Конторщица-2

Из-за чего все и началось…

Я глянула по сторонам, не видит ли кто, и перепрыгнула черную жирную лужу, правда едва не уронив папку с актами. Как хорошо, что я послушалась Римму Марковну и приобрела обычные туфли фабрики «Скороход». С виду фу, зато не жалко. Тем более ремонтный цех находился в самом конце депо, пока дойдешь — сто раз в мазут вляпаешься.

Иваныча я нашла быстро, помахала ему листком, дождалась, пока он вытер руки куском ветоши, и ткнула, куда ставить подпись, — огромный агрегат издавал такой лязг, что не было слышно почти ничего. Теперь осталось найти Севу и мой цеховой вояж на сегодня окончен.

В коридоре конторы, возле бухгалтерии, притормозила — на стенде вывесили свежий номер нашей газеты. На последней странице заметка о шампунях для волос была сокращена на два предложения, зато хоть фото улыбающейся модели с густой копной локонов вставили, как я и советовала. Я вчиталась в свой текст — ну, ничего страшного, убрали лишь названия шампуней, а так вроде все осталось без изменений…

От чтения меня отвлек Василий Егоров: я не расписалась в журнале по охране труда, и он напоминал мне уже второй раз. Но я опять отмахнулась — было некогда, да и устала я что-то — легла спать в три ночи, ведь сейчас активно готовлюсь поступать в институт, приходится историю учить заново, в духе настоящего времени, вспоминать математику, да и в русском языке за сорок лет кое-что изменилось. Поэтому днем работаю, а по вечерам штудирую учебники, и это «по вечерам» частенько растягивается за полночь.

Глянула на часы и побежала наверх. Возле кабинета с номером 21 витало облачко импортных духов «Опиум», резко диссонируя с впитавшимися в мою одежду запахами жженой резины и едкой гари. За стеной разговаривали. По голосам, вроде Иван Аркадьевич и Аллочка.

Я улыбнулась и вошла в кабинет — запах «Опиума» усилился.

— …подразделения… — сказал Иван Аркадьевич Аллочке и кивнул на высокую эффектную брюнетку, которая стрельнула умело подведенными глазами в его сторону, сделала плавное движение, обозначающее то ли полупоклон, то ли разновидность книксена, но как бы то ни было, а ее внушительная грудь при этом колыхнулась и чуть не выпрыгнула из декольте.

Дверь кабинета закрылась и все обернулись на меня.

— А вот и Лидия Степановна! Лида, знакомься. Это — Машенька, — благодушно произнес Иван Аркадьевич. — Будет нам теперь помогать…

Глава 1

— Ватрушку еще бери! — Римма Марковна подтолкнула ко мне тарелку с источающей ванильные ароматы сдобой и долила чаю. — Совсем ты похудела, Лида.

— Так это же хорошо, — ответила я, жуя творожную ватрушку вежливо, через силу.

— Ну, не скажи, — покачала головой соседка, — женщина должна быть в теле, манить, а не костями греметь.

«Угу, видела бы ты моделей и фитоняшек в моем времени», — поморщилась я, с досадой посмотрела на недоеденную ватрушку и отложила в сторону.

— Что ты думаешь делать с Валерием? — без обиняков спросила Римма Марковна.

Вот за что уважаю эту женщину, так это за прямолинейность. После того, как она сперва угодила в богадельню, а затем поселилась у меня, Римма Марковна категорически изменилась: исчезла привычка носить старый изношенный халат поверх нового, пить чай из щербатой чашки (откуда-то она притарабанила прибалтийский фарфоровый сервиз и теперь каждый вечер у нас четко соблюдалась чайная церемония), и даже сигареты стала курить не как раньше обычный «Полет», а «Полет» исключительно какой-то дукатовский (мне без разницы, но вот Римма Марковна утверждала, что именно этот — самый лучший). Но главное, Римма Марковна взяла идеологическое шефство над всеми соседками в нашем подъезде и заодно — надо мной.

— Так что с Горшковым? — повторила она.

— Я уже два раза пыталась с ним встретиться, — развела руками я, — прячется, гад.

— И? — не унималась Римма Марковна.

— Что-что, — нахмурилась я, — надо искать еще раз. Не смогу договориться — буду решать кардинально.

— Как это?

— Убью его, — снисходительно улыбнулась я и отхлебнула чай.

— Ты не шути так! — нахмурилась Римма Марковна. — Я же серьезно спрашиваю, а ты дурачишься.

— И я серьезно, — но невольно рот сам растянулся до ушей. — Римма Марковна, я знаю тридцать один способ убийства без следов. Никакая милиция не найдет. Вот слушайте: способ первый — можно подсеять у них на даче цикуту в петрушку. Соотношение семян цикуты и петрушки должно быть…

— Прекрати! — строго перебила меня Римма Марковна, но не выдержала, рассмеялась.

— Хотя есть вероятность, что заодно и Элеонора Рудольфовна умрет, очень уж она петрушку в салатах любит, — кровожадно продолжила я, — а чтобы милиция ничего не заподозрила, нужно цикуту еще и по обочинам в сорняках по всей деревне подсеять, типа ареал обитания у нее там такой. Второй способ — поставить в горшковской комнате в вазу большой букет полевых цветов с аконитом, но там, главное, самую начальную стадию цветения надо захватить, и до утра Горшков если и не умрет, то жить будет мало и тяжко. Ключ от комнаты на Механизаторов я знаю, где лежит. Хотя нет, нужно же наверняка. Значит тогда по-другому, делаю огромный букет всяких колокольчиков-дельфиниумов вперемешку с аконитом, приглашаю Горшкова на свидание, мы гуляем по городу, при этом я буду постоянно нагибаться, вроде как поправлять ремешок на туфле, а букет отдам нести ему. У него привычка в волнении грызть ногти, поэтому, к примеру, пообещаю приписать его в эту квартиру при каком-нибудь совершенно дурацком условии. Или же скажу, что узнала, как он в карты на деньги играет и планирую сообщить Элеоноре Рудольфовне. Часовая прогулка, он держит мой букет, волнуется, грызет ногти, потом вернется домой, и утром я — вдова. Главное, не забыть букет забрать.

— У тебя нет туфлей с ремешками, — промямлила явно впечатленная Римма Марковна.

— Придется, значит, купить, — согласилась я, — заодно пополню свою коллекцию от фабрики «Скороход».

— Но ты ведь тоже будешь держать букет и, значит, тоже отравишься, — не сдавалась Римма Марковна.

— Ой, делов-то! — легкомысленно отмахнулась я, — можно надеть перчатки, можно взять носовой платок, можно намазать ладони клеем. Слушайте лучше дальше. Итак, способ третий — разбить штук восемь градусников и аккуратно вытряхнуть ртуть на пол и немного под плинтус, повозить ее веником по всему полу комнаты, чтобы площадь испарения стала максимальной. Про ключ от комнаты я уже говорила. Четвертый способ еще легче — берешь обычный шприц и…

Закончить мне помешал звонок в дверь.

Римма Марковна сидела красная от возмущения и сдерживаемого смеха, пришлось идти открывать мне.

На пороге стоял Иван Тимофеевич. Поздоровавшись, он осторожно поинтересовался, дома ли сейчас Римма Марковна. Получив утвердительный ответ, он вздохнул:

— Понимаете, Лидия Степановна, я хотел с вами обсудить упаковку к мылу, она уже готова.

— Так давайте обсуждать, — согласилась я и радушно добавила. — Проходите, пожалуйста.

— Да нет, — покачал головой сосед и тихо добавил, — давайте лучше поступим таким образом: загляните завтра, часов, скажем, к семи вечера ко мне. На работу. Я покажу отпечатанные образцы, и мы выберем. Хорошо?

Я согласно кивнула.

— Кроме того, в редакцию вам пришло много писем от читательниц, — лукаво улыбнулся Иван Тимофеевич, — заодно и заберете. Нужно же всем ответить.

Я поблагодарила и пообещала зайти. Иван Тимофеевич напомнил о сроках сдачи заметки об уходе за лицом в летний период и вдруг замялся:

— И еще… тут такое дело…

— Говорите, — подбодрила соседа я.

— Понимаете, Лидия Степановна, как бы это сказать… не все наши корреспонденты, так сказать, благосклонно отнеслись к вашему творчеству…

— И что? — не поняла я.

— В общем, вам нужно быть готовой к некоторым… эммм… критическим замечаниям с их стороны, — вздохнул Иван Тимофеевич, отводя глаза.

— Да не беспокойтесь, Иван Тимофеевич, — рассмеялась я, — никакой критики я не боюсь. Наоборот, мне будет даже полезно услышать мнение коллег по перу.

Мы распрощались, и я вернулась обратно на кухню.

— Кто это приходил? — полюбопытствовала Римма Марковна, перемывая посуду.

— Да Иван Тимофеевич, хочет, чтобы я завтра забрала письма моих читательниц, — решила пока не посвящать старушку в эпопею с мылом я (раз Иван Тимофеевич развел такую таинственность).

— О! Тебе уже приходят письма читателей, Лида, — Римма Марковна развернулась ко мне и ее морщинистое лицо расплылось в мечтательной улыбке, — это же так замечательно… письма, почитатели… эх, а ведь я когда-то тоже писала письма… Александру Вертинскому…

На работе весь день прокрутилась как белка в колесе: у нас добавлялось еще одно подразделение, хоть и маленькое, но пришлось делать новую штатку. Я стучала по клавишам пишущей машинки с упорством дятла, торопилась сделать всю работу — нужно еще выкроить время и успеть набрать текст заметки в газету. Раз обещала — надо сделать. Но печатать левые тексты на работе все-таки стрёмно: вдруг кто увидит. Нужно запланировать покупку собственной печатной машинки, и то срочно.

За треском от машинки я не расслышала, как открылась дверь. На стол упала тень. Я подняла глаза и сильно удивилась — передо мной стоял Роман Мунтяну. За все время моего пребывания в том кабинете, который он делил с Егоровым, я от него услышала хорошо, если два-три слова. Он всегда был нелюдим и словно существовал в параллельной Вселенной. И тут вдруг сам лично пришел ко мне в кабинет. Интересненько.

— Лида, — сказал Мунтяну и выжидательно уставился на меня.

Я молчала. Решила дать человеку выговориться. Даже если это Мунтяну.

— Завтра, — продолжил Мунтяну, видя, что я ничего не спрашиваю, — мы собираемся. Приходи.

— Когда? Кто? Где? — чуть переиначила классику я, флегматично оттирая испачканные копиркой пальцы.

— Гаражи на Набережной. Знаешь?

Я согласно кивнула.

— Гараж с синей дверью, слева, второй ряд. В восемь, — очень тихо сказал он и, чуть помедлив, добавил. — Не забудь.

— А кто собирается? — меня уже распирало любопытство, непонятно, куда это он меня приглашает, кто там еще будет, и главное, какой формат встречи — тайное масонское общество? комсомольский субботник? разнузданная оргия (хотя до оргий в этом времени, кажись, еще не дошли)? Благопристойное чаепитие? Или простая дружеская пьянка в гараже?

— Мы, — лаконично ответил Мунтяну и сообщил. — Только ты никому.

Я кивнула.

— Поклянись, — потребовал Мунтяну, внимательно глядя мне в глаза.

— Клянусь, — честно поклялась я и даже зажмурилась от такой своей кристальной честности.

Успокоенный Мунтяну ушел, а я, терзаемая любопытством пополам с сомнениями, вернулась печатать дальше.

Вечером я забежала в типографию. Иван Тимофеевич встретил меня радушно:

— Проходите, проходите, Лидия Степановна, — он усадил меня в кресло для гостей, угостил чаем и протянул несколько отпечатанных листочков. — Вот образцы. Взгляните.

Я покрутила этикетки, рассматривая. Ну что тут скажешь, все скромненько-банально, великая эра рекламы и маркетинга наступит здесь явно еще не скоро.

— Можно обычно заворачивать, а можно делать коробочки, — пояснил Иван Тимофеевич. — Что скажете?

— Смотря для каких целей надо, — дипломатично ответила я, возвращая образцы. — Если для массовой продажи — то я вообще смысла не вижу, я уже попробовала продать коллегам, но они хотят дешево, максимум по три рубля. Сами понимаете, возиться с изготовлением такого мыла долго, плюс этикетки печатать. А теперь представьте, если мыло пойдет массово, то цена вообще до рубля упадет, если не ниже. Кроме того, массовое производство потребует много времени, а я и так мало того, что у вас подрабатываю, так еще в институт поступать готовлюсь. Да и опасно. Кто-нибудь обязательно заложит.

— Нет, нет, Лидия Степановна, — замахал руками сосед. — Мыло мне нужно для небольших сувенирных подарков, высоким гостям. У нас постоянно кто-то бывает в городе с визитом. И всех обязательно везут на экскурсию к нам. Дарить все эти ручки-блокноты-календари — мелковато, согласитесь. А вот такой подарок всем бы понравился. Иностранцев, в основном, возят тоже к нам.

— Тогда это совсем другое дело, — я подняла взгляд на Ивана Тимофеевича. — Но здесь надо смотреть: к примеру, для высоких гостей из сферы торговли нужна упаковка в стиле «дорого-богато», для интеллигенции — нечто изысканно-интеллектульное, для партийных и пропагандистов — в стиле «люблю родные березки и Кудашхскую ГЭС». А для иностранцев вообще по-другому надо…

— Да-да? — заинтересованно подался вперед Иван Тимофеевич.

— Этикетки нужны не под арабский стиль, а «а-ля рюс», и писать, что мыло с морошкой, икрой осетра или маслом кедровых орешков. И мыло, соответственно, такое же делать.

— Да что ж это за мыло, если оно рыбой вонять будет? — поморщился Иван Тимофеевич, — да и дороговато черную икру в мыло добавлять.

— Да там от рыбы только название — пожала я плечами, — психологический ход такой. Икру добавлять никуда не надо, в крайнем случае можно капнуть немного рыбьего жира в основу.

— Но это же обман, — скривился Иван Тимофеевич.

— В косметологии почти все — обман, — ответила я, — вот вы, к примеру, разницу между земляничным мылом и огуречным хоть раз чувствовали? Если исключить отдушку, то разницы вообще нет.

Иван Тимофеевич задумчиво кивнул.

— А на этикетке написать, что-то вроде «…мыло с экстрактом икры каспийского осетра — лучшее средство против преждевременного старения, мгновенно восстанавливает уставшую кожу и улучшает кровообращение... При регулярном использовании наблюдается накопительный омолаживающий эффект…».

— Здорово! — восхитился Иван Тимофеевич.

— Экспромт, — усмехнулась я, — но, если посидеть подумать, можно много всего написать.Про икру я для примера сказала, нужно брать исключительно наши растения, причем такие, что нигде больше не растут. Иностранцы ведь едут сюда за русской экзотикой, значит нужно им эту экзотику дать. Вы вот в кабинете чучело медведя с балалайкой разве не затем поставили?

Мы проговорили с Иваном Тимофеевичем еще долго, пока в кабинет не заглянула его секретарь и выразительно не постучала по своим наручным часикам.

— Лидия Степановна, у нас же сейчас небольшая рабочая планерка будет, — спохватился сосед, благодарно кивнув секретарю. — Заодно познакомлю вас с коллективом. А то вы уже месяц у нас заметки пишете, а никто вас не знает. Да и вам полезно будет познакомиться с коллегами.

Мы прошли по коридору и остановились перед вытертой дерматиновый дверью кабинета под N 14. Иван Тимофеевич пропустил меня вперед, и я оказалась в похожем на гигантские баррикады кабинете. Только вместо мешков с землей здесь громоздились монументальные кипы бумаг, размерами если не с Эверест, то с Эльбрус точно. Бумаги царили повсюду: на высоченных, до потолка, стеллажах, на столах, на полу, на подоконниках, и даже на колченогой стремянке. При этом затхлостью старой бумаги и пылью здесь совсем не воняло, наоборот, пахло приятно хвоей и чем-то искристо-мятным. Несколько молоденьких девушек ловко отыскивали в этом бардаке необходимые документы, проворно вытаскивали нужный листочек из низа общей кучи так, что ничего не падало, или же с техничностью муравьев складировали новые гигантские горы.

Ужас, я бы так с ума сошла. И как они здесь все находят?

Пока я рассматривала этот бумажный термитник, одна из девушек, повинуясь указаниям Ивана Тимофеевича, отдала мне аж полмешка писем. Я, конечно, ожидала, что писем будет много, но увидев сразу полмешка — сильно удивилась. И это еще мягко сказано.

— Женщинам нравится читать вашу колонку, — увидев мое лицо, довольно прокомментировал Иван Тимофеевич, потирая руки.

Я попробовала поднять — вроде как не сильно тяжелые, должна донести нормально.

— Обратная сторона успеха, — хмыкнув, развел руками сосед. — Я довезу вас, не беспокойтесь, Лидия Степановна.

— Я беспокоюсь не о том, что не дотащу, — вздохнула я и заглянула в мешок. — Чтобы им всем ответить, нужно много времени. Очень много. Неделю, как минимум.

— За неделю еще новые письма придут, — улыбнулась девушка, как мне показалось, сочувственно.

— Вы изобретательны, Лидия Степановна, что-нибудь да придумаете, — решил успокоить меня сосед.

— Ну вот смотрите, — я вытащила наобум обклеенный марками мятый конверт, оттуда достала исписанные невнятным бисерным почерком два двойных листа из тетрадки в косую линию, — чтобы прочитать только это произведение, нужно минут двадцать, а, судя по вопросительным знакам, проблем у читательницы накопилось множество.

— Лидия Степановна, в ваших талантах я совершенно не сомневаюсь, — спрыгнул с неоднозначной темы Иван Тимофеевич. — В крайнем случае заготовьте шаблон и только вписывайте имена читателей.

— Но как же можно одинаково по шаблону ответить на вопрос о том, какие средства использовать от облысения и как, к примеру, бороться с излишней волосистостью?

Девушки захихикали. А Иван Тимофеевич так вообще расхохотался.

Пока мы спорили, кабинет постепенно заполнялся людьми. Они с интересом прислушивались, некоторые давали советы, комментарии.

— Мы по комсомольцам-передовикам из колхоза «Путь Ильича» статью в прошлом году писали, помнишь, Миша? — сказала высокая женщина в джинсах и вязанном крючком пончо.

Бородатый мужчина согласно кивнул.

— Тоже со всей страны письма потом были, — продолжила женщина, — так мы попросили комсомольцев из тракторного, они нам все ответы написать и помогли.

— У вас все равно значительно поменьше было, — ответила толстушка в очках низким прокуренным голосом. — Кстати, я — Джамиля Правдина. Это — Смена Стройотрядова, а — Миша у нас пишет под псевдонимом Виктор Степной.

— Это да, — согласилась Смена Стройотрядова, — тогда даже не знаю… здесь не одну организацию привлекать надо. И это ведь еще только начало…

— Ай, да о чем тут вообще разговор? — растягивая слова пренебрежительно вклинился в нашу беседу новый персонаж.

Был он по-своему даже эпатажен: лысина на башке, большие мясистые уши и нос, маленькие юркие глазки. С виду — продавец мороженного или воспитатель детского сада. Но при этом держался подчеркнуто мрачно.

— Все эти мыла-шмыла, лосьоны для лысых, капли для ушей и прочая чепуха — временное явление, — поджал губы мясистоухий. — Простой народ периодически тянется к какой-нибудь ерунде. Но бесконечно бытовые мещанские темы с бабским трепом быстро утомляют. Так что это ненадолго, поверьте моему опыту.

— Может быть и забудут, — ответила я, — но на эти полмешка писем все равно отвечать придется.

— Пройдет три дня, и все забудут, я последнюю заметку так даже не дочитал, на середине бросил, бабская скукота, — припечатал мясистоухий и демонстративно отвернулся к Ивану Тимофеевичу, не давая возможности ответить.

После непродолжительной планерки, где меня представили коллективу, Ивану Тимофеевичу пришлось еще задержаться — должен был прийти какой-то важный пакет. Я же долго ждать не могла, и так весь вечер почти угробила — нужно было хоть немного поготовиться к экзаменам. Сосед пообещал привезти мои полмешка писем сегодня прямо домой. Поэтому я со спокойной совестью убежала.

Выскочив на улицу, я уже хотела перейти через дорогу на другую сторону, машин в это время было еще не столь много, как сзади мне на плечо опустилась рука.

От неожиданности я чуть не заорала.

— Сколько вас можно ждать, Горшкова. Пройдемте, — сказал неизвестный мужчина и втолкнул меня в раскрытую дверь автомобиля.

Глава 2

Согласно легендарному древнекитайскому трактату о разного рода тактических уловках, если в непонятной ситуации не знаешь, что делать — притворись камнем. Кажись так там было написано. Ну, или примерно так. В общем, я сидела на заднем сидении машины, зажатая промеж двух угрюмых мужиков, и понимала, что данной ситуацией не владею, отнюдь. Поэтому не оставалось ничего иного, как «притвориться камнем».

Было ли мне страшно? Скорее нет, чем да. Бандитские времена лихих 90-х еще не наступили, время «черных воронков» давно прошло, так что, если меня куда и могли «похитить» посреди бела дня на улице под взглядами десятка прохожих — так только на какую-то архиважную беседу. Поэтому, когда первый испуг от неожиданности пропал, обуяла досада: сперва припомнилось требование Юрия Львовича поговорить, которое я проигнорировала чисто из бабской вредности, но, при дальнейших размышлениях, эту версию я откинула, так как масштаб фигуры Олечкиного «опиюса» явно мелковат, чтобы похищать людей вот так вот прямо на улице ради простого «поговорить».

Получается, что интерес к персоне Лиды Горшковой решили проявить безопасники. Самое страшное, что они могут мне инкриминировать, это то, что я попаданка. Но об этом не знает никто. Таким образом, Лидочка им нужна за какие-то ее прошлые грехи. А что могла натворить глуповатая конторская служащая депо? Ничего особенного. Если не считать странной выходки на свадьбе сестры и непонятной ситуации с психушкой, о которой как-то упоминала Элеонора Рудольфовна, то больше ни в чем Лида замешана вроде, как и не была. Посему выходит, это скорее всего делишки ее супруга Валерия Горшкова и «обожаемой» свекрови заинтересовали этих людей. Хотя посмотрим.

Чтобы не тратить время и нервы зря, я чуток поёрзала, устроилась поудобнее и даже слегка прикемарила, право за день измоталась конкретно. Снился мне какой-то хороший сон, потому что я вроде как даже смеялась. Очнулась от того, что машина остановилась.

— Выходите, — буркнул угрюмый мужик и открыл дверку.

Я послушно вышла.

Мы оказались где-то в пригороде или даже в деревне, во дворе частного двухэтажного дома за высоченным глухим забором: ветерок вяло шевелил ветви дубов и грабов, донося запахи прелого леса, птички пели со всей дури, где-то вдалеке лаяли собаки и слышалось мычание коровы.

Пасторальная благодать, в общем.

Мы проследовали в дом. Из-под приоткрытой двери комнаты слева тихо струилась шубертовская Ave Maria в исполнении Робертино Лоретти.

Тонко пахло свежемолотой арабикой и ванильной сдобой.

Мы вошли в другую дверь, и я оказалась в маленькой комнате. Из обстановки там был только низенький мягкий диванчик с кучей подушечек, думочек и валиков, круглый столик и высокая, неудобная даже с виду, табуретка на винтовой ножке.

— Садитесь, — мужчина махнул рукой, дверь хлопнула, и я осталась одна.

Чуть подумав, умостилась на табуретку. Через окно были видны только ветки граба, которые ветер периодически колыхал туда-сюда и кусочек неба в рваных облаках.

Смотреть на это мне быстро надоело, и я задумалась.

Не знаю, сколько я так просидела, уже и спина затекла, и коленки, но садиться на диванчик не хотелось. Интуитивно. Так и сидела с деревянной спиной и ноющими коленками.

Наконец, дверь скрипнула, и в комнату вошел ничем не примечательный мужчина в темно-сером костюме, не худой и не толстый, среднего роста, с бесстрастным лицом, на котором выделялись небольшие колючие глазки.

Не поздоровавшись, он скользнул по мне рентгеновским взглядом и аккуратно умостился на низком диванчике. Но как он ни старался, коленки оказались почти вровень с лицом. Уголок его рта при этом раздраженно дернулся. Заметив мой взгляд, серый мужчина вернул бесстрастную маску и с минуту молча рассматривал меня снизу вверх.

Я, в свою очередь, смотрела на него сверху вниз, и тоже молчала.

Когда играть в гляделки ему надоело, он, наконец, заговорил приятным мягким баритоном, причем скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Лидия Горшкова.

— Да, — равнодушно подтвердила я и чуть поморщилась, затекшая спина неприятно отреагировала укусами тысяч злых муравьев.

Вновь возникла длинная-длинная пауза. Серый мужчина разглядывал меня уже с нескрываемым интересом. А я молчала.

Да, сперва я решила «включить дурочку», похлопать глазками, нести бессвязный бабский трэш, но, при длительном размышлении, на которое мне любезно предоставили столь много времени, я пришла к выводу, что в данной ситуации выгоднее использовать образ «умной, но недалекой идеалистки, слегка с лучезарной придурью».

— Лидия Степановна, хотите спросить, почему вы здесь? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Нет, — сказала я с невозмутимым видом.

Серый мужчина чуть сузил глаза. Опять воцарилась тишина.

— Неужели вам не интересно, зачем вас сюда привезли? — он вновь предпринял попытку втянуть меня в диалог.

— Нет, — безучастно пожала я плечами и уставилась в окно.

— Хорошо. Тогда расскажите нам, Лидия Степановна, — вдруг подался вперед мой собеседник (учитывая впирающие коленки и низкий диванчик это получилось довольно комично, да и он сам это понял и раздраженно откинулся назад), — о чем вы говорили с Романом Мунтяну?

— Эммм… — сперва аж опешила я и чуть не свалилась с неудобной табуретки. — С Мунтяну? Но он никогда не разговаривает вообще-то. Ни с кем. Боюсь, что он и разговаривать толком не умеет.

— А все-таки, — прищурился мужчина, хотел опять нагнуться вперед, но вспомнил о коленках и передумал. — Нам доподлинно известно, что он заходил к вам в кабинет и приглашал на некую встречу.

— Ну, раз вам все известно, то и добавлять здесь нечего, — демонстративно потерла виски я: голова болела все сильнее и сильнее.

— Лидия Степановна, — не повелся мужчина, — мы знаем, что завтра вечером вы пойдете на встречу на Набережной, и здесь нам будет необходима ваша помощь. Так сказать, небольшое дружеское содействие. Подчеркиваю — небольшое.

— Какая помощь? — удивилась я, — Какое содействие? Грохнуть Мунтяну? Поджечь гаражи? Разбить все бутылки с пивом?

