пахнет мятой. – Потом вернете, ладно?»

«Это все? – На обложке написано: “Мозг и разум”, а чуть ниже – “Манифест изучения мозга”. – Это все, что я должен прочесть?»

«О да! – У старика вырывается искренний смех. – Рассмотрите изучение мозга в качестве отправного пункта. А когда с этим закончите, приходите ко мне в кабинет, и мы обсудим ваш доклад». – Он указывает рукой на лекционный зал, который за эти минуты совсем опустел.

«Вам приходилось когда-нибудь выступать перед таким множеством слушателей?» «Нет. Честно говоря, нет». – Я гляжу в пространство зала и чувствую, что у меня холодеют ладони.

«Не беспокойтесь, – говорит он, – в первый раз всегда так. Говорю вам: кто хорошо подготовился, не должен беспокоиться ни о чем! – Он собирает оставшиеся книги и берет их в охапку. – Ой, господин Мёллер, у вас есть еще минутка?»

«Да, конечно!»

«Вы не поможете мне с моим портфелем? Книги такие тяжелые…»

Мой первый раз

«Автобусная кампания, Филипп Мёллер, добрый день!»

«О, добрый день! – Смех Сары через телефон выколдовывает улыбку на моей физиономии. – Это твой мобильный, мой дорогой!»

«Правда? – Я отвожу трубку от уха и блуждаю взглядом по учительской комнате. – Извини, я уже совсем запутался!»

Да и неудивительно, ведь автобусная кампания в самом разгаре, а мне еще нужно как-то успевать на дополнительной работе, где я исполняю обязанности учителя. С вечера четверга до вечера воскресенья я участвую в кампании, а с понедельника до четверга официально преподаю математику. Неофициально я приручаю целые стаи совершенно диких детей и радуюсь, если удается выдержать с ними 45 минут урока без несчастных случаев да еще и немножко позаниматься хотя бы простой арифметикой. Однако мой мобильник постоянно меня здесь сопровождает – так же как и «Бог», и все проблемы, создаваемые этим понятием.

«И что ты об этом думаешь?» – слышу я голос Сары в телефоне.

«Что, извини? – Я качаю головой. – А что ты спросила?» «Дорогой мой, это происходит уже не в первый раз: ты меня не слушаешь!»

«Извини, но просто эта религиозная тема такая запутанная! – Я прикрываю уставшие глаза и тру себе веки. – И чем больше я на эту тему читаю, тем… – Звонит другой мобильник. – Минутку, ладно? – Я кладу свой личный телефон на стол, достаю другой из кармана и говорю в него: – Автобусная кампания, Филипп Мёллер, добрый день!»

«Добрый день, господин Мёллер, – говорит приветливый мужской голос: – Георг Хэберле из Юго-Западного радио, добрый день!»

«Добрый день, господин Хэберле! – говорю я в оба телефона и сбрасываю звонок Сары. И поскольку несколько моих коллег смотрят на меня с удивлением, я встаю и с одним телефоном в руке и с другим, прижатым к уху, спасаюсь бегством из учительской. – Это замечательно, что вы звоните! Чем я могу вам помочь?»

«Мы вас приглашаем принять участие в нашей передаче в качестве гостя в ток-шоу! Мы подобрали название, которое могло бы вам понравиться: “Больше видимость, чем святость – насколько церковь заслуживает доверия?”»

«Примерно настолько же, насколько ее собственные сказки!» – Я смеюсь, а господин Хэберле соглашается: – «Сказка о Деве Марии, например, или о том, как церковь занимается благотворительностью, раздавая деньги бедным!» «Именно ради подобных заявлений вы нужны нам в нашем ток-шоу! – Я слышу, как шуршит бумага. – Могу ли я понять это как ваше согласие?»

«Ну, разумеется! Какова точная дата? – спрашиваю я, хотя точно знаю, что ради этого отменил бы все остальные дела. – Через три недели? Минутку… – Я быстро хватаю несколько рекламных буклетов, лежащих на подоконнике, и шуршу ими. – Сейчас справлюсь в своем расписании… Да, это подходит!»

«Отлично! Мы наметили пару горячих тем и пригласили интересных собеседников, среди них – самый молодой епископ в Германии и самый натуральный священник из братства Пия[27]… Так-то вот! – Он долго и громко смеется. – Если б мне не давали проводить ток-шоу, я просто стал бы асоциальным элементом! Но ваше согласие нас очень радует! Все должно пройти так же, как обычно бывает в ток-шоу».

«A-а, понятно…» «О Боже! – говорит он, и звук при этом такой, словно он прикрыл рот ладонью. – Неужели это ваше первое…»

«Мое первое ток-шоу? – У меня сильнее забилось сердце. – Да…»

Три недели спустя мой самолет приземляется в Штутгарте и я, с мармеладом на коленях и пудингом в руках, достаю из верхнего отделения свою небольшую сумку на колесах. С момента телефонного разговора с господином Хэберле и особенно с момента подробной предварительной беседы с модератором Виландом Бакесом мое давление подскочило до ста восьмидесяти. Да и, видимо, мне свойствен один из самых старых атеистических предрассудков: будто я размышляю о Боге в сто раз больше, чем большинство людей, которые в Него верят.

Чтобы быть совершенно честным, в последнее время я просыпаюсь утром с Богом; успешно ломаю голову над Троицей, стоя под душем; за завтраком безуспешно пытаюсь решить проблему теодицеи; пока еду в школу, читаю под крупными заголовками новости из чудесного мира религиозной бредятины; на маленьких переменах качаю головой по поводу религиозно обусловленного креационизма и сексизма[28] у многих четвероклассников из мусульманских семей; на большой перемене помогаю девятилетней девочке, с кем-то подравшейся, снова укрепить головной платок, который должен защищать ее от похотливых взглядов мужчин; успокаиваю свою измученную учительскую душу, слушая в наушниках по дороге домой Stabat Mater Вивальди; после полудня в очередной раз разоблачаю «пари Паскаля» как бессмыслицу; вечером дискутирую о несовместимости науки и теологии и, даже засыпая, думаю ни больше ни меньше как о Боге и мире – и между тем религия кажется мне такой сложной, необозримой и многоплановой и одновременно такой абсурдной и опасной штукой.

Итак, незадолго до моего первого ток-шоу мое недоумение по поводу почти бесконечной нелепости религий, вне сомнения, достигло своей первой критической точки. Лишь во время уроков мой атеистический ум успокаивается, потому что там мне требуются все мои нервные клетки, чтобы держать детей под контролем и удерживать их от всеобщего мордобоя.

«Удачи в Штутгарте!» – говорит бортпроводник на выходе из самолета, на что я отвечаю вымученной улыбкой. Затем взмокшими ладонями стаскиваю свой дорожный чемодан с багажной карусели и наконец выхожу через матово стеклянные двери аэропорта.

«Приветствую вас, господин Мёллер! – кричит кто-то из толпы мужчин, ожидающих на выходе с табличками, на которых написаны имена прибывших. Мне машет крупный угловатый блондин в солнцезащитных очках. – Георг Хэберле, – говорит он низким, но мягким голосом, пожимая мне руку. – Как здорово, что вы здесь! – Он снимает очки и смотрит на меня стальными синими глазами. – Сегодня вы нам выложите всю правду! Обещаете?»

«Безусловно, я сделаю, что смогу! – Мое сердце бьется так громко, что я воспринимаю собственный голос, словно он звучит из смежного пространства. – А остальные гости уже здесь?»

«Да, потому-то я и говорю! – Он хлопает себя по голове ладонями и бежит рядом со мной. Подойдя к машине, он берет мою сумку, кладет ее в салоне сзади и открывает мне дверцу. – По дороге я расскажу вам еще кое-что о наших гостях, ладно? – Он глядит на мою руку. – Нервничаете?»

«Еще как!»

«Ах, право же, не стоит! Мне подобает сохранять нейтралитет, однако я скажу вам кое-что! – Он снова снимает свои темные очки и смотрит на меня в упор. – Трудно поверить, но, похоже, эти церковные братья – типы довольно неприятные!»

«Все так плохо?»

«Хуже некуда! Если вы меня спросите… – Он крутит указательным пальцем у виска. – Но вы сами себе представьте их образ; а главное – ни о чем не беспокойтесь, господин Мёллер! – Он слегка хлопает меня по плечу и снова надевает очки. – Поверьте мне: такие типы сами себя разоблачают! – Он улыбается, потом смотрит на меня оценивающе. – Но скажите-ка: серебристый пиджак – это обязательно?»

«Он серый! Разве он плохо смотрится? – Я оглядываю сам себя и приглаживаю ткань. – Я специально ходил в Н&М…»

«Господи! – Он поправляет мне лацкан и сморщивает нос. – И к этому – голубая рубашка? Похоже, вы собрались выступить сегодня в роли банкира?» – Приподняв брови, он смотрит на мою сумку. – А еще что-нибудь у вас есть с собой?»

«Я прихватил еще одну рубашку».

«Цвет?»

«Белая в полоску».

«Полосатая не пойдет. Что еще?» «Только моя рубашка с надписью “безбожно счастлив”».

«Да ну! – Он улыбается. – Покажите-ка! – Я даю ему рубашку, он держит ее перед собой и читает надпись с подзаголовком: – “Полноценная жизнь не нуждается в вере” – это же просто супер! Это же чистой воды сплошная провокация! Это мы берем! – Он вне себя от радости. – Ну а теперь поехали в наш замок…»

Несколько минут спустя в сгущающихся сумерках мы въезжаем по гравийной дороге в кованые стальные ворота и останавливаемся перед помпезно украшенным и ярко освещенным небольшим замком в стиле барокко, откуда и должно транслироваться ток-шоу. Я дышу себе на ладони, чтобы они не были мокрыми от волнения, делаю глубокий вдох, а после того, как я вылез из минивэна фольксвагена, я воспринимаю все так, словно это происходит в кино: ассистентка режиссера, которая вводит меня в замок и в мою роль, гримирует меня, пудрит мне кожу, затем множество рук, которые я должен пожать, закуски, которые мы можем есть за кулисами, лица двух священников, которые расхаживают в рясах и мантиях с такими нарочито огромными крестами на шеях, что я готов расхохотаться. Но сдерживаюсь.

«Привет, я Бенедикт, – внезапно предо мной вырастает очень худой парень, который сегодня явно отберет у меня звание самого молодого гостя. – Ты атеист, да?»

«Точнее сказать, я натуралист, но это слово многие понимают так, словно я на досуге все время расхаживаю голым. – Я косо усмехаюсь и мысленно призываю себя избежать подобных комментариев во время передачи. – Ну и атеист тоже. Я Филипп, привет!»

«Я Бенедикт, – повторяет он и откупоривает банку колы. – А во что верят натуралисты?»

«Ни во что; в этом суть натурализма».

«Но разве это не является тоже верой? – спрашивает он осторожно. – Верой в то, что ничего нет?»

«Нет, в то, что ничего нет, верят нигилисты. Натуралисты же просто не верят. Они не принимают на веру никаких утверждений, кто бы их ни высказал и кто бы ни сделал их непреложными. – Я вижу, как он хмурится, и прибегаю к формуле моего друга Михаэля Шмидта-Саломона. – Как натуралист, я исхожу из того, что все во вселенной происходит закономерно и что ни боги, ни иные сказочные существа в законы природы не вмешиваются».

«О’кей, это мне понятно! – Он кивает и улыбается. – И поэтому вы все время расхаживаете голыми?»

«Не-ет, не поэтому! – Мы смеемся, и один из пиевых братьев бросает на нас взгляд искоса. – А ты? – спрашиваю я Бенедикта. – Ты чем занимаешься?» «Я в таком случае тоже натуралист, хотя раньше я об этом не знал. – Он прокашливается. – И… жертва дурного обращения».

«Что-что?» – Я перестаю улыбаться.

«Когда я был маленьким, наш католический пастор подвергал меня сексуальному насилию».

«Вот дерьмо!» – вырывается у меня.

«Именно! – Он делает глоток колы и ждет, пока пиев брат отойдет подальше. – Хотя преступника и приговорили по закону, церковь просто переместила его в другой приход, где он безмятежно продолжал свои домогательства».

«Невероятно!»

«Да, как почти все в церкви. – Бенедикт пожимает плечами. – Но, к сожалению, там система и традиция».

«Всем добрый вечер! – внезапно слышим мы звонкий и спокойный голос какого-то необычайно дружелюбного пожилого господина. – От всей души приветствую вас всех в моей передаче! Прежде чем она начнется, я бы хотел, чтобы вы познакомились друг с другом. Прошу садиться».

Виланд Бакес указывает на круг стульев и садится после всех. Он по очереди представляет гостей: военного епископа и мюнстерского викарного епископа Франца-Йозефа Овербека, католического священника из братства Пия Андреаса Штайнера, уполномоченное лицо по делам культуры в Евангелической церкви Петру Бар, жертву насилия Бенедикта Трайбеля, председателя Ассоциации геев и лесбиянок Германии Акселя Хохрайна, безбожно счастливого Филиппа Мёллера и Илону Баумгартнер, которая много лет потратила на создание добровольной группы «тафель»[29] для Евангелической церкви, но не была принята на постоянную должность из-за того, что не принадлежит к какой-либо конфессии.

«Видите, какая интересная собралась компания! – говорит господин Бакес. – И у нас целых девяносто минут. Сейчас вам прикрепят микрофоны, а потом мы сфотографируемся в зале для прессы, а на сцене вы найдете свои места по табличкам с вашими именами. Хорошо?»

Он дружелюбно кивает нам, затем мы все послушно семеним вслед за господином Бакесом за кулисы. Бенедикт тоже дует себе в потные от волнения ладони, когда мы входим в зал, где вокруг ярко освещенной сцены уже сидит публика и хлопает при появлении хозяина. Все гораздо меньшего размера, чем выглядит по телевизору. Все места заняты.

«Господин епископ, – вдруг говорит пожилая дама, мимо которой мы проходим, и привстает со своего места. – Могу ли я вас попросить о любезности?»

Раскрыв рот, я наблюдаю, как дама преклоняет колено перед епископом и целует его перстень.

«Аминь!» – говорит она затем, осеняет себя крестом и садится на свое место, но за ней уже выстроилась очередь – еще две женщины и мужчина, которые, сложив на сердце руки, глядят на епископа большими глазами.

«Может быть, лучше потом?» – говорит он, и все трое быстро садятся по местам.

Золотой перстень, преклоняющие колено дамы и оклад статс-секретаря – может, я выбрал себе неправильное мировоззрение?

Мы встаем возле барной стойки, расположенной в конце зала, потом фотограф просит нас улыбнуться, и у меня нервно подрагивает верхняя губа.

На сцене я нахожу место с моим именем и сажусь напротив епископа, который глядит на меня маленькими глазками сквозь очки без оправы и покручивает свой перстень. Еще хуже пришлось Бенедикту, которого режиссер – разумеется, из драматургических соображений – усадил между двумя высокопоставленными лицами. Парень большими глазами смотрит направо и налево и нервно поджимает плечи.

Я проглатываю комок в горле, затем вижу, как Виланд Бакес покидает зал.

«Запись начнется на счет десять! – звучит из динамиков мужской голос, после чего в зале снова воцаряется тишина. – Пять, четыре… – итак, просим!»

Зрители хлопают, когда модератор входит в зал, машет публике и занимает место перед мобильной камерой.

«Верите ли вы в Бога? – медленно произносит он и при этом складывает ладони перед грудью. – Большинство немцев отвечают на этот вопрос утвердительно. Доверяете ли вы церкви? Здесь уже у многих возникают серьезные сомнения».

О том, что большинству людей вера в Бога была навязана церковью, мне сейчас лучше не упоминать. Как и о том, что, хотя 59 процентов немцев верят в Бога, только 25 из них верят в личностного Бога, как он описывается в христианстве, а 34 – в некую высшую силу^18. Также и высказывание Джордано Бруно, которого в 1600 году церковники сожгли заживо как еретика, о том, что общее мнение отнюдь не всегда совпадает с истиной, кажется мне чересчур длинным для реплики^19.

«Со времени дела о братстве Пия, – продолжает господин Бакес, – критика в адрес папства не умолкает. А со времени берлинской тяжбы со стороны верующих за религиозное образование возникают вопросы: идет ли тут речь о спасении души или в большей степени о власти церквей и их влиянии на общество; живет ли сама церковь – католическая или протестантская – тем, что она проповедует; или так: больше видимости, чем святости – насколько церковь заслуживает доверия?»

Он легкой походкой идет к барной стойке и представляет своего первого гостя: Эрнст Кран – он сидит отдельно от нашего круга. В течение четырнадцати лет он был евангелическим пастором, но потом разошелся со своей церковью и стал внекон-фессиональным теологом, как он сам себя называет. В нескольких словах симпатичный и весьма аккуратно одетый человек с сияющей в ярком свете лысиной сообщает, почему он отказался от дающей надежную опору должности пастора-чинов-ника.

«Как чувствующий, думающий и ищущий Бога человек, я должен был выбрать между институцией и Господом Иисусом, – говорит он с мягкой улыбкой, – и я выбрал Господа Иисуса». Но Виланд Бакес не удовлетворен общими словами и копает глубже. Господин Кран улыбается и продолжает кротким голосом, но его фразы обрушиваются на публику, словно кулачные удары Бэтмэна:

«Как богослов, я должен сказать, что эта церковь не верит в то, о чем говорит».

Бах!

«Я находился во власти аппарата, который отнял у меня мое собственное мышление».

Буме!

«Учение о свободе богословия в протестантизме – это ложь».

Бабах!

«Нас заманивают всякой чепухой, которую взращивают, словно священных коров, и которая служит только упрочению существования церкви».

«Ну и ну!» – говорю сам себе, похоже, мне пора домой! Ведь если человек, который четырнадцать лет работал в этой организации, в одну минуту развеял в пух и прах всю концепцию церкви, то разве этим не сказано все на тему о том, можно ли этой самой организации доверять?

После небольшого экскурса в существующие утверждения об Иисусе – при этом я то и дело себя спрашиваю: откуда, собственно, многие люди точно знают о персонаже, который не оставил после себя никаких личных записей, о котором не существует никаких исторических свидетельств и чьи высказывания были записаны (на основе неизвестно откуда возникших сплетен) не раньше 60-100 гг. нашей эры, – бывший священник делает потрясающее заявление:

«Иисус никогда не желал умирать на кресте, Он никогда не желал, чтобы Его почитали как Христа, и уж точно Он не желал основывать какую-либо церковь!»

Хотя несколько странно предполагать, что человек, изобретенный основателями церкви, не желал эту самую церковь основывать, но Бэтмэн-молитвенник наносит по ней последний удар:

«Все это – богословская ложь о жизни, культивируемая для подержания аппарата, который использует влияние и силу, который действует устрашением – будь то Евангелическая или Католическая Церковь! – и делает все с таким видом, будто хочет служить людям!»

Я внутренне торжествую конец церквей, но, к сожалению, Виланд Бакес не дает времени как следует переварить выступление лысого экстеолога. Запись передачи должна быть на несколько минут остановлена, чтобы зафиксировать важный тезис, ибо в нем и заключена вся суть критики религии.

Критика религии направлена не на независимых проповедников, которые на свободном рынке мифологий выставляют на продажу свою версию спасения души, и даже не на частный опыт какой-либо веры, а на государственно-церковный аппарат со всеми его политическими, юридическими и финансовыми коллизиями. И поскольку Бог является важнейшим инструментом власти церквей, Он и должен быть разоблачен как таковой. Или скажем иначе:

Если бы религиозные лидеры не выкачивали столько власти из образа якобы всемогущего Бога Отца, то верующие могли бы беспрепятственно обретать в Нем спасение своих душ, а мы, активные атеисты, не должны были бы постоянно доказывать, что все это просто фантазии.

Но Виланд Бакес показывает публике еще кое-что поразительное, а именно – фото бывшего государственно-духовного лица с тремя его детьми-подростками.

«Трое детей от трех женщин – это сейчас не то чтобы норма для семьи немецкого евангелического пастора, – сухо говорит он, – но вы были настоящим enfant terrible[30] и даже основали рок-группу, которая называлась “Жесткие батюшки”; мы покажем видео».

Некоторые зрители вздрагивают, когда из динамиков начинает звучать рок-музыка, а на экране бывший пастор в рясе и белом шарфе, бренча колокольчиками, играет на «воздушной» гитаре[31], в то время как его коллега-рокер использует алтарь в качестве ударного инструмента. «Не беда: ты воскреснешь», – поют они оба в микрофон в своих кожаных куртках, и мне становится ясно, что первый гость потерял работу.

Но насколько крутыми кажутся он и его поведение, настолько же эта форма искусства прямо-таки причиняет мучение моему мозгу. Видимо, тут отчасти проявляется мое католическое детство, в котором существовал один элемент, воспринимавшийся мной как что-то почти священное, то есть как что-то неприкосновенное и заслуживающее сохранения: церковная музыка.

Итак, искорка христианства, если она во мне и была, перешла в сферу музыки, потому что на мой слух едва ли существует что-то более волнующее, благородное и в самом прекрасном смысле потрясающее, чем, скажем, Реквием Моцарта или Глория Вивальди.

Ну ладно – разве что кроме шведского прогрессив-метала. И Пинк Флойда. И почти всей продукции Стивена Уилсона. И поздних записей группы «Стили Дэн». И ранних – группы «Перл Джем». «Амихип-хоп» 90-х. И Джона Мейера, Джона Скофилда, Джона Петруччи, Гатри Гована, Плини, Стива Вая, Стива Морса, Майка Стерна и многих-многих других, создающих свою музыку со страстью и изяществом – и в духовной свободе.

Иными словами, в церковной музыке великое художественное мастерство композиторов отвлекает меня от идеологической надстройки. Напротив, христианская рок-музыка меня просто оскорбляет – как музыкально, так и интеллектуально.

Но в моем уме бродит, как призрак, еще одна идея, которой прежде недоставало в моем собрании религиозных загадок: целибат.

На фотографии священника-рокера, выбранной редакторами, мы видим мужчину с тремя его детьми. То, что он произвел их с тремя разными женщинами, может кому-то показаться необычным явлением, но на самом деле этот факт не играет никакой роли. Гораздо важнее вполне банальный вывод: ясно, что и попы хотят трахаться![32]

Но, я вас умоляю, неужели это такая проблема? Как человек приходит к тому, чтобы на основании своей профессии перестать ощущать сексуальное влечение? А если дело не в профессии, то каким же надо обладать высокомерием, чтобы на основе некой духовной приверженности якобы суметь освободиться от «самой естественной вещи в мире»?

Но ток-шоу идет своим ходом, я не успеваю этого осмыслить, и множество вопросов остаются открытыми:

Почему институция, утверждающая, что она представляет религию любви, запрещает любовь своим главным работникам? Как может себя чувствовать человек, который неделями, годами, десятилетиями занимался только мастурбацией или запретным сексом – и в то же время должен делать перед нами вид, что ничего этого не делал, так как он якобы способен компенсировать все это любовью к некой воображаемой фигуре Отца?

Виланд Бакес быстро входит в тему, и пока я с трудом привожу в порядок свои нервы, Овербекуже запускает тяжелый снаряд как бы в направлении рокера-священника:

«Церковь есть та организация, которая указывает нам, что вообще понимать под моралью, – говорит он быстро и без всякого выражения, и все-таки я нахожу, что ему бы чертовски была к лицу улыбка

Джокера, – а также – что такое ценности и как следует человеку жить, чтобы обрести полноту жизни».

Вот так залп! Возможно, как раз за эту позицию наш Франц-Йозеф отличился в духовной семинарии и получил личную награду от первосвященника, но мне ничто не мешает сформулировать самую суть его высказывания: без церкви нет полноты жизни!

Однако я знаю по опыту, что наполненная жизнь не нуждается не только в вере (что и написано на моей футболке), но и в самой церкви. Оно и понятно, что епископ должен представлять все по-другому, но можно было спросить: должен ли он за такие снисходительные высказывания иметь оклад как минимум 8000 евро в месяц, казенное жилье и личного шофера за государственный счет?

Впрочем, на Виланда Бакеса это высказывание произвело не такое большое впечатление, как на меня. Он ждет, когда все утихнут, потом смотрит на епископа.

«Вам бы следовало, – говорит он, – подкрепить свою мысль фактами».

Требовать фактов от епископа, дорогой господин Бакес, – это у них назвали бы ересью.

«Если вы посмотрите на факты, на то, что мы говорим о браке и семье, то станет ясно: это – одна из основ общества».

Стоп, минутку! Этот тезис буквально бьет под дых стольких людей (а их наверняка много), которые живут не так, как это себе представляет Католическая Церковь, что даже сам господин викарный епископ выглядит немного смущенным.

Но теперь пришло время, и Виланд Бакес вводит меня в игру, давая мне возможность показать, что я впервые принимаю участие в подобных дебатах.

«Господин Мёллер, – спрашивает он меня прямо, – достойна ли церковь доверия?»

И вместо того чтобы привести ряд примеров, показывающих, что церковь находится в противоречии не только с собственными притязаниями быть религией любви, отвергая саму любовь, но и с немецким законом, – проповедуя любовь к ближнему на словах, а на своем рабочем месте осуществляя дискриминацию, – я вполне добровольно предпочитаю, будучи новичком в ток-шоу, ступить на тонкий лед богословия и говорить о Боге – да еще как!

«Совершенно очевидно, что Бог – это человеческое изобретение, – говорю я, и у меня нервически дергается нога. – С этим, надеюсь, никто не станет спорить».

Погодите-ка – я действительно сказал это? «Ох, дружок Мёллер, насколько прекрасным и простым был бы этот мир, если бы ты оказался прав», – думаю я, выдвигая свой глуповатый тезис, разоблачающий меня как приверженца не только натурализма, но и инфантилизма.

Отменно натренированный епископ готов выставить мощный контраргумент.

«На Бога указывают две вещи, – говорит он. – Одна – философской природы и ясно показывает, что тот, кто станет размышлять о человеческом бытии, не может не прийти к понятию так называемого безусловного».

Отлично, господин епископ! Людям, сбитым с толку, всегда сначала нужно дать понять, что вы признаете их правоту, иначе есть опасность, что они вообще с ума сойдут. Но в то время как я всерьез задаюсь вопросом – фигурирует ли в вине причастия всего лишь обычный алкоголь, я упускаю шанс связать это с новым высказыванием оратора:

«А вторая вещь – это откровение, то есть история отношений Бога с людьми, которую мы находим в Священном Писании».

Если бы я мог сейчас пнуть куда следует этого представителя Бога на земле, я должен был бы сказать: дорогой господин Овербек, вы, значит, полагаете, что если мы, люди, размышляем о своем бытии, то уже это указывает на существование Бога, да? О’кей. А говорится о нем в Священном Писании, верно? Значит, если резюмировать вашу аргументацию, то она такова: человек спрашивает, Библия отвечает, человек ей доверяется, и – дело в шляпе?!

«Для нас, христиан, основанием всего является, конечно, Иисус, – говорит он, – в лице которого к нам пришел не только человек, но и сам Бог».

Ах да, извините, было же еще и это… Но здесь все окончательно упирается в «факт» возникновения святого семейства[33]: и то сказать – наши христианские предки сожгли 99,9 % естественнонаучной и философской литературы древних греков^20, так что «фактически» мы не знаем ничего, поэтому просто отлично, что есть такая штука, как Библия! Она содержит все ответы на все вопросы и говорит нам, что отныне существует только один-единственный Бог, а мы – Его подобие; это прекрасно, особенно если учесть, что мы не знаем ничего, а Он знает все! А кто все знает, тот и все может – например, смастерить вселенную. А чтобы мы, ничего не знающие люди, вообще как-то узнали об этом великом деянии, этот самый Бог входит в девственную матку и вылезает оттуда к зимнему солнцестоянию – пардон, к Рождеству – как Бог-единый-в-трех-лицах: Отца, Сына и Святого Духа. Все это мы узнаем из Библии, а то, что Библия содержит истину, мы знаем потому, что она есть Слово всеведущего Бога. А то, что Он всеведущ, мы знаем потому, что это написано в Библии, которая опять-таки должна быть истинной, ибо она написана всеведущим Богом!

Извините мне мое запоздалое молодое легкомыслие, господин епископ, но не издеваетесь ли вы над нами?

Многих людей, которые еще в детстве клюнули на эту круговую аргументацию, приняв ее за истину, она впечатляет, но попробуйте-ка вставить ее в таблицу Excel! «Данная операция невозможна! – появится на дисплее. – Ячейка занимает саму себя».

То, что этот человек будет сам себя разоблачать подобными кунштюками, как это обещал мне редактор, в данный момент я осмеливаюсь усомниться, ведь эта тактика сбивания с толку безупречно срабатывала в течение последних 2000 лет.

Конечно, здесь и там она поддерживалась с помощью этаких невинных крестовых походов и инквизиций, а то еще и всякой бредовой верой в существование ведьм – но не будем же мы столь мелочными и не станем ворошить давно забытое прошлое, не так ли?

Аксель Хохрайн из СГЛГ[34] сделает это лучше, чем я. Как гей, он чувствует, что епископ провоцирует его признать как ценность традиционную семью и ставит перед ним четкий вопрос:

«Вот, я гомосексуалист, – говорит он. – Я что – создание дьявола или ошибка Бога?»

Епископ в свою очередь доказывает, что всякий, кто ожидает от какого-либо епископа объективного ответа, может ждать долго: «Каждый человек особым образом встроен в план Божий, – говорит он, – но вопрос в том, как человек распоряжается дарами, данными ему Богом».

И тем самым мы пришли к самому нерву этого вопроса: что такое любовь?

«Представители братства Пия не особенно открыты к вопросу о гомосексуализме, – добавляет жару в огонь Виланд Бакес, указывая жестом на господина Хохрайна и при этом поворачиваясь лицом к патеру Андреасу Штайнеру из братства Пия. – Относится он к человечеству или нет?»

Однако прежде чем мы услышим ответ на этот вопрос, стоит бегло взглянуть на феномен братства Пия. «Богохульный» 1969 год: студенты устраивают бурные демонстрации, хиппи вовсю совокупляются и прошло четыре года после Второго Ватиканского Собора. Папа Иоанн XXIII со своими братьями на этой пятилетней конференции принял решение о религиозной свободе и экуменизме и о тому подобном вздоре, так что французский архиепископ Марсель Лефевр пришел в дикое негодование! Хотя он и сделал весьма крутую карьеру – однажды ему даже поручили роль ассистента при папском троне, – но уже в 1963 году он выражает жесткое несогласие с этим папским обмирщенным и изнеженным сбродом, а в 1969 году, по просьбе некоторых своих последователей, наставляет их в «изначальном учении святой церкви». Поскольку число его учеников растет и растет, начальство предлагает ему основать собственный орден, и так возникает в 1970 году традиционалистское братство – Fraternitas Sacerdotalis Sancti Pii X[35], сокращенно – FSSPX, названное в честь папы Пия X, который тоже косо глядел на модернизацию, «раскупоривание» церкви и прочую канитель. С тех пор пиевы братья корчат из себя экстремистов внутри Католической церкви, быстро теряют официальное признание с ее стороны, всюду чуют либеральные заговоры против себя и, главное, против Иисуса, хамят папистам, не скрывают своих антисемитских настроений – как-никак евреи Бога убили! – а когда в 1988 году они просто так, без папского позволения, начали колдовским манером превращать вполне нормальных людей в священников, их просто выперли: перестали пускать к причастию и закрыли им светлый путь в рай! Однако пиевых братьев это не испугало и они понаоткрывали филиалов по всему миру, а потом вывели на передовую старого друга усопшего тем временем основателя – Франца Шмидбергера со швабской Юры[36], его изначального сподвижника. В 2008 году, то есть незадолго до этой нашей веселой болтовни здесь, Франц пишет письмо всем немецким епископам, в котором говорится, что «современные евреи – не только наши самые давние братья по духу», но что они «виновны в убийстве Бога, до тех пор пока не начнут исповедовать Богом Христа и не смоют крещением вину своих предков»21. Баварскому папе Бенедикту, похоже, эта мысль понравилась, и он-таки снимает с пневых братьев отлучение от причастия и снова пускает их в свой концерн.

И вот один из них сидит теперь прямо передо мной.

«Благой Бог, разумеется, любит всех людей, – отвечает он на поставленный ему вопрос, относятся ли геи и лесбиянки к человечеству. – Это ясно, однако должны же быть и правила совместной жизни».

Модератор, желая развернуть тему евреев, читает господину Штайнеру буквальную цитату из письма Франца, но не учел блистательной аргументации своего гостя:

«Не все знают о том, – говорит тот, складывая ладони на животе, – что господин Шмидбергер отрекся от этого послания».

Ах, значит, отрекся! Хорошо устроился этот шваб Франц: сначала евреи объявляются убийцами Бога и призываются к обращению, а потом, когда общество напоминает ему о том, что Адольф мертв, а национал-социализм запрещен, он делает невинную физиономию и заявляет: пардон, я перепутал.

Пиев брат чувствует себя весьма неловко, но господин Бакес избавляет его от мучений, снова взяв в оборот епископа:

«А что об этом скажет нам официальный эксперт?»

«Вы должны знать, что в Римско-Католической Церкви нет места антисемитизму ни в какой форме!»

Публика встречает эту фальсификацию истории аплодисментами, а я должен взять себя в руки, чтобы при этой реплике не упасть в обморок прямо перед снующей камерой.

Ведь то, чему я едва мог поверить и что было неудобоваримо для умов большинства христиан, живущих в Германии, является хорошо задокументированным фактом, который четко формулирует католический теолог мадам Ута Ранке-Хайнеман:

«Двухтысячелетняя история христианства – это история двухтысячелетнего преследования евреев»22.

То, что ненависть к евреям – значительно старше, чем национал-социализм, я усвоил давно, уже после своего выпускного экзамена. Причина того, что сочинение Мартина Лютера «Об иудеях и их лжи» побудило философа Карла Ясперса сказать: «То, что сделал Гитлер, присоветовал сделать Лютер, разве что исключая прямое убийство с помощью газовых камер»23, прояснилась для меня, стоило мне бросить взгляд на подстрекательский лютеровский текст. Насколько антисемитизм связан с историческими и духовными корнями христианства, подробно показал бывший христианин Уве Лейнерт в своем «окончательном прощании с христианством и церковью»24.

Однако в нашем ток-шоу нет времени для исторических уточнений, поэтому наглая фальсификация государственного проповедника, к сожалению, темным облаком нависла над нашим собранием. Зато Виланда Бакеса, похоже, больше интересует тема любви, и он еще раз дает слово господину Овербеку:

«Любовь – это не просто чувство, диктуемое влечением, – говорит он, – но она служит тому, что вписано в Божий план творения, то есть продолжению рода. И поэтому нормативный объем любви определяется по этому критерию: по отношениям между мужчиной и женщиной, ведущим к продолжению рода».

Вот так и происходит, когда не признают реальность: представители церкви придерживаются утверждений, которые считались ложными еще 2000 лет тому назад, а в свете современной науки вообще смехотворны.

Ведь гомосексуализм – это естественный феномен, встречающийся в разных формах и во всех человеческих культурах и давно уже ставший обыкновенной данностью. Кроме того, он как нельзя лучше подходит для того, чтобы выявить принципиальную разницу между моралью и этикой, четко сформулированную моим другом-философом Михаэлем Шмидтом-Саломоном^25:

Мораль делит психические состояния на добро и зло, на правильное и ложное, на моральное и неморальное, но при этом дает лишь произвольные критерии, которые могут быть различными и даже противоположными в зависимости от культур и религий.

В случае христианской морали гомосексуализм рассматривается как нечто ложное, так как христианская мифология включает в себя некий план творения, ориентированный исключительно на продолжение рода и никоим образом не предусматривающий гомосексуальности. Тот факт, что эта история творения противоречит всему, что нам сейчас известно о происхождении видов, для блюстителей христианской морали совершенно неуместен – он не вписывается в их картину мира, а посему считается злом, ложью и аморальностью.

С другой стороны, этика не различает между добром и злом, а задается вопросом, какое поведение корректно, а какое – нет. Состояние же ума для этики не играет роли. Этика спрашивает исключительно о том, нарушает ли то или иное поведение чьи-либо права или интересы, то есть причиняет ли оно страдания и если да, то в какой мере.

С этической точки зрения состояние ума того человека, который чувствует сексуальное (среди прочего) влечение к представителю своего же пола, совершенно несущественно. Гомосексуальные действия (при взаимном согласии) также не составляют проблемы, как и все прочие сексуальные акты между взрослыми людьми (опять же при взаимном согласии), поскольку они защищены правом на самоопределение и не причиняют никому страданий.

Однако если по моральным соображениям людям запрещать действия, которые не причинили бы никакого вреда, то у них будут оставаться неисполненные желания, которые причинят им подлинное страдание. Поэтому этические соображения всегда исходят из суверенного индивидуума, который может без ограничений сам определять свои действия (при условии соблюдения прав других индивидуумов). Но поскольку в христианстве гомосексуальные действия подавляются, напрашивается элементарный вывод: христианская мораль причиняет страдание и поэтому неэтична.

Для христиан, не сомневающихся в своей религиозности, это может звучать слишком резко, однако для самоопределяющейся жизни, в которой должно быть как можно меньше страдания, этот вопрос о «моральных принципах» имеет первостепенное значение. Поэтому для меня, как свободного, самоопределяющегося члена солидарного общества, разница между религиозной моралью и секулярной этикой довольно проста: моральный компас религии помогает лишь при ориентации между небом и адом, зато этический компас составляет полные 360 градусов, которые предлагает нам сама жизнь.

Но давайте послушаем, как твердолобый христианин мягким голосом отстаивает моральную доктрину своей религии.

«Существует так называемая демонстрация геев – “Кристофер-Стрит-Дэй”[37], – говорит пиеву брату

Виланд Бакес, за что, вообще-то, представители ЛГБТ-движения, то есть лесбиянки, геи, бисексуалы, трансгендеры, квиры[38] и интерсексуалы, должны были бы обидеться на ведущего. – И вы (может, здесь никто и не поверит) – на ней постоянный гость».

Да неужто в самом деле?!

«Хотя и с краешку», – добавляет господин Бакес, на что брат в черной рясе не может не ухмыльнуться.

«На противоположной стороне», – быстро говорит он с милой улыбочкой.

Зато совсем не так мило то, что патер Штайнер и его собратья по вере пишут на плакатах, держа которые они наблюдают за пестрым праздником любви со своего христианского берега: Спасите детей от извращений, например, или: СПИД – бич блуда.

Возможно, я просто еще слишком неопытен для участия в подобных ток-шоу или слишком импульсивен, но, когда редактор проецирует картинки на экран, во мне пробуждается спонтанный импульс – желание просто дать за это в морду фашиствующему пиеву брату. Я этого не сделал, да и не сделаю, ибо тем самым нарушил бы его право на физическую неприкосновенность, однако мысли-то, в конце концов, свободны и не наказуемы, а в данном случае просто спонтанны.

«Вы бы хотели изменить геев? – спокойно спрашивает Виланд Бакес. – Излечить их?»

«Да, – говорит пиев брат, затем сбивается, но снова берет себя в руки и провозглашает: – Мы желаем указать дорогу ко Христу». Потом он снова сбивается, но тотчас опять выдает: «Мы не говорим, что мы – лучшие из людей, но мы говорим: гомосексуализм пред лицом Бога непозволителен. Ясно, что все мы – грешники, и сам я хожу на исповедь. Все ходят… – Ну, теперь даже он замечает, что его речь развивается в каком-то ложном направлении. – У каждого есть недостатки, но церковь знает выход: она говорит, что любовь – это духовная величина, а половой акт – лишь выражение этой любви. Бог есть любовь. Чистый дух есть любовь, и мы желаем предложить ее людям: возможно, это сделает их счастливыми».

Не говоря уже о том, что подобного рода брехня предлагается на каждой вашей «таинственной мессе», дражайший пиев брат, возможно, пора представить вам мой взгляд на любовь:

Любовь – это неописуемо прекрасное чувство, но оно и не поддается объяснениям. Любовь заставляет умных людей делать глупые вещи. Любовь находится в сердце, зудит в животе – а часто и немного пониже, – но возникает в мозгу. Любовь – это естественный феномен, у которого много аспектов и функций: она обеспечивает наше выживание, продолжение нашего рода, наше благополучие и наше общественное сосуществование. Она возникает из необозримого взаимодействия опытов, предпочтений, склонностей, случайностей, генетической гармонии и подсознательно воспринимаемых знаков и запахов. Она может приводить наш мозг, а с ним и все наше тело в некое абсолютно необычное состояние, может то опускать нас до низших, то поднимать нас до высших моментов, может сообщать нам то эйфорию, а то – печаль, то уверенность, а то – раскаяние. Любовь спонтанна и не поддается расчетам, и все же она отнюдь не что-то таинственное: ее не только можно испытывать, но и объяснять, наблюдать, измерять и даже доказывать.

«А вы, собственно, были когда-нибудь влюблены?» – вдруг спрашивает меня евангелическая пасторша.

«Еще бы, очень часто!»

«Я бы хотела, чтобы вы это как-нибудь доказали!» – говорит она.

В данный момент сделать это было бы трудно, особенно перед снующей камерой, но ее реплика – это просто-напросто старый трюк профессионалов от религии, цель которого – показать, что, дескать, мы, скептики, из-за того, что у нас нет доступа к духовной религиозности, обречены на тоскливо-безотрадную технократическую жизнь без любви. Упрощенно смысл этого трюка можно выразить так:

Мы не способны доказать любовь, говорят многие приверженцы религии, но мы чувствуем, что она есть, и то же самое касается Бога. Поэтому тот, кто исходя из критического рационализма отвергает существование Бога как ни на чем не основанную идею, не может верить и в любовь, у которой столь же мало доказательств.

Если этот аргумент приводится, как вот сейчас, в этом ток-шоу, с самодовольной улыбкой, то в первую долю секунды он может показаться правдоподобным – ну и ладно! Ведь, во-первых, вне сомнения, существует множество людей, которые не чувствуют Бога, однако проникнуты любовью. Во-вторых, (к счастью!) не все вещи, воспринимаемые нами как реальные, действительно реальны. А в-третьих, о любви говорят факты, огромное множество фактов:

Увеличение частоты сердечных сокращений, когда мы думаем о любимом человеке, повышенное потоотделение, мощное высвобождение гормонов счастья (эндорфинов) в присутствии любимого человека и гормонов стресса в его отсутствии, усиление кровоснабжения в определенных участках мозга и тела, расширенные зрачки, наше поведение по отношению к любимому человеку, мимика, жестикуляция, особенные взгляды, при более долгом любовном влечении – взаимное перенимание определенных типов поведения и привычек, причуд, вкусов, способов выражения; когда мы любим, у нас меняется даже походка: разве всего этого мало?

Конечно, некоторые симптомы можно найти и у людей, старающихся своими молитвами приблизить к себе Бога, в которого они верят. Но это доказательство не существования самого этого Бога, а лишь существования веры – а в ее существовании никто и не сомневается.

Однако публика хлопает, так как госпожа Бар холодно замечает, что я, как атеист, всегда основываюсь только на фактах и не должен допускать эмоций. Я готов взвыть при таком «обвинении», но в ток-шоу это было бы, пожалуй, некстати. И в то же время я понимаю, почему звучат аплодисменты.

Возможно, нейробиологическое истолкование любви вызывает у многих людей неприятное чувство, так как они опасаются, что научное объяснение этого феномена разрушит все его чары. То, что больше не является таинственным, могло бы быть даже скучным, даже прозаическим, не так ли? Не спорю – любовь как химический процесс в мозгу не может послужить темой для любовного письма – но без этого химического процесса нам никогда не придет в голову сама идея написать такое письмо!

Освещение неизвестных феноменов, то есть представление вещей в их истинном свете, ведет главным образом к положительному результату. Ведь неизвестное вызывает у нас всякие страхи, а с вещами, которые внушают нам страх, мы, как правило, пытаемся бороться – как в случае религиозно мотивированной борьбы против всех форм любви, которые имеют место не между мужчиной и женщиной или не между человеком и христианским Богом. Основываясь на христианской доктрине о том, что однополая любовь неправильна, нередко ответственность за эту «болезнь» возлагали на демонов, а «больных» по меньшей мере маргинализировали, часто подвергали пыткам и временами сжигали заживо или замучивали до смерти, чтобы изгнать устрашенных демонов – а во многих местах эти «изгнания» продолжаются вплоть до наших дней.

Чем больше возрастало понимание того, что гомосексуализм – это явление естественное, объяснимое и, главное, не составляющее никакой проблемы, тем больше оно принималось – по крайней мере, теми, кто больше не верит в сказку о творении или в демонов. И именно этот процесс демонстрирует весьма простую зависимость, у которой есть своя неслучайная языковая параллель: понимание какого-либо явления ведет к тому, чтобы развивать понимание этого явления.

Но как бы ни была прекрасна любовь – между гомо-, гетеро-, би-, транс-, интер-, квир- или любителями «групповух», – у нее тоже есть неприятные аспекты, и в этот вечер они также вписаны нашим ведущим в повестку дня:

«Те, у кого высокоморальные претензии, должны подавать высокоморальный пример собственной жизнью, – говорит Виланд Бакес, взглянув на епископа. – Тут мы подходим к довольно конкретному феномену сексуального насилия. Если верить данным относительно критически настроенной группы “Мы – церковь”, то около двух процентов священников насиловали и насилуют детей и подростков. – Он смотрит на епископа в упор. – Церковь привлекает исключительно педофилов?»

«Нет, но внутри столь большой группы, к сожалению, такое бывает. Мы знаем, что и в других группах подобного рода, в которых также есть контакты с молодыми людьми, имеют место такие явления, о которых не всегда известно обществу. Но это не оправдывает их, и относиться к этому следует соответственно».

Или, короче говоря: где есть дети, там есть и насилие над детьми, но мы-то, католики, во всяком случае открыты для обсуждения этой темы. Ага…

«Вы полагаете, что, например, на машиностроительном заводе, – спокойно спрашивает господин Бакес, – столько же педофилов, сколько их в церкви?»

Епископ – опять за свое, однако тут – точно в середине эфирного времени – впервые вступает в разговор Бенедикт Траймер, жертва сексуального насилия. Удручающее настроение возникает уже при его рассказе о том, как его воспитывали католиком, и при показе фотографии с ним в роли министранта. Бенедикт рассказывает, что это произошло в 1999 году на чердаке, где пастор захотел поиграть в салки с ним и с его братом и сестрой после приходского праздника.

«Сперва он поймал моего брата и схватил его сзади за штаны, – говорит он на баварском диалекте. – А потом он то же самое сделал и со мной, то есть схватил сзади за штаны. Потом он предложил моим брату и сестре спрятаться, а мне подождать с ним в соседнем помещении. Там он попросил меня спустить штаны. Ну, я и сделал это, потому что был совершенно сбит с толку и напуган. Ведь я был воспитан в вере, и мне не могло даже прийти в голову, чтобы пастор был способен на такое. – Возникает пауза, в зале – мертвая тишина, и Виланд Бакес просит его продолжить. – Потом он снова потрогал меня в области гениталий, начал задавать мне крайне неприятные вопросы – например, была ли у меня уже эякуляция, и все это под тем предлогом, что он, мол, желает меня просветить и что это останется нашей тайной – только я должен ничего не говорить своим родителям».

