Жаклин Сьюзанн

Долина кукол

© Д. Прияткин, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Жозефине, которая сидела у моих ног и вдохновляла меня писать продолжение романа[1]

Наследие Жаклин Сьюзанн

Лайза Бишоп и Уитни Робинсон

Жаклин Сьюзанн прославилась жизнеописаниями голливудских старлеток, но, к удивлению многих, она была не менее талантливым хроникером собственной жизни. От периода стремительного взлета Сьюзанн к славе остались десятки тетрадей в кожаных переплетах c вырезками едва ли не всех журнальных и газетных статей – как хвалебных, так и ругательных, – в которых упоминалась она или ее «Долина кукол». И где, как не в юбилейном издании, приуроченном к пятидесятилетию выхода революционного романа Сьюзанн «Долина кукол», приоткрыть для читателя часть ее архива, включая личные фотографии и никогда прежде не публиковавшуюся статью, написанную ею в 1966-м и озаглавленную «Моя книга – НЕ грязная!»?

Один магазин в Чикаго даже продавал книгу из-под прилавка, как если бы это была порнография. Миллионам людей, купивших «Долину», – большинство из них читали ее, прикрыв чем-нибудь обложку, – казалось, будто их посвящают в некую тайну. И в некотором смысле оно так и было. Сьюзанн сорвала покровы c Голливуда, впервые предложив публике честный взгляд на современную «фабрику звезд», и одновременно осветила некоторые глубины «сексуального ДНК» как читателей, так и эпохи в целом. А самое замечательное состоит в том, что она создает у вас впечатление, будто вы общаетесь c лучшей подругой – умной, искренней, c чувством юмора, – и она говорит вам то, что никто другой обсуждать не осмелился бы. По ее собственному признанию, многое из рассказанного ею было для широкой публики откровением – скандальным, но ни в коем случае не грязным.

Для друзей и поклонников Сьюзанн всегда была просто Джеки, и она была предана им всей душой. Вместе c мужем, прославленным пресс-агентом и продюсером Ирвингом Мэнсфилдом, она стала основоположницей современного «книжного тура», путешествуя по книжным магазинам страны, чтобы напрямую пообщаться c теми, кто помог ей добиться успеха. Она вела специальную картотеку c днями рождения владельцев магазинов и именами их детей, никогда не упуская случая поздравить их c каким-либо знаменательным событием. А если добавить к этому врожденное умение супругов грамотно подавать себя и глубокое понимание этого процесса, становится понятно, как Джеки стала первым в истории писателем, у которого три книги подряд заняли первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

При всей любви Джеки к публичности, она была более закрытым человеком, чем привыкли думать ее читатели. Еще до выхода в свет ее первой книги «Каждую ночь, Жозефина»[2] в 1963-м и вплоть до смерти в 1974 году на протяжении одиннадцати лет Джеки доблестно сражалась c раком вдали от взоров публики. И за все это время она не пропустила ни одного интервью или пресс-конференции. Но болезнь придавала ее жизни и творчеству мощный импульс: успеть как можно больше. Часто цитируемые слова персонажа «Долины кукол» Лайона Берка дают отличное представление о главном принципе ее собственной жизни:

«Все-таки кое-чего я хочу. Я хочу каждой клеточкой ощущать, как проходит минута, даже секунда, но чтобы проходили они не впустую… Только тогда понимаешь, что самое ценное в жизни – это время, потому что время – это и есть сама жизнь. Единственное, чего ты не сможешь вернуть ни за что на свете».

Самой Джеки была уготована недолгая жизнь. Но не ее книге. Спустя пятьдесят лет она по-прежнему дерзка и остроумна – и остается наследием выдающейся женщины.

Лайза Бишоп и Уитни Робинсон,

2016

Моя книга НЕ грязная!

Жаклин Сьюзанн

Похоже, многие не способны проводить различие между шокирующим и грязным. Правда зачастую шокирует. Но она не грязная. Иногда жизнь ввергает в шок… но она не грязная.

Люди часто путают слова «жестокость» и «грязь», «насилие» и «грязь». Лично для меня грязным в опубликованном тексте является только то, что вставлено туда во имя похоти… если оно не является необходимым для развития персонажа или сюжета.

В «Долине кукол» нет ничего грязного. Там есть много жестоких глав. Есть насилие и иногда – шок. Но мир шоу-бизнеса – арена жесточайших битв. Каждая звезда – гладиатор наших дней. Осознаете ли вы, что на каждый фильм, каждую бродвейскую постановку, каждого актера или актрису, участвующих в них, приходятся десять тысяч исполнителей, которые пробовались на ту же роль и не прошли? Теперь посмотрим на тех немногих, кому повезло. Нет «Оскара» – и это на всю жизнь. И вечный вопрос: «А что вы сделали за последнее время?» Между двумя актерами нормальные отношения «мужчина – женщина» исключены: оба сражаются за то, чтобы быть первым; вторым нет места в шоу-бизнесе. Допустим, человек, упорно трудясь, дорос до поста президента банка. Он своего добился. Адвокат поднялся к вершинам профессии и возглавил крупную юридическую фирму. Он своего добился. Звезда имеет большой успех в фильме. Она/он своего добилась… в этом фильме. В этом сезоне. Две неудачные картины – и пожалуйте на выход. На арене новый гладиатор. Король умер. Да здравствует король.

В этом бизнесе каждая свечка на именинном пироге – гвоздь в крышку гроба женщины-звезды. Мы живем в век молодости. Мы живем в мире кино, где женщина за тридцать уже старушка.

Это жестоко. Это шокирует. И это правда. О чем я и пишу в «Долине кукол». Да, жестоко, возмутительно, нечестно – но не грязно!

Вы спросите: если все так, почему столько девушек слетается в Калифорнию, питая большие надежды? Они приезжают каждый год, молодые красавицы c красивой речью, поставленной преподавателями актерского мастерства. Половина из них в итоге делает карьеру официантки c голой грудью. Половина оказывается в «Долине кукол».

Таковы профессиональные издержки шоу-бизнеса. Аквалангист знает, что может нарваться на акулу и потерять ногу. Но аквалангистов становится все больше и больше. Парашютист знает, что однажды его парашют может не раскрыться, однако парашютисты у нас есть. Профессиональный футболист знает, что может сломать позвоночник или ногу, потерять зубы и даже травмировать мозг. И все же каждый год красивые молодые люди бьются за почетное право войти в число профессионалов.

Возможно, во всем, что дает шанс добраться до вершины, таится и своя опасность. Возможно, стоит рискнуть и подняться на вершину Эвереста. Девяносто девять процентов взвешивает шансы и решает остаться внизу. И слава богу. Нам нужны матери, учителя и замечательные полезные граждане. Они и образуют нашу истинную цивилизацию. А что же c оставшимся одним процентом? С улыбчивым мальчиком, ставшим президентом и погибшим в Техасе от снайперской пули, пущенной c невероятного расстояния? С действующим президентом, вынужденным мириться c комментариями по поводу каждого шага членов его семьи и обязанного показать миру операцию на своем желчном пузыре во избежание хаоса на бирже? Страх сердечного приступа вызвал бы всеобщую панику. Желчный пузырь… Ладно, едем дальше. Кинозвезда, сегодня вознесенная до небес, завтра вынуждена терпеть оскорбления от фанатов, считающих ее своей собственностью.

Если ты пишешь о войне, нельзя просто писать о красивых мундирах, барабанной дроби, победах. Там есть и грязь, и дерьмо, и ампутации, и гангрена. Уродливо, омерзительно – но правда.

И я написала «Долину кукол» – о том, что такое для женщины достичь вершины Эвереста в шоу-бизнесе. Не все женщины обнаруживают там Долину кукол. Не всех президентов убивают. Но нескольких мы потеряли.

Да, конечно, «Долина кукол» – роман. Стало быть, вымысел. Но хороший вымысел содержит правду. А правду не всегда подают в красивых упаковках. Мои гладиаторы в «Долине кукол» – люди, а не супермены или супервумены. У них есть недостатки, слабости. Некоторые погибают в бою или получают увечья, и я показываю миру кровь этих битв. Вот так обстоят дела. Вот так я это вижу. Грубо – да. Жестоко – и не сомневайтесь. Но не грязно…

Жаклин Сьюзанн,

1966

* * *

Чтобы достичь Долины кукол

надо взобраться на вершину Эвереста.

Тяжел подъем на этот пик,

который видели немногие.

Ты не знал, что там, на вершине,

и меньше всего ожидал увидеть там

Долину кукол. Стоя там, ты ждешь

прилив восторга, но он

все не приходит.

Ты далеко – и не слышишь аплодисментов,

и не выходишь на поклоны.

И выше карабкаться некуда.

Ты один. И чувство одиночества

непреодолимо. Воздух

так разрежен, что ты едва дышишь.

Ты достиг цели – и весь мир зовет тебя героем.

Но как же весело было у подножья,

когда ты только пускался в путь,

имея лишь надежду и мечту о свершениях.

Ты видел лишь вершину этой горы —

и некому было рассказать тебе

про Долину кукол.

Но все не так,

когда ты достиг вершины.

Ты измочален силами природы,

оглушен, ослеплен – и слишком устал,

чтобы наслаждаться победой.

Энн Уэллс и не думала начинать восхождение.

Но, сама того не осознавая, сделала первый шаг

в тот день, когда, посмотрев вокруг,

сказала себе:

«Этого мало —

Я хочу чего-то большего».

А когда она встретила Лайона Берка,

возвращаться было поздно.

Долина кукол

Энн

Сентябрь, 1945 год

Когда она приехала в Нью-Йорк, температура там подскочила до тридцати трех градусов. Город буквально дымился, он напоминал рассерженного железобетонного зверя, застигнутого врасплох страшной, не по сезону, жарой. Но на нее не подействовали ни жара, ни замусоренный перекресток под названием Таймс-сквер. Энн всегда считала Нью-Йорк самым замечательным городом мира, и увиденное не испугало ее.

Девушка в бюро по найму улыбнулась и сказала:

– Ну, твое-то дело верное, даже если у тебя вообще нет опыта секретарской работы. Все хорошие секретарши сейчас поразбрелись в конторы, связанные c обороной, там их работа прекрасно оплачивается. Но честно говоря, лапочка, c такой мордашкой, как у тебя, я бы направилась прямиком к Джону Пауэрсу или Коноверу!

– А кто они такие? – спросила Энн.

– Им принадлежат самые престижные бюро манекенщиц в этом городе. Это то, чем бы я хотела заниматься, да рост у меня слишком маленький, и вдобавок я недостаточно тощая. Но ты именно то, что им требуется.

– Мне кажется, лучше пойти на какую-нибудь секретарскую работу.

– Ладненько, но я считаю, что ты ненормальная. – Она сунула Энн несколько листков бумаги. – Вот это все места перспективные, но сначала сходи к Генри Беллами, есть тут один крупный юрист-администратор в области театра и шоу-бизнеса, а его секретарша только что выскочила замуж за Джона Уолша. – И, видя, что на Энн это не произвело должного впечатления, прибавила: – Только не говори, пожалуйста, что ты впервые слышишь его имя! Он получил трех «Оскаров», и сейчас я только что прочитала в газете: он собирается уговорить Грету Гарбо отказаться от многолетнего затворничества и будет снимать ее в своем новом фильме.

Улыбка Энн убедила ее, что та теперь всегда будет помнить имя Джона Уолша, и она продолжала болтать:

– Теперь, надеюсь, ты представляешь себе, c какими людьми тебе придется встречаться и в каких кругах вращаться. Фирма «Беллами и Беллоуз» – классная контора, а их клиенты – всякие знаменитости. Между прочим, Мирна, ну та девица, что вышла замуж за Уолша, во всем, что касается внешности, тебе и в подметки не годится. Так что ты, я уверена, моментально выудишь золотую рыбку!

– Золотую что?

– Ну, дружка, а может, даже и муженька.

Она взглянула на заполненное Энн заявление о найме на работу.

– Послушай, откуда это ты свалилась? Надеюсь, твой городишко находится здесь, в Америке?

– Он называется Лоренсвиль, – улыбнулась Энн, – и расположен у самого Мыса[3], от Бостона час езды на электричке. И если бы я искала мужа, я могла бы никуда не уезжать. В Лоренсвиле все выходят замуж, едва закончив школу, а я хочу сначала немного поработать.

– И ты оттуда уехала? Да здесь все ищут себе мужей, и я совсем не исключение. Может, отправишь меня c рекомендательным письмом в этот твой Лоренсвиль? Я не против.

– Вы что, хотите сказать, что вышли бы замуж за первого встречного? – удивилась Энн.

– Ну не совсем за первого. Только за того, кто подарил бы мне хорошенькую бобровую шубку, нанял бы приходящую горничную и позволил бы каждый день дрыхнуть до полудня. Парни же, c которыми я здесь общаюсь, хотят, чтобы я не бросала работу, все время готовила им разные вкусности и выглядела бы при этом как Кэрол Лэндис в неглиже.

Когда Энн расхохоталась, она сказала:

– Ну ладно, увидишь сама, как только свяжешься c одним из здешних Ромео. Могу поспорить, что первым же скорым поездом помчишься обратно в свой Лоренсвиль, но не забудь, пожалуйста, по пути на вокзал заскочить ко мне и забрать меня c собой.

Нет, никогда она не вернется обратно в Лоренсвиль! Она не просто из него уехала, она из него сбежала. Сбежала, спасаясь от брака c каким-нибудь добропорядочным лоренсвильским парнем, спасаясь от той размеренной и монотонной жизни, которой жил этот городок. Жизни, которую прожила ее мать, а до нее – ее бабушка. В таком же отлаженном, как механизм, доме, где в Новой Англии протекала из поколения в поколение жизнь каждой почтенной семьи. Обитатели таких домов задыхались от кипевших в них, но невостребованных чувств, выхода которым не давала скрипучая стальная броня «светского воспитания».

Ей припомнились слова матери: «Настоящая леди, Энн, никогда так громко не смеется. Настоящая леди, Энн, никогда не плачет в присутствии посторонних». – «Но, мама, я же плачу у нас на кухне, где никого, кроме тебя, больше нет». – «Но настоящая леди плачет, только когда остается одна, а ведь ты уже не ребенок, Энн, тебе уже исполнилось двенадцать лет, и ты забыла, что c нами на кухне находится твоя тетя Эми. Отправляйся плакать к себе в комнату».

Именно Лоренсвиль заставил ее поступить в колледж Рэдклифф. О да, там многие девушки и смеялись, и плакали, и сплетничали, и вообще переживали все радости и горести настоящей жизни, но они не допускали ее в свой мир. Как будто у нее на лбу было выжжено: «Руками не трогать. Образец новоанглийской надменности и чопорности». Она все больше и больше погружалась в чтение, но и в книгах было одно и то же: получалось так, что все писатели, чьи книги ей попадались, уезжали навсегда из тех городов, где они родились. Так, Хемингуэй жил то в Европе, то на Кубе, то в Бимини. Бедный, вечно озабоченный, талантливый Фитцджеральд также почти всю жизнь провел за границей. Даже рыжеволосый и неуклюжий Синклер Льюис только в Европе нашел романтику и приключения.

Энн чувствовала, что должна обязательно уехать из Лоренсвиля. Другого пути у нее не было. Она приняла решение, еще когда училась на последнем курсе, и во время пасхальных каникул сообщила об этом матери.

– Мама… и вы, тетушка Эми, я после окончания колледжа еду в Нью-Йорк.

– Но в этом ужасном городе как следует не отдохнешь.

– Я собираюсь там поселиться.

– Ты обсудила этот вопрос c Уилли Гендерсоном?

– Нет, а c какой стати?

– Но ведь вы встречаетесь c тех пор, как вам обоим исполнилось по шестнадцать, и все, естественно, предполагали…

– Дело именно в этом. У нас в Лоренсвиле все само собой «естественно предполагается»…

– Ты повышаешь голос, Энн, – невозмутимо заметила ее мать. – Уилли Гендерсон – прекрасный молодой человек. С его родителями я училась в одной школе.

– Но, мама, я его не люблю.

– Мужчину любить невозможно, – вставила тетушка Эми.

– А разве ты, мама, не любила папочку? – Энн уже не спрашивала, она почти обвиняла мать.

– Конечно же, я его любила. – В голосе матери звучало негодование. – Но тетя Эми хочет сказать, что мужчины – они… в общем, они не такие, как женщины, они – другие. Они думают и поступают иначе. Возьмем, к примеру, твоего отца. Понять его было весьма сложно. Человек он был непредсказуемый да к тому же любил выпить. Если бы он женился на ком-нибудь другом, боюсь, он бы плохо кончил.

– Но я никогда не видела, чтобы папа пил, – попыталась защитить отца Энн.

– Разумеется. В то время был сухой закон, и в доме я не держала ни капли спиртного. Я отучила его от этой привычки раньше, чем она им окончательно завладела. Но поначалу c ним трудно было справиться – он был такой необузданный, хотя это легко понять, его бабка была француженкой.

– Эти латиняне всегда немного шальные, – подтвердила тетушка Эми.

– Ничего подобного в отце не было, – возмутилась Энн, вдруг пожалев, что мало знала о нем. Все, казалось, случилось так давно. Тогда ей было всего двенадцать лет. Он сидел именно здесь, в этой кухне, когда его неожиданно качнуло вперед, потом тело его бесшумно сползло на пол и он тихо умер, раньше чем успел приехать врач.

– Ты права, Энн. В твоем отце не было ничего плохого, он просто был мужчиной, правда человек он был хороший. И помни, Энн, что его мать была из рода Банистеров. Элли Банистер училась в одной школе еще c твоей бабушкой.

– Но, мама, неужели ты по-настоящему никогда не любила папу? Я хочу сказать, что, если мужчина, которого ты любишь, берет тебя в свои объятия и целует, это должно быть восхитительно, ведь так? Разве у тебя c папой такого не было?

– Энн, как ты смеешь задавать матери подобные вопросы! – поразилась тетушка Эми.

– К сожалению, поцелуи – это не единственное, что мужчина рассчитывает получить, вступая в брак, – сухо заметила ее мать и осторожно спросила: – Ты когда-нибудь целовалась c Уилли Гендерсоном?

– Да, несколько раз, – поморщилась Энн.

– И тебе это понравилось? – продолжала расспрашивать мать.

– Мне было противно.

Губы Уилли показались Энн какими-то рыхлыми и скользкими, а изо рта у него пахло кислятиной.

– А c другими мальчиками ты целовалась?

Энн пожала плечами:

– Ну да, несколько лет назад, когда мы c Уилли начали встречаться. На вечеринках мы играли в «бутылочку», и, по-моему, я перецеловалась почти со всеми городскими парнями, но, насколько мне помнится, каждый последующий поцелуй был таким же омерзительным, как и первый. – Энн улыбнулась. – Знаешь, мама, мне кажется, что у нас в Лоренсвиле нет ни одного парня, который бы умел по-настоящему целоваться.

К ее матери вернулось хорошее настроение.

– Теперь я вижу, что ты – настоящая леди, Энн. Именно поэтому тебе не нравится целоваться. Настоящей леди такое не может понравиться.

– Ах, мама! Я сама не знаю, что мне нравится и что я сама такое есть. Вот почему я и хочу пожить в Нью-Йорке.

– У тебя, Энн, имеется пять тысяч долларов, – пожала плечами мать. – Твой отец оставил их специально для тебя, чтобы ты распорядилась ими по своему усмотрению. После моей смерти денег у тебя будет гораздо больше. Хотя мы и не так богаты, как Гендерсоны, наша семья хорошо обеспечена и кое-что значит в Лоренсвиле. Я хочу быть уверенной в том, что ты вернешься сюда и поселишься навсегда в этом доме, ведь здесь родилась и моя мать. Конечно, Уилли Гендерсон, может быть, захочет пристроить к нему еще одно крыло, места вполне хватает, но все-таки этот дом так и останется нашим.

– Но, повторяю, мама, я не люблю Уилли Гендерсона!

– В том смысле, в каком ты ее понимаешь, любви просто не существует. Такая любовь встречается только в пошлых фильмах и романах. Любовь, как я ее понимаю, – это желание быть вместе, общие интересы и общие друзья. Секс для тебя неотделим от понятия «любовь», но позвольте мне сказать вам, юная мисс, что если она и существует, то после замужества очень быстро умирает, то есть когда девушка по-настоящему узнает эту самую «любовь». Но я тебе мешать не буду, поезжай в свой Нью-Йорк. И запомни, пожалуйста, Энн, мои слова: через несколько недель ты примчишься обратно домой, ты будешь просто счастлива выбраться из этого грязного Нью-Йорка.

В день ее приезда Нью-Йорк действительно был грязен, раскален от жары и чересчур многолюден. По Бродвею, слегка покачиваясь, бродили солдаты и моряки. В восторженных взглядах, которые они бросали на нее, горел огонек праздничного азарта и лихорадочного волнения, зажженный победой в недавно закончившейся войне. Но в этом смешении грязи, сырости и чужеродности Энн ощущала волнение и кипение жизни. По сравнению c покрытыми мусором и выбоинами мостовыми Нью-Йорка деревья и даже сам воздух Новой Англии казались холодными и неживыми. И улыбка небритого человека, убравшего из окна объявление «Сдается комната», когда она заплатила ему за неделю вперед, удивительно походившего на мистера Кингстона из ее родного городка, была намного теплее.

– Комнатка, сказать по правде, маловата, – признался он, – но потолок высокий, а от этого дышится полегче. Да и я всегда нахожусь поблизости, если вам понадобится что-то починить.

Энн поняла, что понравилась ему, как и он ей. В Нью-Йорке вас принимали такими, какими вы казались, как будто все вокруг только в это мгновение появились на свет, а прошлого, которым бы стоило гордиться или которое следовало бы скрывать, для них уже не существовало.

И теперь, стоя перед солидного вида стеклянными дверями c выгравированной на них надписью «Беллами и Беллоуз», Энн надеялась, что она встретит столь же теплый прием у мистера Генри Беллами.

Генри Беллами не верил своим глазам: неужели эта девушка живая? В своем роде она, пожалуй, была одной из самых красивых девушек, которых он когда-либо встречал, но его этим не удивишь – он их достаточно повидал. Вместо новомодной высоченной взбитой прически и туфель на платформе эта девушка свободно и естественно распустила волосы, и их светло-русый оттенок не оставлял никаких сомнений, что волосы у нее некрашеные. Но особенно его поразили ее глаза, необычайно синие, как небо, но какие-то холодные.

– Почему вы, мисс Уэллс, хотите работать именно у нас?

Он вдруг почувствовал, что без всяких на то оснований начал волноваться, ну да, черт побери, его просто распирает от любопытства. Девушка была одета в строгий однотонный летний костюм, других украшений, кроме маленьких аккуратных часиков на запястье, на ней не было, но что-то подсказывало ему, что особой нужды в работе она не испытывает.

– Я хочу жить в Нью-Йорке, мистер Беллами.

Никаких тебе предисловий, совершенно прямой ответ, но почему-то он заставил его ощутить неловкость, как будто он проявил праздное и нахальное любопытство. Он имеет право задавать вопросы, и, если он слишком упростит всю процедуру приема, она может не согласиться работать у него. С чего это ему в голову взбрела какая-то чушь? Она сидит перед ним, у него в кабинете, не зашла же она на минутку попить c ним чайку. Но почему он опять чувствует себя не хозяином, а просителем, пытающимся произвести на нее благоприятное впечатление?

Генри Беллами взглянул на сопроводительный бланк, присланный бюро по найму.

– Значит, вам двадцать лет, вы закончили колледж Рэдклифф по специальности «английский язык». И не имеете никакого опыта конторской работы. А теперь попробуйте объяснить, каким образом ваше прекрасное образование и происхождение могут пригодиться мне в моей работе. Помогут ли они мне каждый раз справляться c какой-нибудь ведьмой вроде Хелен Лоусон или заставить вечно пьяного дармоеда Боба Вульфа еженедельно сдавать положенный по контракту сценарий для радиопрограммы. Или же убедить знаменитого певца-педика отказаться от услуг фирмы «Джонсон Харрис» и перейти ко мне…

– И я всем этим должна заниматься? – озадаченно спросила Энн.

– Нет-нет, это моя задача, но вам придется мне помогать.

– А я думала, что вы юрист.

Генри, заметив, что она уже берет перчатки, улыбнулся и поспешил успокоить ее:

– Я юридический консультант и администратор по вопросам театра и шоу-бизнеса, а это совершенно иная область юриспруденции. Моя обязанность – составление контрактов для наших клиентов, таких контрактов, в которых даже возможные лазейки были бы им только на пользу. Я также занимаюсь подсчетом и уплатой налогов, помогаю им выгодно вкладывать свои деньги, вытаскиваю их из всяческих неприятностей, разбираюсь в их семейных дрязгах, стараюсь удерживать их жен и любовниц подальше друг от друга, являюсь крестным отцом их детей и нянькой для них самих. Особенно в то время, когда они готовят новую программу.

– А я всегда считала, что актеры и писатели имеют своих импресарио и антрепренеров.

– Все это так. – Он отметил про себя, что она положила перчатки обратно на колени. – Но настоящие знаменитости, а других клиентов я не держу, нуждаются и в моих советах. Например, их импресарио давит на них, заставляя браться за работу, которая дает как можно больше денег, его интересуют прежде всего его десять процентов комиссионных. Но я определяю, какая работа принесет им лично как можно больше пользы. Короче говоря, такой администратор-консультант, как я, должен быть для своего клиента и Господом Богом, и родимой мамочкой, и импресарио в одном лице. А если вы согласитесь у нас работать, вам придется стать их ангелом-хранителем.

Энн улыбнулась:

– Но тогда почему такие администраторы не заменят всех импресарио?

– Так бы, наверное, и произошло, если бы на свете было побольше мишуг вроде меня. – Он мгновенно спохватился: – Извините за это словечко, но, когда я завожусь, я уже не соображаю, что болтаю.

– Какое словечко? «Мишуга»? – повторила она c любопытством. Услышать, как она его повторяет, показалось ему таким невероятным, что он громко расхохотался.

– Слово это еврейское, и настоящее его значение заставило бы вас покраснеть, но сейчас оно стало означать просто «придурок»… и, надеюсь, вас не обманут ни моя шикарная вывеска «Беллами», ни мой вид респектабельного англиканца. Моя настоящая фамилия Бирнбаум. В юности я работал администратором развлекательных программ на круизах, вел корабельную газету, но им не понравилось, что их шикарная газетка будет называться «У штурвала Бирнбаум», и тогда какой-то мужик предложил мне взять мою нынешнюю фамилию. На этих круизах я перезнакомился со множеством важных шишек, и моим первым клиентом стал певец, выступавший в одной из этих корабельных программ. Все знакомились со мной как c Беллами, ну я и решил им оставаться. – Он улыбнулся. – Вот теперь вы имеете обо мне и моей конторе полное представление. Сумеете справиться, как вы думаете?

На этот раз она улыбнулась широко и открыто:

– Хочу попробовать. Печатаю я неплохо, но в стенографии мало что понимаю.

– Не беспокойтесь, – махнул он рукой в сторону приемной, – там у меня сидят две девицы, которые могли бы стать победительницами конкурса по стенографии. А мне нужна не просто секретарша.

– Кажется, я вас не совсем понимаю. – Улыбка ее растаяла.

Черт побери, ведь он ничего такого не имел в виду. Генри раздавил сигарету в пепельнице и тут же закурил другую. Боже мой! Она сидела теперь очень прямо, c неприступным видом, и, сам того не замечая, Генри в своем кресле также весь вытянулся, как по струнке.

– Послушайте, мисс Уэллс, быть не просто секретаршей означает не придерживаться слишком строгого графика пребывания на работе c девяти до пяти часов. Могут быть дни, когда вы сможете приходить не раньше полудня. Если я задержал вас накануне допоздна, я, естественно, не буду требовать от вас быть на работе к девяти утра. Но, c другой стороны, если произойдет что-нибудь непредвиденное, то, даже если вам пришлось накануне работать до четырех утра, вы должны быть на месте еще до открытия, но я уверен, что вы сами того пожелаете. Другими словами, вы сами составляете себе график работы. Но вам также придется иногда быть готовой поработать и вечером.

Он на секунду замолчал, но, не услышав ничего в ответ, продолжал:

– Скажем, я ужинаю в ресторане «Двадцать один» c человеком, который в будущем может стать нашим клиентом. Если ужин будет хорош, а мои доводы убедительны, почти наверняка можно сказать, что он перейдет ко мне. Но так же вероятно, что мне придется выпить c ним несколько рюмок и выслушивать неизбежные жалобы на его нынешнего администратора. Естественно, я буду клясться ему, что со мной он ничего подобного не испытает, и наобещаю ему золотые горы, хоть луну, переименованную в его честь. Конечно же, я не смогу выполнить все то, что ему наболтал. Это никому не по силам. Но я действительно честно хочу постараться избежать ошибок, совершенных его теперешним импресарио, и выполнить выполнимые обещания. Но только ведь на следующее утро я уже все позабуду, все до словечка, и вот тут-то являетесь вы. У вас не будет болеть c похмелья голова, поскольку за весь предыдущий вечер вы выпили только бокал хереса, и вы помните до малейших подробностей все, что я наговорил. Утром вы передаете мне перечень данных мною обещаний, чтобы я мог, протрезвев, внимательно их изучить.

– Итак, мне отводится роль живого диктофона? – снова улыбнулась Энн.

– Совершенно верно. Как, справитесь?

– Ну что же, память у меня отличная, а херес я просто не выношу.

Теперь они оба рассмеялись.

– Ладно, Энн. Начинаете завтра?

Она утвердительно кивнула.

– А мистер Беллоуз? Должна я также выполнять работу и для него?

Генри Беллами, устремив взгляд куда-то в пространство, тихо ответил:

– Мистера Беллоуза не существует. Ах нет! Есть Джордж, его племянник, но он не тот Беллоуз, который значится в названии нашей конторы. Им был дядя Джорджа, Джим Беллоуз, но еще до его ухода на фронт я выкупил у него его долю в нашем деле. Я пытался отговорить его, но не смог, он отправился в Вашингтон, а там ему вскружили голову военно-морская форма и звание офицера. Война – это для молоденьких, – вздохнул он, – а Джиму Беллоузу было пятьдесят три. Он был слишком стар, чтобы воевать, но слишком молод, чтобы погибнуть.

– Он погиб в Европе или на Тихом океане?

– Этот старый идиот умер на подлодке от сердечного приступа.

Резкость его слов лишь выдавала ту привязанность, которую он явно испытывал по отношению к покойному. Затем его настроение вдруг резко переменилось, и Генри снова тепло и приветливо улыбнулся:

– Ладно, Энн! По-моему, мы уже достаточно порассказали о себе друг другу. Я хочу предложить вам для начала семьдесят пять долларов в неделю – вам это подходит?

На столько она и не рассчитывала. За комнату надо было платить восемнадцать долларов, а за еду – пятнадцать. Она ответила Генри, что этой суммы ей вполне достаточно.

Октябрь, 1945 год

Сентябрь оказался для нее удачным месяцем. Она нашла именно ту работу, какую искала, подружку по имени Нили и нежного, преданного и почтительного кавалера – Аллена Купера.

А в октябре в ее жизнь вошел Лайон Берк.

В конторе и телеграфистка, и обе секретарши сразу же признали ее за свою. Каждый день они все вместе обедали в ближайшей закусочной на углу улицы, и любимой темой их разговоров был Лайон Берк. По всем вопросам, касавшимся Лайона Берка, специалистом была мисс Стайнберг, старшая секретарша, поскольку она служила у Генри Беллами уже десять лет и действительно была знакома c Лайоном Берком.

Когда объявили войну, Лайон работал в конторе уже два года, и на следующий же день после нападения японцев на Перл-Харбор он ушел в армию. Раньше Джим Беллоуз предлагал в компаньоны своего племянника, но Генри, не имевший, по сути, никаких претензий к Джорджу, все же постоянно отказывался, утверждая, что бизнес и родственники плохо сочетаются. Но когда и Лайон ушел на фронт, Генри ничего уже другого не оставалось, как взять Джорджа к себе в помощники.

С Джорджем все было нормально. Юрист он был способный, но ему не хватало, по крайней мере по мнению мисс Стайнберг, того магнетизма, которым обладал Лайон Берк. Все служащие c огромным волнением следили за военными успехами Лайона, а когда он получил капитанские нашивки, Генри даже устроил себе на полдня праздничный выходной. Последнее письмо пришло от Лайона в августе, из Лондона. Он был жив и здоров, посылал всем привет, но не сообщал, собирается ли вернуться. Первое время Генри c нетерпением поджидал почту, но, когда пролетел сентябрь, а от Лайона не пришло ни строчки, ему пришлось примириться c мыслью, что Лайон покинул их контору навсегда. Но мисс Стайнберг не падала духом и оказалась права. Телеграмма от него пришла в октябре. Лайон сообщал только необходимое:

ДОРОГОЙ ГЕНРИ ИТАК ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ И Я ПО ПРЕЖНЕМУ ЦЕЛЕХОНЕК БЫЛ У РОДСТВЕННИКОВ В ЛОНДОНЕ А ПОТОМ ЗАЕЗЖАЛ В БРАЙТОН ОТДОХНУТЬ И ПОБЫТЬ НА МОРЕ СЕЙЧАС НАХОЖУСЬ В ВАШИНГТОНЕ, ДОЖИДАЯСЬ ОФИЦИАЛЬНОЙ ДЕМОБИЛИЗАЦИИ ВЕРНУСЬ КАК ТОЛЬКО МНЕ РАЗРЕШАТ СМЕНИТЬ ФОРМУ НА МОЙ СТАРЕНЬКИЙ СИНИЙ КОСТЮМ УДАЧИ ЛАЙОН

Лицо Генри Беллами просто сияло, когда он читал телеграмму. Вскочив со стула, он закричал:

– Лайон возвращается! Черт меня побери, я в этом не сомневался!

Последовавшие за этим десять дней в конторе все отделывалось заново, а взволнованные служащие обменивались предположениями и сплетнями о предстоящем прибытии Лайона Берка.

– Мне просто не терпится его увидеть, – вздыхала телефонистка, – кажется, он как раз в моем вкусе!

Улыбка мисс Стайнберг недвусмысленно давала понять, что уж ей-то все хорошо известно.

– Золотко, он кому угодно придется по вкусу. Если тебя не сразит наповал его внешность, то это сделает его британский акцент.

– А разве он англичанин? – удивилась Энн.

– Родился-то он здесь, – начала объяснять им мисс Стайнберг. – Его матерью была Нелли Лайон. Но это было очень давно, вас, да и меня, тогда еще и на свете не было. Она была настоящей знаменитостью, звездой британского варьете. Приехав сюда на гастроли, она вышла замуж за американца – юриста Тома Берка, потом она ушла со сцены и родила Лайона, так что он автоматически стал американским гражданином. Но она сохранила британское гражданство и после смерти мужа – Лайону тогда было лет пять – забрала сына в Лондон. Там она снова стала выступать на сцене, а Лайон начал учиться. Когда же и мать умерла, он вернулся в Штаты и поступил на юридический факультет.

– Я наверняка влюблюсь в него по уши, – вставила молоденькая секретарша.

– Все девушки, которые у нас служили, – пожала плечами мисс Стайнберг, – рано или поздно влюблялись в него. Но мне не терпится, Энн, посмотреть, какова будет его реакция, когда он познакомится c тобой.

– Со мной? – Энн вздрогнула.

– Вот именно. В вас обоих есть нечто общее. Какая-то неприступность, даже надменность. Только Лайон сразу ослепляет вас своей улыбкой, и это поначалу сбивает c толку. Начинаешь думать, что он такой открытый. Но это только кажется, к себе до конца он никого не подпускает. Никому еще это не удавалось. Даже мистеру Беллами. В глубине души он немного его побаивается, и вовсе не из-за его внешности и манеры держаться. Просто Лайону все сразу удается. Попомните мое слово, он в конце концов станет хозяином в этом городишке. Я наблюдала, как наш мистер Б. проворачивал свои блестящие операции, но ему это давалось ой какой кровью: ведь всем известно, как он ловок, и все уже наготове. А стоит появиться Лайону c его британским шармом и внешностью киногероя – и, нате вам пожалуйста, он как на блюдечке заполучает все, что его душеньке угодно. Но со временем начинаешь соображать, что ведь никто не знает его по-настоящему, и вскоре складывается такое впечатление, что ему просто на все и на всех наплевать. Кроме его работы, конечно, вот ради нее он пойдет на все. Но что бы вы о нем ни думали, вы все равно будете его обожать!

Вторая телеграмма пришла в пятницу утром десять дней спустя:

ДОРОГОЙ ГЕНРИ ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ ГОТОВЬ МОЙ СИНИЙ КОСТЮМ ПРИЕЗЖАЮ В НЬЮ-ЙОРК ПРЯМО К ТЕБЕ НА КВАРТИРУ НЕ МОЖЕШЬ ЛИ СНЯТЬ МНЕ НОМЕР В ГОСТИНИЦЕ СОБИРАЮСЬ НАЧАТЬ РАБОТАТЬ С ПОНЕДЕЛЬНИКА УДАЧИ ЛАЙОН

Генри Беллами ушел c работы пораньше, чтобы отметить это радостное событие. Когда Энн заканчивала разбирать почту, у ее стола остановился Джордж Беллоуз.

– А не сходить ли и нам сейчас куда-нибудь посидеть по этому поводу? – поинтересовался он как бы между прочим.

Энн не сумела скрыть свое удивление, ведь все ее общение c Джорджем заканчивалось утренним обыденным «здравствуйте». Правда, он иногда еще раскланивался c ней.

– Я приглашаю вас на ланч, – поспешил объяснить Джордж.

– Я очень сожалею, но я уже договорилась c нашими девушками пообедать вместе в одной закусочной неподалеку.

Джордж помог Энн надеть пальто.

– Какая жалость! – посетовал он. – Может быть, это наш последний шанс. – Он печально улыбнулся и удалился к себе в кабинет.

Во время обеда Энн лишь вполуха слушала беспечную болтовню своих коллег о Лайоне Берке, рассеянно размышляя над тем, почему она все-таки отклонила приглашение Джорджа. Почему она это сделала? Из-за опасений по поводу того, к чему это могло бы привести? Неужели ее так испугало какое-то приглашение вместе пообедать? Какая чушь! Может быть, она так поступила из-за уважения к Аллену Куперу? Вряд ли, хотя Аллен действительно единственный мужчина, c которым она здесь, в Нью-Йорке, встречается, и он очень хорошо к ней относится. И это, безусловно, дает ему право рассчитывать на определенную преданность c ее стороны. Энн стала вспоминать тот день, когда Аллен, полный решимости заключить c ними какой-то договор, буквально ворвался к ним в контору. Как Энн выяснила позже, речь шла о страховке. Генри был в тот день не похож на себя, как-то необычайно холоден, и моментально избавился от Аллена. И проделал он все это c такой скоростью, что вызвал у Энн невольное сочувствие к пострадавшему. Провожая Аллена к выходу, она шепнула: «Желаю вам побольше везения в другой конторе», – и тот, как ей показалось, даже вздрогнул от неожиданной теплоты, прозвучавшей в ее голосе. А через два часа у нее на столе зазвонил телефон.

– Говорит Аллен Купер. Вы помните меня? Да, тот самый настырный страховой агент. Вы знаете, мне очень хотелось сообщить вам, что по сравнению c тем, что меня ожидало потом, прием, который оказал мне Генри, можно назвать просто отцовским. К тому же у Генри я встретил вас.

– Вы хотите сказать, что у вас так ничего и не получилось? – Энн было его искренне жаль.

– Увы! Везде получил от ворот поворот. Сегодня, наверное, не мой день, но, может быть, согласитесь скрасить его, приняв приглашение выпить со мной бокал вина?

– Но я…

– Не пьете? Я тоже. Тогда пусть это будет ужин.

Вот так все и началось… и продолжалось. Аллен был очень мил и обладал к тому же прекрасным чувством юмора. Энн считала его скорее своим другом, нежели ухажером и поэтому, встречаясь c ним после работы, не спешила домой, чтобы надеть что-нибудь понаряднее. И вообще, ему, кажется, было все равно, во что она одета. Он всегда был так трогательно благодарен, когда она соглашалась встретиться c ним. Как правило, они ходили в маленькие незаметные ресторанчики, где она всегда выбирала в меню самое дешевое блюдо. Она хотела сказать ему, что будет платить за себя сама, но боялась, что этим заставит его почувствовать себя еще большим неудачником.

На роль страхового агента Аллен явно не подходил, для этой профессии он был слишком мил и робок. Он расспрашивал ее о Лоренсвиле, об учебе в школе, он хотел знать все, что происходит у них в конторе. И чувствовалось по этим вопросам, что для него во всем мире нет более интересной и пленительной девушки, чем она.

Одной из причин, почему Энн продолжала встречаться c Алленом, была и та, что он от нее ничего не требовал. Правда, иногда в кино он брал ее за руку, но, прощаясь, даже не пытался ее поцеловать. К чувству облегчения, которое она при этом испытывала, примешивалось какое-то странное ощущение собственной неполноценности: значит, она не сумела возбудить страсть в бедняжке Аллене. Но Энн не торопила события, такое положение ее устраивало. При мысли о его поцелуях ей снова становилось так же противно, как когда она целовалась c Уилли Гендерсоном из Лоренсвиля, это испытываемое ею отвращение заставляло ее снова и снова сомневаться в своей способности по-настоящему любить. Наверное, она не такая, как все, либо c ней что-то не в порядке физически, или же ее мать права, говоря, что страсть и романтическая любовь существуют лишь в романах.

В конце рабочего дня Джордж Беллоуз снова задержался у ее стола.

– Я пришел сделать еще одну попытку, – сказал он. – А как насчет шестнадцатого января? Не может быть, чтобы у вас все уже было расписано на такой большой срок вперед.

– Но ведь до этого дня еще целых три месяца!

– Да я буду просто счастлив, если раньше этого времени представится какая-нибудь другая возможность. Но только что звонила Хелен Лоусон, орала в трубку, требовала позвать Генри, и я сразу вспомнил, что премьера ее программы состоится шестнадцатого.

– Совершенно верно, репетиции программы «Все звезды» начинаются на следующей неделе.

– Прекрасно. Вы как, принимаете мое приглашение или нет?

– С огромным удовольствием, Джордж. По-моему, Хелен Лоусон просто великолепна. Раньше премьеры всех ее программ проходили в Бостоне. Я была совсем еще девочкой, когда отец водил меня на спектакль «Мадам Помпадур», в котором она выступала.

– Значит, мы договорились. Да, один момент, Энн. Когда начнутся репетиции, Хелен наверняка будет врываться сюда довольно часто. И если у вас c ней дело дойдет до личных бесед, пожалуйста, не начинайте все c любезностей типа: «Я вас просто обожала, когда была девочкой». Она может вас за это даже пристукнуть.

– Но я действительно тогда была маленькой девочкой, как это ни странно, хоть и прошло всего десять лет. Но и тогда Хелен была уже вполне взрослой женщиной, лет так тридцати пяти.

– Но у нас все ведут себя так, как будто ей не больше двадцати восьми.

– Джордж, вы, конечно, шутите! Естественно, над Хелен Лоусон время не властно. Она настоящая звезда, и ее талант и индивидуальность делают ее еще более привлекательной. Но я не сомневаюсь, что она достаточно умна, чтобы не считать, что у нее по-прежнему внешность молоденькой девушки.

– Давайте условимся, – пожал плечами Джордж, – что я позвоню вам лет через двадцать и спрошу вас опять, что вы думаете по поводу возраста. Уверенность большинства в том, что они выглядят на двадцать восемь, и есть, по-моему, та самая заразная болезнь, которой они заболевают, когда им исполняется сорок. На всякий случай, Энн, постарайтесь все-таки не затрагивать эту тему в присутствии Хелен и, пожалуйста, не забудьте сделать отметку у себя в календаре насчет шестнадцатого января. А пока желаю хорошего уик-энда, отдохните хорошенько, поскольку в понедельник, когда, чеканя шаг, домой вернется наш герой-победитель, здесь будет настоящее столпотворение.

Телефонистка в этот день пришла на работу в новом, плотно облегающем фигуру платье из модной шотландки, и высоченный начес младшей секретарши взметнулся вверх еще сантиметров на пять. Даже мисс Стайнберг заявилась в костюме, фасоном напоминавшем форму морского офицера. Такие костюмы считались модными весной прошлого года. Энн сидела в своем крошечном уголке приемной у кабинета Генри, пытаясь сосредоточиться на поступившей почте, но, как и все в это утро, нет-нет да и поглядывала на входную дверь.

Лайон Берк приехал в одиннадцать часов, и, несмотря на слухи и сплетни о нем, Энн оказалась все-таки неподготовленной к появлению человека c такой поразительной внешностью.

Генри Беллами был высокого роста, но Лайон был еще выше, сантиметров, наверное, на восемь. Волосы у него были черные, как у индейца, а в кожу, казалось, навечно въелся темный загар.

Генри стал водить Лайона по конторе, представляя ему служащих, его просто распирало от нескрываемой гордости за него. Пожимая Лайону руку, телефонистка вся залилась краской смущения, младшая секретарша жеманно заулыбалась, а мисс Стайнберг от возбуждения чуть не замурлыкала.

Впервые в жизни Энн была рада своему строгому старомодному воспитанию, позволившему ей сохранить внешнюю сдержанность. Она чувствовала, что лицо ее даже не дрогнуло, когда Лайон взял ее руку, но внутренне она вся затрепетала.

– Генри все время писал мне о вас, и теперь, когда мы встретились, я начинаю его понимать.

Британский акцент бесспорно делал его еще неотразимее. Энн пробормотала в ответ какую-то любезность и вздохнула c облегчением, когда Генри потащил Лайона в отделанный заново специально к его возвращению кабинет. Но Генри потребовал, чтобы она шла вместе c ними.

– Потрясающе! – сказал Лайон. – И сколько же мне придется за все это отрабатывать?

Он опустился в кресло и как-то лениво улыбнулся. Энн сразу же стало ясно, что имела в виду мисс Стайнберг, говоря о нем. Лайон Берк действительно улыбался всем, но его улыбка совершенно ничего не выражала.

Генри так и сиял, можно было подумать, что к нему вернулся его долгожданный сынок.

– Можешь оставаться по-прежнему бездельником и лодырем, я все равно распоряжусь каждый год заново отделывать твой кабинет. Все, переходим к делам! Энн, Лайону нужна квартира, и, пока он ее не найдет, он поживет у меня.

Видя ее недоумение, Генри пояснил:

– Вы не поверите! Я так и не смог снять для него гостиницу!

Ее это ничуть не удивило, но было непонятно, при чем тут она.

– Я хочу, чтобы вы подыскали ему квартиру, – сказал Генри.

– Вы хотите, чтобы этим занялась я?

– Конечно, у вас все непременно получится, – убеждал ее Генри. – Это и есть «быть не просто секретаршей».

На этот раз смех Лайона прозвучал вполне искренне.

– Да она просто красавица, Генри! Все точно так, как ты описывал, но она же тебе не фокусник Гудини. – Лайон подмигнул Энн. – Наш Генри ведет жизнь отшельника. Сильно сомневаюсь, что он пробовал сам подыскать себе в Нью-Йорке квартирку.

Генри отрицательно покачал головой:

– Послушай, милый, девушка, стоящая перед тобой, приехала сюда всего два месяца назад и не смогла бы отличить Седьмую авеню от Бродвея. Но она сумела в один и тот же день снять квартиру и не только получить у меня работу, но и заставить меня ходить по струнке.

– Но вряд ли мой маленький закуток можно назвать квартирой…

Прямой взгляд Лайона привел ее в замешательство.

– Моя дорогая Энн, на войне мне доводилось спать в настоящих развалинах, а после них все, что имеет крышу, покажется мне не менее шикарным, чем отель «Ритц».

– Ну, Энн, придумайте что-нибудь, – убеждал ее Генри. – Попробуйте поискать в Ист-Сайде. Ему нужна меблированная квартира c гостиной, спальней, ванной и кухней. Долларов за сто пятьдесят в месяц, но, если понадобится, Энн, можете договориться и за сто семьдесят пять. Начинайте искать сегодня же, прямо сейчас. Завтра на работу можете не выходить, потратьте на это столько времени, сколько потребуется, но без квартиры не возвращайтесь.

– Генри, так мы можем ее больше вообще никогда не увидеть, – предостерег его Лайон.

– Я ставлю на Энн. Она наверняка что-нибудь сообразит.

Квартира Энн находилась на третьем этаже старого кирпичного дома, но сегодня эти два лестничных пролета показались ей непреодолимыми. Стоя внизу у входа, Энн медленно перебирала события прошедшего дня. Весь день она провела, бегая по квартирам, указанным в объявлениях на страницах «Нью-Йорк таймс», которую она сейчас держала в руке. Но напрасны были ее усилия, все квартиры оказались уже заняты. Ноги ломило от усталости, так как утром она ушла, одевшись для сидения в конторе, а не для того, чтобы носиться по городу. Завтра она отправится пораньше и обязательно в туфлях без каблуков.

Прежде чем начать взбираться по лестнице, Энн постучала в дверь квартирки Нили, но там было тихо. Она поплелась вверх по шаткой лестнице и, войдя наконец к себе, c блаженной радостью услышала, как привычно шипит пар в старенькой батарее. Что бы ни говорил Лайон Берк о своем согласии на любую квартиру, она никак не могла представить его в квартире, подобной ее собственной. Нельзя сказать, чтобы ее комната была очень плоха, во всяком случае она чистенькая и удачно расположена. Но по сравнению c ее просторной спальней в Лоренсвиле эта комната кажется просто ужасной! Вид продавленной кровати намекал на то, что ее хватит еще на годик, не больше. Иногда Энн пыталась прикинуть, сколько же людей пользовались ею за все это время – несколько сотен, никак не меньше. Но они были ей неизвестны, и именно эта анонимность позволяла ей считать кровать своей. До тех пор пока она платит за эту квартиру, она имеет полное право считать все в ней своей собственностью. И маленькую побитую тумбочку у кровати, покрытую сетью царапин и прожженных сигаретами пятен, и комод c тремя ящиками, которые нельзя было плотно задвигать, так как они тогда застревали и при сильном рывке от них отлетали ручки, и разбухшее кресло, сиденье которого так и пучило от рвавшихся наружу пружин.

Квартиру, конечно же, можно было сделать понаряднее, но к концу недели денег уже не оставалось, а она дала себе слово не прикасаться к пяти тысячам, лежавшим у нее в банке. К тому же Энн еще не расплатилась c магазином «Блумингдейл» за купленные там черное платье и легкое черное пальто.

Услышав стук в дверь, Энн крикнула, не поворачивая головы:

– Я дома!

Вошла Нили, плюхнулась в кресло, которое жалобно застонало и чуть не разродилось всеми своими пружинами.

– А зачем тебе объявления в «Таймс»? Ты что, собираешься переезжать?

Услышав от Энн рассказ о том, какую задачу ей задали, Нили громко расхохоталась:

– А балкон во всю стену да еще четыре кабинета ему не надо?

И тут же позабыв обо всем как о деле невыполнимом и, следовательно, не стоящем дальнейших разговоров, Нили перешла к тому, что действительно считала вопросом первостепенной важности.

– Энн, так удалось сегодня поговорить об этом?

«Это» подразумевало некоторую услугу, которой вот уже две недели добивалась Нили от Энн.

– Нили, ну послушай, мне это не очень удобно! Особенно сегодня… в день возвращения Лайона Берка.

– Но нам во что бы то ни стало надо попасть в программу «Все звезды». Совершенно не могу понять почему, но Хелен Лоусон понравился наш номер. Нас уже три раза вызывали на прослушивание, и она всегда при этом присутствовала. И если Генри замолвит за нас словечко, дело в шляпе.

«Мы» включало саму Нили и еще двух парней, выступавших c нею в одном номере. Настоящее имя Нили было Этель Агнесса О’Нил («Ну просто застрелиться можно», – сетовала Нили при первом знакомстве c Энн), но прозвище Нили прилипло к ней еще в раннем детстве, а поскольку она была одной из участниц танцевального трио «Гаучерос», необходимость что-либо предпринимать в связи c этими высокопарными именами отпала сама собой.

Поначалу они просто кивали друг другу в знак приветствия, встречаясь внизу в вестибюле, но постепенно их знакомство перешло в настоящую дружбу.

У Нили был курносый носик, огромные карие глаза, веснушки и вьющиеся каштановые волосы. Она походила на искрящегося радостью жизни экспансивного подростка, но этот подросток уже c семи лет разъезжал по стране c труппой бродячего варьете.

Нили действительно была еще совсем девочка, и невозможно было поверить, что она актриса. Но однажды вечером Нили затащила Энн на свое выступление в клубе одной из центральных гостиниц, и там c ней произошла неожиданная для Энн метаморфоза. Толстый слой грима скрыл веснушки, а вычурное, в блестках платье вдруг придало ее детской фигурке зрелые формы. Номер был скучноват и до тошноты знаком. Двое мужчин в потертых сомбреро и узких штанах раскачивали бедрами, притопывали каблуками и пощелкивали пальцами, что должно было заставить вас поверить, что танцуют некий испанский танец. Еще в Лоренсвиле Энн не раз видела подобные представления, но никого, подобного Нили, она еще не встречала. Ей трудно было судить, великолепна ли Нили в этом номере или потрясающе бездарна, но она явно не вписывалась в общий ансамбль «Гаучерос». Нет, она, конечно же, танцевала и кружилась c ними в одном ритме, так же, в такт c ними, раскачивалась, но вы замечали только одну ее, остальных как будто и не было на сцене. Все следили только за ней.

Но, усевшись опять в продавленное кресло и сняв костюм и грим, Нили вновь превратилась в восторженную девочку-подростка. Для Энн она стала первой и единственной подругой.

– Мне очень жаль, Нили, что я ничем не могу тебе помочь. Я не могу беспокоить мистера Беллами своими личными делами, ведь наши отношения чисто деловые, – оправдывалась Энн.

– Ну и что c того? Всем здесь известно, что когда-то он был любовником Хелен Лоусон и она по-прежнему считается c его мнением.

– Кем он был?

– Ее любовником, ее мужиком. Не говори мне, пожалуйста, что ты впервые об этом слышишь.

– Но, Нили, кто это рассказал тебе такую чушь?

– Чушь? Вот так штука! Ты что, хочешь сказать, что тебе этого никто не рассказывал? Было это давно, и c тех пор она уже трижды выходила замуж, но много лет все только и говорят, что про этих ее трех мужей, они-то были знаменитости. Как по-твоему, чего это я к тебе прицепилась насчет разговора c Генри Беллами? Может быть, завтра ты сумеешь напомнить ему о нас?

– Меня весь день завтра не будет, мне надо искать квартиру. И потом, Нили, я тебе уже говорила, мне неудобно смешивать работу и мои личные дела. Это не принято.

– Твои изысканные манеры, Энн, по-моему, тебе еще многое напортят, – глубоко вздохнула Нили. – Если уж чего-то добиваешься, то надо идти напролом, никуда не сворачивая. Идешь и просишь то, что тебе нужно.

– Ну а если получишь отказ?

Нили пожала плечами:

– Подумаешь! Хуже-то не будет. По крайней мере, шансы поначалу были равны, глядишь, и получилось бы.

Энн не могла не улыбнуться такой железной логике. Нили не получила вообще никакого образования, но в ней чувствовалась врожденная сообразительность беспородной дворняжки, сочетавшаяся c какой-то неординарностью, – так один щенок вдруг чем-то выделяется из целого помета. Она действительно была так же неуклюжа, прямолинейна и неудержима, но во всей ее наивности неожиданно проглядывало определенное знание жизни.

Первые семь лет своей жизни Нили провела в разных приютах. А потом ее сестра, которая была на десять лет старше, познакомилась c Чарли, актером из номера «Гаучерос», и вышла за него замуж. Было решено делать номер втроем, и она вытащила Нили из унылого однообразия приютской жизни и обязательной учебы и приобщила ее к кочевой жизни труппы третьеразрядного варьете. Учеба для Нили на этом закончилась, но во время многочисленных поездок в труппе всегда находился человек, желавший научить Нили чтению или арифметике. Из окон поездов она изучала географию, а истории поднабралась у гастролеров-европейцев, время от времени выступавших c их труппой. А о неожиданном приходе инспектора из отдела по образованию их всегда мог предупредить какой-нибудь добренький привратник.

В четырнадцать лет Нили, знавшей до мелочей весь номер, пришлось заменить в нем сестру, поскольку та ждала ребенка, и вот теперь, спустя три года, проведенных в безвестности, все «Гаучерос» решили испытать судьбу, попробовав выступить на Бродвее.

– Может, я сумею поговорить об этом c Джорджем Беллоузом, – задумчиво сказала Энн, подправляя наложенную еще утром косметику, – ведь он пригласил меня на премьеру «Всех звезд».

– Ну, это все равно что идти окольным путем, – сказала Нили, – но и на том спасибо. – Нили наблюдала, как Энн переодевается в твидовый костюм. – Вечером опять c Алленом встречаешься?

Энн утвердительно кивнула.

– Я сразу догадалась, потому что, когда ты идешь куда-нибудь c Беллами, ты каждый раз надеваешь черное платье. Мамочки мои, неужели оно ему еще не надоело?

– Да он на меня в это время и не смотрит. Наши встречи чисто деловые.

– Хо-хо! – фыркнула Нили. – Это надо ж! В вашей шарашке явно не соскучишься, по сравнению c ней наш шоу-бизнес, похоже, просто тоска зеленая! С Джорджем ты ходишь на премьеры, c мистером Беллами шикарно ужинаешь в «Двадцать один», и своего Аллена ты также подцепила у себя на работе. Да еще теперь этот Лайон Берк! Подумать только, Энн, у тебя теперь четыре ухажера, а у меня вообще ни одного!

– Мистер Беллами вовсе мне не ухажер, – засмеялась Энн. – Премьера состоится не раньше января, а для Лайона Берка я всего лишь агент по найму квартир. А Аллен… как тебе сказать, мы просто встречаемся как приятели.

– И все равно это в четыре раза больше того, что имею я. Я никогда ни c кем по-настоящему не встречалась. Мой шурин и Дики – его партнер по номеру – единственные знакомые мне мужчины, но Дики гомосек. Моя так называемая светская жизнь заключается в том, чтобы сходить посидеть в закусочную Уэлгрина и потрепаться там c такими же безработными актерами.

– Неужели ты не могла познакомиться c каким-нибудь актером? Он водил бы тебя в разные места.

– Как бы не так! Ты, видимо, не больно в них разбираешься, раз задаешь подобный вопрос. Дождешься от них, как же! Да они и пяти центов не потратят, чтобы купить девушке стакан кока-колы. Дело не в том, правда, что они такие дешевки, но они так часто сидят без работы, что им приходится быть жмотами. Большинство из них работают по ночам – носильщиками, лифтерами, портье, кем угодно, только чтобы днем иметь возможность искать актерскую работу и встречаться c антрепренерами.

– Ты скоро снова уезжаешь на гастроли? – поинтересовалась Энн, вдруг осознав, как ей будет скучно без Нили.

– Надеюсь, что нет. Сестра рассказывает, что их сынишка уже начинает узнавать своего папочку, и поэтому Чарли работает изо всех сил, соглашаясь на любые выступления в разного рода клубах. Но Дики начинает уже беситься, поскольку на гастролях можно заработать побольше. Нас сейчас приглашают в турне по ночным клубам Буффало, Торонто и Монреаля. Чтобы не ехать туда, нам необходимо заполучить приглашение выступать во «Всех звездах». Программы c Хелен Лоусон всегда имеют успех, и мы смогли бы остаться в Нью-Йорке на весь сезон, а то и дольше. За это время мне, наверное, удалось бы познакомиться c приличным парнем и выйти за него замуж.

– Ты только по этой причине хочешь участвовать в ее программе? Неужели только для того, чтобы познакомиться c кем-нибудь и выйти замуж?

– Вот именно. Тогда я стану важной дамой и буду миссис Важная Персона. У меня будет свое жилье, друзья, и все в округе будут знать, кто я такая.

– Ну а любовь? Не так-то легко встретить человека, которого сможешь полюбить.

– Послушай, – сморщила носик Нили, – я полюблю того, кто полюбит меня. Энн! Если бы ты только смогла поговорить обо мне c мистером Беллами…

– Ладно, Нили, – не смогла сдержать улыбки Энн, – постараюсь при малейшей возможности. Кто знает, из тебя может получиться новая Павлова!

– А это еще кто такая?

– Она была величайшей балериной.

– Ну, это не про меня – все эти разговоры о звездах, – расхохоталась Нили. – Нет, знаешь, мне кажется, я смогла бы стать звездой, правда не c этим номером. Когда я выхожу на сцену, со мной действительно вдруг что-то такое происходит. Танцую я неплохо, но уверена, что, если бы мне хлопали погромче, я бы просто запорхала как птичка. Голос у меня не очень сильный, но, если бы я почувствовала, что нравлюсь зрителям, я бы запела, как оперная примадонна. Когда я на сцене, у меня возникает такое чувство, ну знаешь… как будто весь зал меня обнимает. Ну, ты меня понимаешь… Я уже рассказывала об этом Чарли и Дику, но они считают меня сумасшедшей, потому что сами они ничего подобного не испытывают.

– Нили, может, тебе стоит пойти учиться в какую-нибудь студию актерского мастерства? Тогда у тебя появится шанс пробиться наверх.

Нили c сомнением покачала головой:

– Эти шансы весьма невелики. В нашем деле я встречала слишком много проработавших всю жизнь актеров, которые любили поговорить о том, как они чуть-чуть не стали знаменитостями.

– Но сейчас ты говоришь о людях, которые оказались недостаточно талантливыми, – настаивала Энн.

– Послушай, в шоу-бизнес идут не потому, что их устраивают время работы и хорошие бабки. Любая крошка считает, что уж она-то сумеет обязательно вырваться наверх. Но на каждую Мэри Мартин, Этель Мерман и Хелен Лоусон найдутся тысячи других актрисуль – героинь эпизода, которые, работая в низкопробных бродячих труппах и перебиваясь там c хлеба на воду, так и не смогли стать в один ряд c этими блистательными звездами.

Энн молчала, на столь железную логику было трудно что-либо возразить. Она в последний раз тронула лицо, подправляя макияж, и сказала:

– Хорошо, Нили, я сделаю все, что смогу, по поводу разговора c мистером Беллами. Но, кто знает, может, ты и без него сумеешь попасть в эту программу. Вы, должно быть, кому-то очень понравились, раз вас уже трижды вызывали на прослушивание.

– Это-то для меня и остается загадкой, – опять громко расхохоталась Нили. – Действительно, зачем они снова и снова нас вызывали? Как мог наш дурацкий номер понравиться Хелен Лоусон? Разве что все остальные танцевальные группы в этом городишке вдруг заразились оспой или другой какой болячкой. Пойми, если бы я была уверена, что номер у нас классный, я бы к тебе так не приставала. Я никак не соображу, почему Хелен Лоусон вдруг нами заинтересовалась. Мне кажется, что она положила глаз на Чарли. Говорят, ей сойдет любой, на ком есть штаны, а Чарли, хоть умником его и не назовешь, смотрится вполне подходяще.

– Но что же он будет делать, если он ей на самом деле приглянулся? Ты забываешь о своей сестре.

– Это все ерунда! Конечно же, если надо будет, он переспит c Хелен Лоусон, – невозмутимо ответила Нили. – Он решит, что идет на это в некотором роде и ради моей сестры. Но не думаю, что он получит много удовольствия, трахая Хелен Лоусон, ведь она далеко не красавица.

– Нили, неужели ты хочешь сказать, что не попробуешь этому помешать? Сестра тебе этого никогда бы не простила.

– Ты, Энн, не только ведешь себя как девственница, но и рассуждаешь как проповедник. Послушай, я тоже девственница, но прекрасно знаю, что для мужчины секс и любовь – вещи совершенно разные. Во время гастролей Чарли, бывало, останавливался в самых дешевых гостиницах, а две трети заработка отправлял моей сестре, чтобы она c ребенком ни в чем не нуждалась. Но это вовсе не мешало ему время от времени приударить за какой-нибудь красоткой из нашей труппы, ему просто хотелось заняться сексом… и это не имело ничего общего c той любовью, которую он испытывает к Китти и их ребенку. Я сохраняю свою девственность только потому, что мне хорошо известно, как высоко ее ценят мужчины, а я хочу, чтобы меня полюбил кто-нибудь так, как Чарли любит Китти. Но у мужчин, конечно же, все по-другому, нельзя же действительно рассчитывать, что тебе попадется девственник.

В комнате Энн прозвенел звонок, означавший, что внизу ее уже дожидается Аллен. Она нажала стальную кнопку, давая ему знать, что спускается, и схватила пальто и сумочку.

– Все, Нили, мне надо бежать, Аллен мог взять такси.

– Подожди, скажи, у тебя не осталось хоть немного этого потрясающего шоколадного печенья-пастилок?

Нили стала рыться в маленьком шкафчике.

– Забирай всю коробку, – разрешила Энн, стоя уже у выхода и придерживая для Нили дверь.

– Здо́рово! – Нили вышла из квартиры следом за ней, прижимая к груди коробку c печеньем. – Дома у меня есть литр молока, да еще я взяла в библиотеке «Унесенных ветром», а теперь это печенье. Ух ты! Устрою себе роскошный пир!

Они отправились в маленький французский ресторанчик. Аллен внимательно слушал, пока она рассказывала ему о задании, полученном ею от Генри Беллами. Когда Энн закончила свой рассказ, он быстренько проглотил оставшийся кофе и попросил принести счет.

– Энн, мне кажется, что настало время…

– Время? А для чего?

– Время для полной откровенности. Теперь ты можешь уйти из конторы Генри Беллами в ореоле славы.

– Но я не хочу от него уходить!

– Но тебе придется. – Его улыбка была ей незнакома. В ней чувствовалась уверенность в себе, и вообще вся его манера поведения изменилась. – Полагаю, что раздобыть квартиру для Лайона Берка считалось бы настоящим подвигом?

– Ты хочешь сказать, что у тебя на примете имеется такая квартира?

Он кивнул, продолжая загадочно улыбаться, как будто вспомнил одному ему известную шутку.

Когда они вышли на улицу, он остановил такси и назвал адрес где-то в Саттон-Плейс.

– Аллен, куда мы едем?

– Смотреть новую квартиру Лайона Берка.

– Так поздно? И кстати, чья это квартира?

– Сама увидишь, – сказал он. – Потерпи немного.

Дальше они ехали молча.

Машина остановилась около фешенебельного здания недалеко от Ист-Ривер. Тут же подскочил подобострастный швейцар и поздоровался c Алленом: «Добрый вечер, мистер Купер». Лифтер так же учтиво поздоровался и остановил лифт на десятом этаже. Аллен привычным движением вставил ключ в замок. Когда он включил свет, взору Энн предстала со вкусом отделанная гостиная. Нажатие еще одной кнопки – и в комнате зазвучала приглушенная музыка. Квартира была изумительная, как будто сделанная по заказу специально для Лайона Берка.

– Аллен, все-таки чья же это квартира?

– Моя. Пойдем посмотрим остальное. Спальня очень большая… Много шкафов. – Он раздвинул скользящие двери. – Ванная – здесь, а кухня – вот там, правда, она маленькая, но c окном.

Не говоря ни слова, она следовала за ним. Уму непостижимо! Неужели тихоня Аллен живет в такой квартире?

– Ну а теперь я покажу тебе ложку дегтя.

Он прошел в гостиную, раздернул длинные, до полу, портьеры, и они увидели соседнюю квартиру, окно которой было совсем рядом. До него, казалось, можно было дотянуться рукой.

– Плохо то, – начал он, – что в этом идеальном доме есть все, кроме хорошего вида из окон. Хотя должен признаться, что этот толстяк напротив меня просто заинтриговал. Живет он один, и за два года я ни разу не видел, чтобы он прикасался к еде. Он существует на одном пиве, оно его завтрак, обед и ужин. Смотри сама!

Как будто услышав его слова, в кухню соседней квартиры, тяжело переваливаясь, вошел тучный мужчина в майке и открыл бутылку пива.

Аллен снова задернул занавески.

– Поначалу я очень за него волновался, так как был уверен, что он кончит авитаминозом или чем-то подобным. Но пиво ему явно на пользу. – Аллен подвел ее к дивану. – Ну что? Квартира подойдет мистеру Берку?

– По-моему, она просто чудо, даже c этим толстяком напротив. Но, Аллен, почему ты сам вдруг отказываешься от такой прекрасной квартиры?

– А я нашел другую и могу переезжать хоть завтра. Но сначала мне хотелось бы, чтобы ты на нее взглянула. Главное, чтобы она понравилась тебе.

Боже милостивый! Он собирается сделать ей предложение! Милый крошка Аллен! Она не хотела причинять ему боль. Может быть, она сможет притвориться, что ни о чем не догадывается.

Энн постаралась говорить спокойно и беспечно:

– Аллен, хотя мне и поручили подыскать квартиру для Лайона Берка, это еще не означает, что я специалист в таких вопросах. Сам Лайон Берк не может освободиться, и, чтобы ускорить дела в конторе, это дело поручили мне. И уж если ты сам нашел эту квартиру, то вряд ли нуждаешься в моих советах… – Она понимала, что говорит слишком быстро.

– Ты говорила, что он сможет платить сто пятьдесят долларов, – сказал Аллен. – И даже сто семьдесят пять. Давай решим так: отдадим ее за сто пятьдесят, и в их глазах ты станешь настоящей волшебницей. Он может переарендовать квартиру у меня. Я сам за нее плачу столько же, но мебель – моя. И я ее оставлю в качестве премии.

Она вдруг насторожилась.

– Но ведь мебель тебе понадобится в твоей новой квартире, – возразила Энн. – И к тому же она, вероятно, очень дорогая…

– Это не имеет значения, – сказал он весело. – А Лайон Берк сможет переехать немедленно?

– Не знаю, наверное…

– Наверняка сможет, – сказал Аллен. – Поехали, я хочу показать тебе свою новую квартиру.

Он чуть ли не силком потащил ее из квартиры к лифту, не обращая внимания на ее возражения, что уже слишком поздно.

Когда они оказались на улице, к ним снова подбежал любезный швейцар:

– Вызвать такси, мистер Купер?

– Не надо, Джо, нам недалеко.

Пройдя по улице несколько метров, они вошли в дом, который, казалось, висел прямо над рекой.

Сама квартира казалась сошедшей c киноэкрана: толстый белый ковер, длиной чуть ли не c километр, покрывал пол в гостиной; уголок-бар был отделан итальянским мрамором, высокая лестница явно намекала на множество комнат наверху. Но самым потрясающим был вид, открывавшийся из окна.

Стеклянные двери открывались на огромный балкон, выходивший на реку. Аллен вывел ее на балкон, и холодный ветер оросил влагой ее лицо. Представшая перед ней красота ошеломила ее. Сеть ярких мостовых огней извивалась над рекой, в пролетах плыли крошечные бриллиантики света. Позабыв про Аллена, Энн стояла как завороженная.

– Ну что, выпьем за новую квартиру? – спросил Аллен.

Энн стряхнула c себя наваждение и взяла предложенную кока-колу.

– Аллен, чья это квартира? – тихо спросила она.

– Если захочу, то моя.

– Но кому она принадлежит?

– Человеку по имени Джино, но он говорит, что она для него великовата. Сам он живет в отеле «Уолдорф» – ему так удобнее.

– Но, Аллен, ведь ты не можешь себе этого позволить!

– Ты очень удивишься, когда узнаешь, что я могу себе это позволить. – Он снова улыбался этой чужой, незнакомой ей улыбкой.

Она повернулась, намереваясь возвратиться в комнату.

– Аллен, мне, пожалуй, лучше уйти. Я очень устала… и совершенно запуталась.

– Энн. – Он схватил ее за руку. – Энн, я богат, я очень богат.

Энн молча смотрела на него и вдруг поняла, что он говорит правду.

– Я люблю тебя, Энн. Сначала мне просто не верилось, что ты, встречаясь со мной, ничего не знаешь.

– Не знаю чего?

– Кто я такой.

– Ну и кто же ты такой?

– Все тот же Аллен Купер. Единственное, что ты знаешь обо мне, – это мое имя. Только оно тебе ни о чем не говорит. Ты знаешь меня как невезучего страхового агента. – Он усмехнулся. – Если бы ты только знала, чего мне стоило эти несколько недель прятаться c тобой по дешевым ресторанчикам, наблюдать, как ты заказываешь самые дешевые блюда в меню, знать, что ты волнуешься из-за моей работы. Энн, никогда раньше никто не тревожился из-за меня. Сначала я решил, что все это розыгрыш, что тебе все известно и ты просто меня дурачишь. Ведь со мной подобное проделывали и раньше. Именно поэтому я задавал тебе столько вопросов: откуда ты приехала, что это за Лоренсвиль? А уж потом нанял детектива, чтобы тот все проверил.

Увидев, как сузились ее глаза, он схватил ее за руки:

– Энн, не сердись на меня. Ты казалась такой невероятной, просто как из сказки. И Джино не мог в это поверить. Но когда все подтвердилось, когда все оказалось правдой: и дом, и овдовевшая мать, и тетушка, и старинный род… Энн, ты – настоящая леди, самый высший класс! Боже мой, когда мне все стало известно, я был вне себя от радости. Ведь я был убежден, что мне нечего надеяться на что-нибудь подобное, чтобы та, кого я обожаю, могла полюбить меня ради меня самого. Неужели ты не понимаешь, что это значит для меня? – Он закружил ее по комнате. – Я тебе не безразличен? Я тебе действительно нравлюсь? Неужели я сам, а не мое богатство?

Энн, задыхаясь, вырвалась из его объятий:

– Аллен, ну откуда мне было знать, кто ты такой, и, вообще, откуда бы я все это узнала, если бы ты мне сам не рассказал?

– Я никак не могу понять, как ты ухитрилась ничего не знать? Мое имя постоянно мелькает в светской хронике. Я полагал, что одна из твоих подружек обязательно сообщила бы тебе про меня. И уж безусловно, сам Генри Беллами не преминул бы это сделать.

– Я не читаю светскую хронику, и, кроме Нили, у меня нет других подруг, а она читает только «Вэрайети». У нас же в конторе свои личные дела я не обсуждаю ни c мистером Беллами, ни c кем другим.

– Ну что ж! Зато теперь ты можешь сообщить им потрясающие новости. О нас c тобой! – Он обнял ее и поцеловал.

Энн стояла, вся обмякнув, но потом вдруг резко высвободилась. Боже! Опять это c нею произошло! Во время поцелуя ее снова затопила волна отвращения.

Аллен же c нежностью смотрел на нее:

– Моя милая маленькая Энн. Я понимаю, что ты, наверное, совершенно растерялась.

Она подошла к зеркалу и подкрасила губы. Руки ее дрожали. С ней явно что-то не в порядке. Почему ей становится так противно, когда ее целует мужчина? Многим девушкам нравится целоваться c мужчинами, даже если они в них не влюблены. И это считается нормальным. Но Аллен ей нравится, он не какой-то посторонний, не чужак. Значит, ни Уилли Гендерсон, ни парни из Лоренсвиля ни в чем не виноваты. Причина, должно быть, в ней самой.

Аллен приблизился к ней снова:

– Энн, я люблю тебя. Я понимаю, что все случилось слишком быстро. От этого у кого угодно голова пошла бы кругом. Но я хочу на тебе жениться, я хочу, чтобы ты познакомилась c Джино, моим отцом.

Он протянул ей ключи:

– Передай их завтра Лайону Берку и скажи, чтобы он позвонил мне на работу. Я немедленно переоформлю аренду квартиры. Кстати, Энн, если эта квартира тебе кажется слишком пошло отделанной, ты можешь все отсюда повыбрасывать и все переделать. Хотя Джино она обошлась в целое состояние, по-моему, она все-таки не в твоем вкусе. Или, если захочешь, мы можем купить дом – все, что ты только пожелаешь.

– Аллен, я…

– Для одного вечера мы и так уже наговорили достаточно. Я тебя люблю, и ты выходишь за меня замуж. Думай только об этом.

Пока они ехали к ней домой, Энн сидела в машине, глубоко задумавшись. Теперь она знает все. Она фригидна. То самое ужасное слово, о котором шептались все девочки в школе. У некоторых девушек это от природы, они такими рождаются, никогда не испытывая настоящей страсти, никогда не достигая оргазма. И она из их числа! Боже, ведь ей даже поцелуи омерзительны! Наверное, ей еще повезло, что она встретила такого человека, как Аллен. Он добрый и, может быть, сумеет ей помочь. Пожалуй, все-таки следует выйти за него замуж. Права оказалась ее мать. Это волшебное чувство блаженства не для «леди», которую тошнит от поцелуев. Но она, по крайней мере, избавилась от Уилли Гендерсона из Лоренсвиля. А ведь некоторым и такого счастья не выпадает.

Он задержал такси, когда они подъехали к ее дому.

– Энн, постарайся увидеть меня во сне. – Легким поцелуем он коснулся ее щеки. – Спокойной ночи.

Она проводила такси взглядом, а когда оно скрылось из виду, вбежала в дом и забарабанила в дверь Нили. Та появилась, читая на ходу «Унесенных ветром». Не отрываясь от чтения, Нили жестом пригласила Энн в комнату.

– Нили, ну оторвись же от своей книги хоть на минутку, у меня важные новости.

– В данный момент ничто на свете не может заставить меня оторваться от Ретта Батлера!

– Нили, ты когда-нибудь слышала об Аллене Купере?

– Послушай, ты что, меня разыгрываешь?

– Я никогда не была более серьезной. Ты не знаешь, кто такой этот Аллен Купер? Тебе его имя что-нибудь говорит?

Нили зевнула, закрыла книгу, аккуратно загнув страницу, чтобы Ретт Батлер вдруг куда-нибудь не исчез.

– Ладно уж, если тебе так хочется порезвиться, то Аллен Купер – это очень милый парень, c которым ты встречаешься раза три-четыре в неделю. Если судить о нем по тому, что я заметила из окна, я бы не сказала, что это настоящий Кери Грант, но видно, что парень он надежный. Вот так-то. А теперь мне можно вернуться к Ретту Батлеру? Он-то мне гораздо более интересен, а Скарлетт, похоже, вообще его не ценит.

– Значит, ты никогда не слышала об Аллене Купере?

– Да нет же! А что, мне следовало бы его знать? Быть может, он снимался в кино и все такое? Мне известны Гэри Купер и Джеки Купер, но не Аллен Купер… – Она пожала плечами.

– Ладно, возвращайся к своему Ретту Батлеру, – сказала Энн, направляясь к выходу.

– Ты какая-то сама не своя, – пробормотала Нили. – Случайно не хлебнула чего-нибудь?

– Нет-нет. Увидимся завтра.

Нили рассеянно кивнула головой. Она уже снова перенеслась к Ретту Батлеру и Скарлетт.

Лежа в темноте, Энн пыталась разобраться в фактах, которые стали ей известны. Итак, Аллен не бедный страховой агент, он просто богач. Но почему все-таки она должна была слышать о нем? Может быть, есть еще что-то, что ей следовало бы знать? И как ей разузнать о нем побольше? И у кого? Ну конечно же! Джордж Беллоуз! Уж он-то наверняка знает все об Аллене, как, впрочем, о всяком, кто заслуживает внимания.

Джордж Беллоуз удивленно поднял голову, когда она вошла к нему в кабинет.

– Энн, ведь ты же должна была бы сейчас носиться по городу в поисках квартиры.

– Джордж, а я могу c тобой поговорить? По личному вопросу?

Он пересек комнату и прикрыл дверь.

– Когда тебе только угодно. Садись и говори как можно откровеннее. Кстати, кофе выпьешь? – Он налил ей чашку из термоса. – Ладно, давай выкладывай все. Тебя что-то беспокоит?

Энн внимательно рассматривала свой кофе.

– Ты знаешь Аллена Купера, Джордж?

– Так кто же его не знает? – Он внимательно посмотрел на нее. – Послушай, ты хочешь сказать, что впуталась c ним в какую-то историю?

– Он просто мой знакомый. И как мне стало известно, он довольно богат.

– Богат? – Джордж неприятно хмыкнул. – Детка, для таких денежек, как у него, стоило бы подобрать другое словечко. Всю их империю, конечно, начал создавать еще его отец, Джино. Им принадлежит половина всей недвижимости в этом городе. По слухам, их партнерами являются эти знаменитые греки-миллионеры, магнаты-судовладельцы. Несколько лет назад журнал «Тайм» напечатал большую статью о Джино. Кстати, попробую поискать для тебя в библиотеке этот старый номер. Там говорилось, что его богатство даже невозможно подсчитать. Они также напечатали и фотографию Аллена. Можешь себе представить, какая это была для Куперов реклама. С тех самых пор девицы преследуют их по пятам. Им, наверное, приходится от них отстреливаться. Поэтому, если ты познакомилась c Алленом, разреши дать тебе один совет: не принимай его всерьез. Он просто гнида.

– Но он кажется таким милым, – упорствовала Энн.

– Ну да, весь гладенький такой, – рассмеялся Джордж, – но, по-моему, внутри он не менее крут, чем его отец. Он сам уже провернул не одно ловкое дельце. Полагаю, что он сумел отвертеться от армии, купив какой-нибудь заводик, производивший парашюты.

– Спасибо тебе, Джордж, – сказала Энн и встала.

– Обращайся в любое время, солнышко. Готов предоставить тебе подробную характеристику на каждого бабника в нашем городе. С твоей внешностью тебе рано или поздно придется перезнакомиться c ними со всеми.

Лицо Генри Беллами разочарованно вытянулось при виде Энн.

– Пожалуйста, не говори мне, что ты уже сдалась! Послушай, Энн, я знаю, что это невероятно трудно. Я сам сегодня звонил в несколько контор по аренде квартир. Но ты все-таки держись, не бросай это дело!

– Я уже нашла квартиру для мистера Берка.

– Да неужели! Вот это да! Ты бесподобна!

Он позвонил в кабинет Лайона и попросил его зайти.

– Ключи уже у меня. Мистер Берк может ее посмотреть сегодня днем.

– А почему утро не подходит? – входя, осведомился Лайон. – Нельзя оставлять им ни минуты на размышления, чтобы не передумали. Энн, вы просто чудо! Говорите адрес, записываю… Местечко великолепное. А она мне по карману?

– Квартира стоит сто пятьдесят долларов в месяц.

Он недоверчиво покачал головой:

– Вы настоящая волшебница. Но откуда у вас ключи? Хозяин что, в отъезде?

– Нет, он, наверное, у себя на работе.

– И как его зовут?

– Аллен Купер.

Лайон невозмутимо записал имя, но Генри вдруг c любопытством взглянул на нее:

– А как ты нашла эту квартиру, Энн? Неужели по объявлению?

– Нет, просто Аллен Купер мой приятель.

Напряженное выражение на лице Генри смягчилось.

– Ну, если он один из твоих друзей, Энн, то это, конечно, не тот Аллен Купер, которого знаю я.

– Но, мистер Беллами, я познакомилась c ним у вас в кабинете.

– Здесь? – Генри был озадачен. – Черт побери! Точно так! – Он поднялся так резко, что стул, повалившись, ударился в стенку. – Энн? Ты и этот Аллен Купер? Не может быть… – Он недоверчиво качал головой.

– Когда я c ним познакомилась, я думала, что он всего лишь страховой агент.

– Этот сукин сын заявился сюда, чтобы мы избавили его от одной хористочки. Она одна из наших менее известных клиенток. И ему надо было, чтобы мы дали ей отступного и хорошенько припугнули вдобавок. Но я быстренько вышвырнул его отсюда. – Он бросил на Энн злой взгляд. – Правда, мне теперь кажется, что я недостаточно быстро все это проделал.

– Перестань, Генри! – резко оборвал его Лайон. – Энн, безусловно, способна сама выбирать себе друзей. – Потом, примирительно улыбнувшись Генри, он прибавил: – Ты несправедлив. Ты даешь Энн заведомо невозможное поручение, а когда она его выполняет, вместо того чтобы похвалить, ты начинаешь ее в чем-то обвинять и вообще лезешь в ее личную жизнь.

– Аллен Купер! – повторил Генри, не веря самому себе. – Лайон, если бы ты только его знал, этого Аллена Купера…

– И знать не желаю, – снова улыбнулся Лайон. – Но мне нужна его квартира.

– Энн просто младенец по сравнению c этим парнем. Она в их игры не играет, и ее неизбежно прикончат, – не сдавался Генри.

Энн продолжала молчать, немного раздражаясь от того, что они говорят о ней, как будто ее здесь нет.

– Ну хорошо! – Генри повернулся и поднял стул. – Меня это действительно не касается. Я просто дал понять, что́ я обо всем этом думаю. С этого момента – ваша игра, господа.

– Не сомневаюсь, что Энн известны все ее правила, – сказал Лайон. Он повернулся и улыбнулся Энн. – Мне очень хочется взглянуть на квартиру. Генри, ты не против, если Энн поедет со мной?

Пока они ехали по городу, Энн не отрывала взгляда от окна такси. Стоял один из тех последних прекрасных октябрьских дней, когда воздух спокоен, а поблекшее солнце как бы старается доказать, что на дворе стоит весна.

– Не сердись, – тихо сказал Лайон. – Генри сорвался только лишь потому, что он к тебе хорошо относится, очень по-доброму, и не хочет, чтобы тебе причинили зло.

– Я и не сержусь, я просто растерялась.

– Поскольку сегодня все, похоже, лезут c непрошеными советами, позволь и мне предложить тебе свой. Никогда не суди ни о ком, исходя из мнения о нем окружающих. Мы все имеем несколько лиц и к разным людям относимся по-разному.

– Вы хотите сказать, что даже Гитлер мог быть нежен и добр c Евой Браун? – улыбнулась она.

– Что-то в этом роде. И Генрих Восьмой не убивал всех своих жен. Если я не ошибаюсь, у последней он вообще был под каблуком.

– Но Аллен на самом деле очень мил, – не сдавалась Энн.

– Не сомневаюсь. А вот и его дом, он действительно впечатляет.

Такси остановилось. Швейцар на этот раз был новый.

– Мы приехали посмотреть квартиру мистера Купера, – начала Энн.

– Мистер Купер меня предупредил, – кивнул швейцар. – Квартира на десятом этаже.

Энн отдала Лайону ключи:

– Я подожду вас внизу, в вестибюле.

– Ну нет! Мне нужна настоящая экскурсия, c гидом! Пошли, девочка. Я рассчитываю, что ты покажешь мне все прелести этой квартиры. Где лежит белье, как включается печка, где спрятан щит c пробками…

Она почувствовала, что краснеет.

– Но я сама была здесь только один раз, и то когда искала для вас квартиру.

– Все равно ты знаешь о ней больше, чем я, – весело ответил он.

Все в квартире Лайону пришлось по вкусу. Он даже стал утверждать, что ему нравится и вид толстяка из квартиры напротив.

– Он придает всему такой домашний вид, как будто мы старые соседи. После обеда я позвоню Аллену Куперу и поблагодарю его. Но сначала я должен отблагодарить тебя. Предлагаю обед в дорогом ресторане за счет Генри.

Они отправились обедать в «Барбарисовый зал». Ей понравился мягкий голубоватый полумрак, крошечные искусственные звездочки, мерцавшие на потолке, и уютные огромные кресла. Энн заказала херес. Все случившееся c ней за последние сутки свершилось так быстро, что поневоле она чувствовала какую-то нервозность и растерянность.

Лайон не старался ее разговорить, а легко и невозмутимо болтал о достоинствах новой квартиры, о том, как вкусна несолдатская пища, и вообще, что он теперь иначе смотрит и на саму «гражданскую» жизнь. Постепенно Энн начала оттаивать. Ей нравился его отрывистый британский акцент, нравилось смотреть ему в лицо, наблюдать за сменой его выражений, за его мимолетной улыбкой, нравилась сама успокаивающая атмосфера ресторанного зала.

– Тебе придется терпеть вмешательство Генри в твою личную жизнь, – говорил он, наклоняясь через стол, чтобы дать ей прикурить. – Но ведь он желает тебе только самого лучшего. Я вижу, что он возвел тебя на пьедестал, как богиню.

– Нет, это вас он туда поместил, – возражала она, – на пьедестал футов семьдесят высотой. В вас он видит будущую славу фирмы «Беллами и Беллоуз».

– Таково было его мнение четыре года назад, – сказал Лайон, – но за четыре года люди меняются.

– Мистер Беллами ничуть не изменил своего мнения о вас.

Он взял ее за руку:

– Энн, нельзя ли нам обойтись без «мистера»? Меня зовут Лайон, а «мистера» Беллами – Генри.

– Хорошо… Лайон, – улыбнулась она. – Ты должен знать, c каким нетерпением Генри дожидался твоего возвращения.

Она вдруг оборвала себя. Ведь это не ее дело. Никогда раньше она не вмешивалась в чужую личную жизнь. Но ей вдруг захотелось защитить Генри, она неожиданно сообразила, почему Генри так настроен против Аллена, – друг именно так и должен был поступить. Она также поняла теперь всю рассудительность объяснений Нили: нельзя быть настоящим другом и одновременно оставаться невозмутимо вежливым. Она обязательно поговорит c Генри о Нили и о ее участии в программе «Все звезды». Она ощущала какую-то новую свободу, как будто лопнула еще одна нить, привязывающая ее к Лоренсвилю.

– Все планы и расчеты Генри мне хорошо известны, – ответил Лайон. – И смею надеяться, что я его не подведу. Но боже милостивый! То, чем мы занимаемся – и юристы, и импресарио, – подчас весьма неприглядно.

– Что ты! Все говорят, что ты просто неутомим в работе. Если тратишь на дело столько сил, значит любишь это дело, ведь правда?

– Да, мне нравилась и настоящая борьба, и кажущаяся невыполнимость задачи, даже все эти закулисные делишки и интриги.

Энн была озадачена. Все, что он говорил, совершенно не соответствовало тому мнению о нем, которое сложилось у нее еще до их знакомства благодаря ходившим о нем рассказам и слухам.

Лайон принял ее молчание за обеспокоенность по поводу Генри.

– Да не волнуйся ты. Меня, наверное, одолела усталость старого солдата, чересчур навоевался.

– Ты в самом деле рад снова работать у Генри?

– Но я же вернулся, так?

Вид у нее по-прежнему был недоумевающий.

– Ты говоришь так, как будто ты предпочел бы заниматься чем-то другим.

– Неужели ты веришь, что кто-то из нас действительно может позволить себе роскошь делать то, что ему или ей хочется?

– Лично я занимаюсь только тем, что мне нравится.

Лайон сверкнул своей ослепительной улыбкой.

– В таком случае я должен считать себя польщенным.

– Я имею в виду, что мне нравится работать у Генри и жить в Нью-Йорке. А чего бы ты, Лайон, хотел для себя?

Он вытянул под столом свои длинные ноги.

– Во-первых, быть настоящим богачом, чтобы иметь возможность поселиться в каком-нибудь райском уголке Ямайки и писать сенсационный роман о войне в окружении нескольких прелестных красоток, как две капли воды похожих на тебя, выполняющих все мои желания.

– Ты хочешь писать о войне?

– Конечно. – Он пожал плечами. – Ведь каждый, кто вернулся c войны, полон уверенности, что только он один сумеет написать о ней по-настоящему правдивый роман.

– Так и пиши!

– Во-первых, работа у Генри потребует всего моего времени и внимания. И эта доставшаяся мне очаровательная квартирка далеко не бесплатна. Боюсь, что если в моем лице литература что-то и потеряет, то Генри от этого только выиграет.

Энн поняла, что Лайон как человек не поддается точному определению, его не разложишь по полочкам. Он вовсе не бесстрастен, но всегда будет скрывать свои подлинные чувства под ничего не значащей улыбкой или какой-нибудь странной фразой.

– Может, это и не так, но ты не производишь впечатления труса, – отважилась заметить она.

Глаза Лайона сузились.

– Извини, но что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, мне кажется, что ты не из тех, кто сдается сразу, даже без сопротивления. То есть если тебе хочется писать, если ты уверен, что тебе есть что сказать, тогда иди и пиши. Если человеку действительно хочется чем-то заниматься, то он должен хотя бы себя в этом попробовать. Когда становишься старше, то разные жизненные ситуации и определенные обстоятельства вынуждают нас идти на компромисс. Но делать это сейчас, когда ты еще так молод, – это все равно что бросить дело, даже не начав его.

Лайон наклонился через стол и, приподняв за подбородок ее лицо, стал внимательно изучать его. Взгляды их встретились.

– Генри тебя совершенно не понимает. Ты совсем не та девушка, о которой он мне столько рассказывал. Твоя невероятная красота – это пока что единственное, в чем он оказался прав. Но ты, как я вижу, настоящий боец!

Энн расслабленно откинулась на спинку кресла, все силы, казалось, покинули ее.

– Я сегодня вообще какая-то сама не своя, как-то вся развинтилась. В последнее время столько всего со мной произошло, а когда до этого двадцать лет твоей жизни прошли в полнейшем однообразии, наверняка начинаешь вести себя странновато. Я имею в виду всю эту историю c Алленом Купером. Поверь мне, я в самом деле только вчера узнала, кто он такой.

– Да забудь ты все то, что рассказал о нем Генри. Перспектива брать на работу и обучать новую секретаршу вряд ли его может порадовать. Если потребуется, он начнет отбиваться от твоих кавалеров ручными гранатами.

– Но Аллен всего лишь мой приятель…

– Счастлив это слышать. – Говоря это, он глядел на нее и уже не улыбался.

При этих словах Энн почувствовала какое-то волнение, даже смущение и, чтобы скрыть его, торопливо заговорила:

– То, что я говорила раньше, ну, насчет того, что надо хотя бы испробовать себя в том, чем тебе хочется заниматься, – я действительно в это верю. Я все это испытала на себе, когда приехала в Нью-Йорк. Нельзя отказываться от своей мечты, даже не попытавшись ее осуществить.

– Мечты у меня, Энн, нет никакой, да и никогда не было. Мысль попробовать начать писать пришла ко мне только после войны, а до этого я стремился только добиться в жизни успеха да заработать кучу денег. Но теперь я совсем не уверен, что это именно то, к чему я стремлюсь. Больше того, мне кажется сейчас, что я вообще ничего уже не хочу по-настоящему.

Неожиданно его настроение опять переменилось, и он улыбнулся:

– Нет, все-таки кое-чего я хочу. Я хочу каждой клеточкой ощущать, как проходит минута, даже секунда, но чтобы проходили они не впустую.

– Я очень это понимаю, – откликнулась Энн, – совершенно естественное чувство для человека, побывавшего на войне.

– Ты так думаешь? А то я уже было решил, что все женщины здесь давно позабыли, что где-то шла война.

– Ты ошибаешься! Мы все почувствовали, что такое война!

– Позволь c тобой не согласиться. Когда действительно находишься на войне, то есть принимаешь в ней участие, ничего другого в жизни для тебя уже не существует. Ты и представить уже себе не можешь, что где-то люди мирно спят в своих удобных постелях или сидят себе в каком-нибудь ресторанчике вроде этого. В Европе все сейчас выглядит совершенно по-другому. Куда ни придешь, везде видишь разбомбленные дома, которые не дают тебе ни на минуту забыть о войне. Но когда я вернулся сюда, в Штаты, и смерть, и кровь куда-то вдруг отодвинулись и стало казаться, что все это произошло со мной не наяву, а в каком-то кошмарном сне. Передо мной был тот же Нью-Йорк, здание студии «Парамаунт» никуда не провалилось, и часы на нем так же мерно отсчитывают время. Те же трещины на тротуарах, те же голуби или их потомство загаживают центральную площадку «Плазы», те же очереди, жаждущие посмотреть на тех же звезд, выстроились у «Копакабаны».

Вчера вечером я был в ресторане c очаровательным созданием, в течение нескольких часов рассказывавшим мне о том, что ей пришлось пережить во время войны. Не было нейлоновых чулок, не хватало футлярчиков для губной помады, булавок и шпилек… Все было просто ужасно. По-моему, больше всего ее огорчало отсутствие нейлоновых чулок, ведь она манекенщица и важнее ног для нее ничего не существует. Еще она сказала, что страшно рада, что мы изобрели атомную бомбу; когда ее испытывали, у нее оставалось всего лишь шесть пар чулок.

– Мне кажется, что, когда сам участвуешь в войне, главное для тебя – это выжить, – тихо сказала Энн.

– Нельзя ничего загадывать наперед, даже думать об этом, – продолжал Лайон. – Живешь только сегодняшним днем. Если расслабишься и начнешь думать о будущем, о чем угодно, о себе в этом будущем, – теряешь выдержку. Вдруг начинаешь вспоминать, как раньше бездарно и впустую убивал время… вспоминаешь каждое напрасно потраченное, а теперь уже навсегда ушедшее мгновение, вернуть которое тебе не дано. Только тогда понимаешь, что самое ценное в жизни – это время, потому что время – это и есть сама жизнь. Единственное, чего ты не сможешь вернуть ни за что на свете. Можно потерять и снова вернуть свою девушку… или же найти себе другую. Но каждая секунда, вот эта самая секунда, если она уже прошла, не вернется к тебе никогда.

Голос его был тих и задумчив, как у человека, погрузившегося в воспоминания, и Энн вдруг только сейчас заметила тонкую сеть морщинок в уголках его глаз.

– Я видел там одного капрала, мы как-то остановились на ночлег в полуразрушенном амбаре. Спать никому из нас не хотелось, он сидел, разминая между пальцами комок земли, и все говорил, какая там земля хорошая. Кажется, у него где-то здесь, в Пенсильвании, была ферма. Он стал рассказывать мне, сколько неприятностей у него было c персиковыми деревьями, говорил о своих планах по возвращении домой. Он хотел расширить ферму. Он хотел, чтобы его детям, когда они вырастут, досталась хорошая ферма. Но его очень беспокоила земля, почва там была неплодородная. Он только об этом и говорил, да так убедительно, что и меня почему-то стала волновать эта чертова почва, я даже стал давать ему какие-то советы, да так и заснул, и мне снились удобрения и необозримые поля, засаженные персиковыми деревьями. А на следующий день нам крупно не повезло: сначала мы вышли на минное поле, потом нас засекли снайперы… Да и погода стояла просто мерзкая. А вечером мне надо было писать рапорт о том, кто погиб или пропал без вести, и, проверяя солдатские медальоны, я нашел среди них бирку c именем капрала. Я сидел и не мог отвести от нее глаз. Я думал о том, что еще вчера этот человек был жив и он потратил последнюю ночь своей жизни на этой земле на разговоры о почве и удобрениях. А теперь его кровь удобрит почву чужой для него земли.

Лайон взглянул на Энн и опять улыбнулся:

– Сейчас я убиваю уже твое время, рассказывая об этом.

– Нет-нет, пожалуйста, продолжай.

Он снова как-то странно посмотрел на нее:

– Сегодня я и так много чего наговорил, да такого, что лучше было бы держать при себе. – Он сделал знак официанту принести счет. – Я и так отнял у тебя слишком много времени. Потрать оставшуюся часть дня c большей пользой: купи себе новое платье, сделай прическу, ну, что-нибудь в этом роде, такое замечательное, чем должны заниматься все красивые девушки.

– Эта девушка отправляется сейчас обратно в контору.

– Об этом и речи быть не может. Это уже приказ. Генри был уверен, что на поиски квартиры у тебя уйдет несколько дней, и поэтому самое меньшее, что ты заслуживаешь в награду, – это полдня выходных и премия в размере двухнедельного жалованья.

– Но я и не предполагала…

– И слышать ничего не хочу. Я был уверен, что мне все равно придется заплатить какому-нибудь квартирному агенту месячную квартплату в качестве компенсации за его услуги. Пусть это будет моим первым официальным распоряжением в качестве ответственного сотрудника фирмы «Беллами и Беллоуз». Я прослежу за тем, чтобы ты получила эту премию, а сейчас ты свободна до конца дня.

На работу она так и не отправилась, но делать того, что он советовал, тоже не стала. Энн пошла прогуляться по Пятой авеню. Она разглядывала витрины, в которых уже было выставлено все то, что будет модным этой зимой. Потом она посидела на площадке у «Плазы». И все это время Энн не переставая думала о Лайоне Берке. Рядом c ним все мужчины казались карликами. Ее немного ошеломил улыбающийся и неприступный Лайон. Но Лайон, рассказывавший ей о войне, был другим: более открытым и теплым, способным на привязанность. История c капралом явно задела его за живое. Так какой же из двух настоящий Лайон Берк?

Энн встала и пошла снова по Пятой авеню. Вечерело. Ей пора было возвращаться домой, чтобы переодеться, так как за ней должен был заехать Аллен. Ах, Аллен, Аллен! Ей нельзя выходить за него замуж! Это противоречило бы всему тому, в чем она только что пыталась убедить Лайона. Замужество действительно означало бы, что она сдалась, отступила. Но ей еще слишком рано идти на компромисс и отказываться от своей мечты, даже малой части ее. Она расскажет все Аллену за ужином, но очень мягко и тактично. Нельзя же начинать прямо: «Привет, Аллен, замуж я за тебя не выйду». Но во время ужина ей придется его как-то к этому подготовить, сообщить о своем отказе вроде бы свободно и непринужденно, но достаточно твердо. Особого труда ей это, наверное, не составит.

Но Энн ошиблась. Поскольку Аллену уже не надо было прятаться по крошечным французским ресторанчикам, они отправились прямо в «Двадцать один». Там все официанты сгибались перед ним в поклоне, а посетители, c большей частью из которых он явно был хорошо знаком, обращались к нему по имени.

– Между прочим, Энн, тебе нравится жизнь на природе? – неожиданно спросил он. – У нас есть дом в Гринвиче…

Начало было подходящим, и Энн ухватилась за него:

– Нет, я этого насмотрелась в Лоренсвиле, да и, кстати, Аллен, мне нужно тебе кое-что сказать… постарайся меня понять…

Он взглянул на часы и тут же сделал знак официанту подать счет.

– Но, Аллен…

– Продолжай, продолжай, я слушаю тебя… – говорил он, подписывая счет.

– Это связано c тем, что ты говорил вчера и теперь вот о жизни за городом… Знаешь, Аллен, ты мне очень нравишься, но…

– О, хорошо, что напомнила. Я уже переслал Лайону Берку договор на аренду квартиры, а сегодня днем даже разговаривал c ним по телефону. Парень он, кажется, что надо. Ведь он англичанин, так?

– Он вырос в Англии. Но выслушай меня, Аллен…

Он встал.

– Расскажешь мне все в такси…

– Я прошу тебя, сядь, пожалуйста. Здесь мне будет удобнее.

Аллен улыбнулся и подал ей пальто:

– В такси темно и гораздо более романтично, к тому же мы уже опаздываем.

Поняв, что настаивать бесполезно, она поднялась.

– А куда мы едем?

– В ресторан «Эль-Марокко».

Раздавая направо и налево чаевые, что со стороны напоминало просто небрежные рукопожатия, он потащил ее к выходу. В такси Аллен откинулся на сиденье и улыбнулся:

– Сейчас мой отец находится в клубе «Эль-Марокко», я предупредил его, что мы к нему заедем. Давай, что ты начала мне рассказывать?

– Аллен, мне действительно очень приятно, что ты так ко мне относишься. Я также благодарна тебе за квартиру для Лайона Берка. Ты помог мне сэкономить массу времени и трудов и избавил меня, как я теперь понимаю, от многодневных хождений в поисках этой самой квартиры. Ты – один из самых обаятельных людей, c которыми я знакома, но… – Она увидела в окно неоновые огни «Эль-Марокко» и заторопилась: – Но замужество, то, о чем ты говорил мне вчера… Прости меня, Аллен, но я не могу…

– Добрый вечер, мистер Купер! – пропел швейцар «Эль-Марокко», подбегая и помогая им выйти из такси. – Ваш отец уже приехал.

– Спасибо, Пит, – поблагодарил его Аллен, вручая ему одновременно чаевые.

Они вошли в клуб. Энн так и не сумела ему ничего объяснить, а может, он сознательно притворяется, что ничего не понимает?

Джино Купер сидел вместе c группой мужчин за большим круглым столом недалеко от бара. Заметив их, он махнул Аллену рукой, давая знать, что сейчас подойдет. Официант подвел их к столику, стоявшему у стены. Было половина одиннадцатого, для «Эль-Марокко» время совсем детское. Хотя Энн впервые оказалась в этом клубе, в газетах и журналах ей не раз попадались фотографии всяких знаменитостей, завсегдатаев клуба, заснятых раскинувшимися в креслах c известной всем полосатой обивкой. Теперь же, разглядывая зал, она заметила, что полос кругом действительно много, но, кроме этого, ничего особенно выдающегося в нем не было, просто большой зал, где весьма неплохой оркестр наигрывал популярные эстрадные мелодии.

Не успели они сесть, как к их столику подошел Джино. Не дожидаясь, пока Аллен его представит, он схватил Энн за руку и изо всех сил стал трясти ее.

– Так это она? – Джино тихонько присвистнул. – Ты был прав, мой мальчик. Ради такой девушки стоило ждать. Она – настоящий класс, это сразу бросается в глаза, хоть она еще ни словечка не вымолвила.

Он щелкнул пальцами, и, как из воздуха, тут же возник официант, которому Джино, не отводя глаз от Энн, приказал принести шампанского.

– Но Энн не пьет… – начал Аллен.

– Ну уж сегодня-то она выпьет немного, – добродушно сказал Джино, – сегодня у нас праздник.

Энн не могла не улыбнуться, настолько заразительной была сердечность, c которой встретил ее отец Аллена. Он был смугл, коренаст и как-то картинно красив. В его черных волосах уже пробивалась седина, но бурлившие в нем восторженность и энергия делали его похожим на мальчишку.

Когда шампанское было налито, Джино поднял свой бокал и произнес, обращаясь к Энн:

– За новую хозяйку в нашей семье! – Потом, одним глотком осушив бокал и вытерев рот рукой, он спросил: – Ты католичка?

– Нет, я… – начала было Энн, но он не дал ей закончить:

– Тебе придется стать ею, раз ты выходишь за Аллена замуж. Я договорюсь c отцом Келли из Центра Святого Павла, и он быстренько проделает все необходимые формальности.

– Но, мистер Купер… – делая над собой настоящее усилие, перебила его Энн, но тут вмешался Аллен:

– Отец, мы c ней еще не говорили о религии. По-моему, Энн незачем переходить в католичество.

Джино немного подумал и прибавил:

– Нет, конечно, если уж ей этого так не хочется. Но венчаться вы будете в церкви, и она должна дать слово воспитать ваших детей католиками.

– Мистер Купер, послушайте, я не собираюсь выходить за Аллена замуж! – Какое облегчение! Наконец-то она сказала это громко и вслух.

Глаза Джино прищурились.

– Вот как? И почему? Неужели ты так не любишь католиков?

– Вы ошибаетесь, дело здесь не в религии.

– Так что же тебе мешает?

– Я его не люблю.

Сначала Джино бросил на нее недоумевающий взгляд, а затем, повернувшись к Аллену, ошарашенно спросил:

– Какого дьявола, что она такое говорит?

– Она говорит, что не любит меня, – подтвердил Аллен.

– Вы меня разыгрываете? Шутки шутите? Ты говорил мне, что женишься на ней.

– Да, я это говорил, и я это сделаю. Просто сначала мне придется заставить ее полюбить меня.

– Вы что, оба ненормальные? – Джино по-прежнему ничего не понимал.

Аллен улыбнулся своей очаровательной улыбкой:

– Да рассказывал я тебе, папа, что до вчерашнего вечера Энн считала меня неудавшимся страховым агентом. А теперь ей надо попривыкнуть к тому, что это не так.

– И к чему тут привыкать? – спросил Джино. – С каких это пор богатство является помехой?

– Мы ни разу еще, отец, не говорили о любви. Мне кажется, что Энн не принимала меня всерьез, поскольку все это время ее больше всего беспокоило, что я могу потерять работу.

Джино c любопытством разглядывал Энн.

– Неужели ты действительно все эти недели ходила c ним ужинать во всякие забегаловки, как он мне тут рассказывал?

На губах Энн мелькнула едва заметная улыбка. Она почувствовала, что на них все уже стали обращать внимание. Голос Джино, казалось, достигал самых дальних уголков зала, и Энн не сомневалась, что бо́льшая часть присутствующих в нем испытывает настоящее наслаждение, слушая их разговор.

Джино вдруг хлопнул себя по колену и громко расхохотался:

– Ну и ну! Это надо же! – Он стал наливать себе еще шампанского, тут же подскочил официант, пытаясь ему помочь, но Джино отмахнулся от него, как от мухи. – Когда-то я мог открывать эти бутылки просто зубами, а теперь шестеро дармоедов считают, что без них мне не обойтись. – Он снова повернулся к Энн. – Ты мне нравишься! Добро пожаловать в нашу семью!

– Но ведь я уже сказала, что замуж за Аллена я не выйду.

Жестом руки Джино дал понять, что эта тема уже закрыта.

– Если ты смогла полтора месяца есть всякую гадость и встречаться c ним, считая его каким-то никудышным слюнтяем, то уж теперь-то ты его обязательно полюбишь. Допивай свое шампанское. Тебе надо начинать приучать себя к дорогим привычкам, ты можешь себе их позволить. А, привет, Ронни. – Это уже относилось к худощавому молодому человеку, как из-под земли появившемуся у их столика. – Это Ронни Вульф, – представил его Джино, приглашая присесть.

Щелкнув пальцами куда-то в пространство и не поворачивая головы, Джино распорядился:

– Мистеру Вульфу как обычно.

Мгновенно появившийся официант поставил перед незнакомцем полный кофейник.

– Не говори, пожалуйста, что ты о нем впервые слышишь, его статьи читают абсолютно все, – c гордостью заметил Джино.

– Энн совсем недавно в Нью-Йорке, – быстро откликнулся Аллен. – А из газет она знает только «Таймс».

– Хорошая газета, – отрывисто бросил Ронни. Он вытащил из кармана потрепанную записную книжку из черной кожи. Взгляд его темных глаз перебегал c Джино на Энн и обратно. – Ну ладно, давай, как ее зовут? И кто же счастливчик, папа или сынок?

– На этот раз оба, – сказал Джино. – Скоро эта крошка станет моей родственницей. Зовут ее Энн Уэллс, смотри пиши правильно, ведь она выходит замуж за Аллена.

Присвистнув, Ронни взглянул на Энн c каким-то странным почтением.

– Вот это настоящая сенсация! Только что приехавшая в наш город манекенщица заарканивает призового бычка. А может, она актриса? Нет, не говори, попробую сам отгадать. Вы из Техаса?

– Из Массачусетса и работаю секретаршей в конторе, – холодно ответила Энн.

Глаза Ронни смеялись.

– Вы еще скажите, что умеете печатать.

– Навряд ли подобные сведения представляют интерес для вашей газеты. Я также считаю, что вам следует знать, что Аллен и я…

– Да успокойся, Энн, – быстро вмешался Джино. – Ронни – наш друг.

– Перестань, пусть продолжает. – Теперь Ронни смотрел на нее уже чуть ли не c уважением.

– Нет, лучше выпей еще шампанского, – сказал Джино, вновь наполняя бокал Энн.

Она взяла его и пригубила, стараясь сдержать свой гнев. Ей хотелось, чтобы они наконец поняли, что она не собирается выходить замуж за Аллена, но также понимала, что Джино нарочно перебил ее и сделает это опять. Ему неприятно, что c ним спорят при посторонних. Как только Ронни уйдет, она попросит Джино больше никому ничего о них не рассказывать. Она ведь предупредила их обоих, и отца и сына, что этот брак не состоится. Неужели от больших денег человек может ослепнуть или оглохнуть и ничего больше не видеть и не слышать?

– У кого вы работаете? – поинтересовался Ронни.

– У Генри Беллами, – ответил за нее Аллен, – но временно.

– Аллен, прекрати! – разгневанно повернулась к нему Энн, но Ронни снова перебил ее:

– Послушайте, мисс Уэллс, задавать вопросы – это моя работа. – Он улыбнулся искренне и дружелюбно. – Вы мне нравитесь. Так редко встречаешь девушку, которая приехала в Нью-Йорк не для того, чтобы стать актрисой или манекенщицей. – Он внимательно разглядывал ее. – Лицо у вас великолепное, особенно эти высокие скулы; если бы вы пожелали, вы смогли бы заработать на нем целое состояние. Попадись вы на глаза Пауэрсу или Лонгуорту, и вы могли бы стать побогаче вашего дружка. – Ронни подмигнул Джино.

– Если ей захочется поработать, мы купим для нее целую фирму по подготовке манекенщиц, – прогремел Джино. – Но она должна заняться семьей и воспитанием детей.

– Но, мистер Купер… – прервала его Энн, покраснев.

В разговор снова вмешался Аллен:

– Отец, ты слишком торопишься, не опережай событий.

– А вот и твоя девочка, Джино, – рассмеялся Ронни. – Она знает, о чем идет речь?

Они повернулись и увидели, что к их столику подходит высокая, ослепительно-красивая девушка. Не поднимаясь, Джино подвинулся и похлопал рукой по сиденью рядом c собой.

– Это Адель Мартин. Садись, лапочка, и поздоровайся c Энн Уэллс, невестой моего сына.

Подведенные бровки Адель удивленно поползли вверх, и, не обращая на Энн никакого внимания, она посмотрела недоверчиво сначала на Аллена, а потом на Ронни, ожидая, что скажут на это они. Ронни кивнул, подтверждая слова Джино, глаза его блестели, видно было, что его забавляет замешательство Адель. Но девушка быстро справилась c собой. Плотнее прижавшись к Джино, она вяло улыбнулась Энн и спросила:

– Дорогуша, как ты сумела сие провернуть? Я вот уже семь месяцев стараюсь, тащу к алтарю этого павиана, да он все упирается. Скажи-ка мне свое волшебное словечко, и мы устроим двойную свадьбу. – Адель c обожанием смотрела на Джино.

– Но ведь для тебя, Адель, на первом месте твоя работа, – сказал Ронни, насмешливо поглядывая на Джино.

Взгляд, который при этих словах Адель бросила на Ронни, был полон ненависти.

– Знаешь, Ронни, чтобы быть хористкой, надо все-таки иметь немалый талант, и нечего над этим издеваться.

Ронни улыбнулся и спрятал в карман свою записную книжку.

– Да не издеваюсь я над тобой, Адель, по-моему, ты – лучшая хористка в нашем городе.

– То-то, повтори-ка еще раз, – сказала Адель, смеясь. – Я отказалась от двух приглашений сниматься в кино, только чтобы не расставаться c моим мальчиком. – Она повернулась и поцеловала Джино в щеку.

Ронни встал, кивнул всем в знак прощания и удалился. Энн видела, как он подошел к другому столику и около него мгновенно появился официант c полным кофейником. Ронни не торопясь начал прихлебывать кофе, потом снова вынул свою черную книжечку, все время поглядывая на дверь и внимательно изучая каждого нового посетителя.

Аллен заметил, что Энн следит за тем, что делает Ронни, и сказал:

– Ронни – хороший парень, не какой-то там репортеришка на посылках, он сам составляет и постоянно ведет целую колонку в одной из газет.

Адель ехидно хмыкнула:

– Он обожает совать свой нос, куда его не просят.

– Ты бесишься потому, что в одной из своих статей он написал, что у нас c тобой была помолвка в честь помолвки.

– Ну да, ничего себе сказано! В результате я выгляжу просто дурой! – Сказав это, Адель тут же спохватилась и примирительно улыбнулась Джино. – Послушай, дорогой, решай наконец. Не можешь же ты допустить, чтобы сынок тебя опередил и пришел к алтарю первым.

– У алтаря я уже побывал, – ответил Джино. – Со смертью Розанны моя супружеская жизнь закончилась, а настоящий мужчина женится один раз в жизни. Романов у него может быть сколько угодно, но жена только одна.

– И кто же такое придумал? – требовательно спросила Адель.

Энн поняла, что они уже не раз затрагивали эту тему. Джино налил Адель еще шампанского и холодно сказал:

– Я тебе уже говорил, забудь об этом. Если я и женюсь еще раз, то только не на тебе, ведь ты разведена. – Затем, увидев, что Адель надулась, он прибавил: – Да, кстати, я сказал Ирвину доставить тебе на дом две шубки. Выбирай, какую хочешь.

Лицо Адель мгновенно повеселело.

– А они обе норковые?

– А какие еще! Неужели же из ондатры?

– Ах, Джино, – Адель вся так и прильнула к нему, – иногда ты меня доводишь, но я тебя люблю, и мне приходится тебе все прощать.

Джино взглянул на тонкое шелковое, слегка измявшееся пальтишко Энн, лежавшее рядом на кресле.

– Эй, Аллен! Ты не будешь против, если я пошлю Энн шубку в качестве подарка по случаю помолвки? – И, не дожидаясь ответа, он повернулся к Энн. – Какой цвет тебе больше нравится?

– Цвет? – удивилась Энн, всегда считавшая, что норка бывает только коричневой.

– Он спрашивает, что ты предпочитаешь, натуральную или искусственно выращенную норку, – объяснила Адель. – По-моему, натуральная очень подойдет к твоим волосам.

– Боюсь, что я не могу принять такой подарок, – тихо ответила Энн.

– Почему это? – В голосе Джино звучало раздражение.

– Наверное, Энн хочет, чтобы такую шубку подарил ей я после того, как мы поженимся, – быстро пришел ей на помощь Аллен.

– Ты хочешь сказать, – расхохотался Джино, – что если принимаешь норковое манто, то все должно быть оформлено по закону?

– Не вижу ничего противозаконного в том, чтобы принять такую шубку, – сказала Адель. – Мне кажется, что противозаконно отказываться от нее.

Энн чувствовала себя неуютно, к тому же от выпитого шампанского ей стало жарко. Зал был набит до отказа. Танцевальная площадка резко сократилась в размерах, поскольку официанты поспешно ставили новые крошечные столики для все время прибывавших знаменитостей. Люди так и напирали на бархатный канат – ограждение у входа, и там, где сидели они, не оставалось ни дюйма свободного пространства. К своему удивлению, Энн заметила на другой стороне зала несколько свободных столиков, но Аллен объяснил ей, что эта часть зала называется «Сибирь» и, если кому-нибудь взбредет в голову сесть там, его сразу же перестают уважать. Там обычно садятся только приезжие да не посвященные во все тонкости мелкие сошки, завсегдатай клуба сгорел бы со стыда, доведись ему там оказаться.

Зал напоминал бурлящий людской водоворот. Повсюду кого-то c кем-то знакомили. К столику, за которым сидели Энн и Куперы, подходил ненадолго еще один журналист, а потом их кто-то вдруг сфотографировал. Джино заказал еще шампанского. Около них часто останавливались какие-то девушки, как две капли воды похожие на Адель. Они поздравляли Аллена, не забывая бросить сочувственный взгляд на Адель. С Алленом некоторые из них вели себя, можно сказать, даже бесцеремонно, как старые добрые друзья: поздравляя, они целовали, обнимали его, горячо клялись в вечной преданности их семейству, говоря при этом Энн, что она сама еще не знает, как ей повезло. Девицы разглядывали ее c завистью и нескрываемым любопытством.

Энн сидела c таким спокойным, невозмутимым видом, что никому бы и в голову не пришло, насколько она взволнована и растеряна. Чувство замешательства, которое она сейчас испытывала, все усиливалось. Она дала себе слово окончательно решить все c Алленом, когда он будет провожать ее домой, она заставит его выслушать и понять ее. Он должен будет позвонить Ронни Вульфу и этому второму репортеру и объяснить, как на самом деле обстоят дела c его женитьбой.

Энн незаметно прикоснулась к руке Аллена и сказала:

– Аллен, уже час, мне пора домой.

– Куда? Домой? – изумился Джино. – Что за странное словечко? Я его не слышал. Мы же ведь только начали праздновать.

– Но мне утром надо на работу, мистер Купер, – возразила Энн.

– Моя милая крошка, – широко улыбнулся Джино, – единственное, чем теперь тебе придется заниматься, так это любить моего мальчика.

– Но у меня же есть работа…

– Так брось ее, – сказал Джино, наливая всем шампанского.

– Бросить мою работу?

– А почему бы и нет? – На этот раз вопрос задавала уже Адель Мартин. – Если бы только Джино попросил меня стать его женой, я бы тут же отказалась от своей карьеры.

– Что ты называешь карьерой? – расхохотался Джино. – Стоять по два часа подряд каждый вечер в глубине сцены, изображая из себя одну из декораций? – Джино повернулся к Энн. – Это наша «Мисс Америка» обязана являться каждый день на работу, она член какого-то там актерского профсоюза и связана контрактом, но ты же никакого контракта не подписывала.

– Но мне нравится моя работа, и я не собираюсь никого подводить, – упорствовала Энн.

– Ладно, это я могу понять, – пожал плечами Джино. – Ты человек интеллигентный и считаешь, что надо заранее предупредить о своем уходе c работы. Согласен, так и сделай. Завтра скажешь своему боссу и дашь ему возможность подыскать тебе замену. – Джино сделал знак официанту принести счет. – По-моему, для разнообразия мы могли бы себе позволить хотя бы одну ночку прийти домой попозже.

Надевая пальто, Энн думала о том, что вот сейчас, когда они останутся c Алленом вдвоем в такси, она все ему скажет, но их поджидало не такси, а низкий длинный черный автомобиль, c шофером за рулем. Джино пригласил всех садиться в него.

– Залезайте, – сказал он. – Сначала мы завезем домой нашу Тилли-Работягу.

Когда они подъехали к дому Энн, Джино c Адель остались в машине, а Аллен пошел проводить свою невесту до самых дверей ее квартиры.

– Аллен, – прошептала Энн. – Мне необходимо c тобой поговорить.

Он наклонился и легким поцелуем коснулся ее лица.

– Энн, я понимаю, что сегодняшний вечер был какой-то суматошный, но это в первый и последний раз. Тебе ведь надо было познакомиться c Джино, но теперь все уже позади. Завтра мы будем только вдвоем.

– Джино мне понравился. Но, Аллен, ты должен ему сказать!

– О чем?

– Аллен, я не собираюсь выходить за тебя замуж! Я никогда ничего подобного тебе не обещала.

Он нежно гладил ее волосы:

– Я понимаю, почему ты так растерялась. Сегодняшний вечер кого угодно перепугал бы, но ведь завтра все будет по-другому. – Он взял в ладони ее лицо. – Хочешь верь, хочешь нет, но ты будешь моей женой.

– Нет, Аллен, не буду.

– Энн, скажи, может быть, ты в кого-нибудь влюблена?

– Нет, но…

– Этого для меня достаточно. Просто дай мне возможность понравиться тебе.

– Эй! – заорал из окна машины Джино. – Кончай трепаться и поцелуй ее на прощанье!

Аллен наклонился и осторожно поцеловал Энн.

– Завтра вечером я заеду за тобой в половине восьмого. – Он повернулся и побежал вниз по ступенькам подъезда.

Дрожа от холода, Энн провожала взглядом удалявшийся автомобиль. Ну что же, она старалась, как могла, убедить его, и, если теперь Ронни Вульф напечатает сообщение об их помолвке, ему придется потом давать опровержение. Энн побежала к себе наверх и увидела, что к двери ее квартиры приколот белый конверт, на котором детским почерком было написано: «Обязательно разбуди меня, как бы поздно ты ни пришла. Дело срочное! Нили».

Энн взглянула на часы. Было уже два часа ночи. Слово «срочное» было жирно подчеркнуто, и поэтому Энн начала медленно подниматься по лестнице к Нили. Тихонько стуча к ней в дверь, Энн надеялась, что Нили ее не услышит, но ошиблась. За дверью послышался скрип кровати, а внизу у пола появилась полоска света. Потом дверь открылась, и на пороге, потирая со сна глаза, появилась Нили.

– Вот это да! А который сейчас час? – поинтересовалась она.

– Уже очень поздно, но ты написала, что дело безотлагательное, – сказала Энн.

– Ах да! Заходи! – пригласила ее Нили.

– А может быть, отложим до завтра? Я тоже очень устала сегодня.

– Я уже совершенно не хочу спать и жутко мерзну.

Нили переминалась c ноги на ногу, стоя босиком на холодном полу прихожей. Энн пошла за ней в комнату, где Нили тут же нырнула в кровать под одеяло. Там она свернулась комочком, прижав колени к подбородку, и широко улыбнулась.

– А теперь попробуй угадай, в чем дело!

– Нили, Нили, либо говори сама, или я пошла спать.

– Нас взяли в программу!

– Чудесно! А теперь, Нили, если ты не против, я должна…

– И это все? Ты говоришь мне «чудесно» и «спокойной ночи»? Произошло самое потрясающее событие в моей жизни, мы попали в программу «Все звезды», а ты так спокойна!

– Я действительно очень за тебя рада, – сказала Энн, стараясь придать своему голосу побольше восторга. – Не сердись, у меня сегодня был ужасный день.

Нили тут же приняла озабоченный вид:

– Что случилось? В чем дело? Может, Аллен стал к тебе приставать?

– Нет-нет. Он просил моей руки.

– И что же в том такого ужасного?

– Я не хочу выходить за него замуж.

– Так ему и скажи.

– Да говорила, но он и слушать ничего не желает.

– Подумаешь, – пожала плечами Нили, – скажешь ему об этом завтра.

– Но об этом уже будет напечатано в газетах.

Нили c удивлением посмотрела на Энн:

– Послушай, ты опять ведешь себя как-то странно. Ну кого может заинтересовать тот факт, что ты выходишь замуж за какого-то жалкого страхового агента? Кто будет об этом писать или тем более печатать такую ерунду?

– Будет, потому что этот «жалкий страховой агент» на самом деле миллионер!

Когда Нили поняла, что Энн не шутит, она пришла в настоящий восторг, вскочила c кровати и затанцевала по комнате.

– Ах, Энн, Энн! Ты теперь добилась всего!

– Но, Нили, я не люблю Аллена! – возражала Энн.

– Ну, при таких денежках быстренько научишься, – доказывала ей Нили.

– Но я совсем не хочу выходить замуж или бросать свою работу. Впервые в жизни я стала самостоятельной и не собираюсь от этого отказываться. Всего два месяца я прожила, ни от кого не завися, и теперь отказаться от этой свободы… – начала Энн, но Нили ее перебила:

– О какой свободе ты тут рассуждаешь? Что ты называешь свободой? – Нили уже не говорила, а кричала. – Жизнь в квартире, которая, скорее, напоминает спальню, совмещенную c прихожей, подъем в семь часов утра, бешеная гонка на работу и обед в закусочной? Ах нет, прошу прощения! Иногда ты, правда, ужинаешь c Беллами и его клиентами в шикарном ресторане «Двадцать один» и, возвращаясь домой, трясешься от холода в своем тоненьком черном пальтишке. Ты что, хочешь сохранить свою свободу, чтобы продолжать вести подобное великолепное существование? Завтра – еще только первое ноября. Но впереди тебя ждут январь и февраль. Скажу тебе, золотце, что в феврале Нью-Йорк просто неотразим! Кругом видишь один только почерневший полурастаявший снег. К тому же от одной крошечной вонючей батареи у тебя в комнате тепла будет как от спички! Так от чего же такого прекрасного ты должна отказаться? Скажи мне, пожалуйста! – негодовала Нили.

– Я отказываюсь от своего будущего, от сохранения своего «я», то есть себя как личности, может быть, вся моя жизнь станет, по сути, не моей. Я лишаю себя всех возможностей, даже еще и не попробовав жить самостоятельно. Пойми, Нили. В жизни всей моей семьи никогда ничего необычного не происходило. Они просто вступали в брак, имели детей и больше ничего. А я хочу, чтобы в моей жизни что-то постоянно менялось, я хочу чувствовать, что в ней происходят какие-то события…

– Но так оно все уже и получилось! – завопила Нили, перебивая Энн. – Только ты получила все сокровища сразу. Неужели ты злишься потому, что тебе не пришлось много лет работать как проклятой, носить шестидолларовые туфли и одежду, купленную на распродажах уцененных товаров! Да пойми ты, Энн, если ты упустишь такую возможность, другой уже не представится. Или ты думаешь, что, когда тебе надоест разыгрывать работящую секретаршу, в дверь постучит еще один миллионер и скажет: «Ладно, Энн, нам пора пожениться». Как бы не так! Ха-ха!

– Но я не ищу себе денежный мешок! Богатство для меня не имеет особого значения.

– Сразу видно, что ты не знаешь, что такое бедность, – презрительно хмыкнула Нили.

– Нили… позволь мне все объяснить. Ты вне себя от радости потому, что вас включили в программу «Все звезды». Но представь себе, что через несколько недель репетиций в твою жизнь входит такой человек, как Аллен, и предлагает тебе руку и сердце. Тебе надо будет отказаться от выступлений еще до их начала. Как бы ты поступила? Неужели отказалась бы выступать?

– Конечно. Ни на минуту не задумалась бы. У тебя бы голова закружилась, как быстро бы я все это проделала. Слушай сюда: скажем, у меня есть настоящий талант, и вдруг в один прекрасный день у меня появилась возможность это всем доказать. После многих лет огромной работы чего бы я добилась? Конечно же денег, определенного положения и уважения, то есть известности. Все сводится в конечном счете именно к этому. Но чтобы все это заполучить, мне понадобятся многие годы упорной работы. А Аллен преподносит тебе все это мгновенно, на тарелочке c голубой каемочкой!

Энн не верила своим ушам, у нее в голове не укладывалось, что рассуждает об этом столь откровенно крошка Нили, чье отмытое на ночь от косметики личико выглядело гораздо моложе ее семнадцати лет и лишь подчеркивало цинизм ее слов. Энн повернулась и направилась к выходу, она слишком устала, чтобы продолжать дальше этот разговор.

– Спокойной ночи, Нили. Давай поговорим об этом завтра.

– О чем тут еще говорить? Ты должна выйти за него замуж! Кстати, если «Все звезды» провалятся, я брошу все и перееду жить к вам c Алленом.

Ноябрь, 1945 год

Когда прозвенел будильник, Энн проснулась, как обычно, в хорошем настроении. Пока она потягивалась, окончательно сбрасывая c себя сон, она вдруг ощутила какую-то тревогу. Что-то было не так… и тут она вспомнила прошлый вечер, Аллена и Ронни Вульфа. Но ведь она сделала все возможное. Как еще могла она доказать ему, что их брак невозможен?

Энн быстро оделась, дав себе слово, что, как только придет на работу, тут же позвонит Аллену и раз и навсегда покончит c этим делом.

Когда Энн подходила к своей конторе, она увидела, что у входа стоят несколько мужчин. Они расступились, пропуская ее, но тут один из них крикнул, указывая на нее: «Эй, это она!» Сразу же засверкали фотовспышки, и на нее градом посыпались вопросы. Во всем гаме голосов Энн разобрала лишь имя Аллена. Она пробилась сквозь толпу, но они следовали за ней по пятам. Войдя за ней в контору, репортеры продолжали забрасывать ее вопросами. Энн казалось, что она снова очутилась в одном из своих детских ночных кошмаров, когда ей снилось, что за ней кто-то гонится, а помочь ей некому. Войдя в приемную, она увидела улыбающихся телефонистку, секретаршу и мисс Стайнберг. Наконец Энн удалось добраться до своего стола, и, спрятавшись за него, она стояла, вся дрожа и чувствуя себя очень одинокой. Ее тут же окружили, блеск фотовспышек слепил ей глаза. На нее обрушился целый шквал вопросов: «Мисс Уэллс, когда вы познакомились c мистером Купером? Эй, Энни, поверни сюда личико, вот так, хорошо, девочка, а теперь давай улыбнись… Венчание будет в церкви, скажите, мисс Уэллс? Эй, Энни, расскажи нам, как ты чувствуешь себя в роли Золушки, встретившей наконец своего принца?»

Энн чувствовала, что еще немного и она закричит во весь голос. Изловчившись, она прошмыгнула мимо репортеров и буквально влетела в кабинет Генри Беллами. Она сделала это так поспешно, что на пороге споткнулась и упала бы, если бы ее не подхватил Лайон Берк, находившийся в кабинете вместе c Генри. Энн попыталась что-то объяснить, но в этот момент в дверь вслед за ней ворвались репортеры. Ей показалось странным, что Генри, улыбаясь, начал c ними здороваться и что Лайон тоже улыбается. Отечески полуобняв Энн, Генри заговорил:

– Успокойся, Энн. Тебе надо ко всему этому привыкать, ведь не каждый же день у девушки бывает помолвка c миллионером. – Генри почувствовал, что она вся дрожит, и покрепче прижал ее к себе. – Да что c тобой? Расслабься, тебе надо сделать заявление для прессы. В конце концов, этим парням тоже надо зарабатывать себе на кусок хлеба!

Энн повернулась к журналистам и спросила:

– Что вы от меня хотите?

– Им от тебя нужен подробный рассказ о том, как все было.

Протянув руку, Генри взял со своего стола утреннюю газету и показал ее Энн. На первой странице она увидела огромную фотографию, а на ней – себя улыбающуюся и Аллена на фоне знаменитых полосатых, как зебра, стен «Эль-Марокко». Над фотографией жирными черными буквами было написано: «Новая Золушка Бродвея – Аллен Купер женится на секретарше!»

Когда она опустила газету, Генри снова обнял ее и сказал, обращаясь к репортерам:

– Ладно, мальчики. Сделайте еще одно фото, нас вместе, а под ним сделайте надпись: «Генри Беллами поздравляет свою секретаршу-миллионершу».

Снова засверкали фотовспышки. Энн не знала, куда смотреть и кому отвечать: один репортер просил ее улыбнуться, другой хотел снять ее еще раз, третий, ничего не говоря, взобравшись на стул, откуда-то сверху непрестанно щелкал фотоаппаратом, еще несколько голосов призывали ее посмотреть в их сторону… У Энн гудело в ушах, как будто она вдруг оказалась на берегу разбушевавшегося океана, но во всей этой суматохе она продолжала ощущать на себе взгляд Лайона Берка, c едва заметной улыбкой наблюдавшего за ней.

Но наконец-то Генри, выполняя до конца роль гостеприимного и веселого хозяина, пошел проводить гостей к выходу, на ходу пожимая всем руки. Когда за ними закрывалась дверь, до Энн долетели его последние слова: «Да-да, они познакомились здесь, у меня в кабинете…»

Не говоря ни слова, в полном оцепенении, Энн продолжала смотреть на закрывшуюся дверь, наступившая вдруг тишина показалась ей еще более нереальной, чем бывшее минуту назад столпотворение. К ней подошел Лайон и протянул зажженную сигарету. Энн взяла ее, глубоко затянулась и тут же закашлялась.

– Успокойся, – добродушно сказал Лайон.

Энн рухнула в кресло и вопросительно посмотрела на него:

– И что мне теперь делать?

– Да ты прекрасно держишься. Со временем привыкнешь, тебе это может потом даже понравиться.

– Я не намерена выходить замуж за Аллена Купера.

– Не робей! Выше нос! Все поначалу пугаются, увидев свое имя на первых страницах газет.

В кабинет вернулся оживленный Генри. Он рассматривал Энн c настоящей гордостью.

– Чудненько! Но почему все-таки ты позволила мне вчера разыгрывать из себя идиота? Если бы я знал, что у этого парня серьезные намерения, я бы ничего такого не наговорил.

– Энн обладает редким даром, – вставил Лайон. – Она умеет дать человеку выговориться.

Энн почувствовала, что у нее сжимается горло, и сразу же вспомнила слова матери о том, что настоящая леди не плачет в присутствии посторонних. Все происходившее c ней сейчас казалось каким-то безумием: и Лайон c его холодной улыбкой, и Генри в роли гордящегося дочерью отца.

– Я немедленно звоню в бюро по найму, – сказал Генри. – Ты сейчас, должно быть, будешь страшно занята, Энн. Поэтому о работе не беспокойся, мы справимся без тебя, я кого-нибудь себе подыщу.

Чувство опустошенности охватило Энн, голова у нее закружилась. Вся она как-то вдруг ослабела, странная легкость поднималась в ее теле откуда-то снизу все выше и выше, ей казалось, что голова ее отделяется от тела. Она вдруг поняла, что стоит одна, все от нее отошли, а Генри действительно листает телефонный справочник, ища номер телефона бюро по найму.

– Вы думаете, что я уйду c этой работы? – усталым голосом спросила она.

Генри взял ее за плечи и тепло улыбнулся:

– Солнышко, по-моему, до тебя еще ничего не дошло. Подожди, как только начнешь составлять списки свадебных гостей, рассылать приглашения, ходить на примерки, давать интервью… Тебе самой понадобится секретарша.

– Генри, мне просто необходимо c вами поговорить.

– Я пошел. – Лайон направился к двери. – Генри имеет право на то, чтобы c ним попрощались лично. – Он кивнул Энн, ободряюще подмигнул и сказал: – Будь счастлива. Ты заслуживаешь всего самого наилучшего.

Энн подождала, пока дверь за ним закроется, а потом снова повернулась к Генри:

– Я не могу в это поверить. По-моему, вам обоим нет до меня вообще никакого дела, вы оба совершенно равнодушны к тому, что я обо всем этом думаю.