— Каким пивом? — не понял мужчина.

— Не знаю. «Жигулевским», наверное. Я в сортах пива не особо ориентируюсь, знаете ли, — фыркнула я.

— Лидия Степановна, … — в обволакивающе-мягком тоне мужчины проскользнули стальные нотки, но я перебила:

— Скажите, пожалуйста, уважаемый незнакомец, что же вам действительно от меня нужно? Вот не верю, что все это вы затеяли ради одного разговора о коллективном распитии пива в гаражах.

— Лидия Степановна, … — опять попытался достучаться до меня мужчина, но я опять перебила, нависая над ним:

— И давайте уже разговаривать нормально, или везите меня обратно, или сажайте в тюрьму, или на что там еще хватит вашей фантазии… — проворчала я. — У меня работы полно, уже ночь почти на дворе, а мы тут с вами гаражные пьянки работяг депо «Монорельс» тайно обсуждаем.

Неожиданно мужчина тихо рассмеялся.

— Да уж, повеселили.

Я поморщилась.

— Признаться, впечатлен, — вкрадчиво начал мужчина, резко успокоившись (он больше не пытался ёрзать на диванчике, но от его расслабленной позы повеяло опасностью). — Мда…. не могу не согласиться, нам нужна… некоторая информация.

— И достать эту информацию на всей планете могу только я, правильно? — подхватила я.

— Вы наблюдательны…

— Угу, а еще умна и прекрасна, — поддакнула я сердито. — Так что там за секретная информация такая?

— Некоторое время назад вы помогали Карягину готовить документы к приезду проверяющих из Москвы… — начал мужчина.

— Было такое, — подтвердила я.

— Кстати, а почему именно вы? — как между делом поинтересовался мой собеседник.

— А я умею быстро работать с любыми большими объемами документов, — пояснила я и похвасталась. — У меня даже рацпредложение по ускоренной каталогизации документов подготовлено. Еще, вроде не утвердили.

— Утвердят, — кивнул каким-то своим мыслям колючеглазый мужчина и продолжил. — Во время работы вы имели доступ к синим папкам…

— Имела, — не стала отрицать я (а смысл отрицать, раз они и так все знают).

— Нас интересует информация в папках под номерами 34 и 36.

— Ничем помочь не могу, — развела руками я и, взглянув на вытянувшееся лицо моего собеседника, сочла необходимым прояснить, — дело в том, что абсолютно все папки под номерами с тридцаткой были пустыми.

— Как…? — напрягся мужчина.

— Комиссия их не проверяла, а я просто засунула эти папки подальше. Вот и все.

— Твою ж мать!

— Если бы вы конкретизировали, какая именно информация вам нужна, я бы попробовала поискать.

— Нам нужны протоколы совещаний от декабря 1979 года. Все, что есть. И черновики тоже.

— Хорошо. Результат не обещаю, но посмотреть постараюсь.

— Замечательно. Просто замечательно, что мы пришли к обоюдному согласию. — обрадовался мужчина, — тогда работайте, а наш сотрудник подъедет к вам… ну, скажем, дня через три.

— А по поводу сходки в гараже и Мунтяну, — напомнила я, — извините, но на роль агента я не подхожу: я невнимательна, легковерна, быстро пьянею, а в состоянии алкогольного опьянения болтаю слишком много и не по делу.

— Но можно же не пить, — начал было серый.

— Шутите? — рассмеялась я. — Один раз это, может, и прокатит, а потом на гаражи просто перестанут приглашать…

Я ехала в машине обратно и обдумывала нашу беседу.

Ну что ж, с роли соглядатая неформальных вечеринок спрыгнуть мне вроде как удалось. Кроме того, понятно, что за этими «встречами» пристально наблюдают и «им» все известно. Выходит, и собираются коллеги там не только прибухнуть и посплетничать. Нужно обязательно сходить, посмотреть, что там, а потом сослаться на слабое восприятие алкоголя и спрыгнуть.

А вот по Ивану Аркадьевичу все только начинается. Отказать я им не могу, они бы не приняли такой вариант, и я еще огребу проблем. Жаль, гадить Карягину не хочется, поэтому надо что-то придумать. Из всего этого главный вывод, что кандидатура Ивана Аркадьевича для моих планов годится не очень: то с Москвы комиссия проверяет его, то теперь эти «товарищи». Плюс появление этой грудастой Машеньки потенциально тоже может нарушить мои планы (ночная кукушка и все такое, судя по объему машенькиного бюста, все этим и закончится).

Получается, что делать стопроцентную ставку на прокачку и раскрутку Карягина мне не подходит. Рискованно. Однако, других кандидатур у меня нету, посему придется опять тащить все самой. Так как в большом мужском мире женщин категорически не жалуют, значит, нужно создавать какой-то образ, который позволит войти туда и не нажить врагов.

Что ж, буду думать.

Уже дома Римма Марковна разворчалась:

— И где ты так долго была, Лидия? — сварливым голосом спросила она, плохо скрывая волнение, — ночь на дворе, а ты ходишь непонятно где, ужин давно остыл, Иван Тимофеевич тут почти целый мешок писем привез, кто отвечать всем этим читателям будет?!

— Справлюсь, — зевнула я и, наплевав на все дела, пошла спать, заодно проигнорировав ужин.

Рано утром, как только-только начался рабочий день, я уже входила в кабинет Лактюшкиной. Бабоньки встретили меня довольно радушно: предложили чаю с творожным рулетом, испеченным Базелюк, и порцию свежих новостей. От рулета отказываться я не стала, вежливо поклевала кусочек, а заодно узнала все стратегически важные сплетни.

Репетун, как всегда, опоздала. Поправляя легкомысленные локоны, тщательно подвязанные небесно-голубым люрексовым шарфиком, она впорхнула в кабинет со словами:

— Девочки, в центральном магазине «Ткани» импортный крепдешин с обеда выбросят! Но там очередь и по записи. По два метра на руки. Я вас всех записала. Если кто не хочет — я себе возьму.

— Почему это не хочет?! — возмутилась Лактюшкина, — крепдешин я возьму.

— И я возьму!

— И я!

— А какого цвета? — забеспокоилась Жердий.

— Зеленый в горошек, — ответила Репетун. — И еще есть кремовый, но там мало.

Бабы взволнованно загудели, зашушукались, горячо обсуждая жизненно важный вопрос: какое платье лучше — кремовое или зеленое в горошек. Мнения разделились, причем партия Фуфлыгина-Жердий явно проигрывала любительницам горошка. Градус дискуссии все нарастал. Мне же слушать эту болтовню быстро надоело, и, встретившись взглядом с глазами Репетун, я кивнула на дверь. Затем также знаком отозвала Максимову.

В коридоре, оглянувшись и убедившись, что никто нас не слышит, сказала:

— Девушки, тут такое дело, — понизила голос почти до шепота я, — нужна ваша помощь. Это не по работе. Только дело не для широкой огласки, так что — никому!

Репетун и Максимова моментально закивали, что они никогда и никому.

Я «поверила» и продолжила:

— Вы колонку для женщин в нашей газете видели?

— Да, я всегда ее читаю, — похвасталась Репетун. — там в последнее время очень дельные советы. Рекомендую.

— А я не только читаю, но и делаю вырезки и вклеиваю их в специальную тетрадку, — тут же перещеголяла коллегу Максимова. — Могу дать переписать, но только дня на два. Больше не могу — самой надо.

— Нет, нет, — поспешила заверить я коллегу, что покушаться на ее добро не желаю. — Дело в том, что в эту рубрику приходит много писем от читательниц, а отвечать автор не успевает. Поэтому в редакции газеты подумали, что, может быть, вы могли бы помочь с ответами?

— Я? — изумилась польщенная Репетун.

— Да, и вы, и Евдокия Андреевна, — ответила я.

— А как в редакции о нас узнали? — ахнула Репетун.

— Считайте, по моей рекомендации, — не стала скромничать я. — Я давно отметила ваши таланты в сфере эстетики и красоты и при случае посоветовала ваши кандидатуры как самые оптимальные.

— А как мы письма поделим? — ревниво спросила не менее удивленная Максимова.

— Все просто. К примеру, Татьяна Петровна прекрасно может отвечать на провокационные эстетические вопросы, — я кивнула порозовевшей от удовольствия Репетун. — А вот вы, Евдокия Андреевна, можете легко взять на себя читательниц-интеллектуалок.

Заручившись согласием донельзя довольных коллег, я пообещала завтра прям с утра принести им все письма.

Ну, что ж, еще одной проблемой меньше!

Я вошла в кабинет № 21 с новой упаковкой копирок — удалось разжиться у довольной Максимовой. На радостях она выгребла мне все, что было. Вот кто бы подумал, что такой геморрой для меня с ответами на письма, она воспримет как какое-то невероятное общественное признание. В наше время мы уже давно привыкли и перестали обращать внимание на значение соцсетей, когда любой дворник или домохозяйка может сделать себе профиль с громким ником, поставить на аватарку фото Наполеона или Мэрилин Монро и с важным видом писать любые комментарии на страницах хоть знаменитых артистов, хоть политиков или писателей. А вот в эти времена, когда каждый шаг регламентируется сакраментальным «а что люди скажут?», проблема недореализованности маленького человека стоит очень остро.

С такими экзистенциональными мыслями я распахнула дверь кабинета — сейчас вот отпечатаю последние пять листов и можно отдавать отчет Ивану Аркадьевичу…

Но все мысли моментально испарились: в кабинете, уперев руки в бока, стояла разъяренная Машенька и вычитывала надутой Аллочке:

— Меня зовут Мария Олеговна! Извольте называть меня, как указано в моем паспорте!

Аллочка попыталась что-то возразить, но была перебита Машенькой:

— Сегодня вы опоздали на восемь с половиной минут. Я все фиксирую. Информация будет передана в отдел кадров…

Наконец, Аллочка справилась с негодованием и выпалила:

— У нас здесь порядочная организация и ходить в таком непотребном виде среди сотрудников не принято!

— В каком это виде? — покраснела Машенька и безуспешно попыталась натянуть декольте чуть повыше.

— Советские женщины не должны потакать мелкобуржуазным инстинктам! — выдала идеологический совет сердитая Аллочка, недовольно и завистливо косясь на пышный бюст Машеньки.

Я невольно восхитилась этому диалогу — растет молодая поросль, вот уже и зубки друг другу начинает показывать. Аккуратно прикрыв дверь, я тихо выскользнула обратно в коридор, чтобы не мешать девочкам общаться…

Я шла по коридору и думала куда бы податься, слушать дрязги мелких пигалиц в кабинете не хотелось, возвращаться к Лактюшкиной — тем более, с Тоней мы больше не дружим, у Зои Смирновой — Швабра. К Егорову и Мунтяну лучше пока не ходить. В столовку — еще рано.

И тут меня окликнули:

— Лида! Горшкова! Тебе звонят!

Сердце тревожно ёкнуло — неужто Горшков решил опять новые претензии выкатить? Вроде больше никому я особо не нужна. Как бы там ни было, я пошла на проходную к телефону.

В трубке послышался взволнованный голос. Женский:

— Лидия Степановна? Здравствуйте! Меня зовут Юлия Валеева. Я жена Василия Павловича Валеева, отца Светы Горшковой.

— Здравствуйте, Юлия. Слушаю вас, — ответила я, а на душе заскребли кошки.

— Лидия Степановна, нам очень нужно встретиться и поговорить, — хриплым, прерывающимся от волнения голосом сказала Светина мачеха. — Когда вы сможете? Чем скорее, тем лучше.

Договорившись о встрече на завтра в обеденный перерыв, я положила трубку.

Интересно, что же ей от меня надо?

Глава 3

Я опаздывала.

Пряный душный вечер неторопливо вступал в свои права, небрежно набросил пушистые тени на город, словно соболиное манто на точеные плечи красавицы. Духмяно пахло сладкими ночными цветами и жареной рыбкой из моего кулька — после работы я успела заскочить домой переодеться в спортивный костюм Горшкова, и заодно прихватила с собой пару бутылок пива и особым образом пожаренную рыбку (Римма Марковна была категорически озадачена и успела смастерить невероятно вкусную хрустящую рыбку в сырном кляре с пикантными травами и солью, — под пиво самое оно).

Поэтому я и опаздывала — пришлось дождаться, пока Римма Марковна все дожарит. А рыбы-то было много.

Набережная нашего города только носит столь громкое название. На самом деле это всего лишь кусок забетонированной территории у болота в окружении жухлых кустиков осоки, там и сям торчащих из глинистой растрескавшейся почвы, а дальше хаотично — гаражи, гаражи, ангары, какие-то сараи, и опять ангары, и еще гаражи. Причем все как-то сумбурно, вперемешку, но тем не менее несет некий романтический флёр, в стиле диккенсовских трущоб, это придает набережной дополнительное лихое очарование и пользуется бешенной популярностью у хулиганистой молодежи.

Второй гараж слева найти оказалось неожиданно легко. В сгущающихся сумерках разобрать цвет двери было невозможно, — то ли голубой, то ли серый, зато по орущей «Шизгара» и дружным раскатам гогота сразу стало понятно, куда именно нужно идти.

Войдя внутрь, я на мгновение замерла — пока глаза привыкали к свету. В гаражном помещении никакого автомобиля не было, зато собралось человек пятнадцать, большинство я не знала. Из наших были Роман Мунтяну, Василий Егоров, двое парней из метрологического — Пашка и Генка, и неожиданно — Евдокия Андреевна Максимова, та самая сутулая старая дева, которая вела статистику и учет в конторе нашего депо (у Лактюшкиной) и которую я припрягла отвечать на письма.

— Привет, Горшковска-я-я-я-а! — радостно заорал изрядно поддатый Василий Егоров и полез обниматься.

Мунтяну кивнул и взглянул на меня внимательно. По его смуглому бесстрастному лицу было сложно сказать, трезв он или уже нет. Также я удостоилась приветствий от метрологов и неожиданно поцелуя в щечку от Максимовой.

Меня познакомили с остальными персонажами, в основном все были мужского пола. Кроме нас с Максимовой, была еще одна девица, манерная, стриженная под ёжик, в тельняшке и зачем-то в криво обрезанной фуфайке с торчащими клочьями ваты и без рукавов, ее глаза были густо подведены в стиле Веры Холодной, и еще она без конца курила сигареты, отставляя мизинец. Имя у нее было тоже странное — Мина. Больше ничем особым она мне не запомнилась. Все ребята и Мина работали на тракторном.

На перевернутой деревянной катушке для стальных тросов, накрытой куском фанеры и символизирующей стол, громоздились ряды запотевших бутылок с пивом, несколько трехлитровых банок (тоже с пивом), штук семь бутылок водки, а из закуси были только прошлогодние яблоки, причем зеленые и порядком уже сморщенные («зелёпухи», как пренебрежительно сказал Егоров), да еще кулек подтаявших ирисок «Тузик». Поэтому жаренная рыбка от Риммы Марковны была встречена бурными овациями и одобрительным утробным рёвом местного кота Барсика с продувной рожей, который жил прямо здесь, в гаражах и ангарах, и бдительно охранял их от врагов.

Мне вручили доверху наполненный стакан пива (от водки я благоразумно воздержалась) и народ вернулся к обсуждению, прерванному моим появлением.

— И вот как жить?! — уставился на всех мутным взглядом Генка. — Как?!

— Э-э-эх!! — Егоров с ненавистью посмотрел на запотевший стакан с водкой, внезапно хекнул и опрокинул всё залпом в рот. А ему уже совали другой стакан, с пивом для запивона.

— Это всё пошло! — заявила Мина, брезгливо отставила опустевший стакан и злобно пыхнула сигаретой, выпустив концентрированную сизоватую струю. Табачный дым обтекал засиженную мухами тусклую лампочку, создавая вокруг нуарный ореол таинственности. — Обывательщина!

— Обывательщина?! — возмутился Генка и так махнул рукой, что чуть не пролил на себя пиво, — А как же гражданское мужество? Ты посмотри! Посмотри! Его же все теперь ругают! И «Комсомольская правда», и «Литературная газета»!

— И «Правда».., — поддакнул чернявый парень из тракторного (имени его я так и не запомнила).

— Да, в «Правде» тоже очень резкая статья была, — поддержала его Максимова и вдруг ловко хлопнула полстакана водки, не закусывая.

У меня аж глаза на лоб полезли — ну от нее вот такого я не ожидала.

Мунтяну тоже выпил, зажевал рыбкой и вдруг заговорил, печально и значительно:

— Слышите, как уходит время?

Все прислушались, но кроме хриплого голоса Криса Нормана и вторящей ему Сьюзи Кватро «Stumblin In 1978» больше ничего слышно не было.

— Я вот сейчас почитаю вам его стихи, и вы поймете! — перебивая Мунтяну, воскликнула Максимова и завывающим, чуть заплетающимся голосом принялась читать переписанные в коленкоровую тетрадку строки с вяло провисающей рифмой. Из всего потока сознания я разобрала только «соглядатай», «предательство», «искупление», «яма» и «Христа-Спасителя». Все в кучу оно у меня никак не складывалось, но остальные слушали очень внимательно и даже торжественно, кроме меня и мяукающего Барсика, требующего еще рыбки.

— «И я продам вас, я предам вас!..» — надрывалась Максимова, а вокруг нее, помахивая сосисочным хвостом, озабоченно наматывал круги Барсик, стараясь не наступать на отбрасываемую катушкой тень.

Мне было скучно.

— Ну вот! А они говорят — враг! — возмутился еще какой-то парень с тракторного (вроде Иван, но, может, и Олег).

— Все ждут, как мы будем реагировать, — заявила Мина и нервно подкурила новую сигарету.

— Еще как будем! — воинственно пообещал Егоров и жадно присосался к бутылке с пивом.

— Наливай!

— А рыба еще есть?

— И мне долей!

— Вот за что нам все это?! За что?! — вдруг взвизгнула Мина, с омерзением потрясая газетой «Правда» с портретами руководителей ЦК Партии на первой странице.

-– Дай сюда, — Генка схватил газету и нанизал ее на вбитый в стену гвоздь. Теперь у Громыко гвоздь торчал прямо из левого глаза, придавая ему удивленно-прищуренный вид. Все засмеялись, зааплодировали.

Кто-то уже разливал по новой.

Пашка хотел плюнуть в Громыко, но не рассчитал и не доплюнул.

— Нна, мрази! — чернявый парень гневно выплеснул пиво на портреты, что сопровождалось новым взрывом хохота.

Выпили еще.

Мне хотелось домой, в теплую кроватку.

— Лидка, ты согласна? — строгим, заплетающимся языком спросил меня Егоров.

Я кивнула, отрываться от коллектива неудобно.

— Наш человек, — полез обниматься Егоров, стараясь меня еще и обслюнявить, но был категорически оттянут за рукав Миной, которая оттащила его в угол гаража и принялась там что-то горячо выговаривать. На все ее сердитые аргументы Егоров лишь пьяненько хихикал и пытался облапать.

— Я вот прочитала «Архипелаг ГУЛаг» и считаю.., — взволнованно заговорила Максимова, закатывая глаза, но тут из магнитофона заорала Глория Гейнер «I Will Survive!», и что там считает Максимова по поводу диссидентской литературы, я не расслышала.

А за столом опять разливали. Налили даже Барсику, правда ему только пива.

Все выпили. Дружно. До дна.

Только скотина Барсик понюхал, покрутил наглой мордой, недовольно чихнул и отошел с мяуканьем, требуя еще рыбки. Ему не дали, раз такой:

— Уйди, земноводное! — шикнул на него чернявый парень с тракторного, но Барсик не отреагировал, продолжая требовательно верещать.

Заговорили все вместе, взволнованно, одновременно, торопливо перебивая и не слушая друг друга:

— Это посягательство на суверенитет…

— Демократия…

— … хочу жить в Люксембурге и есть лангустов…

— Нужна внешнеполитическая акция… и чтоб ого-го и ух!

Мунтяну схватил большой оцинкованный таз и со всей дури жахнул по нему бутылкой из-под водки.

Трямкнуло знатно.

От неожиданности все замолчали.

— Надо написать «Манифест трудового народа», выйти на площадь, когда будет Олимпиада, там же будут иностранные корреспонденты и зачитать это все им, — отрубил Мунтяну и икнул. — Текст «Манифеста» предлагаю поручить Дусе, Мине и Геннадию. Остальные должны подключаться с предложениями. Согласны?

Согласны были все.

Ну, кроме чернявого парня с тракторного, который потерянно сидел на полу у стенки и, прихлебывая прямо из бутылки, о чем-то жаловался портрету одноглазого Громыко.

Коллективное согласие выражали по-разному: кто-то выкрикивал какие-то ободряющие слова и даже лозунги, другие поддержали мунтяновский проект решительно и бескомпромиссно, хлопнув еще водки.

Мне протянули очередной стакан пива: на радостях, что все уже заканчивается, я быстро его хлопнула и только потом поняла, что кто-то туда долил водки…

— Тогда встречаемся, как обычно, во вторник, здесь же, — подвел итог Мунтяну и народ начал потихоньку рассасываться.

Последнее, что я помню — это бандитская рожа Барсика с хитрыми глазами-крыжовникам…

— Пьяная алкашня, — укоризненно сообщила мне утром Римма Марковна и со вздохом протянула стакан розоватого капустного рассолу.

Вместо того, чтобы возражать и что-то доказывать, я взяла стакан и присосалась к живительной влаге: кисловатая амброзия потекла по пищеводу, смывая тошноту прочь, пол и потолок перестали так сильно качаться, и я поняла, что жить потихоньку можно… но только очень потихоньку…

На работу я таки добралась. Но чувствовала себя уж очень паршиво, а людей ненавидела как вид. Если узнаю, что за гад подлил мне водки в пиво — убью особо жестоким способом!

В кабинет не пошла, слушать вопли Аллочки и Машеньки было выше моих сил.

В результате недолгих размышлений спустилась в актовый зал, заперла дверь изнутри и там прекрасно продремала аж до самого обеда.

Обедать не стала. Не могла. Вместо этого выпила три стакана томатного сока с солью, мир стал капельку добрее, и я, прихватив бутылку минералки, отправилась на встречу с Юлией Валеевой.

Светкина мачеха оказалась одетой с иголочки, яркой блондинкой, с огромными васильковыми глазами и аккуратным носиком (вот любит Василий Павлович красивых баб, во вкусе ему не откажешь).

Мы поздоровались и Юлия Валеева смущенно замялась:

— Понимаете, Лидия Степановна, когда Светлана появилась в нашей семье, все пошло наперекосяк, — она всхлипнула, чуть качнула головой и огромные дутые золотые серьги мелодично звякнули. — Василий Павлович так переживает, что Светлана очутилась в том интернате и винит во всем только себя.

— Логично, — проворчала я, — он же ее отец.

— Ах, если б вы знали, как мне трудно, — васильковые глаза налились слезами, Юлия поднесла к ним надушенный батистовый платочек и аккуратно промокнула уголки, чтобы не размазать тушь, при этом сверкнув рядами золотых колец с крупными бордовыми камнями, — эта Светлана совершенно невоспитанна, глупа, избалованна и совсем не желает слушаться старших.

Я промолчала.

— Эта ужасная женщина, Ольга, совершенно нею не занималась, — продолжила жаловаться Валеева. — Никогда. Ребенок рос, как сорняк.

Я кивнула, что есть, то есть.

— После того, как Василий Павлович забрал Светлану к нам, моя жизнь превратилась в ад, — сокрушенно вздохнула Юлия, — понимаете, мы же пока хотели пожить для себя, своих детей не заводили, а теперь у нас в семье вдруг появился этот ужасный ребенок!

Я понимала.

— Этим летом мы планировали съездить в Сочи, вдвоем, — продолжала жаловаться Юлия, — Василий Павлович много работает, так устает. А этот ребенок… ну, вы же понимаете?

— Что вы от меня хотите? — голова от ее трескотни начала болеть заново, тошнота стала возвращаться и моя толерантность резко закончилась. Я раскрыла бутылку минералки и алчно припала к горлышку.

— Лидия Степановна, заберите ее к себе, — заявила Юлия, и я поперхнулась минералкой...

Глава 4

Ветер настойчиво царапал дождевыми струйками оконные стекла и от этих звуков возникало единственное желание заткнуть уши и спрятаться под одеяло. Свинцовые тучи почти не пропускали тусклый свет, наполняя кабинет густым блекло-серым сумраком, от которого спать хотелось еще сильнее. Я зябко поежилась от сырости и поплотнее закуталась в старую вязанную кофту Риммы Марковны, которая этим утром силком сунула мне ее уже почти в дверях.

— Давай ты будешь печатать, а я — диктовать? Или наоборот, — предложила Аллочка, кисло взвесив в руках увесистую кипу важных и очень-очень важных бумаг. — Сначала твою работу сделаем, потом — мою. Или наоборот.

Я согласилась, действительно, так будет быстрее.

— Давай, диктуй, — я поспешно расчехлила машинку и вставила переложенные копирками чистые листы.

Мы трудились минут сорок, пока Аллочка не выдержала:

— …а также в период гарантийной эксплуатации локомотива… Ты представляешь, Лид, а ведь Щука опять ушла на больничный, и надолго, — ввернула она, перелистнула очередную страницу и продолжила диктовать, — …в том числе производственную деятельность, направленную на изготовление новых локомотивов и их отправку к месту эксплуатации в депо «Монорельс»…

— Сочувствую ей, — равнодушно ответила я, машинально отбивая текст, — повтори, пожалуйста, последнюю строку, вроде там было слово пропущено, не пойму.

— …и их отправку к месту эксплуатации в депо «Монорельс»… — дисциплинированно повторила Аллочка и опять не удержалась, — говорят, потом она еще и в санаторий поедет…

— Возраст, — безразлично сказала я, прокрутив каретку машинки, и жамкнула на рычаг, чтобы освободить валик. — Нужно здоровье беречь смолоду.

— Так что месяца полтора-два мы ее не увидим.

— Вот и чудненько, — кивнула я.

— А на ее месте знаешь кто будет? — напустила на себя загадочный вид Аллочка.

— Да что тут думать, ясно, что Гиржева, — отмахнулась я и поменяла листы, — давай диктуй лучше, не отвлекайся, а то мы так и до обеда не успеем.

— А вот и нет! — фыркнула Аллочка и, выдержав театральную паузу, выпалила, — Коза эта будет, дурная! Вот!

— Какая коза дурная? — не поняла я.

— Машенька, мать ее! — злобно ощерилась Аллочка, — Мария Олеговна по паспорту которая.

— Ого, — пробормотала я, — ну, ничего себе.

— Вот тебе и ничего себе! — позлорадствовала Аллочка и добавила, — вот так работаешь-работаешь себе потихоньку, а тут какая-то коза приходит и бац! Сразу на место Щуки!