Остальную часть этой истории Виланд Бакес должен буквально выпытывать у юноши, явно нервничающего в присутствии двух духовных особ. И вот каково продолжение этой истории: дома сам Бенедикт ничего не сообщает о происшедшем, но его сестра, заметившая злоупотребления в отношении обоих своих братьев, позаботилась о том, чтобы в тот же вечер обо всем сообщить родителям. Те поначалу не могут в это поверить, но на следующее же утро приглашают к себе злодея и выдвигают ему обвинения. Он все отрицает, но, поскольку родители верят своему ребенку, они обращаются к шефу пастора, главному пастору в городе. Тот, со своей стороны, сразу верит им и через пару дней перемещает пастора в другой приход. В официальном заявлении говорится, что тот внезапно оглох и нуждается в отдыхе. В общем, этот пастор уехал. Семья дела не возбуждает, так как этого не хочет сам Бенедикт – в таком местечке, где они живут, сразу все всё узнают. От церкви семья получает денежную сумму за неразглашение. Однако церковные шишки не идут навстречу требованию семьи, чтобы этого человека больше не назначали работать с детьми или подростками. Год спустя выясняется, что преступного попа совершенно неожиданно смещают, и одновременно отец Бенедикта из-за сексуальных домогательств по отношению к его сыновьям переживает столь сильное психическое расстройство, что вынужден участвовать в групповой терапии. Но есть и другая пациентка, та, что рассказала о правонарушении, и после ее рассказа пастора осуждают на три года за многочисленные сексуальные домогательства. Тем не менее в 2001 году Католическая Церковь снова назначает его пастором в общину, где он совершает с министрантами веселые поездки по курортам с бассейнами. Но и оттуда его переводят, и семья Бенедикта случайно узнает, что в 2004 году он прибывает в общину, о которой известно, что пастор по вечерам приглашает подростков и пьет с ними алкоголь. О том, что его судили за сексуальные преступления против несовершеннолетних, там не знает никто – ведь этого нет в его личном деле.

«Господин епископ, – спокойно спрашивает Виланд Бакес, – мы снова и снова слышим о таких вещах потому, что журналисты падки на подобные случаи, да? В своей последней поездке в Америку папе пришлось воевать с такими явлениями, так что еще раз уточню: имеет все это отношение к церкви или нет?»

«Я ведь уже сказал вам раньше, что существует определенный процент, – грубо отвечает собеседник. – Я не знаю, насколько он высок, но… – и тут он впервые поворачивается к Бенедикту: – Это просто неописуемо, что вам пришлось испытать, так что мы должны действовать соответственно, то есть четко!»

«Однако никаких действий не предпринимается», – ошарашивает его Бенедикт.

Бум!

«Но все же, – возражает ему епископ, – мы, как церковь, уже восприняли это весьма болезненно!»

«Вообще никаких действий не предпринимается, – отвечает Бенедикт, – увы!»

Бац!

«Между тем в последние годы ситуация изменилась!» – отвечает епископ, однако стоящего рядом с ним запуганного юношу этим не пронять.

«Полная чушь! – говорит он, успешно противостоя авторитарному тону господина епископа. – Основные принципы попросту нарушаются, пастора этого восстановили в должности, а все остальные случаи просто замалчиваются!»

Бабах!

«Я могу только сказать, что наши действия в епархии Мюнстера, – говорит епископ, – всегда были довольно однозначными».

И как раз на этом высказывании следует поймать церковь и самого господина Овербека сегодня, восемь лет спустя после этого ток-шоу. Потому что 16 мая 2009 года перед камерой оператора одно высказывание противоречит другому:

С одной стороны, перед нами – 22-летний бывший католик и бывший министрант, подвергшийся насилию со стороны своего пастора, о чем шефы последнего должны были по закону сообщить куда надо, но не сделали этого, да еще сознательно поручили преступнику работу с молодежью и даже манипулировали с его личным делом.

А с другой стороны – католический топ-менеджер, который считает, что злоупотребления происходят повсюду, но его концерн открыт для дискуссий по этому вопросу.

Теперь господин Овербек и его духовные братья делают все возможное, чтобы придать своей организации видимость порядочности. Но с тех пор как людей, которые разоблачают Бога как выдумку, а церковную мораль – как ханжество, больше не могут сжигать как еретиков на костре, с христианства пооблетел лоск мнимой «религии любви». И мы помним: всего годом позже образуются еще более глубокие трещины в этом фасаде, а именно в моем родном городе Берлине в престижной иезуитской гимназии – Канизийском колледже, названном так в честь католического проповедника ненависти Петра Канизия, который в XVI столетии в доселе открытом миру Аугсбурге возродил маниакальную охоту на ведьм. А от этого Канизийского колледжа трещины быстро пошли разрастаться по всей Германии, по Европе и, в итоге, по всему миру в тех местах, где священники имели беспрепятственный доступ к детям. Но уже в нашем небольшом и, пожалуй, неприятном ток-шоу становится ясно, что Бенедикт Траймер стал лишь одной из жертв системы, которая по всему миру и по крайней мере уже десятилетия, а то и столетия имеет традицию в церковных учреждениях: она систематически покрывает сексуальные посягательства духовных особ на детей и подростков в гигантском масштабе.

Но Виланд Бакес, нахмурив лоб, продолжает подзуживать: «Вот что меня несколько волнует, – говорит он и опять глядит на епископа. – Не слишком ли многое покрывается и замалчивается? Не слишком ли много случаев просто замяли? И даже – не стало ли это даже системой?»

«Безусловно, кое-что было замято, – признает наш государственный капеллан, – но это не система. Я расспрашиваю многих, кто взят на заметку, очень тщательно, допытываясь, что же на самом деле произошло, чтобы не поступить несправедливо с теми, кто не совершил ничего в действительности».

Что-что? Снова по кругу?! Ну-ка, успокойся, Мёллер, глубоко вдохни и не спускай на него собаку сразу же, зато потом спроси: многие ли дети, по его мнению, просто «выдумывают», будто какой-то взрослый дядя их лапал или насиловал. Пока только слушай, а люди уж как-нибудь составят себе мнение.

«Но ведь тогда есть еще многие другие, надежно засвидетельствованные случаи, и нам просто нужно трезво и недвусмысленно осознать их, дабы такое не повторялось снова!»

Бенедикт Траймер может теперь описать последствия сексуального насилия по отношению к нему со стороны пастора, но господин Бакес, похоже, применяет здесь хорошую тактику – он дает слово пиеву брату.

«Тут я абсолютно вам сочувствую и, если бы мог, сделал бы так, чтобы этого не случилось, – мягко начинает он, но потом набирает обороты. – Однако и в данном случае нужно заметить: церковь созидается из людей, а у людей имеются недостатки – у каждого из нас! И Христос говорит: кто из вас без греха, тот пусть бросит первый камень…»

«В этом пункте вы великодушнее, чем в других», – язвит ведущий – и попадает прямо в цель.

«Могу я договорить?! – защищается собеседник от аплодирующих ведущему и от упреков со стороны гей-представителя. – Я считаю это величайшим лицемерием, потому что, с одной стороны, от заповедей требуют непристойной двусмысленности, как если бы никаких заповедей вовсе не было и мы могли бы вести себя в сексуальном отношении так, как нам нравится, но как только уличат одну из церквей, – говорит он, подняв указательный палец, и даже повторяет, – одну из церквей в прегрешении, так тут же все бросают в нее камни, – а это я расцениваю как лицемерие!»

Одну минуту, господин Штайнер, вы серьезно? Но ведь число выявленных в 2017 году случаев злоупотреблений едва поддается учету, а что уж говорить о не выявленных! Сексуальное насилие со стороны католического духовенства стало известно в апокалиптическом масштабе, обнаружились самые ужасные детали, касающиеся прежде всего целенаправленного злоупотребления духовным авторитетом, создавшим подлую систему страха. И пока госпожа Бар кротко, как овечка, сидит возле господина Бакеса и качает головой по поводу злых пиевых братьев, выясняется, что и в ее церкви экуменизм злоупотреблений функционирует явно лучше, чем экуменизм веры. Даже комиссия по расследованию случаев злоупотреблений в Католической Церкви в Германии не может довести до конца свою работу, потому что епископская конференция двигается туго, а число этих случаев практически необозримо, как позднее будет жестко показано в американском фильме «Spotlight»[39]. Семь процентов австралийских пасторов, согласно отчетам местного отдела комиссии по расследованию, производили сексуальные домогательства в отношении детей^26, и глобальные последствия этого катастрофичны: самоубийства, алкоголизм, инвалидность, сломанные судьбы… Исследования до сих пор ведутся крайне медленно, и, если не считать «теа culpa», произнесенного вождем религии любви, на эту тему мало что слышно. В общем складывается весьма четкая картина: вожди религии любви извращают любовь так же, как и вожди религии примирения извращают примирение.

Однако у нашего пиева брата, видно, есть еще что-то на уме. После того как оставшаяся часть ток-шоу и, прежде всего, мое выступление пролетели, словно в дурмане, я, качая головой, наблюдаю, как оставшиеся поклонницы епископа целуют его перстень, даю снять с меня грим и спустя полчаса оказываюсь за длинным столом с едой и напитками. Напротив меня сидит Бенедикт Траймер, но, когда мы принимаемся за ужин, рядом с ним присаживается пиев брат. Во время ужина я наблюдаю, как человек в рясе без устали потчует жертву сексуального домогательства всякой ахинеей, и как только Бенедикту удается бросить в мою сторону взгляд, ищущий подмоги, включаюсь в разговор.

«Простите, что вмешиваюсь, господин Штайнер, – говорю я, – но…»

«Брат Штайнер», – возражает он и улыбается мне.

«Не-ет, – говорю, – мои братья не являются ни гомофобами, ни антисемитами. Пошли покурим, Бенедикт?»

«Охотно», – говорит юноша и сразу встает. Выйдя на улицу, мы достаем по сигарете и закуриваем, и, поднеся к его сигарете зажигалку, я замечаю, что у него дрожит рука.

«Ты все нервничаешь? – спрашиваю я с улыбкой. – Да все уже позади, а ты был молодцом!»

«Знаешь, что мне сказал пиев брат? – Бенедикт смотрит на меня, весь бледный. – Вам должно быть стыдно, что вы выступили по такому поводу публично!»

Спасибо за церковный налог, Адольф

Довольно мрачное и дождливое утро четверга – я добираюсь до районного суда Кройцберга с намокшей головой. Современное здание, кубическое и невитиеватое, разве что в странной скульптуре над ним есть что-то художественное. Я разочарован, так как представлял себе несколько иначе это место, где мои давно разрушенные отношения с Католической Церковью завершаются уже официально. Пожалуй, это завершение должно было бы выглядеть более торжественно, в любом случае – более достойно.

«Добрый день! – приветствую я пожилого господина, который сидит у входа за стеклянным окном и покручивает ус, читая газету “Бильд”. – Сегодня я уйду из церкви», – говорю я как можно более невозмутимо, хотя я столько времени ждал, когда радостно произнесу эту фразу.

«Поздравляю!» – Он даже не смотрит на меня, уставившись в третью страницу газеты.

«Спасибо!»

Пожилой господин продолжает покручивать усы, а я тщетно жду, чтобы он что-нибудь добавил к своему комментарию. Я глубоко дышу и намерен оставаться дружелюбным, потому что не хочу, чтобы этот особый день был испорчен погодой или же старым усатым берлинцем. Я хотел бы даже какой-нибудь небольшой церемонии в честь этого мудрого решения, чтобы на ней после моей официальной подписи разные люди, одетые как Людвиг Фейербах, или Томас Джефферсон, или Галилео Галилей, ну и еще – парочка древних греков в белых хитонах, пожали мне руку и наградили меня юбилейным изданием «Всеобщей декларации прав человека», – но, видимо, это уже чересчур.

«А куда мне, собственно…»

«Участковый суд!» – грубо коверкая слова, бурчит привратник[40].

«A-а, участковый суд, – спокойно повторяю я, правильно выговаривая слова, и кусаю нижнюю губу, потом вспоминаю, как нужно коверкать слова, чтобы обрести понимание соотечественников, и тоже их коверкаю (здесь я их перевожу на правильный язык). – Участковый суд – большой!» – И я упираюсь руками в его стойку.

«Мне что же – самому искать? Может, намекнете, куда мне?» «Ну, так для того я тут и сижу! – Он поднимает глаза и одаривает меня улыбкой. – Направо по Мекерштрассе, первый подъезд, первый этаж, комната 11С!»

«Вот ведь, еще куда-то тащиться!» – говорю я с усмешкой и чуть позже в хорошем настроении и с мокрыми от пота волосами стою перед металлическими воротами, обрамленными двумя каменными колоннами. – «Так я себе это и представлял», – шепчу я и встречаю внутри господина, который (если слегка пофантазировать) выглядит, словно Берт Брехт.

«Добрый день!» – говорю я ему, но он, не ответив, проходит дальше. Какие же они недружелюбные, эти интеллектуалы.

Поднявшись по лестнице, нахожу комнату 11С, но перед ней нет аппарата, выдающего твой номер в электронной очереди, а только висит расписание с часами приема – и, так как сейчас принимают, я, постучавшись, вхожу в офис.

«Добрый день! – говорю я первой же даме, которую вижу за стойкой. – Я – Филипп Мёллер, и сегодня я ухожу из церкви».

Никаких там я бы хотел или может быть, я…! Нет-нет, прямо к делу!

«Значит, вы хотите уйти из церкви, – медленно произносит довольно объемистая дама, потом вздыхает. – Ну ясно. – Она берет очки, которые висят на цепочке и до этого момента лежали на ее огромной груди, и водружает их на нос. – Вы католик или протестант?»

«Ни то, ни то! – Легко шагнув, я подхожу вплотную к стойке и облокачиваюсь на нее. – Потому-то и ухожу».

«А из какой церкви вы хотите уйти, господин…?»

«Мёллер! Из католической, да какая разница!»

«Есть же порядок, – говорит она и поднимает бровь. – Опять же, всякие формуляры. Вы же знаете, зачем нужен церковный налог?»

«Еще бы! – Я постукиваю пальцами по стойке. – А вы?»

«Разумеется! – Она сдвигает мою руку со стойки формуляром. – Для благих целей».

«Например?» «Это что, допрос? – Она грубо тычет в формуляр, вставленный в небольшую полусферу и прикрепленный цепочкой к гибкой антенне. – Благотворительность, например!»

«Она финансируется за счет государства! – Я усмехаюсь и беру ее карандаш. – Доля церковного налога исчезающе мала. Где мне подписаться?»

«Сперва попрошу удостоверение личности! – Ворча, она проверяет мои данные и вводит их в другой список. – Но тогда для школ».

«Христианские частные школы финансируются на 85 процентов за счет государственных средств, 10 процентов платят родители, а остальные 5 процентов – церковь»27.

«А детские сады?»

«Так же».

«Больницы?»

«Почти не получают средств от церковного налога». «Дома престарелых?»

«Тоже нет».

«Хосписы?» «То же самое».

«Вот как? – Она смотрит на меня поверх очков и пододвигает мне формуляр для подписи. – Что же они делают со всеми этими деньгами?»

«Это, – говорю я и, сияя, ставлю свою подпись на самом правильном месте в мире, – это – хороший вопрос, очень хороший вопрос! Что-то еще?»

«Просто возьмите это, – говорит дама и протягивает мне документ, официально подтверждающий, что я больше ни в коей мере не причастен к римско-католической вере и к ее налоговому исповеданию. – Это важно!»

«Да-да, конечно! – Я ухмыляюсь в ответ и замечаю, что солнце выходит из-за облаков. – Я вставлю это в рамку и повешу над кроватью! Пока-пока и спасибо!»

Проходит четыре года, в течение которых я то и дело вспоминаю этот прекрасный день. Однако вскоре после моей свадьбы мне приходит письмо из налоговой службы:

«Уважаемый господин Мёллер,

после вашего бракосочетания с госпожой Сарой Зильберштайн мы хотели бы установить ваш общий налоговый идентификатор. Для этого нам необходимо свидетельство о вашем освобождении от церковного налога. Обратите внимание, что это освобождение вы должны доказать официально

подтвержденным заявлением о вашем выходе из церкви, так как иначе мы будем вынуждены получить от вас полную сумму требуемого церковного налога, который вам придется оплатить задним числом».

Что-что?! Да ведь мне для этого нужен тот самый документ! Но где же он? Я отчаянно роюсь в памяти, но я редко могу вспомнить, куда деваются документы. А может, я должен был повесить его над кроватью?! Нет, все бесполезно, надо искать!

«Что ты тут устроил? – Сара, войдя в нашу спальню, упирает руки в бедра и смотрит на меня с раскрытым ртом. – Ты совсем рехнулся?»

«Не совсем!» – С проклятьями я сбрасываю с полки на пол папку Leitz и хватаю следующую.

«В данный момент я просто пытаюсь сэкономить нам очень много денег».

«Перепутывая все наши документы?»

«Перепутывая? – Я не могу не расхохотаться, встав на матрасе посреди всех этих тонких и толстых папок Leitz, фрагментов налоговых деклараций, старых регистрационных свидетельств, квитанций на такси, приглашений в гости и на дни рожденья, раскиданных на кровати, письменном столе, комоде, другом письменном столе и по всему полу. – Да тут нечего уже перепутывать, – раздраженно говорю я, – и в этом-то вся проблема!» «Да не кричи же так!»

«А я вовсе и не кричу! – кричу я на нее, потом делаю глубокий вдох. – Итак, что я тут делаю, по-твоему?»

Сара осторожно садится на кровать между моими зачетками от 2003 до 2008 гг. и моим дипломом и хватает меня за руку: «Через полчаса нам нужно идти забирать Клару. Так что если ты хочешь, чтобы я помогла тебе в поисках, сядь, пожалуйста, и объясни мне спокойно, чем ты тут занимаешься!»

«Я кое-что ищу», – говорю я, собирая эти неотсортированные бумаги дурацкого формата и засовывая их в корзину для бумажного мусора.

«Ах, нет! – моя жена терпеливо ждет, пока я снова взгляну на нее. – Скажи мне – что?»

«Свидетельство о моем уходе из церкви».

«Свидетельство о твоем уходе из церкви?»

«Да, именно – об уходе из…»

«Зачем оно тебе?»

«Зачем? – Я указываю на пустую стену. – Я хочу вставить его в рамку и повесить над кроватью, так как невероятно горжусь тем, что вышел из организации, в которую никогда не вступал».

«В самом деле?» «Да нет! – говорю я опять громко. – Понимаешь, это понадобилось налоговой службе! С прошлой субботы, подружка, мы с тобой – партнеры не только по жизни, но и по финансам!»

«Да ну – ты платил церковный налог?! – Сара хохочет. – Ну, ты самый настоящий атеист! И как давно ты им стал?»

«Может, я теперь договорю?»

«Как давно?! – Сара видит по моей физиономии, что попала в больное место. – Ну ладно! – говорит она и с усмешкой откидывается назад. – Малыш, да ты рассержен!»

«Да, и охотно объясню тебе почему – если ты мне позволишь!»

«Давай!»

«Спасибо, – прокашлявшись, я объясняю: – Сегодня утром я узнал весьма пикантную деталь о налоговых законах “Божьей республики Германия”. И поскольку наше бракосочетание в худшем случае потребует огромной дополнительной оплаты, я бы хотел знать…»

«Сколько?» – Сара смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

«Пока неясно, стоит ли нам вообще платить! – Я роюсь в нескольких документах, но не могу найти нужного. – Но я должен выяснить у них все, что связано с церковным налогом».

«О’кей! – Сара поняла наконец всю серьезность положения. Она смотрит на часы. – Ты успеешь составить ответ за… 27 минут?»

Ну-ка, посмотрим: если родители, имеющие германское гражданство, решаются окрестить своего ребенка в евангелическую или католическую веру, то за этим следует целая вереница событий – но для начала им, конечно, требуется церковь. Как и мои родители, многие люди, которые принимают такое решение за своего ребенка, вероятно, уже являются членами церкви, поэтому они знают, где найти конкретный храм с приходом, пастором, святой водой и т. п.

Как все христианские мессы, месса с крещением проходит по определенному обряду, состоящему из четырех частей, причем третья часть содержит собственно ритуал крещения: родители и крестные подносят или подводят дитя к крестильной купели. Там тот (или та), кто ведет церемонию, произносит текст, который, похоже, столь важен, что его нужно повторить еще дважды – но только с уверенностью, а то Всеведущий может и не расслышать. А в момент произнесения этого текста осуществляется главная часть ритуала: лоб крещаемого ребенка окропляется святой водой, а в христианской мифологии этому акту приписывается четкая функция: он должен привести к изгнанию бесов, которые поселяются в каждом ребенке с момента рождения^28. Ведь это, в самом деле, составная часть христианского образа человека: все люди приходят в мир как грешники, и только этот экзорцизм выгоняет злых духов, тем самым запечатлевая союз с добрым духом, с Богом.

А поскольку крещение было придумано только Иоанном Крестителем в Новом Завете, оно запечатлевает союз человека с обновленной версией христианской всемогущей фантазии: славный Бог, прощающий, хотя и единственный, кто вообще существует, который смастерил все и который в облике своего Сына умер за наши грехи, но к тому же еще и любящий, больше того – любимый, милый Бог[41] — как всегда называла Его моя мать – еще до того, как возник скандал о сексуальных злоупотреблениях священников. И этот милый Бог – настолько точная противоположность нарциссическому, мстительному и ревнивому, свирепому, громовому, убивающему людей, как скотину, и вырезающему целые народы, короче: совершенно параноидальному Богу Ветхого Завета^29, о котором сегодня, к счастью, едва ли кто-то еще хочет что-нибудь знать. Но в этом принятии в христианскую религиозно-налоговую общину важен и еще один пункт – святая вода, производство которой в рамках христианской мифологии представляет собой исключительно сложный процесс – он оптимизировался в течение веков и может осуществляться только высококвалифицированными христианскими специалистами^30. Для него важны как минимум три ингредиента: освященная соль, обычная вода и магическое ремесло священника, которое христиане называют «благословением».

Ибо только окропив человеку лоб святой водой, можно принять его в так называемое евхаристическое общение, то есть в общение людей, которые позже во время святого причастия смогут есть истинное тело и пить истинную кровь Иисуса. И именно эти люди впоследствии будут платить церковный налог в «Божьей республике Германия».

«Это обязательно – то и дело повторять: “Божья республика Германия”? – Сара поджимает губы. – Ты не думаешь, что это уже слишком?» «Но я же могу тебе напомнить этот факт!»

Порывшись на кровати в поисках одной из моих старых карточек исчисления налога на заработную плату, я показываю ей буквы «РК» на карточке.

«Римо-католик! Немецкие налоговые органы обязаны вычитать определенную часть из зарплаты людей, над которыми в детстве был осуществлен небольшой экзорцизм. Самая настоящая “Божья республика!”»

«Да не может быть такого налога – едва ли кто-то еще вообще ходит в церковь!»

«Дело не в этом!» – Я рисую кривую диаграмму на обратной стороне ненужного документа.

«Все-таки 58 процентов немцев – члены оной из двух крупных церквей и платят ежегодно налог около десяти миллиардов евро!»

И цифра, которая на первый взгляд кажется большой (это как-никак 10 000 000 000,00 евро), довольно скромна по сравнению с остальными издержками, вызванными институционализацией пастушеской мифологии.

Обеим церквам предоставляются крупные госсубсидии – плюс церковный налог, и все это за счет нас, немцев-налогоплателыциков. Отсюда черпаются средства для зарплаты церковных чиновников, то есть епископов и священников, для которых государства раскошеливаются на 500 миллионов евро^31 каждый год.

«Но почему же теперь существует этот церковный налог? И что делается на эти деньги?»

«Этого дама в участковом суде тогда тоже не знала. – Я кликаю компьютерной мышкой, пока не появляется нужный экран. – А поэтому я попросту спросил саму Католическую Церковь!»

И вот на интернет-портале этой организации, чьи основные активы только в Германии очень осторожно оцениваются более чем в 400 млрд евро^32, под рубрикой «Церковный налог: что происходит с деньгами?» даны ссылки на несколько небольших статей^33. Все они вышли из-под пера одной журналистки, которая параллельно ведет блог о декорациях к Рождеству, и не содержат никаких источников или отсылок к официальным данным.

Прочитав эти статьи, можно подумать: хорошо, десять миллиардов – это всего лишь членские взносы обеих церквей, которые их члены делают добровольно. Хотя мы жертвуем для вас деньги через посредство государства, это как бы между прочим и у этого есть исторические причины. Кроме того, эти деньги вы используете в основном для социальных целей.

Но, сколь бы распространено ни было это мнение, все его аспекты противоречат действительности.

Первый пункт вполне понятен, так как ни один крещаемый несовершеннолетний не может ни согласиться стать членом налоговой общины, ни отказаться от этого. В то же время можно сослаться на то, что любой взрослый имеет все-таки возможность выйти из церкви – совершенно «добровольно» – и тем самым освободиться от уплаты церковного налога, но это столь же близко к реальности, как «непорочное зачатие», и вот по каким причинам: во-первых, крещение – это лишь ритуальный символ принятия в христианскую общину. Собственно христианизация неверующего ума, с которым мы все рождаемся, начинается лишь потом: через участие в мессах, молитвы за трапезой в родительском доме, представление на школьных занятиях по религии и уроках по причастию и так далее… То, что представители религии именуют церковной работой с детьми и юношеством, в процессе которой им сообщается о христианстве, рекламные психологи назвали бы ранней «приверженностью к бренду», а я – ранней идеологической обработкой. Разумеется, каждый крещеный христианин чисто теоретически имеет выбор – возможность покинуть эту налоговую общину, но тогда он должен покинуть и религиозную общину, которая с самого детства вдалбливала ему в голову свои идеи. А в таких случаях церкви напрочь лишены милосердия, как показывает многолетняя судебная тяжба церковного правозащитника Хартмута Цаппа.

Выйдя из налоговой общины, этот считавший себя католиком человек уверял, что останется членом общины религиозной. Архиепископство Фрайбурга под руководством архипастыря Роберта Цоллича, тогда бывшего и председателем немецкой Конференции епископов, отнюдь этому не обрадовалось:

«Тот, кто не тверд, расстается и с сообществом верующих, а не только с некоей общественной корпорацией»34, – официально заявляет епархия в своем пресс-релизе. И вскоре после этого вступает в силу декрет Конференции епископов Германии (внутри католического параллельного мира это что-то вроде закона в реальном мире), согласно которому все люди, покидающие церковь, получают письмо от своего пастора^35. Этим декретом Конференция епископов предлагает пастору целый ряд вариантов для сопроводительного письма, в котором, однако, выделяется прочный структурный элемент текста, содержащий следующую фразу: «Итак, я должен использовать безусловно жесткий, но и ясный язык церковной доктрины и церковного закона, – говорится там, – указывая на потерю целого ряда прав…»

Ну еще бы, ведь уход из церкви – это «серьезное преступление против церковного сообщества». Большинству католиков, покидающих церковь, разъясняется, что они больше не смогут занимать церковных должностей и участвовать в церковных выборах. Еще круче звучит заявление о том, что они имеют-таки право прибегать к таинствам покаяния, евхаристии, конфирмации и соборования, но только в случае, если они «пребывают в смертельной опасности». Но только лишь позднее ударит молот, скрытый в этой писанине: убежавшим от церковного налога может быть даже отказано в церковных похоронах, если до смерти они не проявят «каких-либо признаков раскаяния».

Кто сочтет, что подобный произвольный критерий – «какие-либо признаки раскаяния» – подобает скорее временам инквизиции, тот пусть подумает вот о чем: в Средние века Католическая Церковь обрела силу, и по тональности ее речей легко увидеть, насколько она переоценивает сама себя вплоть до наших дней. Например, когда она поражает слух покидающих ее людей следующей фразой: «Если вы желаете заключить церковный брак, сначала нужно получить разрешение на участие в бракосочетании у местного епископа». Остается лишь фантазировать – как выглядит участие в бракосочетании и как с этим связан местный епископ. Однако последующее дополнение проясняет едва ли не мафиозную логику немецкой Конференции епископов, так как если лицо, покинувшее церковь, позднее захочет сочетаться браком с лицом христианского вероисповедания, то это предполагает с его/ее стороны «обещание сохранять веру и обеспечить своим детям католическое воспитание».

И здесь замыкается круг церковной идеологической обработки, передаваемой от поколения к поколению: церковные налоги используются для того, чтобы и дальше производить все новых и новых церковных налогоплательщиков.

В то же время немецкая Конференция епископов могла бы высказаться намного короче – ну, скажем, так: «Ну, дорогая отступница, дорогой отступник, может, вы все же передумаете? Неужто вы и впрямь отречетесь от любви Божией из-за каких-то двухтрех монеток в год? А потом – от вечной жизни в раю? А вместо этого… ну вы ведь догадываетесь, что вас ждет?!»

Но господа верховные пастыри выбрали другую заключительную фразу, которая хотя и звучит дружелюбнее, но подразумевает то же самое: «Возможно, вы не осознали всей важности своего решения и захотели бы отменить его»36.

В свете религиозной идеологической обработки «важность своего решения» выглядит, конечно, как весомая угроза, и поэтому слова о «добровольности» оборачиваются совсем скверной шуткой, над которой не может посмеяться никто из тех, кто подвергался или подвергается этой идеологической обработке.

Другой аспект ведет, пожалуй, к величайшему заблуждению преднамеренно дезинформируемой общественности: сбор церковного налога – это ни в коем случае не такая фискальная задача, которую немецкие налоговые чиновники решают мимоходом. Как раз наоборот: государственное инкассо – это административные расходы, за которые, правда, церкви платят по миллиону евро^37 в год, но, как мы знаем по Австрии, это абсолютная сделка! Там церкви должны поддерживать собственную систему членских взносов, которая Германии обходилась бы почти в 1800 миллионов евро – также известных как 1,8 млрд^38, которые государство сберегает тем самым для церквей.

И поскольку церковный налог может быть вычтен в качестве специального расхода из обязательного подоходного налога, федеральное правительство и правительства земель отказываются от налоговой выручки в размере почти 4 млрд евро^39. Если мы добавим сравнительно смехотворные 300 млн евро, которые работодатели начисляют для заработной платы, так как должны учитывать церковный налог, то создается внушительная сумма в 6 миллиардов евро, которую общественность должна потратить на сбор 10 миллиардов церковных налогов. Это не назовешь хорошей рентабельностью.

Однако если кто подумал, что эти 6 млрд евро – последняя пощечина, отвешенная церковью нашей в целом просвещенной нации, завершающая перечень наглых церковных выходок, тот сильно ошибся – ведь мы еще не рассмотрели грубой закулисной стороны нашей уникальной в сравнении с остальным миром системы церковного налога.

Одна «рождественская звезда»[42], католическая блогерша Янина Могендорф, от имени Римско-Католической Церкви объясняет церковный налог таким образом:

«Наполеон выиграл войну против Пруссии, и светские князья должны были уступить Франции свои земли по левому берегу Рейна. Взамен они получили владения и угодья церкви».

Заметим себе: «владения и угодья церкви»; но далее она пишет:

«С этого момента приходы и церковные учреждения финансировались странами, но вскоре эта поддержка стала слишком дорогостоящей. Теперь члены церкви должны были сами оплачивать нужды церкви и делать это в форме налога»40.

И все – с темой церковного налога покончено?!

Да нет, все не так просто, как хочет нам объяснить барышня-конфетка от лица самого успешного в мире поставщика духовных услуг.

Прежде всего речь идет о мнимой экспроприации, имевшей место в ходе секуляризации в 1803 году. Фактически церковные владения были отписаны князьям (а позднее обществу в целом), но здесь допустимо задаться вопросом: как вообще церковь заполучила себе эти земли и недвижимость? Тяжким и честным трудом? Мессами и попечением о душах?! Сколько ей нужно было провести крещений, венчаний, воскресных проповедей и отпеваний, чтобы добросовестно заработать себе столько земель и богатств, которые впоследствии могли стать собственностью целой нации?

Церковь приобретала эти блага – ленные поместья и прочие дары – в значительной мере от императора, который тем самым думал обеспечить себе духовное и политическое благополучие. И если у христианина-землевладельца была, скажем, золотая ложка, то впоследствии он передавал ее церкви.

Но даже если при этом шла речь об экспроприации, то причина введения церковного налога заключалась в другом. Официальное историческое объяснение того, как и почему возник в Католической Церкви церковный налог, столь же ложно, как и те официальные заявления, которыми наше федеральное правительство оправдывает церковный налог.

Итак, после того как князья церкви должны были вернуть все, что приобрели их предшественники, церковные приходы, по сути дела, имели три фактора финансирования: сельское хозяйство, духовные услуги и пожертвования^41. Но в ходе индустриализации в Европе XVIII и XIX вв. было столько миграций беженцев в Германию (например, польских гастарбайтеров), что для них основывались собственные общины.

Поскольку эти новые общины, в отличие от подобных немецких общин, пребывавших в благополучии и сытости, все еще пробавлялись милостыней и просили официальной помощи у прусского государства, родился церковный налог и в 1905 году был учрежден во всех прусских церковных приходах.

А поскольку Веймарская конституция 1919 года отделила, наконец, церковь от государства, чтобы установить «свободную церковь в свободном государстве», то с целью финансового обеспечения общин потребовалось ввести во всем государстве церковный налог. Однако эта ситуация была все еще далека от нынешней церковной налоговой системы. Постановлено было только одно: предоставить местным церквям списки государственных налогоплательщиков, чтобы церкви могли взимать с них задним числом церковный налог за счет выплачиваемого ими государственного налога.

Однако в марте 1933 года происходит нечто такое, что до нынешнего дня имеет центральное значение для государственного сбора католических и протестантских членских взносов: Адольф Гитлер вносит на голосование в Рейхстаг свой «закон об устранении нужды народа и государства», более известный как «закон о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству». Этим законом лишается силы

Рейхстаг и отменяется конституция. Против этого рокового закона проголосовала единственная партия – СДПГ[43], и в этот момент всем было очевидно, что будущее Европы находится в руках последней партии, которая, хотя и будучи шатким кандидатом, еще имела силу: в руках католической Партии Центра.

«Перед лицом неотложной нужды, в которой находятся народ и государство, – сказал ее председатель Людвиг Каас в своей знаменитой речи, – мы, представители немецкой Партии Центра, в этот час протягиваем руку всем, даже нашим бывшим противникам, с тем чтобы обеспечить продолжение дела национального возрождения»42.

При такой позиции у Кааса было множество противников в самих католических кругах, однако во время голосования им угрожали солдаты СА и СС[44]. Каас, со своей стороны, доказывал, что недопущение закона о чрезвычайных полномочиях ничего не изменило бы в политической реальности захвата власти нацистами, а только лишило бы шанса получить привилегии, самолично обещанные Адольфом Гитлером христианским церквам: обеспечение христианского влияния в школе и воспитании и сохранение в силе договора межу церковью и государством.

Куда именно вело «дело национального возрождения», всем нам известно. Однако самого господина Кааса карьерная лестница вела прямо в Ватикан, где он – вот так-так! – сделал себе крутую карьеру при папе Пии XI.

Как член ватиканской делегации, он уже несколько недель спустя провел переговоры с Гитлером по поводу так называемого конкордата с рейхом – чудовищного договора между национал-социалистами и Римско-Католической Церковью, который роковым образом связал между собой тех и других и который… сохраняет свою силу до сего дня!

А тот, кто еще тратит время на обдумывание теории атеистического заговора, пусть просто вспомнит мемуары бывшего рейхсканцлера Генриха Брюнинга, который – как исторический свидетель – сообщает, что Адольф Гитлер предложил милому господину Каасу куда более лакомый договор церкви с государством, если тот подтолкнет свою партию к согласию с роковым законом о чрезвычайных полномочиях^43.

И вот в так называемом заключительном протоколе к статье 13 именно этот конкордат с рейхом сохраняет право церквей взимать налоги^44, которое при национал-социалистах никак не находило себе сторонников и поэтому находилось в большой опасности. В сентябре 1933 года национал-социалисты ввели сбор церковного налога работодателями, сделав его «государственной задачей», а в 1934 году расширили карточку исчисления налога на заработную плату, внеся в нее графу «религия».

«Значит, графа о нашем вероисповедании в налоговой карточке – это прямое наследство Гитлера? – Сара, задумавшись, смотрит в окно. – С ума сойти…».

«Вот именно. И хотя в статье 140 нашей сегодняшней конституции нас уверяют, что “никто не обязан заявлять о своих религиозных убеждениях”, мы до сих пор должны благодарить этот безбожный альянс национал-социализма и христианства за то, что из нашей налоговой карточки можно узнать, какое у каждого из нас мировоззрение».

«Но как это связано с нашей налоговой декларацией?!» «А вот, погоди-ка еще минуту…»

Конечно, есть люди, для которых указание конфессии в налоговой карточке не составляет проблемы. Люди, которым, вероятно, нечего скрывать и которые с уверенностью в себе придерживаются своих взглядов на мир или даже на небеса. Но для почти 1,5 миллионов женщин и мужчин, работающих по найму в Каритас[45] и в других христианских благотворительных организациях, это катастрофично, потому что, хотя эти организации на 98,2 процента финансируются государством, членство в одной из соответствующих церквей для служащих там является непременным условием.

Однако нужно развеять еще одно последнее заблуждение относительно церковного налога – и это, кажется, самое большое, самое фатальное и, значит, самое важное для всего этого божественного лобби заблуждение: ошибочное представление, будто за счет церковного налога финансируется выполнение социальных задач под неизменным девизом: церкви делают так много добра!

Благодаря энергичному труду нескольких моих друзей-единомышленников и нескольких редакций, заботящихся о просвещении, за прошедшие годы раскрыто уже много финансовых мифов относительно религии. И только поэтому руководители религиозных сообществ стремятся выглядеть минимально прозрачными, сами, похоже, не замечая того, что они нам при этом невольно открывают.

Евангелическая Церковь делает большой шаг вперед и публикует – по крайней мере, приблизительно – свои расходы в 2012 году на своей домашней странице:

«В 2012 году валовой доход всех протестантских церквей составил 9,93 млрд евро. Помимо церковного налога (48 процентов) эта сумма складывается из финансирования и субсидирования услуг для общества, предлагаемых церковью (детские сады, денежные вознаграждения преподавателям религии), и платы за аренду и найм»45.

Итак, около половины годового бюджета Евангелической Церкви заимствуется из госказны – причем уже это очень основательно рассчитывается, как мы еще увидим. Но еще необычайнее то, на что уходят эти пять миллиардов сто шестьдесят три миллиона триста тысяч евро: на детсады (в которых о наших малышах не только заботятся, но и знакомят их с христианством – разумеется, посредством шутливой игры), на религиозное обучение (в котором христианское мировоззрение вдалбливается подросткам уже, как правило, почти без шуток, всерьез) и на аренду и найм (на империю недвижимости, которой владеют эти две Церкви – Католическая и Евангелическая).

Теперь-то уже известно, что обе отрасли концерна Иисуса имеют в распоряжении почти бесчисленные объекты недвижимости. А если учесть, что до 99 процентов педагогических ус луг, предоставляемых церквями, рефинансируется государственными органами, то прозрачное распределение использования церковного налога, как нам тут обещали, практически невозможно – ну да ладно: мы все-таки видим, в чем полагает наибольший приоритет Евангелическая Церковь, а это, безусловно, работа с детьми.

1,95 миллиардов евро (то есть 19,6 процента) расходуется на приходские службы и на религиозное обучение, еще 1,86 миллиарда евро (18,8 процента) поступает в протестантские детские сады и еще 1,22 миллиарда евро (12,3 процента) идет на всю в целом работу с детьми и молодежью в общинах.

И тут получается, что при всей – с точки зрения теории познания – абсурдности, которая присуща индивидуальной вере, вера организованная способна находить весьма разумные решения по управлению своими делами. В общем и целом, внушительная сумма в 5 миллиардов евро, то есть более половины годового бюджета Протестантской церкви, идет, конечно, на работу с людьми, которым наговаривают с три короба бредятины, продавая ее под видом абсолютной истины и воспитывая детей как будущих церковных налогоплательщиков.

Однако, хоть я и не располагаю данными, чтобы это доказать, я уверен, что в рамках этой работы имеет место все же не только жесткая идеологическая обработка детских умов, но даже наоборот! Церковная работа с детьми и юношеством, независимо от церковного персонала и его завиральных идей, может быть, безусловно, совершенно удивительной и обогащающей, тем более что церковные частные школы и детсады часто в кадровом и в материальном, а порой даже и в идейном отношении оснащены гораздо лучше, чем государственные школы.

Но при этом следует помнить: финансирование этих школ, как я уже сказал, осуществляется не церквами, а государством, то есть всеми нами.

А из многих личных бесед, которые я провел в связи с моей первой книгой «Я иду на школьный двор»[46], я знаю, что христианские частные школы – особенно среди представителей нашего истеблишмента – столь популярны еще и потому, что держатся подальше от определенной, с трудом поддающейся педагогическому воздействию клиентуры. Честно говоря, когда я спрашиваю людей, почему они отправляют своих детей в христианские частные школы, большинство из них совсем кратко ссылаются на любовь к ближнему и ценности христианского Запада (а то и этого не делают), зато, прикрыв рот ладонью, шепчут: «Там меньше проходимцев!».

Недавно мой личный опыт был подтвержден с научной стороны и с большей объективностью: профессор Хиннерк Виссманн из ведущей исследовательской группы «Религия и политика» в университете Мюнстера, являясь как-никак специалистом по религиозному конституционному праву, в интервью поддерживаемым государством конфессиональным школам говорит: «Религиозная форма служит фасадом для того, чтобы набирать желаемый состав учеников, и ведет к социальному расслоению. Это постыдная трагедия»46.

В этой связи стоит рассмотреть и самую ужасную теневую сторону работы с детьми и юношеством: феноменальное число случаев злоупотреблений в обращении с детьми в христианских учреждениях, замалчиваемое систематически и на самом высоком уровне.

Кстати, о злоупотреблениях в отношении детей: как, собственно, выглядят финансы Католической Церкви? Ну, хотя бы в грубом приближении, ведь в Германии богатства этой чертовской католической секты особенно огромны. Но тот, кто попытается исчислить эти богатства, сразу вспомнит о том, что прозрачность не относится к христианским заповедям, и сможет лишь примерно резюмировать следующее.

Всякий, кто подвергся небольшому акту «экзорцизма», называемому крещением, немедленно становится членом не только религиозной общины, но и налоговой общины. Факт принадлежности к ней регистрируется особыми службами (так что даже ничего не подозревающие дети статистически уже числятся католиками либо протестантами), эти службы передают сведения в финансовые органы, а те, в свою очередь, начиная с первой же зарплаты некогда подвергнутого «экзорцизму» человека начинают вычитать из подоходного налога (в зависимости от федеральной земли) 8 или 9 процентов: это и есть церковный налог, так называемый налог на прибыль, рассчитываемый от суммы подоходного налога. Если лица, подвергнутые в детстве «экзорцизму», во взрослом возрасте пожелают расторгнуть данный «контракт», коего они никогда не заключали, это возможно – иногда за плату, – но для этого им надо избавиться от всех идей и опасений, которые им внушались с детства, если таковые еще остались. А гвоздь всей программы вот в чем: налогоплательщик обязан самолично предъявить свидетельство об освобождении от церковного налога. Если же меняются обстоятельства (например, он вступает в брак или переезжает), то предоставить это свидетельство должен он сам, а не церковь. А если он его не предоставит, то – вплоть до официального подтверждения, что он вышел из церкви, – с него могут взимать церковный налог задним числом.

«Ты хочешь сказать, что мы не должны крестить Клару?» – Сара подмигивает мне, затем, нахмурившись, поворачивает бумагу с диаграммой обратной стороной.

«Может, ты ищешь вот это?»

Анна верит в доброго Бога – пять с плюсом!

«Ми-и-ше-эль, морда-а-а! – Толстый пятиклассник с боксерской прической и в армейских штанах, пыхтя от натуги, тяжело плюхает по коридору и врезается в троих второклашек. – Щас вот тебя догоню и врежу!»

Глубоко вздохнув, я убираю в карман мобильник. Совмещать две работы нелегко, но, по крайней мере, эти два мира – школа и религия – не имеют друг с другом ничего общего. Мишель прошмыгивает в музыкальный класс, а я, поскольку Марсель, ослепнув от ярости, меня явно не замечает, делаю к нему два шага и протягиваю левую руку, чтобы схватить его за плечо.

«Ну ты, му…ак! – орет он на меня, сплевывая. – Ты не имеешь права даже дотронуться до меня, а то, блин, я тебе в мусарне покажу, где раки зимуют!»

«Да ты не в своем уме! – Я чуть отступаю от него. – Ты тут бегаешь по всей школе, как безумный поросенок, и станешь еще учить меня – на что я имею право, а на что не имею?!»

Марсель хочет возразить, а я ему говорю чуть потише, но и грознее: «Как ты меня только что назвал?»

Он сопит, пыхтит и, посмотрев на Мишель, бормочет: «Чу-у-урка!»

«Так ты меня назвал ,,чуркой“?»

«A-а, пошел ты…!»

Марсель смотрит на меня, широко раскрыв глаза и неистово фыркает сквозь стиснутые зубы, так, что изо рта у него бежит слюна, а он ее втягивает обратно. Я стою перед ним, не свожу с него глаз и не отхожу ни на миллиметр. Если в прошедшие недели я – в качестве исполняющего обязанности школьного учителя – чему-то сам и научился, то не столько дидактической передаче содержания урока (это, скорее, дело второстепенное), сколько роли безжалостного преподавателя первооснов: живот должен быть втянут, грудь колесом, стоять нужно смирно, ходить – медленно, никаких суетливых, тем более резких движений, лоб всегда должен быть слегка нахмурен, челюсти стиснуты, руки должны всегда быть по швам, а не свисать, как плети, слов надо употреблять мало, говорить негромким голосом и вообще как можно реже его подавать! Но зато, если потребуется решающее слово, то его следует буквально выпалить, и оно должно быть абсолютно безошибочным, метким и боеспособным, как пулемет, а взгляд должен быть вперен, как нож, прямо в глаза оппоненту! Всякий, кто посмотрит в сторону, – пропал, всякого, кто оговорится, поднимут на смех окружающие, и он тоже пропал, неважно кто он – учитель, ученик, родитель, директор или представитель контактного центра!

Перед фыркающим и сопящим Марселем я сосредоточиваюсь на том, чтобы не моргнуть, и мысленно считаю секунды: двадцать одна, двадцать две, Марсель моргнул в первый раз, двадцать три, я напрягаю лицо, двадцать четыре, он вот-вот капитулирует, двадцать пять…

«Ла-а-дно! – Он закатывает глаза. – Извините, герр Мюлла!»

«Ну что ж, так и быть. – Теперь мягкая улыбка, ибо все, что я должен был сделать, – это притвориться, будто я злюсь на этого парня. – Принимается!»

Я прекращаю атаковать, снова моргаю и втайне снова дышу ровно. Хотя участвовать с вечера четверга до вечера воскресенья в атеистическом автобусном туре – большое удовольствие, однако мне бы очень хотелось заняться преподаванием – и так славно, что мне не придется долго трудиться! Мне позвонят через час, так что я должен закончить сцену с Марселем.

«А теперь ты извинишься перед малышами, на которых налетел, а потом – перед Мишель!»

«Но я…»

«Никаких „но”! – Здесь это одна из моих главных фраз. – Обо всем остальном поговорим на уроке – а сейчас пошел вон, да попроворнее!»

Кивнув, Марсель неуклюже топает к второклашкам, которые между тем необыкновенно маленькой и бравой группой пристроились возле двери. Пока он просит прощенья, на горизонте возникает учительница младших классов, о которой мне пока неизвестно, что именно она преподает.

«Всем привет!» – произносит она звонким дружелюбным голосом и машет мне ручкой, при этом позвякивают ее многочисленные браслеты.

«Ты тут новый, да? Погоди-ка…»

Ее грубый темный перманент весело колышется, а когда она подходит ко мне, каблучки ее высоких белых сапог стучат но голому полу так громко, что заглушают даже ор моего 5А класса. Эта мадам, которая словно бы вышла из начала 50-х гг., вдобавок к своей блузе в черно-белую клетку носит красные леггинсы из искусственной кожи и окружена сладковатым облаком парфюма.