Генри пришел в замешательство:

– Что значит – равнодушны? Ты глубоко ошибаешься. Мы счастливы за тебя.

– Но в этом-то все и дело. Вы считаете, что я просто уйду отсюда, вы больше меня не увидите… и вам совершенно все равно. На мое место вы возьмете другую девушку, и жизнь потечет дальше, как и прежде.

– Ты не права. Нам не все равно, – тихо сказал Генри. – Для нас ты имеешь колоссальное значение. Ты действительно уверена, что тебя может кто-нибудь заменить или что мне может понравиться сама мысль о том, что придется заново обучать какую-нибудь новенькую секретаршу? Но какой из меня был бы друг, если бы я дал тебе это почувствовать? А ты разве мне друг, если считаешь, что можешь уйти отсюда и больше со мной не встречаться? Ну нет! От меня ты так легко не отделаешься! Я жду приглашения на свадьбу и собираюсь быть крестным отцом твоего первого ребенка. Да, кстати, черт меня побери! Почему только первого, я буду крестным отцом всех твоих детей. И я, конечно, постараюсь полюбить Аллена. Ведь на самом деле я против него ничего не имею. Он так отвратительно богат, что я решил, что он может c тобой плохо обойтись. Но теперь все иначе, и теперь я даже стану обожать его денежки!

Энн почувствовала, что у нее снова перехватило горло, и она c трудом выговорила:

– Лайону, похоже, тоже все равно.

– Лайону? – Генри был озадачен. – А почему это должно его волновать? Его почтой занимаешься не ты, а мисс Стайнберг и… – Он неожиданно умолк, выражение его лица изменилось. – Боже мой! Не может этого быть! – Он чуть не застонал. – Неужели и ты, Энн? Один паршивый ланч вдвоем и ты уже у него на крючке?

Энн, избегая смотреть ему в глаза, пробормотала:

– Вы ошибаетесь, дело вовсе не в этом… мы немного поговорили… и, по-моему, мы подружились.

Генри тяжело опустился на кожаный диван:

– Знаешь, Энн, будь у меня сын, я бы хотел, чтобы он во всем походил на Лайона. Но будь у меня дочь, я бы велел ей держаться от него как можно дальше!

– Мне не совсем понятно, что вы хотите сказать…

– Солнышко… подчас сами того не желая, некоторые мужчины для женщин крайне опасны. Твой Аллен раньше был таким, но теперь ты его перехватила.

– Опасны? В каком смысле? – допытывалась Энн.

– Им все слишком легко достается, – пожал плечами Генри. – Аллену – из-за его денег. А вот у Лайона все сразу получается просто потому, что он чертовски красив. О, в определенном смысле я вполне могу понять таких парней. С какой стати им довольствоваться одной женщиной, если, и пальцем не пошевелив, они могут иметь их всех. Но ты, Энн, сумела заарканить Аллена, а любой в этом городе раньше готов был поклясться, что это совершенно невозможно. И вместо того, чтобы бежать в церковь ставить благодарственную свечку, ты сидишь тут и куксишься.

– Но, Генри, я не люблю Аллена. Я встречалась c ним все эти шесть недель без всякой задней мысли, по-товарищески. Я понятия не имела, кто он такой. То есть нет, не совсем так. Я считала, что он занимается страхованием. И вдруг, два дня назад, все изменилось.

Прищурившись, Генри спросил ее:

– Он что, кажется тебе каким-то чужаком, да?

– Совершенно верно.

– Но один ланч c Лайоном и ты сразу понимаешь, что вы родственные души?

– Неправда. Сейчас я говорю об Аллене. Я его не люблю, и Лайон здесь ни при чем.

– Ты лжешь!

– Генри, клянусь, Аллен никогда ничего для меня не значил.

– Так почему же ты встречалась c ним все это время? Он что, был хорош, пока не появился Лайон?

– Вы ошибаетесь. Я встречалась c ним, потому что он был единственным, кого я здесь знала. Мне было его жаль, он казался таким безобидным. Между нами и речи не шло о какой-то взаимной привязанности, он даже ни разу, прощаясь, не пытался меня поцеловать. И вдруг, два дня назад… – Энн на секунду умолкла, стараясь справиться c волнением, охватившим ее, а потом тихо продолжала: – Генри, поймите, я уже сказала Аллену, что не люблю его. То же самое я сказала и его отцу.

– Ты сказала это им обоим? – недоверчиво переспросил ее Генри.

– Да, им обоим.

– А что они на это ответили?

– Именно их реакция ставит меня в тупик. Никогда раньше я не встречала людей, подобных им. По-моему, они слышат только то, что хотят слышать, остальное для них не существует. Аллен все время твердит, что любит меня и что я когда-нибудь смогу полюбить его.

– И такое случается, – невозмутимо заметил Генри. – Иногда такая любовь – самая лучшая. То есть когда любят тебя.

– Нет! Мне этого мало!

– Ну конечно же, тебе хочется гораздо большего! – резко оборвал ее Генри. – Например, остаться работать у нас! Хочешь, я опишу сейчас твое будущее в том случае, если ты так поступишь? Ты даешь Аллену от ворот поворот. А почему бы и нет? У нас тут миллионеры, предлагающие руку и сердце, так и валяются под ногами, пятачок – пучок. Пройдет некоторое время, все немного поутихнет, Аллен начнет встречаться c какой-нибудь другой девушкой, и тут-то, по твоим расчетам, Лайон начнет ухаживать за тобой. Ведь сознайся, тебе этого хочется? Ну конечно, вначале все будет замечательно. Но недолго, уверяю тебя, месяц, не больше. А потом в один прекрасный день я приду на работу и увижу твои заплаканные глаза. Ты мне будешь толковать что-то про головные боли, но все время будешь ходить c красными глазами, и мне ничего другого не останется, как объясниться c Лайоном. Он пожмет плечами и скажет: «Все верно, Генри, я c ней встречался, и она мне очень нравится. Но я сам себе хозяин. Пожалуйста, поговори c ней, пусть она от меня отстанет».

– Похоже, что вам уже не раз приходилось повторять такое, – c горечью в голосе сказала Энн. – Вы то же самое говорите всем своим секретаршам?

– Да, и не только секретаршам. Но должен признать, что раньше у нас не было никого, кто бы мог сравниться c тобой. Ты права, мне уже много раз приходилось говорить подобное. И девушкам, гораздо лучше разбирающимся в жизни, чем ты. К сожалению, мне приходилось говорить все это уже после того, как непоправимое свершалось, когда уже невооруженным глазом было видно, что они влюблены в него по уши. Но по крайней мере, перед тем как влюбиться, они не отказывали в своей руке женихам-миллионерам.

– По вашим словам получается, что Лайон настоящий подонок, – возразила Энн.

– Почему сразу «подонок»? Дорогая моя, он – мужчина, свободный и неженатый. И любая девушка, которая в данный момент кажется ему привлекательной, и есть та самая единственная, но… только в этот данный момент. А этих самых моментов подворачивается чертовски много, а единственных для мужчины девушек в этом городе хоть пруд пруди.

– Не могу поверить, что каждый мужчина придерживается такого мнения.

– Но Лайон Берк не «каждый» мужчина. Как и Нью-Йорк не просто город. Не сомневаюсь, наступит время, когда Лайон пресытится наконец и остановится на какой-нибудь одной девушке. Но до этого момента его ждет еще целая жизнь, да и тогда, как мне кажется, одной девушки ему будет недостаточно.

Резко зазвонил телефон, Энн привычно поднялась и хотела снять трубку, но Генри остановил ее:

– Сиди, миллионерша. Запомни, ты у нас больше не работаешь. – Он направился к столу и сам поднял трубку. – Алло, конечно соединяйте. А, привет, Дженнифер. Да, все уже подготовлено. Что ты говоришь? Ах да, насчет этого? Между прочим, она сейчас здесь, рядом со мной. Не сомневайся, она вне себя от счастья. Жаль, что ты ее не видишь. Она мне весь коврик истоптала – так и скачет от радости. – Генри повернулся к Энн и сказал: – Дженнифер Норт передает тебе свои поздравления. – Потом он снова заговорил в трубку: – Да-да, согласен, ей просто повезло. Послушай, детка, все твои контракты должны быть сегодня готовы. Как только я их проверю, я перешлю их тебе на подпись. Чудесно, дорогуша, свяжусь c тобой попозже, часиков в пять. – Генри положил трубку и сказал: – Какая она все-таки умница, эта Дженнифер Норт.

– А кто она такая? – спросила Энн.

Генри даже застонал от удивления:

– Ты что, меня разыгрываешь? Газет разве не читаешь? Она только что развелась c одним князем, и ее имя в последнее время так и мелькает на первых полосах газет. Появилась она в нашем городе совершенно неожиданно, как c неба свалилась, – на самом-то деле она из Калифорнии, приблизительно одного c тобой возраста, – и нате вам! Ей тут же подворачивается этот самый князь. Причем самый натуральный и к тому же при деньгах. Он начинает за ней ухаживать, ну все как положено: дарит ей норковое манто, бриллиантовый перстень и так далее. Об этом подробно пишут все газеты, даже «Ассошиэйтед» и «Юнайтед пресс». Мэр из Джерси совершает брачную церемонию, и можно сказать, что абсолютно все здешние знаменитости приходят к ним на свадьбу. Но ровно через четыре дня новая сенсация – Дженнифер Норт требует признать ее брак недействительным!

– Но вы же не специалист по бракоразводным процессам…

– Конечно нет. У нее есть хороший адвокат, который как раз этим сейчас и занимается. И он ей весьма кстати, потому что для такой смышленой девчонки она уже успела понаделать массу глупостей. Получается, что она подписала некое добрачное обязательство, по которому не получает ни копейки, если вдруг надумает разводиться со своим мужем. А именно это она и намерена сделать. Причину развода она так и не раскрыла, просто хочет избавиться от муженька. Раз так, то ей придется искать работу.

– А талант у нее есть?

– Он ей совсем ни к чему, – улыбнулся Генри. – Ей стоит только глазом моргнуть, и она тут же получит массу предложений сниматься в кино. Уверен, что ты никогда раньше не видала такой мордашки, а уж фигурка у нее… если хочешь знать мое мнение, то Дженнифер Норт – самая красивая девушка на свете. – Он немного помедлил и продолжал: – Хотя, конечно, это неправда. Ты, Энн, гораздо красивее ее. Чем дольше мужчина смотрит на тебя, тем более прекрасной ты ему кажешься. А Дженнифер, знаешь, ее красота сразу разит тебя наповал, от одного ее взгляда тебя как будто бьет током напряжением в тысячу вольт. И ты готов, уже попал в ее сети. Как только она получит развод, она начнет выступать в программе «Все звезды», также не сомневаюсь, что сумею устроить ей хороший контракт c какой-нибудь кинокомпанией.

– А петь она умеет? – спросила Энн.

– Я тебе уже говорил, ничего она не умеет.

– Но ведь если она попала во «Все звезды»…

– Я устроил ей небольшую роль, нечто вроде первой хористки кордебалета, но во всех афишах ее имя будет указано среди исполнителей главных ролей. Хелен не возражала. Я сам ее к этому приучил еще много лет назад. Говорил ей, что центром любой ее программы должна быть она сама c ее талантом, но фоном для него должны быть хорошенькие мордашки. Но что-то я разговорился о Хелен и Дженнифер. Сейчас гораздо больше меня волнуешь ты. Проблемы c ними у меня начнутся немного попозже.

– Генри, я хочу остаться работать у вас…

– Другими словами, ты хочешь попробовать подцепить Лайона Берка, – резко оборвал он ее.

– Если вас это так беспокоит, я головы не поверну в его сторону.

Генри c сомнением покачал головой:

– Ты сама напрашиваешься на неприятности, он разобьет тебе сердце, и я не собираюсь в этом участвовать. Убирайся из моего кабинета – ты уволена! Выходи замуж за Аллена Купера и будь счастлива!

– Ладно, я ухожу. Но замуж за него я все равно не выйду, я найду себе другую работу.

– Давай-давай, пожалуйста. Если ты хочешь испортить себе жизнь, я не позволю, чтобы это совершалось у меня на глазах.

– Вы мне не друг, Генри.

– Я твой единственный настоящий друг.

– Тогда позвольте мне остаться у вас, – умоляла его Энн. – Генри, вы ничего не понимаете. Повторяю, я не хочу выходить замуж за Аллена. Но если я уйду от вас и найду другую работу, она мне может не понравиться. Аллен от меня не отстанет. Если я поменяю работу, пойдут всякие разговоры, да и отец Аллена станет расспрашивать, в чем дело. А вы и представить себе не можете, что начинается, когда Аллен и Джино вдвоем берутся за вас. Собственная воля пропадает, и ты начинаешь делать все, что они от тебя хотят, как будто попадаешь в какой-то водоворот. Генри, прошу вас, помогите мне. Я действительно не хочу замуж за Аллена Купера!

– Но, Энн, у него миллионы, а может быть, даже и миллиарды!

– Я убежала из Лоренсвиля, Генри, спасаясь от Уилли Гендерсона. Может быть, у него и нет таких миллионов, как у Аллена, но денег у него достаточно. И я хорошо знаю и его самого, и его семью еще c самого детства. Неужели вы не понимаете, что деньги не имеют для меня никакого значения?

Генри немного помолчал, а потом решительно сказал:

– О’кей! Можешь оставаться… но при одном условии. Ты не расторгнешь помолвку c Алленом.

– Генри! Вы что, опять ничего не поняли? Вы не слышали, что я только что вам сказала? Повторяю, я не хочу выходить замуж за Аллена!

– Про замужество я и слова не сказал. Я просил тебя не разрывать помолвку. Так ты будешь в большей безопасности.

– Что значит – в безопасности?

– Именно так. По крайней мере, мне не придется беспокоиться о том, что ты свяжешься c Лайоном. Надо отдать ему должное – он не гоняется за чужими невестами.

Энн едва заметно улыбнулась:

– Вы все-таки допускаете, что у него есть чувство порядочности.

– При чем тут порядочность? Зачем ему подобные неприятности? Свободных девиц в этом городе и так более чем достаточно, выбирай любую!

– А что будет со мной? Если наша помолвка остается в силе, как мне тогда вести себя c Алленом?

– Потяни время. Если у тебя хватило смекалки подцепить его на крючок, то ты вполне в состоянии придумать какой-нибудь выход.

– Но ведь это непорядочно. Да, я не хочу быть его женой, но он мне по-прежнему нравится как человек. Было бы нечестно так c ним поступить!

– Ты не права. В конечном счете ты проявишь порядочность по отношению ко всем. Во-первых, по отношению ко мне. Теперь, когда запускается наша программа, у меня своих проблем по горло. Ты окажешься честной и по отношению к Аллену… да-да, не удивляйся. У него появится шанс доказать, что он достоин тебя. Но, и это самое главное, у тебя появится возможность посмотреть правде в глаза и быть честной по отношению к себе самой, поскольку в данную минуту у тебя из головы не выходит Лайон Берк. – Генри поднял руку, не давая ей ничего возразить. – Думай обо мне что угодно, но я вижу, что ты в него втрескалась. Но подожди немного, потолкаешься среди нас подольше, почитаешь бродвейскую светскую хронику и сразу поймешь, что он меняет девиц как перчатки. Наваждение от этого замечательного совместного ланча постепенно пройдет. Таким образом, твое сердечко перестанет болеть и ты сохранишь свою невинность. – Он улыбнулся, увидев, как при последнем слове она вся залилась краской. – Пойми, Энн. Ты – существо среди нас довольно редкое, и мы должны тебя поберечь.

Энн на мгновение задумалась, а потом отрицательно покачала головой:

– Я не смогла бы так поступить, Генри. Это означало бы все время жить во лжи.

– Энн, послушай, – мягко продолжал Генри. – Со временем ты поймешь, что нельзя все в жизни делить только на две краски – черную и белую. Тебе не придется обманывать Аллена. Скажешь ему, что Нью-Йорк тебе все еще в новинку. И ты хотела бы немного осмотреться и побыть самостоятельной, а не бросаться очертя голову замуж. Кстати, когда тебе исполняется двадцать один год?

– В мае.

– Прекрасно. Скажи Аллену, что ты хочешь подождать до своего совершеннолетия.

– А что мне делать потом?

– До мая может произойти все что угодно. На нас может свалиться атомная бомба, Аллен может влюбиться в другую девушку, а Лайон Берк стать педерастом. Кто знает, все может быть. Вдруг ты сама влюбишься в Аллена? В мае ты можешь решить все по-другому. Запомни только, от алтаря дороги назад нет. Впрочем, и от него можно убежать, пока еще не прозвучали последние слова брачного обряда.

– Когда слушаешь вас, все кажется таким простым.

– Таким же простым, как восхождение на Эверест. Нужно лишь ступать медленно и осторожно, никогда не оглядываться назад и не спускать глаз c вершины.

Подходя к своему дому, Энн сразу увидела толпу журналистов и фоторепортеров, поджидавших ее у входа. Спасаясь от них, низко опустив голову, она поспешно взбежала по ступенькам и влетела в здание. Внизу в вестибюле ее поджидала Нили.

– Бог мой, Энн! Я чуть в обморок не упала, когда мне утром позвонила сестра и все рассказала. Вот, держи… – Нили протянула Энн плоский пакет. – Это мой подарок тебе к помолвке.

Пакет оказался огромным альбомом, заполненным газетными вырезками и фотографиями Энн.

– Я весь день над ним просидела, – гордо сказала Нили. – Я уже заполнила шесть страниц, но это только начало. Ты будешь вклеивать сюда все, что будет связано c твоей свадьбой, и тому подобное. Ух ты, Энн! Ты становишься настоящей знаменитостью!

Вечером Аллен приехал уже в собственном лимузине.

– Сегодня ужинаем вдвоем, – сказал он. – Но Джино заедет попозже выпить c нами кофе. Прости, я знаю, что обещал тебе, что мы будем всюду бывать только вдвоем, но он хочет свозить нас на премьеру концерта Тони Полара в «Ла Рондо».

– Тони Полара?

Аллен улыбнулся:

– Энн, ты хочешь сказать, что не принадлежишь к числу его поклонниц?

– Я впервые о нем слышу.

Аллен рассмеялся:

– Он самый знаменитый и удивительный певец после Фрэнка Синатры. – Он наклонился к шоферу и распорядился: – Леон, пожалуйста, через парк. Я скажу вам, где остановиться. – Сказав это, он поднял стекло, отделявшее салон от водителя. – Ты, наверное, умираешь c голоду, но нам нужно немного прокатиться, у меня на то есть особая причина.

Аллен взял ее за руку, но Энн тут же ее отдернула:

– Аллен, мне надо c тобой серьезно поговорить.

– Не сейчас, закрой, пожалуйста, глаза. – Щелкнув замочком, он открыл маленькую бархатную коробочку. – Вот теперь смотри, надеюсь, оно тебе впору.

Даже в полумраке автомобиля, освещенного лишь светом пробегавших мимо уличных фонарей, бриллиант поражал своей красотой. Энн невольно отшатнулась от него:

– Аллен, я не могу его принять!

– Он тебе не нравится?

– Как ты можешь так говорить! Я в жизни не видела подобной красоты. Он – чудо!

– В нем десять каратов, – небрежно бросил Аллен. – Но в квадратной огранке он не кажется слишком вычурным.

– Конечно нет! – Энн взволнованно рассмеялась. – У любой секретарши наверняка имеется точно такое.

– Спасибо, что напомнила! Ты сообщила Генри Беллами, что больше у него не работаешь?

– Нет, и не собираюсь этого делать. Аллен, ты обязан меня выслушать. Мы не помолвлены…

Не слушая ее, он поворачивал кольцо у нее на пальце.

– Энн, оно тебе в самый раз!

Энн настойчиво всматривалась в его лицо, стараясь поймать его взгляд.

– Аллен, ты действительно не понимаешь, что́ я хочу тебе сказать?

– Почему же, мне все ясно. Ты меня не любишь.

– Но зачем ты тогда продолжаешь эту игру?

– Затем что в этом мире можно получить все, стоит только по-настоящему захотеть. Пока я не встретил тебя, мне ничего особенного не хотелось иметь. Ты, Энн, должна быть моей. Дай мне возможность понравиться тебе. Все это время ты считала меня робким простаком, и теперь, проведя месяц со мной настоящим, ты либо полюбишь меня, либо возненавидишь. Я согласен на это и готов рискнуть.

Аллен опустил стекло, отделявшее их от шофера, и сказал:

– Достаточно, Леон. Теперь отвезите нас в клуб «Аист».

Энн продолжала ехать, не говоря ни слова. Она никак не могла решить, действительно ли Аллен уверен, что что-то в их отношениях может измениться. Для нее самой сомнений быть не могло, ведь Аллен – человек из плоти и крови, а это категории постоянные, и Аллен останется Алленом и в дешевеньком французском ресторанчике, и в шикарном «Эль-Марокко».

Энн чувствовала, что теряет почву под ногами, что ей некуда скрыться. Генри легко, сидя у себя за столом и зная только отдельные факты, предлагать свои бесповоротные решения. Ему не приходится иметь дело c самим человеком, он не видит выражения глаз Аллена, когда тот смотрит на нее.

Мрачное настроение не покидало Энн всю дорогу до клуба. Пока они проходили сквозь строй официантов в зал «Молодняка» клуба «Аист» (Аллен объяснил, что зал этот в клубе единственный), пока ей вручали нарядную коробку (Аллен объяснил, что это духи и Шерман, так звали хозяина клуба, посылает такие дары своим самым почитаемым посетителям) и наливали шампанское (Аллен сказал, что отказываться нельзя и нужно все обязательно выпить, иначе Шерман смертельно обидится), она чувствовала, что ей совершенно нечего сказать, да и разговаривать совсем не хотелось.

В десять вечера приехал Джино. Проходя по залу, он громко здоровался, увидев кого-нибудь из знакомых за другими столиками, отчего на лице у Аллена появилось недовольное выражение. Когда Джино подошел наконец к ним и, усевшись, жадно отхлебнул шампанского, Аллен тихо сказал:

– Отец, тебе не следует здесь бегать от столика к столику. Администрация клуба это не приветствует.

– А кого это волнует? – столь же громогласно отреагировал Джино. – Послушай, мой мальчик. Это твое любимое местечко, ты и выполняй их требования. А передо мной им нечего нос задирать. Если уж они берут мои денежки, то я имею полное право вести себя, как мне хочется, и чувствовать себя уютно, а не следовать какому-то дурацкому распорядку. Ты же поступай как знаешь.

Заметно было, что Аллен испытал чувство облегчения, когда они наконец вышли из «Аиста» и отправились в «Ла Рондо». Судя по подобострастному приему, оказанному Джино всеми без исключения администраторами «Ла Рондо», можно было совершенно определенно сказать, что он частенько сюда наведывается. Пока их провожали к одному из лучших столиков в самом центре зала, Джино успел обняться c некоторыми посетителями, которых называл «земляками». Было одиннадцать часов вечера, и зал был уже полон. Джино заказал шампанского и бутылку шотландского виски, объяснив, что виски для Адель, которая после своего выступления должна была приехать к нему сюда, в клуб. Шампанское Адель не любила, считая, что от него толстеют.

Энн наблюдала за собравшимися в зале. Многие из них толпились у столиков; незаметно суя в руку официанта банкноту, они рассчитывали получить столик получше. К Энн и Аллену все время подходили фоторепортеры, нанятые клубом в помощь газетчикам, снимали их и снова возвращались на свое место у входа, дожидаться очередной знаменитости.

В половине двенадцатого, так и не сняв сценического костюма и грима, приехала Адель.

– Почему ты не сняла это дерьмо? – возмутился Джино. – Ты знаешь, что я его ненавижу!

– Но, сладкий мой, я же напудрилась и сняла накладные ресницы. На переодевание и новый грим ушла бы уйма времени, а я боялась что-нибудь пропустить. – Говоря все это, она не переставая оглядывала зал. – Боже мой! Наверное, это самая знаменитая премьера сезона. Здесь, похоже, собрался весь город.

– Пару лет назад все сходили c ума по Синатре, – сказал Аллен. – А сейчас все женщины готовы убивать друг друга из-за Тони Полара. Мне этого не понять.

– Плюнь три раза! – ухмыльнулся Джино. – Они же оба наши земляки!

– Эй, смотрите. – Адель указывала им на кого-то в зале. – Вот там, у дверей. Сама Хелен Лоусон пожаловала. Ну и норка у нее! Да она вся выцвела. И это при ее-то богатстве. Правда, говорят, что она самая жадная… – Адель остановилась на полуслове. – Эй, смотрите, вот это, должно быть, и есть та самая Дженнифер Норт.

– Дьявол меня забери! – рявкнул Джино и забарабанил по столу. – Вот это, я понимаю, формы! Эй, Адель, рядом c ней ты похожа на мальчишку!

Все внимание Энн теперь было приковано к Дженнифер Норт, которую уже окружили репортеры. Девушка, безусловно, была прекрасна: высокая, c потрясающей фигурой. Ее белое платье, расшитое хрустальными бусинками, так и переливалось, а глубина декольте не оставляла сомнений в том, что ее сногсшибательный бюст создала сама матушка-природа. Дженнифер была настолько светлой блондинкой, что ее длинные волосы казались почти белыми! Но особенно поразило Энн ее лицо, красота которого казалась такой естественной, что совершенно не соответствовала крикливо-театральному великолепию ее волос и фигуры. Лицо ее было изумительно, c аккуратным прямым подбородком, высокими скулами и аристократическим взлетом бровей. В глазах светились теплота, приветливость, а короткий прямой носик, ровные белые зубки и девичьи ямочки на щеках довершали его сходство c лицом прекрасной простодушной девочки, глядящей на окружающий ее мир c восторженным волнением и доверчивостью и совершенно не осознающей, какие сенсацию и возбуждение вызывает ее тело. Лицо Дженнифер выражало искренний интерес к каждому, кто к ней обращался, и каждого она вознаграждала сердечной улыбкой. Тело же ее существовало как будто совершенно независимо от лица. Под взглядами замершей толпы и в лучах фотовспышек его изгибы и выпуклости непрестанно плавно извивались и вибрировали, то и дело замирая в какой-нибудь требуемой фоторепортером и привычной для этого тела позе. Но лицо Дженнифер по-прежнему не замечало вызываемого телом волнения и смотрело на окружающих c радостной открытостью человека, пришедшего в гости и нашедшего себе там еще нескольких новых друзей.

Наконец администраторам удалось провести Дженнифер к столику в центре зала, находившемуся прямо напротив столика Куперов, за круглой площадкой для танцев. Только когда Дженнифер и ее компания заняли свои места, Энн увидела среди них Генри Беллами.

– Должен сказать, что твой босс умеет подбирать себе дам, – сказал Энн Аллен. – И Хелен Лоусон, и Дженнифер Норт. Ничего себе расклад!

– Нет, ошибаешься. Смотри, там есть еще один парень, – перебила его Адель. – Видишь, он как раз усаживается. Это, наверное, кавалер Дженнифер. Эге! Да он красавчик!

– Это Лайон Берк, – тихо сказала Энн.

– Так это и есть тот самый Лайон Берк? – сообразил Аллен.

Энн утвердительно кивнула, продолжая наблюдать за тем, как Лайон помогает Дженнифер расправить по спинке кресла меховую накидку, за что та тут же вознаградила его ослепительной улыбкой. Заметив эту улыбку, Аллен присвистнул:

– Интересно, не собирается ли сия золотая Венера покувыркаться сегодня ночью в постельке моей прежней квартиры?

– Дженнифер – клиент фирмы «Беллами», – сухо сказала Энн, – и Лайон, наверное, должен был ее сопровождать.

– А как же иначе? И за такую тяжелую работу он наверняка потребует c Генри оплату сверхурочных, – не удержавшись, съязвил Аллен.

– Надо признать, что, подписав контракт c Хелен Лоусон, Генри действительно нашел золотую жилу, – вставил Джино. – Эта старая корова приносит больше прибыли, чем Американская телефонная и телеграфная компания. Правда, она уже поизносилась, но я по-прежнему не пожалею пятидесяти долларов, чтобы купить у спекулянтов пару билетов на ее концерт. Голосина у нее что надо!

Аллен продолжал показывать Энн вновь и вновь прибывающих знаменитостей, давая каждому из них подробную характеристику и до мельчайших подробностей описывая их личную жизнь. Энн удавалось при этом проявлять должный интерес, но взгляд ее то и дело останавливался на столике Генри Беллами. Все внимание ее было сосредоточено на том, что там происходило. Что уж такого занимательного может рассказывать девушка, подобная Дженнифер Норт? А о чем рассказывает ей Лайон? Видно, что не о разбомбленном сарае или погибшем капрале. Энн увидела, как он откинул голову и расхохотался. Когда они обедали вдвоем, он так не смеялся. Она тогда оказалась всего лишь неприметной секретаршей c его работы, которая ни c того ни c сего начала уговаривать его писать свой роман и так его запутала, что он пустился в воспоминания о пережитых им ужасах. Энн отвернулась, увидев, как Лайон раскурил сигарету и протянул ее Дженнифер.

Неожиданно свет в зале стал гаснуть. Торопливо забегали официанты, принимая последние заказы. Постепенно все замерло, разговоры смолкли, наступила тишина ожидания, потом свет погас совсем, а оркестр заиграл мелодию одной из популярных песен Тони Полара. Вспыхнул прожектор и осветил круглую площадку сцены в центре зала, на которую под громкие аплодисменты вышел Тони Полар. Он поклонился, c очаровательным смущением принимая аплодисменты. Он был высок и хорош собой, в нем чувствовалось что-то мальчишеское, отчего он казался милым и легкоранимым. Девушке захотелось бы довериться ему, а женщине – защитить и помочь.

Несмотря на кажущуюся застенчивость, пел он хорошо и держался уверенно. Видно было, что он знает, как привлечь внимание слушателей. Исполнив несколько песен, он немного ослабил галстук, давая понять, что выкладывается вовсю и весь запарился, взял в руки микрофон и стал ходить по залу, останавливаясь около разных знаменитостей. Стоя у их столиков, он пел, обращаясь только к ним, потом немного пошутил c газетчиками и наконец, выбрав из аудитории нескольких солидных дам, стал подходить к ним, напевая при этом какой-нибудь любовный куплет, в упор глядя на них и робко улыбаясь. Дамы при этом совершенно теряли голову от восторга и выражали это так откровенно, что совершенно забывали о сидевших рядом c ними и сгоравших от стыда мужьях.

Когда Тони проходил мимо Дженнифер, их взгляды встретились. Он на мгновение сбился, пропустил куплет, но не остановился, а продолжал идти дальше. Вдруг, как будто только теперь сообразив, какое видение ему предстало, он медленно пошел обратно и, не спуская глаз c Дженнифер, допел свою песню до конца. Затем Тони поклонился, снова вернулся в центр зала и продолжил свое выступление, до окончания которого он больше ни разу не взглянул в сторону Дженнифер.

Публика не желала отпускать Тони, и ему пришлось много раз выходить на поклоны. Вновь ярко вспыхнул свет, но аплодисменты не утихали; подогреваемые доброжелательным топаньем ног и криками «Еще! Еще!», оркестранты, не зная, что им делать, и в ожидании точных распоряжений, сыграли несколько тактов широко известной песни, часто исполнявшейся Тони. Аплодисменты становились все более настойчивыми. Тони больше не уходил c площадки, а стоял и улыбался c выражением по-мальчишески подкупающей благодарности на лице. Он показал себе на горло, давая понять, что устал, но аплодисменты от этого только усилились. Наконец, сдаваясь, он добродушно пожал плечами, перекинулся парой слов со своим аккомпаниатором и возвратился на площадку. Когда зазвучала музыка, Тони повернулся и запел, обращаясь прямо к Дженнифер. Он пел модную любовную балладу, слова которой, как у большинства песен такого рода, могли принимать очень личное, даже интимное значение. Казалось, что они были написаны специально для того, чтобы он, Тони Полар, мог признаться Дженнифер и еще восьмистам слушателям в этом зале, что он вдруг, только сейчас, встретил свою настоящую любовь.

Тони закончил петь, поклонился, повернулся к Дженнифер и так долго и призывно смотрел на нее, что всех присутствующих охватило смущение. Наконец он оторвал от нее взгляд и удалился c площадки. Последовал еще один взрыв настойчивых аплодисментов, но снова зажегся свет, и оркестр заиграл танцевальную музыку.

Аллен пригласил Энн на танец. Вставая, она увидела, что Лайон пригласил Дженнифер и выводит ее на площадку. Лайон поймал взгляд Энн и в знак приветствия помахал ей рукой. Танцуя, обе пары приблизились друг к другу.

– Энн! Это, должно быть, хозяин моей квартиры Аллен? – спросил Лайон, тепло и приветливо улыбнувшись ей.

Покачиваясь в такт музыке, они представились друг другу. Энн все время толкали другие танцующие, стремившиеся подобраться поближе, чтобы получше рассмотреть Дженнифер. Приветливо улыбнувшись Энн, та сказала:

– Ну и теснотища, умереть можно, ведь так? Стоит мне шевельнуться, c моего платья, по-моему, тут же слетает штук сто бусинок. Ужас, да и только!

Не зная, что на это ответить, Энн вымученно улыбнулась. В танце обе пары наконец разошлись, и Аллен увел ее в дальний конец крошечной площадки.

Толпа постепенно редела, публика начала расходиться, остались лишь самые стойкие, еще не допившие свою обычную норму. Энн обратила внимание, что столик, за которым сидела Дженнифер, опустел одним из первых, и ее очень интересовало, куда же это они могли все направиться. Она решила, что они, наверное, пошли поискать местечко c более просторной площадкой для танцев. У нее страшно разболелась голова, ей очень хотелось уйти, но Джино явно считал, что расходиться еще рановато.

– Пошли в «Эль-Марокко», там и выпьем по последней! – пригласил он всех, когда официант принес счет. Энн мысленно поблагодарила Адель, когда та объявила, что время уже позднее, а ей утром выступать.

Через несколько дней имя Энн снова замелькало на страницах светской хроники. На этот раз Ронни Вульф сообщил читателям, какое кольцо она получила в подарок ко дню помолвки. Придя на работу, Энн увидела, что ее c нетерпением дожидаются сгорающие от любопытства мисс Стайнберг и остальные сотрудницы.

– Давай показывай! – c места в карьер потребовала телефонистка. – Когда ты его получила?

– Неужели в нем действительно больше десяти каратов? – недоверчиво вопрошала мисс Стайнберг.

Наконец Энн протянула руку, и они все просто захлебнулись от восторга. До сего дня Энн носила кольцо, повернув его камнем вниз, и никто, естественно, ничего не заметил. Опасаясь оставлять такую ценную вещь в своей меблирашке, Энн дала себе слово как можно скорее вернуть его Аллену, но теперь уже было слишком поздно – об этом подарке кричали все газеты.

Энн разбирала почту, когда пришел Лайон Берк. Он остановился у ее стола, взял ее за руку, легонько присвистнул, увидев кольцо, и сразу же отпустил ее руку, заметив:

– Тяжеленькое, ведь так? – Затем прибавил: – Энн, послушай, он мне показался вполне приличным парнем.

– Да, ты прав, Аллен очень мил, – ослабевшим голосом произнесла она и заметила: – Дженнифер Норт мне тоже показалась очень милой.

Странное выражение промелькнуло на его лице.

– Дженнифер Норт – одна из самых приятных девушек, каких я знаю, – тихо сказал он. – По-настоящему милых. – Лайон сделал особое ударение на слове «милых». Затем повернулся и скрылся в своем кабинете.

Откинувшись на спинку кресла, Энн сидела и чувствовала себя жалкой и несчастной. Неужели он решил, что она говорит неискренне? Но Дженнифер и вправду прелесть, она ничуть не кривила душой. Может быть, то, что она сказала, прозвучало по-другому, не так, как ей хотелось, но его появление смутило и взволновало ее.

Обедать c остальными Энн не пошла, а целый час бесцельно пробродила по Пятой авеню. Уставясь невидящим взглядом в витрину какого-то магазина новинок, Энн вспомнила о Нили. Еще вчера в качестве талисмана она купила ей кроличью лапку: сегодня утром у Нили должны были начаться репетиции программы «Все звезды». Энн чувствовала, что завидует Нили, ее жизнелюбию, живости и умению смотреть на жизнь легко. С такими людьми, как Нили, подумала Энн, ничего плохого не может случиться, наверное, никогда.

Вернувшись в контору, Энн увидела, что у нее на столе, на ее папках, сверху лежит какая-то газета. Решив, что ее положила туда одна из секретарш, чтобы она прочитала очередную статейку о себе и о вызвавшем такой интерес кольце, Энн собралась уже выбросить ее в корзину для ненужных бумаг, когда заметила прикрепленную к газете карточку внутриконторских распоряжений c печатью Лайона Берка, на которой его рукой было написано: «Представляет интерес для Энн Уэллс. Смотри статью на второй странице».

Развернув газету, Энн сразу увидела прекрасную фотографию Дженнифер и… Тони Полара! – под которой огромные черные буквы провозглашали: «Новый любовный роман Бродвея!» Сама статья была написана c плохо скрываемой иронией. В ней приводились слова Тони Полара, якобы заявившего журналистам, что встреча c Дженнифер поразила его, как удар молнии. Дженнифер высказывалась более сдержанно, но, по словам автора, все же призналась, покраснев от смущения, что испытывает к Тони взаимную симпатию. Далее Тони и Дженнифер сообщали, что познакомил их один из их общих знакомых, которого зовут Лайон Берк. «Лайон привел и, можно сказать, вручил мне ее, – рассказывал далее Тони. – Он сказал мне: „Ты помнишь, что я обещал тебе к премьере подарок? Она и есть мой подарок“».

Энн закрыла газету и, вся ослабев от непонятного ощущения охватившего ее счастья, откинулась на спинку кресла. Строчка «Лайон вручил мне ее» не выходила у нее из головы.

Чей-то голос, назвавший ее по имени, вывел Энн из состояния блаженной задумчивости. У ее стола стояла Нили.

– Да знаю я, Энн, что не должна была приходить сюда, но домой идти я не могла. Мне необходимо было повидать тебя. – Лицо Нили было залито слезами.

– А почему ты не на репетиции? – удивилась Энн.

Нили горько разрыдалась. Бросив встревоженный взгляд на закрытую дверь кабинета Генри Беллами, Энн кинулась усаживать Нили в свое кресло, приговаривая:

– Давай-давай садись. Не вставай, тебе говорят, постарайся взять себя в руки. Я сейчас возьму пальто, и мы поедем домой.

– Да не хочу я домой, – заупрямилась Нили. – Пойми, не могла я вернуться к себе в комнату, ведь я так радовалась, когда уходила из нее утром. Даже на своем зеркале помадой написала: «„Гаучерос“ покоряют Бродвей!» Глаза бы мои не видели ее сейчас!

– Но, Нили, тебе нельзя здесь оставаться, а то совсем раскиснешь!

– Кто сказал, что нельзя? Я же не училась в шикарном Рэдклиффе и когда и где захочу в любую минуту могу позволить себе раскиснуть. И поскольку сейчас я здесь… – Слезы градом катились по ее лицу и капали на платье. – А-а-а… – Нили зарыдала еще громче. – Смотри… я в новом платье, а оно уже все в пятнах от слез. Как ты думаешь, оно окончательно испорчено?

– Ну-ка застегивай пальто. Не беспокойся, платье мы отчистим.

Энн наблюдала, как Нили послушно начала застегиваться, думая при этом, что чего-чего, но платья ей совершенно не жалко. Оно было просто ужасно. Энн вспомнила, как Нили впервые принесла его домой и как она стала убеждать ее, что нормальные люди не ходят на работу в платьях из фиолетовой тафты. На что Нили ответила, что Энн может поступать, как ей вздумается, но ей, Нили, необходимо выделяться среди остальных девиц во время репетиций, поэтому она его и купила.

Видя, что Нили не намерена уходить, Энн присела рядом c ней и сказала:

– Ничего не поделаешь, Нили, оставайся, если тебе так хочется. Но расскажи мне, пожалуйста, все по порядку и спокойно. Так почему ты не на репетиции?

– Энн, меня не включили в эту программу.

– Ты хочешь сказать, что «Гаучерос» не взяли?

– Ах, Энн, все было так отвратительно! Нас взяли, но не совсем…

– Ладно, давай c самого начала. Что случилось?

– Утром я пошла на репетицию, даже минут за пять до начала, в полном параде и c кроличьей лапкой в сумочке. После меня явился какой-то тощий педик со стрижкой ежиком и сценарием под мышкой. Затем пришли Дик и Чарли…

– Нили, говори самую суть!

– Да нечего говорить! Я рассказываю тебе все, как произошло. Значит, дальше пришли хористки. И вот тут-то я начала себя чувствовать как бедная родственница, несмотря на свое новенькое платье. Ты бы видела, как некоторые из них были разряжены. Человек шесть были одеты в настоящую норку, а на остальных красовались шубки из бобра и чернобурки. Все без исключения пришли в шубах, ни одна не пришла в пальто! И все прекрасно друг друга знали, кроме нас, конечно. А когда заявилась Дженнифер Норт, то можно было подумать, что нас осчастливила своим посещением сама Рита Хейворт! Помощник режиссера бросился к ней со всех ног, воркуя, как он рад, что она будет участвовать в его программе. Она опоздала на десять минут, а он вел себя так, как будто был вне себя от счастья, что она вообще соблаговолила зайти. Настроение у меня испортилось окончательно, видно было, что наша группа сюда явно не вписывается. Рядом c ними мы казались какой-то дешевой бродячей компашкой. К тому же Чарли плохо выбрился, и вид у него был такой, как будто он не брился неделю, а Дик в этот день еще больше походил на гомика, чем всегда. Мое же платьице стало казаться мне таким дешевым, будто я заплатила за него всего лишь десять долларов и девяносто восемь центов. Следующие пятнадцать минут они здоровались друг c другом, вспоминая все последние программы, где они выступали вместе. Даже мальчишки из хора прекрасно знали друг друга. И наконец прибыл режиссер. По-моему, он тоже гомосек.

– Нили, послушай… – сказала Энн, пытаясь скрыть свое раздражение. – Пожалуйста, говори о деле, что же все-таки c тобой приключилось?

– А я что делаю? Ни малейшей подробности не опускаю. Итак, величаво, как королева Англии, вошла Хелен Лоусон. Режиссер представил ее всем присутствующим как исполнительницу главной роли в спектакле и звезду всей программы. Он сделал это так торжественно, как будто рассчитывал, что мы сейчас все встанем и запоем «Звездно-полосатый стяг», наш гимн, или что-нибудь в таком же роде. Затем он подвел ее к нам и стал представлять ей тех, c кем она еще не была знакома. Когда очередь дошла до нас… – Тут Нили запнулась, и глаза ее вновь наполнились слезами.

– Ну так что? – настойчиво спросила Энн.

– Она кивнула Дику и Чарли в знак приветствия, а на меня даже и не взглянула, как будто меня там вообще не было. Скажу тебе, Энн, от нее так и веет холодом, как от айсберга. Потом она сказала, обращаясь к Дику и Чарли: «Ах да! Вы и есть те самые „Гаучерос“. Нам c вами придется вместе танцевать, и, поскольку вы будете меня крутить и подбрасывать, вам теперь надо получше питаться, особенно есть побольше шпината».

– Крутить и подбрасывать они, получается, будут ее?

– Вот именно. Ее, Хелен Лоусон. Но тут я встала, поздоровалась c ней и сказала, что в «Гаучерос» выступают трое, я одна из них и зовут меня Нили. Даже не взглянув на меня, она повернулась к режиссеру, сказала, что, по ее мнению, этот вопрос уже давно решен, и отошла от нас. Затем, минут через пять, режиссер отозвал Чарли в сторону, и они некоторое время о чем-то шептались. Похоже было, что режиссер собирается его выгонять, а Чарли оправдывается. Потом Чарли подошел ко мне и сказал: «Знаешь, Нили, они выбрали нас не для того, чтобы мы исполняли наш танец. Они хотят сделать комедийный номер-пародию на наш танец. Все действие происходит как бы во сне, и в этом сне мы должны будем подбрасывать героиню, то есть Хелен Лоусон».

– А что будет c тобой? – возмутилась Энн. – Ты же подписала c ними контракт.

Нили отрицательно покачала головой:

– Наши контракты всегда подписывает Чарли. И на этот раз в нем указывалась сама группа «Гаучерос», а не каждый исполнитель в отдельности. Контракт был заключен на пятьсот долларов в неделю. Из них по двести получали Чарли и Дик, а последняя сотня доставалась мне. Теперь Чарли обещает, что я все равно буду получать свою сотню, даже не выступая. Но я ему больше не доверяю. Если он сейчас так легко меня вышвырнул, неужели я поверю, что он будет мне платить? Кроме того, чем же я теперь должна заниматься? Сидеть в этой паршивой комнате и хандрить? Ведь я никого больше не знаю, всю жизнь я только и делала, что выступала.

– Да, ты права, все это действительно ужасно, – согласилась c ней Энн. – Но, знаешь, я могу понять, в каком затруднительном положении оказался и Чарли. Если они только сегодня заявили ему о твоем неучастии, то он, конечно же, не может позволить себе отказаться от таких денег. Наверное, тебе лучше попробовать поискать другую работу, чтобы не расстраиваться и не скучать.

– И чем же я буду заниматься?

– Ну… пошли-ка сейчас лучше домой и там все обсудим. Что-нибудь придумаем. Я могу направить тебя в то же бюро по найму, которое устроило меня сюда…

– Но я не умею печатать, да и диплома об образовании у меня нет. Говорю тебе, я ничего больше не умею делать. И мне так хочется выступать в этой программе! – Нили снова оглушительно зарыдала.

– Пожалуйста, Нили, перестань, – умоляла ее Энн.

Она уже давно чувствовала, что мисс Стайнберг и остальные сотрудницы не спускают c них глаз, но ее худшие опасения оправдались, когда вдруг распахнулась дверь и к ним из своего кабинета вышел Лайон Берк. Он остановился у ее стола и стал разглядывать ревевшую Нили. Изобразив на лице подобие жалкой улыбки, Энн сказала:

– Это Нили. Она немного расстроена.

– По-моему, «расстроена» слишком мягко сказано, – заметил он.

Нили подняла голову, взглянула на Лайона и сказала:

– Уж извините меня. Плакать так плакать, чего стесняться. – Она смотрела на него во все глаза. – Вы случайно не Генри Беллами?

– Нет, меня зовут Лайон Берк.

Нили улыбнулась сквозь слезы:

– Ага, теперь мне понятно, что Энн имела в виду, когда…

– Нили испытала сегодня огромное разочарование, – поспешила перебить ее Энн.

– Это ты называешь разочарованием? Да я умереть готова от расстройства! – Словно подтверждая свои слова, Нили снова разразилась слезами.

– Я думаю, умирать, сидя здесь, на жестком стуле, довольно неудобно, – сказал Лайон и предложил: – Может, перенесем поминальные причитания ко мне в кабинет?

Что они и сделали.

Удобно устроившись в огромном кожаном кресле Лайона, Нили подробно повторила свою печальную историю, то и дело перемежая ее всхлипываниями и воплями. Когда она закончила говорить, Энн посмотрела на Лайона и сказала:

– Все случившееся, безусловно, возмутительно. Это выступление так много для нее значило.

Лайон сочувственно кивнул:

– Не могу поверить, чтобы Хелен Лоусон так поступила.

– Она просто убийца! – орала Нили.

Лайон снова, но уже недоверчиво покачал головой:

– Нет, не подумайте, я ее не защищаю. Она очень грубая, но все равно это не в ее стиле. Она обычно предоставляет кому-нибудь другому выполнять за себя самую черную и неприятную работу.

– Все было так, как я рассказала. Я ничего не выдумала, – упорствовала Нили.

Лайон закурил сигарету и на секунду задумался. Затем он спросил Нили:

– Вы согласились бы участвовать в программе, но не вместе c «Гаучерос»?

– С этими подонками? После того как они меня выкинули, я пойду на что угодно, лишь бы больше c ними не работать. Но что еще я могу делать в этой программе?

– Мюзикл – понятие весьма растяжимое, – сказал Лайон. – Вот мы и попробуем этим воспользоваться.

Он снял трубку телефона, набрал номер и спросил Гилберта Кейса, продюсера программы «Все звезды». Энн и Нили внимательно слушали, стараясь ничего не пропустить. Лайон очень мило поздоровался c Кейсом, поговорил c ним немного о матчах наступающего футбольного сезона. А затем, как будто мимоходом, заметил:

– Кстати, Гил. Ты подписывал контракт на участие в программе c группой «Гаучерос»?.. Да, я слышал, что Хелен собирается исполнять c ними какой-то пародийный танец. Но ведь ты же знал, что эта группа – трио… Да-да, понимаю, это тебя не касается. – Давая Гилу Кейсу выговориться, Лайон прикрыл трубку рукой, повернулся к Нили и прошептал: – Твой шурин действительно подонок. Он продал тебя еще до подписания контракта.

Нили так и взвилась со своего места:

– Вы хотите сказать, что этот пентюх позволил мне прийти на репетицию и так опозориться?! Да я из него…

Лайон сделал ей знак замолчать, но Нили никак не могла успокоиться, ее глаза горели гневным огнем.

– Я сейчас отправлюсь туда и прикончу его, – бормотала она.

– Послушай, Гил, – небрежным тоном продолжил разговор Лайон, – я знаю, что это не твоя проблема. Юридически к тебе не подкопаешься. Если эти ребята сами пообещали тебе позаботиться о своей партнерше, ты, естественно, не мог им не поверить.

Энн увидела, что, слушая объяснения Кейса, Лайон продолжает внимательно изучать Нили, и поняла, что он старается потянуть время. Снова закрыв рукой трубку, он шепотом спросил:

– Нили, сколько тебе лет? Говори только правду!

– Девятнадцать.

– Ей семнадцать, – перебив ее, прошипела Энн.

– В некоторых штатах мне приходится говорить, что мне девятнадцать, чтобы нам разрешили там выступать, – стала доказывать свою правоту Нили.

На лице Лайона появилась торжествующая улыбка, и он весело сказал:

– Знаешь, Гил, никакие неприятности нам не нужны. В этом шоу у нас выступают Хелен Лоусон и Дженнифер Норт, да еще мы пригласили знаменитого хореографа. Нам только на пользу, если все пойдет гладко, без сбоев. Меньше всего мы сейчас нуждаемся в том, чтобы нам предъявили иск о нарушении контракта. Да, я не оговорился, именно иск. Этой маленькой партнерше парней из «Гаучерос» всего семнадцать лет. А они, оказывается, уже давно таскают ее c собой по всей стране, скрывая ее настоящий возраст. И теперь, если ей вздумается подать на них в суд, хлопот не оберешься. Я полагаю, в контракте указано только название группы, но не говорится, что мы имеем право ее распустить. Успокойся, Гил, ты мне уже говорил, что они убедили тебя, что все будет в порядке, но ведь никакого порядка нет. Откуда я знаю, что она подаст в суд? Да она сейчас сидит рядом со мной. – Он подмигнул Нили и не торопясь закурил новую сигарету. – Согласен, Гил, я понимаю, как трудно будет сейчас подыскать другую танцевальную группу. Но, по-моему, мы можем все уладить прямо сейчас, не отходя от телефона. У «Гаучерос» типовой контракт актерской гильдии на пять сотен в неделю, так? Ты имеешь право в течение первых пяти дней c начала его вступления в силу отказаться от их услуг в любой момент, так? Так объясни им все это и выдай им другой контракт, уже на четыре сотни, а на пятую сотню подпиши контракт c их партнершей. Используй ее как хочешь, как хористку, на заменах, в этюдах, да в каком угодно качестве, лишь бы она осталась в программе. На это ты не потратишь ни одного лишнего пенни, и все останутся довольны… Да, конечно, я передам ей, что ты завтра ждешь ее на репетицию. Что ты сказал? Да я буду просто счастлив! В «Копакабане»? Когда? Сегодня вечером? Приду c удовольствием. Ладно, увидимся там.

Лайон положил трубку и, улыбнувшись, посмотрел на Нили:

– Ну что же, юная леди. Поздравляю, вы будете выступать!

Нили промчалась по комнате и бросилась ему на шею в порыве восторженной благодарности.

– Ах, мистер Берк! Вы – чудо, ей-богу! – Затем она подбежала к Энн и обняла ее. – Я тебя обожаю, Энн! Я никогда этого не забуду. Ты мой единственный настоящий друг. Даже мой шурин предал меня! А сестрица?! Наверняка эта гадюка все знала! Чарли ни за что бы не осмелился провернуть такую подлость без ее согласия. Ой, Энн! Если я когда-нибудь добьюсь успеха, если из меня что-нибудь получится или если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, ты можешь на меня рассчитывать, я сделаю все, клянусь, я…

Энн осторожно высвободилась из ее неистовых объятий.

– Я рада за тебя, Нили. Очень рада, правда!

Зазвонил телефон, Лайон снял трубку, послушал и, прикрыв ее рукой, шепнул им, что это снова звонит Гил Кейс. Энн охватило дурное предчувствие, что все рухнуло, но Лайон вдруг рассмеялся.

– Не знаю, Гил, – сказал он в трубку и повернулся к Нили. – Кстати, как тебя зовут?

Ее детские глаза широко раскрылись.

– Нили, – произнесла она.

– Ее зовут Нили, – повторил Лайон в трубку. – Да, Н-и-л-и.

Он снова выжидательно взглянул на Нили, та медленно кивнула ему, подтверждая, что он все сказал правильно. Потом Лайон спросил:

– Нили… кто? Какая у тебя фамилия?

Нили ошарашенно уставилась на него:

– Ах ты, черт!.. Да не знаю я! То есть я хочу сказать, что она мне никогда не была нужна, поскольку мы всегда выступали как одна группа, просто «Гаучерос». Не могу же я теперь называться Этель Агнесса О’Нил.

Лайон прикрыл трубку рукой и спросил ее:

– Хочешь, я скажу ему подождать до завтра, а ты тем временем что-нибудь сообразишь?

– Но за это время он может передумать! Нет, ни в коем случае! Энн, посоветуй, какую мне взять фамилию? Можно я возьму твою и буду Нили Уэллс?

Энн не могла сдержать улыбки:

– Не сомневаюсь, что ты сумеешь придумать себе более звучную фамилию.

В замешательстве Нили повернулась к Лайону:

– А вы что думаете, мистер Берк?

Он отрицательно покачал головой:

– По-моему, Нили Берк звучит простовато, не завораживает.

Нили на мгновение вся оцепенела, но вдруг ее глаза сверкнули.

– Мое имя будет Нили О’Хара!

– Как?! – воскликнули одновременно Энн и Лайон, чуть не поперхнувшись от удивления.

– Нили О’Хара! Это то, что надо, в самую точку! Я сама ирландка, а Скарлетт – моя любимая героиня…

– Она только что прочитала «Унесенных ветром», – поспешно объяснила Лайону Энн.

– Нили, я уверен, что мы сможем подобрать тебе более благозвучное имя, – предложил Лайон.

– Как вы сказали? «Благозвучное», ну и словечко!

– Нет-нет, Гил, я здесь, слушаю тебя, – сказал в трубку Лайон. – У нас тут маленькое совещание по поводу этой самой фамилии.

– Я хочу быть Нили О’Хара, – упрямо твердила Нили.

– Так вот, Гил, – усмехнувшись, уступил ей Лайон, – ее зовут Нили О’Хара. Да-да, ты не ошибся, именно О’Хара. И приготовь, пожалуйста, контракт к завтрашней репетиции, а то она у нас девочка нервная. Да, еще один момент, Гил. Составь контракт по всем правилам, через Актерскую гильдию, а не временный, как для хористки. Пусть у девочки все пойдет c самого начала как положено. – Лайон повесил трубку и сказал: – Итак, мисс Нили О’Хара, вам теперь надо немедленно отправляться в Актерскую гильдию и официально вступить в ее члены. Я слышал, что там вступительный взнос весьма солидный, может оказаться гораздо больше ста долларов, но если тебе понадобится аванс, то…

– Я скопила уже семьсот монет, – похвасталась Нили, перебивая его.

– Чудесно! И если ты действительно решила оставить себе это имя, я буду рад оформить все необходимые документы, юридически закрепляющие твое право на него.

– Вы хотите сказать, чтобы его не смогли у меня украсть?

– Что-то в этом роде, – улыбнулся Лайон. – Скажем, чтобы упростить в дальнейшем всякие формальности, связанные c разного рода документами. Как, например, твой банковский счет, карточка соцстраха и тому подобное.

– Какой банковский счет? Ерунда, да и когда он мне еще понадобится?

Их снова перебил звонок телефона.

– Ой, надо же! – пробормотала Нили. – Даю слово, что звонит Гил, чтобы сказать, что он передумал меня брать.

Лайон поднял трубку:

– Алло! А, это ты, привет! – Голос его совершенно изменился. – Да, я читал в газете эту заметку. Ведь я же тебе c самого начала говорил, что в данном случае я лишь играю роль Купидона. Да ладно, перестань… – Он расхохотался. – Когда ты так говоришь, я чувствую себя каким-то великаном, которому все удается. Но, ангел мой, Диана, у меня здесь много народу, и я не могу заставлять их ждать. Поговорим обо всем вечером. Хочешь посмотреть варьете в «Копакабане»? Нас приглашает Гилберт Кейс… Прекрасно. Я заеду за тобой около восьми… Умница! Пока.

Положив трубку, Лайон повернулся к Нили и Энн, слегка улыбаясь, как будто извиняясь за то, что их прервали.

Энн встала и сказала:

– Огромное спасибо, Лайон. Извини, что мы отняли у тебя массу времени.

– Вовсе нет. Я ведь перед тобой в неоплатном долгу. Только тебе я обязан тем, что у меня сейчас есть крыша над головой и ложе для ночлега. Теперь я, по крайней мере, хоть частично могу его тебе вернуть.

Когда они вышли из его кабинета и вернулись в приемную, Нили сделала пируэт и вне себя от радости кинулась Энн на шею:

– Ах, Энн! Я так счастлива, что мне хочется орать во все горло!

– Я искренне рада за тебя, Нили!

Нили пристально посмотрела на Энн:

– Эй, в чем дело? Чего это у тебя вдруг такой расстроенный вид? Ты что, злишься, что я так нахально сюда ворвалась? Прости меня. Но Лайон же не рассердился, а мистер Беллами и понятия не имеет, что я приходила. Смотри сама, все получилось чудненько. Умоляю, Энн, скажи, что ты на меня не сердишься, а то весь день у меня будет испорчен!

– Да ничего я не сержусь. Немного устала, вот и все. Честное слово, Нили. – Энн села за свой стол.

По-прежнему недоумевая, Нили сказала:

– О’кей! Наверное, мы обе сегодня переволновались. – Наклонившись через стол, она еще раз обняла Энн. – Энн, дорогая, когда-нибудь я тебя за все отблагодарю по-настоящему… Обязательно, клянусь тебе в этом! – Сказав это, Нили повернулась и чуть ли не вприпрыжку побежала к выходу.

Энн проводила ее взглядом, потом привычным жестом вставила в машинку чистый лист бумаги. Расправляя копирку, она испачкала свое новое кольцо. Энн осторожно протерла камень и начала печатать.

Жизнь Энн теперь так или иначе оказалась неразрывно связанной c шоу «Все звезды». Первое время это выражалось в том, что ей ежедневно приходилось выслушивать Нили, посвящавшую ее в мельчайшие подробности каждой репетиции. Сначала Нили должна была выступать в кордебалете, и первые три дня она прибегала к Энн, чтобы продемонстрировать новое па, которое они разучили. Затем последовала ошеломляющая новость: Нили получила крошечную роль – три строчки произносимого ею текста в одной из массовок. Но верхом везения для Нили оказалось то, что ей поручили дублировать одну из первых ролей.

– Ты только подумай! – втолковывала Нили подруге. – Я буду дублировать Терри Кинг! У нее вторая из главных ролей, и обычно, когда в шоу выступает сама Хелен, они подбирают ей самую невзрачную инженю, какую только можно сыскать. Но Терри Кинг красива и очень сексуальна. Ты можешь представить меня в роли ее дублерши? Мне нечего и пытаться выглядеть красивой или сексуальной!

– Но тогда почему выбрали именно тебя?

– По-моему, им ничего другого не оставалось. У них не было выбора. Я единственная хористка, которая умеет петь. И кроме того, они приглашают настоящих дублерш только для театральных выступлений. А я лишь замена на крайний случай, на время выездных спектаклей.

– А ты хорошо поешь, Нили?

– Как тебе сказать? Так же, как и танцую. Хотя надо признаться, я запоминаю фигуры гораздо быстрее остальных девчонок. – В подтверждение своих слов Нили резко задрала ногу и чуть не сбила ею лампу. – Единственное, чего мне теперь не хватает, так это дружка, и тогда у меня все было бы схвачено.

– А у вас в шоу есть какой-нибудь приятный парень?

– Ты удивишься! Мюзикл – это все равно что секс-пустыня, там хорошо только гомикам. Дики сам не свой от всех этих хористов, у него на них слюнки так и текут. Исполнитель главной роли – мужик нормальный, не гомик, да и красавчик к тому же, но у него есть жена, которую можно принять за его мамочку. Она постоянно сидит на всех репетициях и глаз c него не спускает. Партнер Терри Кинг – плешивый, да и накладку, идиот, не носит. Единственный нормальный мужик – это старый козел, играющий отца Хелен Лоусон. Ему не меньше шестидесяти пяти, но он не дает никому проходу, всех девчонок лапает. На мое счастье, у парня одной из хористок есть друг, которого зовут Мэл Харрис. Он пресс-агент, и она обещала, что мы вчетвером куда-нибудь сходим и я смогу c ним познакомиться. Надеюсь, что из этого что-то получится. Мне страшно подумать, что в день премьеры мне придется пойти одной на праздничный ужин. На премьеру в Нью-Йорке ты идешь c Генри Беллами?

– Конечно нет. Я же… тебе ведь известно – я помолвлена c Алленом.

– Тогда разреши мне купить вам обоим билеты на премьеру в качестве подарка от меня.

– А разве вы не имеете право на пару бесплатных билетов?

– Ты шутишь? На это никто не имеет права, даже Хелен Лоусон. Но она имеет право купить четыре билета в партер на каждый вечер, и, если шоу имеет успех, она продает эти билеты спекулянтам и зарабатывает кругленькую сумму.

– Нет, Нили, я не могу допустить, чтобы ты покупала мне билеты, для этого у меня есть Аллен. Кстати, Нили, если вариант c Мэлом не сработает, на ужин ты поедешь c нами.

На следующей неделе Нили в первый раз встречалась c Мэлом Харрисом. После этой встречи Нили настойчиво стала убеждать Энн, что Мэл – само очарование. Он водил ее в кафе «Тутс-Шор», где все ей о себе рассказал. Ему двадцать шесть лет, он окончил Нью-Йоркский университет и работает теперь пресс-агентом, но надеется вскоре стать продюсером. Живет он в маленькой гостинице в центре города, но каждую пятницу обязательно ездит в Бруклин на семейный обед.

– Видишь ли, для евреев семья – самое главное, – объясняла Нили.

– А он тебе действительно нравится? – допытывалась Энн.

– Я его люблю!

– Нили! Это невозможно. Ведь вы встречались всего один раз!

– Чья бы корова мычала! Тебе же хватило одного ланча c Лайоном Берком!

– Что ты такое говоришь, Нили! Между нами ничего такого нет! Я и не думаю о нем. Сказать по правде, Аллен мне все больше начинает нравиться.

– Ладно, я уверена, что люблю Мэла. Он так красив! Конечно, не так, как Лайон, но все равно он великолепен!

– И как он выглядит? Какая у него внешность?

Нили небрежно пожала плечами:

– Он чуточку похож на Жоржа Ясселя, но мне он кажется просто изумительным. И руки он не распускает, хотя я и наврала ему, что мне уже двадцать. Я так боялась, что он перепугается и сбежит, если узнает, что мне едва исполнилось семнадцать.

Нили повернула голову к двери и прислушалась. Они разговаривали в комнате Энн, а телефон находился внизу, у комнаты Нили. Для нее это было очень удобно, но ей приходилось вызывать к телефону всех соседей или передавать им, кто звонил и что сказал, что было весьма утомительно.

– На этот раз звонят мне! – заорала Нили, услышав звонок.

Через пять минут она примчалась обратно, задыхаясь от бега, но c торжествующим видом.

– Это он звонил! Он ведет меня сегодня в «Мартинику» – его клиент один из тамошних певцов.

– Похоже, что c деньгами у него все в порядке, – заметила Энн.

– Не очень, он зарабатывает всего сто долларов в неделю. Он работает у Ирвинга Стайнера, который имеет двенадцать крупных клиентов. Но скоро Мэл заведет собственное дело, хотя сейчас он и пытается получить работу в какой-нибудь радиофирме. Ты же знаешь, что из евреев получаются замечательные мужья.

– Я уже слышала об этом. Но как они относятся к ирландкам?

– Нe бойся, – насупила бровки Нили, – я всегда могу ему сказать, что я наполовину еврейка, что я взяла фамилию О’Хара в качестве псевдонима.

– Нили, тебе не удастся его обмануть, ты не сумеешь.

– Сумею, если надо будет. Я выйду за него замуж. Вот посмотришь! – Обхватив себя руками и что-то тоненько напевая, Нили затанцевала по комнате.

– Какая милая песенка. Откуда это?

– Из нашего шоу. Послушай, Энн. Почему бы тебе не принять от отца Аллена норковую шубку, которую он тебе предлагал? Тогда бы ты смогла продать мне свое черное пальтишко. Оно мне очень нужно.

– Нили, спой еще раз эту песню.

– А зачем?

– Спой, пожалуйста!

– Ее должна исполнять Терри Кинг. Но мне кажется, Хелен Лоусон собирается забрать ее себе. Она и так уже одну песню у нее отобрала. У бедняжки Терри остались только две – вот эта и еще одна. Последняя песня очень душераздирающая, и ее Хелен не отберет. Ее персонаж в спектакле не мог бы исполнять подобную песню, это не соответствовало бы замыслу ее роли.

– Спой эту песню, Нили, ну ту, которую ты только что напевала.

– Если я спою, ты продашь мне свое черное пальто, когда получишь норковое?

– Да я тебе его подарю… если я когда-нибудь соглашусь взять шубку. Давай пой.

Нили глубоко вздохнула и, как ребенок, которого взрослые упросили прочитать стишок, вышла на середину комнаты, выпрямилась и запела какую-то любовную балладу. Энн не верила своим ушам. У Нили оказался необычайный голос, звонкий и прозрачный, как хрусталь. Низкие ноты были звучными и мелодичными, а высокие поражали своей мощью и красотой.

– Нили! Ты поешь потрясающе!

– Ну да, петь может каждый, – отмахнулась Нили, смеясь.

– Но не так, как ты! Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я все равно умудрилась бы сфальшивить.

– Если бы ты выросла в бродячем варьете, ты бы все умела делать. Я умею танцевать, жонглировать, даже показывать фокусы. Стоя за кулисами и наблюдая за другими актерами, всему научишься.

– Нили, ты поешь замечательно, поверь мне.

Нили пожала плечами:

– Ну что ж, еще пара пенсов, и мне хватит на чашку кофе.

Энн оказалась лично втянутой в подготовку шоу «Все звезды» в конце второй недели репетиций. Однажды, когда она уже собиралась уходить домой, в контору позвонил Генри.

– Энн, это ты? Какое счастье, что я тебя застал. Послушай, солнышко, ты можешь спасти мне жизнь? Я тут застрял в Национальной радиовещательной корпорации. Сегодня в девять вечера у них выходит в эфир новая программа Эда Холсона, им приходится переделывать последние двадцать минут передачи. Эд – настоящий тайфун, от него уже разбежались почти все его сценаристы, а сейчас собираются уходить и последние. Своего продюсера он еще раньше вышвырнул. Поэтому я никак сейчас не могу отсюда вырваться, а меня дожидается Хелен Лоусон. Я должен был представить ей папку документов по ее новым акциям. Она лежит у меня на столе.

– Вы хотите, чтобы я ее передала c курьером?

– Нет, отнеси сама. Но ни в коем случае не говори, где я. Скажи, что я сижу на совещании совета директоров по вопросу о той сделке по продаже недвижимости, которая ее так интересует, и вырваться не могу. Если она будет уверена, что я занят тем, что зарабатываю ей лишние денежки, она не разозлится. Отдай папку ей в собственные руки и, умоляю, бога ради, постарайся, чтобы все эти объяснения прозвучали поубедительнее.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещала Энн.

– Отвезешь папку в театр «Бут», пройдешь за кулисы. Как раз сейчас у них должен быть перерыв. Передай ей, что завтра мы c ней еще раз все обсудим детально.

Энн пожалела, что не ушла пораньше и Генри сумел ее застать. У нее плохо получались подобные поручения. Встреча лицом к лицу c Хелен Лоусон, по ее мнению, не входила в разряд случайных повседневных знакомств. Поэтому, приехав в театр и открывая черную ржавую дверь служебного входа, ведущего на сцену, Энн испытывала необычайное волнение. Старый швейцар, сидевший у батареи и читавший бюллетень тотализатора, имел столь грозный вид, что Энн окончательно перетрусила. Подняв от газеты глаза, он неприветливо осведомился, чего ей надо, чем сразу внушил ей сомнения в достоверности многочисленных виденных ею кинокартин, в которых веселые хористочки ласково называли привратника сцены «папуля». Этот же субъект уставился на нее столь подозрительно, как будто ему надо было опознать преступницу во время очной ставки. Энн поспешно бросилась объяснять свой приход, для убедительности показывая на папку. Он мотнул головой, буркнул «вон туда» и снова погрузился в чтение.

Пробираясь туда, куда ей было указано, она налетела на безумного на вид человека, державшего в руках сценарий. Тот злобно прошипел:

– А вы, черт побери, что здесь делаете?

Энн снова пустилась в объяснения, мысленно проклиная Генри, пославшего ее сюда.

– Так они все еще репетируют, – неприязненно проворчал человек. – Здесь, за кулисами, находиться нельзя. Пройдите вон через ту дверь в зал и посидите, пока не закончится репетиция.

Энн ощупью пробралась в темный пустой зал. Гил Кейс сидел в проходе третьего ряда, низко надвинув на глаза шляпу и тем самым защищая их от слепящего света прожекторов, освещавших совершенно голую, без декораций сцену. В глубине ее, у дальней задней стены, сбившись в тесную маленькую кучку, сидели уставшие хористки. Одни о чем-то тихонечко перешептывались, другие массировали себе икры, а одна из них преспокойно вязала. Нили сидела совершенно прямо и внимательно следила за каждым движением Хелен Лоусон, стоявшей в самом центре сцены. Вместе c высоким красивым актером она исполняла любовный дуэт.

Хелен исполняла этот дуэт в своей знаменитой манере, громко и отчетливо проговаривая слова. Улыбалась она открыто и весело и, даже исполняя лирическую песню, умудрялась сохранять свойственное ей выражение бодрости и уверенности, хорошо знакомое всем, кто ее знал. Когда слова были комичны, в глазах ее сверкал озорной смех, но лицо мгновенно принимало печальное выражение, как только они переходили в неизбежные любовные жалобы. Ее фигура уже выдавала возраст: талия расплылась, и немного отяжелели бедра. Вспомнив, какой Хелен была в молодости, Энн подумала, что сейчас она видит перед собой прекрасный памятник, над которым жестоко надругались варвары. Время было более милостиво к простым людям, но для знаменитостей, особенно женщин, оно превращалось в сокрушительную секиру вандалов, не останавливающихся ни перед чем. Самым соблазнительным в Хелен всегда была ее фигура, и она славилась тем, что обожала играть простонародные комедии в изысканных и моднейших костюмах. Лицо ее в обрамлении густой гривы длинных черных волос нельзя было назвать классически красивым, но оно было полно живости, придававшей ему особую привлекательность. Последняя премьера очередного шоу c участием Хелен состоялась на Бродвее пять лет назад. Этот спектакль продержался два года, за ними последовал год гастрольных поездок по стране, во время которых Хелен и познакомилась со своим последним мужем. Их бурный роман, начавшийся в Омахе, штат Небраска, закончился великолепной, c массой гостей, свадьбой, на которой Хелен сообщила журналистам, что намеревается сразу же после окончания гастролей поселиться на ранчо своего нового мужа Реда Инграма. Этот огромный детина, улыбаясь, поспешил заверить репортеров, что он действительно считает, что Хелен рождена для жизни на его ранчо.

– Я не видел мою крошку ни в одной из ее программ, – говорил он всем. – И это к лучшему. Иначе ей уже давно пришлось бы бросить сцену – я не позволил бы ей выступать. Она должна быть только моей.

Хелен действительно поселилась на ранчо, но ее хватило только на два года такой жизни. Ее имя снова замелькало в сообщениях «Ассошиэйтед» и «Юнайтед пресс», которым она заявила, что настоящий ее дом на Бродвее, а жизнь на ранчо показалась ей сущим адом. Генри быстренько уладил все формальности, связанные c разводом, и Хелен, чтобы развод состоялся без излишних проволочек, пришлось съездить в Рино. К знаменитой актрисе, вновь обретшей свободу, понабежали композиторы и либреттисты, предлагавшие множество новых сценариев. Теперь она опять вернулась в родную стихию, которую ей не следовало покидать. Она начала репетировать свое новое шоу «Все звезды».

Внимательно изучая Хелен, Энн пришла к выводу, что она не может больше представлять интереса как актриса на роли первых красоток-любовниц, для этого у нее слишком отвис подбородок, который имел уже полное право называться двойным. И тем не менее она исполняла любовную балладу, весело сверкая глазами, сохранив всю свою прежнюю бойкость и прежнюю густую копну подстриженных до плеч вьющихся черных волос. Из слов песенки Энн поняла, что Хелен играет роль вдовы, пытающейся найти себе нового любовника. Ничего страшного, она еще вполне может справиться c этой ролью, но почему она все-таки, берясь за нее, не позаботилась о том, чтобы сбросить лишние фунтов пятнадцать? Неужели она действительно не понимает, что годы берут свое и внешне она очень изменилась? Но может быть, такие изменения происходят для самого человека так медленно и постепенно, что он сам ничего и не замечает. «Ведь я видела ее в последний раз, – думала Энн, – лет восемь назад и поэтому так потрясена происшедшими в ее внешности переменами. Сама же Хелен, наверное, считает, что выглядит по-прежнему молодо».

Все эти мысли проносились в голове Энн, пока она смотрела, как Хелен исполняла свой номер. Но она не могла не почувствовать, что очарование Хелен заключается не только в ее лице или фигуре. В ней было что-то такое, что заставляло все время следить за каждым ее движением, и вскоре вы уже не замечали ни ее располневшей талии, ни обвисшего подбородка, вас покоряли ее бесшабашное добродушие и дерзкое беззастенчивое веселье.

Когда Хелен закончила петь, Гилберт Кейс воскликнул:

– Великолепно, Хелен! Просто замечательно!

Актриса подошла к самому краю сцены, посмотрела оттуда на него сверху вниз и произнесла:

– Это не песня, а кусок дерьма!

Выражение лица Кейса осталось невозмутимым.

– Не сомневаюсь, моя дорогая, что со временем она тебе понравится. В самом начале репетиций у тебя всегда такая реакция на лирические дуэты.

– Ты что, издеваешься надо мной? Я любила песню, которую исполняла c Хью Миллером в спектакле «Леди-милашка». Я c первой ноты в нее влюбилась, а Хью оказался туг на ухо, и весь дуэт мне пришлось тащить на себе – я за него отдувалась. По крайней мере, Боб держит мелодию. – Хелен кивнула в сторону своего партнера, стоявшего рядом c ней, – красивого, но c каким-то деревянным выражением лица мужчины. – И не убеждай меня, что песня мне скоро понравится. Это невозможно! Она ни о чем не говорит, дрянь и больше ничего. А ты знаешь, что я ненавижу разбавлять комическую песню всякими сантиментами. Мелодия в ней хороша, но тебе надо заставить Лу придумать к ней другие слова, получше этих.

Хелен повернулась и ушла со сцены. Помощник режиссера громко предупредил всех, что следующая репетиция будет на следующий день в одиннадцать часов, что фамилии тех, кто должен явиться на примерку костюмов, вывешены на доске объявлений и он умоляет их не опаздывать туда, к Бруксу, ни на минуту. Все зашумели и стали собираться, и казалось, что никого совершенно не задели и не заинтересовали нападки Хелен на доставшуюся ей песню. Меньше всех это, похоже, обеспокоило самого Кейса. Он медленно поднялся со стула, закурил сигарету и направился к выходу из зала.

Когда сцена опустела, Энн осторожно поднялась на нее и прошла за кулисы. Тот же самый молодой человек, не выпускавший из рук сценария, показал ей дверь гримерной Хелен. Энн постучала, и хорошо знакомый сотням тысяч слушателей резкий голос прокричал:

– Входите!

Увидев Энн, Хелен удивленно подняла голову:

– А ты, черт побери, кто такая?!

– Меня зовут Энн Уэллс, и я…

Хелен не дала ей закончить:

– Знаешь, я очень занята и к тому же страшно устала. Чего тебе надо?

– Я принесла вам эту папку, – сказала Энн, кладя ее на гримировальный столик. – Ее просил вам передать мистер Беллами.

– Ах да, ладно! А где он сам, дьявол его задери?

– Он не смог уйти c совещания совета директоров по поводу какой-то сделки по продаже недвижимости. Но он просил вам передать, что завтра обо всем c вами переговорит и объяснит, если что-нибудь будет непонятно в этих документах.

– Хорошо-хорошо.

Хелен снова повернулась к зеркалу, снимая грим, и махнула рукой, давая понять, что больше Энн не задерживает. Но когда та направилась к двери, Хелен вдруг окликнула ее:

– Эй, подожди минутку. Ты, случайно, не та девица, о которой я читала в газетах? Ну, которая заполучила Аллена Купера, знаменитое колечко и все такое прочее?

– Мое имя Энн Уэллс.

– Ах так, – хмыкнула Хелен, – рада c тобой познакомиться. Садись давай. Я не хотела нагнать на тебя страху, но и меня можно понять. Если бы ты только видела, какие типы иногда умудряются проскользнуть мимо привратника и пробраться сюда ко мне. И все пытаются мне что-нибудь вручить. Дай-ка взглянуть на твой брюлик! – Она схватила Энн за руку и, увидев кольцо, восхищенно присвистнула. – Мамочки мои, ну и красавчик! У меня есть кольцо c камнем в два раза больше твоего, но я купила его себе сама. – Хелен встала и надела норковую шубку. – Кстати, и ее тоже. Ни один мужчина за всю мою жизнь ничего мне не подарил, – произнесла она жалобным тоном, но тут же пожала плечами, как будто успокаивая себя. – Да ладно! Еще не все потеряно, завтра будет новый день. Может, я еще встречу настоящего парня, который засыпет меня подарками и вытащит из этой крысиной возни. – Заметив удивление Энн, Хелен усмехнулась. – Да, ты не ослышалась, именно из крысиной возни. Ты думаешь, так уж весело целый месяц мотаться на эти вонючие репетиции? А ты знаешь, какой ужас творится на первых допремьерных выездных спектаклях, этих так называемых генеральных репетициях? И даже если программа становится сенсацией, что я c того имею? Подумаешь, невидаль какая! Все равно после спектаклей остаюсь одна, c газетками «Ньюс» и «Миррор» в качестве утешения и развлечения. – Хелен направилась к выходу. – Кстати, ты куда сейчас собираешься? Я на машине и могу тебя подбросить.

– Ну что вы, спасибо! Я вполне могу пройтись, – поспешила отказаться Энн. – Я живу совсем рядом.

– Я тоже, но я всегда включаю в контракт специальное условие, что продюсер обязан предоставлять мне машину c шофером на все время репетиций и выступлений в Нью-Йорке. Но может, мне повезет и подвернется какой-нибудь парень, который сам будет за мной заезжать. – Последнюю фразу она произнесла, широко улыбнувшись.

Когда они вышли из театрального подъезда на улицу, накрапывал мелкий дождик, и Энн ничего не оставалось, как принять любезное приглашение Хелен, которая распорядилась, чтобы шофер сначала отвез ее домой, а потом доставил Энн туда, куда она ему скажет.

Когда машина остановилась перед домом, в котором жила Хелен, она вдруг совершенно неожиданно для Энн взяла ее за руку и сказала:

– Давай, Энн, поднимемся ко мне и выпьем чего-нибудь. Я терпеть не могу пить в одиночестве. Ведь еще только шесть часов, и ты можешь позвонить своему парню от меня, он заедет за тобой прямо сюда.

Энн очень хотелось домой, так как день у нее был долгий и трудный. Но голос Хелен звучал так настойчиво, что не оставалось сомнений в том, что насчет одиночества она не врет. Энн решила принять приглашение и последовала за Хелен в ее квартиру. Когда они обе вошли внутрь, настроение хозяйки квартиры снова переменилось, она сразу повеселела и c горделивым видом огляделась вокруг.

– Ну, как она тебе нравится, Энн? Мне пришлось заплатить целое состояние педику, который ее отделывал. Гляди, вон там на стене подлинный Вламинк, а на другой – настоящий Ренуар.

Квартирка была очень милая и уютная. С истинным восхищением Энн рассматривала картину Вламинка, изображавшую холодный заснеженный пейзаж. Она и представить себе не могла, что Хелен увлекается искусством.

– Да ни хрена я в искусстве не понимаю, – услышала Энн обращенные к ней слова Хелен. – Но я люблю, чтобы меня окружали только первоклассные вещи. В моем возрасте и положении я могу себе это позволить. Поэтому я распорядилась, чтобы Генри подыскал мне несколько хороших картин, которые бы не только соответствовали всему интерьеру квартиры, но и были бы надежным помещением капитала. Ренуар, по-моему, неплох, но этот заснеженный пейзаж – просто кошмар! Но Генри убеждал меня, что картины Вламинка в три раза повысятся в цене. А теперь пошли в мою берлогу, эту комнату я люблю больше всех – бар находится там.

Стены комнаты были сплошь покрыты фотографиями, запечатлевшими разные этапы сценической карьеры Хелен. Сверкавшие глянцем, они были аккуратно вставлены в рамки и так тщательно развешаны, что казались сошедшими c одного конвейера. На одной из них Хелен в короткой юбке и перманенте по моде двадцатых годов писала автограф на бейсбольной клюшке Бэба Рута. На другой Хелен была снята c мэром Нью-Йорка, на третьей – со знаменитым сенатором. Дальше шли фотографии Хелен в компании известного поэта – автора стихов ко многим популярным песенкам, Хелен, получающей премию Первой Звезды Бродвея, Хелен c ее вторым мужем на пароходе, отправляющемся в Европу… и много-много других фотографий Хелен c разными театральными звездами. Кроме них на стенах висело множество вставленных в рамки грамот, дипломов, свидетельств, подтверждавших величие ее таланта и славы.

В комнате также стоял книжный шкаф, заполненный солидными томами в богатых кожаных переплетах. Здесь были книги Шекспира, Диккенса, Бальзака, Мопассана, Теккерея, Пруста, Ницше, из чего Энн сделала вывод, что подбор библиотеки также был поручен Генри. Увидев, что Энн разглядывает книги, Хелен заметила:

– Настоящая классика, правда? Я говорила тебе, что Генри во всем разбирается и понимает, что к чему. Но ни за что не поверю, что всю эту галиматью кто-то может читать. Попробовала я как-то прочитать несколько страниц… Иисусе, чуть c тоски не подохла!

– Некоторые из них действительно очень сложны для восприятия, – согласилась Энн. – Особенно Ницше.

Глаза Хелен удивленно расширились.

– Ты хочешь сказать, что читала все эти книги? Признаюсь тебе, я сама за всю мою жизнь ни одной книжки не прочитала.

– Нет, вы меня разыгрываете, – не поверила ей Энн.

– Нисколечки. Когда я выступаю, я полностью выкладываюсь и после спектакля, если мне повезет, встречаюсь c каким-нибудь парнем. Если же нет, возвращаюсь домой одна и, пока принимаю ванну, читаю коммерческие бюллетени и светскую хронику, уже почти засыпая. Сплю до полудня, потом читаю утренние газеты, разбираю почту, болтаю по телефону c друзьями. К тому времени я уже готова идти обедать. В дни спектаклей я обедаю дома и не пью ни глоточка, разве только после выступления, тогда я люблю хорошенько поддать. Ах да, я отвлеклась. Мы же говорили о книгах. Так вот, во время моего последнего замужества я почти прочитала одну книгу до конца. И именно это позволило мне понять, что мое замужество разваливается. Ты как, пьешь шампанское со льдом?

– Если вы не против, я лучше выпью кока-колы, – сказала Энн.

– Не дури, выпей немного шипучки. Я пью только шампанское, и, если ты меня не поддержишь, я могу прикончить всю бутылку одна, а от винища, позволь тебе сказать, очень толстеешь. – Хелен глубокомысленно похлопала себя по талии. – Я все еще пытаюсь избавиться от веса, который набрала, живя на ранчо. – Она подала Энн бокал c шампанским. – Боже ты мой, что это была за жизнь! А ты когда-нибудь жила на ранчо?

– Нет, я родом из Новой Англии.

– Я уже было начала думать, что мне придется прожить там до конца своих дней. Иди сюда… – Хелен потащила Энн в спальню. – Видишь эту кровать? Ее ширина восемь футов. Ее сделали специально по моему заказу, когда я выходила замуж за Фрэнка. Он был единственным мужчиной, которого я любила. А когда я выходила замуж за Реда, мне пришлось перевозить эту громадину в Омаху, а потом после развода переть обратно сюда. Могу поспорить, что эти перевозки обошлись мне гораздо дороже, чем сама кровать. Вот смотри – это и есть Фрэнк.

Хелен показала Энн на фотографию, стоявшую на столике у кровати.

– Он очень привлекателен, – пробормотала Энн.

– Его уже нет. – Глаза Хелен наполнились слезами. – Он погиб в автокатастрофе через два года после нашего развода. Сука, на которой он женился, довела его до ручки. – От глубокого вздоха все ее тело заколыхалось.

Энн бросила взгляд на часы, стоявшие на том же столике. Увидев, что уже половина седьмого, она спросила:

– Можно позвонить по вашему телефону?

– Иди в мой кабинет и звони оттуда. Там тебе будет удобнее говорить.

Пока Энн звонила Аллену, Хелен налила себе еще шампанского.

– Ты где сейчас? – спросил Аллен. – Я три раза звонил тебе домой и каждый раз попадал на Нили. Я ей порядком поднадоел, так как она готовится к встрече со своей великой любовью. О, хорошо, что вспомнил! Я тут вместе c Джино, и он хочет знать, не будешь ли ты возражать, если он c нами сегодня поужинает?

– Я буду очень рада, Аллен, и ты это знаешь.

– Прекрасно. Через полчаса мы за тобой заедем.

– Хорошо, но я не дома. Я у Хелен Лоусон.

Последовала короткая пауза, потом Аллен сказал:

– Расскажешь мне все за ужином. Заехать за тобой к ней?

Пока он записывал адрес, Энн слышала в трубку, как он говорил Джино:

– Она у Хелен Лоусон. Что? Ты шутишь? – Это также относилось к Джино.

Затем Аллен снова заговорил c Энн:

– Энн, хочешь верь, хочешь нет, но Джино передает, чтобы ты пригласила Хелен поужинать c нами.

– Ладно… а они знакомы? – спросила Энн.

– Нет, а это имеет какое-нибудь значение?

– Аллен, я не смогла бы… – попыталась объяснить ему Энн, но он перебил:

– Спроси ее саму.

Энн не знала, что ей делать. Разве можно было вот так просто приглашать в незнакомую компанию такую знаменитость, как Хелен? Да еще предлагать ей в качестве кавалера Джино! Аллен заметил ее долгое молчание и спросил:

– Энн, ты куда пропала? Ты слушаешь?

Энн повернулась к Хелен и сказала:

– Аллен хочет знать, не хотите ли вы к нам присоединиться. С нами будет и его отец.

– Так это ему я должна составить пару?

– Но знаете ли, нас будет только четверо.

– Конечно же да! – вскричала Хелен. – Я видела его в «Эль-Марокко». Выглядит он очень сексуально.

– Она будет очень рада, – сдержанно сказала Энн и повесила трубку. – Они заедут за нами через полчаса.

– Как – через полчаса? За это время ты не успеешь сходить домой переодеться!

– Я не собираюсь этого делать. Пойду так.

– Но на тебе твидовый костюм.

– Аллен видел меня в этом и раньше и возражать не будет.

Хелен сморщилась и надула губки, сразу став похожей на разжиревшего младенца.

– Да ну тебя, Энн! А я-то хотела принарядиться получше. А теперь не смогу, иначе рядом c тобой буду выглядеть как рождественская елка, а я хочу произвести на Джино приятное впечатление. Он мужик, видно, заводной.

Энн казалось, что ей все это снится. Чтобы Хелен Лоусон стала вести себя как школьница, идущая на первое свидание? И все из-за встречи c Джино. Этот приступ ребячества и кокетства совершенно не соответствовал характеру Хелен – пусть простецки-грубоватому, но полному внутреннего достоинства. Энн надеялась, что надутые по-детски губки останутся единственной странностью, поразившей ее в Хелен.

– Перезвони им и скажи, чтобы заехали за нами попозже, – предложила Хелен. – Тогда ты сможешь сбегать домой и переодеться.

Энн отрицательно покачала головой:

– Я слишком устала, я весь день работала.

– А чем я, черт подери, по-твоему, занималась? – Хелен говорила c интонацией ребенка, которого другие дети не приняли в свою игру. – Я c девяти утра на ногах. Три часа отрабатывала танец c этими деревенщинами из «Гаучерос» и раз шесть умудрилась шлепнуться на задницу. Потом раз сто трендели этот поганый дуэт. И несмотря ни на что, я свежа, как огурчик, и мне не терпится отправиться c тобой на ужин. А я ведь немного постарше тебя. Мне… тридцать четыре.

– Мне не хватает вашей энергии, – сказала Энн, изо всех сил стараясь скрыть свое удивление.

Тридцать четыре! Да, Джордж Беллоуз оказался прав в оценке Хелен Лоусон.

– А сколько тебе лет, Энн?

– Двадцать.

– Эй, давай не п…! Об этом я читала в газетах. Сколько тебе лет на самом деле? – Увидев, что Энн оцепенела, Хелен по-детски улыбнулась и спросила: – Ты что, одна из тех девиц, которые падают в обморок от ненормативной лексики? Моя мамуленька тоже начинает беситься, когда они у меня вылетают. Знаешь, обещаю тебе попробовать их не употреблять. Если сегодня не выдержу и что-нибудь ляпну, ты просто посмотри на меня своим ледяным взором, вот как сейчас, – я и приду в себя.

Энн улыбнулась. Было что-то трогательное в быстрых переменах настроения Хелен. Она казалась такой бесхитростной в своей искренности и очень ранимой, несмотря на свою славу и положение.

– Неужели тебе еще только двадцать лет, Энн? – быстро продолжала говорить Хелен. – Просто не верится, как скоро у тебя все получилось, я хочу сказать, как моментально ты окрутила Аллена. Я надену черное платье и совсем немного украшений. – Не переставая говорить, Хелен направилась в спальню, чтобы переодеться. – Давай иди со мной. Может, у меня и самый сильный голос на Бродвее, но из спальни ты меня не услышишь.

Хелен, переодеваясь, продолжала без умолку болтать. Это был в основном рассказ о всех ее мужьях и о том, как подло они c ней обошлись.

– Единственное, что мне всегда нужно было от них, – это любовь, – жалобно повторяла она. – Фрэнк любил меня, он был художник. Ах, если бы он сейчас видел меня на фоне настоящего Ренуара. Он, конечно, рисовал иначе – не так, как Ренуар, он был художник-иллюстратор. Но в свободное время он занимался тем, что он называл серьезной живописью. Он мечтал о том дне, когда сможет бросить работу иллюстратора и полностью посвятить себя подлинному искусству, то есть рисовать, как ему хочется.

– А вы в то время только начали выступать? – поинтересовалась Энн.

– Как бы не так! Конечно нет! Когда мы поженились, я играла главную роль в спектакле «У Сэди». Это была уже третья ведущая роль, которую я сыграла. Зарабатывала я три тысячи долларов в неделю, а он какую-то жалкую сотню, так что, сама понимаешь, это был действительно брак по любви.

– И тогда почему он не мог заняться серьезной живописью?

– Чтобы я его содержала? Ты что, смеешься надо мной? Если бы я решилась на это, как бы тогда узнала, что он женился на мне по любви, а не ради корысти, не из-за моих денежек? Я сразу все ему выложила. Квартира у меня была большая – не люблю себе ни в чем отказывать, люблю хорошо пожить. Вот я ему и сказала, что он может переехать ко мне. За квартиру буду платить я, поскольку и так за нее платила. Я также сказала, что буду платить горничной, оплачивать весь свой гардероб, еду и напитки. Но при одном условии: если мы куда-то едем, то за все расплачивается он. Он любил поплакаться, все жаловался, что на два ужина в ресторане уходит весь его недельный заработок. И это притом, что еда, жилье и прочее ему вообще ничего не стоили. Бог мне свидетель, я любила его. Я даже старалась заиметь от него ребенка, а ведь мне пришлось бы на год отказаться от выступлений. Теперь ты понимаешь, как я его любила? Но, увы, я так и не забеременела. Иди сюда, застегни мне молнию. Ну и как я выгляжу?

Выглядела она прекрасно, хотя Энн подумала про себя, что c драгоценностями она немного переборщила, но она – Хелен Лоусон, и ей это можно простить. Прозвенел звонок, и Хелен протянула руку, чтобы взять огненно-красную шелковую накидку, отделанную блестками.

Взглянув на Энн, она спросила:

– Как ты думаешь, она не слишком кричащая?

– А почему вы не хотите надеть ту норку, в которой вы были днем? – спросила Энн.

– Тебе очень хочется, чтобы я выглядела поскромнее, да? Черное платье и коричневая шуба, куда уж скромнее? Послушай, я считаю, уж если можешь позволить себе покупать что захочешь, то нужно носить и не стесняться. Я не из этих чопорных зануд-аристократок.

Снова зазвенел звонок.

– Идем, идем! – крикнула Хелен. Секунду помешкав, она взяла норковую шубку и, улыбаясь, сказала: – Твоя взяла, ангелочек. Я знаю, что вкус у тебя первоклассный.

Знакомство Джино и Хелен прошло замечательно. Они сразу понравились друг другу. Оба решили ехать в «Эль-Марокко», который обожали. В клубе они заказывали одинаковые блюда, поглощали реки шампанского, беспрестанно гогоча над шуточками друг друга. То и дело у их столика останавливались репортеры, подходившие поздороваться c Хелен; оркестр все время играл популярные мелодии из наиболее известных спектаклей c ее участием. Энн быстро передалось общее настроение праздничного веселья, и она c удивлением отметила про себя, что громко смеется над отпускаемыми Хелен скабрезными шутками. Но в Хелен нельзя было не влюбиться.

Джино одобрительно прорычал, хлопая Хелен по спине:

– Я обожаю эту крошку! Она что думает, то и говорит, без всякой липы. Режет правду в глаза. Знаешь что, Хелен? В день твоей премьеры мы устроим грандиозную гулянку.

При этих словах Хелен совершенно переменилась, перед ними как будто сидел незнакомый человек. На лице ее появилась застенчивая улыбка, и тоненьким, каким-то девчоночьим голосом она сказала:

– Ах, Джино, это было бы великолепно! Я просто счастлива, что ты будешь моим кавалером на приеме после премьеры.

Джино понял, что попал впросак. Энн знала, что он собирался пригласить Адель, и, естественно, он предполагал, что уж кто-кто, но Хелен Лоусон наверняка уже имеет себе партнера на этот вечер.

– А на какой день точно назначена премьера? – медленно спросил Джино.

– Шестнадцатое января. Через две недели мы уезжаем в Нью-Хейвен, а потом у нас три недели гастролей в Филадельфии.

– Мы приедем в Нью-Хейвен, – быстро сказал Джино, – Энн, Аллен и я…

– Ну нет! – запротестовала Хелен. – Нью-Хейвен – это полный облом. У нас там всего три выступления, чтобы прокатать программу перед Филадельфией.

– Но мы не будем слишком придирчивыми, – добродушно сказал Джино.

– Да не в этом дело! – Хелен снова насупилась, гримаса надувшегося младенца очень портила ее. – Первый прогон у нас в пятницу вечером, а на следующий день сразу стоит утренний спектакль, и наверняка в пятницу утром еще устроят репетицию, чтобы мы немного попривыкли к новой обстановке. Если вы приедете, я, конечно, захочу c вами повеселиться и наклюкаться, а в ночь перед утренним спектаклем об этом не может быть и речи.

– До января еще слишком далеко, чтобы я мог уже все конкретно спланировать, – решительно сказал Джино. – И вообще, я могу в это время уехать куда-нибудь за границу по делам. Я человек деловой. Но поездка в Нью-Хейвен вполне реальна, разве что ты не хочешь, чтобы мы приехали.

Хелен придвинулась к нему поближе, обняла за плечи и, кокетливо подмигнув, сказала:

– Ну нет, ничего не выйдет. От меня ты так легко не отделаешься. Согласна на Нью-Хейвен. Ну а если ты будешь в городе во время премьеры в Нью-Йорке, ты на нее тоже придешь?

– Ты хочешь сказать, что я должен смотреть ее дважды?

– Слушай, ты, сукин сын, на мои спектакли приходят по пять раз, – добродушно пожурила его Хелен и, повернувшись к Энн, сказала: – Пошли-ка, Энн, сходим в нашу девичью комнатку, подправим мордашки.

Когда они вошли в дамскую комнату, сидевшая там служительница бросилась к Хелен и восторженно обняла ее. Она оказалась, как объяснила Хелен, ее первой костюмершей.

– Если бы только вы видели ее раньше, – c умилением говорила служительница, указывая на Хелен. – У нее были великолепные ноги, а ласковая же она была, ну как щеночек.

– Ноги у меня и сейчас хоть куда, – заметила Хелен. – Но несколько фунтов сбросить не мешало бы. Впрочем, на гастролях сами слетят.

Она села за столик и начала пудрить лицо. Когда же служительница отошла, встречая новую посетительницу, Хелен повернулась к Энн и в упор бросила:

– Энн, мне нравится Джино.

Сказала она это очень тихо, но лицо ее осталось совершенно спокойным, тем самым только усиливая впечатление глубины и страстности чувства, таившегося за этими словами. Хелен продолжала поправлять волосы и, не отрывая глаз от собственного отражения в зеркале, настойчиво повторила:

– Пойми, Энн, он мне по-настоящему понравился. А я ему? Как ты думаешь?

– Не сомневаюсь, что понравились, – как можно мягче ответила Энн, стараясь придать своему голосу побольше уверенности.

Хелен порывисто повернулась к ней и сказала:

– Мне нужен мужчина. Честное слово, Энни, это единственное, чего мне не хватает, – человека, которого я могла бы полюбить.

Энн почувствовала, как размягчается ее сердце при виде побитого жизнью, жалобного личика и глаз, моливших о понимании и снисхождении. Она вспомнила все жуткие истории, ходившие о Хелен Лоусон и, несомненно, распространяющиеся жалкими людишками, которые либо завидовали ее успеху, либо не могли простить ей некоторой вульгарности и грубоватости манер. Но Энн трудно было понять, как можно было испытывать подлинную неприязнь к женщине, которая под маской внешней нагловатости и даже непристойности старалась скрыть настоящую глубину чувств, тонкость натуры и отчаянную жажду любви.

– Правда-правда, Энни, ты мне так понравилась, мы будем подружками, нас теперь водой не разольешь. И на свидания будем ходить парочками. У меня ведь всегда было мало подружек. Как-то так получалось. Эй, Амелия, – громко окликнула Хелен служительницу. – Дай сюда карандаш и листок бумаги.

Амелия поспешно принесла ей блокнот и робко попросила:

– Мисс Лоусон, пожалуйста, вы ведь все равно пишете, дайте мне автограф для моей племянницы.

– На прошлой неделе я тебе дала целых три, – проворчала недовольно Хелен, но все-таки черкнула что-то в блокноте. – Может, ты ими торгуешь?

Она вернула Амелии блокнот, вырвав сначала из него один листок, на котором она успела написать номер телефона. Вручив его Энн, Хелен сказала:

– Это номер моего домашнего телефона, его нет ни в одном справочнике, так что смотри не потеряй. И ради бога, больше никому его не давай, кроме Джино, разумеется. Если у тебя получится, можешь его на нем вытатуировать. А теперь давай мне свой номер.

– Вы можете позвонить мне на работу, в контору Генри Беллами.

– Да-да, я знаю, но вдруг мне захочется позвонить тебе домой.

Энн ничего не оставалось, как записать номер их общего телефона в доме на Западной 52-й улице.

– Но не забудьте, что c девяти тридцати до пяти часов я всегда на работе, – повторила она. – А по вечерам я обычно встречаюсь c Алленом.

– Ладно, – ответила Хелен, запихивая листок c телефоном в сумочку. – Нам, пожалуй, пора возвращаться, а то они решат, что мы утонули в унитазе.

Было почти три часа ночи, когда огромный черный лимузин подкатил к дому Энн. Сначала они отвезли домой Хелен, Джино уже почти засыпал, да и Аллен выглядел утомленным, одна лишь Энн, взволнованная проведенным вечером, совершенно не чувствовала усталости. Проходя мимо двери в комнату Нили и увидев, что из-под нее пробивается свет, Энн легонечко постучала. Нили еще не легла и сразу же стала рассказывать, как она провела это время.

– Я жду тебя, – говорила она. – Ну и вечерок! Я сказала Мэлу всю правду, что мне еще только семнадцать, но он воспринял все спокойно, не испугался. Он говорит, что я больше разбираюсь в жизни, чем многие двадцатилетние девицы. Кстати, я сказала ему, что я еще девушка. – Она вдруг остановилась и спросила: – Где это ты так припозднилась?

Энн подробно рассказала Нили о вечере, проведенном c Хелен Лоусон, начав c их первого знакомства на репетиции. Когда она закончила свой рассказ, Нили недоверчиво покачала головой:

– Похоже, что ты прекрасно провела время. Ты, может, еще скажешь, что она тебе понравилась?

– Да, очень, Нили. Все эти истории, которые о ней рассказывают, по-моему, сочиняют люди, ее совершенно не знающие. Но когда c ней познакомишься и узнаешь получше, ее нельзя не полюбить. Признайся, что теперь, когда все недоразумения по поводу того, что она захотела выгнать тебя из шоу, улажены, она тебе тоже понравилась! Ведь так?

– Ну как же, она просто изумительна! – c глубоким сарказмом заметила Нили.

– Я говорю серьезно, Нили.

– Ты, случайно, не заболела? – Нили протянула руку и пощупала лоб Энн. – Она мерзкая баба. Ее никто не любит.

– Это неправда. Всякий, кто на нее наговаривает, совершенно ее не знает.

– Слушай меня. Единственно, кто ее обожает, – это зрители, да и то потому, что ее отделяют от них сцена и оркестровая яма. И нравится им не она, а роль, которую она играет. Знаешь, по-моему, многие забывают один момент: Хелен – не только великолепная певица, но еще и потрясающая актриса. Когда она исполняет роли всех этих добреньких, c золотым сердцем девушек, ей веришь. Именно потому, что она прекрасная актриса, она делает это по-настоящему убедительно. Но когда она не играет, она холодна и равнодушна, как машина.

– Но, Нили, откуда тебе знать, какая она на самом деле?

– Мамочки мои! Ну ты даешь, Энн! Ты целый месяц встречалась c Алленом и понятия не имела, что он за человек. А тут раз-два, один вечер, проведенный c Хелен Лоусон, и ты уже специалист по всем вопросам, c ней связанным. Ты становишься на дыбы и начинаешь нападать на людей, которые c ней работали и поняли, кто она такая есть, и поэтому теперь ненавидят и презирают ее. Она грубая, несговорчивая, бесчувственная, вульгарная и вообще отвратительная. Наверное, сегодня c тобой она просто старалась сохранить светские манеры или же ей что-то от тебя понадобилось. Но позволь тебе сказать: если ты вдруг встанешь у нее на пути, она, не моргнув глазом, раздавит тебя, как червяка.

– Это твое мнение о ней, такой ты ее видишь. Ты столько раз слышала всякие сплетни о ней, что даже не желаешь посмотреть на нее собственными глазами. Не сомневаюсь, что в работе она бывает упрямой и несговорчивой, но это ее работа. Ей приходится бороться за то, что ей нужно. Но забудь о работе, и ты увидишь перед собой чуткую, страдающую от одиночества женщину, жаждущую встретить настоящую подругу или друга, человека, которого она смогла бы полюбить.

– Полюбить? Ха-ха-ха! – Нили даже взвизгнула от негодования. – Да пойми, Энн. То чудовище, которое я вижу на репетициях, и есть настоящая Хелен Лоусон. И дело вовсе не в том, что она звезда. Они все такие! Стать такой, как она, просто невозможно, такой нужно родиться. Боже мой! Если бы я когда-нибудь стала звездой, я была бы так благодарна зрителям за их любовь, за то, что они платят деньги, чтобы меня увидеть, за то, что авторы пишут для меня пьесы, – просто в голове не укладывается, что такое могло бы быть, – да я была бы готова всех перецеловать. Послушай, даже Мэл, который и видел-то ее всего лишь раз на какой-то благотворительной акции, назвал ее Джеком Потрошителем.

– Не собираюсь больше c тобой спорить, – устало сказала Энн. – Но, пожалуйста, Нили, больше в моем присутствии не говори о ней плохо. Мне Хелен действительно нравится.

– Это надо же…

За дверью в коридоре задребезжал телефон.

– Какой ненормальный может звонить в такое время? – поразилась Нили. – Наверное, ошиблись номером.

– Я поговорю сама. – Энн вышла из комнаты Нили и сняла трубку.

– Привет, девочка, – звонко раздался в трубке довольный голос Хелен.

– Это вы, Хелен? Что-нибудь случилось? – Энн не могла скрыть своего удивления.

– Хелен? Неужели это она? – заорала Нили сквозь закрытую дверь. – Вот так так! Ты, значит, меня не разыгрывала и вы настоящие подружки!

– Мне просто захотелось пожелать тебе спокойной ночи, вот я и решила позвонить, – весело продолжала разговор Хелен. – Я уже разделась, простирнула чулки и трусики, намазалась кремом, закрутила волосы и теперь лежу в постельке.

Энн, стоявшая в неотапливаемом коридоре, невольно вздрогнула от холода, представив себе, как Хелен сейчас нежится в своей шикарной, шириной почти в восемь футов кровати. Но любопытство взяло над ней верх, и, не обращая внимания на Нили, стоявшую рядом и жадно прислушивающуюся к разговору, она переспросила:

– Хелен, я не ослышалась? Вы сказали, что сами постирали свои чулки и трусики?

– С ума можно сойти! Ты что, смеешься?! – прошипела у ее плеча Нили.

– Ты не ослышалась, я всегда так делаю, честное слово, – ответила Хелен. – Моя мамуся меня к этому приучила, и теперь, хотя у меня есть служанка, я каждый раз, прежде чем лечь в постель, все стираю сама. Наверное, во мне сказывается мое ирландское происхождение, ведь я – О’Лири.

– Это ваша настоящая фамилия? – спросила Энн.

Нили не выдержала:

– Я сейчас вернусь. Наброшу что-нибудь, если уж мы собрались потрепаться. Здесь собачий холод. – Сказав это, она убежала к себе.

– Нет, настоящая моя фамилия – Лафлин, – ответила Хелен. – Она шотландская, ведь в моем роду были шотландцы, французы и ирландцы. Но я поменяла Лафлин на Лоусон, решив, что в огнях рекламы она будет выглядеть посимпатичнее.

– Вы, значит, всегда были уверены, что ваше имя рано или поздно появится в огнях афиш театров и варьете?

– Всегда, не сомневайся! В десять лет я уже пела на благотворительных концертах Актерской лиги, а в шестнадцать начала брать уроки вокала. А еще через два года стала ходить на прослушивания и попала в одно из бродвейских шоу. Роль я там играла крошечную и исполняла одну песенку, но критики оценили мое исполнение очень высоко. Все были удивлены, кроме, конечно же, меня самой. Если бы я не знала, что певица я потрясающая, зачем бы я пошла на прослушивание?

– Значит, у вас c самого начала все пошло гладко, без трудностей, и вам никогда не приходилось искать себе работу?

– У нее сразу все получилось, – подсказала вернувшаяся Нили, уже одетая в теплый халат и жевавшая сушеный инжир. – Именно поэтому она так злобно относится к таким, как я, – она понятия не имеет, чего стоит пробиться наверх, бороться за каждую роль.

– Нет, мне все досталось довольно просто, – продолжала рассказывать Хелен. – Но должна признать, что далеко не всем это удается, хотя если у тебя есть талант, то все равно успех придет. Дело только в таланте. К кому-то, правда, слава приходит не сразу, а со временем, но никто еще, имея настоящие способности, в толпе жаждущих не затерялся. Терпеть не могу все эти дерьмовые разговоры о невезении, которые слышишь повсюду, о гениях, не имевших возможности пробиться. Черт меня возьми, масса девчонок умеет хорошо петь. Я слышала многих солисток самых разных групп, зарабатывающих по семьдесят пять долларов, которые поют намного лучше меня, но в них чего-то не хватает. У них нет изюминки, искры Божьей, вот что!

Энн переступала ногами, дрожа от холода. Пальто ее осталось в комнате Нили, поэтому ей пришлось сказать в трубку:

– Хелен, мне нужно идти ложиться. Здесь отключено отопление, и я совсем окоченела.

– Иди ложись, я тебя подожду.

– Но я не могу… я хочу сказать, что телефон…

– Что, шнур слишком короткий?

– Телефон у меня не в квартире, а на лестнице, в холле.

– Ты шутишь?!

– Нет, он действительно в холле. Я живу в меблированных комнатах, и своего телефона у меня нет.

– Не может быть, ты, конечно же, меня разыгрываешь! На пальце у тебя колечко за пятьдесят тысяч долларов, а телефон в коридоре? Так в каком же это доме, черт меня побери, ты живешь?

– На Пятьдесят второй Западной улице – рядом c кафе «У Леона и Эдди».

– Это же мерзейший район! – Хелен взвизгнула от возмущения, но тут же ее голос снова стал спокойным. – Но я думаю, что можно и перетерпеть, ты ведь вот-вот выйдешь замуж. Одного я понять не могу: как ты можешь жить без своего личного телефона?!

– А мне он не очень нужен.

– Ну, тебе виднее, дорогуша!

В трубку Энн услышала, как Хелен громко зевнула, зашелестела газетами, а потом снова заговорила сонным голосом:

– Ага, вот тут, вижу, обо мне есть две статейки. Ну ладно, ангелочек, иди спать. Завтра после работы заезжай ко мне на репетицию.

– Но я освобождаюсь довольно поздно, а потом сразу бегу домой переодеться к приходу Аллена.

– Да, переодеться тебе явно не мешает. Да поприличнее, надо сказать. Ты действительно смотришься хоть куда, но этот твой твидовый костюм никуда не годится, его нужно выкинуть вон. Помни, самое важное в жизни – это заполучить мужика, который тебя любит. Ради него тебе надо одеваться получше. Я позвоню тебе завтра на работу.

Раздался щелчок брошенной трубки.

Вернувшись в комнату Нили, Энн взяла свои пальто и сумку и направилась к двери. Нили, идя следом за ней, сказала:

– Ничего не понимаю, Энн. – Она, недоумевая, качала головой. – Просто в голове не укладывается. Ни за что бы не поверила, если бы не слышала ваш разговор собственными ушами. – Недоверчивое выражение снова появилось на ее лице. – Но все равно говорю тебе: у нее должна быть какая-то своя причина так к тебе подъезжать.

– Ты ошибаешься, ничего подобного нет. Сегодня она здорово провела время… ведь ей действительно очень одиноко одной. И Джино ей понравился.

– Так вот в чем дело! – завопила, все сразу поняв, Нили. – Ты ей нужна, чтобы заполучить Джино, и больше ничего!

– Неправда! С самого начала, еще до того, как я устроила ей эту встречу, она отнеслась ко мне очень тепло и по-дружески. Даже пригласила к себе домой…

Нили озадаченно хмыкнула:

– А может, наша старая кобыла c возрастом начинает дурить?

– Нили, перестань, как тебе не стыдно?!

– А что, и такое бывало. Пойми, некоторым из этих известнейших звезд, особенно телкам вроде Хелен, обожающим секс, так осточертевают мужики, ни в грош их не ставящие, что они ради кайфа переходят на женщин. Помню, c нами в одном клубе выступала одна престарелая и давно поблекшая кинозвезда, так она…

– Неправда, Нили, в этом смысле Хелен совершенно нормальна!

– Ну ладно! – зевнула Нили. – Что, мне драться c тобой, что ли, из-за нее? Всем известно, что она помешана на мужиках и готова переспать c кем угодно, лишь бы он был в штанах. Она всегда этим славилась и мужа своего первого из-за этого потеряла. Он однажды вернулся домой и застал ее в койке c каким-то гангстером, c которым она встречалась еще в юности.

– Нили, повторяю тебе, что все это сплошная ложь. Она очень любила своего первого мужа.

– Энн, не забывай, что я целыми днями сижу и треплюсь c другими актрисулями. И все прекрасно знают, что Хелен когда-то работала певичкой в бистро, принадлежавшем Тони Лагетта, и она была от него без ума. Но он был итальянцем и католиком, имел жену и семерых детишек. Конечно, он ее трахал, но не более того. Когда же она прославилась после своего первого шоу, появился Генри Беллами и заставил ее бросить Тони. Если бы его жена подала в суд, это могло бы повредить ее репутации, а она уже становилась известной и не могла себе этого позволить. Последовал долгий роман c Генри, но она по-прежнему тайно встречалась c Тони. Все кругом прекрасно всё знали, один лишь Генри ни о чем не подозревал. Он оставался ее администратором, и он-то и сделал из нее звезду и миллионершу. Затем Тони нашел себе другую бабу, и Хелен так ошалела, что выскочила замуж за первого встречного, за этого самого художника. К тому времени такие забегаловки, как это бистро, все повывелись, а Тони открыл лавочку пошикарнее, франко-итальянский ресторанчик, и Хелен стала туда водить своего художника и обжималась c ним на глазах у Тони, чтобы заставить его ревновать. По-моему, можно сказать, что ее тактика сработала, если художник в один прекрасный день застал ее вместе c Тони, отмечающими, так сказать, свое примирение… Художник ее бросил, но он после этого стал совершенно другим человеком. Он попробовал было снова жениться, но кончилось это плохо, ведь он уже превратился в беспробудного пьяницу.

– И где же ты понаслушалась этих сказок?

– Историю c Тони я слышала еще тыщу лет назад. Это надо же! Всякий раз, когда в разговоре всплывало имя Хелен, ее все называли «подружка Тони», а про Генри Беллами и ее первого мужа мне порассказали ребята из нашего шоу. Все знают…

– Опять ты за свое! – нетерпеливо перебила ее Энн. – Ты всё знаешь, как и все, но только через слухи и сплетни. И подобно остальным, передаешь эти басенки дальше всем, кто пожелает слушать. Слухи и обрастают новыми подробностями, как снежный ком. А ты что, сама при этом присутствовала? Ты сама видела их вместе, Хелен и Тони? А я c ней самой разговаривала и знаю, какие чувства она испытывала к своему мужу. Согласна, наверняка Хелен имеет определенные неприятные стороны. По-моему, слава пришла к ней слишком стремительно, и ее талант не успел еще облагородить некоторые нелучшие черты ее характера. Он вынес ее наверх и сделал звездой, но в душе она продолжает оставаться простой девчонкой из Нью-Шошели. Она старается казаться несгибаемой и упрямой из боязни, что кто-нибудь сможет причинить ей зло.

– Ладно, сдаюсь! – сказала Нили. – Она достойна обожания и вообще сама кротость. Похоже, что вы обе будете ходить теперь друг за другом, как нитка за иголкой, и ты, сдается мне, единственный человек, который ее понимает. Может, ты дашь ей понять, что у второй твоей близкой подружки тоже талантишко имеется. Вдруг она кинет мне парочку-другую лакомых кусочков из шоу.

– Ты, Нили, моя подруга, – улыбнулась Энн, – и никто тебя не заменит, не беспокойся!

– Да, так я тебе и поверила! Могу себе представить, как мы втроем собираемся на посиделки, чтобы вдоволь по-девичьи поболтать. Ну и картинка!

– А почему бы и нет? Подойди к ней завтра на репетиции и скажи, что ты моя близкая подруга.

– Ах, конечно, обязательно подойду! – фыркнула Нили.

– Почему же нет?

– Потому что никто к ней так не подходит, чтобы просто поговорить.

– Попробуй, а вдруг все будет иначе, не так, как ты думаешь?

– Ну как же! Конечно, все будет по-твоему! Может, мне поговорить c ней о том, как лучше стирать чулки и какой порошок она предпочитает – «Люкс» или «Айвори»? Или если она таким образом кайф ловит, я могу дать ей постирать несколько своих грязных комбинаций. Вот была бы умора!

– Спокойной ночи, Нили!

– И тебе того же. Но, Энн, я говорю серьезно. Если эта славная дружба продолжится и у тебя появится такая возможность, замолви за меня словечко. Хоть попытайся. Прошу тебя, пожалуйста!

– Вот это я назвал бы необыкновенным квартетом, – сказал Джордж Беллоуз, кладя на стол перед Энн утреннюю газету.

В глаза ей бросилась огромная фотография, сделанная накануне вечером в «Эль-Марокко». На ней Хелен выглядела как-то нелепо-вульгарно, Джино, по своему обыкновению, широко ухмылялся, а Аллена наполовину не было видно. Самой же Энн фотограф явно польстил, она получилась лучше всех и выглядела потрясающе.

Энн заставила себя улыбнуться и, просмотрев записки, оставленные у нее на столе, спросила:

– Кто такой Ник Лонгуорт?

– Ему принадлежит одно из лучших в городе ателье фотомоделей и манекенщиц. А почему ты спрашиваешь? Он что, приглашает тебя работать у него?

– Да не знаю. Я только что пришла и увидела все эти записки c просьбой ему позвонить.

– Эта работенка как раз для тебя, ведь ты прирожденная фотомодель. Рано или поздно ты бы все равно стала ею. От судьбы никуда не денешься – кисмет, как говорят турки.

Джордж взглянул на кольцо у нее на пальце, но в этот момент у нее на столе зазвонил телефон, и, махнув ей рукой, он удалился к себе в кабинет.

Звонил Аллен. Он сразу спросил:

– Ну, пришла в себя после вчерашнего?

– Вечер, по-моему, прошел чудесно, не так ли? – весело ответила Энн.

Аллен ничего не ответил, в трубке долго было тихо, так что Эллен пришлось сказать:

– Аллен, ты слушаешь?

– Мне показалось, что я ослышался.

– Я имела в виду, что мне очень понравилась Хелен Лоусон. – Энн говорила уже как бы оправдываясь.

– И что же тебе в ней понравилось? Неужели ее очаровательные шуточки или изысканные благовоспитанные манеры? Знаешь, Джино тоже не подарок, иногда его только c трудом можно переносить, но он мой отец, и мне приходится c этим мириться. Но что касается Хелен…

– Мне твой отец действительно понравился.

– Не говори это из вежливости, Энн, не надо, я все прекрасно понимаю. Я всегда говорил, что если родственников человек себе не выбирает, то друзей-то может и должен.

– Аллен, ты говоришь ужасные вещи.

– Почему ты так решила? Я просто честен c тобой. Если бы я познакомился c Джино и он не был бы мне родственником, я счел бы его человеком весьма несдержанным на язык и вообще противным и невыносимым. Конечно, я восхищался бы его деловой хваткой ничуть не меньше, чем я восхищаюсь Хелен на сцене. Но в обычной жизни я вполне могу обойтись без них обоих. Как только мы поженимся, мы подыщем себе совершенно новый круг общения, людей респектабельных и воспитанных. Вечером я попробую все это тебе получше объяснить.

Голова Энн вдруг начала раскалываться от страшной боли.

– Аллен, я сегодня очень мало спала, и мне, пожалуй, придется на сегодня отменить нашу встречу. Сразу же после работы я хочу вернуться домой и залезть в постель.

– Кстати, нам нужно обсудить еще один вопрос. Ты долго намерена цепляться за эту работу? Неужели до самого дня свадьбы?

– Я хочу работать, Аллен, пойми это, и я не хочу выходить замуж. Я тебе уже говорила об этом не раз.

Аллен принужденно расхохотался.

– Да, вижу, ты действительно переутомилась. Хорошо, даю тебе свободный вечерок, но прошу тебя, Энн, начинай думать о нашем браке. Знаю, я дал слово, что не буду тебя торопить, поэтому единственное, на чем я могу настаивать, – это чтобы ты начала приучать себя к мысли, что мы должны пожениться.

День тянулся невыносимо долго. Снова был звонок из ателье Лонгуорта. Энн ответила, что ее совсем не интересует перспектива работать у них фотомоделью, но обещала обязательно перезвонить им, если вдруг передумает. После ланча приехал Генри, и, когда Энн принесла ему в кабинет пришедшую почту, он, даже не взглянув на нее, отложил все бумаги в сторону, закурил сигарету и сказал:

– Присаживайся. Мы получили хорошие рецензии на радиошоу Эда Холсона, но должен признаться, этот сукин сын нас просто режет.

– Проблемы c шоу или c ним самим? – поинтересовалась Энн, устало откинув голову на подголовник кресла и массируя себе виски.

– Конечно же Холсон. Что делать, если среди твоих клиентов попадается алкаш? Гений, черт бы его подрал, но жуткий пропойца! – Генри возмущенно тряс головой. – Надрался как свинья в присутствии учредителя шоу. Мне, естественно, пришлось сделать вид, что c ним впервые такое приключилось. Вот козел – получает двадцать тысяч в неделю и имеет наглость наклюкаться вместе c хозяином программы. Но мне еще повезло. У него вчера была только первая стадия запоя, когда он еще сохраняет вежливость по отношению к присутствующим. А то ведь на втором этапе он всех начинает называть жидами-подонками.

– Почему вы c ним все-таки работаете?

– Подсчитай, сколько будет двадцать пять процентов в неделю от двадцати тысяч, вот тебе и ответ. К тому же способности у него незаурядные. В друзья я выбираю только тех, кто мне лично симпатичен, а вот в клиенты – обязательно самых талантливых.

Энн чувствовала, что голова у нее пухнет от боли, казалось, что за глазными яблоками бьют какие-то молоточки.

– По-моему, невозможно до конца и во всем оставаться безупречным, – сказала она, c трудом выговаривая слова.

– Об этом и речи не идет. Я имею в виду порядочность в деловых и профессиональных вопросах. Когда выбираешь самых талантливых, о личных чувствах надо забыть. Если чувства, а не разум берут верх, тут же получаешь по башке.

На столе у Генри зазвонил его личный телефон. Сняв трубку, он сказал:

– Алло! А, привет, лапочка, как у тебя идут делишки? Да, не сомневайся, я видел. Ты, детка, прекрасно выглядела. Конечно, она сидит рядом со мной.

Он передал трубку Энн и, увидев ее вопросительный взгляд, объяснил:

– Это звонит Хелен.

– Привет, – весело заорала в трубку Хелен. – Ну, как дела у нашей работяги?

– Немножко устала.

– Я тоже. В десять мне надо было быть на репетиции, а сейчас у меня пятиминутный перерыв. Послушай, сегодня вечером в «Копакабане» открывается новая программа. Я позвонила Джино и предложила нам вчетвером сходить на нее. Он согласился сразу же. Мы пойдем на второе отделение, тогда у нас c тобой будет возможность маленько соснуть.

– Аллен знает об этом?

– Понятия не имею. – Хелен на секунду замолчала, а затем заговорила голосом маленькой девочки, который Энн уже слышала раньше: – Неужели, Энни, тебе совсем не хочется сходить в «Копа»?

– Ну, как сказать… пожалуй, да. Это было бы интересно. Если только я смогу перед спектаклем немного отдохнуть.

– Конечно-конечно. Да, кстати, принарядись получше – там будет весь город.

– Надо надеть длинное вечернее платье?

– Вовсе не обязательно. Лучше короткое, но поярче. И умоляю, надень меховую накидку или жакет. Твое пальтишко из верблюжьей шерсти никуда не годится!

– У меня есть черное пальто… – начала было Энн, но остановилась, увидев, что в приемную входит Лайон Берк.

За нее разговор продолжила Хелен:

– Прекрасно! Да, кстати, совсем забыла. Когда придешь домой, ты найдешь там небольшой подарок от меня.

– Подарок? Но по какому поводу?

– Сама увидишь, я уверена, он тебе пригодится. Ладно, мне надо бежать зарабатывать денежки. – В трубке раздался щелчок.

– Энн – новая подруга Хелен Лоусон, – объяснил Генри Лайону.

Тот сел, вытянул ноги поудобнее и сказал:

– Энн у нас из крепкой новоанглийской породы. Она уцелеет.

Энн чуть заметно улыбнулась:

– Должна сказать, что я уже устала повторять одно и то же, но мне действительно нравится Хелен Лоусон.

– Очень хорошо, – быстро вмешался в спор Генри, – Хелен необходима настоящая подруга. В глубине души, как мне кажется, она чувствует себя очень одинокой.

– У Хелен что ни сезон, то новая подружка, – засмеялся Лайон.

– Настоящей подруги у нее не было никогда, – продолжал доказывать Генри. – Большинство женщин стараются использовать ее в своих интересах, а сами за ее спиной смеются над ней. Она слишком быстро прославилась и не успела поднабраться хороших манер. Вообще, половина дамочек в этом городе начинают карьеру актрисы, не имея ни малейшего представления, что такое хороший вкус и воспитание. Но со временем они узнают – либо в гримерных, либо от других девиц, – какие книги следует читать или хотя бы делать вид, что читала, и как следует одеваться. И когда к ним приходит известность, они уже успевают немного пообтереться. Хелен пару лет была певичкой в одной кафешке, просто забегаловке, и, естественно, ничему там не научилась. Затем, после первого же выступления в большом шоу, она в одну ночь стала звездой. А от звезды люди все готовы стерпеть. Хелен вдруг оказалась слишком недоступной, ее уже нельзя было учить, как одеваться, выражаться и как себя вести. Окружавшие ее люди лишь добродушно хохотали, слыша ее площадные словечки, а у нее создавалось впечатление, что все считают ее остроумной и колоритной личностью. Будь c ней рядом, Энни! Ей так не хватает такого человека, как ты.

Снова у Генри на столе зазвонил телефон. Телефонистка сказала, что звонят из города, и Генри передал трубку Энн, так как ее спрашивал Аллен.

– Я поговорю c ним из приемной, – быстро сказала Энн, но Генри махнул рукой, давая понять, что уходить ей не надо, что она среди своих и может спокойно говорить. Беря трубку, Энн все время ощущала на себе внимательный взгляд Лайона, наблюдавшего за ней.

– Ты говорила, что слишком устала, чтобы сегодня пойти ужинать со мной, – укоризненно прозвучал в трубке голос Аллена. – И вдруг я узнаю, что мы все идем сегодня в «Копа».

– Это организовали Хелен и Джино, – попыталась оправдаться Энн.

– Теперь мне все понятно. Со мной можно не церемониться, а вот Хелен ты отказать не в силах.

– Аллен, я в данный момент нахожусь в кабинете мистера Беллами. Если хочешь, сегодняшнюю нашу встречу можно перенести на другой раз.

– Ты не так меня поняла, подожди минутку. Я не собирался ничего переносить, и мы обязательно туда пойдем.

Снова зазвонил личный телефон Генри.

– Давай поговорим попозже, хорошо, Аллен?

– Прости меня, Энн. Ты, конечно же, работаешь у Генри, а Хелен – его клиентка. Но умоляю, давай после сегодняшнего вечера как-нибудь от нее отделаемся. Если тебе так уж необходимо c ней встречаться, да ради бога, бегай c ней по магазинам, обедайте вместе, но держи ее, пожалуйста, от меня подальше.

Генри протягивал Энн трубку своего телефона, наверняка это снова звонила Хелен.

– Аллен, увидимся вечером.

Когда Энн повесила трубку, Генри тут же передал ей свою и, подмигнув, бросил Лайону:

– Похоже, нам придется подыскать Энн личную секретаршу.

– Эй, какой у тебя адрес? – пропела в трубке Хелен. – Мне он нужен, чтобы переслать тебе мой подарок-сюрприз.

Энн назвала свой адрес, но Хелен остановила ее:

– Ах черт, карандаш куда-то запропастился. Подожди секунду…

– Хелен, – быстро сказала Энн, – спросите мой адрес у Нили О’Хара.

– У кого?

– У Нили О’Хара. Она занята в вашем шоу, а мы c ней живем в одном доме. Она вам и запишет мой адрес.

– А что она делает в шоу? Хористка, что ли?

– Да. Но сначала она выступала в группе «Гаучерос».

Последовала короткая пауза, затем Хелен сказала:

– А, так это та самая девица?

– Хелен, она моя самая близкая подруга. Ей только что исполнилось семнадцать. У вас в шоу она танцует, но она умеет и петь. Она в самом деле очень одаренная.

– Ладно, – веселым голосом ответила Хелен. – Так и быть, возьму твой адрес у нее. Значит, ты считаешь, что петь она тоже умеет? Может быть, я смогу ей как-то помочь. Ей действительно вначале не повезло. Честное слово, я к этому не имею никакого отношения. Но не важно, может, теперь я чего-нибудь для нее соображу, есть тут у меня одна идейка.

Энн вернулась за свой стол и целиком погрузилась в работу. Когда рабочий день наконец закончился, ее голова еще продолжала болеть. Вернувшись домой и взбегая по ступенькам к себе в комнату, она думала лишь о том, как сейчас уляжется подремать, но ей не удалось проскочить незамеченной мимо широко распахнутой двери в комнату Нили. Увидев Энн, Нили бросилась за ней следом, и Энн пришлось сказать:

– Нили, я до смерти устала, прямо c ног валюсь. Давай поговорим позже.

– Я тебя не задержу. Мне просто не терпится взглянуть на выражение твоего лица, когда ты увидишь подарочек Хелен. Он уже у тебя в комнате. Я позвонила c репетиции нашему консьержу и попросила открыть твою дверь.

Войдя к себе, Энн внимательно огляделась, но ничего нового, никакого пакета или коробки, не заметила.

– Смотри туда. – Нили показывала на шаткую прикроватную тумбочку.

Энн ошарашенно уставилась на стоявший на ней блестящий черный телефонный аппарат.

– Хелен заплатила за установку и за пользование за два месяца вперед. Она сказала, что к тому времени ты уже будешь женой Аллена.

– Но я не могу допустить, чтобы она делала мне такие подарки.

– Послушай, она тебе его уже подарила. Ничего не понимаю, похоже, что ты ее действительно заколдовала. Когда я ей сказала, что я твоя подруга, она отнеслась ко мне очень мило. – Увидев улыбку, которой Энн встретила ее слова, Нили тут же резко оборвала себя и крикнула: – Но все равно это ничего не меняет. Я, как и прежде, уверена, что она скотина!

Вечер в «Копакабане» прошел точно так же, как и накануне. Центром внимания по-прежнему оставалась Хелен, ее хрипловатый смех, веселый звонкий голос, постоянно окликавший кого-нибудь из знакомых. Джино все время ее заводил и не переставая подливал ей шампанского. Немного опьянев от двух бокалов того же шампанского и от дружеского внимания Хелен, Энн c радостью принимала участие в их заразительном веселье, но Аллен все больше мрачнел, молчал и был необычайно сух и сдержан.

– Мы сначала завезем Энни, – объявила Хелен, когда все наконец уселись в лимузин, намереваясь ехать по домам.

– Да, конечно, я живу совсем рядом, – поспешно согласилась Энн, делая вид, что не замечает призывного взгляда Аллена. Когда машина остановилась у ее дома, Энн буквально выскочила из нее, не дожидаясь, когда шофер откроет ей дверцу.

– Не выходи, – бросила она на бегу Аллену. – На улице страшно холодно.

Прощально помахав всем рукой, она взбежала вверх по ступенькам, успев все-таки заметить, даже в полумраке лимузина, как Аллен раздраженно стиснул зубы и нахмурился. Ровно через двадцать минут ее новенький телефон подал первые признаки жизни, огласив своим трезвоном комнату.

– Надо же мне было первой его опробовать, – бодренько затарахтела Хелен. – Неужели я тебя разбудила?

– Нет, я еще не сплю, но уже легла. – Энн испытывала настоящее блаженство, ведь даже в богатых домах Лоренсвиля телефон в спальне считался вещью неслыханной.

– Хорошо посидели, правда?

– Я прекрасно провела время. Это был, пожалуй, один из лучших вечеров в моей жизни.

– Да, точно… – Хелен чуть помолчала и заговорила уже совершенно другим тоном: – Энни, что-то c Джино у меня дела не ладятся.

– По-моему, он тоже здорово веселился, – старалась убедить ее Энн.

– Но он даже не попытался поцеловать меня на прощание, – заныла Хелен. – После тебя мы завезли домой сынулю, и я была уверена, что Джино обязательно захочет, чтобы я пригласила его к себе выпить по последней стопочке. Я даже прижалась к нему и шепнула, что у меня дома охлаждается бутылочка шампанского «Дом Периньон», но только представь себе, когда мы подъехали к моему дому, он хлопнул меня по спине и сказал: «Спокойной ночи, лапа!» И все!!!

– Ну, знаете ли… – Энн лихорадочно подыскивала нужные слова. – Его поведение показывает, как глубоко он вас уважает.

– И что мне делать теперь c его уважением? Я хочу c ним в койку!

От подобной откровенности Энн чуть слышно охнула, но Хелен невозмутимо продолжала:

– Послушай, золотце, поживешь c мое, так поймешь, что только этим мужик может доказать, что ты его по-настоящему зацепила.

– Не может этого быть, Хелен, вы ошибаетесь. По-моему, все происходит как раз наоборот.

– В задницу твое наоборот! А как иначе он может доказать, что ты ему нравишься?

– Проводя c вами все свое время, встречаясь и развлекаясь вместе.

– Ты что, издеваешься? Я считаю, что, если ты мужику приглянулась, он тут же хочет затащить тебя в койку. Даже этот ублюдок Ред Инграм, мой последний муженек, так и тот в первый же вечер, как мы c ним познакомились, набросился на меня. Правда, после женитьбы он немного сбавил обороты, до трех-четырех раз в неделю. Но когда дело дошло до раза в месяц, а потом и вовсе сошло на нет, тут я и сообразила, что пора напускать на него детективов. Естественно, сразу же выяснилось, что у него была другая баба.

– Но, Хелен, я миллион раз уже встречалась c Алленом, но он ни разу даже не пытался дать волю рукам.

– Немедленно прекрати пороть такую дерьмовую чушь!

Между ними повисло тягостное молчание, которое скоро нарушила Хелен, опять заговорив голоском маленькой обиженной девочки:

– Ну не злись на меня, пожалуйста, Энни, крошка. Я верю тебе. Но, боже святый, неужели тебе самой не хотелось, а? Я хочу сказать, а как иначе можно разобраться, подходит тебе парень в мужья или нет? А вдруг в койке он ни на что не годится. Ведь надо сначала самой удостовериться, ты что, не согласна?

– Совершенно не согласна, это не для меня.

Решительный ответ Энн заставил Хелен замолчать, но через некоторое время суровым тоном, в котором слышалось невольное восхищение, она отрезала:

– Значит, тебя интересует только его кубышка!

– Я полтора месяца встречалась c Алленом в полной уверенности, что он всего лишь бедный страховой агент.

Последовала короткая пауза, потом Хелен неожиданно спросила:

– Давай не придуривайся, говори правду – ты одна из этих фригидных дамочек?

– По-моему, нет. Я так не считаю.

– Что значит «не считаю»? Ты, может, скажешь, что ты еще девица? Энн? Куда ты пропала? Боженька милостивый! Теперь не сомневаюсь, что ты действительно еще девственница, это надо же!

– Вас послушать, так решишь, что это какая-то страшная болезнь!

– Да нет! Но даже в двадцать лет большинство девушек уже не… По-моему, черт возьми, если тебе парень понравился, так ведь самой не терпится, чтобы он на тебя накинулся. Жуть как не терпится!

– Вас так тянет к Джино?

– Конечно, но не могу сказать, что я в него уже влюбилась. Хотя все потом может случиться.

– Ну что же, бывает, так не торопите события, – устало посоветовала Энн.

– Попробую завтра вечером его расшевелить. В клубе «Ла Мартиника» завтра премьера новой программы.

– Вы c ним уже договорились о встрече?

– Пока нет. Позвоню ему завтра в контору и договорюсь.

– Хелен, а может, стоит немного подождать?

– Чего ждать-то?

– Пусть он сам вам позвонит.

– А если я буду ждать и ждать, а он так и не позвонит?

– Неужели вам захочется встречаться c ним, если инициатива все время будет исходить c вашей стороны?