— Давай, диктуй лучше дальше, — прервала поток возмущения я, прокрутив каретку так резко, что чуть не сломала ее.

— …и возможные варианты устранения неисправности силами ремонтной бригады номер три…

Когда общими усилиями со срочными документами было покончено и Аллочка отбыла к себе, я крепко задумалась. Вот же засада! Только-только со Щукой определенный нейтралитет удалось выстроить, как теперь случилась Машенька. Молодая девушка с большой грудью и склочным характером, которая умудрялась ювелирно протроллить и довести до истерики даже обычно сдержанную и слегка флегматичную Аллочку. Мда-с. Вот теперь то уж будет весело. И что делать со Светкой тоже абсолютно не понятно. После разговора с Валеевой, я взяла паузу на два дня, подумать. Дамочка категорически настроена сбыть падчерицу хоть в интернат, хоть в Гондурас, хоть на Луну. По ней видно, что девушка она крайне решительная и на пути к личному комфорту преграды сметет любые. Мне же чужой ребенок тем более не нужен, особенно ребенок Горшковых, а с другой стороны, как-то и жалко, такая маленькая, а уже никому не нужна. Значит, нужно подумать, куда ее можно пристроить. И Горшков, гад, постоянно прячется. Я уже заколебалась его вылавливать. Через суд разводиться не хочется, для карьеры это явно не самое лучшее решение. В общем, проблем у меня снова куча. О странном незнакомце и тусовке в гараже я вообще стараюсь пока не думать. И так настроения никакого нет. Да еще вступительные экзамены скоро, а я программу нормально выучить не успеваю.

Голова пухла от мыслей и уже готова была взорваться, когда за окном жахнул раскат грома, дверь распахнулась и в кабинет ворвалась Зоя. Ее плащ и косынка вымокли насквозь.

— Фу-у-ух, ну и погодка в начале лета, — Зоя сорвала плащ и поискала глазами, куда бы пристроить. Развесив его на спинке стула, она подошла к висевшему на стене зеркалу и принялась вытирать лицо носовым платком, стараясь не размазать тушь и тени.

Я вяло дописывала последнюю карточку, поэтому не ответила.

— Вот скажи мне, Лида, а зачем ты якшаешься с этой Максимовой, и с Репетун? — Зоя рывком стащила нейлоновую косынку, стряхнула капли воды, небрежно завязала ее обратно и развернулась ко мне с крайне недовольным видом, — забыла уже, как они тебя хором изводили?

— А как надо? — аж удивилась такому напору я.

— Ну, у тебя же теперь власть, ты в фаворе… — хмыкнула она.

— В каком еще фаворе?

— У Ивана Аркадьевича, будто сама не знаешь! — загорячилась Зоя и поправила сползающую косынку. — Лида! Ты же можешь всю эту бабскую кодлу одним махом разогнать! И не делай вид, что не понимаешь!

— Могу, — пожала плечами я. — Только зачем?

— Ну, так отомсти им! — воскликнула Зоя и глаза ее вспыхнули предвкушением.

— Зачем? — флегматично поинтересовалась я и продолжила внимательно заполнять карточку аккуратным почерком.

— Как это зачем? — Зоя аж поперхнулась, — во-первых, ты отомстишь обидчикам и это приятно, а во-вторых, просто потому, что любое зло должно быть наказано!

— Ты права, — согласилась я, и Зоя, приготовившись яростно доказывать, сдулась.

— Ну, так чего ты тогда с ними хороводишься?

— Зоя, сама подумай, — я поморщилась, когда жахнул очередной раскат грома, — ты только что нарисовала краткую перспективу: да, я могу сейчас их «ого-го и ух!», могу покуражиться над ними так, как они куражились надо мной, и даже еще хлеще, фантазия у меня есть, могу дистанцироваться на общение в стиле «добрый день — до свидания и адью». Ну, а смысл какой в этом? Потешить самолюбие на целых пять минут? Или даже на целых шесть! Получить моральное удовлетворение? Ну, потешу. Ну, получу. А потом? Видишь ли, Зоя, руководствоваться эмоциями, и тем более — опираться на ближние перспективы — это глупо. Даже не так: не глупо, а очень глупо и очень недальновидно. Ну, покуражусь я, разгоню их, а дальше что?

— Придут нормальные сотрудники… — пожала плечами Зоя и принялась перевязывать косынку заново, — с которыми можно нормально работать… вот же дрянь, соскальзывает!

— А если придут ненормальные? — хмыкнула я, и Зоя не нашла, что ответить, — Тех тоже выедать прикажешь? А что, если придут не просто ненормальные, а ненормальные в крайней степени? Тогда что делать? Ждать пока они меня съедят? Или искать другую работу? А там ведь тоже могут быть свои ненормальные.

— Но мириться…

— Да зачем же мириться? — удивилась такой наивности я, — худой мир, конечно, лучше хорошей войны — это мое правило, а этих дамочек уж я использую так, как нужно мне. Они же прекрасно понимают, что я всё-всё-всё помню. И ужасно боятся, что я могу им отдать…

— Но они же могут твое терпение принять за слабость, — предприняла еще одну попытку повлиять на меня Зоя. — И опять начнут тебя изводить.

— Не начнут, — поморщилась я, пережидая отдающий в ушах тройной раскат грома, — они уже все давно просчитали. У нас вооруженный нейтралитет. И всем пока хорошо.

— Ну это как-то…

— Эпоха рыцарства давно прошла, Зоя, — вздохнула я и продолжила, — И, кстати, очень рекомендую тебе наладить взаимоотношения со Шваброй.

— Да она! — задохнулась от негодования Зоя. — Да ты знаешь, сколько она мне всего сделала! Сколько крови выпила!

— Точно не знаю, но примерно могу представить, — кивнула я. — И поэтому очень советую тебе хорошо подумать и выстроить правильные рабочие отношения со Шваброй. Она же в курсе дела, что ты в моей команде, поэтому особо наглеть и гадить побоится. А тебе работать будет удобней. А косынку эту выбрось, сплошная синтетика.

— Как это выбрось?! — возмутилась Зоя, — это импортная косынка, между прочим, мне ее знакомый из Чехословакии привез!

— Пока мы болтали, ты ее уже сто раз перевязала, а она все время съезжает, — пожала плечами я, — и сейчас опять перевязывать будешь…

— Зато красиво! — привела убийственный аргумент Зоя и спохватилась, — а я знаешь почему пришла?

— Поругать меня за Максимову и Репетун?

— Да нет же! — фыркнула Зоя и вдруг выдала, — У нас начали формировать список кандидатов в делегацию на Олимпиаду…

— Прекрасно! — воскликнула я (черт, совсем забыла!) — меня впиши обязательно!

— Не все так просто, — заявила Зоя и опять поправила косынку, — желающих много, а мест всего двадцать.

— Двадцать — это довольно много, — сказала я.

— Ты не понимаешь, — вздохнула Зоя, — это на все депо, нас полторы тысячи. А мест — всего двадцать.

— И что, все хотят поехать? — не поверила я. — Вот прям все полторы тысячи?

— Нет, не полторы тысячи, но человек триста-пятьсот точно хотят, — ответила Зоя.

— Ну тогда впиши меня пятьсот первой, — продолжила настаивать я.

— Да я-то впишу, мне не трудно, — покачала головой Зоя и непослушная косынка опять предательски сползла, — но отбор будет жесткий.

— А какие критерии? — мне стало интересно.

— На днях скажут точно, — сказала Зоя, — я только знаю, что обязательно нужно принимать участие во всех мероприятиях к Олимпиаде и покупать всякие лотерейные билеты и еще сувениры — значки, марки...

— Отлично, — усмехнулась я, вспомнив управдомшу из «Бриллиантовой руки»: «кто купил билетов пачку — тот получит водокачку!». А у меня почти также: «хочешь на Олимпиаду — купи билетов на зарплату!».

— Вот завтра вечером у нас будет большое мероприятие, — тем временем продолжила Зоя, — приедут товарищи из Комитета по пропаганде рассказывать про Олимпиаду. Так что приходи.

Я пообещала, что приду. Раз надо, значит — надо.

В кабинет заглянул Марлен Иванович с черновиком протокола, и Зоя быстренько распрощалась.

Рабочая рутина продолжалась.

Дождавшись обеденного перерыва, я сбегала на проходную. Сегодня дежурил Петрович, глуховатый хмурый старик. Буркнув на мое приветствие, он протянул телефон, и я набрала знакомый номер:

— Аллё! — проскрипел голос по ту сторону.

— Добрый день, — сказала я. — Пригласите, пожалуйста, товарища Валерия Горшкова.

— Валерий Анатольевич уже второй день как на больничном, — заявил голос. — До пятницы.

— Простите, а он сейчас дома или…

Ответом мне были гудки.

Ну, ладно, раз на больничном, значит нужно идти на улицу Механизаторов. Попался, голубчик!

Я шла по улице домой. Ливень давно закончился и напоминал о себе разве что глубокими лужами, яркой зеленью и более густыми запахами летних цветов. Перепрыгнув очередную лужу, я пообещала себе, что на Олимпиаду попаду обязательно. Я не могла четко и конкретно сформулировать, зачем мне туда надо — тянуло интуитивно. А раз так — значит туда попасть я должна обязательно!

А завтра с утра нужно зайти на Механизаторов, и, если там будет Горшков, надо брать его за жабры и тащить в ЗАГС. На работу опоздаю, конечно, но с Аллочкой договорено, если что — подстрахует. Иван Аркадьевич ругаться не будет, остальное — переживу.

Задумавшись, я незаметно добралась на улицу Ворошилова, дом 14.

— Простите, это вы Горшкова из 21 квартиры? — прозвучал женский голос за спиной.

— Да, я, — ответила я и развернулась, чтобы рассмотреть собеседницу.

— Ах ты ж, дрянь такая! — рассмотреть я не успела, так как женщина дико заверещала на всю улицу и уцепилась мне в волосы.

Глава 5

Я попыталась отцепить орущую тетку от себя, право волосы у меня еще не отросли и пальцы ее легко соскальзывали.

— Мразь! Дрянь! Разлучница! — надрывалась тетка, перейдя на ультразвук.

— Женщина, вам плохо? — попыталась урезонить ее я, — успокойтесь…

Но тщетно. Дамочка продолжала истошно вопить практически на одной ноте, а затем вдруг решила меня пнуть, но промахнулась.

Тут нервы мои сдали, и я со всей дури залепила ей оплеуху. Голова тетки дернулась, и сразу стало так тихо, что было слышно, как скрипят качели на детской площадке в соседнем дворе.

Пока дамочка хватала щедро накрашенным ртом воздух, я успела ее рассмотреть: возраст «баба-ягодка», с бараньей прической, необъятным задом и двумя подбородками, тем не менее одета она была дорого и добротно.

— Так, а теперь извольте объясниться, — припечатала я суровым голосом. — а то полицию… то есть милицию вызову!

— Правильно! Участкового надо звать! — донеслось сзади.

— Безобразие какое!

— Во дворе уже спокойно пройти нельзя, чтобы не убили!

— Хулиганье!

Я оглянулась — к нам начали активненько подтягиваться соседи. Старушки-веселушки из подъездного десанта взволнованно проталкивались сквозь жидкую толпу, расстроенные, что пропустили самое интересное. Из окон тоже выглядывали любопытные. В толпе на заднем плане мелькнуло растерянное лицо Риммы Марковны.

— Ну, так что? — спросила я, — будете объясняться или зовем участкового? Нападение, причинение телесных повреждений, хулиганство… при свидетелях… на статью вы себе уже насобирали.

— Лес валить будет, — гыгыкнул в толпе кто-то. На него сердито зашикали.

— Разлучница! — неуверенно заявила тетка и всхлипнула.

— Обоснуй, — потребовала я.

— Да ты! Да ты! — тетка набрала полную грудь воздуха и приготовилась заорать.

— Товарищи… — требовательно раздался голос Ивана Тимофеевича. Он как раз тоже вернулся домой и стал свидетелем этой отвратительной сцены. — Что тут у вас случилось? Гражданка, вы почему порядок нарушаете?

— Это она! — тыкнула пальцем в меня тетка, — мужа моего из семьи уводит.

Вот так Лидочка! Хотя у тетки позднее зажигание, наверное, так как я здесь чуть больше месяца и, точно ничего ни с кем не было… Но, может, раньше, до моего попадания?

— Лидия Степановна? — Иван Тимофеевич круто развернулся ко мне и даже очки нервно снял, но потом одел обратно. — Объясните, что здесь происходит, пожалуйста.

Я пожала плечами и обратилась к тетке:

— С чего вы взяли, что это я увожу вашего мужа? И, кстати, кто ваш муж?

— Но ты же Горшкова! — сказала тетка. — Проживаешь на улице Ворошилова, дом 14, квартира 21. Сама сказала.

— Стоп. А имя у мужа есть?

— Лёвушка… Лев Юрьевич…

— Что еще за Лёвушка? — переспросила соседка Наталья.

— Баба Варя называет его «опиюс», — прояснила я.

— А-а-а-а, — понятливо заулыбались соседи, — знаем-знаем такого.

— Значит все подтверждают, что ты, тварь, сношалась с моим мужем?! — зарычала тетка и опять сделала попытку уцепиться в меня, но была мягко оттеснена соседями.

— Гражданка, послушайте, — наконец сообразил Иван Тимофеевич и поморщился, — произошла какая-то путаница.

— Да какая там путаница! — заорала тетка трубным голосом. — Разлучница она! И что он в тебе нашел только?! Ни кожи, ни рожи!

Вот сейчас прям аж обидно стало.

— Да нет же! Ваш муж действительно ходил сюда. Но только раньше здесь жила Ольга Горшкова. А это — Лидия Горшкова, жена ее брата.

— Так он что, к обоим ходил? — захлопала глазами тетка.

— Ходил он к Ольге Горшковой, но она уже здесь не живет.

Общими усилиями удалось растолковать супруге Льва Юрьевича, что она ошиблась. Римма Марковна не удержалась и злорадно подсказала новый адрес Ольги, в переулке Механизаторов.

Наконец, нервная дамочка ретировалась. Передо мной она, кстати, так и не извинилась. А я решила, что пришла пора лично встретиться с Львом Юрьевичем. И чем быстрее, тем лучше.

Появилась тут у меня одна мысль…

— Сколько проблем от этих Горшковых! — возмущенно фыркнула Римма Марковна, ловко начищая кашицей из соды и уксуса очередную тарелку в большом тазу.

У нас этим вечером была «генеральная» мойка: мы перемывали всю посуду, точнее чистила и ополаскивала Римма Марковна, а я перетирала полотняным полотенцем и раскладывала на столе для сушки.

— Творческие люди, — не удержалась и поддакнула я, аккуратно расставляя фужеры так, чтобы они сохли быстрее.

— Надеюсь, она Ольгу придушит, и я смогу вернуться домой, — продолжила нагнетать Римма Марковна, искоса поглядывая на меня. — Плохо протерла, Лида, смотри — стекло тусклое и в разводах. Возьми лучше газетой.

— А зачем вам возвращаться, Римма Марковна? — я поменяла влажное полотенце на сухое и продолжила упрямо натирать гадские фужеры, которые все равно были тусклые. — Чем вам плохо жить здесь? У вас отдельная комната, все удобства, и соседи приличные.

— Вот так ты будешь их до ночи натирать, — проворчала Римма Марковна, но голос был довольный.

— Газетой не хочу, — отмахнулась я, — там свинец, это вредно.

— Ну и что, что свинец? — удивилась соседка, — всю жизнь все так делали. И не помер еще никто.

Я не стала читать лекцию о вреде тяжелых металлов и накопительном эффекте, зато поставила себе зарубку написать об этом в следующей заметке.

— Надеюсь, она Ольге волосья-то повыдирает, — позлорадствовала Римма Марковна, — подай-ка вилки.

Я достала из ящика столовые приборы и протянула соседке:

— Держите.

Римма Марковна замочила их в корытце с мыльной водой и сказала:

— Теперь из «гостевой» полки все давай. Сейчас быстренько отмоем и на сегодня пока все.

— А ко мне жена Ольгиного бывшего приходила, — сообщила я, осторожно протягивая наши «парадные» стаканы из тонкого чешского стекла, с золотистой каемочкой.

— А этой чего надо?

— Хочет, чтобы я забрала Светку, — сообщила я сквозь грохот: Римма Марковна ахнула и уронила стаканы, так что сотни осколков веером разлетелись по всему полу.

Остаток вечера я сидела в своей комнате и читала учебник по истории СССР для десятого класса. Как раз дошла до параграфа пятьдесят семь, где говорилось про борьбу за социалистическую индустриализацию, как в дверь постучались и заглянула Римма Марковна с большой чашкой в руках.

— Что учишь? — издалека начала она и протянула чашку мне. — Я тебе компотик принесла. Вишневый, как ты любишь.

— Первый пятилетний план изучаю, — пожаловалась я и устало потерла глаза, я запланировала сегодня дочитать до второй пятилетки, но чувствовала, что не успею, спать хотелось неимоверно, а утром нужно встать пораньше, чтобы заловить Горшкова дома. — Компотик, это хорошо. Спасибо.

— Хорошее было время, — мечтательно зажмурилась Римма Марковна и лучики морщинок пробежали по ее лицу.

— Почему хорошее? — удивилась я, сколько помню, у нас все деятели по телевизору постоянно ругали то Сталина за диктатуру, то забугорные страны, что те не проявили настойчивости и проиграли, а тут очевидец тех лет совсем наоборот говорит.

— Ты понимаешь, — улыбнулась Римма Марковна, — мы же тогда научились мечтать. Мы расправили крылья и поняли, что можем сами выбирать как жить…

— Но я слышала, что и паспорта крестьянам не давали, чтобы они в колхозах работали, и вагонами в Сибирь их загоняли… много чего…

— Знаешь, — покачала головой Римма Марковна, — у нас на курсах один профессор был, лингвистическую типологию вел, молодой еще совсем. Так вот он в школу смог пойти в десять лет только, потому что сапог не было — он шестой, самый младший, в семье, мать родами умерла, остался отец и бабушка. И ему пришлось ждать, пока старший брат вырастет и ему сапоги по наследству перейдут. А после школы он в селе на коровнике работать стал, а потом заметку в областную газету по народному фольклору написал. И его без экзаменов в институт взяли, комнату в общежитие дали и стипендию. А потом уже он сам в науку дальше пошел. И такой он не один был. Кто хотел учиться и менять свою жизнь — и учились, и жизнь меняли. Появились возможности, понимаешь? Могло ли такое быть при царизме? То-то же…

Я задумалась, не верить Римме Марковне у меня причин не было, но вбитые еще с прошлой жизни шаблоны начали противоречить, и я еще больше запуталось.

— А скажите, Римма Марковна, — спросила я, — хотели бы вы вернуться обратно в то время?

— С превеликим удовольствием, — улыбнулась соседка.

Я зависла, переваривая информацию.

— Слушай, Лида, — вкрадчивым голосом вдруг сказала Римма Марковна и я напряглась. — Я тут подумала… а забирай-ка ты Свету к нам. Ты все время на работе, занята, это понятно. А мне все равно делать нечего, вот и буду ее воспитывать. Своих детей и внуков бог не дал, ты тоже не торопишься, так хоть ее поднимем. А то нехорошо это, когда при живых родителях дитя в детдоме будет…

Я промолчала.

Утро было … как бы это помягче сказать… ранним и преждевременным. Небо с одной стороны уже порозовело, а с другой все еще оставалось мутно-серым, в котором робко догорали последние звезды. От росы было сыро и зябковато. Запах гудрона с соседней стройки перебивал сладковатый аромат листьев ивы.

У подъезда под кустом калины на лавочке понуро дремал Петров почему-то в плюшевой жилетке на голое тело и застиранных цветастых труселях. В руках он держал скрученную толстой колбаской газету, которую бережно прижимал к животу.

Я подошла ближе — с куста порхнула заполошная птичка, обдав Петрова холодными росяными каплями, тот всхрапнул, с присвистом, однако не проснулся, и машинально прижал газету еще крепче.

— Федя, — осторожно позвала его, чтоб не напугать.

— Чо? А? — подхватился тот и ошалело закрутил головой.

— Доброе утро.

— А-а-а-а, Лидка, это ты, — узнал меня Федор, заодно щедро обдав крепким многодневным перегаром.

— Ты что тут делаешь? — спросили мы друг друга одновременно и замолчали.

Где-то вдалеке, со стороны предместья, прокричал одинокий петух, но его голос тут же утонул в грохоте трамвая.

— Сплю я тут, — пояснил Петров и потер заросший густой щетиной подбородок. — А ты?

— К Горшкову вот пришла. А почему ты на улице спишь?

— Ты что, думаешь, я тут из принципа сижу? Или из-за отчуждения от общества и тотального одиночества, а?! — сердито вскинулся Петров и пожаловался, почесываясь. — Все проще, Лидка. Ключ я где-то потерял. Раньше у нас под ковриком всегда запасной был, а теперь вот нету.

— А ты постучаться не пробовал? — хмыкнула я.

— Так нету же дома никого! — досадливо крякнул Петров, — Грубякины на дачу на все лето умотали, я Ольгу ждал, думал, она придет, а она опять всю ночь где-то шляется…

— А Горшков?

— Да заболел твой Горшков, — зевнул Петров и поёжился.

— Я знаю, что заболел, — перебила я, — но он же дома. Мог бы открыть.

— А и нет его дома, — начал аккуратно разворачивать газету Петров. — У мамашки своей отлеживается.

— А что с ним такое? — осторожно спросила я.

— Да перелом, вроде, — пожал плечами Петров и вытащил из газеты начатую бутылку портвейна. — Клопомор будешь?

— Не, мне на работу, — отмахнулась я.

— А я вот буду — хмыкнул Петров и надолго присосался к горлышку, прислушался к себе, а затем с умиротворенным видом выдал. — Чарка вина не убавит ума!

— Федь, и что, ты тут теперь весь день сидеть будешь? — забеспокоилась я, — Ольга может и на неделю загуляла. А ты теперь как?

— Да нормально, — опять зевнул Петров, — сейчас уже Михалыч со смены вернется — откроет.

— А у него разве ключ есть? — удивилась я.

— Вот бабы дуры, прости господи, — покачал головой Петров, — слесарь он.

Честно говоря, расстроилась я капитально. С Горшковым надо решать. Дальше тянуть некуда. Но вот встречаться с «высокочтимой» Элеонорой Рудольфовной неохота до крика.

Я выяснила у Петрова адрес лидочкиной свекрови и быстренько распрощалась. После работы наведаюсь.

Глава 6

Десятая пятилетка потихоньку закруглялась, но высшее образование все еще было необязательным. Для нормальной жизни большинству вполне хватало техникума, а многим и школы. Лидочка Горшкова исключением не была. Согласно диплому, она блестяще, всего-то с двумя четверками (по пению и по охране труда) закончила провинциальный железнодорожный техникум. По всем же остальным предметам, Лидочка была круглой троечницей.

Поступать в ВУЗ с таким неубедительным дипломом мне казалось сомнительным, но Иван Аркадьевич обещал посодействать. В плюс шло и целевое направление от руководства депо «Монорельс».

Так что я надеялась.

Но при этом готовилась капитально.

Времени оставалось все меньше и меньше, и я до того обнаглела, что даже на работу теперь таскала учебники, чтобы почитать в свободную минутку. Что любопытно, коллеги не раз меня засекали, когда я, к примеру, штудировала учебник Розенталя на рабочем месте, но не осуждал никто: стремление к учебе приветствовалось и преступлением не считалось.

Это утро я решила посвятить творчеству Колмогорова, так как пачку приказов по планированию перевозок еще не принесли, и примерно минут сорок у меня в запасе было.

Я как раз героически пыталась победить тригонометрические функции, когда явился мой фан-клуб (так я их про себя начала называть, после того, как они взяли на себя работу с письмами моих читателей).

— Лида! Ты не представляешь! — с порога заявила Репетун и я напряглась.

— Да! — кивнула Максимова и я, мысленно плюнув на все эти тангенсы и тождества, отложила учебник и задала провокационный вопрос:

— Что случилось?

Шлюз открылся и на меня хлынул информационный поток. В общем на обычные письма Максимова и Репетун отвечали вполне прилично, но попадались вопросы, которые ставили их в тупик.

— Ну, вот, смотри, — горячилась Репетун, лихорадочно роясь в толстой пачке раскрытых писем, — Вот оно! Ольга М. из деревни Зюзино спрашивает, «…если я каждый вечер буду мазать «Одуванчиковый» крем для рук, мой Васечка вернется?». И вот что ей я должна отвечать?

— Пиши, пусть чередует с «Ромашковым», — продиктовала я, а Максимова сдавленно хрюкнула.

— А вот слушай, что у меня. Пишет читательница Нина А. из села Муляка, — хмыкнула Максимова:

— «…Доброго дня, дорогая редакция. Я доярка, у меня трое детей. Замужем не была. Я использую, как вы и советовали, репейниковый шампунь, чтобы волосы не секлись. Поэтому волосы у меня стали очень густыми и красивыми. Но Федя все равно жениться не хочет. Что мне делать?..».

— Пусть попробует «Пихтовый», — пожала плечами я и вздохнула.

— Смотри, Лида, тут тебе даже мужчины пишут, — улыбнулась Репетун и помахала измятым конвертом.

— Их тоже крем для рук волнует? — удивилась я.

— Да вроде нет, — хихикнула Репетун и зачитала, — какой-то Сергей Л., спрашивает: «Здравствуйте! Я пользуюсь кремом для бритья «Мыльный» от фабрики «Свобода» и одеколоном «Саша». Но женщины меня все равно не любят и, к тому же, мстят. Вот недавно наш директор похвалил одну бабу с третьей бригады, хотя я работаю лучше. Ей дали Почетную грамоту, а мне — нет. Но я ей ничего не сказал. Борьба с сисястыми соперницами за похвалу самого главного — не моё. И в жизни, и на производстве! Я пишу это в надежде, что в своей рубрике вы развернетесь и начнете давать больше советов нам, мужчинам. А еще я пишу стихи о писателях. Могу прислать почитать…».

— Мда.., — вздохнула Максимова.

— Так что ему ответить? — повторила Репетун с досадой.

— Напиши так, — задумалась я, — «Сергей, вы, конечно, большой молодец, писать стихи — это хорошо. И одеколон «Саша» — тоже хорошо. Но попробуйте понять, что каждому — свое, перестать обижаться на женщин и винить их во всех своих неудачах».

— Погоди, это не все, — Максимова зачитала еще какое-то письмо. — Письмо от Маши О. «…месяц назад мы с Алёшей поженились и живем у его родителей. Квартира двухкомнатная, там еще живут его старшая сестра и бабушка. Я делаю маски для роста волос из натертого лука, а они говорят, что воняет. Уважаемая редакция, как мне убедить их, что это полезно?..».