«Привет, я – Габи! – говорит она громко, хватает мою руку и трясет ее, хохоча. – А вообще я – госпожа Дюстербах[47]».

«Ну, ты так не выглядишь».

Она мгновенно прекращает смеяться, при этом все еще крепко держит мою руку и пристально смотрит на меня поверх очков: «Как я не выгляжу?» «Ну, мрачно».

«Ах, вот оно что! – Она снова ржет, и так громко, что даже мои ученики закрывают себе уши руками. – Забавно! – восклицает она, гогоча. – Весьма забавно!» – затем наконец отпускает мою руку, так что я могу открыть детям музыкальный класс.

«Погоди, – говорит она и начинает рыться в своей огромной сумке, такой пестрой, что на ней следовало бы поместить предупреждение для эпилептиков, и купленной, как пить дать, в магазине «Дезигу-аль». – Мне тут нужна твоя подпись, это быстро!»

«Хорошо! – Подписи – это меня интересует. – Звучит интересно, а о чем речь?»

«Ты что! – Габи все еще роется в недрах своей сумки. – Да ведь Берлинский Сенат хочет отменить уроки по религиоведению… Да что за черт – где ж эта бумажонка?!» – Руки ее, словно два ковшовых экскаватора, роются в сумке.

«Во всяком случае, мы-то уж точно хотим этому помешать, ведь… Ха! – вдруг кричит она и тычет мне в нос какой-то мятой бумажкой. – Вот она! Тут и подпишись! – Она подходит к стене и разглаживает на ней бумагу локтем. – Где-то в сумке у меня ручка была, но…»

«Да ничего, все в порядке!»

«У тебя есть ручка? – Она подает мне листок, улыбаясь от уха до уха. – Супер, спасибо!» «Нет, я имел в виду, что… – Ее улыбка исчезает, как в замедленном кино. – Я это не подпишу!»

«Вот как… – Она кладет левую руку на свое декольте и делает театральный вздох. – Значит, ты за то, чтобы религиоведение отменили?»

«В Pro Reli говорится совсем не об этом», – говорю я ангельским тоном, однако ее физиономия еще более мрачнеет.

«Берлинское правительство ввело преподавание этики, чтобы дети всех культур говорили друг с другом, а не друг о друге – а это вообще не имеет отношения к урокам религиоведения. Pro Reli хочет снова ввести…»

«Свободу выбора!»

«Но она ведь уже существует. Все родители могут сами решить, должны их дети посещать религиоведение, – а что касается этики, то она одна для всех! А если пройдет Pro Reli, дети смогут выбрать только одно из двух…»

«Что за вздор! – перебивает меня госпожа Дюстербах, вздымая подбородок. – Это не так…»

«Тем не менее», – говорю я, но она удаляется, сердито стуча каблуками, и, открыв дверь в класс, громко и отчетливо говорит детям:

«Входите, мы начнем с совместной молитвы!»

«Эй, repp Мюлла! – Мишель, чавкая жвачкой, отвлекает меня от моих мыслей, когда я вхожу в музыкальный класс. – Спасибо, что ты спас меня от этого жирного свинтуса!»

«Да не за что! – Так, стоп, что?! – Прости, но не могла бы ты впредь воздержаться от подобных реплик?»

«Хорошо, папочка!»

«Мишель, и это был не вопрос!»

«Ну да. – Она отворачивается – эх, не мне убеждать детей! – но потом оборачивается снова. – Знаете, просто хотела быть вежливой. Не напрягайтесь, ладно?»

Хотя после урока я больше не вижу госпожу Дюстербах, однако, когда я закрываю музыкальный класс, меня поджидают две девочки из ее группы.

«Герр Мюлла-а-а! – тихо произносит одна из них. – А мы можем кое о чем вас спросить?»

И, поскольку теперь уже все дети вышли во двор на перемену, вокруг нас внезапно воцаряется необычная тишина. Слышно, как топают по липкому линолеуму подошвы семилетних девочек, когда они медленно подходят ко мне. Та, что повыше ростом, наконец встает передо мной, а та, что пониже, прячется за ней.

«Ты-ы-ы? – Та, что посмелее, расправляет обеими руками свою косу, которая свешивается у нее через плечо. – Это правда?»

«Что?»

«Что ты… – Она оборачивается к своей подружке, которая ей кивает и слегка пихает в бок, потом обе глядят на меня во все глаза. – Что ты не веришь в Бога?»

«В Бога? – Я не могу не рассмеяться. – Кто же такое сказал?»

«Госпожа Дюстербах. – Она указывает на комнату позади себя, возле двери в которую я только сейчас увидел плакат со знаменитой христианской рыбой. – Наша учительница по религиоведению!»

«Ага, она так говорит… – Я упираю руки в бока, киваю и говорю: – Да, это так!» – В ответ они теснее придвигаются друг к дружке и отступают от меня на один шажок.

«Но… у тебя что же, совсем нет страха?» – интересуется та, что постарше.

«Страха? – меня разбирает смех. – Нет, вообще никакого – да и перед чем?»

«Ну, перед дьяволом… – подает голос та, что пониже, и в первый раз отваживается выйти из-за спины своей подружки, – который ждет тебя в аду!»

«Да нет же, – спонтанно говорю я, – нет же никакого дьявола, да и ада тоже нет! – Я сажусь на корточки и гляжу на две возбужденные физиономии. – Послушайте, вы обе, это все только истории, типа сказок, – в них никакой правды, и нечего их бояться!»

«Но…» – та, что пониже, осматривается вокруг, но потом затихает.

«Что это вам такое пришло в голову? – тихо спрашиваю я, но не получаю ответа. – Может, вам что-то рассказала госпожа Дюстербах?»

Обе глядят друг на дружку и потом, ни слова не сказав, убегают.

Задумавшись, я вхожу вскоре после этого в учительскую. Пусть, думаю я, урок по религиоведению начинается с молитвы, этого я не знаю наверняка, но похоже, так и есть. Но действительно ли мадам рассказывает детям, что в аду какой-то там дьявол ожидает всех тех, кто не верит в Бога? А иначе как им это пришло на ум? Дети-то не могут сами такое придумать, Боже ты мой! Да и потом, в ад и в дьявола современные люди уже не верят, даже сами верующие, разве не так?!

А вообще-то по церковному учению ад и дьявол существуют ли? М-да, похоже, что да, раз не так просто с этим покончить одним лозунгом типа: «Ребята, отбой, мы передумали, забудьте про чистилище, про вечные муки и т. п., расслабьтесь!»

Если этот омерзительный бред и впрямь содержится в христианском учении, то разве должна его передавать детям учительница-религиовед? И тогда как это должно выглядеть? «Детки, ну-ка садитесь, у меня для вас одна хорошая и одна плохая новость» – так, что ли?! И даже если она буквально этого не говорит, то как она отреагирует на такой вопрос: «Госпожа Дюстербах, мой дедушка говорит, что Бога придумали люди, – он что же, попадет в ад, когда умрет?»

Продолжая размышлять, я наливаю себе чашку теплого растворимого кофе, делаю глоток, морщусь, потом сажусь в тихом уголке за один из компьютеров, предоставленных нам, учителям, в распоряжение. А поскольку двадцати минут большой перемены мне не хватит, я сразу сосредоточиваюсь на конкретном моменте: являются ли ад и дьявол предметом преподавания на уроках протестантского религиоведения в берлинских начальных школах? Могло, правда, обстоять и так, что девчонки услышали этот бред от своих родителей или от священника, однако их реакция на мой встречный вопрос была как минимум подозрительна.

Краткий ответ на свой вопрос я нахожу в рамках учебной программы для евангелических уроков по религиоведению в Берлине, Бранденбурге и силезском Оберлаузице^47.

Нет. Ни по аду, ни по дьяволу поиск во всем этом PDF’e не дает никаких результатов, что меня уже немного обнадеживает. Но если авторы этого документа умолчали об ужасной части ответа на этот вопрос, то как же они вообще представляют то, что происходит после смерти?

Насчет смерти текстовый поиск дает двенадцать результатов, но никакого ответа, исключая христианскую надежду на воскресение^48 – а она, как известно, умирает последней.

Не получив ответа на свой вопрос, я узнаю, что занятия по религиоведению в значительной мере должны ориентироваться на пять ключевых вопросов^49: о Боге, о человеке, об Иисусе Христе, об образе веры и, наконец, об ответственном поведении.

Звучит не так уж и плохо, но меня волнует совсем другой вопрос: какую, собственно, цель преследуют занятия по религиоведению? Идет ли здесь речь о как можно более объективной передаче знаний о религии во всем ее многообразии или же о преподавании одной определенной религии и ее вероучения?

«Религиозная компетентность определяется исповедуемой религией», – значится там, тут Евангелическая церковь подразумевает “евангелическую религию”50. Это понять можно, но это означает также, что преподаватель должен ориентироваться на одну определенную конфессию, и это тоже не удивляет. И чем дальше я вчитываюсь в документ, тем яснее становится, что я в нем не получу ответа на свой вопрос: ставит ли привязанное к конфессии религиоведение своей целью делать детей религиозными? То есть его цель – давать информацию или заниматься миссионерством?

Краткий ответ на этот вопрос дает постановление Федерального конституционного суда от 25 февраля 1987 года, согласно которому предметом религиоведения является «…содержание вероучения, а именно – утверждения веры, исповедуемые данной религиозной общиной. Задача учителя – передавать детям эти существующие истины»51.

Передавать утверждения веры как истины – возможно ли такое в государственных школах?

Но, поскольку у меня мало времени, я просто просматриваю наскоро статью в Википедии. То, что она – не последнее слово мудрости, мне очевидно, но она уже показывает, что религиоведение в Германии – в высшей степени сложное дело, которое сразу начинается с одной странности: конфессиональное религиоведение – единственный предмет, который, по Конституции, должен быть заявлен как штатный учебный предмет^52 – едва ли в такой ситуации могли бы оказаться немецкий язык, математика или история. Зато «религиозное наставление в вере», говорится там, могут предлагать религиозные общины вне школы.

Забавно парадоксальная формулировка – «предлагать наставление», – но в ней и указание на то, что религиоведение в школах этим-то как раз и не является – но чем же тогда?

Оно представляет собой «общее дело» государства и религиозных общин, читаю я. За этой формулировкой скрываются два важных момента: поскольку религиоведение как штатный предмет закреплено в Конституции, оно находится под надзором государства и поэтому обязано соблюдать демократические принципы^53 – это хорошо (по крайней мере в теории). Успеваемость по этому предмету учитывается почти во всех федеральных землях и важна для перевода в следующий класс, но федеральные земли должны, прежде всего, финансировать преподавание этого предмета – это тоже неплохо, но только в том случае, если уроки по этому предмету будут не конфессионально тенденциозным преподаванием религии, а предоставлением сведений о религиях. И тут проявляется первый момент: поскольку государство гарантирует свободу отправления религиозного культа, оно должно, как доказывают сторонники конфессионального религиоведения, предлагать этот предмет в своих учебных заведениях. Но минутку – разве это приемлемо? Следует ли из права на свободное отправление культа, предоставляемого нашей – основанной на демократии и идеологически нейтральной – формой сосуществования ее самоопределяющимся представителям, что государство обязано также предоставлять свои средства и структуры не основанным на демократии религиозным общинам, чтобы те могли передавать свои верования следующим поколениям? Всегда твердят, что религия в Германии – дело частное. Тогда как же из права на это частное дело выводится претензия на то, чтобы передавать это частное дело по наследству детям с помощью государственных структур?

Невзирая на ответы на эти вопросы, аргументация идет еще дальше, и проявляется второй момент: поскольку государство именно обязано сохранять идеологическую нейтральность, оно не может решить, какие вероисповедания правильны, и поэтому должно предоставлять выбор содержания для предмета религиоведения религиозным сообществам.

Говоря короче: государство – в данном случае федеральные земли – берет на себя все расходы, разрешает религиоведение в своих учебных заведениях, но при этом не имеет понятия о библиях и молитвах, поэтому религиозные общины сами составляют учебные планы, определяя в них, чему следует учить детей.

Но, поскольку скоро зазвенит звонок с перемены и отправит меня на следующий урок, я беру себе на заметку: государство оплачивает религиоведение, но церкви диктуют его содержание. В данный момент я не решаюсь оценивать, насколько велики вследствие этого издержки, но тут мне наверняка поможет мой друг Карстен Фрерк, собравший нужные цифры в своем кропотливом труде. Я быстро отправляю ему мейл:

«Дорогой Карстен,

каковы фактические издержки, которые несет наше государство ежегодно из-за конфессионального религиоведения? И какова в этом роль церквей?

Спасибо и удачи,

Фил».

На время я обнадежен тем фактом, что преподавательницы и преподаватели религиоведения должны не только иметь одобрение соответствующей религиозной общины, но также сдавать оба госэкзамена и присягать на Конституции, но и тут я вынужден с усмешкой покачать головой. По согласованию с религиозными общинами могут назначаться и преподаватели религиоведения, которые не сдают госэкзамены в качестве учителей, а формируются только самими церквями – и, конечно, духовенством, то есть высокопоставленными сотрудниками двух божественных концернов.

Ну и наглость! – думаю я, и мне приходит в голову, что подобное относится ко мне. Правда, я преподаю математику и музыку, и если ребенок, придя домой, рассказал бы родителям, что у господина Мёллера один плюс один равно трем, тональность до мажор начинается с «ля», а то и с какой-то несуществующей ноты, то им это сразу бросилось бы в глаза.

Но дальше в тексте – все же перемена кончается – кто участвует в религиоведении? И тут начинается хаос, так как Германия, в конце концов, – что-то другое, нежели нация одной религии, и для религиоведения представляет собой пестрый федеральный ковер, сшитый из разных лоскутов. Кроме Берлина и Бремена, где религиоведение не является штатным предметом^54, дети и подростки, относящиеся к какому-то вероисповеданию и обязанные посещать школу, не только имеют право на занятия по религиоведению, но и по закону обязаны принимать в них участие. В Баварии, Баден-Вюртемберге, Сааре и земле Северный Рейн-Вестфалия в законе о школе даже написано, что дети должны воспитываться «в почтении перед Богом». Так что из религиозного исповедания родителей в Германии для детей следует обязанность обучаться тому же исповеданию – задолго до достижения религиозного совершеннолетия^55.

И это несмотря на то, что статья 140 Конституции запрещает принуждать людей к религиозным занятиям. То есть либо конфессиональное религиоведение – это не религиозное занятие, либо оно противоречит Конституции. И разве не должен каждый человек сам решать, желает ли он, чтобы ему преподавалось конфессионально ориентированное религиоведение?

В «Церковной республике Германия» – очевидно, не должен, так как в год господень 1922-й был принят «Закон о религиозном воспитании детей» (KErzG[48]). Но почти сто лет назад, когда почти сто процентов населения были христианами, были, разумеется, совсем другие условия – однако этот закон дожил до наших дней, и его статья 1 гласит: религиозное воспитание определяется свободным соглашением родителей^56.

В 1966 году законодательный орган добавил, что семейный суд должен принять решение о религиозном воспитании детей, если родители не согласны между собой, в связи с чем должны быть заслушаны мнения родственников или учителей.

А сам ребенок?! А он… должен будет это услышать, только когда ему исполнится десять лет^57. До этого он должен не только есть то, что подают ему на стол, но и верить в то, во что верят его родители, – по крайней мере, так написано в действующем законе ФРГ.

Выходит, что дети, живущие в Германии, даже достигнув десятилетнего возраста, не имеют права голоса в обсуждении вопросов религиозного вероисповедания: только в возрасте двенадцати лет ребенок не должен против своей воли воспитываться в иной конфессии, чем прежде, а в 14 лет, наконец, на основании немецких законов получает право на собственный выбор мировоззрения: ура, религиозное совершеннолетие достигнуто, и теперь «ребенку предстоит решить, какого религиозного исповедания он желает придерживаться»58 – исключение составляют Бавария^59 и Саар^60, где нужно достигнуть совершеннолетия, чтобы можно было уклониться от государственно-религиозного воспитания.

Но что, собственно, происходит до того момента, когда дети сами получат право выбирать, в каком мировоззрении им воспитываться? И насколько важна эта стадия для ориентации ребенка? Некоторые психологи, изучающие человеческое развитие, говорят сегодня об эмпирически подтверждаемой формуле, согласно которой первая тысяча дней в жизни человека имеет решающее значение для развития его личности^61.

Соответственно, все мы совершенно беззащитны и зависим от мировоззрения своих родителей – будь они теисты или атеисты, – и эта зависимость длится намного дольше первой тысячи дней. Но, какими бы ни были правовые нормы, я думаю, что очень интересен такой вопрос: разве это нормально – навязывать собственные религиозные убеждения своим детям?

Конечно, как правило, это воспринимается не так, а поэтому и называется иначе: предоставлять детям доступ к вере, воспитывать их в религиозности, сообщать им «религиозную компетентность» (как это называется в учебной программе), сделать их членами религиозной общины, «предложить» им узнать Бога, или Иисуса Христа, или какого-нибудь там Аллаха и Мохаммеда, или Вишну, или Шиву, или какого-то еще из пяти тысяч богов или пророков, которых выдумало человечество.

Мой ум вдохновляют риторические вопросы: есть ли у детей шанс отвергнуть подобные «предложения»? Способны ли они вообще разумно оценить смысл верований своих родителей или других взрослых, которым они доверяют? И располагают ли они эмоциональной зрелостью, позволяющей хотя бы поставить под вопрос подобные убеждения?

Разумеется, нет, потому что дети безжалостно зависят от решений своих родителей и других «опекунов». И чем они моложе, тем больше они связаны с точкой зрения своих родителей на происходящее вокруг. Лишь с возрастом у нас развивается способность составлять собственные суждения, но во многом мы находимся под влиянием своей биографии. Тот факт, что родители подают своим детям пример – как жить, ничего тут не изменит, да это и не требуется; однако к чему это целенаправленное приобщение к определенному вероисповеданию в госучреждениях? Разве лишь для того, чтобы религиозные общины, финансируемые за счет налогоплательщиков, фабриковали из детей, не достигших совершеннолетия, религиозных людей?

Хотя у меня нет данных, я все-таки исхожу из того, что самый надежный метод определить вероисповедание человека состоит в том, чтобы спросить о вероисповедании его родителей – они, вероятно, в нем его и воспитали. И даже если эта связь – особенно в индустриальных странах – все более ослабевает, религиоведение в школах должно рассматриваться именно с этой точки зрения. Поэтому вопрос звучит так: если дети в Германии, согласно закону, достигают религиозного совершеннолетия только в четырнадцать лет, то разве не было бы справедливо не только просвещать их о различных религиях и мировоззрениях, но и решительно защищать их от конфессионального воспитания?

«А как насчет того… – слышу я внезапно опять высокий голос и вижу перед собой Габи Дюстербах, – чтобы не встревать в мои уроки?!»

«А мне это нравится! – Я предусмотрительно закрываю вкладку с ее учебным планом. – Пока ты рассказываешь детям сказки-страшилки про дьявола, который в аду…»

«Это не сказки-страшилки, – напускается она на меня, – это христианская вера, и я прошу хоть немного уважения!» «Уважение нужно заслужить, – возражаю я ей и откидываюсь на спинку стула. – А тот, кто внушает детям страх, никакого уважения не заслуживает – и неважно, чем он обосновывает свои действия!»

«Значит, я еще должна упрашивать?» – кричит она так громко, что присутствующий здесь директор школы вмешивается в наш диспут.

«Что рассказывать на уроках религиоведения – решаю пока что я!»

«Это не так, – я открываю на дисплее вкладку с ее учебным планом и ввожу в строку поиска два вопроса. – Это решает твой работодатель, Евангелическая Церковь. А она в своем учебном плане не упомянула ни ад, ни дьявола».

«Ну, этого я не потерплю!» – громко говорит она и хочет уйти, но сталкивается с одним из моих коллег – господином Гайером.

«Что здесь стряслось? – включается в разговор невысокий мужчина со светлыми волосами до плеч, который всегда держит на золотой цепочке наготове очки для чтения. – Я должен весь день в классе слушать эту ругань! Мы можем поговорить как взрослые?»

«Я бы рада обойтись без шума! – защищается Габи и показывает на меня. – Но вот он вмешивается в мои уроки по религиоведению!» «Рельйон?![49] – господин Гайер делает шаг в ее сторону, изучающе смотрит на Габи снизу вверх, ощерив верхнюю губу. – Скажи-ка, ты и впрямь веришь, что там наверху живет какой-то дух? – Габи хочет возразить, но ее собеседник слегка склоняет голову и продолжает уже тише: – Ты за последние 2000 лет газеты-то читала? Ваш Сверхчеловек там наверху типа всемогущ, всеблаг и всеведущ, да? – говорит он громче и медленно подступает к Габи: – А весь мир пусть идет в задницу, да?! Войны, голод, нищета, терроризм, диктатуры – об этом не думала?»

«С этим благой Бог не имеет ничего общего! – Габи вскидывает подбородок и делает шаг назад, но натыкается задом на стол. – За это ответ несут люди».

«Значит, Он не всемогущ – или как?»

«Нет-нет, конечно, Он – совершенно всемогущ! – Габи вцепилась в свою сумку. – Но иногда Он ставит людям, э-э… как бы экзамены».

«Экзамены?! – Маленький Гайер медленно жует жвачку и глядит на Габи своими сверкающими голубыми глазами. – Небольшой экзаменационный вопрос, мадам учительница рельйон: что случилось 26 декабря 2004 года?»

«Р… Рож… Рождество?» – Габи сглатывает.

«Для тебя – возможно. – Господин Гайер продолжает жевать резинку и не сводит взгляда с Габи. – Я был в Таиланде. На пляже. Вдруг все как закричат: цунами, цунами! Волна приближается. Я бегу прочь. Слышу, как кричит ребенок. Возвращаюсь. Его я могу спасти. Мамаша тонет. Никаких шансов! – Он снова сверкает глазами. – Двести тридцать тысяч умертвил твой добрый Бог. Детей, бабушек, мамаш, папаш. И полтора миллиона остались без домов. – Его жевательные мускулы окончательно напряглись. – Но если твой странный Бог живет там наверху, словно призрак, то я бы охотно поговорил бы с Ним всерьез!»

«Ну, это неслыханно!» – говорит Габи и хочет уйти, но господин Гайер преграждает ей путь.

«Эту мировую боль называть божественным экзаменом, – говорит он, – вот что неслыханно! Да не то слово – просто мерзко!»

Не мигая, он глядит, как Габи, тяжело ступая, уходит из учительской. А на моем дисплее – мейл от Карстена:

«Дорогой Фил,

Вот краткий ответ на твой вопрос: 4 миллиарда евро^62, в которые церкви вносят меньше одного процента. Но это большая тема, детали я привожу как раз в моей “Фиолетовой книге церковных финансов” и потом пришлю ее тебе.

Пока и удачи тебе тоже,

Карстен».

Несколько дней спустя директор вызывает меня в свой кабинет, и я твердо уверен, что должен спорить с ним о религиоведении мадам Дюстербах.

«Вас послало Небо, – однако, говорит он, когда я, несколько сгорбившись, занимаю место за его письменным столом, и смотрит на меня с тяжелым челом: – Вы слышали, что произошло вчера в 5А?»

«В моем классе математики и музыки? – Я выпрямляюсь. – Нет, а что такое стряслось?!»

«В последнем часу Марсель… – он вздыхает, – сначала бросал в учительницу шариками из бумаги, потом осыпал ее руганью и, наконец, стал кидать в нее карандаши».

«А госпожа Блум? Как она реагировала?»

«Сначала ругалась, потом угрожала выговором, потом дисциплинарным порицанием».

«Это едва ли помешает Марселю».

«Увы. – Господин Фридрих снимает очки и протирает глаза. – Поскольку она не смогла справиться с Марселем, весь класс начал над ней смеяться, а госпожа Блум в ответ разрыдалась».

«Перед детьми?! – Вижу, как мой шеф медленно кивает. – Это плохо. А потом?»

«Она примчалась ко мне с воплями, сидела тут с самым несчастным видом, и я отослал ее домой. – Он показывает мне справку. – Ее муж сегодня принес: госпожа Блум заболела на шесть недель – пока что».

«Истощение?»

«Да, вероятно, это депрессия от истощения, как ее официально называют. – Он кладет справку на стол. – Я сразу пошел к старшему по 5А, чтобы он утихомирил эту банду. Но как бы там ни было… – Господин Фридрих быстро встает со своего скрипучего кресла и подходит к большому учебному плану, висящему на стене. – Подойдите-ка сюда!»

Он в ярости срывает с плана бесчисленные щитки, на которых значится имя захворавшей коллеги и которые оставляют после себя множество черных дырок, затем отходит на шаг и вздыхает.

«Ну и дерьмо, да?»

«Да, большая брешь». – Минуту мы тихо стоим рядом.

«Но вот что я, э-э, думаю: вы возьмете немецкий, английский и спортивные занятия. – Он смотрит на меня искоса. – А также – полномочное классное руководство».

«Простите?! Я ничего из этого никогда не преподавал! – Я смеюсь. – Да я и не учился никогда на преподавателя средней школы!»

«Ну и? – Теперь смеется он. – Вряд ли вы думаете, будто здесь вам помогут экзамены».

«Понятия не имею! Но что же – я должен взять все, что ли?»

«Только 5А. – Он откашливается. – И ее классную экскурсию».

«Экскурсию?! Да вы…»

«Утратил здравый смысл? – Он улыбается. – К счастью, не совсем».

«Ни за что! – вырывается у меня. – Только не с этой ордой! Вы прекрасно знаете, что это самый худший класс во всей школе, и…»

«Вот почему мы и отменили поездку, заменив ее ночевкой в школе! – Он поднимает брови над переносицей. – Пожалуйста, господин Мёллер, все коллеги отказываются. Даже если вы думаете, что я сумасшедший, сейчас вы – моя единственная возможность не распустить класс. – Он улыбается как можно любезнее и складывает ладони. – Пожалуйста!»

Ночевка с пятницы на субботу грозит стать сущим ужасом, но благодаря дневной воспитательнице, которая присматривает за девочками, оказывается менее напряженным мероприятием, чем я думал, и проходит без особых эксцессов, если не считать нескольких небольших драк между парнями. На следующее утро – совместный завтрак, потом дети расходятся по домам в сопровождении родителей либо, как в случае Марселя, в одиночестве. Вместе с воспитательницей я намереваюсь покинуть здание школы, но вспоминаю, что в учительской остались словарные тесты 5А, которые мне нужно проверить в выходные, поэтому прощаюсь с ней и иду наверх.

Один.

Совсем один.

Стеклянные двери за мной громко хлопают, а когда их шум затихает, я зажимаю в кулаке связку ключей и какое-то время просто стою.

Тишина. Полная тишина царит теперь – здесь это столь же приятно, сколь и странно. Я осторожно иду дальше, и чем больше углубляюсь в здание школы, тем темнее становится вокруг. Я иду мимо закрытых классных дверей, но в конце коридора через приоткрытую дверь на линолеум косо падает солнечный луч. В воздухе над ним танцуют пылинки, и мои подошвы топают по полу.

«Да ну!» – тихо говорю я и подхожу к приоткрытой двери.

«Эй? – Я не получаю ответа и осторожно толкаю дверь. – Тут есть кто-нибудь?» – спрашиваю я, но там полное безмолвие. Я осторожно заглядываю внутрь и вижу пустую учебную комнату, которая заметно меньше, чем положено обычному классу. Раннее солнце освещает круг стульев, занимающий почти все помещение, на подоконниках стоят растения и свечи в больших стеклянных банках, всюду аккуратно и чисто. Занимались, видимо, не сидя за столами, так как кроме маленького учительского стола тут только стулья. Нахмурившись, я делаю шаг назад, смотрю на стену возле двери и обнаруживаю… христианскую рыбу!

«Ага!» – говорю я сам себе и замечаю, как при этом у меня поднимается одна из бровей. Почему госпожа Дюстербах оставляет открытым на выходные класс религиоведения, знает, кроме нее, вероятно, только добрый Бог – то есть, никто! – но у меня общий ключ, который подходит к замку, так что закрою-ка я лучше. При этом я вдруг замечаю стенной плакат, а когда вглядываюсь в него, у меня вырывается фраза, которой до сих пор мне успешно удавалось избегать.

«Ах ты, святое дерьмо! – говорю я и подхожу к плакату. – Это просто невероятно…»

На самом большом плакате, висящем посередине стены, я обнаруживаю ни больше ни меньше, как доброго Бога! Под надписью «Творение» Он сидит, улыбаясь, на пушистом облаке, облаченный в белую одежду, с белыми волосами и белой бородой, и несет свою бредятину:

«Да будет свет!»

В левом нижнем углу плаката темно, зато остальное, под Боговым облаком, являет пронизанную солнцем часть земли, где счастливые звери стоят на сочной траве в тени великолепных деревьев. Однако посреди зверей оставлен большой участок, и на нем стоят – больше всех ростом и всех прочих великолепнее – два голых человека с гениталиями, которые прикрыты фиговыми листьями.

«Немыслимо!» – вырывается у меня, затем я обнаруживаю выходные данные этого иллюстративного материала: ученое сообщество «Слово и знание»63, которое мне, как атеистическому пресс-секретарю, разумеется, хорошо известно – как доверяющая Библии ассоциация креационистов, подающая свою идеологию под видом научности. Я настораживаюсь, но особенно выходить из себя у меня нет времени, так как меня уже поджидает следующий плакат, на котором значится:

«У детей есть права!» – Вот фотографии девочек и мальчиков, под каждой из которых написано что-нибудь типа: «Никто не вправе разубеждать меня в моей вере!» или «Я имею право на религию!» и наконец: «Никто не имеет права утверждать, что Бога нет!»

Я громко смеюсь. Однако при взгляде на следующий плакат смех застревает у меня в горле: там изображены ископаемые окаменелости, а то, что в этом контексте означают окаменелые улитки и птицы, ясно выражено в подписи:

«Эволюция – это всего лишь одна из теорий!»

Словно в трансе, я рассматриваю все эти плакаты, натыкаясь на такие лозунги, как «Открывать творение с детьми» и «Знакомиться с сотворенными видами», затем открываю шкафы и встречаю в них Иисуса, который спрашивает детей на листовке о том дне, когда они стали с Ним друзьями – это тоже разработано ученым сообществом «Слово и знание».

Измученный, я сажусь наконец за учительский стол и делаю глубокий вдох. Неужели и впрямь в нашей государственной школе на детей натравили самую настоящую креационистку? Знают ли ее начальники, что за мадам здесь орудует? Намеренно ли они ее назначили? Не должна ли Евангелическая церковь в Берлине предлагать самый высокий уровень образования, который возможен в рамках немецкого христианства, – в отличие, например, от католического обучения в баварской горной деревушке?

Но к своему утешению я обнаруживаю на ее столе религиозную книгу одного серьезного издательства: «Spuren lesen» из дома Кальвер в издательстве Дистервег[50]. Я немного ее пролистываю и натыкаюсь на заголовок: «Я славлю Бога».

«Бог, наш творец, – цитируется псалом, – мы славим Тебя, ибо Ты велик и чудно сотворил мир наш»64.

Ну, супер – другая упаковка, то же содержимое! Значит, пока я на математике даю детям задания по счету, на музыке пою с ними песни или, в последнее время, зубрю с ними английский, здесь я нахожу вот какие задания:

«Как ты хвалишь Бога?» и «Возблагодари Бога Творца!»

А в лежащей рядом методичке по этой книге я могу прочесть, какой спектр компетенций должны приобрести дети с помощью подобных заданий:

«Дети в молитве обращаются к Богу».

В методических указаниях я опять-таки нахожу «Стимул к богословию для детей»: «Представьте себе, – значится там, – что пух на каждом одуванчике – это благодарение Богу за то, как чудесно Он устроил свой сад. Иной раз мое сердце так переполнено, что моя благодарность Богу должна улететь, как улетает пух с одуванчиков. А там, куда он приземляется, может вырасти новый одуванчик, который, в свою очередь, может и других детей удивить и побудить к пению».

Я протираю свои смыкающиеся глаза. Того, что учебные материалы креационистской библейской труппы, такие как «Слово и знание», противоречат всему здравому смыслу, следовало ожидать, а то, что они используются здесь, – просто скандал. То, что в признанных государством религиозных книгах от авторитетных издателей пишется о само собой разумеющемся существовании Бога, а детям – в данном случае ученикам первых и вторых классов! – намерены предложить восхваление Бога как «великого Творца», отражает то, что постановил уже 30 лет назад Федеральный конституционный суд: конфессиональное религиоведение – это не информация о религии, а миссионерство для не достигших религиозного совершеннолетия детей, в которой религиозные убеждения преподаются как истины.

А поскольку эти занятия, несомненно, являются религиозными упражнениями, к которым, по Конституции, никого нельзя принуждать, то можно сказать однозначно: конфессиональное религиоведение

противоречит Конституции.

Похоже, в лице фрау Дюстербах я поймал заблудшую овцу, которая, надеюсь, – редкое исключение и которая систематически склоняет своих учениц и учеников к тому, что в ее случае следует однозначно назвать суеверием: к библейской вере в творение, отрицающей миллион раз подтвержденную теорию эволюции ради самого дикого образа Бога, который только можно выдумать.

Тот факт, что самая настоящая креационистка прокралась в школу в качестве евангелической учительницы религиоведения, видимо, более или менее безразличен тем, кто несет за это ответственность, но меня гораздо более беспокоят эти якобы авторитетные книги по религии, ведь этот учебный материал – не какое-то несчастное исключение, а абсолютное правило, которое повсеместно применяется как нечто само собой разумеющееся. И, в отличие от того, что предусмотрено в учебном плане, здесь не ставится вопрос о Боге, а попросту нагло предполагается Его существование как великого Творца всего сущего, которого дети должны восхвалять по заданию учительницы.

Мне на ум приходит пассаж из берлинского Закона об образовании, поэтому я беру свой мобильник и нахожу в нем параграф 1, в котором написано, что задача школы – «передавать основательные знания и умения!»65

При взгляде на якобы серьезные учебники по религиоведению берлинский Закон об образовании сразу делается еще более интересным. Согласно параграфу 16, могут быть введены только такие учебники, которые «соответствуют состоянию науки и не содержат ошибок в представлении предмета»66. К религиоведению это, очевидно, не относится – для доброго Бога, значит, нужен особый подход…

Несомненно, никто не может доказать, что существует Бог на небесах и дьявол в аду, но остается фактом и то, что в пользу их существования нет ни одного разумного указания. Иной верующий может видеть вещи по-другому, но ни цитаты из Библии, ни личные убеждения, ни духовные переживания не могут считаться ни указаниями, ни тем более доказательствами. Они – вера, а не знание и уж точно не «основательное знание», и этим конфессиональное религиоведение фактически противоречит не только нашей Конституции, но и берлинскому Закону о школьном образовании. И то же относится, конечно, и к «доброму Богу» или «воскресению Христа из мертвых»: все это религиозные кредо, фантастические религиозные представления, а отнюдь не основательное знание. А в историях о «князе тьмы», который ожидает в «огненном озере» и готовит там «вечную муку», добавляется еще один – феноменально важный – момент: ад и дьявол – такие страшные, что должны были подпасть под FSK 18[51], если бы не представляли собой часть христианской мифологии.

Наконец, целые поколения наложили в штаны из-за страха перед этой вопиющей чепухой, боясь обратиться к лучшему знанию! Перед христианской перспективой навечно попасть в чистилище они падали на трясущиеся от страха колени, складывали в мольбах дрожащие руки и со слезами умоляли священника спасти их от этого – что бы им ни пришлось для этого сделать…

Я глубоко вздыхаю и смотрю, как Бог на плакате мастерит мир, потом бросаю взгляд на часы. Почти двадцать минут уже я сижу за столом Габи Дюстербах и разбираюсь с темной стороной власти – в то время как на улице светит солнце.

Алоффи

После того как в субботу мне довелось плодотворно заглянуть в пропасть религиозного воспитания, остаток уикенда я сознательно посвятил прекрасным вещам. Поэтому в понедельник я в хорошем настроении вхожу в школу, громко насвистываю, идя по лестнице, «Take Five», похлопываю в такт по бедрам и сталкиваюсь вдруг с господином Фридрихом.

«Ну, господин Мёллер – как прошла суббота?!» – Он стоит на лестнице выше меня, скрестив на груди руки и с серьезным взглядом.

«Неожиданно хорошо, спасибо!» – Я улыбаюсь ему, но в его взгляде ничего не меняется.

«Вы нужны мне в моем кабинете – сейчас!»

Не дожидаясь моей реакции, он поворачивается на каблуках и молча идет передо мной. Я снова сажусь перед его письменным столом и, пока он закрывает за собой дверь, думаю, что сегодня у него более серьезное дело: может, он хочет назначить меня руководителем отделения математики? Или заместителем директора? Как бы ни было, здесь меня уже ничто не удивит…

«Я хотел бы задать вам один вопрос, господин Мёллер. – Он садится и долго смотрит на меня в тишине – слышно только тиканье его стенных часов. —

Вы, собственно, знаете, кто мне дает энергию для того, чтобы день за днем выполнять эту работу?»

«Энергию? – О небо, да что же он хочет от меня услышать? – Я думаю… может, ваша супруга?»

«Отчасти. – Он слегка качает головой и не спускает с меня своего взгляда. – Но в целом я бы этого не сказал».

«Тогда, конечно… ваши дети».

«До известной степени и они тоже, да. – Он садится прямо. – Но я имею в виду… – тут он впервые отводит взгляд, смотрит в окно, затем снова мне в глаза, – …не человека».

«Ах вот оно что! – я предчувствую недоброе, но продолжаю валять дурака, это я умею. – А кого же, вашу собаку?»

«Да прекратите же, господин Мёллер, у меня нет собаки! – Нахмурившись, он откидывается назад, скрестив руки. – Я имею в виду Бога!»

«Бога?! – вырывается у меня, и, судя по его мимике, мой вопрос прозвучал не особенно нейтрально. – И какого же?»

«Единого истинного! – спокойно отвечает он. – Явившего себя в Иисусе Христе».

«Явившего! – Я откашливаюсь. – Простите, но я не знаю…»

«Ах, да не будьте же вы столь лицемерным! – Он слегка усмехается. – Я видел вас по телевизору с вашей нелепой кампанией. Это правда, до сих пор я терпел – но вы не должны учить детей тому, что Бога нет!»

«Я и не учу! – я поднимаю руки. – Я только сказал, что не существует ни ада, ни дьявола!»

«Понимаете, вы и этого не должны делать!»

«Мне жаль, но девочкам это явно внушает страх! – Я подаюсь вперед в кресле. – Это были второклассницы!»

«Это дело госпожи Дюстербах! – Он слегка постукивает по столу. – Религия – это штатный предмет, а учительница имеет компетенцию…»

«Извините, но это не так! – осторожно перебиваю я. – В Берлине конфессиональное религиоведение – не штатный предмет, а дополнительное добровольное обучение, которое определяется не госпожой Дюстербах, а Евангелической церковью – и в учебном плане не упоминаются ни ад, ни дьявол».

«Откуда у вас столь точные сведения?»

«Я прочитал».

«Где?!»

«В учебном плане».

У него перекашивается лицо, и он глядит на стенные часы.

«Итак: вы не вмешиваетесь в религиоведение и…»

«А госпожа Дюстербах не вмешивается в естествознание?»

«Вон! – Он указывает на дверь. – Вот-вот начнется урок!»

Мое джазовое настроение улетучилось, и это явно бросается в глаза детям, как только я вхожу в свой класс.

«Че там стряслось, герр Мюлла? – ухмыляясь, спрашивает Марсель. – Получил взбучку от Фридриха?»

Класс тихо и осторожно смеется, а я в ответ скрещиваю руки на груди и принимаю свою любимую позу – сажусь на край учительского стола.

«Почему ты так думаешь?»

«Госпожа Дюстербах сказала нам, – оскалившись, вставляет Али, – что ты – аутист!»

Теперь класс громко смеется, и дети начинают, как обычно, выкрикивать свои комментарии, отдающиеся эхом по всей комнате.

«Ты правда не веришь в Бога, герр Мюллер?!» «Ты че, спятил?!» «Ты правда по ТВ выступал?»

«Аллах заплачет, если ты в Него не поверишь, да?»

«А тебя Он ненавидит, Дигга, прям психует!»

«Тихо! – кричу я. – Мне не разрешают говорить с вами об этом, о’кей? Если у вас есть вопросы к Иисусу или Мохаммеду, идите с ними к госпоже Дюстербах, которая преподает здесь религиоведение. А тут – урок математики, и поэтому мы говорим о логическом мышлении. Так, начнем со страницы…»

«Но религия тоже вполне логична! – снова бросает Марсель и ухмыляется классу. – Или нет, герр Мюлла?»

Теперь на меня в ожидании уставились двадцать четыре пары глаз.

«Ну, это не совсем так, Марсель!»

«Госпожа Дюстербах сказала, – встревает Мишель, – что ты не должен говорить, что нет Бога! – причмокнув, она скрестила руки. – Потому что ты не сможешь этого доказать, да?!»

«Точно, – звучит из класса. – Никто не может доказать, что нет Бога, поэтому Он есть!»

«О’кей, дети, вы выиграли! – Я кладу учебник математики на свой стол и не обращаю внимания на явную радость детей из-за того, что им удалось оторвать меня от урока. – Я вам сейчас кратко – совсем кратко – объясню, почему я – лично я – не убежден в религии. – Их ликование готово выйти из берегов, но я поднимаю руку. – А потом мы сразу продолжим урок математики, ладно? – Дети необычно послушно кивают и глядят на меня широко раскрытыми глазами. – Но прежде чем я вам это объясню, должен сообщить вам плохие новости».

Я быстро осматриваюсь, беру со шкафа над учительским столом пустую коробку из-под обуви, снимаю с нее пыльную крышку и иду с коробкой по рядам.

«Сначала я должен, к сожалению, собрать с вас деньги, а именно десятую часть ваших карманных денег. – Я смотрю на раздосадованные лица. – По 10 евро в месяц – так, Али?»

«Блин, это слишком!»

«Чувак, евро – ты шутишь!» – восклицает девочка из последнего ряда; Али тут же поворачивается к ней:

«Заткнись, дура!»

«Али!» – я протягиваю ему под нос коробку.

«Один евро!»

Парень хмурится, щелкает языком и лезет в карман штанов, но потом останавливается.

«Блин, а почему я-то?!» – Класс смеется, но я не отрываю от него тяжелого взгляда.

«Потому что ОН этого хочет!»

«Кто? – Али осторожно улыбается. – Я думаю, ты не веришь в Бога!»

«А я говорю не о Боге! – отвечаю я сердито и следующую фразу произношу громче: – А об Алоффи, всемогущем драконе в моем подвале! – Дети хохочут, но я хлопаю коробкой по учительскому столу и встаю прямо, скрестив руки, у доски. – Тихо! – кричу я и делаю круглые глаза. – Алоффи не терпит насмешек!»

«Да ладно, – кричит Джамиль. – Ты же его только что придумал!» «Придумал Алоффи?!» – Я жду, когда станет тихо.

«Зачем мне это нужно, брат? – Я медленно подхожу к нему и прикладываю руку себе к сердцу. – Ты обижаешь меня, Джамиль, потому что Алоффи запрещает ложь!»

«Да нет никаких драконов! – вставляет Джоффри, – Разве что в кино!»

«Ты можешь это доказать? – Я мягко улыбаюсь сбитому с толку мальчику. – Так вот, Алоффи не только хочет ваших денег, но и запрещает вам есть сладости! – Раздаются громкие протесты, но я продолжаю: – Однако после вашей жизни на земле будет столько сладостей, сколько захотите. Всегда и вечно, честное слово!»

«Мне все равно, я буду есть тайком», – кричит Нуркан и достает из кармана пакетик халяльных[52] жевательных медвежат.

«Но Он-то видит! – я медленно подхожу к столу. – Ибо Алоффи видит все!»

«Откуда ты знаешь?» – интересуется она.

«Это так! – отвечаю я. – Он мне сам сказал».

«Он должен мне самой сказать!» – защищается она.

«Он может только мне сказать, потому что я… – я распростираю руки и закрываю глаза, – …избранный!»

«Гляди-ка, что за бред он несет! – Она скашивает голову и скрещивает руки. – А покажи-ка сперва этого твоего дурацкого дракона!»

«Он невидим», – я скрещиваю руки и скашиваю голову в другую сторону.

«Но можно же как-то его почувствовать!» – вставляет ее соседка Айгюль.

«Тоже нельзя! – Я крепко зажмуриваюсь. – Он недоступен для чувств!»

Класс смеется, некоторые дети крутят пальцем у виска, глядя на меня, но я снова беру коробку и беспощадно собираю в нее со столов сладкие напитки и шоколадные батончики.

«Эй, у меня идея! – кричит Халим и лихо вскакивает. – Мы можем в твоем подвале рассыпать муку по полу, блин, а когда он приземлится, мы увидим следы его ступней!»

«Мне жаль, – говорю я и забираю у Халима чай со льдом, – но дракон никогда не приземлится!»

«Поклянись!» – Халим выхватывает свою бутылку из коробки.

«Он всегда летает по кругу! – говорю я и опять забираю бутылку себе. – Итак, больше никаких сладостей, извиняюсь, ребятки, но это не моя идея, так велел Алоффи!»

«Он пышет огнем, да? – спрашивает Ясемин. – Можно это заметить?»

«Это дракон с холодным дыханием, это не огненный дракон!»

Дети теряют терпение, хотя и смеются, и явно нервничают из-за того, что им не удается меня поймать.

Только один безучастно глядит в окно, поэтому я трогаю его за плечо:

«Джек, как ты найдешь дракона?»

«Чего-чего?»

«Алоффи! – Я машу перед ним руками. – Невидимого дракона в моем подвале?»

«Он в подвале?» – Моргнув, Джек минуту смотрит на меня пристально, затем достает из-под стола начатый уже бифи[53] и неистово кусает его. – Он как в “Жемчуге дракона Z” или как в “Спайро”[54]?»

Класс разражается хохотом, а я встаю перед своим столом, закрываю глаза и молитвенно складываю руки. Я замираю в этой позе и жду, когда дети призовут друг друга к молчанию. Когда воцаряется тишина, я говорю совсем тихо:

«О Алоффи, всемогущий и всеблагой дракон, помилуй невежественных детей и прими их в свое сердце, как ты однажды принял меня, и вечно защищай их! Драмен*».

Когда я снова открываю глаза и смотрю на растерянные лица, многие сдерживаются, чтобы не рассмеяться, только Мишель как-то скисла.

«Теперь ты закончил? – интересуется она и причмокивает. – Да ты сам выдумал этого поганого дракона. Его не существует!»

«Ну и? – Я смотрю на нее и тоже причмокиваю. – Ведь ты не можешь доказать, что его нет!»

«Ты смеешься надо мной, да?» – Мишель еще больше скисает, поэтому лучше я прекращу нести вздор.

«Ну, конечно, Мишель! – громко говорю я. – Я над вами над всеми смеюсь! – Я медленно иду по классу и раздаю отобранные напитки. – И так же, как почувствовали себя вы, чувствую себя и я, когда мне другие говорят о богах! Конечно, я не могу доказать, что их нет, но я и не должен – так же, как и вы не должны мне доказывать, что Алоффи нет!»

Как учитель математики, я научу вас сейчас одной ужасно простой фразе, и, когда вам кто-нибудь захочет что-то рассказать, вы можете ее вспомнить. Подойдя к доске, я беру кусочек мела, пишу и одновременно говорю:

«Если кто-то что-то утверждает, значит, он должен и доказать это!» – Я поворачиваюсь к детям. – «А если он не может этого доказать, значит, и я в это не верю – совсем просто!»

Некоторое время дети сощуривают глаза, что, скорее, больше имеет отношение к моему почерку, чем к их слабым навыкам чтения, поэтому я еще раз перечитываю им эту фразу и перечисляю затем всех существ, чьего существования никто не смог бы доказать.