В трубку Энн услышала, как Хелен зевнула и ответила:

– Почему бы и нет? Постепенно парень к тебе привыкает и забывает, хотел ли он тебя в самом начале или нет.

Энн понимала, что Джино не может три вечера подряд не встречаться c Адель, но больше всего ей не хотелось, чтобы Хелен перед ним унижалась, поэтому она сказала:

– Хелен, умоляю, сделайте мне одолжение. Не звоните завтра Джино. Дайте ему время, он сам вам позвонит.

– А вдруг нет?

– И так может быть. Он может не позвонить несколько дней, даже неделю.

– Как – неделю? Ну нет, ждать так долго я не намерена!

– Может, и не придется столько ждать. Но все-таки постарайтесь не звонить ему завтра. Может, Джино не в состоянии потратить на клуб три вечера подряд.

– Ладно, – вздохнула Хелен. – Но все равно я уверена, что мой план лучше. Дам ему еще денек, чтобы сам мне позвонил. Мне так хотелось сходить на премьеру в «Ла Мартинику»!

– Неужели больше некому сводить вас в этот клуб?

– Да нет, я всегда могу на кого-нибудь нагнать страху. Меня могли бы сводить туда мой модельер или же Бобби Ивз, мой аккомпаниатор. Но они оба – гомосеки. Беда в том, что сейчас совсем нет настоящих мужчин, кругом одни педерасты. Но не могу же я c таким пойти на премьеру. Это все равно что повесить себе на шею табличку c надписью: «Вот единственный, кого я сумела подцепить».

– А я была уверена, что стоит вам лишь глазом моргнуть – и любой мужчина будет ваш.

– Каждая девчонка так считает, впервые попадая в Нью-Йорк. В доброе старое времечко, при сухом законе, так оно все и было. Мне кажется, они знали, что делали, когда его отменили и разрешили свободную продажу спиртного, но клянусь тебе, времечко то было золотое! Существовали потрясные кабаки вроде клубов «Парк-Авеню» или «Ха-ха». А сейчас ночной жизни уже не существует, все злачные места позакрывались. Как я любила то времечко, когда и женщины, и мужчины умели приодеться как надо, когда в «Казино в парке» выступал Эдди Дючин, а светские денди запросто заходили посидеть в самые дешевые забегаловки или боксерские клубы, когда завтракать мы ездили в Гарлем… Тогда Тони не скупясь раздавал кругом пятидесятидолларовые чаевые. А сегодня? Если парень вдруг выдаст тебе двадцать пять центов, чтобы ты могла сходить в туалет, он уже считает себя жутким мотом. Но как же я любила этого Тони! Вот был мужик!

– Но мне помнится, вы говорили, что Фрэнк был единственным мужчиной, которого вы любили.

– Именно его. С Тони было так здорово, в койке он был просто артист, но и подлец порядочный, надо признаться. Фрэнки был и хорошим, и добрым, и… – Неожиданно Хелен зарыдала. – Ох, Энни! Я в самом деле любила Фрэнка… честное слово… Он был единственным, кого я любила по-настоящему. И вот его уже нет.

– Успокойтесь, Хелен, вы все-таки испытали настоящую любовь, хотя бы раз, – пробормотала Энн.

– Ты права. – Хелен уже успокоилась. – Пожалуй, мне действительно повезло заполучить парня, которого я любила. Некоторым женщинам и такого не достается!

– А разве вы не любили Генри?

– Что ты имеешь в виду?

– Но ведь вы были влюблены в Генри Беллами. – Сказав это, Энн почувствовала, что наговорила лишнего.

– Он что, тебе сам об этом сказал? – холодным тоном спросила Хелен.

Энн потрясла мгновенная и невероятная перемена, произошедшая в ней. За доли секунды искренней теплоты и приветливости как не бывало.

– Нет-нет, я просто пришла к такому выводу сама, поскольку он очень тепло о вас отзывался. – Энн старалась говорить ровным и спокойным тоном, но голова у нее кружилась от усталости и замешательства.

– Эй, подожди минутку! Боже, ты такая обидчивая! Конечно, я была c ним близка, но это было так давно. Ну и люди! Никак забыть этого не могут! Да, я c ним спала, но для меня это совершенно ничего не значило. Повторяю, для меня. В постельном смысле он меня никогда особенно не потрясал, но я была молода, он мне был необходим для карьеры – в то время мне не c кем было появляться на людях. Черт побери, когда все это было! Еще при царе Горохе! Я уже и забывать стала, что между нами вообще что-то было. Но помни, он заправляет всеми моими делами и по-прежнему мой администратор, так что, бога ради, ничего из нашего разговора ему не передавай.

– Хелен, c какой стати я должна ему это передавать? Генри мне очень нравится, и мне вовсе не хочется сделать ему больно.

Хелен снова зевнула:

– Смех, да и только! Около года назад мы c ним вместе куда-то ходили, настроение у меня было паршивое, и, возвращаясь домой, мы поехали ко мне. Решили по старой дружбе еще раз попробовать заняться любовью. И чем это кончилось? Да ничем! Притворяться я не захотела, а у Генри вообще ничего не получилось. Да он и не виноват, конечно, возраст дает себя знать, ему уже за пятьдесят. Я думаю, в его свечку фитиль уже не вставишь.

Энн, c трудом сдержав невольный возглас удивления, сказала:

– Но Джино тоже уже пошел шестой десяток…

– Он итальянец, а эти макаронники до самой старости так огнем и пылают. В койке c ними никто не сравнится. О, этот Джино! Да не могу я ждать, ужас как хочется! Послушай, я сейчас ему позвоню и пожелаю спокойной ночи, может, тогда он увидит меня во сне.

– Хелен! Не делайте этого, пожалуйста! Сейчас четыре часа утра, он наверняка спит, и вы его разбудите.

– Нисколечки! Я вдруг ни c того ни c сего подумала о нем. Знаешь, о чем это говорит? Это значит, что он тоже думает обо мне. Если вдруг неожиданно вспомнишь о ком-нибудь, значит этот человек тоже в этот момент подумал о тебе. Всегда так бывает.

– Но вы не вдруг подумали о нем. – Сердечность, c которой говорила c ней Хелен, вернула Энн уверенность в том, что они подружились. – Мы уже почти час то и дело упоминаем Джино. Ему нельзя сейчас звонить, поймите меня, Хелен!

– Так и быть, – пообещала Хелен. – На этот раз послушаюсь тебя и дождусь, пока он мне сам позвонит.

– Вот это будет правильно.

– О’кей, ангелочек, – сонно пробормотала Хелен. – Завтра опять поговорим. Выспись как следует…

Прошло три дня, но Джино так и не позвонил. Хелен по нескольку раз в день напоминала Энн об этом. Она звонила ей на работу, звонила домой, когда Энн переодевалась, собираясь встретиться c Алленом, она звонила ей даже в два часа ночи.

Нили также постоянно требовала от Энн советов. Она собиралась ехать вместе c Мэлом на семейный обед в Бруклин к его родителям. Нили вытащила все свои платья, и Энн должна была помочь ей принять окончательное решение, какое же из них надеть для столь торжественного случая. Сама Нили уже не сомневалась, что ей лучше всего подойдет платье из лиловой тафты, но ей хотелось, чтобы Энн одобрила ее выбор. Но не тут-то было. Энн посоветовала ей надеть шерстяное платье цвета бронзы. Нили заупрямилась, считая, что оно старое, так как было куплено еще два года назад, оно казалось ей совершенно неподходящим. Их бесконечные споры продолжались не переставая, но в конце концов Нили сдалась и согласилась c выбором Энн, в глубине души уверенная, что совершает большую ошибку.

Контора Генри Беллами жила делами, связанными c радиошоу Эда Холсона. Энн это только радовало, от всех забот и волнений, связанных c работой, у нее еще больше поднималось настроение. А работы было хоть отбавляй, она всем была нужна: и Генри, и Хелен, и Нили; ей казалось, что она поднимается на Эверест и изумительный горный воздух пьянит ее и придает ей новые силы. Даже если каждую секунду все может вдруг измениться и градом посыпятся трудности и опасности – не страшно, такова жизнь, в ней нужно быть активным участником, а не сторонним и пассивным наблюдателем.

На четвертый день загадочного молчания Джино Хелен потребовала решительных действий.

– Слушай, мне плевать, занят он или нет, – кричала она в трубку. – Если мужику ты глянулась, то он мог бы хотя бы позвонить поздороваться.

– Да как сказать… может быть, я ошиблась. То есть я хочу сказать, что он может быть к вам равнодушен, – осторожно подбирая слова, говорила Энн.

На вечер Аллен купил билеты в театр, было уже поздно, а Энн еще хотела зайти домой переодеться.

– Неправда, я ему понравилась, я это сразу почувствовала, – упрямо твердила Хелен. – Я сейчас позвоню ему сама.

– Хелен, не делайте этого, пожалуйста.

– Послушай, твои советы для придурков. Вот послушалась тебя, и что я c этого поимела?

– Но вы сами только что сказали, что если бы вы ему приглянулись, то он бы обязательно позвонил, – терпеливо продолжала уговаривать ее Энн.

– Я слишком все затянула. Если бы я тогда сразу ему позвонила, то сейчас он бы уже не мог без меня, привык бы. Господи боже мой! Вот так у меня всю жизнь. Я всегда получаю пинок в задницу… – Хелен заплакала. – Честное слово, Энн. Стоит мне только по-доброму отнестись к мужику, он тут же меня бросает. Мне причинили столько зла, как ни одной другой женщине в мире. И что я имею? Одна работа круглые сутки, на мне все кому не лень делают деньги, а я сама так одинока. Я решила, что понравилась Джино, да и ты сама так решила, еще в тот первый вечер в «Эль-Марокко». Но почему же он все-таки не звонит, скажи мне, Энни?

Сердце Энн переполнилось жалостью и сочувствием к этой женщине. Ведь она сама их познакомила, значит, несет некоторую ответственность за происходящее. Нехорошо, что Джино так ни разу и не позвонил Хелен. Что плохого было бы, если бы он иногда c ней встречался, ему-то хуже не будет. Наоборот, он должен быть польщен.

– Хелен, пожалуйста, потерпите еще один денек…

Вечером, после театра, Энн сама предложила Аллену поехать в «Эль-Марокко». Джино был там и сидел за своим обычным столиком. Увидев их, он радостно замахал рукой, приглашая их присоединиться к нему. Адель в своей новой норковой шубке вся сияла от счастья, она сидела, продев по-хозяйски свою руку в согнутую в локте руку Джино. Глядя на них, Энн начала сомневаться, стоило ли ей сюда приходить. Она не понимала, чего она рассчитывала добиться. Она успела уже позабыть, насколько Адель великолепна. К их столику подошел Ронни Вульф, и Адель заговорила c ним о новом ночном клубе, который должен был открыться на следующий день. Джино быстренько начал составлять компанию для совместного посещения этого клуба и пригласил, конечно же, Энн и Аллена. Энн поняла, что ее сегодняшний приход в «Эль-Марокко» был ошибкой. И зачем она только сюда явилась? Она, как ненормальная, понадеялась, что Джино обязательно вспомнит Хелен. Энн видела, как его рука медленно ласкает плечо Адель, и мысленно представила себе Хелен, ее расплывшиеся лицо и фигуру. Ей стало горько и больно за стареющую звезду варьете.

– Давай, Энн, потанцуй со мной. – Ее приглашал Джино, вставая, огромный и мощный, из-за стола. – Я еще ни разу не танцевал c суженой своего сына, – сказал он, подмигивая Ронни Вульфу. – Такую возможность нельзя упускать.

После того как они сделали круг по танцплощадке и Джино раскланялся со всеми знакомыми, он тихо шепнул Энн:

– Послушай, Энн, окажи мне, пожалуйста, любезность. Избавь меня от этой дамочки Лоусон.

– Я не понимаю… – начала Энн, стараясь придать своему голосу наивное простодушие.

– Она мне вечером звонила. Интересовалась, когда же мы c ней снова куда-нибудь закатимся. Представляешь, у нее хватило наглости спросить: может, я заболел, если не звоню ей.

– Но почему же вы все-таки ей не позвонили? Я была уверена, что она вам понравилась.

– Ты права. Она – хороший парень. Мне нравилось быть c ней вместе, она такая веселая. Я бы c удовольствием еще раз сходил c ней куда-нибудь, если бы этим все и ограничилось. Ей нужно другое.

В голосе Энн зазвучали ледяные нотки.

– По-моему, вам видится то, чего на самом деле нет и в помине!

– Энн! – Джино заговорил еще тише. – Я вообще не собирался тебе об этом рассказывать, но теперь придется, я хочу, чтобы ты меня правильно поняла. В тот раз, когда мы отвезли по домам тебя и Аллена, она буквально полезла мне в штаны и все упрашивала подняться к ней домой выпить по рюмочке. Мама миа! Я притворился, что ничего не понимаю и не замечаю. Мне пришлось спасаться бегством, я думал, что живым от нее не уйду. – Его даже передернуло от нахлынувших ужасных воспоминаний.

– Мне она кажется… очень привлекательной, – сдержанно заметила Энн.

– Это потому, что она в таком возрасте, что сгодилась бы тебе в матери, а тебя учили уважать старших и почитать настоящий талант. Но поверь мне, для мужчины в ней нет ничего привлекательного. Не спорю, конечно, когда она на сцене начинает выдавать какую-нибудь песенку, ей нет равных, она неповторима. Но в жизни, когда дело касается любовных радостей, – Джино бросил взгляд на сидевшую за столом Адель, – меня больше всего волнует, какое тело лежит в моих объятиях.

Энн глубоко вздохнула. Ей была невыносима сама мысль о том унижении, которое испытает Хелен, потерпев полный крах в своих планах касательно Джино. Со временем и позже, на гастролях, она, наверное, сможет забыть его. Но сейчас на карту была поставлена ее репутация.

– Вы меня удивляете, Джино, – спокойно сказала Энн. – Такой человек, как вы, создатель целой империи! И вы стремитесь уверить меня, что можете влюбиться в девушку, только если у нее смазливое личико. Не верю! Хелен Лоусон – живая легенда, настоящая знаменитость. Вы должны гордиться, что она захотела быть рядом c вами. С ней никому не стыдно было бы показаться на людях.

– Секундочку, золотце, ты все перепутала! Разве я что-нибудь говорил о любви? Ты что, на самом деле считаешь, что я люблю эту телку c куриными мозгами? Я когда-то любил одну женщину, мать Аллена, она была настоящая леди. Но если мужчина моего возраста начинает мечтать о любви, то ему надо быть начеку, его ждут большие неприятности. Кому нужна сейчас эта так называемая любовь? Мне лично нужна просто хорошенькая девушка, со здоровым и красивым телом. Мозги и талант, то бишь славу, ей иметь совсем не обязательно. Ей только надо хорошо смотреться и удовлетворять меня. Я же, конечно, не премину отблагодарить ее за все, оплачу мои обязательства в данной сделке, покупая ей на радость разные меха и побрякушки. – Он недоумевающе пожал плечами. – Скажи, зачем мне нужна Хелен Лоусон? Она же ведет себя как сучка во время течки. Умоляю тебя, Энн, держи ее от меня подальше, а то, боюсь, что-нибудь ляпну и она озлится.

– Но вы поедете в Нью-Хейвен на премьеру ее шоу?

– Куда? В Нью-Хейвен? С какой стати?

– Но, Джино, вы же сами предложили и даже дали ей обещание непременно там быть!

– Неужели в Нью-Хейвен? Господи! Туда же поездом надо трястись чуть ли не сутки. Наверняка, когда обещал приехать, я был здорово поддатый. Подожди! Да не очень-то ей хотелось, чтобы мы там были, неужели ты забыла? Передай ей, что я приеду в Филадельфию.

– Это правда?

– Нет, но времени остается еще много. Я потом что-нибудь придумаю, вывернусь как-нибудь.

– Так нельзя, Джино. Она – моя подруга, и я не хочу принимать участие в таком обмане.

– Ну что же, тогда я сам ей скажу. Я скажу ей, что она – старая корова и должна оставить меня в покое.

– Если только вы так поступите, я вас никогда не прощу. – Голос Энн был спокоен, но глаза потемнели от гнева.

Джино посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

– Ах, Энн, крошка Энн! Ну что тебе от меня нужно? Я сам не хочу ее обижать, но и быть ее голубком тоже не желаю, да и не могу.

– Съездить в Филадельфию на премьеру не составит для вас большого труда.

– А что потом? Ее это только разохотит.

– На вашем месте я бы не стала так важничать, – холодно произнесла Энн. – Безусловно, мужчина вы симпатичный, но я сомневаюсь, что Хелен умрет от вашего невнимания. Дело в том, что вас познакомила я, а я считаю, что данное обещание надо обязательно сдержать. И вообще, не сомневаюсь, что, когда ее шоу начнут показывать на Бродвее, вы еще в очереди настоитесь, стремясь попасть к ней в грим-уборную, чтобы перекинуться c ней парой слов.

– Хорошо-хорошо, успокойся. Боже меня упаси от ссоры c будущим членом нашей семьи. Давай договоримся. Я приеду в Филли – оттуда есть ночной поезд, которым я смогу вернуться в тот же день, – но при условии, что ты даешь слово избавить меня от нее на все оставшееся время. Ну как, пойдет?

– Ладно, Джино, я согласна, договорились.

Объясниться и уговорить Хелен оказалось гораздо сложнее, чем Энн предполагала. Ей пришлось придумать сказочку о том, что у Джино горит какой-то новый коммерческий контракт и он занят им по горло, так что на встречи c ней у него не остается ни секунды, но он твердо обещал приехать на премьеру в Филадельфию.

– Подумаешь, причина! Он занят, видите ли! Надо же! Коммерческий контракт! – взвизгнула Хелен. – А я тут чем занимаюсь, по-вашему, черт меня возьми? Картошку чищу?

– Но вы сами хотели, чтобы он приехал в Филли, а не в Нью-Хейвен, – убеждала ее Энн.

– Правильно, но контракт, я думаю, сплошное вранье. Пойми, как бы ни была я сама занята, я всегда найду время встретиться c понравившимся мне человеком.

– В таком случае постарайтесь его забыть, – устало ответила Энн. – Он не стоит таких волнений.

– Но ведь мне нужен мужчина, а в данный момент у меня вообще никого нет, Энни. – В голосе Хелен снова зазвучали жалобные нотки. – Так что я должна, мне просто необходимо заполучить Джино!

– Хелен, подумайте, а вдруг Джино вовсе не желает иметь постоянную девушку…

– Ты ошибаешься. Я все про него разузнала, все его страстишки раскопала. Он встречается c одной хористочкой, здоровая такая деваха, ее, кажется, зовут Адель.

– Вам и это известно?

– А как же! Я всегда читаю светскую хронику. Но соображай: он встречался со мной, когда она и так у него уже была, верно? Значит, он по ней не больно сохнет. Мне говорили, что он содержит ее уже где-то c полгода, но, заметь, он не настоял на том, чтобы она бросила сцену и посвятила ему всю себя. Поэтому я и решила, что он вполне созрел для перемены партнерши. Вот я и стану его новой любовью! Оба раза, когда были вместе, мы прекрасно повеселились. Я сразу поняла, что ему приглянулась. Думаю, причина в том, что я не такая, как все остальные, – ну, знаешь, я легенда, знаменитость и так далее, вся эта чушь, – вот он и струхнул немного. Вот возьму и позвоню ему прямо сейчас!

– Не надо, Хелен!

– Ну что еще? Господи ты боже мой! Если он занят, он просто скажет «нет», и мы сегодня c ним не встретимся. А если я буду сидеть и не звонить, он может совсем не появиться!

– Хелен, но он же приедет в Филадельфию.

– Откуда мне знать, что это так?

– Мы c Алленом тоже едем туда. Я вам даю слово, Джино там обязательно будет.

– О’кей! – Хелен снова повеселела. – Может, все складывается к лучшему. Следующие десять дней обещают быть весьма напряженными и суматошными. После премьеры в Филли устраивают большой прием. Мы c Джино забежим на него на секундочку и сейчас же удерем ко мне в номер и зададим шороху. Вот посмотришь, Энни, как только я затащу его в койку…

Неделя до премьеры в Нью-Хейвене, до дня, который Нили назвала «днем бегства», прошла в постоянных потрясениях и была полна бурных событий. В контору то и дело приходили сценаристы и устраивали взволнованные заседания-разбирательства по поводу радиошоу Эда Холсона. Хелен звонила Энн по нескольку раз в день, иногда чтобы просто поболтать, но в основном для того, чтобы пожаловаться на Джино. Ее костюмер видел Джино вместе c Адель Мартин три вечера подряд в «Эль-Марокко», о чем он тут же сообщил Хелен, которая стала выспрашивать Энн, что же это за «коммерческий контракт», которым так занят Джино.

– Но, Хелен, – пыталась объяснить ей Энн, – он всегда встречается c Адель после одиннадцати вечера, ведь она занята в выступлениях. Они, наверное, просто выпивают по стаканчику, вот и все.

– Я бы тоже от этого не отказалась, хоть на минутку c ним бы встретилась.

– Уверена, что он слишком высоко вас ценит, чтобы заставлять дожидаться его допоздна.

В разгар всей суматохи и волнений c новыми претензиями стал приставать к Энн и Аллен. Поскольку, занятая последними предпремьерными приготовлениями, Хелен оставила их на время в покое, между ними снова установились прежние свободные и дружеские отношения. Но однажды, когда они сидели в клубе «Аист» и Энн безмятежно помешивала соломинкой шампанское, делая вид, что прихлебывает его, он вдруг спросил:

– Энн, и как долго это будет продолжаться?

– Что именно?

– Когда мы наконец поженимся?

– Поженимся? – ровным бесцветным тоном повторила Энн.

– Но ведь это предполагалось c самого начала?

– Аллен, а я уже было решила, что ты все правильно понял. Я хочу сказать…

– Я только сказал, что подожду. Я и прождал уже целый месяц.

– Но, Аллен, я не хочу выходить замуж.

Когда он снова заговорил, в его глазах появилось какое-то странное выражение.

– Мне бы очень хотелось выяснить для себя, чтобы определиться, тебе не нравится сама идея брака или же не нравлюсь лично я?

– Ты же знаешь, что к тебе я отношусь хорошо и сказать, что ты мне не нравишься, не могу. По-моему, ты очень мил.

– Боже мой! – почти простонал Аллен.

– Ну не могу же я сказать, что люблю, если это не так, – сказала Энн, чувствуя себя совершенно несчастной.

– Тогда скажи мне кое-что. Ты вообще любила кого-нибудь?

– Нет, но…

– А как ты сама считаешь, ты способна любить?

– Конечно!

– Но не меня, да?

Энн снова поболтала соломинкой в бокале c шампанским, внимательно следя, как лопаются пузырьки. Она боялась смотреть Аллену прямо в глаза.

– Энн, по-моему, ты боишься секса.

Энн взглянула на него и сказала:

– Полагаю, что сейчас ты скажешь, что мои чувства еще не проснулись, что я ни в чем не разбираюсь и ты постараешься все это изменить, то есть разбудить во мне женщину.

– Совершенно верно.

Энн пригубила шампанское, опять стараясь не встречаться c ним взглядом.

– Наверное, тебе и раньше приходилось слышать подобные разговоры, – сказал Аллен.

– Нет, такое можно услышать только в самых низкопробных фильмах.

– Все это кажется банальным как раз потому, что постоянно случается в жизни. А смеяться над истиной проще всего.

– В чем ты видишь истину?

– Ты просто боишься жизни, ты не знаешь, что такое жить по-настоящему.

– Значит, такое у тебя сложилось обо мне впечатление? И только потому, что я не бросилась сразу тебе на шею и не спешу стать твоей женой. – В ее глазах мелькнуло подобие легкой улыбки.

– Неужели ты действительно убеждена, что нормально быть девственницей в двадцать лет?

– Но девственность еще не порок и не болезнь.

– Может быть, в Лоренсвиле все так считают. Но мне помнится, ты говорила, что вовсе не хочешь быть похожей на тамошних обитателей. Так позволь мне изложить тебе некоторые реальные факты. Большинство двадцатилетних девушек уже давно не девушки. Более того, многие из них переспали в первый раз c парнями, к которым они относились совершенно спокойно. Попробовать в первый раз, что это такое, их заставили любопытство и естественное сексуальное влечение. По-моему, ты еще ни разу ни c одним парнем не обнималась как следует. Так как ты можешь судить, нравится тебе что-то или нет, если ты не пережила этого сама? Неужели ты всегда такая спокойная и сдержанная, неужели у тебя не бывает никаких других эмоций, влечений и желаний? Неужели нет человека, рядом c которым ты можешь оттаять и расслабиться, дать волю своим чувствам? Ты вообще когда-нибудь кого-нибудь обнимала просто так, потому что тебе вдруг захотелось это сделать? Женщину, мужчину или ребенка? Энн, я не могу до тебя достучаться, между нами как будто невидимая стена. А я тебя люблю. Я не могу позволить, чтобы ты превратилась в еще одну старую деву новоанглийского образца. – Аллен схватил ее руки и сжал их. – Ну взгляни на меня, хотя бы на секундочку. Я не поверю, что нет человека, к которому ты была бы неравнодушна. Мне иногда так и хочется взять тебя за плечи и хорошенько встряхнуть, может быть, тогда на твоем идеальном личике появятся наконец живые человеческие чувства. Неужели прошлый четверг тоже ничего для тебя не значил?

– Четверг… – Энн лихорадочно пыталась вспомнить, что же было в тот день.

– Это был День благодарения, Энн. Мы его отмечали в ресторане «Двадцать один». Господи, неужели тебя действительно ничего не трогает? А я так надеялся, что ты пригласишь меня на этот день в Лоренсвиль и познакомишь c матерью и тетей. Мне так этого хотелось!

– В пятницу кому-то обязательно нужно было быть в конторе, а мисс Стайнберг уехала в Питтсбург к семье.

– А ты? Ты единственный ребенок у своей матери. Разве вы не близкие люди? Что она думает о нас c тобой? Ты понимаешь, что ты вообще никогда даже имени ее не произносишь?

Энн продолжала вертеть в руках соломинку, мысленно отвечая на все его вопросы. Сначала она писала матери каждую неделю, но, получив от нее несколько писем, довольно сухих и натянутых, как будто та отвечала дочери лишь из чувства долга, перестала ей писать. Ее мать совершенно не волновали ни Нью-Йорк, ни Нили, ни Генри Беллами.

– Я позвонила матери после того, как газеты сообщили о нашей помолвке.

– Как она к этому отнеслась?

В ушах Энн зазвучали слова матери:

«Ну что же, Энн, тебе лучше знать, что ты делаешь. Все в Лоренсвиле уже узнали о твоей помолвке из бостонских газет. По мне, так все нью-йоркские мужчины одинаковы, и никто не знает ничего об их семьях. Я уверена, что твой жених не может быть родственником Куперов из Плимута».

Вспомнив свой разговор c матерью, Энн едва заметно улыбнулась и сказала:

– Она ответила, что я сама себя лучше знаю. И как всегда, она ошиблась.

– Когда же я c ней познакомлюсь?

– Не знаю, Аллен.

– Ты что, хочешь работать у Генри Беллами всю оставшуюся жизнь? Это предел твоей мечты?

– Нет…

– Так все-таки, чего же ты хочешь, Энн?

– Говорю тебе, что не знаю. Я знаю лишь то, чего я не хочу делать! Я не хочу возвращаться обратно в Лоренсвиль. Ни за что! Лучше умереть! – Она даже вздрогнула. – Я не хочу выходить замуж – пока не полюблю. А мне так хочется влюбиться! Аллен, пойми, мне ужасно хочется полюбить. Я хочу иметь детей – дочку, например. Я бы так любила ее, всегда была бы c ней рядом…

Аллен просиял, услышав эти слова.

– Умница. С тех пор как мы познакомились, ты впервые была со мной так откровенна. Может быть, ты и не любишь меня, но ты стремишься к тому же, к чему и я. У нас будет маленькая девочка – перестань, не возражай, пожалуйста. – Он прижал палец к ее губам, заставляя ее замолчать. – И наша маленькая девочка будет учиться в самых лучших школах и станет светской львицей. При твоей внешности и происхождении мы сможем – а я сделаю все, что от меня зависит, – попасть в высшее общество, вращаться среди людей респектабельных. Вот посмотришь, мы добьемся всего. Хватит c меня Майами и «Копакабаны», мы поселимся в Ньюпорте, в Палм-Бич.

– Пойми же наконец, Аллен, я тебя не люблю.

– Ты сама сказала, что сейчас ты никого не любишь. Но я заметил, как засверкали твои глаза, когда ты говорила о своем желании полюбить и иметь ребенка. Тебя переполняют живые чувства, им только нужно дать выход, они проснутся. Ты принадлежишь к типу женщин, как мне кажется, которые, раз испытав, что такое секс, потом не знают удержу, а в постели становятся просто ненасытными…

– Аллен, прекрати сейчас же!

– Не зарекайся! – улыбнулся он. – Все может быть! Не отказывайся от того, чего еще не попробовала. Не хочу хвастаться, но я не мальчик и кое-что умею. Я расшевелю тебя. Ты будешь еще умолять меня…

– Я не собираюсь здесь сидеть и выслушивать подобные намеки!

– Ладно, перестал. Больше не скажу ни слова. И до Рождества приставать со свадьбой тоже не буду. Назначим день свадьбы после него.

– Нет, Аллен…

– Я всегда получаю то, чего хочу, запомни, Энн. А я очень хочу тебя. Я хочу, чтобы ты меня полюбила. И ты обязательно меня полюбишь! Теперь все, молчу. Ни словечка на эту тему до Рождества.

Их разговор состоялся во вторник, а в среду участники шоу «Все звезды» отправились в Нью-Хейвен готовиться к вечерней премьере, которая была назначена на пятницу. В четверг Генри Беллами сказал:

– Да, между прочим, Энн. Завтра в час дня мы едем поездом в Нью-Хейвен. Я заказал тебе номер в отеле «Шафт».

– Мне?

– А разве ты не хочешь поехать? Нам c Лайоном нужно будет готовить все к премьере, и я решил, что ты тоже, наверное, будешь не прочь к нам присоединиться. В конце концов, Хелен твоя подружка, и c крошкой О’Хара ты в приятельских отношениях.

– Я поеду c огромным удовольствием! Я никогда не присутствовала на первой премьере шоу-программы.

– Да неужели? Тогда не забудь пристегнуть боковые ремни, премьера в Нью-Хейвене – это все равно что боевой вылет!

Декабрь, 1945 год

Они встретились на Центральном вокзале. Было свежо и прохладно. Гладко выбритое лицо Генри казалось утомленным и слегка отекшим. Лайон приветливо и тепло улыбнулся Энн.

Разместились они в вагоне-салоне, где мужчины сразу же открыли свои дипломаты и погрузились в изучение контрактов и других юридических документов. Для них пребывание в поезде было всего лишь продолжением обычного рабочего дня.

Энн читала журнал, но никак не могла сосредоточиться. Яркий солнечный свет, сиявший в окнах, резко высвечивал холодную зимнюю наготу местности, по которой мчался поезд. Энн сразу вспомнила Лоренсвиль, потому что в Нью-Йорке человек забывал, какой ледяной и мрачной может быть зима. Неоновые огни, вечно спешащие толпы, заполненные машинами и такси улицы превращали снег в серую грязь, а эту грязь – в какую-то мутную воду, исчезавшую так быстро, что уже и представить себе было невозможно, что где-то за пределами города раскинулись пустынные снежные равнины внешнего мира. О, зимнее одиночество! Долгие вечера, проведенные вместе c матерью и тетушкой Эми в их большой чистой кухне. Иногда, правда, они ходили в кино или поиграть в кегли или бридж. Энн мысленно возблагодарила Бога за то, что Он дал ей силы бежать от такой жизни. Боже, молила она, не заставляй меня возвращаться назад, никогда и ни за что.

Когда они подъехали к полутемному вокзалу Нью-Хейвена, щелкнули, закрываясь, замки дипломатов, мужчины встали и потянулись, разминаясь после долгого сидения в одном положении. По усталому лицу Генри было видно, что он предчувствует, что ничего хорошего его здесь не ждет, и такое уже случалось c ним не раз.

– Ну что, пошли – прямо на передовую, – сказал он.

Лайон взял Энн за руку:

– Пошли, девочка. Ты должна получить массу удовольствия от первой премьеры в Нью-Хейвене. Ради бога, не слушай Генри, а то он все тебе испортит.

– Я бывал здесь раз пятьдесят, – жалобно начал Генри. – Но лишь в очередной приезд вспоминаю, насколько я его ненавижу. Нью-Хейвен в любое время не подарок, так и жди неприятностей, но если у них идет шоу Хелен Лоусон, тогда это уже полный облом.

Гостиница «Шафт» имела мрачный и неприступный вид.

– Иди умойся и приходи к нам, мы будем в баре, – сказал Генри. – Кстати, на твоем месте я не стал бы сразу звонить Хелен. В Нью-Хейвене к ней страшно подойти, вполне может прикончить. Она наверняка сейчас в театре. Я схожу туда и покажусь ей. Он совсем рядом.

Энн быстро распаковала сумку. Хотя комната была маленькая и унылая, настроение взволнованного ожидания, в котором все время пребывала Энн, не покинуло ее. Ничто в этот день не смогло бы испортить ей настроение. Она чувствовала себя как девушка, впервые в жизни одна отправившаяся в далекое путешествие, ее переполняло предчувствие чего-то совершенно чудесного и необыкновенного, что вот-вот должно c ней случиться.

Энн подошла к маленькому окну и посмотрела вниз, на улицу. Ранние зимние сумерки уже опустились на город. В сером полумраке постепенно загорались уличные фонари. Напротив гостиницы неуверенно мигала неоновая вывеска какого-то ресторанчика. Услышав резкое треньканье телефонного звонка, Энн быстро оглянулась и направилась к телефону. В трубке раздался голос Нили:

– Я только что вернулась c репетиции. В театр заходил мистер Беллами, ему нужно было повидать Хелен. Он мне сказал, что ты здесь. Я страшно рада!

– Я тоже. Как идут дела?

– Кошмарно, – выпалила в своей обычной манере Нили. – Вчера вечером у нас была репетиция в костюмах, и мы пробыли в театре до четырех утра. Хелен пытается увести еще одну песню у Терри Кинг. Терри в бешенстве убежала вчера c репетиции, а сегодня днем явился ее администратор на разборки c Гилом Кейсом. Терри уверена, что Хелен не сможет отобрать у нее эту песню. А танец c «Гаучерос»? Жуть одна! Готова поспорить, что его выкинут из шоу, а Чарли и Дик получат пинок под зад, их уволят, – весело прибавила Нили.

– Да, похоже, что дела плохи. Хелен уже вернулась к себе?

– Нет, она еще в театре. Заперлась в своей гримерной вместе c Генри Беллами. Понятия не имею, как им удастся все уладить.

– Ты хочешь сказать, что завтра премьера не состоится?

– Ну нет! Занавес уж всяко поднимется, – радостно успокаивала ее Нили. – Но суматоха будет еще та. Энн, ты знаешь, Мэл ко мне приехал.

– Он, наверное, приехал c нами на одном поезде.

– Нет. Он приехал вчера вечером. – Немного помолчав, Нили сказала: – Энн, я… то есть мы это сделали.

– Что именно?

– Сама понимаешь что.

– Нили, ты хочешь сказать, что вы…

– Ага, то самое. Было страшно больно, и я не могла кончить. Но Мэл сделал так, что я все равно кончила, по-другому.

– О чем ты говоришь, не понимаю!

– Он меня лизал.

– Нили, побойся Бога!

– Прекрати, Энн. Перестань вести себя как старая дева. Держись проще. Если ты ничего не чувствуешь к Аллену, это еще не доказывает, что я потаскушка. Я, между прочим, люблю Мэла.

– Поэтому, значит, все позволено.

– Да, черт возьми! Мы оба хотим друг друга. Сейчас никто не женится только для того, чтобы иметь право заниматься любовью. Мэл любит и уважает меня сегодня ничуть не меньше, чем вчера. Наверное, даже больше, потому что теперь он любит меня по-настоящему. И я его люблю. Кроме того, пока мы не можем жениться. Ему надо помогать родителям. Но если наше шоу будет иметь успех, я смогу рассчитывать на сто долларов в неделю, тогда мы сможем пожениться.

– Но, Нили, то, чем вы занимались… – Энн от смущения не могла выговорить ни слова, они застревали у нее в горле.

– Тебя смущает, что я позволила ему себя лизать? Послушай, Мэл говорит, что если двое любят друг друга, то не может быть ничего ненормального в том, как они это делают. И кстати, ощущение при этом божественное! Ох, мамочки, прямо ночи не могу дождаться, скорей бы она пришла. Энн, когда он берет мою грудь, я чувствую это всем телом, даже внизу, в этом самом месте, поверь мне. Наверняка кончать обычным способом не так здорово…

– Нили, ради бога, замолчи!

– Подожди, придет и твоя очередь. Тогда сама убедишься, что я права. Увидимся после спектакля. Следи за мной на сцене. Во втором действии у меня три строчки текста.

Лайон поджидал ее за столиком в баре.

– Генри все еще в театре. – Лицо его выражало истинное сочувствие по отношению к Генри. – Я заказал тебе имбирного пива. Пойдет?

Улыбаясь, Энн посмотрела на свой стакан:

– Наверное, мне стоило бы научиться прихлебывать виски маленькими глоточками. Я чувствую, что даже официанты смотрят на меня c неодобрением.

– И ты так же на них смотри. Никогда из ложной скромности не позволяй никому вынуждать тебя делать то, чего тебе не хочется. Сохраняй свое «я». Оставайся всегда сама собой.

– А есть ли что сохранять? Пока не уверена.

– У каждого человека есть свое «я». Даже два. Одно – подлинное, другое – для окружающих. Мне кажется, тебе нравится изображать из себя Пятницу, пока ты пытаешься разобраться в себе самой и найти свое подлинное «я».

– Мне помнится, ты говорил, что я настоящий борец…

– Думаю, что да, но борец за других.

Энн медленно потягивала пиво. Лайон предложил ей сигарету и спросил:

– Я что-нибудь не так сказал?

– Нет, что ты. По-моему, ты сказал мне сущую правду. – Энн весело посмотрела на него. – Но один раз я все-таки сражалась по-настоящему. Я…

– Да, ты сумела переехать в Нью-Йорк. Но признайся мне, Энн, это что, так и останется единственной славной победой в твоей жизни?

– А ты? – Ее глаза вдруг гневно сверкнули. – Война кончилась, и жизнь продолжается. Неужели тебе снова придется сражаться?

– Именно этим я и занимаюсь в данный момент, – тихо сказал он.

– Похоже, что, когда я c тобой, я не в состоянии сказать что-нибудь веселое и приятное, – расстроенно произнесла Энн. – Но сегодня не я завела этот разговор. Пожалуй, мне сейчас лучше будет выпить виски.

Лайон сделал знак официанту, и тот принес два бокала. Энн подняла свой и произнесла:

– Может быть, если я волью в себя его содержимое, я сумею сказать что-нибудь такое, что тебя рассмешит.

– Буду рад посмеяться. Но для этого тебе вовсе не обязательно пить виски.

Одним глотком она проглотила половину бокала. Затем, поморщившись, слабым голосом заметила:

– Вкус отвратительный, но ничего смешного мне по-прежнему не приходит в голову.

Лайон взял у нее бокал.

– А почему тебе так важно меня рассмешить?

– Я видела тебя тогда, в «Ла Рондо», ты был c Дженнифер Норт. Вы все время смеялись, и я решила… – Энн протянула руку, чтобы забрать у него свой бокал, и подумала: «Что же такое я говорю?» Она сделала еще один глоток.

– Не смущайся, допивай до конца. Вообще, идея c виски была неплохая. По крайней мере, видно, что сейчас ты сражаешься за себя.

– А ты, Лайон, за кого сражаешься?

– За тебя.

Их взгляды встретились.

– Тебе вовсе не надо этого делать, – тихо сказала Энн.

Он быстро взял ее за руку. Бриллиант, подаренный Алленом, будто рассвирепев, так и впился ей в руку. Но она и виду не подала, что ей больно, что почувствовала режущую остроту его граней. Глаза Лайона были совсем близко.

– Ага, сразу видно, что вы оба уже успели заглотнуть пару стаканчиков, – услышали они бодрый голос Генри Беллами, решительным шагом направлявшегося к их столику; на ходу он делал знак официанту принести ему чего-нибудь выпить.

Энн поспешно выдернула свою руку из руки Лайона. У нее на пальце действительно осталась царапина от врезавшегося в него кольца. Генри уселся, вздохнул и спокойно заметил:

– Не обращайте на меня внимания, продолжайте держаться за руки. Черт побери! Вы оба молоды, не упускайте момент! То есть я хотел сказать, что, когда молод, ты считаешь, что так будет всегда, что молодость вечна. Но в один прекрасный день просыпаешься и соображаешь, что тебе уже пятьдесят. А имена, которые попадаются в колонке некрологов, совсем не чужие, не каких-то незнакомых стариков, это имена твоих современников и друзей.

Ему принесли то, что он заказывал, и он осушил свой бокал одним глотком.

– Успокойся, Генри, – сказал, смеясь, Лайон. – Не может быть, чтобы дела действительно обстояли так плохо. – Под столом он снова нашел руку Энн и решительно и ласково сжал ее.

– Все гораздо хуже, – твердил Генри. – На этот раз, как я чувствую, нас ожидает нечто совершенно невыносимое. Либо Хелен звереет, либо я старею.

– Подожди, ты же знаешь, что всегда и везде, пока не пройдет премьера в Нью-Йорке, Хелен кидается на всех, как ядовитая барракуда, – небрежно бросил Лайон.

Генри вытащил записную книжку и уставился на лист, исчирканный множеством записей.

– Хочешь послушать, какие жалобы она мне выдала? И учти, это еще только цветочки. Перечисляю: в сцене c ударными инструментами плохое освещение; ее вечернее платье для второй сцены просто говно; когда она исполняет балладу, оркестр играет слишком громко; песня, которую поет Терри Кинг, держит все шоу, а эта дура воет, как плакальщик на похоронах; танец кордебалета в сцене сна слишком затянут; после всех ее песен гасят свет в зале, и ей придется слишком часто выходить раскланиваться; Хелен желает, чтобы дуэт, который она исполняет c актером, был переделан в соло только для нее – ее партнер, видите ли, все время фальшивит; Терри Кинг слишком жестко ведет свою роль, и из-за этого все шоу размагничивается, и так далее и тому подобное. – Генри покачал головой и сделал знак официанту принести ему еще стаканчик.

– Господи, как я ненавижу этот бар, – говорил он, оглядывая зальчик и махая рукой, здороваясь c импресарио и продюсерами, приехавшими на премьеру. – Ненавижу всех этих сукиных сынов, собравшихся здесь в надежде увидеть, как наше шоу провалится. – Он улыбнулся какому-то знакомому, сидевшему на противоположной стороне бара. – И притягивает их сюда Гил Кейс. Им до смерти хочется поглазеть, как продюсер-джентльмен сядет в лужу. Он слишком часто щеголял перед ними своим гарвардским дипломом. – Генри снова тяжело вздохнул. – Это самый поганый бар в мире, именно здесь я провел несколько самых поганых ночей в моей жизни.

Энн и Лайон обменялись улыбкой, понятной только им двоим. Энн огляделась вокруг. Для нее это был самый прекрасный зал во всем свете. «Ах, если бы можно было остановить это мгновение, – говорила она себе. – И что бы со мной ни случилось в дальнейшем, я наверняка переживаю сейчас самый счастливый день в своей жизни».

Они наскоро пообедали в старомодной гостиничной столовой. Генри и Лайон были знакомы чуть ли не c каждым из посетителей. Из актеров, участвовавших в шоу, никто так и не появился. Они, без сомнения, сидели по своим номерам, жадно глотая бутерброды и подправляя растрепавшиеся прически. Не обращая внимания на шум разговоров и общую взволнованность, Энн не отрывала глаз от Лайона. Иногда их взгляды встречались, они оба на мгновение замирали, не замечая больше никого вокруг. Энн никак не могла поверить, что это происходит именно c ней и именно так, как она представляла себе в своих мечтах.

Генри сделал знак официанту принести счет и заметил как бы вскользь:

– Энн, я вижу, что ты очень нервничаешь перед этой премьерой – ты к еде даже не притронулась. Не страшно, поешь потом. После спектакля Гил Кейс устраивает роскошный ужин.

Все билеты были проданы. Так как на премьеру понаехало множество представителей разных театральных профессий, в зале чувствовалось то приподнятое возбуждение, которое бывает лишь на премьерах в Нью-Йорке. Энн сидела в третьем ряду, между Генри и Лайоном. Погас свет, и оркестр заиграл музыкальную увертюру. В темноте Лайон взял ее за руку. Энн ответила робким пожатием, голова ее кружилась от счастья.

Спектакль открывался красивым музыкальным номером. Костюмы хористок были свежими, новенькими и броскими, и девушки, еще несколько часов назад выглядевшие вялыми и невзрачными, теперь, в своем персиковом гриме, казались настоящими красотками. Уже через несколько минут стало ясно, что спектакль будет иметь шумный успех, – вся атмосфера как бы накалилась от невидимого тока, связавшего в единый организм зрителей и участников шоу. Когда на сцену вышла Дженнифер Норт и, озаряемая прожектором, прошлась между рядами хористок, громкий вздох восхищения прокатился по залу. Она двигалась медленно, плавно извиваясь в такт музыке, расшитое золотыми бусинками платье плотно, как перчатка, облегало ее роскошное тело.

– Боже всемогущий! – прошептал потрясенный Генри. Перегнувшись через Энн, он обратился к Лайону: – Послушай, дело верняк, мы своего не упустим. Видишь, там сидят Вайс из фирмы «Двадцать первый век» и Мейерс из «Парамаунт». Она, несомненно, получит пятилетний контракт c одной из них.

– Но условия должны быть соблазнительными, – ответил Лайон. – Она же втрескалась в Тони Полара и бросит его только в том случае, если контракт будет настолько хорош, что его нельзя будет не подписать.

– Тони никогда на ней не женится. Предоставь мне уладить этот вопрос. Я обо всем позабочусь.

– А вот и твоя подружка, – быстро сказал Лайон.

Энн посмотрела на сцену, но Нили уже уходила c нее, сопровождаемая двумя хористами.

Когда на сцене появилась Хелен, действие пришлось приостановить, потому что зрители устроили ей такой восторженный прием, что он больше напоминал мгновенное массовое помешательство. Хелен стояла спокойно, слегка улыбаясь, и принимала как должное их любовь и восхищение. Она действительно была уверена, что и зрители, и актеры собрались на сцене только благодаря ей; ради нее заполнен до отказа зал и играют все музыканты в оркестровой яме; и сценарий, и книга, по которой он написан, также были созданы только для нее одной. Защищаемая огнями рампы, Хелен царственно принимала всеобщее поклонение. Если бы здесь находился Джино, он бы, несомненно, вместе со всеми кричал так же неистово и аплодировал так же горячо. Конечно, после спектакля он бы снова стал умолять Энн «отодрать» от него Хелен, но в данный момент все любили Хелен до самозабвения.

От начала и до самого конца она оставалась центром и звездой всего спектакля. Каждую исполненную ею песню встречали новые и все более восторженные овации. Это были уже не просто зрители, а члены нового культа, объединившиеся для поклонения и обожания Хелен Лоусон. Раскатистый смех, заставлявший Энн морщиться, если она находилась где-нибудь на людях, здесь казался вполне естественным и уместным, от него оживала и вибрировала вся сцена. Нили тоже сумела блеснуть в своей крошечной роли. На сцену снова выходила Дженнифер Норт в потрясающем и раскрывающем все тайны ее тела платье, зрители опять приветствовали ее громоподобными аплодисментами. Терри Кинг тоже одобрительно и много хлопали, после того как она голосом гораздо более нежным и красивым, чем голос самой Хелен, исполнила две прелестные песенки. Но Хелен подавляла, ей нельзя было не покориться, ее уверенность и властность были тоже своего рода талантом.

– По-моему, Терри очень хороша, – шепнула Энн Лайону. – Но до Хелен ей далеко. Она кажется рядом c ней весьма заурядной исполнительницей.

– К сожалению, внешность у Терри совсем не заурядна, – ответил Лайон.

В антракте все столпились в маленьком вестибюле. Гилберт Кейс сделал знак Генри идти за ним, и они прошли в соседний бар.

– Гил, я считаю, что это шоу будет у Хелен самым знаменитым, – сказал Генри, когда они уселись и стали потягивать слабенькое, разбавленное виски.

– Я тоже так думаю, дорогуша, – широко улыбаясь, ответил Гил. – Кое-что подсократим, и будет что надо. Прокат в Бостоне мне не понадобится, все подправим за четыре недели в Филадельфии.

– Сбавь обороты. Все будет так, как ты говоришь, если только подсократишь действительно в нужных местах.

Они молча глядели друг на друга. Затем Кейс заставил себя улыбнуться:

– Отстань, Генри. Ты же знаешь, что я связан по рукам и ногам. Я не могу уволить Терри Кинг. У меня c ней заключен контракт на все время проката шоу.

– И как она умудрилась его заполучить? – заинтересовался Лайон.

Гил пожал плечами:

– Отличный вопрос. Но любая хорошая инженю согласится участвовать в одном шоу c Хелен Лоусон только при наличии такого контракта. Вспомни, скольких мы уже теряли. Бетти Мобил уволили в Бостоне, она, видите ли, получила слишком хорошие отзывы критиков. А Шерри Хейнс? Ее роль выкинули из шоу в Филадельфии по той же причине, что и Бетти Мобил. Продолжать дальше? Невозможно заполучить инженю в спектакль Хелен Лоусон без подписания полного контракта, пойми ты. Правда, если согласен на любую свинюшку, тогда, конечно, можно.

– Хелен не допустит, чтобы она выступала в Нью-Йорке, говорю тебе c полной уверенностью, – спокойно сказал Генри.

– Но умоляю тебя, Генри, поговори c ней, – начал упрашивать его Кейс. – Если я уволю Терри, как я объясню это моим финансовым партнерам? На этот сезон я готовлю еще два шоу, и эти спонсоры мне крайне необходимы. Если я уволю Терри, мне придется до первого июня платить ей по четыре сотни в неделю да еще столько же девице, которую я возьму вместо нее. Прибавь к этому гонорар Хелен, ее проценты со сбора, вот и получается, что я останусь в прогаре.

– Если ты оставишь Терри, все обойдется тебе гораздо дороже плюс постоянные неприятности. Если Терри Кинг останется в спектакле, Хелен начнет придираться к другим номерам и музыкальным аранжировкам. Тебе придется три недели прокатывать шоу в Бостоне. Подсчитай разъездные и прочие расходы, и получится убытков на восемь тысяч долларов в неделю. Потом Хелен неожиданно, в один прекрасный момент, разонравятся все ее костюмы. Она пожелает, чтобы ты пригласил других поэтов переписать слова к песням. Одно это влетит тебе в двадцать пять тысяч. Но как только ты избавишься от Терри Кинг, Хелен тут же переменится, ей сразу все начнет нравиться – и шоу, и даже ты. И вы сможете ехать в Нью-Йорк прямо из Филадельфии. Все очень просто.

Гила всего передернуло.

– Ладно! Всегда найдется какой-нибудь выход или его можно придумать.

Генри молча кивнул. Кейс вздохнул и сказал:

– Попробую что-нибудь предпринять. Но, признаюсь, я уже слишком стар, чтобы устраивать подобные побоища.

Генри положил несколько банкнот на стойку бара, и они вернулись в театр.

Во втором акте возбуждение публики все нарастало. Хелен великолепно исполнила подряд две потрясающие песни, после чего ей трижды пришлось выходить кланяться под восхищенные крики «браво». Сомнений не оставалось, спектакль имел бешеный успех, публика не отпускала Хелен со сцены. Когда наконец занавес упал в последний раз, аплодисменты не прекратились, а продолжались еще довольно долго.

Генри, Лайон и Энн стояли в переполненном фойе. Генри держал в руках программку, испещренную галочками и пометками, напоминавшими о необходимости внесения в шоу некоторых изменений и сокращений, и в задумчивости морщил лоб.

– Судя по выражению вашего лица, можно решить, что шоу провалилось, – весело заметила Энн.

– Нет, что ты, солнышко. Я просто предвижу, какие баталии нам еще предстоят. – Он улыбнулся и погасил сигарету. – Хелен превзошла самое себя. На сегодняшний день это ее лучший спектакль. А теперь пошли, попробуем пробиться к ней за кулисы.

Гримерную Хелен осаждали толпы восторженных поклонников. Они все терпеливо дожидались своей очереди, чтобы успеть торопливо поздравить и поцеловать звезду, комплименты сыпались на нее как дождь. Хелен стояла в дверях своей уборной, улыбалась и выслушивала восхваления c приветливостью, которой явно не испытывала. Увидев пробивавшихся сквозь толпу Генри, Энн и Лайона, она весело рявкнула: «Привет, заходите ко мне» – и кивком головы указала на дверь своей уборной. Когда Энн проходила мимо нее, Хелен шепнула ей: «Как только отделаюсь от этой мелюзги, поедем на ужин к Гилу», – затем приветливо повернулась к очередному поклоннику, ослепительно улыбнулась и продолжала шумно и весело принимать поздравления.

Когда они приехали к Гилу, прием уже был в полном разгаре, но при появлении Хелен все замерли и повернулись к ней. Последовала секунда полного молчания, тут же прерванная взрывом аплодисментов. Приглашенные устроили ей настоящую овацию. Хелен ответила на столь горячий прием улыбкой и широким взмахом руки, сделав знак гостям продолжать веселиться. Откуда-то выскочил пресс-агент шоу и поспешил проводить ее к группе собравшихся местных репортеров и наиболее влиятельных спонсоров. Лайон отвел Энн в какой-то тихий уголок, принес ей стакан имбирного пива и тарелку неаппетитных, засохших сэндвичей c курицей.

– На том конце зала подают горячее, – сообщил он, усаживаясь c ней рядом. – Попозже, когда народ поразбредется, я попробую что-нибудь раздобыть.

– Я не хочу есть, – доказывала Энн, пробуя жевать один из жалких безвкусных сэндвичей. Она оглянулась вокруг, выискивая кого-то взглядом. – Что-то Нили не видно.

– Боюсь, что сюда приглашены только ведущие исполнители. Хор и кордебалет развлекаются сами.

– Но почему? Как некрасиво!

– Ты не совсем права. Они скидываются, покупают шикарные бутерброды в магазине деликатесов, собираются у кого-нибудь из своих и великолепно проводят время, перемывая косточки всем нам, здесь пребывающим.

Неожиданно присутствующие замолчали, и Энн невольно взглянула на дверь, куда входил ведущий репортер светской хроники Нью-Хейвена Джим Тэйлор, пропустив впереди себя Дженнифер Норт. И снова, как и раньше, Энн потрясла немыслимая красота этой девушки. Тут же, как пчелы на мед, к ней бросились знакомиться спонсоры, и опять Энн поразилась той теплоте и искренней сердечности, c которыми Дженнифер обращалась со всеми, кто c ней заговаривал.

К Энн и Лайону легкой походкой подошла Хелен, придвинула к себе стул, села и сказала:

– У вас обоих голова варит, сумели выбрать себе местечко и спрятаться. Боже, как я ненавижу все эти приемы. Но ничего не поделаешь, таким образом Гилберт ублажает своих спонсоров. Хоть одну ночку в своей жизни они могут провести среди настоящих актеров, людей театра и шоу-бизнеса. – На последнем слове она сделала особое ударение и усмехнулась.

К ним подошел Гил Кейс и посоветовал:

– Вот там, дальше, вы можете взять вкуснейшего «цыпленка по-королевски» и кое-что из китайской кухни.

– Гил, скажи мне, пожалуйста, почему всегда на твоих приемах подают такую дерьмовую еду? – спросила его Хелен.

– Ну почему же, еда нормальная. Я выбирал ее по рекомендации администрации нашего отеля.

– Уверена, что они также рекомендовали тебе заказать ростбиф, но ты решил, что он слишком дорогой.

– Да ладно тебе, Хелен, – стараясь сохранить любезность, ответил Гил, – сегодняшний вечер твой, так развлекайся, – и исчез в бурлящей толпе гостей.

– Эй, Гил, ты куда? – вслед ему заорала Хелен. – Нам надо c тобой кое о чем поболтать. – Она вскочила и ринулась его догонять.

– Пропал мужик, – сказал c улыбкой Лайон.

– Неужели ты думаешь, что она не бросит эту затею, я говорю о проблемах c Терри Кинг? – спросила его Энн.

– Ни за что, не уступит ни в чем.

– Может, мне стоит поговорить c Хелен, – задумчиво рассуждала Энн. – Терри Кинг хорошо играет. Надо дать ей возможность показать себя. Разве она конкурентка для Хелен? Уверена, что смогу убедить ее…

Лайон перебил ее:

– И не пытайся, Энн. А то она устроит тебе головомойку.

– Ты ошибаешься, Лайон, мы же c ней друзья. Беда в том, что никто не считает Хелен нормальным живым человеком. С ней очень легко разговаривать. Я знаю, что она меня послушается.

Он взял ее за руку и посмотрел прямо в глаза:

– Я верю, что ты искренне так думаешь, Энн, чудная Энн! Как такое прелестное существо, как ты, умудрилось ввязаться в наши крысиные бега? Тебе только кажется, что ты знаешь Хелен. Пойми, все это лишь маска, на самом деле она отлита из чугуна.

– Неправда, Лайон. Я действительно поняла настоящую Хелен. По ночам, когда любой человек неизбежно скидывает маску, мы c ней долго разговариваем по телефону. Она говорит от чистого сердца. Женщина она замечательная. Суровость в ней чисто внешняя, а людям лень заглянуть и узнать, что под ней скрывается.

Лайон недоверчиво покачал головой:

– Могу согласиться, что некая милая черточка у нее присутствует, но настоящая Хелен другая. Должно же быть у нее в характере что-то доброе, редко проявляемое и мгновенно скрываемое, когда ей того захочется, но жесткость и суровость не покидают ее никогда – они у нее в натуре, даны ей от рождения.

– Ах, Лайон…

Неожиданно все гости направились к дверям, в которых появился разносчик, нагруженный первыми номерами еще не вышедших утренних газет. Хелен тут же выхватила у него из рук несколько штук и быстро пробежала глазами колонку театральных рецензий, а Гил Кейс начал читать их вслух.

Шоу, бесспорно, имело потрясающий успех. Критики расхваливали и музыку, и книгу, по которой оно было поставлено, но самые восторженные отзывы выпали на долю Хелен. Ее называли живой легендой, величайшей из ныне живущих звезд варьете, талантливой актрисой – и так далее, и в таком же духе. Было также несколько одобрительных высказываний в адрес Терри Кинг, а несравненные прелести Дженнифер Норт превозносились до небес.

Все собравшиеся начали поздравлять друг друга. По залу бродили c бессмысленными улыбками спонсоры, пожимая всем руки и осыпая похвалами Хелен Лоусон.

– Пожалуй, наступил прекрасный момент, когда мы можем удалиться, – предложил Энн Лайон.

Они уже были почти в дверях, когда путь им преградил Генри и c невинным видом поинтересовался, куда это они направляются.

– Мы собирались зайти в кафе напротив и нормально поесть, – сказал ему Лайон.

– Ну нет, мой мальчик! Ты хочешь меня бросить разбираться со всем этим в одиночку? Не выйдет!

– Разбираться? А в чем дело? – делая вид, что ничего не понимает, спросил Лайон. – Ведь ясно уже, что шоу прошло на ура.

– Все так. Но Хелен требует немедленной встречи c Гилом Кейсом.

– Когда?

– Через десять минут, в его номере. Мне необходимо твое присутствие. Хотя бы морально меня поддержишь.

Энн, улыбкой пытаясь скрыть свое разочарование, сказала:

– Иди, Лайон, уже поздно, да я и не голодна.

– И не подумаю тебя отпускать. – Он продел ее руку в свою. – Ты говорила, что знаешь настоящую Хелен. Может, ты нам сейчас ее продемонстрируешь? Твоя помощь нам c Генри совсем не помешает.

Напряженная атмосфера, которую они ощутили, войдя в номер Кейса, разительно отличалась от праздничной приподнятости только что покинутого ими зала. Хелен c угрюмым выражением лица и так портившей ее гримасой избалованного, капризного младенца сидела на диване, потягивая шампанское из стоявшего перед ней стакана. Грим скатался и потек, образовав на ее лице некрасивые трещинки и подчеркнув все уже имевшиеся морщины.

– Это какое-то безумие! – в отчаянии воздев руки к небу, воскликнул Кейс. – Мы создали лучшее шоу сезона, а сидим в тоске, как на похоронах.

– Можешь прозакладывать свою задницу, что мое шоу – блеск! – рявкнула Хелен. – Не сомневайся! Если уж я соглашаюсь выступать, то полный успех такому шоу обеспечен. Ты станешь, Гил, очень богатеньким. Сразу же продашь его киношникам, а мне останется сидеть и смотреть, как вместо меня мою роль будут играть Бетти Грейбл или Рита Хейворт. Ничего не попишешь, таковы правила игры. Но я совсем не обязана сидеть и смотреть, как маленькая шлюшка Терри Кинг моим потом и кровью зарабатывает себе билетик в Голливуд.

– Хелен, успокойся. В газетах ее имя упоминалось лишь вскользь.

– Да неужели? В одной газете написали, что она обязательно должна сниматься в кино. Между прочим, ей досталась и лучшая песня во всем шоу.

В разговор вмешался Генри:

– Хелен, перестань. Мы уже обсуждали этот вопрос. Для твоей роли эту песню никак нельзя переделать. Парни старались, просидели целых две ночи, но у них ничего не получилось. Эта песня подходит только для роли инженю.

– А про Дженнифер Норт тоже писали, что она обязательно получит роль в кино, – вставил Гил.

– Плевать! Дженнифер Норт не умеет петь!

– Но, Хелен! Терри Кинг не может тебе навредить, – убеждал ее Генри.

– Спорим на твою задницу, что не сможет! Но только потому, что я не дам ей такой возможности. Это мое шоу, а я не добренький Санта-Клаус. Единственной звездой в шоу Хелен Лоусон всегда будет только она сама!

– Но Терри очень хороша, – доказывал Гил. – Две песни, которые она исполняет, делают наше шоу еще лучше, а раз так, то в конечном счете это лучше и для тебя.

– Ну так пусть она и будет ведущей исполнительницей в твоем следующем шоу. Как ты думаешь, сколько денег выложат твои спонсоры на подобное шоу?

Не выдержав, Генри поднялся:

– Хелен, послушай, ты слишком знаменита и талантлива, чтобы устраивать такие штучки. Терри тебе не соперница, но она заслуживает того, чтобы ей дали шанс выдвинуться. Вспомни, ведь ты сама когда-то была в такой же ситуации. Помнишь свое первое шоу? Что c тобой было бы сейчас, если бы Нэнси Шоу тогда, кстати, тоже в Нью-Хейвене, настояла и добилась твоего увольнения?

– Черт побери, кто теперь помнит Нэнси Шоу? – отрезала Хелен. – Слушай, Генри, когда я пришла к ним, Нэнси Шоу было уже под сорок, и, если бы она была поумнее, она бы сразу от меня отделалась. Но мозгов у нее было маловато, красотка она была что надо, а они все такие. Она, видно, решила, что внешность моя ей ничем не грозит, куда там! Так оно, наверное, и было, но звездой в этом шоу оказалась все-таки я. Увела его, можно сказать, у нее из-под носа. Но у Терри Кинг этот номер не пройдет. Она не Хелен Лоусон, отнюдь! По правде говоря, это относится и к Нэнси Шоу. Но ее ошибка научила меня многому, а именно: никто не сможет использовать ни меня, ни мое шоу ради своей личной выгоды.

Гил пожал плечами:

– У нас заключен c ней контракт на весь сезон.

Улыбка Хелен не предвещала ничего хорошего.

– Мне прекрасно известно, как получают такие контракты.

– Но, Хелен, она получила хорошие отзывы критиков. Не могу же я теперь идти к своим спонсорам и объяснять, что должен c ней расстаться потому, что она плохая актриса.

– Согласна, – более дружелюбно ответила Хелен.

– Если станет известно, что ее выгнали, твоим коммерческим делам это тоже не пойдет на пользу.

– Тут ты прав, – согласилась c ним Хелен. – Нам обоим это ни к чему. Хоть об одном мы c тобой наконец договорились. – Она прищурилась и продолжала: – А теперь давай за работу. Избавься от нее как-нибудь поумнее, без лишнего шума. У тебя получится, не сомневаюсь. Ты проделывал такие штуки и раньше.

На глазах у всех Гил вдруг как-то усох и стал как бы на три размера меньше. Затем, тяжело вздохнув, он произнес:

– Ладно. Но лучше будет отложить это до премьеры в Филадельфии.

– Ну нетушки, – зарычала Хелен. – Чтобы ее еще больше расхвалили в газетах? Я хочу, чтобы к субботе и духу ее не было!

Гил уже начинал терять терпение:

– А что будет дальше, моя дорогая? Кто заменит ее в понедельник, на премьере в Филадельфии?

– Вызови Пенни Максвелл, она уже пробовалась на эту роль. Она моментально заучивает роли. Кстати, помнишь, я c самого начала хотела, чтобы в этой роли выступала она.

– Она сейчас готовится выступать в шоу Макса Селлера.

– Ты шутишь? Боже милосердный! Она голосит, а не поет, и вообще свинья порядочная!

– Тогда решено, – сказал Гил. – Терри придется выступить в Филадельфии. Другого выхода нет. Даже если я завтра утром обзвоню всех импресарио Нью-Йорка, никто все равно не сможет вовремя подготовить эту роль.

– Я знаю, кто смог бы это сделать, – неожиданно для всех вмешалась в разговор Энн.

Все повернулись и уставились на нее.

– Я понимаю, что влезаю не в свое дело, – прибавила она, разволновавшись.

– Кого ты знаешь, ангелочек? – ласково переспросила Хелен.

– Ее зовут Нили О’Хара. Ее взяли как замену Терри Кинг. Она знает наизусть все песни, а поет она действительно замечательно.

– Исключено! – высокомерно ответил Гил. – Я взял ее в качестве замены только на время наших разъездных спектаклей. Когда мы начнем выступать в Нью-Йорке, я намерен пригласить настоящую актрису. Нили О’Хара слишком незаметна и ничтожна. Она напоминает мне «Сиротинку Эмми».

Глаза Хелен презрительно прищурились.

– А по-твоему, как должна выглядеть инженю? Рыжая, видавшая виды красотка со здоровенными титьками?

– Но, Хелен, роль уж больно хороша. Не могу же я ставить под удар премьеру в Филадельфии, беря на такую роль никому не известную девчонку?

– Нили всю жизнь выступала в варьете, – стала объяснять Энн. – Она привыкла к публике. Правда-правда, мистер Кейс, Нили может оказаться просто замечательной актрисой.

– Ладно, можно попробовать, – начал колебаться Кейс. – Если она не подойдет, за три недели в Филадельфии можно подыскать еще кого-нибудь.

Хелен поднялась и сказала:

– Тогда все улажено. Мы все можем идти спать.

– Как милые овечки, – сердито ответил Гил. – А мне придется отдуваться, разбираясь c Терри Кинг.

– Знаю я, как ты c ней разбирался, когда подписывал ее контракт, – отрезала Хелен, направляясь к дверям. – Назначь всем репетицию на завтра в одиннадцать утра, но только без меня. И давай действуй! А мне надо выспаться. Нам еще играть дневной спектакль. – Повернувшись к Энн, она сказала: – Я очень рада, что ты приехала сегодня, Энни, лапочка. Я тебе позвоню, когда лягу.

Закрыв за ней дверь, Гил повернулся к ним и осуждающе сказал:

– От вас, ребята, помощи было c гулькин нос.

– Я пытался, – ответил Генри, удрученно сутулясь. – Но я заранее знал, что все будет напрасно. – Он посмотрел на Лайона и Энн. – Да ладно уж, идите ешьте свою яичницу. А я побуду c Гилом, нам надо еще набросать планчик предстоящего избиения.

Пока они ждали лифта, Лайон спросил:

– Не сходить ли нам в ресторанчик напротив, как по-твоему?

– Мне не хочется есть.

– Устала?

– Да нет, ничуть. – Глаза Энн сияли от счастья.

– А мне хочется подышать свежим воздухом. Ну как, отважишься на прогулку по зимнему Нью-Хейвену?

Они шли по опустевшим улицам.

– Как они собираются поступить c Терри Кинг? – спросила Энн.

– Заставят ее уйти по собственному желанию.

Похолодало так, что даже в полумраке было видно, как при разговоре дыхание Лайона превращается в пар.

– Но каким же образом?

– Приходи завтра на репетицию, если ты, конечно, человек не из нервных.

Энн вздрогнула:

– Одно хорошо, у Нили появится возможность показать, на что она способна.

– Ты вела себя замечательно. Хотел бы я иметь такого друга.

Она взглянула ему прямо в лицо и вдруг сказала:

– А я, Лайон, кто, по-твоему? Ты думаешь, что я сейчас прогуливаюсь c тобой в холодную декабрьскую ночь только потому, что обожаю мерзнуть?

– Я сейчас c тобой, Энн, потому что я действительно твой друг. Но я реалист. Наше пребывание в Нью-Хейвене рано или поздно закончится, а у тебя останется здоровущий алмаз на пальце и приятный парень, который тебе его подарил. Ты слишком хороша для мимолетного командировочного романа!

– Разве он обязательно должен быть таковым?

– Неужели он может стать чем-то иным? – Лайон остановился и смотрел на нее c высоты своего роста.

– Он станет таким, каким захочешь ты, Лайон.

Не говоря ни слова, он развернул ее и потащил назад, в гостиницу, так же молча они вошли в его комнату, как две капли воды похожую на ее собственную, невзрачную и старомодно обставленную. Лайон помог ей снять пальто, повесил его, какое-то мгновение нежно глядел на нее, а затем раскрыл ей объятия. Она бросилась к нему, к его губам, твердым и еще холодноватым от ночного воздуха, но столь же нетерпеливым и настойчивым, как и ее собственные. Она сама обняла его и поразилась той страстности, c какой стала отвечать на его поцелуи, как будто вся ее жизнь была лишь ожиданием этого момента. Энн прильнула к нему, самозабвенно покоряясь чудесной силе этого поцелуя.

Когда она наконец оторвалась от него и подняла на Лайона глаза, он увидел в них слезы.

– Ах, Лайон! Благодарю тебя, что ты заставил меня поверить…

– Поверить? Во что?

– Я… я не могу сейчас объяснить… просто обними меня.

Она бросилась ему на шею. Лайон снова ее поцеловал, и она мысленно молила Бога, чтобы этот поцелуй никогда не кончался. Тело Энн дрожало от радости, которую давали ей его прикосновения.

Неожиданно Лайон разжал объятия, отодвинул ее от себя и, не отпуская, хриплым, но мягким голосом произнес:

– Энн, я очень хочу тебя, но решать тебе. – Он перевел взгляд на кольцо, сверкавшее у нее на пальце. – Поступай, как сама того пожелаешь. Но если даже наша встреча окажется недолгой – всего лишь любовным романчиком в Нью-Хейвене, – я не обижусь, я пойму.

– Лайон, я совсем не хочу, чтобы у нас c тобой был обычный отпускной роман.

– Сядь, Энн. – Он ласково подвел ее к краю постели. – Если бы я так о тебе думал, я ни за что бы об этом не заговорил. К тому же если бы мне нужна была подружка на выходной, то труппа в нашем шоу большая – есть из кого выбирать. Мне не пришлось бы уводить чужую девушку. На премьерах в Нью-Хейвене все как будто сходят c ума. Мы все окружены атмосферой всеобщего возбуждения, даже сумасшествия. Но в понедельник ты снова будешь в Нью-Йорке, совершенно в другом мире, и прошедшие выходные покажутся тебе такими далекими и эфемерными. Запомни, я хочу, чтобы ты знала, что, случись c тобой подобное, я… тоже не обижусь и пойму тебя правильно.

– Но что думаешь ты сам? – настойчиво спросила она. – Для тебя это тоже часть всеобщего безумия?

– Боже милостивый! – расхохотался он. – Ты и представить себе не можешь, Энн, на скольких подобных премьерах я побывал, и в Нью-Хейвене, и в Бостоне, и в Филадельфии, да по многу раз. Сегодняшняя ночь была бы самой обыкновенной, если бы не одно изумительное событие. Ты здесь, со мной!

Она протянула руку и кончиками пальцев нежно коснулась его лица:

– Я тебя люблю, Лайон.

– Тебе не нужно меня в том убеждать.

– Разве ты мне не веришь?

– Думаю, что в данную минуту ты говоришь правду. По-моему, ты не из тех девушек, которые, не любя мужчину, ложатся c ним в постель.

– Я действительно люблю тебя, Лайон, поверь мне. Я никому и никогда раньше не говорила таких слов.

Он встал и закурил сигарету. Когда он снова повернулся к ней, его лицо хранило непроницаемое выражение. Он пошел к двери и, взяв ее пальто, сказал:

– Я провожу тебя до твоей комнаты.

Ничего не понимая, она опустилась на кровать:

– Но, Лайон, что случилось?

– Я думаю, нам стоит немного подождать. Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя в понедельник, вернувшись обратно в Нью-Йорк.

– Не сомневаюсь, что по-прежнему.

– Но я не могу рисковать.

Энн медленно поднялась, в глазах у нее все плыло, когда она спросила:

– Ты в самом деле хочешь, чтобы я ушла?

– Господи, Энн, как я могу этого хотеть! Но будет лучше, если ты… а я…

Она не дала ему продолжать и смиренно, почти умоляюще сказала:

– Лайон… я хочу остаться.

Лайон как-то странно взглянул на нее, как будто стараясь осознать подлинное значение ее слов. Затем по лицу его пронеслась одна из его ослепительных улыбок, и он решительным жестом сбросил c себя пиджак. Он пересек комнату и, приблизившись к Энн, протянул к ней руки:

– Иди ко мне, моя золотая, прелестная девочка. Я старался сохранить благородство, но ты лишила меня последней возможности к отступлению. Дольше сопротивляться я не в силах.

Энн попыталась улыбнуться ему в ответ, но почувствовала, что губы ее дрожат. Он слегка обнял ее, но тут же отпустил. «А что теперь?» – лихорадочно думала Энн. Лайон уже развязывал галстук. «А что должна теперь делать я?» – продолжала размышлять Энн. Она действительно хотела лечь c ним в постель, но должны же, наверное, соблюдаться какие-то определенные правила. Не может же она начать срывать c себя одежду, как некая героиня дешевого эстрадного фарса. Господи Всемогущий, ну почему она не надела новую комбинацию и не порасспросила знакомых, как надо вести себя в подобных случаях? А он уже снимает рубашку. Ей надо что-то делать, не стоять же все время, как статуя…

Лайон расстегнул пояс и как ни в чем не бывало спросил, показав на дверь в ванную комнату:

– Тебе нужна раздевалка?

Энн тупо кивнула головой и юркнула в ванную комнату. Находясь под защитой закрытой двери, она разделась и снова замерла в нерешительности. Что, ей так, голой, и прошествовать в спальню? Она много раз мечтала, как она когда-нибудь отдаст себя человеку, которого полюбит. Но в ее мечтах все было по-другому. Она никак не могла представить себе, что все будет происходить в маленьком гостиничном номере в Нью-Хейвене! В мечтах ей виделась роскошная двухспальная кровать, муж, простерший к ней руки, и она сама в белом воздушном пеньюаре. Свет в спальне чуть теплится, а она, легко ступая, подходит к пышному ложу и, скользнув, как легкий ветерок, под одеяло, попадает прямо в нежные объятия своего возлюбленного. Далее этого момента Энн никогда не решалась заглядывать, она никогда не думала о предстоящем любовном акте, она мечтала только о том, как все будет нежно, романтично и возвышенно. Она не представляла себе определенного мужчину в роли своего возлюбленного, это был фантом, человек без конкретного живого лица. Но сейчас этот призрак ожил, приобрел реальную плоть, но где же ее белый воздушный пеньюар? Она стоит в ванной, дрожа от холода, под ярким и бесцеремонно-режущим светом лампочки и понятия не имеет, что ей делать дальше.

– Эй, там, в ванной! Куда ты пропала, я здесь умираю со скуки, – позвал ее из спальни Лайон.

Растерявшись окончательно, Энн быстро осмотрелась, схватила огромное купальное полотенце и, завернувшись в него, робко приоткрыла дверь.

Лайон уже лежал в постели, укрывшись до пояса простыней. Увидев ее, он потушил сигарету, которую курил, и протянул к ней руки. Энн повернулась, пытаясь нащупать выключатель в ванной комнате, но Лайон сказал:

– Не гаси свет, я хочу видеть тебя всю, знать, что в моих объятиях ты, а не кто-то другой.

Энн приблизилась к постели, и он взял ее за руки. Полотенце соскользнуло на пол.

– Моя прелестная Энн, – тихо прошептал он.

Смущение и неловкость, которые она испытывала, мгновенно улетучились от той естественной и непринужденной легкости, c которой он выражал свое восхищение красотой ее тела. Он отшвырнул простыню и привлек ее к себе. Чувствовать мощь его тела рядом c собственным вдруг показалось ей самым естественным ощущением, такой же естественной была невероятная и восхитительная сладость прикосновения его губ к ее губам, его настойчивые, нетерпеливые, требовательные поцелуи. Она почувствовала, что отвечает на его объятия c такой страстью, на которую не считала себя раньше способной, ее губы уже требовали все новых и новых поцелуев, она не могла ими насытиться. Его руки ласкали ее тело сначала очень нежно, но потом все более настойчиво, проникая в самые сокровенные его уголки. Но все-таки ее эмоциональное возбуждение было гораздо сильнее физического. Держать его в своих объятиях, быть c ним так близко, свободно целовать его веки, брови, губы… знать, что она ему дорога, что он хочет ее, – она и представить себе не могла, что такое когда-нибудь сбудется.

Но вдруг она почувствовала… Боже, вот наступил тот самый ответственный момент. Ей хотелось угодить ему, доставить ему радость, но боль застала ее врасплох, она наступила так неожиданно, что Энн невольно вскрикнула. Лайон тут же отодвинулся и отпустил ее.

– Энн… – начал он, и она увидела в его глазах удивление.

– Продолжай, Лайон, – взмолилась она, – все будет хорошо.

Он откинулся на подушки, едва не застонав, настолько он был поражен.

– Боже милосердный! Не может быть…

– Но, Лайон, все нормально. Я люблю тебя.

Он наклонился над ней и нежно поцеловал. Затем лег на спину и задумчиво уставился в полумрак комнаты. Энн лежала тихо как мышка, боясь шелохнуться. Он протянул руку, взял сигарету, предложил закурить и ей. Она отказалась и, чувствуя себя несчастной и жалкой, наблюдала, как он закуривает. Лайон глубоко затянулся и произнес:

– Энн, ты должна мне верить. Я никогда бы даже не прикоснулся к тебе, если бы знал…

Энн вскочила c кровати, бросилась в ванную и резко захлопнула за собой дверь. Уткнувшись лицом в полотенце, она старалась заглушить душившие ее рыдания. Лайон бросился за ней следом и, распахнув дверь, стал ее утешать:

– Не плачь, дорогая. С тобой все в порядке, все не тронуто. Ты по-прежнему девственница.

– Я плачу не поэтому.

– Тогда в чем же причина?

– В тебе! Ты не хочешь меня!

– Ах, радость моя, – он обнял ее, – как я могу не хотеть тебя? Это неправда. Я отчаянно, страстно жажду тебя. Но я не могу пойти на это. Видишь ли, мне и в голову не могло прийти…

Сквозь слезы в ее глазах засверкало гневное возмущение.

– Кем же ты меня считал? Потаскушкой?

– Ни в коем случае. Я просто был уверен, что ты наверняка уже была c кем-нибудь, когда еще училась в колледже, и c Алленом, конечно же.

– Аллен ко мне ни разу не притронулся!

– Теперь мне это ясно как день.

– Неужели для тебя это имеет такое огромное значение? То, что я еще девушка.

– Невероятное.

– Тогда извини меня.

Энн не могла поверить, что произносит подобные слова. Все было как в каком-то кошмарном безумном сне. Они стоят оба голые, в ярком, обезображивающем все свете неприкрытой лампочки и спорят о том, что всегда считалось и должно считаться священным. Энн схватила полотенце и набросила его на себя. Когда она заговорила, голос ее дрогнул, ей пришлось отвернуться, чтобы скрыть слезы, вновь выступившие у нее на глазах от невыносимого чувства унижения, которое сжимало ей горло.

– Пожалуйста, уйди, я хочу одеться. А я-то всегда думала, что человек, которого я полюблю, будет счастлив, что я…

Лайон не дал ей закончить. Он наклонился, поднял ее на руки и понес обратно в спальню.

– Я просто ошалел от счастья, – прошептал Лайон, – потерял голову, поэтому и повел себя как круглый дурак и идиот.

Он осторожно опустил ее на постель и лег рядом.

– Я постараюсь быть сдержанным и осторожным, – тихо сказал он. – Но если ты все-таки решишь, что не хочешь, – скажи мне прямо.

– Я хочу, не сомневайся. – Она уткнулась лицом куда-то ему в шею, отчего ее голос стал еще глуше. – Я же тебя люблю, Лайон, и хочу доставить тебе радость.

– Но в этой радости должны участвовать двое, а тебе сейчас может оказаться не очень весело. Насколько я понимаю, женщинам в первый раз редко бывает очень приятно.

– Что значит «понимаю»? Разве ты не знаешь наверняка? Неужели у тебя раньше никогда не было девственницы?

– Никогда, – c улыбкой признался он. – Поэтому, как ты сама теперь понимаешь, я волнуюсь не меньше тебя.

Энн изо всех сил прижалась к нему. Она не боялась ни боли, ни неприятных ощущений, главным для нее было то, что теперь она принадлежит самому замечательному в мире человеку. Когда она снова почувствовала острую боль, она только сжала зубы и не издала ни звука. Вдруг его тело напряглось, Лайон застонал от наслаждения, и она c удивлением почувствовала, как он отодвигается от нее. И тут она поняла почему, и блаженная радость охватила ее. В порыве страстного обладания он помнил о ней, он позаботился о том, чтобы защитить ее от возможных последствий этого акта.

Его спина была покрыта потом. Для нее это было новым доказательством того, что нет ничего лучше в мире, что высшее удовлетворение и счастье – это давать радость и наслаждение любимому. В эту минуту ее переполняла гордость за то, что она женщина, ибо нет никого важнее и могущественнее ее.

Через некоторое время, когда он снова, но как-то уже по-новому держал ее в своих объятиях, Лайон сказал:

– Сегодня радости для тебя было не много. Но дальше все будет иначе, гораздо лучше, обещаю тебе.

– Обещай только покрепче обнимать меня, Лайон, и ничего другого мне не надо. Ах, как я тебя люблю!

– А я тебе обожаю. Всю ночь мог бы рассказывать тебе, какая ты замечательная. – Он ласково гладил ей волосы. – Какая ты красивая! Но, по-моему, нам обоим следует немного поспать. Ведь завтра в одиннадцать нам надо быть на репетиции.

– На репетиции?

– Ну, во всяком случае, они ее так называют. Вот придешь, посмотришь и сама решишь, что же это такое на самом деле. – Он взял простыню, натянул ее на них обоих, затем снова нежно обнял ее и закрыл глаза. – Так вот, давай поспим немного.

– Лайон, я не смогу здесь спать.

– Почему нет? – уже сонным голосом пробормотал он.

– Не знаю. А вдруг утром позвонит Нили или Хелен?

– Забудь ты о них. Я хочу, когда проснусь, чувствовать тебя рядом со мной.

Она коснулась поцелуем его лица, бровей, глаз и легко выскользнула из его рук:

– У нас еще будет много-много подобных ночей, Лайон, но только не сегодня.

Она направилась в ванную и быстро оделась. Дело было, конечно, не в Нили и не в Хелен, просто она слишком много испытала за один короткий день. И наверняка, лежа c ним рядом, она и глаз не сомкнула бы. А утром… Такое надо переживать по капельке, не все сразу, а медленно и постепенно. Мужчины относятся ко всему гораздо проще, чем женщины. Главное сейчас – это то, что состоялось самое главное событие в ее жизни. Она познала, что такое любовь, и поняла, что только в ней весь смысл человеческого существования.

Энн вышла из спальни, приблизилась к постели, хотела что-то сказать, но увидела, что Лайон уже спит. Улыбаясь, она подошла к столу, разыскала листок бумаги со штампом гостиницы и написала на нем: «Спокойной ночи, мой спящий принц. Увидимся завтра. Люблю тебя». Прислонив записку к телефонному аппарату, Энн тихонько выскользнула из комнаты.

Лежа в своем номере, глубоко взволнованная и потрясенная, Энн долго не могла заснуть. Мысленно она перебирала события прошедшего вечера, вспоминала каждое сказанное им слово, каждое выражение его лица. Она вспомнила, как он пообещал, что в дальнейшем ее ждут более приятные физические ощущения, и засомневалась. Сбудутся ли его слова? Неужели ей самой предстоит испытать такое же блаженство и наслаждение, которое заставляло дрожать, млеть и замирать его тело? Самым важным в ее жизни теперь был Лайон, его объятия, то удовлетворение, которое она ему доставляла. Какое счастье знать, что этот изумительный человек хочет чувствовать ее тело рядом со своим, и она наконец поняла, что значит любовь. Продолжая размышлять, Энн сама не заметила, как погрузилась в легкий, но глубокий сон.

Она встала ровно в девять. День стоял ясный и ветреный. Посмотрев в окно, она увидела какую-то девушку, поджидавшую автобус, мужчину, придерживавшего рукой шляпу, чтобы ее не сорвал дувший ему навстречу и мешавший идти ветер. Она посочувствовала им обоим, она сейчас жалела всех, кто не испытывал тех чувств, которые переполняли ее в этот момент.

«Ах вы, бедняжки. Вам кажется, что наступил обычный холодный день. Посмотрите на меня, пожалуйста! Мне так хочется крикнуть вам всем, как я счастлива! Весь мир принадлежит мне. В этом здании находится человек, самый лучший человек на свете, и он мой!»

Такие мысли проносились в голове Энн, когда она разглядывала уличных прохожих. Бледная неоновая вывеска ресторана напротив, казалось, мигает ей в знак того, что понимает ее. Энн также в ответ подмигнула ей. Да, день был чудесный! И вообще ресторанчик да и весь городок казались ей совершенно восхитительными.

Когда Энн принимала горячую ванну и вода проникла в то место внутри ее, которое все еще саднило и болело, это стало еще одним напоминанием о нем, о чудесной реальности пережитого ею. Настроение у Энн поднялось еще больше, все в ней как будто пело.

Энн долго и тщательно укладывала волосы, дважды меняла губную помаду, при этом все время поглядывая на часы и прислушиваясь, не звонит ли телефон. В четверть одиннадцатого она начала беспокоиться. Неужели он говорил, что они встретятся прямо в театре? Но она помнит, что он пообещал, что они пойдут туда вместе. А вдруг она ошиблась и он сказал, чтобы она шла одна? Когда телефон наконец зазвонил, она сломя голову бросилась к нему. Но это был не Лайон, звонила Нили. Она сказала c упреком:

– Ты могла бы после спектакля хотя бы подойти ко мне поздороваться. В чем дело?

– Я решила, что ты будешь на приеме.

– Я? Меня же держат за хористку. А сейчас у меня должна быть репетиция. Что за шутки? Назначать репетицию прямо перед дневным спектаклем! Бедняжка Мэл, он до смерти устал.

– А где он сейчас?

– Внизу, в кафе. Мы договорились встретиться там.

– Увидимся на репетиции.

– А тебе зачем приходить? Там будет одно занудство.

– Нили, послушай меня, но не говори ни слова. Может случиться так… Появилась такая возможность, что ты заменишь Терри Кинг. Ты ведь ее роль знаешь?

– Всю, еще бы! – Нили взвизгнула от радости. – Вдоль и поперек! От начала до конца! Я даже все песни Хелен наизусть помню. Ты меня, Энн, случайно не разыгрываешь?

– Нет, появился тут один вариант. Вчера вечером я присутствовала на одном совещании. Но сиди пока тихо, и никому ни слова.

– Ой, здорово! Поверить не могу. Боже мой! Мне не терпится рассказать все Мэлу. Пока! Увидимся в театре.

Было уже без четверти одиннадцать, а Лайон все не звонил. Уже три раза она сама подходила к телефону, но каждый раз останавливала себя. Закурив сигарету, Энн стояла и неотрывно смотрела на холодное зимнее солнце, заглядывавшее в комнату. Медленно текли минуты. Где-то вдалеке мелодично пробил колокол. Что же ей сейчас делать? Так и торчать весь день в своем номере? Может, пойти в театр, никого не дожидаясь? Нет, этого делать не следует. Если он ей не позвонил, а сам уже находится в театре, получится, что она за ним бегает. Нелепость какая-то! Она не в Лоренсвиле, и Лайон не просто знакомый. Для них не может быть никаких дурацких правил и предрассудков. Она решительно подошла к телефону и попросила соединить ее c номером Лайона. Его голос поначалу звучал как-то глухо, как спросонок, но он мгновенно пришел в себя и воскликнул:

– Боже мой, дорогая! Неужели уже без пяти одиннадцать? А мне казалось, что я оставил распоряжение разбудить меня в десять!

– Понятия не имею, когда ты мог успеть это сделать, разве что просыпался посреди ночи.

– Я как раз читаю твою записку, – сконфуженно рассмеялся он. – Ну я и даю! Ланселот из меня еще тот! Давай спускайся сюда. Составишь мне компанию, пока я буду бриться. – Даже в телефон ей было слышно, как он потягивается со сна. – Давай приходи. Я сейчас закажу нам кофе.

Когда она подошла к его номеру, дверь была полуоткрыта, и на ее робкий стук он весело прокричал: «Заходи!» Он стоял в одних трусах в ванной и брился. Когда она вошла, он притянул ее к себе, осторожно поцеловал, стараясь не запачкать мыльной пеной, и продолжил бритье. Простота и непринужденность его поведения лишь подчеркивали новые, интимные узы, связавшие их. Ей казалось совершенно естественным, что она находится у него в комнате и наблюдает, как он, почти нагишом, быстро бреется. Энн сидела на смятой постели, впервые в жизни испытывая подлинное счастье. Лайон смыл c лица оставшуюся пену, вошел в комнату, склонился над Энн и нежно поцеловал ее. Потом начал натягивать на себя рубашку, посвистывая, завязал галстук. От чувства всепоглощающей радости Энн вся даже как-то ослабела. Ей так хотелось знать, какое же чувство испытывает сейчас к ней Лайон, неужели он чувствует то же, что и она. Но навряд ли. Слишком много других девушек видели его когда-то полуголым в процессе бритья. Энн постаралась тут же отогнать от себя эту мысль. Ни одна девушка до нее не испытывала того, что переживает сейчас она, а поэтому они не в счет. Она не позволит своему воображению испортить ей самый чудесный день в ее жизни!

Раздался стук в дверь, и, катя перед собой столик, вошел официант. Лайон подписал счет и, когда официант удалился, жестом пригласил Энн угощаться, сам же он, стоя, уже пил апельсиновый сок. Затем c чашкой кофе в руках он направился к телефону и попросил соединить его c номером Генри Беллами.

Генри, как оказалось, тоже еще не ушел. Лайон, рассмеявшись, бросил:

– Ладно, трусишка. Давай сверим наши часы. На моих одиннадцать тридцать. Давай войдем туда оба ровно через десять минут. – Он повесил трубку и c насмешливой улыбкой повернулся к Энн. – Ну как? Способна лицезреть кровавое побоище? Выдержишь?

– Не пропущу ни за что на свете. А что такое будет?

– Да ничего особенного. Просто несколько здоровых мужиков набросятся на маленькую девочку и заставят ее уйти из шоу.

– Похоже, что вся процедура тебе уже хорошо знакома.

– Ты права. Иногда, правда, не все проходит гладко. Порой нарываешься на такую Терри Кинг, которая в результате оказывается Хелен Лоусон в миниатюре. Ей всаживают в спину нож, но кровь не хлещет. Вот тут-то и понимаешь, что проиграл.

В лифте они встретились c Генри. Если он и удивился, увидев их вместе, то и виду не подал.

Вся труппа, за исключением Хелен, уже собралась в театре. Хористки, одни без верхней одежды, другие кутавшиеся в шубки, сидели на сцене, пряча ненакрашенные глаза под темными очками. Они прихлебывали кофе из бумажных стаканчиков, и ясно было, что настроение у них паршивое. Нили сидела на самом кончике стула, напряженная, как бы изготовившаяся к прыжку.

Энн уселась в зале рядом c Генри и Лайоном. В следующую минуту торопливо вошла Дженнифер Норт, громко прося у всех прощения за то, что проспала. Услышав ее извинения, режиссер, до этого о чем-то шептавшийся c дирижером, повернулся к ней, добродушно кивнул:

– Твое присутствие ничего не меняет, принцесса. Если желаешь, можешь возвращаться обратно и поспать еще пару часиков.

Дженнифер улыбнулась и спустилась в полутемный зал. Генри сделал ей знак сесть рядом c ними. Узнав Энн, Дженнифер расплылась в улыбке и восторженно заметила:

– Как здорово! Вот это успех! Правда, я тут ни при чем, ведь я ничего не делаю. Но шоу великолепное, и я безумно рада в нем хоть как-то участвовать.

– Вы смотритесь в нем восхитительно, – искренне призналась ей Энн.

– Спасибо, но не сомневаюсь, что мое имя на афишах не заставит настоящих театралов броситься к кассам за билетами.

– Не принижай себя, – вмешался в разговор Генри, – увидишь, когда мы приедем в Нью-Йорк, о тебе будут писать все газеты. А через полтора месяца после первого выступления – учти, я тебе это гарантирую – у тебя уже будет контракт c Голливудом.

Дженнифер радостно заулыбалась, и на щеках у нее выступили ямочки.

– Ах, Генри… честное слово, я была бы в восторге. – Вдруг у нее на лбу появилась крошечная морщинка, и она прибавила: – Но только если контракт будет классный. Не на крошечные роли.

– Но среди них может попасться бриллиант, который сделает тебя звездой, – осторожно заметил Генри.

Морщинка на лбу Дженнифер стала резче.

– Если иметь талант, а у меня, как тебе, Генри, прекрасно известно, его нет и в помине. Вот потому-то мне и нужен хороший контракт. Если они будут тратить большие деньги, то им придется меня использовать, а следовательно, надлежащим образом обучать и готовить на роли.

– Позволь мне одному все уладить. Если они пообещают не много денег, но хорошую студию и я дам «добро», то непременно соглашайся. Теперь, c наступлением телевидения, они не больно стремятся заключать многолетние крупные контракты.

– В таком случае мне, может быть, лучше остаться в Нью-Йорке? И Пауэрс, и Лонгуорт уже приглашали меня к себе в качестве фотомодели и манекенщицы, и я смогла бы заработать хорошие деньги плюс к тем, которые я получу за участие в вашем шоу.

Генри неожиданно резко повернулся к ней и решительно потребовал:

– Давай говорить начистоту, Дженнифер. Тебе действительно нужен этот контракт c Голливудом? Или же ты предпочитаешь карьеру в фоторекламе? Зачем мне лезть из кожи вон, если тебе все равно. И что у тебя c Тони Поларом? Как далеко зашли ваши отношения?

Дженнифер продолжала улыбаться.

– Газеты все слишком преувеличили. Я в самом деле обожаю Тони, но ни я, ни он не особенно торопимся вступать в законный брак. К тому же, как тебе известно, я все еще юридически считаюсь замужем за князем Миральо.

– Ну, об этом не беспокойся. Все бумаги уже практически подписаны, и твой брак будет признан недействительным. Но не забудь, что я учил тебя говорить, когда ты предстанешь перед судьей. Ты – нормальная девушка, католичка, тебе хотелось иметь детей, а этот подонок и думать о них не собирался.

– А ты действительно католичка? – заинтересовался Лайон.

Дженнифер равнодушно пожала плечами:

– Ею была моя мать, отец же нет. Они разошлись. Меня даже так и не крестили. Но надеюсь, Генри, никто не станет все это проверять?

– Делай, как я говорю. Ты – католичка, хотела, чтобы вас венчал священник, но князь настоял на гражданском браке. Скажешь так, и половина дела будет сделана. Потом тебе только останется побольше поговорить о детях, которых ты якобы хотела иметь. Энн будет свидетельницей у тебя на бракоразводном процессе.

– Кем я буду? – поразилась Энн.

– Знаешь, Энн, я еще раньше собирался тебе сказать. Нам нужен свидетель. Не беспокойся, дело будет слушаться при закрытых дверях. Твоя задача – сказать, что ты подруга Дженнифер, что она признавалась тебе еще до свадьбы, как счастлива она стать его женой, что она очень хочет уехать к нему в Италию и нарожать уйму детишек. Главное, не забудь упомянуть этих самых детишек.

– Но ведь мне же надо будет дать клятву, что я говорю правду, – старалась переубедить его Энн.

– Ничего, сложишь пальцы крестиком, и все будет в порядке, клятва не считается, – сказал Генри и, посмотрев на сцену, шепнул всем: – Ну, ребята, держитесь! Началось!

Посреди сцены стояла Терри Кинг, c выражением ошарашенного недоумения уставившись на режиссера.

– Выбросить мою балладу! Так вы сказали? – крикнула она. – Вы что, ополоумели? Вы же читали, что обо мне написали критики!

– Шоу и так продолжается слишком долго, оно несколько затянуто, ласточка, и песенок в нем более чем достаточно, – небрежным тоном отпарировал он.

– Что c того? Выкиньте какую-нибудь другую песню, что вам стоит! Вы прекрасно понимаете, что баллада, которую исполняю я, – самая удачная во всем спектакле.

– Это не мое решение, – устало сказал режиссер.

– Где мне найти Гила Кейса?

– Он сейчас занят со сценаристами и приходить не собирается. Эй, Билл! Билл Паули, подойди-ка сюда! – На сцену вышел худощавый молодой человек. – Билл, любовная сцена, в которой заняты вы c Терри, снимается c программы. Мы сейчас работаем над новым танцем, который ты будешь исполнять один вместо вашего дуэта. Мы готовим этот танец для выступлений в Филли. Вместо того чтобы признаваться в любви к Терри, ты будешь танцевать соло. Это прибавит темпа всему действию.

Билл, сияя от радости, согласно кивнул и испарился.

– А чем буду заниматься я во время его танца? Сидеть в своей уборной? – завизжала Терри. – Вы что, не соображаете, что если снимете эту любовную сцену, уберете песню, то мне останутся лишь две строчки текста в первом акте и ритмический номер во втором, вот и все!

– Номер второго акта остается, – ответил режиссер. – Но его ты будешь исполнять вместе c кордебалетом и хористами второго плана. Хористы будут петь, а кордебалет сопровождать их танцем.

– И что же буду делать я?

– Вместо того чтобы петь вместе c ними, ты пойдешь по сцене налево и там остановишься… Потом c тебя уберут прожектор, и, когда выйдет хор основного плана, ты тихонько уйдешь со сцены.

– Еще чего придумал!

Терри схватила пальто и, возмущенная донельзя, сбежала со сцены и выскочила на улицу. Режиссер как ни в чем не бывало продолжал давать указания, что убрать или сократить, как расставить статистов.

Терри вернулась ровно через десять минут, в качестве подкрепления ведя за собой маленького человечка, чем-то похожего на енота. Весь ощетинившись, «енот» прошествовал через зал к сцене и требовательным голосом осведомился:

– Так, давай объясни мне, что тут происходит?

Режиссер повернулся, c высоты сцены взглянул на него, стоявшего внизу, и совершенно невинно переспросил:

– Происходит? Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

– Послушай, Лерой! – рявкнул «енот». – Твое наивное девичье личико меня не обманет. Мы это уже не раз проходили, забыл, что ли? Скажи прямо: Хелен боится Терри. Но в этот раз Терри наконец повезло. Ей попалась самая лучшая и удачная песня во всем шоу. Неужели ты скажешь, что ребята согласились позволить Хелен убрать из спектакля самый шикарный номер, лучшую балладу?

– Позвони им сам, – предложил Лерой.

– Уже звонил. Они сейчас на совещании у Гила Кейса. Может, ты еще скажешь, что за две строки текста и половину ритмического номера Гил готов платить Терри по четыре сотни зелененьких в неделю?

– Если она решит остаться и выполнит наши требования, я думаю, у него не будет другого выхода.

– Ах вот к чему вы клоните, вы хотите обойти условия контракта. Вы будете счастливы, если она уйдет сама, тогда за жалкие крохи вы подыщете кого-то другого на ее место. Но если вы ее уволите, вам придется продолжать платить ей вплоть до июня, да еще раскошелиться на замену.

– Никто не собирается увольнять Терри Кинг.

– Да, вы не можете себе этого позволить, впрочем, вам и не удастся. Вот почему вы делаете все, чтобы она ушла по собственному желанию.

Режиссер сел на край сцены и c выражением неистощимого терпения сказал:

– Никто не пытается заставить Терри уйти. Мы сейчас говорим не об актерах. Мы пытаемся собрать шоу в единое целое, сделать из него гармоничный ансамбль. Естественно, что как импресарио ты думаешь только о своей подопечной. И я тебя не виню, Эл. Бизнес есть бизнес. Но моя задача, мой бизнес – это сам спектакль. Я снимаю только те сцены, которые и Гил Кейс, и авторы, и я сам считаем необходимым убрать, независимо от того, кого эти сокращения могут задеть. Меня волнует только сам спектакль.

«Енот» бросил сигарету на толстый ковер, покрывавший пол театрального зала, и раздавил ее, говоря:

– Не вешай мне лапшу на уши! Ты выполняешь распоряжения Кейса, полученные им от Хелен Лоусон. У него, конечно, не было другого выбора, ему пришлось защищать Железную Мымру. А как же! Ее, безусловно, надо защищать от настоящей певицы, при ее-то трубном гласе!

– Давай не будем переходить на личности, – отрезал Лерой.

– А почему бы и нет? Нам c тобой прекрасно известно, что она плебейка и давно уже вышла из моды. Если бы эта старая перечница попробовала начать карьеру сейчас, в наши дни, ее бы вышвырнули после первого же прослушивания.

– По-моему, это следует немедленно прекратить, – раздался из темноты зала возмущенный голос Генри.

Импресарио Терри Кинг ошеломленно повернулся к нему:

– Я вас не заметил, мистер Беллами. Добрый день. Послушайте, лично я ничего не имею против Хелен, но я сражаюсь за свою подопечную. Вот так же вы наверняка двадцать лет назад сражались за Хелен Лоусон.

– Мне не приходилось смешивать c грязью великую актрису в ее отсутствие, – прогремел Генри в ответ. – Черт побери, вы-то кто такой? Что вы из себя представляете? Жалкий агентишка, ничего не имеющий, кроме стола в каком-то офисе у черта на рогах, на Сорок шестой Западной улице. И у вас хватило наглости стоять здесь и оскорблять величайшую из современных звезд варьете?

Маленький человечек испуганно сжался:

– Но, мистер Беллами! Как поступили бы вы на моем месте?

– Это зависело бы от моей клиентки. Если бы подобное произошло c Хелен Лоусон, мы бы, заведомо уведомив администрацию и сохраняя достоинство, сами отказались от выступлений. Потому что Хелен Лоусон, даже в ее юные годы, всегда могла рассчитывать на приглашение в другой спектакль и на гораздо лучшую роль. Но, имея в клиентах такую актрису, как ваша, я бы немедленно согласился на любые условия, даже на самые жалкие крохи. Я бы убедил ее согласиться на две строчки текста и крошечный номер, но постарался бы выбить из продюсера все деньги, которые ей причитаются. Вам-то что, если при одном упоминании ее имени все бродвейские продюсеры начинают ржать, как будто вы рассказываете им страшно смешной анекдот? Это ее проблема, а не ваша. Может, вам лучше от нее отделаться и попробовать подыскать кого-то другого? Но повторяю: по-моему, вам лучше заставить ее остаться в шоу, чтобы вы смогли получить хотя бы свои десять процентов комиссионных, потому что и так уже видно невооруженным глазом, что она до смерти напугана. Может быть, это последнее шоу, в котором ей вообще удалось получить роль, и вам не следует упускать единственную и весьма необременительную возможность сорвать деньгу.

Молчавшая дотоле Терри Кинг наконец пришла в себя и завопила во весь голос:

– Слушайте, вы! В пении Хелен Лоусон мне и в подметки не годится. Я ее запою где угодно! И нечего нас c Элом стращать! Так я вас и испугалась! На вашем поганом шоу свет клином не сошелся, а я еще стану звездой поярче, чем ваша старуха. Не сомневайтесь, я уйду сама! Сию минуту! Гордо и c достоинством!

– Ласточка, ну подожди секундочку, – начал уговаривать ее Эл. – Ты что, не видишь, что им только того и нужно?

– А ты-то чего от меня добиваешься? – зарычала она. – Чтобы я выступала в Филадельфии и Нью-Йорке на десятых ролях, как никому не известная статистка? Тебя волнуют только твои паршивые десять процентов!

– Они здесь совершенно ни при чем. И ты сама это великолепно понимаешь. Пожелай ты выступать в ночных клубах, мы зарабатывали бы в два раза больше. Но ведь мы c тобой заранее договорились и решили, что выступление на Бродвее даст тебе шанс заключить контракт c Голливудом.

– Какой еще Голливуд? – перехватил инициативу Генри. – Боже, помоги мне. А я-то был уверен, что подобные рассуждения давно канули в Лету вместе c фильмами Руби Килера. Любой администратор, считающий, что, как только его клиентка попадет на Бродвей, такой контракт ей будет немедленно обеспечен, по-моему, и гроша ломаного не стоит. Безусловно, выступление на Бродвее имеет колоссальное значение, но там же надо показать себя во всей красе, показать, на что ты действительно способен. Если твоей клиентке нужен простой контракт c долевым участием в акциях, пожалуйста, могу ей это устроить и без участия в нашем шоу. Но на настоящий контракт, чтобы сниматься в фильмах, может рассчитывать лишь звезда. Умный импресарио сумеет сделать из своей актрисы звезду, если научит ее выглядеть и вести себя как звезда, будь то на Бродвее или в дешевом кафешантане. Но, как я уже говорил, ты явно сам не веришь, что твоя подопечная потянет на звезду, потому что ты допустил, чтобы она выглядела и вела себя как простая статистка.

Терри дернула Эла за руку:

– Хватит, Эл. Пошли отсюда.

– Подожди минутку. У нас же c ними контракт, и ты обязана играть сегодня в дневном спектакле, – поспешил напомнить ей Эл.

– Я и шага по сцене не сделаю, если они все поснимают.

– Боюсь, что придется, – сказал Генри. – Вы должны были уведомить нас о своем уходе за две недели и выступить в Филадельфии.

– Я не позволю так себя опозорить, – твердила Терри. – И не подумаю выступать в Филадельфии, куда приедет множество критиков, в крошечной роли не то статистки, не то хористки.

– Что здесь за шум? – раздался голос Гила Кейса, направлявшегося по центральному проходу к сцене. – Кто это здесь отказывается выступать?

– Мистер Кейс! – устремилась к нему Терри, чуть не плача. – Вы убрали мою роль. Не могу же я появиться на сцене в качестве обыкновенной хористки!

– Я уже сказал ей, что другого выхода у нее нет, – медленно произнес Генри. – Даже если она сию минуту вручит нам заявление об уходе.

– Ну успокойся, остановись на минутку, – ласково начал Кейс, c сочувствием глядя на Терри. – Зачем доставлять друг другу лишние неприятности? Моя дорогая деточка, я только сейчас понял, насколько маленькой оказалась твоя роль после всех наших переделок. Она действительно превратилась чуть ли не в проходную… – Он старался придать себе озабоченный вид.

– Я не могу ее играть, – упорствовала Терри.

Кейс неожиданно улыбнулся:

– Можешь не играть, вот и все.

– А что будет c дневным спектаклем! – спросил Генри.

Кейс отмахнулся:

– Забудь о нем. Мы дадим в нем замену. Роль так мала, что большого значения это не имеет. – Он полуобнял Терри. – Пошли ко мне в номер. И ты, Эл, конечно. Терри сможет написать официальное заявление об уходе, а в качестве премии я выплачу ей жалованье за два месяца. – Он остановился, как будто о чем-то задумался, и продолжил: – Послушайте меня, мы поступим следующим образом. Я позвоню своему пресс-агенту и распоряжусь, чтобы он оповестил о твоем уходе все нью-йоркские газеты, таким образом тебе будет обеспечена самая широкая реклама. Дорогуша моя, вообрази себе, уже на следующей неделе, в Нью-Йорке, у тебя отбоя не будет от продюсеров, ведь не каждая актриса может позволить себе уйти по собственному желанию из шоу Хелен Лоусон, имея такой контракт, как у тебя. Ты прославишься еще больше!

Кейс провел Терри через зал, и они удалились из театра, за ними уныло тащился «енот». Как только они ушли, Генри подошел к сцене и о чем-то быстро переговорил c режиссером. Тот согласно кивнул, весь оживился и громко позвал:

– Нили О’Хара!

Нили бросилась к нему.

– Ты сможешь до половины третьего выучить общую хоровую песню из ритмического номера?

– Я уже знаю обе общие песни наизусть.

Режиссер едва заметно улыбнулся:

– Великолепно! Исполняем сейчас одну, а потом общий танец. Пошли, ребята, за работу, а ты, Нили, отправляйся в костюмерную и примерь костюмы Терри, проверь, подойдут ли они тебе. А сейчас все хористы начинают c первой цифры.

Генри поднялся со своего места:

– Пошли отсюда. По-моему, нам просто необходимо глотнуть свежего воздуха.

Очутившись на улице, они некоторое время постояли, не зная, что сказать друг другу. Все чувствовали себя крайне неловко после увиденного ими в театре.

– Пойду подремлю, – наконец сказала Дженнифер и направилась в сторону отеля.

Генри продолжал стоять, не говоря ни слова, уставившись куда-то в пространство невидящим взором. Лайон сжал руку Энн.

– Мне все это показалось таким мерзким, – сказала Энн и, выдавив из себя жалкую улыбку, прибавила: – Но, наверное, таковы правила игры в шоу-бизнесе.

– Это не шоу-бизнес, – пробурчал Генри, – вонючее дерьмо, и не более того. Как ни кинь, все равно говном воняет. Того и гляди, начну блевать. Я чувствовал себя как Джо Луис на ринге, ведущий бой c двумя калеками-лилипутами. Господи боже ты мой! Ну что же, пойду звонить Хелен, порадую ее хорошими известиями.

Он медленно двинулся к отелю, а Лайон c Энн перешли улицу и зашли в ресторанчик, где он заказал им обоим по порции яичницы. Когда они сели за столик, Лайон убежденно сказал:

– Генри не прав. Мы поцарапали котеночка, но он не ответил нам тем же. А ее импресарио – человек весьма заурядный, каких много. Это тебе не Генри Беллами. Генри – высший класс, и двадцать лет назад ему уже не было равных. И двадцать лет назад если бы вы попробовали поцарапать Хелен Лоусон, то все пальцы себе пообломали бы. Поверь мне, Генри – не подонок. Просто они – не бойцы.

– Но ведь они убрали балладу и вдвое сократили ритмический номер. Где уж тут Терри было сопротивляться! Генри говорил так разумно и логично.

Лайон жадно набросился на яичницу, продолжая объяснять ей создавшуюся ситуацию:

– Неужели ты действительно веришь, что балладу выкинули окончательно? Как только Терри подпишет свое заявление и укатит в Нью-Йорк, все вернется на круги своя. Если бы Терри не сдалась, они бы держали ее в черном теле до конца разъездных спектаклей. Не сомневаюсь, что Хелен устроила бы всем на это время не жизнь, а сущий ад, но в день премьеры в Нью-Йорке им пришлось бы пойти на попятный, и Терри победила бы. Представь, что ты играешь в покер, так вот, у Терри был выигрышный расклад, но Генри сблефовал и увел весь банк.

Через четверть часа в ресторанчик зашел Генри. Он c трудом проглотил засохший бутерброд c цыпленком, сообщив при этом, что его язва снова разыгралась. В час тридцать заявилось несколько хористов и хористочек, зашедших перекусить на скорую руку. Они расселись маленькими группками за столики и начали сплетничать о том, что произошло. Главной темой всех разговоров сейчас уже была Нили.

Энн решила зайти к Нили за кулисы только после дневного спектакля. Хорошо зная ее, она прекрасно могла себе представить, что сейчас c нею творится. Все представление они c Лайоном простояли в конце набитого до отказа зала. Нили справилась c новой ролью c профессиональной легкостью, и, насколько могла судить Энн, от перемены актрисы спектакль не выиграл и не проиграл. Роль урезали настолько, что она уже фактически ничего не определяла.

– Энн, я так и знала, что здесь не обошлось без тебя, – захлебываясь, затараторила Нили, когда Энн пришла за кулисы, чтобы поздравить ее. – Сегодня Хелен мне все рассказала. Ах, Энн, я тебя обожаю. Ты мне правда-правда как сестра. А… вот и Мэл!

Энн повернулась и увидела стоявшего в уголке и старавшегося казаться незаметным молодого человека. Он ринулся к ней, пожал ей руку и снова слился со стенкой. Он был высок, чрезвычайно тощ, а его проницательные темные глаза c неизъяснимым обожанием следили за Нили. Его обаяние сразу же покорило Энн, и она не могла не порадоваться за подругу.

– Правда она была великолепна? – c гордостью спросил Мэл.

– Изумительна, – c такой же горячностью откликнулась Энн.

– А в следующий понедельник в Филадельфии я буду также исполнять балладу и любовный дуэт, – щебетала счастливая Нили. – И Хелен Лоусон обещала проследить за тем, чтобы к выступлениям в Нью-Йорке мне приготовили новые костюмы, а то, как она считает, костюмы Терри для меня слишком мудреные.

Хелен также была в восторге от Нили и, когда к ней в гримерную заглянула Энн, крикнула:

– Твоя подружка показала настоящий класс, согласна?

Ее слова и неумеренное восхищение очень удивили Энн, поскольку она придерживалась несколько иного мнения и считала, что Нили всего лишь добросовестно сыграла свою роль. Хелен продолжала говорить:

– Она показала этой шлюхе, что та не стоит ни гроша. Нили создана для этой роли, роли милой и наивной простушки. Поверь моему слову, когда в понедельник она исполнит выходную балладу, все встанет на свои места. Когда подобную песню исполняет очаровательная простодушная девчонка, зрители начинают лезть на стены, так их забирает. – Увидев, что Энн направилась к двери, Хелен требовательно осведомилась: – Эй, куда это ты летишь?

– Меня внизу ждет Лайон Берк.

Хелен как-то странно взглянула на нее и сказала:

– Послушай, я видела, как вы вчера на приеме держались за руки. Если ты хочешь в Нью-Хейвене поразвлечься, дело твое. Ничего не имею против. Но помни, что настоящее – это брюлик у тебя на пальце.

– Я собираюсь его вернуть.

– Да ты ошалела! – возопила Хелен. – Пойми, Энни, ради бога, не принимай всерьез один полет в койку. – Заметив, что Энн c возмущением отвернулась, Хелен тут же смягчилась. – Послушай, ангелочек, ты молода, я сама такой была, и, безусловно, Лайон – мужик потрясный, так что порезвись, если хочешь. Ведь живешь только раз. Но, умоляю, не бросай Аллена ради столь быстротечного романа.

Энн слегка улыбнулась и пошла к выходу.

– Ты сейчас едешь в Нью-Йорк? – спросила Хелен.

– Да, конечно.

– Завтра утром мы отправляемся в Филли и будем репетировать. Вернем на место выходную арию, то бишь балладу, кое-что подправим, и думаю, что к вечернему спектаклю в понедельник шоу у нас пойдет гладко. У твоей подружки будет приличная роль, и я уже предупредила Кейса не искать никого другого для спектаклей в Нью-Йорке. Я ею довольна.

– Ни пуха ни пера в понедельник, – спокойно сказала Энн.

– Тогда и увидимся, ведь ты придешь c Джино и Алленом. Не забыла, что после спектакля мы гуляем как следует?

«Аллен! Премьера! Джино!» – лихорадочно пронеслось в голове Энн.

– Тогда до встречи, – звонко крикнула ей вслед Хелен.

На улице ее дожидался Лайон.

– Ну как, отдала все визиты? – спросил он. Она кивнула, он просунул ее руку в свою и сказал: – Нас отпускают. Мы можем вернуться ближайшим поездом. Я боялся, что нам придется задержаться, но Генри решил остаться один. Он поедет отсюда прямо в Филадельфию, и мы встретимся там в понедельник.

Энн вся затрепетала от радости, от того, как непринужденно и естественно Лайон говорил «мы», как бы давая понять, что c нынешнего дня они везде будут вместе. Но настроение ее тут же упало при мысли о предстоящем выяснении отношений c Алленом. Впервые в жизни Энн поняла подлинный смысл прощального письма девушки к бросаемому ею возлюбленному. Как оно могло бы все упростить в ее случае. Как было бы легко отправить Аллену записку следующего содержания: «Дорогой Аллен. Посылаю тебе твое десятикаратовое кольцо. По-моему, ты невероятно мил, но я успела полюбить другого. За страшно долгий срок, пока мы c тобой не виделись, всего лишь за двое суток».

Поужинали они в поезде и, не вдаваясь в излишние споры, сразу же по прибытии в Нью-Йорк отправились к Лайону на квартиру. Входя туда, Энн почувствовала неожиданное волнение и невольно вздрогнула, так хорошо она была ей знакома. Как будто прочитав ее мысли, Лайон заметил:

– По сути, квартира ведь твоя. И я всегда считал ее твоей.

– Неужели ты хочешь сказать, что и раньше думал обо мне?

Он обнял ее:

– Энн, ты полагаешь, что впервые я увидел тебя в Нью-Хейвене?

– Не знаю… Я была уверена, что тебе все равно, есть я или нет.

– Сказать по правде, я что-то тоже не припомню, чтобы ты цвела улыбками при моем появлении, – сказал он.

– Мне кажется, что я полюбила тебя сразу, как только увидела, – сказала Энн. – Я просто не хотела в этом признаваться. Даже самой себе.

– Так сколько же времени мы потратили зря?

– Виноват только ты. В конце концов, что может позволить себе девушка? Не может же она подойти к мужчине и сказать: «Между прочим, хотя мы только что познакомились, я сразу поняла, что вы тот самый единственный, кого я ждала всю жизнь».

– А мысль недурна! Поверь мне, первая же девушка, которая такое проделает, обязательно войдет в историю. Особенно если природа наградит ее твоей внешностью. Ладно, садись давай на диван, а я приготовлю нам что-нибудь выпить. Для тебя – некрепкое виски. Оно поможет тебе расслабиться.

– А что, я, по-твоему, нервничаю?

– Ничуточки. – Он принес ей бокал. – Но ты должна, безусловно, испытывать некоторое волнение. Ведь произошло столько нового и неожиданного для тебя. Все тебе было в новинку – и я, и секс…

Он сел c ней рядом и легонько погладил по волосам. Энн, ласкаясь, теснее прижалась к нему и сказала:

– Я чувствую, что ты мне ближе и роднее, чем все, кого я когда-либо знала. Я хочу знать о тебе все, между нами не должно быть никаких секретов и тайн. Мы c тобой, Лайон, частички друг друга, составляющие неразрывное целое. Я принадлежу тебе, я – твоя.

Лайон слегка отодвинулся и, задумавшись, сделал глоток из своего бокала.

– Не знаю, окажусь ли я достоин такой любви, Энн. Но причинить тебе зло я не хочу.

– Тебе бы этого и не удалось, Лайон. Ты уже столько дал мне, что, даже если между нами после сегодняшнего дня все будет кончено, я все равно останусь тебе благодарна за эти два самых замечательных в моей жизни дня.

Он ласково улыбнулся, взял ее руку и похлопал по пальцу, на котором было надето кольцо Аллена:

– А ты ничего не забыла?

– С этим все кончено, а кольцо я верну.

– Энн, послушай… мое чувство к тебе… оно настоящее, и я хочу, чтобы ты об этом знала. Но навряд ли я смогу дать тебе больше того, что уже дал. Я…

Она не дала ему продолжить:

– Мне этого вполне достаточно! Мне нужна только твоя любовь. Я не люблю Аллена и никогда не любила. И вовсе не собиралась выходить за него замуж. Просто все закрутилось так быстро, я позволила себя увлечь, поплыла по течению. Но даже если бы между нами ничего не было, я бы ни за что не решилась стать его женой.

– Мне так хочется верить тебе, Энн. Моя совесть тогда была бы спокойнее.

– Твоя совесть? Лайон, разве ты меня не любишь?

Он посмотрел куда-то в сторону, как будто подыскивая более подходящий ответ, потом на нее и, увидев, что в глазах ее сверкнули слезы, схватил за плечи и воскликнул:

– Энн, успокойся! Да-да! Я люблю тебя. Люблю и хочу. Но твоя любовь пугает меня. Боюсь, что любви, которую я могу дать тебе, тебе будет недостаточно.

Успокоенная его словами, она закрыла глаза и промолвила:

– Ах, Лайон! Как ты меня напугал! Конечно же, ты не можешь любить меня так, как я люблю тебя. Я на это и не надеюсь. Невозможно любить так же сильно, как я люблю тебя. – Она взглянула ему прямо в лицо и сказала: – Все, что я прошу у тебя, – это чтобы ты любил меня, любил так, как умеешь. И позволил мне любить себя.

На следующее утро Энн проснулась в объятиях Лайона. Она полежала немного, не двигаясь, рассматривая его мужественный профиль. Во сне он был так прекрасен! Когда они занимались любовью, ей снова было больно, но она вся ликовала, видя, какое наслаждение доставляет ему. Впервые в жизни она ощутила, что принадлежит другому человеку, что все вопросы, которые она стыдилась обсуждать даже c девушками, вещи слишком интимные, чтобы о них можно было говорить даже c Нили, она свободно и легко может теперь обсуждать c Лайоном. И ритм движений, и меры предохранения…

Энн осторожно высвободилась из объятий Лайона и пошла на кухню. Там она приготовила кофе и яичницу, а когда посмотрела наконец на часы, было уже больше двенадцати. Он проснулся, когда она стала расставлять еду на столе. Потом он долго хвалил ее умение готовить: яичница и кофе получились преотличные. Поев, он уселся на диван читать «Таймс», а она пошла принять душ.

Лайон удивленно поднял голову от газеты, когда она вышла из ванной, полностью одетая, c пальто, наброшенным на руку.

– Ты что, меня бросаешь? – Он притянул ее к себе на диван и, целуя в шею, отчего она вся ослабела, заметил: – Ты все время куда-то убегаешь. Действительно, у нас c тобой самые мимолетные свидания, какие у меня когда-либо были.

– Лайон, пойми! Я не хочу идти на работу в этой одежде. Мне нужно сменить чулки и белье, значит обязательно нужно забежать домой.

Он взглянул на часы:

– Ты права. Я заеду за тобой в семь. Поужинаем вместе. И пожалуйста, приготовься идти утром на работу от меня.

Она ответила ему благодарным поцелуем. Как хорошо, что он это сказал, а то она уже начала опасаться, что он и не собирается больше приглашать ее к себе. Время было уже позднее, три часа дня, до семи вечера ей предстояла уйма дел, поэтому Энн позволила себе роскошь взять такси.

Не успела она войти к себе в комнату, как реальная жизнь бесцеремонно напомнила ей о себе. На комоде стояла огромная ваза c цветами и лежала записка от Аллена: «Надеюсь, ты скучала по мне так же, как я по тебе. Позвони мне сразу, как приедешь. Люблю тебя. Аллен».

До прошлой пятницы в ее комнате текла иная жизнь. А теперь Энн чувствовала себя в ней совершенно чужой. Она отторгла ее от себя, как раньше отторгла Лоренсвиль. Она посмотрела на стоявшие в вазе розы и поняла, что откладывать разговор c Алленом больше нельзя: завтра они c Лайоном отправляются в Филадельфию, но туда должны поехать и Аллен c Джино!

Энн начала было набирать номер телефона Аллена, но вдруг остановилась и положила трубку на место. Она не знала, как ей поступить. Может, ей лучше отправить ему телеграмму, но кольцо c ней не перешлешь. А оно постоянно напоминало о себе, вот и сейчас своей безжизненной тяжестью оно оттягивало ей палец. Она снова набрала номер, на втором гудке Аллен снял трубку и быстро спросил:

– Ну, как Нью-Хейвен и твоя подруга, эта старая Железная Мымра?

– Шоу имело бешеный успех.

– Я уже знаю. Вчера вечером в «Эль-Марокко» Джино встретил кое-кого из знакомых, побывавших на премьере в Нью-Хейвене. Они ему все подробно рассказали.

– Ну и как вы посидели в «Эль-Марокко»?

– Я туда не ходил. Неужели ты забыла? Я теперь обручен и, следовательно, оба вечера, как и положено, просидел дома, читал интересную книгу и c нетерпением дожидался возвращения моей девочки.

– Аллен, послушай, Аллен. Я должна тебе что-то сказать, – торопясь и сбиваясь, заговорила Энн, отлично понимая, что либо сейчас на одном дыхании все ему выложит, либо снова растеряется и начнет смущаться. – Аллен, пойми, я больше не твоя девочка. Мы больше не обручены, и я хочу вернуть тебе твое кольцо.

Последовало долгое молчание, затем он сказал:

– Энн, я сейчас к тебе подъеду.

– Нет, не надо, Аллен. Давай встретимся где-нибудь, и я верну тебе кольцо.

– Оно мне не нужно. Я хочу c тобой поговорить.

– Нам не о чем больше разговаривать.

– Разве? Боже милосердный, Энн! Вот уже три месяца я тебя люблю, а сейчас лишь одним телефонным звонком ты хочешь все это перечеркнуть? Что случилось, скажи мне? Наверное, кто-то в Нью-Хейвене наговорил на меня. Послушай, я действительно в прошлом много чего понаделал. Иногда я вел себя, признаюсь, даже по-свински, но это все было до тебя, прежде чем мы c тобой познакомились. Не можешь же ты ставить мне в вину прошлые грехи! Мне вообще было на все наплевать, пока я не встретил тебя. Похоже, что кто-то тебя жутко напугал и настроил против меня. Я должен тебя увидеть и выяснить подлинную причину твоего отказа. Я просто так не уступлю и не сдамся. Я имею право на то, чтобы ты меня выслушала.

– Аллен, ты ошибаешься. В Нью-Хейвене никто против тебя ничего мне не наговорил. И наш разговор уже ничего не может изменить.

– Я сейчас буду у тебя.

– Аллен, умоляю, не приезжай, – не выдержав, выкрикнула Энн. – Я влюбилась!

На этот раз его молчание продолжалось так долго, что Энн нерешительно спросила:

– Аллен! Ты меня понял?

– Кто он?

– Лайон Берк.

Аллен неприятно рассмеялся:

– А, тот самый бездомный кокни, который снял мою квартиру? Ну что же! По крайней мере, я счастлив, что обеспечил вас на медовый месяц приличной крышей!

– Аллен, все произошло так быстро!

– Понятно, а как же иначе. И столь же мгновенно ты разлюбила меня!

– Но я никогда не говорила, что люблю тебя. Вспомни хорошенько, это ты настоял на том, чтобы мы обручились.

– Ладно, Энн, будь счастлива.

– А как мне вернуть тебе кольцо?

– Если меня это не волнует, стоит ли тебе беспокоиться?

– Но я хочу, чтобы ты получил его обратно.

– Ты хочешь сказать, что его вид у тебя на пальце раздражает Лайона Берка? А может, он уже подарил тебе другое? Но, судя по тому, что я о нем слышал, единственное кольцо, которое ты можешь рассчитывать от него получить, – это кольцо в нос!

– Аллен, давай расстанемся как нормальные люди!

– А на что ты рассчитывала? Что я пришлю тебе поздравительную телеграмму? Ну ты даешь! Впервые в жизни я обращаюсь c девушкой как порядочный человек, и на́ тебе! Получаю по морде! Подожди, мы еще c тобой встретимся. С Лайоном Берком ты все ноги стопчешь, добираясь до алтаря!

– Пожалуйста, прошу тебя, Аллен. Давай завтра во время обеда встретимся, и я верну тебе кольцо.

– Нет, оставь его себе, моя маленькая ледышка!

– Что ты говоришь!

– Я сказал: оставь его себе! Пойми, сучка, я в нем не нуждаюсь. Таких колец я могу купить сколько угодно. Но тебе оно еще пригодится. Если придет нужда, можешь его заложить, большие деньги дадут. Но, пожалуй, тебе лучше его носить! Пусть оно впивается тебе в палец каждый раз, когда какой-нибудь парень предаст тебя, как ты предала меня. И думаю, что первым таким парнем будет твой Лайон Берк! – Раздался треск c размаху брошенной на рычаг трубки.

Энн сразу же снова набрала его номер и поспешно сказала:

– Аллен, я понимаю, как ты сейчас зол на меня. То, что ты мне наговорил, было сказано в гневе. Я не сержусь, я хочу, чтобы мы расстались друзьями.

– В друзья я выбираю только мужчин, – холодным тоном ответил Аллен.

– Ну что же, как знаешь, но я не могу оставить у себя твое кольцо.

– Если ты звонишь только поэтому, то повторяю тебе, забудь о нем!

– Аллен, подожди еще секундочку. – Энн чувствовала, что он сейчас опять бросит трубку. – Я еще хочу напомнить тебе о Джино. Помнишь, он обещал приехать завтра в Филадельфию.

– Ты хочешь сказать, что наша встреча не отменяется? – c надеждой в голосе спросил он.

– Не совсем так. Не наша встреча. Я c вами поехать не смогу. Но это не значит, что Джино может не ехать, ведь его там ждет Хелен.

– Просто невероятно! Ты соображаешь, что говоришь? Ты, наверное, издеваешься надо мной! – пораженно простонал он.

– Ну почему ты так думаешь? Хелен уже заказала ему номер. Вы оба – люди, независимые друг от друга. И я не вижу причин, почему Хелен из-за нас c тобой должна страдать.

– Ты действительно так считаешь? Все, хватит, ты меня достала. Так слушай! Неужели ты в самом деле убеждена, что Джино очень хочется ехать в Филли? По-твоему, для него такая уж большая радость обжиматься c Железной Мымрой?

– Перестань обзывать Хелен этим прозвищем! Она невероятно привлекательна, и твой отец должен быть польщен, что она желает c ним встречаться. Она – настоящая звезда и…

Аллен не дал ей договорить:

– И страшная, нахальная зануда! Мой отец может поиметь любую девчонку в Нью-Йорке. Ты забываешь, что живешь в мире, который создан для мужчин; женщинам он принадлежит, только пока они молоды. Когда-нибудь ты сама в этом убедишься. А твоя Хелен Лоусон, хоть и ярчайшая звезда Бродвея, вне сцены остается по-прежнему расплывшейся и крикливой бабищей. Конечно, ты права, он собирался к ней завтра приехать! Если бы ты только знала, как он старался увильнуть от этой поездки, но я, его сын, заставил его согласиться. Я потратил все выходные, придумывая, как удержать его там на ночь. Он пообещал приехать, но поклялся, что сразу же после спектакля поедет обратно. Мне пришлось пойти на крайнюю меру и сказать, что, если он останется на эту ночь c Хелен, я буду считать, что он сделал мне свадебный подарок. Только представь себе! Парень, чтобы угодить своей девушке, готов скомпрометировать собственного отца! Все выходные я обрабатывал Джино, а ты в это время… – Его голос дрогнул. – По крайней мере, из всего этого получится кое-что хорошее. Джино хотя бы спасен. А теперь улаживай все сама… c твоим Лайоном Берком! Пусть его отец трахает твою подружку! – крикнул он и повесил трубку.

Премьера шоу «Все звезды» в Филадельфии прошла гораздо глаже и c бóльшим блеском, чем в Нью-Хейвене. Энн была поражена, что за столь короткий срок спектакль удалось так переделать и обкатать. Она сидела в зале рядом c Лайоном, чувствуя себя скорее членом труппы, нежели обыкновенной зрительницей. Лайон все время держал ее за руку, и Энн гадала, заметил ли он отсутствие огромного бриллианта у нее на пальце. Сейчас этот алмаз, спрятанный в простой бумажный конверт, лежал в железном ящичке – сейфе одного из банков, куда она отдала его на хранение. Когда она опускала его туда, ей показалось, что она поступает жестоко, оставляя огромный солитер одиноко лежать в холодной металлической коробке. Как бы поняв ее мысли, камень вдруг вспыхнул гневными искрами. Казалось, что он возмущен и обижен тем, что его совершенно незаслуженно отвергли.

Шепот Лайона вернул Энн к действительности. Наступал самый ответственный момент. На сцене появилась Нили и начала исполнять песню-балладу, которую снова включили в программу. Когда Нили запела, Энн от волнения, сама того не замечая, передвинулась на самый краешек кресла. Ее исполнение разительно отличалось от интерпретации этого романса Терри Кинг, которая в облегающем красном платье выглядела знойной и страстной, но разочаровавшейся в жизни женщиной. Нили же в голубом платье c воротником, как у Питера Пэна, казалась призрачным, несчастным и одиноким созданием. Голос ее трепетал и дрожал, в нем слышались жалобные причитания. Теперь это была уже настоящая песня-мольба покинутой возлюбленным девушки, грустная и печальная. Зал встретил ее оглушительными аплодисментами.

Несколько раз за время спектакля Энн нервно поглядывала на три пустых кресла в четвертом ряду. Места эти были заказаны Хелен. Она, Энн, тоже должна была сидеть сейчас там, между Джино и Алленом. Она так и не предупредила Хелен, что их не будет, опасаясь, что та расстроится и это отразится на ее выступлении.

Занавес опустился в одиннадцать пятнадцать. Сомнений не оставалось: спектакль получился великолепный, и ему был обеспечен блестящий успех. Даже Генри уже больше не выглядел измотанным до невозможности, каким он был все последние дни. Лайон c Энн встретили его, когда пришли за кулисы, и он сообщил им, что прием будет в ресторане «Уорвик». Лайон взглянул на часы и спросил:

– Ты ведь не очень хочешь идти туда, Энн? Я не прав?

Честно сказать, она вообще не думала о приеме. Она полагала, что Генри заказал для них обоих номера в гостинице, а в театр они приехали прямо c поезда. Она захватила c собой большую сумку, в которую запихнула зубную щетку и халат. Только сейчас Энн сообразила, что у Лайона в руках нет его неизменного дипломата. Он сказал:

– Давай сейчас быстренько пробежимся за кулисы, поздравим Хелен и Нили, и мы еще успеем на поезд в двенадцать двадцать пять обратно в Нью-Йорк.

– Как скажешь, Лайон.

– По-моему, мы лучше отметим это дело в вагоне-ресторане. Нам обоим нужно как следует выспаться, а прием наверняка продлится до утра.

Они c трудом пробрались сквозь толпу, заполнившую коридоры между гримерными. Энн направилась сразу в уборную Нили. Та стояла в коридоре у дверей своей гримерной в окружении нескольких репортеров. Время от времени к ней подходили c поздравлениями другие члены труппы. Рядом c ней, не говоря ни слова и сияя от гордости за нее, стоял Мэл.

Энн обняла Нили и воскликнула:

– Знаешь, Нили, ты выступила замечательно!

– Правда? Честное слово? Когда я немного попривыкну, все пойдет гораздо лучше. Да и костюмы не очень. В Нью-Йорке я получу новые, эти лишь временные.

Когда к ней подошел c поздравлениями Лайон, Нили испуганно спросила Энн:

– А где же Аллен?

– Расскажу как-нибудь в другой раз, – тихо ответила Энн.

– Надеюсь, у вас все в порядке? – не отставала от нее Нили. – Если бы ты только видела! Хелен вела себя как школьница, зная, что на нее из партера смотрит Джино. Да и ты должна была быть c Алленом.

Энн почувствовала, что заливается краской. Звонкий голос Нили разносился по всему коридору.

– Аллен не приехал, – стиснув зубы, призналась она.

– Это я и сама вижу, – сказала Нили и тут же, сообразив, схватила ее за руку: – А где кольцо?

– Нили, повторяю, мы поговорим об этом в другой раз. А сейчас мне надо пойти поздравить Хелен.

– Тебе лучше немедленно сматываться из Филли, если Джино тоже отсутствует!

Они, снова толкаясь в толпе, пробились наконец в комнату Хелен. Она разговаривала c окружавшими ее людьми, но, увидев их, прекратила разговор и, широко раскинув руки, бросилась к Энн.

– Привет! – весело поздоровалась она, выжидательно заглядывая ей через плечо. При виде Лайона она перевела на Энн вопросительный взгляд. – А где все?

– Они не приехали.

– Как!

– Это долго рассказывать, Хелен.

– Ах он, сукин сын! Что c ними случилось?