— Пусть попробует чесночный ополаскиватель и через три дня они ее сами попросят вернуться к луковым маскам, — закатила глаза я.

— Тебе всё шуточки, а человек, между прочим, совета спрашивает, — укоризненно посмотрела на меня Максимова.

— А переехать в отдельную квартиру Маша с Алёшей не пробовали? — зависла я и Репетун с Максимовой взглянули на меня, как на дурочку. И тут я поняла, как много об этом времени мне еще предстоит узнать...

Наше совещание продолжалось добрых полчаса: поток жаждущих «волшебных» знаний, которые моментально решат все их проблемы, не иссякал. Наконец, все затруднения читателей мы преодолели, на письма ответили, коллеги ушли, а я задумалась. Машинально раскрыла учебник, но мысли витали далеко и от синусов, и от косинусов.

Из мечтательно-созерцательного состояния меня вывел приход Зои Смирновой.

— Лида! — сказала она, многозначительно посмотрела на меня и протянула коробку с каким-то хламом. — Вот!

Я удивилась:

— Это что?

— Календарики, настенные календари, тематические значки, статуэтки и сувенирные альбомчики для рисования… много всего, в общем…

— Зачем?

— Мы же с тобой вчера про делегацию на Олимпиаду говорили, — надулась Зоя и прижала коробку к груди.

— И что?

— Вот я тебе первой все и принесла! Выбирай. В счет зарплаты.

Я окинула все это «богатство» взглядом. Выбирать было откровенно нечего. И не потому, что плохо исполнено, просто я копить лишнее барахло не люблю.

Еще в моей прошлой жизни, когда мы только-только начинали ездить в Египетско-Турецкий туристический округ, мы там с азартом гребли все подряд: магнитики, чашки с видами пирамид, какие-то статуэтки с котиками и богом Ра. Все это добро мы с упоением коллекционировали, дарили родственникам и знакомым. Считалось неприличным вернуться из отпуска из-за границы и не привезти коллегам по магнитику. И вот в один прекрасный момент концентрация этой дряни у нас дома достигла критического уровня, я разом сгребла все в кучу и вынесла на помойку.

Жить стало легче. А уборка квартиры перестала быть адом.

И вот теперь все заново.

Я заглянула в коробку, среди кучи календариков с олимпийской символикой, карандашиков и пластмассовых игрушек особо выделялись деревянный свисток-дуделка болельщика и ЗиКовская декоративная тарелка «Олимпийские игры-80».

Я посмотрела на барахло грустным взглядом, потом на Зою и сказала:

— Мне каждого, по 10 штук.

— Зачем так много? — округлила глаза Зоя. — Да и дорого.

— Ничего, — вздохнула я, — цель оправдывает средства.

— Слушай, Лида, — сказала вдруг Зоя, — а ты знаешь, чем футбол отличается от гандбола? Или греческая борьба от вольной борьбы?

— Ну… — попыталась ответить я. — Там есть нюансы… какие-то…

— Вот, — вздохнула Зоя, — не знаешь.

— И что с того?

— А то, что ты всем этим вообще не интересуешься, — продолжила развивать тему Зоя, — И все остальные также… и ты знаешь, Лида, мне иногда кажется, что большинство так рвется на эту Олимпиаду, чтобы посмотреть на иностранцев, а не на игру.

Я не нашлась, что ответить.

Зоя ушла, а я вернулась к учебнику Колмогорова, но сосредоточиться не могла, мысли разбегались. Взгляд зацепился за высохший фикус на подоконнике, поливать было лень. За окном пели птички, светило солнышко, в общем, всем было хорошо, только у меня на душе было как-то не по себе.

Когда на душе досада, как говорила моя бабушка, нужно выпить стакан крепкого сладкого чаю и все пройдет. Я налила в чашку воды, опустила туда кипятильничек, включила в розетку и попыталась понять, что же меня так бесит? Прогнав все события сегодняшнего утра в голове, поняла — я категорически не хочу поступать в политех. Понимаю, что это идеальный вариант — но вот не хочу и всё! И учиться там будет сложно и мне не интересно, и в карьере это мне не сильно поможет. По старой привычке, я люблю делать что-то так, чтобы за раз получать сразу несколько результатов. Ибо человек ленив, а значит, должен мыслить стратегически, дабы лишний раз не напрягаться.

Припомнив разговоры с фан-клубом, я поняла, куда надо поступать: на психолога. Эта ниша в нынешние времена почти не занята, то есть советская медицинская психология, конечно же, рулит, а вот обычная, социальная — в глубоком пролете. Информацию люди почитать в интернете не могут, а что делать — не знают. Отсюда такие глупые вопросы в письмах, неумение простых людей анализировать и выделять в проблемах главное от второстепенного.

Я задумалась, где же я могу выучиться на психолога? Поступать в мед Лидочке с ее тройками и железнодорожным дипломом не светит, да и не хочу я работать в психушке, там через пару лет сама бросаться на стены или на людей стану — профдеформация и все такое.

Остается единственный для меня вариант — у нас в городе есть пединститут. Там в том числе учат разным психологиям, и довольно много. Я пролистала справочник абитуриента: так, в нашем педыне четыре факультета. Исторический сразу отпадает — ездить на практику по раскопкам и откапывать мумии эпохи энеолита — не мое. Биофак тоже мимо: собирать всяких пиявок и паучков — боюсь, а сажать цветочки лениво. Вон у меня даже фикус на подоконнике засох. Физмат — не осилю. Остается дошфак, т.е. — начальное образование. Ну, а что, учиться там легко, можно даже экстерном попробовать, диплом получу быстро, и сразу примусь делать карьеру с вертикальным взлетом! А работать в депо «Монорельс» с дипломом пединститута вполне можно, карьере это не помешает.

Вот так я размечталась, пока не прибежала запыхавшаяся Галка с пачкой приказов по планированию перевозок…

Рабочий день закончился, и я вышла из здания депо «Монорельс», свернув на параллельную улицу. Путь мой был не близок и лежал к дому дражайшей лидочкиной свекрови — Элеоноры Рудольфовны.

Пришла пора разобраться с Горшком.

Дом, где жила Элеонора Рудольфовна был старинный, добротный, еще дореволюционной постройки в стиле псевдоампир. Я вошла в просторный, пропахший торжественными ароматами вестибюль, поднялась по монументальной лестнице из белого мрамора на второй этаж и застыла перед обитой темным добротным дерматином дверью.

Подавив малодушное желание убежать, я надавила на кнопку звонка. Где-то внутри квартиры раздалась переливистая птичья трель. Через пару мгновений дверь распахнулась, и я получила удовольствие лицезреть Элеонору Рудольфовну лично.

Увидев меня, лицо лидочкиной свекрови перекосилось и она, схватившись за грудь, закричала:

— Ты!

— Да, это я, — скромно кивнула я. — Здравствуйте, Элеонора Рудольфовна.

— Да как ты посмела?! — заверещала хозяйка квартиры, проигнорировав элементарную вежливость.

— Валерия позовите, — сказала я, но похоже мое появление произвело на нее столь неизгладимое впечатление, что она продолжила орать:

— Мерзавка! Пришла! В мой дом!

— А ну, тихо! — тоном прапорщика Петренко рявкнула я.

От неожиданности Элеонора Рудольфовна заткнулась и наступила тишина.

— Горшков где? — спросила я, и, не став дожидаться ответа, отодвинула ошалевшую лидочкину свекровь и прошла в гостеприимно распахнутую дверь.

Внутри резиденция лидочкиной свекрови напоминала скорее нору хомяка. Остро пахло валерьянкой, кошачьей мочой, куриным бульоном и духами «Пиковая дама». Я чуть не задохнулась, поэтому дышать пришлось ртом, а не носом.

Бесконечно натыкаясь на какие-то то ли коробки, то ли торшеры, я прошла сквозь темный узкий коридор, и распахнула первую попавшуюся дверь.

Это оказалась спальня. На огромной кровати, среди нагромождения подушек и подушечек, с видом Принца Датского, возлежал лидочкин супруг — Валерий Анатольевич Горшков. Меня он сперва не заметил, так как сосредоточенно вкушал черную икру маленькой ложечкой из хрустальной розетки.

— Горшков, — сказала я просто, не здороваясь.

Вместо ответного приветствия, лидочкин супруг вдруг закашлялся, подавившись черной икрой.

Глава 7

Горшков кашлял, отплевываясь черной икрой, а я смотрела на его багровое от натуги, округлившееся лицо, на туго обтянутые сатиновой пижамой стати, и было противно. Одна нога его была в гипсе. Вторая — в вязаном носочке в розовую и синюю полоску.

Наконец, откашлявшись, Горшков вдохнул воздух, брезгливо отбросил мельхиоровую ложечку, и с натугой просипел:

— Ты-ы-ы…?

Отрицать очевидное было глупо, поэтому я просто кивнула.

— Что-о тебе надо?! — возмущенно вскинулся лидочкин почти бывший супруг и взмахнул пухлыми парафиновыми руками.

— Развод. — Жестко припечатала я.

— Эм-х-м-х-м…, — сокрушенно промычал Горшков и с внезапной надеждой покосился мимо меня.

Поневоле я обернулась: за спиной торчала встревоженная Элеонора Рудольфовна, чутко прислушиваясь к нашему разговору.

Встретившись со мной взглядом, лидочкина почти бывшая свекровь осознала, что ее засекли и ринулась спасать Горшка с отчаянием курицы, которая защищает цыплят от злобного коршуна (в данной аллегории роль злобного коршуна, однозначно, отводилась именно мне).

— Мерзавка! Посмела прийти! Вон отсюда! — заверещала она.

— Так! — сказала я, сграбастала ее за шиворот стеганного халата и вытолкнула за дверь.

Дверь со стуком захлопнулась, и из коридора донеслись возмущенные крики. Потом забарабанили.

Мне было уже плевать.

Окончательно поправ этикет и пренебрегая родственными чувствами, я круто развернулась и нависла над Горшковым, который все это время глупо хлопал глазами и не делал никаких попыток разрулить ситуацию хоть как-то.

— Горшков! — гаркнула я.

Горшков икнул и затравленно посмотрел по сторонам.

Но на этот раз никто не пришел ему на помощь, и я продолжила давить, еще более грозно:

— Ты зачем, скотина, заявление о разводе забрал?!

Горшков побледнел и сник.

— Ты почему меня в известность не поставил, гад?!

Горшков покраснел и машинально подтянул одеяло повыше, к подбородку.

— С какой стати ты единолично принимаешь решение, за меня?!

Во время этой тирады лицо Горшкова менялось от бледно-синеватого до ярко-пунцового и обратно, словно у пугливой камбалы или хамелеона. Отвечать он явно не собирался, поэтому я продолжила, с нажимом:

— Горшков, мы все равно разведемся, хочешь ты этого или нет. Не желаешь по-хорошему — пойдешь через суд. Осознай своей тупой башкой — для тебя это хреновый вариант! Это плохо повлияет на твое вступление в Партию! Уж я прослежу!

(о своих партийных планах я скромно умолчала).

Горшков побледнел опять.

— Так, — я раскрыла сумочку и вытащила блокнот. Горшков наблюдал за мной с все возрастающим беспокойством.

Выдрав из блокнота листок, я швырнула его в Горшкова:

— Пиши!

— Что? — дернулся почти бывший лидочкин супруг.

— Заявление пиши! — рявкнула я.

— Ручки нету, — с плохо скрываемым злорадством сообщил Горшков.

Я раздраженно раскрыла сумку и заглянула внутрь — черт, ручки не было. Твою ж мать, на работе забыла!

— Где у тебя ручка? — спросила я.

— А, нету, — с нескрываемой насмешкой развел руками Горшков и глумливо ухмыльнулся.

— Сейчас своей кровью писать будешь, — тихим свистящим шепотом пообещала я.

Горшков ощутимо напрягся и его усы недовольно ощетинились.

За дверью вновь послышалась возня. Я рывком ее распахнула и рявкнула:

— Дайте ручку!

— А вот тебе! На! — нервно хохотнула милейшая Элеонора Рудольфовна и ткнула мне в лицо сморщенный кукиш. — Выкуси!

Я вновь захлопнула дверь перед ее носом и развернулась к Горшкову. Сказать ничего не успела, так как Элеонора Рудольфовна начала барабанить опять. Мои нервы сдали, и я открыла:

— МамО, — сказала я ей, глядя прямо в выцветшие глаза. — Вот вы, сейчас что творите?

— Изгоняю мерзость из дома! — выкрикнула мне в лицо она, с вызовом.

— Меня то есть? — переспросила я тихо.

Элеонора Рудольфовна ощерилась.

— Тогда объясните, почему Валерий не дает мне развод? — просто спросила ее я, — Пусть ваш сын подпишет заявление, которое он единолично забрал из ЗАГСа, и я уйду из вашей жизни навсегда.

— Не подписывай! — взвизгнула Элеонора Рудольфовна, глядя поверх меня.

— Почему это? — пыталась понять я. — Из-за квартиры? Так в ней уже приписана я, Римма Марковна, моя мать и двоюродный дядя из Бердычева с семейством.

Элеонора Рудольфовна и Горшков растерянно переглянулись.

— Кроме того, сейчас там уже живет несколько человек, а с осени приедут жить студенты из моей деревни, — продолжила перечислять я, — мы всегда в деревне помогаем всем родственникам.

— Ты не имеешь права, — возмущенно протянула Элеонора Рудольфовна. — Вы не развелись, и квартира принадлежит мужу.

— Да прям! — хмыкнула я, — он там даже не прописан. Квартира досталась мне по завещанию от тетки. Еще до замужества! Любой суд меня поддержит.

Я точно не знала законов этого времени, поэтому блефовала, как могла.

— Валерий женился на тебе, перестарку, — вдруг выпалила дрожащим голосом Элеонора Рудольфовна, покрывшись красными пятнами, — а ты, вместо благодарности, теперь нам нервы мотаешь и перед людьми позоришь!

— Возможно, — пожала плечами я, — но ваш дорогой Валера сделал мою жизнь настолько невыносимой, что кроме развода, я от него больше ничего не хочу!

— Дура, — сказал Горшков и надулся.

— И вот что мне интересно, — продолжила я, не обращая на него внимания, — дорогая мамО, вот вы, когда все это затеяли, вы чем думали? Ну, пристроили сыночка, потом запугали, загнобили невестку, а дальше что? Теперь невестки у вас не будет.

— И хорошо, что не будет! — брезгливо скривилась она, руки ее подрагивали.

— Да. Для меня — хорошо. А вот для вас, мамО? — вздернула бровь я. — Вы-то стареете, и чем дальше, тем сил будет меньше. Неужели вы думаете, что вас досмотрят ваши «творческие» избалованные детки?

— Не тронь моих детей! — прорычала старуха и морщинистое лицо ее перекосилось от злобы.

— Да сдались они мне, — отмахнулась я.

— Тебе до них никогда не дорасти! — гневно заявила она, — Ничтожество!

— Это уж точно, — хмыкнула я и не удержалась от мелкой мести. — А известно ли вам, дорогая мамО…?

— Не называй меня так! Я тебе не мама! — закричала она.

— И то правда, — кивнула я, — так вот, известно ли вам, дорогая Элеонора Рудольфовна, что ваш горячо любимый и творческий сынуля играет в карты на крупные суммы денег? Очень крупные, там не одна сотня рублей проигрывается. И не две. И не пять даже.

— Ты опять? — взревела Элеонора Рудольфовна, бросилась к Горшкову, схватила его за бары и принялась трясти. — Ты же обещал!

— Но мама… — проблеял Горшков, отстраняя мать и попытался зарыться в подушки.

— А известно ли вам, что ваша творческая дочь Олечка сбагрила вашу внучку в детский дом, а сама спуталась с женатым мужиком? — не унималась я, — и что все соседи это видят… и что жена этого мужика уже узнала и прибегала ловить ее? А вы в курсе, что Ольга почти не ночует дома...?

От каждой новости Элеонора Рудольфовна бледнела все больше. Наконец, ее глаза закатились, и она со стуком кулём рухнула на пол.

— Убийца! — тоненько и неуверенно заверещал Горшков, с ужасом глядя на меня.

Я подошла к свекрови и потрогала венку на шее, та билась.

Обморок.

Ну и хорошо, пусть полежит, отдохнет, а мы пока порешаем с супругом семейные дела без посторонних.

— Так, — сказала я и повернулась к Горшкову. — Подписывай давай.

— Так нету ручки же, — злобно ответил Горшков и полусвесился с кровати, пытаясь рассмотреть лидочкину свекровь на полу. — Что с матерью?

— Умерла, — улыбнулась я и добавила, — так что ты у нас теперь сиротинушка.

Горшков выпучил глаза и бессильно откинулся на подушки.

— Ручка… ручка… где же ты, ручка… — фальшиво бормоча под нос на манер песенки, я подошла к явно антикварному пузатому шкафу и распахнула его. Дохнуло спертым запахом нафталина и разложившихся сладковатых духов. Барахла там было напихано, дай боже, (пришлось перерыть кучу одежды, штосы постельного белья, какие-то батистовые тряпки, помпоны, полотняные скатерти с вензелями и монограммами), но ручки, увы, не было.

Я вернулась к английскому секретеру темного дерева, инкрустированному то ли малахитом, то ли подделкой под малахит (я склоняюсь к первому варианту), и стала заглядывать во все ящики и ящички. Там все пространство тоже было забито всевозможным хламом, начиная от затертых квитанций и пустых пузырьков от духов, заканчивая жестяными коробками с пуговицами и пухлыми альбомами в обложках из облезлого бархата.

Барахла было очень много. Поэтому я поступила просто — вытаскивала ящички и вываливала оттуда хлам прямо на пол. Минут пять таких упорных поисков, в конце концов, увенчались успехом — на пол выпал обычный школьный пенал с карандашами и ручками.

Вытащив первую попавшуюся, я швырнула ее в Горшкова:

— Пиши, тварь!

— Не буду, — заорал в ответ Горшков, дав петуха на последней ноте. — Ты мать убила и сядешь!

— Ах ты ж, сука! — взбеленилась я. Нервы мои сдали, под руку попалась какая-то увесистая книга, я схватила ее, подлетела к лежащему на кровати Горшку и принялась его лупить, куда видела.

Тот сопротивлялся, но мой гнев был столь сильным, что я лупила и лупила, не разбирая ничего.

Не знаю, если бы рука сильно не устала, я, может быть, даже убила бы его в тот момент. Остановилась только тогда, когда из носа Горшкова обильно полилась кровавая юшка.

— Пиши! — прошипела я, пытаясь отдышаться. Спина была мокрая, руки аж отваливались.

Горшков с ужасом глядел на меня, пытаясь прикрыть голову и лицо парафиновыми руками в багровых разводах.

— Пиши, я сказала! — заорала я и залепила ему оплеуху.

Его голова дернулась.

Горшков взвизгнул, схватил мятый листок и принялся торопливо писать дрожащими руками, постанывая и утирая кровавые сопли тыльной стороной ладони…

Я с отвращением отшвырнула орудие мести — книгу. Она отлетела, ударившись об стенку и упала, раскрывшись. Оттуда вывалились старые фотографии и какие-то письма, бумажки.

Пока Горшков карябал заявление о разводе, я подошла к барахлу и брезгливо поворошила носком ботинка. Фотографии были в ужасном состоянии, словно по ним прошла рота солдат в грязных сапогах. Я присмотрелась — на одном из выцветших фото, явно свадебном, в длинной пышной фате и веночке из листьев, было лицо Лидочки Горшковой, только очень-очень молодое. Рядом, нежно держа ее за руку, сидел такой же молодой, лопоухий парень.

И это был не Горшков.

Я схватила все выпавшие бумажки и фотографии, пихнула кучей в сумку, и развернулась к Горшкову с недоброй улыбкой…

Из подъезда я вышла, продолжая злобно улыбаться.

В моей старенькой дерматиновой сумочке с потертой ручкой лежало заявление гражданина Горшкова В.А. на развод с гражданкой Горшковой Л.С., а еще странная фотография.

Глава 8

— Вот, полюбуйтесь! — я помахала изрядно измятым листком перед лицом Риммы Марковны. — Валерий Анатольевич Горшков подписал заявление на развод! Лично!

— Да ты что? — удивилась она, — как это тебе так удалось?

— Я была убедительна, — скромно сказала я и не стала вдаваться в излишние подробности.

Мы сидели с Риммой Марковной на кухне. Теплый вечер осторожно заглядывал в распахнутое окно, мягко шевелил занавески. Со двора то и дело раздавались азартные возгласы, смех — там соседские мужики вовсю играли в домино. Сверху, с балкона над нами, слышался строгий методичный голос Норы Георгиевны, она воспитывала Лёлю. Откуда-то сбоку лилась мелодия из передачи «В мире животных», там смотрели телевизор. Снизу доносились сладкие клубничные ароматы — соседка Наталья варила варенье. Ну, а мы просто сидели на кухне и мирно лепили пельмени.

Лепка пельменей, вместе с медитациями и вязанием крючком, считаются в буддизме идеальными способами, улучшающими карму практически вертикально (эх, если бы только преступники знали этот способ вырваться из колеса сансары...!).

Римма Марковна проворно подхватывала очередной тонюсенький кружочек теста, ложечкой клала туда большой, источающий умопомрачительно-вкусные запахи, луково-мясной комок начинки, и практически одним, неуловимо ловким движением, залепляла все в аккуратненькую розеточку, напоминающую свиное ухо.

У меня получалось не столь расторопно, однако я прилежно старалась.

— А со Светкой что? — задала вопрос Римма Марковна, раскатывая следующий кусок теста, но звонок в дверь не дал мне ответить.

— Сиди, сиди, я сама открою, — велела мне она и поспешила в коридор, на ходу вытирая полотенцем испачканные в муке руки.

С недавних пор Римма Марковна поняла, что вокруг меня периодически творятся занимательные вещи, и, будучи по натуре человеком неуемно-любопытным, не захотела оставаться в стороне, поэтому настойчиво пыталась сунуть нос везде, где только можно.

Я осталась на кухне: меланхолично шлепнула комочек начинки на тесто и принялась осторожно залеплять края, как вдруг бубнящие звуки, которые доносились от входной двери, начали набирать обороты и переросли в ругань.

Со вздохом бросив недолепленный пельмень, я выскочила в коридор. Там, подбоченясь, стояла сердитая Римма Марковна и что-то выговаривала не менее сердитой Элеоноре Рудольфовне.

Капец.

Что-то вечер перестает быть мирным.

Но и скрываться смысла не было, тем более Элеонора Рудольфовна меня уже увидела.

— Вот! — закричала она, и тоже, как давеча я, помахала у Риммы Марковны под носом мятой бумажкой.

Дежавю прямо какое-то.

— Это что? — спросила я (хотя и так было все ясно).

— Заявление! — выпалила Элеонора Рудольфовна и с видом победителя посмотрела на меня.

— Неужели? — покачала головой я, округлив глаза, — вот видите, Римма Марковна, Валерий Горшков настолько аккуратный и ответственный человек, что переписал заявление каллиграфическим почерком и отправил Элеонору Рудольфовну заменить старое. Творческий человек, порядочная семья, что тут и говорить…

Элеонора Рудольфовна побагровела, а я хихикнула (ну, не удержалась, бывает).

— Не паясничай, Лидия, — сказали хором Римма Марковна и Элеонора Рудольфовна, и сердито посмотрели сначала дуг на друга, а потом — на меня.

Ответить мне не дали, так как в полуоткрытую входную дверь юркнула сначала Лёля, а следом за ней явилась и Нора Георгиевна:

— Добрый вечер, соседи, — категорически вежливо поздоровалась она и рентгеновским взглядом прошлась сначала по мне, потом по Римме Марковне и, наконец, остановилась на Элеоноре Рудольфовне. — А я слышу, что-то у вас происходит. У вас все в порядке? Я уже подумала, что эта Ольга вернулась, не приведи Господи.

— Что вам моя Ольга?! — взвизгнула Элеонора Рудольфовна и неприязненно посмотрела на Нору Георгиевну.

Но Нора Георгиевна была опытным бойцом и такими экзерсисами смутить ее было нельзя.

— Ах, так вы и есть маман той испорченной девицы? — сморщила нос Нора Георгиевна и демонстративно посмотрела на нее поверх очков, с явным осуждением.

А Лёля грозно тявкнула и быстро спряталась за мою ногу.

— А что же Вы отпрысков-то не воспитываете, как полагается советскому человеку? — сурово нависла она над лидочкиной почти бывшей свекровью. — Неудивительно, что здесь не квартира, а кардибалет получился.

— Не смейте! — взвизгнула Элеонора Рудольфовна. — И вообще, вы кто еще такая?! Я вообще-то не к вам пришла, а к этой …!

— Па-а-а-звольте! — менторским голосом отчеканила Нора Георгиевна, перебивая, — У нас свободное советское общество и порядочным людям можно ходить, где угодно! Я услышала шум и пришла полюбопытствовать, кто здесь нарушает общественный порядок! Имею полное право! И не вам мне указывать, что делать!

Элеонора Рудольфовна не нашлась, что ответить, и только хватала ртом воздух.

— А раз уж вы являетесь родительницей столь непутевой дочери, то извольте выслушать претензии от лица всех соседей! — продолжила напирать Нора Георгиевна, безапелляционно, — соседку снизу ваша дочь трижды заливала, ребенка своего не воспитывала, по ночам пела отвратительно громким голосом и не давала спать соседям!

— Она певица, — попыталась вякнуть Элеонора Рудольфовна, правда неубедительно.

— Это сейчас так называется? — сильно изумилась Нора Георгиевна и сообщила Римме Марковне громким отчетливым шепотом:

— Представляете, Римма Марковна? А вот в наши времена девиц подобного поведения совсем по-другому называли, и в порядочное общество обычно не приглашали, ибо моветон.

— А у нас их называли лоретками, — вспомнила и себе Римма Марковна, поблескивая от радостного любопытства глазами.

— Я на вас в суд подам! — закричала Элеонора Рудольфовна не своим голосом, — за клевету!

— А где тут клевета? — удивилась Нора Георгиевна. — О том, что к вашей дочери женатый мужчина регулярно ходит, все соседи знают. Не единожды видели, знаете ли. А недавно и его супруга приходила, разбираться. Можно и ее позвать, она подтвердит!

Элеонора Рудольфовна побледнела и схватилась за сердце.

— Воспитанием Ольги вы совершенно не занимались, дорогуша, — констатировала Нора Георгиевна, осуждающе качая головой.

— А сейчас она свою Светку в интернат сдала, — тут же наябедничала Римма Марковна, с жутко довольным видом.