«Феи, эльфы, единороги, гномы, великаны, демоны, ангелы, покемоны и принцесса Лилифея – ты можешь доказать, Марсель, что они не существуют?»

«Нет!» – отвечает он с ухмылкой.

«А означает ли это автоматически, что они существуют?»

«Нет!» – снова говорит он и ухмыляется еще больше.

«Значит, еще раз для всех, на случай, если кто-то спросит: я не утверждаю, что Бога нет, о’кей? – Дети кивают и уже собирают вещи. – Но если кто-то утверждает, что Он есть и что я должен вести себя по Его правилам, то я автоматически делаю то же, что и вы: я требую доказательств. А если мне не могут привести эти доказательства? А, Мишель?!»

«Тогда ты в это не поверишь, ясное дело! – Она нервно смотрит на меня. – Теперь мы можем идти?»

«Идти? Как это идти? – Я смотрю на часы, и тут раздается звонок. – Как домашнее задание…» – успеваю я сказать, и потом все расходятся.

Со смешанными чувствами я провожу остальную часть школьного дня, а по дороге домой спрашиваю себя, не перегнул ли я палку. Не было ли это атеистической пропагандой? Хотя я высказал свою позицию еще раз вполне однозначно – самое большее – как агностицизм, честно говоря, эта позиция уже оставляет мало места для существования Бога.

Но с тем фактом, что существование Бога никак не согласуется с логическим мышлением, я тоже ничего не могу поделать.

И все-таки даже в берлинском Законе о школьном образовании написано, что дети должны учиться логическому мышлению^67 – а какой предмет наиболее пригоден для этого, если не математика? Почему нельзя побуждать детей от одиннадцати до тринадцати лет к тому, чтобы они применяли вполне обычные модели мышления, такие как требование доказательства, к содержаниям, давно хранимым в качестве истинных?

И, если не думать о том, наживу я себе или нет своим номером на уроке неприятности с госпожой Дюстербах, а то и господином Фридрихом, никто не желает поколения выпускников школы, которые неспособны критически рассматривать вещи, – или я в этом ошибаюсь?

На следующее утро меня снова вызывают в кабинет, где госпожа Дюстербах уже сидит на одном из стульев перед письменным столом директора и не удостаивает меня взглядом.

«Да, господин Мёллер, вы ошибаетесь! – отвечает наконец господин Фридрих на мою защитительную речь. – Никто вас не уполномочил обучать детей логическому мышлению!»

«А вот и нет! – возражаю я. – Меня уполномочил Берлинский Сенат».

«Вы снова будете учить меня Закону о школьном образовании?! Я знаю, что там написано!»

«Тогда мне непонятен ваш гнев».

«Итак, госпожа Дюстербах, еще раз, – наш шеф упирает указательные пальцы в виски, – что сказал вам Марсель вчера на религиоведении?»

«“Я – Бог, докажите мне обратное!” – сказал он. – Она бросает на меня резкий взгляд. – Над чем тут хихикать?»

«Извиняюсь! – Я делаю глубокий вдох. – Но я нахожу, что это очень ловко со стороны Марселя. В известной степени это эффект трансфера, то, что он вам сказал. За это я должен был бы поставить ему высший балл!»

«Ты опять надо мной издеваешься? – Госпожа Дюстербах едва дышит и вся трясется. – Я действительно глубоко потрясена, ты знаешь это?»

«Мне очень жаль, – спокойно отвечаю я, и, пока мой мозг еще медлит, мой язык уже говорит дальше. – Но и я тоже! То, что ты на уроках рассказываешь про небо и ад, – это одно дело, но… – краем глаза я вижу, как она широко раскрывает глаза, – но то, что ты на уроках отрицаешь эволюцию, я нахожу уже проблематичным».

«Ах, господин Мёллер! – Господин Фридрих ударяет ладонью по столу. – Ни один разумный христианин не станет отрицать эволюцию, не приписывайте такого вздора своей коллеге, хорошо?! Или мне придется расторгнуть трудовой до… – Только сейчас он замечает взгляд госпожи Дюстербах. – Что такое?»

«Я и не стала бы называть это отрицанием, но… – Она нервно стучит ногой об ногу. – Нужно же сказать, что и эволюция – это только одна из теорий, так сказать – своего рода вера, и что библейское учение о творении имеет с ней равные права».

«Что?! – У господина Фридриха отвисла челюсть. – Это кто же выдумал такой идиотизм?»

Я-то и впрямь не думал заходить столь далеко и отнюдь не лелеял идею мести, однако с разъяснением ситуации, которая раньше была немного туманной, я испытываю определенное удовлетворение и откидываюсь на спинку стула.

«Идиотизм – это уж слишком грубое слово, вы не находите? – Госпожа Дюстербах елозит туда-сюда на своем стуле. – В теории эволюции есть много недостатков, а в Библии как раз ясно показано…»

«Что земле – 6000 лет, так?» – с еще больше отвисшей от изумления челюстью наш босс уставился на Габи.

«Я-то думал, все началось, когда люди начали впервые варить пиво, – осторожно бросаю я. – Настоящий возраст земли – это, пожалуй, около четырех миллиар…»

«Замолчите! – обрывает меня шеф, не переставая при этом смотреть на Габи. – Вы этому учите детей в моей школе?!»

«Ну вот… – Габи сглатывает, бросает быстрый взгляд на меня, потом – на шефа и садится прямо. – Потому я и отстаиваю свои христианские убеждения».

«Это не христианство, – возражает он, – это глупость! – Он смотрит на лежащую на столе связку с ключами, минуту раздумывает, потом берет ее. – Вы, господин Мёллер, идете и преподаете как положено, а мы… – он решительно встает и смотрит на Габи, – мы продолжим разговор в классе религиоведения».

Проходит целая неделя, в течение которой госпожа Дюстербах находится в плане по замещению.

Затем наконец господин Фридрих вызывает меня к себе. Несколько смущенно он пододвигает мне трудовой договор, и я, продлив свою сумасшедшую дополнительную работу на полгода, осторожно заговариваю с ним о религиоведении.

«На следующей неделе приедет ответственный за Евангелическую Церковь, – объясняет он мне. – В конце концов, я должен позаботиться о том, чтобы религиоведение проводилось здесь качественно! Поэтому что бы там ни натворила госпожа Дюстербах… м-да!» – Он дует на мою подпись, хотя я расписался не чернилами, а шариковой ручкой.

«Кстати, она вам приписывает желание вообще запретить конфессиональное религиоведение в школах». – Он смеется.

«Тут я могу вас успокоить, господин Фридрих. – Я откидываюсь на спинку стула. – Госпожа Дюстербах совершенно права».

«Что? – Он переводит взгляд с договора на меня. – Но где же дети смогут что-либо узнать о религии?» «В школе, но не от представителей религиозных общин, у которых вполне определенные тенденции, а на каких-то общих занятиях».

«Простите, и кто же будет их вести?»

«Учителя! – Я наблюдаю за тем, как мрачнеет его лоб, однако он складывает губы в дудочку, так что я спокойно продолжаю: – Давайте на миг перенесем принципы религиоведения на преподавание политологии, – говорю я. – Его содержание определяется не школой, то есть не работающими в ней преподавателями, а отдельными политическими партиями».

«Так вы полагаете, что преподавание взяли бы на себя представители СДПГ и ХДС[55], “зеленые” и т. д.?» «Именно. И эти самые преподаватели даже не изучали политической науки, а только социал-демократические или христианско-демократические принципы, зеленую науку, учение левых…»

«Учение правых!» – вворачивает Фридрих.

«И его, конечно! И вот родители, которые проголосуют за СДПГ, пошлют своих детей на занятия по социал-демократической политологии, и мы автоматически станем их определять как социал-демократических детей. Или как христианско-демократических детей. И чем это было бы?»

«Это было бы… ну… – господин Фридрих не может не рассмеяться, – …полным сумасшествием! Но знаете, что меня иногда беспокоит в атеистах? Вы всегда против – но каким было бы теперь ваше позитивное предложение?»

«Чтобы мы с этим управлялись так же, как при обучении политологии: вместо определенной религии учителя преподавали бы философию и общее религиоведение и учили бы детей не тому, как те должны мыслить, а тому, как функционирует самостоятельное мышление, на основе которого они впоследствии могли бы принимать собственные решения!»

Я больше не буду обсуждать с ним то, что параграф 7, абзац 7 Конституции следовало бы просто вычеркнуть, а лучше приведу ему самую простую формулу, обосновывающую запрет конфессионального религиоведения в школах: школы – это места, где сообщают знания, а не учат вере.

Конфессиональное религиоведение должно быть лишено своего особого юридического статуса, поскольку на родине познания оно потеряло столько же, сколько потерял бы какой-нибудь Макдональдс, откройся он в центре здоровья. В то же время, религиозное обучение детей должны обеспечивать сами религиозные общины: они сами должны финансировать эти занятия и находить для них кадры без государственной поддержки.

Противники такой последовательно секулярной модели заявляют, что в таком случае государство утратит контроль над религиозным образованием, но они попросту вешают лапшу на уши, поскольку очевидно, что этого самого контроля и без того не существует. Таким образом, если государственно-религиозное воспитание детей и является механизмом контроля, то крайне неэффективным: оно обходится немецким налогоплательщикам ежегодно примерно в 1,7 миллиардов евро (да-да, миллиардов, число с девятью нулями!), и это еще без учета затрат на подготовку учителей религиоведения на богословских факультетах. А принимая во внимание тот факт, что религиоведение, несмотря на эту государственную сумму, во всей стране – будь оно евангелическое, католическое или мусульманское – представляет собой нечто совсем иное, нежели предоставление детям информации о религиях, мы должны были бы по-другому взглянуть на секулярную модель: религиозное образование, содержание которого формируют боссы конфессий, должно оплачивать не государство, а сами церкви, тогда как секулярное государство должно тратить деньги на контроль за соблюдением Конституции.

Едва ли можно было бы уповать, чтобы содержание религиоведения совмещалось с реальностью, но уж с Конституцией-то оно обязано совмещаться. Основываясь же на двухтысячелетней истории христианского монотеизма, я бы сказал, что следует спокойно контролировать тех, кто пытается получить доступ к беззащитным мозгам ребенка – именно это и предписывается нашей правовой нормой.

Согласно Конституции, все мы, в конце концов, имеем право не быть принуждаемыми к участию в религиозных делах, но конфессиональное религиоведение, в противоположность внеконфессиональному религиоведению или преподаванию этики, оказывается, скорее всего, религиозным делом – включая восхваления Бога и молитвы. Подобным образом все мы имеем право на свободу вероисповедания и тем самым право на свободу от религии – от которой дети, по мере своей социализации, оказываются в немилосердной зависимости.

Согласуются ли с этими основными правами уроки религиоведения, на которых ледяным тоном говорят о само собой разумеющемся существовании Бога и шестилетних детей принуждают этого Бога восхвалять, пусть каждый ответит себе сам – но наши законодатели должны найти ответ для всех федеральных земель в целом. У меня позиция вполне четкая: из права на свободное отправление культа никоим образом не следует право распространять религиозные учения в государственных учреждениях. Как раз наоборот: школы как места просвещения должны быть надлежаще защищены от доступа к ним тех, кто хотел бы заниматься в них религиозным воздействием. В конце концов, кто ничего не знает, тот должен всему верить, и поэтому образование должно быть прививкой против всяких обещаний, которые поджидают детей за пределами защищенного пространства школы – и не только со стороны организованных религий. И, вместе с Ричардом Докинзом, противником религии, «потому что она нас учит довольствоваться тем, что мы не понимаем мира», я скажу даже так: в школах конфессиональное религиоведение так же неуместно, как и семинар для курящих – в больнице.

Вопреки праву родителей прививать свои собственные верования детям, я лишь могу обратиться к их великодушию: будьте честны со своими детьми и уважайте их конституционное право на свободу выбора религии!

Также следует противостоять организованному и финансируемому государством доступу религиозных боссов к детским мозгам: конфессиональное религиоведение должно быть замещено внеконфессиональным религиоведением, на уроках которого дети говорят друг с другом, а не друг о друге – независимо от того, в каких богов верят их родители. Вера и религия в школах ни в коем случае не должны табуироваться, наоборот: учитывая мир, в котором растут дети, им нужно хорошо знать о религиях, то есть получить информацию о них, а не подвергнуться их влиянию. Разумеется, сами представители конфессий не считают это правильным, но совместное посещение кирхи, мечети или синагоги в сопровождении учителя, профессионально изучавшего религии, лучше всего подошло бы для того, чтобы представить детям различные религии, – в противоположность активному участию в их богослужениях, которое имеет место в конфессионально ориентированном религиоведении.

Часто выдвигаемое утверждение, что религиоведение необходимо для передачи ценностей, не становится правильным от того, что сама Ангела Меркель, защищая конфессиональное религиоведение, приводит ложные аргументы: «Я считаю, – цитирует ее газета Zeit, – что религиоведение в наши времена, пожалуй, не менее, а более важно, поскольку в нем речь идет о формировании сердец»68.

И поэтому, дорогая госпожа канцлер, мы должны передать формирование сердец тем людям, которые дурачат нас, выдавая «икс» за «игрек»? Которые проповедуют любовь к ближнему и живут дискриминацией? Которые пишут на своих знаменах лозунги демократии, равноправия и свободы, словно они их открыли, а не воевали против них столетиями? А при этом давно уже имеется секулярная альтернатива религиоведению, которая тоже способна к «формированию сердец», и о них не может не знать госпожа Меркель.

Для нашей дочери пастора также чрезвычайно важно то «великое обстоятельство, что мы – творения Божьи», и я себя спрашиваю: насколько далека эта идея госпожи Меркель от креационизма госпожи Дюстербах? Я не думаю, что наша госпожа канцлер буквально понимает Библию, но, в конце концов, «история творения» и теория эволюции являются взаимоисключающими: или мы – творения Бога, или мы возникли в результате эволюции – как все прочие живые существа.

Однако госпожа Меркель не только заботится об интересах федеральных земель, но и доверчиво пользуется дешевым трюком для оправдания конфессионального религиоведения: «Также мы ощущаем в эти времена (…), что опираемся на основания, которых мы не можем создать сами».

Этот старый парадокс Бёкенфёрде[56], подразумевающий, что наше открытое общество создано нашим замечательным христианством, – на самом деле полный бред, потому что мы сами создали основания, на которые опираемся в нашей сегодняшней жизни, а именно: отняв у религиозных лидеров их могущество, введя равноправие и шаг за шагом с тех пор превращая религию в частное дело.

То, что эта реальность когда-то одержит верх над переходящим из поколения в поколение сотрудничеством христианских политиков и политически настроенных христиан, – вопрос времени.

«Не питайте столь больших надежд, господин Мёллер, – говорит мой шеф, когда мы вместе выходим из его кабинета. – Пока большинство немцев официально являются членами религиозных общин, тут мало что изменится».

«Вот как? – Я, усмехнувшись, смотрю на часы. – Подождем еще пару лет и посмотрим».

O du fröhliche[57]

«Филипп! – Capa, не на шутку разнервничавшись, громко стучит в дверь. – Сотня человек в полном обмундировании ждут тебя, обливаясь потом! Долго еще будет продолжаться это интервью?!»

«Еще минутку! – Я высовываю голову в дверь, прикрываю микрофон и шепчу: – У этой дамы ко мне тысяча вопросов!»

«Да-да! – Сара поднимает бровь. – Но ты несешь столько чепухи!»

«Я?! – на моем лице промелькнула улыбка. – Спускайся вниз, я сейчас!»

«Ладно, но давай поскорее. Ты знаешь, бабушка с дедушкой… – она чмокнула меня в щеку. – Рождество для них святое дело!»

Я закрываю дверь, снова сажусь на покрытую овечьей шкурой кушетку в кабинете моей тещи и смотрю на гордую статую римского бога Меркурия, возвышающуюся над письменным столом.

«Ну вот, я готов!» «А я перейду к моему девятьсот девяносто девятому вопросу, – говорит барышня в телефоне, и слышно, как она улыбается. – Просто здорово, что у вас есть еще время сегодня, наши читатели обрадуются! Итак, господин Мёллер, вы атеист, но все же вы сегодня празднуете Рождество. – Она глубоко вздыхает. – Но что, собственно, вы празднуете, если не рождение Господа Иисуса Христа, Искупителя человечества и Сына Божьего? Можете ли вы вообще это праздновать? И… разрешите еще один вопрос. – Она откашливается. – Разве без религиозного фона это все не безжизненно и не бессмысленно?»

«Безжизненно и бессмысленно?! – Я фыркаю и думаю о многочасовом приготовлении еды, которую нам надо подать на стол сегодня вечером, и о сияющих глазах детей, которые вот уже месяц с трепетом дожидаются этого дня. – Нет, но давайте начнем с самого начала – я буду краток!»

Двадцатью минутами позже я сбегаю вниз по лестнице в доме родителей моей жены, надеваю пальто и обдумываю телефонный разговор с журналисткой. И, хотя за всю свою жизнь я и пяти минут не был религиозным человеком, но все-таки снова праздную Рождество, мне не дает покоя ее вопрос: разве не странно для такого нерелигиозного человека, как я, отмечать христианский праздник? Разве этот день не потому такой особенный, такой непохожий на остальные дни года, что в Рождество – во всяком случае, согласно преданиям – родился особенный человек: сын Творца вселенной, который в одно и то же время существует сам по себе и произведен на свет Девой? Который провел свою жизнь как странствующий целитель-чудотворец и проповедник конца мира, который был пригвожден римлянами к кресту, в бесчестии умер и три дня спустя восстал из мертвых?

Но разве нужно и впрямь в это верить, чтобы в конце года праздновать семейный праздник, в который можно вкусно поесть, порадовать близких и приятно отдохнуть у камина в темное и холодное время года?

Нет, явно нет – ведь в течение 25 лет меньше половины немецких христиан считали, что вифлеемская история – это сущая правда, а сейчас в это верит еще меньше народу^69. Рождество – это признанный у нас повсеместно общенародный праздник, так что легко понять ту суматоху, которая начинается в розничной торговле уже с середины сентября.

И усилия торговцев, например, игрушками и книжками, похоже, целесообразны, так как за два месяца они делают более четверти годового объема продаж^70.

Торговый оборот Германии в целом на 2015 год составляет около 87,7 миллиардов евро, а на 2016 год прогнозируется новый рекорд: 91,1 миллиардов евро должны пройти через банковскую систему^71.

Но, конечно же, праздник любви – это нечто большее, чем поддержка немецкой розничной торговли, поклонение пастухам или разгоревшаяся семейная ссора. Рождество – это прежде всего день особого рода христиан, которые составляют в Германии львиную долю: «подводных» христиан, которых так любовно называют потому, что они всплывают в церквях не более одного или двух раз в год.

По свидетельству о крещении и по налоговой карточке эти люди принадлежат к одной из двух христианских религиозных общин, но в течение примерно 363 дней в году это едва ли заметно. В продолжение 99,45 % года эти «подводные» христиане столь же разумны, как и все остальные люди, поскольку в это время ни девственные роды, ни воскресение из мертвых, ни превращение пищевых продуктов в части тела пророка не играют роли в их повседневной жизни.

Что же приводит этих людей на Рождество в храмы? Святая весть Господа? Рождение Его Сына?

Или, может быть, просто праздничная атмосфера, блеск и великолепие многовекового ритуала?

Около половины опрошенных немцев говорят^72, что Рождество нужно рассматривать не как религиозный праздник, а как старый добрый семейный обычай – именно так к нему относится семья моей жены.

Как следует закутавшись, я добрался наконец до первого этажа и стою посреди торговой улицы родного города моих родственников: Баден-Бадена. Этот город с его узкими улочками и историческим центром, где живет семейство Зильберштайнов, кажется, прямо-таки предназначен для празднования Рождества: чудные примитивные горящие гирлянды свисают поперек всей пешеходной зоны, огромная и со вкусом наряженная елка стоит посредине улицы, и витрины всех магазинов украшены звездочками, мишурой и искусственным снегом.

Хотя все еще светло, но, поскольку 24 декабря – один из семи самых кратких дней в году, темнота не заставит себя долго ждать – в отличие от меня.

«Ну наконец-то!» – восклицает мой тесть, выходит из своего большого семейного круга и заключает меня в свои объятия.

«Он явился! Мы можем начинать!»

Задержавшееся празднество начинается, и вся семья Зильберштайнов приходит в движение. Конечно, моя жена склонна преувеличивать, но фактически вот уже четыре поколения этого семейства ездят на свою немецкую родину ради термальных ванн и азартных игр. Сначала идут бабушка и дедушка Зильберштайны, двое восьмидесятипятилетних бодрячков, которые постоянно в хорошем настроении и вооружены палками для скандинавской ходьбы. Хотя, с технической точки зрения, они уже прабабушка и прадедушка, но их так пока еще не называют, так как на восемь внуков приходится только три правнука. Вместе с их тремя дочерями и их семьями нас в этом году собралось всего двадцать пять человек, и вот мы приступаем традиционному ежегодному зимнему походу Зильберштайнов.

«Ну что, поехали! – восклицает старик и поднимает свою скандинавскую палку. – До серебряной ели[58] еще дальний путь!»

В течение всего нашего марша по пешеходной зоне прежде всего бабушка и дедушка, но и моя теща со своим семейством останавливаются, чтобы поприветствовать знакомых.

«Желаем вам радостного Рождества!» – говорит прабабушка Зильберштайн одной очень милой старушке с подсиненными волосами, в шляпе с косыми полями и в норке.

«Адэ![59]»

«Адэ!» – Они обмениваются рукопожатием.

«Потом на мессу?»

«Как мило, что вы каждый год это спрашиваете! – напыщенно отвечает прадедушка Зильберштайн. – Но мы никогда не праздновали Рождество в кирхе».

«Вот как?! – Старая дама, кашлянув, поправляет свою шляпу. – А где же тогда?»

«Дома и на Меркуре[60]. – Моя теща указывает своей палкой на гору, которая возвышается над домами задумчивого городка. – Там мой муж в этот день семьдесят семь лет назад вместе со своим дедом посадил ель, и мы ее посещаем и украшаем каждый год на Рождество».

«Йессас![61] – говорит старая дама, удивленно вытягивая губы. – Как давно! С ума сойти…»

«С ума сойти?» – Мой зять лукаво смеется.

«А вы сразу праздновать?»

«Нуда, Рождество нашего Господа!» «Сына Творца всей вселенной, который одновременно сам же был и Отец, и был рожден Девой! – Я с трудом улавливаю общий смысл баденского диалекта, на котором они общаются. – И впрямь с ума сойти!» – Он смеется.

Это сейчас, наверно, прозвучит дико, но клянусь: когда я одиннадцать лет назад познакомился с Сарой на одной вечеринке, мне и в голову не могло прийти, что она происходит из совершенно нерелигиозной семьи. И, конечно, в первые месяцы наших отношений между нами не возникали темы религии, веры или церкви. Только в конфронтации с моей семьей скоро обнаружилось, что Сара выросла в полной свободе от религиозных верований – в противоположность мне.

На первом праздновании Рождества, которое мы отметили ровно через год после нашего знакомства в гостях у моего отца и его активно верующей подруги, Сара была прямо раздражена тем, что в сочельник вечером пели гимны, в которых восхваляется и превозносится Господь Бог. И когда мои сестры и я при слове «Бог» традиционно перемигивались – что забавляло отца и заставляло его подругу вздыхать с досадой, – у меня было впечатление, что Сара вообще не знала, что происходит. Наутро после нашего первого совместного Рождества мы впервые заговорили о религии.

«Я хочу тебя кое о чем спросить. – В комнате моей матери, предназначенной для гостей, Сара лежала, прижавшись щекой к моей щеке. – А ты веришь в Бога?»

«Что ж! – Я подмигнул ей. – Я – нет, а ты?»

«Нет! – сказала она решительно и чуть отодвинулась, чтобы посмотреть на мое лицо. – Да я, честно сказать, не вполне понимаю, что под этим имеется в виду».

«Ну… – Мне вдруг стало впервые ясно, что и я сам – если отвлечься от детской картинки, изображающей бородатого “архитектора” вселенной, сидящего на облаке, – и сам не имею об этом представления. – Ну, может… имеется в виду некая всемогущая энергия?»

«Типа гравитации?»

«Нет, типа… Не имею понятия! Погоди-ка, а что об этом говорят сами христиане? – Я немного задумался. – “Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя…”»

«Что ты несешь? – Она засмеялась. – Звучит так, словно ты спятил!»

«Я спятил?! Да это же “Отче наш”!»

«Ах да, это то изречение, которое произносят в церкви, да?» «Изречение?! – Я встаю, но Сара снова натягивает на себя одеяло. – Это важнейшая молитва христианства! Только не говори, будто ты не знаешь “Отче наш”!»

«Извини, но не знаю! – Непостижимо, но ее прекрасные глаза подтверждают, что она говорит правду. – Я никогда еще не бывала в церкви!»

«Никогда не бы…?!» – переспрашиваю я со смехом, но Сара прерывает меня.

«Ну, разве что когда-то в отпуске с моими родителями, возможно. Чтобы с ними повидаться! – Она улыбнулась. – Ради архитектуры».

«И никогда не участвовала в мессе?»

«Нет».

«Тебя не крестили?»

«Нет!»

«Ты никогда не принимала святого причастия, не исповедовалась, не конфирмовалась? – Сара на все мои вопросы качала головой, и я, не в состоянии всего этого осмыслить, задал тупой вопрос: – А родители твои – во что они-то верят?»

«Мои родители – хиппи! – Сара привлекла меня к себе и отважно улыбнулась. – Они верят в любовь!»

И вот с этим семейством мы как раз к ранним сумеркам добираемся до рождественского рынка, который находится между театром и шикарным отелем «Доринт» прямо перед курзалом Баден-Баден, в котором нашло себе приют знаменитое казино. Сотни огней мерцают среди сделанных под старину рыночных ларьков, пахнет пчелиным воском, блинами и глинтвейном, и грубый гравий хрустит под ногами слоняющихся посетителей.

«Глинтвейн будет позже, – говорит прадедушка Зильберштайн, шествующий впереди. – Берегите силы, теперь идем в гору!»

И действительно – чувствуется, что улица, на которую мы сворачиваем с центральной аллеи, идет с уклоном вверх. Скоро малыши оказываются на плечах молодых мужчин, разговоры делаются затрудненными, и слышно, как у всей нашей группы по мере подъема учащается дыхание. Следующий этап отнимет всего полчаса, но кажется, будто этот подъем занимает раза в два больше времени.

«Почти добрались! – кричит дядя Сары, идущий впереди с нашей дочкой Кларой на шее. – Я уже вижу фуникулер!»

«И точно вовремя! – говорит дедушка на хохдойч и смотрит в свой смартфон. – Через десять минут – фуникулер, потом, как раз к закату, мы будем у нашей ели».

Когда уже на вершине горы Меркур мы вылезаем из вагончика, холодный ветер одурманивает нас запахами мха и еловой хвои. Крохотные снежинки танцуют в свежем воздухе, немного замутняя нам обзор. Но, поскольку до заката еще пройдет некоторое время, наше восхождение вознаграждено созерцанием грандиозной панорамы: у подножия Меркура лежит Шварцвальд, уходят вдаль необозримые темные горы, покрытые лесом. Вдалеке виднеются отдельные городки и самый большой среди них, Баден-Баден, и, стоя здесь, на вершине, даже не подумаешь, какая в нем царит рождественская суета. А поскольку этот городок расположен к западу от горы Меркур, слабое декабрьское солнце уже склоняется к горам за Баден-Баденом.

«Сегодня последний из семи самых коротких дней в году, – говорит мать Сары, Михи – скорее себе самой, чем мне, – и смотрит вдаль. – С завтрашнего дня свет начнет возвращаться».

Грохот спускающегося с горы по рельсам вагончика затихает внизу, постепенно смолкает и болтовня родни, и поскольку здесь, наверху, мы теперь фактически одни среди окружающего нас пространства, мы отчетливо слышим землю, с которой поднялись на эту вершину – тишина наполнена каким-то странным гулом. А когда эта тишина захватывает даже самых юных и непоседливых членов семьи, возникает почти магический момент: перед нашими взорами бесшумно падают снежинки на ели Шварцвальда, и у наших ног задумчиво лежит озаренный огнями Баден-Баден.

Это первое из многих пережитых нами мгновений, когда мы вполне целенаправленно пришли отдохнуть здесь, наверху, – вдалеке от повседневности и напряженных графиков, при удивительно слабом мобильном интернете, среди безмолвных лесов вокруг смотровой башни.

Солнце скрылось за башней Фремерсберг, и освещение почти внезапно меняется; за несколько минут небосвод окрашивается в глубокий светящийся синий цвет.

«Это синева возвращающегося света, – говорит мать Сары и указывает на горизонт. – Это знали уже языческие народы и праздновали это время каждый год!»

«Собственно, это синий час, – поправляет ее сын, который изучает физику. – После сумерек солнечный свет попадает под более крутым углом в озоновый слой Земли, отфильтровывая все спектральные цвета, кроме синего, более, чем обычно. При солнцестоянии этот эффект сильнее всего в наших широтах, отсюда и насыщенная синева».

«Вот что вы получаете, после того как отправите своих детей в университет!»

Мать Сары, смеясь, обнимает своего сына, но это объяснение синего часа, в конечном счете, имеет значение и для праздника Рождества. Его значение имеет чисто астрофизическое происхождение: зимнее солнцестояние, которое торжественно отмечалось уже в доисторические времена, то есть задолго до того, как христианские лидеры определили день рождения своего Спасителя как год «ноль» – ведь с этого момента дни снова становятся длиннее, то есть (как давеча выразилась моя теща) «свет возвращается».

Уже за 1400 лет до предполагаемого рождения Господа Иисуса Христа люди в персидском царстве поклонялись совершенно другому божеству, которое называлось Митра. Персы считали этого бога не только верховным боссом в делах правосудия, но и господином света, доминировавшим в этой высокой культуре в течение нескольких столетий. Римляне, слегка изменив эту фигуру, в конце концов, взяли Митру к себе в пантеон, и у них развился так называемый культ Митры.

Более пристальный взгляд на этого солнечного властелина проливает свет и на легенду об Иисусе, так как Митра был богом, который был послан своим отцом на землю, чтобы – как непобедимое солнечное божество, sol invictus – спасти мир от тьмы и от зла! Тот, кто перед своей смертью еще раз собирает двенадцать своих дружков, чтобы как следует повыпендриваться перед ними, а после смерти – о чудо! – воскресает как ни в чем не бывало. На многочисленных иконах Митра изображается с солнечным сиянием вокруг головы, и едва только появился Новый Завет, как приверженцы Митры, митраисты, внезапно прониклись убеждением, что существуют небеса, преисподняя и последний суд, решающий после смерти каждого человека, выдать ему билет в небеса или безжалостно отправить в ад. Этому богу был посвящен день солнца – воскресенье[62], а одним из важнейших митраистских символов был крест.

Тут можно было бы выдвигать идеи по поводу энергичного спора об авторском праве, но духовные инженеры христианства и митраизма взаимно оплодотворяли друг друга по многим пунктам: в знак принятия в свое культовое сообщество как христиане, так и митраисты использовали египетский обычай погружения, хотя митраисты были немного более закоснелыми и не довольствовались обычной водой – ей они предпочитали средство посильнее: бычью кровь! Кроме того, у тех и у других был одинаковый ритуал, в котором центральное место занимает физическое благополучие и участники одариваются кровью, мясом и вином. И, наконец, митраисты облачали своего главного священника в красное платье, надевали ему на палец шикарный перстень, давали ему в руку пастушеский посох, надевали ему на голову богато украшенную треугольную шапку и называли его «Папа».

Интересно, что Библия не дает ни одного указания на рождение Иисуса 25 декабря. Зато исторически надежно засвидетельствовано, что папа Пий I, в свое время большой приятель Константина Великого, в IV веке н. э. решил отнести к этому дню главный праздник своего религиозного сообщества. Многие потенциальные христиане поддавались тогда соблазну со стороны язычников отмечать вместе с ними возвращение солнца (и многие другие языческие праздники), и очевидно, что нечестивый союз государства и религии прекрасно существовал уже в то время.

Ибо кто желает учредить могущественную религию и перестрелять всю небесную команду римских божеств, чтобы заменить ее на одного-единственного Сверхбога, тот может это сделать, только опираясь на древние традиции, а их шаг за шагом принося потом в жертву новым, при необходимости – вместе со всеми недовольными.

До того времени, когда Рождество превратилось в праздник подарков, прошло еще около 1200 лет. Появился Мартин Лютер, который был известным врагом не только католической элиты и иудейства, но и почитания святых, которое отверг как kyndisch Ding[63]73. На этом основании он, недолго думая, решил упразднить культ св. Николая, вызывавший воображаемые фигуры и связанные с ними расходы. Однако дети Лютера очень любили подарки св. Николая, поэтому, короче говоря, Лютер изобрел в XVI веке Младенца Христа, который в последующие десятилетия сначала в протестантских областях, а к XX веку и в католических, вытеснил св. Николая^74.

Итак, подведем итоги: от осознания того, что дни примерно с 25 декабря становятся все более длинными, человечество сначала перепробовало всяких богов, потом пришло к некоему святому в высокой шапке и с длинным посохом, потом – к светлокудрому летающему существу, потом – к толстяку в красном пальто и с белой бородой и, наконец, снова к осознанию того, что дни примерно с 25 декабря снова удлиняются.

Пускай теперь всем, кто празднует Рождество как день рождения Мессии, будут принесены извинения, но для меня дело обстоит так: каждый фрагмент этой головоломки пополняет и четко завершает образ религии как беспомощной попытки объяснить доселе не нашедшие объяснения феномены.

Или, может быть, следующее обстоятельство – случайность?

В центре римского митраизма – на что указывает уже самоназвание – помещается город Рим. А в Риме, как и всюду в мире, время восхода и захода солнца следует годовому ритму, в котором день и ночь в известной мере борются друг с другом за власть.

На экваторе эта борьба ужасно скучна, как показывает столица Уганды, протянутая вдоль экватора: в Кампале солнце восходит около семи утра и заходит около семи вечера. Хотя этот процесс каждый год сдвигается на несколько минут в ту или другую сторону, но он имеет место и в бразильской Макапе, и в индонезийском Понтианаке: на экваторе каждый проклятый день длится двенадцать часов, как и ночь, так что праздновать свет жителям особо не приходится^75.

А вот на полюсах эта борьба прямо-таки зверская, и это можно наблюдать в самом северном городе мира – в норвежском Тромсё: в 2016 году, например, тромсёйцам на 24 сентября солнце еще предоставляется на 12 часов, 4 ноября день длится всего 6 часов, а 26 ноября солнце там восходит в 11 часов утра, а в 12:02 уже заходит! После этого – полная тьма – до 15 января 2017 года. Тромсё объят непроглядной полярной ночью. С 56-минутным промедлением 15 января 2017 года свет наконец возвращается в этот регион, а 18 марта солнце светит уже ровно полдня. Между 15 мая и 26 июня, то есть в течение пяти недель, тромсёйцев больше не беспокоят бессонные ночи, так как ночей вообще нет^76.

А в четырех градусах широты на полпути между этими двумя крайностями находится Рим. В 2016 году римская ночь неделю с небольшим – с 17 по 25 декабря – составляет ровно 14 часов и 54 минуты из тех 24 часов, за которые Земля делает один оборот вокруг себя самой – то есть точно 62 процента.

Это для избалованных солнцем римлян, безусловно, самый темный сезон; в Берлине рекордная продолжительность ночи составляет уже 69 процентов^77, но это продолжается только четверо суток. Но и в Риме эта на две трети победа тьмы над светом длится недолго, потому что Земля, максимально в своем движении по эклиптике к этому сезону года отдалившись от Солнца, снова начинает к нему приближаться. Так что день за днем день становится на пару минут длиннее ночи, и здесь настолько же 18 марта 2017 года: в 6:17 солнце восходит над бывшим центром Вечного города и вновь исчезает пугающе точно спустя 12 часов на римском горизонте – так что день и ночь здесь играют вничью, и эта тенденция продолжается вплоть до летнего солнцестояния: в неделю с 18 по 24 июня римский день может, таким образом, праздновать свою полную победу над ночью – он может здесь претендовать на целых 15 часов и 11 минут, так что выигрывает 63 процента. Но вот он снова укорачивается, и здесь также к 24 сентября день и ночь снова играют вничью.

Краткий промежуточный баланс: примерно 4,6 миллиарда лет Земля вращается вокруг Солнца, и до тех пор, пока Солнце примерно через 6 миллиардов лет не угаснет в гигантской атомной вспышке, взорвав всю нашу Солнечную систему, едва ли сильно изменятся эти четыре бросающихся в глаза астрономических фактора: ничья между днем и ночью 18 марта и 24 сентября, победа ночи 25 декабря и победа дня 21 июня.

Так вот, обсуждаемые здесь две тысячи лет, в течение которых мы, сухоносые приматы, выдумываем вздор типа историй про Иисуса и Митру, в сравнении с возрастом Солнца соответствуют примерно длине рисового зернышка, находящегося на маршруте из Гамбурга в Мюнхен^78, или 10 секундам в году^79. И вот, как нарочно, именно в этом микроскопическом интервале времени Изобретатель всего послал себя самого в форме собственного Сына на эту планету точно в день зимнего солнцестояния – случайно ли это?!

И как раз тогда, когда день и ночь играют вничью, Он околевает на кресте за грехи остальных сухоносых приматов, но через три дня как ни в чем не бывало воскресает из мертвых?!

Неслыханное дело, тарабарщина, просто чудеса в решете!

«Эй, Филипп, старый писака! – Брат Сары отрывает меня от дум. – Все размышляешь?»

«Ага, – признаюсь я. – Люди свободных профессий никогда не бывают свободными!»

«Это нехорошо! – Он подхватывает моего сына Антона и сажает его себе на плечи. – В Рождество нужно отключаться, а повкалывать ты сможешь и в следующем году».

И этот миг на шварцвальдской горе Меркур, собственно, и предназначен для того, чтобы полностью жить в этом миге: снегопад усиливается, и, когда мы со всей родней покинули смотровую башню и вошли в лежащий за ней лес, этот короткий день окончательно миновал – темнота и тишина окутывают нас своим защитным покровом.

«Зажигаем факелы!» – слышу я возглас дедушки. Вокруг нас один за другим загораются факелы, и их теплым мерцанием озаряется морозный зимний шварцвальдский лес, по которому мы осторожно продвигаемся. Ветки трещат под нашими ботинками, и запах плавящегося воска смешивается с запахом холодного леса, сливаясь в знакомую смесь главной части рождественского похода Зильберштайнов: украшения елки.

Факелы прогорели примерно на четверть своей длины, когда мы вышли из леса, а несколькими минутами позже дедушка Зильберштайн останавливается.

«Вот мы и пришли!» – говорит он с тихим восторгом, потом замолкает, и мы все собираемся вокруг великолепного хвойного дерева.

Конечно, на первый взгляд это обыкновенная ель, но тот факт, что я стою рядом с человеком, который так давно посадил ее здесь, всякий раз меня зачаровывает до мурашек. Мать Сары и ее сестра достают из своих глубоких карманов и раздают всем украшения: маленькие соломенные звезды, красные и желтые матерчатые ленты, а также орехи на ленточках и птичьи кормушки.

В первый год я не очень понял, что мы тут делаем, но помимо того, что само по себе украшенное на природе дерево прекрасно смотрится, все эти безделушки на ели пригодны также и для кормления и гнездования местной фауны – а ведь и то, и другое, как известно, зимой дело сложное. Хотя 25 человек и создают толкотню, но спустя семьдесят лет эта мощная ель достигла высоты не менее семи метров и требуется восемь взрослых людей, чтобы обхватить ее, взявшись за руки. Места всем хватит, и, когда все безделушки висят уже на дереве, собравшиеся выбирают меня и брата Сары, чтобы помочь ей повесить самую большую звезду.

Для этого каждый из нас опускается на колено, и Сара взбирается нам на плечи. Ее брат протягивает ей руку, остальные страхуют нас снизу, Сара крепко держит большую соломенную звезду, и мы медленно встаем.

Все мы отходим на шаг назад, и, увидев окруженную факелами и украшенную ель, я не могу не вспомнить подтасовку журналистки, безжизненную и бессмысленную. Четыре поколения одного семейства в самый темный день в году восходят на гору, дающую им обзор их родины, затем добираются с факелами в руках до ели, которую дедушка посадил здесь, наверху, вскоре после того, как закончилась Вторая мировая война, вместе с человеком, родившимся в 1918 году.

И мы сегодня пришли и украшаем это дерево вещами, которые должны немного облегчить жизнь лесным зверям. Согласен, все это может звучать несколько странно, но по сравнению с вечеринкой в честь дня рождения человека, который якобы умел ходить по воде, это – акт разума, а все остальное – безжизненно и бессмысленно!

И даже серебряная ель выбрана не случайно, поскольку, не говоря уже о названии, соответствующем фамилии рода, хвойные деревья в христианской традиции фактически символизируют прежде всего вечную жизнь – вот почему их охотно используют в украшении могил. У германских племен ель считалась символом плодовитости, и до сих пор – до конца XX века – развитое и устоявшееся лесное хозяйство гарантирует почти всей Германии закупки пихт и голубых елей. Немецкое общество защиты леса сообщает о 24-25 миллионах рождественских деревьев, которые продаются в Германии каждый год^80, так что более чем в половине немецких квартир можно найти елку^81.

Обратный путь, по традиции, – уже явно не такой впечатляющий, и мы где-то через час возвращаемся в расположенную на мансарде квартиру родителей моей жены. Вскоре с кухни доносится соблазнительный запах долго готовившейся праздничной трапезы, и в этом пункте журналистка была почти права: Рождество у Зильберштайнов в самом деле бескровное – потому что почти вегетарианское.

И в то же время предание о рождественском гусе – довольно забавное: в 371 году после явления Всемогущего на земле римский легионер Мартин Турский в холодной Венгрии видит замерзшего нищего, затем достает меч, отрезает часть своего плаща и отдает нищему. Правда это или нет, но через некоторое время Мартин встречает – а как же иначе! – Господа Иисуса Христа (которому уже примерно 371 год) собственной персоной, дает себя окрестить прямо на месте и после этого события просветления продолжает жить исключительно ради больных и слабых.

Как известно, блажен кто верует, поэтому просто прекрасно вместе с детьми мастерить фонарики осенью[64] – но история с Мартином на этом еще не кончается. Поскольку из поганого солдафона Савла он, таким образом, превратился в благочестивого гражданина Павла, жители Тура приходят в такой восторг, что решают избрать его своим архипастырем. Однако Мартин после своего просветления стал таким скромнягой, что прячется от карьеры епископа в гусятнике – и что же делают гуси, эти тупые твари? А вот что: гогочут и выдают его, чтобы толпа его нашла и объявила епископом!

Но, конечно, люди уже в те времена были не совсем дураки, поэтому они наказали гусей за то, что те помогли им сделать епископом человека, который был неспособен отстоять себя с помощью членораздельной речи, – они взяли гуся, отсекли ему башку и засунули его в печь: вуаля – так и был изобретен рождественский гусь, а если у кого есть еще сомнения в подлинности истории этого блюда, того пусть убедит следующий стишок: Die Ganse haben Sankt Martin verraten, dafur miissen sie jetzt braten[65].

По практическим соображениям этот пиршественный ритуал превратили в святой праздник, и между днем ев. Мартина и Рождеством на столы Германии приземляется целых десять миллионов жареных гусей.

А вот и благая весть к празднику любви: гусей в Германии большей частью уничтожают[66] в условиях, подобающих данному виду, а раньше их даже откармливали настоящим зерном. Так что около 80 процентов съедаемых немцами гусей привозится из Польши и Венгрии, где законы об охране животных, так сказать, не слишком жесткие, поэтому животных содержат в крошечных клетках, ослабляют селекцией, нашпиговывают антибиотиками и транспортируют в Европу – ну что ж, радостного праздника любви и хорошей аппетитной смерти[67]!

«Когда же, наконец, начнут раздавать рождественские подарки?»

«Сейчас! – торжественно провозглашает мать Сары. – Кроме моего дорогого мужа, бабушки и дедушки, все, пожалуйста, исчезните в своих комнатах! – Потом она замолкает и поворачивается к троим маленьких детям. – Иначе младенец-свет не придет к нам. А когда мы вас позовем, вы сможете получить подарки Санта-Клауса – ну-ка, марш!»

Я точно помню, что примерно десять лет назад, когда я впервые услышал о младенце-свете, надо сказать, я был несколько раздражен. Хотя уже тогда я не был религиозным и воспринимал Санта-Клауса скорее как символ потребительства с привкусом родительской розги, я все еще считал его неким символическим способом праздновать нерелигиозное Рождество. Но младенец-свет вместо изначального младенца Христа, который всегда посещал меня и моих сестер, не лез ни в какие ворота – чем же он вообще мог быть?!

Однако на первом Рождестве, в котором уже вполне сознательно участвовала наша дочь Клара, мне сразу стало ясно, какое влияние оказала на нее эта символика. А в этом году, когда мы взяли с собой нашего второго ребенка, Антона, Михи с мужем особенно стараются. Когда наконец я усаживаюсь с Сарой и детьми на нашей кровати в темной комнате, только слабый луч света проникает к нам через прикрытую дверь.

«Сейчас придет младенец-свет?» – шепчет Клара и крепко прижимается ко мне.

«Возможно! – Сара прикладывает к губам указательный палец. – Но только если мы будем тише воды, ниже травы…»

Во всем доме Зильберштайнов царит теперь такая тишина, что я слышу лишь затаенное дыхание моих детей. Внезапно из жалюзи раздается мягкое постукиванье.

«Вот! – Антон вскакивает. – Это младенец-фоналик!»

«Не младенец-фонарик, а младенец-свет! – поправляет его Клара и смотрит на меня сияющим взором. – А ты, папа, что думаешь? Он тут уже?»

«Я не знаю», – начинаю я шепотом, но стук все усиливается, а затем мы все смотрим в окно. И тогда это происходит: яркая вспышка озаряет весь задний двор дома, и сквозь маленькие отверстия почти закрытых жалюзи ее отсветы просачиваются в нашу комнату.

«Огонь!» – восклицает Антон и прячется в объятиях Сары, однако выглядывает из них с любопытством.

«Нет, Антон! – в возбуждении восклицает Клара, и вдруг – снова вспышка! – Это младенец-свет! – Она подскакивает к окну, и теперь внутренний двор озаряется опять, проникая сквозь жалюзи к нам в комнату. – Бабушка сказала, что это лунный свет отражается в его крыльях».

Антон тоже перелезает через кровать и храбро пристраивается рядом со своей старшей сестрой у окна. При следующей вспышке он слегка вздрагивает, так что Клара обнимает его, а Сара и я зачарованно наблюдаем за своими детьми, которых увлекло воображение.

«Ты не должен бояться, Тони! – с нежностью говорит Антону его сестра. – Младенец-свет – он такой милый!»

«А подалки он плинесёт?» – интересуется Антон, после чего Клара переходит на взрослый тон.

«Только для маленьких детей, Тони. Остальные подарки – от мам и пап, от дедушек и бабушек, от дядей и теть и от кузин и кузенов».

«Точно! – у него загораются глаза. – Тааак мнооого!»

«Младенец-свет не может принести все подарки, – объясняет ему Клара. – Но младенец-свет был на Солнце и принесет нам сейчас чудесную свечу, а от нее мы сможем зажечь все остальные свечи. – Ее щеки горят от восторга. – А потом все станет тааакое прекрасное!»

«Тсс! – вдруг говорит Сара и указывает пальцем вверх. – Слышите?»

Громко распахивается дверь на террасу, затем слышатся тихие шаги и приятный звон.