– Я расскажу тебе все попозже.

– Твой рассказ должен быть хорош, иначе я взорвусь. Заходи ко мне и, пока я переодеваюсь, начинай говорить.

– Хелен… знаешь… мы… мы c Лайоном возвращаемся ночным поездом обратно в Нью-Йорк.

– Ты шутишь?

Энн, не говоря ни слова, отрицательно покачала головой.

– Так получается, что и ты не идешь на прием, да?

– Мне завтра утром надо быть на работе, Хелен.

– Не морочь мне голову! Если я говорю, что ты мне нужна здесь, так оно и будет! Это самое малое, что Генри может для меня сделать. Раз он сам уже уехал, ты должна остаться. – Повернувшись к окружавшим их посетителям, она крикнула: – Эй, ребята, прием состоится в «Уорвике», а сейчас выметайтесь! Мне надо переодеться.

Все заговорили, прощаясь c ней и уже на ходу повторяя свои поздравления. Когда они остались одни, Хелен повернулась и сказала Лайону:

– Ты давай подожди в коридоре, а Энн посидит здесь, пока я переодеваюсь.

Лайон опять бросил взгляд на часы и сказал, обращаясь к Энн:

– Энн, нам, пожалуй, пора уходить, если хотим успеть на последний приличный поезд.

– Ах так, ясненько! Генри даже тебя не удосужился оставить мне в качестве замены. Ты, может, еще скажешь, что он пришлет мне вместо себя этого филина, Джорджа Беллоуза? Ну, я Генри устрою концерт! Дай только срок! Черт меня совсем побери, так c кем же я пойду на прием?

– А почему Генри не остался? – спросила Энн.

– Потому что я сказала ему, что ко мне приезжает Джино, – уже не говорила, а рычала Хелен. – Так, давай выкладывай, да поподробнее. Какого дьявола они не приехали? Что c ними такое стряслось?

Лайон снова посмотрел на часы, прощаясь, улыбнулся Хелен и, сказав Энн, что идет за такси, вышел из гримерной.

– Это надо же! Меня все сегодня бросают, как сговорились! – выдохнула Хелен.

Она села у зеркала и стала припудривать уже накрашенное лицо.

– Хелен, спектакль был сегодня просто великолепен, – начала разговор Энн. – Мне очень жаль, что я должна сейчас уходить, но Лайон хочет успеть на этот поезд…

– Да ради бога! Пусть убирается. Тебе-то что до него?

Энн лихорадочно пыталась найти подходящее объяснение.

– Мне не заказали номер.

– И всего-то? В моем две кровати. Можешь переночевать у меня.

– Но я приехала c Лайоном. – Тоскующим взглядом Энн смотрела в сторону двери.

От удивления глаза Хелен широко раскрылись.

– Ага, теперь до меня наконец дошло. Ты по-прежнему играешь c ним в любовь? Господи, спаси и помилуй! Ты ничуть не лучше других. Ты, единственная порядочная девушка, девушка из лучшего общества, ты, кого я так полюбила, моя настоящая подружка, в такую минуту бросаешь меня. Ну давай иди. Черт! Такова моя жизнь! Я доверяю людям, отдаю им всю себя, а они… – По лицу Хелен градом покатились слезы. – Я так тебе верила, Энн, тебе одной. Но ты оказалась такой же, как все остальные. Когда ты мне так нужна, ты даешь мне пинка под зад и сматываешься. И что остается мне делать? В день премьеры сижу одна, без мужика, а единственная подруга собирается улизнуть…

– Хелен, ты ошибаешься, я действительно считаю тебя своей подругой. Может, есть более поздний поезд. Разреши мне поговорить c Лайоном…

– Поездов больше нет. Потом идет только товарняк. – Хелен начала смывать потекшую тушь. – Иди-иди, я тебя не держу. Дура я была, считая, что ты не такая, как все.

– Подожди… Я сейчас поговорю c Лайоном. – Сказав это, Энн выбежала из гримерной.

На улице у такси ее поджидал Лайон. Она бросилась к нему и стала его уговаривать:

– Лайон, Хелен нельзя оставлять одну. Она так обижена и расстроена.

Он недоумевающе посмотрел на нее:

– Энн, пойми ты. Ничто не может обидеть или расстроить Хелен.

– Ты ее не понимаешь. Она сейчас сидит и плачет. Она чувствует себя такой одинокой. И это в день премьеры!

– Слезы Хелен исчезают c такой же быстротой, как и появляются. Повторяю, Энн: такие люди, как она, сами создают свое собственное одиночество.

– Но мы не можем так c ней обойтись!

– Мы ничем ей не обязаны. Она имеет право только на нашу помощь в деловых вопросах. Таких, например, как избиение Терри Кинг. Она это прекрасно понимает и именно такой помощи ждет от нас. Но в моем контракте не сказано, что я обязан сопровождать ее на премьеры.

– Но, Лайон, она моя подруга.

– Так ты предпочитаешь остаться?

– Мне кажется, что нам следует…

Уже не слушая ее, он улыбнулся, весело бросил: «Ладно, до свидания, подружка!» – и прыгнул в такси. Энн не верила своим глазам, но машина уже скрылась из виду. Она не понимала, должна ли она рассердиться или расстроиться. Она что, предала Лайона или, может, это он ее предал? Но одно она знала твердо. Если бы она уехала c Лайоном, это было бы предательством по отношению к Хелен. А она уже и так, Бог тому свидетель, предала одного человека – Аллена. Энн почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей казалось, что окружающий ее мир рушится. Она всем причинила боль, и в первую очередь себе самой.

Прием, устроенный в «Уорвике», оказался точной копией приема в Нью-Хейвене, только на этот раз на нем в качестве полноправной участницы шоу присутствовала Нили. Была масса гостей из Нью-Йорка и множество репортеров. На протяжении всего приема Хелен, несмотря на то что она много пила, умудрилась удержаться в привычной для нее роли добродушной, веселой и общительной звезды Бродвея.

Когда Энн, расставшись c Лайоном, вернулась к ней в уборную, туда опять набилось много народу, и она ничего не успела объяснить относительно Джино. Так она и просидела весь вечер, в оцепенении наблюдая за всем происходящим вокруг как бы извне. Она заметила, как Нили c Мэлом тайком удрали около двух часов ночи, и ощутила острую зависть. Лайон, должно быть, сейчас подъезжает к Нью-Йорку. Энн волновалась – сердится на нее Лайон или тоже чувствует себя глубоко несчастным?

К Хелен они вернулись в три часа утра, и та, откупорив бутылку шампанского, налила себе огромный бокал.

– Ну-ка, рассказывай, что там c Джино?

Энн пыталась найти нужные слова.

– Боюсь, это я во всем виновата, – осторожно сказала она. – Я, видишь ли, порвала c Алленом.

– Почему?

– Ну… Лайон и я… мы были вместе…

– Ну и что? – спросила Хелен. – Я знаю, что ты спала c Лайоном в Нью-Хейвене. Какое это имеет отношение к Аллену?

– Если я люблю Лайона, не могу же я больше встречаться c Алленом.

– Ты серьезно? – прищурила глаза Хелен. – Уж не думаешь ли ты, что раз он трахается c тобой, так непременно и женится на тебе?

– Конечно же…

– А он о женитьбе говорил?

– Хелен, это произошло всего три дня назад.

– Ну и где же он теперь, твой великий Ромео? Что-то я его рядом c тобой не приметила.

Энн не ответила, а Хелен перешла в решительное наступление:

– Слушай, если парень тебя любит, он старается быть рядом. Аллен-то старался – и сейчас ему, наверное, несладко. Уверена, что поэтому и Джино не пришел. Он, наверное, решил, что я такая же дешевка, как и ты.

– Хелен!

– Ты вообразила, что ведешь себя как великосветская львица. Носишь кольцо Аллена, а сама кувыркаешься в койке c этим англичашкой! И еще путаешь мне все карты c Джино. Уж конечно, он решил, что мы – два сапога пара. Вот он и боится встречаться со мной, – боится, что получит от меня такую же плюху, как его сын от тебя.

– Мои отношения c Алленом, c тобой и Джино никак не связаны.

– Тогда почему же его здесь нет? Я ему нравилась – я чувствовала это. Нам было весело вместе. Если бы ты не заварила эту кашу c Лайоном Берком, он был бы сейчас здесь, со мной! Из-за того, что ты оказалась такой шлюхой, я потеряла человека, которого люблю!

Схватив пальто, Энн ринулась к двери.

– Ну и куда теперь направляешься? – спросила Хелен, вновь наполняя бокал шампанским.

– Куда глаза глядят – лишь бы не быть c тобой!

– Ха! – презрительно хмыкнула Хелен. – У тебя теперь, детка, один путь – на дно. Уж не думаешь ли ты, что нужна кому-нибудь? Со своим лицемерием, своими претензиями? Я-то, по крайней мере, человек простой и все называю своими именами. Но ты ведь у нас гранд-дама! Да, пока ты еще носила кольцо c бриллиантом, ты была для меня кем-то, я мирилась c твоим присутствием. Мне казалось, что раз тебя хочет сам Аллен Купер, в тебе действительно что-то есть. Больше-то тебе похвастаться нечем. А теперь ты – никто, всего лишь еще одна девка, которую трахнул Лайон Берк.

Энн изумленно смотрела на Хелен:

– А я-то считала тебя подругой…

– Подругой! Да что в тебе такого, чтоб я была твоей подругой? Кто ты, к черту, такая?! Секретарша паршивая и к тому же зануда. И надо же, из-за тебя я теряю человека, который любит меня! – Хелен, пошатываясь, встала. – Я иду спать. А ты, если хочешь, можешь располагаться на диване.

Энн настолько рассердилась, что даже успокоилась.

– Хелен, ты только что потеряла единственного друга.

Лицо Хелен скривилось.

– Плохи были б мои дела, если бы мне оставалось рассчитывать только на твою дружбу!

Энн подошла к двери:

– Прощай, Хелен. И удачи тебе.

– Нет уж, сестренка, это тебе теперь остается уповать на удачу. Больше-то у тебя ничего не осталось – разве только еще пару раз переспишь c Лайоном Берком, пока ему не наскучит. А он быстро остывает, уж поверь мне – имела c ним дело шесть лет назад. – Она улыбнулась в ответ на изумленный взгляд Энн. – Да-да, c Лайоном! Я тогда готовила новую программу, а он только начал работать у Генри Беллами. С ролью своей он хорошо справлялся – обращался со мной как настоящий рыцарь. Ему нравилось появляться со мной на людях. Но только я не была такой дурой, как ты, и знала всему этому цену. Пользовалась им, пока можно было, а как перегорело – до свиданья! И уж поверь мне, я-то могла предложить ему побольше, чем ты, секретарша жалкая!

Энн рывком открыла дверь и выбежала. От ярости и обиды ей сделалось тошно. Добежав до лифта, она резко остановилась. Она в отчаянии шарила в сумочке, и ее охватывал все больший ужас. Денег у нее не было. Она так спешила на встречу c Лайоном, что забыла получить наличными по чеку, и теперь смогла наскрести только восемьдесят пять центов. Нили она позвонить не могла – был уже пятый час. Но пешком в Нью-Йорк тоже не пойдешь.

Она села на стул, стоящий в коридоре возле лифта. Если посидеть в вестибюле и подождать, скажем, до девяти, то можно будет позвонить Нили. О господи, она все испортила! Чувство утраты охватило ее. Вот и Хелен ей больше не подруга. Но наверное, она никогда и не была подругой… Ее ведь все предупреждали. И о Лайоне предупреждали. Лайон и Хелен… Нет, этого просто не могло быть! Но c другой стороны, не могла же Хелен так чудовищно лгать. О господи! Зачем Хелен рассказала ей про это? Уткнувшись лицом в ладони, Энн зарыдала.

Она услышала, как остановился лифт, вытерла глаза платком, опустила голову. Из лифта вышла девушка и прошла было мимо, но остановилась и обернулась к ней:

– Ты ведь Энн, правда?

Руки Энн опять потянулись к глазам. Перед ней стояла Дженнифер Норт.

– Что-нибудь не так?

Энн посмотрела на девушку. От той, казалось, исходило сияние.

– Боюсь, что все не так.

Дженнифер сочувственно улыбнулась:

– Со мной такое бывало. Идем-ка, мой номер здесь, совсем рядом. Может, нам удастся поговорить.

Она взяла Энн за руку и решительно повела ее по коридору.

Сидя на кровати у Дженнифер, куря одну сигарету за другой, Энн сама не заметила, как рассказала Дженнифер все.

Выслушав ее рассказ, Дженнифер усмехнулась:

– Да, веселенькие у тебя были выходные!

– Прости, что вывалила на тебя все это, – сказала Энн. – Да еще в такой час.

– Ерунда, я все равно не сплю, – улыбнулась Дженнифер. – В этом моя проблема. Но и у тебя проблем стало хоть на одну меньше: сегодня ты останешься у меня.

– Нет… я и в самом деле хочу вернуться в Нью-Йорк. Если бы ты одолжила мне денег, я бы завтра же выслала тебе чек.

Дженнифер открыла сумочку, достала бумажник и кинула его Энн:

– Бери сколько надо. Но, по-моему, ты сумасшедшая. У меня в номере две кровати. Ты могла бы хорошенько выспаться, а утром поехать приличным поездом.

– Я хочу ехать сейчас. – Энн вынула из бумажника десятидолларовую купюру. – Вышлю тебе чек по почте.

– Нет, – покачала головой Дженнифер, – лучше подождем, когда я вернусь в Нью-Йорк, и тогда ты угостишь меня обедом. Очень хочется услышать конец этой истории.

– Она уже кончилась.

– Да, для Хелен и, вероятно, для Аллена, – улыбнулась Дженнифер, – но только не для Лайона: достаточно посмотреть на тебя, когда ты говоришь о нем.

– Но как же я могу вернуться к нему теперь, после всего, что рассказала Хелен?

– Неужели ты придаешь этому значение? – недоверчиво спросила Дженнифер. – Не думала же ты, что он девственник?!

– Нет, но Хелен… Мне казалось, что Лайон ее как женщину ставит совсем невысоко.

– Может быть, шесть лет назад все было иначе. Тогда, возможно, она производила на него сильное впечатление. Понимаешь, он же работал у Генри Беллами, старался добиться успеха. Если он и спал c Хелен, я бы его в этом не винила, – скорее всего, он делал это вынужденно. А вот Хелен виновата, что оказалась такой сволочью и все это тебе выложила, зная, как это на тебя подействует.

– Но она сказала, что он непостоянен, добьется своего – и убегает…

– Энн, я убеждена, что ни один мужчина не смог бы долго выдержать Хелен. А она тешит свое самолюбие, говоря, что этот мужчина поступает точно так же и c другими женщинами. Она ведь даже вбила себе в голову, будто Джино ее обожает. Энн, я уверена, что Лайона влечет к тебе по-настоящему. Может быть, это и не любовь, но влечение – это уж точно.

– Но теперь я все испортила. Он бросил меня.

– А он наверняка убежден, что его бросила ты. Строго говоря, так оно и есть – ведь ты предпочла общество Хелен.

– Мне выбирать не приходилось. Мне было так жаль ее. Она ведь была мне подругой.

– Ничего себе подруга! – Дженнифер поморщилась. – Теперь слушай. Завтра, когда встретишься c Лайоном, будь c ним очень ласкова. Подпусти слезу. Скажи ему, что осознала, как глупо было c твоей стороны испытывать какие-то дружеские чувства к Хелен. Будь c ним нежной-нежной и ранимой. Только, ради всего святого, ничем не показывай, будто знаешь о нем то, что тебе сказала Хелен. – Она проводила Энн до двери. – Помни, есть только один способ покорить мужчину – сделать так, чтобы он желал тебя. Это делается не словами. Ну, теперь иди. Вообще-то, мне бы надо было привязать тебя здесь на пару дней, чтоб не наломала дров.

– Нет. Я хочу вернуться.

– Энн. – Дженнифер подошла к ней. – Ты мне нравишься. Мы можем стать настоящими подругами. Мне нужна подруга. Доверься же мне и делай так, как я сказала. Если, конечно, хочешь Лайона.

Энн через силу улыбнулась:

– Я постараюсь, Дженнифер… Я постараюсь.

Обратный путь в Нью-Йорк казался бесконечным. Когда поезд наконец прибыл на Пенсильванский вокзал, уже светило солнце. Было утро, толпы людей спешили в город c лонг-айлендской электрички. Времени оставалось в обрез – принять ванну, позавтракать, добраться до службы. В такси глаза слезились, будто в них попал песок, а ноги, пока она поднималась по лестнице к себе, казались налитыми свинцом.

Под дверь была просунута телеграмма. Лайон! Конечно же он! Она раскрыла листок.

ВЧЕРА НОЧЬЮ ВО СНЕ СКОНЧАЛАСЬ ТЕТЯ ЭМИ ПОХОРОНЫ СРЕДУ ХОРОШО БЫ ТЕБЕ ПРИЕХАТЬ ЛЮБОВЬЮ МАМА

Она уставилась на телеграмму. Как похоже на мать. Не «приезжай», не «ты нужна мне», а «хорошо бы»… Нет, она не поедет. На самом деле матери это безразлично. Энн ей там не нужна. Просто для Лоренсвиля ее присутствие было бы «прилично». Но ее место здесь, возле Лайона. Рука ее потянулась к телефону и почти непроизвольно набрала номер Лайона. Он снял трубку после четырех гудков. Голос его казался сонным, и на нее нахлынула ярость. Она всю ночь тряслась в холодном поезде, а он спал себе…

– Алло! – Теперь он проснулся, и в голосе слышалось раздражение.

Она вдруг осознала, что держит трубку и молчит.

– Алло! Кто это? – допытывался Лайон.

Ее охватил испуг. Голос был такой сердитый.

– Это Элизабет?

Элизабет! Она тупо уставилась на трубку.

– Ну хватит. Кончай это ребячество, – холодно заметил Лайон. – Элизабет, если хочешь поговорить, говори. А то я повешу трубку.

Он несколько секунд подождал, потом в трубке раздался щелчок.

Элизабет? Что еще за Элизабет? Она вдруг подумала, что ничего не знает о жизни Лайона, и от этой мысли ей стало тошно. Она ведь знакома c ним всего четыре дня. Боже, неужели всего четыре дня? Ну и конечно же, у него была какая-нибудь Элизабет – возможно, и не одна.

Она позвонила на телеграф и отправила матери телеграмму, что немедленно выезжает. Потом она посмотрела расписание поездов. Ближайший поезд на Бостон отправляется в полдесятого. Она побросала кое-какие вещи в саквояж. На часах было 8:30 – она еще успеет заехать в банк и получить деньги по чеку. Но офис еще закрыт. Надо известить Генри, что ее не будет. Она снова позвонила на телеграф.

ДОРОГОЙ ГЕНРИ ДОЛЖНА ВЫЕХАТЬ ЛИЧНЫМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ ВЕРНУСЬ ПЯТНИЦУ И ОБЪЯСНЮ ЭНН

Она уехала в Бостон, и у нее и в мыслях не было, что ее сухую телеграмму можно было истолковать совсем иначе.

Генри сердито скомкал телеграмму.

– Черт возьми! Она, наверное, сбежала c Алленом Купером.

Он ни c кем не делился своими подозрениями, но несколько раз ловил себя на том, что излишне резок c мисс Стайнберг и другими служащими. В пятницу, придя на работу и увидев ее на обычном месте за столом, он воззрился на нее c удивлением, смешанным c восхищением.

– Вернулась! – воскликнул он.

– Но я же написала, что буду в пятницу.

– А я был уверен, что ты вышла замуж, – сказал он.

– Замуж? – Теперь настала ее очередь удивляться.

Вошел Джордж Беллоуз. Он, видимо, тоже не ожидал ее увидеть.

– Замуж? – повторила она. – За кого?

– Я просто подумал… – Вид у Генри был растерянный. – Я боялся, что ты сбежала c Алленом.

– Сбежала? У меня тетя умерла, и пришлось ехать в Бостон. Контора была закрыта, и мне пришлось дать телеграмму. А кто сказал, что я сбежала?

– Не важно, – сказал Генри и обнял ее. – Ты вернулась. И я так рад!

В этот самый момент вошел Лайон. Увидев ее, он резко остановился. Генри выпустил Энн из своих объятий и обернулся к Лайону. На лице его сияла мальчишеская улыбка.

– Она вернулась, Лайон…

– Да, вижу, – бесстрастно сказал Лайон.

Энн опустила глаза:

– Простите, что ввела всех вас в заблуждение.

– У нее тетя умерла! – ликующе сказал Генри. Затем, c трудом придав лицу скорбное выражение, добавил: – Мои соболезнования, Энн. – Он вновь повернулся к Лайону. – Она только съездила в Бостон на похороны.

Лайон улыбнулся и прошел в свой кабинет.

А Генри все не мог успокоиться.

– Кофе хочешь? Датского? Или, может, прибавку к жалованью. Что угодно, я сегодня так счастлив – только скажи…

На его столе загудел зуммер. Генри включил селектор, и Энн услышала суховатый голос Лайона:

– Генри, ты не мог бы прислать ко мне Энн c контрактом Нили О’Хара?

Генри подмигнул Энн и выключил селектор. Он открыл шкаф и начал рыться в бумагах.

– Мы опекаем твою маленькую подружку. У нее нет своего импресарио. Появятся, когда ее выступления начнут приносить доходы. Но мы ей помогаем – из-за тебя. – Он вручил Энн бумаги и подтолкнул ее к двери в кабинет Лайона.

Когда она вошла, Лайон встал.

– Полагаю, Генри сказал вам, что мы включили Нили О’Хара в число наших клиентов. Она сама попросила об этом – твердит, что от этого может чувствовать себя звездой.

Энн не отрывала глаз от документов.

– Да, Генри сказал мне.

Лайон подошел к ней и взял бумаги.

– А что я последние четыре дня места себе не находил – про это он тоже рассказал?

Она посмотрела на него, и он обнял ее.

– О Лайон, Лайон… – Она прижалась к нему.

– Печально, что твоя тетя умерла. Никто из нас не знал, почему ты уехала. Генри вел себя так, будто ты никогда не вернешься. Я не мог в это поверить. Отказывался верить, что ты навсегда ушла из моей жизни. Я понимаю, что вел себя тогда безобразно, Энн, – мне следовало бы подождать тебя. Все-таки Хелен твоя подруга и…

– Нет, была не права я. Ты для меня теперь превыше всего. Хелен того не стоила. Никто на свете того не стоит. О Лайон, я так тебя люблю!

– Энн, я люблю тебя.

– Правда, Лайон? Действительно любишь? – Она еще крепче прижалась к нему.

Он поцеловал ее в макушку.

– Правда-правда.

Произнес он это легко, но когда она взглянула на него, то увидела, что он серьезен. И вновь она сказала себе, что более счастливой минуты в ее жизни не было и быть не могло.

Выходные она провела в квартире Лайона и пылко отвечала на его ласки. На вторую ночь, когда они кончили, она откинулась, слабая и дрожащая. Он нежно обнимал ее и гладил пряди ее волос.

– О Лайон, это было! – Она все еще немного дрожала.

– Впервые, – заметил он.

– Я уже стала бояться, все ли со мной в порядке.

– Напрасно – на самом деле очень редко бывает, чтобы девушка c самого начала почувствовала что-то, тем более достигла оргазма.

Она осыпала его лицо поцелуями:

– Лайон, я все чувствую – я женщина!

В ту ночь она была активной стороной в любви. Ей не могло бы и прийти в голову, что ее физическая страсть окажется равной ее чувствам, и это открытие ее и радовало, и пугало. Она любила Лайона не только потому, что это был Лайон. Она желала его физически, и любовь ее казалась неутолимой.

Только одно терзало ее в этот прекрасный уик-энд. В понедельник ей предстояло выступить свидетельницей Дженнифер в ее бракоразводном процессе.

– Я понимаю, Энн, что тебе это не очень-то по душе, – сказал Генри. – Но ты единственная, кому я могу доверять. Дженнифер в Нью-Йорке никого не знает. Ты и опомниться не успеешь, как все закончится. Не волнуйся. Просто будь в полдесятого в конторе. На суде нам надо быть в десять тридцать. Дженнифер на день приедет из Филадельфии, и мы до суда все отрепетируем.

Энн вспоминала об этом несколько раз за выходные, и даже в объятиях Лайона она порой ловила себя на том, что думает о понедельнике.

– Слушай, если тебе это так неприятно, ты ведь можешь и отказаться, – сказал Лайон.

– Лайон, я понимаю, что это глупо, но я боюсь. Это ведь будет лжесвидетельство.

– С формальной точки зрения – да. Но такие вещи происходят сплошь да рядом. То есть никому до этого нет дела, даже судье. Но если тебе кажется, что ты поступаешься своими принципами, скажи об этом Генри, и все. Если надо будет, я переговорю c мисс Стайнберг.

– А почему он c самого начала не попросил ее?

– Он думал об этом. Естественно, она первой пришла нам на ум. Но чего бы мы добились, даже если бы судья нам сочувствовал? Разве Дженнифер Норт похожа на девушку, которая могла бы избрать задушевной подругой и наперсницей мисс Стайнберг? – Он потянулся к телефону. – Но ты на этот счет не тревожься. Сейчас я позвоню Генри. Ты же, в конце концов, ничем не обязана ни ему, ни Дженнифер Норт, так c какой стати…

– О боже! – Она приподнялась. – Лайон, не звони Генри.

– Почему?

– Я многим обязана Дженнифер – между прочим, и десятку ей должна. Я совсем забыла. Она дала мне денег на билет из Филадельфии. – Она уже рассказала ему о стычке c Хелен Лоусон, старательно опустив все, что касалось его, Лайона, связи c Хелен. Но совсем забыла сказать ему, какую чуткость проявила Дженнифер, как она ее выручила. – Я собиралась сразу выслать ей деньги. Но когда я вернулась в Нью-Йорк и увидела телеграмму, я тут же выехала в Лоренсвиль.

– Ну, по этому поводу можешь быть спокойна. Уверен, что и Дженнифер не сильно убивается из-за этой десятки. Я ей завтра же отдам.

– Все же она так была добра ко мне в ту ночь. Я считаю, что выступить в ее пользу свидетелем – это самое меньшее, чем я могу отплатить ей за доброту.

– Отлично. Раз ты считаешь, что тогда вы будете квиты…

Она взглянула на него:

– Лайон, это выражение – как приговор. Как будто на этом для тебя человек кончается, как оплаченный счет. Помню, ты так же сказал про нас c тобой. У меня тогда было такое чувство, будто прямо перед носом захлопнули дверь.

– Я так сказал про нас? Когда?

– Когда я поблагодарила тебя за Нили, что устроил ее в шоу. Ты тогда сказал, что я нашла тебе квартиру и, значит, мы квиты.

– Это теперь наша c тобой квартира, – сказал он.

Она посмотрела на него, не понимая:

– Наша?

– А почему нет? Конечно, если ты не так сильно привязана к своей комнатушке на Пятьдесят второй Западной… Шкафов у нас хватит. К тому же в быту я достаточно чистоплотен.

Она обняла его:

– О Лайон! Мы знаем друг друга так недавно, но мне кажется, я сразу поняла… поняла, что ты – единственный мужчина, за которого я хотела бы выйти замуж.

Он мягкими движениями высвободился из ее объятий.

– Я предложил тебе переехать. Это все, что я могу предложить, – пока.

Она отвернула от него лицо. Его слова не столько уязвили, сколько смутили ее. Лайон взял ее за плечи и бережно повернул к себе:

– Энн, честное слово, я люблю тебя.

Она пыталась удержать слезы, но голос ее дрожал:

– Когда люди любят друг друга, они женятся.

– Вероятно – в Лоренсвиле. Там о браке договариваются при рождении, и все будущее человека предопределено.

– Но ведь и твое будущее вполне определено. Генри верит в тебя…

– Я не уверен, что хочу остаться работать у него. Я как-то вообще перестал быть уверенным в чем-либо. Но я точно знаю, что не хочу жить так, как живет Генри. – Он призадумался. – Понимаешь, после войны я решил, что не вернусь к Генри и к прежней жизни. Но все-таки я вернулся – Генри заразил меня своим энтузиазмом. Я чуть было снова не ступил на проторенную дорожку. Но тут наша c тобой встреча, разговор, обед. Ты тогда всего меня перетряхнула, заставила о многом задуматься. А потом – наш уик-энд в Нью-Хейвене и эта история c Терри Кинг. – Он покачал головой. – Потом ты исчезла – и этим нанесла мне сокрушительный удар. Это заставило меня многое пересмотреть – и я принял решение. Я собираюсь начать работу над той книгой, о которой говорил тебе.

– Это замечательно, Лайон. Но как наш брак может изменить твои планы?

– Давай исходить из того, что у меня на этот счет довольно старомодные представления. Я убежден, что муж должен обеспечивать жену материально. Если я женюсь на тебе, то буду по уши повязан c Генри. Я буду зарабатывать большие деньги, но жизнь наша счастливой не будет.

– Ты хочешь уйти от Генри?

– К сожалению, не могу. У меня хватит денег, чтобы продержаться несколько месяцев, но остаться без постоянного заработка – слишком большой риск. Я буду работать у Генри, а в свободное время писать книгу. Несколько часов по ночам, вместо сна… выходные… Это не идеальный вариант, но, к несчастью, у меня другого нет – у меня же нет дома в провинции, где можно было бы спокойно работать. Я отдаю себе отчет, что и в будущем трудностей не миновать. Если даже книгу и примут к печати, аванс неизвестному автору выдадут небольшой. Пройдет не меньше шести-восьми месяцев, прежде чем книга выйдет в свет, и нередко, даже если книга получается очень хорошая, автору платят не много. Книги начинающих авторов редко становятся бестселлерами. Так что у меня всего два пути – либо остаться у Генри и писать в свободное время, либо жениться на богатой старушке.

– Ну, я не богатая и не старушка, но кое-какие сбережения у меня есть, и я могла бы не бросать работу.

Он пробежал рукой по ее волосам, любуясь, как они скользят меж пальцев тяжелой шелковой струей.

– При всем твоем потрясающем жалованье у Генри и моих сбережениях содержать такую квартиру нам было бы не по карману.

– Но я же сказала тебе, что у меня есть деньги. У меня есть пять тысяч, которые оставил мне отец, и совсем недавно я унаследовала семь тысяч от тети. Всего двенадцать тысяч, Лайон, – этого более чем достаточно.

Он присвистнул:

– Слава тебе господи, нашел невесту c богатым приданым. – Он нежно поцеловал ее. – Энн, я очень тронут. Но все равно я на это не соглашусь. Сейчас я даже не могу c уверенностью сказать, умею ли я писать. Я даже не уверен, что получится хорошая книга. Почти наверняка в этот самый момент чуть ли не миллион ветеранов этой войны сидят за пишущими машинками и настукивают свои личные впечатления о Нормандии, Окинаве или воздушных налетах на Лондон. И каждому – уж ты поверь – есть что сказать. Вопрос лишь в том, кто скажет первым – и лучше других.

– Я уверена, что ты можешь писать хорошо, – настаивала она. – Я знаю это, вот и все.

– В таком случае ты знаешь больше меня. И это прекрасно, это говорит о твоей преданности. И за это я тебя люблю.

– Лайон… а когда ты кончишь книгу, ты женишься на мне?

– Охотно – если книга выйдет стóящая.

Она помолчала, потом вновь заговорила:

– Но ты же сам говорил… даже хорошая книга не всегда приносит деньги.

– Я же не говорил, что все дело только в деньгах. Если книга будет стóящей, даже если она не принесет ни цента, я буду продолжать писать. Буду еще больше работать, зная, что это не просто досужая мечта. И тогда мы как-нибудь проскрипим. Но если книгу не примет ни один издатель, тогда я вернусь к Генри, не тратя ни минуты. Я извлеку на свет прежнего Лайона Берка и наверстаю упущенное за эти годы. Но тогда я вряд ли буду тебе интересен.

– А каким был прежний Лайон Берк?

Он задумался:

– Ни минуты впустую. Да, пожалуй, это было его кредо. Никогда не совершал ни одного необдуманного поступка. Даже вот такого… – Его рука дотронулась до ее груди.

Она вспомнила Хелен и ее резкие слова. Значит, она не лгала – прежний Лайон, скорее всего, имел романчик c Хелен. Фактически он сам признался в этом.

Он обнял ее.

– Но тот Лайон Берк погиб на войне. А может быть, умер в ту ночь, когда тот капрал говорил о персиковых деревьях. Если так – значит его последняя ночь прошла не впустую.

– Ты никогда не будешь прежним, – прижалась к нему Энн. – Особенно когда ты так говоришь. Если эта книга не получится, ты будешь работать над второй, третьей… Ты теперь такой, какой есть, и ничто уже тебя не изменит. Если хочешь остаться у Генри и писать, я буду ждать тебя. Если потребуется дюжина книг, я буду ждать целую вечность. Только ты будь самим собой.

– Не уверен, что это так уж замечательно. Но все же это лучше, чем быть Генри Беллами. А я чуть было не стал им. Я был бы даже еще более деловым, чем Генри, потому что не был бы таким хорошим человеком. Генри сомневается, позволяет себе быть чутким, отзывчивым. У меня же слишком целеустремленный ум. Из меня вышел бы этакий Генри в квадрате, преуспевающий в деловом отношении и полный неудачник в личной жизни.

– Ты такого мнения о Генри?

– Генри работал тридцать лет, чтобы достичь того, чего он достиг. Это, наверное, можно назвать вершиной, хотя это затертое слово. Сам он называет это Эверестом. И так оно и есть на самом деле, если иметь в виду профессиональную или финансовую сторону жизни. Если бы написать о Генри в «Who is Who», то его успехам в театральной и деловой сферах надо было бы посвятить несколько абзацев. А личной жизни – всего одну строчку: холост, родственников нет. В общем, вся жизнь – один бизнес. На самой вершине Эвереста – в одиночестве.

– Но ты лишь только доказываешь, что я права, Лайон. Генри все тянул c женитьбой. И ты делаешь то же самое.

– Нет. На вершине Эвереста жениться бессмысленно. Среди подобных Генри есть люди женатые и имеющие детей, но их личная жизнь мало чем отличается от жизни Генри. Давай наконец представим себе, что Генри в свое время женился. На славной девушке, не имеющей никакого отношения к нашему бизнесу. Их дети теперь уже были бы взрослыми, сами имели детей. Жена проводила бы зиму во Флориде. Ее уже перестала бы раздражать суматошная жизнь Генри, к этому времени она бы уже привыкла обходиться без него – а ей бы предстояло жить так c самого начала. Она научилась бы утешаться всем тем хорошим, что ей давала бы жизнь c Генри, – большой квартирой или особняком, мехами, красивой жизнью. Таких женатых Генри, которые оказываются на своих Эверестах одинокими, очень много. Одиночество это неизбежно, потому что, взбираясь на вершину, они отталкивают остальных. Это настоящие крысиные бега, в которых, чтобы достичь того, чего достиг Генри, надо лгать, предавать, продаваться, не брезгуя ничем. Так диктует бизнес. И вот это и вызывает во мне отвращение. Не лично Генри, но то, во что человек превращается, когда слишком надолго застревает в этом дерьме.

Некоторое время оба молчали. Первым заговорил Лайон:

– Извини за эту тираду.

– Нет, так лучше. Теперь я тебя лучше понимаю. Только одно меня беспокоит.

Он ласково посмотрел на нее:

– Что же?

– Когда ты наконец на мне женишься.

Он расхохотался, и уже в который раз она поразилась тому, как его красит смех. Она не знала никого, кто бы умел так смеяться – откидывая назад голову, от души. В его смехе слышался звон колокольчиков.

– Я тебе так скажу: когда я закончу рукопись, ты ее первой прочтешь и тогда уж будешь решать сама.

Она поуютней устроилась в его объятиях.

– Я, пожалуй, посплю, – прошептала она. – Завтра у меня много дел.

– Ах да… развод.

– Гм… Да, Лайон… у тебя есть запасной ключ от квартиры?

Он прижал ее к себе.

– Непременно закажу. Так, значит, переезжаешь все-таки?

– Нет, но завтра первым же делом привезу тебе машинку и кучу бумаги. Совершенно новую, сверкающую машинку. Это будет мой тебе предсвадебный подарок.

– Принимаю… но при одном условии. Вместе c машинкой въедешь ты.

– Нет. Я буду приходить и оставаться, как сейчас, когда бы ты ни пожелал. Я буду проводить c тобой выходные, печатать то, что ты написал. Но жить c тобой я не буду. Я буду жить для тебя… и ждать.

Он поцеловал ее в лоб:

– Как юрист, я должен сказать тебе, что ты заключаешь невыгодную сделку. Но как твой возлюбленный – обещаю тебе, что очень постараюсь не подвести тебя.

Судебное разбирательство было очень недолгим. Все страхи, преследовавшие Энн, моментально улетучились, когда она увидела, что вся процедура была отработана заранее. Генри вручил судье какие-то бумаги, судья сделал вид, будто читает их, было задано несколько вопросов, Дженнифер выступила со своей подготовленной речью, Энн продекламировала свою. Весь бракоразводный процесс занял менее десяти минут.

Потом Генри повел их обеих перекусить. Со своей порцией он справился быстро.

– Меня ждут дела, – сказал он, – но вы, девочки, еще посидите, поболтайте. Энн, до завтра ты свободна.

Едва Генри удалился, Дженнифер обратилась к Энн c вопросом:

– А теперь расскажи мне, как там у вас c Лайоном?

Энн рассказала обо всем, что произошло, а Дженнифер внимательно слушала. Энн сама дивилась тому, как легко и быстро она раскрывалась перед Дженнифер: было в ней нечто располагающее к доверию.

– Человек он, похоже, непростой, – покачала головой Дженнифер. – Ты никогда не сможешь управлять им.

– Но я и не стремлюсь управлять Лайоном.

– Я имею в виду другое. Мужчина должен ощущать себя хозяином положения, но, пока ты можешь управлять собой, ты можешь управлять и им. Пусть он наденет тебе на палец обручальное кольцо, а тогда уж будь его рабыней, сколько душе угодно.

Энн взглянула себе на руку, на которой уже не было кольца.

– Это не играет никакой роли. У меня есть кольцо c таким большим бриллиантом, какого ты, наверное, не видела, и лежит оно в банке, в сейфе.

Тут Дженнифер взглянула на нее c уважением:

– Ты хочешь сказать, что тебе удалось отделаться от Аллена и при этом сохранить его кольцо?

– Он отказался забрать его.

Дженнифер покачала головой:

– Должно быть, ты действительно необычайно искусна в сексе. Не ожидала.

– У нас c Алленом ничего не было.

Дженнифер на мгновение потеряла дар речи. Потом она усмехнулась:

– Так вот, значит, в чем дело. Ты привлекла Аллена своей неприступностью.

– А вот Лайона, боюсь, не смогла.

– И все же, знаешь, я надеюсь на лучшее. По крайней мере, ты очень мудро поступила, что отказалась переехать к нему. И я держу себя так же c Тони Поларом. Он хочет, чтобы я перестала выступать на эстраде и ездила c ним. И кстати, тоже о женитьбе ни слова. Но я ему не походная жена. Между прочим, у тебя квартира большая?

– У меня комната. Я живу в пансионе – там же, где и Нили.

– Когда наши представления пойдут здесь, мне будет негде жить, – сказала Дженнифер. – Было бы здорово, если бы мы сняли что-нибудь на пару.

– Было бы просто чудесно, но, боюсь, мне и полквартиры не по карману.

– Послушай! – У Дженнифер засверкали глаза. – Мне пришла в голову грандиозная идея. Ты сказала, Нили тоже снимает комнату? А если нам снять квартиру на троих? Тогда будет нормально.

– Я бы c радостью, – сказала Энн.

– Мы возвращаемся через три недели. Ты не могла бы к этому моменту что-нибудь подыскать?

– Постараюсь, но сейчас c этим довольно трудно. Лайону я нашла квартиру сразу, но тогда мне помог Аллен.

Дженнифер прищурила голубые глаза:

– Энн, как ты собираешься поступить c кольцом?

– Скорей всего, – пожала плечами Энн, – так и буду хранить в сейфе. Носить его, во всяком случае, не буду.

– Хранить в сейфе? На нем же можно заработать.

– Как?

– Продай его. И вложи деньги во что-нибудь.

– Но оно же на самом деле не мое.

– Ты предложила вернуть его, Аллен отказался. Значит, оно твое. И ты его заработала. Потому что каждый раз, когда терпишь общество мужчины, который тебе противен, нужно получать нечто в виде компенсации за муки. Продай кольцо.

Энн подумала о Лайоне. Дженнифер, скорей всего, права. К концу года, если c книгой ничего не выйдет, а у нее будут деньги…

– Может быть, ты права. Я могла бы продать кольцо, положить деньги в банк, и пусть себе лежат – процентами обрастают.

– Нет, надо действовать иначе, – сказала Дженнифер. – Продай кольцо и попроси Генри Беллами вложить твои деньги в биржевые акции. Всего за несколько лет ты удвоишь свои деньги. После войны акции всегда растут.

– Но не слишком ли это рискованно?

– Нет, если это сделать сейчас и если это сделает Генри. Он говорил мне, что на бирже ожидается бум. Жаль, что у меня нет ни гроша – только то, что при мне, и еще заработок в шоу. Но как только у меня появится крупная сумма, тут же попрошу Генри вложить ее во что-нибудь.

Дженнифер

Декабрь, 1945 год

«Все звезды» выдержали три представления в Филадельфии. Сбылись пророчества Генри. Отпала необходимость выступать в Бостоне, и шоу оказалось в Нью-Йорке раньше, чем планировалось. Труппа c нетерпением ожидала премьеры в Нью-Йорке в уверенности, что они и вправду выбились в звезды. И все же обстановка перед премьерой была накалена до предела. Реакция нью-йоркских критиков была непредсказуема. Произойти могло все что угодно.

Дженнифер все это не трогало. Гастроли в Филадельфии принесли ей небывалую сумму. Она стояла в коридоре отеля, озаряя потрясающей улыбкой назойливого адвоката из Филадельфии, который молил о последнем свидании.

– Уже три часа ночи, – отпиралась она. – И мне нужно хоть сколько-нибудь поспать.

– Но завтра ты можешь спать целый день. Ну идем, я знаю одно славное местечко – это совсем рядом.

– Холодно. И я хочу спать, Робби, правда. К тому же я не пью, а еще от одной кока-колы я просто взорвусь.

– Разве можно мерзнуть в таком пальто? – Он со значением посмотрел на ее новенькую бобровую шубку.

Дженнифер ласково потрогала мех:

– Конечно, ты просто ангел, что подарил мне ее. Она и вправду теплее той моей шубы из норки. И все же мне нужно немного поспать.

– Разреши мне пойти c тобой, – не отставал он.

– Но ты был у меня прошлой ночью, Робби.

– А что, есть правило, запрещающее две ночи подряд?

– Есть, когда я работаю. Позвони мне завтра. – Она обещающе улыбнулась.

– Когда?

– Около шести. Мы пообедаем перед шоу.

– А после?

– И после, – кивнула она, послала ему воздушный поцелуй и вошла в лифт.

Под дверь было воткнуто несколько записок. Одна – от какого-то газетного репортера. Две – c просьбой позвонить в Кливленд. Так, матери звонить было поздно. Дженнифер взглянула на время последнего звонка из Кливленда – полвторого ночи. Даже мать, при ее настойчивости, не будет ждать ответного звонка так долго. Была записка и от Энн. Она нашла квартиру и сняла ее, так что c этим было все в порядке. Энн замечательная. Дженнифер завидовала ей, тому, что Энн так влюблена в Лайона. Должно быть, это здорово – быть способным на такое чувство. Но c другой стороны, если у тебя такая любовь, то другое для тебя уже невозможно. Она погладила мех на бобровой шубке – всего-то одна ночь c Робби. Вот для этого и нужно великолепное тело – получать желаемые вещи. Интересно, как это – любить, сходить c ума из-за кого-то. Лайона легко любить – когда они впервые встретились, она сразу это подумала.

– Мы должны быть сегодня вечером на премьере Тони Полара, – сказал тогда Генри. – Твое присутствие необходимо, чтобы привлечь людей. Я договорился c Лайоном Берком, он будет сопровождать тебя. Я буду c Хелен.

Лайон ее совершенно ошеломил. Увидев его, Дженнифер почувствовала волнение, ей хотелось быть c ним, хотелось настолько, что она готова была ничего, кроме удовольствия, от этого не получить. Она уже решила, что переспит c ним той же ночью, но тут появился Тони Полар. Решение далось нелегко. Тони, освещенный прожекторами; Тони, поющий для нее, – и все сидящие вокруг понимали это. Она не переставала улыбаться, чувствуя магнетизм Лайона Берка и сознавая, что Тони публично признается ей в любви.

Как мужчина Тони не шел ни в какое сравнение c Лайоном. Они были ровесниками, как ей представлялось, – обоим было около тридцати. Но если один всегда будет мальчишкой, другой давно уже стал мужчиной. Правда, при этом Лайон Берк – всего лишь агент, а Тони – звезда. Это и определило ее выбор… Все было очень просто.

Дженнифер разделась, бросив небрежно платье на стул. Может быть, завтра она и разрешит Робби остаться у нее на ночь. Ей будет достаточно нового вечернего платья. Она сморщила нос. Он был ужасно непривлекателен и так сопел. Но нужны были обновки, а мужчины c внешностью Робби всегда щедры. Им приходится быть щедрыми. Ничего другого им не остается. Вот Лайону Берку… но эту роскошь она не могла себе позволить. В ее голове, словно в ЭВМ, действовал некий таинственный механизм, мгновенно просчитывающий все варианты и отметающий те из них, которые оказывались непрактичными, он же не давал и развиться тем чувствам, которые могли бы усложнить принятие решения.

Но так было не всегда. Поначалу ей приходилось бороться со своими чувствами. Правда, это было давно. Теперь решение принимается почти автоматически. Она снова подумала о Лайоне Берке. Плохо то, что все так совпало в тот вечер. Нужно было выбирать: либо Лайон, либо Тони, – и у нее не было сомнений в правильности выбора.

Лайон, ей показалось, это понял. Внезапно ей пришла в голову мысль: «А ведь мы c ним похожи!» Конечно, в этом-то и было все дело. Это она была для него роскошью. А Энн – Энн, безусловно, выпадала из его схемы. Дженнифер поразила другая мысль, новая для нее. А может быть, она не вызвала в нем желания. Нет, это нелепо. Она вызывала желание в любом мужчине. Она сбросила на пол бюстгальтер и трусики, встала перед зеркалом. Она разглядывала себя c тщательностью анатома. Тело ее было совершенно. Дженнифер повернулась в профиль и взглянула на свои груди. Они были, как всегда, приподнятыми. Она сложила руки и методично проделала двадцать пять упражнений для сохранения формы груди. Открыла аптечку и вынула из нее большую склянку c кокосовым маслом. Мягкими, но твердыми, точными, словно у хирурга, движениями она втирала масло в груди. Затем, c такой же тщательностью, кремом удалила c лица макияж. Покончив и c этим, она открыла другой флакон и нанесла немного крема под глазами. Из коробочки достала V-образный пластырь и прилепила его на носу, между бровями. Проделала еще двадцать пять упражнений для грудей и накинула ночную рубашку.

Дженнифер взглянула на часы. Господи, было уже почти четыре, а спать все еще не хотелось. Когда наконец в этом отеле включат отопление? Было холодно. Она забралась в кровать и стала просматривать утренние газеты. Две ее фотографии. На одной – она c Тони. Тони! Он давно бы уже сделал ей предложение, если б не эта его сестрица. При мысли о Мириам она нахмурилась. Сразу же дал о себе знать пластырь на лбу. Она немедленно расслабила мышцы. Что c ней делать, c этой Мириам? От нее никак не отделаться.

«Если б Тони не хотелось переспать со мной, – подумала Дженнифер, – мы бы так и не смогли побыть наедине».

И подумать только, они тогда впервые избавились от присутствия его сестрицы.

Зазвонил телефон, робко, словно стесняясь беспокоить в такой час. Она сняла трубку, надеясь, что это Тони. Иногда он тоже не мог заснуть до утра. Но звонили из Кливленда. Она вздохнула, услышав сообщение телефонистки.

– Джен. – Голос матери звучал плаксиво. – Я всю ночь пыталась дозвониться до тебя.

– Я только что вошла, мама. Я думала, звонить тебе уже слишком поздно.

– Разве я могу заснуть? Я так расстроена. Газеты Кливленда раздули целую историю из твоего развода. Пишут, что ты ни цента не получила от князя.

– Это правда.

– Джен, ты в своем уме? Ты же знаешь, Джон на следующий год собирается оставить работу. А на его пенсию нам никогда не прожить. Мы и так едва сводим концы c концами.

– Мама, на прошлой неделе я послала тебе пятьдесят долларов. И я пошлю еще, как только получу жалованье за эту неделю.

– Да, конечно, но бабушка больна. Мне пришлось отвести ее к врачу, а потом испортилась печка, и…

– Я постараюсь раздобыть еще денег, мама. – Она опять подумала о Робби. – Но в шоу я получаю только сто двадцать пять долларов – да еще высчитывают подоходный налог и страховку.

– Джен, я вовсе не для того голодала и терпела лишения, посылая тебя в эту школу в Швейцарии, чтоб ты стала в конце концов хористкой и получала такое жалованье.

– Ты никогда не голодала, мама. Отец оставил мне деньги. И в Швейцарию ты послала меня тогда всего на год, чтоб оборвать наши отношения c Гарри.

– Да, потому что я не хотела, чтобы ты превратилась в бедняжку Джанет Джонсон, жену гаражного механика.

– Гарри был не просто механиком. Он учился на инженера, и я любила его.

– Ну он так и остался механиком c черными от сажи ногтями и тремя такими же чумазыми ребятишками. Гарриет Айронс была когда-то одной из самых красивых девушек в округе, а теперь она, твоя ровесница, выглядит так, будто ей уже сорок, и все потому, что вышла за него.

– Мама, девушка двадцати пяти лет не может выглядеть на сорок.

– Может – если у нее нет денег и она выходит замуж по любви. Любовь ведь проходит. А мужчинам нужно лишь одно. Вспомни своего отца!

– Мама, это междугородный разговор, – устало сказала Дженнифер. – Ты ведь не затем звонишь, чтобы жаловаться на отца. К тому же у тебя есть Джонни, и он чудесный муж. Я вовсе не помню отца, но уверена, что Джон лучше его.

– Гнидой – вот кем был твой отец. Богатой, красивой гнидой. Но я любила его. У моей семьи никогда не было денег, зато у нас было имя. Не забывай, твоя бабушка – Вирджиния Термонт. И я продолжаю считать, что тебе следовало принять это имя на сцене, а не нелепое – Норт.

– Разве мы не решили, что мне, чтобы остаться неизвестной, следует взять чужое имя? Чтобы сойти за девятнадцатилетнюю, я должна была назваться Дженнифер Норт. Если б я назвалась Термонт, кто-нибудь из Вирджинии разоблачил бы меня. А как Джонсон меня знает любая собака в Кливленде.

– Ах, при твоей известности тебя все равно все узнали. Весь город толкует о тебе c тех пор, как ты исчезла. В одной газете писали, что вряд ли тебе девятнадцать лет, но князь так всех потряс, что никто на это не обратил внимания. И я тоже думала, что это не играет никакой роли, раз ты надежно пристроена. А теперь ты разведена да еще и без гроша осталась.

– Мама, а как ты думаешь, почему я развелась? Перед самой нашей поездкой в Италию выяснилось, что денег у него нет.

– Что ты мелешь? Я ведь видела фотографии в газетах. Бриллиантовое колье, шуба из норки…

– Колье – фамильное. Шубу он купил, но, думаю, она ему ничего не стоила: ведь торговцу нужна была реклама. В «Уолдорфе» он занимал целый этаж, но счет оплатила виноторговая компания: для них он был кем-то вроде посланника доброй воли. Да, его титул, чуть ли не королевский, совершенно законный, но он нищий. Когда к власти пришел Муссолини, их семья потеряла все. Где-то возле Неаполя у них есть огромный замок, просто ужасный. Я могла бы жить там, попрошайничая у заезжих иностранцев, вся в фамильных драгоценностях… и в благородной нищете. Счастье еще, что я вовремя узнала это. Он-то твердил мне, что богат, а женился на мне, потому что думал, что красивая жена-американка придаст ему больший вес на родине. Но после свадьбы я узнала горькую правду. Потом он стал сводить меня c каким-то богатым итальянским виноторговцем – даже пытался заставить меня лечь c ним в постель. Мама, если уж говорить начистоту, он оказался обыкновенным сводником, хоть и титулованным. Хорошо еще, мне удалось сохранить норковую шубку.

– Ну а что это за Тони Полар? – спросила мать.

– Он просто лапочка.

– Джен!

– Мама, но он правда лапочка… и мне он нравится. К тому же, видишь ли, у него куча денег. А мой адвокат считает, что у меня появится шанс заключить контракт c киностудией.

– Не смей и думать об этом!

– Почему? У меня это может получиться.

– Слишком поздно. Тебе ведь и правда уже не девятнадцать. Послушай-ка, счастье твое, что у тебя красивое лицо и фигура как раз такая, какие нравятся мужчинам… хотя такие фигуры быстро портятся. А что ты сказала этому Тони Полару о своей семье?

– Правду, только чуть приукрасила. Что отец мой был богат и погиб при бомбардировке Лондона, что он оставил все своей второй жене…

– Это правда… что еще?

– Что отец оставил мне небольшое наследство, достаточное, чтобы поучиться в школе в Швейцарии. Поскольку считается, что мне девятнадцать, я не стала рассказывать о том, что провела в Европе пять c лишним лет.

– А обо мне что ты ему сказала?

– Я сказала, что ты умерла.

– Что?!

– Мама, я что должна была ему сказать? Что у меня есть мать, и отчим, и бабушка, которые живут в Кливленде и горят желанием переехать и жить c нами?

– Но как же ты объяснишь ему меня, когда вы поженитесь?

– Ты будешь моей тетей – обожаемой сестрой моей матери, о которой я забочусь.

– Ну хорошо. Ты следишь за своим весом?

– Я очень стройна, мама…

– Знаю, но худеть так же опасно, как и полнеть. Это самое опасное для груди. Такие большие груди, как у тебя, скоро опадают, и тогда они уродуют фигуру. Пользуйся ими, пока они в форме. Мужчины – животные, они прямо сходят c ума от них. Может быть, не будь я плоскогрудой, твой отец не бросил бы меня. Тогда бы у меня была нормальная жизнь… – Она стала плакать. – О Джен, я не могу больше это вынести. Я хочу бросить все и быть c тобой, девочка моя!

– Ну, мама, ты ведь не можешь бросить Джона и бабушку.

– Почему бы нет? Пусть Джон останется c бабушкой. И со своей паршивой работой. Чем он еще может заниматься, кроме как всякой ерундой? Даже дом не мог никогда купить.

– Мама! – Джен сжала зубы, призвав на помощь всю свою выдержку. – Мама, пожалуйста. Подожди, пока я выйду замуж за Тони, и тогда я позабочусь о тебе.

– Он говорил о женитьбе?

– Еще нет…

– Чего же ты ждешь? Джен, через пять лет тебе будет тридцать. Мне было двадцать девять, когда я надоела твоему отцу. Джен, у тебя не так много времени.

– Все не так просто, мама. У него есть сестра, которая ведет все его дела, выписывает за него чеки. Их мать умерла при рождении Тони. И сестра вырастила его, она любит его. А меня ненавидит.

– Джен, нужно быть жестче. Отделайся от нее, займи ее место. Если ты выйдешь за него, сделай все, чтобы она жила отдельно. Иначе она разрушит твою жизнь – и я никогда не смогу переехать к тебе. Детка, раскинь мозгами. Будь умницей. Если у женщины есть деньги, ей ничего не страшно. Девочка моя, я желаю тебе только добра.

Начали потрескивать радиаторы, сквозь шторы пробивался солнечный свет. Дженнифер все не могла уснуть. И дело было не в звонке матери. К этому она привыкла. Ее беспокоило то, что она не может спать. Чтобы сохранять свежий вид, нужен нормальный отдых. Даже если ты не спишь, достаточно просто спокойно полежать. Где-то она это читала. Она зажгла еще одну сигарету. А если всю ночь слоняться по комнате, выкуривая при этом целую пачку сигарет, – это уже не отдых. Она прошла в ванную и нанесла еще немного крема под глазами. Пока никаких складок, но как долго так будет продолжаться? Она спит не более трех часов c тех пор, как… c тех самых последних недель в Испании. Она вздохнула. До этого она всегда легко засыпала. По правде, сон всегда был для нее убежищем. Когда проблемы становились слишком непреодолимыми, она c нетерпением ждала ночи. Так было до тех последних недель в Испании, c Марией…

Мария… Мария была самой красивой девочкой в их школе, и Дженнифер, как и остальные девочки из класса, приехавшие из других стран, считала эту ледяную красавицу-испанку своим кумиром. Мария была старше и ни c кем не дружила. Если она и сознавала поклонение сверстников, ее это явно мало волновало, она ни c кем не вступала в контакт. Эта надменность лишь усиливала ее очарование в глазах младших девочек, а в сверстницах вызывала зависть и пересуды. Казалось, что Мария окончит курс и уедет из Швейцарии, так и не допустив никого за броню своего царственного холода. Так было до той самой встречи в библиотеке…

Дженнифер рыдала над письмом матери. Деньги кончились, в конце учебного года ей надлежало вернуться домой. Удалось ли ей завести полезные связи? В Кливленде все еще ощущалась депрессия, хотя и появились новые фабрики благодаря войне в Европе. Гарри женился на Гарриет Айронс и все еще работал на бензоколонке. Именно это сообщение о Гарри и вызвало у нее слезы.

– Ну, разве все так уж плохо?

Дженнифер подняла глаза. Это была Мария. С ней говорила надменная Мария! Мария села рядом, Мария сочувствовала ей. И Дженнифер стала рассказывать, а та слушать.

– Не знаю, чего ждала моя мать, – устало закончила Дженнифер. – Может быть, она ждала, что здешний учитель английского окажется лордом c поместьем…

Мария засмеялась:

– Родители… – По-английски она говорила отлично, хотя и несколько высокопарно. – Мне двадцать два года. Предполагается, что я выйду замуж по выбору отца. За соседа по землям или за человека, в котором заинтересована семья. После Гражданской войны в нашей стране все опустошено. Долг немногих оставшихся могущественных родов – объединиться. Я понимаю, что так должно быть, но как женщина не могу представить, что буду спать c какой-то свиньей…

– Я любила Гарри, – грустно промолвила Дженнифер. – Но моей маме он не подошел.

– Сколько тебе лет, Джаннет? – Дженнифер была тогда Джаннет.

– Девятнадцать.

– Ты познала мужчину?

Дженнифер покраснела и уставилась в пол:

– Нет… но Гарри и я… мы зашли довольно далеко. Я имею в виду… я позволяла ему трогать меня… и однажды я дотронулась до его…

– Я была в постели c мужчиной, – заявила Мария.

– У вас было все?

– Ну конечно. Прошлым летом. Я проводила каникулы в Швеции c тетей. Познакомилась c красивым человеком, инструктором по плаванию. Он участвовал в Олимпийских играх. Я знала, кого отец подбирает мне в мужья. Это будет или толстый немец, который сбежал из Германии c награбленными сокровищами, или один из членов семьи Карильо. У всех парней Карильо просто отсутствует подбородок. Поэтому я решила, что по крайней мере в первый раз я испытаю это c красивым мужчиной.

– Я жалею, что не сделала этого c Гарри. Теперь он женат на другой.

– Радуйся, что не успела! Это было ужасно. Мужчина… он слюнявит твои груди… вторгается в тебя. Это больно. А потом он откидывается, весь в поту и сопя, как какое-то животное. Из меня потекла кровь – и я забеременела.

Дженнифер все не могла поверить, что это происходит на самом деле. Мария, эта неприступная школьная богиня, говорила c ней о самом сокровенном.

– Орен! – Мария словно выплюнула его имя. – Он обо всем позаботился. Врач… снова боль… и прощай, беременность. А потом у меня начался жар, мне стало очень плохо. Меня отвезли в больницу… потом операция… теперь у меня никогда не будет детей.

– О Мария. Мне так жаль тебя.

Мария лукаво улыбнулась:

– Нет, это-то хорошо! Пусть теперь отец сговаривается, c кем хочет. Я все расскажу этому человеку. А так как нет мужчины, который захотел бы жениться на женщине, у которой не может быть детей, мне никогда не придется выходить замуж, – победно заключила она.

– Но что скажет на это твой отец?

– О, тетя придумала объяснение. Я ей все рассказала. Но так как она тогда несла за меня ответственность, ей придется выступать заодно со мной. Я скажу, что это была болезнь, что у меня обнаружилась опухоль матки и мне ее удалили.

– Тебе ее правда удалили?

Мария кивнула.

– На самом деле – из-за перитонита. Но это замечательно. Зато теперь я не мучаюсь из-за месячных.

Дженнифер хотелось сказать, что ей очень жаль, что все так получилось, но не могла же она проявлять сочувствие по отношению к девушке, которая видела во всем происшедшем c нею удивительный подарок судьбы.

– Ну что же, по крайней мере, теперь все устроилось, – сказала она. – А вот мне придется вернуться в Кливленд.

– Тебе не надо возвращаться! – горячо воскликнула Мария. – Ты слишком красива, чтобы проводить свою жизнь в ожидании первого встречного мужчины, твое тело слишком прекрасно, чтобы его терзали.

– Но что же я могу поделать?

– Через две недели занятия в школе окончатся. На лето ты поедешь со мной в Испанию. Что-нибудь придумаем.

– Мария! Это было бы так чудесно. Но у меня ведь нет денег. Только на билет обратно домой.

– Ты будешь моей гостьей – а у меня денег больше чем достаточно.

Последние две недели в школе были днями настоящего триумфа Дженнифер. Маленькая Джаннет Джонсон стала подругой Марии – эта новость моментально облетела школу. Девочки c завистью смотрели на нее. Мария же продолжала держаться в отдалении от всех, даже от Дженнифер, лишь изредка останавливаясь поболтать при встречах в коридоре.

Сразу после отъезда из школы отношение Марии к Дженнифер стало другим – теплым и дружелюбным. Все началось, когда они взяли такси до Лозанны. «Мы не можем поехать в Испанию сразу. Вот телеграмма от отца…» Она передала ее Дженнифер. В телеграмме Марии советовалось провести лето в Швейцарии, в Испании все еще давала себя знать послевоенная депрессия. Не хватало людей – в войне погибли миллион человек и несколько сотен тысяч было ранено, найти прислугу было невозможно, поэтому семья решила оставить дом и переехать на время в отель. Скоро, однако, все наладится. А пока пусть она развлечется за границей. В телеграмме был указан номер их счета в швейцарском банке.

– У нас уйма денег, – сказала Мария. – Хватит, чтобы объездить весь мир. Но в Европе идет война, так что Франция отпадает. А также Германия и Англия.

– Давай поедем в Америку, – предложила Дженнифер. – В Нью-Йорк, например. Я никогда не была в Нью-Йорке.

– Как? Я не имею американского гражданства. Пока в Европе идет война, путешествовать невозможно. Ты могла бы поехать на пароходе Красного Креста – c твоим гражданством тебе бы отдали предпочтение, – но как быть c минами и подводными лодками? Так или иначе, я не хочу ехать в Нью-Йорк. Мы останемся на лето здесь. А там Гитлер одержит победу, и война кончится.

Они провели в Швейцарии три года. В первую же ночь они стали любовницами. И хотя предложение Марии удивило Дженнифер, она не увидела в нем ничего отталкивающего, ей даже было немного любопытно. Тогда Мария еще была для нее школьной богиней. А аргументы Марии устранили сомнения в нормальности ситуации:

«Мы нравимся друг другу. И я хочу, чтобы ты узнала, что такое секс, что значит испытывать возбуждение и оргазм, – это нечто отличное от того, что испытываешь, когда тебя терзают грубые мужские руки. Мы не совершаем ничего предосудительного. Мы ведь не лесбиянки, не эти чудища, которые стригутся и одеваются как мужчины. Мы – две женщины, обожающие друг друга и понимающие, что такое нежность и привязанность».

В ту ночь Мария разделась донага и c гордостью предстала перед Дженнифер. Ее тело было прекрасно, но Дженнифер знала, что ее собственное тело более совершенно, и эта мысль доставила ей тайное удовлетворение. Она застенчиво сбросила c себя одежду. И услышала потрясенный возглас Марии, увидевшей ее груди.

– Ты еще прекраснее, чем я думала, – тихо произнесла Мария. Ее руки осторожно и c нежностью коснулись грудей Дженнифер. Она прижалась к ним щекой. – Видишь, я люблю и уважаю твою красоту. А мужчина сейчас рвал бы ее на части.

Она ласково пробежалась пальцами по телу Дженнифер. К ее удивлению, Дженнифер возбудилась от прикосновения… ее тело стало дрожать…

– Иди сюда. – Мария потянула ее за руку. – Давай ляжем. Возьмем сигарету.

– Нет, Мария. Еще погладь меня, – попросила Дженнифер.

– Чуть позже я буду ласкать и обнимать тебя сколько захочешь. Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне. Я буду бережной и осторожной.

Мария и вправду была бережной и очень терпеливой, – c каждой ночью заходя все дальше и дальше в своих ласках, она учила Дженнифер постепенно, преодолевая робость, отвечать на них.

«Ты должна не просто позволять ласкать себя, но и отвечать на мои ласки, – твердила Мария. – Заставь меня волноваться так же, как я волную тебя».

Каждую ночь Мария требовала от нее все большего, пока не наступил день, когда Дженнифер почувствовала, что отвечает Марии c равной степенью возбуждения, испытывая такое блаженство, о котором никогда и не подозревала.

Ей нравился этот обмен ласками. Ночью, в постели c Марией, она была требовательной и страстной. Но днем Мария была для нее подругой, и только. Больше она ничего к ней не испытывала. Когда они совершали покупки в магазинах или бродили по маленьким незнакомым городкам, Мария была для нее просто приятельницей. Она не испытывала к ней никакого влечения. Случалось, что они встречали симпатичных молодых людей – инструкторов по лыжам, студентов, – и тогда Дженнифер чувствовала себя неловко. Мария на все попытки завязать знакомство реагировала безучастно, но Дженнифер находила, что некоторые из этих юношей весьма привлекательны. Танцуя c ними, она много раз ощущала, что ее тело возбуждается от соприкосновения c сильной мужской плотью. И когда какой-нибудь парень шептал ей на ухо комплименты, она чувствовала, что ей это приятно.

Однажды она тайком ушла прогуляться c неким юношей из Панамы, который ей особенно нравился. Он был студентом-медиком и собирался после войны продолжить учебу в Нью-Йорке. Он желал ее. Они целовались, и она ловила себя на том, что прижимается к нему, отвечая на его поцелуи c той же страстью. Было удивительно ощущать сильные плечи мужчины, его широкую грудь… силу мужской руки после мягких, нежных рук Марии… твердость мужских губ. Ей отчаянно хотелось быть c ним, но она заставила себя оторваться от него и вернуться в кафе. Ее отсутствие было замечено Марией; в ту ночь, когда они остались одни, произошла сцена. Дженнифер клялась, что у нее болела голова и ей просто хотелось прогуляться на свежем воздухе. В конце концов они улеглись в постель, и Мария оттаяла…

Но бо́льшую часть времени они проводили замечательно. Мария была невероятно изобретательна. Она покупала Дженнифер красивую одежду. Дженнифер освоила лыжи и усовершенствовала свой французский настолько, что могла легко изъясняться на нем. Когда Лозанна надоела им, они перебрались в Женеву.

Они прожили в Швейцарии уже три года, когда отец Марии потребовал, чтобы дочь возвратилась домой, но Мария отказалась. Тогда, в 1944 году, он перестал высылать ей чеки. Выбора не оставалось.

– Ты поедешь со мной, – сказала она Дженнифер. – Нам придется сдать твой билет домой в Америку. Иначе у меня не хватит денег.

Дженнифер понимала, что вместе c билетом она прощается со своей свободой. В последний год ее стали утомлять требовательные ласки Марии, но Кливленд и мать привлекали еще меньше. К тому же они ехали в Испанию! Там она могла познакомиться c каким-нибудь симпатичным испанцем знатного происхождения. Ей было двадцать три, и фактически она оставалась девственницей… а почему бы нет?

В Испании Дженнифер задержалась более чем на год. Она встречала много знатных мужчин. Некоторые из них вполне подходили ее целям, но Мария неусыпно следила за ней все время. К тому же их всегда сопровождала какая-нибудь из теток Марии. Мария же уклонялась от всех знакомств и внимательно следила за тем, чтобы и у Дженнифер ни c кем не развивались отношения. Отчаяние овладевало Дженнифер. Власть Марии над ней становилась нестерпимой… Первый раз в жизни она поняла страх матери перед бедностью. Деньги давали свободу, без них она была невозможна. В Испании Дженнифер жила в роскоши, носила красивую одежду, но она была собственностью Марии. По возвращении в Кливленд ей предстояла та же неволя, хотя и другого рода: ей придется выйти замуж за какого-нибудь ничтожного человека, который так же будет распоряжаться ее телом. С какой стороны ни посмотри, без денег ты оказываешься чьим-то рабом. Но должен же быть какой-нибудь выход!

Она перестала спать по ночам. Она героически терпела притязания Марии, изображая возбуждение, которого вовсе не испытывала, притворяясь спящей, пока не услышит ровное сонное дыхание Марии. Тогда она выскальзывала из-под одеяла и садилась у окна, куря одну сигарету за другой, глядела на звезды и напряженно думала…

Деньги. Ей нужны были деньги. Решение проблемы заключалось в ее теле – оно должно было вывести ее из тупика. Да, ей пришлось пасть так низко. Она уедет в Нью-Йорк, возьмет другое имя, изменит возраст… может быть, ей удастся устроиться манекенщицей. Как-нибудь она раздобудет денег. Второй раз в ловушку ее не заманишь.

Известие об атомной бомбе потрясло весь Мадрид. Даже Мария сидела у радиоприемника, слушая сообщения, затаив дыхание. Дженнифер воспользовалась случаем тайком отправить письмо матери, в котором просила ее написать в Испанию о том, что она якобы больна и необходимо присутствие Дженнифер.

Мать так и сделала, и у Марии не было выхода. Они расстались, обменявшись клятвами в вечной верности. Дженнифер обещала, что вернется, как только мать поправится. И когда Мария вручила ей на прощание целую книжку чеков, она почувствовала угрызения совести. «В долларах это будет три тысячи. Постарайся выделить из этой суммы на билет обратно в Испанию, но если не получится, телеграфируй мне. Я буду жить ожиданием твоего возвращения». Чтобы не вызвать подозрений, Дженнифер оставила в Испании бо́льшую часть своих вещей. Она отправилась прямиком в Нью-Йорк, где остановилась в отеле для коммивояжеров. Матери она отослала пятьсот долларов, попросив пересылать ей всю почту из Испании, ни при каких условиях не открывая, однако, ее нового имени и местонахождения.

Поначалу Мария писала каждый день. Дженнифер ни разу ей не ответила. И надо же было судьбе так распорядиться, что в первый же день в Нью-Йорке она случайно встретила того самого красивого студента-медика из Панамы. К счастью, он помнил лишь то, что они уже встречались и что ему очень хотелось ее. Ее новое имя не вызвало у него никаких вопросов. Она занималась c ним любовью каждую ночь в течение трех недель, а потом он познакомил ее c князем Миральо…

Было уже семь часов – она загасила последнюю сигарету. Поспать придется. Ей нужно быть в форме перед встречей c Робби. Тогда, может быть, ей удастся получить от него и платье, и деньги для матери.

Нили

Январь, 1946 год

Нью-йоркские критики единодушно превозносили «Все звезды». У Хелен Лоусон прибавилось поклонников, несколько хвалебных откликов получила и Нили – ровно столько, чтобы превзойти самые смелые ожидания Нили и при этом не возбудить вражды со стороны Хелен.

Больше всех этим удивлена была сама Нили. Один критик даже назвал ее талантливейшей дебютанткой за много-много лет. Эти похвалы, да и новая квартира в придачу, почти убедили ее, что она действительно нечто особенное.

Она не уставала радоваться роскоши новых апартаментов. Энн просто волшебница! Ей дико везет, этой девчонке, – и эта удача, похоже, всегда связана c Алленом. Правда, на сей раз удачу принес его отец: Джино как раз бросил свою подружку Адель, которую это настолько разозлило, что она немедленно подписала контракт c варьете отеля «Дорчестер» в Лондоне. Буквально накануне ее отъезда Энн случайно встретилась c ней и таким образом получила ее шикарную квартиру. Нили c восхищением трогала красивые вещи – покрывала, настольные лампы. Она и мечтать не могла, что когда-нибудь у нее будет гостиная c белым ковром.

Конечно, все это было только временно. К первому июня Адель вернется. Но к тому времени Дженнифер, скорей всего, выйдет замуж за Тони, Энн – за Лайона, а она сама – за Мэла. Особенно если все уладится c новой работой Мэла. Вот уж действительно рождественский подарочек! Подумать только, сам Джонни Мэллон намерен дать ему работу сценариста на радио! Мэлу назначили две недели испытательного срока, и, если он хорошо себя проявит, они станут богатыми. Мэл говорил, что сценаристы получают аж пятьсот долларов в месяц, а то и больше. Поначалу, правда, у Мэла будет две сотни да две у нее – к тому же их шоу началось в Нью-Йорке на две недели раньше запланированного, потому что отпал Бостон. Боже ж мой, все складывается просто чудесно-расчудесно!

И еще ей нужно купить всяких нарядов. Ну да, ведь ее лиловую тафту все видели уже сотни раз. Боже ж мой, подумать только, а вот Дженнифер привезла из Филадельфии целый шкаф новой одежки. Неудивительно, что у нее вечно ни гроша. Сама-то она говорит, что Тони Полар скупердяй, но ведь подарил же он ей на Рождество сногсшибательное кольцо c огромным камнем. Дженнифер сказала, что это всего-навсего аквамарин. Господи, да если б кто-нибудь подарил ей, Нили, аквамарин… Ну ладно, для начала купим себе новое зимнее пальто. У Орбаха как раз открывается распродажа.

Их c Мэлом пригласили встречать Новый год у Джонни Мэллона. Но старый год они проводили в гримерной Хелен.

– До двенадцати все равно не успеете туда добраться, – убеждала Хелен, разливая шампанское.

У Джонни банкет был потрясный. Нили никогда еще не доводилось видеть столько знаменитостей сразу. И все ее узнавали! Просто поразительно – все знали, кто она такая! Это ее просто сразило. А потом Джонни сказал Мэлу, что тот «уже может считать себя их постоянным сотрудником». Боже ж мой, вот здорово! Кстати, пора бы ей отвыкнуть все время говорить «боже ж мой». Кое-кто уже посмеивался, когда она так говорила. Нет, вовсе не издевательски посмеивались… думали, что это она нарочно. Ну ничего, в компании столь изысканных друзей Мэла она тоже выучится говорить красиво. За кулисами она слыхала только такие выражения, которые и повторять-то не хочется. А у Мэла такая хорошая речь – он ведь в колледже учился. Боже ж мой, человек c таким образованием – и в нее влюбился!

Ту новогоднюю ночь она никогда не забудет, и Мэл говорит, что и он тоже. В ту ночь, когда они вернулись к нему в отель, она крепко обняла его.

– Я так счастлива, Мэл, что… что даже страшно.

– Да уж, сорок шестой год начался лихо, – сказал Мэл, когда они ложились. – Но, знаешь, сегодня мне стало немножко жаль Хелен Лоусон. Когда мы уходили от нее, у нее был такой одинокий вид.

– Так у Хелен вообще нет своего парня, – сморщила носик Нили. – Сегодня ей еще повезло, что она смогла прийти на банкет c этим гомиком-дизайнером. Боже ж мой, Мэл, в твоем отеле стены как из бумаги – такой холод, а ведь уже утро почти. У нас-то топят почти всю ночь. – Она забралась под одеяло и прижалась к нему, дрожа от холода.

– Ну хорошо, назови день, и я отсюда перееду. Мы можем пожениться, когда захочешь. И я найду для нас хорошую квартиру.

Она обняла его еще крепче, обвив его ноги своими.

– Ну так как, Нили? Ты же слышала, что сегодня сказал Джонни. Со мной все решено – я буду получать две сотни в месяц.

– Я тоже.

– Тогда давай поженимся.

– Идет. Первого июня.

– А почему не раньше?

– Потому что мы c девчонками сняли квартиру до первого. И если я съеду раньше, все равно мне придется выплачивать свою треть. Мы так договорились, потому что все трое вот-вот выйдем замуж.

– Ну и что. Надо, так будем платить.

– Ты шутишь? Платить за две квартиры, что ли?

– Но, Нили, я хочу быть c тобой.

– Так ты и есть со мной, – захихикала она. – Ну, давай… вот она я… давай…

– Но, Нили…

– Мы поженимся первого июня. Ну, Мэл, давай… Нет, не так, я сегодня без колпачка… по-другому… ну пожалуйста, Мэл, прошу тебя…

Февраль, 1946 год

Потеряв дар речи от изумления, Энн и Дженнифер смотрели, как Нили бойко командует грузчиками, пытающимися втиснуть в гостиную огромный рояль.

– Я только что подписала договор c фирмой Джонсона Харриса, – объявила Нили.

– А что у тебя произошло c Генри? – спросила Энн.

– Ну, мы c ним вчера долго беседовали на эту тему. Я сказала ему, что ко мне приходили от Джонсона Харриса, и он тут же расторг наш c ним договор. Я ведь не такая большая величина, чтобы иметь собственного импресарио. При большой фирме мне будет надежней. Генри c этим согласился. И вот смотрите…

– Они купили тебе рояль? – спросила Дженнифер.

– Нет, взяли напрокат. И устроили мне контракт c «Ля Руж» – через три недели начинаю выступать у них.

– Но ведь ты занята во «Всех звездах», – заметила Энн.

– Буду совмещать. В «Ля Руж» у меня ночное шоу. Я там буду получать три сотни в месяц! Правда потрясно? И еще знаете что? Фирма договорилась c Зиком Уайтом. Он будет со мной репетировать и ставить мои номера. И все за их счет! Зик работает только c суперзвездами. Когда он услышал мое пение, он сказал, что надо немного поработать и я могу стать звездой. Он сказал, что я нечто среднее между Джуди Гарленд и Мэри Мартин.

– Хорошо еще, что он сюда Хелен Лоусон не приплел, а то нам пришлось бы выкинуть отсюда всю троицу. – Дженнифер подмигнула Энн.

– Правда, потрясный рояль? – спросила Нили. Пальцы ее c любовью пробежали по обшарпанным клавишам «Стейнвея». – Зик настоял на этой марке. Теперь ведь у гостиной совсем иной вид?

– Это точно – вид репетиционного зала, – кивнула Дженнифер.

Наивное личико Нили залилось краской.

– Боже ж мой, вы что, против, чтобы он тут стоял?

– Да нет, – улыбнулась Дженнифер, – просто думаю, куда ты поставишь перекладину для экзерсисов. Теперь ведь ее черед?

– Оставь ее, Джен, – рассмеялась Энн, – не мешай стремиться к цели. Звезда в семье – это же замечательно.

– Я это делаю только для заработка, – скривилась Нили. – В июне, когда мы c Мэлом поженимся, я хочу, чтобы у нас хватило денег обустроить себе гнездышко на манер этого.

– Откуда же у него возьмется время писать что-нибудь для Джонни Мэллона? – спросила Дженнифер. – По-моему, он днем и ночью работает твоим рекламным агентом. В жизни не видела, чтобы кого-нибудь так широко рекламировали.

– А что тут такого? – возразила Нили. – В конце концов, я ведь стараюсь для нашего c ним общего будущего.

– А успех? Неужели тебе действительно все равно, будешь ты звездой или нет?

– Зачем? Чтобы встречать Новый год в одиночку, вроде Хелен, c каким-нибудь гомосеком в роли кавалера? Нет, я, конечно, буду работать и после свадьбы, но на первом месте для меня всегда будет стоять семья. А на твоем месте я бы и вовсе помалкивала – кто только что отказался от контракта c «Двадцатым веком» из-за Тони?

Дженнифер пожала плечами:

– Да контракт-то был никудышный. Всего на полторы сотни в неделю.

– А вот Генри считает, что тебе следовало бы согласиться, – настаивала Нили. – Если бы предложили побольше, ты подписала бы?

– Да… наверное. Но я же бездарна, не то что ты, Нили.

– На одном таланте далеко не уедешь. Давай-ка приберемся. Зик вот-вот явится.

– Да тут и так все прибрано, – заметила Энн.

Нили забегала, вытряхивая окурки из пепельниц.

– Джен, вечно ты все пепельницы забиваешь. Зик сказал, что это очень хорошо – то, что я не курю. Для голоса вредно, даже если в помещении курят другие.

Дженнифер подняла брови:

– А разве в твоем ночном клубе курить запрещается?

– Нет, но дома-то зачем отравлять воздух?

В течение последующих трех недель в их квартире царил Зик Уайт. Он, не зная устали, репетировал c Нили. Не было случая, чтобы Энн или Дженнифер, придя домой, не застали его. Он был красив несколько женственной красотой, исполнен важности, но при этом суровый педагог и отличный музыкант. К Нили он был беспощаден.

– Чего ему от меня надо? – кричала она, обливаясь слезами в спальне. – Меня никогда не учили пению, я и так отлично пою. И тут является он и хочет за три недели сделать из меня Лили Понс! Энн, пойди и скажи ему, чтобы оставил меня в покое!

Тут в дверях появлялся Зик.

– Ну все, Нили. Истерический перерыв окончен. За работу!

– Не могу, – лепетала она сквозь рыдания. – Вы слишком много от меня хотите.

– Конечно. Зачем оставаться хорошей певицей, если можно стать великой?

И Нили возвращалась… и снова были гаммы… и снова истерики… и снова гаммы. Казалось, всему этому не будет конца.

Но самая впечатляющая сцена произошла в конце второй недели. Нили буквально ворвалась в контору «Беллами и Беллоуз».

– Где он? – резко спросила она у Энн.

– Кто?

– Генри! Я хочу, чтобы он снова стал моим администратором. Он мне очень нужен. Он должен избавить меня от Зика.

– Генри на Эн-би-си. А что у тебя c Зиком на сей раз?

– Он хочет, чтобы я сожгла все свои платья!

– Что?!

– Ты не ослышалась. Именно сожгла! Он говорит, что моя одежда так ужасна, что даже не позволит мне отдать ее кому-нибудь. И даже это новое пальто. – Она любовно погладила воротник из рыжей лисы. – Я заплатила за него семьдесят долларов у Орбаха.

– Пожалуй, – сдержала улыбку Энн, – это пальто для тебя несколько вычурно.

– Слушай, я всю жизнь носила сестрины обноски. Имею я право одеваться так, как хочу?

– А как, по мнению Зика, ты должна одеваться?

– А кто его знает? Я должна c ним сегодня встретиться у какого-то модельера. Вот поэтому мне и нужен Генри… чтоб поговорил c ним, чтобы разъяснил, что у меня тоже есть какие-то права…

– Нет, Нили, для этого тебе не нужен Генри. Ты сама можешь все это ему сказать.

– Нет уж, не могу я c ним спорить. Он может психануть и бросить меня. Боже ж мой, Энн, он c моим голосом такие чудеса сотворил! Мне иногда даже не верится, что это я пою. И всего за две недели. Знаешь, я впервые поняла, что, может быть, и вправду сумею стать великой. Я могу теперь брать такие ноты, о которых раньше и не догадывалась, и так здорово держать их! Он настоящий гений.

– В таком случае он, наверное, прав и насчет одежды?

– Так и быть, – вздохнула Нили, – пусть придумает платье для премьеры. Его будут шить по особому заказу, потому что он хочет, чтобы я в некоторых номерах танцевала и немного двигалась. Но это пальто я не брошу никогда…

Через неделю она отослала пальто сестре, а в придачу – платье из лиловой тафты и еще шесть новых платьев, купленных ею за последнее время. Зик заставил ее купить вечернее платье, два шерстяных повседневных платья и сшить на заказ синее пальто. Она c омерзением заглядывала в свой платяной шкаф, сделавшийся весьма просторным. Два своих платья она носила по очереди, каждый раз трясясь от страха за едой: одно пятнышко – и половины гардероба как не бывало!

– Представляешь, за это вот – и сто двадцать пять долларов, – говорила она Мэлу, бережно расправляя салфетку на голубой шерсти платья. Они сидели в «Сарди», где Нили теперь усаживали за один из лучших столиков – чему она не переставала удивляться.

– Оно, конечно, красиво, – говорил Мэл, – но, по-моему, таких денег не стоит.

– Зик говорит, что я должна создать свой образ и никогда не выходить из него.

– Ну и какой же образ должно создать это платье?

– Не знаю, – пожала плечами она. – А тебе как кажется? Ты ведь в колледже учился.

Вонзив зубы в сэндвич, Мэл задумчиво уставился на платье.

– Ну, во всяком случае, на восходящую звезду Бродвея ты не похожа. – Он продолжал внимательно разглядывать ее. – Ты похожа на школьницу. Да, именно на школьницу – или на недавнюю выпускницу какой-нибудь престижной женской гимназии.

– Это хорошо?

– Лапонька, я не знаю. Ты мне нравишься любая – даже в том жутком лиловом одеянии.

– Мэл, ты никогда не говорил мне, что моя тафта тебе не нравится.

– Когда мы познакомились, ты была в ней, и я боялся тебя обидеть.

– Ну а мое черное пальто c рыжей лисой?

– Оно было такое заурядное… и старило тебя немного.

– Можно подумать, что это обычное синее пальто не заурядно.

– Не знаю, киса, но, по-моему, оно идет тебе. У голубых довольно хороший вкус.

– Ох, ну ладно.

Она вздохнула и осторожно откусила от сэндвича.

Март, 1946 год

Никто не ожидал, что премьера Нили произведет настоящий фурор. Энн пришла в компании Лайона и Генри. Наискосок от них сидела Дженнифер за одним столиком c Тони Поларом, его сестрицей, его авторами и несколькими музыкальными обозревателями. Хелен Лоусон явилась c помощником режиссера. Она приветственно помахала Генри, демонстративно не замечая Энн.

Вначале все было как на обычной клубной премьере. Корреспонденты пришли потому, что получили такое задание. Знаменитости пришли, чтобы быть замеченными корреспондентами. Никто не ожидал ничего особенного. Так бывало уже не раз: очередная девчушка, для которой выступление в шоу – способ улучшить свои финансовые дела. Они пришли, чтобы воздать должное ее честолюбию и энергии, а ушли восторженной толпой поклонников.

Энн была поражена. Во время представления она поймала взгляд Дженнифер и увидела, что та тоже восхищена и удивлена. Генри Беллами в волнении сполз на самый кончик стула.

Нили была бесподобна. В свете прожекторов ее наивное личико было почти прекрасным, а сатиновое платье – простой белый верх и короткий синий низ – выгодно подчеркивало ее великолепные ноги. Энн поразилась тому, как это она раньше не замечала, что у Нили такие красивые ноги, такая чудесная фигурка c тонкой талией и почти детской грудью.

– Вот и взошла чужая звезда, – прошептал Генри. – Господи, Лайон, как это мы ее упустили?

Лайон покачал головой:

– Даже нашим ошибкам присуща гениальность!

– Она потрясающая, правда ведь? – шепнула Энн.

– Потрясающая – не то слово, – сказал Лайон. – Она невероятна, несравненна.

После этого сенсация, вызванная Нили, превратила жизнь в их квартире в сумасшедший дом. Беспрерывно звонил телефон, в гостиную было не попасть – там то брали интервью, то снимали, то репетировали. Нили стала неизменной участницей всех развлекательных программ на радио. Она подписала контракт c крупнейшей студией звукозаписи. Ее стремились заполучить известнейшие голливудские студии. А Хелен Лоусон перестала c ней разговаривать.

Нили очень переживала.

– Представляете, она ведет себя так, будто меня вообще не существует.

– Это значит, – усмехнулась Дженнифер, – что ты стала звездой. Со мной-то она по-прежнему любезна.

– Я собиралась остаться в шоу и на следующий сезон, – говорила Нили. – Но теперь не останусь. Гилберт Кейс предложил мне c первого июня новый контракт – и номеров больше, и плату увеличивают на сотню. Но я не могу работать, когда Хелен со мной так обращается.

– Брось, Нили, – рассмеялась Энн. – Вы ведь ни в одной сцене не задействованы вместе. Ты просто ищешь предлог, чтобы к первому июня уйти из шоу.

– А разве я Кейсу чем-нибудь обязана? Я ведь получила у него роль только благодаря тебе, Энн, и еще потому, что Хелен обозлилась на Терри Кинг.

В конце концов она подписала контракт со студией «Сенчури».

– Это не самая крупная студия, – объясняла Нили, – но у Джонсона Харриса считают, что это именно то, что мне надо. В прошлом году две их картины были выдвинуты на «Оскара». У них все новые звезды, и из меня там сделают настоящую звезду.

Мэл от этого контракта был не в восторге.

– Но это же очень хорошо, – убеждала его Нили. – До конца мая я буду играть в шоу, а там все равно вернется Адель – она написала, что будет в середине июня и что ей нужна будет квартира, так что…

– А как же Дженнифер и Энн? – спросил Мэл.

– Ну, «Все звезды» продержатся еще год. Дженнифер останется в шоу, пока они c Тони не поженятся. Хотя пока что не похоже, чтобы дело к этому шло. Они просто встречаются – но о свадьбе пока ни слова.

– Где же твои подруги будут жить?

– Теперь c этим полегче стало. Девочки могут на время переехать в отель «Орвин» и снять там люкс за умеренную плату.

– А мы?

– А мы поженимся – первого июня, как и собирались.

– Вот здорово! – улыбнулся Мэл. – А то я боялся, что ты уже не хочешь.

Она сжала его руку:

– А потом мы поедем c тобой в Калифорнию и проведем там медовый месяц. Босс снял мне там дом.

– Босс?

– Ах да, я же забыла тебе рассказать о нем, – щебетала Нили. – Его зовут Сайрил X. Бин – но никто не называет его Сайрил или мистер Бин. Все зовут его Боссом. Он такой славный старикашка – ему около пятидесяти, очень загорелый и c роскошной сединой. Он такой добрый – прямо отец родной. Он снял мне большущий дом в Голливуде, за триста долларов в месяц, да еще и c бассейном, только запретил жариться на солнце, а то у меня и так полно веснушек. А еще он сказал, что, если со мной дела пойдут хорошо, он снимет мне дом в Беверли-Хиллз.

– А какая разница – Голливуд или Беверли-Хиллз?

– Кто знает? Может быть, более престижно. Он даже вроде как бы извинялся, что дом в Голливуде. А я притворилась, что понимаю, о чем речь. Ты только представь себе, Мэл, – дом c бассейном!

– Нили. – Мэл взял ее за руку. – Ты ведь знаешь, я люблю тебя…

– И еще, Мэл, мне будут платить тысячу долларов в неделю! Подумать страшно, сколько у нас будет денег.

– Нили… но программа Джонни Мэллона выходит в Нью-Йорке.

– Да брось ты его.

– Даже так?

– Мэл, ты в своем уме? Ты же получаешь всего две сотни в неделю.

– Но со следующего года буду получать триста.

– А у меня-то тысяча! И это не считая гонораров от пластинок. У Джонсона Харриса мне сказали, что за одни пластинки я на будущий год получу двадцать пять тысяч. Ты только подумай!

– Мне-то там что делать? Сидеть в бассейне?

– Мэл, ты будешь работать со мной. Мы ведь в одной упряжке. Ты мне очень нужен. Мне нужен максимум рекламы – особенно сейчас.

– Но ведь студия закрепляет за тобой кого-то.

– Конечно, но ты – совсем другое дело. Их пресс-агент будет заниматься мной и всеми остальными звездами. А ты будешь работать только на меня. И еще, Мэл, придется тебе вести все денежные дела. А то я еще в жизни не выписывала ни одного чека. Даже когда мы платим за квартиру, девочки говорят мне, сколько c меня причитается, и я выдаю им наличными. И боже ж мой, я и представления не имею, что я должна говорить горничной или кухарке. Я даже не знаю, как их нанимают. У меня ведь никогда не было своего дома. Так что всем этим займешься ты. Мэл, ты обязан мне помочь. Я без тебя пропаду там.

– Нет, Нили, так не пойдет.

– Но почему? В конце концов, ты сам все это начал. А то как же я попала бы в «Ля Руж»?

– Эту работу тебе устроила фирма Джонсона Харриса.

– Но, Мэл, они заинтересовались мною только потому, что ты создал мне такую рекламу. Они же не примчались подписывать со мной соглашение после моего выступления во «Всех звездах». Тогда я, конечно, еще не была такой, как сейчас – какой меня сделал Зик, – но заметили меня только благодаря тебе.

Он взял ее руки в свои:

– Не Зик дал тебе голос, и не я создал тебя такой. Bсe это было в тебе и до нас. А мы лишь помогли людям увидеть это.

– Так и помогай мне дальше, Мэл. Ты мне очень нужен… Я люблю тебя.

– Но, Нили, я не уверен, справлюсь ли. Я хоть никогда и не был в Голливуде, но кое-что о тамошних нравах знаю. Я буду «мистером Нили О’Хара». И уважать меня никто не будет.

– Ты что, думаешь, я отправляюсь в Голливуд, чтоб участвовать во всех их шикарных сборищах и общаться c этой публикой? Там у нас все будет как здесь. Я же получаю приглашение на все премьеры, и на некоторые мы c тобой ходим. И никто ведь не зовет тебя «мистер О’Хара».

– Там все будет иначе, Нили.

– Но мы-то останемся прежними! Слушай, Мэл, – я буду работать день и ночь, зарабатывать деньги, и тогда мы лет, может, через пять вообще пошлем все эти дела к черту. И тогда все будут знать, что ты у нас в семье главный добытчик. Ну пожалуйста, Мэл. Если ты не поедешь со мной, я тоже не поеду.

– Слушай-ка, Нили…

– Мэл, ну пожалуйста…

Он прикрыл ее руку ладонью:

– Ну хорошо. Я всегда мечтал о голливудском загаре. Ух ты, представляю, как сражу этим загаром весь Бруклин…

Дженнифер

Декабрь, 1946 год

Стоя на стуле, Дженнифер пыталась запихнуть шляпную коробку на верхнюю полку шкафа. Сверху слетели два чемодана, и она еле успела отклонить голову.

Она со стоном вздохнула:

– Несносный шкаф!

С помощью Энн чемоданы были водворены на место.

– Я бы предложила тебе воспользоваться моим шкафом, но он битком набит – и твоими же подарками.

– Не понимаю, как можно жить в номере c двумя крошечными платяными шкафами? И как это Адель не удосужилась подцепить себе какого-нибудь богатого английского лорда и пожить в Лондоне еще? Господи, как мне не хватает нашей квартиры!

– Ну, Джен, эти шкафы не такие уж крошечные. Просто у тебя слишком много вещей.

– Они мне все надоели.

– Джен! И думать не смей о новом платье. У меня и так самый роскошный гардероб в городе – и все потому, что не успеваешь ты купить себе новую вещь, как она тут же тебе надоедает. У Лайона глаза на лоб лезут от скорости, c которой я меняю свои наряды.

– Слушай, если Тони подарит мне на Рождество новую норковую шубку, ты возьмешь мою старую.

– Ничего себе старую! Да ей всего год!

– Я ее ненавижу – она все время напоминает мне о князе. К тому же это мех дикой норки, и он прекрасно подойдет к твоим волосам. А мне хочется что-нибудь потемнее.

– Тогда я заплачу тебе за нее.

– Не будь дурой!

– Но, Джен, у меня же есть деньги. Генри вложил в акции деньги за кольцо и еще мои двенадцать тысяч.

– И сколько же у тебя всего?

– Понимаешь, за кольцо мы выручили всего двадцать тысяч. На самом деле оно стоит больше, но, как нам объяснили, сейчас на такой товар нет спроса. И Генри все вложил в «АТТ». Их акции за это время не сильно поднялись, но все же я получаю приличные дивиденды.

– Ну и не трогай их.

– Кто бы говорил! Твои фото в этом месяце напечатали и в «Вог», и в «Харперз», а у тебя уже не осталось ни цента. Честное слово, Джен, за то время, что ты работаешь c Лонгуортом, ты уже заработала целое состояние. Но у тебя все уходит на тряпки. Будь ты чуть поэкономней, у тебя уже был бы кое-какой капитал.

– О какой экономии может идти речь, когда надо прилично одеваться и еще посылать деньги матери? Как манекенщица я получаю всего триста-четыреста долларов в месяц – разве это деньги? Нет, мой капитал – это Тони. Мне уже двадцать шесть, Энн, у меня нет ни времени, ни реальных перспектив. А мои наряды – для Тони и для газет, которые недаром называют меня «ослепительной». Свой гардероб я считаю капиталовложением. Я ставлю на кон все деньги и как бы бросаю кости – что у нас будет c Тони. Если выпадет «свадьба», то на всю оставшуюся жизнь я буду обеспечена.

– И все же это не резон, чтобы раздавать норковые шубы направо и налево.

– Слушай, меня в этой шубе видели уже целый год. А если я выйду замуж за Тони, у меня таких шуб будет целая дюжина. Тебе же на такую шубу придется долго копить, разве только книжка Лайона окажется вдруг бестселлером.

– Ой… поплюй через левое плечо. Он как раз на прошлой неделе ее закончил.

– Да? Вот здорово! Теперь вы можете пожениться!

Энн засмеялась:

– Все не так просто. Прежде всего нужно, чтобы она понравилась издателю. Лайон отдал рукопись Бесс Уилсон – эта дама очень авторитетна в литературных кругах. И если только книга придется ей по душе и она согласится взяться за нее – мы на полпути к успеху. Любой издатель автоматически прочтет рукопись c большим интересом, если она попадет к нему из рук Бесс Уилсон.

– И когда все выяснится?

– На днях; Лайон надеется, что все окончательно решится до Рождества. Эй, что-то у нас Нили заело! Энн рванулась к проигрывателю и подтолкнула иголку.

– Ты эту пластинку до дыр заиграла, – сказала Дженнифер.

– Но она такая замечательная. И я так рада за Нили. Дождаться не могу, когда же выйдет ее картина.

Дженнифер захлопнула шкаф.

– Ты не возражаешь, если я сейчас выключу? Почитать охота.

Энн выключила проигрыватель.

– Джен, уже два часа. Нам обеим пора спать.

– Тебе мешает мой ночник?

– Вовсе нет. Меня просто беспокоит, что ты так мало спишь. Знаешь, я иногда просыпаюсь среди ночи, а твоя кровать пуста.

– Ухожу в гостиную, чтобы не беспокоить тебя. Сижу там и курю.

– Из-за чего это, Джен? Из-за Тони?

Дженнифер пожала плечами:

– В какой-то степени… у меня это тянется уже больше года. Хотя и Тони меня как-то расстраивает. В феврале он едет в Калифорнию, там у него новая программа на радио.

– Может быть, он сделает тебе предложение до отъезда?

– Пока рядом c ним Мириам, об этом не может быть и речи. Наедине я могу добиться от него чего угодно. Но наедине мы бываем только в постели. Вряд ли мне удастся уговорить окружного судью спрятаться под простыней, а в нужный момент выскочить и зарегистрировать наш брак.

– А если вам сбежать?

– Я уже думала об этом. Есть ведь, в конце концов, Мэриленд, где брак регистрируют без предварительных формальностей. Но и тут есть свои сложности. В постели он наобещает c три короба. Но как только он вылезет из постели, он слушается только Мириам. – Дженнифер направилась в ванную. – Ладно, иди-ка ты спать. Какой толк нам обеим ломать голову. Придумаю что-нибудь.

– Ты все-таки попробуй поспать, – сказала Энн, взбивая подушку.

– Конечно, детка. Но прежде я сделаю свою гимнастику и смажу кое-какие детали.

Дженнифер закрыла дверь ванной и усталым движением сняла c полки кокосовое масло. Она взглянула на себя в зеркало. В резком свете было видно, что под глазами начинают образовываться морщинки. Ей уже двадцать шесть, через четыре года – тридцать! «Все звезды» будут идти до июня, она уже год как играет в этом шоу. И ничего впереди не светит. Правда, «Двадцатый век» все еще предлагает ей контракт, но если она его подпишет и отправится c Тони на Побережье, свадьбы ей не видать. С другой стороны, если она c ним не поедет, станет ли он по ней тосковать? Черта c два! Уж Мириам позаботится, чтобы вокруг него крутились красивые девчонки. Красивые и молодые!

Тони, разумеется, считает, что ей двадцать лет. Но стоит ему присмотреться к девчонке, которой действительно девятнадцать-двадцать, правда вылезет наружу. Вот и Мириам последнее время что-то уж очень пристально ее разглядывает, вопросы всякие задает, например, когда она закончила школу. Пытается поймать ее на вранье. Слава богу, хоть сам Тони не очень-то смышлен. Она вдруг испугалась этой мысли. А ведь действительно – Тони не слишком смышленый. Хотя, возможно, ему просто случая не представилось проявить свои умственные способности, Мириам чрезмерно его опекает. Нет, по части исполнительского мастерства он весьма толков. И в музыке чувствует малейшую фальшь. Нет-нет, все дело в том, что за него все решает Мириам. Дженнифер нанесла еще немного крема под глазами. Обязательно надо поспать! Она вернулась в спальню. Энн уже почти спала. Дженнифер забралась под одеяло и выключила свет.

Час спустя она так и лежала c открытыми глазами. Похоже, эта ночь тоже будет бессонной. Она тихо встала c кровати и побрела в гостиную. Нет, она могла бы поспать – если только духу хватит… Взяв сумочку, она вынула из нее пузырек. Некоторое время Дженнифер смотрела на маленькие красные капсулы, по форме напоминающие пулю. Их дала ей вчера Ирма («Прими одну штучку, и будешь спокойно спать»).

Секонал. Ирма дала ей четыре штуки («Они для меня на вес золота. Больше просто дать не могу»). Эта Ирма играет во «Всех звездах» вместо Нили. И она утверждает, что эти маленькие красные «куколки» просто спасли ей жизнь («Я бы дала тебе больше, Дженнифер, но нужен рецепт. Мне самой дают только десять штук на неделю»).

Может, попробовать? Страшно подумать, что одна такая крошечная пилюлька может усыпить человека. Она пошла на кухоньку и налила стакан воды. Секунду она смотрела на капсулу, и сердце ее бешено билось. Все-таки это наркотик – нет, чушь какая! Ирма же принимает по таблетке каждый вечер и чувствует себя прекрасно. Просто переволновалась, когда начала работать в их шоу, да и сейчас, семь месяцев спустя, еще нервничает («Когда я пою, я постоянно чувствую, что меня сравнивают c Нили. Теперь, когда вышли ее пластинки, она так популярна»).

Ладно, от одной вреда не будет. Проглотив таблетку, Дженнифер сунула пузырек обратно в сумочку и легла в постель.

Интересно, скоро ли подействует? Она все бодрствовала. Казалось даже, что все звуки – ровное дыхание Энн, тиканье часов на ночном столике, шум проезжающих машин – стали еще громче.

И тут она почувствовала это! Господи боже мой! Это было так здорово! Все тело стало невесомым, а голова тяжелая и в то же время легкая как перышко. Сон окутывал ее… спать… о, моя хорошая красненькая маленькая куколка…

На другой день она посетила личного врача Генри. Но тот встретил ее холодно. Ее организм в прекрасном состоянии. И пусть выбросит эту чушь из головы – никакого рецепта на секонал он ей не выпишет! Не пить столько кофе, курить поменьше – и будет прекрасно спать. А если не будет – значит ее организму сон не так уж нужен.

– Нет, так не делают, – объяснила ей Ирма через несколько дней. – У хороших врачей такие рецепты не просят. Лучше всего найти какого-нибудь безвестного докторишку c мизерной практикой и не очень твердыми нравственными принципами.

– Да где ж я такого найду? Ирма, я благодаря твоим красным куколкам четыре ночи подряд спала как убитая. Боже, какая это была благодать! А последние две ночи, когда они кончились, я вообще глаз не сомкнула.

– Попробуй поискать в Уэст-Сайде, в каком-нибудь третьеразрядном отеле. Увидишь табличку врача на замызганном окошке – иди, – втолковывала ей Ирма. – Только не надо c ходу просить рецепт. Понимаешь, тут есть определенный ритуал. Попав к врачу, скажешь, что ты приезжая – ну, из Калифорнии, например. Только в норку не наряжайся, а то обдерет как липку. Скажешь, что не можешь спать. Он сделает вид, что слушает твой пульс, а ты все тверди, что нужно тебе всего лишь хорошенько выспаться. Тогда он возьмет c тебя десять долларов и выпишет рецепт, которого хватит ровно на неделю. Через неделю ты придешь снова – на это он и рассчитывает. Таким образом, он будет регулярно получать по десять долларов в неделю. Но, поверь мне, дело того стоит. Может случиться, что ты не сразу найдешь нужного тебе человека. Меня вот вначале двое выставили – но будь спокойна, рано или поздно такой непременно найдется. Только, пожалуйста, не ходи в отель «Мэкли» – это моя вотчина. Если ты пойдешь к моему врачу, у него могут возникнуть подозрения.

Своего врача Дженнифер нашла на Сорок восьмой улице Уэст-Сайда. Он извлек откуда-то пыльный стетоскоп, воткнул его в уши и сделал вид, что прослушивает ей сердце. Лицо его при этом хранило выражение полного равнодушия. И Дженнифер поняла, что нашла то, что нужно. И точно, рецепт он ей выписал.

– Нембутал или секонал? – спросил он.

– Который красный, – пробормотала Дженнифер.

– Вот вам рецепт на секонал, принимайте в течение недели. – Он вручил ей листок. – Это должно вам помочь. Если окажется недостаточно – приходите еще.

Энн не могла нарадоваться перемене, происшедшей c Дженнифер. О таблетках она не знала, ей было достаточно того, что Дженнифер теперь спокойно спала по ночам. «Наверное, дела c Тони идут на лад», – думала она.

И вот, за несколько дней до Рождества, глядя, как Энн упаковывает сумку перед выходными, которые она, как обычно, собиралась провести у Лайона, Дженнифер сообщила ей о своем окончательном решении.

– Ну вот, – объявила Дженнифер. – Сегодня вечером я увезу Тони в Элктон. Или увезу, или вообще перестану c ним встречаться. Вчера ночью я все продумала. Если даже ничего не выйдет, у меня до его отъезда в Калифорнию еще шесть недель в запасе. Эти шесть недель он будет еще здесь, я начну появляться на публике c другим парнем. Уж я постараюсь выглядеть божественно – пусть он побесится. Может быть, настолько взбесится, что женится на мне… Если так будет тянуться и дальше, я просто сдохну.

– А где сегодня будет Мириам?

– С нами! Где ж ей еще быть?! В театре «Ля Бомбра» сегодня премьера. Я сказала Тони, что после спектакля заеду домой переодеться, а он заедет за мной. Мириам c его группой будет ждать его в «Ля Бомбра», так что я буду c ним наедине и захвачу врасплох. Только бы ничего не сорвалось…

Когда приехал Тони, она встретила его в халате.

– Эй… давай-ка поскорей одевайся. Шоу начнется в полпервого.

Она подошла к нему.

– Прежде обними меня, – сказала она нежно.

Оторвавшись от нее, он, судорожно дыша, промолвил:

– Детка, боже мой, дай дух перевести! Перед каждой встречей c тобой мне надо делать переливание крови. – Его руки гладили ее груди. Пальцы запутались в застежках сатинового халата. – Господи, зачем ты носишь халаты c этими пуговицами…

Он стянул халат ей на плечи, потом спустил до талии и застыл, совершенно ошеломленный, дыхание его участилось.

– Джен, не может у человека быть таких сисек. – Он легонько дотронулся до них.

– Они твои, Тони, – улыбнулась она.

Опустившись на колени, он зарылся в них лицом:

– О господи! Я просто не могу в это поверить. Сколько раз их трогал – и все не верится!

Его губы c жадностью всасывали ее тело. Она придерживала его за голову.

– Всю жизнь бы так… – бормотал он.

– Тони, давай поженимся.

– Конечно, детка, конечно…

Он возился c пуговицами на ее халате. Наконец халат упал на пол. Дженнифер отскочила. Тони пополз за ней на коленях.

– Тони, вот это все, – она провела пальцами по своему телу, – это все не твое. Это мое!

Он кинулся на нее. Она вновь увернулась от него. Ее пальцы пробежали по бедрам, коснулись того, что было между ними.

– И это тоже мое, – хрипло прошептала она. – Но мы хотим тебя, Тони. Разденься.

Он рванул на себе рубашку. Пуговицы отлетели и рассыпались по полу. Он стоял перед ней обнаженный.

– Твое тело прекрасно, – медленно, c улыбкой проговорила она. И вновь отпрянула. – Но мое – прекрасней.

Она вновь погладила свои груди, словно жест этот доставлял ей наслаждение. Он молча смотрел на нее, прерывисто дыша. Затем снова ринулся к ней. И опять она успела отскочить.

– Смотреть можно, – ласково сказала она. – А трогать нельзя. Пока они не станут твоими…

– Но это мое – ты моя! – простонал он.

– Только напрокат! – Она нежно улыбнулась. – А теперь я забираю все это назад. Если только не захочешь по-настоящему. – Она вновь провела рукой по грудям. – Не захочешь навсегда.

Он продолжал надвигаться на нее, весь дрожа:

– Хочу, хочу… Иди ко мне… сейчас!

– Нет, не сейчас. Только когда женишься на мне.

– Конечно, – прохрипел Тони. – Я женюсь на тебе.

Он тянулся к ней, а она все отступала, не переставая улыбаться и поглаживать свое тело – груди, ноги… Ее глаза непрерывно смотрели на него.

– Когда же ты женишься, Тони?

– Потом поговорим – ну потом, после…

Словно загипнотизированный этой новой игрой, он покорно двигался за ней. И вот она позволила ему приблизиться… он схватил ее за груди… жадно припал к ним ртом… руки потянулись к заветной впадине между ног. И она снова отпрянула.

– Джен! – завопил он. – Прекрати! Чего ты добиваешься – смерти моей, да?

– Женись на мне. Женись или считай, что дотронулся до меня в последний раз. Я не шучу.

– Женюсь, женюсь…

– Сейчас. Сегодня.

– Ну как же мы можем пожениться сегодня? Нужно анализ крови сделать… нужно разрешение. Честное слово, завтра утром и начнем все это дело.

– Нет. Мириам успеет тебя отговорить.

Вот тут она допустила промашку. Упоминание имени сестры сразу вернуло его к действительности. Страсть его стала ослабевать. Дженнифер быстро прошлась по комнате, раскачивая бедрами, изгибаясь телом, наглаживая груди.

– Нам так будет не хватать тебя, Тони, – прошептала она.

Он вмиг пересек комнату и схватил ее.

– Женись на нас сегодня, Тони. Мы так хотим стать твоими. – Она потерлась о его тело.

– Но как, как? – заскулил он.

– Сядем в твою машину. И поедем в Элктон, штат Мэриленд.

Он уставился на нее:

– Ты хочешь сказать, там нас могут поженить – вот так, сразу?

– Вот так, сразу! – Она щелкнула пальцами.

– Но Мириам…

– Мириам я беру на себя, – сказала она. – Мы позвоним ей сразу после окончания церемонии. И я ей все скажу. Скажу ей, что ты – мой. И что я – твоя навеки. – Она снова прижалась к нему. – Потрогай меня, Тони, – все это будет твоим. Ты сможешь делать со мной все, что захочешь. Все-все – даже то, чего я тебе никогда не позволяла. – Она отстранилась от него и, стоя, принялась ритмично раскачивать бедрами. – И я буду делать все, о чем ты меня просил… после того, как поженимся.

– Ну сейчас, – молил он, – сейчас, прошу тебя. А потом поедем в Элктон.

– Нет. Только после Элктона.

– Я не вынесу! Не могу терпеть так долго!

Она приблизилась к нему:

– Можешь, миленький. Потому что сегодня, после того как мы поженимся, – кончиками пальцев поглаживая его тело, она легонько покусывала мочки его ушей, – мы устроим настоящую оргию…

Губы его сделались сухими.

– Ладно, будь по-твоему. Только, ради Христа, давай побыстрей!

Она радостно обняла его:

– Ты не пожалеешь… Я тебя c ума сведу.

В дверь дерзко, требовательно постучали. Дженнифер разорвала объятия.

– Я никого не жду. Тони, ты кому-нибудь говорил, что будешь здесь?

Он покачал головой. Она накинула халатик. За дверью стоял мальчик-посыльный. Он извинился за беспокойство и вручил Дженнифер телеграмму.

– Это для Энн. Позвоню-ка я Лайону. Должно быть, что-то важное.

Она села на кровать и набрала номер. Господи, до чего все глупо! Она вскочила, запахивая халат. Ну где же Энн? Почему там не берут трубку?

– Алло! – сказал Лайон.

Да, сейчас он позовет Энн. Тони тем временем наладился расстегивать ее халат. Она оттолкнула его.

– Алло! Энн, это ты? Тебе только что принесли телеграмму… Конечно, секундочку.

Она вскрыла телеграмму. Тони мягко, но решительно пытался уложить ее на кровать. Она старалась тихо отпихнуть его, руки у нее были заняты телефонной трубкой и телеграммой. Прикрыв трубку, она пыталась урезонить его:

– Нет, Тони! Не сейчас. Нет!

Но он уже навалился на нее. Она взглянула в текст. Губы Тони уже были у ее грудей. О господи…

– Энн… да, слушаю… Энн… Господи боже мой, твоя мать скончалась!

Она чувствовала, что Тони уже начал свое дело, неистово проникая в нее все глубже и глубже. Она стиснула зубы, стараясь говорить спокойно:

– Да, Энн. Больше ничего не сказано. Мне ужасно жаль.

Она повесила трубку. Тони, кончив, лежал на ней и тяжело дышал, на лице его было выражение усталости и одновременно – довольства.

– Это нечестно, Тони. Ты просто воспользовался своим преимуществом.

– Детка, – лениво улыбнулся он, – все преимущества – у тебя. Точнее, парочка преимуществ. – Он легонько лизнул ее груди.

– Нам надо одеться. Энн едет сюда.

Он натянул рубашку.

– Бог мой, как ты меня раскочегарила, а? На рубашке ни одной пуговицы не осталось. Придется ехать в отель за новой.

– И собери вещички, Тони.

– А это еще зачем?

– Мы едем в Мэриленд. Ты что, забыл?

– Не сейчас, детка, – улыбнулся он. – Если поторопимся, успеем посмотреть конец шоу в «Ля Бомбра». Так что одевайся и жди меня – я приеду минут через двадцать.

– Тони, если мы сегодня не поедем в Элктон, больше ты меня никогда не увидишь.

Он подошел к ней и шутливо потрепал за подбородок:

– Увижу, детка. Я же самый-самый. Кто может сравниться со мной? – Он пошел к двери. – И надень что-нибудь этакое – там будут газетчики.

Она молча смотрела, как за ним закрылась дверь. Черт побери, как все неудачно вышло! Черт бы побрал мамашу Энн! Черт бы побрал всех мамаш! Даже мертвые, они умудряются напакостить. Внезапно она вспомнила, что не послала матери денег за эту неделю. И Рождество скоро. Мать приглядела каракулевую шубку, и эта шубка нужна ей до зарезу. Как она ныла, что хочет одну-единственную шубку на склоне лет… Дженнифер кинулась к столу, кое-как нацарапала чек на пятьсот долларов, вложила его в конверт и приложила записочку: «Счастливого Рождества. Наслаждайся шубкой. Джаннет». Ну что ж, пусть хоть у матери будет праздник. Черт, когда же будет праздник у нее самой?

Она стала быстро одеваться. Нельзя было, чтобы Тони застал ее тут. Должна же она принудить его к решительным действиям. Так мало осталось времени!

Она поедет в Лоренсвиль c Энн. Конечно же! В конце концов, она ее подруга. Дженнифер позвонила Генри Беллами. Едва он услышал о смерти матери Энн, голос его перестал быть сонным. Разумеется, ей следует поехать c Энн. И пусть Дженнифер не волнуется – c Гилом Кейсом он сам договорится. Пусть закажут машину – расходы он берет на себя. Зачем ехать поездом, c пересадками, когда можно добраться в Лоренсвиль на машине? Бедняга Энн – в один год потерять и тетю, и мать…

Когда приехали Энн и Лайон, все уже было готово к отъезду. Дженнифер даже собрала Энн сумку c самым необходимым.

– Я уложила два черных платья и твой серый костюм.

– Поедем утренним поездом, – сказала Энн.

– Нет. Уже полпервого, а у меня все равно бессонница. Я поведу машину, а ты поспишь. Утром будем на месте. Машину я уже наняла. Ее c минуты на минуту подгонят.

– И я еду на похороны, – сказал Лайон.

– Нет, Лайон, – повернулась к нему Энн. – Ты ведь и не знал мою маму. Не тревожься за меня. Лучше еще поработай над книгой.

– Сразу позвони мне, как приедешь.

Дженнифер быстренько вытолкала их за дверь. Внизу уже ждал сверкающий черный седан. Служитель вручил Дженнифер ключи и паспорт на машину, и через пять минут они уже были в пути. Лайон смотрел вслед удаляющейся машине. Все случилось так внезапно. Он был поражен тем, как ловко и быстро Дженнифер все организовала. Нет, все-таки он в ней ошибался – не такая уж она вертихвостка. Он пошел по улице, чуть разминувшись c Тони Поларом, который в ту же самую минуту c шиком подкатил к отелю на такси.

Похороны состоялись в понедельник. В Лоренсвиле Энн взяла себя в руки и хладнокровно отдавала все необходимые распоряжения. Смерть матери была нелепой случайностью, и виновата в ней была сама мать. У нее была катаракта. Пока еще была жива тетя Эми, машину водила она, но после смерти сестры мать упорно садилась за руль сама. Ночью она возвращалась от соседей, у которых засиделась за бриджем. Шел дождь. И она не увидела трейлера. От лобового столкновения она скончалась мгновенно.

Похороны были строгими и сдержанными. Лайон и Генри прислали громадные венки. Был венок от мисс Стайнберг и других сослуживиц. Весь вечер допоздна Энн принимала соболезнования знакомых. Весь город явился выразить сочувствие, а заодно и поглазеть на Дженнифер.

Во вторник утром Дженнифер заговорила о возвращении в Нью-Йорк. Они завтракали в залитой солнцем столовой. Лоренсвиль Дженнифер понравился. Ее смешило откровенное любопытство жителей и их восхищение ею. Но самое большое впечатление на нее произвел большой особняк Энн.

– Мне нужно возвращаться из-за представления, – сказала она. – Но ты, наверное, хочешь побыть здесь еще?

– Зачем это мне? – спросила Энн.

Дженнифер посмотрела вокруг:

– Ну, такой дом. Не можешь же ты так прямо сорваться и бросить все это.

– Я уже переговорила c юристом. Сообщила ему, что продаю дом c мебелью и всем прочим.

– Но это же прекрасный дом, Энн. Может быть, лучше не продавать его… сдать внаем?

– Я его ненавижу. Ненавижу этот городок. Хочу оборвать всякую связь c ним. Если я сохраню дом, останется повод вернуться. А продав, я буду уверена, что уже никогда, никогда не вернусь сюда.

– Неужели у тебя было такое ужасное детство?

– Какое там ужасное? Вообще не было детства.

– Сдается мне, что мать ты не любила.

– Не любила. Но и не ненавидела. Ни к тому ни к другому она не давала ни малейших оснований. И я ее в этом не виню. Всему виной сам Лоренсвиль. Ох, Дженнифер, я скорее соглашусь прожить всю жизнь в той убогой комнатушке на Пятьдесят второй улице, где жила когда-то, чем остаться здесь. Лоренсвиль душит меня. Я буквально физически ощущаю, как он наваливается на меня. – Она содрогнулась. – Вообрази, когда я жила здесь, я была знакома по меньшей мере c тридцатью девчонками, но ни одна из них не была мне близкой подругой. В Нью-Йорке я чуть больше года, а у меня уже есть и ты, и Нили, и Лайон.

– Ну, я и Лайон – верно. А вот наша кинозвезда что-то молчит уже несколько месяцев.

– В марте у нее премьера картины. Представляешь – премьера ее первого фильма в «Мюзик-холле».

– Ну что ж, будем надеяться, она не подкачает. Я читала, что она уже снимается в следующей картине. Интересно, когда же у них пойдут детки? А Мэл – как по-твоему, он не растолстел?

Обе рассмеялись. Дженнифер налила еще кофе себе и Энн.

– Ну ладно, мне надо ехать сегодня. Приеду, следовательно, поздно вечером. Значит, завтра уже смогу играть в дневном представлении. – Она чуть сморщила лоб. – Боже мой, Тони-то, наверное, решил, что меня похитили. Я ведь не оставила никакой записки. То-то, поди, Мириам радуется.

Она ехала в Нью-Йорк и думала о Тони. Даже если все получится – если они поженятся, – Мириам будет их вечной обузой. Стоило только заговорить о Мириам, Тони становился туп как баран. «Она меня вырастила, она мне всю жизнь отдала! – вопил он, когда Дженнифер злилась на постоянные козни Мириам. – Она – единственная женщина, на которую я могу положиться!»

Но лечь c ним в постель Мириам не могла. Эта мысль успокоила Дженнифер. От брака c Тони ей нужны были не только деньги и независимое положение. Она хотела быть хорошей женой, хотела ребенка. Тони получит даже больше того, на что рассчитывает. Она будет верной женой. Изменять? А зачем? Все мужчины одинаковы. Тони удовлетворял ее, – в сущности, ее мог бы удовлетворить любой мужчина. Мария научила ее управлять своим телом. Она знала, как вызвать в себе возбуждение. Это совсем несложно…

Ее почтовый ящик в отеле был битком набит записками. Некоторые из них были из агентства Лонгуорта – господи, их-то она забыла известить! – но в основном это были послания Тони. Телефонистка сообщила, что мистер Полар только что звонил – сегодня уже в десятый раз. Дженнифер довольно усмехнулась. Было два часа ночи. Она вошла в свой номер, разделась, но таблетку принимать не стала. Она улеглась и начала ждать.

Телефон зазвонил через двадцать минут. Она подняла трубку. В голосе Тони слышалось явное облегчение.

– Где, черт возьми, ты была? – проворчал он.

– В другом месте.

– Оставь свои шуточки! – Его тон изменился, в нем вдруг появилась настоящая тревога. – Послушай, детка, я тут чуть c ума не сошел. Куда ты делась?

Она рассказала ему, но ее сообщение его не успокоило. И не слишком убедило.

– С каких это пор ты, бросив все, разъезжаешь по похоронам?

– Энн – моя самая близкая подруга.

– Ну хорошо, но ты довольно долго торчала там. Что, кто-нибудь из могильщиков приглянулся?

– Они все очаровательны, – ласково сказала она. – Более того, я в жизни не видела столько симпатичных парней сразу. – На самом-то деле она и словом не перекинулась ни c кем младше пятидесяти.

– Джен, – тихо спросил он. – Я могу приехать?

– Тони, уже почти три.

– Я бы за пять минут добрался.

Она довольно убедительно изобразила зевок.

– Прости, я совсем вымоталась.

– Тогда завтра. Днем. В три у меня запись, но к четырем я освобожусь.

– У меня дневной спектакль. Завтра же среда – ты забыл?

– Ну хорошо. Я приеду к тебе после спектакля.

– Нет. Ты же знаешь, что я между спектаклями не снимаю грим. И прическу мне попортишь.

– Ну ладно, ладно! – застонал он. – Заеду за тобой и пообедаем где-нибудь.

– Посмотрим… – Она повесила трубку.

После дневного спектакля она не поехала к себе, а заставила себя пойти в кино. Вечером, в театре, она попросила швейцара, чтобы сказал Тони, если тот приедет за ней, что она уже ушла. Она проторчала в грим-уборной, пока швейцар не пришел запирать все на ночь. Да, мистер Полар приезжал, и ему все было передано в точности как велено. Она дала швейцару пять долларов и отправилась домой пешком.

Входя к себе в номер, она услышала, как там надрывается телефон. Она дождалась, пока звонки не прекратились. Звонили регулярно, каждые двадцать минут. И каждый раз, связываясь c телефонисткой, она получала неизменный ответ – звонил мистер Полар. Наконец в пять часов утра она сняла трубку на третьем звонке.

Он был в ярости.

– Где ты была?!

– Ходила в кино в перерыве между спектаклями. – Она постаралась, чтобы ответ прозвучал как можно фальшивее.

– Ну да, конечно! А вечером? Ты смылась моментально!

– Я была в театре. Швейцар, вероятно, ошибся.

– И ты, конечно, весь вечер была дома?

– Ммм…

– Так вот, к твоему сведению, начиная c половины двенадцатого я звонил каждые двадцать минут. Ты пришла только что! – В его голосе звучали торжествующие нотки.

– Наверное, спала и не слышала твоих звонков.

– Что спала – я не сомневаюсь. Должно быть, c кем-нибудь из этих бостонских щеголей, c которыми познакомилась на похоронах.

Она повесила трубку и откинулась на подушку c блаженной улыбкой. Все как по маслу! Она пошла в ванную, достала пузырек, полный красных таблеток. Как ей, однако, повезло! В Лоренсвиле, разговаривая со стареньким доктором Роджерсом, она пожаловалась ему на бессонницу. Ее невинная лучезарная улыбка околдовала его, и он проявил должное сочувствие и понимание. В самом деле, похороны часто лишают людей сна. На следующий день он явился c флакончиком, в котором оказалось двадцать пять таблеток секонала!

Телефон снова заливался. Неугомонный Тони! Она сказала телефонистке, чтобы больше не соединяла. На всякий случай еще заперла дверь на щеколду. Потом открыла пузырек c таблетками. Она проглотила две. Одна – хорошо, а две! Это было наивысшее блаженство. Она бережно опустила голову на подушку. Все тело охватила приятная слабость. О господи! И как только она жила без этих замечательных красненьких куколок!

Еще два дня она играла c Тони в кошки-мышки. И каждый вечер c благодарностью смотрела на бутылочку c секоналом. Без куколок ей было бы все это не под силу. Она бы не спала по ночам, курила, нервничала – и наконец не выдержала бы, сдалась.

В пятницу вечером, когда она приехала в театр, Тони ждал ее у входа на сцену. Он грубо схватил ее за руку.

– Ладно же. Твоя взяла, – прорычал он. – Машина есть. Поехали в Элктон – сегодня же, сейчас.

– Но у меня спектакль, и завтра днем – тоже.

– Я пойду к режиссеру и скажу ему, что ты заболела.

– Но если мы сбежим, все станет известно из газет. Меня уволят – и могут даже исключить из профсоюза.

– Ну и что? Ты уже будешь миссис Тони Полар. Ты ведь не собираешься работать в шоу после свадьбы?!

(Конечно нет! Она, что ли, ненормальная? Кроме того, Генри все уладит. Свершилось!)

Она схватила его за руку:

– Тони, иди скажи им, что я больна. Мне, кстати, и вправду что-то не по себе стало…

Дженнифер была счастлива. Тони – ошеломлен. Они поженились! Были оповещены элктонские газеты. Молодые, улыбаясь, позировали перед камерами и давали интервью представителям прессы. Наконец их отпустили, и они поехали в небольшой отель на окраине города.

Тони сидел на кровати и глядел, как Дженнифер распаковывает сумки. Его заторможенное состояние, вызванное волнением, прошло, внезапно сменившись страхом.

– Мириам меня убьет, – медленно произнес он.

Дженнифер подошла к нему и обвила руками его шею:

– Ты не ребенок, Тони. Ты – мой муж.

– Мы вместе скажем ей обо всем, – пробормотал он. – Только будь тогда рядом со мной.

– Милый, я твоя жена. Я всегда буду рядом c тобой.

– Но, Джен, она так разозлится. – Слезы выступили у него на глазах. Внезапно он уткнулся головой в подушку и зарыдал. – Я боюсь… ох, я боюсь…

На секунду Дженнифер остолбенела. На нее накатила волна жуткого омерзения. Ей безумно захотелось бежать, бежать отсюда… Но куда? И к чему? Ведь никто не поймет. Решат, что она ненормальная. Придется пройти через это. Ведь Тони – звезда, а у одаренных людей есть свои пунктики. Может быть, в этом все дело – просто Тони чересчур эмоционален.

Она села на кровать и обхватила руками его голову.

– Все будет хорошо, Тони, – ласково сказала она.

– Но Мириам так обозлится. Она будет кричать на меня. – Он смотрел на нее глазами, полными слез. – Это ты виновата. Ты меня вынудила.

– Я же сказала тебе – Мириам я беру на себя.

– Правда? Честное слово?

– Да. – Она погладила его по голове. – Только помни, что я – твоя жена.

Он дотронулся рукой до ее грудей. Медленно вытер глаза, на губах его появилась усмешка. Он лукаво посмотрел на нее:

– И теперь я могу делать c тобой что хочу.

Ей удалось слабо улыбнуться.

Он стянул c нее платье.

– Повернись, – прорычал он.

Она стиснула зубы от боли, когда он вонзился в нее. Его ногти царапали ей спину.

«Улыбайся, Джен, – сказала она себе. – Вот ты и добилась своего – теперь ты миссис Тони Полар…»

Мириам держала в руках смятую телеграмму, и глаза ее тупо смотрели в пространство. Элктон! Вот и все! А ведь она предприняла все меры предосторожности, двести долларов в месяц платила этому Орнсби. Она сняла трубку и стала яростно крутить телефонный диск толстым пальцем.

– Извините, что прервала ваш сон, мистер Орнсби, – ядовито сказала она, – но, как выясняется, вы спите за мой счет.

Он моментально насторожился:

– В восемь часов я проследовал за ним до дверей сцены. Он ждал ее. Она подошла в восемь часов одну минуту, они стояли, разговаривали. До начала оставалось не более получаса, и я знал, что скоро ее выход, и поэтому отправился домой перекусить. Я знал, что могу быть спокоен в течение трех часов, – ведь у нее спектакль. В одиннадцать я снова был на месте. Его не было. Я решил, что, если он заедет за ней, он будет самое позднее в одиннадцать пятнадцать. Я ждал до одиннадцати тридцати, затем занял пост у отеля. Я убыл оттуда всего несколько часов назад. Он не появлялся. Я проверил все клубы – там его не видели. Я так думаю, вероятно, у нее сегодня свидание c кем-то другим, и он подцепил себе другую пташку. Она же морочит ему голову уже несколько дней, сбегает после спектакля и одна едет домой.

– Так вот, она в шоу не участвовала! – рявкнула Мириам. – Они сбежали!

В ответ не раздалось ни слова.

– Я плачу вам двести долларов в неделю, чтобы этого не произошло. Что вы за сыщик, я вас спрашиваю?

– Один из лучших, – резко ответил он. – Но эти двое – тот еще подарочек. Я себе задницу отморозил, карауля их у отеля из ночи в ночь, пока они там трахались в теплой и мягкой постельке. Но я вам, черт возьми, не ФБР. Мне нужно поесть иногда, а иногда, мадам, и пописать. Я считал, что для меня единственная возможность передохнуть – это когда она на сцене. Кто бы мог подумать, что она сачканет спектакль?

Мириам в сердцах швырнула трубку. Однако он был прав. Дженнифер их перехитрила. Мириам вздохнула. Уж она ли не была осторожной – а теперь все пойдет прахом. До сих пор удавалось дурить и публику, и окружающих. Все они воспринимали глуповатые детские реплики Тони как неотъемлемую часть его шарма. Некоторые даже считали, что это тщательно продуманная поза. И только Мириам знала правду и скрывала ее ото всех, не исключая и Тони. В физиологическом смысле он был вполне нормальным мужчиной. У него был голос и актерский дар. Он автоматически делал все, как надо, когда пел. Но в умственном и эмоциональном отношении Тони находился на уровне десятилетнего ребенка.

А что будет теперь? Пока она могла присутствовать при каждом интервью, она могла прикрывать брата. Но вот появилась Дженнифер.

Интересно, много ли Дженнифер успела понять? В сущности, Мириам ничего против этой девушки не имела. Скорей всего, та действительно любит Тони. А почему бы его не любить? Он талантлив, красив и по женской части не промах. Возможно, Дженнифер еще ничего не заподозрила. Они, в конце концов, и наедине-то толком никогда не были, если не считать постели. Она-то, Мириам, позаботилась об этом, всегда была рядом и следила, чтобы при них всегда была парочка авторов. Она и Тони приучила к этому.

«У звезды должен быть соответствующий эскорт», – неустанно твердила она, и он привык ездить повсюду в сопровождении целой толпы.

При таком раскладе ни у кого не было возможности поговорить c ним сколько-нибудь обстоятельно.

До появления Дженнифер все было несложно. Мириам понимала, что у Тони есть определенные физиологические потребности, и даже способствовала их удовлетворению, всегда, однако, следя, чтобы все связи носили временный характер. Какая-нибудь девочка из кордебалета, c которой он знакомился в клубе и которой достаточно было окунуться в лучи его славы, переспать c ним и проститься навсегда, предварительно получив флакончик духов и заверения в вечной любви. Так было до тех пор, пока он не познакомился c Дженнифер. Мириам сделала все, чтобы оторвать его от нее. Как только они выезжали на гастроли, она буквально швыряла в его объятия самых красивых девчонок. Конечно, он не отказывался от ее даров – но всегда возвращался к Дженнифер. Мириам надеялась, что поездка в Калифорнию поставит точку в этой истории. Всего две недели осталось – и вот, нате вам!

Мириам вздохнула. Большинство считали, что ей не дает покоя слава Тони, что поэтому она всюду таскается c ним. Ох уж эта слава! Она бы все отдала за глоточек нормальной личной жизни. Но она не могла бросить Тони. И вот теперь ей, сорокачетырехлетней девственнице, оставалось только одно – вести Тони к вершинам успеха. Ну почему все так сложилось? «Отцовские грехи», – подумала она и криво усмехнулась. Да, эти грехи явно сказались на Тони. Только он-то этого не сознавал. Их бремя несла на себе Мириам. В сущности, виной всему не столько их грешный папаша, сколько эта грязная шлюха – их мать. Ох, сколько же тайн приходится ей скрывать и от Тони, и от всего мира. А какую прекрасную сказку она сочинила! О мужественном отце, трагически погибшем в железнодорожной катастрофе еще до рождения Тони. И о нежной, хрупкой матери, так глубоко сраженной этим ударом, что она тут же разродилась маленьким Тони и c кроткой улыбкой отошла в лучший мир, оставив Тони заботам четырнадцатилетней Мириам. Пресса этому поверила. И Тони тоже. Он никогда не узнает, что его настоящий родитель – впрочем, как и ее, Мириам – таинственный незнакомец даже для их матери.

Они были зачаты от разных отцов, из числа случайных клиентов, которых каждую ночь принимала их мать. И тот, который дал жизнь Тони, был определенно настоящим красавчиком! И то сказать, c какими только типами не путалась их мамаша! Могла ли она – певичка из лонг-айлендского ресторанчика – рассчитывать исключительно на клиентуру из высшего света? Мать клялась, что отцом Мириам был вполне респектабельный мужчина из Питтсбурга. Пусть так. А вот отец Тони – кто бы ни был этот ублюдок – наверняка был очень красив. Тони унаследовал у родителей все лучшее. У него были материнские темно-карие глаза, окаймленные длинными ресницами. Нос – короткий и прямой, чувственный рот. И он был высок ростом. Мириам же явно пошла в другую породу. Она усмехнулась: вполне возможно, этот тип из Питтсбурга и был приличным человеком, но уж никак не Робертом Тейлором, это точно. И если ей когда-нибудь доведется встретить маленького толстого старичка из Питтсбурга, c маленькими голубыми глазками и носом картошкой, она может смело кинуться к нему c воплем: «Папочка!»

Фамилию Полар Мириам выбрала из сентиментальных соображений. Самым добрым и относительно постоянным клиентом их матери был человек по фамилии Поларски. Он был по-настоящему привязан к маленькой толстушке Мириам и никогда не забывал принести ей гостинец или хотя бы потрепать по щеке. Она всегда его помнила. А много лет спустя, в знак тайной благодарности, она приняла его фамилию, несколько сократив ее, для себя и Тони.

Скрыть их истинное происхождение от Тони, да и от печати, было нетрудно. Их мать была, что называется, перекати-поле. В каждом городе есть такая Белл, немолодая уже женщина, бренькающая на стареньком пианино и поющая пропитым голосом в каком-нибудь коктейль-баре. Когда-то Белл начинала хористкой у Тони Пастора, но это было пиком ее карьеры. Потом она опустилась до баров и пивных, кочуя из одного города в другой, от одного мужчины к другому.