— Я смотрю, вас из психушки уже выпустили? — не осталась в долгу Элеонора Рудольфовна.

Римма Марковна побагровела… в общем скандал набирал обороты, вовсю.

Обо мне все давно забыли.

Я лишь успевала переводить взгляд с одной дамы на другую.

— Так, а что это здесь происходит? — в дверях появился раздраженный Иван Тимофеевич, а я мысленно взвыла: позаниматься геометрией теперь уже точно сегодня не выйдет.

— Знакомьтесь! — едко ответила Нора Георгиевна и, прищурившись, добавила. — Это мать той непутевой девицы, что регулярно разрушает чужие семьи и заливает соседей снизу. Пришла сюда, так сказать, восстановить справедливость, насколько это возможно…

— А с какой целью Вы здесь шумите? — перебил Нору Георгиевну Иван Тимофеевич, и та недовольно умолкла, бросая взгляды исподлобья на старшего по подъезду.

— Заявление я принесла, — ядовитым голосом сообщила Элеонора Рудольфовна и для наглядности показала сложенный вчетверо листок бумаги.

— Что еще за заявление?

— В милицию! — осклабилась лидочкина бывшая свекровь, — заявление о том, как гражданка Горшкова, Лидия Степановна, напала на мужа, пребывающего в беспомощном состоянии по болезни, зверски избила его и обманным путем выбила заявление на развод!

Римма Марковна ахнула, а Нора Георгиевна вытаращила глаза и даже очки не поправила.

— Это правда, Лидия? — удивленно взглянул на меня Иван Тимофеевич.

— Правда, — пожала плечами я.

— Но как же так? — не мог поверить он.

— Достал он меня, — буркнула я, — дала разок по мордасам, он разнюнился и написал заявление. Не хочу такого мужа. Тряпка какая-то, а не мужик…

— Замолчи! — психанула Элеонора Рудольфовна.

— Еще и в карты на деньги играет, — продолжала очернять светлый образ Валерия Горшкова злобная я. — И на работу ходит только для галочки…

— В каком смысле для галочки? — спросил Иван Тимофеевич.

— На полставки учителем пения в ПТУ он трудится, — продолжала просвещать соседей я. — Я уговорила его подать заявление на развод еще месяц назад, так Элеонора Рудольфовна велела ему забрать.

— Зачем? — удивилась Нора Георгиевна.

— На квартиру эту он претендует, — выложила козырный туз из рукава я.

— Имеет законное право! — зло зыркнула на меня Элеонора Рудольфовна.

На соседей это известие произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

— О нет! — схватилась за голову Нора Георгиевна, — певицу еле-еле пережили, так теперь еще один певец наклевывается.

— Но они супруги, — задумчиво почесал затылок Иван Тимофеевич.

— И что, что супруги! — вызверилась Нора Георгиевна. — Вам хорошо говорить, Иван Тимофеевич, у вас окна на другую сторону выходят. А мы, на этом пролете, опять все ночи подряд сходить с ума будем? Нет уж! Тем более Лида не желает с ним продолжать жить. У нас, слава богу, давно уже не крепостное право, и мнение женщины учитывается наравне с мнением мужчины!

— Подождите, подождите… — попытался утихомирить разбушевавшуюся соседку Иван Тимофеевич. — А что вы там о побоях в беспомощном состоянии говорили?

Он посмотрел на Элеонору Рудольфовну, и та воинственно расправила тщедушные плечи:

— Валерий тяжело болен, — грустно и торжественно сообщила она и сделала театральную паузу.

— А что с ним?

— Перелом, — пустила материнскую слезинку Элеонора Рудольфовна.

— Ага, палец на ноге он сломал, — тут же влезла Римма Марковна, мстительно.

— И что, что палец?! — возмутилась Элеонора Рудольфовна. — У него гипс! Он не может двигаться. А эта… воспользовалась его беспомощным состоянием и напала!

— Угу… дала по мордасам, — проворчала я.

— В общем так, уважаемая, — прекратил балаган Иван Тимофеевич. — Советую вам с заявлением этим не позориться. Ну, придете вы в милицию. И что дальше? Расскажете, как ваша невестка здоровому мужику оплеух надавала, а он испугался? Не смешите людей.

Элеонора Рудольфовна вжала голову в плечи.

— А по поводу развода, — продолжил развивать тему Иван Тимофеевич. — Я скажу вам так: не лезьте. Захотят — помирятся, а нет — разведутся. Они уже не дети, сами все решат, без вас.

Элеонора Рудольфовна вскинулась в попытке что-то сказать, но ей не дали:

— И с квартирой этой у вас ничего не выйдет! — припечатал Иван Тимофеевич. — Лично займусь этим.

— А они еще мою комнату в коммуналке отобрали, — влезла Римма Марковна, злорадно. — Там теперь эта Ольга живет. Незаконно, между прочим.

— Разберемся и с этим, — кивнул Иван Тимофеевич. — Ресурсы позволяют.

Когда Элеонора Рудольфовна, наконец, ретировалась, и взволнованные соседи рассосались, Римма Марковна решила долепить пельмени сама. А я сказала, что пошла учить геометрию и уединилась в своей комнате.

Там я достала из сумочки старую фотографию, где Лида Горшкова (хотя тогда она была, вроде, Скобелева) рядом с улыбающимся безусым юнцом.

Лида, Лида, кто ж ты такая?

Что за демонов ты скрываешь в своем прошлом?

Что это за паренек рядом с тобой?

Кто же ты, Лида?

И чем дольше я смотрела на эту странную фотографию, тем отчетливее понимала, что надо ехать в Красный Маяк…

Глава 9

— Ты прогуляла собрание! — голос Зои Смирновой зазвенел от негодования. — Почему ты не пришла вчера вечером, Лида? Ты же обещала!

— Разводилась я, уж извини, — буркнула я (черт, забыла!).

— В смысле разводилась? — удивилась она. — Что ты выдумываешь?! Вы заявление давно подали, я помню. И что, только сейчас вас развели?

— Да нет, Горшков заявление потом забрал, так что не развели еще, — вздохнула я.

— Ты меня совсем запутала, — пожаловалась Зоя и подошла к окну. — Ужас какой, у тебя же фикус бедненький совсем засох. Так развели или нет?

— Еще нет, — покачала головой я и взвесила очередную кучку бумаг в руке, черт, многовато опять набросали. — Я вчера домой к Горшку ходила, чтобы он заявление заново написал.

— Эвона как, — вытаращилась Зоя и принялась поливать фикус из аллочкиной вазы с пожухлыми цветами. — Вот ты героическая, Лидка. Я бы ни в жисть не поперлась к свекрови в кубло, особенно за разводом. Это же верная погибель, вплоть до рукоприкладства.

Я тяжко вздохнула. Эх, Зоя даже не представляла, насколько она сейчас была близка к истине… практически близка.

— Расскажи, — прицепилась Зоя с горящими глазами. — Как ты с ними повоевала?

Я только раскрыла рот, как дверь распахнулась и вошел Иван Аркадьевич. Его давно не было видно, после той проверки, он недели через полторы ушел в отпуск.

— Развлекаетесь в рабочее время? — вроде как дружелюбно спросил Иван Аркадьевич, но Зоя мигом дезертировала из кабинета, бросив и фикус, и меня, предательница.

— Да нет, — развела я руками, — Зоя ругать приходила, что я собрание пропустила вчерашнее.

— Это где пропаганда по Олимпиаде? — уточнил Иван Аркадьевич и покачал головой. — Нехорошо, Лидия Степановна. Собрания посещать надо. Тем более кандидату в члены Партии.

— Виновата, — покаялась я, правда без особого раскаяния.

— Как тут дела обстоят? — задал главный вопрос Иван Аркадьевич, нимало не поверив в мой условно-виноватый вид.

— Да нормально все. — ответила я. — Вроде бы.

— Нормально? — с каким-то непонятно веселым задором переспросил он, пристально взглянув на меня. — Нормально, говоришь?

— Ну, да… — протянула я и для убедительности похлопала ресницами.

Что-то мне его поведение не сильно понравилось. Но выяснять не стала. Захочет — сам расскажет. Это же он специально сейчас туману напускает, чтобы я выпрашивать начала, а он за это с меня что-то стребует. Знаем, проходили. Еще в той, прошлой жизни.

В общем, промолчала я.

А после обеда с работы я отпросилась.

И сейчас бежала по оживленному проспекту в институт сдавать документы.

Иван Аркадьевич мое решение поступать в педагогический решительно осудил, так как в этом случае целевое направление мне было не положено. Закон такой. В мою способность поступить самостоятельно Иван Аркадьевич категорически не верил. Да и я, кстати, тоже сильно сомневалась. Но душа требовала, и я повелась, так сказать, по зову сердца.

Кузница высококвалифицированных советских педагогических кадров располагалась в старом графском особняке, выполненном в легкомысленном стиле рококо. Поежившись под неодобрительными взорами бородатых мраморных титанов, которые мало того, что дресс-код советского учителя отнюдь не блюли, так вдобавок были плотно окружены гроздьями голозадых херувимов и нахально выставляющих напоказ свои бубенцы серафимов.

Очевидно, во всем этом был какой-то высший идеологический смысл, я не уловила. Или же всем было пофиг. Тем не менее, толкнув массивную дверь, я очутилась в святая святых.

По ушам ударил веселый и суетливый шум. Здесь царили азарт и молодость. Все куда-то бежали, торопились, переговаривались и были ужасно заняты. Понять что-то в такой суматохе было невозможно. Никаких табличек или информационных баннеров в помощь абитуриентам не предлагалось.

Я поймала за рукав какого-то тощего прыщеватого очкарика и попыталась узнать, где тут находится секретарь приемной комиссии. Очкарик пробормотал что-то невразумительное, его кадык укоризненно дернулся, и он махнул рукой вроде как влево.

Я доверчиво пошла, куда послали, но, в результате долгого и путанного пути, вышла к лабораториям. Во всяком случае оттуда сильно несло химреактивами. В подтверждение моей версии распахнулась дверь одного из кабинетов и оттуда выскочили две девушки в белых халатах с разноцветными химическими пятнами и с дырками от кислот. Одна в ведре тащила толстого кролика с измазанными пятнами зеленки ушами. Вторая бежала за ней с тетрадкой и что-то критически выговаривала. На меня они не обратили решительно никакого внимания и мой окрик проигнорировали (или не услышали).

Пришлось возвращаться тем же путем. Дойдя до знакомого вестибюля, я повернула вправо. Поплутав в суматохе по коридорам, я, наконец-то, нашла секретаря, которому полагалось сдавать документы.

Перед обитой черным дерматином высокой строгой дверью, украшенной крупными латунными заклепками, стояла небольшая стайка робеющих юношей и девушек, большинство очень деревенского вида. Все они были не сильно моложе Лиды Горшковой, и я сделала вывод, что это будущие заочники и мне именно сюда.

Будущие заочники по очереди боязливо, с опаской, заходили в кабинет. В руках они держали бумажки. Когда подошла моя очередь, я тоже вошла в заветную дверь и поздоровалась.

— Здравствуйте, — утомленно ответила мне немолодая дама сильно средних лет, в роговых очках с толстыми стеклами и блузке с высоким глухим воротничком, украшенным жабо. — Документы давайте.

Я протянула свою стопочку.

Дама ловким движением пролистала их и с задумчивым видом остановилась примерно на средине:

— Спортом каким занимаетесь? — вяло поинтересовалась она, что-то отмечая в увесистом гроссбухе.

— Зарядку по утрам делаю, — чистосердечно призналась я. — Приседания и наклоны.

— Ясно, — равнодушно буркнула дама и продолжила листать мои бумаги:

— Где работаете?

— В депо «Монорельс», в конторе, — дисциплинированно ответила я.

— А в педагогический зачем поступаете? — ее брови-ниточки неодобрительно подпрыгнули.

— Я предложила новый способ оценки профессионального выгорания работников у нас на производстве. Для последующей коррекции. Анкеты уже собраны. Но для обработки и правильной интерпретации необходимы знания психологии. А где, как не в нашем пединституте ее изучают, — отбарабанила я заранее заготовленный ответ.

— Хм…, — поправила очки дама и продолжила флегматично листать.

— У вас есть рационализаторские предложения? — и ее брови-ниточки одобрительно поползли вверх.

— Да, — скромно сказала я.

— Однако, — интерес дамы поднялся на градус выше. — А на какой факультет вы хотите поступать?

— На начальное образование. Или на дошкольное, — бодро ответила я.

— Железнодорожный техникум. И аттестат с тройками, — вздохнула дама. — Вы уверены?

— Да, — кивнула я, — я готовилась.

— Ладно, — сказала дама и задумалась.

Я молча ждала, что она скажет.

— Смотрите, Лидия, — наконец изволила поднять глаза на меня дама, — На дошкольный в этом году самый большой конкурс. Вы же, я надеюсь, в курсе, что у нас по районам через год открывают восемь детских садов и потом еще пять. И запрос на воспитателей повышен. Большинство идет по целевым направлениям. И у них педстаж. Вы можете не поступить, честно вам говорю. Теперь, что касается началки. У нас чистого начального нету. Есть четыре группы: начальное с музыкой, начальное плюс ИЗО, начальное плюс физкультура и начальное плюс филология. Со спортом все понятно, а с рисованием и с музыкой у вас как? Дипломы или грамоты есть? Музыкальная школа? Художественная? Победы в конкурсах?

Я зависла. Как рисует Лида Горшкова я вообще не знала, я сама в той жизни могла нарисовать только котика, да и то схематично. С пением у Лиды связан только почти бывший супруг. Поет ли сама Лида проверять не хотелось. Грамот точно нету. Выходит, остается мне только филология.

— Филология, — осторожно сказала я и просительно посмотрела на даму.

— Это филология для начальных классов, — уточнила дама, на всякий случай. — Но вы же понимаете, что и здесь тоже нужны подтверждающие документы. Это не обязательно, но у вас диплом с тройками. Вы стихи, может публиковали? Рассказы?

— Я веду колонку для женщин, в нашей газете! — обрадовалась я. — Могу принести характеристику.

— Так это вы? — разулыбалась дама, с уважением, — а я читаю эту рубрику, читаю. Очень интересно.

Я тоже улыбнулась.

— Вот что, — сказала дама серьезно, — я принимаю документы, пишите заявление. Вот образец. А рекомендацию из газеты и обязательно все вырезки со статьями приносите, к примеру, завтра. Лучше в это же время.

Я обрадовалась, что все так хорошо разрулилось. Почему-то в том, что я поступлю без проблем, я теперь была уверена почти на сто процентов.

— Кроме того, я скажу Мирре Соломоновне, это наш педагог по общей психологии, доктор наук, профессор, что у вас есть рацпредложения и конкретный интерес к психологии. Думаю, ей будет любопытно. Тем более, она председатель экзаменационной комиссии, — сообщила мне дама.

— Спасибо большое! — восхитилась таким удачным решением я. — И вот еще…

Я аккуратно положила на столе перед милой дамой четыре брусочка разных сортов мыла, все в новой упаковке, отпечатанной у Ивана Тимофеевича в типографии.

— Что это? Вы что! — изобразила возмущение дама, но глаза блеснули радостно, и она мыло сцапала и принялась рассматривать.

— Это — опытный образец, — невозмутимо ответила я, — раз вы интересуетесь моей рубрикой в газете, то просто обязаны попробовать это мыло-скраб. Для статистики нужно.

— Ну раз для статистики… — благодарно протянула дама, с жадным интересом рассматривая презент, — Жду вас завтра, Лидочка.

Домой я летела окрыленная.

— Ужасные у тебя соседи, Лидия! — возбужденно заявила мне Римма Марковна, когда я вошла на кухню.

— Кто? — удивилась я.

Странно. Из всех соседей, в принципе, только Наталья любила ввернуть крепкое словцо, да старушки-веселушки, порой, проявляли чересчур неуемное любопытство. А так-то остальные, вроде, очень даже все приличные. Хотя, может, Вадик что учудил? Ну, музыку там громко слушал, или торопился-бежал и не поздоровался?

— Да кто же? — повторила я, встревоженно.

— Нора Георгиевна, — осуждающе покачала головой Римма Марковна и со стуком поставила передо мной на стол тарелку с источающими божественный аромат голубцами.

— Что случилось?

— Мы разругались, — торжественно сообщила Римма Марковна и неодобрительно поджала тонкие губы. — Навсегда.

Я только вытаращилась, не зная, что тут сказать.

— Ты представляешь, Лидия, эта странная женщина сказала, что проза Бальмонта — вялая и напыщенная! — слишком громко и отчетливо сообщила Римма Марковна мне, почти высунувшись в открытое окно и повернувшись ко мне спиной. — Ихес-тухес!

— Я все слышу! — мгновенно прокричала с балкона третьего этажа Нора Георгиевна (в засаде она там сидела, что ли?). — Лидия Степановна, если эта ваша соседка не в состоянии осмыслить семантических границ его провальной риторики, то и не надо делать такие заявления перед приличным обществом!

Я тихо хрюкнула: вспомнила популярный в моем времени анекдот «Сидели, выпивали, драка началась после слов: «Семантика этюдности в прозе Пришвина неоднозначна».

Блин, если бы я тогда только знала, чем это все обернется.

— Безликий наборщик он! — продолжала на весь двор оглушительно добиваться справедливости Нора Георгиевна, с негодованием, — И проза его, и поэзия! Вы только послушайте, Лидия, и сами убедитесь: «завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне…»…

— А как же тогда это?! Как?! — вскричала обиженная Римма Марковна, решительно перебивая соседку самым невоспитанным образом, и вдруг, перейдя практически на колоратурное сопрано, громко и заунывно продекламировала, — «звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит…».

Куда там звук зурны дозвенел, я не дослушала, так как раздавшийся звук дверного звонка прервал вечер томных мадригалов и высокой поэзии.

С невероятно радостным облегчением я бросилась к входной двери, открывать.

И тут моя улыбка угасла.

В дверях стояла Юлия Валеева, со смущенным видом, и с чемоданчиком. И она держала за руку Светку.

Глава 10

— Здравствуйте, — широко улыбнулась Светкина «мачеха». — А мы вот к вам…

— В смысле? — опешила я.

— Поздоровайся с тетей Лидой, Светланочка, — фальшиво строгим голосом велела она Светке, проигнорировав мой вопрос.

— ЗдР-Р-Расти, — послушно повторила Светка с видом благовоспитанного ребенка, но потом не удержалась и показала мне язык, — Бэээ-э-э!

— Ну вот видите? Видите?! — горестно всплеснула руками Юлия, — Это же абсолютно неуправляемый ребенок!

— Вижу, — кивнула я, — дальше что?

— Ну вот… — бодренько начала объяснять Валеева, но, наткнувшись на мой тяжелый взгляд, скисла.

Вот так мы и стояли: я мрачно молчала, Валеева молчала сконфуженно, а Светка молчала, потому что была занята — сосредоточенно ковыряла в носу.

Наше коллективное молчание нарушило появление Риммы Марковны:

— А я думаю, кто это к нам пришел? — сказала она возбужденным голосом (еще не успокоилась от перепалки с Норой Георгиевной).

— Добрый день! Добрый день, — расцвела широкой улыбкой Юлия, — а я вам тут Светланочку привела. Чтобы вы сами не ходили, не утруждались.

Я вытаращилась на нее, обалдев окончательно.

— И вещи вот все, в чемоданчике, — продолжила заливаться соловьем Валеева уже перед Риммой Марковной. — Все перестиранное и переглаженное. А носочки я в боковой кармашек сложила, там и гольфики по цвету разложены, они с помпончиками…

— Так, — мрачно сказала я и Юлия испуганно умолкла. — Вы адресом, случайно, не ошиблись, гражданочка? Забирайте своего ребенка и валите отсюда, или я сейчас милицию вызову.

— Но как же... — растерялась Валеева и умоляюще посмотрела на Римму Марковну.

— Лидия! — строгим голосом сделала мне замечание Римма Марковна. — Мы об этом с тобой говорили. Девочку нужно забрать, не гоже ей в интернате жить. Ничего хорошего из этого не выйдет!

— Конечно! — лучезарно заискрилась Валеева и обратилась ко мне, — вот видите! Вы слушайте, Лидия, что вам старшие говорят.

Я молчала и смотрела на весь этот цирк исподлобья. Пауза затягивалась.

— Лидия? — неуверенно сказала Римма Марковна, осознав, что явно перегнула палку.

— Неужели у вас черствое сердце? — со слезами на глазах привела убийственно логичный аргумент Валеева.

— Вон отсюда! — рявкнула я (достали меня все).

— Лидия! — возмутилась Римма Марковна.

— Лидия! — возмутилась Валеева.

— Сейчас за ногу с лестницы спущу! — гаркнула я.

— Прекрати! — вспылила Римма Марковна, гневно.

— Вы не посмеете! — еще больше возмутилась Валеева.

— Доказать? — психанула я и шагнула к ней.

— Убивают! — заверещала Валеева тоненьким голосом, правда неубедительно, и умоляюще посмотрела на Римму Марковну.

— Лидия! Не вздумай! — закричала Римма Марковна.

А Светка просто взяла и заревела.

Замолкли мы все одновременно. Светка сидела на полу и ревела, ревела, раскачиваясь, с подвыванием. Слезы ручьями бежали по щекам.

— Деточка, ну, что ты, что ты… — забормотала Римма Марковна, опускаясь перед ней на пол, — не плачь, маленькая, не плачь, хорошая! Все будет хорошо. Вот мы сейчас с тобой пойдем к бабушке Римме. Бабушка Римма голубцов настряпала. Со сметанкой. Вкусненько-вкусненько. Ты же любишь голубцы?

— Нет! — прорыдала Светка, размазывая слезы по лицу.

— Ну и ладно! — согласилась Римма Марковна. — Зачем нам эти голубцы. Мы котлеток тебе сейчас нажарим. Котлетки вкусненькие… и зайца твоего мы сейчас найдем. Ты же помнишь своего зайца? Он ждет тебя, а ты не идешь и не идешь…

— Где мой заяц? — заинтересовалась Светка сквозь слезы.

— Так в комнате он, — доверительно сообщила ей Римма Марковна, понизив голос, — только не говори никому, ладно?

Светка неуверенно кивнула, и тревожно посмотрела на меня.

— Тогда давай руку и пошли искать?

Светка вжала голову в плечи, еще раз взглянула на меня, крепко схватила Римму Марковну за руку, и они ушли в квартиру.

Мы остались с Валеевий один на один.

Увидев мой сатанеющий взгляд, Валеева ойкнула, бросила чемодан и почти кубарем слетела по ступенькам вниз. Хлопнула дверь подъезда, и я осталась в прохладной тишине одна.

Это просто свинство, какое свинство!

Я с силой втянула воздух сквозь сжатые зубы и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться.

Вышло не так, чтобы очень...

Я решительно ворвалась в квартиру. Из кухни доносилось задорное сюсюканье Риммы Марковны, ей вторил детский смех.

Мне же было не до шуток. Совсем не до шуток.

Мало того, что мне здесь не нужен ребенок. Даже свой ребенок. Тем более чужой. Тем более — ребенок семейки Горшковых. Тем более, при живых родителях, бабушках, дяде. Тем более, когда мне его вот так нагло втюхивают, даже не спрашивая моего мнения!

Чеканным кавалерийским шагом я вошла на кухню.

Римма Марковна мешала тесто на оладушки, Светка сидела с ногами в моем любимом кресле и ела мои любимые голубцы.

— Так, — сказала я спокойным голосом (ну, почти спокойным, в общем, какой получился, таким и сказала). — Сейчас я пойду к Ивану Тимофеевичу, позвоним участковому. Составим акт и вернем ребенка родителям или в органы опеки и попечительства.

Римма Марковна возмущенно вскинулась.

— А с вами, Римма Марковна, у меня будет отдельный разговор, — процедила я, — чувствую, загостились вы тут. Иван Тимофеевич обещал помочь решить ваш вопрос с комнатой. Заодно и порешаем, что с вами дальше делать.

— Лида…! — охнула Римма Марковна и схватилась за сердце.

Проигнорировав все эти примитивные манипуляции, я пошла к соседям, аккуратно обойдя чемодан, который сиротливо продолжал стоять на лестничной площадке.

Увы, Ивана Тимофеевича дома не оказалось, они с супругой укатили в гости к приятелям. Дверь открыла его дочь, Катя. Она училась в Москве на архитектора, и сейчас приехала домой на каникулы. Я попросилась позвонить.

Пока обменивались с Катей приветствиями, меня осенила мысль — вызвать участкового успею всегда, нужно сначала позвонить Валееву. Вдруг он вообще обо всем этом ничего не знает. При всей своей любви к красивым женщинам, Светкин отец показался мне человеком серьезным.

Я набрала номер.

— Алло, — прозвучал в трубке знакомый баритон.

— Василий Павлович? — на всякий случай спросила я (черт, ненавижу имя Василий!) — Это Лидия Горшкова.

— Лидия? — удивился Валеев. — Что случилось?

— Как что? Только что ваша супруга Юлия привела Свету ко мне домой, с вещами. Бросила ее и ушла. Вы в курсе?

— Но вы же сами предложили, чтобы она пожила немного у вас, — растерянно ответил Валеев, — Мы с Юлей сегодня ночью уезжаем в круиз, на юг, там довольно сложная логистика, ребенку без акклиматизации в таком возрасте будет некомфортно…

— А я тут при чем? — начала закипать я. — Ничего я никому не предлагала. Ваша супруга зачем-то вам врет.

— Но… — попытался что-то там вякнуть Валеев, но я перебила.

— Василий Павлович! — рявкнула я в трубку. — Извольте забрать ребенка. Мне безразлично куда — к себе, к Ольге, в детский дом… я вам не нянька, и решать ваши проблемы не намерена! Тем более таким образом!

— Я сейчас приеду, — сказал Валеев, — через полчаса буду. Адрес же на Ворошилова?

— Да, — ответила я, — дом номер…

— У меня записано, — перебил Валеев, — Ждите.

Я вернулась домой. Чемодан так и стоял перед входной дверью.

Римма Марковна со Светкой сидели у нее в комнате на полу и читали книгу. Я прислушалась: «звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит...», — заунывным голосом тянула Римма Марковна. Светка увлеченно баюкала зеленого зайца и семантические границы поэзии Бальмонта не оспаривала.

Я решила отложить разговор с Риммой Марковной на потом. Сперва разберусь со Светкой и ее творческими родственниками.

Валеев приехал даже раньше — минут за пятнадцать — двадцать.

Это оказался красивый мужчина средних лет с чуть резковатыми чертами лица, выгодно оттененными благородной сединой, в добротном костюме. Да уж, теперь понятно, почему все эти демонические Олечки-Юлечки так его любят.