Клара и Антон превратились в соляные столбы и держатся за руки. В этот миг они как можно ближе приникают к важнейшему персонажу вечера – на их лицах видно действие настоящей магии, от которой блестят их открытые детские взоры.

«Ааааа! – слышим мы голоса взрослых наверху. – Спасибо тебе, милый младенец-свет! – слышим голоса взрослых наверху. – Спасибо, милый младенец-свет! – Потом опять слышатся шаги, и тренькнул колокольчик. – Пока-пока, – говорят теперь все четверо наверху, – до следующего года!»

Снова громко хлопает дверь на террасу, еще пара вспышек, и вот Клару с Антоном уже не удержать. Они хлопают в ладошки, смеются, прыгают по кровати и при этом снова обнимаются.

Потом – наконец – сверху звенит колокольчик.

«Теперь все могут заходить! – зовет бабушка с лестницы. – Свет уже здесь!»

«Урааа!» – кричит Клара и хочет бежать наверх, но быстро замечает, что все еще почти темно.

А когда мы приходим наверх, прабабушка, прадедушка, бабушка и дедушка, улыбаясь, стоят у большого праздничного стола, а в середину рождественского венка вставлена огромная белая и чудесно украшенная свеча, и фитиль ее горит светлым пламенем. Но наших детей все это в данный момент не особенно интересует – они увлечены подарками, которые спрятаны под деревом. Однако Михи еще раз напоследок испытывает их терпение.

«Дорогие мои! Сегодня самый темный день во всем году, и как раз сейчас младенец-свет принес эту свечу…»

«И подалки!» – вставляет Антон.

«Точно, – улыбается Михи. – Но прежде, чем вы их увидите, мы хотим зажечь свечу при свете нового года и вместе порадоваться тому, что теперь дни будут становиться все более длинными».

Мое тело принадлежит мне!

Иногда, прежде чем я вспомню, что Бог – всего лишь выдумка, мне кажется, что Богу охота раздражать меня. Например, когда я включаю радио – так как там то и дело говорят или про футбол, или про религию.

«…и поэтому ненужное с медицинской точки зрения обрезание, которому подвергают детей, представляет собой телесное повреждение, как постановил вчера районный суд Кельна, – говорит обозревательница новостей. – Мусульманские и иудейские организации реагировали столь же растерянно, как и Евангелическая и Католическая Церкви, так как сочли возможный запрет на обрезание ущемлением права на свободу вероисповедания».

«Ущемлением права на свободу вероисповедания? – спрашивает Сара, входя на кухню с Кларой на руках, и качает головой. – Выходит, ради свободы вероисповедания можно обрезать своих детей?!»

«Просто непостижимо! – Я наливаю нам обоим эспрессо и щекочу дочке нос. – Но теперь я сперва свожу Кларочку к Гизеле, а там посмотрим…»

После короткой поездки на велосипеде я встречаюсь с нашей няней, которая уже стоит перед домом с несколькими родителями и их детьми. Среди них – Олгун и Салиха со своим сыном Сами, с которыми мы так хорошо ладим, что мы уже много раз бывали вместе в послеобеденное время на детской площадке. Оба родителя – коренные берлинцы с турецким миграционным прошлым.

«Это просто вопиюще! Ты уже слышал? – говорит Олгун, когда Гизела с нашими детьми уходит на площадку. – Называть обрезание телесным повреждением – такая же глупость, как если бы телесным повреждением называли, например, подрезание ногтей!»

«Подумай-ка, что запрещают! – соглашается с ним Салиха. – Сами в любом случае должен быть обрезан! Мы не религиозны, но… – Она медленно качает головой. – Это, знаешь ли, просто вопрос культуры!»

«Культура мне безразлична! – возражает ей Олгун. – Его… должен выглядеть так же, как мой, – кончик отрезается (и тут не о чем дискутировать!) из гигиенических соображений!»

«Мытье в этом смысле тоже полезно, – говорю я Олгуну и Салихе, достаю из кармана штанов звонящий мобильник и прощаюсь с обоими. – Привет, Михаэль!» – говорю я гендиректору фонда Джордано Бруно и слушаю, что он говорит.

«Организовать комитет по правам детей в Берлине? Конечно, я бы с удовольствием, но пока что я слишком мало знаю об обрезании, чтобы с полным правом участвовать в его обсуждении».

Я договариваюсь с ним, что просмотрю обоснования новоиспеченного решения кельнского ландгерихта[68], и дома уже обнаруживаю в компьютере обиженные отклики религиозных реакционеров. Но быстро нахожу и историю с решением суда. Вот ее суть: 6 ноября 2010 года некая мама со своим четырехлетним сыном входит в пункт оказания скорой помощи при кельнской университетской клинике и показывает лечащим врачам кровоточащий пенис своего сынишки. За пару дней до этого паренек, родители которого исповедуют ислам, был подвергнут обрезанию, то есть всю его крайнюю плоть оперативно и безвозвратно удалили, полностью обнажив головку пениса. Четырьмя стежками рану зашили, но это (как отнюдь не редко случается после подобной процедуры) привело к новым кровотечениям, которые удалось остановить врачам в пункте оказания скорой помощи.

До сих пор такое бывало столь часто, потому что даже при профессионализме врачей и при оптимальных медицинских условиях, читаю я далее, у так называемой циркумцизии[69] довольно низкий уровень осложнений – по крайней мере, в течение операции или вскоре после нее^82. Однако последствия этого визита в скорую помощь далеки от нормальных: неспроста районный суд Кельна пронюхал об этом, с присущей суду скрупулезностью выяснил обстоятельства дела и примерно через полтора года, то есть 7 мая 2012 года, вынес трезвое решение: оперативное удаление крайней плоти полового члена имело место без необходимости медицинского вмешательства. А поскольку ампутация здоровой части тела непременно требует объяснения и письменного согласия пациента, который в данном случае не мог этого предоставить, прокуратура обвинила врача в том, что он «посредством опасного инструмента причинил физический вред другому лицу и тем самым нанес ущерб его здоровью»83.

Или более кратко: суд охарактеризовал ритуальное обрезание гениталий у мальчиков как противоправное телесное повреждение.

В обосновании судебного решения неоднократно появлялись два имени: Рольф Херцберг и Хольм Пуцке. И хотя оба этих специалиста по уголовному праву вложили в эту аргументацию невероятно много энергии, ее можно резюмировать в нескольких строках, из которых я неожиданно узнаю много нового о своем собственном детородном органе: крайняя плоть пениса – это функциональная часть мужского тела. Она защищает головку, которая представляет собой внутренний орган, от усыхания, ороговения и различных загрязнений. Благодаря примерно 20 000 рецепторам, которые в ней сходятся, крайняя плоть более чувствительна, чем кончик пальца или губы. При мужском обрезании, или так называемой циркумцизии, эта крайняя плоть полностью удаляется, а она составляет около 50 процентов всей кожи пениса и около 70 процентов чувствительной ткани. С учетом этого факта циркумцизию можно характеризовать как ампутацию, которая, как и всякая ампутация, необратима. С точки зрения врачебного права, такое вмешательство в основном требует острых медицинских показаний, которые, однако, редко встречаются в данном случае и при которых почти во всех случаях достаточно консервативного лечения, то есть в ампутации необходимости нет. Кроме того, ампутация требует письменного согласия пациента после его предварительного информирования о риске и пожизненных последствиях этой операции на его теле.

То, что это окажется одним из самых сложных вопросов в тяжбе между религиозными институтами и демократическим конституционным государством, стало ясно утром 8 мая 2012 года. А за этим следует еще один весьма актуальный вопрос: что же в Германии больше ценится – право детей мужского пола, у которых есть религиозные родители, на физическую неприкосновенность или право религиозных родителей навязывать свою «свободу вероисповедания» своим сыновьям и на этом основании ампутировать у них наиболее чувствительную часть тела?

«Филипп, телефон!» – зовет Сара из гостиной.

«Это Миха звонит!»

«Привет, Фил! – как всегда весело кричит он в трубку и сперва говорит обиняками. – Слушай, я собрал команду людей, уже давно разбирающихся с обрезанием мальчиков. Большинство из них сейчас по случаю в Берлине. Может, ты скоординируешь встречу, чтобы мы как можно скорее начали информационную кампанию?»

«Я с удовольствием, но… – как бы мне это лучше выразить? – Тема-то ведь сверхсложная!»

«Для того и комитет! – Михаэль смеется. – Ты же знаешь: одна голова – хорошо, а десять – лучше! Свяжу вас всех по электронной почте, а вы завтра утром встретитесь, о’кей?

«Уже завтра?!»

«Конечно! Слушай, эту тему скоро станут вовсю обсуждать, так что мы – как фонд – должны быстро реагировать!»

Михаэль прощается так же весело, как и начал разговор, но потом добавляет еще пару слов: «Значит, для вопросов прессы я дам твой номер, о’кей?»

«Э-э…»

«Ну, пока-пока!»

Остальную часть дня я использую для первого исследования по нашей теме, читаю опросы людей, подвергнувшихся обрезанию, копаюсь в сборниках законов и медицинских отчетах и прерываю свои поиски, столкнувшись с видеоизображением обрезания младенца – я просто не могу на это смотреть!

Придя в офис фонда на следующий день, я встречаю пару знакомых лиц, среди прочего – моего коллегу по кампании Нико и Франка из гуманистической пресс-службы, а также несколько новых. Когда мы рассаживаемся в конференц-зале, первым представляет себя адвокат, который – хотя на адвоката он не очень-то и похож – явно претендует на юмор:

«Я – Вальтер, и я – правозащитник[70], – представляется он монотонным голосом, и его взгляд немного нервно поблескивает за стеклами очков. – Поэтому вы можете меня называть не просто Вальтером, а рэхтсанвальтером!»

«Рэхтсанвальтером? – Рядом с ним сидит педиатр, блондинка с тугой косой. – Это, наверное, шутка. Я – доктор Беата Майер, добрый день! Я буду здесь приводить медицинские аргументы против обрезания мальчиков».

Кроме того, в собрании участвуют члены организации, которая уже много лет выступает в защиту генитального самоопределения, как это там называется. И еще присутствует человек, который выглядит так, словно пришел к нам из темной комнаты Бергхайна[71].

Он небольшого роста, крепкого сложения, с очень коротким «ирокезом» на голове, но зато с длинной козлиной бородкой с проседью и, несмотря на летнюю температуру, в кожаной куртке. В мочке уха у него пирсинг, и я подозреваю, что подобные украшения он имеет и на других, в данный момент скрытых от нас частях тела, а взгляд у него одновременно мягкий и твердый. Вероятно, именно это называют суровой красотой; в любом случае, это весьма своеобразный тип.

«Привет, я – Али Утлу, – говорит он прокуренным голосом и с кельнским выговором и усмехается. —

Я атеист, бывший мусульманин, состою в Партии пиратов[72], а еще я – гей-мигрант».

«Ого! – вырывается у меня. – Да ты же воплощение кошмара для Христианско-демократического союза, это круто! Не хочешь стать нашим талисманчиком?»

«Охотно! – Он весело улыбается, но вдруг что-то вспоминает. – А ведь я еще и жертва обрезания – потому-то мы здесь и собрались!»

Затем представляются и остальные – они будут в основном помогать в организации кампании, – и вот мы все готовы послушать историю Али.

«С тобой все в порядке?» – спрашиваю я осторожно.

«Со мной-то уже да, а вот сможешь ли ты это выдержать! – Он откашливается. – Тогда мне было пять лет», – спокойно начинает он и держится уже совсем не так неуклюже, как только что.

«Тогда, в 1975-м, я был на своей родине в Чандарлы[73]. Все говорили, что это великий день в жизни парня,

а я испытывал только страх. На глазах у моих друзей взрослые затащили меня на стол. – Али говорит теперь тише и смотрит на свои руки. – Я кричал и дрыгался как сумасшедший, но они были сильнее меня и стащили с меня штаны. – Он вздыхает. – Потом пятеро мужчин ухватили меня: двое за руки, двое за ноги, а отец держал мою голову. Потом шестой мужчина достал скальпель и… – он сглатывает, – …и отрезал мне всю крайнюю плоть».

«Вам делали анестезию?» – спрашивает, не моргнув глазом, педиатр.

«Этого я не знаю. – Али глубоко вздыхает. – Я просто выл, я думал, что умру от боли. А боль потом – несколько дней, даже недель – была просто адская!»

«А потом? – Госпожа доктор Майер чувствует себя на высоте своей профессии. – Как было в течение этих недель?»

«В смысле – с членом?»

«Да».

«Черт! Да с него кровь лилась ручьем, рана не проходила, ночами у меня там все адски болело, я спать не мог! Через пару недель рана зажила, но прошел почти год, пока головка полностью кати… рени…»

«Кератинизировалась. – Доктор поднимает взгляд от своего блокнота и смотрит на публику. – Под этим подразумевается ороговение головки, которая, собственно, является внутренним органом, и в результате ампутации крайней плоти ее изначально очень чувствительная поверхность превращается в мертвую роговую материю. Подобно тому, как бывает с подошвами людей, часто бегающих босиком. – Она снова смотрит на Али. – А сегодня? Есть ли у вас проблемы с эрекцией, с оргазмом или что-то подобное?»

«В данном конкретном случае это не имеет значения», – кашлянув, вставляет Вальтер, но Али спокойно поднимает руку.

«Все в порядке, мы же хотим провести информационную кампанию, так что незачем правду скрывать. На ваш вопрос я отвечу – да. – Он кивает Беате. – У меня и те, и другие проблемы, причем с эрекцией проблемы возникают гораздо реже. Куда хуже проблема с оргазмом. Некоторые обрезанные мужчины хвастаются, что они могут продлевать акт, но я всегда говорю: должны продлевать! – Он постукивает по своим наручным часам. – За тридцать минут? Никакого шанса! Сорри, если я должен здесь говорить прямо, но мне нужно, чтобы меня долго и как следует стимулировали, пока я дойду до точки – а тут как раз и возникает проблема с эрекцией. Я знаю многих обрезанных мужчин из числа геев, и у них это совсем не редкий феномен, особенно у пожилых!»

«Также и из многочисленных исследований видно, – вмешивается Вальтер и потуже затягивает галстук, узел которого выступает из-под воротника его узорчатого жилета, – что обрезанные мужчины страдают от этих и подобных последствий особенно в пожилом возрасте. Но если мы желаем способствовать тому, чтобы за решением кельнского суда последовал законодательный запрет религиозного, а значит, не рекомендованного медициной, обрезания у несовершеннолетних, то юридическая аргументация будет важна для нашей работы в той же мере, что и медицинская».

«И какова она конкретно? – Я встаю и иду к флипчарту. – Может, для начала наметить тезисы для нашей работы?»

«Сначала нам надо постановить, что мы выступаем исключительно против определенного вида циркумцизии, то есть ампутации крайней плоти пениса: против не имеющего медицинской необходимости обрезания несовершеннолетних и потому не могущих дать свое согласие пациентов. – Он ждет, пока я запишу этот тезис на доске. – В конце концов, в этом отношении следует обдумать два основных права: статья вторая, пункт второй Конституции – каждый человек имеет право на физическую неприкосновенность – и статья четвертая, пункт второй Конституции – право на беспрепятственную религиозную практику».

«Но может ли право на беспрепятственную религиозную практику передаваться собственному отпрыску?» – вставляет мой коллега по фонду.

«Сторонники обрезания ответили бы: да, и обосновали бы это статьей шесть, глава вторая Конституции, согласно которой воспитание детей – это естественное право родителей, и законом о религиозном воспитании детей, который наделяет родителей правом на религиозное воспитание своих детей».

«Но какая связь между воспитанием и ампутацией?» – интересуется Али.

«Никакой. – Адвокат поправляет свои бескаркасные очки. – Именно к этому мы и клоним: гарантируемое Конституцией право на беспрепятственную религиозную практику родителей не подразумевает права на то, чтобы принуждать несовершеннолетних к участию в религиозных ритуалах, предусматривающих оперативное и необратимое вмешательство в физическую автономию ребенка».

«Ах, вот оно что! – Али почесывает бородку. – А теперь, пожалуйста, переведите на обычный язык».

«Правильно! – вставляю я. – Если мы хотим развернуть кампанию, то должны как-то попроще сформулировать свой месседж».

«Проще? – Вальтер снимает очки. – Но тогда, в известной мере, он лишится точности!»

«А что ты хочешь написать на плакате? – вворачивает Франк, редактор гуманистической пресс-службы на грубом берлинском диалекте. – Не рекомендованная медициной ампутация крайней плоти у неспособного высказать свое согласие пациента не совпадает с беспрепятственной религиозной практикой и поэтому должна быть запрещена?!»

Все смеются, только Вальтер кивает.

«Примерно так, да! – Теперь он ослабляет галстук. – Ну а что вы предлагаете?»

«Можешь спокойно говорить мне “ты”! – Франк минуту раздумывает. – Мы ведь хотим бороться за права детей, и всякому должно быть понятно, чего мы хотим, не так ли? – Все кивают, и Франк заканчивает свою мысль. – Как насчет такой формулировки: “Руки прочь от моего хера”?!»

Безмолвие. Доктор Майер молча моргает, а Вальтер от изумления раскрыл рот.

«По-моему, классно! – говорит Али. – Но для публики “хер” звучит как-то не вполне прилично, а?»

«Но парни так и говорят: “хер”! – Франк смотрит на Али в упор. – Неприлично было бы – х…»

«Я вынужден попросить вас… – У Вальтера лицо белое как мел. – Нет ли у вас более деловых соображений?!»

«Мне не нравится эта зацикленность на гениталиях, – бросает в пространство доктор Беата. – Мы должны также высказаться против обрядов, в которых подвергаются обрезанию и другие, помимо гениталий, части тела. – Снова все кивают. – Кроме того, наша аргументация направлена не против обрезания гениталий у взрослых. Я склоняюсь, скорее, к самоопределению…»

Все согласны, однако мы не можем найти лаконичную формулировку этой идеи. Нико приходит в голову позвонить Михаэлю, что мы делаем незамедлительно, и мы описываем ему все приведенные соображения.

«По-моему, все идет отлично! – звучит его голос в динамике, причем можно уловить через телефон его довольную улыбку. – А что если так… – Несколько секунд все как зачарованные уставились на мобильник посреди стола: – “Мое тело принадлежит мне!” – так мы избавимся от проблемы с пенисом!» «“Мое тело принадлежит мне…” – повторяю я и смотрю на всех: на их лицах – одобрение. – Спасибо, принято!»

«Отлично! – радуется Михаэль. – Кстати, я созвонился с Хольмом Пуцке», – бросает он мимоходом.

«Хольмом Пуцке? – Вальтер сам не свой. – С кем, с кем? С Хольмом Пуцке?!»

«А с кем же? – Франк берется за голову. – Это имя что – существует дважды?!»

«Да-да, с ним! – слышим голос Михаэля. – Он и Рольф Херцберг охотно поддержат нашу кампанию. Кроме того, они знают одного юриста со связями, который хочет написать открытое письмо федеральному правительству. В общем, дело идет… И еще мне звонили из какой-то редакции – куда уж больше, Фил?»

«Ну-ну?»

«Они сами с тобой свяжутся. – Слышен фоновый звонок. – О, мне пора! Удачи вам!»

После этого разговора мы обалдело смотрим друг на друга, и тут звонит мой мобильник. Устанавливается мертвая тишина, и я включаю громкую связь.

«Добрый день, господин Мёллер! – говорит приветливый женский голос. – Моя фамилия – Клавински, я из редакции Анны Билль. У вас найдется для меня минутка?» «Ну конечно же, добрый день! – Мы уставились на телефон. – Это здорово, что вы позвонили!»

«Мы бы хотели пригласить вас в гости на наше ток-шоу. Ваш номер мне дал Михаэль Шмидт-Саломон, и он сказал, что вы – член комитета по правам детей, выступающий за запрет обрезания – это так?»

«Именно так! – Все коллеги радостно кивают, только Вальтер вскакивает и показывает на доску. – И мы говорим исключительно об обрезании, – быстро добавляю я, – которое противоречит медицинским показаниям и применяется в отношении несовершеннолетних».

«Да, это понятно! – Слышен шелест бумаг. – К сожалению, у меня сейчас мало времени, так как мы хотим поскорее подготовить передачу о решении суда, но моя коллега послезавтра перезвонит вам для подробного предварительного обсуждения, чтобы выяснить, подходит ли ваша тема к теме нашей передачи, о’кей?» «О’кей!»

Дама, дружелюбно поблагодарив, прощается, после чего наш новоиспеченный комитет принимается за работу: пока большинство из нас заняты, в первую очередь, графикой, текстами и домашней страницей кампании, Вальтер, Беата и я подготавливаем мое выступление. Для этого мы, взяв термос с кофе, удаляемся в небольшой конференц-зал, где Вальтер углубляется в свои юридические детали и привлекает к делу конвенцию ООН о правах ребенка.

«Конвенция была ратифицирована ООН в 1989 году и вступила в силу в Германии в 1992 году, – объясняет он. – Согласно статье 14, все государства-участники должны уважать право ребенка на свободу вероисповедания, а в соответствии со статьей 19 эти государства принимают все соответствующие меры для защиты детей от любых форм насилия, вреда или жестокого обращения. Кроме того, мы должны сослаться на статью 136 Веймарской Конституции, которая, согласно статье 140 основной Конституции, является ее составной частью. Особенно важен здесь пункт 4, согласно которому никого нельзя принуждать к участию в религиозной практике. – Вальтер смотрит на нас поверх очков. – Это понятно?»

«Я просто все это запишу… – говорю я, но после того, как я несколько минут вникал в его юридические тонкости, мне стало ясно, что мой неюридический мозг функционирует иначе. – Не могли бы мы составить перечень вероятных вопросов ко мне и сформулировать ответы на них?»

«И лучше всего с типичными аргументами сторонников обрезания. – Беата кивает. – Это разумно, по-моему».

Так мы и проводим оставшуюся часть рабочего дня, а также и следующего: ставим медицинские и юридические вопросы и формулируем ответы на них; рассматриваем религиозные аргументы и опровергаем их; фиксируем исследования, собираем имена и аргументы из учреждений и негосударственных организаций, выступающих против ритуального обрезания; читаем разъяснения Хольма Пуцке и связываемся с ним по телефону; то и дело созваниваемся с Михаэлем, ведущим параллельную пресс-службу, в которой сообщается об учреждении нашего комитета; и роемся в растущей горе неистовых комментариев в интернете, поливающих грязью в равной мере как противников, так и сторонников обрезания.

«Самое главное – сделать дискуссию как можно более объективной», – говорит Михаэль, когда мы звоним ему на следующий день.

«В интернете вас уже вовсю поливают дерьмом! Вы готовы, например, к обвинению в антисемитизме?»

«Да это просто неслыханно! – Вальтер качает головой. – Мы заступаемся за детей, а нас обвиняют в антисемитизме!»

«Потому что мы ставим под сомнение многовековую иудейскую традицию! – сердито отвечает Михаэль. – И всем плевать на тот факт, что давно уже есть верующие евреи, которые хотят предоставить взрослому человеку самому решать, делать ли ему это самое обрезание, и что при этом они считают себя благочестивыми иудеями! Консервативные иудейские организации перетолкуют это как общее нападение на их религию и будут утверждать, что весь мир принимает их практику – кроме нас, немцев!» «И что мы тогда скажем?» – спрашиваю я – больше себя самого, чем других.

«Ну, было бы лучше, если бы дебаты начались не на родине холокоста, чтобы у нас остались окольные пути. Но теперь…»

Михаэль переводит дух.

«Прежде всего нужно сказать, что дебаты изначально были инициированы евреями, которые называют себя “евреями против обрезания”. И, конечно, антисемиты выползут из своих чертовых нор и постараются запрыгнуть в наш трамвай, хотя это не имеет никакого отношения к нашим заботам об организации защиты детей и оказанию им врачебной помощи. Кроме того, здесь действует обычное правило, – теперь снова слышно, что Михаэль улыбается. – Если вы хотите одолеть демагогов, то следует соглашаться с ними там, где они правы, иначе они будут торжествовать со своими полуправдами!»

«Ты это только что придумал?» – интересуюсь я.

«Чепуха, я – писатель, такие фразы – мой хлеб насущный! – Снова слышно, как там звонит телефон. – В общем, пока…» – шепчет он весело в трубку и исчезает из эфира.

«О’кей, скоро позвонят из редакции, Филипп! – Вальтер смотрит на часы. – Потом давай все повторим, лучше всего начать с наших общих принципов. Готов? Я теперь буду играть роль редактора, идет? —

Он откашливается. – Итак, господин Мёллер, какие же принципы лежат в основе вашего комитета, выступающего против не имеющего медицинских показаний обрезания детей?»

«Ну… – Я тоже прочищаю горло. – Циркумцизия, то есть необратимая ампутация крайней плоти пениса у мальчиков, есть, в первую очередь, рискованное и болезненное оперативное вмешательство, при котором удаляется большая часть чувствительной ткани пениса».

«Около семидесяти процентов», – добавляет Беата. «Я знаю».

«Так скажи!» «Но…» «Никаких “но”! – она строго смотрит на меня. – Цифры всегда полезны, чем конкретней, тем лучше».

«Ну ладно! – Я мысленно ищу красную нить. – С этической стороны эта операция представляет собой грубое нарушение права на самоопределение и права человека на физическую неприкосновенность, а эти права куда важнее, чем религиозные убеждения родителей. – Я минуту раздумываю. – К тому же медицинские аргументы в пользу ампутации крайней плоти сегодня устарели, потому что сокращение крайней плоти, как известно, теперь нормальный случай. Среди педиатров в последние годы имело место решительное переосмысление, как считает и федеральная ассоциация детских и подростковых врачей»84.

«Очень хорошо! – Беата улыбается, хотя и едва заметно, но все же впервые. – Но обрезание крайней плоти – это ведь не просто пустяк, как, скажем, прокалывание ушных мочек?»

«Нет, а именно нет по пяти причинам. Во-первых, при обрезании удаляется столько ткани – около пятидесяти процентов кожи пениса! – что вы должны, скорее, сравнить это с ампутацией ушных мочек. Соответственно, во-вторых, боль при той и другой операции просто несравнима, это связано с тем, что крайняя плоть содержит около 20 000 нервных окончаний, что, в-третьих, означает, что при обрезании удаляется самый чувствительный орган мужского тела. К тому же крайняя плоть – в-четвертых, в противоположность ушным мочкам, несет еще и биологическую функцию. – Я гляжу на Беату и соображаю, потом мне приходит в голову пятая причина. – Кроме того, и прокалывание ушных мочек у детей мы считаем также проблематичным, хотя и в меньшей степени, чем ампутацию крайней плоти. Наше требование таково: каждый человек должен сам решать, делать ему обрезание или не делать!»

«Но, господин Мёллер! – вставляет опять Вальтер изменившимся голосом. – Чем позднее это делают, тем это хуже! Поэтому лучше всего делать это с новорожденными, которые и не вспомнят об этом!»

«Да, так считалось долгое время! – Я не могу не усмехнуться. – Но так и обстоит дело с религиозными вопросами: рано или поздно они разбиваются о действительность. Раньше в самом деле думали, будто грудные дети не чувствуют боли, но, к сожалению, все наоборот! Новорожденные, в противоположность взрослым, а также более старшим детям, еще не знают, что боль проходит. Поэтому мозг не выделяет эндорфинов, делающих боль терпимее. Один человек по имени…»

«Борис Церников», – подсказывает мне тут же Беата.

«Точно, он возглавляет немецкий центр по изучению детской боли и обнаружил, что обрезанные дети при вакцинациях выдают значительно больше гормонов стресса, потому что из-за несмягченной боли в момент обрезания может сформироваться специфическая память о боли»85.

«Что же – обрезание делать позже? – Вальтер откидывается на спинку стула. – В возрасте поступления в начальную школу, как у мусульман?»

«Тоже нет. Хотя я могу понять, что лишь у немногих мужчин хватит смелости говорить об этом, но мой коллега Али Утлу при нашей первой встрече выразительно описал, как его обрезали в пятилетием возрасте, – такое не забывается!»

«Может, и так! – Беата, помедлив, берет шарф и ненадолго обматывает его вокруг головы. – Но, как мусульманская женщина, я скажу вам: обрезанные мужчины просто гигиеничнее!»

«Немытые обрезанные мужчины, возможно, гигиеничнее, чем немытые необрезанные мужчины. – Головной платок Беаты меня немного раздражает, но она и ухом не ведет. – Но по сегодняшним стандартам гигиены нет никакого повода для обрезания – а только для мытья!»

«Но смегма, это неприятное белое вещество под крайней плотью, вызывает рак шейки матки! – Она морщится. – Даже Всемирная организация здравоохранения рекомендует обрезание – разве нет?»

«Давайте-ка уточним! – Я смотрю в свои бумаги и читаю: – Всемирная организация здравоохранения раньше рекомендовала профилактическое обрезание в африканских странах с высоким уровнем ВИЧ-инфекции взрослым (а не детям!)86, но много лет назад уже отказалась от этой идеи, так как не было никаких данных в ее поддержку. Напротив, скорость передачи ВИЧ в этих регионах даже увеличилась, предположительно из-за того, что обрезанные мужчины при занятиях сексом и без того чувствуют меньше, а с презервативом – как сообщается в отчетах – вообще почти ничего не замечают! – Готовясь к ток-шоу, я упражняюсь в сохранении спокойствия перед лицом этих чудовищно фальшивых утверждений! – И то же самое, кстати, касается и утверждения, что смегма вызывает рак шейки матки – полная чушь, не доказываемая никакими исследованиями! Кроме того, тогда и женщин следует обрезать, потому что у них в вагине тоже есть смегма!»

«Ну, это уже слишком! – Беата так взбешена, что ей приходится придерживать свой головной платок. – Вы валите в кучу женское и мужское обрезание!»

«Хоть я и не делаю этого, но… – Я делаю глубокий вдох, ибо тема и впрямь щекотливая, – …в конце концов, обрезание гениталий у мужчин вполне сравнимо с женским».

«Что?! – кричит на меня Беата. – Вы совсем спятили?»

«Я знаю, это трудная тема, но есть же, наконец, самые разные формы женского обрезания, так что давайте, пожалуйста, на минутку будем объективны. – Вальтер поднимает кверху большой палец[74]. – Конечно, так называемая инфибуляция, то есть полное удаление наружного клитора и половых губ и последующее ушивание влагалища намного хуже, чем обрезание крайней плоти у мужчин. Но другие формы женского обрезания, такие как надрезы клиторального капюшона, который полностью заживает после этого, тоже жестоки, хотя имеют гораздо меньшие последствия для обрезанных девушек, чем для обрезанных мужчин, и запрещены почти во всем мире – и это справедливо! Так что нет оснований игнорировать статью 3 Конституции, ведь все люди равны перед законом – мужчины и женщины, мальчики и девочки!»

«Но завет с Богом! – расстроенно говорит Вальтер. – Сам Бог повелел нам, иудеям, обрезать своих детей, чтобы сохранять с Ним завет, союз! Разве это не веское основание?»

«Мы ведем религиозный спор или медицинский?» «И то и другое!»

«Ну хорошо! Прежде всего, меня напрягает, что этот ритуал восходит к ветхозаветному рассказу об Аврааме, которому Бог приказал, чтобы тот принес Ему в жертву своего сына. Этот Авраам, по сути дела, готов уже зарезать своего сына – прошу прощения, но что это за свирепая мораль?! Верно ли я понял, что обрезание мальчиков действительно восходит к этой истории, так что Богу надо приносить в жертву уже не всего сына целиком, а только самую чувствительную часть его тела?»

«Это несколько сокращенный рассказ, но, в общем, да! – Вальтер снова становится более резким. – Но не заняться ли нам нашей главной заботой? Основной закон Конституции, в конце концов, гарантирует нам право практиковать нашу религию».

«Ваше основное право на религиозную практику не будет ущемлено запретом принудительного обрезания у мальчиков, – отвечаю я, как положено, – так как это основное право имеет силу только для вас лично и не переносится на третьи лица – в том числе на собственных детей! Каждый человек имеет право воспитывать своего ребенка в своей религии: мусульманской, иудейской, христианской, буддийской, эзотерической – какой угодно. Существует даже право внушать детям определенную веру, хотя они еще слишком юны, чтобы интеллектуально этому противостоять! Нам это не нравится, но это отдельная тема. Но, как и всякое другое право, ваше право на религиозную практику прекращается там, где начинается право другого – а в данном случае как раз на крайней плоти! Перед Основным законом все равны, так что мальчики, как и девочки, совершенно независимо от религиозных убеждений их родителей, имеют равное право на физическую неприкосновенность. Если мы этим правом пренебрегаем, то ФРГ несправедливо называется справедливым государством!»

«Но отмена обрезания в иудаизме немыслима ни при каких обстоятельствах!87 – резко возражает Вальтер. – При таком запрете жизнь иудеев и мусульман в Германии стала бы уже фактически невозможной!»

«Даже если сейчас вы сочтете это чем-то неслыханным, ваш аргумент просто лишен смысла. – Я снова должен глубже вдохнуть воздух, ибо, как известно, никто не любит слишком горячащихся гостей в ток-шоу. – Есть и в Германии, как и в других частях мира, в Израиле, в США, но также и в странах мусульманских множество людей, которые однозначно высказываются против принудительного обрезания мальчиков и при этом продолжают считать себя полноценными верующими. Так что, пожалуйста, никаких пустопорожних угрожающих жестов и эмоций, которыми незачем нагружать дискуссию!»

«Хорошо, что вы упомянули США… – Вот, кажется, и Вальтер очутился в своей тарелке. – Если обрезание скорее вредит мальчикам, чем идет им на пользу, то, господин Мёллер, почему же в США его продолжают осуществлять?» «Это звучит почти так, словно вы считаете, что в США делается только что-то имеющее смысл! – Я ухмыляюсь и с великой радостью отмечаю, что даже Беата разок улыбнулась. – Но серьезно, история обрезания есть история, которая, пожалуй, может происходить только в США. Там она насчитывает почти 150 лет, но не по гигиеническим основаниям, а вполне официально, как способ затруднить себе самоудовлетворение и наказать себя за него. А инициатором был не кто иной, как Джон Гарвей Келлог, который не только изобрел кукурузные хлопья, но и пропагандировал обрезание как эффективное средство против похоти к собственному телу. Он даже писал, что обрезание следует делать без анестезии, чтобы мальчик навсегда запомнил эту краткую боль, а что касается девочек, то он рекомендовал смачивать им клитор неразбавленной кислотой, чтобы эффективно воспрепятствовать вожделению^88. Медицинско-гигиенические аргументы были приняты в США лишь гораздо позднее, и с тех пор число каждодневных обрезаний неуклонно снижается – с 90 процентов в семидесятые годы до сегодняшних 50 процентов!»

«Уф! – Беата снимает платок с головы. – Перерыв?»

«Ну нет, я только разошелся! – Я делаю глоток холодного кофе. – Мне нравится эта ситуация, похожая на семинарские занятия, давайте продолжим!»

«Давайте! – говорит Вальтер, затем его голос снова меняется. – Я все-таки думаю, что запрет обрезания был бы вторжением в религиозную свободу – а это в Германии высшая заповедь!» «Это не высшая заповедь, нет, гораздо важнее право человека на физическую неприкосновенность, – быстро парирую я. – Кроме того, мы говорим не о всеобщем запрете обрезания, а о запрете принудительного обрезания несовершеннолетних. Из этого уже ясно, что мы тем самым даже укрепили бы религиозную свободу, а именно свободу детей и подростков! Ведь обрезание насильно делает их членами некоего стада. И хотя позднее они все еще смогут отказаться от навязанной им веры – если только ее не вдолбили им в голову необратимо, – но неспроста даже мусульманский врач рекомендовал делать обрезание не в шестнадцать лет, а намного раньше, поскольку слишком велика опасность, что с возрастом дети узнают всю правду».

«Но я знаю точно, что мусульманская община, – говорит Беата, снова обязавшая голову платком, – будет издеваться над необрезанными подростками. Уже поэтому они должны быть обрезанными!»

«То есть вы хотите сказать: давайте обрезать наших сыновей, чтобы их не исключили из общины? – Я смотрю в упор на Беату. – Вы это серьезно?»

«Но я не знаю ни одного мусульманина, – отвечает она, – который был бы недоволен своим обрезанием!»

«Но тогда, должно быть, он позволил сделать его, будучи уже взрослым. А то, что вы ни одного недовольного не знаете, не означает, что таких нет. – Я с трудом удерживаюсь от смеха, потому что эта предвзятая аргументация нередко встречается и за пределами дискуссий об обрезании. – Кроме того, большинство мужчин из вашего окружения, вероятно, были обрезаны задолго до своего первого сексуального опыта и поэтому вообще не знают, какие ощущения бывают при сексе или при мастурбации с крайней плотью и неповрежденной головкой. Кроме того, такие мужчины должны были бы признать два болезненных момента: во-первых, что их родители – пусть бессознательно – обошлись с ними несправедливо, а во-вторых – что их пенис хотя и работоспособен, но уже не совершенен».

«Но никто из них не говорит, что им причинили боль, никто! Кроме того… – она осторожно улыбается уголками рта, – …говорят же, что обрезанные мужчины способны к более длительному акту. Разве же это плохо для женщин?»

«А вы попробуйте перевернуть эту аргументацию, – говорю я спокойно. – Мужчины выступали бы за обрезание гениталий у маленьких девочек, потому что потом они могли бы иметь больше удовольствия с ними в постели. Представьте себе такое на минутку!»

«Давайте вернемся к объективной части!» – прерывает нас Вальтер своим обычным голосом.

«Итак, предположим, что ваша точка зрения одержит верх…»

«Мое мнение в точности совпадает с мнением всех медицинских ассоциаций и юристов».

«Ну да, ну да! – Вальтер раздражается. – Только вот как вы себе представляете осуществление этого проекта? Немецкая полиция должна штурмовать мечети и синагоги, в которых производится обрезание? Или больницы?»

«Нет, в перспективе мы не считаем уголовное право правильным инструментом в борьбе против принудительного обрезания».

«А что тогда?»

«Просвещение! Мы за то, чтобы подходить к принудительному обрезанию так, как это сделал кельнский земельный суд, постепенно: осудить его как телесный ущерб, но не наказывать за него. Родители должны быть проинформированы всесторонне и на понятных им языках об опасностях и сложностях этой операции, а также о возможных долгосрочных последствиях».

«А что за опасности в этой операции?» – интересуется Беата, снова снимая платок.

«Даже в оптимальных условиях почти в двадцати процентах случаев случаются осложнения, такие как послеоперационные кровотечения, инфекции, нарывы, сужения мочеиспускательного канала и так далее. В отдельных драматических случаях вследствие обрезания бывает необходимо даже ампутировать пенис полностью, а в связи с необходимостью наркоза в Германии уже доходило до инвалидности и даже случаев летального исхода. В США более сотни детей умирает каждый год в результате инфекции после обрезания^89, и по некоторым подсчетам последствий этой операции не переживут несколько тысяч мальчиков во всем мире»90.

«Почему же об этом не известно?» – спрашивает Беата.

«Напротив, эти исследования доступны каждому, но понимание – редкое искусство при наличии религиозных убеждений!»

«А вы не думаете, что все сразу побегут к подпольным мастерам обрезания, и эта операция будет производиться при худших условиях?»

«Вот это угроза… Но давайте же сохранять объективность! Если родители достаточно информированы, прежде всего – об огромном риске подпольного обрезания (а оно в любом случае – тяжкое преступление!), то скорее они предпочтут ездить как туристы в свои родные страны, где обрезание официально разрешено. Но поскольку это будет требовать времени и больших денег, запрет возымеет действие сигнала, и число случаев принудительного обрезания будет постепенно уменьшаться».

«О’кей! – Беата снимает платок и отбрасывает его. – Я больше не могу – давайте сделаем обеденный перерыв!»

Вальтер и я, тоже несколько утомленные, соглашаемся и в ресторане из уважения к нашим гостям пытаемся обсуждать менее актуальные вещи, чем острый фимоз, вагинальные увечья и импотенцию, но нам это, увы, почти не удается. Вернувшись в офис, мы все беремся писать ответы, пока, наконец, не звонит мой телефон.

«Филипп Мёллер, алло! – Беата, Вальтер и я тихонько ударяем по рукам в знак примирения. – Замечательно, что вы позвонили…»

«Это вы сейчас так говорите, – отвечает дружелюбный голос из телефона. – Но я хочу сказать сразу и без обид: редакция ток-шоу отдала предпочтение другому гостю, так что мы отменяем наше приглашение!» «Что, извините? – Я ощущаю боль под ложечкой. – Как же так?!»

«Тут наши внутренние редакционные причины, господин Мёллер, и я не вправе говорить вам о них. – Она вздыхает. – Мне бесконечно жаль, и я надеюсь, что мы не причинили вам никаких издержек!»

«Да, конечно… – Я откидываюсь на спинку стула и просматриваю одну за другой сделанные мной заметки. И мне досадно. – Кое-какие, однако, причинили. Но мы все равно работаем над этой темой. Всего хорошего!»

Конечно, ничего хорошего тут как раз и нет, но с подобными редакциями лучше не спорить и не говорить им: вы что, не могли раньше об этом подумать?! А если хотим оставить о себе добрую память у редакции Анны Билль – говорить такого точно не стоит.

Так что дебаты продолжаются без моего выступления в Германии, где эта тема обсуждается в многочисленных статьях. Однако, может быть, самое глупое заявление на эту тему исходит почти с самого верха: «Я не желаю, чтобы Германия была единственной страной в мире, в которой евреи не могут практиковать свои обряды, – гласит оно. – В таком случае мы превратились бы в смехотворную нацию»91.

А поскольку наша федеральная канцлерша этой фразой ясно дала понять, что политическим элитам нашей страны религиозные обряды важнее, чем права детей, это очень быстро ведет к соответствующим последствиям: в августе 2012 года проходит заседание Совета по этике, на котором кристально чистый доклад эксперта по конституционному праву Рейнхарда Меркеля противостоит дикой мешанине религиозных и псевдо-медицинских аргументов одного еврейского и одного мусульманского врача. А 12 декабря 2012 года члены Бундестага голосуют за принятие первого и единственного закона в Германии, который имеет силу только для одного из полов: «Забота о человеке включает также право согласия на не показанное медициной обрезание не способного на разумное суждение ребенка мужского пола, – значится в параграфе 1631d Гражданского кодекса^92, – если эта операция будет производиться в согласии с правилами медицинской науки». А поскольку иудейская традиция предполагает, что крайнюю плоть должен обрезать не врач, а мохель[75], то вторая часть первого абзаца могла бы оказаться проблематичной, поэтому избранное нами правительство придумало второй абзац: «В первые шесть месяцев после рождения ребенка обрезание могут производить также лица, назначенные для этого данной религиозной общиной, согласно абзацу первому…»

Резюмируя, можно сказать, что в Германии от ритуалов обрезания могут быть защищены только девочки; мальчики старше шести лет все-таки имеют право на то, чтобы их крайняя плоть обрезалась по правилам медицины; а вот младенцы мужского пола практически лишены правовой защиты от обрезания гениталий, потому что делать это обрезание разрешено даже тем людям, которые не являются врачами, а научились ему в религиозной общине… Как вам такая картина?!

Таким образом, юридическая гарантия отсутствия ущерба для гениталий и тем самым сохранения способности к сексуальным ощущениям в XXI веке в «Божьей республике Германия» имеет силу только для девочек и для сыновей тех родителей, которые сумели противопоставить разум заблуждению – либо своевременно получили информацию, позволяющую пересмотреть свое отношение к обряду обрезания.

Ну а как на фоне отношений между религией и правовым государством выглядит безбожное счастье?

Обычно это счастье должно создаваться просвещением и самоопределением: Взрослые люди обоих полов, которые в разъяснительных беседах с врачами узнали обо всех фактах и рисках пластической хирургии, могут без проблем в безбожно счастливом правовом государстве прибегать к подобным вмешательствам. Но так как в урологической практике предпринимаются только обрезания гениталий, если для этого имеются медицинские показания, то в большинстве случаев потребовался бы визит к пластическому хирургу. А поскольку этот особый род врачей вряд ли удовлетворится тремястами евро, которые за эту операцию до сих пор запрашивает уролог, число невредимых гениталий должно неуклонно увеличиваться.

Но если кто-либо в Германии XXI века ощущает в себе призвание действовать во имя какого-то Бога, тому закон гарантирует мнимую свободу, свободу средневекового шута – поэтому я не понимаю Олгуна и Салиху, приходящих к нам в гости, хотя уже около года прошло после принятия этого закона.

«Это было совсем плохо, – рассказывает Олгун, – его крайняя плоть так наросла, что когда он делал пи-пи, раздувалась, как баллончик».

«Мы все испробовали, – объясняет Салиха, – но в конце концов нам пришлось из медицинских соображений сделать ему обрезание – это рекомендовал нам врач!»

И тогда становится понятным профессиональное фото, висящее в комнате Сами, на котором он одет в традиционный турецкий костюм в память об обрезании.

Снаружи головной платок. Внутри Аллах?

«Я увольняюсь! – Франциска смотрит сперва на мою коллегу по правлению, потом на меня. – Мне жаль, что это затрагивает теперь и вас, но не могу больше здесь оставаться».

«А дети? – спрашивает моя коллега. – Что с…»

«Им я скажу это завтра. – Она кладет ногу на ногу и скрещивает руки. – Я приняла решение, вот и все!»

Ну супер. Стресс. Просто настоящий стресс. Я должен был бы это знать, когда выставил свою кандидатуру. Но поскольку я отношусь к тому типу людей, которые просто не умеют отказывать в некоторых просьбах, я согласился – и теперь вот такая незадача: дело в том, что я – первый председатель нашего детского сада (Kinderladen), опекаемого самими родителями, кратко – «кила»[76], который посещают

Клара с Антоном; основной принцип такого рода педагогических учреждений состоит в том, что родители создают зарегистрированное объединение, которое потом становится альтернативой обычного детского сада. В этом объединении имеется правление, и это правление – официальный работодатель для педагогического персонала. А если кто-то увольняется? Ну, тогда нужно искать замену…

Объявление срабатывает быстро, и уже через несколько дней мы получаем первые предложения. Разумеется, наша «кила» – место политически вполне корректное и основанное на демократии – в духе того времени, когда возникла идея таких детских садов. Это был 1967 год, когда родителям захотелось, чтобы их дети росли в свободе, и поэтому они разработали идею антиавторитарного воспитания, которую в государственных, – а главное в церковных, – педагогических учреждениях восприняли без восторга. В знаменитом 1968 году «килы» начали расти, как грибы, прежде всего – в Берлине, но также в Штутгарте и в Гамбурге, и стали духовной родиной для «шпонти»[77], знаменитых противников истеблишмента, и для Совета по освобождению женщин.

Моя жена Сара – сама «кила-ребенок», ее мать – хиппи и всегда была «кила-мамой», да и я тоже рос с совершенно естественной убежденностью в самоопределении и равноправии.

Уже когда мы искали надежное место для Клары, нам стало ясно, что городские детсады часто переполнены, персонал – нередко просто катастрофический, пытаясь же получить там место, порой вспоминаешь о покупке автомобиля «Траби» в ГДР, который надо было заказывать уже перед рождением ребенка. Что касается церковных детсадов, то у них официальная задача воспитывать детей в религиозных убеждениях, так что о них мы даже не думали, а решили – в соответствии с нашей собственной духовной свободой – в пользу детсада-«килы».

И вот мне приходится расхлебывать эту кашу и принимать кадровые решения.

Но, поскольку эти решения, к счастью, я принимаю не один, сегодня днем я встречаюсь со своими коллегами по правлению и воспитательницами в столовой «килы». Здесь пахнет картофельным пюре и шпинатом, мы сидим на стульчиках за маленьким столиком, едим печеньица с тарелочек и пьем фильтрованную водичку из чашечек.