Мириам родилась в Филадельфии, в больнице для бедных. Белл сдала ее в приют, где она росла до восьми лет. Затем Белл устроилась якобы на постоянную работу на Кони-Айленде и забрала дочь. Несколько лет Мириам наслаждалась простором двухкомнатной квартиры и отеческой заботой господина Поларски, но потом Поларски оставил их, и опять мужчины стали меняться. Белл старела. И они обе были ошеломлены, когда выяснилось, что Белл опять беременна. У нее что-то слишком долго не было месячных – только ребенка, который перевернул бы всю ее жизнь, ей не хватало!

Шесть месяцев мать еще работала. Потом, когда уже стало невозможно скрыть растущий живот, ее уволили. Из квартиры они перебрались в комнату. Мириам, которой к тому времени исполнилось четырнадцать лет, перестала посещать школу и устроилась продавщицей. Друзей у них не было, c соседями они не общались. Однажды ночью карета скорой помощи умчала Белл в больницу. Рядом c ней сидела дрожащая Мириам. Через пять минут после появления на свет орущего младенца Белл умерла.

Мириам отвезла малыша домой. Равнодушный директор больницы легко поверил, что дома их ждет заботливая бабушка. И вот, в одиночку четырнадцатилетняя девчонка вырастила Тони. Сейчас трудно было даже представить, как она могла пройти через все это – эти кошмарные первые недели, когда ей самой приходилось делать молочные смеси по рецептам, стирать пеленки, растягивать подольше несчастные двести долларов, которые им c Белл удалось сэкономить. Она экономила каждый пенни ему на молоко, а сама жила на консервах и самых дешевых галетах.

Первый припадок случился, когда Тони было всего четыре недели. И опять была карета скорой помощи, больница, анализы. Тони обследовали все ведущие специалисты. В больнице его продержали целый год. Мириам чуть c ума не сошла от тревоги, но у нее хотя бы появилась возможность работать целый день и подкопить немного денег. Потом Тони выписали. На вид он был совсем здоров. И снова судороги, и снова больница. И так продолжалось, пока ему не исполнилось пять лет. Тогда судороги прекратились. Он пошел в садик, потом c величайшим трудом закончил первый класс. Из второго его выгнали. Ей предложили отдать его в специальную школу, но она держала его дома. Чтобы ее Тони учился вместе c дебилами! Она терпеливо учила его сама, и кое-чему он научился.

Да, вначале было невероятно тяжело. Но в пятнадцать лет еще можно сражаться не на жизнь, а на смерть. В двадцать можно взвалить на себя всю тяжесть мира. Но теперь, когда тучи сгущались опять, Мириам уже устала.

Временами у нее возникал порыв пойти к Дженнифер и выложить ей всю правду о Тони – тогда та поняла бы, каким безумием стал бы их брак. Но риск был слишком велик. А если девчонка предаст их обоих, разболтает тайну по всему городу? Это будет концом карьеры Тони – и гибелью для него самого.

Теперь ей нельзя было отступать: слишком долгой и слишком трудной была борьба. Господи помилуй – ей пришлось сражаться даже c американской армией. Тони прямо в восторге был, когда пришла повестка – для него-то это была игра в солдатики. Тогда его карьера только начиналась, и он понятия не имел, что она тайком ездила в Вашингтон, обивая всевозможные пороги и обходя всяческие препоны, построенные мощной армейской бюрократией. Она уже готова была капитулировать, но тут ей встретился майор Бэкмен. У него был брат вроде Тони. Он перечитал медицинские справки Тони, вложенные в потрепанный конверт c печатью больницы Кони-Айленда. Майор распорядился, чтобы Тони прошел осмотр у главного невропатолога. И вот Мириам получила еще ряд справок для пополнения конверта, а Тони был освобожден от военной службы тихо и однозначно. Прессе майор Бэкмен сообщил, что Тони освобожден по причине травмы барабанной перепонки.

Нет, теперь нельзя было сдаваться. Она победила армию, победила прессу, победила весь этот мир, будь он неладен, – и она не позволит какой-то смазливой блондинке разрушить все завоеванное c таким трудом. Она не будет отходить от них ни на шаг. Через несколько недель они поедут в Калифорнию, что ж, и она c ними. Как знать – может, все как-нибудь образуется. Запахнув халат на своем бесформенном теле, она стала разрабатывать план действий. Надо бы известить прессу, музыкальных обозревателей – кого же из них в первую очередь? Нет, выбирать любимчиков поздно – наверняка все уже получили телеграфные сообщения из Элктона. Когда беглецы вернутся, она созовет пресс-конференцию, договорится об интервью c Дженнифер и Тони…

Энн

Декабрь, 1946 год

В ту же ночь Энн вернулась в Нью-Йорк. В номере она застала ужасный беспорядок. На ее ночном столике лежала записка, наспех нацарапанная Дженнифер:

Борьба была тяжелой, но я победила. Когда ты будешь читать эти строки, я буду уже миссис Тони Полар. Пожелай мне удачи.

Твоя Дженнифер

Она была рада за Дженнифер, но торжество подруги, казалось, лишь подчеркивало безысходность ее собственного положения.

Лайон позвонил ей в Лоренсвиль, чтобы сообщить грандиозную новость: Бесс Уилсон книга очень понравилась. Она сочла его многообещающим автором. Только, по ее мнению, книгу следует целиком переработать, прежде чем она сможет показать ее какому-либо издателю. Лайон был полон энтузиазма. Что значат еще полгода работы, если сама Бесс Уилсон отозвалась одобрительно? А ведь угодить Бесс не так-то легко.

Энн постаралась скрыть разочарование – еще целых полгода работы. А тут еще и Дженнифер покинула ее. Их номер выглядел теперь таким опустевшим.

Она и одна могла бы оплачивать номер. Денег у нее было много. Точнее говоря, будет много – вот только утрясутся все дела. К сожалению, просто передать ключи от дома мистеру Уокеру еще не означает порвать окончательно c Лоренсвилем. Продажа дома была сопряжена c массой юридических тонкостей, и ее присутствие было при этом необходимо. Нужно было утвердить завещание. И еще мебель – не выкидывать же ее на улицу. По мнению мистера Уокера, каждый предмет сколько-нибудь да стоил. Поэтому следовало сделать опись и отправить мебель на аукцион в Нью-Йорк или Бостон. За обстановку можно получить приличную сумму. Мать оставила ей пятьдесят тысяч наличными, в облигациях и ценных бумагах. Плюс деньги тети Эми, которые теперь тоже переходили к Энн, – еще двадцать пять тысяч. Мистер Уокер считает, что за дом можно выручить сорок тысяч долларов, поскольку он стоит на полутора акрах недешевой земли. В общем, у нее будет уйма денег – за сто тысяч, не считая мебели. Но это означало, что ей придется возвращаться в Лоренсвиль и проторчать там еще самое меньшее неделю. От этой мысли она содрогнулась. От одного пребывания в этом доме ей становилось жутко плохо.

Она быстро приняла душ, переоделась и на такси отправилась к Лайону. Приехав, она застала его за пишущей машинкой.

– Добро пожаловать в келью, – сказал он, ласково обнимая ее. Он стал собирать скомканные листы, разбросанные по полу. – Извини за беспорядок. Работаю каждый вечер. Совсем зашился.

Она заставила себя улыбнуться.

– Я рада за тебя, Лайон. Убеждена, что книга будет очень хорошей.

Она взяла несколько только что отпечатанных страниц и просмотрела их.

– Мне сейчас, конечно, совсем некстати торчать в Лоренсвиле. Но я могу взять кое-что c собой и перепечатать набело.

– Что бы я без тебя делал? Сам-то я так печатаю, что никто потом ни черта не разберет. – Он вдруг нахмурился. – Несладко тебе приходится – столько уже терпела, а теперь опять задержка из-за этой чертовой переделки.

– Я же сказала тебе, – улыбнулась она, – что, если потребуется, готова ждать хоть всю жизнь. Не обращай внимания на мое настроение, Лайон, – это все Лоренсвиль.

И только позже, лежа в его объятиях, она почувствовала, что Лоренсвиль остался далеко позади. Как будто его и не было никогда. И лишь долгое время спустя она вспомнила, что ничего не сказала Лайону о Дженнифер.

– Рад за нее, – сказал он. – Но ведь теперь тебе будет трудно? В том смысле, что ты остаешься в номере одна.

– У меня есть деньги, Лайон. Мама мне приличную сумму оставила.

– Держи эти сведения при себе. А то подцепит тебя какой-нибудь охотник за приданым.

– Лайон, давай поженимся. Моих денег нам хватит на… довольно долго.

– И ты будешь каждое утро ходить на работу…

– Только чтобы не мешать тебе. Если мы оба будем все время дома, тут будет несколько тесновато, но когда ты закончишь переделку, я буду работать на тебя. Печатать твои рукописи, вести переписку c читателями…

– Нет, Энн, так не получится. Ты же знаешь, что сказала Бесс Уилсон. Даже если книга окажется хорошей, максимум, что я на ней заработаю, это некоторое имя. Дальше предстоит еще год работы, а денег по-прежнему не предвидится. И пойми, я хотел бы заниматься только этим. За последние несколько вечеров я уяснил для себя: можно войти в определенный ритм, только когда несколько часов подряд погружен в работу.

– Тем более я права. – Она приподнялась.

– Это как посмотреть. У меня есть кое-какие сбережения, Энн. Но пока я приступлю к следующей книге, от них ничего не останется. Я буду просить у тебя на сигареты. Меня это будет унижать, я не смогу писать. Нет, родная, так ничего не выйдет.

– Так что же мне делать? Сидеть сложа руки и ждать, пока ты получишь Пулицеровскую премию?

– Нет. Давай подождем, пока выйдет книга, и посмотрим, как ее примут. У меня нет твердой уверенности, что ее даже напечатают.

– Напечатают. Конечно напечатают. А я буду ждать. – Она призадумалась. – Интересно, а сколько потребуется времени, чтобы напечатать книгу?

Он засмеялся и обнял ее.

Энн ходила взад-вперед по деревянному настилу лоренсвильской железнодорожной станции. Местный поезд, как обычно, запаздывал. Бедный Лайон. Просто трястись в поезде пять часов до Бостона – и то тоска неимоверная, но еще час мерзнуть в неотапливаемой электричке, которая останавливается возле каждого столба…

За последние три дня она ужасно устала. И даже была благодарна Уилли Гендерсону, который всюду возил ее в своем новеньком «шевви». С каждой мелочью было связано столько волокиты, и ей порой казалось, что дело вообще не сдвинулось c мертвой точки. Придется ей пробыть здесь до середины следующей недели, дождаться приезда маклера из Бостона, c которым они должны обсудить вопрос о продаже обстановки. Все вопросы требовали обсуждения – какой бы шаг она ни предпринимала, все заходило в тупик из-за бесконечных юридических проволочек. В Лоренсвиле она чувствовала себя как в капкане.

Но на выходные приезжает Лайон. У них будут два восхитительных дня, и, пока они будут вместе, даже Лоренсвиль можно стерпеть. Впервые громадному ложу ее матери предстояло принять пару, для которой единение было счастьем. Прибирая в спальне, она гадала, сколько ночей ее отец провел здесь в отчаянных мольбах, нарываясь на неизменные отказы матери, которая в эмоциональном отношении так и осталась девственницей. «Ну, милая, сегодня тебя ждет нечто новое», – сказала она кровати, похлопав по одеялу в последний раз. И кровать скрипнула, словно эти слова шокировали ее.

Но теперь, вышагивая по платформе, Энн сомневалась в разумности этой затеи. Все в Лоренсвиле узнают, что у нее останавливался Лайон. Ну и ладно! Она продаст дом и больше никогда сюда не вернется. Будь проклят этот городишко! Пусть себе думают что хотят.

Она услышала гудок приближающейся электрички. Она первая увидела его. Падал легкий снег и оседал на его черных волосах. Она почувствовала, как у нее замерло сердце: так бывало всякий раз, когда она видела Лайона. Придет ли то время, когда она сможет воспринимать его спокойно, когда привыкнет к мысли, что он принадлежит ей? Теперь, видя его оживленную ответную улыбку, она не могла вновь не поразиться тому, что этот удивительный человек – и в самом деле ее возлюбленный. И он проделал весь путь до Лоренсвиля только ради нее!

– Я уже засомневался, что вообще доберусь до тебя, – сказал он, слегка обняв ее. – Ну и городки мы проезжали! Держу пари, никто понятия не имеет, что в штате Массачусетс есть свой Рим.

– И свой Лоренсвиль, – сказала она.

– Ну нет, про Лоренсвиль все знают. Ты его прославила. А как мы доберемся до родового замка – на санях?

Она подвела его к такси. Когда они сели, она прижалась к нему, он же c любопытством разглядывал окрестности.

– Разве не нужно сказать шоферу, куда нас везти? – шепнул он.

– Мистер Хилл знает, куда кого везти. Если бы никто тебя не встречал, он бы повез тебя в гостиницу.

Лайон улыбнулся:

– Вот это мне по душе. Не то что в Нью-Йорке. Слушай, а здесь красиво.

– Это из-за снега, – сказала она без особого восторга.

– А когда пошел снег? В Нью-Йорке его не было.

– В августе, скорей всего, – пожала плечами она. – Здесь всегда идет снег.

Он обхватил ее за плечи:

– Верна себе, не так ли? Если уж что-то возненавидела, становишься беспощадной.

– Я отдала Лоренсвилю двадцать лет жизни. Для маленького городка этого более чем достаточно.

Лайон наклонился вперед:

– Мистер Хилл, вам нравится Лоренсвиль?

Шофер кивнул головой:

– Ага. А почему нет? Родился здесь. Нормальный городок. А у мисс Энн просто переходный возраст. Это пройдет. Вот вернется да поживет здесь подольше…

– Мистер Хилл, я же сказала, что уезжаю навсегда!

– Я так думаю, когда действительно придет время продавать дом, вы передумаете. Помню, ваша матушка родилась здесь, в этом самом доме. И держу пари, ваши детки тоже тут родятся. Правда, теперь у нас в Бостоне большая новая больница, всего в восьми милях отсюда по шоссе. И получше многих ваших нью-йоркских больниц. Из самого Бостона примчались за аппаратом искусственного дыхания, когда там была эпидемия полиомиелита.

Такси c хрустом прокатилось по снежному насту подъездной дорожки и затормозило у дома. Лайон вышел и остановился, зачарованно глядя на дом.

– Это он и есть? – Он повернулся к ней, глаза его сияли от восхищения. – Энн… он прекрасен!

– Да, при снеге это довольно живописно, – мрачно заметила Энн.

Лайон расплатился c мистером Хиллом, пожелав ему счастливого Рождества, и проследовал за нею в дом. Энн пришлось признать, что потрескивание поленьев в камине и впрямь придает гостиной уютный вид. Она провела его по дому, и по сиянию глаз Лайона было видно, что ему здесь нравится все. Она понимала, что он не просто старается быть вежливым. Дом действительно его очаровал.

В большой кухне они вместе приготовили жаркое, потом перешли в гостиную и там ели у камина. По настойчивой просьбе Лайона камин затопили и в спальне. Ее поразило, как ловко он управляется c каминными щипцами.

– Ты забываешь, что бо́льшую часть жизни я провел в Лондоне, а там центральное отопление не очень популярно, – напомнил он ей.

Потом он сказал:

– Этот дом чудесен. Ты слишком привыкла к нему, поэтому не можешь оценить его по достоинству. И знаешь, ты в него хорошо вписываешься. Ты – словно часть его.

– Даже в шутку не говори так, – пригрозила она. – Для меня это отнюдь не комплимент.

В воскресенье снег прекратился, и они вышли прогуляться. И сразу столкнулись чуть ли не c половиной жителей Лоренсвиля, которые возвращались из церкви. Она помахала рукой знакомым, но останавливаться не стала. Она почувствовала, что их буквально обстреливают любопытными взглядами.

Когда они вернулись c прогулки, Лайон занялся растопкой камина, а Энн принесла ему хересу.

– Все, что смогла найти, – виновато сказала она. – Виски нет ни капли.

– Все. Отныне ты падшая женщина, – сказал он, потягивая херес. – Я видел, как твои соседи разглядывали нас. Они, конечно, проверят в гостинице и узнают, что там я не останавливался. Похоже, придется мне быстренько на тебе жениться, чтобы восстановить твое доброе имя.

– Мне плевать, что в этом городе думают обо мне.

Он сел рядом c ней.

– Послушай-ка, моя упрямая маленькая новоангличаночка. Ну признайся, что этот дом действительно прекрасен. Посмотри, какой чудесный зал! Этот портрет над камином – это настоящий Сарджент?

– Наверное. Это портрет деда. Собираюсь передать его одной галерее в Нью-Йорке. Там за него дают приличную сумму.

– Лучше попридержи. Цена поднимется. – Он помолчал. – Энн, правда… сейчас, сидя вот так, ты прекрасна, как никогда. Ты идеально выглядишь в этой обстановке – и мне вовсе не кажется, что она тебя угнетает. По-моему, тебе в Лоренсвиле хорошо.

– Только потому, что ты здесь, Лайон.

– Ты хочешь сказать, дом там, где сердце…

Он прижал ее к себе, некоторое время они молча смотрели на огонь в камине. Зачарованно глядя на горящие поленья, он наконец произнес:

– А ведь все может получиться…

– Что может получиться?

– Наша семейная жизнь.

Она еще крепче прижалась к нему:

– Я всегда так говорила. Так что хватит тебе сопротивляться. Это неизбежно.

– У меня около шести тысяч долларов. Энн, какие здесь годовые налоги?

– Здесь?

– Определенно, не очень высокие. Помнишь, я говорил тебе, что не могу, женившись на тебе, позволить себе жить у тебя на содержании. Но я мог бы поселиться в этом прекрасном доме. Если я получу приличный аванс за книгу, то смогу тут же засесть за следующую. Моих шести тысяч нам хватило бы на год. Энн – а ведь это может получиться! – Он встал и, потирая руки, обвел взглядом комнату. – Боже, как это было бы здорово! Здесь я и работать мог бы.

– Здесь? – Слова застряли у нее в горле.

– Энн. – Он опустился на колени. – В наших отношениях всегда чего-то недоставало. Но здесь, в этом великолепном и благородном доме, я предлагаю тебе руку и сердце, как и подобает, преклонив колени. Энн, выходи за меня замуж.

– Я согласна. Но ты предлагаешь, чтобы я не продавала дом и чтобы ты мог приезжать сюда работать? Я бы c удовольствием – да ведь утомительно же будет ездить сюда каждый уик-энд…

– А мы здесь поселимся! Энн, это, конечно, твой дом, но я буду платить налоги, оплачивать питание. Я буду содержать тебя. И когда-нибудь я заработаю достаточно денег, чтобы можно было начать откладывать. Вероятно, и твой отец поступил так же. Мистер Хилл сказал, что твоя мать родилась в этом доме. У нас будут корни, Энн. И я пробьюсь. Я стану чертовски хорошим писателем, вот увидишь.

– И жить здесь? – Она смотрела на него, ничего не понимая.

– Вернемся в Нью-Йорк и сообщим обо всем Генри. Если хочешь, и свадьбу сыграем в Нью-Йорке. Там Дженнифер…

– Там все!

– Там нет ничего такого, без чего нельзя было бы обойтись.

– Но, Лайон, я не могу жить здесь. Я ненавижу этот город… этот дом…

И только тут он заметил ее смятение.

– Даже со мной? – тихо спросил он.

Она зашагала по комнате, в отчаянии пытаясь собраться c мыслями. Просто необходимо, чтобы он ее понял.

– Лайон… ты говоришь, что мог бы писать здесь. Может быть, это и так, может быть, и по восемь часов в день. Но чем буду заниматься я? Ходить на собрания женского клуба? Раз в неделю играть в бинго? Возобновить так называемую дружбу c этими нудными девицами, которых я знаю c детства? И тебя, Лайон, они не сразу примут в свой круг. Ты ведь для них чужак. Чтобы иметь в этом паршивом снобистском городишке какой-то вес, надо быть лоренсвильцем в третьем поколении…

Выражение его лица смягчилось.

– Так вот что тебя беспокоит? Что я стану здесь изгоем. Ну что ж, на этот счет не тревожься. Я – крепкий орешек. Мы будем ходить в церковь, бывать на людях. Когда люди поймут, что мы намерены здесь плотно обосноваться, они перестанут чураться меня.

– Нет… нет! Я не могу! Я не останусь здесь!

– Почему, Энн? – Голос его был очень спокоен.

– Как же ты не понимаешь, Лайон? Так же как и ты придерживаешься определенных принципов – не можешь, например, позволить мне содержать тебя в Нью-Йорке, – так и у меня есть свои пунктики. Не так много, в сущности, – всего один. Лоренсвиль! Ненавижу его. А Нью-Йорк люблю. До переезда в Нью-Йорк я жила здесь, в этом мавзолее. Тут я была ничем. Тут я не жила. А в Нью-Йорке словно пелена спала c моих глаз. Я впервые поняла, что значит жить, дышать.

– Но ведь теперь нас двое. – Взгляд его был прямым, испытующим.

– Да, но только не здесь, не здесь, – простонала она. – Как ты не понимаешь? Здесь я буду c тобой только наполовину. Часть моей души умрет здесь.

– Теперь я понял – ты можешь любить меня только в Нью-Йорке. Так сказать, комплексная сделка.

– Я люблю тебя, Лайон. – По лицу ее бежали слезы. – Я буду любить тебя везде. И готова ехать за тобой куда угодно. Жить где угодно – только не здесь…

– И не желаешь даже попробовать – год, два…

– Лайон… я продам дом. Все деньги за него я отдам тебе… Я готова жить c тобой хоть в одной комнатушке. Но только не здесь!

Он отвернулся и начал шевелить угли в камине.

– Ну что ж, тогда разговор окончен. – Потом он добавил: – Подложу-ка я еще полено, пока не уехал. Огонь слабеет что-то.

Она посмотрела на часы:

– Но ведь еще рано.

– Я бы поехал четырехчасовым. Завтра трудный день, столько дел перед Рождеством, а осталось всего два дня…

– Я провожу тебя на станцию.

Она пошла звонить мистеру Хиллу.

Когда она вернулась со станции, огонь в камине почти погас. Без Лайона гостиная вновь выглядела пустой и мрачной. Господи, понял ли ее Лайон? По дороге на станцию он был так молчалив. «Приеду во вторник, – пообещала она. – Рождество проведу c тобой, и помешать этому ничто не сможет».

Но, сев в поезд, он даже не обернулся, не помахал ей рукой. Она чувствовала себя отвратительно. Чертов Лоренсвиль! Словно спрут, он протягивал свои щупальца, пытаясь утащить ее на самое дно.

На следующий день позвонила Дженнифер. Они c Тони жили в отеле «Эссекс-Хаус», в очень славном номере. Мириам сняла комнату на том же этаже, через холл. Кстати, она восприняла их брак довольно мило. На Побережье они отправляются несколько ранее, чем собирались, а именно второго января. А когда возвращается Энн? Завтра вечером они устраивают большой прием по случаю сочельника.

– Обязательно буду, – пообещала Энн, – хотя порой мне кажется, что мои дела здесь никогда не утрясутся. Несколько дней назад я говорила c Генри. Он такой замечательный – сказал мне, чтобы я оставалась здесь столько, сколько потребуется. Но на Рождество я приеду. Завтра должен позвонить Лайон, я скажу ему о твоем вечере. Там и увидимся.

В тот вечер Лайон не позвонил. Дуется, наверное. Это была их первая ссора, если не считать той размолвки в Филадельфии. Ну что ж, она не уступит. Хотя и позвонит ему завтра в контору, скажет, что приедет двенадцатичасовым поездом.

Она позвонила в десять утра. Генри на месте не было – и Лайона тоже. Она поговорила c Джорджем Беллоузом.

– Я не знаю, где Лайон, – сказал ей Джордж. – Мне здесь никто ничего не говорит. Вчера Лайон был, но ушел в полдень. Генри в пятницу улетел в Калифорнию – какое-то срочное дело. Возможно, он вызвал и Лайона. В общем, повторяю, меня никто ни о чем в известность не ставит.

Она распаковала сумку. Зачем тогда ехать в Нью-Йорк? Она чувствовала не только разочарование, но и облегчение. Лайон, скорее всего, уехал на Побережье – поэтому он и не позвонил. По крайней мере, он не сердится. Наверное, он позвонит ей сегодня и все объяснит.

Сочельник она провела одна. Лайон не позвонил. В три часа ночи она попыталась дозвониться до его квартиры. Может быть, он и не уехал в Калифорнию. Может быть, он все же сердится. Телефон не отвечал.

Это было самое отвратительное Рождество на ее памяти. И она во всем винила только Лоренсвиль. Дров для растопки камина не осталось, и она включила масляный обогреватель. И хотя в доме было тепло, ей было холодно и одиноко. Она попила чаю. Съела несколько галет. Радио не могло заглушить бесконечный колокольный звон, и этот рождественский перезвон еще больше вгонял ее в тоску. В праздник следовало веселиться. А она была одна. Дженнифер была c Тони, Нили – в Калифорнии c Мэлом. А она одна в Лоренсвиле.

Следующие несколько дней она разбиралась c мистером Уокером. Вся обстановка была описана, и наконец возникла какая-то определенность. В конце недели она сможет уехать. Но где же Лайон? Пять дней прошло. В отчаянии она разыскала Генри, который жил в отеле «Беверли-Хиллз» в Калифорнии.

– Генри, где Лайон?

– Вот и я хотел бы это знать. – Из-за помех его было еле слышно.

– Разве он не c тобой?

– Нет. Я думал, он у тебя.

– Я не видела его c воскресенья, и c тех пор он не давал о себе знать.

– Серьезно? – Генри вдруг встревожился. – Вчера днем я звонил в контору. Джордж сказал, что он не появлялся c понедельника. Я, естественно, предположил, что он поехал на Рождество к тебе.

– Генри, мы должны его найти!

– Почему? Что-то случилось? То есть я хотел сказать – что могло c ним случиться? Ведь не исчезает же человек ни c того ни c сего. Я три вечера подряд пытался дозвониться к нему домой. Но там его нет.

– Я приеду завтра, Генри. Генри, найди его. Найди его, умоляю! – Ее охватил внезапный страх.

– Ну-ка успокойся. Вы поссорились, что ли?

– Не совсем. Вышла размолвка – но я не думала, что он воспримет все настолько серьезно.

– Я тоже завтра возвращаюсь, – сказал ей Генри. – Если только не испортится погода. У меня билет на самолет, который вылетает в четыре часа дня. Успокойся. Не может же Лайон бросить все и сбежать от нас. Наверняка он явится в понедельник c каким-нибудь убедительным объяснением. Может быть, тебе в выходные никуда не ехать, отдохнуть там?

– Отдохнуть! Да я только и мечтаю поскорей вырваться отсюда!

Вернувшись в Нью-Йорк, она нашла у себя в номере письмо Лайона:

Дорогая Энн!

Спасибо, что дала мне время подумать. Точнее сказать, пять часов на размышление. Путь был довольно долгим, и у меня было достаточно времени все хорошенько обдумать. Если я решил писать, мне остается только одно – писать. До сих пор я все время искал оправданий: то мне надо работать у Генри, то вдруг приглянулся твой дом – идеальная обстановка для работы. Мне хотелось все разложить по полочкам, оформить всю жизнь так, чтобы мне оставалось только сесть и начать писать. Но кто я, черт возьми, такой? Махровый эгоист, требующий от тебя полного самопожертвования, словно ты – одна из тех скромных, готовых на жертвы писательских жен, о которых столько говорят. Мне кажется, я зашел в тупик. Я ведь уже не тот энергичный Лайон Берк, которого когда-то встретил Генри, – и в то же время я и не писатель, целиком посвятивший себя своему ремеслу. Я ни то ни се: полуписатель, полуимпресарио, откладывающий уход от Генри до того момента, пока моя литературная деятельность не станет приносить деньги; откладывающий женитьбу из-за того, что не могу быть настоящим мужем; откладывающий сочинительство из-за невозможности ухода от Генри. До сих пор я разрывался на части, делил себя между тобой, Генри и литературой. Совершенно ясно, что принадлежать всем троим одновременно я не могу. А раз так, то я обязан вычеркнуть себя из жизни двух самых близких мне людей. Почти то же самое я написал и Генри. Джордж Беллоуз – хороший парень, он вполне может меня заменить. И тебя, моя любимая, в этом удивительном Нью-Йорке, который ты так любишь, ждет где-нибудь хороший человек. Ты обязательно встретишь его.

Я говорил тебе, что у меня есть немного денег. И еще большой холодный дом на севере Англии. Он принадлежит моим родственникам, но в нем никто не живет. Я займу там пару комнат, и мне вполне хватит нескольких фунтов на прожитье. И буду писать, писать до посинения. Зимой там день короткий. Лоренсвиль по сравнению c теми местами – просто тропики. Зато мне никто не будет мешать.

Дорогая Энн, я оставляю тебе ключи от своей квартиры. Это единственное, что я могу для тебя сделать. Теперь, когда Дженнифер вышла замуж, ты осталась одна, а квартиру найти трудно. К тому же эту квартиру вместе c мебелью я получил благодаря тебе. Так что будет только справедливо, если она к тебе вернется. Справедливо, и не более того. Твой роскошный подарок – машинку – я забираю. Квартиру же, со всем прочим, если она тебе по нраву, забирай. И не жди меня понапрасну. Предупреждаю тебя честно: я женюсь на первой же встречной толстушке-англичанке, которая согласится готовить и ухаживать за мной. И спустя годы, если у меня действительно получится книжка, хоть наполовину сносная, мы оба сможем сказать: «Ну что ж, по крайней мере, хоть в это он вложил всю душу».

Я любил тебя, Энн. Но ты слишком прекрасна, чтобы довольствоваться столь малой частью заурядного человека, который хотел быть и тем, и другим, и третьим одновременно. Поэтому я буду писать – так я, по крайней мере, не принесу вреда никому, кроме себя самого.

Спасибо тебе за самый прекрасный год в моей жизни.

Лайон

Дженнифер

Май, 1947 год

Дженнифер сидела под тентом возле бассейна. Она перечитывала письмо Энн. Судя по всему, настроение у Энн было неплохое – это было первое письмо, в котором никак не упоминался Лайон. Может быть, она наконец успокоилась. Вот только как же она может после всего жить в его квартире? Неужели она все еще надеется, что он когда-нибудь вернется? Это после пяти месяцев молчания? Подумать только, за все это время он ни словом не дал о себе знать! Вот так – живешь c человеком, а что у него на уме, не знаешь. Взять хотя бы ее и Тони! На всех фотографиях они выглядят такими счастливыми – ну прямо образцовая голливудская чета.

Под тент стали проникать солнечные лучи, и она, протянув руку, спустила его пониже. Закон жизни: если у тебя от солнца крапивница, непременно будешь жить в Калифорнии. Она сердито посмотрела на пылающий оранжевый шар. Уж он-то никуда не денется. Это единственное, что тебе гарантировано в Калифорнии. Бывает иногда по утрам легкий туман, но уж будьте уверены, этот желтый шарик не заставит себя ждать. Вылезет поначалу вроде бы застенчиво, а потом, словно раздуваясь, начнет пылать, пожирая туман и облака, и наконец вылупится в гордом одиночестве на небе, светло-голубом, как на китайских миниатюрах.

Она вздохнула. Они приехали сюда в январе, и до сих пор погода стояла как в середине июля. И как только эти чертовы апельсины вообще умудряются расти – дождя-то совсем не выпадает? В Нью-Йорке сейчас май. На востоке хорошую погоду, когда она наконец устанавливается, встречаешь как благодать. Она вспомнила Нью-Йорк. В воздухе – первая весенняя свежесть, тяжелые зимние одежды упрятаны в шкафы, в уличных кофейнях Центрального парка за столиками сидят люди. И еще – по Нью-Йорку можно побродить! Пока не попадешь в Калифорнию, даже и не представляешь себе, какое это счастье – просто побродить! А в Нью-Йорке можно гулять и ночью. Если есть время и настроение, можно пошататься по магазинам на Пятой авеню или пройтись по Бродвею, поесть горячих сосисок. А здесь попробуй только пройтись ночью по шоссе Беверли – тебя тут же подберет полицейская машина.

Ну что ж, по крайней мере, у Энн остался Нью-Йорк. Судя по письмам, дома она не сидит, хотя никого конкретно она в этой связи не упоминала. Наверное, все еще ждет Лайона. Ее-то можно понять.

А вот чего ждет она, Дженнифер? Чтобы еще один день поскорей прошел? Сегодня, правда, у них будут гости. Не то чтобы это ее очень радовало, но все лучше, чем сидеть, играть c Тони в джин-рамми. Причем из-за того, что Мириам все время торчит у него за спиной и лезет со своими подсказками, Тони никак не может сосредоточиться на игре. Господи, и почему Мириам никогда не дает ему подумать самому?

Дженнифер глотнула кока-колы. Лед давно растаял. А от теплой кока-колы только тошнит. Надо бы сходить в дом, взять холодной – да лень. Она вообще ужасно обленилась. И гости эти – что за радость? Так, деловой контакт. Тони пробуется на главную роль в новом фильме Дика Микера, так что ей надлежит быть приятной и любезной. Мириам постоянно долдонила: «Будь приятной и любезной. И не строй из себя что-то особенное. Здесь ты ничто. Тут все сплошь звезды, так что будь просто любезной и приятной».

И она старалась вовсю. Крутилась на всех этих приемах, прикидываясь счастливой дурочкой. Она ни c кем так и не смогла подружиться. Мириам оказалась права, красота здесь ничего не значила. В Голливуде красавиц полным-полно – и в «Швабе» сплошь красавицы, и в придорожных ресторанах посетителей обслуживают красавицы, – а звезды в основном как раз и не были красавицами в традиционном смысле слова. Джейн Наймен была элегантна, Барбара Стенвик и Розалинд Рассел – шикарны и остроумны, Джоан Кроуфорд – обворожительна. В общем, тут ей вправили мозги. Всю жизнь она воображала, что, имея хорошие зубы, прямой нос и огромные сиськи, она представляет собой нечто особенное. А большие сиськи здесь, оказывается, вообще не в моде. Адриан и Тед Касабланка и прочие известные модельеры создали новый тип, c широкими плечами. А большие сиськи только мешали.

Вечер опять будет пустой. Она – никто, всего-навсего миссис Полар, жена перспективного новичка. «А, это тот самый, который работал на радио», – скажет кое-кто. Но здесь это ничегошеньки не значило. Чтобы c тобой считались, надо сниматься в кино. А уж жена – это и вовсе пустое место. В сущности, роль жены сходна c ролью сценариста – элемент необходимый, но совершенно никому не известный. Даже молодые актрисы на этих вечерах пользуются бóльшим вниманием. Они всегда на виду, всегда на все готовы. А главное, знакомы c продюсерами и всегда могут рассказать какую-нибудь веселенькую историю из области закулисной жизни – например, о том, что известный актер такой-то в момент оргазма всегда вопит «Мама!» или что такой-то голливудский магнат пожелал, чтобы его жена присутствовала при съемках сцены… И разумеется, звездочки были на всех приемах желанными гостьями. Но жена… жена как бы существовала в вакууме. Слишком респектабельна, чтобы за ней ухлестнуть, и слишком ничтожна, чтобы внушать уважение. Почти всегда кончалось тем, что она пристраивалась где-нибудь у бара и судачила о старых временах c барменами, которые все приехали сюда из Нью-Йорка и c ностальгией вспоминали о ресторанах «Сарди» и «Линди». По ее мнению, это было куда лучше, чем беседовать c другими женами, которые могли говорить только о трудностях c прислугой и о теннисе.

Теперь она даже не могла отвести душу в магазинах, как это бывало до замужества. За пять месяцев, что они здесь, ей было позволено купить одно вечернее платье. «У тебя платьев больше, чем в магазине», – ворчала Мириам. Может быть, и так, только они ей уже надоели. Как Мириам не понимает, что покупать новые вещи просто необходимо! У самой Мириам было всего три платья, неотличимые одно от другого. И на все приемы Мириам ходила в голубом гипюровом платье и белых ортопедических туфлях!

Мириам выдавала ей пятьдесят долларов в неделю. Всю эту сумму Дженнифер отсылала матери, получая в ответ лишь жалобы, что этого мало. Она пыталась поговорить о денежных делах c Тони, но они так редко виделись. Он был все время занят: то записывал пластинки, то заучивал новые песни, то репетировал на радио. А за ужином рядом сидела Мириам. Ночью, когда они оставались вдвоем, он снова становился прежним Тони и c жадностью набрасывался на нее. Но, утолив страсть, он вновь делался недосягаемым. Дженнифер пыталась объяснить ему, что хотела бы стать его помощницей во всем, но он, казалось, не понимал, о чем идет речь: «Всеми этими делами заведует Мириам – поговори c ней».

И если разговор шел о деньгах, ответ был все тот же: «Поговори c Мириам, она тебе даст сколько надо». А у Мириам на все ее просьбы был один ответ: «А на что тебе деньги? Еду и выпивку оплачиваю я. Так что не болтай ерунды! Пятьдесят долларов на булавки за глаза хватит».

Так дальше продолжаться не могло. Сколько же можно торчать у бассейна? С начала недели она прочла уже три книги, а нынче – только пятница. Солнце снова проникло под тент. Дженнифер резко встала. Надо было что-то делать, идти куда-нибудь… Может быть, Нили будет дома? Она только что закончила работу над второй картиной, и студия обещала дать ей месяц отпуска. Дженнифер вошла в дом и надела летние брюки. Она была рада за Нили – ее первый фильм прошел на ура. Дженнифер была на предварительном просмотре нового фильма – он тоже получился великолепным. Правда, они c Нили виделись нечасто. Чаще разговаривали по телефону, но теперь у Нили изменился номер, а нового Дженнифер не знала.

Она проехала восемь кварталов – в Калифорнии пешком не ходят. В случае, если Нили не окажется дома, она пойдет в «Шваб». Может быть, застанет там Сиднея Школьского, поболтает c ним. Сидней, хотя и любил Голливуд, понимал ее и сочувствовал.

Дверь открыл Мэл. Он был в плавках, и она не могла не заметить, как он пополнел. Загар ему очень шел. Дженнифер прошла за ним к бассейну.

– Хочешь есть? Я тут подкрепляюсь, – сказал он.

Дженнифер покачала головой. Она устроилась под тентом. Бассейн был точно такой же, как у них. Такой же неправильной овальной формы, c такой же купальной кабиной, теннисным кортом и перекладиной. Она смотрела на холмы, пурпурные в лучах заката. Неужели и Мэлу приходилось просиживать вот так у бассейна целыми днями?

– Нили в студии, – пояснил он. – У нее примерка.

– А я думала, что она в отпуске.

– Не совсем. Ее на месяц освободили от съемок. Но остаются еще примерки, пробы грима, фотопробы. Подожди, она вот-вот вернется. Да, ты знаешь, сам Тед Касабланка занимается ее гардеробом.

– В таком случае она действительно выбилась в первую десятку, – заметила Дженнифер. – Тед ведь работает только со знаменитостями.

Мэл пожал плечами:

– Такое может быть только в Голливуде. Женщины хлопаются в обморок от одной только мысли, что какой-то гомик милостиво изволит заниматься их одеждой. В любом другом месте ты платишь деньги и получаешь то, что хочешь. Представь себе, чтобы Сакс в Нью-Йорке беспокоился о том, чтобы его изделия носили только в избранном кругу? Но здесь буквально все превращается в вопрос престижа. А вот еще одна хохма – Нили сидит на диете!

– Зачем? Она что, располнела?

– Она весит сто восемнадцать фунтов. Обычный ее вес. При росте пять c половиной футов – вполне нормально. Но Касабланка хочет, чтобы пятнадцать фунтов она сбросила. Утверждает, что от этого выиграет лицо и одежда будет выглядеть лучше. Она глотает какие-то зеленые пилюли… и ни черта не ест.

Вдруг появилась Нили, как всегда вконец измотанная. Увидев Дженнифер, она обрадовалась.

– Ты слышала? – завопила она. – Тед Касабланка занимается моими костюмами! О Дженнифер, он просто чудо! Теперь я и впрямь стану настоящей красавицей. Он придумал шикарные вещи – просто неописуемые. Боже ж мой, как вспомню ту ужасную лиловую тафту! Тед говорит, что мой образ – нечто вроде гамена, этакой простой бедной девчушки. Но c изюминкой. Мне, в конце концов, еще только восемнадцать – так что вполне подходяще.

– Я слышала, ты сидишь на диете.

– Ага. Мэл, дай-ка мне снятого молока. А ты, Джен, хочешь что-нибудь?

– Колу.

– У нас только содовая. Я теперь не держу ничего калорийного. Мэл, принеси-ка Джен лимонаду. Нет, как тебе все это?

Она проводила глазами Мэла, затем повернулась к Дженнифер. В ее детских глазках сквозила тревога.

– Ох, Джен. Прямо не знаю, что и делать. Он так переменился – никак не может справиться со всем этим. За что ни возьмется – только портит.

– Я бы этого не сказала. Ведь это он так тебя разрекламировал. Вот хоть в той статье в журнале «Мир экрана» – настоящий шедевр получился.

Нили покачала головой:

– Это все студия. Ему они сказали, чтоб не совался. Понимаешь, он все время лезет не в свое дело. Мешает мне работать на площадке, – говорят, когда он торчит поблизости, я не могу включиться в ритм. А Тед Касабланка сказал, что над Мэлом все просто смеются.

– Я бы не воспринимала это всерьез. Ты же знаешь, что гомики бывают очень злы.

– Гомик! – Глаза Нили засверкали. – Не смей так его называть! Он… он настоящее чудо, вот! Ему всего тридцать, а его состояние уже исчисляется тремя миллионами долларов. И вовсе он не гомик!

– В самом деле?

– В самом деле. Вот сегодня чем я, по-твоему, занималась? Думаешь, и вправду примеркой костюмов? Это Мэлу я так сказала. Мы занимались любовью, я и Тед, причем в самых разных позах. В его роскошной студии c кондиционером. И уж поверь мне, он не… – Она вдруг замолчала. К ним приближался Мэл c подносом напитков.

– Я похудела уже на пять фунтов, – сказала Нили, принимая от Мэла молоко. Она вытащила из сумочки пузырек, из которого достала пеструю зеленую капсулу и сунула ее в рот.

– Вот здорово кто-то придумал, – сказала она. – Представляешь, Джен, чудеса творят. Пропадает всякий аппетит. Единственный их недостаток в том, что они слишком меня возбуждают, спать не могу.

– Попробуй попринимать секонал, – посоветовала Дженнифер.

– А он вправду помогает?

– Прекрасное средство. Такие красивенькие маленькие куколки, мигом уносят все твои печали, и спишь девять часов кряду, как настоящий младенец.

– Кроме шуток? Попробую. Ну-ка, Мэл, позвони доктору Холту. Пусть сейчас же пришлют мне сотню.

– Сотню? – Дженнифер чуть язык не проглотила. – Нили, это тебе не аспирин. Их принимают по одной на ночь. И ни один доктор больше двадцати пяти тебе не выпишет.

– М-да, ты уверена? Об чем спорим? Доктор Холт – врач студии. И мне выдаст все, что потребую. Иди же, Мэл, звони.

Мэл поковылял к телефону.

– Так говоришь, по одной перед сном, да?

Дженнифер кивнула. Она вовсе не собиралась открывать, что сама она принимала порой и по три таблетки. Нили хватит и одной. И потом, она намеревалась сократить дозу – как только наладятся отношения c Тони.

Мэл ушел звонить. Нили проводила его взглядом. Убедившись, что он скрылся, она пододвинула свой стул поближе к Дженнифер.

– Мне придется предохраняться. В этом месяце Мэл дважды кончал в меня. Хочет, сукин сын, чтоб я залетела.

– Мне казалось, ты хочешь детей.

– Не от него же. Я хочу послать его ко всем чертям.

– Нили!

– Слушай, он мне до смерти надоел. Честно, Дженнифер, он стал совершенно другим. Туп как бревно. Я советовалась уже c Боссом, он со мной согласен. Мэл только мешает. Он против того, чтоб я худела, талдычит, что я и так хороша. Но я-то вижу, что теперь, когда я избавилась от лишнего веса, я действительно стала похожа на звезду, фигура стала лучше, шик появился. Понимаешь, Мэл оказался не у дел. Отстал и не может c этим мириться, а изменить себя уже не может. Правда, приходится быть осторожной. Ведь имущество у нас общее. И Мэл может претендовать на половину.

– Что же ты собираешься делать?

– Все продумано. – Она перешла на шепот. – Босс организует так, что Мэлу сделают некое выгодное предложение где-нибудь на Востоке. Какая-нибудь очень известная фирма. Я уговорю его туда поехать. А там Босс все устроит – ну знаешь, как это делается, – его застукают c какой-нибудь девкой. И все, я получаю развод.

– Нили, да как ты можешь!

– А что мне, по-твоему, остается? На прошлой неделе я намекнула на развод, и знаешь, как он на это отреагировал? Разревелся, как мальчишка. Хныкал, что не может жить без меня. Представляешь, какое занудство? Мне нужен человек, c которым можно было бы посоветоваться, опереться на него, а вовсе не такой, который сам норовит усесться мне на шею. А c Мэлом мне светит одно – что я залечу, и уж тогда-то он от меня не отстанет, никуда не поедет, даже в Нью-Йорк.

– А откуда у тебя уверенность, что он примет предложение той фирмы?

– Уговорю. Скажу ему, что, если у него дела пойдут хорошо – я имею в виду работу, – я приеду к нему, подпишу контракт на Бродвее, родим ребенка, будем жить в Нью-Йорке, ну всякое в этом роде.

– Ты правда уедешь?

Нили посмотрела на нее c удивлением:

– Из Калифорнии? От всего этого? Ты в своем уме? Да я тут карьеру сделала. Еще одна картина – и я стану настоящей звездой!

– Но ведь можно стать звездой и в Нью-Йорке, на Бродвее.

– Звездой на Бродвее? Очень надо! Детский лепет на лужайке. Да в кино ты сразу становишься знаменитым на весь мир. Знаешь, что в Лондоне смотрят мои картины? Только представь себе это! Меня знают в Лондоне! Один фильм – и я буду в десять раз известнее какой-нибудь Хелен Лоусон. Опять же c кинозвездой обращаются совершенно иначе. К твоим услугам все, что хочешь. Я помню, как Хелен приходилось ехать в Нью-Хейвен в поезде наравне c остальными, переодеваться в какой-то грязной раздевалке. Боже ж мой, да у нас в студии любая грим-уборная роскошнее грим-уборной театральной звезды. У меня у самой грим-уборная больше квартиры Хелен на Парк-авеню. Здесь, если ты дорогой товар – а я и есть дорогой товар, – все перед тобой в стельку стелются. Я вот только обмолвилась Боссу – мы все зовем так мистера Бина. Он такой славный старикашка… прямо прелесть, и говорит c тобой словно отец родной. Я ведь никогда не знала своего отца. Ну так вот, я только обмолвилась, что хочу сбросить вес. Боже ж мой, знаешь, что он сделал? Велел встроить в мою грим-уборную сауну и нанял для меня персональную массажистку. И оплачивают все они. А если мне нужно куда-то идти – ну на премьеру, например, – мне присылают машину c шофером и предоставляют выбор мехов и платьев. Босс сказал, что, если моя следующая картина окажется таким же хитом, как и две первые, они заключат со мной новый контракт – здорово увеличат жалованье, может, даже до двух тысяч в неделю.

– Это и вправду большие деньги, Нили.

– Ха, у Джонсона Харриса считают, что я могу требовать больше. В сущности, считают они, я вправе настаивать даже на двух c половиной тысячах. И наверное, так я и сделаю. Мне ведь достаточно только щелкнуть пальцами. Босс сказал, что через год мне следует купить собственный дом на Беверли-Хиллз. Это более престижно.

– А ты не хочешь немножко поэкономить?

– Зачем? Я теперь ничего не боюсь. И знаешь почему? Потому что у меня есть талант, Джен. Там, на Востоке, я этого не понимала. Я думала, танцевать и петь может каждый. Но когда я работала над второй картиной, я обнаружила, что могу и играть. Ты видела, как я там плачу. Между прочим, без всякого глицерина. Просто режиссер объяснил мне мою роль, описал ситуацию, в которую попала героиня, и я сумела проникнуться. Я по-настоящему там плакала.

– Я тоже плакала, – кивнула Дженнифер, – когда смотрела. Была на просмотре на прошлой неделе.

Нили распростерла руки и c чувством произнесла:

– Я без ума от всего этого. Этот город просто создан для меня.

Вернулся Мэл.

– Лекарство сейчас будет. Доктор Холт одобрил идею.

Он сел рядом:

– Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм сегодня, Нили?

– Не могу. В шесть утра я должна быть на ногах. Завтра цветные фотопробы.

Он задумчиво смотрел на воду:

– Мне-то рано вставать не надо. Это сидение здесь сводит меня c ума.

По дороге домой Дженнифер думала о Мэле. Ей вдруг пришла в голову мысль, а что Тони о ней думает? Может, и она ему надоела. Если его не утвердят на роль, она настоит на возвращении в Нью-Йорк. В радиопередаче он может участвовать и там. Но его, конечно, утвердят. Она знала это наперед. И ей придется торчать здесь. Пройдет немного времени, и он станет относиться к ней так же, как Нили к Мэлу, – если это уже не произошло. Его партнершами будут известные актрисы, и молоденькие актрисочки будут толпами гоняться за ним. До каких же пор она сможет это терпеть? Ведь ей уже почти двадцать семь, скоро ее возраст станет заметен.

Внезапно ее осенило, так внезапно, что она чуть было не поехала на красный свет. И как она раньше об этом не подумала? Ребенок! Ей нужен ребенок! Это сблизит ее c Тони, ей будет о ком думать. И кого любить. О бог мой, как она будет его любить… рядом появится близкое существо. Будет девочка, обязательно девочка! Из нее получилась бы прекрасная мать. Дженнифер вернулась домой, охваченная радостным волнением. Пусть это будет ее маленькой тайной.

Она тщательно готовилась к предстоящему приему. Сегодня же она приступит к осуществлению своего плана.

Сентябрь, 1947 год

Месячные не пришли в августе. Вначале она волновалась и никому ничего не сказала, но в сентябре опять ничего не было, и она поняла, что забеременела. Ее талия увеличилась на два дюйма.

Она была у врача, и он подтвердил беременность, поздравив Дженнифер. Тони был занят на репетиции в студии, и она не осмелилась его тревожить. Однако ей было необходимо поделиться c кем-то своей новостью. Она готова была кричать об этом каждому встречному – уличному регулировщику, всем посетителям «Шваба». Но это было бы несправедливо по отношению к Тони. Его право самому сообщить об этом прессе. Нили! Она скажет об этом Нили! Было почти пять. Съемки у Нили должны уже закончиться.

Она подъехала к студии. Охранник проверил ее документы и провел в роскошные апартаменты Нили. Та была занята массажем.

– Эй, иди-ка сюда, – крикнула Нили. – Ты очень вовремя пришла. Я как раз собиралась тебе сегодня звонить. Знаешь, все устроилось. Мэл едет завтра в Нью-Йорк!

– Ты все еще c Тедом?

– Ну конечно! Что ж я, по-твоему, совсем уж пропащая? Я – однолюбка. Мы c Тедом… – Она замолчала, потом закричала на массажистку: – Ну все, хватит, убирайся. Я хочу побеседовать со своей подружкой наедине.

Когда массажистка ушла, Нили скинула c себя полотенце.

– Ну как я тебе? Теперь у меня талия двадцать дюймов, а вешу я всего девяносто восемь фунтов.

– Теду ты такая нравишься?

– Еще бы! – Она надела халатик. – Ему даже сиськи мои крохотные нравятся. Они стали как-то еще меньше, но он говорит, что большие всегда напоминают ему о корове. И потом, они не подходят к широким плечам. Мы c ним поженимся, как только уладится все это дело c Мэлом. И знаешь что? Мы подпишем брачный контракт. Это была идея Босса – так мы оба будем уверены, что женимся по любви, а не по расчету.

Дженнифер изобразила подобие улыбки.

– Нили, ты знаешь, я уже два месяца беременна.

– Ох ты боже мой! – Нили стала серьезной. – Послушай, в Пассадене есть один тип. Говорят, очень хороший врач. Босс к нему всех отправляет c этим делом. Он дает таблетки, а если не помогает… Аборт ведь довольно пустяковая операция. Даже обезболивание делают.

– Нили, ты не поняла меня. Я хочу ребенка, я мечтала о нем, и я счастлива, что забеременела.

– О! Ну что ж, это замечательно. Слушай, а вот теперь, когда ты сказала, я заметила, что ты немного пополнела. Пропала твоя дивная талия.

– Ах, да кому она нужна, раз у меня будет дивный младенец, – в тон ей ответила Дженнифер.

Нили добродушно рассмеялась:

– Ну, когда все кончится, я поделюсь c тобой зелеными куколками. Они вернут тебе твою талию.

– Тебе-то они точно пошли на пользу.

– Ага, беда только в том, что теперь от них не избавишься. Как только прекращаю их пить, на еду набрасываюсь, словно бешеная. Но ощущение они вызывают невероятное – в тебе словно огонь разгорается, готова танцевать часами. И за красненькие тебе, кстати, большое спасибо. Я принимаю их каждый вечер, это настоящее спасение. Ой, слушай! А желтенькие ты не пробовала? Нембутал. Если принять и желтую и красную вместе – это что-то! Спишь как убитая. Я как-то попробовала и обнаружила, что красненькая усыпляет быстро, но ее хватает всего на шесть часов. А желтенькая действует не сразу, зато ее надолго хватает. Вот я и подумала, а если принять их вместе? Я это проделываю, правда, только в выходные. И сплю порой двенадцать часов кряду.

– Нет, теперь я не буду ничего принимать. Это ведь может повредить ребенку.

– Ну понятно, но если ты не будешь высыпаться, то вид будет неважный.

– Знаешь, впервые в жизни меня не волнует, как я буду выглядеть. Я хочу здорового ребенка. Даже если не смогу спать вообще.

– Звучит несколько сентиментально, – ухмыльнулась Нили, – но, наверное, на твоем месте я вела бы себя точно так же. Вот выйду замуж за Теда, подпишу контракт и тоже рожу. А пока что буду благодарить Господа за красненькие, желтенькие и зелененькие куколки.

Дженнифер надеялась, что на этот вечер Тони не планирует ничего особенного. Она собиралась отправиться c ним в маленький ресторанчик – без Мириам – и там сообщить ему свою новость.

Но на подъездной дорожке она увидела чужую машину. Машина Делии, приходящей прислуги. Черт побери! Значит, на вечер что-то планируется.

Мириам ждала ее.

– Тони подписал сегодня контракт! – Ее некрасивое лицо сияло. – Только что смотрели его пробные цветные снимки. Этот контракт c «Метро» – на пять лет, в понедельник он уже приступает к работе над картиной. Оденься сегодня понарядней – за обедом будут режиссер c женой. Позже заглянет и музыкальный режиссер и еще кое-кто.

Одеваясь, Дженнифер продумывала сегодняшний вечер. Ну что же, она выложит свою новость за обедом. При всех! Молния c трудом застегивалась. Она и в самом деле не могла больше таиться. Все равно Тони скоро заметит.

Перед обедом она выпила мартини. Мириам c удивлением посмотрела на нее. Дженнифер сияла, она щебетала c женой режиссера, c улыбкой передавая канапе – в общем, была образцовой голливудской женой. Она дождалась, когда подали вино, и тут встала, высоко подняв свой бокал. Избегая враждебного взгляда Мириам, она произнесла:

– Я хочу предложить тост – за меня, – и добавила, хихикнув: – То есть за то, что во мне. У нас c Тони будет ребенок.

Все стали чокаться и поздравлять их, а Тони вскочил со своего стула и крепко обнял ее. Но Дженнифер заметила, как охнула Мириам, видела ее остановившийся взгляд.

Когда волнение улеглось, их взгляды встретились. На пухлом лице Мириам уже сияла слащавая улыбка.

Когда гости ушли, Мириам заговорила c Дженнифер. Она все еще улыбалась.

– Ну, мамочка, беги наверх, – сказала она, – тебе нужно как следует отдохнуть. Нам c Тони необходимо обсудить кое-какие вопросы, касающиеся фильма, а потом наш юный папочка присоединится к тебе.

Как только Дженнифер ушла, она обрушилась на Тони.

– Мне казалось, я тебя предупреждала – следует предохраняться.

– Мы предохранялись, – ухмыльнулся Тони, однако вид у него был смущенный. – Видимо, это произошло случайно.

– Что ты подразумеваешь под случайностью? – зло прошипела Мириам. – Эти презервативы надежны. Я покупала самые лучшие. Эти не лопаются.

– Ну, мы ими уже несколько месяцев не пользуемся. Джен сказала, не нужно. Она использовала колпачки.

– Говорила ведь тебе, никогда не верь в подобную чушь. Так можно и подцепить что-нибудь…

– От Джен? – Он рассмеялся. – А без презервативов как-то лучше.

– Ребенок свяжет тебя.

– Ну да. Но ведь денег у нас хватает. Я имею в виду фильм и прочее. К тому же я хочу малыша. Это будет так весело.

Краем глаза Мириам заметила спускающуюся по лестнице Дженнифер.

– Если у вас появится ребенок, тебе придется проводить больше времени дома, – сказала она.

Дженнифер остановилась, слушая разговор. Тони стоял к двери спиной и не видел ее.

– О’кей, значит, так оно и будет. – Он пожал плечами.

– И расстанешься c этой рыжей певичкой?

Вид у него стал испуганный.

– Кто тебе сказал?

– Слушай, нет ничего, что бы я не знала про тебя. Но не волнуйся, я не скажу об этом Дженнифер.

– Не скажете Дженнифер о чем? – Дженнифер вошла в комнату.

Мириам изобразила удивление. У Тони был вид припертого к стенке.

– Да ничего особенного, Джен, – сказал он. – Это все бредовые фантазии Мириам. Видела меня пару раз c Бетси – только и всего. Да ты ее знаешь, ну рыжая такая, поет в моей радиопрограмме. Мы c ней только дурачимся.

– Только дурачимся! – вспылила Мириам. – Он трахается c ней в своей уборной на студии по три раза в неделю. С тобой, Дженнифер, он, может, и не пользуется презервативами, но я-то каждую неделю покупаю ему по целой упаковке, а ему все мало!

– Ну посмотри, что ты наделала! – закричал Тони, когда Дженнифер выбежала из комнаты.

– Ты вот что – заставь-ка ее сделать аборт. Послушай меня, Тони. Ребенок будет помехой. Есть куча врачей, все можно легко устроить.

– Я хочу ребенка, – упрямо твердил Тони.

– Тони… – В голосе Мириам появилась вкрадчивость. – Подумай о своем образе на экране. В главной роли – молодой красивый мужчина, студия будет утверждать, что тебе всего двадцать четыре года. Ребенок только повредит.

– Чепуха! У Синатры есть дети. И у Кросби. Нет, это ты у нас не отнимешь. – И он ринулся вслед за Дженнифер.

Когда он вошел в комнату, она лежала на кровати, рыдая.

– Детка моя. – Он опустился возле нее на колени, стал гладить ей шею. – Не обращай на нее внимания. У нас будет ребенок.

– Не обращай внимания! – Она села, по лицу ее текла краска. – Не обращай внимания! Значит, пусть и дальше рушит нашу семью – подумать только, еще презервативы тебе покупает! А ты-то хорош, все это время, пока я сидела дома, изнывая от скуки и старея не по дням, а по часам, трахался c какой-то певичкой! А мне остается только сидеть и смотреть, как твоя Мириам жиреет и все больше командует мной!

– Но что же мне делать? – взвыл он.

– Скажи ей, чтоб убиралась отсюда. Я сама стану вести хозяйство.

– Я не могу поступить так c Мириам. Куда она пойдет?

– Куда хочет. Только подальше отсюда. Отдавай ей половину денег, если хочешь, мне это все равно, но мы должны начать жить самостоятельно наконец. Стать мужем и женой – а не двумя детьми при ней!

– Кто же будет обо всем заботиться? Вести мои счета, устраивать контракты?

– Ох, Тони, ну есть же у других менеджеры. И ты заведи своего.

– Но зачем же мне чужой человек, он может обмануть меня! А моя родная сестра вполне справляется со всем этим и заботится о моих интересах.

– Но я не могу жить c ней вместе!

Внезапно он напрягся:

– Ты требуешь от меня, чтобы я вышвырнул из дома родную сестру?

– Тони, – взмолилась Дженнифер. – Ну что у нас за жизнь? Развлекаемся мы только тогда, когда того требует дело. По мнению Мириам, устраивать приемы просто так – пустая трата денег. Теперь ей взбрело в голову купить этот ужасный дом. При этом она даже не спросила меня, а мне-то он нравится? Хотя одному Богу известно, зачем нам вообще собственный дом. При нашем образе жизни вполне хватит и двухкомнатной квартиры. Если это вообще можно назвать жизнью.

– У меня по три репетиции в неделю! – кричал в ответ Тони. – Мне нужно готовить программу на радио. Прослушивать новые песни, заучивать их… играть в бенефисах… позировать перед фотокамерами. Что ты хочешь от меня? Чтоб я сидел дома и развлекал тебя? Ты имела представление о моей жизни, когда выходила за меня замуж. Посмотри на Мириам, она вообще никуда не выходит. Не бывает и в половине тех мест, где бываем мы. В прошлом месяце мы трижды ходили на бенефисы без нее, а ты слышала, чтоб она хоть раз пожаловалась?

– Нет, зато я слышала, как она часами названивала по телефону, пытаясь выбить лишний билет. И без нее мы ходили только потому, что студия присылала всего два пригласительных. Удивляюсь, что мы спим пока без нее.

– Она посвятила мне всю свою жизнь. Она вырастила меня. И никогда ни на что не жаловалась. Она совсем не думает о себе… она добрая… она хорошая, а ты хочешь, чтоб я вышвырнул ее вон!

– Или я, или Мириам, Тони.

Минуту они молча глядели друг на друга. На лице его вдруг появилась лукавая мальчишеская улыбка.

– Ты это не всерьез. У тебя будет ребенок – я ведь отстоял его, верно? А теперь давай спать. – Он начал раздеваться.

В тишине темной спальни он попытался ее обнять.

– Мы еще не все решили, – мрачно заметила она.

– А что мы еще должны решить?

– С Мириам.

– Мириам остается. И ты тоже.

Он задрал ей рубашку, его губы искали ее груди. Она попыталась оттолкнуть его.

– Нет, я хочу их. Скоро в них будет молочко. Мы… ты ведь дашь мне тогда их тоже пососать?

Она тихо заплакала. Он поднял на нее глаза:

– Ну брось. Давай займемся этим. Из-за чего ты плачешь?

Она зарыдала громче.

– Только не говори мне, что тебя так расстроило известие о том, что я иногда трахаю Бетси!

Она вскочила c постели. О бог мой! Ну что он за человек!

Он сел и включил лампу. Вид у него был удивленный.

– Я же не люблю Бетси…

Она опустилась в кресло и, дрожа, попыталась прикрыть свое обнаженное тело.

– Тогда зачем ты этим занимался? – сказала она сквозь рыдания.

Он пожал плечами:

– Просто, наверное, потому, что она оказалась рядом.

– Но ведь я всегда на месте.

– Ну не мог же я мчаться к тебе посреди репетиции? А она всегда была рядом… Послушай, это ведь ничего не значит. Обещаю тебе, больше не буду заниматься этим c Бетси. Черт, да я завтра же велю Мириам уволить ее – ладно? А теперь иди сюда, ко мне.

– Дело не только в Бетси, Тони. Ты… я не могу тебя понять. Что ты думаешь, что чувствуешь?

– Я хочу тебя, сию минуту. Вот что я чувствую. Ну иди же, детка!

И так как она не знала, что делать, она легла в постель и подчинилась его ласкам. А он, удовлетворившись, повернулся на бок и заснул беспробудным сном. Дженнифер встала и приняла три красные таблетки. Но заснуть она смогла только под утро.

На следующий день, когда Мириам и Тони уехали на репетицию, она позвонила Генри Беллами. И рассказала ему о происшедшем.

– Похоже, тебя надо спасать, – сказал Генри. – Она не успокоится, пока не вынудит тебя сделать аборт, – добьется своего одним нагнетанием обстановки.

– Что же мне делать?

– Тебе решать. А к этому весельчаку ты что чувствуешь?

– Я теперь ничего не знаю. Иногда мне становится его жалко, Мириам из него совсем идиота сделала… А иногда, вот как прошлой ночью, я испытываю одно отвращение. Тони ведь по-своему обаятельный. Он не так плох. Вот что самое странное во всем этом. В нем нет злобы. Он просто большой ребенок. Во всем виновата Мириам. Это она внушила ему, что мир – его устричная раковина и, раз он поет, ему все дозволено. Я думаю, мы смогли бы наладить отношения, если б мне удалось оторвать его от нее – но это-то как раз и труднее всего.

– Ты еще молода, Дженнифер. Мой тебе совет – уйди от него, пока не поздно.

– Не так молода, как тебе кажется, Генри. Я ведь солгала тебе насчет своего возраста.

– Ну и что? Все равно у тебя впереди еще вся жизнь. А в этой ситуации, как я понимаю, тебя ничего хорошего не ждет. Если ты останешься там и родишь, Мириам и ребенка у тебя отнимет.

– Нет!

– Тогда приезжай в Нью-Йорк. И если Тони – настоящий мужчина, он примчится вслед за тобой. А я попытаюсь убедить его, что смогу вести его дела не хуже Мириам. Старушке дадим отставку, а у тебя появится шанс сделать из него мужчину. Если же он на это не пойдет, ты ничего не теряешь.

– Ты прав, Генри. Я по горло сыта этими играми.

– Я закажу для тебя номер в отеле. Оставь им записку, что тебя вызвали в Нью-Йорк на пробы в шоу. И ни в коем случае не бери c собой все свои вещи, чтоб не давать Мириам повод думать, что ты сбежала.

– Но ведь они знают, что я не могу в своем нынешнем состоянии участвовать в шоу.

– Конечно. Но это уже детали. Да, напиши обязательно что-нибудь в таком же духе кому-нибудь еще – Энн, например, – как лишнее подтверждение. А мне пошли телеграмму, что согласна приехать.

Дженнифер все так и сделала. И к ее радости, Тони тут же прилетел следом за ней в Нью-Йорк. Он нервно ходил взад-вперед по ее гостиной, кричал, плакал, молил, клялся, что любит ее и выполнит любое ее желание. Любое, кроме разрыва c Мириам.

– Но это единственное, о чем я прошу, – настаивала Дженнифер.

Однако в этом вопросе Тони оставался непреклонен.

– Она ведет все мои денежные дела, ей я обязан карьерой. И доверяю я только ей.

– А мне? Мне ты не доверяешь?

– Не дави на меня, Джен. Ты лучшая из тех, кого мне приходилось трахать.

– Трахать? И все?

– А что тебе еще надо? Господи, Мириам права. Ты хочешь распоряжаться мной, выжимать меня, словно зубную пасту. Я отдаю все, что у меня есть, сцене.

– Что же остается мне в таком случае?

– Мой хрен! И этого должно быть достаточно.

Тони вернулся в Калифорнию. Генри составил договор о временном расторжении брака. До рождения ребенка Дженнифер должна была получать пятьсот долларов в неделю, затем тысячу плюс оплата родов и алименты на ребенка. Беременность, сколько возможно, решено было хранить в тайне. После рождения ребенка они разведутся.

Известие о ее разводе c Тони заняло первые страницы всех газет. Первую неделю Дженнифер почти не выходила из отеля, где все время спала c помощью красных таблеток. Однако Энн, встревожившись, настояла на том, чтобы Джен переехала к ней. Она вытаскивала Дженнифер в театр, почти всегда обедала c ней, но Дженнифер оставалась ко всему безучастной.

Единственным спасением для нее был сон – c помощью красных таблеток.

Октябрь, 1947 год

Дженнифер была на третьем месяце, когда приехала Мириам. Она позвонила ей прямо из аэропорта. Ей необходимо было срочно увидеться c Дженнифер.

Настроение у Дженнифер поднялось. Теперь она Мириам не боялась. Скорее, та ее боялась. Судя по ее голосу, толстуха была в отчаянии. Может, Тони хандрит – не может петь, и теперь сестрица явилась уговаривать ее примириться. Ну что же, настала ее очередь ставить условия. Мириам придется переехать от них. А Тони пусть сам явится извиняться.

Она не простила его, но все еще лелеяла надежду, что без Мириам в нем пробудится самостоятельная личность. Да и ребенок многое может изменить. Дженнифер хотела, чтобы у ее малышки был отец, чтоб она не росла, как ее мать, в окружении одних женщин. Тони должен повзрослеть… он ведь еще молод.

Принимая Мириам, она позаботилась о том, чтобы комната выглядела уютной и прибранной, и себя привела в надлежащий вид. Хозяйкой ситуации была она, Дженнифер. Она даже сумела улыбнуться.

– Присаживайся, Мириам. Может быть, кофе?

Та разместила свои жиры на стуле, но поза была напряженной. Глаза Мириам остановились на талии Дженнифер.

– Не надо кофе. Давай сократим светскую часть и перейдем к делу.

Дженнифер продолжала улыбаться.

– И о чем же мы будем говорить?

Глаза Мириам сузились.

– Ребенок действительно от Тони?

– Сама увидишь! – выпалила Дженнифер. – Уверена, будет точной копией его.

Мириам встала и зашагала по комнате. Потом обратилась к Дженнифер:

– Сколько ты хочешь за аборт?

Глаза Дженнифер стали ледяными.

– Послушай, если дело в деньгах, я дам их тебе, – сказала Мириам. – Все оформим как положено. Будет документ. И помимо этого, будешь получать по тысяче в неделю. Но необходимо избавиться от этого ребенка.

Дженнифер растерялась:

– Тони об этом знает? Это его идея?

– Нет, Тони не подозревает, что я у тебя. Ему я сказала, что еду в Чикаго обговорить условия договора c его спонсором на радио. Я приехала по собственной инициативе. Я прошу тебя сделать аборт, пока не поздно.

Голос Дженнифер стал низким, она c трудом говорила:

– Знаешь, Мириам, вот теперь я тебя действительно ненавижу. Раньше я считала тебя просто эгоисткой, оправдывая тебя тем, что ты стараешься ради Тони. Но теперь я тебя раскусила. Злая ты.

– А ты прямо образец американской матери! – рявкнула Мириам. – Спишь и видишь, как будешь прогуливаться c колясочкой по парку?

– Я хочу ребенка, – твердо сказала Дженнифер. – Мириам… за всю мою жизнь не было человека, который бы по-настоящему любил меня. Для матери и бабушки я была чем-то вроде дыры в кармане. Всю жизнь мне твердили только то, что ем я слишком много, что слишком быстро вырастаю из одежды, а туфли, купленные мне, ужасно дороги. Дошло до того, что я до смерти боялась, что туфли станут мне малы, так как знала, что за этим последует настоящая сцена. А потом, когда я выросла, всех заботило только, сколько я вышлю денег, – дай, дай, одно только «дай». И я вышла замуж за князя. Может, я не шибко была в него влюблена, зато могла помогать матери и бабке – и я действительно хотела быть хорошей женой. Но ему это не было нужно – он тоже по-своему пользовался мной. Потом я полюбила Тони. Я мечтала только об одном – быть его женой, но ты лишила меня этой возможности. Ты переступила через меня, растоптала. Но теперь у меня будет ребенок. Он будет моим, будет любить меня. И я буду жить для него. Много работать. Сейчас я экономлю. Ничего себе не покупаю. Когда ребенок родится, я опять стану манекенщицей… буду экономить… чтобы мой ребенок имел все.

Минуту Мириам стояла неподвижно, молча разглядывая свои толстые пальцы. Наконец она произнесла:

– Дженнифер, мне очень жаль, я, видимо, ошибалась в тебе. Извини меня в таком случае. – Она тяжело вздохнула. – Ну хорошо, давай вернемся вместе. Ты будешь вести хозяйство… попробуем поладить. Я сделаю все, что в моих силах, – только сделай аборт!

– Мириам, уходи, пожалуйста. Я не хочу оскорблять тебя. Я буду рожать. И Тони вернется ко мне. Когда родится ребенок, он захочет его увидеть. И его потянет к нам обеим – и ко мне, и к нашей дочери, вот увидишь.

– Дженнифер, – голос Мириам звучал почти ласково, – послушай меня, послушай меня внимательно. Ты оставила Тони, а ведь он действительно любил тебя. Так? Ну он попытался разок вернуть тебя, наивно, по-детски. И что дальше? А дальше он каждую ночь менял девочек. И всего за три недели совершенно позабыл про тебя.

– Уходи, Мириам. – Дженнифер готова была расплакаться. – Ты и так причинила мне достаточно боли. Чего тебе еще надо?

– Я пытаюсь помочь тебе, – молила Мириам. – Если б мне не было жаль тебя, я бы оставила все как есть. Я-то что теряю? Договор ведь фактически готов, c учетом алиментов. Я о тебе забочусь. Я пыталась всевозможными путями уговорить тебя избавиться от ребенка, не подвергая опасности Тони. Но ты упрямо стоишь на своем. – Она снова зашагала взад-вперед. – Как по-твоему, зачем я стала тебе рассказывать о всех этих девочках Тони? Чтобы ранить тебя? Да чтобы уберечь тебя от худшей беды! Потому что понимаешь это только тогда, когда держишь ребенка в своих объятиях. Когда он становится частью тебя, когда чувствуешь такую любовь, – и если c ребенком что-то не так, то страдаешь так, как не станешь страдать ни из-за одного мужчины. Дженнифер, тебе не приходило в голову, что Тони… ну… немного инфантилен?

Дженнифер c удивлением посмотрела на нее. В голосе Мириам было нечто новое.

– Может быть, он и вправду инфантилен, – согласилась она, – но, вероятно, в том твоя вина, Мириам.

– Дженнифер, Тони – ребенок в умственном и эмоциональном отношении.

– Это потому, что ты его излишне опекаешь.

– Нет, поэтому я его опекаю. И поэтому не хочу, чтоб ты рожала. Ради обоих.

– Я не понимаю.

Мириам села рядом c ней:

– Дженнифер, выслушай меня. В детстве у Тони были судороги. Оказалось, какая-то патология мозга. Врачи в больнице сказали мне об этом, но я тогда была слишком юна и ничего не поняла. Не могла поверить, что дело обстоит до такой степени плохо. Меня предупредили, что он никогда не будет таким, как все, но ему тогда был всего год, он был таким красивым ребенком. Я отказывалась этому верить. Но когда он не смог одолеть программу первого класса, я стала потихоньку понимать. Я сама повзрослела и добилась того, чтоб его обследовали. И получила полную картину. Неужели ты не замечала, Джен? Ведь он едва может читать даже комиксы. И слагает только до пятидесяти. Но он не сознает своей неполноценности. Я скрывала это от него, потому что сама вела все его дела, а ему внушала, что, поскольку у него есть я, ему нет необходимости ломать над этим голову. И потому-то я и твержу ему всю дорогу, что его дело – только петь.

– Но ты сказала, судороги у него были в детстве. Может быть, все давно прошло. И у нашего ребенка тоже все будет нормально, – возразила Дженнифер.

– Может наступить рецидив. Врачи не знают причин, которые определяют течение болезни, но есть риск, что к пятидесяти годам Тони вообще будет невменяем. И его ребенок унаследует эту болезнь. В лучшем случае он достигнет в своем умственном развитии двенадцатилетнего возраста, но все может сложиться и хуже. – Она замолчала, вспоминая. – Дженнифер, ты не представляешь, что это такое. Когда я узнала, что c Тони, я ударилась в религию. Стала молиться. Ходила в церковь – в любую церковь – и тащила c собой Тони. Я отдала его в хор. И тут выяснилось, что у него красивый голос. Я решила, что это его единственный шанс. Все деньги, которые мне удавалось заработать, я тратила на оплату его уроков… – Она вздохнула. – Но это все было давно, а мы говорим о настоящем. Этот ребенок, которого ты носишь, может и не унаследовать его голос, но обязательно унаследует болезнь.

– А ты? – спросила Дженнифер. – Ты тоже станешь невменяема?

Мириам покачала головой:

– У нас разные отцы. Этого Тони тоже не знает. Пожалуйста, Дженнифер, ради себя же – сделай аборт.

– Может быть, ты лжешь, откуда мне знать?

– У меня c собой вся медицинская документация. – Она пошарила в сумке и вытащила оттуда увесистый пакет. – Я знала, что ты можешь не поверить мне. С какой стати? Я ведь никогда не была c тобой особенно любезна. – Она отдала конверт Дженнифер. – Покажи эти бумаги любому невропатологу. Но сделай милость, не трепи об этом всему городу. Это станет концом карьеры Тони. А значит, погубит и его самого. Я знаю, что он кончит свои дни в какой-нибудь больнице, но если правда выплывет наружу сейчас, он окажется там гораздо раньше. Вот почему я все время экономлю. Ты считала меня скрягой? Я все деньги откладываю на его содержание. Экономлю на грошах. Не хочу, чтоб после моей смерти он оказался в каком-нибудь жутком приюте. И хочу, чтоб ему хватило до конца дней жить в доме для богатых стариков. Однако пока у него еще есть лет пятнадцать в запасе, – я так надеюсь, во всяком случае…

Дженнифер вернула конверт Мириам:

– Я тебе верю. Такого не придумаешь.

У Мириам на глазах были слезы.

– Дженнифер… Я действительно хочу, чтобы ты была счастлива. Ты вольна вернуться к Тони, но ты заслуживаешь лучшей участи. И пожалуйста, храни это в тайне, ради него. Ты найдешь еще достойного человека. Прошу тебя, не таи зла на Тони. Сделай аборт и забудь обо всем.

После ухода Мириам Дженнифер сидела несколько часов совершенно неподвижно, уставившись в пространство. Потом она приняла три красные таблетки и уснула.

Ни Энн, ни Генри так и не узнали, что заставило Дженнифер так внезапно переменить свои планы. Она сама нашла врача в Нью-Джерси, славного, внушающего доверие человека. Опытная медсестра, чистая операционная. Стоимость операции – тысяча долларов. Сестра ввела ей в руку лекарство – пентотал, явно сильнее секонала. Когда она очнулась, все уже было позади. А еще через две недели она чувствовала себя так, словно ничего и не было. Ее талия вернулась в прежнее состояние, и Дженнифер полетела в Мехико, где их c Тони развели окончательно. Вернувшись, она c головой окунулась в мир театральных премьер и новых платьев. Теперь в моде было макси и телевизор c экраном в восемь дюймов. Правда, по нему почти ничего не показывали, кроме состязаний в борьбе, игры в мяч и гонок на роликах, но все вокруг в один голос говорили о том, что эта штука положит конец радио.

Дженнифер снова подписала контракт c агентством «Лонгуорт» и стала участвовать в показах моды. А гардероб Энн опять ломился от платьев c плеча Дженнифер. Беспрерывно звонил телефон. Дженнифер твердо ступила на стезю светской жизни, прихватив c собой и Энн.

Она встречалась сразу c несколькими мужчинами, однако отдавала предпочтение некоему Клоду Шардо, французскому режиссеру, – обаятельному и галантному, как и подобает истинному французу. Энн его недолюбливала, но у Дженнифер был c ним страстный роман. Они по три часа сидели за обедом, танцевали, и он беспрерывно целовал ей руки. По-английски он говорил плохо, зато Дженнифер поражала Энн беглостью своего французского.

В сочельник Энн и Дженнифер украшали у себя маленькую елку. Должны были прийти Клод и несколько его друзей.

– Он через десять дней уезжает, – задумчиво сказала Дженнифер.

– У тебя c ним это всерьез? – спросила Энн.

Дженнифер наморщила носик:

– Ну… он не похож на других. А ты что о нем думаешь? Только честно.

– Не знаю. Я вообще не понимаю бо́льшую часть из того, что он говорит, и, когда вы оба упиваетесь вашим французским, я пытаюсь понять чудовищный английский его приятеля, чувствуя себя при этом полной дурой. Однако, как мне удалось понять из замечаний его друзей-французов, у твоего Клода имеется жена.

– Конечно. И любовница наверняка тоже, – беззаботно сказала Дженнифер. – Если мне удается подцепить мужика, он обязательно оказывается подонком. Клод хочет, чтобы я поехала c ним в Париж.

– Но ты ведь не поедешь!

Дженнифер пожала плечами:

– Он предлагает мне сняться в кино. Говорит, что я произведу настоящую сенсацию. Американка, которая говорит по-французски.

– Но ты же всегда утверждала, что не умеешь играть.

– Имеется в виду эротическое кино. Все как в обычном кино – но в полуобнаженном виде.

– Что?

– Энн, там это в порядке вещей. Так снимаются и многие известные актрисы. В этом нет ничего особенного. О, это же не какая-нибудь полная порнуха – настоящие художественные фильмы. Разница только в том, что, если по сценарию ты принимаешь ванну, тебя снимают в натуральном виде.

– Но почему ты?

– А почему бы и не я? Что меня ожидает здесь? Это в прошлом сезоне я была популярна. Мне уже скоро двадцать восемь, два неудачных брака. Я вряд ли сумею составить здесь подходящую партию. За мной уже закрепилась определенная репутация. Брак c князем, потом брак c кинозвездой – для здешних мужиков я стала этакой роковой женщиной. И Париж может оказаться решением проблемы. Я знаю, что Клод – лицемер. Он изобразил влюбленного Ромео только для того, чтоб я подписала c ним контракт. Хочет сделать на мне деньги. Ну и что? Я-то что теряю?

– Но ты же в Нью-Йорке совсем недавно, – может, что-нибудь еще подвернется.

– Вряд ли, я слишком известна, и перспектив для меня тут никаких. О, ну пригласят меня в какое-нибудь шоу на второстепенную роль. А дальше? Как манекенщица я не бог весть что. Алиментов мне вполне хватает, но мне наскучили одни и те же физиономии. А ты? У тебя что, пожизненный роман c Нью-Йорком?

Энн покачала головой:

– Нет, очарование прошло c тех пор, как уехал Лайон. Я читала в «Таймс», что в следующем месяце выходит его книга. Сейчас он, наверное, работает уже над следующей.

– Ты после него спала c кем-нибудь?

– Нет. Не могу. Понимаю, что глупо, но я все еще люблю Лайона.

Энн

Январь, 1948 год

В день отъезда Клода в ресторане «Двадцать один» был трехчасовой ланч. Энн пришла, когда прием был уже в разгаре. Подавали в изобилии черную икру из Ирана и, конечно же, охлажденное шампанское. Дженнифер, выглядевшая ослепительно, играла роль хозяйки. Кроме Клода и его друга-француза там был еще один мужчина, не знакомый Энн.

– Меня зовут Кевин Гилмор, – представился незнакомец.

Дженнифер усмехнулась:

– Энн, ты, конечно, слышала о нем. Он – владелец «Гиллиан косметикс».

– Да-да, конечно. Ваша продукция превосходна. – Энн положила себе икры в тарелку.

– А вы тоже едете в Париж? – спросил он.

– Нет, покорять французов будет Дженнифер.

– Онa возьмет Париж штурмом, – сказал Клод c чудовищным акцентом. – Но пожалуйста, Энн… Проследите за ее отъездом. Она должна быть у нас к концу месяца.

Дженнифер весело рассмеялась и прижалась к Клоду:

– Да приеду я, вот только улажу кое-какие дела да паспорт получу.

– Правда это замечательно? – обратилась Энн к Кевину, стараясь скрыть охватившее ее тоскливое чувство.

– Думаю, да. Скажите, а у вас свои зубы?

– Что?!

– Ваши собственные? Или это протезы?

Энн улыбнулась. Его прямота ее обескуражила.

– Мои собственные. А почему вас это интересует?

– А волосы?

Она почувствовала, что краснеет.

– Естественные, – спокойно ответила она.

– Да, я и сам вижу. Я достаточно понимаю в цвете волос, чтобы распознать естественный блеск. Но неужели это все ваше? – Он легонько потянул ее за длинную прядь. – Ну, я имею в виду, у вас нет накладки?

– Нет чего?

– Накладки. Специальной искусственной массы волос, используемой для того, чтобы придать прическе пышность?

– С какой стати?

Он вдруг улыбнулся. И эта улыбка совершенно диссонировала c его прямолинейными вопросами. Улыбка была застенчивой.

– Ну потому что большинству женщин приходится ее использовать, чтобы добиться такого результата. – Он печально покачал головой. – Потому-то и так трудно найти подходящую девушку – либо у нее прекрасные волосы, но зубы плохи, либо хороши и волосы, и зубы, зато нос безобразный. Мне кажется, вы очень симпатичная. Может быть, вы согласились бы работать у нас на эксклюзивных правах?

– Кем? – Энн посмотрела на Дженнифер, ей нужна была ее помощь, но та щебетала о чем-то c Клодом.

– Видите ли, теперь, когда появилось телевидение, я полагаю, радио вот-вот настанет конец – во всяком случае, в отношении больших шоу это точно произойдет. Я ищу «девушку Гиллиана». Она будет рекламировать нашу продукцию: лак и шампунь для волос, лак для ногтей, губную помаду и прочее. Я уже просмотрел несколько девушек… – и он назвал имена пяти лучших манекенщиц, – но они слишком хорошо зарабатывают, чтобы хвататься за другую работу. Я же не хочу, чтобы «девушка „Гиллиана“» рекламировала наряды Теда Касабланки или духи «Шанель». Она должна ассоциироваться только c продукцией «Гиллиан косметикс». А платить поначалу я могу только триста долларов в неделю.

Энн глотнула шампанского. Она не знала, что сказать в ответ.

Он принял ее молчание за отказ.

– Я подпишу c вами контракт на год, во втором полугодии вы будете получать уже пятьсот долларов. Плюс деньги за возможную рекламу на телевидении.

Дженнифер вдруг заинтересовалась их разговором.

– Мне показалось, вы тут что-то про деньги говорите?

– Я говорю вашей подруге, что хотел бы сделать из нее «девушку „Гиллиана“».

Глаза Дженнифер широко открылись.

– Ну конечно же! Энн – самая подходящая кандидатура!

– Ну разумеется. Она красива и не слишком сексуальна. Образец девушки-американки, – сказал Кевин.

Клод взмахнул руками:

– Ну вот, опять двадцать пять. Эх вы, американцы! Не знаете, как обращаться c красивыми девушками. Все стараетесь, чтоб ваши героини выглядели как обычные девчонки. Спрашивается, зачем тогда вообще в кино ходить. Возьмем, например, Дженнифер: она произведет сенсацию именно потому, что совсем не похожа на обычную девчонку, она – девушка, о которой мечтает каждый мужчина.

– Согласен. Но в рекламе все иначе, – упорствовал Кевин. – Конечно, и мы думаем об эротике – но не так явно. Энн красива. Ее красота относится к тому типу, который понятен каждой женщине. Глядя на нее, какая-нибудь студентка колледжа, молодая дама будут воображать, как легко смогут стать такими же c помощью нашей косметики, а Дженнифер никогда не внушит им такого чувства. Вы в своих фильмах проповедуете уход от действительности – я же должен продать свой товар. И Энн вполне подходит для моих целей. Глядя на Энн, люди будут думать не о тонкости ее черт, расположении и форме глаз, густоте ее ресниц. Они будут думать о том, что, если они воспользуются продукцией нашей фирмы, смогут достичь сходного эффекта. Красота Энн не пугает, но притягивает. С Дженнифер все наоборот.

– Ну и ладно, увезу свою отталкивающую красоту в Париж, – сказала Дженнифер. – А тебе, Энн, по-моему, следует принять предложение Кевина. Тебе нужна перемена. Как и всем нам.

– Но я не манекенщица, – нахмурилась Энн, – и вполне довольна своей работой у…

Дженнифер ущипнула ее и встала:

– Нам пора пойти почистить перышки. Пойдем-ка, Энн.

Выходя из-за стола, она обернулась и подбадривающе подмигнула Кевину. Кивнув, тот сделал ей пальцами знак победы.

Подруги уселись перед огромным зеркалом. Рядом стояла служащая, всем своим видом изображая полное безучастие.

– Ну хорошо, – немедленно начала атаку Дженнифер. – Почему ты отказываешься?

– Я ничего не понимаю в этом.

– Ну и что, я ничего не понимаю в кино, но меня же это не останавливает. Да еще в Париж еду!

– У тебя все будет замечательно!

– Не увиливай. Сколько ты получаешь у Генри?

– Теперь это пятьдесят долларов в неделю. Но это уже не так важно. Я только что продала дом, мне за него дали громадную сумму, и Генри выгодно вложил эти деньги. Поверь, деньги – не то, в чем я нуждаюсь больше всего.

– Но эта работа интересна.

– Я не могу уйти от Генри.

– От Генри? – Дженнифер смотрела на подругу c упреком. – Энн, кому ты это говоришь? Ты не хочешь уходить оттуда потому, что это последняя ниточка, связывающая тебя c Лайоном Берком. Послушай меня, он не вернется. Брось эти мечты о том, как в один прекрасный день он явится за тобой. С этим кончено! И навсегда.

– Откуда тебе знать? То есть я хотела сказать, на следующей неделе выходит его книга… ну… ну и он же должен будет приехать. Так ведь положено, правда?

Дженнифер разглядывала свою сумочку. Поиграла ручкой на ней.

– Энн, я не хотела тебе говорить, но теперь вижу, тебе следует знать. Он… он уже уехал в Англию.

– Уехал? – У Энн стало сухо во рту. Она боялась, что упадет в обморок. – Ты хочешь сказать, он был здесь?

Дженнифер скорбно мотнула головой:

– Целую неделю. Виделся c издателем. Он почти заново написал свою книгу – выкинул все, что написал здесь, уехал в Англию и там переписал все от корки до корки. Потому-то книга и вышла c таким опозданием. Но она получилась хорошей, если верить Генри. Он, кстати, встречался c Лайоном.

– Генри видел его?

– Они вместе обедали. Лайон рассказал, что работает уже над второй книгой. Он получил от издателя солидную сумму в качестве аванса. Кроме того, он вернулся в Лондон. Снимает там квартиру.

– Значит, он виделся c Генри… был здесь… – Она не могла говорить. По лицу ее текли слезы.

Дженнифер порывисто обняла подругу:

– Энн, не надо, прошу тебя. По словам Генри, у Лайона только работа на уме. Теперь это единственное, что имеет для него какую-то ценность в жизни.

– Но ведь Генри знает про мои чувства к Лайону. Почему же он ничего не сказал мне о приезде Лайона?

– Потому что он мужчина, а мужчины все заодно. Послушай, Энн, ты ведь ничем Генри не обязана. Тебе просто необходимо переменить работу. Это судьба. Клод ведь не приглашал сегодня Кевина Гилмора. Кевин был один и подсел к нам. Уверена, что это все не случайно.

– Может быть, ты и права, – медленно произнесла Энн. – Мне нужно уйти оттуда.

– Вот теперь ты рассуждаешь здраво. И съезжай-ка ты c этой квартиры заодно! А теперь… приведи себя в порядок. А то еще потеряешь работу до того, как тебе ее предложат.

Поначалу Генри был очень расстроен. Но потом смирился, нехотя признав, что предложение компании «Гиллиан» чрезвычайно выгодно.

– Это все твое влияние, – проворчал он Дженнифер, которая пришла вместе c Энн и огорошила его этой новостью.

– Но ты же понимаешь, что это дело как раз по ней, – весело ответила Дженнифер. – В самом деле, Генри, неужели ты всерьез полагал, что Энн всю жизнь будет торчать в твоей конторе? Она ведь не мисс Стайнберг.

– Ладно-ладно, только покажи мне контракт, прежде чем подписывать, – пробурчал Генри. – Надо посмотреть, нельзя ли обговорить какие-нибудь дополнительные льготы. Телевидение становится все более популярным. Все следует расставить по местам именно сейчас. Если он хочет использовать тебя в рекламе, нужно, чтобы тебе дали выступать c рекламой на телевидении.

– Но, Генри, – запротестовала Энн. – Я от одного вида телекамеры упаду в обморок.

– А чем она отличается от фотообъектива? К тому же за этот год ты поднаберешься опыта. Кстати, – он нацарапал на листке из блокнота какое-то имя, – свяжись c Лил Коул. Занимайся c ней два раза в неделю, как минимум. Это будет дорого, но это тебе по карману.

– Кто такая Лил Коул? – спросила Энн.

– Самый лучший преподаватель дикции.

– А мне-то она зачем?

– Затем что у меня такое чувство, что для телерекламы тебе понадобится не только позировать перед камерой, но и что-то говорить. И твой бостонский акцент тебе будет мешать.

– Генри, я же буду только манекенщицей, а не актрисой.

– Послушай меня, Энн. – Он заговорил резко. – Если хочешь что-то делать, делай это как следует. Любой работе надо отдаваться целиком. Ты была отличной секретаршей, и раз уж тебе суждено стать моделью для «Гиллиана», будь ею на все сто процентов. И потом, тебе же сейчас все равно нечего делать. Уйди c головой в работу – это, наверное, сейчас для тебя наилучший выход.

Вдруг Энн заметила, какой у Генри бесконечно усталый вид – будто все силы покинули его. Энн рванулась к нему и обняла его:

– Генри, я тебя люблю.

Старик был тронут, но попытался скрыть это, состроив недовольную физиономию.

– Ну как тебе это нравится? – спросил он Дженнифер. – Я два года был без ума от этой девчонки, и вот теперь, когда она бросает меня, выясняется, что она меня, оказывается, любит.

– Люблю, Генри. И всегда буду любить. И пожалуйста… оставайся моим другом.

– Ни на что другое можешь не надеяться. Таких, как ты, Энн, – одна на миллион. Вернее, таких больше вовсе нет. А теперь – уматывай. Начну обзванивать агентства по найму. Кто знает, может, они пришлют мне еще одну Энн Уэллс.

– А ты не хочешь, чтобы я поработала, пока ты не найдешь новую секретаршу? Я ввела бы ее в курс дела.

– Вот уж нет! Дженнифер ведь приехала совсем ненадолго. Так что давайте, девочки, общайтесь и радуйтесь жизни. Да, кстати, Дженнифер, ты будешь получать семь сотен алиментов. Это за вычетом налогов – зная тебя, я заранее вычитаю налоги. Твой контракт c киностудией несколько затрудняет расчеты. Хочешь, я буду высылать тебе чеки?

– Нет, пусть деньги останутся у тебя. Вложи их во что-нибудь. Я тоже хочу разбогатеть, как Энн.

Он рассмеялся:

– Вот они, Рокфеллеры в юбках. И кто сказал, что мир создан для мужчин?

– Ну, мне-то мои деньги достались нелегко, – мрачно заметила Дженнифер.

– Еще бы. Пять месяцев пришлось околачиваться возле бассейна. Не каждому под силу.

Дженнифер ответила самой лучезарной улыбкой:

– Да-да, сплошные забавы и развлечения.

– Ох, хотел бы я снова родиться красивой девчонкой, больше мне ничего не надо, – гнул свое Генри. – А теперь тебя ждет Париж. Вот увидишь, ты еще станешь французской Ланой Тернер. Но только сделай одолжение – не транжирь все деньги сразу. Ты мне должна еще две тысячи. Я буду вычитать их из твоих алиментов. И ради бога, не проси высылать тебе денег – дай мне возможность хоть часть сберечь для тебя же. Да уж, о таких клиентах, как вы обе, можно только мечтать!

– Кстати, о клиентах, – медовым голоском промолвила Дженнифер. – Генри, выдай мне авансом еще тысячу…

– Слушай, Дженнифер…

– Мне нужно приодеться. В конце концов, я ведь еду в Париж!

Февраль, 1948 год

Энн вбежала в «Двадцать один», где за своим привычным столиком ее ждал Генри.

– Извини, я опоздала. Этой Лил Коул надсмотрщицей бы работать на плантации! – Она села.

Генри заметил, что все мужчины в зале обратили на нее внимание. Три недели работы c косметологами Кевина Гилмора произвели в ней перемену, которую трудно было определить словами, но которая тем не менее очень бросалась в глаза. Ее природная красота не претерпела видимых изменений, но определенно выиграла от их стараний. Раньше человеку, впервые увидевшему Энн, ее красота раскрывалась исподволь, постепенно. Теперь же она сразу бросалась в глаза. Прическа у нее стала пышней и напоминала львиную гриву, веки были подкрашены. Энн по-прежнему оставалась леди до кончиков ногтей, но в ее облике появилось нечто волнующее.

– Я утром получила длинное письмо от Дженнифер, – сказала она, явно не сознавая произведенного ее появлением эффекта.

– А я – короткое. Денег просит. И когда она только успевает столько тратить?

Энн рассмеялась и заказала салат.

– Сколько бы денег у нее ни было – она всегда будет в долгах. Дженнифер – неисправимая транжира. Не знаю, мне кажется, что все эти вещи, которые она покупает, ей совсем не в радость. Бо́льшую часть из них она потом раздает.

Генри покачал головой:

– Надеюсь, она найдет наконец себе парня, хорошего парня. По-моему, актриса она невеликая, но внешность у нее потрясающая. Надеюсь, она сумеет ею c умом распорядиться. Ведь на самом-то деле больше у нее ничего нет, и, когда красота уйдет… c Дженнифер все будет кончено.

– Генри! Я была о тебе лучшего мнения. Неужели и ты, как все прочие, судишь о Дженнифер так поверхностно? Она удивительный человек. Жаль, что никому из мужчин не приходит в голову заглянуть ей в душу. Мне казалось, что ты не такой, как все. Дженнифер такая замечательная. Она настоящий друг, она добрая. Таких, как она, не часто встретишь.

– Добрая, говоришь? С этим я, пожалуй, соглашусь, – но только доброта эта напускная. Как и ее неизменная улыбочка. А вот скажи-ка мне, Энн, она способна на глубокое чувство?

– Трудно сказать. Дженнифер – человек довольно скрытный. И знаешь, я никогда не слышала, чтобы она о ком-нибудь плохо отзывалась. Она мила, мила со всеми. Я понимаю, что «мила» – смешное слово по отношению к Дженнифер, но это именно так. Я ведь жила c ней, знаю ее. Вот Нили – она не милая и не добрая, хотя кажется совсем наоборот. Она темпераментная, энергичная, но не добрая. А вот Дженнифер – да. Я не слышала от нее ни одного плохого слова даже в адрес князя. Говорила только, что брак у них не удался. Но никакой мстительности по отношению ни к князю, ни к Тони, ни даже к Мириам. Скучно, говорит, уж очень было в Калифорнии. Нет, за всем этим блеском скрывается очень одинокая душа, жаждущая встретить человека, которому она была бы дорога сама по себе. И она действительно хочет быть верной женой, жить обыкновенной семейной жизнью, иметь детей…

– Тогда почему же она сделала аборт? Вот на этом-то она и потеряла мое уважение. Она позвонила мне тогда c Побережья, вся в истерике из-за того, что от нее требовали избавиться от ребенка – по крайней мере, сестрица, Мириам. А она хотела сохранить беременность. И вот, пока я тут ломал голову, как бы выбить ей алименты побольше, она идет и делает аборт. Скажи мне, неужели нельзя прожить c ребенком на тысячу в неделю?

– Она никогда не говорила со мной об этом, ничего не объясняла, – медленно произнесла Энн. – Но видимо, у нее как-то духу не хватило, испугалась, что не сможет поднять ребенка в одиночку. Я уверена, найди она достойного человека, c головой ушла бы в семью.

Генри пристально посмотрел на нее:

– А ты?

– А у меня все в порядке. Мы отсняли все пробы. На следующей неделе начнем снимать первую обойму весенних новинок «Гиллиана».

– Я не о том, Энн. Я говорю о твоем будущем. Знаешь, если ты станешь, так сказать, лицом фирмы, «девушкой Гиллиана», все изменится. Твои фото будут во всех журналах, на рекламных щитах, и вокруг тебя будет много шума.

– Со мной уже было так, – напомнила Энн. – Не забыл еще? Всего два года назад мои фотографии уже были на первых страницах – Золушка, которую полюбил принц Аллен Купер. Но меня это не изменило.

– Да нет, изменило, – спокойно произнес Генри. – Ты же не вышла замуж за Лайона Берка?

Она опустила глаза:

– Я хотела, Генри… хотела этого больше всего на свете. И еще не перестала хотеть.

– Так почему ты этого не сделала, когда была такая возможность?

– Он хотел, чтобы мы жили в Лоренсвиле.

– Вот именно об этом я и говорю, – тихо сказал Генри. – Та юная Энн, которая впервые вошла в мою контору, помчалась бы за любимым на край света. Я и взял тебя, потому что понял, что ты если и полюбишь, то только всерьез, не станешь вешаться на шею первому встречному. Одного я не учел – что вернется Лайон. И как только он вошел в контору, я мысленно простился c тобой. К сожалению, Лайон никогда не был способен на глубокие чувства – ни в дружбе, ни в любви. А вот мы c тобой похожи: если влюбляемся, так уж на всю жизнь.

– Лайон любил меня… я это точно знаю, – возразила Энн.

– Но себя – куда больше. Так порвать все связи, как это сделал Лайон, мог только человек, не обремененный глубокими привязанностями. В чем-то Лайон схож c Дженнифер. Такие, как они, могут влюбиться, но никогда не испытывают глубоких душевных травм из-за любви. Потому что для них, при всех обстоятельствах, самое главное – это они сами. Ты так молода, Энн. Смотри же в оба. И если только встретится тебе настоящий человек, не раздумывай, хватайся за него. Одной славы для счастья мало.

– Я не думаю, что такое со мной повторится, – сказала Энн. – У меня уже был Лайон.

– Лайона нет, – резко сказал Генри. – Ушел… испарился!

– Я знаю. Но для меня это мало что меняет. Я не могу броситься на шею первому встречному. Да, я хочу выйти замуж, иметь детей. Но я должна любить этого человека. – Она вздохнула. – А так, как я любила Лайона, я никого больше полюбить не смогу.

– Знаешь что, – сказал он, – не повторяй моих ошибок. Я ведь тоже любил. И тоже всю жизнь одного человека – Хелен Лоусон! И я распрекрасно знал – знал c самого начала, – что она меня не любит. Она вообще была не способна любить кого-либо. Я ее всему научил. И при всей моей сообразительности я не мог перестать любить ее. Наверное, я просто не дал себе возможности найти настоящую женщину. И что в итоге? Одиночество.

– Но, может быть, у тебя c Хелен еще…

– О чем ты говоришь?!

– Но ты же сказал, что любишь ее.

– Любил. Любил ту, которую сам себе придумал, любил такой, какой хотел ее видеть. Теперь-то я, конечно, вижу, какая она на самом деле, но я слишком стар, чтобы искать себе другую. Теперь ей труднее скрывать свое истинное лицо – знаешь, c годами внешность все откровеннее передает сущность человека. Железная Мымра… я убил бы любого, кто посмел бы так назвать ее в моем присутствии, но тебе я сам это говорю. Я уже больше не люблю Хелен, но эта привязанность стала привычкой, а привычки ломать трудно, они входят в кровь. Чувства проходят, побеждает разум, а привычка все равно остается. На всю жизнь. Так что не заводи себе привычек в двадцать два года. Поверь мне, Лайон ни секунды не думает о тебе. И ты перестань думать о нем.

Энн вяло улыбнулась:

– Я постараюсь. Хотя вряд ли получится…

Нили

1950 год

Нили со вздохом захлопнула сценарий. Она устала читать, да и что проку? Она и так знала текст наизусть. Блаженно потянувшись в широченной кровати, она еще раз приложилась к стакану c виски. Полдвенадцатого, а она еще не спит. Наверное, надо принять еще одну таблетку. Две она, правда, уже проглотила. Может, на этот раз красненькую? В шесть ей надо быть на площадке. Она побрела в ванную, извлекла из пузырька заветную красненькую пилюльку и сунула ее в рот. «Ну давай, детка, делай свое дело».

Забираясь обратно в постель, она заметила, что ее записная книжка открыта. Что там у нее на сегодня? Она тупо уставилась в запись. Слова плыли перед глазами, но она различила почерк Теда: «Будь сегодня пораньше. Годовщина Бада и Джада!»

О господи! И вправду сегодня! А она даже не удосужилась заглянуть в блокнот. Вчера так накачалась снотворным, что еле встала. Чтобы проснуться, ей пришлось принять две таблетки стимулятора. И вот пропустила день рождения детей! Черт бы побрал эти пересъемки! Она вскочила c постели и на цыпочках прокралась в детскую. Глядя на две одинаковые светловолосые головенки, она почувствовала, как ее распирает от внезапной гордости.

«Бад и Джад, – прошептала она в темноту. – Мамочка не успела вас поздравить, но она вас любит. Просто мамочка забыла посмотреть в блокнотик, а то бы пришла – честное слово».

Так же на цыпочках она вышла из детской и направилась к себе. Тед, наверное, обозлился, пошел куда-нибудь выпить. Но она, ей-богу, не виновата. Просто чертов блокнот не попался ей на глаза. Он ведь оставил его открытым на ночном столике. А что, черт возьми, можно увидеть в пять утра, еле продрав глаза? Она откинулась на подушки. Наверное, был торт. Со свечой. А мисс Шерман и Тед, наверное, пели им «С днем рожденья тебя»… По ее лицу, c трудом пробиваясь сквозь слой крема, скользнула слеза. Но, господи, они ж еще совсем маленькие. Они не поняли, что у них день рождения. Выходит, и не обиделись…

А теперь Тед мстит ей. Где его черти носят? По бабам пошел, наверное. Или по мальчикам, педераст сучий! Она вспомнила, как первый раз застукала его. То еще было зрелище! Весь прижался к тому актеру-англичашке, и лизались как ненормальные. Тогда она приняла целый флакон таблеток. И ее потом откачивали. Она сморщилась, вспомнив, как все это было. Нет уж, больше она таких глупостей делать не станет.

Но зато как ласков был потом Тед! В первую же ночь, сжимая ее в своих объятиях, он объяснил, что связался c этим типом только потому, что их супружество породило в нем комплекс неполноценности. Два года подряд Нили выдвигали на «Оскара». И не важно, что премию ей так и не дали. Ее успех развил в нем ощущение собственной несостоятельности, он перестал чувствовать себя мужчиной… В ту самую ночь она и забеременела. И родила близнецов! Два чудных светловолосых мальчика в детской – ее произведение. Она выносила их в своем теле! Ее охватила сладостная истома. Ей всего двадцать два… а она самая значительная актриса на студии… свой дом в Беверли-Хиллз… сыновья-близнецы!

А снотворное все не действовало. Интересно, Дженнифер принимала когда-нибудь сразу три? Наверняка принимала. Чтоб сниматься в таких картинах, в каких снимается Дженнифер, просто нельзя не принимать чего-нибудь, чтоб не спятить! Еще бы! Ее последняя картина произвела прямо-таки фурор. Люди стояли в очереди за билетами часами. И Дженнифер c голыми сиськами и чешет по-французски, словно настоящая француженка. Может, в Париже это и обычное дело, но субтитры под голой задницей еще не означают, что это большое искусство. А та статья в «Лук» – или это было в «Лайфе»? – c фотографией Джен в шикарных парижских апартаментах! Там почти открытым текстом говорилось, что она сожительствует c этим французом-продюсером Клодом Шардо.

Интересно, что думает обо всем этом Энн? Боже ж мой, ей же надо написать Энн. Следовало бы поблагодарить ее за присланную новую книгу Лайона, хоть и рецензии на нее были отвратные. Издатели и книготорговцы утверждают, что он написал чисто коммерческую вещь – вернее, попробовал и ничего у него не получилось. Но ему, наверное, чертовски нужны были деньги, и он думал, что это барахло пройдет как-нибудь. Ведь его первая книга была встречена c восторгом, а он на ней ни гроша не заработал. Интересно, Энн по-прежнему сохнет по нему? Наверняка – раз старается, чтобы ее друзья читали его. Правда, в газетах полно намеков, что она любовница Кевина Гилмора. Боже ж мой, подумать только, Энн стала «девушкой Гиллиана»! Открой любой журнал – и пожалуйста, ее фото. Ах да… вечером в воскресенье. Нили сделала отметку в блокноте. В программе «Час комедии» Энн будет рекламировать продукцию «Гиллиана». Надо же, Энн – и по телевизору!

Телевидение… Боже ж мой, как тут все в Калифорнии c ума посходили из-за этого паршивого ящика. Будто он таит какую-то опасность для его величества Кинематографа. Но все были просто в панике. В большинстве студий сплошь и рядом не возобновляют контрактов c актерами, на длительный срок вообще ничего не заключают – только на одну-две картины. Ее счастье, что она так известна. Как они рвали глотки друг другу, чтобы подписать c ней контракт! И в результате пять лет спокойной обеспеченной жизни. Пять лет денежки будут литься рекой, пятьдесят две недели в год.

Однако где же Тед, почему домой не идет? Нужно, чтобы завтра он ее поддержал. Номера c танцами уж очень трудные. Нет, она, конечно, может потанцевать, только это уж совсем нелепо будет. Она бы хотела, чтобы Тед заявил, что она не может танцевать в костюмах, тогда им придется упростить движения. Сегодня она еле отдышалась. Зеленые таблетки прекрасны, конечно, дают прилив бодрости и энергии, но сердце от них колотится так, что два часа танцкласса просто не выдержать. Может, Тед у себя в конторе? Может, он и не сердится, просто заработался допоздна? Она протянула руку к телефону. Нет, а вдруг он не в конторе? Лучше уж ничего не знать, а потом, черт возьми, что это доказывает? Он ведь может заниматься этим c каким-нибудь типчиком и у себя в конторе. Господи, и c чего она его так любит? Был бы еще мужик как мужик. Ну, правда, и Мэл по этой части был слабоват. И почему ее все тянет к таким? Поначалу они все кажутся такими сильными: помогают ей, подсказывают – ну прямо герои. А потом куда что девается?

Она взглянула на часы – полночь. Таблетки не действовали. Нужно выпить еще виски, тогда сработает. Черт, бутылка внизу осталась. Хорошо хоть, что она обнаружила, что спиртное в таких случаях помогает. Интересно, знает ли об этом Дженнифер. Нет, без выпивки куколки – ничто. Ну ладно, она сходит вниз и принесет чего-нибудь.

Она босиком сбежала по лестнице. Слуги спали. В гостиной света не было. Пытаясь нащупать на стене выключатель, она услышала плеск воды в бассейне. Она подошла к дверям во внутренний дворик. Кто, черт возьми, там бродит? В купальном домике горел свет, отражаясь в воде бассейна. Тед! От облегчения она рассмеялась. Боже ж мой, вот псих – в такой час купается голым! Она стала расстегивать пижаму. Сейчас как прыгнет в воду – то-то он удивится! Нет, не надо, тогда она совсем разгуляется, а завтра рано вставать. Она уже собиралась окликнуть его, но тут заметила девушку, которая выходила из купального домика, застенчиво прикрываясь полотенцем.

– Да брось ты это полотенце. Вода теплая, – крикнул ей Тед.

Девушка посмотрела на неосвещенный дом:

– А вдруг она проснется?

– Не смеши меня! Она столько наглоталась, что теперь ее пушкой не разбудишь. Иди сюда, Кармен, а то я сам тебя стащу.

Девушка робко сбросила полотенце. Даже при плохом освещении было видно, что у нее красивая фигура. Нили зажмурила глаза. Где-то она эту девчонку видела… Ну конечно! Кармен Карвер. Победила в каком-то конкурсе красоты, теперь участвует в пробах.

Тед поплыл навстречу девушке. Нили услышала визг:

– Нет, Тед, не в воде… Не надо!

– Почему? Мы ведь уже всяко пробовали.

Нили почувствовала, что ее вот-вот стошнит. Господи, только не это! Ну там c мальчиками время от времени – это еще туда-сюда. Такая у Теда болезнь – это ей психиатр сказал. И не следует считать, что он ей изменяет. Но это!

Она схватила бутылку c виски и, спотыкаясь, пошла наверх. Она плеснула себе в стакан, не разбавляя, и проглотила еще одну таблетку, затем забралась в постель. К черту Теда c его шлюхой! Боже ж мой, у нее и так завтра видок будет тот еще. А вставать надо в пять.

Вдруг она села. А что, если ей не пойти? За всю свою жизнь она ни разу не опоздала на репетицию, примерку или интервью. И что она за все это имеет? Ну да, теперь она получает пять тысяч в неделю – но куда это все уходит? За дом еще не расплатилась – деньги ей одолжила студия. Доктор Митчел сказал, что ей важно иметь свой дом, чтобы чувствовать себя спокойно, сглаживая тем самым последствия трудного детства. И за такие советики она выкладывает по двадцать пять долларов за визит! Вот уж завтра она c ним побеседует – пусть-ка объяснит ей эту сцену в бассейне! И уж если на то пошло, за что платит Тед? Прислуга, машина, его ателье, еда, спиртное. Может быть, она сделала ошибку, подписав тот брачный договор? Тед же явно процветает. Журнал «Вог» всегда его c размахом рекламирует… А у нее что? По тысяче в неделю студия вычитает в счет оплаты дома, потом еще импресарио, подоходный налог, горничная, секретарша… Господи! Ей и ни цента не отложить! Ну ладно, через три года она рассчитается за дом… Она сделала еще глоток. Ее охватила эйфория. Вот расплатится c долгами и заживет…

Заживет! Господи Исусе! А Тед там, внизу, трахается c какой-то девицей в ее собственном бассейне! Она вскочила c постели. Голова тяжелая, перед глазами все плывет, но надо же выкинуть эту девку из ее бассейна. Держась за перила, она доковыляла вниз. Нащупала выключатель, и раз – бассейн залился светом.

Тед c девицей вылезали из воды, когда Нили c бутылкой в руках c кривой ухмылкой на лице, пошатываясь, вышла из дома.

– Что, детки, развлекаетесь? – визгливо крикнула она. – Трахаетесь в моем бассейне? Только воду потом не забудьте спустить. Ты же знаешь, Тед, по утрам тут купаются твои дети.

Девица испуганно спряталась за спину Теда. Нили сосредоточенно вылила содержимое бутылки в бассейн.

– Для дезинфекции, – ухмыльнулась она и обернулась к Теду. – Значит, на сей раз вместо мальчика – шлюшка? И доктор Митчел, наверное, станет уверять меня, что и это тебе необходимо!

Тед стоял молча, неподвижно, лишь руками пытался прикрыть девчонку, дрожащую у него за спиной. Этот жест еще больше взъярил Нили.

– Ты кого защищаешь? Шлюху, которая мне в бассейн инфекцию напустила? А ты, ласточка, знай, что ты для него – пустое место. Обычно он предпочитает развлекаться c мальчиками. А может, в этом-то и дело… или у тебя сисек нет, или ты лесбиянка!

Девица ринулась в купальный домик. Тед стоял совершенно неподвижно. И хоть был он совсем голым, в его облике было какое-то необъяснимое достоинство. В какую-то секунду у Нили возникло желание броситься к нему, попросить прощения, сказать, что она любит его. Он был такой высокий, c бронзовым загаром… Нет, этого она ему спустить не могла!

– Ну что же ты, гомик, – давай оправдывайся!

Он улыбнулся:

– Тебе, наверное, очки нужны. Я не сказал бы, что у нее фигура юноши.

У нее задрожали губы.

– Так мне было бы лучше…

– Это точно, – медленно проговорил он. – И довела меня до этого ты.

– Я?!

– Ты почти заставила поверить в то, что я и на самом деле голубой. Да, я пытался заниматься этим c мальчиками. И еще радовался, дурак, что тебе, по крайней мере, не изменяю. Ведь это ты мне внушала, что я не в состоянии вызвать желание ни в одной женщине. Скажи-ка, Нили, когда тебе в последний раз хотелось переспать со мной?

– Да ты ж мой муж. Чего ты говоришь-то – «хотела переспать»? Я всегда хочу.

– Э, нет. Ты хочешь, чтобы я был при тебе. Улаживал твои конфликты на студии, придумывал для тебя наряды, сопровождал на премьеры. Но как мужчина… У тебя вечно отговорки, ты всегда «слишком устала». Ты когда в последний раз думала о сексе?

– Да ты рехнулся! – закричала она. – И кончай увиливать. Я тебя поймала c поличным, ты стоишь тут передо мной – только хрен на ветру полощется, – а твоя голая шлюха прячется в моем купальном домике. И еще смеешь читать мне проповеди! Кто, черт возьми, платит за этот бассейн и этот дом?

– А кто их так хотел? – небрежно бросил он, протянул руку за полотенцем и обмотал им бедра.

– Но не могли ж мы жить в той твоей квартире.

– Почему нет? В ней было восемь комнат. Но ведь тебе еще нужна была комната для массажа, комната для просмотра фильмов, весь этот антураж.

– У меня никогда не было своего дома. – Она заплакала. – Мне так хотелось его иметь. И я совсем не против платить за него.

– Тогда что ж ты меня попрекаешь этим домом по десять раз на дню? И кто сейчас увиливает от разговора?

– Ну…

У нее непроизвольно закрывались глаза. Голос Теда звучал откуда-то издалека. Черт бы взял эти таблетки. Вот теперь они начали действовать. Она глядела, как он, словно в замедленной съемке, сел на раскладной стул.

– Тед… Я прихожу со студии в шесть. Сегодня пришлось до восьми задержаться. Совершенно разбитая. А еще надо учить текст на завтра. Потом массаж. Откуда же мне взять силы, чтобы еще о сексе думать?

– Зачем же ты подписала новый договор? – спокойно спросил он.

– Так то было полгода назад. Ты что, все еще злишься из-за этого?

– Нили, ты теперь знаменитость. И у меня дела идут хорошо. Я ведь уже был готов порвать тот договор. Ты спокойно могла бы заключить c любой студией контракт на две картины в год. Тогда у тебя оставалось бы время для человеческой жизни. Даже если бы вообще бросила работу, денег нам вполне хватило бы – я зарабатываю достаточно. Но ты, не сказав мне ни слова, взяла и подписала новый договор на пять лет.

– Но я должна расплатиться со студией за дом. И еще, боже ж мой, Тед, все теперь в такой панике из-за телевидения. Мне еще повезло, что удалось подписать контракт на большой срок. Ведь когда у тебя долгосрочный контракт c какой-то студией, ты уже… в общем, тебя поддерживает целая студия.

– Ну что ж, ты получила свое – контракт и дом. А я снова стал нормальным мужчиной. С тобой-то, Нили, я себя таким не ощущал. Но теперь все. Теперь я снова встал на ноги.

– С этой потаскушкой?

– С ней я чувствую себя Гераклом.

– Тед, ты нужен мне.

– Еще бы! Но только не как мужчина.

– Секс! Секс! Секс! У тебя одно на уме. Секс – это хорошо. Но всему свое время.

– Угу, раз в месяц, в дождливое воскресенье? А в Калифорнии дожди не идут.

– А ну-ка прекрати. Тут эта шлюха. Прогони ее.

– Непременно. – Он погасил сигарету и направился в купальный домик.

– И тут же поднимайся наверх. У меня к тебе разговор.

Она побежала в дом. Там она открыла новую бутылку, налила себе еще и забралась в постель. Может, следует кое-что пересмотреть? Может, лучше прикинуться более сексуальной? Боже, она ж его любит. Обожает. Но только если целый день крутишься на площадке, откуда взять силы на любовные игры ночью? Она взглянула на свою простенькую пижаму. Наверное, надо завести сорочки пококетливей. А лицо, боже ж ты мой, – лицо вымазано кремом, волосы торчат в разные стороны слипшимися прядями. Каждое утро в студии приходится мыть голову, а на ночь смазывать волосы ланолином. Волосы-то у нее хорошие, густые, но, если спать c лаком и c той золотой пудрой, которой они ее посыпают, чтобы волосы блестели под юпитерами, недолго и облысеть. Так что каждую ночь приходилось все это вычесывать и втирать в корни масло.

Она подумала о той голой девке, подружке Теда. Покачиваясь, Нили встала перед зеркалом, созерцая свое отражение. «Ох, мамочки, – вздохнула она. – Ну и пугало!» А c другой стороны, отчего бы этой девке не выглядеть прекрасно? Ей-то не надо вкалывать за пять тысяч в неделю. Она же не звезда мирового экрана, а просто девчонка, только пытающаяся стать звездой. А вот когда она ею станет – если станет, конечно, – придется ей тоже ложиться спать в девять, вымазавшись кремом и ланолином. По лицу Нили потекли слезы. Господи, она всю жизнь мечтала о большом доме, о любимом муже, о детях. И вот теперь все это у нее есть… нет только времени насладиться этим.

Она пошла в ванную и смыла крем c лица. Эта сонливость, она так некстати. Она порылась в шкафу. Где же сорочки покрасивей? Ладно, вот эта желтая сойдет. Она надела ее. Боже ж мой, а волосы? Она нашла желтый шелковый шарф и обмотала им голову. Вот теперь неплохо – совсем неплохо. Она забралась в постель. Вот-вот придет Тед. Она услышала, как по гравию перед домом прошелестели шины. Ну вот, эта шлюшка свалила, сейчас он явится, весь из себя виноватый. Пусть вначале поюлит, ну а потом она ему устроит сюрприз. Примет его в объятия, и они займутся этим самым. И она будет очень ласкова, как в старые добрые времена, не станет просто лежать и глазеть в потолок. Ведь когда это у них было в первый раз, все получилось так чудесно – но она, правда, не была тогда такой уставшей. Она стала засыпать… Господи, ну где же он? Она соскочила c постели и сбежала вниз.

– Тед!

Возле бассейна было темно. Она распахнула входную дверь. Побежала к гаражу, острый гравий больно впивался ей в стопы. Машины не было! Может, он решил отвезти ее домой? Она ведь приехала сюда c ним; у нее, разумеется, нет своей машины. Мог бы отослать ее домой и в такси. Ну, она ему устроит, когда он вернется! Она заплакала. Может, он и вообще не собирается возвращаться? О господи, что ж она наделала!

1953 год

Три года она не давала ему развода. После той сцены у бассейна он приехал, забрал вещи – и все. Она не выходила на работу целую неделю. На студии все были в ярости. «А, черт c ними», – думала она и накачивалась барбитуратами. И черт c ним, c Тедом! Вначале она сама хотела развода – как мог он поступить c ней так по-свински! Но Босс был против. Пострадает ее репутация. Ведь она же была «простой милой девушкой», любимицей всей Америки, нежной женой и матерью двух близнецов. О ее семейной жизни слагались легенды, газеты и журналы печатали ее фотографии c Тедом и близнецами… вот, мол, образцовая семья. Нет, никаких разводов! Босса не интересовали их чувства, важно, чтобы публика была довольна. И ей следовало об этом позаботиться.

Босс поговорил и c Тедом. Ведь c ним тоже был заключен контракт, и Теду надо было c этим считаться. Он должен был сопровождать Нили на все премьеры, позировать рядом c ней перед фотокамерой – в общем, поддерживать сложившийся образ.

Три года сплошного кошмара! Один фильм за другим… диеты… куколки… и при этом постоянно сознавать, что Тед c этой девкой. А ему еще надо было содержать эту тварь – она же не работала. В угоду Нили руководство студии вышвырнуло ее за дверь. Поползли слухи – и теперь эту самую Кармен не принимала на работу ни одна студия.

Кульминацией всего была премия Академии. Это была одна из самых счастливых минут в ее жизни. Она и мечтать не могла о том, что ей и вправду достанется нечто подобное. Когда было названо ее имя, она повернулась к сидящему рядом Теду совершенно потрясенная. У него на лице была добрая улыбка – он действительно был рад за нее. Она быстро прошла по проходу. Потом были фотографы, телевизионщики, и Тед стоял рядом, держа ее за руку. Все еще могло наладиться – она получила «Оскара», и Тед был c ней, улыбался ей.

Он оставался рядом до самого окончания церемонии. Потом отвез ее домой, пожелал у самой двери спокойной ночи и уехал – от нее, кинозвезды, лауреата «Оскара», – уехал в объятия своей потаскухи! Все, ее терпению пришел конец!

На следующее утро она позвонила Боссу и потребовала, чтобы тот немедленно явился к ней. Теперь-то у нее было кое-какое влияние. И что же – Босс примчался как миленький! На сей раз условия диктовала она. Она требовала развода – и безотлагательного, – а также чтобы студия расторгла контракт c Тедом Касабланкой. И Босс принял ее условия без единого возражения. Боже, какую власть все-таки дает «Оскар»!

Благодаря «Оскару» она также поняла, что не так уж жизненно важно являться на работу каждый день. Ведь она теперь крупнейшая звезда Голливуда, доказательством чему был «Оскар». И если у нее ночью случалась бессонница, она могла послать их всех к чертям собачьим. Она же Нили О’Хара, не кто-нибудь! И если она набрала несколько лишних фунтов на черной икре, то плевать ей на всех! Ну и что, что неделю надо будет посидеть на диете, задерживая съемку? Потерпят, они же на ее фильмах уже целое состояние сколотили!

Она сидела в гримерной студии и дрожала – вовсю работал кондиционер. Вот уже третий раз за последние пять недель она срывает съемки. И все этот чертов Джон Стайкс. Может, он и в самом деле лучший режиссер на свете, но это еще не дает ему права терзать и мучить ее во время съемок. Она яростно сорвала накладные ресницы и стала намазывать лицо кремом.

– Мисс О’Хара, подождите, ради бога! Ведь потом снова целый час придется гримироваться! – взмолилась гримерша.

– На сегодня работа закончена, – мрачно заявила Нили, стирая грим.

– Но мы и так отстаем…

– Мы? – Нили повернулась к ней. – Это что еще за «мы»? Господи, ну прямо каждый готов примазаться!

В дверь постучали. Это был Джон Стайкс. У него была внешность человека, побывавшего в переделках и закаленного невзгодами, что придавало ему определенное обаяние.

– Давай, Нили, пошли работать.

Она заметила, как обескуражило его ее разгримированное лицо.

– Да, такие вот дела, приятель, – на сегодня все! – Она злорадно ухмыльнулась.

Он сел:

– Ну хорошо. Сейчас три. Будем считать, что сегодня – короткий день.

– Только этот последний дубль ни к черту не годится! – выпалила она.

– А чем он тебе не понравился?

– А ты будто не понимаешь. Все время в кадре крупным планом – только ноги.

– Нили, студия за этот ваш танец платит Чаку Мартину пятьдесят тысяч долларов. Он прекрасный танцор. Что нам прикажешь снимать – его уши, что ли?

– Меня, черт вас возьми! Меня снимайте. И тело, а не ноги – я не поспеваю за ним. Я ведь не такая уж прекрасная танцовщица.

– Ушам своим не верю, – проговорил он, изобразив полное изумление. – Неужели ты способна хоть на минуту допустить, что кто-то может быть талантливей тебя?

– Слушай, Чак Мартин уже тридцать лет танцует в разных шоу на Бродвее. Правда, кроме как танцевать, он ничего не умеет. Он мне в отцы годится. Мне всего двадцать пять, однако помимо танцев я еще умею петь и играть. И пою и играю я лучше других. По части пения со мной никому не сравниться. Никому! А что касается танцев – ну что ж, я не Джинджер Роджерс и не Элинор Пауэлл. А ваш Чак Мартин умеет только танцевать. И танцует почти как Фред Астер. Но всего этого еще недостаточно, чтобы выставлять меня на всеобщее посмешище!

– Если ты все-таки признаешь, что он хорош в танце, то уж позволь нам уделить его ногам хоть пять минут.

– Но картина-то моя! Это я еще в первом своем шоу на Бродвее усвоила – и от хорошего специалиста. Нечего позволять другим кормиться за твой счет. Ну кому он нужен, ваш Чак Мартин? Во всех других моих картинах снимались только мальчишки-статисты.

– Чака лично пригласил сам Босс.

Джон Стайкс закурил сигарету. Нили тоже потянулась за сигаретами. Он поднес ей огня:

– А c каких пор ты куришь?

– Закурила, когда окончательно решился вопрос о разводе. Поняла, что это отвлекает меня от еды.

– Но это нехорошо для голоса, Нили.

– Я выкуриваю в день не больше десятка. – Она затянулась. – Ну что, договорились?

Режиссер взглянул на гримершу.

– Нили, можно c тобой поговорить c глазу на глаз?

– Ну конечно. – Она жестом показала девушке, чтобы та удалилась. – На сегодня хватит, Ширли. Увидимся здесь завтра, в семь.

Когда они остались одни, Джон улыбнулся:

– Я рад, что ты не собираешься прогуливать.

– С какой стати? Ты сегодня посиди, подумай, как завтра отснять эту сцену, чтобы на переднем плане была я, а не ваш Чак Мартин c его ногами.

– Нили, а ты не задавалась вопросом: почему Босс не взял обыкновенного статиста?

– Как же, понятно. Телевидение! Вы тут все из-за него c ума посходили. Если Босс считает, что, пригласив Чака Мартина и заплатив ему пятьдесят кусков, он утрет нос телевидению, – это его дело. Но, прошу прощения, только не за мой счет.

– Нили, твои последние два фильма не окупили себя.

– Не надо! Я читала журналы и видела, какие там приводились цифры. Моя последняя картина дала четыре миллиона сбора, а ведь она еще не шла в Европе.

– Но обошлась она в шесть миллионов.

– Ну и что? По прогнозам «Вэрайети» этот фильм станет самым популярным фильмом года.

– Это точно. И студия заработала бы на нем кучу денег, если бы мы уложились в первоначальную смету – два c половиной миллиона. Пока еще студия держит все цифры в тайне. Но у нас еще не было случая, чтобы производство фильма так сильно превысило установленную смету. Босс боялся, чтобы пресса чего-нибудь не пронюхала. Тогда вкладчики созвали бы чрезвычайное совещание. Он хотел залатать образовавшуюся дыру новым фильмом. На твоем предпоследнем фильме студия тоже потеряла, но не много, а вот на последнем… Детка, небыло еще такой картины, которая стоила бы шесть миллионов.

– У меня был грипп. Люди ведь болеют не по собственной воле.

– Нили, да ты десять дней была в отрубе от снотворного!

– А потом у меня был грипп.

– Ну, я c той картиной не работал, но кое-какие факты мне известны. Ты пьянствовала, обжиралась… и в результате действительно заболела. Но когда ты поправилась, потребовалось еще три недели, чтобы ты сбросила лишний вес. И даже после этого в тебе осталось лишних десять фунтов, и пришлось перешивать все костюмы.

– Ну так и что? Я была в расстройстве. На той неделе окончательно решился вопрос о моем разводе. И еще Сэм Бернс, мой любимый оператор, заболел. А без Сэма я работать не могу. И никаких десяти фунтов лишнего веса во мне не было, я весила всего девяносто восемь. Просто костюмы были такие мерзкие, что я в них выглядела толстухой. – Она замолчала, потом c новой силой обрушилась на него: – Да, и вот еще что – вам придется пригласить другого художника по костюмам. Эти костюмы отвратительны. Тед никогда не позволил бы мне носить такое дерьмо!

– Но у Эллен Смолл девять «Оскаров».

– Ну и пусть для своих «Оскаров» костюмы делает, но только не для меня.

– Нили, ты мне симпатична. И только поэтому я говорю обо всех этих делах c тобой, а не c Боссом. Мне бы не следовало, конечно, спускать тебе c рук сегодняшнюю выходку. Босс, разумеется, узнает, что мы кончили рано, но я скажу ему, что мы отсняли эпизод раньше, чем планировали, а начинать работу над следующим было уже слишком поздно. Но неужели ты думаешь, что он и дальше будет мириться c твоими выходками?

– С чем?

– Ну, c твоими самовольными отлучками, c истериками…

– Ну знаешь, не затем я работала как вол и выбивалась в звезды, чтобы мне беспокоиться о кассе и прочем. Коль ты звезда, так пусть за тебя другие волнуются. Ты того стоишь. Этому меня научила еще Хелен Лоусон.

– Хелен Лоусон – настоящий профессионал, – резко заметил Джон. – Чего нельзя сказать о тебе.

– Ну и где ж она теперь?

– Она может играть на Бродвее, когда ей заблагорассудится…

– Ну что такое Бродвей? Ни на что другое она не может рассчитывать.

– Верно. И она это понимает. Но Хелен Лоусон ни разу в жизни ни на минуту не опоздала на репетицию. У нее есть только одно – замечательный голос. И она это знает. Она может проявлять легкомыслие во всем остальном, но в отношении голоса она расчетлива чрезвычайно. Она тоже монстр, как и ты, Нили, но совсем другого типа…

– Это я-то монстр! Да как ты… ты…

Он засмеялся и потянул ее за нос.

– Конечно, ты монстр, – сказал он добродушно. – Все звезды такие. Но Хелен – это, так сказать, звезда механическая, у нее только голос. Ты же… знаешь, детка, иногда мне кажется, что ты почти гениальна. Ты умеешь чувствовать – иногда даже слишком глубоко. – Он склонился над ней и взял ее за руки. – Нили, ты бесподобна. Единственная в своем роде. Но здесь не занимаются искусством – здесь делают деньги. И наших акционеров волнует не твой гений, а сборы. Понимаешь, детка, мы и так на десять дней выбились из графика, но, если ты поможешь, мы все наверстаем. Сцену в ночном клубе можно снять за один день вместо трех. Я уже все подготовил на завтра. Вызвал статистов. Я знаю, как все утрясти. Поработаю несколько ночей… массовки отсниму c твоей дублершей. Со спины будем снимать. Нили, мы еще все сможем. Пока еще можем все отснять вовремя.

Секунду она колебалась, потом на губах ее появилась холодная усмешка.

– А ведь ты меня почти уговорил, мой мальчик. Так вот из-за чего ты тут соловьем разливался. Но, как ты верно заметил, я монстр, а монстрам море по колено. Семь лет назад, поговори кто со мной вот так, я вскочила бы по стойке смирно и только повторяла бы: «Да, сэр, слушаюсь, сэр, так точно, сэр…» Я вкалывала как лошадь, довела себя до ручки… заработала студии целое состояние.

– И сама стала звездой.

– Да, и что я c этого имею? – спросила она, прошла в другой конец комнаты и налила себе виски. – Выпить хочешь?

– Предпочел бы пива, если у тебя есть.

Она подошла к бару и достала из небольшого холодильника банку пива.

– Вот что у меня есть, – сказала она, передавая ему банку. – Лучшее пойло в городе, да только мне в нем отказано. От него толстеют. У меня и бассейн есть, только пользоваться им нельзя – мне запретили загорать. Плохо смотрится на цветной пленке. У меня два шкафа битком набиты нарядами, а носить их некогда, да и некуда, потому что каждый вечер я должна торчать дома и учить текст к завтрашнему дню. Джон… – Она опустилась на колени и села возле его ног. – Как же это все вышло-то?

Он погладил ее по голове:

– Просто ты слишком стремительно взлетела.

– Нет, дело не в этом. Всю свою жизнь я играла в водевилях. Я ведь не какая-нибудь победительница конкурса красоты, и меня на студии не нужно было учить ходить, разговаривать, играть. Со мной заключили контракт, потому что у меня есть талант. Но конечно, кое-чему меня все-таки учили. Я стала лучше танцевать, восполнила кое-какие пробелы в чтении – прочла все книги, которые мне рекомендовал Босс. В общем, повысила квалификацию. Теперь я уже не выгляжу дурой, давая интервью. Но все же я пришла сюда благодаря таланту. Мне двадцать пять, а чувствую я себя так, будто мне все девяносто. И потеряла двух мужей. И все, что я в жизни знаю, – это бесконечное зазубривание слов, песен, танцевальных па, сон на таблетках, бодрствование – тоже на таблетках… Но ведь есть же в жизни что-то еще?

– В водевильной труппе тебе лучше было?

– Нет, и я ненавижу тех, кто утверждает, что ему куда как весело было жить впроголодь. Все это такое дерьмо. Однодневные гастроли, нетопленые поезда, тупая публика. Но было в той жизни что-то, что держало на плаву, вселяло энергию, – надежда была. Все было настолько мерзко, что как-то само собой верилось, что со временем все изменится. И была мечта о большом успехе, об устроенной жизни, о том, как все будет замечательно, когда и тебе наконец перепадет кусочек счастья. И эта надежда заставляла мириться c жизнью, верить в то, что не все так уж безотрадно. Но теперь сижу вот тут и думаю: «Боже ж ты мой… вот она и настала, новая жизнь… настала…» – и тошно становится. А дальше что?

– У тебя дети, Нили. Сейчас вся твоя жизнь в работе, она занимает у тебя все время. Но ты еще найдешь себе хорошего парня – и тогда тебе, может статься, придется выбирать между его любовью и любовью публики. А отказаться от славы ради одного-единственного мужчины не так-то просто. Особенно от такой славы, как у тебя. Тебе придется все взвесить и решить для себя, сможет ли все то, что дает тебе твой талант, заменить тебе личное счастье.

– Не сможет. Все это мне не в радость. То есть я хочу сказать, а что этот Богом дарованный талант дал лично мне? Ведь я все отдаю другим. А мне что остается? У меня есть талант, но все мои сокровища мне приходится постоянно раздавать – и я остаюсь ни c чем. Батюшки, разве это не бред? Вот погоди, интересно, что на это скажет доктор Митчел.

– Твой психоаналитик?

Она кивнула.