— Лидия Степановна, — сразу взял инициативу на себя он, как только вошел в дверь. — Приношу извинения за это досадное недоразумение…

— Что вы, что вы, — злобно сощурилась недоброжелательная я, и крикнула в комнату, — Римма Марковна! Ведите Свету! Быстрее! Тут за ней папа приехал!

Речитатив про звуки зурны испуганно смолк, через мгновение из-за двери выюркнула Римма Марковна и преданными глазами пуделя уставилась на меня:

— Светочка играет, — сообщила она тихо, и добавила. — с зайчиком.

— Прекрасно, — сказала я, закипая, — давайте Свету, зайчика, и что там еще. Василий Павлович торопится.

Римма Марковна долгим умоляющим взглядом посмотрела на Валеева.

— Лидия Степановна.., — осторожно начал Валеев.

— Нет, — покачала головой я. — И вам нет, Римма Марковна. Все. Лимит моего терпения исчерпан. Василий Павлович сейчас забирает Свету и едет домой. А Римма Марковна собирает свои вещи и возвращается в переулок Механизаторов…

— Но мою комнату незаконно заняла Ольга! — воскликнула Римма Марковна, всплеснув руками.

— Значит — в богадельню! — неумолимо отрезала я. — Позвоню сейчас Роберту, он отвезет вас. Только собирайтесь быстро, неудобно парня ночью беспокоить.

По щекам Риммы Марковны покатились слезы.

— Римма Марковна, я жду.

Старушка, сутулясь, пошаркала в свою комнату, за Светкой.

— Ну зачем вы так, Лидия Степановна… — попытался попенять мне Валеев.

— Вас это не касается, Василий Павлович. — отрезала я, — дела семейные. Вам бы со своей женой разобраться… если она вашего ребенка вот так вот, первому встречному человеку бросает, то что же дальше будет…?

— Но вы же не первый встречный, — не согласился Валеев, — вы — тетя Светы.

— Неродная, — уточнила я, — более того, мы с Горшковым заявление на развод подали, так что уже через месяц я мечтаю оказаться от всей этой семейки максимально подальше.

Валеев хмыкнул понятливо.

— И Светка, увы, тоже входит в эту категорию, — подытожила я, — уж простите.

— Светочка уснула, — тревожным шепотом сообщила Римма Марковна, возвращаясь из комнаты.

— Так будите, — непримиримо отрубила я.

Римма Марковна с Василием Павловичем обменялись тревожными взглядами.

— Лидия Степановна, — сделал последнюю попытку Валеев, — Римма Марковна, как я понимаю, согласна присмотреть за Светой, пока мы уедем, это всего двадцать три дня. Не так много. Вам Света не доставит хлопот…

— Не доставит, — согласилась я, — потому что у меня дома она не останется. А если ваши интересы с Риммой Марковной так совпали, то почему бы вам не пустить Римму Марковну пожить у себя в квартире этот месяц, заодно и за Светкой присмотрит, пока вы круизы совершаете? Но в богадельню потом сами ее отвозите.

Римма Марковна всхлипнула.

— Лидия Степановна, — сказал Валеев, — у меня скоро поезд, я уже опаздываю. Давайте поступим так: я заплачу вам за месяц, вы посмотрите за Светой, а потом я приеду и заберу ее? Хорошо? Ну, раз уж так получилось, извините. Я уже просто не успею пристроить Свету до отправления поезда. Пожалуйста, войдите в мое положение…

— Нет, — отрезала я.

— Дам сто пятьдесят рублей, — сказал Валеев.

— Нет, — покачала я головой.

— Двести пятьдесят

Я указала рукой на дверь.

…

В общем, сторговались на четыреста (да, вот такая я жадная) и что за Светкой будет присматривать Римма Марковна. Ровно двадцать четыре дня (один день, гад, вымутил на форс-мажор). Я заставила написать Валеева расписку при свидетелях, что он оставляет Свету у меня.

Я уже заканчивала пересчитывать деньги, когда Валеев торопливо ушел. Римма Марковна укрылась у себя в комнате и старалась лишний раз мне на глаза не попадаться.

Я злобно и пакостливо ухмыльнулась и пошла переодеваться.

Следующим пунктом моего плана был городской драматический театр (вроде правильное название, не была еще там, не знаю). Пора подоить демоническую Олечку. Или же поспособствовать воссоединению семьи — мне без разницы…

Глава 11

Театр был уныл и провинциален, зато сцена сразила. Насколько я поняла, шла генеральная репетиция к какому-то концерту. Декорации с яростно-народным размахом изображали бескрайнее пшеничное поле, на котором два кроваво-красных комбайна собирают урожай. Сверху, средь нарисованного голубого неба в пузатых тучках, большими кровавыми буквами рдела лаконичная надпись:

ХЛЕБ — ВСЕМУ ГОЛОВА!

Посереди сцены царил колоссальный сноп, увитый гирляндами из бумажных цветов, вокруг которого и разворачивалось основное действо. Рядом со снопом стояла толстая тетка в цветастом сарафане и что-то пела невозможно высоким голосом, от которого закладывало уши и хотелось сглотнуть (увы, слов я не разобрала).

Только я вошла в зал, как тут же из-за кулис на сцену лихо выскочил мужик в блестящем зеленом одеянии с густо нашитыми сверху колосьями и в лосинах поросячье-телесного цвета (честно скажу, я сперва даже решила, что он вообще там голый). Метнув в зал горсть зерна, мужик этот проскакал вокруг снопа раза два, и вдруг горестно возвопил, умоляюще протягивая руки то к залу, то к снопу; я попыталась прислушаться, но тут оркестр грянул что-то яростно-народное, и я чуть не оглохла.

Мужик, то похохатывая, то с причитаниями, еще немого пометался по сцене и ретировался обратно за кулисы, еще раз щедро швырнув зерна напоследок. Следом за ним убежала и тетка в сарафане, напевая что-то яростно-народное.

Затем на сцену выскочили две девушки тоже в сарафанах и красных косынках и, держась за руки, весело запели, по очереди:

— Хлеба к обеду в меру бери!

— Хлеб — драгоценность, им не сори!

Следом, с лихими плясовыми коленцами, появились раскудрявые парни в сапогах и косоворотках и задорно подхватили:

— Мелиорация — дело всенародное!

Потом выбежало еще много-много девушек, но уже без косынок, зато в веночках. Они стремительно изобразили двойной хоровод вокруг снопа и грянули что-то типа:

— Тру-ля-ля! Тру-ля-ля!

Так вот, демоническая Олечка была среди тех, что в веночках!

Честно говоря, я обалдела. Почему-то я думала, что Светкина непутевая мамашка — должна, как минимум, стоять возле снопа. А она даже не во втором составе. Ну, ладно. Но то, что у нее уровень «тру-ля-ля» — окончательно похоронило мою веру в высокое искусство, или я чего-то в этой жизни не понимаю.

Ладно, пусть.

Дождавшись, пока грустный мужчина с невозможно еврейскими глазами и в куцем пиджачке скомандует перерыв, я скользнула в боковой коридор, где располагались гримерки. И тут статус Олечки меня окончательно добил — она делила гримерку с еще полтора десятками девиц всевозможного возраста и весовых категорий.

Когда я вошла, суета там стояла как в конюшне перед скачками во время Эпсомского Дерби. Стараясь дышать через раз, я лавировала промеж потных актрис, хлопотливых костюмерш, нервных гримерш и одного поддатого электрика в синей спецовке, который бросал на полураздетых девиц умильно масляные взгляды.

Наконец я добралась до противоположного края и обнаружила там демоническую Олечку, которая переругивалась с тщедушной девицей в красной косынке. Не знаю, в чем суть конфликта, но судя по всему, девица была настроена крайне решительно и уступать явно не собиралась.

— Это подарили мне! — разорялась она, перетягивая к себе вялый рассыпающийся букет гладиолусов. — Альфред подарил!

— Мне! Отдай! — закричала Олечка, но девица не отдавала.

— Дура!

— Сама дура!

— Старуха! На пенсию иди! — неосмотрительно крикнула девица, и разобиженная Олечка яростно выхватила несчастные гладиолусы из рук соперницы, швырнула на пол и принялась неистово топтаться.

— Вот тебе! Вот! Лахудра!

Народ в гримерке, почуяв скандал, завис, на секунду разговоры стихли, но, не увидев ничего сверхэпатажного, суета забурлила, как обычно. Видимо здесь такие разборки были вполне обычны.

— Я все расскажу Альфреду! — напоследок выдала столь несправедливо униженная девица и предпочла тут же быстро ретироваться.

Олечка же жаждала взять позиционный реванш, она сорвала веночек с головы и злобно метнула его в соперницу. Но веночек был кособоким, что значительно скорректировало траекторию полета, поэтому он угодил в поддатого электрика, который воспринял это как знак и тут же полез знакомиться.

Отмахиваясь от надоедливого электрика, Олечка внезапно увидела меня. Ноздри ее гневно раздулись:

— Ты! — закричала она и ринулась ко мне, оттолкнув беднягу электрика.

Я даже испугалась, думала, она меня сейчас бить начнет.

— Воровка! — закричала демоническая Олечка, приближаясь, — Ребенка моего украла!

Разговоры стихли моментально, и абсолютная тишина накрыла гримерку. На меня со жгучим любопытством уставились полтора десятка жадных до зрелищ бабских взглядов.

— Ольга! — очень громко и торжественно сказала я, — твоя дочь у меня дома. Василий Павлович привел. Можешь забирать. Тебе ее сюда привести или ты сама заберешь?

Олечка аж поперхнулась воздухом, и цвет ее лица стал багрово-багровым.

— И чемоданчик со Светочкиными вещами собран, — неумолимо продолжила я, — все перестиранное-переглаженное… и носочки с помпончиками тоже.

Демоническая женщина икнула и, нервно озираясь, схватила меня за рукав и потащила к выходу, по дороге огрызаясь на чересчур заинтересованных остальных демонических женщин и по совместительству коллег по высокому искусству.

Мы очутились в каком-то закутке, судя по запахам — курилка.

— Ты что! — зашипела Олечка и выдала резюме, — ты тварь!

— Будешь обзываться — схлопочешь по морде, — меланхолично ответила я и вполне доброжелательно улыбнулась.

Видимо улыбка у меня вышла не очень, так как Олечка резко сдулась.

— А теперь по делу, а то мне некогда, — отчеканила я. — Твой ребенок у меня, на Ворошилова. Супруга твоего Валеева привела. Так что иди забирай или я сейчас ее сюда приведу. Надоели вы мне. Все.

— В смысле забирай? — явно струхнула Олечка и заискивающе добавила. — Я не могу.

— А мне фиолетово, — пожала плечами я, — твой ребенок, ты и занимайся.

— Но у меня гастроли! — тряхнула волосами Олечка, и ресницы ее взволнованно затрепетали. — Месяц по области, а потом две недели в соседней. И вообще, я живу в искусстве, а это — ночные концерты и спектакли, мне некогда ребенком заниматься!

— Это твои проблемы, — не повелась я.

— Лида, ну, забери, — заныла демоническая Олечка, — у тебя своих детей нет, да и старая ты уже рожать, пустоцветом зря живешь, а так хоть Светлана будет. Это же хорошо, когда есть дети.

— Братика Валеру попроси, пусть заберет, — не поддалась на манипуляцию я, — и мамашку свою.

— Мать эгоистка, — скривилась Ольга, вытащила папиросу и прикурила, с четвертой попытки. — А Валерка идиот.

— Так что, органы опеки вызывать? — поинтересовалась я, равнодушно.

— Нет! — всплеснула руками Олечка, — не надо! Прошу тебя!

— Так сама забирай, — вернулась на второй круг я. — При живых родителях ребенок — сирота.

— Лидочка, дорогая, — вдруг заюлила демоническая женщина, — я же к тебе всегда хорошо относилась…

— Угу, например, квартиру разнесла и на кухне нагадила, — согласно кивнула я и переспросила, — так тебе лучше ее сюда привести?

— Лида! — демоническая Олечка упала на колени, заламывая руки, и безудержно горько разрыдалась, с надрывом, — Лида, ты — ничего не понимаешь… Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему… я — знаю! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгут!.. Я — знаю ложь! Кто слаб душой… и кто живет чужими соками — тем ложь нужна… одних она поддерживает, другие — прикрываются ею… А кто — сам себе хозяин… кто независим и не жрет чужого — зачем тому ложь? Забери Светлану!

— Это что-то из Островского? — глубокомысленно предположила я.

— Из Горького, монолог Сатина, пьеса «На дне», деревня, — вытерла крокодильи слезы Олечка и жадно затянулась сигаретой.

Я взялась за дверную ручку:

— Никуда не уходи, а то тут оставлю, будешь потом с милицией сама разбираться.

— Лида! — предприняла последнюю попытку любящая родительница, — послушай! Оставь ее у себя, умоляю! Я заплачу. И претендовать не буду. Никогда в жизни!

Вот это уже более конструктивный разговор.

— Не интересует! — отрезала я и уточнила. — Да и что там у тебя есть, рублей десять, небось? Как раз носочки с помпончиками новые ребенку купишь.

— Есть! — возбужденным шепотом поделилась Олечка, глаза ее при этом горели почти инфернальным блеском. — Дам сто… нет, двести рублей!

— Нет, — категорически покачала головой я. — Ребенок должен жить с родителями.

….

В общем, после небольшого, но весьма оживленного торга, мой словарный запас обогатился сразу двумя монологами (монологом Гамлета, о бедном Йорике, и монологом Глумова из «Записок негодяя» Островского), а мой кошелек пополнился почти на пятьсот рублей (если быть точной, то на четыреста восемьдесят девять).

Прощаясь, я заставила Ольгу написать расписку, что она не претендует на Светку и распрощалась, оставив безутешную мать оплакивать злодейку-судьбу, а также потерю единственной дочери и четыреста восьмидесяти девяти рублей.

Теперь мой путь лежал к «обожаемой» пока еще свекрови, Элеоноре Рудольфовне.

Знакомый дом встретил меня все той же торжественной прохладой и изысканными ароматами, доносившимися из кухонь приличных людей.

Так сыто пахнет достаток.

Хоть было уже очень поздно, я решила, что родственникам можно и без чинов, поэтому позвонила в дверь и застыла в предвкушении.

В общем, если в двух словах, то Элеонора Рудольфовна, мягко говоря, не так чтобы и сильно обрадовалась моему появлению. Очень хорошо, что топора у нее в руках в тот момент не было. А уж причина, по которой я пришла, вызвала еще целую бурю эмоций. Игнорируя элементарные законы гостеприимства, дражайшая свекровь разразилась такой экспрессией, на фоне которой монолог о бедном Йорике, и даже колоритная речь из «Записок негодяя», выглядели бледно и неубедительно.

Лидочкина свекровь была оппонентом опытным и торг за Светку растянулся на добрых два часа. В результате потерю любимой и единственной внучки, «родной кровиночки» для семейства Горшковых, Элеонора Рудольфовна вынуждена была оценить аж в тысячу рублей (пятьсот за нее и пятьсот за Горшкова). В отказной расписке я заставила ее поставить личный автограф и сбегать разбудить болезного Горшкова, чтобы расписался тоже и впредь не претендовал, а то мало ли.

Богема, ведь.

Через два часа, злобно ухмыляясь, я шла по ночному проспекту домой и размышляла.

Итого отец Светки, мать Светки, бабушка Светки и дядя Светки обошлись суммарно в одну тысячу восемьсот восемьдесят девять рублей.

Ну, ладно.

Насколько мне известно, купить новый автомобиль — от четырех до пяти-семи тысяч и выше. А с рук можно взять и за две с половиной. Семь тысяч я быстро не соберу, а вот на подержанный «Москвич» вполне поднасобирать можно.

Дома мне предстоял серьезный разговор с Риммой Марковной, хоть и поздно уже. А вот завтра в обед я планировала навестить «опиюса» и обсудить с ним подробно график воспитания дочери его сожительницы, и рассчитывала я получить рублей семьсот, не меньше. Все ж не чужой человек Светке, практически отец творческого семейства.

Затем мне предстоял поход в институт, нужно донести обещанные документы и узнать расписание вступительных экзаменов.

А уж потом, после этого, надо заскочить в органы опеки и попечительства, благо это совсем рядом… Нехорошо же, что маленького ребенка родители бросили у чужих людей… а Лидочка Горшкова — совершенно посторонняя тетя. Очень надеюсь, бедного ребенка рано или поздно вернут непутевым родителям.

В общем, планов — громадьё.

Глава 12

Я открыла дверь и тихо вошла в квартиру. Пахло корвалолом.

На кухне горел свет. Римма Марковна ждала меня.

Я зашла на кухню и села напротив нее за стол.

Цокал будильник.

Пауза затягивалась.

— Знаешь, Лида, — Римма Марковна сглотнула, притянула к себе стакан с остывшим чаем и сделала глоток. Зубы ее стукнули о стекло, — я же понимаю, отдаю себе отчет, что не надо было… Светочку не надо… я не должна была…так…

— Тогда зачем?

— Сложно объяснить… — вздохнула она и надолго замолчала, уставившись невидящим взглядом на стену.

Я не торопила.

Будильник цокал в тишине, цокал, цокал. Эти будильники всегда так громко цокают…

Где-то за окном протарахтел грузовик.

— У меня была дочь… — наконец, прошелестела Римма Марковна, еле слышно. Она опять замолчала и отвернулась к стене.

Что-то подобное я и предполагала.

— Сколько ей было? — выдавила я.

— Три, — наконец, прервала молчание Римма Марковна. — Такая… хорошая девочка… смеялась всегда… А потом… потом Басечка заболела.

— Вы не рассказывали, — только и смогла сказать я.

— Да. — выдавила Римма Марковна, глядя в пол, и руки ее бессильно опали. — Менингит.

Будильник продолжал отцокивать жизнь.

— Она так долго мучилась. Головку не держала. Глотать сама не могла. Я ее из трубочки кормила, месяц. — Римма Марковна посмотрела на меня сухими воспаленными глазами. — Я как Свету увидела — у меня сердце заболело. Глупая я… но вот так…

— Они похожи?

— Нет, — покачала головой она, — внешне — нет. Просто, понимаешь, эта девочка никому не нужна, она только пришла в этот мир, а уже сирота, ей страшно. Я не могу тебе объяснить это. Как подумаю, что моя Бася там, на том свете, тоже одна, и как же ей там, одной, страшно, так только плачу, плачу. Глупо, да?

— А вы не думали еще ребенка родить? — ляпнула я и тут же заругала себя за бестактность.

— Не могла я, — вздохнула Римма Марковна, — да и дела у меня тогда были плохи.

Я вспомнила ее биографию, которую мне рассказали месяц назад.

— Понимаешь, Лида, много детей рождаются и сразу сироты, — продолжала Римма Марковна, не поднимая глаз от стакана с чаем, — Но у них нет родителей на этом свете. А у Светы — есть, и мама, и папа есть, а она — все равно сирота. Это страшно. Очень страшно. И она ведь понимает это. А ей всего пять.

Я не нашлась, что сказать.

Будильник цокал…

— Лида, — попросила Римма Марковна, тихо, — накапай мне корвалолу. Там, в правом ящике.

Я накапала. И себе тоже.

Вот так, только отращиваешь клыки и когти, только планируешь взорвать этот бестолковый мир к чертям, а потом Римма Марковна просит накапать корвалолу и все.

Я спешила на работу, влившись в поток людей, оживленный проспект тормошил, будоражил радостным рабочим шумом, звенел смех, голоса, кто-то со мной здоровался, кто-то что-то спрашивали, но я ничего не слышала — мыслями я была там, на кухне.

Мы тогда полночи проговорили. А потом корвалол закончился.

Господи, как же все сложно…

На работе была обычная суета, я отпросилась у Ивана Аркадьевича донести документы в институт, он отпустил легко, до конца дня, только опять прицепился выспрашивать как дела с каким-то странным видом. Что-то я упускаю, только со всей этой неразберихой мне и обдумать некогда. Скорей бы экзамены уже сдать и вздохнуть спокойно.

И, кстати, три дня прошло, и давно, а никто со мной «из этих» не связывается. Так не бывает. И тут я вроде как начала понимать странный интерес Ивана Аркадьевича. Значит, завтра надо будет поговорить. Обязательно надо.

С такими мыслями я сидела за столом и собирала в кучу вырезки из газет с моими заметками. Более того, на всякий случай я выпросила у Тони стенгазету, которую я когда-то делала ко Дню космонавтики, чтобы продемонстрировать экзаменаторам креатив. Что-нибудь да «выстрелит», — рассуждала тогда глупая я.

Я уже почти выбегала из здания депо, как меня окликнули:

— Лидка! Горшкова! — растянул рот до ушей Егоров. — А ну стой!

— Привет, Василий, — вернула улыбку я. — Чего хотел?

— Поговорить надо, — подмигнул с хитрым видом он.

— Вась, я спешу, — попыталась отмазаться я.

— Лидия. Надо. — строго отчеканил он и изобразил на лице какую-то замысловатую пантомиму.

— Говори, только быстро, — вздохнула я, покорно, поглядывая на часы.

— Но не тут же! — возмутился он. — Пошли к нам, Мунтяну о тебе уже раза два спрашивал. И Мина. Совсем пропала ты.

— Вась, — сделала жалобное лицо я, — реально спешу. У Карягина еле отпросилась. Мне документы досдать надо, я же в институт поступать буду. Одну справку не сдала, если сейчас не принесу — не допустят, сказали. А секретарша там уже скоро уйдет. Давай потом, а?

В общем, еле спрыгнула. На этот раз.

Лев Юрьевич не изменился. Все такой же холеный, ухоженный. И такой же сердитый.

— Зачем ты опять приперлась? — не проявил дружелюбия Большой Человек.

— И вам здравствуйте! — «подставила левую щеку» я.

— Что на этот раз выпрашивать будешь? — с мрачным видом не повелся на мое христианское смирение он.

— Деньги, — просто и честно сказала я. — Много денег.

И улыбнулась, как мне казалось, милой дружелюбной улыбкой.

У Льва Юрьевича дернулся левый глаз.

— Что Ольга опять натворила? — без лишних реверансов задал он вопрос, сердито.

Вот это по-нашему! Уважаю деловой подход.

— Ваша супруга приходила, била меня, — наябедничала я и загнула первый палец. — Больно била.

Лев Юрьевич сохранил спокойствие, но левый глаз задергался сильнее.

— Перепутала меня с Ольгой, — пояснила я. — Спросила только, где Горшкова с двадцать первой квартиры. Я сказала, что это я, и она сразу бить меня начала.

Лев Юрьевич что-то буркнул сквозь зубы, я точно не разобрала, но явно не комплемент.

— Все соседи видели, моя репутация пострадала, — загнула второй палец я, смущенно.

Лев Юрьевич скривил лицо, но как-то равнодушно, что ли.

Мне вот даже обидно стало от такого безразличного отношения к моей репутации. Чай не чужие люди теперь.

— Ольга отказалась от Светы. — расстроенно от его черствости и безразличия продолжила загибать уже третий палец я, — Отец Светы тоже. Они не нашли ничего лучшего, как спихнуть ее мне. А я сейчас развожусь с Ольгиным братом, так что мне Света более чужая, чем вам.

Лев Юрьевич побагровел и вытаращился на меня с таким видом, примерно, как наш дворник Семен на календарик с отметкой, что летние каникулы уже начались.

— Ну, вы же со Светой как-никак не чужие, — четко разъяснила свою позицию я, — но, если вам некогда Светку забрать, я могу вашей жене домой отвести, адрес уже знаю. Я же все понимаю, совещания у вас, дела и все такое. Кстати, телефон ваша жена мне потом оставила, когда мы разобрались. Только мне бы побыстрее, а то Светочка уже мне все обои помадой изрисовала, придется переклеивать, видимо…

— Издеваешься? — буркнул Лев Юрьевич, прям даже очень сердито. — Ладно. Говори. Сколько?

— Но я еще не закончила, — виновато захлопала ресницами я. — Еще три пункта.

— Так! — стукнул кулаком Лев Юрьевич. — Сколько? Говори и проваливай! Видеть тебя не хочу!

— Полторы, — застенчиво обнаглела я.

— Дам тысячу и вон отсюда! — прорычал он и принялся открывать сейф, нервно гремя ключами.

И чего так злиться?

Я принялась скромно перечислять четвертый пункт.

…..

В общем, выходила я из кабинета Большого Человека богаче на тысячу сто рублей. А это на четыреста рублей больше, чем изначально предполагалось. Хотя на четыреста рублей меньше, чем изначально запрашивалось. Торговаться Лев Юрьевич, конечно, умеет. Большой Человек поэтому.

И, кстати, совершенно забыла спросить его, зачем он тогда хотел со мной встретиться. Любопытно же. Но ничего, в следующий раз спрошу, — думаю, поводы у меня еще будут, и не раз.

Документы в приемной я досдала милой даме, без проблем. Также без проблем она сообщила, что некоторые преподавательницы тоже готовы принять участие в эксперименте с мылом, так сказать, для повышения достоверности при статистической обработке результатов.

— А то, если только я одна, то погрешность же большая будет, — с улыбкой объяснила мне основы статанализа милая дама.

Так как я всегда была принципиальным борцом за чистоту эксперимента, то еще пять кусочков мыла перекочевали в ее стол. Все ради науки, а как жеж.

В опеку я заходить не стала: от одной даже мысли об этом — начинало колоть сердце и отваливаться рука. Нельзя так.

Зато я позвонила Симе Васильевне. Потом, минут через двадцать позвонила еще. Мы мило так поболтали, еще почти полчаса, пока у меня монеты не закончились.

Очередь у автомата собралась немаленькая, я виновато улыбнулась, мол, извиняйте, товарищи. В спину мне полетели разные реплики, но разговор с Симой Васильевной стоил того.

И вот я спешу домой, чеканным шагом, тороплюсь поскорее.

В квартире вкусно пахло жаренной рыбой и овощным рагу. Из комнаты Риммы Марковны доносился детский смех. Я прислушалась, Римма Марковна читала, с выражением: «…Григорий студнем подавившись прочь от стола бежит с трудом, на гостя хама рассердившись хозяйка плачет за столом…»

Светка заливалась хохотом, походу Хармс ей неплохо так зашел.

Я терпеливо дождалась, когда они дочитают стих и позвала:

— Римма Марковна!

— Что, Лида? — весело откликнулась она.

— Римма Марковна, — повторно позвала я, — А можно вас, буквально на минуточку?

— Ты говори, я слышу, — отозвалась она. — Мы тут читаем со Светочкой.

— Нет, подойдите, — повторила я, уже более настойчиво.

Римма Марковна заглянула на кухню, улыбаясь, с книгой в руках.

— Что, Лида?

— Римма Марковна, — сказала я. — А ведь у вас никогда и не было дочери. Правда?