Зато нам приятно, что на объявление быстро откликнулись желающие и что мы едины – просто здорово, когда сотрудничают люди, которые уже благодаря своей работе в таком детском саду разделяют друг с другом одни и те же политические взгляды.

«О’кей, все идет хорошо», – говорит моя коллега по правлению и берет из стопки очередное предложение.

«Теперь перейдем к кандидатуре Медины аль-Ва-хиби – ваши мнения?»

«В целом впечатление неплохое», – говорит одна воспитательница. – «Квалификация хорошая», – говорит другая. – «Я бы ее пригласила», – говорит третья.

«А ты, Филипп? – все глядят на меня. – Что ты скажешь о госпоже аль-Вахиби?»

«Гм… – Во мне растет недовольство, так как мое отношение к ней – более эмоциональное, чем профессиональное. – Я не вполне могу оценить ее квалификацию, – начинаю я, – но…»

«Но?! – Наша практикантка Беттина, которая отлично с нами сработалась, смотрит на меня, сощурив глаза. – У тебя какие-то проблемы с госпожой аль-Вахиби, Филипп?»

«Пока не знаю. – Я мысленно считаю до трех, потом поднимаю ее фото: на нем изображена молодая, дружелюбного вида дама с напомаженными губами, с большими, темными глазами и накрашенными ресницами – и в дорогом пестром головном платке, который аккуратно прикрывает все ее волосы до последнего квадратного сантиметра. – Но, честно говоря, мне как-то не нравится ее религиозный головной убор».

У всех собравшихся вскинулись брови и сжались губы, а практикантка качает головой.

«Я попытаюсь коротко объяснить, – быстро говорю я, – чтобы не возникло недоразумения».

«Слишком поздно», – говорит Беттина и демонстративно смотрит в окно.

«Я бы хотела знать! – наша самая давняя воспитательница Сабина, которая в 1980-е годы участвовала в создании “килы” и о которой все знают, что она живет в лесбийской связи, откладывает в сторону свой карандаш. – Давайте-ка послушаем».

«Ну ладно! – Я прочищаю горло. – Если я не ошибаюсь, детсады, учреждаемые по инициативе родителей, возникли из движения, выступавшего против элитарно-господского устроения общества и за права индивидуума, особенно за права женщин. – Сабина кивает, но Беттина опять смотрит на меня в упор. Я нервно ерзаю на детском стульчике, который позволяет мне уместить только половину задницы. – Сара и я каждый день отдаем наших детей сюда из самых лучших побуждений, – говорю я, окидывая взглядом команду воспитательниц, – мы предоставляем их атмосфере свободы и равноправия – и вашему соответствующему мировоззрению. Я не знаю, как вам, но для меня головной платок госпожи аль-Вахиби как символ ислама однозначно находится в конфликте с теми представлениями о ценностях, которые мы передаем нашим детям – поэтому мне трудно согласиться с ее кандидатурой в воспитательницы».

«Ну, мы знаем твое отношение к религии, Филипп, и его разделяю тоже. Но это… – Беттина не выдерживает, – это уже нетерпимость и… дискриминация в профессиональной сфере!»

«Минутку, – включается Сабина. – Вполне может статься, что головной платок госпожи Аль-Вахиби – только дань моде и… – Она набирает воздуху и смотрит на Беттину. – При других профессиях мне было бы все равно – пока она принимает мой образ жизни, я могла бы смириться и с ее причудами! Но я считаю, что для нашего дела весьма проблематично, если женщина закутывает себе голову. – Теперь Беттина смотрит, сощурившись, на нее. – Личная религиозность женщины меня совершенно не интересует, но я согласна с Филиппом: в нашем педагогическом учреждении религиозные символы и убеждения не должны иметь места. – Она вопросительно осматривает собравшихся. – Неужели на этот счет не существует соответствующей статьи закона?»

«Вы даже не знаете, религиозна ли она! – Беттина бьет карандашом по столику. – И это не ваше дело, черт возьми! Всеобщий закон о равном отношении к людям воспрещает религиозную дискриминацию на рабочем месте, так что я говорю: госпожа аль-Вахиби нам подходит, и мы должны ее пригласить!»

Ну, супер, Мёллер, – вот какую кашу ты заварил! Учитывая сложившуюся ситуацию, моя коллега по правлению предлагает обсудить решение о принятии госпожи аль-Вахиби на работу в другой день, что принимается с благодарностью всеми, кроме Беттины, которая до конца нашего собрания смотрит в окно и в конце концов уходит из «килы», ни с кем не попрощавшись.

Я тоже в задумчивости шагаю домой. А вдруг Беттина права? Не стали ли мои доводы всего лишь результатом того неприятия, которое я питаю к политическому исламу? Хотя это неприятие может быть надежно обосновано – в конце концов, довольно бросить взгляд на шариат и на Коран или послушать новости из подчиненных исламу регионов, – однако не выплескиваю ли я вместе с водой и ребенка, когда не хочу доверять воспитание детей – прежде всего, моих! – женщине, чью приверженность исламу выдает обычай носить головной платок?! Тот факт, что ее манера скрывать волосы ясно выдает ее приверженность исламу, – возможно, вне сомнений, но не может ли быть так, что для нашей педагогической деятельности он вообще не играет никакой роли? Возможно, несмотря на этой обычай, она научит детей тому, что мужчины и женщины равны в правах? И что каждый человек сам способен решить, кого ему любить, без разницы – мужчину или женщину? И что каждому человеку дано свободно выбирать, в какого Бога верить или же вообще не быть религиозным? И что некоторые люди верят в одного Бога, другие – в другого, а большинство – во всяком случае, в Берлине, на родине наших детей – ни в какого не верит? И что эти различные позиции вообще не составляют проблемы?

Что ж, такое возможно – даже если сама она носит головной платок как символ идеологии, которая не только основана на религиозных текстах, но чьи лидеры уже довольно активно выступают в Германии, утверждая, что женщины подчинены мужчинам, что гомосексуализм – это грех, что человек не возник в ходе эволюции, а был сотворен единственно существующим Богом, законы которого стоят выше законов, разработанных людьми в диалоге друг с другом.

Но разве я не должен скептически относиться и к тем претенденткам на работу в «киле», которые носят на шее крестик? В конце концов, все вышесказанное в этой главе имеет силу и для немалого числа представителей христианства.

Но, может быть, отношение госпожи аль-Вахиби к религии – такое же, как и у большинства христиан, живущих в Германии, и она носит платок на голове не из-за исламско-политических убеждений, а по каким-либо личным соображениям? Или потому, что чувствует себя обязанной к этому вследствие своей культурной принадлежности? Или, возможно, ее просто принудили к этому? Не исключено и то, что она носит его и вполне добровольно. Но как может быть свободной воля человека, если он вырос в жестком убеждении, будто хорошая женщина – только та, у которой голова покрыта платком?

Ох, наверно, мне никогда не найти ответы на эти вопросы, ибо, когда мы пригласим ее, мы будем не вправе ей их задать – потому что они метят в ее религию, а значит – запрещены Всеобщим законом о равном обращении граждан друг с другом. Это было бы явно проще в одном из 17 500^93 христианских детсадов, существующих в Германии, так как пункт 9 и пункт 20 этого закона дают им поблажку.

«Дорогая госпожа аль-Вахиби, – без проблем могло бы ответить их руководство, – мы искренне благодарим вас за ваше предложение, но от приглашения на собеседование воздерживаемся. Как христианское воспитательное учреждение, мы имеем перед собой официальную задачу воспитывать детей в христианской вере, и поэтому государство наделило нас правом принимать к нам на работу лиц, состоящих в нашей религиозной общине».

Согласно действующему законодательству, ни один адвокат не может оспорить такой ответ. Тот факт, что христианские детсады на 85 процентов финансируются в размере 1,7 млрд евро из государственных средств^94, при этом так же не имеет значения, как и статья 1 нашего Основного закона, согласно которой все люди в Германии имеют равные права. Ибо привилегия собственного права на труд, согласно которой люди, не принадлежащие принятой в данном учреждении религии, могут подвергаться дискриминации, имеет силу для всех религиозных учреждений.

Однако мы, как альтернативный детсад, являемся зарегистрированной организацией и тем самым подчиняемся законам ФРГ. Значит, если мы желаем знать, подходит ли нам тот или иной педагог, то нам следует другими способами выяснить, признает ли он принципы нашего сообщества. Но какими именно?

Может, нам надо ее спросить, как она относится к однополым партнерствам? Или признает ли она эволюцию как миллион раз доказанный факт? Или выяснить, что она думает о религиозной свободе? Или четко спросить: как бы вы определили, пригодно ли мировоззрение того или иного педагога для того, чтобы помочь детям развиться в самоопределяющихся индивидов в открытом обществе?

В конце концов требования, которые мы должны предъявлять к педагогам, не могут быть меньше этих. Это вовсе не означает, что дети должны быть безбожно счастливы – но по возможности они должны быть уверенными в себе и довольными. Я имею в виду, что в секулярном государстве дети должны постепенно получать всю уже нами собранную информацию об этом мире, чтобы впоследствии они могли сами решать, во что им верить и верить ли им во что-то вообще, – таков главный принцип просвещения и самоопределения.

Когда я прихожу домой, голова у меня гудит. Дома я в задумчивости провожу послеобеденное время с моими на зависть беззаботными детьми, а когда оба засыпают, я бросаюсь на диван, глотаю таблетку и ищу решение суда, которое упомянула Сабина. За 0,44 секунды Гугл находит почти 100 000 немецкоязычных новостей по теме головного платка – и сразу наверху выдает актуальный случай из Штутгарта^95, кратко сообщив его суть: одна мусульманка, носящая головной платок, хочет наняться ассистенткой к стоматологу и получает по имейлу отказ со словами: «Мы не принимаем дам, носящих головные платки».

Уфф. Конечно, можно было бы так поступить и в нашем случае, но это вызовет неприятности. Доктор, однако, добавляет еще откровеннее: «Мы также не понимаем, как такие нанимающиеся на работу дамы представляют себе толерантность».

Я откидываюсь на спинку стула и берусь руками за голову – может, и я такой же упрямый зануда, как этот дантист? Действительно ли он просто упрямый зануда, или он вправе отказать этой женщине? И что в этом контексте означает толерантность?

«Что-либо терпеть или переносить» – выдает мне память, и это подтверждает поисковик, приводящий этимологию слова «толерантность» от латинского tolerare, т. e. «терпеть», «допускать». И дает не только философское и политическое измерения этого понятия, но и в дополнение совсем неожиданное – техническое.

Во мне оживают воспоминания об одной очень короткой и почти забытой главе моей жизни. Вскоре после моей гражданской службы мне взбрела в голову дикая мысль – изучить технологию театра и организации мероприятий, но еще до того, как ответственный профессор объявил мне, что я всегда буду работать за кулисами, а не стоять на сцене – так что я сразу потерял к этой сфере интерес и прошел необходимую практику на машиностроительном предприятии.

Итак, я неделями занимался шлифовкой деталей, просверливал отверстия в стали, накручивал резьбу, монтировал розетки в машинах, а также познакомился с 220 вольтами на 16 ампер, которые, по Адаму Ризе получается[78], 3520 ваттами пробежали по моим нервам и впечатляюще мне проиллюстрировали то, чего я никак не мог усвоить на уроках физики: «V» умножить на «а» равно «w», причем «w» здесь явно означает «Wahnsinnsschmerzen»[79].

«Ну чего там, очухались?! – проорал мне шеф, холерический трудоголик, который с 6 утра до 8 вечера бегал с багровым от гнева лицом по цеху, ругая работников на чем свет стоит. – Сейчас возьмете этот проект, – кричал он дальше, – и изготовите деталь, ясно?!»

Он всунул мне в руку эскиз, где наверху значилось: ±1.

«А что вот это значит?» – спросил я и показал на «плюс-минус».

«Это толерантный допуск (Toleranz)[80]! – проорал он. – Один миллиметр – что же еще?!»

«А… что это означает?» – осторожно добавил я.

«Манометр, вы, нынешние студенты, вообще ничего не знаете! – Вне себя от ярости он вырвал у меня бумагу с эскизом и заорал так громко, что время от времени должен был хватать ртом воздух. – Толерантный допуск – это максимальное отклонение… от нормы! Если, значит, стоит десять миллиметров… то деталь должна…»

«…быть минимум девять и максимум одиннадцать миллиметров длиной?» – я закончил его фразу, избавив его от одышки и думая уже, что он вот-вот рухнет. Но вместо этого он схватил меня за плечо и потащил меня к одной из машин, которые были почти готовы к выпуску.

«Эту часть мы пошлем в Индокитай за миллион евро! – Он перешел на свой обычный крик и рывком распахнул дверцу огромной машины размером с домашнюю сауну. Мы оба созерцали ее сложнейшую внутреннюю жизнь, состоявшую из тысячи деталей. – Слишком длинный тут кабель или слишком короткий – один хрен, главное – чтобы он соединял! Но если ХОТЯ БЫ ОДНА из чувствительных частей машины превысит допуск (Toleranzwert[81]), то вся система будет нарушена! А теперь я вас спрошу! – Он заорал: – Что тогда произойдет?!»

«Машина остановится?»

«Вот именно, черт побери! – Его слюна отлетела мне прямо в лицо. – И тогда – все псу под хвост, это ясно?!»

«Так точно!» – Я едва не отсалютовал ему.

«А во сколько вы отштампуете?»

«Завтра в семь утра, как вы и…»

«А вот и нет – в семь часов две минуты! При нулевом допуске! – Он прилепил эскиз мне на грудь и добавил: – Еще одно опоздание, и я вас отсюда выгоню ко всем чертям! А теперь за работу – и чтоб кровь из носу!»

В тот вечер я слегка «поддал» с моим соседом, а потом так долго обсуждал с ним отклонения в системах, что на следующее утро проснулся в половину одиннадцатого и лишь после крепкого кофе отправился в цех, чтобы выслушать прощальный ор шефа и собрать вещи. И так уже понятно, что техник из меня – никакой, но в этот день я все же узнал, что различные значения понятия «толерантность» справедливо обозначаются одним и тем же словом: всякая система имеет свою норму, причем некоторые части системы допускают большую степень толерантности, чем другие, не позволяя системе сломаться. Толерантность, следовательно, – не всегда доброе дело, но она всегда задает границы, при которых система сохраняет стабильность.

В более крупных объединениях есть части, которые, подобно кабелю в машине, хотя и чертовски важны, однако не столь важно, насколько точно они слажены, – главное – что они есть! Мода, изобразительное искусство, музыка, театр, кино, архитектура, литература, сатира, но и такие сферы, как дружба или любовь, допускают максимальную степень разнообразия. Их существование важно, но их форма предлагает почти безграничное пространство для творчества.

Однако другие сферы предполагают меньшее отклонение от нормы, и таковы главные элементы механизма нашего открытого общества: демократия, одинаковые законы для всех и разделение власти; равноправие индивидуумов и все формы свободы, которыми может пользоваться индивидуум, не ограничивая при этом свободу других: свобода выражения мнений, свобода печати, свобода науки и искусства, но также и религиозная свобода, то есть право на то, чтобы свободно выбирать свое религиозное мировоззрение, как и свою неприверженность какой-либо религии.

К счастью, мы (уже) не живем внутри механизма, который спроектирован каким-то холерическим деспотом и собран его подмастерьями – хотя и остались некоторые группы лиц, желающие снова повернуть колесо времени вспять, – а живем мы в общественной системе, у которой есть два существенных признака: она открыта изменениям и предоставляет каждому человеку право на свободу – при строгом условии, что степень допуска, или толерантность, в этих наиболее чувствительных частях машины не превышена.

Значит, если отдельные члены социума или целые социальные группы в рамках чувствительной зоны отклоняются от нормы, то этим они угрожают вывести из строя всю систему: они угрожают подрывом демократии, игнорированием законов правового государства, противодействием исполнительной власти, например – прокуратуре или полиции, – всеми действиями, которые однозначно преступают границы толерантности в открытом обществе.

Поэтому нам следует спросить себя: будем ли мы терпеть дискриминацию людей? Позволим ли мы, чтобы социальные группы ограничивали личное право своих членов на свободу? Бывают ли случаи, когда ограничивается свобода слова или свободы прессы, искусства или науки? И не должны ли мы констатировать также случаи, когда людям чинят препятствия в свободном выборе религиозной веры или, наоборот, принуждают их к участию в религиозных обрядах без их согласия?

Если мы хотя бы на один из этих вопросов ответим утвердительно, то все чувствительные датчики нашей системы должны включить сигнал тревоги – ведь тут самые основания наших свобод оказываются под большой угрозой. И при этом совершенно неважно, кто и по каким мотивам угрожает нашим свободам – угрозу необходимо пресечь и тем самым защитить наши свободы.

Итак, если стоматолог пишет, что не понимает, как нанимающиеся на работу дамы представляют себе толерантность, то правильно ли он использует этот термин? Не лучше ли ему следить за толерантностью (в техническом смысле) в тот момент, когда он ставит пациенту зубную коронку?

Давайте на минуту представим себе его стоматологическую практику как машину, в которой имеются разные рабочие зоны и соответственно разные зоны допуска (^толерантности), и спросим себя: может ли головной платок дамы, желающей стать ассистенткой дантиста, вывести из строя эту машину? То есть находится ли головной платок наверняка в одной из чувствительных зон и преступает ли он там допуск так, чтобы вышла из строя вся система зубоврачебной практики?

Видимо, дантист тоже спрашивал себя об этом, когда его отказ пошел гулять по Сети и он стал получать тысячи мейлов, полных ненависти, а то и угроз физической расправы, и когда адвокат порекомендовал отвергнутой претендентке подать на дантиста в суд, так как, в противоположность христианскому миропорядку, для него имеют силу законы ФРГ. Адвокат же дантиста в ответ придумал аргумент, что с головным платком связаны гигиенические проблемы, которых дантисту нельзя допустить в своей работе, то есть нельзя быть к этому толерантным.

Хотя спасти этим свою репутацию он уже не мог, но по крайней мере у него был некий шанс перед судом. Однако реальность сразу же раскусила его происки, прислав справку из Института Роберта Коха[82]: во множестве других областей женщины работают именно в головных платках, и при этом нет никаких гигиенических проблем.

Простой и ясный ответ на вопрос, правильно ли действовал врач в этом случае, следовательно, гласит: нет! Головной платок не представляет для стоматологической практики никакой опасности ни как элемент моды, ни как религиозный символ, так что у адвоката истицы есть все шансы выиграть дело. Пока неясно, какие это означает последствия для других дам в головных платках, нанимающихся на работу, но в штутгартском случае мы может констатировать: религиозность или мировоззрение той или иной персоны не может служить основанием для того, чтобы ее дискриминировать как нанимающуюся либо уже нанятую на работу – пока ее религиозность не препятствует основным элементам ее работы.

Но вернемся к моей постановке вопроса: что мне делать в случае госпожи аль-Вахиби? В конце концов, у нас не стоматологическая клиника, а педагогическое учреждение, то есть система, в которой религиозные взгляды нанимающейся персоны скорее всего столкнутся с требованиями, которые предъявят к ней как к педагогу – разве нет? Как раз в этом вопросе мне бы помог случай, который наша самая давняя сотрудница упомянула ранее и который я, собственно, и искал, прежде чем наткнулся на штутгартского дантиста.

Смотрим: в начале 2015 года было вынесено сенсационное решение первого сената Конституционного суда^96 в пользу двух мусульманок, носивших головной платок. Обеим было запрещено ношение религиозного головного убора на основании трудового законодательства, обе они воспротивились – одна из них заменила головной платок шерстяной шапочкой и закрыла шею водолазкой; работодатель подал за это на обеих в суд, а те, в свою очередь, заявили суду, что в данном случае ограничивается их религиозная свобода, – и выиграли дело.

Кто немного пороется в сообщениях прессы о данном решении Конституционного суда, тот сможет констатировать несколько интересных моментов, которые могли бы оказаться важными относительно и моей дилеммы, но которые, прежде всего, интересно освещают идеологический нейтралитет ФРГ.

По сути дела, «Федеральный Конституционный суд постановил, что полное запрещение религиозных проявлений в официальных школах на основании внешнего вида педагогов несовместимо с их убеждениями и религиозными верованиями (статья 4, главы 1 и 2 Основного закона)»97.

Попросту говоря, это означает: на первом плане – религиозная свобода, поскольку для запрета религиозных проявлений должна существовать не только абстрактная опасность нанесения ущерба покою школы и идеологическому нейтралитету, но и некая конкретная опасность.

Значит, с головным платком все в порядке, отрицание же научных фактов, таких как теория эволюции, было бы чем-то другим – тем, что, конечно, относится ко всем педагогам!

Хотя восемь конституционных судей не единогласны в своем вердикте, но, прежде чем мы рассмотрим подробнее причины, отметим, что в сообщении прессы есть нечто интересное. На основании какого-то хорошо скрытого параграфа в Законе о школах для земли Северный Рейн-Вестфалия^98 суд низшей инстанции заявил, что вправе запретить ношение мусульманского головного платка учительницам, поскольку так называемые христианско-европейские ценности образования и культуры должны обладать привилегией. Маленькими буквами напечатана большая глупость: статья 3 и статья 33 Основного закона" – дело отменено, номер аннулирован, никакого безумного христианства, никакого злобного ислама, перед законом все религии равны.

Однако решение придать больше веса свободе религиозной практики[83], чем идеологически-мировоззренческому нейтралитету школы и ее работников, шестеро ходатайствующих адвокатов обосновывают так: религиозная практика охраняется Основным законом Конституции, а является ли ношение определенной одежды неотъемлемой частью данной религии – это по-прежнему решают сами же религиозные общины. Тот факт, что среди исламских ученых мнения о заповеди покрывать дамам голову расходятся, при этом тоже не имеет значения, потому что все-таки обе истицы ссылаются на пару мест в Коране.

Но дальше – больше, ибо истицы «правдоподобно заявили», что, по их мнению, головной платок – это не только религиозная рекомендация, но и четкая инструкция, и поэтому они не только чувствуют себя оскорбленными как личности, но и фактически лишенными – из-за полного запрещения носить головной платок – возможности заниматься своей профессией. А это, в свою очередь, по мнению судей, противоречит требованию равноправия женщины.

Таким образом, Верховный суд Германии заявляет, что символ неравноправного обращения с дамами следует допустить, чтобы помешать неравноправному обращению с ними.

И чем дольше я размышляю об этом тезисе, тем более идиотским он мне кажется – потому что он… верен. Также и остальная аргументация судей подкупает: религиозное облачение – не проблема, коль скоро носящие его не воздействуют на детей вербально. Присутствие религиозных педагогов отражает мировоззренческое многообразие нации и вовсе не означает отождествления государства с религией – как в случае, когда в классе выставлено распятие. И что еще гораздо более важно: головной платок, по мнению судей, ни в коем случае не приводит к предположению, что те, кто его носит, противостоят человеческому достоинству, равноправию, основному праву свободы или демократии. И именно здесь нужно довести до логического предела длинные рассуждения судей: важно не то, что надето на голове, а содержимое этой головы. Мне эта точка зрения не по душе, так как я по-прежнему считаю, что государственные образовательные учреждения и их несовершеннолетние клиенты должны быть как следует защищены от доступа иррациональных идеологий. И, судя по тому, что я узнал из общения с религиозными людьми, часто бывает так, что прежде всего те, кто выражает свою религиозность ношением особой одежды или украшений, рано или поздно могут захотеть убедить своих ближних в мнимой истинности своего мировоззрения – что несовершеннолетние часто воспринимают просто как детскую игру. Ни головной платок, ни висящий на шее на цепочке крестик сами по себе не означают, что те, кто их носит, вследствие религиозного уклона непригодны для государственных учебных заведений, но в определенных случаях могут оказаться первым намеком на это.

Конечно, отсутствие религиозного облачения тоже не гарантирует того, что мировоззренческая или политическая позиция человека вполне пригодна, чтобы доверить ему тонкую задачу – способствовать росту детей и подростков в политическом климате демократии, просвещения и самоопределения.

И поэтому я завяз в своей дилемме как председатель правления «килы»: мне бы не хотелось отдавать ни своих, ни чужих детей под педагогическую опеку человека, чья одежда выдает принадлежность к идеологии, которая несовместима с принципами открытого общества. Но в то же время я не хотел бы и делать опрометчивых заявлений о людях, которые по причинам своего социального окружения вынуждены носить эту одежду или вопреки своим верованиям также умеют худо-бедно выполнять свою педагогическую работу, как и те, кто идет по жизни, не будучи обременен религиозностью.

Однако сильнее всего меня беспокоит то, что я ни в коем случае не хочу быть обвинен в исламофобии, ведь едва ли какой другой термин дает повод для столь сложной дискуссии, как этот, потому что он чудовищно неточен, и, должно быть, это так и было задумано… Ибо за этой концепцией войны, выдуманной исламистами, насчет которой левые, правые, мусульмане и христиане вовсю вешают друг другу лапшу на уши, скрывается единственная тактика – задушить критику ислама в зародыше. С помощью этого термина («исламофобия») всякого, кто отважится хотя бы поставить под вопрос исламские заповеди, мгновенно могут заставить замолчать.

Когда недавно объявили, что исламское правительство в Турции официально узаконило детские браки, правительство Швеции отреагировало резкой критикой, которую господа из Анкары мигом освистали как исламофобию, и международная среда уже было успокоилась^100.

Но этот термин используют не только исламисты, то есть сторонники правовой системы, основанной на законах шариата. К сожалению, исламисты могут многих более либерально в политическом плане мыслящих людей снова и снова называть исламофобами – как антимусульманских правых популистов, так и смелых критиков религии – и при этом вести себя глупо, как исламисты, которые вообще ничего не желают знать о либерализме.

И вот окончена популистская вечеринка: всякий, у кого осталась искорка разума, отвергнет политический ислам так же, как и правый популизм, и все же мы постоянно обвиняем друг друга в недооценке или в демонизации одной из этих двух идеологий и, критикуя одну, укрепляем другую. В некоторых кругах нельзя даже заикаться о критике ислама или обсуждать фактически существующие проблемы в исламских параллельных сообществах, ибо тотчас станешь «исламофобом», который – «не ровен час – выберет АДГ[84]». Зато в иных кругах осторожный намек на то, что не все люди с черными волосами – мусульмане и не все мусульмане – исламисты, означает уже, что вы – «левый чувак», который несет ответственность за закат христианской Европы.

Объективные дебаты в таком случае уже невозможно вести ни с какой стороны, но именно этого хотят достигнуть правые и религиозные популисты: чтобы сторонники открытого общества перессорились друг с другом – и это их час, час демагогов, которые «могли бы праздновать свой успех, достигнув полуправд», как выразился мой друг Михаэль Саломон-Шмидт.

И, главное, не так уж трудно навести порядок во всех этих понятиях!

Если кто-то без причины ругает носительниц головных платков или чешет всех мусульман под одну гребенку, говоря, что они «размножаются как кролики» и в то же время ничего не желает слышать о том, что в Германии – всего лишь около 4,4% мусульман и уровень рождаемости у мусульманок^101 уже приравнивается к уровню рождаемости у немок^102, то это не исламофобия, а антимусульманство: целенаправленная ненависть к людям мусульманской веры, которая нам слишком хорошо знакома по антисемитизму.

Если, с другой стороны, кто-то отвергает исламские законы, которые в немалой степени урезают права женщин или порочат гомосексуалистов и ставят религиозные законы выше светских законов, то это уже не исламофобия, а критика ислама. Если принципы этой критики, вносящие вклад в самоопределение индивидуума, переносятся на другие религии, то речь идет о критике религии как таковой. А если эти принципы не пасуют и перед прочими идеями, ставящими под угрозу открытое общество, то это уже критика идеологии – welcome to my world[85]!

«Привет, Беттина! – на следующее утро уже издали машу нашей практикантке, когда мы подходим к нашей киле с двух противоположных сторон. – Я согласен пригласить госпожу аль-Вахиби, о’кей?»

«Ага! – Она склоняет голову набок. – Что это вдруг?»

«Ах, знаешь ли… – я отмахиваюсь. – Я просто следую решению Федерального конституционного суда, который считает, что ношение религиозной одежды может представлять опасность для идеологического нейтралитета максимум абстрактную, а не конкретную, и поэтому считает, что полный запрет ношения платка не только ограничивает право на свободную религиозную практику, но и ведет к требующему оправдания напряженному отношению к фактическому равноправию женщин».

«Круто!»

«Я настроен по-прежнему скептически, – говорю я, улыбаясь, – и я попозже, на собеседовании, основательно прощупаю ее на предмет мусульманства!»

«Я считаю, что это правильно! – Беттина тоже улыбается. – Так позвони ей прямо сейчас!»

Уходя из «килы», я достаю мобильник и звоню госпоже аль-Вахиби.

Она очень дружелюбна, говорит по-немецки без акцента и очень рада приглашению – и хочет задать мне только один вопрос, так как от моего ответа зависит, сможет ли она вообще принять приглашение: «В вашем детском магазине[86] подают свинину?»

После жизни-перед жизнью

Сердце у меня дико стучит. Ладони покрылись холодным потом, губы сухие, да и в горле пересохло. Я стою у фанерной стены, передо мной – бывший пастор, сзади меня – актер из кабаре, и я переминаюсь с ноги на ногу.

«Что, нервничаешь?» – шепчет актер сзади мне на ухо.

«Еще как!» – Я отираю ладони о джинсы и поворачиваюсь к худому типу в огромных очках.

«Ах, не бери в голову! – говорит он с дружеской улыбкой. – Худшее, что с тобой может произойти, – это то, что тебя вконец осрамят перед миллионами зрителей и никто больше не захочет ничего о тебе знать».

Видно, я смахиваю на загнанную косулю, поэтому человек по имени Винс Эберт кладет руку мне на плечо и улыбается.

«Это будет! Просто всегда об этом помни! – говорит он и всячески старается дать мне понять, что он сейчас не шутит. – На нашей стороне – реальность, а у других… – он указывает на здоровенного лысого мужчину передо мной и добавляет тихо: – …только Библия».

Я делаю глубокий вдох и медленно киваю. Одно дело – не сесть в лужу на самом кассовом из всех моих прежних ток-шоу. Другое – правдоподобно изложить свою позицию, но выступить при этом как дружелюбный атеист – это чрезмерное требование, – особенно если учесть список гостей, в котором значится одна ярая противница абортов. С обычной необъективностью, которая не может не быть свойственна религиозности, я еще как-нибудь примирился бы, но когда кто-то с нежной улыбкой преподносит вам религиозный экстремизм, я уже не могу гарантировать со своей стороны дружеского расположения.

Из динамиков раздается и по всей студии разносится мужской голос, преувеличенно веселый: «А теперь сердечно поприветствуйте – вместе со мной в студии: наша хозяйка Анна Билль!»

Звучат громкие аплодисменты, с ними смешивается знакомый голос ведущей ARD[87], которая благодарит публику и наконец объявляет тему вечера.

«Последний выход: рай – есть ли жизнь после смерти? А это – наши гости…»

Время пришло: одного за другим нас выводят из темноты в освещенный круг со стульями. Хотя камеры еще не работают, но они уже готовы и направлены на нас, собирающихся вести дискуссию. Передо мной загорается яркий свет, и уже через несколько минут я должен буду объяснить, почему эта жизнь – наша единственная жизнь – и почему это еще и так здорово.

Хотя при этом я имею поддержку в лице Винса, не только физика, но еще и готового к бою и находчивого парня, присутствие католической противницы легальных абортов, мусульманской защитницы прав женщин, сдавшей госэкзамены и имевшей опыт клинической смерти, и бывшего протестантского пастора, похожего на вышибалу в ночном клубе, затрудняют мою задачу.

Словно в трансе я вхожу в студию, мне указывают стул с краю, и госпожа Билль представляет меня публике последним и согласованными со мной следующими словами: «…и, как он сам себя называет, безбожно счастливый Филипп Мёллер – милости просим!»

Публика аплодирует, а Анна Билль сначала поворачивается к Сейран Атеш, которая должна рассказать, как она в возрасте 21 года подверглась нападению, в нее стреляли и при этом повредили ей сонную артерию. В противоположность мне госпожа Атеш совершенно спокойна, и у меня неожиданно появилось время еще раз продумать свои наиболее важные аргументы. Вот их суть: исследования мозга, результаты которых не оставляют нам никакой возможности верить в жизнь после смерти, как бы нам того ни хотелось. Из этой пока еще молодой дисциплины мы знаем, что все психические процессы суть следствия в высшей степени сложных нейронных взаимодействий. Поэтому с помощью магнитно-резонансной томографии мы можем наблюдать за деятельностью мозга, назначая при этом определенным участкам мозга соответствующие функции чувства и мышления, и констатировать, что выход этих участков из строя, например – вследствие несчастного случая или заболевания, приводит к утрате именно тех способностей, которыми заведуют данные участки. Мы также знаем, что наш мозг занят саморасшифровкой и эта работа только началась, однако мы уже можем довольно точно наблюдать, что отмирание некоторых мозговых клеток, как при болезни Альцгеймера, ведет к фундаментальному изменению всей человеческой личности. И если только небольшая часть мертвых мозговых клеток имеет уже столь фатальные последствия, то мое сообщение на сегодняшний день очевидно: желание жизни после смерти ничего не меняет в том, что наша личность укоренена в мозгу и однажды умрет вместе с ним.

Сейран Атеш смотрит на это иначе и говорит в свою очередь про некий белый свет, к которому она приближалась, и обретает душевную и земную опору в лице католички-фундаменталистки. Мускулистый пастор, со своей стороны, уже взял меня на прицел, поэтому я лучше отвернусь от стального, сверлящего взгляда его голубых глаз и подытожу еще разок мой первый пункт.

Если все наши мысли, чувства, надежды и желания, то есть все, что составляет наше человеческое бытие, имеет основание в мозге, если тем самым вся наша личность укоренена в глубинах самой сложной структуры, которую когда-либо открыли, – человеческого мозга, то наша смерть – это ни больше ни меньше как конец нашего существования.

Ведь предположение, что в машине нашего тела обитает дух, «душа», которая способна существовать независимо от этой машины, на фоне современных знаний по праву характеризуется как заблуждение: декартовский дуализм, согласно которому тело и дух существуют отдельно друг от друга, фактически опровергнут – это так просто!

Пастор тут же использует историю госпожи Атеш о свете в конце туннеля, чтобы обнаружить мнимый пример: переживания клинической смерти, в конце концов, всегда и повсюду похожи. Он признает, что, конечно, в существовании Бога они его не убеждают и не могут также служить доказательством (Beweis) жизни после смерти, «но все же это довод (Erweis)».

Доказательство, довод, намек, указание (Beweis, Erweis, Hinweis, Nachweis)[88] – поди разберись! Но и я знаю один пример: профессиональные верующие любят применять эту испытанную тактику словесного затуманивания и этим часто с успехом отвлекают от того факта, что их гипотезы даже не на песке построены – это просто воздушные замки.

Но этот человек может привести еще одно доказательство того, что он хорошо учился в риторической семинарии по предмету теологии:

«Между небом и землей есть такие вещи, – говорит он и медленно и таинственно крутит ладонью кверху возле собственной головы, – о которых мы мало что знаем».

Что ж, это вы мало что об этом знаете, господин пастор, но для представителя небесного мировоззрения это не так уж и удивительно. Утверждение, что погода меняется, когда кукарекает петух на куче навоза, или остается той же, помогла бы нам здесь примерно так же, как и ваша эзотерическая тавтология! Но прежде чем выступать с подобными заявлениями, я лучше подожду, как хороший студент, когда меня вызовет госпожа Билль.

Но теперь моему вниманию предлагается речь Мехтильды Лёр, председательницы Союза «Христианские демократы за жизнь», то есть своего рода «католибана»[89]. И эта речь для меня действительно важна, так как сидеть за одним столом с кем-то, кто возглавляет организацию, которая всерьез хочет вновь отменить с трудом добытое право каждой женщины на аборт, в век самоопределения и просвещения означает для меня небольшую сенсацию.

Но долго еще, прежде чем раскрыть публике свою антиэмансипаторскую позицию, госпожа Лёр доказывает, что мышление не относится к числу ее сильных сторон: «Истина это или заблуждение, – говорит она по поводу жизни после смерти, – вероятность тут один к одному».

И, разумеется, она не заставляет долго ждать того, чтобы ввести в игру того бедного парня, который собственную аргументацию подорвал всем своим образом жизни: глубоко религиозного, а позднее тяжело больного математика Блеза Паскаля. И в пределах своих явно ограниченных речевых возможностей противница абортов объясняет актеру кабаре «пари Паскаля»:

«Если один из нас верует – или же не верует! – то спросим-ка: что для жизни этой особы лучше?»

О’кей, задавать вопросы – это всегда довольно неплохое начало. Думаю, что могу прочесть по лицу Винса, что он уже догадывается, куда она клонит, но его изумительное лицо все же непроницаемо, словно у игрока в покер, так что дама фантазирует дальше – и на следующей же фразе теряет нить. Бывший пастор любезно пытается ее утешить, потом все же выдвигает еще одну гипотезу, согласно которой жизнь после смерти может быть «еще грандиозней», чем мы думаем, и заключает свой вклад в диспут словами:

«Во всяком случае ученые не могут это исключать!»

Уфф, мой мозг так уже перекручен, что еще немножко помолчу – и в атаку: я должен разоблачить это пари нашей молочницы[90] прямо перед включенной камерой! Что касается вопроса о том, выгодно ли верить в Бога и в жизнь после смерти, то Блез Паскаль – довольно систематично – проигрывает четыре сценария:

Сценарий молочницы № 1: ты веруешь в Бога христианства и в Его рай, стараешься исполнять Его правила, и за это будешь оправдан – поздравляем, ты выиграл со счетом 1:0— ура! Текут молоко и мед, и добрый Бог отныне и навсегда твой друг. К сожалению, тебе придется отказаться от сорока двух специально для тебя сотворенных приватных дев, которые ожидают тебя, лежа на уютных облачках – это, пардон, ложный бог. Но зато ты снова встретишься с бабушкой и дедушкой и вообще со всеми, кого привратник пустил в христианский Большой Рай[91], например – с Папой Римским.

Сценарий молочницы №2: Ты веруешь в Бога христианства и в Его рай, но это оказывается ошибкой – счет 0 : 0, так как верующий ничего при этом не потерял, вопрос закрыт, игра закончена.

Сценарий молочницы № 3: Ты не веруешь в Бога христианства и в Его рай, и оказываешься прав – опять-таки никакого промаха, верил ты или не верил, все равно, конец игры, и как бы снова 1 : 0 в пользу христианина.

Сценарий молочницы №4: Ты не веруешь в Бога и оказываешься неправ – тут-то и разворачивается зверский сценарий Паскаля! Ты предстаешь как неверующий пред ясные очи святого привратника, он окидывает тебя взглядом, ты еще лепечешь, что значишься в списке приглашенных, выдаешь себя за самого набожного парня, но здесь-то наверху всё про тебя известно – разверзаются небесные хляби, ты падаешь, и падаешь, и падаешь – и знаешь: теперь все, катастрофа, теперь ад – и притом ад вечный! Здесь подсчет очков уже неуместен, Боже упаси, ибо здесь бесконечно много упущенных очков, так что ты проигрываешь как бы со счетом 0 : оо.

Итак, говорит Блез Паскаль, как ни крутите, ни вертите, в конечном-то счете верующий всегда имеет преимущество – хотя бы чисто статистически.

С помощью этой аргументации Блез Паскаль на самом деле мастерски вдалбливал целым поколениям страх перед № 4 и усиливал в них столь же хорошо обоснованную надежду на № 1. И даже если в наше время едва ли кто-то еще даст себя запугать этой божественной игрой в наперстки, это пари по-прежнему приводят в качестве аргумента: «в конечном-то счете, мол, никто ничего знает…»

Но я бы добавил еще несколько сценариев и для начала – сценарий Паскаля: назовем его так по стилю его собственной жизни (Lifestyle).

Сценарий молочницы № 5: ты живешь, как Блез Паскаль, веруешь в Бога христианства и в Его рай, поэтому подчиняешься всем Его правилам, следуешь малейшим указаниям Его наземного персонала, живешь в единении с Богом, однако все время хвораешь и испытываешь страх Божий, мучаешь себя аскезой и подавляешь свои потребности, заходя во всем этом столь далеко, что ты уже в молодые годы практически дышишь на ладан, вдобавок ты страдаешь тяжелой депрессией и, наконец, умираешь мучительной и жалкой смертью – а потом констатируешь, что твоя вера, все твои святые убеждения и даже частично труд твоей жизни – твое знаменитое пари молочницы – были следствиями нейрохимических процессов, которые ты, впрочем, успешно, спроецировал в бесчисленные чужие мозги и которые в своем изначальном виде превратятся в ничто в тот миг, когда твой мозг прекратит свою деятельность, – и то же самое произойдет со всей твоей личностью.

Согласно своему собственному определению, сам Паскаль и все его благочестивые братья и сестры ничего не потеряли, избрав веру в № 5 – но, согласно моему определению, они как раз потеряли ценнейшее, а может, и единственно ценное благо – дающую удовлетворение и самоопределяющуюся жизнь.

Сценарий молочницы № 6: ты веруешь в Бога христианства и в Его рай, живешь соответственно, восходишь на небеса – и вдруг там наверху узнаешь, что Бог – это какая-то чернокожая лесбиянка. Упс!

Сценарий молочницы № 7: ты веруешь в Бога христианства и в Его рай, живешь соответственно, когда-нибудь умираешь, восходишь на небеса – и там наверху обнаруживаешь, что Бог – не одинокий труженик, а разделяет свои труды с многочисленными коллегами обоего пола. А когда ты подсмотришь через небесные двери, то сможешь узреть богинь с богами за работой: они спорят и переругиваются, играют в азартные игры и друг дружку обманывают – тоже по любви! – и управляют Землей и нами, людьми, прямо-таки по своему произволу и даже просто на человеческий манер! И стоит им услыхать, что ты на самом деле поверил, будто все эти труды мог бы осуществлять какой-то отдельный бог, они расхохочутся над тобой и пошлют тебя, ох, в преисподнюю.

Сценарий молочницы № 8: Ты веруешь в Бога ислама и узнаешь от Его самозванных представителей, что только настоящие мученики вознаграждаются самыми ядреными приватными девами, поэтому ты садишься в самолет, направляешь боинг к небоскребу и врезаешься в него, тем самым уничтожая тысячи людей, а то и всю их родню, да и целую нацию, да чего там – все человечество, в конце-то концов! И когда в итоге ты приземляешься перед ликом своего Бога, весь в крови и в обгоревших фрагментах тел своих жертв, ты думаешь: фу-ты, ну-ты, по крайней мере все неприятности окупятся – слава Богу, что Он существует!

Но тогда Он скажет: ой-ёй-ёй, что ж это с тобою произошло, дружок? Покушение на самоубийство? Ты уж извини, но братья твои по вере неверно истолковали тексты моих пророков. Кроме того, многие пассажи в них вполне однозначны, однако поэтому я специально назвал свое учение «религией мира»! А мирно-то как раз и не получилось, ты хоть видишь? То-то и оно. Кроме того, и румяные небесные девы не полагаются за тот мясной фарш, который ты сделал из земных граждан – а ты что себе думал, дружок, а?

«А теперь я хочу пригласить подискутировать с нами господина Мёллера».

Если бы Анна Билль не вытащила меня этой фразой из моего мелкого собственного универсума, то я бы проектировал сценарии до бесконечности – но так-то, пожалуй, лучше!

«А что вы думаете, – прерывает она меня после моего первого более длинного ответа и ставит передо мной сразу центральный вопрос вечера: – что происходит после смерти?».

«То же, что до жизни, то есть ничего – после смерти мы более не существуем».

Я делаю краткую паузу, по которой можно подумать, что я новичок в ток-шоу, но Анна Билль ведет себя доброжелательно и продолжает допытываться:

«А вы ощущаете это как бремя?»

Разумеется, такой вопрос не мог не быть задан, ведь один из самых древних упреков людям, предпочитающим безрелигиозную картину мира, звучит так: значит, все отлично с вашей самоопределяющейся жизнью, carpe diem[92] и все такое – а что вы нам предложите после всего этого? Без билета в рай как-то совсем не весело! Не может быть, чтобы ничего там не было!

Э-эх… Но – сорри! Одна жизнь. Один шанс сформировать ее самому. Один шанс, чтобы мы сами наполнили ее смыслом.

Однако то, что вначале воспринимается как слабый аргумент, создающий ложную видимость якобы здравого подхода к жизни, при ближайшем рассмотрении оказывается прямой противоположностью.

«Это ни в коем случае не бремя, – отвечаю я поэтому Анне Билль, – это делает мою жизнь, да и жизнь каждого из нас невероятно ценной. Ибо в бесконечной жизни день не имеет ценности. А вот если жизнь конечна, то мы можем понять ее как однократный шанс сформировать и свою жизнь, и жизнь наших собратьев по виду и прочих животных как можно более достойной».

Не успел я договорить о жизни, как тут же берет слово противница абортов[93]. Она задорно и косноязычно описывает мою точку зрения как «тоже только теорию» – и, хотя тут она права, эта мысль не позволяет провести важное различие между теорией, то есть гипотезой, содержащей некое внутренне согласованное представление, и противоречивыми и необоснованными утверждениями.

И если она хочет поймать меня на крючок своими припасенными на этот случай фразами, то это ей, похоже, удается: пульс у меня поднимается, и когда я вижу себя на одном из маленьких мониторов, которые отображают происходящее в студии, то немного пугаюсь – потому что, судя по всему, я выгляжу весьма злобным типом, а сам думаю, будто скрываю свое негодование под маской лукавства. И чем дольше дама говорит, тем больше я вижу в ней только лишь женщину, которая хочет с улыбкой попрать права женщин и делает это, основываясь на своей мистической вере. Когда Анна Билль еще раз спрашивает, считаю ли я душу чем-то реальным, я совершаю свой первый промах.

«Душа – это религиозное заблуждение».

«Но мы более уважительны!» – вставляет противница абортов и защитница жизни – а по сути дела ее противница.

Однако даже ведущая считает, что это несколько чересчур – и в этом она права, то есть дал маху. Но тот, кто в контексте организованной веры говорит о вечной жизни, должен также упомянуть, что эта вечная жизнь, согласно религиозным учениям, может находиться в двух совсем по-разному сотворенных местах.

Поэтому я прошу у госпожи Билль прощения за мою маленькую наглость с цитатой из Гете, которую мне часто так часто приводил один коллега по фонду, что она сама пришла мне на ум.

«Извиняюсь, но – “не штопают шелком грубый мешок”[94]!»

И вот началось: дискуссия разгорается, и мне следует оправдать ожидания, раз уж я сам подлил масла в огонь.

«Мы не вправе забывать, что в христианстве мы имеем дело с учением, в высшей степени неэтичным! – На стороне Бога – неприкрытое беспокойство, потому что, в конце концов, то, что я сказал, противоположно тому, что представители этой религии пишут на своих знаменах – теперь я должен протестовать против явного протеста и победить. – Иисус говорит не только о вечной жизни, но и о вечном адском огне, а тот, кто несет столь феноменальную бессмыслицу, ни в коем случает не заслуживает уважения, а как раз наоборот!»

«Позвольте-ка узнать, где это вы отыскали книги, в которых такое понаписано!» – Пастор то и дело меня перебивает, поэтому я кратко вставляю в ответ:

«А Библия?»

Но тут окончательно воспламеняется гнев просвещенного пастора, немедленно разъясняющего мне, что Библия построена на аллегориях, и я должен уразуметь, что буквально ее уже никто не воспринимает. В своем последнем пункте он действительно прав, пусть даже, к сожалению, ограниченно: согласно ЭМНИД[95]-опросу читателей евангелического журнала «Chrismon»[96] процентов 12 немцев верят, что злые люди попадут в ад. Зато 48 процентов считают, что со смертью все заканчивается, и только 31 процент надеется на воскресение из мертвых^103.