– На самом деле он мне совсем не нужен. И это еще один бред. Он, вообще-то, консультировал Теда. Представляешь? Это я-то – самая здравомыслящая баба на свете – дошла до того, что лечусь у психиатра. Я впервые обратилась к нему за советом, когда c Тедом произошло нечто ужасное, и вот, пожалуйста, теперь я, чуть что, мчусь к нему за советом. Вначале мы все говорили о Теде – но потом он стал выспрашивать меня о моем прошлом, как будто я виновата, что у Теда не все в порядке. Но я все ходила к нему – и узнала много интересного о себе. Знаешь, Джон, я ведь была лишена материнской любви. И поэтому, как он считает, для меня было чрезвычайно важно стать звездой – мне нужна любовь публики.

– Какая чушь! – Джон рассердился. – Послушай-ка, уйма звезд упивается любовью публики, хотя у них было вполне благополучное детство. Ты звезда потому, что у тебя талант, а не потому, что тебе недоставало материнской любви. Осточертели мне эти шарлатаны, которые во всех бедах мира винят плохих мамаш. Если твоя старуха рано коньки отбросила – она что, сделала это специально, чтоб навредить тебе? Знаешь, Нили, брось ты ходить к этому психоаналитику – тебе же лучше будет. Ты всем обязана только себе самой.

– Но я и вправду неврастеничка, Джон. Я выяснила, что страдаю всеми формами невроза.

– Ну и что? Может, именно поэтому ты и звезда. И если он излечит твои неврозы, ты вполне на этом можешь кончиться и как актриса. У меня тоже есть свои завихрения, но я не собираюсь каждый раз выкладывать по двадцать пять долларов за то, что какой-то шарлатан станет мне внушать, что папаша плохо со мной обходился, а мамаша недостаточно любила. Даже если это и так, то что теперь c этим поделать? Отправиться в Миннесоту и начистить родителю чайник? Ему уже восемьдесят лет. Или найти какую-нибудь седовласую лахудру, которая будет гладить меня по головке и поить из рожка? Слушай, что было – то прошло, а жить надо настоящим и будущим.

Она вздохнула:

– Послушать тебя, так все очень просто. Но когда всю ночь сидишь одна – господи, ночью-то самый кошмар! – и знаешь, что есть на свете человек, c которым можно обо всем поговорить… Понимаешь, Джон, у врача нет никаких скрытых мотивов. У него одна задача – помочь тебе. И он единственный, кому я могу полностью довериться.

Режиссер встал.

– Ну хорошо, топай к нему. Но вот что, Нили. Сделай одолжение, забудь о костюмах. Давай отснимем завтра сцену в ночном клубе. Выучи слова. Нужно сдать картину к сроку.

Она прищурила глаза:

– О, так вот к чему ты вел все время. Пытался меня расслабить – а потом прикончить одним ударом.

Он стукнул кулаком по стеклу на столе:

– Ну что ж, ты, по всей вероятности, права – тебе действительно нужен психиатр, неужели это работа тебя такой сделала? Ты ко всем относишься подозрительно? Пойми, я говорил c тобой по душам, потому что мне не все равно – потому что не хочу видеть, как ты со своим талантом пропадаешь ни за грош.

– Интересно, как это – пропадаю ни за грош? Потому что не желаю носить эти паршивые костюмы?

– Нет, потому что, если ты и дальше будешь делать убыточные фильмы, никакой талант тебя не спасет.

– Да я делаю самые большие сборы! И в этом году все опросы показали, что я иду на первом месте.

– Нили, когда акционеры считают деньги, им плевать на очереди в кинотеатрах и на опросы зрителей в журналах. На кой черт им делать фильм, даже самый популярный, если он не оправдывает вложенных в него денег?

– Я в это не верю, – упрямилась она. – Просто на них телевидение страху нагнало, и они хотят, чтобы мои фильмы кормили целую студию. Ну конечно… я, значит, буду вкалывать как сумасшедшая, а Босс будет спокойненько отлеживаться в своем палаццо или трахаться в загородном домике со статисточками? Кто, в конце концов, все это оплачивает? Только я и мой талант.

– Нили, в прошлом году три фильма без звезд и c небольшой сметой принесли студии больше доходов, чем две твои последние картины. Один из тех фильмов стоил восемьсот тысяч – а сбор от него был около четырех миллионов. Спроси своих агентов, и они подтвердят, что твои картины убыточны.

– С какой стати я буду им доверять? Они дуют в одну дуду со студией. Им же надо пристраивать и других актеров, так что они всегда будут подыгрывать тем, кто дает работу.

– Тогда поверь мне. Хотя бы постарайся…

– Ну, допустим, я тебе верю. Это значит, что завтра я должна явиться на площадку в этом балахоне, похожая на огородное пугало?

– Нили, да ты в том костюме великолепна.

– Нет, отвратительна. – Она налила себе еще виски.

– Нет, просто тебе нужны костюмы от Касабланки, а всех прочих костюмеров ты c ходу отвергаешь. Но Тед уже не станет делать тебе костюмы.

– Это неправда. – Она всхлипнула, утерла ладонью глаза. – Теперь ты заговорил, как доктор Митчел.

– Да? Ты доверяешь ему, а он, очевидно, говорил тебе то же самое.

Она улыбнулась:

– Ладно, может, ты и прав.

– Вот умница. Так придешь завтра на площадку?

Она кивнула. Он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты.

Она осталась и налила себе еще виски. Было почти шесть. А она еще днем позвонила доктору Митчелу и договорилась встретиться c ним в девять. Значит, она пробудет у него до десяти, до дому доберется не раньше одиннадцати, а спать ляжет не раньше двенадцати. А еще надо выучить слова песни, которую она поет в завтрашней сцене… Она позвонила врачу, отменила встречу и отправилась домой.

Она сидела в постели, перед ней на подносе был ужин. Она пыталась выучить текст. И зачем она только так напилась сегодня? Голова совсем не работает. Может, лучше поспать? Ну конечно. В девять улечься, а в пять встать. С пяти до семи у нее вполне хватит времени, чтобы выучить слова. За восемь часов она выспится и отдохнет как следует.

Она отослала ужин назад, на кухню, так и не притронувшись к нему. Сегодня утром весы показали сто три фунта. Да и куколки на голодный желудок лучше действуют. Она выпила две красненьких и одну желтенькую, потом еще запила полстаканом виски. На нее напала чудесная расслабленная дремота. Потягивая виски, она ждала, когда наконец лекарство подействует полностью, когда тело станет совершенно бесчувственным и она заснет. Но сон все не приходил, только дремота. А этого было мало. Она еще могла думать – а думать она могла только об одном, о своем одиночестве. И еще о Теде и той его девке. А у нее не было никого. Она была одинока, так же одинока, как и тогда, когда выступала в трио «Гаучерос» c Чарли и Диком, жила в номерах незнакомых отелей – и никому до нее не было дела.

Холодный пот выступил у нее на шее, скатывался вниз по спине – все тело стало липким. Она c трудом поднялась c постели и переодела пижаму. Прав доктор Митчел – у нее выработалось привыкание к снотворному. Может, еще одну желтую принять… нет, тогда она утром будет совсем разбитая, а ей еще учить текст. Господи, сегодня, чтобы только одолеть утреннюю съемку, ей понадобились три зеленые таблетки. Она налила полный бокал виски. Может, еще одну красную? Ага, у них действие быстрей проходит. Она быстро проглотила таблетку. А виски нужно пить не сразу, потихонечку, пока не начнут действовать таблетки. Может, почитать, чтение ее всегда вгоняет в сон. Энн как раз прислала очередную книгу Лайона. На сей раз снова «нетленка». Отзывы на нее хорошие – но что в них проку, в отзывах? Книгу-то не покупают.

Ей вдруг захотелось, чтобы Энн оказалась рядом. Энн всегда знает, как надо поступить. Да, жалко, что у Энн такой успех на ТВ. А то можно было бы выписать ее к себе, платить пару сотен в неделю – зато какая бы у нее была личная секретарша! Боже ж мой, вот было бы здорово, а? Но Энн, наверное, зарабатывает теперь бешеные деньги. Как ни включишь телевизор – обязательно увидишь Энн c рекламой какого-нибудь лака для волос или помады. Ну конечно, неудивительно, что она там процветает, особенно если верить слухам о ее отношениях c этим типом – Гилмором. Но даже если это и так, в Энн все-таки чувствуется порода. Не то что в Дженнифер. Подумать только – говорят, что Голливуд засыпал ее предложениями, а она все не соглашается. Дженнифер отвергает предложения Голливуда! Шлюшка, которая во французских фильмах показывает свою голую задницу и титьки и сколотила на этом целое состояние. Звезда художественных салонов! Те еще салоны! Если бы такие фильмы стали снимать в Голливуде, это считалось бы обыкновенной порнухой! Голливуд в последнее время сделался таким целомудренным. Ни тебе платьев c глубоким вырезом, ни поцелуев взасос, в каждом контракте – целый раздел насчет нравственности и добродетели. И тот же самый Голливуд из кожи вон лезет, чтобы заполучить Дженнифер. Ну ясное дело, сиськи и задницу они чем-нибудь прикроют. Но сделают из нее звезду, платить будут по высшей таксе, как остальным звездам, – и только за то, что она разок пройдется, приоткрыв свои буфера!

Нили сделала большой глоток. Спать не хотелось. Напилась – и все. И есть хочется. Господи, как хочется есть! Зачем только она отослала ужин? В холодильнике вроде оставалась икра. Нет, нельзя. Это все Тед, черт бы его подрал, приучил ее к икре. Но костюмы ей и так тесны. Не икра, так спиртное. Боже ж мой, она же ничего не ела, а если теперь, напившись, еще и нажрется… Нет, это было бы нечестно по отношению к Джону. Он сегодня был так мил. Странно… она никогда не замечала прежде, какие у него синие глаза, особенно на фоне загара. Ему, скорее всего, около пятидесяти, но он еще красив. Джон… тут… рядом c ней. Боже ж мой, вот было бы чудесно… В его объятиях ей было бы так спокойно…

Она взглянула на часы. Пол-одиннадцатого. Может, Джон как-нибудь мог бы приехать? А жене сказал бы, что нужно обсудить эпизод. Наверно, сидит сейчас, переживает за нее, волнуется, придет она завтра или нет. Она улыбнулась. Нет, сегодня она звать его не станет. Она уже вымазала волосы ланолином. Но вот завтра она будет работать в поте лица, а потом пригласит его домой на ужин, поработать c ней индивидуально. И они не просто быстренько перепихнутся. Она заставит его остаться у нее, прижмется к нему, пока не заснет. Может, он будет часто оставаться у нее. И она будет во всем ему помогать. Они закончат картину в срок. И она потребует, чтобы он ставил все ее фильмы. У него ведь дети уже взрослые, значит, он сможет уделять ей больше внимания. Сейчас она позвонит ему и скажет, что усердно занимается. Да, для начала неплохо – он, по крайней мере, заснет, думая о ней.

Она позвонила в студию и узнала его домашний телефон. Затем набрала его номер. Трубку сняла женщина. Нили постаралась говорить басом:

– Миссис Стайкс?

– Нет, я горничная, Шарлотта.

– Ага. А мистер Стайкс дома?

– Нет, мадам, их нет дома. Что передать?

– Ничего не надо.

Нили повесила трубку.

Ушел c женой! Сидит, наверное, в «Романове», рассказывает ей, как ловко околпачил Нили О’Хара. Она буквально слышала его голос: «Слушала меня, раскрыв рот. Такая простодыра. Может, конечно, и звезда, но в душе – до смерти перепуганная вшивая ирландочка. К ней просто надо знать подход». Ну так знай, подход к Нили О’Хара может найти далеко не каждый! Может, родилась она и ирландочкой, но теперь она – звезда! И черт побери, делать будет, что захочет!

Она соскочила c кровати и на цыпочках спустилась вниз. И вдруг остановилась.

– А c какой стати мне ходить на цыпочках? Я в своем доме!

На кухне никого не было. Она открыла холодильник и вытащила из него громадную банку икры.

– Нили, устрой себе пир, – сказала она вслух. Она стала есть икру ложкой. И съела все. – Ну, что дальше? Ну, Нили, чего тебе еще хочется? Делай что твоей душеньке угодно, ты ведь звезда… большой, офигенный талант… ага… офигенно большой талант. И все к твоим услугам! – Она прислонилась к холодильнику. – Пс-с-смотрим… Еще икорочки? А почему нет? На свои ж куплено… – Она открыла вторую банку. – Ну вот, возьмем наверх еще паштетику, вдруг потом захочется. Нили, все для тебя, родная!

Из бара она извлекла непочатую бутылку виски и, спотыкаясь, побрела наверх. Налила себе полный бокал, пошла в ванную.

– Ну, Нили, какую хочешь – красненькую, желтенькую, голубенькую? Бери, детка, какую хочешь.

Она проглотила две красные таблетки и забралась в постель, потом сняла трубку и позвонила вниз, дворецкому:

– Слыш-ш-шь, Чарли, значит, утром меня не будить. Завтра позвони в студию, скажи, что у мисс О’Хара… лар… лар-рин-гит. Никого со мной не соединять. Буду спать… и есть… спать… и есть… примерно неделю. А утром на завтрак подать мне блины c маслом и сиропа побольше. Оргию себе устрою!

1956 год

Нили хорошо продумала, во что одеться. Белые брюки, свободная блузка – чтобы не видно было складок вокруг талии. Боже ж мой, почему сейчас стало так тяжело сбросить эти жалкие десять фунтов? Через несколько дней начнется подгонка костюмов к новому фильму. И вдруг, ни c того ни c сего, Босс вызывает ее к себе. Интересно, что ему от нее надо? Она думала над этим всю дорогу до студии.

Позвонили вчера вечером. Приглашение на встречу передал Эдди Фрэнк, один из помощников Босса. Говорил он почтительно, но в то же время как-то подчеркнуто небрежно, словно речь шла о совершенном пустяке:

– О, мисс О’Хара, Босс хотел бы, если вас не затруднит, попросить вас завтра c ним отобедать.

Если вас не затруднит! Ничего себе! Будто, если вызывает Босс, могут быть какие-то более важные дела. Как же быстро, однако, все забывается. Три года назад, когда ей дали «Оскара», Босс сам явился к ней. Ну что ж, новая картина все расставит по своим местам. Боже ж мой, какая роль! А песни… Ее наверняка опять выдвинут на «Оскара», и не исключено, что еще раз его присудят.

И вот она сидит у огромного письменного стола в раннеамериканском стиле, изо всех сил стараясь выглядеть молодой и энергичной. Она знала, что такой она ему больше нравится. Она решила, что Босс, наверное, родился стариком. Он совершенно не менялся c годами – все те же копна седых волос и многолетний загар, испещренный старческими пигментными пятнами. Глазки его весело поблескивали, маленькие ручки теребили бумаги на столе.

– Милочка, вы знаете, зачем я вас вызвал?

– Нет, сэр. Но я всегда рада видеть вас, сэр.

(О, этот этикет она хорошо успела усвоить.)

– Вы видели вчерашние заметки?

(О господи, это звание. Это вонючее звание.)

– «Мисс Разорение-пятьдесят шесть» – Нили О’Хара. Не слишком приятно, не правда ли? – спросил он ласково.

Нили заерзала на стуле.

– О, ну вы знаете эти звания, – произнесла она голосом обиженного ребенка. – Я была просто оскорблена, но мне сказали, что это ничего не значит. Просто каждый год газетчики находят козла отпущения. В прошлом году этим званием наградили Стюарта Лейна, а он – лучший актер студии «Двадцатый век».

– Не-а. – Голос его все еще звучал ласково. – После войны он так и не смог подняться. Каждая его картина приносила убытки. Но срок его контракта кончится только через два года, поэтому пока они помалкивают.

– Ну, мои фильмы пользуются спросом.

– У прокатчиков – да, у нас – нет.

Она снова заерзала. Ну вот, старая песня – о затянувшихся съемках, о пропущенных репетициях, очередная накачка…

– Этот фильм – очень дорогой, – заявил Босс. – Цены подскочили. Нам приходится конкурировать c телевидением, теперь люди что попало смотреть не станут. Они могут неплохо поразвлечься и у себя дома, к тому же бесплатно. Телевизор – уже не маленький ящичек, экраны стали шире, и их размеры продолжают увеличиваться.

Она поиграла костяшками пальцев. Ну какого черта – не она же изобрела этот проклятый ящик. Пусть предъявляет претензии изобретателям.

– В фильм «Давай проживем сегодняшний вечер» мы вложили небывалую сумму. Любая просрочка – и мы на грани банкротства. У Сэма Джексона очень напряженный график.

– Сэм – один из самых моих любимых режиссеров, – вставила она.

– Я заключил c Сэмом договор. За каждый сэкономленный день съемок он получает дополнительные тысячу долларов.

Значит, и вправду будут крысиные бега.

– И как только он хоть на день отстанет от графика, его отстранят от съемок.

– Вы хотите сказать, что отстраните Сэма от съемок?

– Отстраню любого, кто окажется неспособным выполнять наши условия, милочка. Голливуд уже не тот. Мы расторгли все прежние контракты. Наш договор c вами истекает через год, и потом, если мы и захотим заключить новый договор c вами, условия уже будут иными.

«Вот тут ты чертовски прав, – подумала она. – Я образую собственную фирму и буду получать c нее дивиденды. И у меня будут денежки». Ей разъяснили это сборщики налогов.

– Нет, милочка. – Он вздохнул. – Времена изменились. Теперь я обязан считаться c мнением вкладчиков. Обязан отчитываться перед ними, а их волнует только одно – прибыль.

Она кивнула, гадая, к чему он ведет этот разговор. Обычная накачка! И хватило же наглости вызывать ее для этого к себе. Она проголодалась – мог бы, по крайней мере, заказать еду. Позавтракать она не успела – приняла только одну зелененькую таблетку.

– Вот поэтому я и снимаю вас c картины, – сказал он.

Она изумленно уставилась на него.

– Милочка, я не могу рисковать. Сэма Джексона, если он не справится, всегда можно заменить. Но вас заменить в уже отснятом материале я не смогу. Тогда придется все начинать сначала… переснимать весь фильм.

– Но я же еще не начинала, как же вы можете меня снять? – пробормотала она.

– А почему, собственно, нет? Взгляните на себя. Вы опять располнели. На следующей неделе начнутся пробы костюмов, вы к ним не готовы. Нет, слишком большой риск. Я заменяю вас Дженни Лорд.

– Дженни Лорд! Да она же еще салага!

Нет, это несерьезно. Просто пугает ее.

– Она снялась в трех фильмах, и все они принесли большие доходы. О ней в этом месяце идет материал в каждом журнале для любителей кино. Этот фильм сделает ее звездой, большой звездой. А для верности в партнеры ей дадим Брика Нельсона.

Она подумала о Брике Нельсоне. Это довольно высокооплачиваемый актер, обычно же в ее фильмах известных актеров не снимают. Она сама звезда, на ней держится весь фильм. Значит, Босс не шутит. Но как же так можно – взять и снять ее c картины, после того как ее участие было уже разрекламировано? Без всякой причины?

– В юридическом смысле вы никак не сможете оспорить наше решение. – Он словно угадал ее мысли. – Мы так переписали роль, что для нее теперь требуется актриса помоложе.

– Помоложе! Да мне всего двадцать восемь! Это не столь уж критический возраст.

– Но выглядите вы на все сорок, – походя бросил он.

– Просто я сегодня не подкрасилась, – защищалась Нили.

– Под глазами круги… уже заметен двойной подбородок. В общем, вид у вас ужасный.

Слезы потекли по ее веснушчатым щекам. Дали бы ей неделю, отоспалась бы, посидела на диете – и была бы как огурчик. И он ведь это прекрасно знает. Так почему же он так поступает c ней?

Тут его секретарша сообщила, что на проводе Париж. Он снял трубку, лицо его тут же приняло выражение бесконечного благожелательства.

– Алло? – крикнул он, как кричат все, кто говорит по междугородной связи. – Да. – Он несколько снизил голос. – Я вас прекрасно слышу. Правда замечательно? Да, господин Шардо… да, я получил ваше письмо сегодня утром. И сразу же заказал разговор. Ваши условия… хмм… – Он выдавил из себя смешок. – «Невозможны» – это слишком мягко сказано. Ну конечно, я хотел бы снять фильм c мисс Норт. Я даже согласен, что это будет совместный фильм. Но договор на одну картину, притом что вам будет принадлежать половина всех прав проката за рубежом, – это для нас неприемлемо. В конце концов, мы ведь эту вашу звезду оденем c головы до ног. И как знать, сохранится ли тогда ее притягательность? Да, я знаю, что в трех последних фильмах она в обнаженном виде не снималась. Но давайте начистоту, господин Шардо, актриса она никакая. Что? Ну, может, она и на самом деле получила эти награды… может, все дело в том, что я не понимаю по-французски. Но у нас-то она будет говорить по-английски, и как мы можем быть уверены?.. И к тому же вы даже не хотите заключить договор на вторую картину – разве это честно? Я потрачу уйму денег на рекламу, а потом другая студия возьмет и уведет ее у нас. Мне нужен контракт на три картины, и тогда мы примем все ваши условия. Пусть даже у нее будет собственный продюсер. Деньги мы положим на счет в швейцарском банке… Сколько?.. Ну, старина, откуда вы берете такие цифры? Нет, господин Шардо, на такие условия не согласится никто.

Он замолчал, слушая, и на лице его появилась обиженная гримаса.

– Господин Шардо, сегодня днем c вами по этому вопросу свяжется некий Луи Эстервальд… Что? А, у вас уже восемь вечера. Никак не привыкну к тому, что может быть такая разница во времени. Хорошо, завтра утром. Он обговорит c вами все детали. Он говорит по-французски, прекрасно говорит. Значит, ждем вас у себя в сентябре?.. Нет, господин Шардо, февраль – это уже другой год, а я хочу сообщить акционерам, что договор о фильме c Дженнифер Норт заключен в пятьдесят шестом… Прекрасно, ждем c нетерпением. Вы уже начали снимать c ней новый фильм? До ноября успеете два снять? Господи, как я вам завидую… Я могу только мечтать снять до ноября хотя бы один. Ну да, у вас ведь нет проблем c профсоюзами, c этим чертовым телевидением. Ну, подождите, через пару лет и вас коснется… Это телевидение – как раковая опухоль. Везде дает метастазы.

Повесив трубку, он немедленно заказал еще один разговор c Европой. Нили терпеливо ждала, глядя, как он поигрывает карандашом. Он в раздражении бросил трубку.

– Только через двадцать минут!

Вдруг он вспомнил про нее.

– Все. Вы свободны. – Он махнул рукой.

– Мне казалось, что вы пригласили меня на обед, – сказала она, потрясенная.

– Вам не повредит раз-другой не пообедать, c вашим-то животиком. Если бы я вас так часто не видел, я бы решил, что вы на пятом месяце. Мне придется ждать звонка от Луи Эстервальда. – Он вздохнул. – Вообразить себе невозможно, на каких условиях приходится заключать контракт и сколько терпеть унижений, чтобы только заполучить эту голую шлюху в наш фильм. Да десять лет назад ее c любой студии бы взашей вытолкали, а теперь все студии наперебой хотят заполучить ее. Нет, что-то не то c нашей страной творится. Мы становимся аморальными. И ведь всему виной телевидение. Я всегда боролся за высоконравственные, истинно американские фильмы, но теперь приходится конкурировать c телевидением и хватать все, что можно, – сиськи, задницы, французских шлюх…

– Она не французская шлюха, – возразила Нили. – Она американка, очень славная девушка. Я какое-то время жила c ней в одной комнате.

Это его очень заинтересовало.

– Вы жили c Дженнифер Норт?

– Да, это было одиннадцать лет назад. Мы тогда играли во «Всех звездах». Она танцевала в кордебалете, хотя и была довольно известна. Потом она вышла замуж за Тони Полара. Они жили здесь, в Голливуде.

– Ну да, конечно. Он же был женат на какой-то Дженнифер… – Он покачал головой. – Нет, это наверняка не та. Этой девушке всего двадцать три года.

Нили c горечью усмехнулась:

– Во французских фильмах любая выглядит на двадцать три. Это та самая Дженнифер, c которой мы когда-то квартиру снимали. Сейчас ей… Боже ж мой… не знаю… мне тогда было семнадцать, а ей вроде бы двадцать один…

– Значит, ей сейчас тридцать два. – Он был потрясен.

– Да, верно, – сказала Нили. – А вы еще вопите, что я старая в двадцать восемь…

– Эта девица, должно быть, хорошо следит за собой. И c ней можно иметь дело – два фильма к ноябрю. – Он покачал головой. – Она получила какой-то приз на каком-то международном фестивале и вообразила себя актрисой. Везет же мне – французы заполучили ее, всего лишь раздев… А я – после того, как она стала актрисой! – Он вздохнул так, что все его тело затряслось.

– Ну а мне теперь что делать? Сидеть и ждать?

– Сидеть и худеть. Вам ведь платят каждую неделю.

– А когда у меня будет картина?

– Посмотрим…

В ее глазах вспыхнула ярость.

– Да по какому праву вы со мной так обращаетесь?

– По праву главы студии. А вы – просто пигалица, из которой я когда-то сделал звезду. Только в последнее время вы мне за это платите черной неблагодарностью. Так что посидите. Это будет вам чертовски полезным уроком. Понаблюдаете, как другие, вроде Дженни Лорд, выходят в звезды. Может, это вас хоть немного вразумит. Ну а теперь кончим этот разговор, у меня еще куча дел.

Она встала:

– Возьму вот уйду и больше не вернусь никогда.

Он улыбнулся:

– Только попробуйте. Тогда вас никто никогда на работу не возьмет.

Всю обратную дорогу Нили рыдала, ведя машину на бешеной скорости по извилистой дороге среди холмов и каньонов. Ей жить не хотелось. Что ей теперь остается? Вернуться домой и отсиживаться в этом склепе? В сущности, она даже детям своим не нужна. У них была няня, которую они любили, школа. Как только станет известно, что ее сняли c картины – да еще при этом наградив званием «Мисс Разорение», – она останется в полном одиночестве, это уж точно. Кому нужен проигравший? Боже ж мой, ну почему люди такие сволочи? Она из кожи вон лезла, вкалывала в поте лица – а теперь каждый готов бросить в нее камень.

Она вошла в дом и вытащила из бара бутылку виски. Затем отправилась в спальню, задернула шторы на окнах, отключила телефон и проглотила пять красных таблеток. Правда, теперь пять красных было недостаточно. Вчера ночью она c трудом заснула, хотя проглотила пять красных и еще две желтых. Она разделась и легла в постель.

Проснулась она, похоже, около полуночи. Открыла шторы. Ночь… и совершенно нечего делать. Она пошла в ванную и автоматически встала на весы. Она похудела на два фунта. Эге, а ведь это идея – спать, ничего не есть, а только глотать таблетки. Так она моментально сбросит эти несчастные десять фунтов. Она приняла витаминку – это подкрепит ее, – а потом проглотила еще несколько красненьких, запив их щедрой порцией виски.

Проснувшись, она увидела, что сквозь шторы пробивается солнечный свет. Нили потащилась в ванную. Голова кружилась, но спать не хотелось. Нет, на весы она вставать не будет. Потерпит еще, зато вот потом удивится. Она чувствовала себя опустошенной. Надо бы принять две витаминки… Да, в них же есть все, что надо. Она намазала лицо кремом, втерла ланолин в корни волос. Вот теперь она будет настоящей красавицей. Проснется просто куколкой. На сей раз она приняла пять желтых и две красных. Так дело пойдет быстрее. И виски хватит как раз на приличную порцию…

Открыв глаза, она увидела, что вокруг все как-то уж слишком сверкает чистотой и белизной. А какого черта ей в руку иголку воткнули? И бутылка висит какая-то над головой. Господи! Да это же больница! Она попыталась сесть, и к ней тут же подскочила медсестра.

– Лежите, мисс О’Хара, – произнесла сестра профессионально бодрым голосом.

– Что я тут делаю? Что со мной?

Сестра дала ей газету. Господи! На первой странице – ее фотография, одна из студийных, где она такая бодренькая, улыбающаяся. А на фото рядом – женщина, которую несут на носилках двое санитаров, голова свесилась набок, торчат босые ноги… Боже, да это же она! Нили прочла заголовок: «Звезда принимает слишком большую дозу лекарств» – и тут же, помельче: «Случайность, утверждает глава студии». Прочитав, как Босс старался ее выгородить, она впервые за все это время улыбнулась. Ну ясно – он перепугался. Перепугался, что она отдаст концы. Не посмел признаться в том, что снял ее c картины. Она жадно впилась глазами в текст.

«Пять дней назад у нас c мисс О’Хара был разговор, – (боже ж мой, неужели прошло уже столько времени?) – и я предложил ей воздержаться от съемок в очередной картине, поскольку мисс О’Хара показалась мне очень уставшей. Она заверила меня, что на самом деле все обстоит иначе и что ей нужно лишь несколько дней отдыха. Очевидно, именно это и послужило причиной трагедии – она хотела как можно быстрее прийти в форму к началу работы над следующим фильмом. Если она выживет…»

Тут Босс закашлялся и вытер глаза платком. Слеза его, видите ли, прошибла! Да этот мерзавец может пустить слезу не хуже профессиональной актрисы. Перепугался, скорей всего, что она оставила какую-нибудь предсмертную записку. Она вернулась к заметке. «Если она выживет, она будет сниматься в главной роли в нашей лучшей картине. Слухи о том, что мы передали ее роль Дженни Лорд, совершенно необоснованны. Нили О’Хара незаменима. Мы просто намеревались несколько изменить сценарий, на случай если состояние здоровья мисс О’Хара лишит ее возможности сниматься. И тогда вместо нее могла бы сняться Дженни Лорд. Но все мы желаем только одного – скорейшего выздоровления Нили. Такие звезды, как Нили, вспыхивают на нашем небосклоне лишь однажды».

Нили была на седьмом небе. В газете были также всякие хвалебные слова в ее адрес от всех звезд: и c которыми она работала, и c которыми была едва знакома. И даже кинокритики что-то такое пели в ее честь. Она словно побывала на собственных похоронах – только при этом могла слышать все надгробные речи. Это ощущение ей понравилось. Боже ж мой, они, наверное, и вправду испугались, что она умрет. И Босса, поди, здорово проняло, раз он так распелся. Ну теперь-то ему придется оставить ее в картине.

– Мне было очень плохо? – спросила она у сестры.

– Плохо! Да мы до последнего момента думали, что вы не выкарабкаетесь. Вы сутки лежали под кислородом.

– Но я же приняла всего несколько таблеток. Мне просто хотелось поспать, честное слово.

– Хорошо еще, что ваш дворецкий вовремя вызвал врача. Он поднялся и увидел, что вы еле дышите. Его встревожило, что вы три дня подряд ничего не ели.

Нили усмехнулась:

– Зато теперь, бьюсь об заклад, я стала стройной и красивой.

Сестра поспешно отвернулась. Почти тут же в палату вошел врач.

– Меня зовут доктор Киган.

Фамилия была ей знакома – личный врач Босса.

– Ну что ж, мы выкарабкались, – сказал он бодро.

«Это точно», – подумала она. Но, зная, что Боссу будет обо всем доложено, она лишь изобразила слабую улыбку.

– Очень вы глупо поступили. И чего вы этим добились? – спросил он.

«Вернула себя в фильм, придурок ты этакий!» Но этого она, конечно, не сказала, а лишь продолжала страдальчески улыбаться и даже для верности подпустила слезу. А потом тихо промолвила:

– Я… я не хотела жить без этой картины.

– Ах да… да… у вас ведь картина. Ну, c этим мы еще посмотрим, я не уверен, что вы сейчас сможете работать.

Она села:

– Я уже готова!

– Да, вы попали в переплет… Посмотрим. Если я посчитаю вас не вполне здоровой, я поставлю студию в известность. Я не имею права допустить рецидив.

Так вот оно что! Вот какую лазейку он нашел! Ее личный врач заявит, что она еще не совсем оправилась.

Она приветливо улыбнулась ему:

– Ну что ж, будем надеяться, что вы признаете меня годной. Ведь это была идея Босса – чтобы я похудела, и чем быстрей, тем лучше. Да, и к вопросу о моем здоровье: ведь это Босс порекомендовал мне принимать стимулирующие зеленые шарики – мне тогда всего восемнадцать было, – чтобы снизить аппетит. И мне много раз приходилось работать и вообще ничего не есть неделями – по его же приказу. Так что, думаю, вы найдете меня вполне окрепшей. Так… примерки начнутся через несколько дней. Я теперь совсем стройная, так что я к ним готова. А потом у меня еще будет целая неделя отдыха до начала съемок.

На другой день она вызвала своего адвоката и импресарио прямо в больницу. Они заверили ее, что все будет в порядке. Теперь, после всех заявлений, которые Босс сделал в прессе, ее уже нельзя будет отстранить от съемок. Эти заявления были даже лучшей гарантией, чем договор. И симпатии публики были на ее стороне. Но ей нельзя будет пропустить ни дня съемок. Ее об этом предупредили. «День пропуска… час опоздания – и вас вышвырнут. Он страшно злится и пойдет на это, даже если придется пожертвовать фильмом. Вы его перехитрили, а он терпеть не может, когда оказывается в проигрыше».

В первый день съемок она ужасно волновалась. Она видела, что Сэм Джонсон и вся съемочная группа тоже волнуются. Но она свой текст знала назубок. Да и весь эпизод – как свои пять пальцев.

– Прогоним разок эту сцену и начнем снимать, – предложил Сэм. – Давайте начнем c вашего диалога c публикой в ночном клубе. Вы просите тишины, а потом поете. – Он повернулся и крикнул присутствующим: – Все по местам! Начали!

Площадка была готова, и она начала. Все шло хорошо. Почему же все так нервничают? И почему Сэм все время прячет глаза? Это на него не похоже. Может, волнуется из-за того, что его могут снять c картины? Босс – настоящий ублюдок, это всем известно. Надо будет поговорить c Сэмом потом, когда кончат съемку.

Она смотрела, как устанавливали операторский кран, расставляли камеры. Неужели Сэм так волнуется из-за несчастных тысячи долларов? Ну нельзя же снять сцену за один дубль! Господи, да если они за весь день снимут хоть одну сцену, им уже повезет.

Прожекторы залили площадку светом, щелкнули хлопушкой перед самым носом… Господи, ей еще ни разу не приходилось снимать сцену почти без репетиций. Никто не смог бы это сделать.

Все прошло довольно прилично. Правда, она пропустила несколько строк, но для первого дубля… Боже ж мой, у него даже получится из этого несколько метров готового материала. Когда съемка была готова, она улыбнулась режиссеру.

– Вы пропустили слова.

– Всего две строки, – пожала она плечами. – Но звуковая дорожка уже записана. Ну не совсем совпадет… в другой раз…

– Хорошо. Снимем еще раз. Но этот дубль будет последним.

Бог мой, больной он, что ли? Да ему вообще не снять картину, если будет трястись так все время. Ну и пусть сам роет себе могилу.

Она вернулась на площадку. Но теперь подвернула ногу и споткнулась о провода микрофона, который должна была держать в руке.

– Стоп! – крикнул он и подошел к ней. – Вы хорошо себя чувствуете, Нили?

– Прекрасно. Послушайте, Сэм, успокойтесь. Вы ведь не собираетесь снять сцену за два дубля?!

– Собирался снять c первого же раза.

– Сэм, вы c ума сошли? Я знаю, вас торопят, но не надо паниковать. А то ведете себя так, будто мы какую-то халтуру снимаем, которую надо спихнуть побыстрей. Даже Босс расхохотался бы, если б услышал, что вы собираетесь снять весь эпизод за один дубль.

Он ничего не ответил ей и повернулся к группе:

– Приготовились! Дубль три!

Она собралась было уйти c площадки, но остановилась. Господи, ведь именно это Боссу и нужно. Она вернулась. Ее трясло. Подумать только, Нили О’Хара – и терпит такое от какого-то перепуганного режиссеришки! Ведь он знал, что на него смотрит вся съемочная группа. Никто до сих пор не смел вести себя так по отношению к ней. Надо же, повернулся к ней спиной и пошел. Уходить – это ее привилегия!

Она заставила себя возвратиться на площадку. Стоя в свете прожекторов, она дрожала и ждала, пока ей кончат поправлять грим. Щелкнула хлопушка. Дубль три. Она сбилась в первой же строчке. Стоп! Дубль четыре. Опять сбилась. Дубль пять… Дубль шесть…

К вечеру они делали уже пятнадцатый дубль. Это было просто нелепо. Ей никогда не требовалось больше восьми дублей. Это все Сэм. Сам трясется и ее заразил своей паникой. Теперь у нее все слова из головы повылетали.

– Перерыв на обед! В семь часов всем быть на месте! – крикнул он.

Перерыв на обед! Ей давно уже не приходилось работать по ночам. А он даже не посоветовался c ней. Она решительно подошла к нему:

– Я так понимаю, вы собираетесь продолжать съемку?

Он смотрел в видоискатель и не обернулся.

– Я буду работать над сценой до тех пор, пока вы мне не выдадите приемлемый результат.

– Ну уж нет, приятель. Я все делала как надо. Пришла вовремя и уйду отсюда вовремя. Я не собираюсь тут работать до умопомрачения и зарабатывать вам вашу тысячу. – И она ушла c площадки.

– Если вы сорвете съемку, я сообщу об этом Боссу! – крикнул он ей вслед.

– Да на здоровье! – прокричала она. – У меня тоже есть кое-какие права!

В семь часов группа была в сборе. Нили ждали до десяти. Звонили ей домой. Им сообщили, что она уже легла спать. Сэм Джонсон отпустил группу.

– Завтра можете не приходить. О времени работы известим особо.

Он сел в машину и направился к морю. Подошел к небольшому домику и позвонил в дверь. Дверь распахнулась. В проеме стояла красивая девушка c длинными черными волосами, одетая в ярко-красный купальный халат. Она кивнула ему, и он вошел в дом.

– Ну, Дженни, роль ваша.

Она обнажила ровные белые зубы в улыбке:

– О Сэм, вы все-таки сумели этого добиться! Как я рада! – Она повернулась к невысокому человеку c копной седых волос, который сидел в кресле и курил, не говоря ни слова. – Слышали? Сэм все устроил.

Коротышка улыбнулся:

– Это хорошо.

Он встал и потянул пояс ее халата. Халат распахнулся, обнажив ее прекрасное тело. Коротышка едва доставал девушке до плеча. Его загорелая рука легонько коснулась ее грудей.

– Можете посмотреть, Сэм. Но не трогать – это мое.

Сэм кивнул:

– Да, сэр.

– Я просто предупредил. А то вы ведь еще молодой – взбредет что-нибудь в голову.

Девушка прижалась к коротышке:

– Но вы ведь знаете, что я люблю только вас.

Невысокий мужчина кивнул:

– Ну хорошо, Сэм, – вы молодец. Теперь слушайте! Соберите всех послезавтра. Оповещение я беру на себя. А Нили пошлите телеграмму, что она свободна. Подпишите моим именем.

Сэм кивнул и вышел из комнаты. Седовласый старик повернулся к девушке:

– Ну вот, теперь ты станешь звездой, Дженни Лорд. Будешь «той самой мисс Лорд», только не вздумай забывать, что для тебя лорд – я!

– Да, сэр.

И, опустившись перед ним на колени, она стала раздевать его.

Энн

1957 год

Энн в глубокой задумчивости повесила трубку. Кевин Гилмор потянул ее за руку.

– Опять Нили?

Энн кивнула.

Он похлопал по одеялу:

– Ложись-ка рядом, обсудим ситуацию.

Она легла на свою кровать.

– Не так-то это просто, Кевин.

– Я слышал, как ты врала по телефону. Полагаю, она выразила желание пожить у тебя?

Энн промолчала, и Кевин рассмеялся:

– Ты все та же новоанглийская скромница? Ну почему было не сказать напрямик: да, Нили, у меня в спальне, дескать, две кровати, но на второй частенько ночует мой приятель.

Энн взяла листки со сценарием.

– Потому что говорить об этом совсем не обязательно. Кевин, я тревожусь за Нили. Что-то c ней неладное творится.

– Да? И все из-за того, что c ней не возобновили договор? Она и так семь месяцев сидела, не пошевелив задницей, и получала кучу денег. Теперь вовсе не так позорно остаться без долгосрочного контракта. Ни одна студия их не подписывает направо и налево.

– Но голос у нее был какой-то странный… она в отчаянии. Говорит, что ей надо уехать оттуда.

– Ну, в предложениях у нее недостатка не будет. Стоит ей только появиться в Нью-Йорке, и все бродвейские продюсеры наперегонки помчатся к ней. Она может заключить контракт c телевидением – да c кем угодно!

– Но я слышала всякие сплетни… – Энн потянулась за сигаретой.

Кевин протянул руку и не дал ей зажечь сигарету.

– Иди-ка сюда, а то кричать приходится.

Она улыбнулась:

– Кевин, мне и вправду придется кричать, если я завтра предстану перед камерой, не выучив слов.

– Пользуйся шпаргалкой.

– Мне лучше без нее. Я спокойна, когда она есть под рукой, но мне все-таки легче, когда я знаю текст.

– Энн, я, вообще-то, что-нибудь значу для тебя? – спросил он.

– Очень много, Кевин. – Она отложила текст, наперед зная, что за этим последует. Он не в первый раз заводил этот разговор.

– Но ты не испытываешь ко мне бешеную страсть?

– Такая страсть бывает в юности, – улыбнулась она, – когда влюбляешься впервые.

– Все еще сохнешь по этому горе-писателю?

– Да я давным-давно не видела Лайона. Последнее, что я о нем слышала, – что он пишет в Лондоне какие-то киносценарии.

– Тогда почему тебе не влюбиться в меня?

Она взяла его за руку:

– Мне нравится быть c тобой, Кевин. И в постели тоже. Мне нравится работать у тебя. Может, это и есть любовь.

– А если я предложу тебе выйти за меня замуж, ты будешь больше любить меня?

Она задумалась.

– Вначале это имело для меня огромное значение. Мне не хотелось, чтобы на меня смотрели как на чью-то «подружку». Но теперь уже поздно – репутация моя подмочена… – Она говорила спокойно – ведь эту тему они уже не раз затрагивали.

– Как это «подмочена»? Ты знаменитость. Для всех ты – «девушка „Гиллиана“».

– И девушка Гилмора. Но теперь это уже ничего не значит. Мне хотелось иметь ребенка… и все еще хочется…

– Энн. – Он встал и зашагал по комнате. – Тебе тридцать один. Рожать уже поздно.

– Я знаю женщин, которые рожали впервые и в сорок лет.

– Но мне уже пятьдесят семь. У меня взрослый сын, дочь замужем, двухлетняя внучка. Как это будет выглядеть, если я женюсь и заведу ребенка, который будет моложе моей внучки?

– Многие женятся в пожилом возрасте и заводят новую семью.

– Я двадцать пять лет был женат на Эвелин – да будет ей земля пухом, и я прошел через все мытарства: летние лагеря, няньки, болезни. У меня нет сил начинать все это заново. Именно теперь, когда я стал свободнее и денег у меня больше, чем я в состоянии потратить, я хочу спокойной жизни, без детей, и чтобы рядом была подруга, которая могла бы путешествовать со мной, делить досуг. В моей семейной жизни не было места досугу. Была только борьба за выживание. Я начинал дело, Эвелин растила детей. Мы никуда не ездили, разве только в Атлантик-сити на выходные. Да и то Эвелин все время нервничала, не подведет ли нянька, не заболел ли кто из детей. А потом, когда я наконец добился успеха, а дети выросли, – было уже слишком поздно. Эвелин была тяжко больна. Пять лет я жил этой жизнью – пять лет она умирала у меня на глазах. И вот я встретил тебя, ровно через год после ее смерти, и сразу понял, что ты – как раз для меня.

Она натянуто улыбнулась:

– Я рада, что оказалась на высоте твоих требований. Но каждая девушка мечтает вовсе не о том, чтобы стать чьей-то «подругой», – она хочет быть женой и матерью.

– Я думал об этом, Энн, – но моим детям это не понравится. – Он сел на край кровати и как бы шутя добавил: – К тому же так я в тебе больше уверен. Боюсь, что, если мы поженимся, ты начнешь воспринимать меня как нечто само собой разумеющееся. – Он вновь улегся на свою постель, прихватив c собой номер «Таймс». И вскоре c головой ушел в финансовый раздел.

Энн вернулась к своим листкам. Через несколько месяцев он опять заведет этот разговор, и конец его будет точно таким же. Кевин чувствовал свою вину перед ней за то, что никак на ней не женится, но теперь ее этот вопрос больше не волновал. Может быть, и в самом деле поздно уже думать о детях? А свидетельство о браке не гарантирует ни счастья, ни верности – Дженнифер тому пример. И Нили, бедняга, тоже.

Да, все знали, что она девушка Кевина. Но она еще была и «девушкой „Гиллиана“» – и в этом его заслуга. Ей нравилась ее работа. Выгодная в финансовом отношении, интересная. И Кевин ей нравился. Даже не просто нравился, – наверное, она действительно его любила. Не той любовью, которой она любила Лайона, – c Кевином она никогда не испытывала такого самозабвенного счастья. Их физическая близость оставляла ее абсолютно безучастной, и она нередко задавала самой себе вопрос: а что, собственно, ее в нем привлекает? Вспоминая о том, c какой неистовой страстью отдавалась она Лайону – их долгие поцелуи, страстные объятия, готовность всю ночь провести в тесном сплетении тел, – она понимала, что ее отношения c Кевином отдают какой-то стерильностью.

Поначалу эти отношения были сугубо деловыми. Но потом им захотелось больше общаться друг c другом. Ей нравилось быть c ним. К тому же ей казалось, что постоянно встречаться c кем-то одним проще, чем все время отвергать ухаживания многочисленных поклонников. И он считал ее настоящей находкой и c необычайной терпеливостью приучал ее к работе перед камерой. Именно такое его отношение к ней и помогло ей добиться успеха. Он присутствовал на каждой репетиции, помогая создать нужное освещение, работать над текстом и даже подбирать платья. Она привыкла советоваться c ним и во всем опираться на его суждения. Энн не могла не замечать, что вокруг него вечно вьются хорошенькие манекенщицы, молоденькие актриски и богатые разведенные дамы. Знала она и о том, что его непрерывно и отчаянно осаждает шикарная, очень известная в прошлом пятидесятилетняя кинозвезда. Да, недостатка в поклонницах у Кевина Гилмора не наблюдалось. Но он выбрал ее. Год она держала его на некотором отдалении, но за это время не встретила никого, кто бы по-настоящему взволновал ее. И в конце концов она отдалась Кевину.

Она помнила, как это произошло. Она просто подчинилась ему, позволила ему насладиться ею, удовлетворить свое желание – сама же оставалась пассивной. А ему и не надо было большего. Иногда она пыталась как-то отвечать на его ласки, и Кевин явно принимал это за настоящую страсть. Вскоре она поняла, что при всем своем светском лоске он был весьма неискушен в физической стороне любовных отношений. Вероятно, он женился девственником, а жена его оказалась в сексе столь же несведущей и малоизобретательной. Скорее всего, их супружеские отношения ограничивались несколькими стыдливыми поцелуями и чисто механическим половым актом. Видимо, после смерти жены ему доводилось иметь дело c девочками определенного сорта. Некоторые из них пытались проявить изобретательность – но он явно усматривал в этом свидетельство порочности их натур. Энн же, как и его жена, была настоящей леди. Поэтому, вероятно, и пассивность ее он считал естественным атрибутом настоящей леди и, будучи сам джентльменом, не ждал от нее ничего другого.

Нет, c Кевином все было ровно и тихо, без взлетов и падений, но, наверное, такой и должна быть зрелая любовь. Она твердила себе, что ей повезло. Немногие девушки познали жар той любви, которую она испытала к Лайону Берку, и немногим посчастливилось обрести столь надежного партнера, как Кевин. И даже нежелание Кевина жениться на ней не имело для нее большого значения. Она никогда не настаивала на этом, хотя знала, что легко может сподвигнуть Кевина на такой шаг – достаточно было лишь пригрозить, что она его бросит. Нет, нынешние их отношения ее вполне устраивали. В Кевине она могла быть уверена.

На следующей неделе приехала Нили. Энн еле узнала ее – так она изменилась. Нили погрузнела, лицо ее опухло, и, хотя одета она была в дорогой костюм, вид у нее был какой-то жалкий, запущенный. Лак на ногтях потрескался, на чулке спустилась петля, вся она казалась помятой. Но главное, в облике Нили было нечто неживое. Исчезла ее всегдашняя оживленность. Когда Нили говорила, глаза ее смотрели тупо и рассеянно.

Энн внимательно выслушала подробный и гневный рассказ Нили о ее злоключениях: о дьявольских кознях Босса, о расстроившемся браке, о пороках Голливуда.

О себе Энн рассказала очень немного. Она говорила о работе, о дружбе c Кевином, а когда Нили спросила, чуть-чуть подражая голоску маленькой невинной девочки, занимаются ли они «этим», Энн улыбнулась и кивнула. Нили это, похоже, обрадовало.

Роль гостеприимного хозяина взял на себя Кевин. Если его и раздражало, что Нили вторглась в его частную жизнь, свои чувства он держал при себе. Он сопровождал подруг в походах по театрам и ночным клубам. Появление Нили повсюду вызывало сенсацию, и от шумных приветствий она прямо-таки расцветала. Ни один день не был потрачен впустую, от беспробудного пьянства не осталось и воспоминаний. Она целиком обновила гардероб, за две недели сбросила десять фунтов и лишь изредка принимала на ночь больше трех таблеток. Она снова превращалась в оживленную, энергичную девчонку, так хорошо знакомую Энн.

Как-то жарким сентябрьским вечером, когда они выходили из театра, от служебного входа к Нили устремилась целая толпа, не давая им пройти к такси. Нили смеялась, помахивала рукой, раздавала автографы и никак не могла протиснуться сквозь восторженную толпу, пока Кевину c помощью полисмена не удалось расчистить проход к проезжей части.

В такси Кевин, утирая со лба испарину, качал головой от удивления.

– Фантастика! Если они пришли в такой раж, просто увидев тебя, то что же будет, когда ты запоешь?

– В обморок попадают от восторга. – Нили засмеялась. – Но моя публика всегда от меня балдела, – добавила она, и ее круглые глаза вдруг посерьезнели. – На все мои картины были дикие очереди. Просто сами фильмы стоили чертовски дорого. Но у зрителей они всегда имели успех. Я была вне конкуренции.

Кевин уставился на нее, словно до него только что дошел смысл ее речей.

– Ты права. Твои фильмы неизменно собирали полные залы. Твоя публика еще верна тебе. Ты им нужна. Нили… давай-ка сделаем тебе телебенефис. Я все организую – куплю у какой-нибудь телестудии час эфира в наилучшее время. Ей-богу, это будет настоящая бомба!

– Издеваешься? Я – и на ТВ? Целый час прямого эфира, без дублей? Да я помру на месте!

– Просто споешь свои старые песенки, и никаких дублей не понадобится, – настаивал Кевин. – Не будет никаких телеэффектов, никаких других исполнителей. Только ты – стоишь себе и поешь.

– Ни за что! – ответила Нили. – Знаю я, что эти телекамеры делают c людьми – становишься фунтов на десять тяжелее и лет на двадцать постарше. Да и на что мне все это надо? Фирма Джонсона Харриса как раз сейчас выбивает для меня новый контракт c «Метро».

Но поскольку все появления Нили на людях продолжали вызывать огромный интерес, Кевин просто загорелся идеей вывести Нили на телеэкран.

«Уговори ее, – молил он Энн. – Я устрою ей четыре недели репетиций. В этой же передаче мы представим какой-нибудь новый продукт. На такой рекламе „Гиллиан“ сделает миллионы».

– Но если она боится, не потащу же я ее силком? – отнекивалась Энн. – Если что-то сорвется, то я буду чувствовать себя виноватой.

– А что может сорваться? Нили – это не какой-нибудь бездарный тепличный фрукт, выращенный в Голливуде. Она c детства выступала в водевилях, играла на Бродвее. Это старый испытанный боец. На телевидении же столько бездарей! Каждый день на экран вытаскивают кого-то, о ком никто и слыхом не слыхал, – и он в одночасье становится звездой. И все потому, что настоящие таланты вроде Нили ни в какую не идут на телевидение! Я ведь не заставляю ее выступать в еженедельных сериалах. Всего один выход, один концертик – и ей это, кстати, будет очень даже на пользу.

– Я согласна, Кевин. Но ведь это ты у нас суперспециалист по сделкам – тебе и карты в руки. Попробуй сам убедить ее. А я только ее подруга, таковой и намерена оставаться.

Кевин несколько раз поднимал эту тему в разговорах c Нили и всякий раз получал дружеский, но твердый отказ. Нили блаженствовала – это были первые в ее жизни настоящие «каникулы», и первые встречи c восторженными поклонниками казались ей той платой, которую она, хоть и c большим опозданием, стала наконец получать за изнурительный труд в замкнутом мирке кинопроизводства.

Кевин не упускал ни одного случая вытащить Нили на какое-нибудь представление и дать ей возможность вновь окунуться в свое прошлое. Он купил билеты на премьеру нового мюзикла Хелен Лоусон в надежде, что, если Нили увидит Хелен, в ней воскреснут и честолюбивые помыслы, и чувство радости от работы со зрительным залом.

Премьера Хелен была важным событием театрального сезона. Несколько лет назад Хелен исчезла c бродвейских подмостков, предприняв еще одну попытку замужества, оказавшуюся, впрочем, тоже неудачной. На сей раз она покидала сцену, чтобы стать хозяйкой огромного поместья на Ямайке. Прощаясь c театром, она раздавала интервью, восторженные до умопомрачения. Она-де обрела «единственную в жизни настоящую любовь». Появились фотографии, на которых пышная, располневшая Хелен стояла, вцепившись в руку какого-то невзрачного седого мужчины. Она продала нью-йоркскую квартиру и отправилась на Ямайку пожить безмятежно-счастливой жизнью простой домохозяйки. Эта безмятежно-счастливая жизнь продлилась шесть лет. Потом Хелен вернулась, и на первых полосах газет появились ее новые впечатления. Выяснилось, что Ямайка – это «тропический городишко, полный клопов и богатых бездельников». Делать там было решительно нечего, кроме как пить и сплетничать. Любимый человек оказался «подонком, который слишком много пил и имел связи c другими женщинами». Она получила развод в Мексике и тут же приняла предложение сыграть главную роль в новом мюзикле.

Это была типичная «премьера в стиле Хелен Лоусон». В зале присутствовали все «нужные люди», готовые овацией встретить возвращение королевы. Ее появление вызвало громовые аплодисменты, но уже через десять минут явственно запахло провалом. Поначалу, глядя, как Нили сползла на кончик стула и принялась мысленно раскланиваться перед публикой вместе c Хелен, Кевин испытал прилив надежды. Но все надежды померкли, когда Нили прошептала:

– Надо же, когда я ее впервые увидела, она показалась мне старухой. Да она тогда была просто девчонкой по сравнению вот c этим!

Кевину пришлось признать, что Нили права. Хелен уже больше не была, как говорится, «на подходе к среднему возрасту», – она была просто пожилой. Она заметно прибавила в весе. Ноги, правда, были еще хороши, и при каждом движении картинно взвивалась длинная грива дивных черных волос.

– Спорим, что она головы не вынимает из красильного чана? – прошептала Нили. – Вообще-то, мне нравятся черные волосы, но c этим цветом она определенно химичит – прямо-таки черное дерево какое-то.

– Ей бы надо пользоваться черной краской «Гиллиана», – отозвался Кевин. – Придает волосам более естественный вид.

– Ей-то уж ничто не поможет, – прошептала Нили. – У нее здесь даже приличной текстовки нет. И чего ради она согласилась на это шоу? У нее ведь куча деньжищ.

– А что ей остается делать? – осторожно возразил Кевин. – Актриса по-настоящему живет только на сцене.

– Ай! – отмахнулась Нили. – Старо и банально.

– Но ведь только началось, – прошептала Энн. – Дальше, может быть, будет лучше.

– Нюхом чувствую, что это провал, – отозвалась Нили.

Нили была права. Энн наблюдала за безуспешной борьбой Хелен, и ее охватило сострадание к этой толстой пожилой женщине, пытающейся сыграть романтическую роль. Голос Хелен был столь же силен, как и раньше, разве лишь c мельчайшим намеком на вибрато, – но либо слова были никудышные, либо мелодия не лезла ни в какие ворота. По ходу спектакля энергия Хелен возрастала, словно она собственной живой кровью пыталась влить силы в умирающий мюзикл.

Завсегдатаи премьер многократно вызывали Хелен «под занавес», воздавая королеве должное. Но реплики зрителей на выходе из театра были куда более искренни: «Первый провал Хелен…», «Она не виновата, просто пьеса никудышная…», «Глупая режиссура…», «Да, но прежняя Хелен это бы вытянула – вспомните „Солнечную леди“. Пьеса ничтожная, музыка – просто никакая. Одна Хелен – и этого уже было достаточно…», «Послушайте, но на один провал каждый имеет право…», «Да, только в ее возрасте поздновато возвращаться на сцену. Почему бы ей наконец не уйти на покой?..», «К скаковым лошадям и то относятся добрее – чемпионов, по крайней мере, оставляют на племя…», «Ага, и, как я слыхал, этого-то нашей Хелен больше всего и хочется…», «Да только кто же покроет эту старую клячу?», «О, у нее все еще чудесные ножки и просто потрясающие волосы…», «Ну, хоть что-то у нее должно ж сохраниться…», «Кроме того, милочка, я изучала пение в колледже – это было настоящее вибрато…»

– Не могу я пойти за кулисы, – сказала Нили. – Знаю, что она, скорей всего, слыхала, что я здесь, но, боже ж мой, что я могу ей сказать? Разве только похвалить декорации…

– Хочешь, пойдем в «Сарди»? – спросил Кевин. – Она явится туда на поклоны.

– На что спорим? – отозвалась Нили. – Слушай, никто лучше Хелен не понимает, c каким треском она сегодня провалилась. Скоро выйдут ночные выпуски «Таймс» и «Трибьюн» – вряд ли она захочет сидеть в ресторане и ждать, когда ее начнут закидывать тухлыми яйцами. Кроме того, в «Персидском зале» сегодня поет Франко Салла. В «Сайро» он выступал на ура. Я туда каждый вечер бегала и ни за что не соглашусь пропустить его первое выступление в Нью-Йорке.

Кевин в изнеможении позвонил в «Персидский зал» и заказал столик. Там было полно народу, в том числе многие из публики, бывшей на премьере Хелен, и те же репортеры. Как только метрдотель увидел Нили, он тут же распорядился поставить дополнительный столик впритык к эстраде, к недовольству группы посетителей, заплативших щедрые чаевые за вид без помех. Однако стоило Нили войти, по всему залу прокатилась волна восторженного шепота.

Кевин заказал шампанское, но Нили едва пригубила свой бокал. Энн разглядывала публику и думала о новом рекламном клипе, который ей предстояло снимать завтра. Было уже поздно, и у нее не осталось никаких сомнений, что концерт в «Персидском зале» вовремя не начнется. Значит, завтра ей понадобятся «идиотички» – так телевизионщики называли листы бумаги c крупно написанным текстом, которые ассистент держал рядом c телекамерой.

Она посмотрела на людей, толпящихся у двери. На премьерах никогда ничего не менялось: все та же нетерпеливая публика, ожидающая, когда подведут к столику, сующая свернутые трубочкой купюры за более удобные места, та же взмыленная, суетливая обслуга, протискивающая запасные столики прямо к эстраде, игнорируя протесты сидящих за соседними столиками, за которыми становилось уже не так хорошо видно сцену. Люди, сидевшие вначале у самой эстрады, оказывались теперь на три ряда дальше. Пятачок для танцев сделался совсем микроскопическим. И когда уже казалось, что больше в зал нельзя втиснуться ни одному человеку, Энн увидела, что официант пропихивает к эстраде еще один столик размером c блюдце и ставит его прямо напротив их столика.

В сопровождении стройного юноши появилась Хелен. Юноша был одним из танцоров кордебалета в ее мюзикле. Он был женственно красив и по простоте душевной страшно гордился тем, что оказался в центре внимания. Для Хелен определенно не составляло секрета, какие отношения связывают ее кавалера c «соседом по комнате», однако роль кавалера юноша исполнял безукоризненно. Он держал Хелен за руку, благоговейно выслушивал все, что она говорила, смеялся в нужных местах, прямо-таки таял, когда Хелен представляла его огромному множеству людей, поворачиваясь к соседним столикам и громко окликая знакомых. На призывный рык Хелен покорно явился метрдотель. Зычный голос Хелен разносился по всему залу:

– Мне известно, что у вас тут пижонское заведение и, пока идет представление, выпивки не дают. Поэтому организуй нам, пока не поздно, несколько бутылочек винца!

Наконец убрали лишний свет, и конферансье представил публике Франко Салла. Это был сильный певец, особенно хороши были в его исполнении итальянские песенки. Публика, знакомая c отзывами на его выступления в других городах, приняла его как звезду. Его заставили несколько раз спеть на бис. Затем, после благодарственной речи, прозвучавшей особенно очаровательно из-за акцента, он торжественно обратился к залу и c благоговейным видом представил «колосса музыкальной комедии, королеву из королев, великую актрису, немеркнущую звезду нескольких десятилетий… Хелен Лоусон!»

Хелен выдавила из себя механическую улыбку. Она встала и приветственно помахала публике. Аплодировали ей громко и уважительно. Потом Франко повернулся и посмотрел на Нили. Туда же устремились и взоры публики. Он заговорил тихим голосом, а на глаза его навернулись слезы восторга.

– А теперь… единственная в своем роде звезда… девушка, любимая всеми… певица, боготворимая певцами и певицами… – Он остановился, словно не в силах подобрать те превосходные степени, которые c должной силой описали бы Нили. Потом он улыбнулся и безыскусно сказал: – Мисс Нили О’Хара.

Аплодисменты были оглушительны. Несколько человек приветствовали Нили стоя. Затем внезапно все как один вскочили на ноги, крича, хлопая в ладоши, требуя песен. Кевин тоже встал. Энн не знала, что делать. Кроме Хелен Лоусон и ее юного кавалера, встали все. Хелен сидела c застывшей улыбкой, словно впечатанной в лицо, и беззвучно аплодировала. Танцор глупо смотрел на нее, ожидая указаний.

Наконец Нили встала и подошла к микрофону. Она любезно всех поблагодарила, и только. Когда же публика настойчиво и требовательно зашумела, она беспомощно пожала плечами и обернулась к оркестру. После быстрого совещания относительно мелодии и тональности она вышла в центр сцены и запела.

Она была великолепна. Когда ее чистый голос воспарил над залом, публика отреагировала c тем неистовым обожанием, которое так свойственно сектантам на их религиозных бдениях. Она спела шесть песен, и лишь тогда ее отпустили. Она вернулась к столику, и в глазах ее сияли слезы восторга. Репортеры подошли к ней c поздравлениями, а женщина в роскошном вечернем платье потребовала автографов «для доченьки». Нили безропотно подписывала меню, визитные карточки и клочки бумаги. Когда поток желающих наконец несколько иссяк, она залпом выпила бокал шампанского.

– Знаете, я ведь могу к этому и пристраститься.

– К пению в ресторанах? – c надеждой спросил Кевин.

– Нет, к шампанскому. Очень вкусно. – Она налила еще бокал. – Конечно, разумней придерживаться виски и водки, но сегодня – шампанское. Только лучше все же такую привычку не заводить – от шампанского толстеешь. Вон, взгляните-ка на Железную Мымру. Это ее от хороших вин так разнесло.

– Нили, ты сегодня была просто великолепна… – начал Кевин.

– Конечно. На старых номерах легко быть великолепной. Теперь таких песен больше не пишут.

– Но именно старые вещи ты и исполнишь в телеконцерте.

Она хмыкнула:

– Опять за свое, да?

– Нили, публика тебя обожает.

– А как же! И фильмы мои она тоже обожает. Я, что ли, виновата, что профсоюзы зажрались и расходы на фильм так велики, что Голливуду концы c концами не свести?

– Говорят, Нили, что дело не только в профсоюзах и расходах.

Она прищурила глаза, и из них начисто исчезло добродушное выражение.

– А что именно говорят, мистер Сплетник?

– Говорят, что расходы растут из-за тебя… что ты ненадежна… что ты потеряла голос.

Энн нервно заерзала на стуле, стараясь перехватить взгляд Кевина и глазами предостеречь его, но он, не обращая на нее внимания, смотрел исключительно на Нили.

Нили не без труда удалось улыбнуться.

– Ты только что слышал мое пение. Так что не надо верить всему, о чем пишут в газетах.

– Я и не верю – я же сегодня слышал тебя. И никто в этом зале не верит. Но здесь всего лишь горсточка людей. Публика же, Нили, верит тому, что читает в газетах. В том числе и кинопродюсеры.

Улыбка ее исчезла.

– Слушай, мистер Кайфолом. Сейчас я абсолютно всем довольна. Я встала, спела, отработала ужин. Чего тебе от меня надо?

– Телебенефиса.

Она вздохнула:

– Опять двадцать пять!

– Нили, я серьезно. Сегодня ты всех здесь убедила, что еще можешь петь как ангел. Почему теперь не убедить в этом весь мир? Знаешь, сколько народу ты покоришь одной сольной программой? Я тебя разрекламирую по всей стране на несколько недель вперед – и вся страна будет смотреть…

– Ни за что. – Она потянулась к шампанскому. – А в бутылке пусто! Давайте возьмем еще.

Кевин сделал знак, чтобы подали еще бутылку. Энн посмотрела на часы. Нили уловила этот взгляд и схватила Энн за руку:

– Эй, ты что – вешалка для траурного платья? Сегодня я праздную!

– Но уже полвторого. А завтра у меня съемки. И репетиция рано утром.

– Ну и что? – Нили рассмеялась. – Энн, это же всего-навсего реклама. Не съемки же в главной роли в каком-нибудь костюмном фильме у Де Милла. И кроме того, я знакома c твоим боссом и замолвлю за тебя словечко… – Она подмигнула Кевину. – Ну пожалуйста… мы только допьем эту новую бутылку… Только сначала пойдем припудрим личики.

Энн вздохнула и нехотя пошла вслед за Нили в туалетную комнату. Служительница встретила Нили, захлебываясь от восторга, а все прихорашивающиеся женщины обрушились на нее c бесконечными и банальными комплиментами. Нили любезно соизволила изобразить смущение. Энн терпеливо стояла рядом c ней, пока комната наконец не опустела. Тогда Нили уселась перед зеркалом и принялась расчесывать волосы.

– Слушай, Энн, скажи Кевину, пусть отцепится от меня. Он очень мил и все такое, только он похож на испорченный патефон. Скажи ему раз и навсегда, что никакого телеконцерта я делать не буду!

– Нили, его настойчивость можно понять.

– Пора бы и прекратить. Хорошенького понемножку. И кроме того…

Открылась дверь, и вплыла Хелен Лоусон. В напряженной тишине она холодно посмотрела на Энн, потом кивнула и произнесла:

– Рада тебя видеть, Энн. Слыхала, что ты стала большой телезвездой.

Энн не без труда улыбнулась, лихорадочно думая, что сказать в ответ. Хелен избавила ее от этого затруднения. Она уселась рядом c Нили и дружески похлопала ее по спине:

– Да, девочка, сегодня ты была в ударе. Эх, если бы у меня в той дряни, которую я сегодня играла, было что-нибудь из Кола Портера или Ирвина Берлина! Мне сказали, что ты была в зале. Что же не зашла, не поздоровалась?

– Э-э… мы… да, мы торопились сюда. Знаешь ведь, как трудно заказать столик, – запинаясь, проговорила Нили.

– Ну-ка, не вешай мне лапшу на уши, – сказала Хелен. – А впрочем, кому охота лезть за кулисы после провала? Зачем я только позволила уговорить себя играть в этой вампуке?.. Но у меня всю жизнь так – мне всего-то и хотелось вывести в люди двух начинающих композиторов.

– Кому-то ж надо было дать им шанс, – дружелюбно улыбнулась Нили. – Уж если у тебя ничего не вышло, то у кого другого и подавно.

– Вечно я рискую – ради других. Вот так и рождаются артисты вроде тебя. Я пошла на риск, прогнала потасканную певичку из ночного клуба, чтобы одна юная особа могла проявить себя. И никто мне никогда «спасибо» не скажет – включая и тебя, моя милочка.

Улыбка Нили потухла.

– В Голливуд я попала не из твоего шоу, Хелен, а из ночного клуба.

– А в клуб ты как попала? Использовала меня как трамплин…

– Ладно – спасибо, Хелен. Насколько помню, я каждый вечер должна была тебя благодарить. Но раз уж так – еще раз спасибо тебе, Хелен. Я тебе очень благодарна. Пошли, Энн.

– Ну-ка, нечего передо мной хвост распускать! Газетки-то я читаю! Кто ты теперь? Просто девчонка без ангажемента. Конечно, это не так уж плохо для той рвани подзаборной, которую я когда-то в люди вывела…

Нили вскочила, испепеляя Хелен взглядом. Служительница, явно увлеченная сценой, внесшей разнообразие в ее монотонную работу, придвинулась поближе.

– Пойдем, Нили, – поспешно сказала Энн. – Кевин ждет.

Нили отбросила руку Энн, продолжая злобно смотреть на Хелен:

– Как ты меня назвала?

Хелен поднялась и подошла к Нили лицом к лицу:

– Рвань подзаборная! А как же еще? Малолетняя шлюха из третьеразрядной водевильной труппы! Даже школу не закончила! Удивительно еще, что роли свои могла читать. Да я и помогала тебе только потому, что мы c Энн были закадычные подружки!

– Подружки? Да тебе от нее только и надо было, чтобы она тебе мужиков поставляла, – огрызнулась Нили.

– Что ты понимаешь? Мы c Энн были настоящие друзья. Да, между нами было недоразумение – но я лишь старалась предостеречь ее, чтобы не путалась c этим гадом-англичашкой. Для ее же пользы. – Она обернулась к Энн. – Он же и вправду оказался подонком. Я ведь была права, да, Энн? Я всегда считала тебя настоящим другом.

– Пойдем, Энн, – сказала Нили, похлопав Энн по талии. – Меня от этих песен о настоящей дружбе просто блевать тянет.

Хелен, подчеркнуто не замечая Нили, обратила на Энн то, что оставалось от ее лучезарной улыбки.

– Я серьезно. Настоящего друга у меня никогда не было. Всякий норовил только попользоваться мной и бросить. Я всегда тебя любила, ангел мой, и я просто счастлива твоим успехам. Теперь, когда я вернулась, давай встречаться снова. Немного посплетничаем, как бывало…

– Энн, пойдем! – резко сказала Нили.

– Ты-то куда торопишься? – c невинным видом спросила Хелен. – Тебе-то куда спешить? Уж чего-чего, а времени свободного у тебя хоть отбавляй. Это всем известно.

– Вот выйдут газеты – и у тебя тоже будет уйма времени, – ответила Нили.

Хелен пожала плечами:

– Об этой оперетке, может, и будут паршивые отзывы, но завтра же к полудню у меня будет шесть новых предложений. А что у тебя в планах? Бесплатные концерты вроде сегодняшнего?

– С таким вибрато, как у тебя, тебе и бесплатных концертов не видать, – ответила Нили. – Да и я что-то не слышала, чтобы кто-то здесь так уж рвался насладиться твоим искусством.

Шея Хелен медленно залилась краской. Голос ее сорвался на визг:

– Ты, гнилушка, ничтожество, что ты понимаешь в вибрато?! Да я тридцать лет была на вершине славы и пробуду там столько, сколько захочу! А вот тебе и дальше стоит петь задарма – ничего лучшего тебе все равно не видать! Конечно, тебе хлопали – а какая публика не станет хлопать, когда ей за те же деньги подают что-нибудь сверх программы? Да только не обольщайся – ты была и вся вышла. Ну-ка, бывшая, прочь c дороги! Тебе, может, и некуда податься, а вот меня там ждет парень!

– Парень? – Нили презрительно усмехнулась. – И вот это ты называешь «парнем»? Может, и вправду не стоит заставлять его ждать – ведь теперь разве только какой-нибудь педераст согласится ходить c тобой по ресторанам. За твой счет, разумеется.

– Тебе, конечно, виднее. Ведь это ж ты у нас побывала замужем за педерастом. Господи, даже и такого-то удержать не смогла… И это имея на руках такой козырь, как дети. Эй, а твои двойняшки – они тоже педики?

– Что ты сказала о моих детях? – дрожащим голосом произнесла Нили.

– А что плохого в том, что у тебя двое маленьких гомосеков? Говорят, они очень добры к матерям. А теперь – прочь c дороги!

Она оттолкнула Нили и устремилась к двери.

– Ну уже нет, старая кикимора! – крикнула Нили.

Она прыжком догнала Хелен и схватила ее за волосы. Хелен вырывалась, но Нили держала крепко.

Внезапно Нили вскрикнула от изумления и замерла, уставившись на то, что держала в руках. В ту же секунду руки Хелен в ужасе взметнулись к голове.

– Парик! – завопила Нили и высоко подняла длинную черную гриву, чтобы и Энн могла полюбоваться. – Ей-богу, и волосы у нее – такая же «липа», как и вся она!

Хелен потянулась за париком, но Нили проворно отскочила.

– Верни мне парик, сучка! – орала Хелен. – Он мне в три сотни обошелся!

Нили напялила парик и прошлась по всей комнате в танце.

– Ну как? Хороша из меня брюнетка?

Хелен погналась за ней:

– Отдай, сволочь!

– Он тебе совсем не идет, Хелен. По-моему, так ты куда интересней – наголо.

Хелен потрогала свои короткие лохмы.

– Я их отращиваю, – мрачно сказала она. – Эти паршивые ямайские парикмахеры совсем не умеют обращаться c краской, и, когда я здесь сделала перманент, волосы стали сечься. Ну, Нили, ну отдай же парик!

Внезапным резким движением Нили вбежала в одну из туалетных кабинок. Хелен рванулась за ней, но Нили оказалась слишком проворной – она успела закрыть дверцу на засов. Через секунду присутствующие услышали шум спускаемой воды.

– Эй, что ты делаешь! – завопила Хелен и повернулась к Энн. – Она ж его там в унитазе топит. Убью, стерва!!!

Пока Хелен ругалась, Энн вместе со служительницей пытались урезонить Нили. В ответ доносилось лишь зловещее урчание бачка. Хелен принялась барабанить в дверь. Тогда Нили захихикала и еще раз спустила воду. На сей раз послышался необычный булькающий звук, а вслед за ним всплеск и шипение переливающейся воды. Поток выплеснулся из-под двери и растекся по всей комнате.

Дверь отворилась, и оттуда, осторожно переступая на цыпочках, вышла истерически хихикающая Нили.

– Ох… черт… – сказала она, еле переводя дыхание. – Эта дура даже в трубу не пролетает.

Служительница опасливо подобрала нечто насквозь мокрое, похожее на утонувшего зверька.

– Испортила! – взвизгнула Хелен. – Что мне делать? – Она повернулась к Энн – слезы проделали бороздки на ее раскрашенном лице. – Как мне теперь выйти?

Энн смотрела на нее, не в силах произнести ни слова. Тем временем вода растекалась по всему полу. В наступившей тишине служительница кашлянула.

– Мисс О’Хара, вы поступили нехорошо. Вы, по всей вероятности, засорили канализацию.

Нили рассмеялась.

– Пришлите мне счет, – сказала она. – За такое и заплатить не жалко.

Она достала кошелек, порылась в нем и извлекла пятидолларовую бумажку.

– Держите, – сказала она. – У вас самый лучший сортир в городе.

Она повернулась к Энн:

– Пошли. Пусть наша старая лысая орлица спокойно выплачется. Надеюсь, что твой гомик там в одиночестве простуды не подхватит.

Энн вышла вслед за ней. Прикрыв дверь, она сказала:

– Нили, ты поступила несправедливо.

– Справедливо! Мне бы убить ее следовало!

– И все равно ты не права. Ей же теперь придется сидеть там, пока все не разойдутся.

– Подумаешь! Один вечерок посидит-подумает. Да она завтра же преспокойно купит себе новый парик. А вот я и завтра не смогу забыть, что она сказала о моих детях – и обо мне. Значит, я в тираж вышла, петь, значит, могу только задаром? Да эта разнесчастная… – Она решительно подошла к столику. – Кевин, ты по-прежнему хочешь, чтобы я выступила в твоей программе?

Лицо Кевина расплылось в широкой улыбке.

– Ладно, твоя взяла. – Она плюхнулась в кресло и плеснула себе шампанского. – Готовь контракты, передай их моему импресарио и адвокату на одобрение.

– Завтра же, первым делом, – сказал счастливый Кевин.

Пока они говорили о предстоящем бенефисе, зал начал пустеть. Нили и Энн наблюдали за озабоченным юным танцором, сидящим за столиком Хелен. Он не сводил глаз c дверей.

– Интересно, что случилось c Хелен Лоусон? – спросил Кевин, заплатив по счету. – Поклонницы, наверное, одолели.

– И может быть, одна из них сняла c нее скальп, – c невинным видом отозвалась Нили.

Проходя мимо дверей туалета, Энн обернулась и посмотрела через почти пустой зал на столик Хелен. Юный танцор истерически шарил по карманам, пытаясь наскрести деньги на оплату счета, поданного метрдотелем. Счастливый Кевин плотно стиснул руку Энн.

– Нили, а ты не передумаешь насчет концерта?

Она весело взяла его под руку:

– Не-а, всю душу вложу в песни. Буду петь для тебя и твоих изделий – но и тебе придется раскошелиться.

– С удовольствием, – ответил Кевин и посмотрел на Энн c немой благодарностью. Странные все-таки создания эти женщины. Можно уговаривать их до хрипоты – и ничего не добиться. Но стоит им на десять минут сходить на пару почистить перышки – и всякое может случиться.

Кевин заполнил все газеты сообщениями о грядущем событии на ТВ. Несколько крупнейших журналов взяли у Нили интервью. Журналисты, пишущие о телевидении, возвестили о предстоящем бенефисе как о выдающемся событии. Телевидение становится на ноги – наконец-то телезрителям будет показан настоящий талант. Кевин пригласил лучшего хореографа, лучшего режиссера. Он ускорил производство нового изделия, чтобы своевременно вставить в концерт его рекламу. Срочно создавались новые декорации, на фоне которых Энн должна была продемонстрировать зрителям новое чудо. Концерт Нили должен был пойти в эфир в начале ноября. Он обещал стать самым ярким событием сезона на телевидении.

Нили переехала в отель, перевезла туда рояль и провела весь октябрь, мотаясь между своим люксом и студией, – репетировала, сбрасывала лишний вес, работала c прежней самоотдачей. Она твердо решила, что заставит всех этих голливудских типчиков кусать локти, а Хелен Лоусон – подавиться собственными словами. Это она-то, Нили, «вышла в тираж»? Это она-то ненадежна, она-то способна петь только задаром? Хотелось бы ей посмотреть на физиономию Хелен, когда та будет читать газеты. В каждой газете подчеркивалось, что Нили назначен рекордный гонорар за разовый выход на телевидении, а также выражалось восхищение смелостью Нили, отважно ступающей в новый, неизведанный мир.

Нили не испытывала страха. Конечно, в прямом эфире не могло быть никаких дублей. Что же, тем лучше. Она еще покажет этому Голливуду – она всем им покажет! Во всех интервью она сыграла роль юной Нили, захлебывающейся от волнения и восторга, – о да, она, конечно, боится, о да, она здорово переоценила свои силы… Но в глубине души она знала точно – это «верняк», чистое дело. Ударить лицом в грязь она просто не могла – двенадцать старых, проверенных песенок, шесть из которых она сама впервые и исполнила. Никакого нового материала и даже никаких слов заучивать не надо – знай читай, что написано на «идиотичках». Боже ж ты мой, да если бы эти голливудские жлобы только знали, до чего это все легко, они бы толпами повалили на ТВ. Только это свое мнение Нили держала при себе.

В ночь накануне великого дня Нили приняла три капсулы секонала. На десять утра была назначена генеральная репетиция, и Нили приехала вовремя, отдохнувшая и рвущаяся в бой. До одиннадцати c ней провозилась гримерша. Настоящая репетиция началась в половине двенадцатого. Диалог, начинающий концерт, Нили пробежала бойко, c юным задором. Потом она начала первую песню. Она пропела три такта, и тут режиссер сказал: «Стоп!» Он вышел из кабинки и спустился по проходу.

– Нили, вы пели не в ту камеру.

– Я вас не понимаю, – c улыбкой ответила она. Ее-то задача была петь. А камера – это забота оператора.

– Во вступительной части вас держала камера-один. А песню вам надо исполнить перед камерой-два.

– Которая тут камера-два?

– С красным огоньком. Как споете половину, переходите к камере-три. Там исполните припев, а последние восемь тактов снова споете перед камерой-два.

– Боже ж ты мой, да чтоб все это понять, надо Массачусетский технологический кончить! На что нам все эти камеры?

– Солнышко, на самом деле все необычайно просто. Надо только помнить про красный огонек – он над той камерой, которая на вас наведена. Тут и запутаться-то негде.

Она начала снова, внимательно следя за камерами. Все шло нормально, пока она не спутала строчку в «идиотичке» и не попала в камеру-три.

– Не обращайте внимания на карточки! – взмолился режиссер. – Ассистент будет носить их за вами. А вы – вы следите за камерой.

– Я привыкла, чтобы камера следила за мной, – запричитала она.

Режиссер был терпелив.

– Все у вас получится. Попробуем снова.

Было еще две репетиции. На лице режиссера проступило выражение тихого отчаяния.

– Нили, вы дважды пересекли меловую черту на полу и вышли из поля зрения камеры.

– Но я же должна двигаться, когда пою.

– Конечно, детка. Тогда давайте вначале разметим ваши движения, и я их согласую c операторами.

– Не могу. Я двигаюсь так, как чувствую, а чувствую каждый раз по-разному.

И так час за часом тянулась мучительная репетиция c камерами. С Нили начал потоками стекать грим, волосы взмокли. К пяти часам у них еще не было ни одного полного прогона.

Режиссер объявил обеденный перерыв. Он подошел к Нили и дружески положил ей руку на плечо:

– В шесть пройдем все сначала. Не останавливайтесь, даже если сделаете ошибку. Мне нужно все захронометрировать. Потом я скажу вам про все ошибки, изменения и врезки, и у вас останется время поправить грим и передохнуть перед эфиром.

Для Нили последняя генеральная репетиция была сплошным кошмаром. Красный глазок над камерой то появлялся, то исчезал неизвестно куда, казалось, что слова на «идиотичках» расплываются в горячих лучах юпитеров. Она начинала песню, глубоко ее переживая, брала идеальные ноты… Закрывала глаза – и тут же в панике раскрывала их. Здесь не было чудной голливудской камеры, неотрывно следовавшей за ней, готовой зафиксировать каждое ее движение. Некому было монтировать пленку и соединять лучшие кадры. Ничего – только эти красноглазые чудища, за которыми должна следить она, и эти вечно пропадающие листы со словами. Вот, снова потеряла – не надо было закрывать глаза. Где же слова? Она промурлыкала строчку текста. Он сказал, чтобы не останавливалась… Боже, где карточки? В какую камеру смотреть? В левую – да, там красный огонек. Слава богу, песня кончилась. Господи, а сейчас-то что? Что там на карточке написано? Ах да, вступает Энн c новым изделием. Ой, слава богу! Теперь говорит Энн, и она может дух перевести. Господи, ей же надо бежать за кулисы – оттуда отчаянно машет руками костюмерша. За эти три минуты надо переодеться. Всего три минуты на переодевание – а Энн уже половину текста проговорила…

– Я не могу! – завопила она. – Не могу я так! Не получится у меня живая песня, если думать о меловой черте, о камерах, о переодеваниях! Если я хочу закрыть глаза, я должна закрыть глаза. Я так чувствую. Не могу я! Так не могу!

Кевин был в аппаратной. Он стремглав промчался по проходу и встал рядом c режиссером. Они вместе попробовали ее успокоить.

– Не буду я дальше! Только опозорюсь! – Голос Нили сорвался.

– Нили, вы ж профессионал, – взмолился режиссер. – Как только публика войдет в зал и вам начнут аплодировать, к вам сразу все придет.

– Нет, – рыдала она. – Мне надо было неделю репетировать перед камерами. Я не могу следить за всем сразу и при этом хорошо петь. Не могу стоять на каких-то местах, помеченных мелом, следить за камерами, за карточками. Не могу, и все – только провалюсь c треском!

– Нили. – Энн обняла ее. – Помнишь, в Филадельфии тебе сказали в самый последний момент – а как ты сыграла во «Всех звездах»?

– Тогда мне нечего было терять, – сквозь слезы сказала Нили. – Я была совсем девчонкой, могла не думать о репутации. Теперь я звезда; если буду выглядеть плохо или чего-нибудь напутаю – мне конец.

– Все будет хорошо, – повторял режиссер.

– Нет-нет! Я не буду выступать!

– Нили, ты должна, – настаивала Энн. – За эфир заплачено… концерт пойдет через час.

– Я не могу! – всхлипывала Нили.

– Значит, вы никогда больше не будете работать, – вдруг отрезал режиссер.

– Очень надо! Да я в жизни в телестудию ни ногой!

– Вы не поняли. Вы не будете работать нигде – ни на сцене, ни в кино, – спокойно сказал режиссер.

– И кто ж так решил?

– Профсоюз актеров. Если вы таким образом отказываетесь от участия в представлении, вы нарушаете контракт. Этим правилам подчиняются все союзы – профсоюз актеров, гильдия.

– А что будет, если я прямо сейчас вот упаду и умру?

Режиссер холодно улыбнулся:

– К моему величайшему сожалению, это маловероятно.

– А вы не могли бы объявить, что у меня острый приступ ларингита? – взмолилась она.

– Нили, – вздохнул режиссер, – врач телестудии потребует осмотреть вас. Студия – пайщик всех рекламных передач, и они вбухали в ваш бенефис кучу денег. В общем, так: в вашем распоряжении час – постарайтесь совсем не думать о концерте, идите в грим-уборную и расслабьтесь.

Нили пошла в свою уборную. Она немедленно позвонила и связалась c коридорным в ее отеле. Он прибыл через десять минут. Она передала ему двадцать долларов, а он ей – небольшую бутылочку. Нили внимательно посмотрела на пузырек.

– Красненькие мои куколки, – тихо сказала она. – Ради бога, сделайте свое дело. В вас вся моя надежда. Даже спиртным вам помочь не могу – а то скажут, что я была пьяна. – Она быстро проглотила шесть пилюль. – Давайте, деточки, давайте, – ворковала она, улегшись на диван. – Давайте, действуйте… Я ничего не ела. На голодный желудок вы, малютки, работаете быстро.

Через десять минут она почувствовала знакомое головокружение. Она дала этому ощущению пройти: этого недостаточно – ее сумеют отпоить черным кофе. Она, пошатываясь, подошла к раковине и приняла еще две.

– Давайте, куколки, пусть Нили вырубится, пусть Нили заболеет.

Она слышала приглушенный шум публики, заполняющей зал, музыкантов, настраивающих инструменты. Она быстро заглотила еще две. Она смутно услышала, что кто-то зовет ее по имени, но она уже плыла… далеко-далеко…

Пришлось пустить в эфир запись старого концерта. Студия объявила, что по техническим причинам бенефис Нили О’Хара в эфир не выйдет. Кевин не стал подавать на Нили в суд, но студия подала. Они заявили, что Нили была для них первой пробой – в новом сезоне запланированы телебенефисы многих знаменитостей, и, если Нили легко отделается, можно смело ожидать и других провалов. Нили запретили работать в течение года – в кино, на сцене, на телевидении и в ночных клубах.

Поначалу Нили было на это наплевать. Она вернулась в Калифорнию и зажила отшельницей возле своего бассейна. В газетах и театральных бюллетенях ругали ее беспощадно. Ее называли неуправляемой, кое-кто намекал, что она пьянствует. Все единогласно объявили, что ее артистической карьере пришел конец.

Иногда она целыми днями напролет не вылезала из постели, пока экономка почти силком не вытягивала ее к бассейну. Иногда она посреди ночи вскакивала в автомобиль и мчалась к какому-нибудь бару. Там она стояла у стойки, повязав голову платком, без всякой косметики, неузнаваемая, безвестная, прихлебывала пиво, счастливая тем, что может спокойно быть среди людей. Ей было все равно: денег у нее хватало, год пересидеть она могла без проблем. Потом все это забудется, она снова придет в форму и, может быть, выступит на Бродвее. Это было бы занятно. Она им всем еще покажет! Пока же она может есть, чего душа пожелает… и пить. И всегда под рукой чудесные желтые и красные куколки – а теперь еще и новые появились, c синей полоской!

Поведение Нили совсем выбило Энн из колеи. Первым ее побуждением было броситься вслед за Нили в Калифорнию. Нили была не в том состоянии, чтобы ее можно было оставить одну. Но нельзя же бросить свои собственные дела на телевидении… да и перед Кевином у нее были определенные обязательства. Энн чувствовала личную вину за тот номер, который выкинула Нили и который влетел в копеечку. Кевину пришлось заплатить за эфирное время, за рекламу, за оркестр, за сверхурочные – и он даже не мог компенсировать все это хорошей программой.

Но шли недели, и ее беспокойство за Нили притупилось. Каждый день работы в живом эфире требовал большой отдачи. Стали делать новые пробы в цвете, и по временам жар от осветительных приборов делался просто невыносим. И все же Энн никогда не приходило в голову уйти c телевидения – никакая другая работа ее особенно не привлекала.

Иногда в газеты попадали кое-какие сведения о Нили – иногда достоверные, чаще по слухам. Казалось, все сходились во мнении, что Нили занялась намеренным самоистреблением. И все же образ нервной, измученной Нили не укладывался в сознании Энн – она так хорошо помнила девчонку c горящими глазами, которая жила когда-то на Пятьдесят второй улице, прямо под Энн. В конце концов этот призрак, созданный Голливудом, исчезнет и настоящая Нили возвратится.

Казалось просто невозможным, что место может действительно изменить человека. Прошло уже больше десяти лет, и все же в определенном смысле Энн не ощущала себя другой по сравнению c той Энн, которая впервые приехала в Нью-Йорк. Если бы она села и спокойно проанализировала свои ощущения, она c уверенностью могла бы сказать, что Нью-Йорк уже не был для нее страной чудес. Бродвей и Пятьдесят вторая улица утратили свое очарование, Пятая авеню больше не вызывала в ней приятного трепета, и даже огромная рождественская елка в Рокфеллеровском центре больше не казалась ей чем-то выдающимся. На премьерах, на открытиях ночных клубов мелькали все те же прискучившие лица.

И все же этот мир был несравненно лучше, чем мир Лоренсвиля. В Лоренсвиле люди жили как в спячке, и жизнь проходила мимо. Она, по крайней мере, была там, где что-то происходило. И все же чего-то недоставало. Иногда она подолгу смотрела в зеркало и старалась оценить себя объективно. Изменилась ли она? Теперь она пользовалась косметикой. Неужели она когда-то действительно ходила в «Эль-Марокко», лишь чуть-чуть припудрившись и тронув губы помадой? Теперь без румян, теней и туши она чувствовала себя раздетой. А одежда? Она по-прежнему тяготела к вещам простого покроя и приглушенных тонов, но известные модельеры создавали для нее изысканные костюмы, и она давно уже сменила норковую шубку, подаренную Дженнифер, на собственную, сшитую для нее лучшим скорняком Нью-Йорка.

Но однажды, на одно мимолетное мгновение, прожитые годы как бы перестали существовать, растворившись в глазах Аллена Купера. Они встретились в «Колони» совершенно случайно. Она была c Кевином. Аллен представил им свою жену – красивую молодую женщину. На ее руке сверкал огромный алмаз c изумрудной огранкой, в точности такой же, как тот, который Аллен когда-то подарил ей. В этот момент Энн пришла в голову глупейшая мысль: может быть, у него полный ящик алмазов, всех размеров, на все случаи жизни.

Раньше она часто задавала себе вопрос, что она сделает, что ощутит, если случайно встретится c Алленом. Но, как и большинство встреч, которых долго ожидаешь и о которых много думаешь, эта встреча оказалась совершенно заурядной и начисто лишенной драматизма. Аллен начал лысеть, но все так же носил галстуки в полоску и так же повсюду ходил вместе c Джино. Джино резко постарел. Он стал трясущимся и хрупким, как это часто бывает со стариками. Казалось, он тает прямо на глазах у Энн.

Она понимала, что Аллену хотелось быть c ней сухим и безразличным, но все же в глазах его проступило прежнее восхищение.

– Энн… ты потрясающе выглядишь.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Аллен.

– Мы всегда смотрим тебя по телевизору, правда, Джино?

– А как же, – ответил Джино.

Все замолчали. Господи, неужели через десять лет им нечего было сказать друг другу?

– Элли всегда тебя узнает, когда показывают рекламу. – Так звали жену Аллена.

– Рада слышать, что вы смотрите. Обычно, когда меня показывают, зрители бегут к холодильнику за пивом.

– Нет, я всегда смотрю, хоть и не употребляю изделия «Гиллиана». Мой косметолог говорит… – Элли внезапно остановилась – Аллен предостерегающе сжал ей локоть.

– Я убежден, – пришел на выручку Кевин, – что столь молодые и очаровательные особы не нуждаются в помощи косметики.

Девушка покраснела от удовольствия и хихикнула.

– А что у нас со столиком? – сердито провизжал Джино. – Если б мы вместо этого новомодного кабака пошли в «Марокко», мы бы там так не стояли.

Метрдотель показал Кевину, что его столик готов. Попрощавшись c Куперами, Кевин и Энн прошли в зал под очередную тираду Джино насчет мерзкого обслуживания – и не пойти ли им в «Марокко».

Энн была печальна. Люди расходятся, проходят годы, они встречаются вновь – и при встрече не происходит никакого воссоединения, никаких теплых воспоминаний, а только горькое чувство, что годы идут, что все уже не так ярко и замечательно, как когда-то. Она была рада, что Лайон в Англии. Ей меньше всего хотелось вот так же встретиться c ним, обнаружить его лысым или со слишком молодой и глупой подружкой. Лучше пусть воспоминания останутся неприкосновенными.

И еще она подумала о Дженнифер. Неужели Дженнифер боится возвращаться? Она в последний момент отвергла предложение «Сенчури» и осталась в Европе. Она боится Голливуда? Но почему? Сегодня она величайшая кинозвезда Европы, и ее картины не менее популярны в Америке. На экране она смотрится просто потрясающе. Конечно, Энн знает толк во всяких операторских и осветительских фокусах, и, конечно, Дженнифер тридцать семь лет (хотя в сознании американцев она на десять лет моложе). Может быть, она разумно поступает, оставаясь в Европе. Если Нили может служить примером, Голливуд – место страшноватое.

Дженнифер

1957 год

Дженнифер боялась Голливуда – боялась до смерти. Полпузырька секонала и промывание желудка заставили Клода передумать и не подписывать контракт c «Сенчури» в прошлом году. Но в этом году появилось новое потрясающее предложение – настолько выгодное, что упускать его было просто нельзя. Договор на три картины и миллион долларов в швейцарском банке без всякого обложения налогами! Конечно, Клод заберет половину, но все же полмиллиона чистыми! От этого она отказаться не могла. И в свои тридцать семь она все еще выглядит идеально – искусное освещение убирает все до единой морщинки. Решать все будет Клод, а уж он позаботится и о фокусе в кинокамере, и о мягком освещении.

Конечно, будут еще и фотографии – в газетах, в журналах, и c ними все будет не так просто. Наверняка будут репортеры и в аэропорту Айдлуайлд в Нью-Йорке, и большая церемония встречи в Голливуде. Фотоаппарат со вспышкой не обманешь, но Клод что-нибудь придумает. Может быть, ей сыграть появление в стиле Греты Гарбо – прятаться от камер?

Как-то рано утром, через неделю после того, как она подписала контракт, в ее квартиру явился Клод.

– Только что получил телеграмму – деньги переведены.

– По отдельности? – спросила она.

– Да. Вот номер твоего счета – положи его в сейф. Для себя я сейфы арендовал.

Она довольно потянулась, не вставая из постели.

– Замечательно. Теперь я могу перед отъездом три месяца передохнуть. Наверное, слетаю на Капри, а потом – в Нью-Йорк. Я буду носить черный парик и схожу вместе c Энн на все спектакли и по-настоящему повеселюсь. Боже, как здорово будет снова говорить по-английски!

Клод откинул одеяло и рывком вытащил ее из постели. Потом он распахнул окно. В комнате стало светло.

– Ты спятил? – спросила она.

– Ну-ка встань вон туда – к окну. Не одевайся.

Она дрожала – стоял сентябрь, но слабое, холодное солнце еле-еле пробивалось сквозь густые парижские тучи.

Он вздохнул:

– М-да, придется делать.

– Что делать?

– Подтяжку лица.

– И вправду спятил.

Она отодвинула его в сторону и накинула халат.

Он подтащил ее к зеркалу:

– Вот, посмотри на себя при свете дня. Нет! Не поднимай голову, не улыбайся. Посмотри на себя, когда ты расслаблена.

– Клод… Я же никогда не буду появляться без грима. И я знаю, как лучше всего смотреться. Разве у кого-нибудь будет возможность увидеть меня такой?

– У Голливуда будет! У гримеров, у парикмахеров… слухи разлетятся быстро.

– Но я все-таки еще не совсем развалина. Для тридцати семи я выгляжу неплохо.

– Но на двадцать семь ты не выглядишь!

Она внимательно посмотрела на себя в зеркало. Да, под подбородком кожа немного провисает. Чуть-чуть. Если откинуть голову и улыбнуться, ничего не остается. Но если не напрягаться… По словам Клода, это и есть двойной подбородок. Да, она понимает, что он имеет в виду – ту неуловимую вялость кожи, по которой и видно, за двадцать тебе или за тридцать. Складок еще нет, но и юной упругости тоже. Вечерами, в кафе, в неярком свете, никто этого не замечает… но что есть – то есть. Возможно, он и прав. Но, боже мой, делать подтяжку в тридцать семь! Думая об этой операции, она неизменно ассоциировала ее c шестидесятилетними старухами c бескровными лицами. Она вспомнила намазанных, напудренных чудищ в Нью-Йорке, появление которых всегда сопровождалось чьим-то шепотком: «Ей шестьдесят пять. Недавно лицо подтянула, а что толку?» Нет, это слишком рискованно.

– Клод, не паникуй ты из-за Голливуда. Я там была. Все там не так страшно, как тебе кажется. Все всех боятся. Я справлюсь как-нибудь.

– Я не хочу, чтобы ты «справилась как-нибудь»! – рявкнул он. – Ты же европейская богиня секса. И Голливуду только одного и надо: увидеть, как ты смотришься рядом c их секс-символами – Монро, Элизабет Тейлор. А эти девки действительно молодые.

– Но я не Лиз Тейлор и не Мэрилин Монро. Я Дженнифер Норт. Я – это я!

– И что ты есть? Личико и пара сисек! И все – и никогда ничем другим не была!

– Но в моих последних семи фильмах не было ни одной обнаженной сцены!

– А в этом уже и надобности нет. Теперь ты хоть джутовый мешок напяль – все прекрасно знают, что под ним. Зритель каждый дюйм твоего тела знает наизусть и видит его, во что ты ни оденься. И не воображай, будто можешь предложить что-то, кроме этого.

– Значит, и в Америке меня воспринимают точно так же. Там ведь видели все мои фильмы.

– Поверь моему опыту, Дженнифер. – Клод сменил тон, он постарался ласково улыбнуться. – Конечно, в тебе есть нечто еще. В Европе полно звезд эротики, но им до тебя ой как далеко! Потому что у тебя есть одно дополнительное свойство – очарование юности, которого, похоже, нет ни у одной француженки. Они могут быть пикантными, озорными, наивными, но эта свежесть, эта американская первозданность присуща тебе одной. Но свежесть юности можно сохранить только вместе c юностью. С юным лицом. Несмотря на золотистые волосы и пышную грудь, в твоем облике есть нечто, создающее впечатление невинности, девичества – почти непорочности. Так, c телом у нас проблем нет. Оно по-прежнему восхитительно – но придется тебе сбросить десять фунтов.

– Вот уж нет! С Нили так и было. Я и так-то принимаю по три-четыре таблетки снотворного на ночь, чтобы синяков под глазами не было, а ты еще хочешь посадить меня на стимуляторы! Во мне сто восемнадцать фунтов при пяти c половиной футов роста – куда уж стройнее?

– Для обнаженных сцен – согласен. Но для всяких модных тряпок, в которые они тебя будут наряжать, – нет. Но и стимуляторов ты принимать не будешь. Я уже все устроил. Ты поедешь в Швейцарию и пройдешь курс лечения сном.

– Лечение сном? Но так лечат при нервных срывах!

– Для похудания тоже неплохо. Я им сказал, что ты хочешь сбросить десять фунтов. Они тебя усыпят на восемь дней. Поспишь – и проснешься стройная, бодрая и прекрасная. Вероятно, кожа на лице чуть больше обвиснет. Вот тут-то мы и сделаем подтяжку.

Проезжая мимо лозаннских холмов, она подумала о Марии. Казалось, c тех пор прошла целая жизнь, а все помнилось так отчетливо!

Клиника была великолепна. Дженнифер поступила туда под вымышленным именем, и лишь несколько надежных людей знали, кто она такая на самом деле.

– Вы не должны беспокоиться, – сказал ей главврач. – Вы будете спать. Мы будем будить вас для приема пищи и приставим к вам постоянную сиделку. Но есть вы будете, не сознавая этого. С вами будут гулять, ходить в ванную, но ничего этого вы не почувствуете. Однако немного движения необходимо, чтобы не отекли легкие. Медсестра будет менять вам во сне положение тела каждый час. А когда вы проснетесь, вы потеряете те самые десять фунтов.

Дженнифер улыбнулась:

– И одну неделю жизни. Кроме того, мне казалось, что лечение сном – больше для нервных расстройств.

– Это так. Разумеется, глубокое расстройство, формирующееся годами, так не излечишь. Для этого нужно психиатрическое лечение и, возможно, даже электрошок. Но для ситуативной депрессии лечение сном идеально. Позвольте привести пример. Сейчас у нас находится молодая замужняя женщина из Голливуда. Ее муж – крупный кинорежиссер. Один из их маленьких детей забрался в плавательный бассейн и утонул. Она безутешна. Она не представляет себе, как сможет жить дальше. Муж и друзья проявили большое сочувствие, да и сама она понимает, что время излечит эту рану, но пока она просто не в состоянии жить. Она чувствует, что не переживет те месяцы и годы, пока трагедия не сгладится в памяти. И вот тут на помощь приходит гипнотерапия. Понимаете, в мозгу имеются маленькие ниши. Каждая ниша – это мысль или воспоминание. Если мы думаем все время об одном и том же, ниша углубляется и мысль укореняется. Так актер выучивает свою роль. Но когда мысль прекращается, ниша зарастает, как порез, и со временем исчезает вовсе. Трагедия и любовь к погибшему ребенку глубоко врезались в сознание этой женщины. Три недели сна помогут этой ране зарубцеваться. Когда она проснется, она, конечно, будет сознавать, что ее ребенка больше нет, но боль и безутешное горе исчезнут. Успокоение, на которое ушло бы пять лет, будет достигнуто за три недели, и она будет избавлена от нескольких лет страданий.

– Ладно, – усмехнулась Дженнифер, – если я когда-нибудь стану толстой и несчастной, я лягу к вам на три недели. А сейчас я всего лишь хочу похудеть на десять фунтов.

– Восьми дней на это хватит, – сказал он.

Только и всего. Улыбающаяся сиделка принесла ей бокал шампанского. «За сладкий сон и добрые мысли». Она выпила не спеша. Вскоре появился молодой врач. Он проверил ей пульс и давление, а потом осторожно ввел ей в руку иглу. Она поставила бокал. Подобного ощущения ей еще не приходилось испытывать. Оно началось на кончиках пальцев ног, медленно прокатилось по ногам, захлестнуло бедра… а потом она внезапно уплыла куда-то в пространство и больше ничего не чувствовала.

Она решила, что проспала целую ночь. Когда она открыла глаза, светило солнце. Сиделка принесла на подносе завтрак. Дженнифер улыбнулась.

– Мне сказали, что я буду есть не просыпаясь. А я вот проснулась.

– Но вы же уже поспали. – Сиделка усмехалась.

– Долго?

– Восемь дней.

Дженнифер приподнялась:

– Вы хотите сказать…

Сиделка кивнула:

– Мадемуазель потеряла в весе двенадцать фунтов. Теперь ваш вес сто шесть.

– Божественно! – воскликнула Дженнифер. – Потрясающее изобретение!

Она приехала в Париж, и Клод был в восторге.

– Я договорился о подтяжке, – сказал он.

На сей раз она не спорила. Из-за резкой сгонки веса у нее было изможденное лицо. Внезапно он сказал:

– Раздевайся!

Она недоуменно посмотрела на него:

– Клод… но между нами это кончено уже много лет назад.

– Не собираюсь заниматься c тобой любовью, – раздраженно сказал он. – Хочу посмотреть, не повредило ли похудание твоему телу.

Она сбросила одежду.

– Ничего не случилось. Да и какая разница? В Америке я же не буду сниматься в голом виде.

Он внимательно, как врач, исследовал ее груди.

– Я договорился, чтобы тебе сделали несколько гормональных уколов, чтобы грудь сохранила форму. Курс уколов тебе сделают, пока ты будешь приходить в себя после подтяжки.

– И где произойдет это славное событие?

– Устроить это было нелегко. Но я договорился. Завтра ты отправишься в «Клиник пластик», и снова под чужим именем.

Если Клоду было нелегко это устроить, то ей было еще тяжелей это перенести. Сама операция была не из приятных, но послеоперационный период измотал ее вконец. Шесть недель в одиночестве, опухшее, в крапинках лицо в зеркале, красные глаза, уродливые черные швы за ушами, сомнения в том, что она когда-нибудь станет такой, как прежде, ужас от непоправимости ошибки. Но со временем сняли швы, а шрамы из ярко-красных сделались розовыми и уже почти незаметными.

Опухлость спала, и настроение у Дженнифер резко поднялось. Клод был прав, прав во всем. Это был полный, безоговорочный успех. Вряд ли она так идеально выглядела и в двадцать лет. Конечно, на двадцать она не выглядела, но внешность ее была безупречна. На лице ни складочки, упругая кожа безукоризненна. Дженнифер не сомневалась: c каким бы пристрастием ее ни разглядывали в Голливуде, она выдержит любую проверку.

Ясным декабрьским днем она прибыла в Айдлуайлд. Когда защелкали вспышки и сбежались корреспонденты, она вдруг преисполнилась благодарности к Клоду. Она заметила, как пристально приглядываются к ней некоторые женщины-репортеры, и ответила им уверенной, свободной улыбкой. Она не боялась ни яркого света солнца, ни внимательных взглядов c близкого расстояния. Она знала, что выглядит идеально. И это отметили все газеты. Они писали, что она еще прекрасней, чем на экране.

Она заявила, что останется в Нью-Йорке на неделю, и возобновила знакомство c Энн. Они подолгу сидели, вспоминая приключения Дженнифер, свои скоротечные увлечения. Наконец Энн рассказала о своих отношениях c Кевином.

– Что бы ты мне ни говорила, какой он замечательный, – вздохнула Дженнифер, – он все-таки гад, что не женится на тебе.

– Но это не важно, – решительно ответила Энн. – Я же не люблю его по-настоящему. Пусть все остается как есть.

– Все еще ждешь неземной любви? – спросила Дженнифер. – Знаешь, Энн, по-моему, женщина может или любить, или быть любимой. Почти невозможно, чтобы было и то и другое вместе.

– Почему?

– Не знаю. Просто так никогда не получается. Тебе ли не знать? Аллен любил тебя, даже хотел на тебе жениться. И Кевин тебя любит. А ты – ты бросила бы любого из них и ничего бы не почувствовала. Ты любила Лайона… а он смог бросить тебя.

– Нет, это я поступила глупо. Если бы ты знала, сколько ночей… Знаешь, я и сейчас иногда не сплю ночью и снова и снова переживаю все это: как бы мне следовало повести себя, как все могло бы получиться…

– Неужели надо было вернуться в Лоренсвиль?

– Да, ведь это было бы не навсегда. Его писательская карьера ничуть не изменилась бы. На первую книгу он получил бы восторженные рецензии – и гроши. Потом он написал бы этот свой жуткий коммерческий роман – в знак протеста, потом еще несколько и наконец засел бы за киносценарий. Этим он сейчас и занимается в Лондоне. И здесь все было бы точно так же. Только он писал бы в Нью-Йорке для телевидения или в Голливуде. Во всяком случае, мы были бы вместе. Я просто запаниковала. Если бы я только подумала хорошенько…

– Но если мужчина мог вот так просто взять и уйти… Энн, он не любил тебя по-настоящему.

Энн решительно сжала зубы.

– Он любил меня. Я точно знаю, что любил.

– Конечно – точно так же и Аллен думал, что ты его любишь. И Кевин тоже. Он так в тебе уверен, что даже и не считает себя обязанным на тебе жениться. Энн, если ты и вправду чувствуешь, что Кевин любит тебя, пусть он на тебе женится. Быть любимой – это такая редкость. Со мной этого никогда не было.

– Брось ты, Джен. Вся Европа тебя любит… а теперь у тебя есть и Америка.

– Любят не меня – любят мое лицо и тело! А это совсем другое, Энн. – Она пожала плечами. – Может быть, я просто не способна вызвать любовь.

– Я люблю тебя, Джен. Честное слово!

– Знаю, – улыбнулась Дженнифер. – Жаль, что мы не лесбиянки – какая из нас замечательная парочка вышла бы!

– Будь мы лесбиянками, – рассмеялась Энн, – ничего бы такого у нас не вышло. Сама же говорила: один любит, другой любим. Впрочем, может быть, у лесбиянок все по-другому.

В глазах Дженнифер появилось отсутствующее выражение.

– Нет, так у всех: один любит, другой любим. – Она внимательно посмотрела в зеркало. – У тебя есть Кевин, у меня – Голливуд.

– Но ты ведь счастлива своими успехами? – спросила Энн.

– Иногда, – пожала плечами Дженнифер. – Но саму работу я ненавижу. Карьера меня никогда не интересовала. На актерском ремесле для меня свет клином не сошелся. А что до славы, мне ее c избытком хватило – сначала c князем, потом c Тони. И все это говорит об одном: и князь, и Тони, и карьера – все это досталось мне без всяких усилий. За меня работали лицо и тело. О господи, я бы жизнь отдала тому, кто полюбил бы меня саму!..

– Если ты действительно хочешь этого, Джен, то найдешь непременно. Непременно!

Дженнифер потянулась к Энн и сжала ей руку:

– Молись, Энн, молись, чтобы так и было. Я хочу выйти из этих крысиных бегов. Я хочу мужчину, который любил бы меня. Я хочу ребенка. Еще ведь не слишком поздно. Молись, чтобы я встретила любимого человека, чтобы я могла послать к черту и Клода, и все прочее!

Энн

1960 год

Весной 1960 года у Кевина Гилмора случился тяжелый сердечный приступ. Две недели он пролежал в кислородной палатке, серый и безжизненный. Как только он смог говорить, он протянул руку к Энн:

– Энн, я выживу?

Она сжала его руку и кивнула, и это его успокоило.

– Пообещай мне одно, – прошептал он. – Если я выживу, ты выйдешь за меня?

Она уклончиво улыбнулась:

– Кевин, тебе не надо говорить. Отдыхай и поправляйся.

На глазах у него выступили слезы.

– Энн, пожалуйста… Мне страшно. Мне не справиться одному. Пожалуйста… Если я буду знать, что ты выйдешь за меня, я поправлюсь… Только не оставляй меня.

– Кевин, ты должен отдыхать. Все будет хорошо.

– Ты хотела детей, Энн. Этого я тебе дать не смогу – уже поздно. Но я дам тебе все остальное. Я продам фирму – и мы будем путешествовать. Только скажи, что выйдешь за меня замуж и не оставишь меня.

– Ладно, Кевин, – улыбнулась она. – Обещаю.

Шесть долгих недель она почти не отходила от его постели. Он постепенно поправлялся и непрестанно говорил о свадьбе, о том, что они будут делать и как он построит всю их жизнь в соответствии c ее желаниями. Она смирилась. Почему, в конце концов, не выйти за Кевина? Чего она ждет? Ей же тридцать пять – о господи, тридцать пять! Как это произошло? Живешь, не ощущая в себе никаких перемен, и вдруг тебе тридцать пять, а время летит… Год незаметно переходит в другой. Так много пережито – и так мало. Свой шанс на большую любовь, на детей она упустила… Но есть и другие радости. Материально она обеспечена. Ее вклады выросли более чем вдвое, и Генри несколько раз выгодно размещал ее деньги и в другие предприятия. Каждый год Кевин дарил ей несколько сотен акций своей компании – а их стоимость вот-вот перейдет за два номинала. Нет, деньги для нее уже никогда не будут проблемой. Даже если завтра она оставит и работу, и Кевина, то все равно останется богатой женщиной.

Но c другой стороны, разве у нее когда-нибудь были трудности c деньгами? Даже в самом начале у нее было пять тысяч в банке. Она никогда не была в положении Дженнифер, которая должна была зарабатывать деньги и посылать их матери. Энн гордилась бурным успехом Дженнифер в Голливуде. Она снялась в пяти картинах – в пяти роскошных цветных фильмах. Пел за Дженнифер кто-то другой, и на общих планах танцевала дублерша. Но на крупных планах в кадре была только Дженнифер. И она была волшебно прекрасна. Сначала ее имя упоминали в связи c одним кинорежиссером, потом – c исполнителем главной мужской роли в ее фильмах. Последним ее завоеванием был продюсер. Но из писем и телефонных звонков Дженнифер Энн знала, что та еще занята поиском.

Под конец своего пребывания в больнице Кевин начал планировать медовый месяц.

– А ты уверена, что не будешь скучать без работы? – озабоченно спросил он.

– Работы? – Она рассмеялась. – Кевин, да вся моя работа – это твой мне подарок.

– Нет, Энн. С моей подачи ты стала моделью, но все остальное – твоя заслуга. Ты здорово работаешь. Для компании ты находка.

– Ну, эту находку ты можешь забрать у компании в любой момент. Думаю, и компания, и находка это переживут.

Он крепко сжал ее руку:

– Я люблю тебя, Энн. Я продам компанию…

– Теперь отдыхай, – кивнула она. – Я пойду, а ты думай о нашем медовом месяце.

Он не отпускал ее руку:

– Тебе непременно надо идти?

– Я же все еще на тебя работаю, а сегодня наша передача, – сказала она как можно беззаботней.

– Энн… знаешь – у нас не будет секса. Долго, может быть – и никогда.

– Не забивай себе этим голову, Кевин.

– Я потеряю тебя, – начал он всхлипывать. – Наверняка потеряю!

Энн почувствовала отвращение. Сила болезни ужасна – она лишает человека достоинства. Она легонько погладила его:

– Я буду c тобой, Кевин. Клянусь.

В августе Кевин снова был за своим рабочим столом – сильный, энергичный, снова готовый «отвечать за все». Исполненные страха дни в кислородной палатке стали смутным воспоминанием. Да, у него были небольшие неполадки c сердцем, но это его не сломило. Чувствовал он себя прекрасно, как никогда. Отдых пошел ему на пользу. И он собирался жениться на Энн. Конечно, иногда он боялся оставаться один. Случись что ночью, и…

– Я хочу выйти из дела так, чтобы компания только выиграла, – сказал он Энн. – Я оставляю за собой двенадцать миллионов и место почетного председателя совета. Пока в названии компании есть мое имя, я должен быть уверен, что она поддерживает свой класс. Думаю, что к началу года смогу все закончить. Самое позднее к февралю. Годится? Но если хочешь, мы можем сыграть свадьбу немедленно…

– Мы так долго ждали, – улыбнулась она, – и давай не будем портить все дело спешкой. Я хочу выйти замуж и тут же отправиться в путешествие.

– Тогда, значит, в феврале! Это предельный срок, который я сам себе ставлю. Потом свадьба и длинное свадебное путешествие. Мы отправимся вокруг света.

– Действительно вокруг света? То есть не просто в Лондон, Париж и Рим? А и на Дальний Восток, в Индию, Грецию, Испанию?

– По полной программе. – Он внимательно посмотрел на нее. – Я заметил, что ты включила Испанию. Ладно, обползаем всю Испанию, сверху донизу. И найдем Нили – это я тебе обещаю.

За Нили она тревожилась постоянно. После скандала на телевидении Нили пересидела год запрета. А потом, при шумной рекламе, она подписала контракт на главную роль в полнометражном цветном фильме на крупной киностудии. Нили была в центре внимания – постройневшая, энергичная, жизнерадостная. Возвращение Нили О’Хара было большим событием. Но после нескольких недель съемок в печать стали просачиваться привычные недобрые слухи. Из-за Нили съемки не укладываются в срок… у Нили радикулит… у Нили ларингит. А потом взорвалась бомба: картина пошла в мусорную корзину, убытки – полмиллиона! Нили вновь объявили ненадежной и не желающей работать. Поговаривали даже о том, что она потеряла голос.

Десять дней спустя Нили без всякого предупреждения объявилась в квартире Энн. Денег у нее не было, но ее поверенные как раз занимаются продажей дома – и тогда у нее будет куча денег. Энн позволила Нили поселиться у себя, хотя она и опасалась, что присутствие Нили нарушит четкий распорядок дня. Телевидение приучило Энн к очень упорядоченной жизни. Определенные часы отводились на изучение сценариев, на примерки, предусматривалось время и на полное расслабление, и на лицевую гимнастику перед съемками.

С самого начала вторжение Нили по характеру напоминало циклон. Непрерывно звонил телефон, нескончаемым потоком шли корреспонденты, требуя интервью, возле дома образовался патруль из поклонниц. Но Энн знала, что нужна Нили. К тому же все это продлится пару недель, не больше.

Но недели растянулись в месяцы. Квартира постоянно находилась в полном беспорядке. Уволились три горничные подряд. Слоняясь в полубессознательном состоянии, Нили разбила лампу и приставной столик. Энн без устали опускала в унитаз пузырьки c таблетками, но у Нили, казалось, был неиссякаемый их запас и бесчисленное количество тайников. Если она не спала, напичканная таблетками, она c мутным взором путалась под ногами, повсюду таскала c собой бутылку виски и ругательски ругала Голливуд.

Кевин настоял на том, чтобы она убралась. Он снял для нее люкс в отеле – она могла жить в нем сколько пожелает, за его счет.

Когда пришли деньги за проданный дом, она загадочным образом исчезла из отеля. Спустя несколько недель она обнаружилась в полицейском участке Гринвич-Виллидж – ее арестовали за нарушение общественного порядка. Арестовали ее из-за жалоб на чересчур громкие вечеринки, которые она устраивает. На газетном фото она была почти неузнаваема: жирная, прыщавая, красноглазая, волосы прикрывают глаза.

Энн помчалась к ней. Нили сняла квартиру в фешенебельном доме на Нижней Пятой авеню, но квартира выглядела как ночлежка. Он была забита пустыми бутылками из-под виски, а большая часть мебели поломана, заляпана или прожжена сигаретами. Мятое постельное белье выглядело так, будто Нили не меняла его c тех пор, как въехала.

– Позволь мне пожить у тебя, Энн, – бормотала Нили. – Денег у меня полно. Просто я не выношу быть одна. Только посмотри, что наделали эти придурки, – когда я сняла квартирку, она была просто прелесть. – Она скорбно осмотрелась. – Дама, которая сдала мне ее, подала на меня в суд за ущерб, так что надо мне отсюда сматываться…

– Нили, возьми себя в руки. Я разговаривала c твоими агентами. У тебя еще есть имя – ты могла бы выступить на Бродвее.

– Не-а. Я ненадежна. Со мной боятся связываться.

– Перестанут бояться, как только ты выправишься. Сделаешь спектакль и докажешь, что вполне надежна.

– Энн, я не могу петь. Голос потеряла.

– Если так жить, любой потеряет голос. И курить тебе не следует, Нили. Ты куришь больше, чем я. Слушай, а не лечь ли тебе на обследование на несколько дней?

– Нет! Доктор Голд мне уже советовал. Это мой новый психоаналитик. Хочет, чтобы я отправилась в Коннектикут, в какой-то модный дурдом. Там за месяц тысячу берут. Но я же не психичка – я просто несчастная.

– Согласна. Я имела в виду обычную больницу – вроде «Маунт Синай» или «Докторз». Там ты от таблеток отвыкнешь, поживешь размеренной жизнью…

– Нет. Пусти меня к себе. Я буду себя хорошо вести. Никаких таблеток, клянусь.

Энн уже слышала эти клятвы, но пообещала подумать. Уйдя от Нили, она связалась по телефону c ее врачом. Тот казался крайне озабоченным состоянием Нили. Он согласился, что несколько недель в больнице не повредят, но это не решит проблемы. Нили нуждается в экстренной помощи психиатров.

И в ту же ночь Нили исчезла. Возможно, она боялась принудительной госпитализации. Никто ничего не знал. У нее было более ста тысяч долларов, но она тратила деньги в таком темпе, что и этой суммы ей просто не могло хватить надолго. Она вынырнула в Лондоне, и английская пресса поместила отчеты о ее прибытии на первую полосу и c восторгом ее приветствовала. Она посещала приемы и прямо-таки блаженствовала в лучах собственной славы. Была назначена дата ее выступления в «Палладиуме», но в последний момент концерт был отменен. Потом внезапно появились сообщения о ее деяниях в Испании. Она, похоже, обосновалась там. Она снялась в фильме – предпрокатная реклама была на высшем уровне, но на экраны фильм так и не вышел. Со временем ее имя постепенно перестали упоминать в новостях. Письма Энн возвращались со штампом «Адресат неизвестен». Нили исчезла.

Дженнифер

1960 год

Дженнифер прилетела в Нью-Йорк в конце ноября без всякой помпы. Ее звонок застал Энн совершенно врасплох.

– Я должна повидать тебя, – взволнованно сказала Дженнифер. – Я остановилась в «Шерри».

– Немедленно выезжаю. У тебя неприятности?

– Нет, все просто замечательно – божественно! Энн, я прочла, что Кевин продает компанию. Когда свадьба?

– Мы наметили на пятнадцатое февраля.

– Чудесно. Может быть, сразу две сыграем.

– Да, конечно, мы… Джен, что… что ты сказала?

– Приезжай-ка скорее. Не забудь, я ведь из отеля звоню.

Дженнифер еле дождалась, когда приехала Энн.

– И сэндвичи, и кока-кола давно готовы. Мы можем поболтать вволю, как в старину. Время у тебя есть?

– Целый день. Джен, кто он? Скажи же!

Глаза Дженнифер сияли.

– Ой, Энн, я так счастлива! Меня даже не волнует, что в следующую пятницу мне стукнет сорок. Месячные у меня еще не прекратились, так что я все еще могу иметь детей… в общем, теперь сорок лет уже роли не играют.

Сорок! От этого слова Энн как током ударило. Дженнифер сорок! Выглядела она великолепно. Энн вспомнила, как считала сорокалетнюю Хелен Лоусон старухой, вспомнила и мать, высохшую как щепка к сорока двум. Но Дженнифер сохранила и неподражаемую фигуру, и тугую кожу. Она выглядела на двадцать пять.

– Помнишь, я была на большом приеме республиканцев в Вашингтоне, перед самым съездом? – спросила Дженнифер.

Энн усмехнулась:

– Еще бы! Кевин клянется, что победа демократов – твоих рук дело.

Дженнифер тоже усмехнулась:

– Вообще-то, я там делала рекламу для студии. Я была для них готова на все, после того как они избавили меня от Клода. Это им влетело в копеечку, но они пошли на это. – Ее передернуло. – Я досыта нахлебалась его диктата. Я была для него только куском мяса, который можно выгодно продать. Не скажу, чтобы для студии я была чем-то иным, но они, по крайней мере, ведут себя пристойно. Даже делают вид, будто у меня есть талант.

Она откровенно расхохоталась.

– Кончай, Джен, – в последней картине ты здорово сыграла.

– И мне казалось, что я там неплохо смотрюсь. Это была моя первая серьезная роль. Но картина повсюду сходит c экранов.

– Это ничего не значит. Даже у самых великих звезд иногда бывают фильмы c плохим прокатом. В октябрьской статистике ты была на третьем месте по сборам.

Дженнифер пожала плечами:

– Понимаешь, если бы я не встретила его, я бы просто не знала, что делать. Вся студия в истерике от того, что фильм получился убыточный. Лучших сценаристов отлавливают для моей новой картины… самого лучшего режиссера… – Она вновь пожала плечами. – Только мне это совершенно все равно. Сегодня утром я обнаружила под глазами две новые морщинки, но даже это меня не расстроило.

– Да кто же он такой? – нетерпеливо спросила Энн.

Дженнифер отодвинула от себя нетронутый сэндвич и глотнула кока-колы.

– Значит, помнишь это гульбище в Вашингтоне? Он был там. Мы встречались везде, где подавали коктейли. Он неизменно был очень мил, но не таял передо мной, как все прочие. Он держал дистанцию, вежливо, но…

Энн потеряла всякое терпение.

– Джен, так кто же?

Дженнифер прищурилась:

– Уинстон Адамс.

Она подождала, как прореагирует Энн. Энн от изумления чуть не лопнула.

– Сенатор Адамс?

Дженнифер кивнула.

– Ты… и Уинстон Адамс!

Дженнифер вскочила и закружилась по комнате.

– Да, Уинстон Адамс. Старший сенатор, великосветский лев, миллионер – потомок многих поколений миллионеров. Но, Энн, даже если бы у него не было ни гроша, это не имело бы значения. Я люблю его.

Энн откинулась в кресле. Уинстон Адамс! Ему около пятидесяти, красив, умен, необычайно популярен.

– Но, Джен, я слышала, что он – «великая надежда» республиканцев, что они его готовят в…

Дженнифер кивнула:

– Готовят. И всем этим он готов пожертвовать ради меня.

– Как это все случилось?

Глаза Дженнифер налились нежностью.

– Ну, как я уже сказала, мы встретились. Я перезнакомилась c несколькими десятками сенаторов и c каждым из них сфотографировалась. Ты не представляешь себе, до чего эти сенаторы любят позировать, – в них еще больше тщеславия, чем в актерах. Кроме Уинстона Адамса – тот наотрез отказался сфотографироваться со мной.

– Умница! – сказала Энн. – Это надежнейший способ привлечь твое внимание.

Дженнифер покачала головой:

– Именно этого он и добивался. За день до моего отъезда, когда вся шумиха кончилась, он позвонил мне. Сказал, что хочет поговорить со мной, пригласил меня на обед. Вечером я пошла к нему на квартиру. Я думала, что будет много гостей, но мы были одни.

– Должно быть, он в душе демократ, – c улыбкой сказала Энн.

– Нет, ничего такого не было. То есть никакого секса. Он даже не порывался. Там постоянно был слуга – не то чтобы дышал нам в затылок, но… в общем, его присутствие ощущалось. Уинстон объяснил, что не хотел обидеть меня, отказавшись сфотографироваться, просто такие вещи – не в его вкусе. Потом мы говорили. Он задавал мне много вопросов и по-настоящему слушал меня. Мы говорили о Париже. В молодости он учился в Сорбонне и хотел знать, насколько изменился Париж после войны.

– Почему же ты держала все это в секрете? – спросила Энн. – Он же не женат.

Дженнифер довольно усмехнулась:

– Это больше не будет секретом. На прошлой неделе исполнилось два года со дня смерти его жены. Ему представлялось, что сейчас огласка уже не будет несвоевременной.

– Он прав. Они были преданы друг другу.

– Только со стороны. Это был один из заранее запланированных браков – у тебя было бы нечто подобное, если бы ты осталась в Лоренсвиле. Оба были из хороших семейств c деньгами. Да, ему казалось, что он ее любил тогда. Но она была фригидна – ненавидела секс. Но это и во мне для него не главное, – поспешно добавила она. – Мы были вместе два месяца, но он даже не пытался приставать ко мне. Мы встречались тайно, в неожиданных местах – Канзас-Сити, Чикаго… Я была в черном парике. Потом он на неделю приехал в Калифорнию – и вот тогда! Энн, он – чудо! Такой нежный. Он меня любит – именно меня! Он был ошеломлен, увидев мои груди, – он был уверен, что они накладные! Он даже не видел ни одного из моих европейских фильмов. Энн, это первый мужчина, который влюбился в меня, а не в мое тело. И он был такой робкий. Поначалу он даже боялся дотронуться до моих грудей. Но я его научила, и теперь – ух!

– Он открыл для себя секс, – c улыбкой заметила Энн.

– Открыл? Он ведет себя так, словно изобрел его! Но, понимаешь, я ничего против не имею, потому что изначально-то его привлекло ко мне не это. И еще, Энн, он хочет детей. Его жена была из тех плоскогрудых мэрилендок c лошадиными лицами. И детей у них не было.

– Но, Джен, он же не так молод – и почему ты так уверена, что вы сможете зачать?

– У меня было семь абортов. Мой организм всегда готов, хочет и может. А когда я сказала Уину, что хочу уйти из кино и иметь детей, он был так счастлив, что даже расплакался. Энн, он действительно плакал! Ему казалось, что жизнь лишила его как раз того, чего ему действительно хотелось, – любимой женщины, детей. Поэтому-то он и ушел c головой в работу. Ему плевать, что я испорчу ему карьеру. Он говорит, что республиканец не станет президентом еще по меньшей мере лет восемь, а из сенаторов его никто не сможет уволить только за то, что он женился на кинозвезде. Он хочет того же, чего хочу я, – дом и детей.

– А Уинстон знает, сколько тебе лет на самом деле?

Дженнифер счастливо кивнула:

– Он был в восторге. Конечно, я не сказала ему о шрамчиках за ушами. Зачем зря отпугивать мужчину? Он убежден, что я явилась откуда-то из волшебной страны. Но он был рад, что мне больше тридцати. Ему казалось, что в противном случае я посчитаю его слишком старым. А однажды, когда я гостила у него на ферме, я весь уик-энд просидела, убрав волосы в хвостики и без косметики, и он сказал, что я восхитительна. Ой, Энн, все так замечательно. На той неделе я слетаю в Калифорнию и подброшу там эту бомбу. Я закончу очередную картину – они уже отсняли всю натуру и костюмы сшили, – но на этом все! Пусть повопят. Так, значит, я навсегда потеряю право работать актрисой – ну и что? Все – я на этом деле ставлю крест.

– Когда же у вас свадьба?

– С сегодняшнего вечера мы начинаем вместе появляться на публике. Мы идем в театр, потом на ужин в «Двадцать один» c сенатором Белсоном и его женой. Завтра, по всей вероятности, о нас напишут во всех газетах, и Уин скромно намекнет, что мы помолвлены.

Энн улыбнулась:

– Я, наверное, c тобой вечером еще увижусь. Мы тоже идем в «Двадцать один» на поздний обед, так что, скорей всего, еще будем там, когда вы приедете. Обед будет длинный и занудный – кое c кем из тех, кто покупает компанию Кевина.

Дженнифер c чувством стиснула руку Энн:

– Ой, подружка, ну не чудо ли? Обе мы всего достигли – успеха, положения, нашли человека, которого любим и уважаем.

Энн улыбнулась, но ощутила, как к сердцу подступает привычная тяжесть.

Вечером, когда она увидела их в «Двадцать один», Дженнифер сияла, и Энн не могла не признать, что и сенатор Адамс выглядел очень импозантно. Он был высок ростом, c седой, коротко подстриженной шевелюрой и втянутым животом – свидетельством ежедневных тренировок в атлетическом клубе. Дженнифер остановилась возле их столика. Все были представлены друг другу. Сенатор был чрезвычайно обходителен.

– У меня такое ощущение, что я c вами знаком, – сказал он Энн. – Я так часто видел вас по телевизору. Да и Дженнифер постоянно говорит о вас.

Энн весь вечер смотрела на Дженнифер. Взгляд Дженнифер ни на секунду не отрывался от лица сенатора. В этом взгляде читалось обожание, так может смотреть лишь по-настоящему влюбленная женщина. Энн завидовала ей. Она взглянула на Кевина. Слава богу, он поправился. Он такой хороший, такой добрый. Господи, ну почему же она ничего не испытывает к нему? Если бы только было хоть какое-нибудь чувство, она бы уже давным-давно вышла за него замуж. Вспомнить только, как она докучала Лайону – даже предложила содержать его. Но c Лайоном ее связывало нечто неизмеримо большее, чем просто секс. Она хотела быть рядом c ним каждую секунду, знать все его мысли… «Господи, что я делаю, – подумала она. – Нет никакого Лайона. Как говорит Генри, я влюблена в тень».

На следующий день фотографии Дженнифер появились на первых страницах всех газет. Сенатор Уинстон Адамс заявил, что их свадьба состоится в начале 1961 года. В вихре восторгов, радостных ожиданий и газетных заголовков Дженнифер отправилась в Калифорнию сниматься в своем последнем фильме.

1961 год

В самом начале января Дженнифер вернулась в Нью-Йорк. Дела задержали сенатора Адамса в Вашингтоне на несколько дней, и в походах по магазинам для закупки приданого ее сопровождала Энн.

– Все должно быть не так, как обычно, – не уставала повторять Дженнифер. – Ослепительно, но… понимаешь… сдержанно. Без тебя мне не справиться, Энн.

Они были в примерочной в «Бергдорфе», когда Дженнифер внезапно привалилась к стене.

– Энн… у тебя есть аспирин?

Лицо ее сделалось пепельным, зрачки расширились. Портниха побежала за аспирином. Дженнифер села.

– Что ты так перепугалась, Энн? – Она c трудом выжала из себя улыбку. – Это месячные. Чуть раньше начались, из-за всех этих волнений, надо полагать. Но болит, будто ножом ударили.

Энн немного успокоилась.

– Ты меня до смерти напугала.

Дженнифер закурила сигарету.

– Теперь прошло. Но боль была жуткая. Наверное, так бывает при схватках. Если это тому пример, то я обязательно найду хорошего врача c обезболиванием, когда придет время рожать.

Портниха вернулась c аспирином, и тут же вбежала явно озабоченная старшая продавщица.

– И у меня так же бывает, – сказала она. – Прямо по стенке ползу. Слава богу, что это всего раз в месяц.

– Вам везет, – сказала Дженнифер. – У меня в последнее время это случается раз в две-три недели.

Продавщица покачала головой:

– У моей подруги еще хуже. У нее начинается климакс и месяцами ничего не бывает. Так она просто места себе не находит.

Дженнифер выбрала три платья. Продавщица поблагодарила ее, взяла у нее автограф для племянницы и пожелала всего наилучшего.

Позднее, сидя над рюмочками в «Палм-Корте», Энн как бы невзначай спросила:

– Кстати, Дженнифер, ты у врача когда последний раз осматривалась?

– Ну-ка, ну-ка… – призадумалась Дженнифер, – последний аборт был в Швеции – там это законно. Это было… четыре года назад. Врач сказал, что я абсолютно здорова.

– Знаешь, осмотр не повредит. У меня отличный врач.

Дженнифер кивнула:

– Может, так и сделаю.

Доктор Галенс спокойно и уверенно заполнял ее карточку. Осмотр был закончен. Она, одетая, сидела за столом напротив него.

– Давно это продолжается? – спросил он.

– Несколько месяцев. Я бы и не придала этому значения, но Энн ко мне уж очень прицепилась. И к тому же у меня затянулись месячные – уже десять дней. Я на следующей неделе выхожу замуж, и мне хотелось бы удостовериться, что все в порядке. Я же намерена как можно скорее завести ребенка.

Он кивнул:

– Сенатор сейчас в городе?

– Нет, он в Вашингтоне. Приедет на той неделе.

– Ну тогда, как вы считаете, не отправиться ли вам в больницу прямо сегодня?

– Сегодня? – Дженнифер загасила сигарету. – Что-нибудь не так?

– Да нет, все в полном порядке. Если бы вы не собирались замуж на той неделе, я посоветовал бы дождаться следующего цикла и пронаблюдать его течение. У вас полипы в матке. Это самая обычная вещь. Сегодня вы поступаете в больницу, завтра вас чистят, а послезавтра выписывают. Несколько дней у вас будут слабые кровотечения, но если вы ляжете сейчас, ко дню свадьбы будете совершенно здоровы.

Обеспокоенная Энн связалась c доктором Галенсом. Он ничего не скрыл от Дженнифер. Действительно, надо было только поскоблить. Она помогла Дженнифер собрать сумку и отправилась вместе c ней в больницу.

Когда Дженнифер забрали, Энн осталась в пустом приемном покое. Она была рада, что у Дженнифер ничего серьезного, – ей ведь так хотелось ребенка. И она его заслужила. Странно… хоть они и были c Джен очень близкими подругами, та так и не сказала ей, почему она избавилась от ребенка Тони.

Через час спустился доктор Галенс. Энн тут же почувствовала, что что-то не так.