Глава 13

— Узнала-таки, — прищурилась Римма Марковна. — Далеко пойдешь, Лида.

— Зачем вы соврали мне, Римма Марковна? — мне стало неприятно, — Я же вам верила! Доверяла!

— Так, — по морщинистому лбу Риммы Марковны пролегли две глубокие вертикальные борозды. — Где именно я тебе соврала, Лида?

— Еще и цирк вчера устроили! С корвалолом! — я никак не могла успокоиться.

— Лида, следи за словами, — укоризненно покачала головой Римма Марковна, — Со старшими так разговаривать нельзя. Даже если они полностью не правы по твоему мнению. Есть такие понятия, как «воспитанный человек» и «уважение к старшим».

— Не вам о воспитанности говорить, — тихо обронила я, сквозь зубы. — И уважение вы больше не заслуживаете.

Мир рушился на глазах.

— Еще раз, Лида, — нахмурилась Римма Марковна, — ты сейчас меня обвиняешь в чем? Прошлый раз винила за Светочку. Но мы же вчера вроде решили, что она пока побудет эти двадцать дней здесь. Я сама с ней сидеть буду, тебе вообще ничего делать не надо. Она себя тихо ведет, не балуется. Не объест. Что не так?

— Не так всё! Вы попрали мое доверие. Соврали! Покусились на самое святое — соврали о ребенке, которого у вас никогда не было! — меня уже понесло. — Ложь! Сплошная ложь!

— А с чего ты взяла, что не было?

— А я у Симы Васильевны спросила! У нее связи везде есть, она у вас в медицинской карточке посмотрела, что вы никогда никого не рожали!

— Не рожала, — кивнула Римма Марковна.

И я окончательно поняла, что это всё, конец.

— Но Басечка у меня была, — продолжила Римма Марковна и добавила, укоризненно. — Эх, Лида, Лида, собирала ты на меняе досье, да недособирала. Так вот, знай: Басечка — дочь брата моего мужа. Моя племянница. Вот как тебе — Света. У него тогда все нехорошо закрутилось, времена такие… и муж мой тоже пострадал… в общем, остались только мы, я и Бася. А дальше ты знаешь…. Так что не имеет значения — рожала ты или нет. Вон Ольга Свету родила и что?

Я покраснела. Горели уши, щеки, лицо. Было стыдно. Очень стыдно. Так, что, казалось, я сейчас сгорю от стыда.

— Если тебе не сложно — потерпи нас, — безжалостно продолжила Римма Марковна, — я верну Свету Василию Павловичу и через двадцать дней уйду отсюда. Я не верю, что Светин отец настолько плохой человек. А я вернусь обратно в Дворище, в богадельню эту. Мне уже без разницы. И там люди живут. Да и сколько мне жить-то осталось.

Она вздохнула и продолжила:

— И, кстати, Лида, я же тебя не просила меня к себе оттуда забирать. А ты теперь попрекаешь. Если ты сама решила меня забрать, то я тебе кем теперь должна быть? Прислугой? Так я же и стараюсь: готовлю, убираю, стираю. Но то, что мне нельзя даже рот открыть — это уже предел всему.

Я молчала.

— Я ради ребенка тебя прошу, Лида, — давай эти двадцать дней без вот этого всего. — опять вздохнула Римма Марковна, — А потом поступай, как знаешь. Ради Светочки, подожди немножко. Слишком мало у нее в жизни было хорошего. Пусть хоть эти дни останутся светлым пятном в ее памяти…

От жгучего стыда мне хотелось провалиться сквозь землю.

В общем, Римма Марковна обиделась, а Светка осталась на две недели.

Да уж. Облом капитальный.

Если честно, я расстроилась. Из-за своего поведения.

В этот раз я ошиблась. Сильно ошиблась.

Моя ошибка в том, что я во всем пытаюсь оперировать мерками двадцать первого века, когда за любым чихом стоит только выгода. А в это время люди могли что-то делать просто так, по зову сердца. Или из чувства долга. И это было нормально. Даже не так: это было вполне обычной обыденностью. Подвигом не считалось.

Как же мы оскотинились в моем времени, что даже обычные человеческие поступки воспринимаем как меркантильную далеко идущую стратегию! И во всем видим только выгоду и двойное дно.

Стыдно… как же стыдно…

Конфликты дома, суета на работе не отменяли того, что сегодня я должна поступить (или не поступить) в институт.

Собеседование началось ровно в двенадцать.

В свежевыкрашенной аудитории пахло дрянной пудрой производства фабрики «Свобода», нафталином и знаниями. За длинным-длинным столом сидело пятеро: интеллигентные дамы разного, но неопределенного возраста, и плешивый мужчина с зачесанными кверху полужидкими прядями цыплячьих волос.

Чуть в стороне пристроилась знакомая ревнительница статистики из секретариата. На меня она взглянула вполне благосклонно.

Ну что ж, будем считать это вполне себе хорошим знаком.

Я устроилась напротив экзаменационной комиссии и приготовилась биться до последней капли крови или умереть, не опозорив профрепутацию депо «Монорельс».

— Ну-с, милочка, приступим, — изобразил улыбку плешивый, после того, как секретарь зачитала мое фамилиё-имя-отчество-и-все-остальное.

И мы приступили.

Первый вопрос задала винтажная дама в накинутом на плечи ажурном палантине, сколотом у горла огромной камеей:

— Аллитерация, ирония, эпитет — какое из этих средств выразительности не является лексическим?

Я ответила, пока вроде нетрудно.

Затем вторая, в бархатном платье с рюшевым кипенно-белым воротником предложила проанализировать выражение «солнце улыбается».

Я проанализировала. Дамы переглянулись, но вроде вполне благосклонно.

Пока все идет хорошо.

А потом, третья дама, во взбитом, как безе, парике и в перламутровых бусиках, спросила:

— А скажите, Горшкова, к какому функциональному стилю речи, на ваш взгляд, принадлежит этот текст? — она открыла толстую чуть потрепанную книгу и хорошо поставленным голосом выразительно зачитала: «…Настоящий политработник в армии — это тот человек, вокруг которого группируются люди, он доподлинно знает их настроения, нужды, надежды, мечты, он ведет их на самопожертвование, на подвиг…».

Кончики пальцев у меня онемели. Блин, надо как-то выкручиваться.

А дама тем временем читала дальше: «…Большинство наших политотдельцев, политруки, комсорги, агитаторы умели найти верный тон, пользовались авторитетом среди солдат, и важно было, что люди знали: в трудный момент тот, кто призывал их выстоять, будет рядом с ними, останется вместе с ними, пойдет с оружием в руках впереди них. Стало быть, главным нашим оружием было страстное партийное слово, подкрепленное делом — личным примером в бою…».

Что делать?

Что, мать вашу, делать?! Откуда я знаю, куда эта идеологическая писанина принадлежит?!

Дама закончила читать, аккуратно поместила ажурную закладку, вырезанную из новогодней открытки, между страниц, отложила книгу и, наконец, воззрилась на меня.

Повисла тишина. Где-то сзади, в оконное стекло с тихим истерическим жужжанием билась муха.

Нужно было что-то отвечать и быстро.

И я ответила так:

— Сложность данного текста в том, что семантика его неоднозначна. И делать какие-то определенные выводы крайне сложно.

Дама изумленно вскинула тонко выщипанную бровь, остальные нервно зашушукались.

— Поясню, — смело продолжила я (терять-то мне уже было нечего), — для иллюстрации моего тезиса давайте возьмем на пример… эмммм…. ну, хотя бы поэзию… или прозу, без разницы, того же Бальмонта. С одной стороны, бытует мнение, что его риторика семантически неприглядна, вот послушайте: "завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне...".

Я остановилась, вдохнула воздух и продолжила в притихшей аудитории:

— Другие же, и вполне небезосновательно, трактуют семантические границы его риторики как «превосходно», что наглядно показывает вот эта строка: "звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит...".

— Но это же Леонид Ильич Брежнев! — назидательно и слегка нервно прервала меня дама, сердито потрясая книжкой, из которой вывалилась закладка и шлепнулась на пол.

Капец.

— Я знаю, — нагло соврала я и выкрутилась, — поэтому и позволила себе сравнение с текстами символистов Серебряного века. К сожалению, в наше время уровень писателей еще не достиг того мастерства, чтобы сравнивать их с произведениями самого Леонида Ильича!

(именно сейчас я, как никогда, ясно понимала, что чувствовал Ипполит Матвеевич, когда они с Остапом Бендером устроились на пароход художниками, и нужно было рисовать сеятеля).

Тем не менее высокая комиссия переглянулась и все глубокомысленно покивали головами, дескать, да, конечно, только с символистами Серебренного века и можно сравнивать, а с остальными — ни-ни.

— А скажите,… эммм… — другая, винтажная дама заглянула в мои бумаги, — здесь упоминается, что вы составили анкету профессионального выгорания работников?

— Именно так, — подтвердила я.

— А почему вы решили заняться этим вопросом?

Я оседлала моего любимого конька о том, как это важно, и понеслось.

— Спасибо, с этим понятно, — резко перебила меня дама в парике и вытащила из папки кучку вырезанных моих газетных заметок, — смотрю, вы ведете рубрику для женщин.

Я кивнула.

— Но это же писачество какое-то! — возмутилась она, недовольно позвякивая бусиками. — Низкопробная беллетристика, которая к филологии не имеет никакого отношения!

— Главное здесь не форма, а содержание, — ответила я и пояснила, — в этом случае Слово как раз и является инструментом воздействия на человека, а в моем случае — на женщин, чрез средства массовой информации. Слово — это мощное страстное оружие, как правильно написал Леонид Ильич!

Комиссия подзависла. С Брежневым спорить не хотел никто.

Пауза затягивалась, и лишь глупая муха продолжала настойчиво и тщетно биться в окно. Я ее прекрасно понимала.

— Замечательно, — кивнула винтажная дама, — эту студентку я забираю к себе, в моей научно-поисковой группе найдется место для темы, посвященной изучению профессионального выгорания рабочих.

— Но позвольте, … — возмутилась дама в рюшах, — анализ семантических критериев в текстах должен быть в приоритете для филологов, и в моей группе студентов еще есть одно место!

— А мне кажется, что ей нужно еще поготовиться, и мы рассмотрим ее кандидатуру на следующий год, — мстительно ввернула дама в парике, недовольно на меня зыркнув.

— Давайте не будем спорить, товарищи, — примиряюще похлопал в ладоши цыплячьеволосый мужчинка и все моментально примирились и умолкли, сверля друг друга взглядами. — Давайте послушаем, что скажет Лидя.. эммм.. Степановна?

— Мне интересны все эти направления, — изобразила я лучезарный восторг, проигнорировав даму в парике. — К сожалению, работа в депо «Монорельс» отнимает все мое время, кроме того, у меня еще и общественная деятельность, мы читаем под руководством Симы Васильевны лекции для работников, в том числе в домах престарелых. А также проводим другие благотворительные акции.

— Как вы сказали? — заинтересовалась ранее дремавшая сухонькая старушка, — Акции? Благотворительные? Прэлестно, прэлестно!

Блин, надо действительно следить за языком.

Секретарь торопливо подсунула мою папку председателю.

— Ааа, вы входите во Всероссийское общество охраны природы! Ясно, ясно, — пробормотал он, впрочем, без особого интереса.

— Но это не помешает исследовать семантику… — предприняла еще одну попытку дама в рюшиках.

— К сожалению, я взяла из детского дома ребенка, сиротку, и ей нужно уделять много времени, вы же понимаете, — сказала я с извиняющейся улыбкой.

Комиссия умилилась и поняла.

В общем, в институт меня приняли!

Во всяком случае, в списках я себя сразу нашла.

Глава 14

Противный металлический скрежет острым штырем жахнул по барабанным перепонкам, аж зубы заныли — сегодня в ремонтном цехе депо «Монорельс» готовили сразу несколько составов. Перепрыгнув через просыпанную белесую хрень, то ли соль, то ли известь какая, я вытянула шею, вглядываясь в воняющий запахами жженной резины и мазута полумрак: где-то там должен быть Иваныч, но заходить не хотелось — я сегодня сдуру надела белую блузку, совсем забыла, что подписи придется по всем цехам бегать собирать.

Поиски успехом не увенчались: Иваныч как сквозь землю провалился; поминая его недобрым словом, я мысленно сплюнула и вернулась в родную контору. Здесь пахло привычно — «Красной Москвой», слежавшимися бумагами и свежими сплетнями.

— Горшкова! Лидка! — меня догнал рыжий Севка, сегодня он был особо растрепан и лохмат.

— Чего тебе? — буркнула я, недобро.

— Говорят, ты в институт поступила? — хитро прищурился Севка и подмигнул, со значением. — С тебя причитается! Так что накрывай поляну! Будем в студенты тебя посвящать.

— Вот еще! — попыталась отмахнуться я.

— Да ты чё, Горшкова, совсем забурела, от коллектива отрываешься! — возмутился он, и хаотичная россыпь веснушек на его бледном лице стала еще ярче, — правду, значит, говорят — гордая стала, с начальством якшаешься, с Мунтяну вон задружилась. Зря ты так. Смотри, Лидка, допрыгаешься ты с этим Мунтяну, я тебе серьезно говорю…

Я не успела ответить, как на горизонте нарисовалась Машенька, мать ее, Мария Олеговна. Узрев наше милое пати с Севкой, Машенька помрачнела, нахмурилась и внезапно разразилась обличающей речью:

— Горшкова! Тебе заняться, смотрю, нечем! Ты отчет на четвертый цех уже подготовила?

— Нет еще, — ответила я, сдержанно (пока сдержанно).

— Так какого хрена ты тут прохлаждаешься? — начала наливаться краской Машенька.

— А что такое? — изумилась я, — Мария Олеговна, вам что, покомандовать больше некем? Попрятались от вас все?

— Да ты! — задохнулась от возмущения Машенька, — Я все Ивану Аркадьевичу расскажу! Ты еще пожалеешь!

— Это правильно, — покачала головой я. — Если регулярно не наушничать руководству, то иначе как карьеру строить, да, Мария Олеговна?

Машенька возмущенно фыркнула и ретировалась, гневно цокая каблучками.

— Зря ты с ней так, — упрекнул Севка, задумчиво глядя ей вслед, — Это тебе не Щука, эта рыбка всяко пожирнее будет.

— Ничего, перетопчемся, — беспечно отмахнулась я.

— Ой, зря ты так, ой, зря… — вздохнул Севка, — Смотри, Лидка, как нажалуется Аркадьевичу, мигом тебя с Олимпа на землю сбросят. Будешь опять от Щуки поджопники получать.

— Посмотрим, — задумчиво кивнула я.

Севка как в воду глядел.

Только-только я вернулась с ремонтного цеха, еще даже подписанные акты подшить не успела, как вбежала запыхавшаяся Аллочка:

— Тебя там… Иван Аркадьевич вызывает, — выдала она, и добавила. — Ругается.

Я педантично закончила подшивать акты.

— Да что ты копаешься?! — заволновалась Аллочка, — Он злой. Сильно злой.

Я пожала плечами и поместила папку на место, в шкаф.

— Что ты уже там натворила? — не унималась Аллочка, заглядывая мне в лицо.

–– Не уважила Машеньку, — ответила я, и Аллочка нахмурилась. — Общалась без должного почтения, ну и так, по мелочи.

— Это она, да?

— Точно не знаю, но минут десять назад она прилюдно обещала, что я пожалею, — ответила я и вышла в коридор. В спину мне доносилось возмущенное сопение Аллочки.

Знакомый прокуренный кабинет… В воздухе напряжение аж потрескивает.

Иван Аркадьевич сидел хмурый, рядом примостилась Машенька. Глаза ее торжествующе сверкнули, с предвкушением.

Она с таким неприкрытым злорадством посмотрела на меня, что захотелось ее пнуть.

Так, Ира, возьми себя в руки!

Черт, впервые за эти дни я назвала себя не Лидой, а Ирой.

Надо будет это обдумать.

Но потом, всё потом…

Тем временем хозяин кабинета, чуть нахмурившись, сказал:

— Лидия Степановна, а почему вы стали так прохладно относиться к работе? Говорят, вы теперь себя на особом положении считаете, и работа для вас больше не в приоритете? Это правда?

— Грязные наветы завистников, — решительно отвергла злобные инсинуации я и, с кривоватой усмешкой поддала сарказма. — Нет более преданного работника в депо «Монорельс», чем Лидия Горшкова!

Лицо Ивана Аркадьевича передернулось, не любил он ехидства, ой, не любил.

— Мне казалось, вы давно уже в этом убедились, Иван Аркадьевич, — сказала я очень тихо, но он аж поперхнулся заготовленной речью. — И что доказывать мне ничего не надо. А если что-то в вашем отношении изменилось — то я обратно не просилась. Могу теперь пойти в школу работать, или в газету. Мне не принципиально.

Машенька тут же вспыхнула:

— Вот видите, Иван Аркадьевич, — обличительно воскликнула она, некрасиво тыкая в меня пальцем, — еще и паясничает.

— Лида, — устало поморщился хозяин кабинета, — что там у вас произошло?

— Долго рассказывать.

— А ты в двух словах, — вздохнул хозяин кабинета.

— Если в двух — то Мария Олеговна приревновала меня к Севке из ремонтного цеха, ну, рыжий такой, вечно растрепанный, — предположила я и для убедительности похлопала глазами.

Иван Аркадьевич приглушенно хрюкнул, а Машенька аж подпрыгнула от возмущения.

— Так, всё! — Иван Аркадьевич решительно остановил Машеньку, которая уже приготовилась излить свое возмущение. — Мария, свободна. Лидия, останься, есть разговор.

Машенька хотела что-то возразить, но бросив взгляд на Ивана Аркадьевича, торопливо ретировалась, негромко, но очень выразительно (с подтекстом) хлопнув дверью.

А мы остались наедине.

— Ну вот, зачем ты ее провоцируешь? — устало потер виски Иван Аркадьевич и укоризненно взглянул на меня.

— Она Аллочку сильно обижает, — пояснила я. — Незаслуженно причем.

Иван Аркадьевич вздохнул и покачал головой, мол, заколебали эти бабские разборки.

— Как продвигается работа по общему отделу? — задал вопрос он.

Я принялась детально рассказывать, Иван Аркадьевич внимательно слушал, изредка задавал уточняющие вопросы и вдруг вывалил в лоб:

— Ты ничего не хочешь рассказать, Лида?

Я хотела.

Очень детально, очень подробно я рассказала ему о странных безликих людях, о моем похищении, о деревенской резиденции, о запахе кофе и даже о шубертовской Ave Maria в исполнении Робертино Лоретти.

Ивана Аркадьевича особо заинтересовали синие папки с номерами 34 и 36.

— А что там за папки? — удивился он.

— Насколько я поняла, в них должны быть протоколы каких-то совещаний от декабря 1979 года, — пожав плечами, ответила я.

Иван Аркадьевич побледнел и быстренько отпустил меня работать.

И да, похоже первоначально спрашивал он меня о чем-то другом…

В этот рабочий день произошло еще одно, совсем незначительное на первый взгляд событие, которое послужило спусковым крючком ля всей последующей истории: в коридоре, у кабинета, меня дожидался Роман Мунтяну.

С папкой в руках.

— Лида! — сказал он.

–Я! — ответила я.

— Вот, — протянул он мне папку.

— Это что? –- спросила я.

— Манифест, — прошептал он, оглядываясь. — Вычитай и напечатай в шести экземплярах. Срок — неделя.

Меня аж в пот бросило.

— А то Олимпиада уже скоро, — добавил он и ушел, не оглядываясь.

Я возвращалась с работы, уставшая, злая, как чёрт.

Возле подъезда сегодня дежурила баба Варя. Увидев меня, она как-то странно хмыкнула и вытянула цыплячью морщинистую шею в мою сторону.

Я поздоровалась:

— Лида! — всплеснула она руками, — Лида, стой, а ты знаешь…

Она заговорщицки потянулась ко мне, желая нечто эдакое рассказать, но тут вдруг дверь подъезда открылась и оттуда арктическим ледоколом выплыла Нора Георгиевна. По общей растрепанности, сбитым на сторону очкам и небрежно наброшенной мятой (!) кофте, было ясно, что ей сильно не по себе. Странно, но Лёли с ней не было (обычно в это время она ее выгуливала, и по педантичности этих прогулок можно было сверять часы).

— Лидия! — вместо приветствия пригвоздила меня к месту Нора Георгиевна. — Хочу заметить! И это притом, что лично к вам я претензий не имею! Но! Ваша эта соседка, Римма Марковна!

— Что Римма Марковна? — мои руки похолодели.

— Это просто безобразие, как она себя ведет! — возмущенным голосом сообщила Нора Георгиевна, дрожащими руками поправляя очки, — шумит, нарушает общественный порядок!

— В смысле нарушает?

— Представьте себе, она открывает окно и громко разучивает со Светланой стихи Бальмонта. А я же их терпеть не могу. Органически! И вы знаете это! И она знает! Ладно, я свое окно закрыла, хоть и жарко. Но и этого оказалось мало этой ужасной женщине! Понимаете, Лидия, ведь Светочка еще ребенок, она же еще не понимает! А теперь представьте только, вот сегодня все утро она играет во дворе, а когда я иду в химчистку — начинает мне декламировать Бальмонта! Потом я иду на рынок — и опять Светочка мне декламирует Бальмонта! Громко. На весь двор!

— Эммм… — пролепетала я, не зная, смеяться или плакать. — Извините.

— Но это еще не все, — продолжала жаловаться Нора Георгиевна, — сегодня Римма Марковна, прямо с утра, прошлась по всем соседям и получила их письменное согласие, что Света теперь будет заниматься музыкой по полтора часа в день и они претензий иметь не будут. Ну, все подписали. И я тоже подписала! Понимаете, я тоже! Музыка — это же хорошо. Моцарт, Вивальди… Так можете себе представить, Лида, мы же все думали, что будет фортепиано, или виолончель, ну, пусть даже скрипка. Но! Она купила Светлане барабан!

— Как барабан? –сдерживая рвущийся хохот, спросила я.

— Да, барабан! — ноздри Норы Георгиевны гневно раздулись. — И теперь каждый день, ровно с 13.30 до 15.00, когда у меня дневной сон, этот ребенок будет греметь в барабан. Сегодня уже гремел! Целых полтора часа подряд! Лидия, поймите, я же не могу так отдыхать, у меня нервы!

— Ох, — только и смогла сказать я.

— Но этого ей тоже мало! Мало! — всплеснула руками Нора Георгиевна. — Лёля, как оказалось, очень нервно реагирует на барабан. И вот все эти полтора часа, с 13.30 до 15.00, Светочка марширует по квартире, стучит в барабан и громко декламирует Бальмонта, а моя Лёля истошно воет. Целых полтора часа. Я думала, что сойду с ума!

— Нора Георгиевна… — осторожно начала я, пытаясь сформулировать подходящие извинения, но была решительно перебита возмущенной соседкой.

— А потом! Потом она подговорила Светочку, и та выкрасила всю Лёлю зеленкой! — глаза Норы Георгиевны налились слезами, — Мне теперь выгуливать ее перед соседями неудобно. Приходится ждать темноты. У Лёли истерика!

Всё! Капец!

Я решительно шагнула в подъезд. Ну, Римма Марковна, ну, погоди!

Глава 15

Решительно и неотвратимо я устремилась домой. Всё, Римма Марковна, достала!

Взлетев на свою площадку (в буквальном смысле), я чуть не снесла соседа: Иван Тимофеевич как раз выходил из квартиры с двумя тяжеленными авоськами, набитыми литровыми банками с крыжовниковым вареньем (очевидно в подвал нес, а тут я такая). Повезло, что он успел сгруппироваться и урожай варенья не пострадал.

— Лида? — удивился моему состоянию сосед, — Что опять случилось?

Я затормозила. Внутри все клокотало.

— Зайди-ка, — вдруг пригласил он и распахнул дверь.

Отказывать соседу и работодателю было невежливо, и я зашла.

— Рассказывай! — велел Иван Тимофеевич на кухне, и налил мне чашку чая.

— Да вот, вернулась домой, а тут Нора Георгиевна такое понарассказывала! Иду убивать Римму Марковну, в общем, — хмуро поведала я, яростно размешивая сахар.

— Это ты о подъездной филологической войне, что ли? — хмыкнул сосед и пододвинул мне розеточку с вареньем.

— Уже все знают! — выпалила я и нервно сделала глоток чаю.

— Лида, а ты не думала, что Нора Георгиевна.. эммм… несколько субъективно.. и дозированно… подает тебе эту ситуацию? — прищурился Иван Тимофеевич, — и что ты тоже — орудие в ее руках…?

— Как так? — удивилась я.

— Тебе фамилия Вилембовская-Шутко о чем-то говорит?

Я отрицательно покачала головой.

— Ну вот, а еще на филолога поступила, — укоризненно поморщился Иван Тимофеевич и подлил мне еще чаю, — Да будет тебе известно, Лидия, что наша многоуважаемая соседка — выдающийся литературовед. Мастер художественного перевода. Более того, признание общественности она получила как раз в том числе и за переводы Бальмонта.

Я чуть чаем не подавилась.

— Вот видишь, — хитро ухмыльнулся Иван Тимофеевич, постучав мне по спине, — сама подумай, как можно полжизни переводить Бальмонта и рассказывать всем, что ты его ненавидишь?!

Я откашливалась, переваривала новость и не знала, что ответить.

— И что плохого в том, что Римма Марковна взялась за воспитание Светы? Музыка, чтение классической литературы — это разве плохо для формирования личности ребенка?

Говорить я пока не могла, поэтому лишь согласно кивнула, мол не плохо, отнюдь.

— Так за что ты хочешь убить бедную Римму Марковну? — поинтересовался Иван Тимофеевич.

— Она Свету подбила на барабане стучать, когда Нора Георгиевна спит, — начала перечислять я, — Лёлю вон перепугала, еще и зеленкой покрасила…

— Какая ерунда! — отмахнулся Иван Тимофеевич, — Нора Георгиевна спит только тогда, когда людям что-то надо делать. Она тогда срочно спит. Вон Ивановы с пятой квартиры ремонт делали, так там война началась похлеще филологической. И Нора Георгиевна их победила, можешь себе представить, хоть там вся семья — спортсмены-тяжелоатлеты.

— А Лёля? — неуверенно протянула я.

— А что Лёля? — хмыкнул Иван Тимофеевич, — Сейчас жара, Нора Георгиевна ее еще на прошлых выходных постричь хотела. Под машинку. Она каждое лето так делает. Вот сегодня пусть и пострижет.

— Но ведь Римма Марковна учит Светку пакостить! — не поддавалась на уговоры я, — учит ребенка плохому! Вредить животным!