Правота пастора ограниченна, так как все еще происходят истории типа тех, которую я сейчас опишу на ток-шоу:

Когда я исполнял обязанности учителя в школе, там обсуждали мое отношение к религии, и как-то днем предстают передо мной две второклассницы и глядят на меня, вытаращив глаза.

«Герр Мюлла! – начинает та, что поменьше, и при этом нервно теребит свою косу. – Это… п-п-правда?»

«Что именно?»

«Что ты не… веришь в Бога?!» «Ну… в общем, да. – Я слегка озадачен, поскольку не подготовлен к теологической дискуссии с семилетками. – Да, это правда – а что?»

Они от ужаса придвигаются друг к дружке, и та, что повыше, продолжает:

«Но неужели ты не чувствуешь никакого страха перед преисподней? – Она сглатывает. – Где тебя дьявол ждет?!»

И даже перед лицом опасности, что миллионная аудитория сочтет меня сверхужасным атеистом, я открыто признаюсь в ток-шоу, что мой педагогический морально-духовный облик выражен намного четче, чем моя идеологическая нейтральность, и завершаю свой рассказ.

«Да нет же, вы двое! Этого не надо бояться! – Я встаю на корточки и улыбаюсь им обеим. – Никакого дьявола не существует, и ада тоже, о’кей? Это всего лишь сказки, это все неправда!»

А публика у Анны Билль аплодирует, и это – ввиду реального страха детей, на который я должен был отреагировать просто как учитель, но и ввиду статического подсчета мнений нашего населения, не удивляет: об аде – и тут бывший пастор прав – никто больше не желает ничего слышать!

Ясно, что церковь учила этому столетиями, о чем лениво упомянул Винс, это признает и пастор – но с сегодняшней позицией современных церквей это давно уже не имеет ничего общего. Однако поглядим, что происходит в данный момент в студии.

Сначала Анна Билль слегка выпадает из своей роли и обращается прямо к фундаменталистке:

«Госпожа Лёр, мы обе воспитывались в католической вере! – Она подбоченилась. – Не говорите мне, пожалуйста, что в детстве вас никогда не шокировала идея ада!»

«Нет, никогда! – Госпожа Лёр при этом просто улыбнулась, что произвело на меня впечатление бывалости. – Никогда».

«Ну, в таком случае… – Анна Билль с некоторым задором смотрит чуть позже в камеру. – Давайте-ка посмотрим, какие картины ада нам подготовили – пожалуйста, фильм!»

На экране начинается видео. Исторические полотна показывают нам изувеченные тела, корчащиеся в пламени, Вельзевула с трезубцем и чертовым копытом, черепа, лица, искаженные от боли, не оставляющие никаких сомнений в том, откуда черпают свое вдохновение группы, играющие Death Metal[97], для создания обложек своих компакт-дисков. Голос за кадром объясняет нам, цитируя Библию, что Иисус прямо угрожает грешникам и неверующим, что они будут вечно мучиться в аду. Упоминается «отец церкви» Августин, который называет страх законным средством распространения христианства, а церковь с помощью так называемой продажи индульгенций в Средние века могла обеспечить надежную основу для благополучной вечной жизни. Покамест пастор все еще прав, так как до сих пор в фильме речь шла о прошлом – но затем происходит скачок во времени: нам сообщают, что в 2007 году Папа отменил чистилище – до того момента бывшее якобы родиной некрещеных детей! – а дальше цитируется действующий католический катехизис:

«Души тех, кто умирает в состоянии смертного греха, сразу после смерти попадают в преисподнюю, где они испытывают муки ада – “вечный огонь”».

Катехизис Католической Церкви – сокращенно: ККЦ – в противоположность Библии, не исходный текст, а постоянно обновляемый юридический кодекс, то есть своего рода эквивалент исламского шариата. А та его редакция, откуда приводит цитату Анна Билль, выпущена не в XI и не в XV веке, а… 11 октября 1992 года!

Несмотря на утверждение пастора, будто в церкви уже не учат о существовании ада, так что эта идея совершенно лишена уже оснований, меня сейчас куда больше интересует, как на все это отреагирует наша завзятая противница абортов.

«Что вы на это скажете, госпожа Лёр?» – любезно спрашивает ее Анна Билль, но потом дает ей много минут драгоценного эфирного времени на случай, если та не захочет отвечать на этот вопрос. Даже если не захочет отвечать, если ее еще раз спросят. Даже будут настаивать.

«Так что же? – говорит Винс. – Есть ад или нет?!»

«Это не так-то просто», – снова улыбается госпожа Лёр, но потом задорно выдает заявление, с которым, похоже, однажды уже сталкивался, судя по его реакции, кабаретист Фолькер Писперс: «Я сказала бы, что ад есть, но он пуст».

Фолькер Писперс отреагировал на это чертовски круто, а у меня просто вылетела следующая фраза:

«Извините, но людей забирают в дурдом за меньшее, чем за такие утверждения».

Согласен, эта фраза не была особенно умной, но у меня могло вырваться и что-нибудь похлеще. Потому что вставать в конфронтацию с твердолобыми верованиями я не вижу смысла – это дело личное. Но если религиозная вера принимает такие черты, что способна пугать легкоранимых людей, а детей в особенности, то во мне не может не возникнуть сопротивление. А если это запугивание и паникерство не основано ни на чем, кроме фантастических утверждений, религиозных мифов, которые за две тысячи лет почти не обновлялись и в свете сегодняшних знаний выглядят в высшей степени нелепо, то я уж не упущу ни одного повода для того, чтобы все это четко высказать.

И прежде всего перед миллионной аудиторией. И если меня спровоцируют. И прежде всего, если у религиозного взгляда на смерть есть некая альтернативная перспектива, которая не только правдоподобна, но и в эмоциональном плане в высшей степени удовлетворительна, которая красива и полна поэзии.

Ведь из-за всех миллиардов генетических комбинаций, которые могли возникнуть в результате слияния яйцеклетки наших матерей и сперматозоидов наших отцов, появились именно мы. И из всех миллиардов путей, которыми мы могли бы пойти, возник именно этот путь. Поэтому наша биография столь же уникальна, как и наша биология – и они вместе составляют нашу уникальную жизнь!

Мы состоим, как и все прочие живые существа, из частиц этой вселенной, а когда мы умрем, наше тело распадется на них снова еще скорее, чем оно уже начало это делать при нашей жизни.

О’кей, стать биокомпостом – это звучит поначалу не слишком поэтично – но кто знает, какими путями затем пойдут наши отдельные части! Возможности материи почти безграничны, если только она свободна. И, может быть, отдельная молекула мозга, которая разрабатывает этот текст, однажды взойдет в широту вселенной, станет звездной пылью и когда-нибудь, когда человечество давно уже вымрет и будет позабыто, станет частью новой планеты. А может – каким-нибудь бананом, кто знает.

И хотя после смерти жизнь нашей личности попросту невозможна, так как она (личность наша), вне сомнений, привязана к живым структурам, все же другие элементы нашей жизни на самом деле бессмертны: наши идеи, которые, подобно огню пожаров, способны воспламенять мозги других людей, наши слова и дела, которые люди будут помнить, поступки, которые мы совершали – или которых даже не совершали.

И пускай даже мне нелегко отделаться от мнения моего друга Михаэля Шмидта-Саломона, что когда-то забудется и само забвение, меня все же всякий раз, когда я гляжу на своих детей, ощущаю магию бессмертия.

Конечно, такая мысль приходит мне в голову не каждый день – да и не особенно много от нее пользы в будничном существовании, ведь порой в нем столько всякой раздражающей нервотрепки! – однако в конечном счете они, мои дети, – это мои мосты в бессмертие, хотя и сами они преходящи.

А испытываю ли я сам – как человек безбожно счастливый – страх перед смертью? Да, и еще какой! А боюсь ли я стать мертвым? Скажем так: то, что мир должен функционировать и без меня, представляется мне абсурдной идеей, но это основано скорее на моей личности, чем на реальности – и, к счастью, сам я своего отсутствия сознавать не буду.

Поэтому вопрос, когда именно начинается наша жизнь, может оказаться трудным даже для людей, которые предпочитают мыслить, а не молиться. И когда именно она кончается? Что ж, разумеется, и это – хотя и в меньшей степени – заслуживает обсуждения.

Тот факт, что она кончается, неоспорим, и славно, что это так. Бесконечная жизнь была бы некой «инфляцией», пусть даже она, согласно некоторым религиозным концепциям, – иная, нежели жизнь до смерти. И насколько часто людей утешала мысль о потустороннем? И как часто им объясняли, будто в надежде на это потустороннее они должны подчиняться временным посюсторонним владыкам?

Для нашего свободного ума это, конечно, не вариант. Принятие конечной и притом однократной жизни вначале может оказаться непростым делом, прежде всего для тех, кто был воспитан в других убеждениях. Принять это, быть может, особенно тяжело в конце жизни, ведь до этого мы можем судить о таких вещах с пока еще сравнительно безопасного расстояния. Но в награду за это безбожное счастье представляется мне приемлемым и правдоподобным мировоззрением – таким, которое соответствует добытым нами знаниям. Таким, которое делает вызов ожидающему некогда небытию и этим обязывает нас к большему уважению к этой жизни и к тому, чтобы наслаждаться ей в полной мере.

Но что если наша противница абортов и все время перебивающий меня бывший пастор все-таки правы? Или если правы те люди, которые преследуют нашу автобусную кампанию лозунгами типа: «А вдруг Он все-таки существует…»?

Лично я отказываюсь тратить данное мне в распоряжение краткое время земной жизни на то, чтобы отвечать на гипотетические вопросы. Ведь точно так же я мог бы изводить себя размышлениями о том, в какой жизни после этой нынешней я мог бы родиться снова. Или почему гарем с аппетитными барышнями, ожидающий набожных мусульманских мужчин и храбрых джихадистов, для меня был бы только адом.

«Но если вы после смерти узнаете, что – упс! – существует-таки жизнь после смерти, – задает теперь Винсу Эберту заключительный вопрос Анна Билль, – вы придете на небо и попытаетесь после жизни на земле объяснить Петру, что этого не может быть, – как вы это сделаете?»

«Тогда я ему скажу: один-ноль в твою пользу!»

Ну вот и все, можно расходиться. На глупые вопросы имеются глупые ответы – такова жизнь.

Моя смерть принадлежит мне!

«Для начинающих педагогов это то же самое, что и в реальной жизни, – говорит женщина с короткими черными волосами и узкими губами, с которых не сходит улыбка. – Нет второго шанса на первое впечатление, да?! И то же касается вашего ухода из жизни, то же самое: он только в ваших руках, больше ни в чьих!»

Ее каблучки стучат по полу нашего класса для семинарских занятий, когда она идет на своих длинных ногах к двери, резко открывает ее и закрывает за собой. Проходит несколько секунд, в течение которых мы, студенты, сидим сбитые с толку, потом госпожа де ла Роза, наша немного эксцентричная, английского происхождения преподавательница курса по образованию для взрослых, снова открывает дверь, осторожно просовывает голову к нам в класс и затем мелкими шажками входит.

«Добрый день, мм… – говорит она со своим английским акцентом и встает у белой доски, скрестив ноги, а руки держа за спиной. – Итак, мое имя, то есть я – София де лаРоза, и… мм… – Онаулыбается и продолжает более тихим голосом: – Я бы хотела сердечно поприветствовать вас на своем семинаре по общению в учебной работе с взрослыми».

Некоторые студенты хихикают, однако госпожа де ла Роза снова выходит из класса. Через несколько секунд она резко распахивает дверь, нарочито бесцеремонно топает на середину комнаты и встает там, уперев руки в бока и широко расставив ноги.

«Хай! – Она делает вид, будто жует жвачку, и глядит на всех с ухмылкой. – София де ла Роза – мое имя, – говорит она громко и глубоким грудным голосом, – и я – ваша преподавательница!»

Еще кое-кто смеется, и только теперь она становится опять самой собой и садится прямо на учительский стол. – «Итак, какая роль была лучше – “мышонок” или “мужлан”[98]?»

«Ни та, ни та!» – восклицает один наш «мужлан», жуя при этом жвачку.

«Почему же, Басти?»

«Понятия не имею! – Он, улыбаясь, поправляет кепку и прищелкивает языком. – Оба они – фейк!»

«Фейк? – Она походит к нему и не сводит с него взгляд. – А что же тогда не фейк?» «Когда ты такой, какой есть, – отвечает Курт, который по своей прежней специальности был каменщиком и штукатуром, а теперь, примерно в том же возрасте, что и наша преподавательница, учится на педагога. – Ну, типа ауцитентичная фигня, что ли!»

«Аутентичная! – поправляет она. – Exactly[99]. Если ты – это не ты сам, то кто же тогда? Займетесь этим в следующий раз…»

С этими словами она отпускает нас с занятия, но спустя несколько минут оказывается в очереди передо мной в кафе.

«Первый семестр?» – увидев меня, спрашивает она.

«Да, это моя первая неделя в универе».

Она улыбается мне, и вокруг ее дружелюбных глаз образуются складочки. – «Ну, и как идут дела?»

«Все хорошо, спасибо, но вот… – я продолжаю потише. – Могу я задать вам вопрос?»

«Только если ты не будешь мне “выкать”, – говорит она и протягивает мне свою тонкую, холодную руку. – Я – София, и училась я в 80-е. Все мы обращались к преподавателям на „ты”».

«О’кей, я – Филипп, хай!»

«Хай, Фил! – Она мне улыбнулась. – Какой у тебя вопрос?»

«Может быть так, что в педагогике продвигаешься, если… – я немного медлю, но теперь она смотрит на меня с ухмылкой: – …если подходишь к ней со здравым смыслом?»

«Со здравым смыслом? – Она внезапно разражается смехом, и на нас смотрит все кафе. – Это классно, – говорит она и хлопает меня ладонью по плечу. – Чувак, это классно! Я плачу за твой кофе!»

С этого дня я посещаю почти каждый семинар Софии и вместе почти со всеми остальными студентами-педагогами с нашего курса, выбравшими непростой предмет образования для взрослых, изучаю основы этой дисциплины. София живет вообще-то в Мюнстере, где тоже преподает, ездит туда-сюда и предлагает нам изучать главный предмет в блок-семинаре[100], который должен состояться в уик-энд недалеко от Потсдама.

Так что почти все ее студенты летом 2008 года снова собираются на бранденбургской земле в переоборудованном сельском доме. Там мы устраиваем «практикумы»: ходим босиком, переодеваемся в бизнесменскую одежду, снимаем все на видео, анализируем, в перерывах прыгаем в ближайшее озеро, а вечером всей компанией готовим спагетти с томатным соусом. У костра Курт достает, наконец, из чехла гитару и исполняет классические хиты, Басти делает самокрутку, все мы опустошаем запасы вина для уик-энда, поем и танцуем, охваченные ностальгией, потому что наша учеба – может быть, лучшее время жизни – медленно, но верно приближается к концу. Наконец наступает ясная звездная ночь, и большинство из нас, подвыпившие или пьяные в дым, либо просто усталые, один за другим уходят спать. Все, кроме Басти, заснувшего прямо у костра, и Софии, которая разрешает мне налить еще по стаканчику красного вина.

«Это последний глоток», – говорю я и чувствую, что язык у меня уже заплетается, потом мы чокаемся за здоровье.

«Когда-то и конец должен быть, – говорит она и отпивает из стаканчика. – Пять лет назад, дорогой мой Фил, я провела с вами первый семинар. И что мне сказать тебе? – Она откидывается на своем раскладном стуле и глядит на звезды. – Пока вы еще не стали этими долбаными бакалаврами, что больше нужно для школы, чем для науки, вы – мой лучший курс, самый крутой!»

«Это же и твоя заслуга!» – говорю я и тоже смотрю на звезды. Потом мы молчим и только слушаем, как трещат дотлевающие дрова в костре.

«Я хочу тебе кое-что сказать, Фил. – София глядит на звезды и продолжает спокойнее. – У меня рак, я скоро умру».

«Что?!» – У меня перехватывает горло, и мой слегка затуманенный ум приходит в замешательство, я цепенею и не могу вымолвить ни слова. И, поскольку София все продолжает просто смотреть на звезды, я тоже продолжаю смотреть на звезды и молчу.

Так мы молчим маленькую вечность, сидя рядом друг с другом, и я безуспешно подыскиваю правильные слова. Вокруг тихо, слышно лишь, как потрескивают догорающие угольки и как храпит Басти.

«Диагноз поставлен уже восемь лет назад, – внезапно говорит София. – Рак молочной железы, врачи дали мне еще три, максимум пять лет. – Она отпивает немного вина. – Теперь метастазы уже всюду, даже в области позади глаз».

«Fuck![101] – Я гляжу на нее и чувствую, как по щеке у меня скатывается слеза. – А откуда ты знаешь, что…»

«Я это ощущаю. – Она мягко улыбается, стаскивает рукой парик с головы и сидит передо мной обритая наголо. Последний отблеск костра трогает ее тонкое лицо теплым сиянием, но мертвенно-бледная луна освещает ее голый череп ледяным светом. – У меня нет больше ни одного волоска на теле, Фил. Я теряю вес и силы, больше не могу спать и все сильнее кашляю. – Басти храпит и ловит ртом воздух, но продолжает дрыхнуть. – И у меня адские боли!»

«Постоянно?» – Я сглатываю.

«Да, постоянно, но тут ничего не поделаешь: life’s а bitch! – Она медленно кивает, снова надевает парик и улыбается мне. – И несмотря на это жизнь прекрасна, особенно здесь! – Она снова глядит на звезды. – Мне нравится Потсдам, знаешь ли. И сегодня я решила… – она глубоко вздохнула, – это – хорошее местечко для моих последних месяцев».

«А Мюнстер?»

«Дерьмо этот Мюнстер!» – Она хохочет, и я с ней хохочу.

«Уни[102] – это круто, штуди[103] – тоже крутые, но город бесконечно мещанский и ханжеский, сплошная католическая чернуха – мне валить оттуда нужно! Все, что есть хорошего в Мюнстере, – это многочисленные велосипедисты и мой старый друг Томас, преподаватель философии».

«Тебе нужна помощь?» «Да, – она пригубила вина из стаканчика. – Скоро мне понадобится много помощи, Фил. Но никому из наших не говори ни слова, о’кей?»

Когда спустя несколько недель я с ней созваниваюсь, голос у Софии настолько скверный, что лучше не стану я задавать ей дежурный вопрос типа “как поживаете?”.

«И?»

«Дерьмо, – говорит она. – Позавчера была в клинике, везде метастазы, в легких, в позвоночнике, я задыхаюсь, и адские боли в спине!» – Потом, слышу, она усмехается. – Но в остальном со мной все в порядке, Фил, спасибо! Врачи пока еще не махнули на меня рукой, через четыре недели – очередная химиотерапия. Но вот какое дело: не мог бы ты осмотреть для меня две квартиры?»

«Конечно, Сара так и так целыми днями в универе в Потсдаме. Напиши мне все в мейл, и я обо всем позабочусь».

«Ты – сокровище!» – Она чмокает в трубку, но потом снова закашливается и прощается со мной.

Через несколько недель я стою с Сарой на центральной торговой улице Потсдама – на Бранденбургер-штрассе. Нам, в общем, повезло – мы осмотрели уже две квартиры для Софии и заключили арендный договор только на третьей, и вот мы стоим с Сарой и дожидаемся машины для переезда, которая должна вот-вот подъехать.

«Как думаешь, ей трудно будет подниматься по лестнице? – Сара прикрывает глаза от солнца и смотрит на третий этаж, который здесь, в маленьком Потсдаме, представляет собой уже мансарду. – Ведь едва ли ее здоровье улучшится, да?»

«Да, вряд ли… – вздыхаю я, затем вижу большой фургон. – Едут!»

Я гляжу, как зачарованный, на подъезжающую машину, ведь после нашего блок-семинара прошло почти полгода. Со смешанными чувствами я направляюсь к фургону и обнаруживаю за лобовым стеклом Басти и Курта. Когда мы, студенты, после выездного семинара встретились в универе для заключительного собрания, София посвятила в свою тайну и всех остальных, чем привела их в большое замешательство. Далеко не все оказались готовы помогать Софии, но Басти и Курт, как и я, с тех пор регулярно поддерживают с ней связь. Они оба даже заявили, что готовы привезти в Мюнстер транспортер, чтобы там погрузить ее имущество – они это сделали вчера и за ночь одолели перегон до Потсдама.

«Ой-ёй, – говорит Сара и хватает меня за руку. – София выглядит ужасно…»

Когда машина останавливается перед нами, у меня перехватывает горло. Сквозь лобовое стекло я узнаю глаза Софии, ее лицо постарело, голова без волос. И вижу ее улыбку. Потом она открывает дверцу кабины.

«Да не смотри ж ты на меня так, словно я уже труп!» – говорит она брюзгливо.

«Да ты так и выглядишь! – вставляет Курт[104], чье берлинское мужланство особенно выделяется на фоне порядочности Софии. – А что если тебе надеть свои волосы?!»

«О черт, мой парик! – Она хватает себя за голову и смеется. – А то мои соседи еще подумают, будто я старикашка… – Дрожащими руками она находит на сиденье парик, надевает его на голову и заботливо приглаживает изящный пробор. Затем протягивает мне руку. – Ничего страшного, это всего лишь химия, все в порядке. Но взгляни-ка сюда… – Маленькая собачка прыгает вниз с подножки кабины. – Это Чарли, мой новый друг, он будет со мной жить!»

«Привет, Чарли! – говорю я и поглаживаю виляющую хвостом дворняжку. – Ты просто шикарная гончая!»

«Джек Рассел[105]», – говорит София и обнимает меня.

«Дорогой мой, ты и представить себе не можешь! – Сердечно, но с явной напряженностью она обнимает и Сару, потом берет ее за руку. – Мы, дамы, идем вперед, а вы несете все наверх, да?»

«Тут поневоле заболеешь, – тихо говорит Курт, когда мы поднимаемся с вещами, – взять бюллетень и даром вкалывать!»

«Эй, Курт, женщина перенесла уже шестую химию, – говорю я, – она…»

«Да ясно, я же шучу!»

«Целых пять часов, – говорит Басти и, вздохнув, слезает с водительского сиденья, – Курт и София пытались переплюнуть друг друга в британском юморе».

«И как? – Я усмехаюсь ему. – Здорово было?»

«Так здорово, что я чуть в дерево не въехал! – Он направляется прямо к киоску. – Теперь мне срочно требуется холодное пиво!»

Сперва мы втаскиваем на третий этаж самый большой предмет – диван Софии, а когда через несколько минут мы входим в квартиру с первой партией ящиков с вещами, Сара стоит перед нами, приложив к губам указательный палец. Она показывает через приоткрытую дверь гостиную, где София без одеяла, сложив руки на животе, лежит на диване. Ее парик сполз набок, а лицевые кости выступают так сильно, что вокруг глаз и челюсти образовались глубокие темные впадины.

«О нет! – дуется Курт. – Весь переезд – впустую!»

«Еще одно слово в таком духе, – говорит Басти спокойно, но с угрозой, – и ты ляжешь рядом с ней!»

Через час София пришла в себя, через два часа с помощью Сары она уже разобрала первые ящики, а еще через три часа мы официально объявляем завершение переезда и отмечаем это пивом и шаурмой. После этого Басти срочно откланивается, чтобы вовремя доставить машину обратно, и мы с Куртом стоим в недообустроенной кухне.

«Как мы можем тебя тут оставить одну сейчас? – спрашивает Сара. – Твоя кровать еще даже не собрана до конца и…»

«Я все сделаю!» – говорит Курт и отпивает пива.

«Правда?» – Глаза у Софии загорелись.

«Да, конечно! Сейчас я поставлю видак, найду клевые фильмы, и ты расслабишься на диване».

«Но на английском! – вставляет София. – Ненавижу немецкий дубляж…»

«Как скажешь! – Он открывает ножом новую бутылку и делает глоток. – Я пока доделаю квартиру, прогуляюсь с Чарли, а если понадобится… – он показывает на спальный мешок в углу, – домой поеду уже завтра!»

София не знает, что сказать, затем начинает плакать и бросается Курту на шею.

«Взгляните на эту бедолагу, – говорит он, смахивая слезу со щеки, – ее нельзя оставить одну!»

Проходит очень много месяцев; здоровье Софии неуклонно ухудшается, а наша дружба с ней растет, и все же в последующие годы она в состоянии посещать театр, ходить по вечерам в кино с Басти и Куртом и даже в потсдамские пивные недалеко от дома и совершать медленные, но длительные прогулки со мной и с Чарли по парку Сан-Суси[106] – это название оставалось чем-то вроде жизненного девиза: у нее никаких забот, она веселее многих здоровых своих людей-собратьев, радуется столь многому, что происходит вокруг нее, и ни на йоту не утрачивает своей насмешливости по отношению ко всему тому, что в политическом или философском смысле считает абсурдным, – и не помнит себя от радости, наблюдая за моей странной карьерой в качестве профессионального атеиста.

И когда однажды радиокомпания Берлин-Бранденбург приглашает меня на телепередачу, на которой в потсдамской студии я должен дискутировать с одним монахом на тему конца света, я договариваюсь с Софией, что она будет меня сопровождать.

«Я сейчас спущусь! – шепчет она в домофон и меньше, через две минуты, уже стоит передо мной с Чарли на Бранденбургерштрассе. – Ну как? – Она проводит рукой по своему новому парику, который имитирует вызывающую короткую стрижку блондинок и в сочетании с пририсованными бровями, подкрашенными тушью, неожиданно делает ее на пару лет моложе. – Как тебе? Взгляни-ка!»

Она слегка приподнимает свой парик и привлекает меня к себе поближе. – «Мои волосы снова растут, видишь! Медленно, но верно – разве это не здорово? – Затем она передает мне поводок Чарли и берет меня под руку. Мы медленно идем по Айнкауфштрас-се, и София вдруг смотрит на часы. – У нас еще есть время, – говорит она и тянет меня на перекрестную улицу. – Пройдем-ка через парк, я хочу тебе кое-что показать».

У нас мало времени, потому что София идет очень медленно. И поскольку телередакторы, как известно, слишком дорожат своим временем, я несколько нервничаю.

«Не волнуйся, – говорит София и улыбается мне, – мы успеем! – Она крепче сжимает мою руку, когда мы входим в парк. – И запомни: всякий раз, как ты сосредоточиваешься, ты выглядишь на телеэкране злым!»

«Ты считаешь, что я не должен сосредоточиваться? – я ей подмигиваю. – Тема-то может оказаться трудной…»

«Так-то оно так, но при этом смотрись дружелюбней! Люди, которые смотрят телевизор, не знают тебя, и никому не нравятся гневные морщины на лбу!» «Но, когда я говорю о религии, мне нужны хорошие аргументы, вот почему я и должен сосредоточиваться».

«Тебе нужны не только хорошие аргументы, но и приветливая улыбка! – Она останавливается возле большого дуба и глядит на меня. – Да, именно так! Иррациональным убеждениям нельзя давать отпор рациональными способами. Кроме того, жизнь состоит не только из аргументов и из логики – ты знаешь это не хуже меня! Взгляни, к примеру, на это место…»

Раскинув руки в стороны, София делает оборот вокруг себя. У дерева обхватом около двух метров вьется узкая аллея, и на большой лужайке возле дуба стоит одинокая парковая скамья. Если сесть на нее, то откроется замечательный вид на эту часть парка и на павильон, находящийся за дубом. Золотые колонны поддерживают круглую крышу этого небольшого, но великолепного строения, чьи бирюзовые стены украшены золотыми фигурами в азиатских шляпах. Фигура на куполе защищена зонтом от солнца, а весь павильон окружен невысокой изгородью.

«Я не могу тебе сказать – почему, но именно тут надо развеять мой прах».

«Тут? – Я не смог удержаться от смеха – и София тоже. – Но… разве это разрешено?»

«Я же сказала: жизнь состоит не только из аргументов! – София закрывает глаза и поднимает указательный палец. – Кроме того, в статье 25 бранденбургского

Закона о погребениях говорится, что в отдельных случаях развеивание праха вне кладбищ может быть разрешено местным управляющим органом»104.

«Нам никогда не получить разрешения!»

«Я хочу этого, что бы там ни было! – Она снова берет меня под руку, и мы идем дальше по парку, держа собаку на поводке. – Но если ХДС на этот раз победит, то у меня появятся совсем другие заботы вместо моих похорон. Если эвтаназию сочтут преступлением, то мне едва ли найти врача, который оказал бы мне последнюю помощь[107]».

София вздыхает, и она права, так как уже давно Герман Грёэ (Grohe), член ХДС и министр здравоохранения нашей великой новой коалиции, много раз выступал с заявлениями, что «всякая форма организованного самоубийства» должна быть запрещена^105. В 2014 году этого запрета в ФРГ фактически не было благодаря тогдашнему министру юстиции Сабине Лёйтхойсер-Шнарренбергер.

Уже в 2012 году ХДС хотел криминализировать эвтаназию как особую помощь врача в случае, если прочие медицинские меры не увенчались успехом. Но тогда именно женщина с самой, пожалуй, длинной фамилией среди политиков помешала этому запрету, произнеся удивительно ясные слова: «Самоопределение играет для нас, либералов, центральную роль, когда речь идет о деликатной в этическом плане проблеме суицида», – так высказалась эта дама – и тем самым напомнила представителям партии ХДС, что, согласно коалиционному соглашению, речь идет исключительно об «эвтаназии, ориентированной на пользу». – «Расширять запланированный запрет – (на «бесплатно оказываемую помощь в самоубийстве», как это было тогда названо в заявлении ХДС), – СДП[108] отказывается»106.

И именно это различие – деловое, но или бесплатное, или «ориентированное на пользу» – играет огромную роль в практике врача. И вскоре известнейший специалист по эвтаназии, Уве Кристиан Арнольд, записывает историю из своего многолетнего опыта^107, которая проиллюстрирует это с убийственной ясностью: один его старый друг, профессор медицины и главврач в больнице, страдает от амиотрофического бокового склероза, мышечной болезни, которая в течение очень короткого времени должна привести к параличу почти всех частей мышц и, наконец, к так называемому синдрому «запертого человека». В этом состоянии «погребения заживо в собственном теле», как охарактеризовал это сам пациент, можешь только делать движения глазами, при этом ты обычно пребываешь в полном сознании и иногда мучаешься так годами.

По предложению ХДС врачам должно быть запрещено давать таким пациентам по их желанию до наступления полного паралича лекарство, которое мягко и безболезненно избавило бы их от жизни прежде, чем она превратилась бы в муку.

В 2012 году победила идея самоопределения, но теперь карты в политическом покере снова перетасовались: с недавнего времени нашей страной правит крупная коалиция ХДС и СДПГ, а значит, люди, считающие, что они представляют в Бундестаге не только народ, но и Бога.

И поскольку они могут, наконец, делать свою христианско-политическую работу без либеральной ругани по поводу прав индивидуума на самоопределение, похоже, появился новый шанс окончательно криминализировать эвтаназию – вполне в духе всемогущей христианской фантазии, согласно которой только Бог вправе положить конец человеческой жизни, человек же – не вправе.

«Вот ведь такое дерьмо, а? – говорит София. – И как раз тогда, когда я хочу умереть!»

«Сейчас? – я остановился. – Я… я думал, тебе лучше?»

«Лучше, хуже, выше, ниже – кто знает! – Она снова поворачивается к дубу. – С помощью химии вот уже много лет я делаю один шаг вперед, а потом два шага назад. Запасной выход уже готов, и скажу прямо: я соглашусь на еще одну химию, но если потом зрение не улучшится, то я воспользуюсь этим запасным выходом».

«Но… я же…» – Воспоминания о нашем блок-семинаре оживают в моей памяти, и у меня снова перехватывает горло.

«Все в порядке, Фил! – София отирает слезу с моей щеки. – Я прожила свою жизнь, сама себя определяя, и смерть свою тоже хочу определить сама. Много лет я тяжело болела – врачи называют это “терминальным состоянием”, – и при минимальных шансах на исцеление прожила 17 лет настолько хорошо, насколько смогла. Теперь передо мной только одна перспектива – боль, а ты знаешь, что я ее испытываю уже много лет. Но она так сильна, что я понятия не имею, что мне еще грозит дальше, если не прибегнуть к эвтаназии. – Она смотрит на меня серьезно. – Я бы жалко подыхала, Фил, неделями, месяцами, каждая следующая минута была бы невыносима! – Ее широко раскрытые глаза полны слез. Ее грудь поднимается и опускается быстрее, и она хватается за мои руки. – Мне этого не пережить, понимаешь? Никто не может выиграть эту последнюю схватку, а для меня она столь тяжела, что никто не может от меня ждать, чтобы я вообще в нее вступила. – Она долго смотрит вдаль. – Только я сама определю свою смерть и не стану советоваться ни с врачом, ни с политиком, ни – тем более – со священником!

«Внимание! – внезапно раздается женский голос из громкоговорителя, звучащий, словно в каком-то научно-фантастическом фильме. Двое туристов-азиатов испуганно выбегают из павильона. – Вы только что пересекли черту безопасности. Пожалуйста, не прикасайтесь к павильону».

София смеется. «Забавно! – восклицает она, и ее лицо просветлело. – И совершенно абсурдно… да, именно здесь и нужно развеять мой прах!»

В этот момент мы с Софией можем, конечно, только догадываться, что тройственный союз чиновников здравоохранения, христианских политиков и духовенства будет еще сильнее разжигать публичные дебаты об эвтаназии – особенно тем ложным аргументом, будто агентства по оказанию эвтаназии хотят наживаться на торговле смертью.

А спустя несколько лет анестезиолог Матиас Тёнс^108 опубликует цифры, взятые из его профессиональной жизни, которые недвусмысленно показывают, что на смерти денег не зарабатывают никаких, зато немало зарабатывают их на умирании. Смертоносный препарат стоит всего несколько евро, из которых врач не видит ни цента, зато умирание в хосписе приносит их хозяевам кучу денег – и чем дальше твое умирание продолжается, тем больше денег идет им в карман.

А поскольку оба немецких Иисус-концерна[109] – крупнейшие поставщики больниц и хосписов по всей Европе, то неудивительно, что наиболее решительные противники эвтаназии поступают из лагеря профессиональных христиан. А их позиция по поводу эвтаназии не допускает кривотолков: «Священная ценность жизни должна еще яснее проступать в страдании, – цитирует один католический журнал своего духовного вождя. – Боль и беспомощность больного человека» являются, впрочем, суровым испытанием для медицинского персонала, – добавляет автор статьи. – Однако никто не вправе “из ложного сострадания” поддаваться профессиональному искушению решить проблему быстрыми и сильно-действующими средствами»109.

Тот факт, что Папа Франциск имеет столь однозначную позицию по поводу самоопределения в конце жизни, на первый взгляд может иметь хорошие моральные основания – но для этого взгляда имеются основания также вполне мирские:

Во всей Германии – около 300 паллиативных медицинских отделений, из которых примерно 50 процентов находятся на христианском финансировании. Согласно данным Немецкого общества паллиативной медицины, лишь около 15 процентов из 2000 больниц в стране располагают паллиативным отделением. В настоящее время в Германии около 210 стационарных хосписов. Из них около двух третей находятся на христианском финансировании^110.

Тем больше лицемерия в том, что представители христианской религии практически придумывают обвинения в адрес тех, кто за эвтаназию, будто те желают наживаться на чужой смерти, в то время как сами христианские учреждения делают бизнес на мучительном умирании своих подопечных.

Но есть и еще одна интересная группа, которая неистово выступает против эвтаназии и ежегодно проводит свои демонстрации в Берлине.

На «марше за жизнь» ее приверженцы молча несут по городу тысячу белых крестов и держат при этом транспаранты с надписями типа «Жизни – да!» или «Babies Welcome!»[110], но выступают также и «за Европу без эвтаназии» – может быть, в надежде отвлечь внимание от того факта, что они представляют жесткую христианскую линию, с помощью иностранного слова[111].

«Каждый человек, рожденный или нерожденный, имеет право на жизнь» – написано на домашней странице организующего этот марш союза «Право на жизнь». Ибо только «в Европе без абортов и эвтаназии, – идет там дальше, – возможна жизнь в самоопределении, достоинстве и свободе»111.

Однако фундаменталисты не объясняют, каким образом возможна «жизнь в самоопределении», если люди не могут себя определять. Но и это не очень-то удивляет, потому что объяснения у верующих заменяются, как известно, простыми утверждениями. То, что прерывание беременности – это часть сексуального самоопределения, по мнению всеведущих христиан, есть государственная пропаганда «мнимого человеческого права на аборт». И «всякое содействие в самоубийстве» должно быть «запрещено и врачам, и медперсоналу, и близким».

Итак, уже здесь ясно: даже если министр здравоохранения ФРГ в 2014 году – возможно, не является христианским фундаменталистом, он все же придерживается такого же мнения, как и они, и обосновывает его точно так же.

Ясен и посыл христианских фундаменталистов – которые выступают в США в виде движения Pro-Life^112 и чьи сторонники бомбардируют клиники планирования семьи своими письмами: человеческую жизнь они рассматривают как дар Божий, поэтому только Бог может определять начало и конец жизни. Так что запрет на эвтаназию, как и требование криминализировать аборты, также основывается на религиозно-фундаменталистских псевдоаргументах.

То, что десятилетиями отстаивали в дискуссиях женщины и мужчины, в основном из поколения моих родителей, противостоя консервативно-христианским пережиткам додемократических времен, а именно – право самим планировать свое размножение, христианские «защитники жизни» хотят снова отменить и нередко оказывают при этом давление на родителей, врачей и политиков^113. И еще одну выдающуюся противницу самоопределения имеют правоверные христиане в своих духовных рядах: Агнес Гондже Бояджиу, родившуюся в 1910 году в Османской империи и скончавшуюся в Калькутте – под сценическим псевдонимом «мать Тереза».

Боль – это «прекраснейший дар для человека», потому что так ему дано «участвовать в страданиях Христа»114, – гласит цитата из высказываний этой дамы, которая при получении Нобелевской премии в 1979 году охарактеризовала право на прерывание беременности как «прямое убийство, совершаемое матерью» и «величайшую угрозу мирному существованию в мире», а в 2003 году Папа Иоанн Павел II объявил ее блаженной, а Франциск – в 2016 году – вообще святой^115. «Это так прекрасно – видеть, как бедные несут свой крест», – начинается одна из известнейших ее цитат, а завершается следующими словами: «Как и страсти Христовы, их боль – великий дар для мира». Может быть, именно поэтому в ее хосписах были найдены целые кучи нераспакованных болеутоляющих средств, которые она и ее сестры не дали умиравшим в мучениях людям. Установлено также, что ее орден, например, в 1991 году получил пожертвования на общую сумму около 5,3 миллиона немецких марок, из которых потрачено только 360 000. Остальные 93 процента денег, как выяснилось впоследствии, мать Тереза перевела в Ватикан^116, обратите внимание, – в Ватиканский банк, а после самоубийства его банкира Роберто Кальви^117 и разоблачений итальянского журналиста Джанлуиджи Нуцци было доказано, что она участвовала в международном отмывании денег, торговле наркотиками, проституции и прочих промыслах организованной преступности.

А кто поглубже вникнет в образ одной из самых известных противниц эвтаназии, тот узнает, что орден матери Терезы никоим образом не заботился о лечении больных. Вместо этого он ввел приюты, которые вследствие своих катастрофических медицинских условий позднее были охарактеризованы британской газетой The GuardianKaK «организованная форма непредпринимаемого оказания помощи»118. Также стало известно, что она всех умирающих – то есть даже тех, кого еще можно было спасти элементарными медикаментами, – перед смертью вдобавок быстренько крестила. А тот факт, что незадолго перед своей собственной смертью она сама прибегла к паллиативной медицинской помощи, показывает, что она достигла вершины своего лицемерия и ханжества. Так что при ближайшем рассмотрении получается:

Икона католической любви к ближнему в свете реальности фактически представляет нам «ангела смерти в Калькутте»: мягко улыбающаяся фанатичка, которая в вопросе об эвтаназии занимала ту же позицию, что и министр здравоохранения ФРГ Герман Грёэ – в 2014 году.

И в то время как 80 процентов немцев считают, что к человеческому достоинству относится «возможность для страдающего или умирающего человека самому определять, как и когда ему умереть»119, христианские фундаменталисты из союза за право на жизнь находят одобрение среди нашего правительства – и к этому одобрению прибавляются удивительные приветственные слова: например, Фолькер Каудер, председатель фракции ХДС/ХСС[112], является членом Бундестага – и, таким образом, участвует не только в формировании нашей страны, но и в формировании католической морали. Он считает, что жизнь – «это дар Божий», поэтому мы не вправе «ею распоряжаться»120 и поэтому, дескать, ни один человек на немецкой земле не вправе сам выносить свое последнее решение. Юлия Клёкнер, ведущий член ХДС в Рейнланд-Пфальце и ученая-теолог, обещает христианским фундаменталистам «марша за жизнь», что будет «осуществлять в своей партии последовательную защиту жизни во всех сферах» – и характеризует также диагностические процедуры для людей, желающих иметь ребенка, такие как преимплантационная диагностика (PID) или даже постнатальная диагностика (PND), как проблематичные, потому что они «ставят родителей в чрезвычайно конфликтные ситуации»121.

К каким чрезвычайно конфликтным ситуациям и тяжелым психическим и физическим тяготам приводили бы женщин и их семьи многочисленные выкидыши, если бы консервативные христианские политики в 2011 году добились запрета на PID, – об этом Юлия Клёкнер, разумеется, не говорит ничего^122.

Также и Вольфганг Босбах расточает приветствия, и, даже если некоторые имена появляются дважды, на домашней странице группы 58 раз повторяются сокращения MdB и MdL[113], ссылки на тех из них, кто хочет по религиозным основаниям поставить право бессознательного скопления клеток выше права взрослых людей. Но самый интересный PDF-документ открывается под именем Хуберта Хюппе.

«Уполномоченный представитель федерального правительства по делам инвалидов» – значится наверху, над текстом, рядом с федеральным орлом. «Право на жизнь подвергается все более сильному давлению, – пишет этот человек от имени нашего населения и его Бога, – в конце жизни и в начале жизни»123. Из этого становится ясно: чтобы найти политических сторонников религиозного фундаментализма, нам незачем смотреть на Ближний Восток – они сидят посреди нашего Бундестага.

Филипп Миссфельдер, тогдашний председатель Молодежного союза, заходит в своем приветствии столь далеко, что выступает за борьбу с самоопределением, потому что тем самым он защищает «с трудом достигнутые в течение веков успехи и достижения гуманизма и христианства»124.

Какие занятия по истории посещал человек, который выдает подобные заявления, – евангелические, католические или вообще никаких?!

Становится ясно, что этот союз поддерживают и топ-менеджеры организованного католицизма (ввиду присвоенной им должности государственных хранителей христианской морали): Ганс-Юрген Абромейт, Маркус Дрёге, Феликс Генн, Хайнер Кох, Райнхард Маркс, Иоахим Майсснер, Герхард Людвиг Мюллер, Вернер Тиссен, Хансйорг Фойгт, Карлхайнц Виземанн, Райнер Мария Вёльки, Роберт Цоллитш – все эти люди являются чиновными противниками самоопределения и, среди прочего, получают за эту позицию ежемесячную зарплату в размере не менее 8000 евро плюс официальное место жительства, официальный автомобиль и шофера – все это за деньги налогоплательщиков. А для того, чтобы придать вес своему политическому влиянию, они, подобно своим протестантским коллегам, поддерживают одно интересное учреждение: Комиссариат немецких епископов, или, кратко, Католическую канцелярию в Берлине.

«От имени немецкой конференции епископов» эта инстанция представляет свои интересы «в политических вопросах федеральным органам, совместным органам земель, представительствам земель при федерации, партиям и общественным силам, действующим на федеральном уровне». – Тут уже кое-что проклевывается… – «Существенная задача церкви состоит в поддержании и укреплении фундаментальных ценностных позиций, обосновывающих смысл и формирующих общество», – значится на домашней странице этого органа в соседстве с фотографиями самых могущественных епископов нашей республики, которые позируют в богато украшенном чиновном облачении рядом с Ангелой Меркель и Йоахимом Гауком^125. И поэтому вполне логично, что эта католическая контора уже в 2003 году предостерегала от эвтаназии, как позднее напишет Карстен Фрерк в своей «Kirchenrepublik Deutschland»[114]126.

«У меня есть все еще некая смутная надежда, – говорит София, – что из четырех законопроектов победит тот, который не станет криминализировать непосредственную миссию врачей – облегчение страданий».

«Но… – я момент раздумываю, пока мы идем через парк. – В настоящее время в Германии не существует никакого наказания за оказание помощи в самоубийстве, правда ведь?»

«Нет! – София останавливается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – И именно поэтому совершенно неверно говорить о самоубийстве! – восклицает она. – Убийство – это именно преступление – умерщвление другого человека против его воли. Я знаю, что это понятие всюду используют необдуманно, но оно означает языковую криминализацию действия, которое не является преступлением. Если кто-то убивает других людей, думая, к примеру, таким способом попасть в рай, то, наверное, понятие “убийство” оправданно, но в противном случае это называется самоубийством или смертью по своей воле, разве нет?! – София некоторое время молчит, потом откашливается, снова берет меня под руку и тихо продолжает. – Во всяком случае, я заранее обо всем позаботилась!»

«О чем?!»

«О препарате. Давно уже. Или ты думаешь, что я все время тут наслаждалась бездельем?»

«Если честно, то у меня … – я останавливаюсь, – как-то нет у меня особой радости от того, что ты…» «Ну?»

Голос у меня дрожит: «…что ты покончишь с собой».

«Я это отлично понимаю. Но я также рассчитываю на то, что ты поймешь мое решение».

«На это ты всегда можешь рассчитывать! Но все же…»

«Знаешь ли, у Вольфганга Херрндорфа[115], который среди прочего написал роман “Чик”, обнаружили неизлечимую опухоль мозга. Когда ему сообщили этот диагноз, он написал в своем блоге, что нуждается в некоей стратегии ухода из жизни, для психогигиены, – чтобы быть хозяином в собственном доме^127. А поскольку врачи ничем ему дальше не помогали, он, в конце концов, раздобыл себе пистолет. Это жестоко, я этого не хочу, я этого не могу! Столько неудачных попыток самоубийства: принимают снотворные, вешаются, даже умудряются выстрелить себе в голову, потому что иначе невозможно продолжать жить! Бесчисленных машинистов поездов подвергают психологической обработке после того, как они стали невольными свидетелями чьего-то суицида – и все это только потому, что наше проклятое христианское правительство…»

Ну вот, София расплакалась. Я обнимаю ее, глажу, прикрываю ее от слишком любопытных прохожих, от лающей собаки и от бешено мчащегося времени. Она плачет долго, так долго, что мне больше не приходит в голову ни одного аргумента в пользу того, что нельзя помочь человеку в ее ситуации.

«Я сделаю это иначе, – внезапно говорит она и поднимает голову. Ее веки припухли, ее нарисованные брови стерлись, и парик держится как-то криво. Она улыбается мне. – Если боль станет невыносимой, то я позову своих дочерей. Как только они позвонят, я достану первый препарат, успокоительное, растворю в воде и выпью. Потом поставлю свой любимый компакт-диск, уютно прилягу на диване и растворю второй препарат в яблочном соке. Он мне нравится. Потом я возьму за руки своих детей и… – она стоит так близко и глядит на меня усталыми голубыми глазами. – А потом я умру. В покое. Без всякой боли и у себя дома».