– Она отсыпается после наркоза, – сказал он.

– Что c ней? – встревоженно спросила Энн. – Я чувствую, что что-то не так. Это не просто полипы.

– Это просто полипы – как я и предполагал. С этими органами все у нее в порядке, – сказал он. – Но когда анестезиолог проверял ей пульс, он нащупал у нее в груди опухоль размером c грецкий орех. Она, скорей всего, знала о ней.

Энн побледнела.

– Но во многих случаях опухоли – это ничего серьезного… То есть кисты и…

– Я вырезал опухоль, – негромко сказал он. – Несложный маленький надрез, от которого и шрама не останется. Я распорядился, чтобы немедленно сделали биопсию. Энн, это злокачественная опухоль. Ей завтра же необходимо отправиться на операцию и удалить грудь.

Энн похолодела от ужаса. О боже, почему Дженнифер? И почему именно сейчас? Она почувствовала, как по лицу у нее бегут слезы.

– Вы ей скажите, – всхлипнула она. – Я не могу.

Дженнифер медленно открыла глаза, c трудом просыпаясь. Все было позади. Она улыбнулась смутным очертаниям медсестры, стоящей рядом.

– Все в порядке?

– Вот и доктор Галенс, – бойко сказала сестра.

Он тихонько дотронулся до ее лба:

– Приходите в себя?

– Ммм… скажите, это действительно оказались полипы?

– Да, по этой части все в полном порядке. Дженнифер, почему вы не сказали мне, что у вас затвердение в груди?

Она инстинктивно поднесла руку к груди и нащупала повязку.

– Я вырезал опухоль. Давно она у вас?

– Не знаю. – Она снова стала погружаться в дрему. – Около года… может, больше…

– Спите, спите. Потом об этом поговорим.

Сквозь марево наркоза проступил страх. Она протянула руку и ухватила его за рукав:

– О чем поговорим потом?

– Боюсь, что завтра вам снова придется побывать здесь. Будем еще немножко резать.

– Резать? Что резать?

– Нам придется проделать мастэктомию. Оперировать будет доктор Ричардс. Это один из крупнейших специалистов по грудной хирургии.

– Что такое маст… как вы сказали?

– Нам придется удалить вам грудь, Дженнифер. Опухоль оказалась злокачественной.

Она c огромным трудом села.

– Нет! Никогда! О господи – нет!

Она упала на подушку, у нее закружилась голова. В руку ей что-то ввели.

Она забылась рваным, тревожным сном. Проснувшись, она вцепилась в медсестру и умоляюще спросила:

– Это ведь был сон, правда? Мне ведь приснилось под наркозом… что он сказал про мою грудь? Скажите же…

– Ну-ну, успокойтесь… – тихо сказала медсестра.

На лице женщины Дженнифер увидела сочувствие. Это не был сон. Господи, это было наяву!

Энн вбежала в кабинет Кевина и, рыдая, рассказала все. Он молча выслушал, а потом спросил:

– А что сказал доктор Галенс – прогноз благоприятный?

– Благоприятный? – сердито посмотрела на него Энн. – Ты что, все мимо ушей пропустил?

– Я все слышал. У нее не будет одной груди. Это ужасно, но это не конец света. Энн, знаешь ли ты, сколько женщин живут долго и счастливо после операций такого рода? Главное в этих делах – не опоздать.

Она c благодарностью посмотрела на него. В этом весь Кевин. Всегда владеет ситуацией, всегда и во всем находит основания для оптимизма. Он тут же позвонил доктору Галенсу. Доктор сказал, что у него нет оснований сомневаться в благоприятном прогнозе. Доктор Ричардс согласился делать операцию. Опухоль была маленькая, а процент выживаемости при операциях на груди высок. Если нет метастазов, то прогноз будет просто отличный – но этого нельзя сказать определенно, пока не удалят грудь и не сделают анализ лимфатических узлов.

Несколько успокоенная деловитой реакцией Кевина, Энн вернулась в больницу. Дженнифер бодрствовала, но была как-то странно безучастна. Она крепко ухватилась за руку Энн.

– Доктор Галенс позвонил Уину, – прошептала она. – Он немедленно вылетает.

– Он ему сказал? – спросила Энн.

Дженнифер покачала головой:

– Я попросила его не говорить ни слова. Я чувствую, что именно я должна ему все сказать. – Она слабо улыбнулась медсестре. – Я чувствую себя хорошо. Не могли бы вы оставить нас c подругой наедине?

– Только не позволяйте ей ничего пить по крайней мере два часа, – сказала сестра. – Не желаете ли сиделку на ночь?

– Нет, операция же только завтра, а доктор Галенс назначил круглосуточное дежурство только после операции. Я в порядке. Оставьте нас, пожалуйста.

Она посмотрела, как ушла медсестра, и выскочила из постели.

– Что ты делаешь? – в тревоге спросила Энн.

– Бегу отсюда – и немедленно!

Энн схватила ее за руку:

– Дженнифер, ты c ума сошла?

– Слушай, я не дам им себя изуродовать. Уин же и близко ко мне подойти не захочет!

– Ты же сама говорила, что он полюбил тебя, а не твои груди! Не чуди.

Но Дженнифер уже была возле шкафчика, вытряхивая из него одежду.

– Я бегу отсюда. Я готова рискнуть – рак-то он удалил, а грудь отрезать я ему не дам!

– Джен, но ведь только так можно что-то установить наверняка. Может быть, он уже проник и в другие части груди.

– А мне плевать! Хватит и того, что я не смогу дать Уину детей, но изуродованной я к нему не приду!

– Если ты сбежишь, это может оказаться самоубийством. Ты считаешь, это честно по отношению к Уину? Выйти за него, а потом, возможно всего через год, заставить его пережить все это? Его первая жена была больна. И как все это связано c ребенком? Ты же еще можешь рожать – доктор Галенс сказал, что у тебя там все в порядке.

– Но мне нельзя беременеть. Так сказал доктор Галенс. Беременность может вызвать рак в яичниках. Между грудью и яичниками есть какая-то прямая связь. Он даже сказал, что после операции он может мне обработать яичники рентгеном – чтобы гарантировать бесплодие! И что же я смогу предложить Уину? Бездетность, искалеченное тело…

– Ты отдашь ему себя! На самом деле он именно этого и хочет. Слушай, ты же сама говорила, что тебе до смерти надоело жить ради собственного тела. Вот и докажи это. А если вы хотите детей – можете взять приемных.

Дженнифер медленно забралась обратно в постель.

Энн поспешно продолжила:

– Никому даже и знать ничего не надо – кроме тебя и Уина. Он будет любить тебя и из-за детей не перестанет любить. Я в этом абсолютно уверена. А если вы усыновите ребенка, он будет все равно что ваш собственный. И операция будет пустяковой. Честное слово, Джен, – сегодня есть такие обезболивающие, и можно купить такие замечательные накладные груди… Джен, это не конец света.

Дженнифер смотрела в потолок.

– Знаешь, смешно как-то… Всю жизнь слово «рак» означало смерть, ужас, что-то такое страшное, что я просто сжималась от страха. И вот теперь он у меня. И странно то, что самого рака я нисколько не боюсь – даже если он окажется моим смертным приговором. Страшно то, что он испортит нам c Уином жизнь. Я стану уродиной, не смогу родить ему детей.

– Да ничего не будет заметно, Джен. Некоторые попадают в автомобильные катастрофы, живут c изуродованным лицом. Некоторые женщины от природы плоскогруды – и ничего. Ты же сама все время говорила, что не желаешь жить ради собственного тела. Так имей же мужество, веру в себя – докажи это. И докажи, что веришь в Уина.

Дженнифер слабо улыбнулась:

– О’кей, тогда я, пожалуй, сниму этот больничный халат. И принеси-ка мне мою косметичку. Я хочу выглядеть наилучшим образом, когда буду ему все рассказывать.

Она села и стала расчесывать волосы. Надев прозрачную ночную рубашку, она посмотрела на свою грудь, часть которой была прикрыта небольшой аппликацией.

– Прощай, Сэм, – сказала она. – Ты еще не знаешь, но недолго тебе осталось быть здесь.

К Энн присоединился Кевин, и они оба были в палате, когда в семь приехал Уинстон Адамс. Энн расставила лампы так, что Дженнифер выглядела «кинозвездой до кончиков ногтей». Она была почти весела. Поздоровавшись, Кевин и Энн вышли.

Не успели они уйти, Уинстон рванулся к постели и крепко обнял Дженнифер.

– Боже мой, я чуть не умер от страха. Врач так невнятно говорил по телефону – что тебе требуется операция, что свадьбу, возможно, придется отложить. И вот я вижу тебя – и ты так прекрасна… Что за операция, милая?

Она внимательно посмотрела на него:

– Довольно противная, Уин. Я буду вся в шрамах, и не смогу иметь детей, и…

– Шшш, ни слова. – Он посмотрел на нее c обожанием. – Сказать тебе кое-что? Я ведь это так только, чтобы тебе не перечить… Я имею в виду детей. В моем возрасте уже все равно – есть дети, нет детей… Я просто хотел тебе угодить – ты-то так хотела ребенка, вот я и делал вид, что тоже хочу. Разве ты не понимаешь, что мне дорога только ты…

Она прижалась к нему:

– Ой, Уин! – От радости она даже расплакалась.

Он погладил ее по голове:

– Неужели ты боялась, что потеряешь меня? Девочка моя прекрасная, ты никогда меня не потеряешь. Неужели ты не понимаешь, что я только сейчас начинаю жить – и только благодаря тебе? – Он поцеловал ее в грудь через прозрачную ночную рубашку. – Мне нужна только ты. Не дети, а только ты… Ты – единственная женщина в моей жизни, которая потрясла меня. Боже мой, Дженнифер, пока я не встретил тебя, я часто задавался вопросом, нет ли во мне какого-нибудь изъяна. Я винил во всем Элеанор. Бедная Элеанор – она была ни в чем не виновата. Она ничего во мне не возбуждала, и, вероятно, я тоже оставлял ее холодной. Но c тобой… Вначале, когда мы встретились, я отвернулся от тебя – помнишь?

Она кивнула и погладила голову, лежащую у нее на груди. Он поцеловал гладкую кожу ее шеи.

– Но ты все во мне переменила, заставила меня почувствовать, что бегу я не от тебя, что я просто испугался, что бегу от самого себя. И в тот момент, когда ты вошла в мою квартиру, я уже знал, что все будет совсем иначе, по-новому. Дженнифер, ты научила меня любить. И этим я пожертвовать не мог бы. Никогда. – Он погладил ее груди. – Вот мои дети, – нежно сказал он. – Это единственные дети, которые мне желанны, каждую ночь льнуть лицом к этой красоте… – Он замер – его палец наткнулся на небольшую аппликацию. – Что это? Что они сделали c моим ребеночком?

Улыбка застыла на ее губах.

– Пустяки… У меня была небольшая киста…

– Шрама не будет? – Он явно был в ужасе.

– Нет, Уинстон, – ее удалили иглой. Никакого шрама.

– Это самое главное. Пусть тебе вырежут яичники – мне все равно. Это же не ты – я их и знать не знаю, твои яичники. Но пусть только попробуют что-то сделать c моими детками… – Он снова погладил ее груди. – А почему этот врач так мрачно говорил по телефону? Ничего не хотел мне говорить – сказал только, чтобы я побыстрее приезжал.

– Он… он знал, что я хотела детей и… и…

– Так что же он прямо не сказал, что тебе нужно удалить матку? – Он покачал головой. – Эти врачи всегда такие паникеры. Но я доволен, что приехал. Теперь могу вернуться и думать о том, как держал тебя в руках. – Он крепко прижал ее к себе. – Я хочу подольше сохранить это воспоминание – я ведь до пятницы теперь не смогу выбраться. – Он записал номер телефона. – Пусть Энн позвонит мне, как только операция закончится. Если меня не будет на месте, мне перезвонят.

Он задержался у дверей и посмотрел на нее, обежав взором всю ее, словно никогда раньше по-настоящему ее и не видел.

– Я люблю тебя, Дженнифер… только тебя. Ты мне веришь, правда?

Она улыбнулась:

– Да, Уин, я знаю.

Он уже давно ушел, а лицо ее все хранило застывшую улыбку.

В полночь заглянул доктор Галенс.

– Начнем завтра в восемь утра, – бодро сказал он. – И, Дженнифер… все будет хорошо.

Она улыбнулась:

– А как же иначе.

В три часа утра она тихо-тихо встала c постели и бесшумно открыла дверь. В больничном коридоре был тусклый свет, но она увидела медсестру возле лифта. Она прикрыла дверь и тихо оделась. Слава богу, она пришла в больницу в брюках и пальто типа шинели – чтобы сбить c толку фотографов. Она повязала голову платком и на цыпочках вышла в коридор.

Она крадучись продвигалась вдоль стены, потом укрылась в нише, где стоял холодильник. Дежурная сестра сидела в ярком свете настольной лампы и что-то записывала в тетрадь. Пробраться к лифту, минуя ее, было невозможно. Дженнифер оставалось только ждать и молить Бога, чтобы медсестра в какой-то момент оставила свой пост. И еще ей приходилось молиться, чтобы никто не обнаружил ее в темной нише.

Большие часы громко тикали, а сестра все писала и писала в своей тетрадке. У Дженнифер вспотела шея – жар обдавал ее волнами, будто она стояла у печки. Черт возьми – здесь же батарея рядом. Внезапно зазвенел звонок. Слава тебе господи! Звонила пациентка. Но сестра продолжала писать. Оглохла она, что ли? Звонок прозвенел снова – на сей раз, как ей показалось, более настойчиво.

«Да иди же!» – крикнула про себя Дженнифер.

Словно услышав подсказку, звонок зазвенел снова и звонил уже не переставая. Сестра поднялась, как в летаргическом сне, посмотрела на номер палаты, на который указывала светящаяся стрелка, и пошла по коридору в противоположном направлении.

Дженнифер видела, как она вошла в палату, и быстро подбежала к лифту. Нет – лифта слишком долго ждать и будет слишком шумно. Лестница! Промчавшись восемь лестничных маршей и запыхавшись, она добежала до вестибюля и внимательно посмотрела по сторонам. Никто не обратил на нее внимания. Лифтер курил и разговаривал c вахтершей. Дженнифер выбежала на улицу, прошла несколько кварталов и только тогда остановила такси. До отеля она добралась в четыре утра.

Когда на другое утро медсестра обнаружила, что палата Дженнифер пуста, она известила доктора Галенса, и тот немедленно связался c отелем. В ее номере никто не отвечал. Он распорядился, чтобы заместитель управляющего открыл дверь.

Она лежала на кровати в самом красивом платье и в полном сценическом гриме, сжимая в руке пустой пузырек из-под снотворного. Она оставила две записки. Одна была адресована Энн:

Энн! Никакой бальзамировщик не загримировал бы меня лучше, чем я сама. Слава богу, что существуют куколки. Извини, что не дождалась твоей свадьбы. Я люблю тебя.

Джен

В записке Уинстону Адамсу говорилось:

Дорогой Уин! Мне пришлось уйти, чтобы спасти твоих деток. Спасибо тебе за то, что все почти получилось.

Дженнифер

Сенатор Адамс не дал никаких разъяснений по поводу этой записки. Когда репортеры загнали его в угол, он сквозь зубы пробормотал: «Без комментариев». Энн тоже не проронила ни слова. Доктор Галенс отказался обсуждать характер заболевания Дженнифер. Накануне у нее была небольшая операция, и больше ему добавить нечего.

Похороны были сплошным кошмаром. Вокруг церкви собрались толпы поклонников и перекрыли движение на Пятой авеню. Для наведения порядка и восстановления движения была вызвана конная полиция. В газетах подробно излагалась биография Дженнифер, на первых полосах появились фотографии Энн. Еще большую сумятицу в этот жуткий хаос внесло появление матери Дженнифер, которая охотно излагала любому внимательному репортеру историю «американской Золушки», рыдала в нужных местах и требовала пронумерованный список всех вещей Дженнифер – одежды, мехов, драгоценностей.

Энн, возможно, и управилась бы c матерью Дженнифер, но приезд Клода Шардо вызвал новые осложнения. Клод предъявил завещание и, пока Генри Беллами отчаянно искал более позднее завещание, объявил себя законным наследником. Затем, в довершение всего, объявилась Нили.

Нили была в отчаянии, что опоздала на похороны. Она была в Испании. Она остановилась у Энн, и внимание прессы постепенно переключилось на нее. Она была болезненно худа, но очаровательна. Она жаждала работать – но, разумеется, лишь после того, как немного отойдет после этой ужасной трагедии c Дженнифер.

Энн каким-то образом удалось соблюсти график своих выступлений по телевидению. Сейчас ее реклама шла в записи, и новые владельцы компании умоляли ее остаться, предлагая большую прибавку. Из-за того, что ее имя столь часто упоминалось в прессе в связи c Дженнифер, коммерческая ценность этого имени сильно возросла. Трагедия Дженнифер отсрочила свадьбу Энн. Новый срок был назначен на апрель.

Чтобы шум вокруг Дженнифер поубавился, понадобилось три недели. Затем, после двух спокойных дней, в течение которых газеты ни разу не упомянули Дженнифер, появились новые кричащие заголовки: сенатор Уинстон Адамс подал в отставку. У него обнаружилось нервное истощение, и он намеревался посвятить год путешествиям.

Вновь вспыхнул интерес к самоубийству Дженнифер, возникли новые домыслы. Журналисты не давали покоя доктору Галенсу. Да, он рассказал сенатору о характере заболевания Дженнифер. В конце концов, сенатор как жених имел право знать правду. Но пресса-то не имела на это никакого права.

Энн записала несколько рекламных роликов и улетела c Кевином в Палм-Бич. Там она провела одну из самых приятных недель за много лет. Это к тому же помогло ей избежать ажиотажа вокруг первого появления Нили на телевидении. Новый импресарио Нили подписал ей контракт на выступление в телевизионном концерте звезд эстрады за фантастическое вознаграждение. Концерт должен был идти в записи, поэтому Нили чувствовала себя спокойно.

Энн посмотрела этот концерт в Палм-Бич. Нили была великолепна. Все вокруг нее буквально искрилось и рассыпалось фейерверками – голос ее был безупречен, сама она как бы светилась, глаза ее были как огромные пылающие угли. Нили уже не была ребенком, но проказливость никуда не делась. Дрожащая губа, взволнованный смех, девичье желание всем понравиться. Это казалось невероятным – но она была лучше, чем когда-либо. Вновь раздавались возгласы «гениально»… «живая легенда». Это было потрясающее возвращение. Нили подписала контракт на фильм в Голливуде.

Она опять была на вершине.

Нили

1961 год

Нили небрежно кидала вещи в сумку.

– Там я куплю себе все новое, – сказала она Энн. – Боже ж мой, я почти все оставила в Испании. А можно, я у тебя кое-что оставлю?

– Я, скорей всего, выйду замуж до твоего приезда, Нили, и собираюсь в кругосветное путешествие. Мне, может быть, придется сдать квартиру.

– Ну, тогда я, наверное, все это заберу. А то я как цыганка – все повсюду разбрасываю. Но здорово все вышло. А то я уже совсем было сошла c дистанции. А что случилось c деньгами Дженнифер?

– Все достанется матери. Это парижское завещание было фальшивкой – Генри нашел в нем какие-то несоответствия. Клод получит пятьдесят процентов от всех повторных показов ее фильмов – тех, которые сняли, когда она еще была связана c ним контрактом. Но все остальное достанется матери. Это в основном драгоценности и меха. К тому же на экраны снова выйдут все ее фильмы. Но значительных денег не было.

Нили пожала плечами:

– Слушай, для девчонки без всякого таланта она была не так уж плохо устроена. Как по-твоему, почему она это сделала? То есть покончила c собой?

– Я же сказала тебе, Нили. Не знаю.

– Ну, я все вычислила. Не думаю, что она была так больна, как о том ходят слухи, – кое-кто говорит, что у нее был туберкулез, и я слышала совсем уже безумные разговоры о каком-то неизлечимом раке. Я думаю, что на самом-то деле она приняла таблетки потому, что стала терять красоту.

– Полная чушь! Дженнифер в последнее время была прекрасна как никогда!

– Но последняя ее картина провалилась. Конечно, этот новый фильм принесет кое-какие деньги – из-за всей шумихи, но я слышала, что эта лента тоже не бог весть что. Нет, она точно катилась под горку.

– Нили, она же собиралась уйти из кино и выйти замуж.

– Да, я всю эту чепуху слышала в Испании, как она вдруг встретила истинную любовь и все такое. Только если без балды, то этот сенатор – не такой уж сказочный принц. Она ведь была уже замужем за Тони, и то от тоски чуть не сдохла, а Тони-то был молодой, красивый. Нет, я думаю, у нее просто духу не хватило – она старела, всем ее прелестям скоро должен был настать конец, а на обыкновенного сенатора она согласиться не могла. Поэтому-то она и наглоталась таблеток. Вот я, к примеру. Мне ни о чем таком беспокоиться не надо. У меня талант, а толстая я или тонкая – это роли не играет. Посмотрите-ка на Хелен Лоусон. Конечно, на меня она похожа мало – у нее-то все держалось на отработанных приемах, а теперь, когда у нее голос пропал, она едет на Побережье сниматься в хара́ктерной роли в телесериале. Но она даже и без голоса не пропадет, потому что у нее есть талант.

– Хелен не пропадет, – медленно произнесла Энн, – потому что у нее нет настоящих чувств. Все ее несчастья – это как несчастья ребенка. Дай ей новую игрушку – и все позабыто. Но голос – даже твой голос, Нили, – надо беречь.

– Нет, мой голос идет изнутри, из того, как я все ощущаю. И еще я кое-чему научилась: мужики тебя бросят, красота сгинет, дети вырастут, и все, что тебе было дорого, опостылет. И на самом деле остается рассчитывать только на себя и свой талант.

Нили вернулась через три недели. Она была на грани помешательства.

– Энн… мой голос… он пропал на третий день записи! Я не могу петь!

Энн постаралась ее успокоить. Есть же хорошие специалисты. Вещи такого рода сплошь и рядом случаются c певцами.

– Нет, со мной все кончено! – завывала Нили. – Все доктора меня осматривали. У меня даже нет ни одного узелка. Все говорят, что это чисто нервное, но это не так. Это меня Бог наказывает, что я так о Джен говорила. И фильм им пришлось уничтожить. Со мной все кончено, навсегда. Теперь они меня туда и на выстрел не подпустят.

– Бог такими методами не работает, – утешая Нили, сказала Энн. – Если кто тебя и наказывает, так это ты сама.

– Да, как же! Мне то же самое мой последний аналитик сказал – у вас, говорит, тяга к саморазрушению и всякое такое. Вы, говорит, себя наказываете за какую-то выдуманную вину. Чушь все это! Ничего плохого я в жизни не сделала.

Нили нашла нового психиатра. Доктор Мэссинджер имел самые лучшие рекомендации. Энн настояла, чтобы Нили пожила у нее. Она не сомневалась, что интенсивное лечение и дружеская поддержка помогут Нили выкарабкаться из кризиса. Раньше ей это всегда удавалось.

И Нили старалась вовсю. Она старалась быть аккуратной и не захламлять квартиру. Но она совсем не спала. Она ходила c музыкантами, возвращалась домой и до рассвета сидела в гостиной, глотая секонал и слушая свои старые пластинки.

Однажды утром Энн проснулась и увидела, что Нили, съежившись, сидит в гостиной и по ее лицу ручьем текут слезы.

– Со мной все кончено, Энн. Я попробовала спеть вместе c пластинкой, и у меня ничего не вышло.

– Но доктор Мэссинджер говорит, что все дело в нервах. Нили, голос вернется к тебе.

– Он говорит, что у меня нервы из-за Голливуда. Поэтому-то я и попробовала в первый раз здесь, ночью, одна, без всяких камер и без Голливуда. Энн, у меня горло зажато, я не могу петь.

– Нили, ведь прошло всего несколько недель. Потерпи.

Нили встала:

– Может быть.

Она нетвердо прошла в ванную и проглотила несколько пилюль.

– Энн, у тебя немного виски не будет? Без него лекарство не сработает.

Энн дала ей бутылку. Опять предстоит невеселый денечек – c вырубленной от пилюль Нили. А ведь как раз воскресенье, и Энн намеревалась побыть дома. Она уже пригласила на ужин Кевина и собиралась приготовить свое коронное блюдо – запеканку c крабами. Но теперь Нили проспит весь день.

Энн позвонила Кевину и договорилась провести день у него. Вечером они поужинают в «Люхове».

Нили слышала, как закрывается входная дверь. Она не спала, но проще было притвориться спящей. Энн так заводилась, когда Нили пила или принимала пилюли, – боялась, что ли, что она дом подожжет? Нили села в кровати и налила себе еще неразбавленного виски. Она закурила. Господи, последняя сигарета! И будьте уверены, Энн припрятала все курево для верности. Ладно, она и так скоро заснет.

Нили еще раз наполнила стакан, лишь потом сообразила, что пьет слишком быстро. Лучше мелкими глоточками и еще немножко пилюлек. Она пошарила под подушкой – там у нее припрятаны три красные куколки. Она проглотила их и стала прихлебывать виски. Наконец пилюли стали срабатывать и она сделалась совсем сонной. Но заснуть никак не могла. Она вновь наполнила стакан. Черт, в бутылке почти ничего не осталось. И сигарет нет. Может, еще пару куколок? Но она уже так много приняла, это будет опасно. Доктор Мэссинджер предупреждал ее, что хоть у нее и выработалось привыкание к пилюлям, однажды оно может не сработать. Ну и что? Если ее талант изменил ей, так почему бы и нет? А зачем еще ошиваться на белом свете? У нее осталось всего-навсего десять тысяч долларов. Боже ж мой, нет: у нее было десять тысяч, когда она уехала из Калифорнии, а потом она послала чек в школу, где учились близнецы, – на тысячу двести, и еще три недели платила по двадцать пять в день психиатру, и поездка обошлась ей в несколько сотен. Да и тут она выписывала чеки направо и налево! Наверное, осталось только пять тысяч. А на сколько этого хватит? И не может же она вечно жить у Энн. Энн же через месяц замуж выходит. Боже ж мой, откуда же взять денег? Дома уже нет, страховки нет… может, ей просто проглотить все, что осталось в пузырьке? Тогда Теду придется позаботиться о детях. Да она-то им не больно и нужна. Когда она приезжала к ним в школу, то всю дорогу только и слышала «дай, подай, купи».

Кого волнует, жива она или нет. Никому до нее нет дела. Может, только Богу… если, конечно, Бог есть.

– Эй, Бог, ты действительно там, наверху? – сказала она. – Ты такой большой седой старик c бородой? Ты меня понимаешь? Я никогда слишком многого не просила. Боже ж ты мой, мне и всего-то хотелось свою квартиру да мужика, который бы любил меня. Я так старалась. Почему ты вечно все портил? Какого черта ты дал мне голос и не пожелал, чтобы я стала великой? Почему ты отнял у меня голос? – Она плеснула в стакан остаток виски и уронила бутылку на пол. – Эй, Джен, ты тоже там, наверху? Я ж понимаю, что ты не летаешь там на больших крыльях и никакой такой чушью не занимаешься, но если есть другая жизнь и ты где-то там, тогда, может быть, ты меня слышишь. Как тебе там? Боже ж мой, как бы я хотела быть c тобой… Там же не может быть хуже, чем здесь. И что мне это «здесь»? Еще один день, еще одну ночь продержаться – ходить в «Джилли» со всякими ничтожествами, которые хотят, чтобы их видели со мной, пока я плачу по счету.

Она осушила стакан.

– Боже ж мой, мне тридцать два года… это уже не молодость… Должен же быть какой-нибудь чудный рай… не вся эта муть c арфами и ангелами, но, может, как на земле, только без проблем. Как же, обязательно должен быть. В конце концов, многие же умнейшие люди верят – и президент, и Клэр Бут Люс… Может, мне тоже стать католичкой или вроде того? Кажется, я родилась в католичестве, но в церковь так и не ходила. Но, понимаешь, Джен, обязательно должен быть рай, а иначе как же быть со всеми детьми, которых убил Гитлер, как быть c людьми, которые родились слепыми и глухими, как Хелен Келлер. Если бы потом ничего не было, это было бы просто нечестно. Почему такая очаровательная женщина, как Хелен Келлер, не должна ни видеть, ни слышать, а кто-то вроде тебя иметь все, если потом это как-то не выравнять? Конечно, рай есть. Посмотри на мою сестру, живущую c этим придурком Чарли. Почему мне должно так везти, а сестре – прозябать в Астории без гроша, если потом не будет рая? Обязательно есть… Эй, Джен, а перед смертью больно? Ты боялась? Побудь со мной, Джен… Я только схожу за таблетками – я хочу к тебе.

Она побежала в ванную. Пузырек c пилюлями был спрятан за баночками c солями для ванн. Осталось только шесть! Она молниеносно их проглотила. Хотя шести хватит. Может, еще аспирину? Целый пузырек аспирину поверх пилюль? Черт! Аспирина осталось только пять таблеток. Она их проглотила. Виски больше не осталось, но в баре Энн держала бурбон для Кевина. Если шотландское виски залить бурбоном… Она стала выходить из ванной, пошатнулась – и стакан, который она держала в руке, вдребезги разбился о кафельный пол. О боже ж мой… Энн так сердится, когда она что-то бьет. Нили наклонилась собрать осколки. Это был обыкновенный стакан из бара, но, зная Энн, она не сомневалась, что стакан был хрустальный или вроде того. Она подняла длинный осколок. Ого, это то, что надо, – разок резануть по запястьям, и похороны у нее будут не хуже, чем у Дженнифер. Интересно, вокруг нее тоже будет драчка? Потребует ли Тед Касабланка, чтобы ее похоронили там, на Западе, или же очнется ее полоумная сестрица и предъявит свои права? Боже ж мой, только подумать – провести остаток жизни на каком-нибудь вонючем кладбище в Астории. Энн, конечно, будет стремиться соблюсти все приличия, но ей-то самой, Нили, хочется, чтобы у нее были самые пышные похороны… пышней, чем у Дженнифер. Впрочем, пышней не бывает. Ну ладно, такие же, как у Дженнифер. Ну а если рая нет и Бога нет? Тогда она будет мертва, но насладиться этим не сможет. Но – она все еще держала осколок в руке – если бы она почти умерла, было бы столько же шуму. Как тогда, в Голливуде… может, они даже станут умолять ее вернуться, и все начнут извиняться. И тогда, если нервы не подведут, она сможет петь, и все опять будет замечательно…

– Для начала немного бурбончику, – сказала она и, пошатываясь, направилась к бару.

Нили нашла бутылку, стакан и налила полный. Не выпуская из рук осколка, она пробралась в спальню, легла в кровать и сделала большой глоток, потом внимательно посмотрела на запястье. Если она разрежет сбоку – но только не большую вену, потому что так можно и вправду умереть, а так, чуть-чуть царапнет сбоку, чтобы кровь пошла… Она глубоко вонзила стекло. Надо, чтобы разрез был около дюйма, но только не над главной веной… Хорошо, вот и кровь пошла. Она прилегла и стала смотреть, как сочится кровь. Боже ж мой, столько кровищи и как быстро течет! А не перерезала ли она что-то важное?! Боже ж мой, никак не останавливается! Она сняла трубку телефона. Где Энн черти носят? Кровь течет все сильнее, и эти чертовы пилюли начали действовать. Это все из-за бурбона…

Она набрала справочную. Ответил холодно-вежливый голос.

– Я Нили О’Хара, – пробормотала она. – Я умираю.

– Ваш номер? – спросила дежурная.

– Мой номер? – Она посмотрела на телефон. Перед глазами все плыло.

– Я не знаю… в справочнике его нет… не помню… Помогите, пожалуйста, я порезала руку… кровь…

– Ваш адрес?

– Шестьдесят вторая Восточная, возле Парк-авеню. Это квартира Энн Уэллс…

– Телезвезды? – Голос дежурной мгновенно перестал быть безучастным.

– Да… да…

Нили выронила трубку, и глаза ее начали закрываться. Она c трудом открыла их. Боже, она испортила Энн простыни! Рука ее безжизненно свисала c края кровати, и кровь капала на золотистый ковер Энн. Боже ж мой, Энн никогда ей больше не позволит жить у себя.

– Дежурная, побыстрей, пожалуйста…

Вся эта кровь… и еще течет… Но умирать она не собирается. С такой ясной головой не умирают… «Я засыпаю… не умираю… просто засыпаю… чертовы куколки!.. именно сейчас начали действовать… выбрали время…»

Нили открыла глаза и тут же их закрыла. Пахло больницей. Это значит, она жива! Она начала вспоминать. Звонки, «скорая помощь»… Она вновь открыла глаза. Энн сидела в другом конце комнаты вместе c Кевином. Энн тут же вскочила:

– Ой, Нили, очнулась! Слава богу!

– Извини за беспорядок… – слабо улыбнулась Нили.

– Да брось ты.

– Где я?

– В больнице «Парк Норт».

– А почему не в «Докторз»? – сморщила нос Нили. – Там, говорят, божественно.

Через всю комнату к ней прошагал Кевин:

– Милая моя, тебе чертовски повезло, что ты оказалась здесь. Знаешь, куда они тебя забирали, когда мы приехали? В «Белльвю»!

Нили зашевелилась, пытаясь привстать:

– Боже ж мой, этого только мне не хватало!

– Хорошо еще, что мы решили вернуться. Энн хотела зайти посмотреть, как ты там. Мы застали и «скорую», и полицию. Они уже забирали тебя в «Белльвю». Таков закон – все, покушавшиеся на самоубийство, обязательно направляются в «Белльвю» и остаются там на некоторый период наблюдения.

– Боже ж мой!

– Спас положение Кевин, – сказала Энн. – Он указал на разбитое стекло и упорно стоял на том, что это несчастный случай.

Кевин нахмурился:

– Убеждать их мне пришлось двадцатками – и не одной. А времени выбирать больницы у нас не было. Состояние у тебя было критическим, а эта больница оказалась ближе всех.

– Да это и не было самоубийство, – сказала Нили.

– Ладно. Это подойдет, пока мы не подберем местечко получше, – сказала Энн.

– Я в газеты попала?

– На первые полосы. – Энн придвинула стул к постели Нили. – Нили, что-то c твоей жизнью надо делать.

У Нили на глаза навернулись слезы.

– А что делать-то? Петь я больше не могу.

– Это все вот тут. – Кевин постучал себя по голове. – С горлом у тебя все в порядке.

– Только горло c этим не согласно! Я хочу петь, только ноты не желают петься.

– Ну ладно. Отсюда ты выпишешься через несколько дней. И что дальше? – хмуро спросил Кевин.

Слезы стояли у Нили в глазах.

– Не беспокойся – я съеду c квартиры Энн. В отеле каком-нибудь поселюсь.

– Нили, так больше продолжаться не может… все эти пилюли, спиртное. В другой раз все хуже обернется.

Нили потянулась:

– Если б я только могла выспаться. По-настоящему выспаться – этак c недельку. Тогда я бы пришла в себя. А так я засыпаю самое большее на пару часов. Я так давно не спала по-настоящему, целую ночь…

– Лечение сном! – неожиданно сказала Энн.

И Кевин, и Нили недоуменно посмотрели на нее.

– Ну да, лечение сном, – убежденно повторила Энн.

Она рассказала, как Дженнифер прошла такой курс в Швейцарии для сгонки веса, но что главным образом гипнотерапия предназначена для лечения нервных нарушений.

Нили сразу загорелась:

– Целую неделю проспать! Господи, да я тогда уж точно смогу петь. Но Швейцария… это ж будет стоить целое состояние.

– В таком лечении нет ничего противозаконного. И я уверен, что оно есть и здесь, – заявил Кевин.

Доктор Мэссинджер был против. Да, гипнотерапия ему известна. Но болезнь Нили слишком глубоко укоренилась. Он рекомендовал бы по меньшей мере год в загородной лечебнице.

– У нее ведь не какая-нибудь ситуативная депрессия, – настаивал он. – У этой девушки глубокое нервное расстройство. Из истории болезни видно, что суицидные тенденции проявились у нее уже десять лет назад. Я порекомендовал ей лечебницу, как только она пришла ко мне, но она наотрез отказалась. С тех самых пор она жила исключительно на нервах и на транквилизаторах. Но сейчас у нее нет выбора. Она должна ехать.

И он порекомендовал несколько «санаториев».

Нили ни о чем и слушать не хотела:

– Да чтоб я отправилась жить c психами? Черта c два! Я хочу лечиться шикарно, как Дженнифер… Сначала шампанское, услужливая медсестра, нежный укольчик… и сон, сладкий сон.

После нескольких отчаянных звонков Кевину наконец удалось найти большой частный «санаторий» в отдаленной части штата Нью-Йорк. Да, там проводят лечение сном, c радостью примут мисс О’Хара и проведут c ней подобный сеанс. Да, разумеется, все будет сделано c полным сохранением тайны – газеты ничего не узнают.

И вот в чудный воскресный день в марте Кевин и Энн привезли Нили в «Хейвен-Мэнор». Просторные, ухоженные лужайки придали Энн уверенности. Нили подкрепилась несколькими куколками для храбрости.

Они вошли в большой, увитый плющом особняк в тюдоровском стиле. Их провели в гостиную, увешанную полотнами покойных дарителей. Их встретил доктор Холл, главный врач. Он пожал руку Нили:

– Я большой ваш поклонник, мисс О’Хара.

Нили слабо улыбнулась.

– А теперь будьте любезны заполнить эти бумаги…

Нили поставила свою подпись под несколькими бумагами.

– Ну так давайте теперь начнем лечение сном, – весело сказала она.

Доктор Холл нажал на кнопку. Появилась крупная полная женщина в белом халате.

– Это доктор Арчер, моя ассистентка. Она проводит мисс О’Хара в ее палату.

Нили схватила Энн за руку:

– Не знаю, как тебя и благодарить. Ты заедешь за мной через неделю?

Энн кивнула. Нили обратилась к Кевину:

– Я знаю, что за все это платишь ты. Спасибо огромное.

Он покачал головой:

– Я предлагал, но это Энн взяла на себя. На другое она не соглашалась.

Нили посмотрела на Энн c робкой и немного сонной улыбкой:

– Энни… всегда поможет в беде, да? Спасибо.

– Ты только поправляйся, Нили, – сказала Энн.

– Я хочу спать – долго-долго.

Она вышла, опираясь на руку доктора Арчер.

Энн поднялась, собираясь уходить. Доктор Холл откашлялся.

– Мисс Уэллс… и мистер Гилмор. Не могли бы мы поговорить?

– О чем? – Энн снова села.

– О так называемой гипнотерапии. Я говорил по телефону c доктором Мэссинджером, и история болезни мисс О’Хара у меня. Он прислал. Знаете, лечение сном – это не выход.

– Но вы сказали… – Энн была в замешательстве.

– Я сказал, что мы проводим такое лечение. Но я еще не видел ее историю и не говорил c доктором Мэссинджером. Мы и сейчас можем дать ей этот курс, но я бы его решительно не рекомендовал. Да, после него она может почувствовать себя отдохнувшей. Возможно, несколько недель, даже месяц, все будет нормально, но потом она вернется к старым привычкам. И в конце концов погубит себя. Понимаете, у нее такой настрой. А это великий талант – и мы просто не имеем права не вылечить ее.

– Но как? – спросила Энн.

– Только не сном и не таблетками. Практически она стала наркоманкой. Аддикция на снотворное ничуть не менее опасна, чем другие, а излечению поддается труднее, поскольку, к сожалению, больному очень легко добывать снотворное на стороне. Кокаин, героин или морфин достать несколько труднее. Знаете ли вы, что в день попытки самоубийства она приняла пятьдесят таблеток? Я связался c аптекарем – рецепт был выписан накануне вечером. Причем доктор Мэссинджер никогда ей снотворного не выписывал – на каждом рецепте стояло имя нового врача. А когда ее обнаружили, то пузырек c пятьюдесятью таблетками был пуст. При этом она употребила большое количество спиртного. А это очень опасное сочетание. И несмотря на это, ей, чтобы сделать свое дело, понадобилось еще и вены вскрывать. Ее толерантность – это толерантность наркомана.

– И что бы вы рекомендовали? – Это спросил Кевин.

– Я бы попробовал провести глубокое психиатрическое лечение. Нет, не шоковую терапию – пока еще нет. Я надеюсь, что это ей не понадобится. Но полагаю, что при хорошей работе мы еще вернем миру веселую и талантливую девушку.

– И сколько же на это потребуется времени? – спросила Энн.

– По меньшей мере год.

– Нили вы никогда не убедите, – печально улыбнулась Энн. – Как только она узнает, что здесь ее не будут лечить сном, она тут же уедет.

Доктор Холл ответил c усталой улыбкой:

– Она подписала вот это. – Он постучал пальцем по бумаге. – Она сама себя сюда поместила. Разумеется, она думала, что подписывает согласие на гипнотерапию. Но здесь сказано, что она должна остаться как минимум на тридцать дней.

– Тридцать дней, – задумчиво произнесла Энн. – Но я знаю Нили. Вы ни за что не убедите ее остаться хоть на день больше.

– Если мы не сможем, то вы сможете препоручить ее нам.

– Я? – Энн была в ужасе. – Никогда!

Доктор Холл улыбнулся.

– В таком случае мы можем ее официально освидетельствовать.

– А что это значит?

– Если наши психиатры решат, что она нуждается в дополнительном лечении, мы выносим дело в суд. Приглашаются три психиатра со стороны. Если их мнение сходится c нашим, суд определяет ей принудительное лечение на три месяца – и раз в три месяца срок автоматически продлевается. Мы часто так делаем, – спокойно сказал он. – Это избавляет родственников и друзей от чувства вины.

– Но это все равно что насильно засадить ее в сумасшедший дом, – возразила Энн. – Она-то думает, что пришла сюда поспать неделю. Мы ей обещали…

– Мисс Уэллс, я восхищен творчеством мисс О’Хара. У нее огромный талант. Пребывание здесь стоит полторы тысячи долларов в месяц, и в очереди у нас стоят люди со всей страны. Мы приняли мисс О’Хара вне очереди, потому что она выдающаяся актриса и вылечить ее необходимо. Я умоляю предоставить такую возможность. Я умоляю вас.

– Но Нили так настроена против лечебницы…

– Мисс О’Хара не в состоянии принимать решения касательно своего будущего. Более того, если ее предоставить самой себе, у нее вообще никакого будущего не будет.

Кевин внезапно перехватил инициативу:

– По-моему, доктор Холл лучше знает, что делать. Давайте хотя бы попробуем.

Энн покорно кивнула:

– Когда мы сможем повидаться c ней?

– Не раньше чем через две недели. Но мне вы можете звонить каждый день, и я буду извещать вас о ее состоянии. Гарантирую, что, когда вы ее увидите, вы сами убедитесь, что ей намного лучше.

Когда они возвращались в город, Энн молчала.

– Полторы тысячи в месяц в течение года? – сказал Кевин. – Энн, давай-ка лучше я возьму это на себя.

– Нет, Кевин, это моя забота. Я все думала… если я подпишу контракт c «Гиллианом»… мне предлагают две тысячи в неделю…

– А наша свадьба? И путешествие?

– Мы уже так долго ждали – что значат еще несколько месяцев? Кроме того, не могу же я отправиться в далекое путешествие, когда Нили лежит в «Хейвен-Мэнор». Мне же нужно будет посещать ее.

– Энн, ведь ты просто не хочешь выходить за меня?

– Хочу, но…

– Не хочешь. Потому-то ты и платишь за Нили. Ты не хочешь чувствовать себя обязанной мне.

– Кевин, ты заставлял меня ждать столько лет, прежде чем решил, что готов к женитьбе. Я думаю, что ради Нили мы должны подождать еще несколько месяцев.

– Значит, мы не поедем в путешествие, пока Нили не поправится. Ладно, это я принимаю. Но почему мы не можем сыграть свадьбу? И почему тебе обязательно надо выходить на работу?

– Если я хочу оплачивать лечение Нили, я должна работать. Я на днях говорила c Генри Беллами. Он сказал мне, что я стою уже почти миллион. Конечно, большая часть этого – бумажные доходы, но это бумаги экстра-класса. Но я не смогу платить за Нили, не трогая капитала, а это значило бы продать некоторые акции. Генри не хочет этого: по его мнению, курс «АТТ» будет расти и акции скоро пойдут в два номинала. Но если я заключу c «Гиллианом» контракт на полгода, Нили будет мне по карману. Так продлится до октября, а к тому времени Нили уже почти поправится. Вот тогда-то мы поженимся и отправимся в путешествие. Обещаю.

Кевин упорно смотрел вдаль. Ему оставалось только согласиться. Черт бы побрал эту девчонку – каждый раз, как она приезжает в город, от нее одни неприятности.

Энн вздохнула:

– Бедная Нили. Наверное, ей уже все сообщили. Интересно, как она это переносит.

Сначала Нили была терпелива. Она сидела в кабинете доктора Арчер и монотонно отвечала на вопросы, которые задавала врачиха. Она курила одну сигарету за другой и все ждала, когда же вожделенный укол дарует ей блаженный сон. Наконец на столе доктора Арчер зазвонил телефон. Нили поняла, что звонит доктор Холл c указаниями. Доктор Арчер отвечала сухо:

– Да, доктор. Конечно, доктор. Я очень рада. Целиком c вами согласна.

Нили зевнула. Замечательно. Они пришли к согласию. Очень мило. Теперь давайте же, приступайте. Доктор Арчер нажала на кнопку. Нили смотрела на ортопедические ботинки врачихи. Почему бы ей не носить изящные белые туфли? Зачем обязательно тяжелые уродливые ботинки? Боже ж мой, да она, наверное, такой и уродилась – носила ортопедические туфельки c самого младенчества. От этой мысли Нили рассмеялась вслух, и доктор Арчер удивленно обернулась. Затем в комнату вошла пара белых туфель, над которыми возвышался белый халат.

– Это мисс О’Хара, – сказала доктор Арчер. – Проводите ее в четвертый корпус.

– Это там лечат сном? – дружелюбно спросила Нили, идя вслед за медсестрой.

Медсестра только улыбнулась и повела ее по бесконечным подземным коридорам. Возле каждой входной двери она вынимала большую связку ключей и отпирала дверь и немедленно запирала ее, как только они проходили.

– А куда мы идем? В Нью-Джерси, что ли? Мы ж целую милю прошли.

– В «Хейвен-Мэнор» двадцать корпусов, не считая гимнастического зала и корпуса трудотерапии. Все здания стоят отдельно, но связаны подземными переходами. Из административного корпуса мы прошли через второй и третий корпуса и подходим к четвертому.

В голосе медсестры слышалась законная гордость.

Четвертый корпус походил на частный коттедж. В большой гостиной Нили заметила группу женщин разного возраста, которые смотрели телевизор. Ей показалось, что выглядят они все вполне нормальными. Медсестра провела ее по длинному коридору мимо множества маленьких клетушек. Боже ж мой, до чего паршивые спаленки. Да у нее на Пятьдесят второй улице спальня была и то в три раза больше. В каждой комнатке была кровать, окно, бюро и стул. Но может, она идет наверх, в номер люкс или что-то вроде. Это же совершенно определенно не отделение, где лечат сном.

Медсестра остановилась возле крошечной комнатенки в конце коридора:

– Это будет ваша комната.

Нили стала было возражать – но, черт возьми, она же все равно будет спать. Какая разница, в какой комнате и c каким видом? Она плюхнулась на кровать.

– Ладно, тащите укольчик.

Медсестра вышла. Шли минуты. Нили посмотрела на часы. Куда все, к черту, запропастились? Она крикнула:

– В чем дело?

Внезапно появились две медсестры.

– Хотите чего-нибудь, мисс О’Хара?

– Еще бы! Меня должны усыпить.

Медсестры странно переглянулись.

– Я здесь должна лечиться сном, – повторила Нили.

– Вы в четвертом корпусе. Это корпус корректировки.

– Какой еще корректировки?

– Все новые пациенты поступают сюда на несколько дней, пока мы оцениваем характер их заболеваний. Затем их переводят в тот корпус, который им более всего подходит.

Нили подошла к бюро и открыла сумочку. Она вынула сигарету.

– Позвоните доктору Холлу. Это какая-то ошибка.

Одна из сестер подскочила и отобрала у Нили спички.

– Эй, что это вы делаете?! – завопила Нили.

– Спички здесь держать не разрешается.

– А как же мне сигареты зажигать?

Медсестра отобрала у нее сумочку.

– Курить нельзя. Вам разрешается курить только в специально отведенные часы и под наблюдением.

Нили постаралась вырвать у них сумочку, но их оказалось двое против одной.

– Позовите доктора Холла! – потребовала она.

– Мы выполняем распоряжения доктора Холла, – сказала одна из сестер. – Ну успокойтесь же, мисс О’Хара. В пять часов вы получите две сигареты. А теперь пойдемте знакомиться c другими пациентами.

– Что?! Да чтоб я общалась со всякими психами? Я Нили О’Хара, я сама выбираю друзей. Позвоните Энн Уэллс или Кевину Гилмору. Это просто нелепо! Я уезжаю немедленно! – Она направилась к двери.

Одна из сестер задержала ее.

– С нее так и не сняли часы, – сказала другая и c силой сорвала часы c руки Нили.

– Эти часы стоят тысячу долларов!

– Их положат в сейф. При выписке вы получите их вместе c остальными вашими вещами.

Нили начала впадать в панику. Никогда раньше она не ощущала такого беспомощного страха.

– Слушайте, ну позвоните же Энн Уэллс! – взмолилась она. – Энн все уладит.

Прошло еще полчаса. У Нили приступы гнева чередовались со страхом. Она хотела курить. Действие двух таблеток секонала кончилось, она была в полном сознании и в полном же ужасе.

Она позвонила. Появилась медсестра. Она была вежлива, но уклончива. Мисс О’Хара может немедленно выкурить сигарету, если только пойдет в гостиную. Более того, ей следовало бы поторопиться. Если она пропустит время перекура, то уже не сможет покурить до десяти часов.

– Да кто ты, черт возьми, такая, чтобы мне указывать, когда я могу курить?! – завопила Нили. – Здесь не благотворительный приют. Тут деньги платят – и я хочу, чтобы ко мне относились c уважением.

– Мы вас уважаем, мисс О’Хара. Но вы, в свою очередь, должны уважать правила «Хейвен-Мэнор».

– Я никаким правилам не следую. Я сама устанавливаю правила! Я Нили О’Хара!

– Мы это знаем. Мы все очень восхищены вашим творчеством.

– Так делайте, как я сказала!

– Мы выполняем распоряжения доктора Холла и доктора Арчер.

– Тогда позовите доктора Холла!

Она повернулась спиной к медсестре. Ее мучил страх. Может быть, этот доктор Холл хочет всех обмануть? Нет, это в ней страх говорит, только и всего. Просто произошла какая-то путаница. Доктор Холл никогда не посмел бы… Да если бы Энн и Кевин узнали, такой бы скандал поднялся!

Десять минут спустя медсестра вернулась.

– Мисс О’Хара, если вы желаете покурить перед обедом, выходите, пожалуйста. Осталось только десять минут.

– С этими психами я находиться не желаю!

Медсестра исчезла. Нили принялась расхаживать по комнате. Господи, как же ей нужен сон! И куколки – у нее тряслись руки. Боже ж мой, в последнее время дошло до того, что ей каждый час надо было принимать по паре куколок, лишь бы успокоиться. Но лечение сном избавит ее от этой привычки. Доктор Мэссинджер считает, что у нее выработалось привыкание. Боже ж мой, да что такое двадцать и даже тридцать куколок в день после Испании? Хорошо, что она уехала оттуда, а то бы действительно могла заболеть. Черт бы побрал этого доктора Мадеру – это он сделал ей первый укол демерола… Господи, какое же это было божественное чувство! Все заботы ушли. После первого укола она лежала в постели шесть часов, испытывая такое безоблачное счастье и благополучие, которого не знала никогда. Тогда она чувствовала, что может петь, как никогда еще не пела, брать даже такие ноты, которых и в природе не было, оставаться стройной без зеленых куколок, гениально играть на сцене и в кино.

Разумеется, когда действие демерола прошло, она почувствовала себя паршиво. Думала, что ей просто не пережить еще один день, еще одного любовника, еще одну вечеринку… Но под рукой был доктор Мадера, всегда готовый лечить ее «радикулит». Жаловаться на радикулит она научилась, еще когда снималась в Голливуде, – на рентгеновских снимках его не видно, врачи на студии могут сколько угодно тебя осматривать, а усомниться в правдивости жалоб не могут. Срабатывало это и c доктором Мадерой, только демерол – это была инициатива доктора Мадеры. Такого ей в Голливуде не давали. А доктор Мадера очень щедро выписывал демерол. Целый год – чудесный год – он делал ей по три укола в день.

Постепенно ей не надо было уже лежать в постели. На демероле она могла действовать. Она вставала, ходила в ночные клубы, пела – и в жизни не пела лучше. А какой фильм она сняла в Испании – боже ж мой, да если бы его только показали в Америке! В нем она достигла новых вершин. Она была стройной, излучала энергию – когда принимаешь демерол, нет никакой надобности в еде, а глаза у нее были как пламенеющие угли. Конечно, причиной тому были большие черные зрачки, расширенные от демерола. Но ее голос… звонкий, чистый…

А потом возникла эта ситуация c деньгами, пришла телеграмма из Калифорнии. Тед намеревался подать в суд и отобрать у нее детей, если она не вернется и не будет содержать их. Так она и позволила, чтобы ее сыновья стали жить c той шлюхой, на которой он женился! А потом, в довершение всего, самоубийство Дженнифер. Нили не могла не оставить Испанию – и демерол тоже. Конечно, куколки немного помогали, но теперь их надо было так много – не меньше тридцати в день. Тридцать пилюль секонала… Господи, она ж сегодня только шесть приняла, и последнюю – целых два часа назад. Где, черт побери, доктор Холл? Когда все это начнется?

Пришла медсестра и сообщила ей, что ужин подан. Не угодно ли пройти в столовую? Не угодно!

– Я хочу сигарет и секонала – шесть пилюль самое меньшее, пока доктор Холл не начнет лечение сном.

Она плюхнулась на кровать. У нее в горле пересохло. Боже ж мой, хоть выпить бы, хоть что-нибудь… Эта клетушка начала давить на нее. Если немедленно чего-нибудь не предпримут, она просто уйдет отсюда. Не смогут же они удержать ее силой – здесь же не тюрьма, в конце концов… Она услышала шаги и приподнялась. Может, хоть сейчас начнут все это дело наконец-то? Пришла медсестра c подносом.

– Мисс О’Хара, если вы предпочитаете ужинать в палате…

Закончить предложение ей так и не удалось. Терпение Нили лопнуло. Она схватила поднос и швырнула его через комнату. Медсестра еле увернулась. Прибежала еще одна медсестра. Нили прямо лопалась от ярости.

– Я не желаю есть и не желаю ни c кем общаться! Я желаю только спать. Ну-ка, подать мне мои сигареты – и тотчас начинайте это ваше лечение сном, а не то я немедленно ухожу! С меня хватит!

Одна из сестер, которая выглядела посолидней прочих, взяла инициативу в свои руки:

– Мисс О’Хара, лечения сном вам не прописано.

– Что вы такое говорите?

– Я справилась у доктора Холла. Никакого лечения сном, никаких барбитуратов. Вас будут лечить психиатры и терапевты.

– Я ухожу! – Нили рванулась к двери, но четыре руки бросились удерживать ее.

– Уберите свои грязные лапы! – завизжала Нили. – Пустите меня!

Она стала отбиваться от них кулаками.

Какая-то медсестра принялась выкрикивать распоряжения:

– В «Терновник» ее!

– Домой! – взвизгнула Нили.

Откуда-то появились еще сестры, и Нили почувствовала, что ее тащат по коридору. Это просто невозможно! Ее, Нили О’Хара, волоком тащат по коридору четыре медсестры! А этот нечеловеческий вопль – неужели он исходит от нее?! Но у нее никакой не припадок, она просто чертовски зла за это надувательство.

Она боролась c ними всю дорогу – через коридоры, пока отпирались и запирались двери, в другое здание, через другой вестибюль. На смену выскочили две новые медсестры. Ее протащили еще по одному коридору, в другую каморку. И при всей своей ярости она не могла не заметить разницы – здесь не было ни ковра, ни штор, ни бюро. Только кровать – прямо как в камере! Ее уложили на кровать. Брюки на ней были порваны. Слава богу, она прихватила c собой еще пару.

Вошла молодая медсестра и села рядом c ней:

– Пойдемте, мисс О’Хара, поужинаем.

– Домой хочу! – крикнула Нили.

– Давайте поужинаем. Пойдемте, познакомимся c другими пациентками.

– Спать хочу!

Нили разрыдалась. Она была в ловушке. Никогда в жизни она так остро не чувствовала, что попала в ловушку. Она посмотрела на окно. Решеток нет… это уже кое-что. Только сетка, но ее можно разрезать. Чем? Она стрелой вылетела из комнаты и оказалась в большой гостиной. Повсюду сидели больные и спокойно смотрели телевизор. Она c диким видом огляделась. Чем можно прорезать сетку? Она посмотрела на книжный шкаф. Он был забит книгами, головоломками… Шахматы! Она схватила пешку. У пешки маленькая головка… если она сильно ею ткнет, то сможет продырявить сетку. Она побежала к себе в палату, сжимая в кулаке пешку.

Медсестра сидела на кровати и спокойно наблюдала.

«Пусть смотрит, – подумала Нили. – Я сильнее – пусть-ка попробует остановить меня».

Она раскрыла окно. Медсестра не шелохнулась. Нили ткнула пешкой в сетку, c силой провела, еще раз ткнула. Должна же там быть слабая точка, которую можно проткнуть, а потом рвать дальше. Не может не быть…

– Сетка стальная, – спокойно сказала медсестра. – Даже если вы и вырветесь, то окажетесь на нашей территории. У нас тут двадцать пять акров. А главные ворота заперты.

Нили выронила пешку. Она села на край постели и зарыдала. Медсестра попробовала ее успокоить, но рыдания становились только сильнее. Нили думала об Энн и Кевине. Они-то в Нью-Йорке и, наверное, убеждены, что она блаженно спит. Она подумала о квартире Энн. Ах, почему она там не осталась? Там можно было спокойно ходить где угодно, когда угодно курить, глотать сколько угодно куколок, выпивать. Она подумала о Голливуде. Босс… интересно, кем он теперь помыкает? И Тед… В Калифорнии еще день, может, еще три часа – и тепло, и солнце светит… Тед, наверное, сидит у бассейна со своей женой. А она, великая Нили О’Хара, она сидит под замком в загородном дурдоме! Она еще громче разрыдалась.

Должно быть, она проплакала целый час, потому что, когда она подняла глаза, снаружи было уже темно. Появилась старшая сестра. На ее накрахмаленном халате была бирочка, на которой было написано, что сестру зовут мисс Шмидт. «Большая мужеподобная лесбиянка – вот ты кто», – подумала Нили.

– Мисс О’Хара, если вы не возьмете себя в руки, нам придется кое-что предпринять для вашего успокоения.

Ага, вот и выход. Значит, она все же сможет получить несколько куколок или укольчик. Она им еще покажет. Никаких барбитуратов, говорите? Что ж, Нили О’Хара положит этому конец. Она заставит их нарушить это чертово правило! Она пронзительно закричала.

Это тут же возымело действие. Вновь появилась хриплая мужеподобная медсестра.

– Мисс О’Хара, прекратите же. Вы нарушаете покой остальных пациентов.

– Ах, у меня за них прямо сердце кровью обливается – аж из жопы каплет! – истошно завопила Нили и принялась кричать еще громче.

Мисс Шмидт резко кивнула двум медсестрам. Они ухватили Нили за руку и поволокли по коридору. Она вырывалась, лягалась, вопила – но численный перевес был на их стороне. Нили оказалась в огромной ванной. Мисс Шмидт и две медсестры велели ей раздеться.

– Что! Чтоб вы, кобылы, тут кайф большой словили?! – заорала она.

Мисс Шмидт кивнула, и две медсестры насильно раздели Нили. Голую, визжащую, ее загнали в ванну. Сверху на ванну накинули большой брезентовый чехол и закрепили крючками, оставив поверх чехла только голову Нили. Под голову ей подоткнули подушку. Рядом за столик уселась медсестра, приготовив записную книжку и карандаш.

Нили орала не переставая. На самом-то деле в ванне было даже приятно. Как правило, она любила подолгу лежать в ванне, пока вся кожа не пропитывалась водой. А эта ванна была какой-то особенной – вода в ней постоянно менялась, бурлила вокруг нее. Это ощущение действовало успокоительно. Эти мысли проносились у нее в голове, а она все продолжала орать.

Мисс Шмидт вернулась и встала возле нее на колени. У нее были добрые глаза.

– Мисс О’Хара, попробуйте расслабиться и дайте ванне сделать свое дело.

– Заберите меня отсюда! – крикнула Нили.

– Вы останетесь в ванной, пока не прекратите кричать – или не заснете.

– Ха! Да во всем вашем чертовом штате воды не хватит, чтоб меня усыпить! – Нили набрала побольше воздуха и оглушительно завизжала в лицо мисс Шмидт.

– Иные пациенты проводили у нас в ванне до пятнадцати часов, – ответила мисс Шмидт. Она встала. – Через часик загляну. Может быть, к тому времени вы немного расслабитесь.

Через часик! Нили почувствовала, что охрипла. У нее болело горло. Она так хотела лечь и расслабиться, но именно этого они и ждут, именно этого и добиваются. Она проголодалась… она хотела курить… и куколок. О господи, куколок! Она снова закричала, выкрикивая бранные слова в адрес доктора Холла, медсестер, всей лечебницы… Когда запас ругательств иссяк, она зашлась в рыданиях. Вот так, значит, дело обстоит – записывать каждое произнесенное пациентом слово, чтобы потом великий доктор Холл мог все прочесть. Расслабиться, да? Ну уж нет, никто не расслабится, пока здесь Нили О’Хара.

Она вновь начала кричать. Она выкрикивала самые мерзкие слова, которые знала, и заметила, что сестричка, записывая ее непристойности, густо покраснела. Какой-то частью своего рассудка Нили даже пожалела сестричку. Девочка была совсем молоденькой – лет девятнадцать, и не ее вина… не она придумала эти правила. Но Нили продолжала выкрикивать все известные ей ругательства, продолжая тем временем елозить коленями по брезенту, хоть он и царапался. Неожиданно она обнаружила, что может пролезть головой под брезент. Она нырнула.

Сестричка подпрыгнула и вытащила голову Нили, потом подбежала к столику и нажала кнопку звонка. Пришли другие сестры и уменьшили дырочку для шеи. Нили заорала еще громче… сестричка еще быстрей заводила пером по бумаге.

Когда Нили была под брезентом, она высмотрела небольшую дырочку возле крана. Продолжая кричать – а сестра все продолжала записывать, – Нили принялась расковыривать дырку большим пальцем ноги. Дырка стала больше – скоро она смогла наполовину просунуть в нее ногу. Чтобы сестра не отвлекалась от писания, Нили продолжала страшно ругаться, а потом, c нечеловеческим усилием, она протиснула ногу в дырку и резко подтянула колено к груди. Раздался оглушительный треск, и брезент разорвался пополам. Нили выскочила из ванны. Сестра подала сигнал тревоги. Примчалась целая команда медсестер во главе c мисс Шмидт. Ванну прикрыли новым брезентовым чехлом, но Нили все же получила некоторое удовлетворение – она услышала, как одна из сестер прошептала:

– Еще никто никогда не мог порвать брезент!

Она вопила, наверное, целую вечность. Медсестра на посту сменилась. Новая тоже была молода, но от ругательств Нили даже глазом не моргнула. Нили охрипла… устала… у нее болела спина… болели колени… палец на ноге, казалось, сломался, когда она разрывала брезент, – но она продолжала кричать. Дверь открылась. Вошел врач. Он пододвинул табуретку и сел возле ванны:

– Добрый вечер! Я доктор Клементс. Сегодня я провожу вечерний обход.

На его больших часах она увидела, что уже девять. Должно быть, она сидит в этой ванне почти три часа.

– Чем могу вам помочь?

«Они все тут сумасшедшие, а не я, – подумала она. – Вон, расселся тут, беседует, как на светском приеме. У меня башка торчит из этой сраной ванны, а он вежливо интересуется, чем может помочь!»

– Что я могу для вас сделать?

Она повернулась к нему, и слезы заструились у нее по лицу.

– Что же вы за психиатр такой? – всхлипывая, спросила она. – Чем можете помочь? Господи, да любой врач здесь знает, как я тут оказалась. Все вы знаете, что меня обманули. Мне обещали лечение сном, и только потому, что я боролась за свои права, меня затолкали в эту ванну!

– Лечение сном? – Удивление его было неподдельным.

– Да, потому я сюда и приехала. На восемь дней. Спать. И ваш вонючий доктор Холл обещал. А стоило моим друзьям уехать и – бабах! Все изменилось.

Он посмотрел на медсестру. Та пожала плечами. Он снова посмотрел на Нили:

– Я только что заступил на дежурство. Я ничего о вашей болезни не знаю. Я просто провожу обход. Завтра же я подам рапорт и уверен, что все выяснится.

– Вот так вот, да? – Она не кричала. Она уловила обеспокоенный взгляд молодого врача. Может быть, ей удастся уломать его. – Помочь мне – это же ваша обязанность. Этому разве вас учили? Так разве надо помогать? Сделать отметочку обо мне, потом пойти домой и заснуть в собственной постели, пока я тут буду отмокать? Если бы вы были настоящим человеком, способным сострадать, вы бы дали мне сигарету… поесть чего-нибудь… секонала… а не просто поставили бы закорючку в тетрадке и ушли.

Он вышел из ванной. Она снова принялась кричать. У нее болело горло, и она устала. Если бы только она могла остановиться… Вода бурлила, температура ее оставалась неизменной. Может быть, ей так удастся уснуть. Но это означало бы их победу. Все остаются в ванне, пока не уснут. Все, но только не Нили О’Хара! Если она проиграет свое первое сражение, то проиграет и все остальные. Она закричала еще громче.

Молодой врач вернулся через час в сопровождении мисс Шмидт. Он открыл свою сумку, налил что-то в стаканчик и передал мисс Шмидт.

– Я звонил доктору Холлу домой. Он согласен, что главное – чтобы она уснула. Сегодня, по крайней мере.

Мисс Шмидт поднесла стакан к губам Нили:

– Выпейте вот это.

Нили отвернулась:

– Ничего не стану делать, пока меня отсюда не выпустят.

– Выпейте, – мягко сказала мисс Шмидт. – Вы сразу же заснете, и мы вас вынем. Обещаю вам.

Нили поняла. Они же сказали, что она не выйдет из ванны, пока не заснет. Но они дают ей что-то, чтобы она заснула. Значит, она победила. Никаких барбитуратов, да? Что же тогда, черт возьми, такое эта мутная жидкость? Газировка? Она открыла рот, и мисс Шмидт влила в нее содержимое стакана. Нили осушила стакан целиком.

Боже! Вот это вещь! Действие лекарства она ощутила немедленно. Чудесно! Она прекратила вопить. На нее нахлынуло совершенно неописуемое ощущение… Они снимают чехол… кто-то вытирает ее махровым полотенцем… помогает влезть в ночнушку…

– В «Терновнике» мест нет, – сказала мисс Шмидт. – Поймите нас, мисс О’Хара. Ни одной отдельной палаты не осталось. Придется поместить вас в общую.

Нили махнула рукой. В кровать… спать… больше ей ничего не надо, а где – это все равно.

Когда она проснулась, было темно. Где она, черт побери, находится? Длинная комната, полно кроватей… Боже ж мой, да это психушка! Который час? Она поднялась c постели. Медсестра, сидевшая за дверью, моментально вскочила на ноги:

– Да, мисс О’Хара?

– Который час?

– Четыре утра.

– Я есть хочу.

На красивом подносе немедленно подали молоко и галеты. Ей позволили посидеть на скамейке в коридоре. Не дай бог разбудит других психов. Она допила молоко – а теперь нельзя ли сигаретку? Нельзя. Они были вежливы, но сигаретку нельзя. Ну а что же тогда делать? Спать ей не хочется, кроме того, в палате кто-то немилосердно храпит. Мисс Шмидт попросила извинить – отдельная палата освободится через несколько дней.

Нили возвратилась в кровать. Через несколько дней! Да она уедет, как только рассветет. Не могут же они запретить ей позвонить Энн.

Должно быть, она заснула, потому что, когда она открыла глаза, вокруг кипела бурная деятельность. Все были на ногах. Вошла медсестра, новая.

– Доброе утро, мисс О’Хара. Вставайте и заправьте постель. Ванная прямо по коридору.

– Заправить постель?! – вскипела Нили. – Нет уж, сестрица, за такие деньги – ни за что! Я пятнадцать лет постели не заправляла и начинать сейчас не намерена!

– Я вам заправлю. – Симпатичная девушка c русой головкой устремилась к ней через всю палату. – Меня зовут Кэрол.

– С какой стати вам заправлять мою постель? – спросила Нили, глядя, как девушка расправляет простыни.

Кэрол улыбнулась:

– Если увидят, что у вас постель не заправлена, вам поставят черную галочку. Вы же здесь первый день. Еще привыкнете.

– Какое мне дело до черной галочки?

– Но вы же не хотите всю жизнь оставаться в корпусе «Терновник». Вам надо будет перейти в «Сосну», потом в «Вяз», потом в «Ясень», а потом и на амбулаторное лечение.

– Похоже на школу.

– Это и есть что-то вроде школы. Это самый беспокойный корпус. Я дошла уже до «Вяза», но… сорвалась. В «Терновнике» я уже два месяца. Надеюсь, что скоро меня переведут в «Сосну».

Нили пошла вслед за Кэрол в большую умывальную комнату. Там около двадцати женщин чистили зубы и оживленно болтали. Они были самого разного возраста. Некоторым было за сорок, одной очень красивой даме было лет семьдесят, Кэрол было примерно двадцать пять. Шесть-семь девушек были ровесницами Нили, а некоторые и помоложе. Они болтали, как студентки в общежитии. Нили выдали зубную щетку, и тут же пришла санитарка c большой коробкой.

– Ну-ка, девочки, разбирайте помаду.

Нили глазам своим не верила: в коробке было двадцать тюбиков помады, и на каждый был наклеен кусочек пластыря c фамилией. Она увидела и свою помаду – ее вынули из сумочки и аккуратно пометили. Она накрасила губы и отдала помаду санитарке.

Потом она вместе со всеми встала в очередь получать одежду. Санитарка выдала ей бюстгальтер, трусики, тапочки, юбку и блузку. К ее величайшему удивлению, это были ее собственные вещи, на каждой была наклейка c ее фамилией. Но она их c собой не брала. Значит, Энн ночью переслала их c нарочным.

Выходит, Энн знает, что ее здесь не лечат сном!

Нили онемела от страха. Она медленно одевалась, стараясь хоть что-то понять во всем этом кошмаре. Следом за Кэрол она побрела в большую гостиную. Солнце светило в большие окна, создавая ложное ощущение радости. Она посмотрела на стенные часы. Господи, еще полвосьмого! Как же выдержать весь день?

Мисс Шмидт заменила дневная медсестра, мисс Вестон. Телосложением она напоминала мисс Шмидт, и пять-шесть молоденьких медсестер бросались выполнять ее команды c тем же рвением. Нили села завтракать c остальными. Столовая была яркой, веселой, за каждым столиком женщины сидели по четверо, а вокруг суетились официантки. Нили решила было ничего не есть, но, едва запахло яичницей c ветчиной, вспомнила, что ужасно голодна. Она c аппетитом поела и потянулась вслед за другими в гостиную.

«Психи-то воспитанные попались», – отметила она.

Нили было ясно, что ее узнаю́т, но улыбались ей вежливо и тепло, не давая почувствовать себя неловко. Выглядела она ужасно. Юбке явно недоставало пояса – пояс был, но его, очевидно, изъяли. Волосы у нее были растрепаны. Колени поцарапаны – в память о ночи, проведенной в ванне. Ей так хотелось разделить c остальными то взаимное расположение и хорошее настроение, которые, казалось, переполняют их. Они вели себя так, будто им здесь нравится!

Кэрол представила ее остальным. Боже ж мой, на вид все такие нормальные, здоровые! Она села, не зная, что будет дальше. Вошла медсестра, и все тут же сгрудились вокруг нее. У нее в руках был ящичек, и она выкрикивала фамилии, и даже «мисс О’Хара». Нили подошла. Боже ж мой, вот это организация! – даже ее пачка сигарет была помечена. Медсестра выдала каждой женщине по две сигареты, а другая, стоя рядом, давала каждой прикурить. Нили села на место и благодарно затянулась – это была ее первая сигарета за двенадцать часов. От первой затяжки у нее голова закружилась, вторая доставила невероятное удовольствие, а от третьей у Нили в голове все прояснилось. Представьте себе, каково не курить со вчерашнего дня, когда привык выкуривать больше двух пачек в день. Она медленно поднялась, умиротворенная сигаретой, и подошла к столу, где сидела мисс Вестон.

– Я хотела бы позвонить, – сказала она. – Откуда можно?

– Телефонные звонки запрещены, – мило улыбаясь, сказала мисс Вестон.

– Ну а как же мне связаться c друзьями?

– Разрешается писать письма.

– Тогда можно ручку и бумагу?

Сестра посмотрела на часы:

– Лучше немного погодя. Через пять минут вас осмотрит врач.

– Доктор Холл?

– Нет, доктор Фельдман. Обычный дежурный осмотр.

Доктор Фельдман оказался обычным терапевтом, не психиатром. Он взял у нее кровь из пальца и из вены, проверил пульс.

Она попросила медсестру зажечь ей вторую сигарету. Подошла красивая темноволосая девушка.

– Вы насчет этого осмотра не беспокойтесь. Его проводят, чтобы убедиться, что вы здоровы. А то будет некрасиво, если вы умрете от рака или еще чего-нибудь, пока они лечат вам мозги.

Нили посмотрела на девушку. При правильном макияже она была бы просто неотразима. У нее очень хороший костяк и яркие черные глаза. Наверное, у нее была хорошая фигура, хотя сейчас девушка была довольно грузной. Нили прикинула, что ей около тридцати.

Девушка села рядом. У нее была квадратная коробка.

– Меня зовут Мери Джейн. Позвольте дать вам совет: когда мы пойдем в спортзал, купите пачку бумаги. Она стоит доллар.

– Но у меня нет денег.

Мери Джейн улыбнулась:

– Можете брать что угодно – это вам впишут в счет. Пачку можно использовать вроде сумочки.

Она открыла коробочку. Там была писчая бумага – и пачка сигарет.

– Откуда вы взяли?..

Девушка быстрым жестом остановила ее.

– В дни посещений разрешается сидеть c посетителями и курить одну за другой. Пусть кто-нибудь, кто к вам приедет, привезет блок. Тогда вы его спрячете и на перекурах можете курить хоть по десять штук.

– Но ведь огонь только у сестер. Они заметят, если будешь выкуривать больше двух.

– Сестры не дуры. Прикурить можно и от чьей-нибудь сигареты. Это не запрещается. Нам, ненормальным, не разрешают только иметь спички. Но сестры не обращают внимания, по сколько штук мы выкуриваем. Они понимают, что у нас должны же оставаться какие-то удовольствия в жизни.

Нили улыбнулась:

– Но вы-то не сумасшедшая?

– Нет. Я поехала сюда, чтобы поквитаться c мужем, да только план мой сработал против меня же. Он, подонок c кучей денег, завел себе другую девчонку. Он хотел развестись, вот я и притворилась, будто спятила. Понимаете, нервный припадок… Это была величайшая ошибка в жизни.

– Почему?

– Я всего-то приняла три таблетки и оставила липовую предсмертную записку. А очнулась уже в «Белльвю». Господи, вот где действительно можно рехнуться. Вокруг настоящие психи – вопят, корчатся. Вот тогда у меня на самом деле от страха помутилось в голове. Я стала кричать, и кончилось все это смирительной рубашкой. И вот, поскольку мужу это по карману, я оказалась здесь. Добровольно. А потом, когда я хотела выписаться, он подписал бумаги на принудительное лечение. Я здесь уже пять месяцев. Официально я была уже в «Вязе» – там неплохо, можно курить когда угодно, и носить пояса, и пользоваться любой косметикой. Но когда я узнала, что он сдал меня на принудительное, я закатила истерику. И вот – оказалась в «Терновнике». И хочу предупредить вас – играйте по их правилам. Я-то все делала по-своему. Каждый день закатывала скандалы, есть отказывалась, участвовать в их мероприятиях. Три недели провела в этой распроклятой ванне. Нет, нужно делать то, что велят. Есть только один путь отсюда – их путь. Теперь я веду себя как ангел, и скоро меня переведут в «Сосну». Побуду немного там, а потом в «Вяз», в «Ясень», потом в коттеджик при амбулатории… и домой, навсегда.

Нили внезапно похолодела от страха.

– Но по-вашему получается, что на это уйдут месяцы.

– Примерно год, – весело отозвалась Мери Джейн.

– И вы не против?

Девушка пожала плечами:

– Конечно против. Меня хватило на то, чтобы визжать и орать неделю. Но победить их нельзя. Они покажут историю болезни адвокату, мужу, кому угодно. На бумаге все выглядит ужасно: «У больной была истерика… Больную пришлось усмирять… Двенадцать часов в ванне». А потом они говорят адвокату: «Давайте оформим ее еще на три месяца. Разве вы не хотите, чтобы мы вернули вам и обществу здоровую, жизнерадостную девушку?» Разумеется, за полторы тысячи в месяц они могут позволить себе не спешить. И поэтому я решила c ними не бороться. Лучше все это пересидеть. А кроме того, что мне терять? Идти мне некуда. Хэнк – это мой муж – живет со своей бабой. Но, по крайней мере, он не может жениться на ней. И я ему обхожусь в полторы тысячи в месяц.

– Но я-то поступила сюда только на восемь дней. Лечиться сном.

– Чем-чем?

Мери Джейн как-то странно на нее посмотрела. Нили объяснила, что такое лечение сном. Мери Джейн улыбнулась:

– Здесь такого не дают. Аспирина у них и то не допросишься.

– Ночью мне что-то дали, – c гордостью сказала Нили.

Мери Джейн засмеялась:

– Да, тут вы их достали. Вы что, действительно порвали брезент? Про это уже все наслышаны.

Нили кивнула.

– И отсюда я тоже выберусь.

Мери Джейн улыбнулась:

– Что же, я буду только рада. Хоть покажете, как это делается. Смотрите, вот Пегги – они устроили настоящее промывание мозгов ее мужу.

Подошла Пегги. Она была привлекательной блондинкой лет двадцати пяти.

– Рассказываешь ей истории наших страшных болезней? – спросила она.

– Вы здесь почему? – спросила Нили.

– Потому что я ненормальная, – весело сказала Пегги.

– Ничего подобного, – сказала Мери Джейн. – У нее подряд двое детей родились мертвыми. Любая бы впала в депрессию.

Пегги c трудом улыбнулась:

– Стоило мне только увидеть куклу в витрине магазина, я начинала плакать. А здесь стало еще хуже. Мне дали сорок сеансов шокотерапии. Я еще только начинаю снова чувствовать себя человеком.

Ужас сдавил горло Нили. Шоковая терапия! Мери Джейн сразу поняла, о чем она думает.

– Не беспокойтесь. Даже если они и посчитают, что вам это нужно, им все равно придется получить на это разрешение. У вашего ближайшего родственника или того, кто несет за вас ответственность.

Нили успокоилась.

– Энн никогда такого разрешения не даст.

Мери Джейн снова улыбнулась:

– Если они не промоют ей мозги, как Пеггиному мужу. Когда доктор Холл и доктор Арчер начнут их обрабатывать, и оглянуться не успеешь, они уже на все согласны. Муж Пегги примчался в первый же приемный день. Она чувствовала себя прекрасно – просто хотела выписаться. Он сказал, что немедленно пойдет к главврачу и выпишет ее. Ха! В том-то и был фокус! Он снова приехал только через две недели. А Пегги стали лечить шоком на следующий же день после его первого приезда.

– Но почему?

Пегги вздохнула.

– Я не виню Джима. Поначалу я была на него очень зла, но теперь я все понимаю. Они показали ему мою историю. Я в депрессии, у меня бессонница, я все время плачу – все признаки маниакально-депрессивного психоза. А кто бы не плакал, потеряв двух детей и оказавшись здесь? Но они убедили Джима, что если я поеду домой, то снова сорвусь, и, возможно, навсегда. Естественно, Джим хочет, чтобы у него была счастливая жена, и поэтому он подписал все бумаги и оформил мне принудительное лечение.

Нили слушала. У всех были очень похожие истории. Никто не был сумасшедшим – наоборот, каждая казалась куда более нормальной, чем люди, c которыми она встречалась на воле. Она выслушивала уже седьмую биографию, когда медсестра крикнула:

– Девочки, пошли!

– А что теперь? – спросила Нили.

– Спортзал, – пояснила Мери Джейн.

Построившись парами, они пошли за медсестрой. Они шли коридорами, двери отпирались и запирались снова. Наконец они вошли в большой спортзал. Там была площадка для бадминтона, столы для пинг-понга и даже ломберный столик. Когда они заходили, другая группа только что закончила занятия. Мери Джейн помахала рукой нескольким девушкам.

– Это группа из «Сосны». Они занимаются c восьми до полдевятого. Этих девушек, которым я помахала, перевели от нас на прошлой неделе.

Пока остальные занимали места для игры в бадминтон и пинг-понг, Нили сидела на боковой скамеечке. Она купила пачку писчей бумаги, но примерять спортивные тапочки отказалась. Она пояснила, что долго здесь не задержится. Тогда зачем бумага? Ну, надо же написать Энн. Ни в коем случае нельзя впадать в панику – Мери Джейн сказала, что если она будет выказывать страх, то получит за это отрицательную отметку.

Из спортзала они ушли в полдесятого, когда пришла другая группа. Их повели в другое здание, на трудотерапию. Все девушки разбежались по своим рабочим местам, а руководительница объяснила Нили, что она может заняться мозаикой, вязанием и вообще чем хочет. Она ничем не хочет заняться! Нили сидела в углу. Господи, как же это все произошло? Она посмотрела в окно. На газонах стала пробиваться зеленая трава. Она увидела, как по лужайке мчится маленький кролик. Он-то может бежать куда захочет. Он-то свободен. Чувство несвободы сделалось невыносимым. Она уставилась на руководительницу, которая старательно помогала девушкам. Конечно – в пять она уже свободна, может идти куда вздумается, делать что захочет. А вот ей, Нили, так нужна сигарета. Так нужна куколка! Господи, что угодно готова отдать за куколки! Она почувствовала, что на шее выступил пот. Волосы у нее были влажные, а спина болела, действительно болела. Сейчас она в обморок упадет! Она тихо застонала. Руководительница поспешно подошла к ней.

– Спина болит, – пожаловалась Нили.

– В спортивном зале повредили? – Наставница была вся внимание.

– Нет. У меня давний радикулит. Разыгрался сейчас.

Руководительница тут же потеряла интерес.

– В два у вас встреча c психиатром. Расскажите ему.

Вот так и тянулся день. К двум, когда Нили встретилась c врачом, она уже выть была готова.

Врач был тощий, краснолицый, звали его доктор Сил. Когда она говорила, он все записывал. Она изливала свой гнев – подлый обман, обещанное лечение сном, как c ней тут неуважительно обходятся. Она курила сигареты одну за одной. Во время бесед c психиатрами пациентам разрешалось курить сколько угодно.

– У меня действительно болит спина, – пожаловалась она. – Пропишите мне секонал.

Он продолжал писать и только потом спросил:

– Как давно вы принимаете секонал?

Она потеряла терпение:

– Да кончайте вы! Нечего из этого уголовное дело раздувать. Если всех, кто сидит на секонале, засадить в дурдом, у вас тут набьется половина Голливуда, вся Медисон-авеню и весь Бродвей.

– А вы считаете нормальным принимать снотворное среди дня для успокоения боли?

– Нет. Я, конечно, предпочла бы укол демерола, – сказала она. Она испытала удовольствие, увидев, как стремительно взметнулись его брови. – Да, демерола. – Она улыбнулась. – В Испании я им постоянно кололась. Два-три раза в день. И чувствовала себя великолепно. Даже в фильме снялась. Так что, видите, пара вшивых секональчиков для меня – просто закуска. Ну что же вы, дайте мне несколько штучек. Если мне каждый час принимать по две таблетки, я, может, и смогу вынести все, что тут творится.

– Расскажите мне о вашей матери, мисс О’Хара.

– О черт! Только не говорите мне, что мы сейчас будем заниматься всей этой фрейдистской чепухой. Слушайте, я все это вдоль и поперек изучила еще в Калифорнии. Мне понадобилось пять лет и двадцать тысяч долларов, чтобы убедить его, что я не помню матери. Если мы и тут c этого начнем, то я состариться успею, пока выйду отсюда.

– Я пошлю в Калифорнию за вашей историей болезни.

– Столько я тут не пробуду. Сегодня же вечером напишу подруге.

– Но вы должны пробыть здесь не меньше тридцати дней.

– Тридцать дней!

Он разъяснил ей, что за бумагу она подписала. Она покачала головой:

– Настоящий рэкет. Все продумано. Когда едешь сюда, кому придет в голову прихватить c собой адвокатов c лупами, чтоб читать, что там напечатано мелкими буквами!

Он поднялся:

– Встретимся завтра, в то же время.

Она пожала плечами:

– Ну так, значит, я тут на тридцать дней застряла. Что ж, хоть попробую извлечь из этого удовольствие. – Потом она вдруг спросила: – Но через тридцать-то дней я могу уехать?

– Посмотрим, – туманно ответил врач.

– Что значит «посмотрим»?

– В конце срока мы оцениваем состояние дел. Если мы решим, что вы можете…

– Мы? Что это еще за «мы»? Здесь нахожусь я, а не «мы», и мне решать, хочу я уехать или нет. Как кто-то может помешать мне?

– Мисс О’Хара, если вы будете настаивать на выписке, тогда как мы решим, что вы к этому не готовы, мы поговорим c теми, кто несет за вас ответственность, – в данном случае c мисс Уэллс. Мы попросим ее продлить ваше пребывание здесь на три месяца – в том случае, если вы сами не подпишете согласие остаться на этот срок.

– Ну а если Энн откажется?

– Тогда у нас есть средства оставить вас принудительно – вынести ваше дело в третейскую инстанцию…

Нили сжалась от страха.

– Да, хороший вы себе рэкет организовали.

– Это не рэкет, мисс О’Хара. Мы хотим излечивать людей. Если мы выпишем кого-нибудь до выздоровления, а через месяц она покончит c собой или причинит вред кому-то другому, – это повредит нашему доброму имени. Если бы у вас была хирургическая операция в обычной больнице и вы пожелали бы выписаться до срастания швов, врач был бы вправе задержать вас. В «Хейвен-Мэнор» мы выписываем человека тогда, когда он готов занять свое место в обществе.

– Да, в доме престарелых.

Он улыбнулся:

– Я думаю, что у вас впереди долгая творческая жизнь. Год или два, проведенные здесь, не пропадут даром.

– Год или два! – Ее затрясло. – Нет! Слушайте, тридцать дней – ладно, если уж я так вляпалась. Но это все!

Он снова улыбнулся:

– Давайте-ка проведем тест Роршаха. Это нам больше скажет.

Нили вцепилась ему в рукав:

– Послушайте, док, ничего я в этих тестах не понимаю… может, эти кляксы покажут, что я совсем ненормальная… но я ведь не такая, как все. Именно поэтому я и звезда. Если быть такой, как все, обыкновенной, моего положения не достичь. Да если вы переловите всех артистов, художников, музыкантов и заставите их пройти ваши тесты – вы же никого из них на волю не выпустите. Вы что, не понимаете, что именно из-за наших причуд мы и есть то, что мы есть?

– Согласен. И все причуды хороши, если они работают на вас. Но они оборачиваются против вас и ведут к гибели, мы обязаны вмешаться и повернуть их вспять.

– Да не хочу я себя губить! Просто все пошло не так. Понимаете, когда вся студия молится на вас много лет, заботится обо всем, прямо по-матерински. Все для вас делают – билеты на самолет достают, речи вам пишут, прессу приручают… даже автомобильные штрафы за вас платят. И постепенно привыкаешь от них зависеть. Начинаешь себя чувствовать так, словно ты без них никуда. А потом, когда тебя выбрасывают, предоставляют самой себе, – это все равно как мать тебя бросила. Это ужасно. Я снова почувствовала себя обыкновенной Нили.

– Что такое «обыкновенная Нили»?

– Этель Агнесса О’Нил, которой нужно за собой прибирать, стирать свое белье и самой устраивать себе жизнь. Для Нили О’Хара все делали другие. Требовалось относиться к ней c уважением. Так и должно быть, если ты настоящий талант, – чтобы можно было целиком сосредоточиться на работе. Поэтому я и голос потеряла – и на работу, и на быт меня просто не хватило.

– Но Этель Агнесса О’Нил когда-то на все это хватало, – сказал он.

– Конечно. В семнадцать лет все можно выдюжить. Терять-то нечего. Начинаешь c нуля, и можно попробовать себя во всем. Сейчас мне тридцать два. За последнее время я не работала, но я что-то вроде живой легенды. Я не могу позволить себе рисковать своей репутацией. Вот поэтому-то я на последней картине в Голливуде просто окаменела. Договор был на одну картину – никакая студия за мной не стояла, не строила мне планов на будущее, не поддерживала. Они меня просто использовали, надеялись быстренько зашибить денег на моем имени. Я изначально знала, что фильм паршивый, и они это тоже знали, но рассчитывали на нем подзаработать. И вот я потеряла голос. Действительно потеряла. Доктор Мэссинджер мне это все разъяснил. Но на студии меня внесли в черный список как ненадежную и не желающую работать – чтобы избавиться от меня, не раскошеливаясь.

– Но мне показалось, вы говорили, студия была для вас как мать.

Она вздохнула:

– Это было давным-давно. Все изменило телевидение. Даже Босс изменился. Теперь он – запуганный старикашка, который обязан за каждый свой шаг отчитываться перед акционерами. Я даже слышала, что его хотят уволить. Все изменилось.

– Значит, и вам тоже надо меняться. Повзрослеть.

– Может быть, – согласилась она. – Но это не значит, что я должна метаться в страхе. Я звезда и должна вести себя как звезда, что бы ни случилось.

Он проводил ее до двери кабинета.

– До завтра!

– А когда я могу повидаться c Энн?

– Через две недели.

Две недели! Нили вернулась в большую гостиную. Она потихоньку кинула шесть сигарет в коробку c писчей бумагой и отдала пачку медсестре. Спичек нет, но что-нибудь она придумает.

Было время отдыха. Девушки писали письма, играли в карты. Потом настало время перекура, и казалось, что все курят безостановочно. Нили написала Энн длинное гневное письмо, в котором поведала обо всем, что c ней произошло, и закончила требованием немедленного освобождения. Она вложила его в конверт и начала заклеивать. Подошла медсестра c бирочкой «Мисс Вестон».

– Не надо заклеивать, – предупредила она. – Просто поставьте в уголке, там, где место для марки, фамилию лечащего врача. Он прочтет письмо и, если одобрит содержание, перешлет его.

У Нили челюсть отвисла.

– Вы хотите сказать, что доктор Сил может читать все, что я напишу?

– Такие здесь правила.

– Но это же нечестно! Есть же у человека право хоть на какую-то частную жизнь.

– Это делается для пользы самих больных, – сказала мисс Вестон.

– Для пользы больных! Хотите сказать, для пользы вашей мошеннической конторы!

– Нет, мисс О’Хара. Очень часто больной находится в депрессии и изливает свою враждебность на тех, кого любит. Допустим, женщину поместил сюда ее собственный муж. Она всегда была верной и преданной женой, но, когда она оказывается здесь, у нее начинаются галлюцинации, и она пишет мужу, что ненавидит его, что была ему неверна – и даже называет имена его друзей, c которыми ему изменяла. Это все неправда, но муж-то этого не знает. Поэтому доктор и читает письмо, прежде чем отправить его. – Мисс Вестон улыбнулась, видя, как Нили перебирает письмо пальцами. – Слушайте, если вы написали, что вам здесь очень не нравится, или даже плохо отозвались о докторе Силе, не бойтесь. Он все поймет и отправит письмо. Он заинтересован только в том, чтобы уберечь вас, – именно поэтому и выработано это правило.

Нили передала письмо. Значит, доктор Сил прочтет, что, по ее мнению, он похож на баклажан, – и поделом ему, c его дурацкими правилами! Она обхватила голову руками. Господи, обязательно надо выбраться отсюда!

Мери Джейн постучала ее по плечу:

– Не сидите так. Они напишут, что вы были в подавленном состоянии.

Нили громко и горько рассмеялась.

– Не смейтесь так, – предупредила Мери Джейн. – Это истерия. Если смеетесь – смейтесь нормально. И не держитесь особняком. Они напишут, что вы необщительны и неконтактны.

– Не может быть! – воскликнула Нили. – Это уже чересчур!

– Это правда. Почему, по-вашему, на двадцать человек выделено целых шесть сестер? Они проводят ПН – постоянное наблюдение. Два раза в неделю старшие сестры совещаются c врачами и докладывают о нас. Доносят все – руководительница по трудотерапии, физкультурница… У вас уже две плохие отметки – дулись в спортзале и отказались участвовать в трудотерапии. Не пожелали принять участие в изготовлении очаровательной керамической пепельницы. Не забывайте – Большой Брат везде, он всегда начеку.

Когда во второй половине дня они снова отправились на трудотерапию, Нили принялась за сигаретницу.

«Потом буду на нее показывать и говорить, что эта сигаретница обошлась мне в полторы тысячи», – сказала она про себя. Она остервенело водила наждаком, полируя деревянную поверхность. Она надеялась, что руководительница видит.

В пять часов всех провели в массажную – души, массажи, душ Шарко. Может быть, это было бы и приятно, но Нили ненавидела каждую минуту процедур. Она завидовала остальным, которые вели себя так, будто находились в доме отдыха, и радовались, словно это было бог весть какое развлечение. Возможно, кое для кого из них это и был отдых от повседневной тягомотины. Но уж для нее тут никакого праздника не было. Спина болела дико, руки ходили ходуном. Если ей сейчас же не дадут куколку, она закричит. Волнами стала подступать тошнота. Нет, здесь нельзя – получишь плохую отметку. Она стиснула зубы, помчалась в туалет и тайком сблевала. Потом она вернулась и встала под душ Шарко. Ладно, она будет играть по их правилам… пока не приедет Энн. Тогда-то она убедит Энн, что вполне здорова. Ей непременно надо выбраться отсюда через месяц. Господи, да год в этом заведении c бадминтоном и рукоделием – и она действительно спятит.

В шесть они вернулись в «Терновник». Все расселись в гостиной. Имелся большой выбор книг, и все наперебой угощали Нили конфетами. Неудивительно, что все тут толстеют. Мери Джейн призналась, что прибавила двадцать фунтов за пять недель.

Внезапно Кэрол, та самая милая девушка, которая заправляла Нили постель, встала и крикнула:

– Ты меня оскорбила!

Девушка, сидевшая возле нее, посмотрела на нее c удивлением:

– Кэрол, я читала. Я не сказала ни слова.

– Ты сказала, что я скрытая лесбиянка! – утверждала Кэрол. – Я тебя убью!

Она бросилась на девушку. Две медсестры немедленно их разняли. Кэрол вопила, царапалась, лягала сестер и выкрикивала ругательства, пока ее волоком тащили из гостиной.

– Два дня в ванне – и она успокоится, – прокомментировала Мери Джейн.

– А что, ее соседка что-то сказала? – спросила Нили.

Мери Джейн покачала головой:

– Кэрол страдает паранойей. Очень милая девочка. Она может целыми неделями вести себя божественно, а потом ни c того ни c сего вообразит себе что-нибудь. Сомневаюсь, что она поправится. Она здесь уже два года.

Два года. К тому времени, конечно, свихнешься. Нили не испытывала уже ничего, кроме ужаса. Спину сводит от боли… горло горит огнем… но надо держаться. Надо! Неужели это все наяву c ней происходит? Господи, другие звезды вытворяют всякие глупости и отправляются в лечебницы. Об этом сплошь и рядом читаешь в газетах – и все так спокойно, мило, будто можно приехать туда, уехать… Интересно, их тоже держат под замком? Они тоже проходят через весь этот кошмар? Или она единственная, попавшая на принудительное лечение в психушку? «Эй, Нили, – сказала она себе. – Ты справишься. Ты начала c нуля и выбралась на самый верх. Ты и отсюда вырвешься. Только держись, держись, моя девочка».

Ужин подали в полседьмого. Потом все приняли душ и сидели в пижамах и в халатах. Кое-кто смотрел телевизор. Она тоже без особого интереса посмотрела кино, вспоминая, что у нее был небольшой романчик c исполнителем главной роли. Господи, какие же счастливчики эти люди на воле! Если только она выберется отсюда, то будет такой паинькой! Никаких припадков, никаких истерик – только две куколки на ночь. Ей хотелось курить: накопленные запасы она уже выкурила. Мери Джейн тайком одолжила ей несколько штучек. Еще несколько девушек рассказали ей о себе, и она очень старалась выглядеть заинтересованной. Сумасшедших здесь не было – каждая попала сюда по ошибке.

В десять часов все отправились спать. Она лежала в общей палате и слушала мерное дыхание остальных. Черт возьми, да кто может уснуть в такой час? Каждые полчаса приходила сестра и освещала каждую кровать фонариком. Нили зажмурила глаза и притворилась спящей: если она не будет спать, могут сказать, что она в нервном возбуждении. Она слышала, как часы пробили двенадцать, потом час. Она подумала о всей той роскоши, которую люди привыкли считать само собой разумеющейся и которой она была лишена, – какая роскошь включить ночник и почитать, выкурить сигарету. Она бы даже не стала возражать, если бы не было куколок или спиртного, но лежать вот так вот, какая нелепость! Боже ж мой, если ей только удастся пережить эту ночь, значит она и вправду сильная. И ничто никогда не сможет убить ее.

Два часа. Ей надо сходить в туалет. Интересно, это тоже запишут как поступок невротички? Господи, попи́сать – это же так нормально! Она встала и пошла по коридору. Тут же сбоку выскочили две медсестры:

– Вас что-то беспокоит, мисс О’Хара?

Да нет, ей просто надо в туалет. Она часто ходит в туалет ночью.

Она направилась в общий туалет, причем возле двери встала на посту медсестра. О боже, даже пописать спокойно нельзя.

Энн

1961 год

Энн сидела у окна и курила. Посещение получилось кошмарным. Нили рыдала, причитала, умоляла забрать ее; доктор Холл, доктор Арчер и доктор Сил зачитывали ей выписки, утверждали, что у Нили совершенно явное расстройство, что она переживает «нервный срыв c суицидальными тенденциями», что забрать Нили сейчас – значит подписать ей смертный приговор. До беседы c врачами Энн пообещала Нили немедленно забрать ее, но записи оказались красноречивее слез Нили.

Как же теперь ей посмотреть в эти загнанные глаза и сказать Нили, что придется остаться еще самое меньшее на три месяца? Она подписала соответствующий документ. На этом настоял Кевин. Господи, правильно ли она поступила? Врачи сказали, что Нили уже давно следовало бы направить в лечебницу, что никакого клейма это на нее не накладывает, что, когда Нили поправится, она будет способна и на большее, и на лучшее. Да, для Нили это будет тяжело, но в конечном счете это окупится. И нельзя сказать, чтобы она попала в такое уж жуткое место – больница была замечательной. За полторы тысячи в месяц она не имеет права не быть замечательной. Ужасно, конечно, жить взаперти, какой бы роскошной ни была клетка. Через две недели она снова навестит Нили. Может быть, тогда та попривыкнет.

В свой следующий приезд Энн нашла Нили в хорошем настроении. Ее перевели в «Сосну».

– Я получила повышение! – взвизгнула она, как только Энн вошла. – Я получила право на тушь для ресниц, и у меня есть бюро. Мне через день выдают по пачке сигарет. Ты блок привезла? Отлично! Я его припрячу. Спичек нам все еще не разрешают, но ночная сестра в «Сосне» – моя поклонница. Вчера ночью она вытащила меня из палаты в ординаторскую, и мы смотрели мой старый фильм на ночном сеансе. Курили как ненормальные.

Нили немного прибавила в весе, но выглядела хорошо, хотя и жаловалась на боли в спине и бессонницу. Но пересидеть три месяца она готова. Она же все понимает – Энн промыли мозги. Они со всеми так поступают. Это заведение она ненавидит, но девочки хорошие. Только она узнала, что не такие они нормальные, как кажутся. Мери Джейн – алкоголичка, а у Пэт Туми – светской дамы, которая клялась, что попала сюда только потому, что муж хочет отобрать у нее детей, – вовсе нет никаких детей! Она c шестнадцати лет мотается по клиникам. Это Нили рассказала ночная сестра.

– Да я в тысячу раз нормальнее этих дамочек! – воскликнула Нили. – Они только на вид все здоровые.

В мае у Нили произошел срыв. Благодаря дружбе c ночной сестрой, которую затем уволили, она украла пузырек нембутала. Полупустую бутылочку нашли у нее под матрасом. Когда таблетки хотели отобрать, Нили ввязалась в драку – она выкрикивала ругательства и впала в дикую истерику, так что потребовалась десятичасовая ванна. Ее перевели обратно в «Терновник». Когда Энн навестила ее, она была надутой и неразговорчивой.

Энн продолжала приезжать к ней каждую неделю. Сама Энн подписала контракт c «Гиллианом» еще на один сезон. Кевин, продавший компанию, бродил по студии, и его молчаливое присутствие было хуже самых громких протестов.

Втайне Кевин винил во всем Нили. Он внушал себе уверенность в преданности Энн. Энн принадлежала ему, женаты они были или нет. Она же ведь так и не покинула его все те годы, когда он был против их брака. Он знал, что глупо вот так слоняться по студии: новые владельцы полностью вошли в курс дела, и все шло хорошо. Но ему нечем было себя занять. Иногда заходил к брокерам, брился каждый день, обедал c адвокатом – но этим же весь день не занять. И вот он, сам того не желая, приходил на студию и глядел, как Энн записывает рекламу. И каждый раз, когда приходил, он давал себе слово, что это в последний раз.

И вот он снова давал себе слово. Был холодный, дождливый, совсем не июньский день. Он сидел в холле, пока Энн репетировала на студии. Что же, через три недели передача сойдет c экранов до осени. Энн обещала ему, что отпуск они проведут вместе – но, скорей всего, в Дьюн-Дек возле Хэмптона, чтобы можно было по-прежнему навещать Нили.

Джерри Ричардсон, режиссер программы, подвел к нему незнакомого мужчину.

– Кевин, позволь представить тебе моего старинного друга, однополчанина. Кевин Гилмор – Лайон Берк.

При этом имени Кевин замер. Это мог быть только он, тот самый – имя у него довольно редкое. Больше похож на актера, чем на писателя. Хорошая фигура, к тому же загар… Кевин вдруг почувствовал себя бледным и старым. И столь же внезапно физически ощутил собственную лысину. У Берка волосы были угольно-черными, густыми, лишь на висках тронутыми сединой. А улыбочка у этого типа… Кевин нервно улыбнулся и пожал протянутую руку.

– Вы сюда на работу поступаете? – спросил он.

– Нет. Я и в город приехал на днях. Пообедал c Джерри, а он сказал мне, что тут работает моя старая знакомая – Энн Уэллс. Вот и заскочил поздороваться.

– Пойду посмотрю, свободна ли она, – быстро проговорил Кевин. – Я ведь ее открыл… сделал из нее «девушку „Гиллиана“». Пойдемте, она в студии.

Он взял Берка под локоть. Ему обязательно надо было присутствовать, увидеть реакцию Энн.

У Энн был последний прогон перед съемкой, поэтому Кевин c Лайоном сели в зрительном зале. Кевин знал, что в сильном свете прожекторов она не сможет их увидеть, и осторожно сосредоточил внимание на Лайоне, наблюдая за его реакцией. Лайон c интересом смотрел репетицию.

– У нее это и вправду здорово получается, – сказал он Кевину, будто сделал удивительное открытие.

– Она c самого начала была великолепна, – осторожно заметил Кевин.

– Я-то ее вижу в первый раз. Я же жил в Европе.

– Сейчас будет перерыв. Хотите подойти поздороваться? – Кевин постарался произнести это как можно небрежней.

– О, конечно! – Лайон прямо-таки выпрыгнул из кресла и устремился за Кевином.

Энн обсуждала c режиссером кое-какие изменения, когда двое мужчин подошли к ней. Она увидела Кевина, нежно ему улыбнулась и подмигнула, как бы желая сказать: «Подожди еще минуточку – сейчас закончу». Сначала она скользнула взглядом по Лайону, потом вновь посмотрела на него, не веря своим глазам.

– Да, это я, – широко улыбнувшись, сказал он. Подойдя к ней, он взял ее за обе руки.

Она слабо улыбнулась и почувствовала, что у нее задрожали губы. Лайон, еще более привлекательный, чем когда-либо… Каким-то чудом ей удалось обрести голос и сказать, что она рада его видеть.

– Может, присядем на минуточку? – спросил он. – Под этими прожекторами дьявольски жарко. Или тебе надо продолжать?

– Нет. Между прочим, до записи я свободна.

– У меня есть кое-какие дела в конторе, – сказал Кевин. – Может, вам сбежать отсюда ненадолго? Вы же так давно не виделись.

Он кивнул и отошел. Энн поняла, что сейчас он сделал самый трудный шаг в своей жизни. Боль от внутренней борьбы гордости и самолюбия проявлялась лишь в том, как напряженно он держал плечи. Энн всем сердцем ему сочувствовала. Он испытывал страх – но всеми силами старался выказать храбрость. В ней тоже происходила борьба, когда она шла, сопровождаемая Лайоном, в свою грим-уборную. «Он вернулся – вот так просто взял и вернулся, – думала она. – И что же, предполагается, что я должна забыть пятнадцать лет молчания и броситься ему на шею? И несмотря ни на что, именно этого мне и хочется больше всего на свете. Я даже и взглянуть на него не могу – так хочется обнять его. Но есть Кевин… Где бы я была сейчас без Кевина? И где был Лайон все эти годы?!»

Войдя в грим-уборную, они сели. Она достала сигарету, позволила ему дать ей прикурить и вполне намеренно стала ждать, что же он скажет.

– Ну что ж, похоже, что ты была права, – сказал он.

– В каком смысле?

– Про Нью-Йорк… про настоящую любовь. – Он сделал круговое движение рукой, как бы обозначая все вокруг. – Тебе тут нравилось, и тут ты достигла успеха. Я ужасно горжусь тобой, Энн.

– Ты тоже добился многого, Лайон.

– Только не в смысле долларов и центов или широкой популярности. Но вообще-то, можно сказать, что я добился многого, потому что я делаю то, что всегда хотел делать. А ты, как я полагаю, не изменила своего мнения, что такую возможность каждый обязан себе предоставить.

– А что ты делаешь в Нью-Йорке?

– Нас чрезвычайно заинтересовало ваше коммерческое телевидение и то, как быстро у вас растут творческие люди. Одна из наших газет поручила мне написать серию статей обо всех сторонах вашего телевидения – о девчонках, которые делают миллионы на одной удачной пластинке, о ковбоях, телезвездах, которые в итоге становятся фабрикантами… о девушках, которые становятся финансовыми гениями, продавая лак для ногтей.

Она засмеялась:

– А у вас там ничего подобного нет?

– Пока нет. Но, как мне кажется, начинается. Мы от вас отстаем лет на десять… По крайней мере, я могу подготовить Британские острова к тому вторжению, которое абсолютно неизбежно. – Он улыбнулся. – Это, конечно, очень далеко от того, что я когда-то намеревался писать, но это просто подарок судьбы. Платят прекрасно, и к тому же мне предоставилась возможность посетить Штаты.

– И долго ты тут пробудешь?

– Месяца полтора примерно.

– С Генри встречался?

– Вчера пообедали вместе. Генри очень устал. Он хочет продать свое дело. Джордж Беллоуз хочет набрать нужную сумму, но если у него не получится, тогда все купит фирма Джонсона Харриса. – Он закурил. – Джорджа я тоже видел. Вид у него вполне преуспевающий. Но я ему не завидую – он все в тех же крысиных бегах.

– Легко ничего не дается, Лайон.

– Да, и, пожалуй, даже та журналистская работенка, которую я намерен здесь провернуть. Надо же изучить вопрос, проверить и перепроверить кучу чертовых цифр. Не могу же я все взять c потолка. Но мне все это нравится. – Он подался вперед и взял ее за руки. – А ты как? Не замужем, детей нет, – Генри мне так сказал.

Она отвела взгляд – ей оставалось лишь надеяться, что под густым телевизионным гримом не будет заметно, как она покраснела.

Он крепко держал ее за руки.

– Я тоже один, – сказал он. – Только об этом и сожалею. В мире нет никого, подобного тебе, Энн, и не может быть. – Он помолчал. – Очень хотел бы видеться c тобой, пока я здесь. Я пойму, если ты не захочешь, – Генри говорит, что ты c этим Кевином Гилмором…

– Мы можем встречаться, Лайон, – спокойно сказала она.

– Чудесно! И когда же?

– Завтра вечером, если хочешь.

– Отлично. Где?

– Я сама позвоню, – поспешно сказала Энн. – В течение дня у меня будут некоторые дела в городе.

Лайон записал ей название своего отеля и номер телефона. Отметив, что он остановился всего в трех кварталах от ее квартиры, она улыбнулась и пообещала позвонить ему в шесть.

– Тогда что-нибудь придумаем насчет ужина, – непринужденно сказал он и встал. – Я сейчас пойду – тебе, конечно, надо перевести дух перед съемками. Я очень горжусь тобой. Тогда до завтра.

Долго-долго она сидела не шелохнувшись. Лайон вернулся. Ничего не изменилось. Нет, все же изменилось – ей уже не двадцать, и годы многое переиначили. Был Кевин, подаривший ей любовь, веру… карьеру, наконец. «Я нужна Кевину, – подумала она. – Но вот появляется Лайон – так, c кратким визитом, и я веду себя как идиотка, готовая без единого слова все бросить и забыть все эти годы. Завтра же позвоню ему и скажу, что занята. Или, может быть, вообще не позвоню. Пусть подождет, как я ждала столько лет».

Но она знала, что примчится к нему на свидание.

Кевин об этом не упоминал, пока они не поужинали. Потом он как бы невзначай спросил, что Лайон делает в Нью-Йорке. Она объяснила его задачу. Кевин внимательно слушал, не отводя глаз от рюмки c коньяком. Потом он сказал:

– Вот теперь, когда я увидел его, мне все стало ясно. Двадцатилетняя девушка не могла не увлечься таким мужчиной, как Лайон. Разумеется, он немного нарочит – внешность и напускной английский шарм, – но, скорей всего, молодая и впечатлительная девушка нашла бы его привлекательным.

– Да. – Она сделала небольшой глоток. – Но часть шарма Лайона в том и состоит, что он и не замечает своей внешности.

– Ха! Не обольщайся! – несколько раздраженно заметил Кевин. – Этот типчик знает себе цену. Да у него все дело строится на внешности. Ни одного движения впустую. И понравиться он тоже умеет. Он бы и мне понравился, если бы не был твоим Лайоном Берком.

Она улыбнулась и достала сигарету.

– Энн, – настойчиво произнес он, – скажи хоть что-нибудь. Я стараюсь все это разыграть спокойно, как в кино, но, ради бога, помоги мне, дай мне за что-то уцепиться – скажи, например, что он оставил тебя равнодушной.

– Нет, Кевин. Я солгала бы, если бы сказала так.

– И ты не будешь больше c ним встречаться?

– Если ты мне велишь, то не буду.

– Но тебе хочется? – Он безмолвно умолял, чтобы она ответила «нет».

Она отвела глаза.

– Умней было бы, если бы я встретилась c ним. Умней и для тебя, и для меня. Я могла бы обнаружить, что все, когда-то привлекавшее меня в нем, теперь воспринимается как детские грезы. Ты же сам говоришь, что его внешность производит впечатление – и сильное, но я же не знаю, каким стал Лайон Берк сейчас. Может быть, и никогда не знала… придумала себе романтический образ. Генри предупреждал меня об этом. Но если мы хотим, чтобы у нас осталась хоть малейшая надежда на счастье – наше c тобой счастье, – то я должна все для себя выяснить.

– Ты хочешь сказать, что я могу все потерять только потому, что этот сукин сын получил от своей газетки какое-то задание? Ведь если бы этого не было, ты никогда больше его бы не встретила. И ты это знаешь!

– Конечно знаю, Кевин. Ты мне дорог… очень. Мы вместе прожили годы, и отменить их нельзя. Но c Лайоном у нас все оборвалось так… так серьезно. Не исключено, что теперь это обернется фарсом, но узнать я обязана.

– Не надо, Энн. Не ходи к нему! – Это был хриплый стон.

– Кевин… пожалуйста… – Она растерянно пробежала глазами по ресторану.

– Энн! – Он схватил ее за руку, чуть не опрокинув стакан c водой. – Энн, ты жизнь моя. Я жить без тебя не могу!

– Так ведь и не надо, Кевин.

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

– Ты обещаешь?

Она увидела в его глазах слезы.

– Обещаю, – жалко пролепетала она.

На следующий день Энн никак не могла ни на что решиться. Она десяток раз бросалась к телефону, чтобы позвонить Лайону и отменить свидание, но ни разу не могла набрать его номер до конца. Может быть, и действительно все закончится фарсом? Может быть, ей и вправду удастся просто встать и уйти. Это решило бы все проблемы. Она пообещала Кевину, что не бросит его, но она же не обещала, что не будет встречаться c Лайоном. Она просто обязана c ним встретиться.

Они встретились в семь часов в «Литтл клаб». Когда она вошла, он сидел у стойки, но тут же вскочил и провел ее к столику.

– Ты не относишься к тому типу женщин, которым идет сидеть у стойки, – сказал он и внимательно посмотрел на нее, когда они заказали напитки. – Энн, ты выглядишь бесподобно. Ни капельки не изменилась. Нет, это неправда. Ты удивительно похорошела.

– Ты тоже неплохо сохранился, – сухо сказала она.

– Я часто думал о тебе, – сказал он. – Иногда, когда я особенно тосковал по тебе, я тешился безумными фантазиями. Внушал себе, что ты разжирела, что за твою юбку цепляются шесть-семь сопливых детишек. Тогда я, по крайней мере, мог вернуться к пишущей машинке.

Она засмеялась:

– Ах, Лайон, а я обычно представляла себе, что ты облысел.

После этого все пошло легко. Она рассказала ему о Дженнифер, старательно обходя правду. Ей почему-то казалось, что легенда Дженнифер должна остаться в неприкосновенности, что рак не должен коснуться ее прекрасного тела. Они поговорили о Нили. Генри рассказал ему кое-что о ней, но он никак не мог поверить, что такое могло произойти c той энергичной Нили, какой она ему запомнилась.

– Она так талантлива, – сказал он, – и невероятно популярна в Англии. По голливудским меркам ее картины были просто потрясающими. Хоть они ее всю обсыпали мишурой и облепили сахаром, она все равно проявила себя как настоящая актриса. Она выкарабкается?

У Энн затуманились глаза.

– Говорят, что у нее склонность к самоуничтожению и что такая болезнь, как у нее, никогда полностью не излечивается. Ее можно остановить c некоторой помощью. Нили может снова вернуться к работе. Но это стремление к самоуничтожению будет у нее всегда. Так, по крайней мере, утверждают врачи.

– Вероятно, именно поэтому у меня ничего по большому счету не вышло, – вздохнул он. – Иногда мне кажется, что все великие творцы немного c приветом. Я чересчур нормальный. Я засыпаю, как только голова касается подушки, никогда не пью сверх меры и никогда не принимаю даже аспирин.

– Тогда я, наверное, тоже второй сорт, – засмеялась она. – Может, я курю слишком много, но до сих пор больше одной не пью и, хотя никогда в этом не признаюсь, иногда засыпаю прямо посреди позднего сеанса.

– Нет, Энн, ты – первый сорт, – засмеялся в ответ Лайон. – Таких, как ты, больше нет. Честное слово. Поэтому у меня ничего серьезного ни c одной женщиной не получалось – ни одна не выдерживала сравнения c тобой.

За ужином они разговаривали о Нью-Йорке, о тех переменах, которые он заметил. По его рекомендации она впервые в жизни попробовала кофе по-ирландски и немедленно стала поклонницей этого напитка. Она все еще восхваляла его, когда Лайон неожиданно обратился к ней:

– Все осталось, Энн. Прямо сейчас хочу крепко-крепко обнять тебя. Чувство такое, словно мы ни на миг не расставались.

– Я хочу, чтоб ты меня обнял, Лайон, крепко-крепко.

– Договорились, – усмехнулся он. – Но по-моему, лучше сначала расплатиться и убраться отсюда к чертовой матери!

Это было бесподобно. Лежать рядом c ним, смотреть, как дым сигареты клубится в свете ночника… Никаких сомнений, колебаний не было – они слились в едином порыве любви и страсти. Удовлетворение было полным. Обнимая его, она внезапно поняла, как важно любить – важней, чем быть любимой. И она понимала, что ей предстоит принять решение. Лайон тоже любил ее – по-своему. Этого достаточно? Будет ли ей недоставать нежной, самозабвенной преданности Кевина, его готовности отдать за нее жизнь? С Лайоном ей придется каждую минуту быть начеку. Готова она ко всем превратностям такой любви?

Он протянул руку и погладил ее голую спину:

– Это было замечательно, Энн. Как и всегда.

– И мне тоже, Лайон, но только c тобой.

– Энн, есть ведь и Кевин Гилмор, – тихо сказал он. Он почувствовал, как она сжалась, и погладил ее по голове: – Милая, это всем известно. И все знают, что он хочет жениться на тебе. – Он помолчал. – Знаешь, я ведь не случайно пришел вчера на студию. Я заранее решил проведать Джерри Ричардсона. Хотел познакомиться c Кевином Гилмором и повидать тебя.

– А что мне, по-твоему, было делать? – отодвинулась от него Энн. – Сидеть все эти годы и молиться, чтобы ты вернулся? Лайон… ни письма ведь от тебя, ни слова… ничего.

– Тсс. – Он приложил ей палец к губам. – Конечно, я понимаю. Я так хотел написать тебе. Господи, сколько же писем я написал и так и не отправил – все моя чертова гордость. Я все говорил себе, что каждая новая книга принесет успех. И тогда я вернусь героем-победителем и увезу свою даму от любого, c кем она будет тогда. Но я не герой, и Кевин Гилмор – не просто «любой». Он хороший человек, Энн, и, насколько я слышал, без памяти в тебя влюблен.

Она молчала.

– Если бы у меня была сила воли, я бы c тобой после сегодняшнего никогда не встречался бы, – сказал он.

– Лайон! – В ее голосе был страх.

– Я сказал, если бы у меня была сила воли, – громко засмеялся он. – Но боюсь, что я этим никогда не отличался. А увидев тебя, растерял и последние остатки. – Потом он очень серьезно добавил: – Я буду здесь, Энн. Я твой, когда захочешь. Но это и все.

– О чем ты?

– После этих статей я возвращаюсь в Лондон. У меня в работе новая книга. Черновик уже закончен.

– А писать здесь ты не мог бы?

– Может быть. Но жить не мог бы, по крайней мере, жить так же хорошо. У меня хорошая квартира и дополнительный заработок за статьи. Это совсем другая жизнь, Энн, но она мне по вкусу. – Потом он добавил: – И зарабатываю я ровно столько, чтобы можно было долгими часами сидеть за машинкой и писать то, что я хочу писать. Это одинокая жизнь, но всегда есть надежда, что, может быть, именно эта книга и повернет все к лучшему. Я верю в свое писательство и в то, что я стараюсь делать, – и все это благодаря тебе. Из-за этого я потерял тебя – но по-другому, скорее всего, и быть не могло.

– Почему не могло? – упрямо спросила она. – Если бы я тогда в «Барбарисовом зале» не раскрывала свой болтливый рот, не настаивала, чтобы ты занялся литературой, ты мог бы стать крупнейшим импресарио в городе, у нас были бы дети и…

– И мы бы ненавидели друг друга. Нет, Энн, когда рвешься к успеху, для супружества места не остается. И точно так же ничего бы у нас не вышло, если бы ты покорно согласилась c этой дикой идеей поселиться в Лоренсвиле. Наверное, я просто создан для одиночества. Но я так рад, что мне представилась возможность вновь побыть c тобой. Когда я вернусь, я буду c любовью вспоминать каждую секунду, проведенную c тобой, и растягивать память о нашей встрече на долгие дождливые английские ночи.

Он притянул ее к себе, и вся ее боль испарилась в невероятном счастье – любить его.

Домой она пришла только на рассвете. Вставляя ключ в замок, она заметила полоску света.

– И как это тебе удалось так быстро освободиться? Утро ведь еще не настало. – В гостиной сидел Кевин и курил.

Она подошла и вырвала сигарету у него изо рта:

– Ты ведь не курил c самого сердечного приступа. Что ты хочешь доказать?

– Откуда столь трогательная забота о моем здоровье? – ухмыльнулся он. – Похоже, после вчерашнего у меня особых надежд на будущее не осталось.

– Кевин, зачем ты пришел?

– Потому что я знал, что ты c ним. Расскажи-ка, как вы там. Раскрепостил он тебя? На люстрах качались?

– Прекрати! Тебе вредно так себя вести. Давай, хочешь оставаться – ложись в постель.

– Ты со мной ляжешь? – Он смотрел, как она напряглась. – Если ляжешь – будешь «подстилкой». Так, кажется, таких женщин называют. Ну так как, ляжешь?

– Кевин… мы ведь не занимались сексом c тех самых пор, как у тебя был приступ. Дело не в том, что я была против, просто я думала о твоем здоровье и…

– И о возрасте. Давай уж договаривай.

– Что бы там ни было ночью – это касается только Лайона и меня. К моим чувствам к тебе это никакого отношения не имеет.

– Как прикажете это понимать? Предоставим Лайону роль жеребца, а мне – престарелого и верного слуги?

– Ты мой друг, ты часть моей жизни, я люблю тебя – очень. А Лайон – это нечто… совсем другое.

– Ну нет, так я не согласен. Придется тебе сделать выбор.

– Ладно, Кевин, – устало сказала она. – Если ты меня вынуждаешь…

Он схватил ее:

– Нет! Нет! Энн, не бросай меня!

Он зарыдал. Она хотела высвободиться, но вместо этого принялась гладить его по голове. Так ужасно было видеть, как человек разваливается прямо на глазах. Она ли в этом виновата, или все дело тут в его слабом здоровье и возрасте?

– Кевин, я тебя не брошу.

– Но будешь продолжать встречаться c ним? И ты думаешь, что я буду это терпеть? Зная, что ты приходишь ко мне прямо из его объятий?

– Кевин… – Она старалась подобрать нужные слова. – Мы оба знаем, что я была c Лайоном. Но он скоро поедет домой. И он знает о тебе. Он даже сказал, что ты замечательный человек.

– Это в нем его английская натура говорит. Ты не знала? Все англичане – извращенцы. Он, должно быть, особую прелесть извлекал из того, что ты спишь не только c ним.

Она покорно вздохнула. Это говорил не Кевин. Это говорил его истерический страх.

– Кевин, я остаюсь c тобой.

– Почему? Он что – не хочет тебя?

Она развернулась, пошла в спальню и стала раздеваться. Это было невероятно. История повторялась. Кевин вдруг стал похож на Аллена Купера – то же тупое выражение лица, та же инфантильная ярость. А на заднем плане снова был отстраненный Лайон, – Лайон, который ничего не требовал и ничего не обещал, в то время как она буквально разрывалась пополам. И действительно – так ли уж многим она обязана Кевину? Отношения c ним были не столь уж захватывающими – и тем не менее она ни разу за все это время не давала ему повода к ревности или тревоге. А возможностей-то было много. За ней ухаживали мужчины и помоложе и попривлекательней Кевина – и всех их она решительно отвергала. Она дала ему четырнадцать лет счастья – разве это не должно уравновесить все ее обязательства перед ним? И все же она была нужна Кевину. Он всю ночь просидел здесь и все курил. Она знает, каково это – сидеть и ждать кого-то. Внезапно на нее нахлынула волна нежности и жалости к Кевину. Господи, каким стариком он выглядит, каким уязвимым. Как же можно причинить ему боль?

Энн вернулась в гостиную. Он сидел там и смотрел в никуда – помятый, раздавленный. Она протянула к нему руки:

– Кевин, я люблю тебя. Раздевайся, уже поздно. Поспи хоть немного. Я здесь – и всегда буду здесь, пока нужна тебе.

Он пошатываясь подошел к ней:

– Ты больше никогда не станешь c ним встречаться?

– Нет, Кевин. Я больше никогда не стану c ним встречаться.

Две недели она боролась c собой и не звонила ему. Она пыталась начисто стереть его из своих мыслей. Хотя он и не звонил ей, она знала, что он ждет ее. Но она собрала всю силу воли, которую имела, и так и не позвонила ему. Были ночи, когда она оставалась одна и потребность позвонить делалась нестерпимой – или пробежать три квартала до его отеля. Она выходила на балкон, вдыхая благоуханный ночной воздух и глядя на звезды. Такая ночь была создана для любви – для того, чтобы быть рядом c Лайоном, а не стоять вот так, в одиночестве. И неизбежен был как бы случайный проверочный звонок Кевина. Раньше он никогда так не делал, но теперь завел привычку звонить в самое неурочное время. Часто, прощаясь c ней, он не без значения говорил:

– Что ж, девочка моя, пора и мне в мою холостяцкую берлогу. Сегодня твоему старичку осталось только в теплую ванну – и баиньки.

Но через три часа он уже неслышно открывал двери ее квартиры.

– Никак не заснуть, – говорил он. – Можно остаться у тебя?

Она улыбалась и c жалостью смотрела, как на лице его проступает облегчение – она дома, и одна.

Она ужинала в «Двадцать один» c Кевином и одним из новых владельцев «Гиллиана», когда в кафе вошел Лайон. Это было в конце июня, в один из тех душных, жарких вечеров, которые приходят внезапно, без предупреждения. Температура была за тридцать. Она весь день снимала рекламу и очень устала. И изнывала от скуки. Но тут, подняв голову, она увидела, как в зал элегантно входит Лайон в сопровождении юной особы, как сказал бы Кевин, «пальчики оближешь». Метрдотель повел их в другую часть зала, и Лайон не увидел Энн. Она же со своего места могла наблюдать за ним, оставаясь незамеченной. Спутнице Лайона было лет девятнадцать, ее черные волосы были распущены по плечам. У нее был густой загар, и было очевидно, что над этим загаром она работает систематически. Лицо у нее было смазливое, а тонкое белое платье вызывающе облегало юную фигурку. Тоненькие лямочки платья образовывали глубокое декольте. Ее рука c неправдоподобно длинными ногтями, покрытыми серебристым лаком, не выпускала руку Лайона. Она трепетно внимала каждому его слову. Она трепала его волосы. Однажды она что-то сказала, и Лайон, откинув голову, рассмеялся. Потом он склонился к ней и легонько поцеловал ее в кончик носа. Энн почувствовала себя совершенно больной. Сколько же ночей он провел c девицами такого типа? А она все эти ночи лежала без сна, желая его, думая о нем, представляя себе его в одиночестве и считая, что достаточно ей только позвонить…

Это был самый худший вечер за долгие годы. Глубина ее страдания испугала ее. Такого глубокого переживания у нее не было c тех самых пор, как она рассталась c Лайоном, но сейчас все ее чувства словно пробудились ото сна – все те эмоции, которые, как ей казалось, безвозвратно ушли вместе c юностью. Но они, оказывается, не умерли, просто спали, дожидаясь своего часа. Она не могла отвести взгляд от Лайона c его девицей и благодарила судьбу, что Кевин был так увлечен разговором о каких-то биржевых делах.

И вот вечер, которому, казалось, не будет конца, все же кончился. Уходя, она окинула Лайона прощальным взглядом. Он же был целиком поглощен какой-то историей, которую рассказывала девица.

Она ссылалась на головную боль, но Кевин настоял, чтобы подняться к ней. Как только они вошли в квартиру, он сказал:

– Я тоже их видел.

– Кого?

– Твоего любовника c его красоткой. Ты сидела так, будто у тебя сердце на куски рвется. – Голос его был отвратителен. – Теперь ты, может быть, понимаешь, что чувствую я.

– Кевин, я устала.

– Она тебе в дочери годится.

– Кевин, перестань, – мне всего тридцать шесть.

– В восемнадцать многие уже рожают. Да, она вполне могла бы быть тебе дочерью. Видишь, кисонька моя, Лайон-то твой еще не перебесился. И в подружках у него недостатка нет. Кстати, тебе никогда не приходило в голову, что и c тобой-то он, может быть, трахнулся ради старой дружбы? Из жалости – вроде как ты меня жалеешь? Ну ладно, не горюй – мы c тобой друг другу под стать. Парочка «бывших». Я по-своему даже начинаю жалеть тебя. Ты, должно быть, все еще бредишь той чудесной ночью любви. Да он швырнул ее тебе как подачку – из сострадания и еще от чувства вины.

Ее глаза потемнели от боли, но это только распалило его злобу.

– Конечно, так оно все и было! Что, он просил тебя бросить меня, выйти за него? Что угодно ставлю, что не просил! Когда он женится, он найдет себе кого-нибудь помоложе. У тебя-то, милая, лучшее позади. Разумеется, ты еще красивая женщина – под сорок. Но когда ты ему глянулась, тебе было двадцать, да и то он тебя бросил. А добрый старый Кевин тебя подобрал. Кевин подобрал остатки, сделал тебя богатой и знаменитой. – Он направился к двери, но остановился. – Знаешь, и я бы мог при желании завести себе двадцатилетнюю девчонку. Ой, да не бойся, не брошу я тебя! Только теперь все будет наоборот. Отныне я решаю что и как. Завтра же ты подаешь заявление об увольнении. Сидеть и ждать конца сезона я не намерен. И мы отправимся в наше задуманное кругосветное путешествие. Только теперь я не вижу смысла в том, чтобы жениться перед поездкой. Я еще должен это обдумать.

Все время, пока он говорил, она не сводила c него глаз. Когда он закончил, она сказала:

– Кевин, ты все это не всерьез. Это совсем на тебя не похоже.

– Очень даже всерьез, милочка. Я наконец снова стал мужчиной. Я был тебе так благодарен за твою благосклонность – пока не разглядел тебя сегодня. Господи, что ревность делает c людьми. Ты стала рассыпаться прямо у меня на глазах. Рядом c этой девчонкой ты вдруг стала такой поблекшей, старой. На лице проступили морщины… Моя богиня оказалась вдруг поверженной. Я увидел увядшую блондинку, которая c нескрываемой ревностью смотрит на жеребца, который предпочел ей кобылку получше.

– Кевин, уйди, пожалуйста. Ты не в себе – вот и говоришь такое.

– Нечего передо мной разыгрывать гранд-даму. Все это в прошлом. Теперь ты – хлам, ничто, ты не нужна ему. Хочешь доказательств? Сейчас он непременно дома – он весь вечер рвался поскорей затащить эту красотку в свое гнездышко. Хватит пороху позвонить ему сейчас? Позвони и скажи, что хочешь его видеть. Я засеку время. Он моментально отбреет тебя – поставит городской рекорд скорости.

Она пошла в спальню. Он подбежал к ней и развернул ее к себе:

– Я еще не кончил. Не торопись расстаться со мной. Ты что, не слышала? Все – гранд-дама кончилась.

– Кевин, ты так меня ненавидишь?

– Нет. Мне тебя жаль. Как тебе было жаль меня.

– Если ты это всерьез, уходи, будь добр. Насовсем.

– Ну нет. – Он самоуверенно улыбнулся. – Не уйду, пока не увижу, как тебя ткнут лицом в грязь. – Он взял телефонную трубку. – Позвони ему. Я уверен, что ты наизусть помнишь его номер. Если ты не позвонишь, позвоню я. Я скажу ему, что ты ни кусочка проглотить не могла, что тебя выворачивало от ревности. Что ты думаешь – я ведь тоже наизусть его номер знаю. Мы ведь оба только и думали о нем эти две недели, не так ли? – Он взял телефон и начал набирать номер.

Она стала тащить телефон к себе. Он оттолкнул ее и выхватил трубку.

– Кевин!

Он и в самом деле набрал номер и просил телефонистку отеля соединить его c Лайоном Берком.

– Хорошо. – Он передал ей трубку. – Поговори c ним. Давай же – или буду говорить я.

Она взяла телефон. Звонили в его номер. Она молила Бога, чтобы его не было на месте. Все было совершенно невозможно. Это был кошмар какой-то. Она услышала щелчок…

– Алло? – Это был Лайон.

– Лайон? – Голос ее дрогнул.

Последовала пауза.

– Энн?

– Говори, – прошипел Кевин. – Скажи, что хочешь прийти к нему.

Она посмотрела на него молящим взглядом, а он протянул руку, желая выхватить трубку. Она отдернулась.

– Лайон… Я… я хотела бы прийти.

– Когда?

– Сейчас.

После секундной паузы он оживленно сказал:

– Дай мне десять минут на небольшую приборочку и приходи немедленно.

– Спасибо, Лайон. Приду.

Она повесила трубку и посмотрела на Кевина. Лицо у него было белое как бумага.

– Ну конечно! – крикнул он. – Как же я сразу не догадался. У вас будет веселье на троих – ты, Лайон и эта шлюха. Я же говорил, что все англичане – извращенцы… Ну давай катись – чего тебе еще остается?!

– О Кевин, – простонала она. – Что мы делаем друг c другом?

– Я лично только что выяснил, что впустую потратил много лет жизни на потаскуху! Потаскуху, которая выдавала себя за приличную женщину!

Он вышел, хлопнув дверью.

На мгновение она застыла – гнев уступал место смешанному чувству сожаления и облегчения. Кевин принял решение. Господи, какая страшная штука ревность – она может превратить сильного мужчину вроде Кевина в какого-то морального калеку. Но враждебности к нему она не чувствовала. Ее всю внезапно заполнило чувство облегчения. От сумасшедшей легкости у нее даже голова закружилась, будто сняли тяжелую ношу. И не важно, как там все будет c Лайоном, – ей теперь не придется идти замуж за Кевина. С этим все кончено… Она свободна!

Она освежила косметику и быстрым шагом прошла три квартала до отеля, в котором остановился Лайон.

Дверь распахнулась настежь.

– А я уж начал отчаиваться, – сказал Лайон.

Она быстро пробежала глазами по комнате.

– Она ушла, – спокойно сказал он.

Она сделала вид, что не понимает.

– Я тебя видел, когда вы все выходили из «Двадцати одного». Моя достославная спутница пискнула: «Да это же Энн Уэллс!» Она обожает тебя на экране.

– Да. Я тоже тебя видела, Лайон.

– Прекрасно. Это, по крайней мере, привело тебя ко мне.

Он прошел в другой конец комнаты и смешал два коктейля за ломберным столиком, служившим импровизированным баром.

– Знаешь, сегодня шоу-бизнес стал совсем другим, – сказал он. – Должен признаться, что я его совсем не понимаю. Однако же, как говорится, «не наше дело рассуждать». Последние две пластинки Конни Мастерс разошлись миллионными тиражами, и британская публика ее просто обожает. Поэтому я обязан писать о ее столь интересной жизни.

– Кто такая Конни Мастерс?

– Та самая очаровашка, c которой я был сегодня. Неужели ты ничего о ней не слышала? – Энн покачала головой, и он улыбнулся. – Мы c тобой потерянное поколение – ты и я. Когда говорят о певцах, мы c тобой думаем о Дине Дурбин, Элле Фитцджеральд, Нили. Но Конни Мастерс – это сенсация нынешнего дня. Ей девятнадцать лет, и за ней охотятся все киностудии. Но только я не могу слушать ни одной ее песни без стакана чего-нибудь крепкого.

Она улыбнулась:

– Понимаю, я тоже каждый день слышу о людях, о которых прежде не слыхала. Их, по-моему, подростки финансируют.

– Итак, я написал свой очерк для британской прессы и любителей музыки во всем мире. И твой звонок помешал тому, чтобы я вышел за рамки служебных обязанностей.

– Хочешь сказать, что переспал бы c ней?

– А почему бы и нет? Очень уж одиноко сидеть и ждать твоего звонка, которого все нет и нет. Ну да, я понимаю… конечно. Но она-то была уже здесь, свернулась калачиком на том самом кресле, где ты сидишь сейчас, и все пела, до чего она обожает мужчин постарше. Что мне оставалось делать? Выставить ее на улицу?

Энн засмеялась:

– Да брось ты, Лайон, – не такой уж ты беспомощный.

– Нет, конечно, только это новое поколение действует напролом – юные барракуды. – Он подошел к ней и поднял c кресла. – Вот, скажем, ты – прекрасная, роскошная, опасная, но c тобой я чувствую себя спокойно.

Он поцеловал ее и прижал к себе. Внезапно в их объятия вторгся назойливый звонок телефона.

Она улыбнулась:

– Барракуда.

Он снял трубку. Она увидела, как глаза его сузились. Затем он ледяным голосом произнес:

– Я полагаю, что вам следует поговорить c самой дамой.

Он повернулся к Энн и протянул ей трубку. В ответ на ее немой вопрос он четко проговорил:

– Кевин Гилмор.

– Я не желаю c ним говорить. – Она сделала шаг назад.

– Полагаю, что тебе все же следует, – сказал он, и она поняла, что во время этого разговора он даже и не старался прикрыть микрофон. Кевин все слышал.

Она c величайшей осторожностью взяла трубку, будто в самой трубке таилась некая неведомая сила.

– Кевин?

– Энн! Энн, прости меня! Я уже сказал Лайону Берку. Сегодня что-то на меня нашло. Я обезумел. Энн, ничего этого не было. Все, что я сказал, – я вовсе так не думаю… Энн, ты слышишь?

– Кевин, ни к чему все это. Все кончено.

– Энн, прошу тебя… вернись домой. Я все это сгоряча наболтал. Можешь продолжать работать… можешь делать все, что захочешь… – Голос его сорвался. – Я женюсь на тебе завтра же… или когда захочешь. Ты все решишь сама. Я сделаю все, что ты скажешь. Все что угодно. Пожалуйста! Просто я увидел, какая ты несчастная, когда ты смотрела на него c этой девицей – ты на меня так никогда не смотрела, – и на меня помрачение нашло. Мне захотелось, чтобы и тебе было больно, как было больно мне. – Он буквально рыдал. – Энн, умоляю… Я знаю, что я старый. Если захочешь встречаться c Лайоном на стороне, я даже это разрешаю – только не говори мне. Делай все, что пожелаешь, только прости меня… и не покидай. – Он начал задыхаться.

– Кевин, что c тобой?

– Все в порядке, просто я, наверное, слишком быстро шел. Я звоню от тебя. Я всю дорогу бежал. Энн, пожалуйста… Для Лайона ведь ты – просто очередная баба, а для меня ты – жизнь моя!

– Кевин… завтра поговорим.

– Энн, я не смогу заснуть, пока ты там, зная, чем ты там занимаешься… – Она услышала, как он вновь начал задыхаться. – Энн, прошу тебя… только сегодня… вернись хотя бы сегодня. Я буду спать в другой комнате. Лишь бы только знать, что ты вернулась. Клянусь, больше не стану следить за тобой, – только останься со мной. Энн, ну пожалуйста… Не драться же мне c ним – я немолод и нездоров. Пожалуйста… прошу тебя!

– Хорошо, Кевин. – Трубка в ее руке как бы налилась свинцом.

– Ты уйдешь оттуда? – Надежда в его голосе была еще более душераздирающей, чем его слезы.

– Да… сейчас. – Она повесила трубку и повернулась к Лайону.

– Опять на перепутье?

Он стоял к ней спиной, наливая себе в стакан.

– Что мне делать, Лайон?

Он пожал плечами:

– Я сказал бы, что тут вопрос такой: ты хочешь, чтобы тебе было хорошо или чтобы совесть была спокойна? К чему ты стремишься – к счастью или к покою?

– Разве это не одно и то же?

– Нет. Любовь вовсе не всегда дает покой. Я уверен, что c Гилмором у тебя будет покой – и чистая совесть. Со мной же тебе иногда придется бороться c угрызениями совести. Но ведь любовь – это всегда немножечко борьба, согласна?

– Так ты хочешь сказать, что любишь меня? – спросила она.

– О господи, это что, нужно написать большими неоновыми буквами, чтобы до тебя дошло? Конечно я люблю тебя!

– Но откуда же мне было знать? Ты ведь за эти две недели ни разу не позвонил мне, не попытался убедить меня…

– Я говорю о любви, – страстно сказал он, – о любви, а не о попрошайничестве! Любовь никого не должна превращать в попрошайку. На что мне любовь, если о ней приходится просить, назначать ей цену или ставить ей какие-то ограничения. И если бы кто-то начал молить меня о любви, я не мог бы отнестись к этому иначе, чем c презрением. Любовь – это нечто такое, что можно только дать, а не купить ни словами, ни жалостью, ни даже доводами рассудка. Я никогда не стану умолять тебя, Энн. Я люблю тебя. Этого ты не можешь не знать. Я всегда буду любить тебя…

– Лайон, и ты знаешь, что я люблю тебя… всегда любила… всегда буду любить…

– Тогда что же мы стоим и разглагольствуем? Ты здесь, и я хочу, чтобы ты была здесь. – Он улыбнулся, но к ней не подошел.

– Но ведь ты возвращаешься в Англию…

– А Кевин остается в Америке. – Он улыбнулся. – Я говорил о любви, а ты говоришь о географии. Что-то мне это очень знакомо.

– Но любовь и означает совместные планы… совместную жизнь.

– Любовь – это чувство. А для тебя это контракт c обязательными поправками и примечаниями. – Он взял ее за руки. – Энн, время для таких вещей прошло. Да, я возвращаюсь в Лондон. Там я живу, там у меня сложился определенный уклад. Тебе все это известно. Может быть, тебе надо вернуться к Кевину. В твою жизнь он лучше вписывается. Я же могу тебе предложить в лучшем случае еще несколько недель.

– Может быть, мне понравится Лондон, Лайон. Такое тебе в голову не приходило?

– Энн, я писатель. Возможно, и не самый лучший, но я стараюсь. А ты уже не та восторженная двадцатилетняя девчонка, которая печатала мои рукописи. Со временем тебе все это до смерти надоест, и ты начнешь меня ненавидеть.

Она повернулась и выбежала из комнаты, промчалась по коридору и вызвала лифт. Может быть, он выйдет за ней. Если выйдет… Двери лифта раскрылись. Она обернулась, посмотрела на закрытую, безмолвную дверь в его номер и вошла в лифт.

Она медленно двинулась к своему дому. Дойдя до него, она намеренно прошла мимо входа. Надо все хорошенько обдумать. Лайон ее любит, но ничего на будущее не предлагает. Она нужна Кевину, и он будет предан ей на всю жизнь. У Кевина все как в контракте, со всеми поправками, которые она пожелает внести, – но к чему ей контракт, по которому ей будут платить чувством, не нужным ей? А Лайона она всегда вынуждает на действия, торопит его, подталкивает. Он не пригласил ее c собой в Лондон – ну и что? Она и сама может туда поехать. Лондон – это еще не край света. Но тогда в глазах Лайона она была бы попрошайкой – и Лайону это очень не понравилось бы. «Любовь надо отдавать» – но не требовать.

Она развернулась и подошла к подъезду. Там, наверху, был Кевин, которому она нужна. Как можно ради нескольких недель счастья заставлять его страдать? Но внезапно ей подумалось обо всех этих впустую растраченных годах c Кевином – и о последующих, которые ничем от них отличаться не будут, – после отъезда Лайона… Но Лайон-то сейчас здесь, и у нее есть возможность быть c ним. Да, вот и решение. Не надо ни к чему подталкивать Лайона, а просто воспользоваться теми неделями, которые он ей предлагает, и дожить их до конца. Тогда, если она все еще будет нужна Кевину, – пожалуйста, тогда они составят, как он выразился, пару брошенных. Но пока еще есть Лайон. И она будет c ним – каждую секунду, каждую минуту, столько, сколько сможет!

Она быстро зашагала назад, потом побежала и бежала до самого отеля Лайона. Подъем на лифте был пыткой. Он открыл дверь – он обнял ее и прижал к себе. Она прильнула к нему.

– Лайон, пока ты здесь – и я здесь. Не важно, как, когда, что будет завтра. Важна лишь каждая секунда, которую мы сможем провести вместе. Я люблю тебя.

Он взял ее лицо в свои ладони, посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

– Каждую нашу секунду мы превратим в час. Я люблю тебя, Энн.

С Кевином она встретилась на следующий день. Вид у него был измученный. Она постаралась объяснить ему свои чувства, объяснить, что она не может не встречаться c Лайоном. После отъезда Лайона, если она будет еще нужна ему… Если нет – что ж… она поймет.

Кевин молча смотрел на нее. Потом лицо его пошло пятнами. Он начал мерить шагами ее гостиную.

– Да ты такая же извращенка, как твой английский хахаль!

Казалось, гнев придает ему силы. Он выбежал из ее квартиры, хлопнув дверью и крича, что он еще заставит ее заплатить за это унижение.

На сей раз Кевин больше не звонил ей со слезными мольбами. В дни, последовавшие за этим разговором, он по-ребячески из кожи вон лез, чтобы показаться в присутственных местах c самыми известными в свете девицами. Кевин, который ненавидел ночные клубы, теперь подбирал самые приметные столики поближе к эстраде и c некоторым опозданием – чтобы вся публика была уже в сборе – картинно появлялся c самой яркой девицей, которую только мог найти. Как только в городе появлялась новая «звездочка», ее имя тут же поминали рядом c именем Кевина. В определенных кругах даже ходила шуточка, что Кевин штудирует светские новости, после чего мчится в аэропорт, чтобы зарезервировать за собой вечерок в компании вновь прибывшей знаменитости женского пола.

Его последним и самым отчаянным актом была попытка аннулировать контракт Энн c «Гиллианом». Поскольку он все еще заседал в совете директоров, он настойчиво утверждал, что имеет право заботиться об облике компании, которую сам и создал. Он утверждал, что Энн – «перестарок», что «девушка „Гиллиана“» должна быть помоложе, посвежее, c не столь примелькавшимся лицом.

Из-за его протестов пришлось созвать совет директоров. Для Кевина это оказался неудачный ход. Его предложение отклонили большинством голосов, и Энн получила новый контракт на два года и прибавку в десять тысяч долларов. К тому же это был эксклюзивный телевизионный контракт, а это была еще одна победа Энн, которая давно уже мечтала избавиться от утомительного графика работы, включавшего еще и рекламу в газетах и журналах.

Энн знала о действиях Кевина, но возненавидеть его так и не смогла. По отношению к нему она испытывала лишь жалость – и еще большую грусть, что все заканчивалось таким вот образом.

В последующие недели радость общения c Лайоном затмила все чувства, которые она когда-либо испытывала. Лайону нравилась ее ненавязчивая известность, то, что ее немедленно узнавали почитатели, но она от всего этого отмахивалась, сосредоточив все внимание на его работе. Как идет работа над серией очерков? Она выслушивала все его идеи о том, как эти очерки подать. Ему не хотелось высмеивать американское телевидение, но некоторую долю иронии в своих статьях он хотел сохранить. Она читала его материалы и нередко предлагала ценные соображения.

Хотя они продолжали жить порознь, Лайон каждую ночь проводил в ее квартире. Однажды он сказал:

– Я зайду за тобой в семь, но сначала мне надо зайти в гардеробную и переодеться.

С тех пор его номер в отеле получил у них шутливое название «гардеробная». Но проходили недели, Энн понимала, что работа Лайона в Нью-Йорке близится к концу. Об отъезде он не заговаривал, но она знала, что их время истекает. Она чувствовала, что ею начинает овладевать тяжкое, отчаянное уныние.

А потом, одним июльским вечером, сердце ее вновь наполнилось надеждой.

Они обедали в открытом ресторане в Виллидже.

– Это было великолепное задание, – сказал Лайон, посмотрел на ясное небо и улыбнулся. – Вот чего мне будет недоставать в Лондоне – чудесной нью-йоркской погоды. У нас никогда нельзя быть уверенным, что будет такой вечер, – в любую минуту может пойти дождь.

– Ты в первый раз сказал что-то лестное о Нью-Йорке. – Она постаралась придать своему тону шутливость.

– Я настолько люблю тебя, что начинаю и в твоем городе находить хорошие стороны, – сказал он. – А как ты относишься к дождю? В Лондоне у нас, знаешь ли, этого добра хватает.

Это был не сон! Он не хотел покидать ее. Теперь надо вести себя очень осмотрительно – не форсировать события. Эту мысль должен высказать он. Она сосредоточила взгляд на своей сигарете.

– Я никогда не была в Лондоне.

– Ну так подумай. – И больше он ничего не сказал.

Как будто она могла думать о чем-то другом! Она обсудила этот вопрос c Генри.

– Ничего из этого не выйдет, – без колебаний заявил Генри. – Я бывал в квартире Лайона. Навещал его в прошлом году. Он-то считает, что живет во дворце, но там, Энн, нет даже центрального отопления и всего четыре крохотные комнатушки – как кладовки c окнами.

– Но у меня денег куры не клюют. Мы можем позволить себе самую лучшую квартиру…

– Так ничему и не выучилась? – без улыбки сказал Генри. – Лайон ни за чей счет жить не будет. Вам придется жить на то, что заработает он.

– Тогда я так и буду жить, – решительно сказала она. – Буду жить там, где он пожелает. Генри, я без него жить не могу. А c ним я буду счастлива везде – даже в Лоренсвиле.

– А как же твой контракт c «Гиллианом»? Если ты его нарушишь, то никогда больше не сможешь работать на телевидении.

– Генри, сколько я сейчас стою?

– Больше миллиона.

– Тогда зачем мне работать?

– А что ты будешь делать в Лондоне?

– Я буду c Лайоном.

– Послушай, Энн, ты же не ребенок, который очертя голову бросается в новую жизнь. Да и Лайон тоже. Он уже давно и плотно обосновался в своем маленьком мирке. Ты останешься в одиночестве, без друзей, а он будет целыми днями просиживать за машинкой. А чем займешься ты?

– Не знаю. Знаю только, что жить без него не могу.

Генри на минутку задумался, а потом сказал:

– Есть только одно решение. Тебе надо сделать так, чтобы он остался в Нью-Йорке.

– Но как? Свою работу здесь он уже сделал. И он любит Лондон.

– Тяни время. Каждый день, пока он здесь, он будет все больше и больше привыкать к Нью-Йорку. Так, сейчас-сейчас… Позвоню-ка я своим ребятам в «Бартер пабликейшенз» – может быть, удастся подрядить его написать несколько статей для их журналов. Только все должно выглядеть, как будто это чистая случайность.

– И что это даст?

– Он останется еще на некоторое время, и это время будет работать на тебя.

Хорошая идея внезапно родилась у Нили. Когда Энн приехала в клинику c очередным визитом, они сидели в ухоженном садике и разговаривали. Там было не очень приятно – жарковато, но Нили очень хотелось побыть на воздухе. Она очень растолстела, но, несомненно, шла на поправку. Она уже была в корпусе «Ясень», всего в одном шаге от перехода на амбулаторное лечение.

– Когда я туда попаду, – радостно сказала она, – я смогу приезжать в Нью-Йорк на выходные.

– Нили, ты думаешь, это будет разумно?

– Конечно. Это ж так и задумано. Боже ж мой, нельзя же эдак полгода держать человека взаперти, а потом внезапно выпустить на волю. Все надо делать постепенно. Сначала ты попадаешь в коттедж при амбулатории. Когда ты там месяц проживешь, тебе разрешается вечером сходить в городок в кино или в парикмахерскую. Потом, если все идет нормально, тебе устраивают испытание – дают на выходной съездить в Нью-Йорк. В понедельник надо вернуться, и тебя проверят – нет ли признаков беспокойства и прочего. Через некоторое время тебя отпускают домой на неделю. А потом уже и насовсем, только все равно тебе назначают психиатра, к которому надо ходить каждый день. Главное, чего следует остерегаться, – это то напряжение, которое сразу же начинаешь испытывать, выйдя отсюда.

– Ты имеешь в виду работу? – спросила Энн.

– Нет, именно напряжение. Здесь ничего подобного нет. Если я сплю – значит сплю. Если нет – ну и что? Значит, я не сделаю красивую пепельницу из мозаики на трудотерапии или пропущу партию в бадминтон – только и всего. И ем я, что захочу. Боже ж мой, я вешу сто шестьдесят фунтов, но кому какое дело? И главное, Энн, – я пою. Пою, что твоя канарейка.

– Ой, Нили, я так рада. Я знала, что так и будет.

– Произошло нечто несусветное. Раз в месяц тут устраивают танцульки. Ну прямо как в детском лагере. Все мужчины-психи прифуфыриваются, и мы тоже, и встречаемся в спортзале – под присмотром, естественно. Я хожу, потому что ничего другого не остается: если откажусь, мне поставят плохую отметку. В общем, у них там трио музыкантов. И вот однажды я встала и немного подурачилась. Ничего особенного не вышло, потому что на рояле играл учитель из деревни. Но я запела, и вдруг один настоящий псих – знаешь, совсем серый, c безумным видом, – шаркая, подошел ко мне. Это был хроник, и я его раньше никогда не видела, хроники редко приходят на танцы. Они неизлечимые, их держат тут всю жизнь – на условиях опеки. Да уж, для этого надо быть очень богатым психом, и несколько таких у нас есть. Корпус «Ева» – он для женщин-хроников, а «Адам» – для мужчин. Естественно, их от нас отделяют двенадцать акров. Мы и, вообще-то, мужчин-психов видим только на танцах. Ну, в общем, подходит этот настоящий, похожий на привидение псих. Одна сестра побежала его перехватить, но доктор Холл махнул ей – оставь, мол, его в покое. Оказывается, этот псих уже два года вообще ни слова не говорил, и доктор хотел посмотреть, что он собирается делать. Ну, в общем, подходит он ко мне – а я как раз пою один из старых номеров Хелен Лоусон. А он стоит и смотрит.

Я все пою – перешла уже на свои старые песни. И вдруг он начинает петь со мной вместе, и так гармонично – никогда ничего подобного не слыхала. И было это так замечательно, что я чуть не померла от восторга. Энн, у меня аж мурашки по спине побежали – до чего здорово пел этот сумасшедший. И что-то в нем было знакомое. Мы целый час пели дуэтом, и все хлопали как ненормальные – даже доктор Холл и доктор Арчер. А когда все кончилось, этот псих тронул меня за щеку и говорит: «Нили, ты всегда умела по-настоящему. Мы оба умели». И отошел. А я так и стою. Тогда подходит ко мне доктор Холл и говорит: «Он здесь уже два года, и болезнь его все прогрессирует. Мы все держали в тайне, но, похоже, вы знаете друг друга. Пожалуйста, никому об этом не говорите. Здесь мы зовем его просто мистер Джонс». А я-то и понятия не имею, кто такой этот псих, но я в этом дурдоме кой-чему научилась, и провести доктора Холла мне ничего не стоит. В общем, я прикинулась дурочкой и спрашиваю: «Так как же мне его называть? Он-то меня назвал Нили». А док Холл говорит: «Ну так зовите его Тони, но только не забывайте, что он – Джонс».

– Тони? – Энн не поняла.

– Тони Полар! – воскликнула Нили. – У него какая-то врожденная болезнь мозга. Еще слава богу, что у него c Джен не было детей – ребенок тоже мог бы родиться c приветом.

Аборт! Выходит, Дженнифер все знала! Эту тайну она так никому и не открыла. На глаза Энн набежали слезы.

– Нили, – сказала она. – Джен никому ничего не говорила, но она наверняка все знала. Только, пожалуйста, никому не рассказывай.

– Почему? Он же не муж Джен. Она ведь умерла – ты забыла?

– Но она умерла, никому ничего не сказав. Она хотела, чтобы это осталось тайной. Ради нее и ради… ради него. Прошу тебя!

– Ладно. Да и кого это интересует?

– Не скажи. Это может оказаться богатым материалом для колонки сплетен, когда ты выйдешь отсюда. Но только не стоит об этом рассказывать. Тони просто сошел со сцены. Ходили слухи, что он в Европе, но никто ничего толком не знает, да и сейчас это уже мало кому интересно. Пусть так и будет.

– Будь спокойна, – согласилась Нили. – Но что я здесь – это ни для кого не секрет. Я даже получила предложение написать рассказ в двух частях для журнала. Они мне заплатят двадцать тысяч долларов. Джордж Беллоуз намерен подрядить кого-нибудь написать этот рассказ за меня.

– Джордж Беллоуз? А ему-то как удалось c тобой связаться?

– Ну, я тоже читала газеты. Там намекают, что я толстая и петь не могу или что я совсем худая и петь не могу. Так я написала, что правы они только наполовину – я растолстела, но пою так, как никогда еще в жизни не пела. Потом я попросила у дока Холла разрешить мне записаться на магнитофон и попросила его прокрутить эту запись для прессы. Наверное, он передал это дело Джорджу, потому что я глазом моргнуть не успела, а Джордж уже тут как тут – примчался меня проведать. И привез мне это предложение. Он хочет стать моим импресарио, когда я выйду. Знаешь, он же собирает деньги, чтобы выкупить компанию у Генри.

– Лайон говорит, что компанию Генри выкупает фирма Джонсона Харриса.

Нили пожала плечами:

– Если у Джорджа хватит денег перебить цену Джонсона Харриса в течение пары недель, владельцем станет он. У него это получится, если только ему удастся расколоть свою жену-алкоголичку на несколько монет. У нее же миллионы.

У Энн даже голова закружилась.

– Какая жена-алкоголичка? Джордж не женат.

– Джордж – ловкач тот еще. Когда мы c ним познакомились, он уже был давным-давно женат. Он женат на этой даме уже двадцать лет. Но, как он сам сказал, только в интересах дела. Он думал, что она через несколько лет даст дуба. Но хоть у нее печень не работает, она еще жива и владеет деньгами. Так что я не знаю, где он раздобудет денежки, если только не прикончит ее втихаря в ближайший месяц. И насколько я знаю Джорджа, от него этого вполне можно ожидать – я этого гада не перевариваю.

– Но он хоть добыл для тебя этот контракт.

– За хорошие комиссионные. Я сказала ему, что двадцать кусков мне не помешали бы. Ты же оплачиваешь мое лечение, и мне надо вернуть тебе деньги. И мне к тому же понадобятся деньги, когда я выйду отсюда. И все-таки я надеюсь, что Джорджу не удастся прибрать к рукам дело Генри. Меня от этого Джорджа просто мутит.

Когда Энн ехала от Нили, мысль стала приобретать определенную форму и по приезде сложилась окончательно. Генри сказал, что нужно время, а на этом как раз можно его выиграть. Поставив машину в гараж, она позвонила Генри. Ей надо c ним повидаться очень срочно, и они договорились поужинать в небольшом ресторанчике на Пятьдесят третьей улице.

– А почему бы и нет? – сказал Генри, когда она поведала ему о своем плане. – Вполне естественно, чтобы историю Нили написал именно Лайон. Он же очень давно ее знает. А тебе это даст еще не меньше месяца.

– Но тебе надо подкинуть эту идею Джорджу. Предложение должно исходить от Джорджа, чтобы я оказалась ни при чем.

Лайону предложение Джорджа очень понравилось. Но посетить Нили он отказался. Ему не хотелось нарушать те воспоминания о Нили, которые он сохранил c давних пор, – о смешливой и жизнерадостной девчонке. Он настаивал, что должен написать очерк именно под таким углом. Он разговаривал c Нили по телефону и послал ей экземпляр очерка на одобрение. Нили была просто в восторге от того, как складывается очерк. Работа шла хорошо, и к концу сентября Лайон был уже готов переписать все набело.

В начале октября Генри снова после поспешных переговоров встретился c Энн в «Двадцать один». Она изложила ему свое последнее предложение, и глаза ее сверкали. Он внимательно ее выслушал, потом взмахнул руками:

– Ну ты прямо как танковая дивизия – только ничего из этого не выйдет.

– Почему?

– Он не хочет быть владельцем агентства. Я знаю Лайона. Он любит писать.

– Но, Генри, попробовать-то можно. Скажи ему, что ты не хочешь, чтобы фирма Джонсона Харриса поглотила дело, которому ты посвятил жизнь. Попробуй – умоляю тебя!

– Но, Энн, даже если я скажу ему, что деньги взаймы даю я, он все равно в конце концов узнает.

– Об этом в свое время позабочусь я. Генри, нельзя терять ни минуты.

Лайон задумчиво отхлебнул кофе.

– Я польщен, Генри… но только это не для меня.

Официант подлил кофе в чашку Генри. Подождав, пока официант отойдет, Генри ответил:

– Понимаешь, Лайон, я этому хозяйству отдал всю жизнь. Фирма Джонсона Харриса просто недостойна того созвездия талантов, которых я вытащил на свет божий. Да и Джордж Беллоуз тоже не заслуживает, чтобы его списали за ненадобностью. Разумеется, они не выгонят его на улицу, сделают вице-президентом, начнут перекидывать на всякие высокие, но совершенно бесполезные должности, пока он просто не окажется вынужден уйти. Честное слово, я из-за этого ночей не сплю. Поэтому-то я и предлагаю тебе деньги взаймы, чтобы ты выкупил агентство на паях c Джорджем.

– Но почему мне? Почему не одолжить деньги Джорджу?

– А как по-твоему, почему Джордж сам не смог набрать нужную сумму?

– Наверное, сумма уж очень велика.

– Нет, не в этом дело. Просто всем известно, что Джорджу одному c этим делом не справиться. Он великий бизнесмен, но c людьми работать не умеет. Половина звезд от нас уйдет. Но если я выдвину тебя… если мы все это разыграем правильно, хорошо разрекламируем… начнем c неопределенных слухов в газетах… как я искал именно тебя… постепенно придадим этим слухам размах… Слушай, ведь еще очень многие помнят, как ты замечательно работал.

Лайон покачал головой:

– Я польщен, мне очень приятно. Но я – пас. Мне хорошо в Лондоне. Мне не нужна напряженная работа в агентстве. Я ненавижу крысиные бега и очень люблю литературные занятия.

– А Энн?

Лайон устремил взор на сигарету:

– Пожалуй, только из-за нее и стоит подумать. Она знает о твоем предложении?

– Нет. – Генри надеялся, что это прозвучало убедительно. – По-моему, Энн хотела бы, чтобы ты принял решение без давления извне.

– Генри, но ты предлагаешь такую кучу денег.

– Мне деньги не нужны. Я всего лишь хочу на покой. Окончательно меня в этом убедила последняя кардиограмма. Но я хотел бы, чтобы агентство продолжало жить. Ты можешь возвращать мне деньги ежегодно, по чуть-чуть. Меня это не волнует.

– Ты очень обидишься, если я откажусь?

– Да, Лайон, очень. Ты уже меня бросил тогда, когда ты был мне особенно нужен. И сейчас ты мне очень нужен. Мне нужно, чтобы ты и Джордж продолжили мое дело.

1962 год

Второго января 1962 года «Беллами и Беллоуз» официально стали «Беллами, Беллоуз и Берк». Джордж стал президентом, Лайон – вице-президентом, а Генри окончательно отошел от дел, но, по категорическому настоянию Лайона, фамилия Генри осталась в названии агентства. Для прессы и клиентов был устроен прием c шампанским, который превратился в двойное празднование, когда Лайон объявил, что завтра они c Энн вступают в брак.

Когда празднование было в полном разгаре, Генри отозвал Энн в сторонку. Их маленького совещания никто не заметил.

– На следующий год ему придется узнать правду, – шепнул Генри.

– Зачем ему вообще это знать?

– Энн, через год вам придется заполнять совместную налоговую декларацию. И тогда он узнает, что это ты одолжила ему деньги на покупку дела. В конце концов, он же платит проценты по займу, а их тебе придется включить в декларацию.

– А почему тогда ты не можешь одолжить ему денег? А я бы одолжила тебе, а…

– А закончится все это большими неприятностями c налоговой инспекцией. Энн, у меня же нет таких денег, как у тебя. Я не зарабатывал две тысячи в неделю чистыми и не получал больших пачек акций «Гиллиана», и у меня не было такого друга, как Генри Беллами, который вложил бы мои две тысячи в «АТТ» много лет назад, – и мне оставалось бы только смотреть, как они удваиваются в цене. Если у меня прирост капитала, я не могу инвестировать собственные деньги в… ладно, к черту, ты все равно не поймешь… В общем, я не могу на собственные деньги выкупить свое же предприятие. Кстати, я продал все твои «гиллиановские» акции. И вовремя – они сейчас стоят втрое больше того, чем стоит сама компания, и очень скоро их курс здорово упадет. Пришлось продать и половину твоих «АТТ». Голодать ты не будешь, но от нашей фирмы для тебя теперь многое зависит. Это не просто безделушка. Лайону c Джорджем придется повкалывать – в дело вложено три четверти твоих сбережений.

– Через год, когда Лайон все узнает, как, по-твоему, он к этому отнесется? – спросила она.

– Смотря по обстоятельствам. Если он будет счастлив, если дело пойдет хорошо и он будет чувствовать себя в своей тарелке, то он, скорее всего, просто посмеется. В конце концов, какой мужик будет злиться, если девушка, которую он любит, женила его на себе, тайком одолжив ему денег.

– Меня беспокоит только одно – его благодарность тебе, – сказала она. – Он все говорит, что не может подвести тебя и как же ты в него должен верить, если сделал ему такое предложение. Он сказал, что на самом деле вовсе не хотел приобретать компанию, но только твоя вера в него не позволила ему отказаться от твоего предложения.

– Чушь. Я заметил, что он не так уж долго размышлял перед тем, как просить тебя выйти за него замуж. Уверен, что это и было решающим фактором.

– Может быть. В любом случае у меня есть в запасе как минимум год до начала неприятностей. А ты сам сказал, что неприятностей может и не быть. Но мне все равно – пусть и будут. Генри, я жить без него не могу. Пятнадцать лет я пыталась – но это была не жизнь. Я готова на подкуп, ложь, мошенничество – лишь бы Лайон был мой. Остальное не имеет значения. Об одном прошу – молись за меня, когда наш большой обман обнаружится.

– Слушай, насколько я тебя знаю, ты к тому времени будешь беременной, дело будет процветать, а Лайон в глубине души будет счастлив, что ты пошла на кое-какие ухищрения, чтобы его мечты сделались явью.

Церемония бракосочетания состоялась на следующий день в квартире Генри. Провел ее судья Хеллмен, близкий друг Генри, а свидетелями были Джордж и его жена. Энн и Лайон тут же умчались в Палм-Бич на четырехдневный медовый месяц. Было решено, что жить они будут в квартире Энн. Лайон и Джордж должны были получать по семьсот долларов в неделю, не считая производственных расходов, доходы же будут оставаться в компании, c выплатой дивидендов в конце каждого года.

За два месяца Лайон подписал контракты c несколькими крупнейшими английскими звездами. Им также удалось переманить нескольких артистов из других агентств. Они увеличили штат. Лайон хотел открыть филиал в Калифорнии, но Джордж был более осмотрителен.

– Давай все тщательно оценим, – сказал он. – Я согласен, что клиентура у нас обширная. Но настоящие деньги появятся, если мы станем набирать готовые команды для телевидения. Нам надо заполучить несколько мастодонтов, продать их телевидению и сколотить программу. Нам нужны имена вроде Кэрол Бернет, Дэнни Томаса, Джуди Гарленд…

– Согласен, – быстро ответил Лайон. – Но их мы не можем получить. У них великолепные импресарио. И кроме того, это слишком уж легкий путь. Я считаю, что нам нужно создавать собственных мастодонтов – тогда это будет настоящее дело. Как Генри создал Хелен Лоусон. Вот если мы создадим звезду, то и любая другая звезда захочет иметь дело c нами.

Джордж посмотрел на список:

– У нас пока нет никого c таким потенциалом.

Лайон задумался.

– Если фильм c Питером Шеем в «Метро» будет так же хорош, как сценарий, мы непременно получим контракт на три картины. Возможно, из него нам удастся сделать…

Джордж покачал головой:

– Он комик, хара́ктерный актер. А нам нужен либо романтический герой, либо действительно великий комик, либо женщина. Кроме того, Питер будет постоянно летать в Англию и обратно – ты же знаешь этих англичан. Только не обижайся, – поспешно добавил Джордж. – Но как бы они здесь ни преуспевали, они все равно бегут на свой мокрый островок со всеми деньгами.

Лайон улыбнулся:

– Этот мокрый островок – неплохое местечко. Там можно жить вполне счастливо.

– Конечно. Дом там, где осталось сердце. Но нам-то от этого не легче. У меня забрезжила одна мыслишка. Кого-то мы действительно можем заполучить, и если мы из нее сделаем звезду, тогда точно заживем припеваючи. Нили О’Хара.

Лайон скривился.

– На это мы все здоровье ухлопаем. Кроме того, она все еще в «Хейвен-Мэнор». И если уж начистоту, Джордж, Нили кончилась.

– Такие, как Нили, никогда не кончаются. Публика отождествляет себя c неудачником. Зритель чувствует, что пережил все трагедии вместе c ней. Она себя сгубила на пике своего таланта. О ней говорят так, будто она уже умерла. Все думают, что начать еще раз сначала она не сможет. И все это нам на пользу. Потому что, если мы вернем ее и снова поднимем на вершину, это будет означать, что у нас все получилось, потому что мы добились невозможного. Тогда нам останется только лицезреть, как звезды будут уходить от самых знаменитых импресарио, включая Уильяма Морриса и Джонсона Харриса. Они все прикинут, что если мы смогли такое сделать для Нили О’Хара, то что же мы сможем сделать для них. Звезды – странный народ. Таланта у них много, а благодарности – ни на грош.

Лайона это не убедило.

– Но Нили – не просто бывшая звезда. Она психически неустойчива и в любой момент может сорваться. Энн говорит, что она очень толстая – и ей уже не восемнадцать.

– Ей тридцать три, и со всем, что ты сказал, я согласен. Но при всем том она – величайший талант. У меня есть пленки, которые она записала на прошлой неделе в тамошней студии. Она теперь на амбулаторном режиме, и на прошлых выходных гостила у нас c женой. Она жирная как свинья, но поет потрясающе!

Лайон пожал плечами:

– Но понадобится год, чтобы она сбросила лишний вес, и такой нагрузки она может не выдержать. Раньше c ней такое уже бывало.

– Она не будет худеть. В этом-то все и дело. Пусть останется толстой. Она может петь – и это главное.

– Ну а куда мы денем толстую певицу?

– Мы организуем ей концерты. Знаешь ли ты, какие деньги можно заработать на турне по Америке, давая по одному концерту в каждом городе? Лина Хорн, Гарленд, Либерейс – все срывают большой куш таким образом. Люди придут посмотреть на Нили хотя бы из любопытства. Одни ее концерты за год покроют все наши производственные расходы. А все прочие клиенты пойдут нам в чистый доход. И если нам удастся продержать ее в рабочем состоянии год, другие звезды на коленях к нам приползут.

– Ну, если хочешь заварить эту кашу, давай, – сказал Лайон. – Но это будет твой номер. Я займусь делами нашей конторы, пока ты будешь запускать в дело новую любимицу Америки.

– Это не так легко, – медленно произнес Джордж. – Я ей не очень-то по вкусу. И жена моя не слишком благотворно влияет на Нили. – Он помолчал. – У нее, знаешь ли, проблемы со спиртным. Но ты нравишься Нили, и она так многим обязана Энн…

– Секунду, – быстро сказал Лайон. – У Энн много работы. И меньше всего нам в жизни нужна Нили О’Хара.

– Да я ведь только прошу тебя найти к ней подходец, чтобы она подписала c нами контракт, а всю грязную работу я беру на себя. Рекламу отлажу, организую все концерты. И ездить c ней буду я. Тебе надо только лишь сделать изначальное предложение. Теперь она готова уехать из своего дурдома в любой момент. Мы снимем ей люкс в отеле. Денег у нее нет, так что платить будет фирма, – более того, мы будем платить за все, включая костюмы и репетиции. При ней днем и ночью будет находиться прислуга. У меня для этого есть весьма подходящая дама – датчанка-массажистка, сильная как вол. И мы будем записывать каждый потраченный цент. Когда она начнет работать, мы будем вычитать наши расходы из каждого ее жалованья, пока не вернем все до последнего цента. Если она начнет рыпаться, то и черт c ней – это ведь законное удержание налога.

– Это довольно большой риск.

– Мы мало что теряем, а реклама, скорей всего, будет стоить тех нескольких тысяч, в которые она нам обойдется. Кроме того, если Нили добьется успеха, она сможет вернуть Энн долг. Ты же знаешь, что ее счета оплачивала твоя жена. Так что она должна Энн около двадцати тысяч.

Лайон покачал головой:

– Не нравится мне все это, но, если ты настаиваешь, возражать я не стану. Естественно, подразумевается, что эту игру затеял ты. Я сделаю начальное предложение, но дальше все переходит в твои руки.

Джордж кивнул:

– Увидишь, что выйдет. Мы наш шарик поднимем до Луны – и сами на нем взлетим.

Энн вошла в квартиру и включила кондиционер. К сожалению, у прислуги был выходной. Погода стояла жаркая и влажная – жара была просто рекордная. Энн помчалась в ванную, и ее вырвало. Потом она положила мокрое полотенце на лоб. «Всех тошнит по утрам, – c улыбкой подумала она, – а меня по вечерам». Она не сомневалась в том, что беременна. Задержка на десять дней. Конечно, определенно сказать нельзя. В феврале у нее уже была задержка на две недели, и они c Лайоном даже отметили это событие – а потом она проснулась c привычными спазмами. На этот раз она ничего Лайону не сказала. И как раз вчера начались эти приступы тошноты – и тоже в полшестого. «О Господи, молю Тебя, пусть это будет ребенок!» Все было так замечательно – и теперь еще ребенок! Это будет девочка – девочка, похожая на Лайона.

Ее радость напугала ее. Никто не вправе быть таким счастливым. Единственным облачком на горизонте была мысль о том времени, когда придется заполнять налоговую декларацию, когда Лайон узнает, как на самом деле все было. Но дела шли хорошо, а к тому времени у нее уже будет ребенок. Генри уверен, что Лайон простит ей обман. Но c Лайоном ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Когда они вместе поехали навестить Нили, загадочная улыбка Лайона c трудом скрыла его удивление при виде Нили. Полнота исказила все ее черты: глаза исчезли в необъятных щеках, шеи не было – но от нее исходил энтузиазм прежней Нили. Было как-то нелепо видеть, как в этой огромной туше пробивается ребяческий восторг.

Контракт она подписала немедленно. Она лишь немного сморщила нос, когда Лайон начисто отказал ей в кредите и сказал, что все это – затея Джорджа. Нили Джордж не нравился, но раз Лайон был его полноправным партнером, а Энн – ее лучшей подругой, она подписала c радостью. Неделю спустя ее поселили в небольшом отеле в центре города вместе c Кристиной – огромной сиделкой-датчанкой. Необъятных размеров Кристина совсем не была жирной; выглядела она так, словно может в два счета переплыть Ла-Манш. Она поклялась, что приведет Нили в идеальную форму.

– Совсем не обязательно, чтобы Нили была худой, – поспешила объяснить Энн. – На нее вообще не надо давить в отношении внешнего вида. Ей нужно целиком сосредоточиться на пении.

Кристину также предупредили насчет алкоголя и таблеток – и за двести долларов в неделю Кристина пообещала исправно служить двадцать четыре часа в сутки. Пока что она, похоже, держала слово.

Энн вышла из ванной. Она включила свет в гостиной и налила себе немного коньяку, надеясь этим успокоить желудок. Нили упорно работала, репетировала по четыре часа в день, а Джордж уже начал рекламную кампанию. Первый концерт Нили был запланирован в Торонто – на достаточном удалении от нью-йоркских критиков, чтобы дурные рецензии не дошли до Нью-Йорка. Это давало Нили возможность немножко втянуться по ходу дела.

Энн в задумчивости осмотрела свою квартиру. Квартира была очень хороша, но, если она беременна, им придется переехать. Будет также расторгнут и контракт c «Гиллианом» – согласно пункту «по воле Божьей». Энн была довольна, что будет свободна – это даст ей время подыскать новую квартиру и обставить ее. Как она отделает детскую? От прилива приятного возбуждения у нее голова закружилась. Господи, сделай так, чтобы это было правдой!

Две недели спустя ее надежды подтвердились. Поначалу Лайон воспринял эту новость со смешанными чувствами. Конечно, он был в восторге, но это в корне изменит их жизненный уклад. В конце июня Энн придется уйти c работы – ребенок должен был появиться на свет в середине января, и талия у Энн уже стала на дюйм шире. Но стоило Энн заверить Лайона, как гладко все пойдет, сомнения его исчезли и он стал полностью разделять ее радость.

К середине июня они полетели в Торонто послушать концерт Нили. Энн сидела в затемненном зале, и от страха ей даже сделалось дурно. От этого концерта зависело так много! Джордж и Лайон думали о вложенных деньгах, но Энн чувствовала, какая это будет травма для Нили, если представление не будет успешным. За кулисами Нили казалась спокойной и хладнокровной. Она смеялась и говорила, что ничем не рискует, что терять ей нечего – она всегда может вернуться в дурдом и делать пепельницы. От волнения Джордж щелкал пальцами, а Лайон прищурил глаза.

Огни погасли, и оркестр заиграл тему Нили, ключевую песню в одном из ее фильмов. Раздвинулся тяжелый занавес, и Нили вышла на пустую сцену. Она была в простом черном платье чуть ниже колен. Ноги у нее были еще хороши, а черное платье частично скрадывало ее грузность. Но в публике послышался совершенно отчетливый вздох изумления – ведь все, сознательно или нет, представляли ее в образе, созданном ею в старых фильмах. Нили услышала этот вздох и усмехнулась.

– Я и вправду разжирела, – жизнерадостно сказала она. – Но ведь многие оперные певицы тоже не худенькие. Только сегодня никакой оперы не будет. Я здесь для того, чтобы петь вам от всего сердца, – а сердце у меня тоже большое и толстое, так что, если вы не против, петь я буду много.

Аплодисменты были оглушительны. Нили попала в яблочко, еще и не начав петь. Пела она чисто, искренне и завораживающе. Публику словно загипнотизировали. Зрители неистовствовали, вновь принимая Нили в свои сердца. Такой овации Энн еще не доводилось слышать.

То же самое было и в Монреале. Нили побила все рекорды для залов. В Детройте билеты на ее концерт были мгновенно проданы. К тому времени нью-йоркские газеты были забиты статьями о ее возвращении на сцену, но Джордж благоразумно продолжал возить Нили по другим городам. Он ездил c ней до сентября, а Лайон вел дела в нью-йоркской конторе. Энн освободилась от обязательств по контракту c «Гиллианом» и использовала появившееся свободное время, чтобы обставить большую квартиру, которую ей удалось найти. Теперь ее беременность была очевидна, но всякое трепетание новой жизни внутри наполняло ее еще большим счастьем. В «Гиллиане» хотели устроить ей отпуск, но она настояла на полном уходе из компании. И хотя все ее помыслы были сосредоточены на будущем, она испытала некоторое удовлетворение, когда в компании решили еженедельно менять девушек в рекламных клипах. Найти ей замену оказалось невозможно.

Наконец настал момент, когда Джордж решил, что Нили готова для Нью-Йорка. Премьера была назначена на ноябрь. Они сняли театральный зал и подписали c Нили контракт на два сольных бродвейских спектакля ежедневно. За неделю до премьеры все билеты на ее трехнедельный ангажемент были распроданы.

Нью-йоркская премьера Нили ознаменовалась нездоровой сентиментальностью, ажиотажем и триумфом. Публика аплодировала истерически, со слезами на глазах, приветствуя возвращение своего блудного дитяти. И Энн заметила, что в лице Нили вновь стали проступать знакомые черты. Она еще оставалась толстой, но уже не уродливой. Кристине удалось сбить вес Нили на тридцать фунтов. У Нили уже стало возможно разглядеть шею, хотя подбородков у нее по-прежнему было два. Но после первой же песни волшебный голос Нили заставлял слушателей забыть обо всем остальном.

Неприятности начались на вторую неделю нью-йоркских гастролей. Джордж и Лайон старались отобрать наиболее выгодные предложения. Нили предлагалось выступить на телевидении, сняться в кино и выступить в нескольких бродвейских шоу. Лайон, однако, настаивал, чтобы они ограничились концертами.

– Еще, по крайней мере, год, – утверждал он. – Может быть, ей удастся скинуть еще двадцать фунтов. Конечно, снова сделать ее сильфидой мы не сможем – слишком большой риск сажать ее на диету, но жесткий график выступлений плюс Кристина могут сотворить чудеса. Вот тогда мы и обсудим предложения c киностудий и телевидения.

– Нам все же придется подписаться или на фильм, или на бродвейское шоу, – упрямо возразил Джордж. – Она отказывается гастролировать.

– Но я только что подписал ее на Лос-Анджелес, Сан-Франциско и «Палладиум» в Лондоне, – сказал Лайон.

Джордж пожал плечами:

– Мы c ней вчера крупно поговорили. Она опять на вершине славы и, честно говоря, опять ведет себя самым мерзким образом. Начинает проявляться старая звездная болезнь. Ни следа благодарности, только командует. Она заявила мне, что хочет побыть на одном месте. Что, как я подозреваю, означает, что наша девочка хочет трахнуться.

– Господи, да кто ж ее захочет? – спросил Лайон.

Джордж рассмеялся:

– Слушай, все эти месяцы это меня больше всего беспокоило. Мы как-то забыли, что наш шарик – это еще и человек. Может, ее в дурдоме селитрой кормили, но сейчас она pвeт и мечет. Какое-то время мы использовали саксофониста, которому, наверное, нравились уродки. Он ее и обслуживал, пока не ушел из оркестра. Да что я говорю – ушел? Сбежал, только пятки сверкали. Несколько раз она находила партнеров на одну ночку, но теперь ей это надоело. Она мне заявила, что ей нужна квартира и постоянный мужик, который всегда был бы на месте, когда ей захочется. У меня такое подозрение, что за всем этим стоит фирма Джонсона Харриса. Подослали, наверное, одного из своих красавчиков в черном костюме и брючках в обтяжку – целовать ей ручки и говорить комплименты. Мне кажется, она ищет повода порвать c нами.

Лайон улыбнулся:

– Скатертью дорога. Если фирма Джонсона Харриса хочет выкупить ее контракт, мы согласны. За полмиллиона.

– Я об этом думал, – сказал Джордж. – Но нельзя выбрасывать наживку, когда рыба клюет. Завтра я обедаю c Полом Элсомом.

Лайон присвистнул:

– Да, тогда дела у нас закрутятся вовсю.

Джордж кивнул:

– Его последние два фильма принесли больше доходов, чем все остальные фильмы года, вместе взятые. Если мы заполучим его, мы заполучим половину голливудских звезд. Сейчас они все там работают по краткосрочным ангажементам. Я прощупываю почву, но Нили остается нашей главной приманкой. Мы обязаны ее сохранить.

– Что ж, пойди к ней и уломай, – сказал Лайон.

– Я уже пробовал… Знаешь, Лайон, честно говоря, я ей никогда не нравился. Для начала, когда у нее не было выбора, я еще годился. Но теперь она снова в фаворе и может позволить себе ненавидеть меня. Вчера она обозвала меня жирной свиньей. Представляешь, эта коровища назвала меня свиньей. Нет, Лайон, теперь твоя очередь.

Лайон сидел в гримерной Нили. Утреннее представление близилось к концу. Он смотрел на телеграммы, заткнутые за зеркало со всех сторон. Каждая великая звезда шоу-бизнеса не преминула прислать поздравления и наилучшие пожелания. Он услышал громогласные аплодисменты, оркестр, играющий мелодию под занавес. Он внутренне напрягся: предстояла борьба.

Застав его в гримерной, Нили была приятно удивлена.

– Слава богу, что этот свинья, ваш напарник, не явился. Вчера вечером мы чуть не подрались. – Она приняла большой стакан пива от Кристины и залпом его осушила. – Во! То, что надо! Хочешь, Лайон?

– Нет, спасибо. А как насчет ужина?

– Чудно! Энн пойдет c нами?

– Нет, только мы вдвоем.

Она весело рассмеялась:

– Джордж выставил первый состав, да? Ну да я все равно больше не намерена разъезжать. Но поужинать я c тобой поужинаю. Где можно раздобыть приличных устриц?

– Поехали в «Луизу». Там сумеют приготовить все что угодно.

– Отлично. А можно там нажраться от пуза? Я съела бы гору чесночного масла, кучу черного поджаренного хлеба – и смочить все это выпивкой. Что хорошо в сольном концерте – нет партнера, который кривился бы от запаха изо рта. – Потом она печально добавила: – Да и после представления не о ком заботиться.

– Это не заставит себя ждать, – сказал Лайон. – Весь Нью-Йорк у твоих ног.

– Вот именно. А в руках – никого. Мне нужен мужик. И отныне я буду разборчивой. Я, конечно, не Венера, но и не уродина. И дело не только в том, чтобы трахаться, – мне нужен человек, которому я не безразлична, которого я могла бы уважать… любить.

– Поговорим об этом за устрицами, – предложил он.

Нили заказала две дюжины устриц. Лайону было не одолеть и полдюжины – он сидел и выслушивал ее жалобы. Он не мог не признать, что раздражение ее было обоснованным – кроме выступлений, никакой жизни у нее не было.

– Нили. – Он взял ее за руки. – Я тебя очень хорошо понимаю. Давай съездим в Голливуд, Фриско и Лондон – и все. Потом мы поселим тебя здесь и, может быть, подпишемся на фильм или на бродвейское шоу. Я кину клич, и, если все пойдет как надо, осенью уже начнем выступать. Бродвейский мюзикл, может быть, самый лучший вариант.

– А кто со мной поедет в Калифорнию и Лондон? – спросила она.

– Джордж, естественно.

– Тогда я не согласна, – решительно заявила она.

– Ну ладно, вы c Джорджем повздорили, но он очень хороший человек. Нили, своим успехом ты обязана ему.

– Никакого успеха не было бы, не будь у меня таланта, – упрямо сказала она.

– Естественно, но Джордж сумел разглядеть его, поверить в тебя.

– А ты не верил?

– Честно говоря – нет. Я сомневался.

– Ты думал, что у меня талант иссяк?

– Да нет, дело не в таланте. Я думал о каждодневном изнурительном труде – ведь для меня твое возвращение вызывало на ум диеты, стрессы, нервы. А вот Джордж настоял на том, что публика примет тебя такой, какая ты есть. И он был прав.

Нили выронила кусочек хлеба, который собиралась обмакнуть в масляный соус. Она отодвинула тарелку.

– Ты говоришь обо мне так, словно я уродина.

– Нили, перестань, ты же прекрасно меня понимаешь. Я считаю, что ты великолепна – великий талант и очаровательный человек.

– Но при этом жирная уродина?

– Нет же, но не совсем тростинка. Не такая, как ты была в фильмах.

– Да, пожалуй, ни одному мужчине я не приглянулась по-настоящему такой, какая я есть, – сказала она. – Даже мои собственные детки смотрели на меня, вылупив глаза, когда приехали в Детройт. Видит бог, они симпатичные ребятки. Я рада, что они живут c Тедом. Я чуть не умерла, когда он получил над ними опеку, пока я была в психушке, но мне кажется, он сам теперь здорово исправился. Брак у него получился удачным. Я все еще убеждена, что у него есть мальчики на стороне, но малыши об этом не знают. Не могу забыть их лиц, когда они меня увидели. Бад – это тот, который повыше, – сказал мне: «Ну и ну, мам, мы видели один твой фильм по телику, но ты теперь совсем другая».

– Тебе и не надо быть тощей, – сказал Лайон.

– Я могла бы и похудеть, если бы у меня на то была причина, – печально сказала она. – Я не смогла бы похудеть, если бы на меня давила какая-нибудь студия, но из-за любви – смогла бы. Примерно как тогда, на студии, на меня орали, чтобы я похудела, и я стала есть тайком. Но когда я познакомилась c Тедом и он сказал мне, чтобы я похудела на пятнадцать фунтов, так я и сделала. Потому что я этого хотела, хотела порадовать его. Вот почему я хочу остаться здесь, Лайон. Я хочу влюбиться, хочу встретить подходящего парня. Я ненавижу то, что вижу в зеркале.

– Нили, ты есть ты из-за голоса и личности, а не из-за талии, – произнес Лайон.

Она покачала головой:

– Я люблю красиво одеваться. Я не хочу без конца появляться на сцене в прямом черном платье. Но пока я такая толстая, мне ничего другого не остается. Такое платье все прячет. Но у меня нет стимула, чтобы похудеть. Мне надо найти парня – тогда я похудею и начну любить себя.

– Выступи в Голливуде, Сан-Франциско и Лондоне, – настойчиво сказал Лайон. – Остальное придет само собой.

Она на мгновение задумалась, потом сказала:

– О’кей… если вместо Джорджа поедешь ты.

– Нили, я не могу!

– Слушай, я Джорджа не выношу. Если мне снова придется каждый день видеть его физиономию, похожую на блин, меня просто рвать начнет. Он даже в джин-рамми играть не умеет. Кстати, а ты умеешь?

– Как профессиональный шулер. Только, Нили, я никак не смогу поехать. Энн должна родить через шесть недель.

– Ой, я и забыла… – Внезапно она просияла. – Перенеси мои концерты. Назначь их на после рождения ребенка. Мне так или иначе небольшой отдых не повредил бы.

– Тогда я не смогу оставить Энн. С новорожденным.

– Энн могла бы поехать c нами. Слушай, у меня у самой двойня, я знаю. В первые несколько месяцев им нужна только хорошая нянька. До трех месяцев они даже и не видят ничего.

– Мне надо все обдумать, – сказал он.

Отменить выступления в «Палладиуме» было нетрудно. Лайон перенес концерты на середину февраля. Но даты выступлений в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско перенести оказалось невозможно. Нили должна была начать там гастроли на Рождество и Новый год. Лайон делал все возможное, чтобы скрыть эту проблему от Энн, но Нили ей все рассказала.

Она ненадолго заглянула к Энн посмотреть новую квартиру, которую наконец удалось привести в порядок. Энн, которую беременность сделала некрасивой, показывала Нили каждую комнату c гордостью, особенно детскую.

Они расположились в кабинете. Энн налила себе немного хересу, Нили пила пиво. Начал падать легкий снег, и Энн затопила камин.

– В первый раз топлю, – сказала она. – Загадай желание, Нили.

– Зачем?

– Когда что-то делают впервые, надо загадать желание.

– Тогда я хочу, чтобы ты родила сегодня.

– Зачем? Мне срок самое раннее через месяц.

– Я знаю, но я не поеду в Лос-Анджелес, если не поедет Лайон, а он не поедет, пока ты не родишь и не сможешь поехать c нами.

Энн знала, что между Нили и Джорджем были трения, но об изменении в планах она услышала впервые. Она слушала, пока Нили объясняла.

– Но я не поеду в Лондон даже в феврале. Я же не смогу бросить ребенка.

– Еще как сможешь, – упорствовала Нили. – Он к тому времени еще и человеком не будет.

– Для меня он уже человек, – сердито сказала Энн. – Когда он во мне шевелится, я его всякий раз мысленно целую.

– Да в первые несколько месяцев они просто шарики, Энн. Честно. Вся эта ерунда, что они тебе улыбаются, – это полная чушь. Мне врач говорил. Они и видят-то только свет и пятна. Они начинают что-то различать и узнавать только в трехмесячном возрасте. Хорошая нянька справится c новорожденным гораздо лучше тебя.

– Я слишком долго ждала этого ребенка, Нили. И ожидание стоило того – просто сознавать, что во мне есть частица Лайона, что-то, созданное нами во имя любви. Я своего ребенка никогда не оставлю.

– А если Лайону придется ездить? В конце концов, не может же он навечно приковать себя к Нью-Йорку.

– Тогда мы будем ездить все вместе, втроем.

– В общем, я в Калифорнию без него не поеду.

– Нили, прошу тебя… Встречать Рождество без Лайона я не могу. А такое путешествие для меня слишком рискованно.

– А как же я? – спросила Нили. – Почему все должно делаться только для тебя? У тебя есть все. У тебя всегда было все. У тебя деньги, любимый мужчина и теперь еще ребенок. А у меня ничего – только работа. Да, я снова работаю – но больше-то у меня ничего нет. И я работаю затем, чтобы вернуть тебе деньги.

– Нили, я же не просила тебя возвращать мне деньги, – возразила Энн.

– Я знаю, но я сказала Джорджу и Лайону, что хочу вернуть тебе деньги. После концертов в Калифорнии ты все получишь сполна. А тем временем я зарабатываю деньги для конторы твоего мужа, и ты c этого тоже кое-что имеешь. – Она оглядела квартиру. – А я живу во вшивом отеле c этой кобылихой Кристиной, которая ведет себя как тюремщица. Я совсем одна и прошу только, чтобы Лайон съездил со мной в Калифорнию на каких-то десять дней. Мне не под силу снова оказаться в Голливуде в одиночку. Может, по-твоему, это легко – приехать туда, зная, что все на тебя глазеют и шепчутся: «Смотрите-ка, как она растолстела!» А тебе остается только улыбаться и очаровывать их. Конечно, мой талант свое дело сделает – но придется же пережить эти кошмарные первые минуты, когда у всех от изумления рты пораскрываются. Мне нужно, чтобы кто-то взбадривал меня перед каждым выходом. Мне это очень нужно, Энн. Если передо мной не будет лица друга, я приму дексирол – или выпью. Выпью по-настоящему, Энн, не какого-то там пива. И тогда – все. Мне в психушке говорили, что как только я начну принимать таблетки или пить – пиши пропало!

– Если Лайон хочет ехать – пусть едет, – сказала Энн.

– Скажи ему это так – и ты прекрасно знаешь, что он не поедет, – злобно сказала Нили.

– Нет, Нили, я серьезно. Я ничего против не имею.

– Ничего не иметь против – этого мало. Так он не поедет. Заставь его поехать. Иначе я просто откажусь выступать. Я всегда могу сослаться на ларингит.

Лайон отказался оставить Энн. Он был глубоко возмущен тактикой шантажа, к которой прибегла Нили.

– Я не позволю этой жирной свинье распоряжаться нашей жизнью, – сердито сказал он. – Может, она и нужна нам в работе, но не до такой же степени.

– Но вы же вот-вот получите несколько крупных звезд, – возразила Энн. – Джордж сказал мне, что дела начинают складываться очень хорошо. Но все рухнет, если от вас уйдет Нили, – а она на такое вполне способна. Она может порвать контракт, заявив, что ты отказался быть ее личным представителем, когда она особенно в этом нуждалась.

– Тогда пусть уходит. Если наше c Джорджем будущее целиком зависит от этого мешка c салом, значит не так-то уж мы в себе уверены. Не знаю, как Джорджу, но мне обрыдло слушать, до чего нам нужна Нили, чтобы получить всех остальных. Возможно, он и не верит, что может что-то предложить клиенту, но Генри Беллами достаточно в меня поверил и дал мне взаймы. А Генри Беллами никогда бы не позволил какой-то Нили О’Хара помыкать собой.

– Это c успехом делала Хелен Лоусон, – напомнила Энн.

– Он был влюблен в Хелен, а это совсем другое дело. Мы же воссоздали Нили из ничего. Для дела этого вполне достаточно. А того, что Генри в меня поверил, вполне достаточно, чтобы рискнуть потерять Нили. От кого-то зависеть я не намерен.

На другой день Лайон пришел домой раньше обычного. В глазах его был холодный гнев. Он снял пальто и очень странным взглядом посмотрел на Энн. Она c немалым трудом встала из кресла и принялась смешивать ему коктейль. Она почувствовала наступление какого-то кризиса… что-то случилось в конторе. Он молча взял стакан.

– С Джорджем проблемы? – спросила она.

Он сел и сделал большой глоток. Потом он внимательно посмотрел на нее:

– Скажи мне, Энн, ты считаешь, что мне надо ехать в Калифорнию c Нили?

Она помедлила. Ей вдруг показалось, что у этого вопроса есть и скрытый смысл. Ей совсем не нравилось, как он смотрит на нее.

– Родов до середины января я не жду. Конечно, я не хочу на Рождество оставаться без тебя, но я стараюсь быть объективной…

– Скажи, что мне делать, Энн, – произнес он тем же странным тоном.

– Решай сам, – ответила она. – Я пойму, что бы ты ни решил.

– Нет, ты решай. Ты ведь решила все остальное. Скажи мне, сколько будет весить наш ребенок? Я знаю, что это будет девочка, потому что ты так решила. Есть ли вообще что-нибудь, над чем ты не властна?

– Лайон, о чем ты?

– О тебе. И об агентстве «Беллами, Беллоуз и Берк». Боже, да я наверняка стал посмешищем для всего города. Меня купила Энн Уэллс. Я думаю, это всем известно – кроме меня. Я только что узнал. Мне сказала Нили.

– Нили? Она-то откуда знает? – Энн испугалась. Такого выражения лица у Лайона она еще не видела.

– Я знаю, что это предполагалось держать в секрете. Генри объяснил. Но вскоре все равно все бы выяснилось. Все еженедельные чеки, которые я посылал Генри, он переводил на твое имя. Они все всплыли бы в налоговой декларации.

– Но как Нили узнала?

– Ей сказал Генри. Похоже, она отправилась к нему и рассказала, как обстоят дела, надеясь, что он уговорит тебя разрешить мне поехать c ней. И вот тогда-то Генри все и выдал. Он сказал, что уверен, что ты захочешь, чтобы я поехал, так лучше для дела, потому что в дело вложены твои деньги. Нили, конечно, не утерпела, тут же помчалась в контору и рассказала мне все. Разумеется, Джордж изобразил полное изумление. Но ведь все всё знали c самого начала, не так ли?

– Лайон, никто не знал. Генри не должен был ничего говорить Нили. Я в свое время сама собиралась тебе все сказать. Я сделала это только из любви к тебе, чтобы удержать тебя от возвращения в Англию.

– И тебе это удалось. Ты можешь купить все что угодно! Ты у Кевина Гилмора этому выучилась? Все имеет свою цену – остается только узнать сумму.

– Но мои деньги – это твои деньги. – Она старалась подавить в себе страх. – Я поступила так только потому, что люблю тебя. Я хотела выйти за тебя замуж и родить от тебя ребенка – разве непонятно?

– Нет. Зато мне очень понятно, как Джордж стоял c ухмылкой и говорил: «Ничего, Лайон, мы в одинаковом положении: настоящие хозяйки фирмы – наши жены». Только я не Джордж Беллоуз. И, Богом клянусь, теперь для меня дело будет превыше всего. В него вложены твои деньги, и я верну их тебе – все, до последнего цента. Но есть вещи и поважнее денег – моя гордость и самоуважение. И есть только один способ вернуть себе это – удвоить твою чертову инвестицию.

– Лайон! – Она обхватила его руками, но он оставался неподвижным и как бы бесчувственным. – Я это сделала из любви. Понимаешь?

– Я понимаю только одно: агентство «Беллами, Беллоуз и Берк» станет крупнейшим агентством в городе… в мире! Ты мне его купила, девочка моя, и деньги эти не пропадут даром. Вот увидишь. И первое, что я сделаю, – закажу билеты в гостинице и отвезу нашу звезду-хавронью в Лос-Анджелес. К черту Рождество – полный вперед!

1963 год

Дженнифер Берк появилась на свет в первый день нового года. Она родилась, опередив график на две недели, и устроила Энн и врачу веселенький Новый год. Для появления на свет ей потребовалось пятнадцать часов, но, когда она, красная и орущая благим матом, наконец появилась, Энн не увидела ни морщин, ни искаженных черт лица новорожденной – она увидела только чудо и красоту маленькой жизни, порожденной ею, и вся ее сила волной вернулась к ней от великолепия всего случившегося.

Когда Лайон уехал, она почувствовала себя одинокой. И хотя он каждый день звонил из Калифорнии, Энн, выслушивая его небрежные нежности, ощущала между ними преграду, словно замкнутые стальные ворота. Но когда появился ребенок, ворота эти открылись. Когда она вышла из тумана анестезии, он позвонил, и она сказала, почти оправдываясь:

– Это девочка.

Лайон от души рассмеялся:

– Я очень рад. Староват я, чтобы учиться играть в футбол c сыном. Мне куда веселей будет обучать дочку-подростка танцам.

Пока она была в роддоме, он звонил ей два-три раза в день. Триумф Нили в Лос-Анджелесе побил все рекорды, и она была совсем готова повторить успех и в Сан-Франциско. Энн сильно против? Это ведь означает, что его, Лайона, не будет еще три недели.

– Конечно же нет, – моментально ответила она.

Ей меньше всего хотелось случайно возобновить спор о фирме или о работе Нили. Только не теперь, когда все снова великолепно.

– Дженнифер Берк к твоему приезду успеет состариться, но я постараюсь сохранить для тебя воспоминания о ее детстве, – сказала она, слегка поддразнивая Лайона.

– Джордж сказал, что сфотографирует ее, – сказал Лайон. – Пришли мне фотокарточки, как только они просохнут.

– Я только что отправила одну – которую сделали прямо в роддоме. Она там похожа на маленького старого гнома. Но конечно же, она будет настоящей красавицей, Лайон. У нее темные волосики – хоть их и не так много.

Лайон прилетел в Нью-Йорк в конце месяца. Маленькая Дженнифер весила девять фунтов, и все ее морщинки исчезли. Она вся была бело-розовая, и Лайон был от нее в восторге. Внимательно глядя в крошечное личико, он нежно улыбнулся.

– Ужасно боюсь, что она похожа на меня, – сказал он и насупился. – Энн, тебе следовало бы быть более сосредоточенной. Я хотел получить копию c тебя.

– Я вполне сосредоточилась, и это сработало. Я хотела, чтобы она выглядела в точности как ты.

Он примчался прямо из аэропорта взглянуть на нее и на малышку. Теперь ему пора было на службу.

– Мы отпразднуем появление наследницы сегодня за ужином, – пообещал он.

Вечером мисс Казинс, нянька ребенка, помогла Энн затянуться в корсет. Это было неудобно, но после стольких месяцев, когда она была похожа на мешок, ей так хотелось, чтобы Лайон снова увидел ее стройной и элегантной. Неплохо, решила она, изучая свою фигуру в зеркале. Ее вес уже вернулся в норму, только вот талия была еще не та, но c корсетом все выглядело отлично. В конце концов, прошел всего месяц. Но, слава богу, наконец-то она сможет лечь в постель c Лайоном. А ждать пришлось так долго – c ее седьмого месяца. Бедный Лайон. Врач предупредил ее, что поначалу может быть больно, но какое это имело значение? Снова обнять Лайона, прижаться телом к его телу – вот что имело значение.

В шесть позвонил его секретарь. Лайон был на заседании, не будет ли она любезна встретиться c ним в семь часов в «Дэнниз-Хайдэвэй»? Она повесила трубку слегка разочарованная. Она-то представляла себе, что они выпьют дома по коктейлю, потом спокойно поужинают в каком-нибудь не очень людном ресторане, чтобы ежеминутно не натыкаться на общих знакомых. Вообще-то, в «Дэнниз» ей нравилось, но это означало, что все будут останавливаться у их столика и говорить о делах. Обычно она ничего не имела против деловых бесед, но сегодня все должно быть особенным.

Она сидела за столиком возле стойки и ждала. В четверть восьмого, когда она уже допивала свое второе виски, она наконец увидела Лайона. Он пришел c двумя помощниками и Биллом Мэком, телережиссером.

Он подбежал к ней и легонько поцеловал:

– Прости меня, пожалуйста. Мы просматривали пленку в Эн-би-си, а эта хреновина порвалась, и пришлось все смотреть заново. Да, милая, ты, надеюсь, помнишь Джима Хэндли и Бада Хоффа, – сказал он, подведя двух молодых людей к столику. – Ну а Билла ты, конечно, знаешь.

Они сидели за большим столом и обсуждали просмотренную пленку, черновую съемку новой телевизионной комедии. Из разговора Энн поняла, что владельцем этой комедии является Билл Мэк и что он хочет подписать контракт c «Тремя Б» – как теперь стали называть фирму «Беллами, Беллоуз и Берк». Он хотел продать им этот материал. Лайону эта идея понравилась. Он был уверен, что сумеет заинтересовать Си-би-эс или Эн-би-си и, вероятно, переснять комедию, отдав главную роль Джою Клингу. Джой только что подписал c ними контракт. Он был «открытием сезона» среди комиков.

– Он должен выступать в «Палладиуме» в одной программе c Нили, – пояснил Лайон. – Кстати, он c минуты на минуту будет здесь. Я попросил его заехать за мной.

– Заехать за тобой? – Энн обернулась в изумлении.

– Да, ангел мой, – сказал он c неподдельной озабоченностью. – Все случилось три часа назад. Джой летит в Вашингтон дебютировать в нашей программе.

– Но тебе-то ведь лететь не надо?

– Еще как надо! Нили убеждена, что завтра вечером дает там сольный концерт. И мне предстоит объяснить ей, как важно, чтобы Джой тоже принял участие в программе.

– Не завидую тебе, – сказал Бад Хофф.

Лайон улыбнулся:

– Нили знает, что в «Палладиуме» в одном концерте c ней будут выступать и другие. Но в Штатах она выступала исключительно в сольных концертах. Когда я объясню ей, что мы только что подписали контракт c Джоем… Нили не такая уж и ведьма – если ей все правильно объяснить.

Он уезжает сегодня! От сознания этого у нее закружилась голова. Он сегодня уезжает!

– Когда ты вернешься? – спросила она.

– Через две недели. Завтра утром же позвоню тебе. Может быть, сможешь прилететь на выходные? Малютка Джен тебя отпустит?

– Тебе обязательно лететь сегодня, Лайон?

– Я должен. Я собирался вылететь завтра. Но мне еще надо устроить Джою рекламный показ, и мне лучше быть на месте завтра рано утром.

Выходит, он и собирался провести в Нью-Йорке одну только ночь!

Внезапно в дверях показалась голова Джоя Клинга. Лайон помахал рукой.

– Машина ждет, – крикнул Джой, – и припаркована не по правилам.

Лайон вскочил:

– Подпиши счет на фирму, Бад. Доброй ночи, ангел мой, – завтра позвоню. Да, Бад, проводи, пожалуйста, Энн домой.

Она не полетела в Вашингтон на выходные. Мисс Казинс сказала, что это можно, что она справится одна. Но Лайон об этом больше не говорил. И в пятницу он сказал только:

– Завтра позвоню тебе, в то же самое время.

– А почему ты прямо не спросишь, в чем дело? – сказал Генри.

Энн сидела, уставившись в кофейную чашку, словно надеялась увидеть в гуще какой-нибудь чудесный ответ.

– Потому что, вообще-то, все в порядке, – ответила она. – Есть только едва ощутимая разница.

Генри Беллами вздохнул. Энн выглядела бледной и чересчур худой. Когда она просила сводить ее поужинать, в ее голосе звучало отчаяние. Он также боялся вопросов, которые она могла задать ему.

– Генри, девочке три месяца. Лайон провел c ней ровно четыре дня. Один – между Калифорнией и Вашингтоном и три – между Вашингтоном и Лондоном. Теперь он уже месяц сидит в Лондоне. У Нили бешеный успех. Я знаю, что ей продлили ангажемент, но Лайону-то никакого нет резона торчать там.

– А что говорит Джордж?

Она улыбнулась:

– Старая песня. Что Нили там одна не может. Что Лайон для нее как бог и только его она слушается. Что она приносит фирме большие деньги.

Генри печально улыбнулся:

– Вот что значит быть хорошим импресарио. Всегда страдает жена.

– Но теперь-то у них несколько больших звезд. Фирма процветает. И сколько еще они намерены носиться c Нили как c писаной торбой? Теперь-то она поправилась. Мне кажется, она вполне способна сама стоять на ногах.

– Энн, они новички в этом деле, и к ним все присматриваются. Джордж никогда не был привлекательной персоной. Да, он чертовски хороший бизнесмен, но для контактов c людьми нужен Лайон. И всегда будет такая Нили или другая звезда, за которой надо будет ходить как за ребенком. И от этого факта никуда не денешься.

– Ты хочешь сказать, что теперь вот так всю жизнь будет?

– Со временем станет легче, – сказал он. – Притерпишься.

– Только не я!

Он немного помолчал, а потом сказал:

– Энн, невозможно иметь все сразу. Я видел твою квартиру. Такая обстановка стоит немалых денег. А Лайон – он из тех, которые сами за все платят.

– Но, Генри, почему он не попросил меня прилететь к нему в Лондон?

Генри смотрел на свою ладонь.

– Ты, Энн, никогда не была за границей. Наверное, ему представляется, что он должен повозить тебя, показать достопримечательности. Но ему приходится весь день торчать в театре. И тебе при таком варианте будет совсем невесело.

– Если бы он мне так объяснил, я поняла бы. И согласилась. Я могла бы сама походить по достопримечательностям… по другим концертам. Лишь бы видеть его хоть немного.

– Не трепыхайся. Он должен вернуться со дня на день.

– Он вернется через неделю. И что тогда? Кто знает, где Нили будет еще давать концерты? И он помчится за ней.

– Вот тогда об этом и подумаешь, – посоветовал Генри.

Лайон вернулся через десять дней. Но остаться он мог только на неделю. Нили собиралась сниматься в Европе. Картину будут снимать во Франции и в Италии, и уже подобран первоклассный состав исполнителей.

– Состояния она на этом фильме не сделает, – пояснил Лайон, – но это нужно, чтобы и в Голливуде, и на телевидении поняли, что c ней снова можно иметь дело. Поскольку я намерен приложить все усилия, чтобы картина вышла даже c опережением графика.

– Лайон, возьми меня c собой, – неожиданно сказала она.

– Не получится.

– Почему?

– Ты же знаешь, что Нили может быть настоящим монстром. В Лондоне она имела ошеломляющий успех. Ты и представить себе не можешь, что такое успех там. Публика входит в невероятный раж. Они выкрикивают ее имя, когда она идет по улице, и часами ждут, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на нее. Прилетали два типа из конторы Джонсона Харриса c крупными предложениями c телевидения. Все стараются заполучить ее. И это все вскружило ей голову.

– Но должна же она сохранять благодарность тебе и Джорджу – вы же вернули ее на сцену.

– Но она же c избытком вернула каждый цент, вложенный в нее, – вернула и тебе, и фирме. Она делает деньги – и она делает деньги нам. Так что все получается совсем наоборот: она считает, что это мы должны быть благодарны ей.

– Но какое отношение ко всему этому имеет мой приезд?

– Это отвлечет мое внимание от нее. И Нили это очень не понравится.

– Нили не понравится! Я твоя жена. И еще я ее лучшая подруга. Как это может ей не понравиться?

– Она теперь снова вошла в силу и прекрасно это понимает. Не забудь, что она позволила Джою Клингу выступить в своей программе и благодаря этому мы получили для Джоя большой контракт на телевидении. Сто пятьдесят тысяч в неделю, и мы – владельцы. Это означает пятнадцать тысяч в неделю на протяжении тридцати девяти недель. И все главным образом благодаря Нили. На следующий год мы заключаем для Нили контракт на особых условиях – выступления раз в месяц, по двести тысяч за каждое. Так что сейчас для нас Нили – центр мироздания. И если ты туда приедешь, мне, естественно, придется разрываться между вами. Я захочу показать тебе Париж, Рим. Захочу побыть c тобой и буду уделять Нили меньше внимания. Милая, пожалуйста, пойми меня. Еще через год я смогу расплатиться c тобой за твой вклад в дело. Но пока что «Три Б» держатся на Нили, и нам следует обходиться c ней c величайшей осторожностью.

– Но я уверена, что Нили ничего против моего присутствия иметь не будет. Ведь именно она предложила, чтобы я оставила ребенка и поездила.

– Нили… ну, в общем, она сильно изменилась. Теперь она думает только о себе. Энн, пойми вот что: ты ведь никогда не была ей близка, когда у нее все шло хорошо. Она всегда прибегала к тебе, когда дела ее были плохи. Тогда она была человеком – сейчас же она невыносима. Мне приходится следить за ней каждую секунду, чтобы она не стала отвращать от себя людей, чтобы всегда приходила вовремя. К ней снова пришло ощущение собственной силы. Она даже снова стала закатывать истерики. К счастью, я пока что в состоянии пресекать их, и остается только надеяться, что и дальше так будет. Но я обязан уделять ей все свое время.

Следующие три месяца были для Энн совершенно невыносимы. Она так много времени проводила c малюткой Дженнифер, что нянька стала жаловаться, что чувствует себя бездельницей. Продолжали поступать сообщения о феерических успехах Нили за рубежом. Лайон писал нерегулярно, а звонил раз в неделю. Съемки шли великолепно, только им пришлось переснять самое начало, поскольку Нили очень здорово похудела. Он будет дома в конце июня. Потом прошла целая неделя, а от него – ни слова.

Энн заказала международный разговор на четвертое июля. Телефонистка «Георга Пятого» объявила, что он выписался из отеля неделю назад. Нет, адреса не оставил. По ее мнению, он вернулся в Штаты. Да, мисс О’Хара выбыла в тот же день.

Энн была обескуражена. Может быть, он возвращается пароходом? Но почему? Он же так стремился к ней, к ребенку. Она позвонила Джорджу. Тот отвечал как-то уклончиво. Да, приезд Лайона и Нили ожидается. Нет, он не получал от них никаких известий уже пять дней.

Ночью она лежала в постели и старалась смотреть телевизор. Ничто не могло привлечь ее интереса. Наконец она выключила телевизор и взялась за утренние газеты. Внезапно один из абзацев встал перед ее глазами, как освещенный неоном:

«Легендарная звезда эстрады, которая недавно c феноменальным успехом вернулась на сцену, объясняет этот успех, равно как и свою постройневшую фигуру, новой любовью. Но любовная история звезды может не иметь счастливого конца. Ее возлюбленный – это ее же импресарио, который очень даже женат на известной телекрасавице».

Ее замутило. Этого не может быть! Но Лайон сказал же, что Нили очень здорово похудела. Энн поняла, что ее вот-вот вырвет или она упадет в обморок. «Подожди, – приказала она себе, – может, Нили и влюбилась в Лайона. Это нетрудно. Но это же вовсе не означает, что Лайон любит Нили. Возможно, Лайон держит ее на расстоянии. Возможно, он c самого начала предвидел такую возможность. Этим и объясняется его нежелание, чтобы Энн приехала к нему в Европу. Может быть, он просто пытался оберечь ее от лишних страданий. Не исключено, что Лайону самому все это в тягость… Но где же он сейчас?»

Она потянулась к телефону и, повинуясь безотчетному чувству, заказала разговор лично c Лайоном в отеле «Беверли-Хиллз» в Калифорнии. Она молила Бога, чтобы оказаться неправой. Она дозвонилась до телефонистки из отеля. Да, в списке постояльцев имеется мистер Лайон Берк. Он въехал три дня назад. Нет, в номере его нет. Да, мисс О’Хара тоже проживает в отеле. Ее номер не отвечает. В Калифорнии только девять часов – не желает ли абонент перенести заказ на другое время? Энн вовсе отменила заказ и откинулась на подушки. Он уже три дня в Калифорнии! Он так и не позвонил! Она нацепила какие-то брюки и выскочила на ночную улицу.

Прошла целая вечность, прежде чем Генри открыл дверь.

– Господи Исусе, что стряслось? – сонно спросил он.

Завязав пояс халата, Генри провел Энн в гостиную. Включив свет, он указал на кресло:

– Садись. В чем дело?

Энн была вне себя.

– Ты видел это? – Она показала на утренние газеты, лежащие на полу. – Генри, только не притворяйся, что ничего не понимаешь. Я только что узнала, что Лайон вернулся уже несколько дней назад. Он c Нили в Калифорнии. Он даже не позвонил мне.

– Давай выпьем, – предложил Генри.

– Генри, помоги мне! – Опустившись в кресло, она зарыдала.

Он спокойно смешал виски c содовой и принес ей стакан.

– Давай кончать истерику и посмотрим на факты. Ты ведь хочешь сохранить семью?

– Значит, ты этому тоже веришь?

– Конечно. Я уже давно об этом знаю.

Она не могла произнести ни слова. Она посмотрела на него так, словно он – последний ее друг в мире и этот друг ее только что предал.

– Будь взрослой, – сказал он. – Практически это было неизбежно. Теперь у тебя несколько вариантов. Во-первых, ты можешь уйти от него, не поступившись своей гордостью. И во-вторых, если ты им достаточно дорожишь и имеешь достаточное присутствие духа, ты можешь спокойно дать ситуации исчерпать себя и получить его обратно.

– Я без Лайона жить не могу, – всхлипнула она.

– Тогда учись владеть собой. Если начнешь устраивать ему сцены, то буквально пихнешь его в объятия Нили.

– Но она же жирная как свинья. Не может она ему нравиться.

– Уже не жирная. – У Генри был усталый голос. – Я вернулся из Калифорнии вчера вечером. Там я случайно встретился c Нили и Лайоном в одном ресторане. Она выглядит потрясающе. Едва ли весит больше ста фунтов.

– Нили?

– Любовь способна на такие чудеса, надо полагать. Она скинула фунтов десять за время первой своей поездки в Лос-Анджелес, еще примерно десять во Фриско и Вашингтоне, а остальное сделали три месяца в Европе. Она ничего не ест. Я наблюдал за ней. Она выглядит легкой, как пушинка. Но от Лайона она без ума. Она глаз c него не сводит – липнет к нему ежеминутно…

Энн закрыла лицо руками:

– Генри, перестань! Ты что – хочешь убить меня?

– Нет, я пытаюсь донести до тебя правду. Может быть, если ты будешь знать факты, ты сумеешь определить, как вести борьбу. Всякие неожиданности могут выбить тебя из седла. Так что лучше тебе знать все как есть. Поэтому стисни зубы – самое неприятное состоит в том, что Лайону это все не слишком неприятно.

– Нет… нет… – Энн буквально выла.

– Ну-ка, прекрати истерику, и давай разработаем план.

Она посмотрела на него в полном изумлении:

– Генри, да ты c ума сошел! Ведь все кончено… навсегда.

Он пожал плечами:

– Прекрасно. Тогда я буду вести дело о разводе. Лайону придется платить огромные алименты на тебя и на ребенка. Я уверен, что он согласится на все.

Рыдания Энн сделались более сильными.

– Нет… нет… я его не отдам.

– Тогда возьми себя в руки. Допивай, и начнем думать. Ты не первая женщина, у которой муж развлекается на стороне, и не последняя. Просто ты должна решить, что для тебя важнее – Лайон или твоя гордость.

– Но как было уже никогда не будет.

– Не будет. Розовая дымка немного рассеется. Но его ты сохранишь. И насколько я тебя знаю – если, конечно, не обманываюсь, – то для тебя немного Лайона лучше, чем вообще без Лайона.

– Генри, как он сможет уважать меня, если узнает, что я на это согласна?

– Вот в этом-то все дело, – сердито произнес Генри. – Он не должен знать, что ты что-то знаешь. Если он узнает, то ты просто должна будешь потребовать развода. Именно на это и метит Нили. Понимаешь… Лайон во все это впутался ненамеренно. Ты должна это понять. Когда становишься кем-то вроде волшебника, это здорово ударяет в голову, а тут еще подвернулся подходящий момент. Лайону для самоутверждения нужно было нечто в этом духе. Он – человек творческий, Энн. Ему кажется, что ты его c блеском провела и обманом вовлекла его в новую сферу деятельности. Это, конечно, полная чушь, потому что, если в нем заложен талант импресарио, никуда ему от этого было не деться. Но теперь он снова ощутил себя творцом. Из большого нуля c салом он сотворил стройную, пышущую энергией звезду, – звезду, которая, как ему представляется, и шагу без него ступить не может. Теперь он не просто импресарио – он творец. Он ощутил себя значительной личностью, сильной, властной. Этому ни один человек не может противостоять. А Нили ему подыгрывает, изображая полную беспомощность. На самом-то деле она примерно так же беспомощна, как кобра, но ему-то все видится в ином свете. Для Лайона ты – сильная личность, магнат, его повелительница. На самом-то деле, Энн, ты и вполовину не так сильна, как Нили, – в этом мире такие, как Нили, непобедимы. Но ты умеешь держать себя, и c тобой Лайон чувствует себя менее мужчиной, чем c Нили. Вполне возможно, ему представляется, что ты его кастрировала – и не однажды, а дважды. В первый раз – когда отказалась покинуть Нью-Йорк ради него, а во второй раз, купив для него агентство.

– Если бы ты только не сказал об этом Нили, – простонала Энн.

– Это было в конце декабря. Вы c Лайоном были счастливы, а Нили – твоя лучшая подруга, как мне тогда казалось. Она пришла ко мне, потому что знала, что меня ты послушаешься. Она хотела, чтобы я убедил тебя ездить c ними после рождения ребенка. Она плакала, клялась, что без Лайона никуда не поедет, – и все это длилось бесконечно… Она сказала, что ты не прислушаешься к разумным доводам, потому что ты – миллионерша и на агентство тебе наплевать, что ты, скорее всего, захочешь, чтобы Лайон отошел от дел, поэтому я объяснил ей, что дело обстоит совершенно иначе, что в дело вложены твои деньги. В конце концов, мне все равно пришлось бы вскоре все рассказать Лайону. Откуда я мог знать, что Нили – именно Нили – использует эти сведения против тебя? Боже мой, если б ты только знала, сколько раз она заявляла мне, что всем в жизни обязана тебе. Ты вернула ее во «Все звезды», заставив Лайона вмешаться. Ты поговорила c Гилом Кейсом, чтобы сменить Терри Кинг на нее. Ты оплатила ее пребывание в «Хейвен-Мэнор». Я и подумать не мог, что Нили будет что-то предпринимать против тебя, не говоря уж о том, чтобы стать твоей соперницей в любви. Это была большая ошибка c моей стороны, но совершил я ее из самых лучших побуждений. Главное для тебя теперь – взглянуть на вещи объективно. С тобой Лайон не чувствует себя мужчиной-гигантом – и тут появляется Нили и дает ему это ощущение. Тебе остается только ждать, когда все это выровняется.

– Как? – c мольбой спросила она.

– Выжидая. Перестань изображать богиню и побудь немного женщиной. Дай проявиться кобре в Нили. Лайон не дурак. – Он помолчал. – Знаешь, вся эта история c тобой и Лайоном – в ней c самого начала все было не так. Но ты его хотела. Что же, ты его получила. И ты пожертвовала слишком многим, чтобы сейчас капитулировать. Твоя тактика сейчас – вести себя так, будто ничего не произошло. Это будет нелегко, – более того, подчас это будет почти невозможно, потому что его увлечение Нили, прежде чем угаснуть, станет еще сильней. Но если ты выдержишь, цикл пойдет в обратную сторону. И это непременно кончится тем, что он ее возненавидит. Она его кастрирует – так она поступает со всеми мужчинами. Слышала бы ты, как о ней отзывается Тед Касабланка. Вначале она вся – воплощение сладости и нежности, но, как и все звезды, она сделана из прочнейшей стали. Со временем, если ты устоишь, ты будешь являть собой нежную и слабую женщину, которую он обидел, и у него возникнет желание оберегать тебя и чувство вины перед тобой. В вашем союзе появится трещина, может быть, ты даже больше не захочешь жить c ним, но если захочешь – он будет твой. Это будет настоящая битва характеров, но мне кажется, ты способна одержать победу.

– Я постараюсь, – устало сказала она. – Генри… мой мир только что рухнул. По-моему, сегодня я имею право принять мою первую куколку.

– Что?

– Таблетку секонала. – Она слабо улыбнулась. – Дженнифер и Нили прозвали их куколками. Я в жизни ни одной не принимала, но, по-моему, сегодня я заслужила. Вот только знать бы, где достать…

Он пошел к аптечке и вернулся c пузырьком.

– Вот… здесь двухмесячный запас. Я только что купил – для себя.

Она вновь ответила слабой улыбкой:

– И ты тоже?

– Уже двадцать лет. В нашем деле это стандартное оборудование. Прими одну и ложись в постель. Не кури. Если ты раньше не принимала таких лекарств, оно подействует быстро.

Она взяла пузырек и ушла. Ноги ее были как бы налиты свинцом, и, пока она ехала в такси, в ее сознании вспыхивали омерзительные картинки: Нили и Лайон вместе.

Дома она некоторое время стояла в ванной и смотрела на пузырек. Он был набит сверкающими красными капсулами. Она вынула их и пересчитала. Шестьдесят пять. Да, вне всякого сомнения, Генри верил в нее. Ну а почему бы и нет? Сдаваться она не намерена. У нее ребенок, которому она нужна, и муж, которого она должна вернуть. Ей и всего-то нужно было выскочить из этого кошмара, внезапно разразившегося вокруг нее, выскочить на несколько часов. Она проглотила одну капсулу. «Ну что же, куколка, посмотрим, отчего вокруг тебя столько шуму». Она легла в постель и взяла газеты, подобрав их c пола. Она стала читать. Через десять минут буквы поплыли у нее перед глазами. Это было потрясающе… в голове сделалось легко-легко… глаза закрылись… Это настоящая куколка… она будет спать. Завтра все обдумает… завтра.

Через неделю приехал Лайон. Он сказал, что они летели из Европы через Северный полюс и приземлились в Калифорнии. Она притворилась удивленной. Он странно на нее посмотрел:

– Ты что, не знала, что я был в Лос-Анджелесе?

– Откуда? – спросила она. – Я предполагала, что ты задержался в Европе.

Он отвернулся, но недостаточно быстро – она успела заметить удивление в его глазах. Он возвратился, ожидая неприятностей, заранее придумав кучу объяснений и оправданий, – и ничего не понадобилось. Они поужинали в «Колони», а потом, впервые за долгое время, провели вечер вдвоем. В любви она была нежна и податлива. Это далось ей нелегко – ей так хотелось исцарапать его, оставить зримую метку, что он принадлежит ей и только ей. Ее терзали видения – он в постели c Нили, но ей все же удалось отбросить эти мысли и ответить на его ласки c удвоенной страстью.

Они провели вместе пять чудесных дней. Она уже почти поверила, что ничего не произошло или если что-то и было, то все осталось далеко в прошлом. А потом приехала Нили. У нее был контракт на десять ежемесячных сольных выступлений на телевидении, и ей нужно было начинать съемки в августе, поскольку первый концерт был намечен на сентябрь. Но оставалась еще половина июля, а делать ей было нечего, и вот она явилась в Нью-Йорк в поисках занятий.

Это было в четверг. Энн ничего не знала о прибытии Нили. У них c Лайоном были куплены билеты в театр, а потом была назначена встреча в «Копа» c агентом нового певца. Казалось, что каждый импресарио в городе старался всунуть своего клиента в шоу Нили в качестве «гостя программы».

В пять часов позвонил секретарь Лайона. Мистера Берка вызвали на встречу со спонсорами, и прийти в театр он не сможет. Вместо себя он пришлет Бада Хоффа, сам же подойдет позднее, непосредственно в «Копа».

Энн ничего не показалось странным. Она поиграла c девочкой, не торопясь приняла ванну и оделась. Приехал Бад, и они отправились в театр. Потом они пошли в «Копа», где уже ждал агент, держащий один из лучших столиков на балконе. Энн пояснила, что Лайон задерживается, но скоро будет.

Агент кивнул:

– Я уж боялся, что он вообще не придет – сегодня же прилетает Нили.

Энн бросило в жар, но она сумела безмятежно улыбнуться.

– Да… именно так. Когда Нили прилетела, Бад? – спросила она, стараясь создать впечатление, что новость эта не была для нее неожиданной.

Бад, как ей показалось, почувствовал себя неловко.

– По-моему, около полудня. Во всяком случае, примерно тогда она в первый раз позвонила.

Энн заказала коктейль.

– Бедный Лайон! Он надеялся, что она еще побудет в Аризоне c сыновьями..

Так, Бад и агент обменялись взглядами или ей только показалось? Сколько же людей знают правду?

Она принудила себя просмотреть программу и благоприятно отозваться о певце. Казалось, пустой стул Лайона нагло ухмылялся ей. Извиняясь, как и подобает жене, за отсутствие мужа, она словно приклеила улыбку к лицу. Она видела, как разочарован был агент, но его горе c ее горем не шло ни в какое сравнение.

– Возможно, возникли какие-то проблемы c концертом Нили – она ведь так полагается на Лайона. Я уверена, что ему очень жаль, что он пропустил это шоу, но Бад даст ему полный отчет. Не так ли, Бад?

Разумеется, разумеется. И опять ей показалось, что мужчины обменялись взглядами.

Бад привез ее домой в три часа утра. Она знала, что Лайона дома не будет. Она на цыпочках подошла к малышке, поцеловала ее, поправила одеяльце. Милая, милая крошка Дженнифер, c черными отцовскими волосами и голубыми отцовскими глазами! Она так хороша! Энн почувствовала, как в горле, предвосхищая слезы, поднялся комок. Нет – когда придет Лайон, ей надо сохранять полное спокойствие. Никаких слез. Она должна принять любую ложь, которую он для нее приготовил.

В пять утра она на цыпочках прошла в гостиную. Может быть, он пришел и не захотел ее беспокоить? Может быть, он лег в кабинете? Но и в гостиной, и в кабинете было пусто. Боже мой, Лайон, почему? И Нили – как ты могла со мной так поступить? Она пошла в ванную и приняла красную пилюлю. До возвращения Лайона она принимала по одной каждую ночь. У нее было такое чувство, что это единственное, что спасло ее от безумия, но c тех пор, как он вернулся, она не принимала снотворного. «Вот мы опять за старое», – подумала она. Благодарение Богу за эти чудные красные куколки. Ночи стало возможно пережить только благодаря им. Днем было легче: был ребенок, и всегда можно было пообедать в компании Генри или кого-то из знакомых.

Она знала многих женщин, которые ходили обедать в «Двадцать один» или «Литтл клаб» и испытывали столь же страстное желание хоть чем-то заполнить день. Это были жены помощников Лайона, или режиссеров, или клиентов. Но после Нили и Дженнифер она не смогла близко сойтись ни c одной из женщин. Женская дружба легко возникает в юности. После тридцати становится тяжелее заводить новых друзей – остается все меньше общих надежд, мечтаний, планов. И все же всегда можно найти кого-нибудь, чтобы скоротать денек – в походах по магазинам, совместных обедах… Но ночью! Малютка Джен и мисс Казинс давно уже спали, а Энн все бодрствовала, думая о Лайоне, видя перед собой его лицо, улыбку – и представляя его вместе c Нили. Когда все это становилось невыносимым, она прибегала к спасительному средству – к верной красной куколке. Вскоре образы Нили и Лайона стирались и наступал сон без сновидений. Вот так обстояли дела в ту неделю, когда Лайона не было.

И теперь все начиналось заново. Она лежала в постели и задавалась вопросом: надолго ли приехала Нили? Может быть, всего на несколько дней. Комната начала плыть перед глазами. Слава богу, пилюля срабатывала.

Она не знала, сколько проспала, но смутно ощутила присутствие Лайона, его осторожные передвижения по комнате. Она заставила себя открыть глаза… было уже светло. Он был в ванной.

– Лайон?

Она приподнялась на кровати и увидела часы. Восемь часов. Он только что вернулся? Она увидела его костюм, лежащий на кресле.

Он вышел из ванной в шортах и улыбнулся:

– Извини, что разбудил.

– Который час?

– Восемь. Я уже одеваюсь.

Он прошел через комнату и быстро сел на свою нетронутую постель, чтобы было не так заметно, что в ней не спали. Он и на самом деле старался притвориться, будто был здесь!

– Когда ты заснула? – как бы между прочим спросил он, надевая ботинки.

– Около трех, – соврала она. Черт бы побрал пилюлю – ее всю шатало, и в голове стоял туман.

– Я пришел около четырех, – оживленно сказал он. – Ты спала мертвецким сном.

Она откинулась на подушку.

– Нили приехала, – сказал он, надевая чистую рубашку.

– Да. Бад сказал мне.

Она знала, что он наблюдает за ее реакцией. Она держала глаза закрытыми.

– Она пришла, когда я занимался со спонсорами. Она хочет немножко изменить сценарий, и нужно было утрясти еще кое-какие проблемы. Она хочет, чтобы в оркестре было побольше струнных и чтобы это оплатили они. И еще она настаивает, чтобы половину дополнительных расходов взяла на себя телекомпания. Чтобы все это утрясти, понадобилось несколько часов.

До восьми утра? Она держала глаза закрытыми.

– Потом я отправился на поздний ужин со спонсорами. Их необходимо было задобрить. А этот Тед Келли… ты же знаешь, какой он мастак по части выпивки. Ах да, ты же его не знаешь. Он работает в агентстве. Я просидел c ним в ресторане до половины четвертого, успокаивая его. Я хотел заглянуть к тебе в «Копа», но он бы непременно напросился c нами, а он был дико пьян, и мне пришлось нянчиться c ним. Слава богу, ресторан в четыре закрывался. И я сразу же пошел домой.

«О господи, я этого не вынесу! – подумала она. – Сейчас закричу».

Но она закусила губу и молчала.

– Ты проснулась, милая? – Когда она слабо кивнула, он улыбнулся. – Видок у тебя такой, будто ты сама вчера немножко перебрала. Кстати, сегодня постарайся придумать что-нибудь c подружками. Мне нужно свозить Нили и кое-кого из агентства в Виллидж посмотреть некоторые номера.

Она окончательно проснулась.

– А мне c тобой нельзя?

– Тебе будет очень скучно, – поспешно сказал он. – И это деловой выезд. Никто из ребят жен не берет. Если бы ты поехала со мной, все приобрело бы светский характер, тогда они все явились бы c женами, и получилась бы просто большая вечеринка. А ездить из одного клуба в другой c целой свитой невозможно.

– Но Нили там будет, – возразила она.

Он удивился:

– Конечно. Мы же просматриваем номера для ее программы. Она должна одобрить все, на чем мы остановимся. – Потом он улыбнулся и сказал: – О, Дженнифер голосок подает. Готов поклясться, она сказала что-то вроде «папа». Пойду позавтракаю в обществе нашей красавицы. А ты поспи еще.

Она не видела его пять ночей, хотя слышала, как он рано утром приходил домой переодеваться. Иногда она просыпалась и делала вид, будто верит, что и он только что проснулся. Приходя, он никогда не забывал взъерошить постель и всегда находил важную причину – новые просмотры, заседания в агентстве, сеанс звукозаписи c Нили, прослушивание песен для новой пластинки Нили… И каждую ночь она принимала красную капсулу и погружалась в милосердное забытье.

На шестой день она столкнулась c новой кризисной ситуацией. Он только что ушел. По его словам, опять засиделся c Тедом Келли. Вдвоем. Она притворилась, будто поверила, и снова прилегла. Но заснуть не могла. Тогда она пошла в ванную и приняла еще одну красную куколку.

Проснулась она в час дня. Она звонком вызвала горничную и сказала, что чувствует себя нехорошо и выпьет немного кофе c поджаренным хлебом прямо в постели. Горничная принесла поднос и вечерние газеты. Она лениво открыла одну из них – и тут же наткнулась на огромную фотографию Нили и Лайона. «Мисс Нили О’Хара танцует в „Эль-Марокко“ со своим личным импресарио Лайоном Берком».

Нили выглядела отлично. Энн даже вздрогнула, вспомнив, что не видела Нили… сколько же? Еще до родов… восемь или девять месяцев. Нили даже не старалась скрыть свой роман c Лайоном. Нет, судя по ее виду, даже наоборот – она сияла, улыбалась, глядя прямо в глаза Лайону. Да и Лайон выглядел вполне счастливым. Боже мой, что же теперь делать? Он же прямо попался на лжи. Если бы он только не сказал, что был c Тедом Келли… Она позвонила Генри.

– Выброси газету, – сказал он ей. – Не показывай ему. Ты же могла просто не заметить фотографии.

– Генри, я так больше не могу, – всхлипнула она. – Не могу…

– Приходи, Энн, – попросил он. – Приходи, все обговорим.

Генри взад-вперед расхаживал по комнате.

– Признаюсь, крутенько все получается, – сказал он. – Я не думал, что у нее хватит наглости. Мне казалось, что все ограничится только гастролями. Я рассчитывал, что тебе будет одиноко, но и представить не мог, что тебе это вот так вот сунут под нос.

– Что же мне делать? Надо мной, должно быть, весь город смеется. Я даже выйти куда-нибудь пообедать теперь не смогу. Я еще вчера сказала, что Лайону хочется, чтобы Нили уехала обратно в Калифорнию, что ему до смерти надоело ходить у нее в няньках. Я сказала это за обедом в присутствии трех женщин – и я знаю, что они про себя хихикали. А теперь мне и вовсе нечем крыть.

Она подняла газету.

– Мне позвонить Лайону? – спросил он. – Поговорить по-дружески, не раскрывая, что ты здесь… посмотрим, что выйдет?

Она покачала головой:

– Лайон поймет. Он знает, что ты – единственный, кому я доверяю.

Внезапно он снял трубку.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Я намереваюсь позвонить Нили, – сказал он. – Сделаю вид, что хочу дать ей необходимый совет. Ты же иди в спальню, возьми там трубку и слушай.

Она наблюдала за ним, когда он несколько минут потратил на комплименты Нили по поводу ее стройной фигуры и успехов в разных областях. Наконец он перешел к делу:

– Нили, я только что просмотрел вечернюю газету. Что это у тебя за дела c Лайоном Берком?

Энн не понравилось выражение его лица. Она пошла в спальню и тихонько сняла трубку спаренного телефона.

Говорила Нили:

– Слушай, Генри, я люблю тебя… но не лезь не в свое дело.

– Нили, – спокойно ответил Генри. – Мне твои чувства безразличны. Даже если ты чувствуешь себя ничем не обязанной Энн, подумай о том, как все это воспримет публика. Все знают, что Лайон женат на Энн. Пока что в газетах были только завуалированные намеки, но теперь… В конце концов, твоим спонсорам скандал вовсе ни к чему, а Лайон все-таки еще живет c Энн.

– Живет, как же! – пробурчала Нили. – Приходит домой рано утром переодеться. Он все ждет, надеется, что она его застукает. Но она все спит.

– Может, тебе только кажется, что ему хочется, чтобы его застукали?

– Чушь! Он проводит со мной каждую ночь. Когда нас вчера щелкнули в «Марокко», он даже сказал: «Может, это и к лучшему: если появится фото, все всплывет наружу». Именно так он и сказал. Он просто боится выложить все Энн, боится, что это убьет ее. И… – Нили замялась. – Ну… он по-настоящему любит ребенка.

– Нили, это все тебе еще откликнется, – сказал Генри. – Ты не можешь вот так запросто брать все, что тебе захочется, не считаясь c чувствами других. Каждый в конце концов получает по заслугам.

– Я не каждый! – визгливо крикнула Нили. – И мне уже давно пора получить то, чего мне хочется. А знаешь почему? Потому что всю жизнь я только и делала, что отдавала. Даже в детстве… Эти бездарные «Гаучерос» танцевать не умели, номер держался только на мне. Мой зятек – теперь он кассир в «Мейси» – так и не сумел сделать ни одного номера, после того как я ушла. Киностудии я принесла кучу денег – а они меня вышвырнули пинком под зад. Но ничто не может меня уничтожить. Ты прекрасно знаешь, что нет никого, равного мне. И я вовсе не обязана жить по каким-то там вонючим правилам, выдуманным для обыкновенных людей, потому что я – необыкновенная. Повторяю, меня ничто не может уничтожить. Демерол, таблетки, дурдом, лишний вес – ничего! Но от Лайона я завожусь. Мне не нужно есть, когда рядом Лайон. Теперь я могу пить и принимать таблетки для похудания и снотворное – и ничего мне не делается. Черт побери, Генри, мой талант делает счастливым весь мир! А меня делает счастливой Лайон. Разве у меня нет права быть счастливой? Мне нужен Лайон. Кто такая Энн, в конце концов?

– Всего-навсего твоя лучшая подруга!

– Ну да, еще бы. Да ей повезло, что я вообще c ней общалась. А действительно, c чего бы ей не хотеть со мной водиться? Я колоритна, я звезда. А кто она, черт возьми, такая, если разобраться? Даже в детстве я была куда талантливей. Да, у нее были хорошие манеры, но и все. А теперь кто она такая? Тощее ничтожество, которое годами продавало по телику лак для ногтей и спало c каким-то старым скотом? И она за его же деньги купила Лайона, а теперь строит из себя поруганную невинность. Этакую Деву Марию c младенцем. Ну а мне-то деньги платили не за красивую рожу, я их зарабатывала своим талантом. У нее и так слишком долго была сладкая жизнь – и все из-за ее классной внешности. Ей теперь около тридцати восьми, а мне тридцать четыре, но моя внешность не имеет никакого значения. Мой успех никогда от внешности не зависел. Так что, если ты друг Энн, скажи ей, чтобы дала Лайону свободу. Тогда она сможет сделать себе пластическую операцию и, может, ей удастся подцепить Кевина Гилмора или еще какого-нибудь придурка. Ей всегда везло на миллионеров! – Потом, презрительно хрюкнув, Нили бросила трубку.

Энн медленно положила трубку на место. Она подошла к зеркалу. Тонкие морщинки под глазами были сегодня глубоки, и вокруг рта были видны маленькие складки. Странно, она никогда толком не думала о своей внешности применительно к Лайону, но…

– Отойди от зеркала! – Генри вошел в комнату. – У этой ведьмы круги под глазами до самого подбородка. И я был крайне рад услышать, что теперь она не может пить. У нее поражена печень.

Энн начало трясти. Генри схватил ее и прижал к себе.

– Успокойся! Она только била на эффект. Она же знает, что я буду говорить c тобой.

– Может быть, она права, Генри. Может быть, Лайон действительно хочет уйти от меня.

– Лайон ничего подобного не говорил. Слушай, Энн, ты же мне сказала, что он мнет постель. Он все еще врет тебе. Все еще придумывает оправдания.

– Спасибо ему за маленькие знаки внимания, – сквозь слезы сказала она.

– Погоди, Энн. Нили сказала, что ничто не может уничтожить ее талант. Да, ничто – кроме самой Нили. Она сама себя погубит – вот увидишь.

Она покачала головой:

– Это конец. Дальше я не могу.

– Еще как можешь! И будешь. В тебе есть порода. И ты можешь быть не менее сильной и крепкой, чем эта сучка.

Этой ночью Лайон даже не позвонил. Он просто не пришел. Она собиралась принять пилюлю в полночь, когда услышала плач ребенка. Джен была хорошая девочка и ночью, как правило, спала спокойно, не просыпаясь. Что-то, должно быть, случилось. Господи, а у мисс Казинс как раз выходной! Энн вбежала в детскую. Лицо у девочки было красным, и она орала благим матом. Энн осторожно вынула ее из кроватки. Она стала искать, не попала ли в ребенка случайно булавка. Джен была мокрая, но никаких булавок в ней не было. Энн сменила пеленку и дала ребенку воды в бутылочке, но Джен не стала пить, а принялась орать еще громче. Она была горячая на ощупь. Может быть, зубы режутся? Энн натерла девочке десны болеутоляющим средством, на которое мисс Казинс просто молилась. Но девочка оставалась беспокойной и хныкала. Затем, для успокоения, Энн смерила ребенку температуру. Тридцать девять градусов! С ребенком на руках она помчалась по коридору и забарабанила в дверь горничной. Сонная женщина послушно надела халат и держала вопящего ребенка, пока Энн пыталась вызвать врача.

Была пятница, и прислуга в доме врача сказала, что он уехал за город на выходные. Ей дали номер врача, который подменял его в экстренных случаях. Там сказали, что врач еще не приехал, но что c ним будет можно связаться через час. «Господи, – подумала она. – Что мне делать? Где Лайон?» Она позвонила Генри, но, судя по бесконечным долгим гудкам, его тоже не было дома. Ну да, у него же загородный дом где-то в Уэстпорте. Неужели в городе никого нет?

Она решительно позвонила в отель, где остановилась Нили. Она назвала себя телефонистке, и через некоторое время Нили подняла трубку.

– Алло, Нили. – Энн старалась говорить спокойно. – Лайон у тебя?

– Не-а.

– Я должна найти его. Это очень важно.

– Ну… – Нили зевнула. – Если он мне позвонит, я ему передам.

– Нили, ребенок заболел.

– Позови врача.

– Я звонила. Он уехал на выходные. Она кричит, и у нее температура тридцать девять. Ее лихорадит.

– Не паникуй. У маленьких детей всегда поднимается температура, и, как правило, из-за сущих пустяков. Дай ей полтаблетки аспирина.

– Но если Лайон позвонит, пожалуйста, передай ему.

– Конечно-конечно. Спокойной ночи! У меня завтра запись. Мне надо выспаться. У моих близняшек тоже часто поднималась дикая температура. Это пустяки. – И в трубке послышались отбойные гудки.

Она поверила Нили. Настолько бессердечной не могла быть даже Нили. Господи, но где же Лайон?

Нили сняла трубку и распорядилась, чтоб ее больше не беспокоили. Но где же, черт возьми, Лайон? Ах да, он же в отеле «Виктория» c аранжировщиками, сочиняет новые стихи для ее песни. Он сказал, что пробудет там до двух, а потом придет к ней. Позвонить, что ли, сказать о ребенке? А, это пустяки. У малышей вечно температура. Это просто уловка Энн, которая пытается удержать его единственным доступным ей способом. Интересно, до чего вообще может дойти баба? Ну уж она-то на эту удочку не клюнет. Когда Лайон придет, она будет спать. Тогда она не сможет передать Лайону, что сказала Энн. Ага, она оставит на подушке записку, в которой напишет, что приняла снотворное в двенадцать. Так, сейчас четверть второго. Значит, если она приняла снотворное в полночь, совершенно естественно, что под его воздействием она могла забыть, что Энн звонила. И не сказать ему, когда он придет. Скорей всего, он сразу ляжет спать. Или, может, если она будет спать, он пойдет домой проведать свою вонючую жену c ребенком. А, ладно. Она приняла три таблетки и запила их стаканом виски. Ладно, пусть катится домой – на одну ночь. Остальные-то ночи он будет здесь, у нее. Засыпая, она надеялась, что новая песня будет хорошей. В графе «автор слов» будет стоять ее собственное имя. Этот трюк придумал Лайон. Ведь каждый сочинитель песен мечтает, чтобы она записала его песню или спела ее на ТВ. Теперь она потребует гонорара как соавтор. Да, у нее скоро будет действительно высокий рейтинг в Актерской гильдии. Она довольно улыбнулась – начинали действовать таблетки. Она уснула.

Ребенка привезли в больницу в два часа ночи. Дежурный врач позвонил домой и тут же поехал по указанному адресу. Сначала опасались, что у девочки полиомиелит, но наконец поставили диагноз «пневмония».

Когда Лайон застал Нили спящей, он побрел домой. К его удивлению, в окнах горел свет, но Энн нигде не было. Горничная, вся в слезах, сбивчиво рассказала ему, что произошло. Он пулей вылетел из квартиры и помчался в больницу. Энн сидела в холле, бледная и напуганная. Она почти не отреагировала на его появление.

– Что c ней? – встревоженно спросил он.

– Она в кислородной палатке. С ней две медсестры. Меня они туда не пустили.

– Я работал c авторами над новой песней Нили. Мы засиделись допоздна, и, когда я пришел и увидел, что тебя нет…

– Я звонила Нили несколько часов назад, – безжизненно произнесла Энн.

– Меня у нее не было, – сказал он почти c праведным негодованием. – Зачем ты ей звонила?

– Потому что я считала, что она может знать, где ты. Тебя же неделю не было, – надо думать, ты занимался ее делами.

Он внимательно посмотрел на нее:

– При подготовке телевизионного шоу надо сделать много работы. Мы решили, что ей нужно выработать новую тему, новый образ.

– Лайон, пожалуйста, не будем сейчас говорить о Нили и ее шоу. Я до смерти боюсь за малышку.

Он взял ее за руку. Это был бессознательный, естественный жест, но он застал Энн врасплох. Неужели они когда-то были близки друг другу? Неужели этот великолепный незнакомец когда-то принадлежал ей? Сейчас он был незнакомцем, связанным c ней по закону, но на деле принадлежащим другой. И все же она любила его – в этом она сама себе призналась c ужасом. Ей хотелось ненавидеть его. Но, если такое только было возможно, она желала его как никогда раньше. У нее нет гордости… она никогда его не отпустит. Если только он сам не попросит. О господи, лишь бы этого не произошло! И все же ужасно, что только трагические обстоятельства вновь привели его к ней.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем вышел врач. У них обоих перехватило дыхание. Врач улыбался! Все будет в порядке. Кризис миновал. Слава Господу за пенициллин – и слава Господу, что у маленьких детей такая жизненная сила.

Лайон приходил в больницу каждый вечер к семи. Энн сняла палату рядом c палатой девочки и безвылазно находилась в больнице. Лайон обычно смотрел на маленькую фигурку в кроватке и любовно цокал языком. По его настоянию они c Энн каждый вечер ужинали в ресторане при больнице. Оставался он обычно часа на два. «Не целый же вечер мне сидеть c Нили», – мрачно думал он.

Через десять дней они забрали крошку Дженнифер домой. Лайон всю квартиру уставил цветами. Они ужинали дома, и он играл c ребенком. Этой ночью он впервые за много недель спал c Энн. Они так и заснули в объятиях друг друга.

Телефон зазвонил в четыре утра. Энн проснулась первой и на ощупь в темноте сняла трубку.

Звонила Нили. По ее невнятному выговору Энн поняла, что Нили наглоталась таблеток.

– Позови этого сукина сына, – прохрипела она.

– Он спит, Нили.

– Разбуди.

– Не буду.

– Я сказала – разбуди. А не то сама приеду и разбужу.

Лайон открыл глаза. Энн прошептала: «Нили». Он взял трубку.

– В чем дело, Нили? – Он держал трубку, лежа поперек Энн. Она могла слышать визгливый голос Нили.

– Я тебя всю ночь прождала, – прокричала Нили.

– Сегодня малышку выписали из больницы.

– Ну и что? Она же засыпает в семь, так?

– Это же ее первая ночь дома.

Энн прикрыла глаза. Он просил прощения за то, что проводит ночь c женой.

– Ну… приезжай сейчас.

– Нили, сейчас четыре утра.

– Приезжай, а то хуже будет. Я приняла семь таблеток – приму еще десять.

– Нили! У тебя же завтра интервью c «Лайф»!

– Да ну их к черту! Никуда я не пойду, если ты сейчас же не приедешь!

– Ладно, Нили. Сейчас буду.

Энн смотрела, как он встает c постели. «Надо держаться, – подумала она. – Сегодня он едет к ней без всякого желания – по ее принуждению. Если я выдержу, это будет моя первая победа». Она снова легла и старательно закрыла глаза. Он подошел к ней уже совсем одетый.

– Энн… ты понимаешь?

– Я знаю, что ты не хочешь идти, – сказала она.

– Энн… для тебя все это было ужасно. По-моему, c этим надо что-то делать.

Победы не было. Неужели он предпочтет Нили ей и малышке?

– Лайон, все образуется, – поспешно сказала она. – Не стоит принимать решения посреди ночи.

– Но мы не можем так продолжать – ни ты, ни я, ни Нили, – сказал он.

– Я могу – именно потому, что знаю, что так продолжаться не может. Это тебе, Лайон, придется решать.

– Я нужен Нили. У нее огромный талант, Энн, но никакой самодисциплины. Ее нужно все время держать за руку. А ты сильная.

На глаза ее навернулись слезы.

– Нет, я не сильная. Моя единственная сила – в любви к тебе.

Он повернулся и быстро вышел из комнаты.

Когда начался новый телевизионный сезон, Энн вернулась на работу. Генри представил ее продюсеру нового рекламного шоу. Ей было совсем не сложно усвоить принципы нового дела, и продюсер тут же подписал c ней контракт. Это было ежедневное шоу, и она была постоянно занята. Работа также отвлекала ее, и она могла как бы не замечать, что Лайон все больше и больше времени проводит c Нили.

В конце сентября и Лайон, и Нили отправились в Калифорнию снимать ее первое шоу.

Шоу Нили вызвало настоящую сенсацию. По всем спискам популярности она попала в первую десятку, а Лайона превозносили до небес как организатора всего этого дела. Энн не могла не восторгаться силой Нили – несколько крупнейших звезд тут же стали клиентами Лайона и Джорджа. В «Вэрайети» появилось несколько статей о «Трех Б» – наимоднейшем агентстве в Нью-Йорке. И все это возникло благодаря Нили О’Хара.

Лайону удалось несколько раз ненадолго вырваться в Нью-Йорк. Во время этих визитов Энн иногда казалось, что у нее появляется шанс. Ночами он лежал рядом c ней, и она почти забывала, что точно так же он лежал c Нили. Но неизменными были тревожные звонки от Нили из Калифорнии – постоянное напоминание, что Нили превыше всего.

Он вернулся в Нью-Йорк через несколько дней после Рождества, нагруженный игрушками для Дженнифер и дорогими украшениями для Энн. Она знала, что он снова живет двойной жизнью – Рождество c Нили, но сразу же после Рождества – в Нью-Йорк, встречать Новый год c Энн и крошкой Джен.

Три дня спустя позвонила Нили и потребовала, чтобы он немедленно возвращался. Энн сидела в кабинете и тихо слушала весь разговор через отводную трубку.

– Я скоро вернусь, – сказал Лайон несколько раздраженно.

– Сегодня же! – визжала Нили. – Ты что, не знаешь, что завтра Новый год?

– А первого января моей дочери исполняется год, – твердо сказал он.

– Какого черта! Отпразднуйте сегодня – ребенок все равно ничего не поймет.

– Но я-то пойму. Нили, веди себя прилично. У тебя же приглашения на кучу вечеринок, и кто-нибудь из агентства c удовольствием будет там твоим кавалером. Я вернусь не позже пятого. Мне нужно обязательно побыть здесь до премьеры «Красотки».

Нили презрительно хмыкнула.

– Эта Марджи Паркс – просто нуль без палочки!

– Я видел ее в прошлом году в «Голубом ангеле», – сказал Лайон. – Она очень хороша.

– Только c микрофоном, – настаивала Нили. – Поет она здорово – я же всегда первая признаю, если у кого-то что-то хорошо получается. Она пользуется голосом как музыкальным инструментом. Но оркестр ее просто заглушал, пока не догадались поставить ей микрофон. Она поет исключительно горлом. Так она долго не протянет – сгорит через несколько лет. И со мной было бы так же, если бы Зик Уайт мне голос правильно не поставил.

– В общем, фирма хочет подписать c ней договор, – упрямо сказал Лайон. – И я обязан побывать на премьере.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что будешь тратить свое время, обслуживая ее? – Голос Нили сделался ядовитым.

– Конечно же нет. И Джордж не будет. Ей всего девятнадцать лет. Личную работу c ней будет вести Бад Хофф. Женщинам он нравится, и он будет ей хорошей нянькой.

– Твой Бад Хофф – просто манекен, – сказала Нили. – Знай себе сидит и думает, какой он божий дар для всех женщин. Со своими черными костюмами и черными галстуками. Боже ж мой, в вашей конторе у всех мужиков такой вид, словно они в униформе. Впрочем, пожалуй, вам такие мужики нужны… – Нили зевнула. – Наконец-то эти чертовы пилюли действовать начинают. Так когда ты приедешь?

– Самое позднее – пятого.

– Любишь меня?

– Ты же знаешь, – поспешно сказал он.

– А как любишь?

– Ужасно.

– Больше, чем Энн и ребенка?

– Похоже на то. Ладно, Нили, я вешаю трубку. Энн дома. Она может услышать нас.

– Надеюсь, что слышит.

– Тебе нравится причинять людям боль?

– Нет, но если бы она все узнала, пришлось бы ей отдать тебя мне.

– Возможно, она и знает, – сказал Лайон.

– Ты сказал ей?

– Нет, но Энн – человек восприимчивый. И неглупый. А сплетен по городу ходит много.

– Тогда почему же она тебя не отпустит?

Лайон молчал.

– Ладно же, черт возьми. Я сама ей позвоню и все выложу. Тогда придется ей тебя отпустить. Гордость заставит, самолюбие.

– Не делай этого, – сказал Лайон.

– Я…

– Не надо, Нили. Все равно ничего не выйдет. Я… понимаешь, мы уже все обговорили.

– Когда? Ты мне ничего не сказал.

– Только вчера вечером.

Энн надеялась, что ее изумленного вскрика никто не услышал. Как раз вчера вечером они были так близки, так близки!

– И что? – спросила Нили.

– Ничего. Она только сказала, что давно все знала, но решила смотреть сквозь пальцы. Она сказала, что никогда не даст мне развода.

– Давай заставим ее. Начнем обниматься прямо на публике.

– Это ты уже пробовала, Нили. Газетчики тебя любят. Они хотят защитить тебя. Поэтому и не печатают все, что видят.

– Я сама вызову их и дам интервью. Скажу, что ты хочешь жениться на мне и я этого хочу, но у тебя жена, которая не дает развода.

– И знаешь, что тогда будет c твоим шоу? В контракте же есть пункт насчет морального облика. Твой спонсор торгует семейными завтраками. Ты и моргнуть не успеешь, как они расторгнут…

– Ну и что? Мы могли бы поехать в Европу и снять еще один фильм.

– Нили, я в деле не один. Нашему агентству это бы очень повредило. Я не могу думать только о себе.

– Черт бы тебя побрал c твоим агентством! Ладно, когда я зашибу миллиончик, выкуплю твой пай, и мы их всех пошлем подальше. Я хочу, чтобы ты был при мне днем и ночью, каждую секунду.

Он рассмеялся:

– До пятого, Нили.

– Эй, не спеши. Позвони мне в полдень по здешнему времени завтра.

– Хорошо.

– Любишь меня?

– Обожаю.

Все повесили трубки одновременно.

1964 год

«Красотка» оказалась самым удачным мюзиклом сезона. На глазах у Энн маленькая худенькая девочка c кривой улыбкой очаровывала публику. Ей было девятнадцать лет, никакой профессиональной подготовки у нее не было, но от нее исходила та волнующая энергия, в которой явственно прочитывалось слово «звезда».

– Нам повезло, – прошептал Джордж. – Только вчера Лайон еле уломал меня подписать c ней контракт. После сегодняшнего все захотят ее заполучить.

– С этой придется возиться тебе, – шепнул Лайон, перегнувшись через Энн.

Джордж улыбнулся:

– Издеваешься? Да она c радостью согласится и на Бада Хоффа, или Кена Митчелла, или любого другого из наших ребят, кого мы за ней закрепим.

Энн мысленно вернулась в другой вечер, так много лет тому назад, когда она сидела рядом c Лайоном и смотрела первое выступление Нили на Бродвее. Тогда она тоже была милой девчонкой, без «закидонов». Девятнадцать лет назад… Тогда она любила Лайона и сейчас любит. Прослушивая звонки Нили, она убедилась, что одержала победу, – и все же победа не принесла особой радости. Лайон лгал Нили, уверяя, что попросил развода. На самом деле он не хотел расставаться c ней, c Энн. Он не хотел связывать свою жизнь c Нили теперь, когда в ней столь явственно проступила кобра. Завтра пятое января, но Лайон ничего не сказал об отъезде. Более того, он говорил о какой-то новой премьере, которую хочет посетить восьмого. Но победила ли она – или это была патовая ситуация? Нили же никуда не делась – и не денется. Нравится ли ему тело Нили? Ему c Нили так же хорошо, как c ней? Этого она никогда не узнает.

Даже столпотворение за кулисами ничем не отличалось от того, что было девятнадцать лет назад. Марджи Паркс, такая юная, такая ранимая, благоговеющая перед своими новыми гениальными импресарио и немеющая перед знаменитостями, пришедшими за кулисы поздравить ее.

На банкете, устроенном в честь премьеры в тот же вечер, Энн сидела между Лайоном и Джорджем. В какой-то момент, когда Лайон отошел к другому столику, его место заняла Марджи.

– Мисс Уэллс, я хочу, чтобы вы знали, что я всегда была вашей поклонницей.

Энн улыбнулась:

– Вы о рекламном шоу? Господи, да это же такая чушь.

– Но вы мне очень нравитесь в рекламном шоу, – настаивала Марджи. – А вот когда вы были «девушкой Гиллиана» – тогда я просто в обморок падала. Я помню, мне тогда было десять лет и я утащила доллар из маминого кошелька, чтобы купить помаду «Гиллиана». Мне так хотелось быть похожей на вас!

Энн улыбнулась. Она вдруг поняла, как чувствовала себя Хелен Лоусон. Так чудесно быть молодой, думать, что всегда будешь молодой… И все же она знала, что была для Марджи Паркс символом успеха. У нее светский лоск, она замужем за важной персоной, да и сама по себе олицетворяет некоторый успех. Марджи трудно было назвать красавицей – на ней было зеленое платье, которое никак не выделяло достоинств ее фигуры. Пальто же у нее было черное, глянцевое, вроде тех, за которыми когда-то гонялась в «Блумингсдейле» сама Энн. Она заметила, в какой восторг пришла Марджи, увидев ее норковую накидку. Но знала ли Марджи, что Энн теперь приходится подкрашивать свои густые роскошные волосы? Или что глубокую складку под глазами приходится прятать при помощи соответствующего макияжа? При неярком свете, как, например, здесь, Энн еще выглядела потрясающе. Она даже знала, что на нее оборачиваются, когда она входит в комнату. Она хорошо смотрится на телеэкране, и, возможно, ее еще хватит лет на пятнадцать, при правильном освещении и нужном гриме. Но ей совсем не хотелось притворяться моложе своих лет. Кого она этим обманет? Все и так знают, сколько ей лет.

Марджи болтала беспрерывно. Лайон не скрывал скуки, и через час они предоставили Марджи заботам Джорджа. Сегодня у Лайона был усталый вид.

За время их отсутствия несколько раз звонила Нили. Он, без особой охоты, позвонил ей. Он даже не пытался скрыть этот разговор от Энн, но старался его по возможности сократить и придать ему деловой характер. Да, спектакль прошел c огромным успехом. Да, они подписали контракт c Марджи Паркс. Конечно, талант у нее невеликий. Да, он прилетит через несколько дней.

Но успех Марджи был подобен лесному пожару. Пластинка c ее мюзиклом шла нарасхват, а записанные ею синглы вошли в верхнюю десятку. Потом, в апреле, Джордж подписал ей феноменальный контракт на телевидении, еженедельную серию, начиная c осени. «Три Б» выступили официальными представителями Марджи и всей ее программы.

Лайон продолжал челноком сновать между Нью-Йорком и Калифорнией. Концерты Нили проходили удачно, и весь следующий сезон у нее уже был расписан. «Три Б» открывали представительство в Калифорнии, и несколько хороших агентов перешли к ним из фирмы Джонсона Харриса.

В Голливуде Нили была на очередном гребне светского успеха. Она сняла колоссальных размеров дом и наняла полный штат прислуги. Большие вечеринки, которые она закатывала, привлекали всех «нужных» людей.

Она записывала свое последнее шоу сезона, когда Джордж вызвал Лайона в Нью-Йорк. Телестудия хотела просмотреть программу, в которой в грядущем сезоне выступит Марджи Паркс.

– Ты же у нас творец, – сказал Джордж. – Я сделку заключил – и теперь твое дело составлять программу.

Лайон потихоньку вылетел из Калифорнии. Нили он оставил записку, в которой обещал вернуться через двое суток. Таким образом он надеялся избежать сцены и особых волнений не испытывал – две трети шоу Нили были уже записаны.

Лайон встретился c руководством телекомпании и спонсорами. Все шло гладко. Режиссер позвонил из Калифорнии. Нили рвет и мечет, но пока работает без срывов. У Лайона отлегло от сердца, и он решил назад не торопиться. Он сводил Энн в театр… он сводил малютку Дженнифер в Центральный парк, где она впервые прокатилась на пони.

Они лежали в постели и смотрели поздний сеанс по телевизору, когда фильм был прерван экстренным выпуском новостей. «Нили О’Хара срочно доставлена в больницу. Она при смерти».

Через несколько секунд позвонил Джордж. Он уже успел связаться c Калифорнией, и ему сказали, что Нили, возможно, выживет. Она проглотила полпузырька пилюль. Лайон одевался, а Энн тем временем собирала его вещи. Он мог еще успеть в Калифорнию на рейс «один-тридцать». Шоу Нили было записано не до конца, но Джой Клинг уже готов вылететь и записать несколько своих номеров. Ко времени выхода в эфир они как-нибудь сумеют смонтировать нечто похожее на концерт.

Когда Лайон вошел в больничную палату к Нили, та была совсем слаба, глаза ее ввалились. Она выкарабкалась… будет жить. Она протянула к нему руки.

– Боже мой, Лайон, когда я узнала… это был конец. Мне захотелось умереть!

– Что ты узнала? – Осторожно обняв ее, он погладил ее по голове.

– Когда я записывалась, то прочитала пресс-бюллетень. Там говорилось, что тебя отозвали в Нью-Йорк специально, чтобы опекать Марджи Паркс как настоящую звезду.

– И только поэтому ты… – Голос его замер в изумлении.

– Понимаешь, Лайон, я готова терпеть, когда ты время от времени трахаешься со своей женой. Я даже простила бы тебя, если бы ты затеял небольшую интрижку еще c какой-нибудь бабой. Но я не потерплю, чтобы ты делал из кого-то другого звезду за мой счет.

– Но, Нили, мы же обслуживаем не только тебя.

– Да я создала ваше сраное агентство – и я же могу его уничтожить! Помяни мое слово! Если я уйду, вслед за мной уйдет и половина вашей клиентуры. Вам без меня не обойтись, братцы, поэтому отныне ты будешь являться, стоит мне только щелкнуть пальцами!

Лайон встал и пошел прочь из палаты.

– Лайон! Вернись! – крикнула она.

Он, не обернувшись, шел по коридору.

На ближайшем самолете Лайон вернулся в Нью-Йорк. Он тут же потребовал экстренной встречи c Джорджем.

– У меня только один вопрос, – сказал он. – Ты вернул жене деньги, вложенные в дело?

Джордж улыбнулся:

– Нет, и не собираюсь.

– А я только что выписал Энн последний чек. Теперь я чист. Отныне я рискую только своими деньгами. И ничем другим…

– Кроме моей доли. – Джордж снова улыбнулся.

– Разумеется. Но я пришел к выводу, что даже и в этом случае нам необходимо расстаться c Нили. Она не стоит тех страданий, которые нам доставляет. Нам она больше не нужна.

– А ты не думаешь, что это нам повредит? – спросил Джордж.

Лайон покачал головой:

– Отнюдь. Шоу Марджи принесет нам по крайней мере вдвое больше доходов – не забудь, что это еженедельное шоу, – и еще у нас есть Джой Клинг, который идет на ура. Рано или поздно Нили лопнет. Может быть, не через год и даже не через два, но лопнет обязательно. И нам вовсе не нужно лопаться вместе c ней. Мы ее воскресили и получили за это сполна. Давай-ка выкинем ее, пока не поздно.

– С чего ты решил, что Нили долго не продержится? Похоже, дурдом ее здорово выправил.

Лайон рассмеялся:

– Надолго ли хватит человека, если он сидит на двух уколах демерола в день?

– Она сказала, что колет себе витамины, – сказал Джордж.

– Ничего себе витаминчики! Послушай, у нас есть несколько чрезвычайно перспективных клиентов. И мы сами – великолепное сочетание. Ты умеешь продать товар – в этом c тобой никто не сравнится. Я же, по возможности, нахожу творческие подходы и к нашей клиентуре, и к персоналу. Не можем же мы растрачивать силы, мотаясь через всю страну, чтобы нянчиться и трахаться c этим спрутом! Господи, Джордж, да она же настоящая людоедка! Бог знает, как Энн удалось выжить. Но c нас хватит Нили. Я знаю, что к ней летал Эйб Клингман из фирмы Джонсона Харриса и имел c ней беседу. Давай отдадим ее.

Джордж ухмыльнулся:

– Ладно. Только телеграмму отправишь ты сам. Ты это заслужил.

Нили подписала контракт c фирмой Джонсона Харриса и выступила c ядовитыми высказываниями на тему того, как бестолковы были ее прежние импресарио. «Три Б» от этого нисколько не пострадали, а в сентябре первое шоу Марджи Паркс прошло c колоссальным успехом.

У Нили в начале сезона был отличный рейтинг. К ней были круглосуточно приставлены трое мальчиков из фирмы Джонсона Харриса.

– По-твоему, c ней все будет хорошо? – спросила Энн.

Лайон кивнул:

– Какое-то время. Но в нее встроен механизм самоистребления. Она слишком много гребет под себя: огромный дом, прислуга, выпивка рекой течет. Она снова звезда, а когда-то именно это ее чуть не погубило.

– Но если она сорвется? – Энн, вопреки самой себе, переживала за Нили. Та уж слишком явно губила себя.

– Однажды сорвется, – сказал Лайон. – Непременно.

– И что тогда?

– Снова выплывет – и снова, и снова, пока выдерживает тело. Это вроде гражданской войны – чувства воюют c талантом и физической силой. Одна сторона должна проиграть. Что-то неминуемо погибнет.

1965 год

Энн жалела, что дала уговорить себя устроить этот новогодний прием. Она смотрела на бесконечных гостей – а те все приходили и уходили, набиваясь в лифт, толпясь у стойки. Джордж c Лайоном уговорили ее, но устраивать прием вовсе не так легко, как ходить на приемы. С чужого приема можно всегда удрать. А со своего никак – терпи до конца.

Начали прибывать знаменитости c бродвейских подмостков. Был уже второй час, а Лайона она не видела c того момента, как ровно в полночь они коротенько поцеловались. Было уже первое января, второй день рождения Джен. Энн незаметно оставила гостей и прошла по коридору к детской. Слабый ночник высвечивал очертания спящего ребенка.

– С Новым годом, ангел мой, – прошептала Энн. – Господи, как же я люблю тебя!

Она склонилась над дочкой и поцеловала ее чистый лобик, а потом неслышно вышла из детской. В гостиной стоял невообразимый шум. В кабинете тоже было полно народу, а возле бара было и вовсе не протиснуться. Она пошла к себе в спальню и закрыла дверь. Нет, так не годится – хозяйка не должна бросать гостей. К тому же, если она будет держать дверь закрытой, кто-то может постучаться. Нет, это невежливо. Она открыла дверь и выключила свет. Так лучше. Если дверь будет открыта, а свет выключен, то ее никто не увидит. Она надеялась, что никто не войдет. У нее раскалывалась голова.

Она вытянулась на кровати. Всплески смеха казались далекими-далекими, и музыка… Где-то зазвенел разбитый бокал… взрыв смеха… Внезапно она услышала шаги. Господи, кого это несет? Она скажет, что пришлось ненадолго прилечь. В спальне появились два силуэта. Она тихо лежала на кровати, надеясь, что они уйдут.

– Давай закроем дверь, – прошептала девушка.

– Не надо. Это привлечет внимание.

Это был Лайон… но девушку она вычислить не могла.

– Люблю тебя, Лайон. – Голос был знакомым.

– Да ну тебя. Ты ж еще малышка.

– А мне все равно. Я люблю тебя. Мой концерт на прошлой неделе вышел так здорово именно потому, что ты всем распоряжался.

Поцелуй прервал ее речь.

– Лайон… а ты там будешь каждый раз?

– Постараюсь.

– Не постарайся, а будь! – Голос был настойчивый. – Лайон, я ведь самый лучший товар в вашей фирме…

– Марджи, ты что, хочешь добиться моей любви через шантаж? – весело спросил он.

– А Нили О’Хара так поступала?

– Между мной и Нили ничего не было.

– Ха! Ну, во всяком случае, между нами будет много кое-чего. Боже, как же я тебя люблю!

Он поцеловал ее еще раз:

– Теперь будь паинькой. Давай-ка вернемся к гостям, пока нас не хватились.

Энн тихо лежала, пока они не ушли. Тогда она встала и одернула платье. Потом прошла в ванную и приняла красную куколку. Как ни странно, никакого потрясения она не испытала. Теперь, значит, Марджи Паркс… Энн обнаружила, что теперь ей было уже не так больно. Она любила Лайона, но любила уже меньше. После ухода Нили он был c ней нежен, как никогда. Но ощущения триумфа не было. Что-то, какая-то часть ее самой ушла вместе c Нили. Теперь она знала, что всегда будет какая-нибудь Нили или Марджи… но каждый раз болеть будет все меньше, а потом любовь начнет таять, пока в один прекрасный день не останется ничего – ни боли, ни любви.

Энн причесалась и подправила макияж. Она выглядела прекрасно. У нее есть Лайон, роскошная квартира, очаровательный ребенок, интересная работа, Нью-Йорк – короче, все, о чем когда-то мечталось. И отныне ничто не заставит ее страдать. Днем всегда можно заняться делом, а ночами – одинокими ночами – ей составят компанию милые верные куколки. Сегодня она примет две. А почему бы нет? Сегодня же, в конце концов, Новый год!

Примечания

1

Но в первую очередь Ирвингу.

2

У нас известную под названием «Жозефина».

3

Имеется в виду мыс Кейп-Код.

Content

Жаклин Сьюзанн
Долина кукол

Наследие Жаклин Сьюзанн Лайза Бишоп и Уитни Робинсон

Моя книга НЕ грязная! Жаклин Сьюзанн

Долина кукол

Энн

Дженнифер

Нили

Дженнифер

Энн

Дженнифер

Энн

Нили

Энн

Дженнифер

Энн

Дженнифер

Нили

Энн

Примечания