Спустя месяц прекрасным воскресным днем я стою перед старым дубом. Правой рукой я удерживаю за поводок Чарли, левой крепко держу за лодыжку Клару, сидящую у меня на плечах, а рядом с нами Сара покачивает коляску со спящим в ней Антоном. Томас воодушевленно дискутирует с Куртом и Басти о законопроекте по поводу эвтаназии, а рядом со всей шайкой наших былых сокурсников стоят вместе с нами вокруг дерева две дочери Софии. У старшей из них на плече висит спортивная сумка, которую она придерживает обеими руками. А у меня на плече висит гитара.

Легкий ветерок осушает мои слезы, когда Томас берет слово.

«Дорогие друзья, – говорит он и улыбается в полукруге друзей, собравшихся возле дуба вместе со мной и с моим небольшим семейством. – София была совершенно особенным человеком, и нет ничего удивительного в том, что она пожелала совершенно особенного погребения – в этом особенном месте. Она хотела попрощаться с нами и… – Томас не может не улыбнуться, – оставила нам относительно точные указания, как она себе представила этот день. Так что теперь минуту помолчим, и пусть никто в эту минуту не смеется».

Почти все наше траурное сообщество разражается смехом, но через несколько мгновений снова воцаряется тишина. Мы все молчим, и как только я на миг закрываю глаза, мне кажется, что София стоит среди нас.

«Внимание! – вдруг раздается голос из громкоговорителей поодаль. – Вы переступили границу. Пожалуйста…»

«Это еще что?» – Мюнстерский философ с дружеской улыбкой оборачивается в сторону павильона.

«Звучит все равно как у Джорджа Оруэлла!»

«Мама считала, что это так круто, – восклицает ее младшая дочь, смеясь и плача одновременно, – и всегда специально пересекала ограду туда-сюда».

«А особенно тогда, когда вблизи торчали азиатские туристы, – вставляет Курт. – Это София могла делать хоть день напролет!» «Однажды она так и сделала, – говорит теперь ее старшая дочь. – Когда еще могла».

«Внимание! – снова звучит голос. – Вы переступили границу…»

«Может, достаточно уже минуты молчания, а? – Томас ждет, пока все согласятся. – Но это все как раз очень уместно, потому что София часто переходила границы: когда прямо говорила другим то, что думала, не заботясь об их мнении. Или в универе, на художественных акциях[116], переходивших границы “хорошего вкуса”. И много-много лет такого груза, такой боли. Но, несмотря на это, всю свою не всегда легкую жизнь она прошла с неизменной улыбкой – а сегодня пожелала бы подходящей песни. Фил?»

Я спускаю Клару на траву, снимаю с плеча гитару, отсчитываю с Томасом несколько секунд, и под мои аккорды он начинает петь:

«Some things in life are bad, they can really make you mad. Other things just make you swear and curse. When you re chewing on life’s gristle, don’t grumble, give a whistle! And this’ll help things turn out for the best[117]… Ну и давайте все вместе!» «.Always look on the bright side of life[118], – поем мы все вместе и насвистываем мелодию, которую ребята из Mouthy Python насвистывают на крестах[119]. – Always look on the light side of life», — поем мы, вторя им. И, насвистывая, фотографируемся вместе с группой китайских туристов.

После этой песни я снова закидываю гитару на спину и сажаю Клару себе на шею.

«Когда “Жизнь Брайана”[120] шла в немецких кинотеатрах, Софии было семнадцать, и было еще далеко до первого поставленного ей ракового диагноза, – продолжает Томас. – И, однако, тем, что она прожила так долго и родила двух столь прекрасных дочерей, она была обязана отличному медицинскому обслуживанию, которое ей обеспечивали. А тем, что она так тихо ушла, сумев избежать мучительной смерти, мы “обязаны” тому обстоятельству, что консервативные силы в этой стране до сих пор не запретили эвтаназию. При нашем последнем телефонном разговоре за несколько дней до ее смерти она очень меня просила сказать в этот день очень важную вещь: ее твердое решение безболезненно уйти из жизни много лет давало ей уверенность в том, что иначе она должна была бы жить в постоянном страхе. И, несомненно, в ее юморе проявилось то, что она приехала из Британии. А именно: она сказала, что если, вопреки ожиданиям, душа ее все еще существовала бы, то она послала бы нам знак. – Томас ждет, пока все перестанут смеяться, и затем молча осматривается. – Ну? Кто-нибудь что-нибудь заметил?»

И в этот самый момент я чувствую, как гитарный ремень лопается, но из-за Клары, сидящей у меня на шее, не могу схватить инструмент, поэтому он с дребезжанием сваливается на лужайку грифом вниз, затем опрокидывается, наконец ложится на траву, и струны тихонько замолкают.

После краткого молчания мы все начинаем хохотать, и тут старшая дочь Софии выступает вперед и встает рядом с Томасом.

«Ты все уже сказал, – начинает девушка, у которой глаза Софии, и глядит на свою сестру. – Наша мама была совершенно особенной женщиной, и все вы, конечно, знаете, что у нее… – она осматривается и говорит тише: – …было одно последнее – противозаконное – желание».

Она откашливается, берет сумку, открывает застежку-молнию и вынимает черный круглый сосуд.

«Я думаю, мы сделаем это быстро и незаметно, чтобы проблем не возни…»

Она прерывает речь и смотрит назад, где внезапно, словно гром среди ясного неба, появляется белый автомобиль, прямо посреди парка. На кузове написано слово «Security»*, и шофер смотрит на нас сквозь солнцезащитные очки, в то время как машина медленно подъезжает к нам. Потом останавливается. Краем глаза я вижу, как Томас встает так, чтобы заслонить урну, а дочь Софии спокойно прячет ее в сумку. Дальше охранник парка приоткрывает стекло и смотрит на меня.

«Все в порядке?» – интересуется он.

«Да». – Я сглатываю. – «А у вас?»

«Все о’кей! – Он снимает свои очки и указывает на мою гитару, которую я держу в руке. – Вы тут музицируете?»

«Не-ет! – Я смотрю на инструмент. – То есть мы только хотели спеть одну пе…»

«Запрещено!» – Он жует жвачку.

«О’кей, извините… мы больше не будем!»

«Ладно, я уезжаю. – Он оглядывает нашу группу и поднимает бровь. – У вас тут библейский кружок или что-то в этом духе?»

«У нас?» – Я слышу тихий смех позади себя.

«Нет, не совсем».

* * *

Безопасность» (англ.).

«Ладно! – Он снова надевает солнцезащитные очки и поднимает стекло на дверце. – Тогда веселитесь дальше!»

«Спасибо!» – кричу я дружески, и мы все вместе, всей нашей траурной компанией машем этому любезному господину.

Как только он заворачивает за угол, все снова хохочут, но дочь Софии быстро вытаскивает урну.

«Итак! – говорит Томас и берет урну из рук дочери Софии. – Думаю, мы делаем это скорее символически, о’кей?!»

Траурная компания весело кивает, Томас открывает урну и развеивает пепел по лужайке вокруг дуба: «Вот, дорогая моя София, – говорит он, – хотя ты не можешь нас слышать, поскольку ты мертва, но все же мы исполнили твою последнюю волю! Все верно? – Он минуту ждет ответа, но потом качает головой и поворачивается к нам. – Это – официальное дерево-мемориал в память о Софии, но она сказала, что пусть о ней помнит кто хочет. Ну а теперь… – он убирает свои записки, – поехали на поминки!»

Несколько месяцев спустя Ангела Меркель стоит, сложив ручки, в Бундестаге и улыбается в связи с результатами голосования: 360 из 602 депутатов от всех политических групп одобрили законопроект, в котором эвтаназия полностью криминализирована^128. Только родственники, которые не располагают ни медицинскими познаниями, ни достаточными ресурсами, могут оказывать суицидальную помощь – и этим обрекают себя на пожизненное раскаяние. Другой проект, по которому некоммерческие объединения, которые по своему уставу не должны стремиться получить ни единого цента прибыли за эвтаназию, не проходит^129. Вместо этого подобные объединения запрещаются как якобы коммерческие, а врачи, оказывающие своим пациентам услугу эвтаназии, немедленно подлежат общению с прокурором, даже если все медицинские средства исчерпаны и человек при полном сознании выражает последнее желание – следуя самоопределению, безболезненно уйти из жизни.

Таким образом, христианская убежденность, навязывающая другим людям свои моральные представления, была распространена нашим федеральным правительством и на наше последнее решение. Паникерство христианского лобби, его выгодное положение в политике и не в последнюю очередь религиозность многих членов парламента стали причиной того, что больницы и хосписы могут впредь делать хороший бизнес на нашем умирании. Депутатам, очевидно, не был важен тот факт, что 80 процентов их избирательниц и избирателей требовали себе права на самоопределение относительно своей смерти^130. По-видимому, им было наплевать и на тот факт, что 180 немецких врачей заявляют в открытом письме: «Не только этически оправданно, но и полезно, и гуманно не бросать на произвол судьбы тяжко страдающего пациента, который сознательно решился на самоубийство»131. И точно так же резолюция 150 профессоров уголовного права^132 не сумела пробудить в чиновниках разум – их христианские убеждения оказались сильнее.

В отличие от дебатов насчет обрезания мальчиков, по поводу которого законопроект был представлен и принят в Бундестаге в абсолютно рекордное время, вопрос о криминализации эвтаназии обсуждается уже давно. Но возникает и параллель с дебатами насчет обрезания: за пределами Бундестага приводятся объективные аргументы, зато внутри Бундестага политику делает мнение – и религия.

Но так оно и есть в «Божьей республике Германия»: ее население более просвещено, чем ее правительство.

Напоследок

Выражаю благодарность Карстену Фрерку, Михаэлю Шмидту-Саломону, Анн-Катрин Шварц, Эльке Хельд, Сабине Бусс, Херберту Штеффену, фонду имени Джордано Бруно и издательству Фишер, а также моим друзьям и особенно моей семье.

Примечания

1 »Generation What?« Europabericht, S. 16. Ссылка для скачивания: www.br.de/nachrichten/generationwhatabschlussberichtpdf-102.html

2 »Atheists – gimme five«, статья Эриан Шерин в The Guardian от 20.06.2008.

3 www.theguardian.com/commentisfree/2008/jun/20/transport. religion

4 Carsten Frerk, »Violettbuch Kirchenfinanzen«, Aschaffenburg 2010, S. 259.

5 Carsten Frerk, »Violettbuch Kirchenfinanzen«, Aschaffenburg 2010, S. 215.

6 »Alte Pfriinde – Steuermillionen fur die Kirchen«, Panorama-Sendung 2009, ww w.youtube. com/watch? v=nEwsKKOWOE »Volks-entscheid iiber die Einfiihrung des Wahlpflichtbereichs Ethik/ Religion« – обоснованную информацию и обзор статей по этому поводу можно найти по адресу: https://de.wikipedia.org/ wiki/Volksentscheid_%C3%BCber_die_Einf%C3%BChrung_des_ Wahlpflichtbereichs_Ethik/Religion# Unterst.C3.BCtzer%0AQ3

7 Art. 140, GG mit Bezug auf Art. 137, Abs. 1 der Weimarer Verfas-sung.

8 »Religionszugehorigkeit der Deutschen nach Bundeslandern im Jahr 2011«, statista – Das Statistikportal: https://de.statista.com/ statistik/daten/studie/201622/umfrage/religionszugehoerigkeit-derdeutschennachbundeslaendern

9 »Die BVG glaubt noch an Gott« – tazArtikel vom 18.03.2009, www.taz.de/I5166083

10 »Deutsche Stadte wollen keine gottlosen Botschaften auf Bussen« – SPIEGELArtikel vom 18. 03. 2009, www.spiegel.de/wissen-schaft/natur/atheistenkampagnedeutschestaedtewollenkeine-gottlosenbotschaften aufbussena614080.html

11 »Glaubenssache« von Roger Willemsen – ZEITArtikel vom 28.05.2009, www.zeit.de/2009/23/WillemsenMoeller23

12 »Religionszugehorigkeit« – Bundeszentrale fur politische Bildung, www.bpb.de/nachschlagen/zahlenundfakten/sozialesituationin-deutschland/145148/religionszugehoer igkeit

13 »Religionszugehorigkeiten in Deutschland 2015« – Forschungsgruppe Weltanschauungen in Deutschland, https://fowid.de/ meldung/religionszugehoerigkeitendeutschland2015

14 »Bischof Mixa sieht Massenmord als Folge des Atheismus« – SPIEGELArtikel vom 20.04.2009, www.spiegel.de/panorama/gesellschaft/osterpredigtbischofmixasiehtmassenmordalsfolgedes-atheismusa618676.html

15 »Die Legende vom christlichen Abendland« – Broschure der GiordanoBrunoStiftung, www.giordanobrunostiftung.de/sites/ gbs/files/download/abendland brosch.pdf

16 Так как я плохо помню точные слова того времени, я ориентируюсь на проповедь епископа Григория Марии Ханке о первом причастии, произнесенную в соборе Эйхштедтера в 2012 г.: www.youtube.com/watch?v=nmoiApXEZCE

17 Исследователь сознания Антонио Дамасио очень точно описывает историю Финеаса Гейджа и ее значение для изучения мозга в первой части своей книги «Descartes’ Irrtum. Fiihlen, Denken und das menschliche Gehirn» («Ошибка Декарта. Чувство, мышление и человеческий мозг»), Miinchen 1994.

18 »Religionszugehorigkeit und Gottesglaube 2002« – Forschungsgruppe Weltanschauungen in Deutschland, https://fowid.de/ meldung/religionszugehoerigkeitundgottesglaube2002

19 »Истина не меняется от того, верит ли в нее множество людей или не верит«.

20 Rolf Bergmeier: »Schatten liber Europa. Der Untergang der antiken Kultur«, Aschaffenburg 2012.

21 »Problem fur den Papst« – SPIEGELArtikel vom 19.01.2009, www.spiegel.de/spiegel/print/d63637421.html

22 »Streit fiber katholische HolocaustLeugner« – SPIEGELArtikel vom 26.01.2009, www.spiegel.de/politik/deutschland/streitueber-katholischeholocaustleugnerrankeheinemannwirftpapstbaga-

tellisierungdesantisemitismusvora603469.html

23 Karl Jaspers: »Philosophie und Welt«, Miinchen 1958, S. 162.

24 Uwe Lehnert: »Warum ich kein Christ sein will. Mein Weg vom christlichen Glauben zu einer naturalistischhumanistischen Weltanschauung^ Tectum Wissenschaftsverlag, Marburg 2015,6. Auf-lage.

25 Michael SchmidtSalomon: »Jenseits von Gut und Bose«, Miinchen 2009.

26 »Fast 2000 katholische Geistliche in Australien belastet« – FAZ-Artikel vom 06. 02. 2007, www.faz.net/aktuell/politik/ausland/ kindersexuellmissbrauchtfast2000katholischegeistlicheinaustra-lienbelastetl4859309.html

27 »Finanzen der Schulen in freier Tragerschaft und der Schulen des Gesundheitswesens – 2009«, Statistisches Bundesamt, опубликовано в 2012 г. www.destatis.de/DE/Publikationen/Thematisch/ BildungForschungKultur/BildungKulturFinanzen/Schulenfreie Traeger5217110099004.pdf?__blob=publicationFile

28 Katechismus der katholischen Kirche (KKK), www.kathpedia. com/index.php/Exorzismus#Katechismus_der_Katholischen_ Kirche_.28KKK.29

29 HeinzWerner Kubitza: »Der Jesuswahn. Wie die Christen sich ihren Gott erschufen. Die Entzauberung einer Weltreligion durch die wissenschaftliche Forschung«, Tectum Verlag, Marburg 2011. www.jesuswahn.de

30 »Weihwasser selber machen«, http://de.wikihow.com/Weihwasser-selbermachen

31 »Staatsleistungen der Lander an die Kirchen, Stand: 09.01.2017), www.staatsleistungen.de/wpcontent/uploads/2017/03/Staats-leistungen2017proKopfBundeslander.pdf

32 Carsten Frerk: »Finanzen und Vermogen der Kirchen in Deutschland^ Aschaffenburg 2002.

33 »Kirchensteuer: Was passiert mit dem Geld?«, www.katholisch.de/ aktuelles/dossiers/kirchensteuerwaspassiertmitdemgeld

34 »Pyrrhussieg fur Freiburg oder Erfolg fur Kirchenrechtler Zapp?« – Beitrag vom 16.09.2012, http://www.kath.net/news/ 38242

35 »Allgemeines Dekret der Deutschen Bischofskonferenz zum Kirchenaustritt Pastorales Schreiben und Angebot zum Gesprach fur Ausgetretene«, http://recht.drs.de/fileadmin/Rechtsdoku/ l/3/2/2/13_07_01.pdf

36 »Pastorales Schreiben (an die aus der Kirche ausgetretene Person unmittelbar nach Kenntnisnahme des Kirchenaustritts)« – Pressemitteilung der Deutschen Bischofskonferenz vom 20. 09. 2012, www.dbk.de/fileadmin/redaktion/diverse_downloads/ presse/2012-145bAllgemeinesDekretKirchenaustritt_Pastorales-Schreiben.pdf

37 Это соответствует 3 процентам церковных налоговых поступлений, которые установлены в церковном налоговом законодательстве федеральных земель.

38 Carsten Frerk und Christoph Baumgarten: »Gottes Werk und unser Beitrag. Kirchenfinanzierung in Osterreich«, Wien 2012.

39 25. Subventionsbericht der Bundesregierung, Bundestagsdrucks-ache 18/5940, S. 87.

40 »Wer hat die Kirchensteuer >erfunden<?« – Beitrag vom 06.01.2015, www.katholisch.de/aktuelles/dossiers/kirchensteuerwaspassiert-mitdemgeld/werhatdiekirchensteuererfunden

41 Carsten Frerk, »Violettbuch Kirchenfinanzen«, Aschaffenburg 2010, S. 25.

42 Olaf Blaschke, »Die Kirchen und der Nationalsozialismus«, Stuttgart 2014, Kapitel III.

43 https://de.wikipedia.Org/wiki/Ludwig_Kaas#Erm.C3.A4chti-gungsgesetz_und_Reichskonkordat https://de.wikipedia.org/ wiki/Ludwig_Kaas#Erm.C3.A4chtigungsgesetz_und_Reichskon-kordat

44 »Konkordat zwischen dem Heiligen Stuhl und dem Deutschen Reich« – Artikel der International League of NonReligious and Atheists (IBKA), www.ibka.org/artikel/ag97/reichskonkordat. html

45 »Woftir gibt die Kirche die Kirchensteuer aus?«, www.evangelisch. de/inhalte/113540/08 – 11 – 2013/wofuergibtdiekirchediekir-chensteueraus

46 »Der Staat ist religios neutral« – Interview vom 08.02.2017, www. generalanzeigerbonn.de/bonn/stadtbonn/»DerStaatistreligios-neutral«article3469345.html

47 »Rahmenlehrplan fur den Evangelischen Religionsunterricht in den Jahrgangsstufen 1 bis 10«, www.ekbo.de/fileadmin/ekbo/ mandant/ekbo.de/files_ekbo.de/5._HANDELN/Schule_Bildung/ Rahmenlehrplan_Ev._Religionsunterricht_l – 10.pdf

48 Там же, S. 43.

49 Там же, S. 23.

50 Там же, S. 10.

51 »Reli Adieu! Religion ist kein Unterricht«, www.reliadi.eu

52 Art. 7, Abs. 3, GG.

53 Art. 7, Abs. 1, GG.

54 »Bremer Klausel«, www.rechtslexikon.net/d/bremerklausel/ bremerklausel.htm

55 Соответствующие места в земельных конституциях можно найти на сайте: »Reli Adieu! Religion ist kein Unterricht«: www. reliadi.eu/node/71

56 »Gesetz iiber die religiose Kindererziehung«, http://www.gesetze-iminternet.de/kerzg/BJNR009390921.html

57 KErzG, § 2.

58 KErzG, §5.

59 Bayerische Landesverfassung, Art. 137, Abs. 1.

60 Saarlandische Landesverfassung, Art. 29.

61 Charles Fernyhough: »A Thousand Days of Wonder«, London 2008.

62 Carsten Frerk, »Violettbuch Kirchenfinanzen«, Aschaffenburg 2010, S. 258.

63 www.wortundwissen.de

64 »Wir freuen uns an der Sch6pfung« von Petra FreudenbergerLotz und Hans Burhardt. Religionspadagogische Einfiihrung, Schul-buchseiten 14 – 21, www.calwer.com/media/39/LP_4337_LM_ SPL_1 – 2_Bayern_Schoepfung.pdf

65 »Auftrag der Schule und Recht auf Bildung und Erziehung, An-wendungsbereich«, http://gesetze.berlin.de/jportal/?quelle=jlink& query=SchulG+BE&psml=bsbeprod.psml&max=true&aiz= true\#jlrSchulGBEpP 1

66 Berliner Schulgesetz, § 16, Satz 4.

67 Berliner Schulgesetz, § 3, Absatz 2, Punkt 5.

68 DIE ZEIT, Ausgabe 07/2017, S. 62.

69 »Glaubensbekenntnis bei Katholiken und Protestanten« – Forschungsgruppe Weltanschauungen in Deutschland, https://fowid. de/meldung/glaubensbekenntniskatholikenundprotestantenl989

70 »Weihnachtsgeschaft (Deutschland)«, www.handelsdaten.de/han-delsthemen/weihnachten

71 »Umsatze im Weihnachtsgeschaft«, Handelsverband Deutschland (HDE), www.einzelhandel.de/index.php/weihnachten/item/110202 umsatzeimweihnachtsgeschaft

72 Allensbacher Jahrbuch der Demoskopie 1998 – 2002, Miinchen 2002, S. 321.

73 »Martin Luther und die Reformation veranderten Weihnachts-brauche«, www.luther2017.de/de/neuigkeiten/ martinlutherund-diereformationveraendertenweihnachtsbraeuche/

74 »Martin Luthers Christkind verdrangte den Nikolaus«, www. evangelisch.de/inhalte/113495/25-12-2016/martin-lutherschrist-kinderdraengtedennikolaus

75 »Sonnenaufgang und Sonnenuntergang Kampala, Uganda«, www. sunriseandsunset.com/de/sun/uganda/kampala

76 »Sonnenaufgang und Sonnuntergang Tromso, Norwegen«, www. sunriseandsunset.com/de/sun/norwegen/tromso

77 »Sonnenaufgang und Sonnenuntergang Berlin, Deutschland«, www.sunriseandsunset.com/de/sun/deutschland/berlin/2016/ dezember

78 Это мое свободное сравнение, но вы можете сами подсчитать: 2000 от 6 000 000 000 – это то же, что «х» от 775 000 000 мм от Гамбурга до Мюнхена. Тройное правило, или пропорция. Это ведь все приблизительно, не так ли?

79 Это тоже мои подсчеты: 2000 от 6 000 000 000 лет соответствует 10,5 секундам от 31 536 000 секунд, составляющих год. Здорово, да?

80 »Weihnachtsbaum in Zahlen und Fakten«, Schutzgemeinschaft Deutscher Wald (SDW), www.sdw.de/waldwissen/weihnachts-baum/index.html

81 »In fast jedem dritten Haushalt in Deutschland leben Senioren«, Statistisches Bundesamt, www.destatis.de/DE/PresseService/Presse/ Pressemitteilungen/2015/09/

82 »Komplikationen der Zirkumzision«, http://flexikon.doccheck. com/de/Komplikationen_der_Zirkumzision#H.C3.A4ufigkeit_ der_Komplikationen_w.C 3.A4hrend_oder_kurze_Zeit_nach_ der_Operation

83 Landesgericht Koln, Urteil vom 7. Mai 2012, Az. 151 Ns 169/11, http://openjur.de/u/429887.html

84 »Stellungnahme Dr.med. Wolfram Hartmann, President des Berufsverbands der Kinder und Jugendarzte, zur Anhorung am 26. November 2012 zum Gesetzentwurf der Bundesregierung zur Beschneidung« (28. 11. 2012), www.bvkj.de/bvkjnews/pressemit-teilungen/news/article/stellungnahmedrmedwolframhartmann-praesidentdesberufsverbandsderkinderundjugendaerzte/

85 »KinderschmerzExperte warnt: Rituelle Beschneidung verandert das Gehirn der Kinder« – SPIEGELArtikel vom 12.08.2012, / www.spiegel.de/spiegel/vorab/expertewarntrituellebeschneidung-veraendertdasgehirnderkindera849534.html

86 »WHO and UNAIDS announce recommendations from expert consultation on male circumcision for HIV preventiom (28.03.2007), www.who.int/hiv/mediacentre/news68/en/

87 »Warum beschneiden Juden ihre Kinder?«, Artikel vom 14.08.2012, www.zentralratdjuden.de/de/article/3731.html

88 »Dr Kelloggs prescription: If cereal wont cool the libido, try surgery« (1888), www.historyofcircumcision.net/index.php? option=com_content&task=view&id= 48&Itemid=0

89 »Lost Boys: An Estimate of U. S. CircumcisionRelated Infant Death«, www.academia.edu/6394940/Lost_Boys_An_Estimate_ of_U.S._CircumcisionRelated_Infant_Deaths

90 »Todesfalle durch Beschneidung«, www.beschneidungvonjungen. de/home/komplikationen/todundbeschneidung/toddurch-beschneidungen.html

91 »Kanzlerin warnt vor Beschneidungsverbot« – SPIEGELArtikel vom 16.07.2012, www.spiegel.de/politik/deutschland/bundeskanz-lerinmerkelwarntvorbeschneidungsverbota844671 .html

92 »Beschneidung des mannlichen Kindes« – Biirgerliches Gesetzbuch (BGB), § 1631d, https://dejure.org/gesetze/BGB/1631d.html

93 Carsten Frerk, Caritas und Diakonie in Deutschland, Aschaffen-burg 2005.

94 Ibid.

95 »Zahnarzt lehnt Bewerberin wegen Kopftuch ab«, SPIEGELArtikel vom 27.10. 2016, www.spiegel.de/karriere/stuttgartzahnarztlehnt-bewerberinwegenkopftuch aball8506.html

96 Pressemitteilung des BVerfG Nr. 14/2015 vom 13. Marz 2015 zum Beschluss vom 27. Januar 2015.

97 Ibid.

98 § 57 Abs. 4 Satz 3.

99 Art. 3 Abs. 3 Satz 1 und Art. 33 Abs. 3 GG.

100 »Tiirkei und Schweden liefern sich diplomatischen Schlagab-tausch«, SPIEGELArtikel vom 17. 08. 2016.

101 http://www.spiegel.de/politik/ausland/tuerkeiundschwedeneklat-nachmissbrauchsurteilal 107976.html »Religionszugehorigkeiten in Deutschland 2015« – Forschungsgruppe Weltanschauungen Deutschland, https://fowid.de/meldung/religionszugehoerigkeiten-deutschland2015

102 »Herr Erdogan und die Kinderzahl« – Forschungsgruppe Weltanschauungen Deutschland, https://fowid.de/meldung/herr-erdoganundkinderzahl

103 »Was kommt nach dem Tod?« – Forschungsgruppe Weltanschauungen in Deutschland, https://fowid.de/meldung/was-kommtnachtod

104 »Gesetz iiber das Leichen, Bestattungs und Friedhofswesen im Land Brandenburg (Brandenburgisches Bestattungsgesetz – BbgBestG), https://bravors.brandenburg.de/de/gesetze212630#2

105 »Jede Form der organisierten Selbsttotung muss verboten werden« – FAZInterview vom 19.01.2014, www.faz.net/aktuell/poli-tik/inland/gesundheitsministergroehejedeformderorganisierten-selbsttoetungshilfemussverbotenwerdenl2759394.html

106 »Justizministerin gegen kommerzielle Sterbehilfe« – WELT-Artikel vom 05.12.2012, www.welt.de/politik/deutschland/article 111836750/JustizministeringegenkommerzielleSterbehilfe.html

107 Uwe Christian Arnold, »Letzte Hilfe. Ein Pladoyer fur das selbst-bestimmte Sterben«, Reinbekbei Hamburg 2014, S. 27ff.

108 Matthias Thons, Patient ohne Verfiigung. Das Geschaft mit dem Lebensende, Miinchen 2016.

109 »Papst: Sterbehilfe aus Mitleid gibt es nicht«, Beitrag vom 10.06.2016, www.kath.net/news/55500

110 »SterbehilfeDebatte. Die Angste der Deutschen«, Beitrag vom 12. Mai 2015, www.ekd.de/presse/pm73_2015_sterbehilfe_debatte.html

111 »Marsch fur das Leben«, Berliner Erklarung, http://www.marsch-fuerdasleben.de/berliner_erklaerung.php

112 »Tote bei Angriff auf Abtreibungsklinik«, ZEITArtikel vom 27.11.2015, www.zeit.de/gesellschaft/zeitgeschehen/2015 – 11/us-amehrereverletztecoloradoplannedparenthood

113 »Aggressiv betende Abtreibungsgegner«, tazArtikel vom 9.04.2017, www.taz.de/DemogegenFrauenrechte/I5396038/

114 »Selig sind die Armen. Ihre Menschenverachtung weist Mutter Teresa einen Platz unter den Englein zu«, www.mutterteresa.info/ verachtung.html

115 »Der Lack ist ab! Hintergrundiges zur Seligsprechung von Mutter Teresa«, www.mutterteresa.info/lack.html

116 »Mutter Teresa: Der groBe Bluff mit der Nachstenliebe« – Beitrag vom 27.08.2010, https://www.seemoz.de/kontrovers/mutterteresa-dergrosebluffmitdernachstenliebe/

117 »Wie starb der >Bankier Gottes<?«, SPIEGELArtikel vom 18.06.2012, www.spiegel.de/einestages/robertocalvidertoddesbankiersvon-mafiaundvatikana947610.html

118 »Mutter Teresas >Nachstenliebe«< – Humanistischer Pressedienst (HPD), Artikel vom 21.12.2015, https://hpd.de/artikel/12559

119 »GroBe Mehrheit schlieBt Sterbehilfe fur sich nicht aus – Umfrage: Drei Viertel der Deutschen konnen sich gut vorstellen, im Ernstfall ihr Leben mit arztlicher Hilfe zu beenden« [«Большинство не исключает для себя эвтаназию – три четверти немцев вполне допускают для себя возможность закончить свою жизнь с медицинской помощью»], Artikel vom 31.10.2016, www. presseportal.de/pm/52678/3470064

120 GruBwort des Vorsitzenden der CDU/CSUFraktion im Deutschen Bundestag, Volker Kauder MdB, anlasslich des »12. Marsches fur das Leben« des Bundesverbandes Lebensrecht e. V. am 17. September 2016 in Berlin, www.marschfuerdasleben.de/media/ marsch_2016_grusswort_kauder.pdf

121 GruBwort Julia Klockner, www.marschfuerdasleben.de/media/ marsch_2016_grusswort_kloeckner.pdf

122 »Fiir eine Zulassung der Praimplantationsdiagnostik in erweiter-ten Grenzen« – Stellungnahme der Ethikkommission der Gior-danoBrunoStiftung, www.giordanobrunostiftung.de/sites/default/ files/download/pid.pdf

123 GruBwort Hubert Hiippe, www.marschfuerdasleben.de/media/ marsch_2012_grusswort_hueppe.pdf

124 GruBwort Philipp MiBfelder, www.marschfuerdasleben.de/media/ marsch_2012_grusswort_missfelder.pdf

125 Kommissariat der Deutschen Bischofe, www.kathbuero.de/index. php/start.html

126 Carsten Frerk, Kirchenrepublik Deutschland, Aschaffenburg 2015.

127 »Was ich brauche, ist eine Exitstrategie.« – Eintrag vom 30.04.2010 21:36, www.wolfgangherrndorf.de/2010/04/vier/

128 »Entwurf eines Gesetzes zur Strafbarkeit der geschafts maBigen Forderung der Selbsttotung« – Drucksache 18/5373, 01.07.2015, www.bundestag.de/blob/383118/ed67a028d684344ef0c8184c426c8810/b_gesetzentwurfdata.pdf

129 »Entwurf eines Gesetzes liber die Straffreiheit der Hilfe zur Selbst-totung« – Drucksache 18/5375, 30.06.2015, http://dip21.bundes-tag.de/dip21/btd/18/053/1805375.pdf

130 »76 Prozent der Bundesbiirger fur Sterbehilfe« – Forschungsgruppe fiir Weltanschauungen in Deutschland, https://fowid.de/ meldung/76prozentbundesbuergerfuersterbehilfe

131 »Arzte protestieren gegen President Montgomery« – SPIEGEL-Artikel vom 11.05.2015, www.spiegel.de/gesundheit/diagnose/ster-behilfeaerzteprotestierengegenmontgomeryal032933.html

132 »Stellungnahme deutscher Strafrechtslehrerinnen und Strafrechts-lehrer zur geplanten Ausweitung der Strafbarkeit der Sterbehilfe«, www.jura.uniwuerzburg.de/fileadmin/02150100/Dateien_fuer_ News/Resolution_zur_Sterbehilfe_21_7.pdf

Примечания

1

В настоящее время один из самых бедных районов Берлина. (Здесь и далее звездочки означают примечания переводчика.)

2

«Когда придет Сын Человеческий, найдет ли Он веру на земле?» (англ.)

3

«Вы будете обречены на вечное отлучение от Бога, а потом проведете всю вечность в мучениях в аду. Иисус говорил об этом как об огненном озере, которое было приготовлено для дьявола и всех его ангелов и бесовских духов» (англ.).

4

«Бога, вероятно, никакого нет, так что хватит беспокоиться – просто наслаждайтесь жизнью!» (англ.).

5

«За религию»; это – сокращение от «Volksentscheid iiber die Einfuhrung des Wahlpflichtbereichs Ethik/Religion»: «Референдум о введении обязательного выбора между этикой и религией» (нем.).

6

Ср. цитату из песенки «Пеппи Длинныйчулок» (см.: https:// de.lyrsense.com / treibhaus / pippi_langstrumpf).

7

Шуфа (Schufa) – Schutzgemeinschaft fur Allgemeine Kredit-sicherung – это коммерческая организация, которая защищает кредитора от риска. Шуфа – это также бюро кредитных историй. Шуфа есть у каждого жителя Германии. В ней регистрируются все денежные обязательства, все ваши потребительские кредиты (и не только) записываются в шуфу – будь это дом, холодильник, машина или телефон в кредит, а также все ваши операции по кредитным картам.

8

Берлинская Транспортная Компания.

9

Сокр.: Tageszeitung (букв.: «Газета дня»).

10

У автора непереводимый каламбур: Heidenarbeit – букв.: «языческая работа», перен.: «тяжелая работа», Heidenspafi – букв.: «языческая забава», перен.: «умора».

11

Caritas – «милосердие» (лат.); благотворительная организация, основанная в Германии в 1897 году.

12

Букв, «христиан на подводной лодке» (UBootChristen).

13

От нем. «Wahl» («выбор»): электронная система подготовки многопартийных выборов в органы власти, осуществляющая помощь пользователю в принятии решения.

14

Нем. «Glaub-o-mat» (от «Glaube» – «вера»).

15

Туристы из отеля говорят на баварском диалекте, передать который здесь нет возможности; он весьма далек от литературного немецкого языка, и восточные немцы его терпеть не могут, отсюда ирония автора.

16

Баварск. искаж. «Йезус!» («Иисус!») – возглас недовольства или удивления; ср. рус. «Господи Иисусе!»

17

Разделявшей Западный и Восточный Берлин.

18

У автора и другой смысл «к сцене» (Biihne: «сцена, театральные подмостки»; также – «площадка на возвышении»): ребенком он воспринимает пространство с алтарем просто как «сцену».

19

По-нем. «Freitag» – «пятница», a «Karfreitag» – «Страстная пятница», от др.-верх.-нем. «кага» – «горе, печаль, скорбь».

20

Другое значение нем. слова «Fleisch» – «плоть».

21

«Ржаво-серебряная галерея» (нем.); комплекс зданий в Свободном университете Берлина.

22

Нем. словечко «geil» имеет значения: «похотливый; сладострастный; сексуальный; крутой; офигенный».

23

«Преподаватель» и «студент» (независимо от пола) на нем. университетском жаргоне.

24

«О времена, о нравы!» (лат.)

25

Берлинский ночной техно-клуб.

26

Вот до чего мы дошли!» (англ.)

27

Религиозная организация католиков-традиционалистов, созданная в 1970 году архиепископом Марселем Лефевром и не признающая решений Второго Ватиканского Собора.

28

Сексизм – мировоззрение, при котором утверждаются неравное положение и разные права полов.

29

«Тафель» (букв. нем. «обеденныйстол») – этонекоммерческая организация, которая распределяет среди нуждающихся бесплатную (просроченную, но еще качественную) пищу. Группы «тафель» действуют в Германии с 1993 года.

30

«Ребенок-чудовище» (фр.).

31

«Игра» на воображаемой электрогитаре.

32

В нем. фразе – непереводимый каламбур: слово «Рореп» («попы») звучит так же, как «рорреп» («заниматься сексом; трахаться»).

33

Автор использует еврейское слово «мишпохэ» («семья»), приобретшее в нем. языке пренебрежительные коннотации – «сброд, отродье, семейка, родня».

34

Нем. «LSVD» («Lesben und Schwulenverband in Deutschland») – «Союз геев и лесбиянок Германии».

35

«Священническое братство святого Пия X» (лат.).

36

Горный хребет в Альпах.

37

Christopher Street Day (CSD) – ежегодные прайд-парады в Германии и Швейцарии, которые проводятся в честь празднования успехов ЛГБТ-движения и против дискриминации ЛГБТ. Проводятся в виде шествий, карнавалов и демонстраций.

38

Квир (от англ, queer – «странный») – термин используется для обозначения любой, не соответствующей традиционной, модели поведения и идентичности. Слово «queer» исходно в англ. яз. обозначало жаргонное наименование геев.

39

«В центре внимания» – американский фильм режиссёра Тома Маккарти. Основан на событиях, связанных со скандалом вокруг сексуальных домогательств в Католической Церкви, имевшим место в Бостоне.

40

Усач говорит на грубом местном диалекте, передать который нет возможности.

41

«Liebe God» – «милый Бог, любимый Бог». Соответствует русскому «Боженька».

42

Рожественская звезда, или пуансеттия, – цветок, распускающийся к Рождеству и символизирующий уют и достаток. Автор, естественно, иронизирует.

43

Социал-демократическая партия Германии.

44

СА – нацистские штурмовые отряды, СС – охранные отряды.

45

«Каритас» (лат. «милосердие») – название 154 национальных католических благотворительных организаций, действующих в 198 странах и регионах мира и объединённых в международную конфедерацию Caritas Internationalis. Цель организации «Каритас» – практическая реализация христианами-католиками социального служения, гуманитарной помощи и человеческого развития.

46

Philipp Moller «Isch geh Schulhof», Verlag/Herausgeber: Bastei Liibbe, 2012.

47

Фамилия «Дюстербах» переводится как «мрачный ручей», отсюда шутка автора.

48

Нем. сокр.: «Gesetz iiber die religiose Kindererziehung».

49

Берлинское искаженное «Religion»; Гайер говорит на берлинском жаргоне.

50

Названо в честь Фридриха Адольфа Вильгельма Дистервега – немецкого педагога, либерального политика. Дистервег настойчиво выступал за светскую школу и невмешательство церкви в образовательный процесс, выдвинул требование единой народной (национальной) школы.

51

В нем. кино – разрешение к просмотру не ранее 18 лет.

52

Халяльный продукт – продукт, допущенный к употреблению у мусульман.

53

Снек, колбаска.

54

Комиксы о драконах.

Неологизм: «дракон» + «амен».

55

СДПГ – Социал-демократическая партия Германии; ХДС – Христианско-демократический союз.

56

«Парадокс Бёкенфёрде» – либеральная демократия опирается на основания (культурные и социальные), которые сама не создает и создать не может.

57

О ты, радостный…» – начало рождественского гимна.

58

«Зильбертаннэ» («серебряная ель») созвучно фамилии Зильберштайн.

59

«До свиданья!» (диал.)

60

Гора возле Баден-Бадена, 672 м, со смотровой башней.

61

«Иисус!» (= «Боже ты мой!») (диал.).

62

По-нем. (и в ряде других языков) «воскресенье» звучит как «день солнца» (Sonntag, Sunday и т.п.).

63

«Ребячество», букв, «детская вещь» (старо-нем.).

64

В день св. Мартина, 11 ноября, в Германии бывает традиционное шествие детей с бумажными фонариками, которые они сами к этому дню вырезают и клеят в детсадах и школах вместе с взрослыми. По одной из версий, когда Мартину предложили стать епископом города Тура, он из скромности хотел отказаться и даже спрятался в гусятнике. Горожане разыскивали его, с фонарями бегая по улицам города. Шумные птицы выдали Мартина гоготаньем, и епископом ему пришлось стать. А жареный гусь стал традиционным угощением в День святого Мартина.

65

«Гуси выдали св. Мартина, и за это вы их зажарьте нам!»

66

Т.е. утилизируют.

67

У автора – непереводимый каламбур: он соединил слово Appetit с нем. словом Tod («смерть»), получилось Appetod.

68

Суд данной федеральной земли.

69

Обрезание крайней плоти мужского члена (мед.).

70

Игра слов: имя «Вальтер» созвучно слову «Анвальт» («адвокат», «защитник»), поэтому дальше Вальтер предлагает называть себя «рэхтсанвальтер» («правозащитник» + «Вальтер»).

71

В берлинском ночном техно-клубе «Бергхайн» имеются т. н. darkrooms, «темные комнаты» для свободного секса, наркотиков и т. д.

72

Партия пиратов Германии (сокращённо – Пираты) – политическая партия в Германии. Основана 10 сентября 2006 года в Берлине по образцу шведской Piratpartiet как партия постиндустриального (информационного) общества. Цели партии – содействие свободному распространению знаний и свободной культуре, реформа законов об авторском праве, борьба за сохранение гражданских прав и свобод в интернете (в частности – противодействие электронной слежке и цензуре).

73

Приморский городок в районе Измира, Турция.

74

В Германии этот жест означает: «О’кей!»

75

Мохель (или моэль) – в иудаизме: служитель, которому доверяют совершать обрезание.

76

«Кила» – сокращение от «Kinderladen» (букв, «детский магазин, детская лавка») – в ФРГ детский сад антиавторитарного типа, создаваемый по инициативе родителей. Обычный детский сад (Kindergarten) сокращенно называют «кита».

77

От нем. «Spontaneitat» («спонтанность; стихийность»); «шпонти» – это левое антиконсервативное направление в ФРГ 70-х гг.

78

Адам Ризе – немецкий математик (1492-1559). Нем. поговорка «по Адаму Ризе получается» означает подсчет в уме, наир. – в магазине.

79

«Безумная боль» (нем.).

80

Техн. термин «допуск» звучит по-нем. так же, как «толерантность».

81

«Степень толерантности, допущение» (нем.).

82

Институт в Германии, исследующий проблемы гигиены.

83

Выражение «Glaubensfreiheit» означает не только «свободу веры (или вероисповедания)», но и свободу мысли» (ср. «ich glaube» – «я думаю; я считаю», но и «я верю»).

84

«Альтернатива для Германии» (Alternative fur Deutschland) – консервативная и евроскептическая политическая партия в Германии, основанная б февраля 2013 года. По итогам выборов 24 сентября 2017 года стала третьей по численности партией в Бундестаге.

85

«Добро пожаловать в мой мир!» (англ.).

86

«Kinderladen» (сокр. «кила») – букв.: «детский магазин».

87

Сокр.: Arbeitsgemeinschaft der offentlich-rechtlichen Rund-funkanstalten der Bundesrepublik Deutschland – Объединение публично-правовых радиостанций ФРГ (название одного из каналов телевидения ФРГ).

88

Все слова – от одного корня: weis- = рус. «указ-». Weisen – «указывать».

89

Каламбур: «католичество» + «Талибан».

90

Milchmadchen – «молочница, молочная девушка»; имеется в виду персонаж из басни, который склонен выстраивать «воздушные замки», мечтать и фантазировать.

91

У автора – Big Eden: big – «большой» (англ.); Eden – «рай» (по-евр. букв, «наслаждение»; в Синод. Библии – «Эдем»). Возможно, используя слово «big», автор иронически намекает на термин «Big Bang» – «Большой Взрыв».

92

«Лови момент», букв, «срывай день» (лат.) – фраза из стихотворения Горация «К Левконое».

93

По-нем. букв, «защитница жизни».

94

Имеется в виду строка из дистиха в 8 части «Кротких Ксений» Гете:

«Mit Seide naht man keinen groben Sack» (у автора вместо naht – “шьют, латают” стоит stopft – “штопают”). Этому стиху предшествует стих: «So sei doch hoflich!« – Hoflich mit dem Pack?» – «Да будь же уважителен! – Уважителен с подонками?» Видимо, автор имеет в виду реплику оппонентки об уважении. (Источник: Goethe, Gedichte. Nachlese. Zahme Xenien, Кар. 8, Axiom.)

95

ЭМНИД-Институт – авторитетная организация по исследованию общественного мнения и средств массовой информации в ФРГ. Основана в 1945 году.

96

= Christogram – «Христограмма», символ Христа, состоящий из греч. букв, «хи» и «ро».

97

Дэт-метал (от death – «смерть») – направление, выделившееся в метал-музыке в 1980-е гг.

98

«Мужлан» (нем. «Рго11» – того же происхождения, что и слово «пролетарий»; означает грубого, невоспитанного, самодовольного человека) и «мышонок» – противоположности. Мышонок символизирует скромного, воспитанного и интеллигентного человека. София продемонстрировала перед этим оба типа. Дальше автор в шутку назвал Басти «мужланом».

99

«Правильно» (англ.).

100

Ускоренный спецсеминар, на котором предмет изучается концентрированно, «блоком».

101

Обычно это обсценное англ, слово на рус. яз. переводят как «вот черт!» или «вот дерьмо!».

102

«Университет».

103

«Студенты».

104

Он говорит на грубом берлинском диалекте.

105

Джек-рассел-терьер – порода собак.

106

«Сан-суси» (фр. sans-souci) – «без забот».

107

Нем. эквивалент слова «эвтаназия».

108

Freie Demokratische Partei («Свободная демократическая партия»).

109

Т.е. Католическая и Евангелическая Церкви.

110

«Дети, добро пожаловать!» (англ.)

111

Сам автор, как правило, пользуется для передачи понятия «эвтаназия» нем. словом «Sterbehilfe» («Помощь в смерти»).

112

Христианско-социальный союз.

113

Mitglied des Bundestages («Член Бундестага») и Mitglied des Landtages («Член Ландтага»).

114

«Церковная республика Германия».

115

См.: https://en.wikipedia.org/ wiki/Wolfgang_Herrndorf

116

Имеется в виду акционизм. См.: https://ru.wikipedia.org/ wiki / Акционизм_(искусство).

117

«Некоторые вещи в жизни – плохие, они реально могут свести тебя с ума. Другие вещи просто вынуждают тебя ругаться и кощунствовать. Когда ты догрызешь мосол жизни, не ворчи, а лучше свисти! И это поможет изменить вещи к лучшему!» (англ.).

118

«Всегда смотри на яркую сторону жизни!» (англ.).

119

https://www.youtube.com/watch?v=jHPOzQzk9Qo

120

Сатира на религиозную тему, созданная группой «Монти Пайтон».

Content

Филипп Мёллер
Безбожно счастлив. Почему без религии нам жилось бы лучше

Прежде всего

Иисус. Библия и шикарный бордель

«БТК все еще верит в Бога»

Умора вместо адской муки

Христианское преследование 2.0

Духовный аспирин

Возвращение Бога

Мой первый раз

Спасибо за церковный налог, Адольф

Анна верит в доброго Бога – пять с плюсом!

Алоффи

O du fröhliche

Мое тело принадлежит мне!

Снаружи головной платок. Внутри Аллах?

После жизни-перед жизнью

Моя смерть принадлежит мне!

Напоследок

Примечания

Примечания