— Ну так сама спроси Светку, зачем она покрасила Лёлю.

— И спрошу, — мрачно пообещала я. — Я с них со всех спрошу. Включая Нору Георгиевну.

— А вот это ты зря, — не согласился со мной Иван Тимофеевич. — Как ты думаешь, зачем Нора Георгиевна войну эту затеяла?

Я пожала плечами.

— Все просто, — пояснил сосед, — Ей одиноко. Ужасно одиноко. Многие люди, кто выходит на пенсию, занимаются внуками, семьей. А у нее муж давно уже умер, сын уехал куда-то на Кудашхскую ГЭС работать, уже года три не приезжает.

Я цедила остывший чай и пыталась осмыслить все это.

— Другие грядками-огородами занимаются, варенье вон варят, — продолжил Иван Тимофеевич и кивнул на авоськи с вареньем. — Но варенье тоже для кого-то хочется варить, а не для себя. А у нее кроме этой собачки ничего больше и нету в жизни. А тут по соседству такая же Римма Марковна появилась, у которой мало того, что есть ты, а теперь внезапно еще и Светка. Вот Нора и обзавидовалась, что у той считай внучка есть, семья. Есть кого любить и тетешкать. Пожилым людям ведь нужность нужна. От хронического одиночества они гаснут и умирают. От тоски умирают.

— Ну так пусть бы ходила тоже ее нянчила, никто ж не запрещает, — осторожно сказала я.

— Так Римма Марковна ее к своему сокровищу не подпускает, — вздохнул Иван Тимофеевич. — Как Кощей над златом чахнет, над Светкой, да над тобой тоже, вот Нора ей и завидует люто, и заодно тебя против нее настраивает.

–У-у-у-у..! — простонала я, схватившись за голову, — я с ними скоро сойду с ума!

Иван Тимофеевич сочувственно рассмеялся.

Разговор плавно перетек на редакционные дела, на мою колонку. Мы поболтали еще какое-то время, и я заторопилась домой.

— Так что, выходит, что Римма Марковна вообще не виновата? — уже прощаясь, спросила я.

— Ну, разве только в том, что она учит Свету стихам Бальмонта исключительно в переводе Ванечки, моего старинного друга, с которым у Вилембовской-Шутко давняя творческая конфронтация и, как следствие, непримиримая вражда. Как раз по поводу интерпретации творчества Бальмонта при художественном переводе они и воюют, — поблескивая глазами усмехнулся Иван Тимофеевич и, проказливо крякнув, потер руки.

Дурдом, в общем!

Дома пахло уютом и гречневой кашей с котлетами.

— А мы со Светочкой сегодня уже букву «Л» уже выучили, — похвасталась Римма Марковна, и ловко вытащила из духовки ароматный противень. — Поразительно быстро она делает успехи.

— Римма Марковна, — осторожно сказала я, расправляя накрахмаленную салфетку на коленях. — Говорят, вы Свету на барабане стучать весь день учите?

— Скажут еще, слушай больше! — поморщилась Римма Марковна и принялась аккуратно выкладывать свежеиспеченные булки на поднос, — мы же в музыкальную школу скоро будем ходить, но, прежде, чем понять, на какой инструмент идти, она должна попробовать все. Вдруг что не понравится.

— И поэтому вы купили ей сразу барабан? — не удержалась, чтобы не съехидничать я.

— С чего ты решила? — Римма Марковна удивилась так, что аж перестала «умывать» булки, — Барабан да, взяла в Доме пионеров на два дня, а еще скрипку у знакомой попросила, Ангелина Федоровна сказала даст. На катькином фортепиано Иван Тимофеевич разрешил попробовать, как раз завтра пойдем поиграем. У Варвары баян от внука остался, но это уже в понедельник только. А Вадик обещал гитару, во вторник, хотя, как по мне, так мандолина лучше, но где ж ее взять. Осталось флейту или саксофон найти и можно идти в музыкальную школу записываться.

Я со вздохом поковыряла котлету.

— А еще Светочка интерес к шахматам проявляет! — хвастливо улыбнулась Римма Марковна, — как хорошо, что Дом пионеров рядом, там кружок как раз такой есть…

— Римма Марковна…, — перебила я, — а зачем Света покрасила Лёлю зеленкой?

— Какой еще зеленкой? — удивилась Римма Марковна и позвала: — Светочка, а ну-ка, иди-ка сюда, деточка.

Светка прискакала, на одной ножке.

— Света, — сказала я, — ты Лёлю зеленкой зачем покрасила?

Светка резко развернулась и ускакала обратно. Я осталась сидеть, в некотором обалдении.

Не успела я возмутиться, как она прискакала обратно, волоча за ногу старого одноухого зайца, щедро выкрашенного зеленкой, пятнами.

— Тетя Лида. Я же Йорика очень люблю. Он такой красивый. Смотри, — мне под нос ткнули зеленого ободранного зайца, — И Лёлю я люблю. Лёля добрая и смешная. Я хотела, чтобы она была тоже красивая. Как Йорик…

— Нужно срочно отдавать Светочку в художественную школу! — восхищенно выдохнула у плиты Римма Марковна.

И вот как? Как же порой трудно понять, почему человек поступает так, а не иначе. Бывает, он к тебе плохо относится, ты злишься, выходишь из себя, а оказывается, что это все из благих побуждений. И наоборот, тебе кажется, что он твой друг, а на самом деле — сплошное лицемерие и все боком вылазит.

Я сидела в своей комнате, за столом. На полке сиротливо стояла стопка учебников, я поступила, поэтому учебники пока забросила. Надо будет подумать об экстернате. Года два — это максимум, который я готова потратить на приобретение диплома о высшем образовании. А еще связи. Во время учебы друзья-знакомые — они остаются навсегда.

Пришла пора подвести промежуточные итоги. Итак, с момента моего попадания прошло больше двух месяцев. За это время я смогла кое-что сделать:

1. Материальная база. Плюс — у меня есть квартира, двухкомнатная. У Риммы Марковны есть комната в коммуналке. Ольга в ней проживает сейчас незаконно. До этого мне было некогда, а вот сейчас — отвоюем.

Сегодня Иван Тимофеевич подсказал прекрасную идею. И я намерена ее реализовать. Ну, или хотя бы попытаться. Соседи из девятой квартиры разводятся и ищут варианты размена квартиры. Квартира у них трехкомнатная, хоть и небольшая (зато кухня огромная). Вариант моя двушка и комната Риммы Марковны в коммуналке с доплатой им может вполне подойти.

Дальше, автомобиль. Пока вопрос открытый, нужно изучить ситуацию. Я привыкла водить машину. Трястись на автобусе — ну, его нафиг.

2. Карьера. Сделано два важных шага: руководство в лице Ивана Аркадьевича приручено, в команду я вроде попала. Кроме того, поступила в ВУЗ. Осталось дело за малым — закончить институт, получить диплом и стать начальником отдела вместо Щуки. Есть еще Машенька, но там история непонятна, поэтому пока даже думать не буду.

Дополнительно — я пишу заметки в газете для женщин, читательницам нравится. Нужно попробовать расширить тематику.

3. Деньги. Вот с деньгами пока туго. Да, я развела родственников Светки на неплохую сумму, но она быстро закончится. Особенно если прокатит вариант с разменом квартир. Скорей всего еще и одалживать где-то придется. А мне нужен постоянный источник денег (это кроме зарплаты).

4. Команда. Моя команда. Удалось приручить Максимову и Репетун, они за мной теперь в огонь и в воду. Подсели на переписку с читательницами конкретно, даже подруг, говорят, завели по переписке (эх, соцсетей на них еще нету!).

Зоя Смирнова. На сегодняшний день еще не друг, но уже почти свой человек. Все мои просьбы выполняет.

Иван Аркадьевич. Ему хочется меня опекать. Сказывается детдомовское детство. Он, как узнал, что я Светку из интерната забрала к себе, так теперь вообще ко мне особо относится. И Алевтина Никитична тоже, кстати, перестала на меня сердиться.

Аллочка. Здесь без вариантов. Она моя с потрохами.

Егоров-Мунтяну. Считают меня политическим соратником по борьбе. Та еще головная боль. Нужно срочно что-то делать: я хочу их уберечь от ошибок. Их и им подобных.

Иван Трофимович. Мой сосед и работодатель. Надежный человек, правда с хитринкой. Но пока не подводил.

Вроде все. Негусто, но не все сразу. Не хватает эльфа с луком, гнома с секирой и девочки-кошки. А так пока сойдет.

5. Семья. Римма Марковна. Да, я не хочу ее выгонять. Она любит Лидочку, по-своему, но любит. И кроме Лидочки больше никого у нее в этом мире нет.

Светка. Я верну ее отцу, как приедет. Дети должны жить с родителями. А Римма Марковна вполне может заниматься с нею, как няня. Но это мы обсудим с Василием Павловичем потом, отдельно.

Лидочкины родители, сестра Лариска и прочие родственники. Не знаю. Пока не знаю. Слишком мало информации для принятия решения. Я никуда не спешу, дальше будет видно, по обстоятельствам.

6. Любовь. Категорически нет. У меня запросы и в том мире были повышенные. А в этом — тем более. Я в той жизни мужчину, если у него нет как минимум положения в обществе, научной степени, талантов, сурового характера и крепкой материальной базы — не рассматриваю вообще. А где тут такие самородки водятся? Вот и я не знаю. Так что нет.

7. Проблемы и вопросы. А вот этого добра у меня хватает.

Фотография с Лидой в фате и лопоухим женихом.

Тайна с дурдомом. Была там Лида или не была?

Зачем деревенская Лида вытворила такое на колхозной свадьбе сестры?

Почему меня периодически мутит и полностью пропадает аппетит? Чем Лида больна? Что не беременность — стопроцентно. Тогда что это?

Как Римма Марковна попала в Дворище? Она этот вопрос старательно избегает, но я таки все выясню.

Что находится в синих папках под номерами 34 и 36? Что там, в декабрьских протоколах? Что это за люди были?

Кто стучит на меня на работе? Кто писал анонимки? Иван Аркадьевич так на этот вопрос тогда и не ответил.

Что делать с «Манифестом» и юными придурками из гаража? Сколько таких дураков кучкуются по гаражам и кухням Советского союза в сладких грёзах жить как на Западе?

Как мне попасть в делегацию на Олимпиаду?

Что я хочу от этой жизни, кроме того, что пристроиться поуютнее, вкусно кушать, хорошо одеваться, спать на чистых простынях и ездить в отпуск на море?

А еще нужно составить список, что купить на подарки лидочкиным родным. На выходной я планировала съездить в Красный Маяк. Фотография не давала покоя…

Глава 16

Красный Маяк в лучах разгорающегося утра был столь же печален, как несоленый омлет сегодня на завтрак, так как будить Римму Марковну не хотелось, а где нынче стоит соль, я не нашла.

Автобус сердито чихнул на прощанье, щедро дополнив утренний туман выхлопными газами, и я осталась на безлюдной улице одна. Дорогу до дома родителей Лидочки Горшковой я знала, так что уверенно двинулась по знакомому маршруту, стараясь не вляпаться в свежие коровьи лепехи.

Возле дома с синим забором выскочила мелкая плешивая собачонка, пару раз неубедительно тявкнула, обнюхала меня и увязалась следом, дружелюбно помахивая войлочным хвостом в репейниках. Во дворах полифонически многоголосым каноном подняли гвалт петухи, далее, расхлябанным риспостом, заскрипели колодезные журавли, потом где-то взволнованно вякнуло радио, сходу нарушив всю пасторальную композицию — деревня проснулась и зажила будничной жизнью.

— Ну, наконец-то! — хмуро отметила мое появление лидочкина мама, когда я вошла во двор. — Долго же ты пропадала.

— Не могла раньше, — я с облегчением опустила тяжеленные сумки на землю.

— К родной матери и не могла она! — нахмурилась та и перелила воду из ведра в большую бочку.

— Я в институт поступила, в педагогический, к экзаменам готовиться надо было, — попыталась оправдаться я.

— Лучше бы внуков рожала, — буркнула лидочкина мать, с грохотом отставила ведро и хмуро добавила, — Молоко в крынке на веранде, хлеб знаешь где, каша на плите, сама грей.

— А где отец?

— Стадо погнал, сегодня наша очередь, — проворчала мать, переобуваясь в глубокие калоши. — Ты чего тут как пень встала?

— Я вам подарки привезла.., — начала я, указывая на раздутые сумки.

— Потом подарки-шмодарки, — сердито отмахнулась она, перевязывая старый замызганный фартук, — сейчас огород вон поливать надо, пока солнце не так шпарит. Поешь и приходи давай быстрее — полоть будем.

Я вздохнула. Если бы не странная фотография — в жизнь бы сюда не приехала. Вот разузнаю все и больше ноги моей здесь не будет…

— Да тяпку бери с красной ручкой! Отец вчера наточил, — крикнула из-за тына мать.

Я мысленно застонала.

Солнце шкварило как на Антильских островах, с той лишь разницей, что там ты загораешь добровольно, на уютном шезлонге у синего моря, а здесь жопой кверху и с орудием труда в мозолистых руках. Я злобно вонзила тяпку в заросли пырейника, заодно опять подрезав куст картошки. Твою ж мать! Воровато оглянувшись, не видит ли кто, я воткнула срубленный куст обратно и аккуратненько прилепила черноземом — до вечера как-то продержится, а там я свалю отсюда и пофиг. Таких результатов моей неосмотрительной жопорукости образовалось уже с небольшую плантацию, ну, что тут поделаешь — не ботаник я, отнюдь не ботаник!

— Лидка! — звонкий голос хлестнул сзади, и я чуть не подпрыгнула, почти застуканная на месте преступления. — Скобелева!

Я осторожно обернулась, утирая едкий пот со лба грязными руками — на меже стояла изрядно побитая жизнью то ли бабенка, то ли очень немолодая девушка, в платке, линялом халате и синих трениках с пузырями на коленях. В руках она держала цепь, на другом конце которой была однорогая коза с бородой и огромным волосатым выменем.

— Привет! — разулыбалась немолодая девушка, сверкнув металлическим зубом, и предупредительно дернула цепь, чтобы коза прекратила жрать какие-то сельскохозяйственные культуры, — тыщу лет тебя не видела. Ты как там? В городе, говорят, живешь?

Пока я соображала, кто это и что мне нужно ответить, она продолжила, скороговоркой:

— Ты слышала, Райка опять родила. И опять двойню. Пашка ее чуть не охренел, так ругался. А Зинка замуж вышла, за Кольку, с Чесноковки который. А Ванька…

Поток информации хлынул могучим массивом в мой мозг, трафик переполнился, и я успевала лишь растерянно хлопать глазами.

— Так ты идешь? — нетерпеливо вдруг повторила она, звякнув цепью.

Очевидно, из-за столь мощного перегруза мой мозг подзавис и часть информации ушло «в молоко».

— Куда? — осторожно уточнила я, пытаясь выйти из транса.

— Так я ж говорю! — разразилась новым монологом немолодая девушка, — В школу же! Встреча одноклассников у нас сегодня. Забыла, что ли? Мы же в прошлом году еще договорились, что соберемся. Так ты идешь?

Капец!

Заслуженная девушка со следами трудной судьбы на лице, оказалась Лидочкиной одноклассницей! А выглядит лет на десять старше. А то и на все пятнадцать. Женщины здесь быстро стареют.

Фух, что-то я аж расстроилась. Не хочу также.

Но сходить надо бы. Во-первых, просто любопытно, во-вторых, лучше уж в школе потусоваться, чем огород полоть и с лидочкиной матерью общаться, а, в-третьих, если я не пойду без причины — меня не поймут, а нужно же здесь жить дальше.

— Конечно пойду, — скривилась я, случайно коснувшись кровавой мозоли на ладони.

— А что наденешь? — внезапно заинтересовалась моя собеседница, с легкой тревогой в голосе.

— А есть разница? — удивилась я.

— Ну, конечно! — взволнованно затараторила немолодая девушка, — Не можем же мы в одинаковых платьях прийти.

Капец. Оказывается, дресс-код тут посерьезнее, чем на каком-нибудь торжественном приеме в честь платинового юбилея королевы в Букингемском дворце.

В результате сложных переговоров, немолодая девушка (которую, как выяснилось, зовут Татьяна) пообещала принести мне одно из своих парадных платьев, решительно забраковав мой незамысловатый лук из джинсов и рубашки.

Татьяна не подвела и притащила увесистый тючок в дом Скобелевых.

— Сама погладишь, — заявила она, перекинулась парой слов с лидочкиной матерью и упорхнула собираться.

Я вернулась в комнату и развернула сверток, оттуда вывалилось изрядно мятое, лиловое, блестящее платье, обильно украшенное вышивкой, воланами, рюшами и какими-то чудовищными помпончиками. Мне стало тоскливо и остро захотелось обратно полоть огород.

Дверку рыжеватого шкафа, обклеенного овальными наклейками с девушками, украшало большое зеркало, с чуть облупившейся амальгамой. Я подошла ближе — на меня смотрела всё та же Лидочка Горшкова, правда неплохо так постройневшая, с нормальной прической и бровями. Я приложила блестящее платье к себе, глянула в зеркало и расхохоталась.

Тьфу, ты.

В общем, в результате я отправилась на встречу одноклассников в джинсах.

Школа деревни Красный Маяк находилась в небольшом одноэтажном здании, вытянутом буквой «Г» и напоминающим больше амбулаторию, чем общеобразовательное заведение. Клумба перед входом была густо засажена бархатцами, весь школьный двор утопал в яблонях-антоновках, а у забора в зарослях мясистых лопухов и глухой крапивы снисходительно паслись пресыщенные козы. В глубине двора торчали две старых теплицы и кочегарка красного кирпича.

Я вошла в дверь, над которой полыхала многообещающая надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», и осмотрелась. Нас собралось немного, примерно с десяток. Как оказалось, потом, это была встреча не только лидочкиного класса, а еще одноклассников на год старше и на год младше. Классы здесь были крайне малочисленными, к примеру, в Лидочкином — училось четверо.

Встречей рулила пожилая учительница, с неожиданно традиционным именем Марьиванна. Она была классным руководителем и заодно вела почти все гуманитарные предметы в школе.

Аниматором Марьиванна оказалась понимающим, так что после очень краткого и поспешного торжественного приветствия, вялого чтения стихов и порций ахов-вздохов, мы облегченно вручили ей гладиолусы, под старенький баян недружным хором исполнили песню «Вместе весело шагать» (и потом еще какую-то, про картошку), и, с чувством выполненного долга, наконец-то, сели пить чай с домашним пирогом.

В той, прошлой жизни, посещение встречи одноклассников по размаху и масштабу было сродни Королевскому Уимблдону, если не больше. Помню, все выделывались, как умели, демонстрируя пренебрежение к менее успешным одноклассникам, особо выделяя, если кто постарел, потолстел, не смог сделать карьеру и все такое. Здесь же было простенько и душевно: собрались, тихо повспоминали разные истории из школьной жизни, где-то посмеялись, где-то погрустили, но успехами не мерялись. Даже на мои джинсы ничего не сказали.

В общем, понравилось.

Марьиванна была из той, старой, породы советского учителя-интеллигента на селе. Она разговаривала исключительно на языке Горького, Паустовского и Державина (ага, все эти «ветр», «глас», «вострепещут»…). И, соответственно, ожидала от окружающих того же. В ее присутствии селяне не матерились, старались обильно не дышать чесноком и перегаром, и здоровались всегда уважительно первыми.

В общем, пока лидочкины одноклассники старательно исполняли песни под баян, я решила выяснить, в чем суть конфликта между переводчиками при разных художественных переводах Бальмонта.

— Бальмонт переводил со многих языков.., — задумалась Марьиванна, но я невежливо перебила.

— Нет же, кто именно переводил стихи Бальмонта на русский язык и в чем там отличия?

— Ох, Скобелева, Скобелева, — вздохнула Марьиванна, — как была ты троечницей, так и поныне не блещешь. Ну какие еще переводы Бальмонта? Он же писал исконно на русском!

— Как на русском..? — только и смогла выдавить я.

Марьиванна еще раз вздохнула, покачала головой и вышла из класса. Вернулась она с потрепанной книгой.

— Вот, сама погляди.

Я полистала. И зависла.

Марьиванна еще что-то говорила мне, а я сидела с отсутствующим взглядом. Сердце глухо бухало, отдавая в висках: Иван Тимофеевич соврал. Меня окружают лжецы.

— Лида, что случилось? — наконец, заметила мое состояние классная.

— Мне позвонить надо, — пробормотала я, резко вставая. — Где здесь телефон?

— Какой еще телефон? — удивилась Марьиванна. — Телефон в сельсовете только. Но он закрыт, выходной же.

Я расстроенно сникла — не доживу до завтра, внутри все аж кипит.

Увидев, как я расстроилась, Мариванна решительно сказала:

— Ладно, пойдем-ка, сегодня сельсовет сторожит Никитин.

— А он пустит? — усомнилась я.

— Так Алёша — мой ученик, — пожала плечами Марьиванна, мол, еще чего. — В нашей деревне все — мои ученики.

…

Я набрала знакомый номер.

Трубку долго не брали, наконец, издалека, сквозь треск послышался голос Ивана Тимофеевича:

— Алло? Слушаю! — закричал он в трубку.

— Иван Тимофеевич, это я, Лида Горшкова, — сказала я.

— Что? Алё! Алё! Лида? Лида, это ты?! Что случилось? — в голосе соседа отчетливо послышалось беспокойство.

— Иван Трофимович, а ведь Нора Георгиевна никогда Бальмонта не переводила, да?

— Ну, конечно нет! — Иван Тимофеевич расхохотался, весело. — Это же наш, русский поэт. А переводы он сам делал. Прекрасные, между прочим, переводы.

— Зачем же вы меня обманули? — молвила я, помертвевшими губами.

— Ну, во-первых, чтоб ты успокоилась и не ругалась из-за ерунды с Риммой Марковной, я-то думал — пошучу, мы посмеемся и всё. Кто бы подумал, что ты на филолога поступила, а таких вещей не знаешь, — уел меня сосед и уши мои запылали.

— Так Нора Георгиевна не переводчик?

— Переводчик, почему же?! Просто переводила она другое. Да сама у нее спроси.

В трубке пошли гудки…

Марьиванна посмотрела на меня, с тревогой:

— Лида, что случилось?

— Да понимаете… — неожиданно для самой себя я выложила пожилой учительнице все, и как взяла Римму Марковну домой, и как она сперва старалась, все готовила, а потом Светку взяла, практически поставив меня перед фактом, и про войну ее с Норой Георгиевной, и про переводы Бальмонта, о которых наврал мне Иван Тимофеевич… в общем — все рассказала.

— Лида, Лида, совсем ты запуталась, — покачала седой головой учительница. — Ты циклишься на каких-то дрянных мелочах, вместо того, чтоб зреть вперед, в будущее.

— Но ведь Римма Марковна…

— Лида, дружба — не услуга, за нее не благодарят. Воспринимай Римму Марковну какая она есть.

Одноклассники разбились на группки и со смехом, шуточками, разошлись — кто в клуб смотреть индийский фильм, а кто на хату обмывать встречу. Я с ними не захотела, и возвращалась домой одна, без настроения, в противоречивых чувствах.

Дома лидочкиной матери не было — пошла к Лариске. Зато застала отца: он с паяльником сидел перед полуразобранным черно-белым телевизором и чинил внутреннее содержание, периодически сверяясь с огромной, нарисованной на кальке схемой.

— А что ты делаешь? — спросила я без особого интереса, чтобы поддержать разговор.

— Да транзистор что-то не того, крякнулся вроде…– ответил лидочкин отец, старательно водя пальцем по схеме. — Надо починить, а то мамка концерт вечером смотреть хочет.

Я зависла. Да что же это за время такое! Вот как, в таком мире бедной попаданке нести свет истинных знаний хроноаборигенам и заниматься прогрессорством, если Лидочкин отец, простой работяга из забитого колхоза, САМ по схеме починяет телевизор! А две бабушки-соседки троллят друг друга семантикой Бальмонта! И это при том, что я когда-то, в детстве, училась в советской школе. А что тогда говорить про поколение Тик-тока?! Как бы они здесь выживали и прогрессорствовали?!

— Подай-ка отвертку, — перебил мои мыслеметания лидочкин отец. Он был в благодушном настроении, и я решилась:

— Смотри что я нашла, — я подсунула ему под нос фотографию, где Лида в фате с лопоухим парнем. — Ты помнишь ее?

— Да чего ж не помнить, — лидочкин отец отложил паяльник, поднес фото поближе к глазам и поправил очки с перемотанной изолентой дужкой, — Зинка наша. Это на свадьбе у нее. На первой… да ты же не знаешь… Васька Попов, был тут один, бегал за ней, страх прямо. А Зинка наша видная девка была, всё носом крутила-крутила, но он таки ее добился… а потом на свадьбе встал из-за стола и вышел покурить. И больше не вернулся. Его искали-искали. Не нашли. Признан пропавшим без вести. Брак потом отменили. Дед целого кабанчика отвез, и отменили. Зинка долго горевала, а потом-таки вышла замуж за Никанора.

Лидочкин отец поковырял ногтем кусок канифоли, вздохнул, и продолжил:

— А Никанора она не любила, это понятно, потому детей у них и не было. Ты на нее как две капли воды похожа, она тебя привечала. Потому квартиру оставила тебе, а не Лариске.

Капец.

Джимми, Джимми, ача, блин…

Глава 17

Дома было что-то не так: звенящая тишина слабо отдавала валерьянкой и пустотой.

Закрывая входную дверь, я громко хлопнула, но никто не вышел.

— Римма Марковна! — борясь с дурным предчувствием, позвала я, — Света!

В ответ все также раздавалось мерное клацанье будильника, да на кухне прокапывала вода из крана. Я торопливо прошлась и посмотрела по комнатам — никого. Интересно, а где они? Странно. На прогулку вроде идти рановато — еще и семи нету.

Отдуваясь, я дотащила набитые деревенскими продуктами сумки на кухню и еще раз всё проверила — чайник холодный, кастрюли на плите вообще пустые. Неужели в больницу попали?

Вся в дурных предчувствиях, я заметалась по квартире.

И тут в дверь позвонили.

На пороге стояла запыхавшаяся Нора Георгиевна. Я подавила вспыхнувшее раздражение — вот только опять разборок с Бальмонтом для полного счастья мне сейчас не хватало!

— Лида! — взволнованным шепотом сказала соседка, нервно озираясь на лестничную площадку. — Пошли ко мне, быстрее!

— Нора Георгиевна, — устало вздохнула я, мощным усилием воли подавив раздражение, — я только что приехала из села, очень рано встала, мне бы помыться с дороги, переодеться, кофе попить. Да и Римма Марковна куда-то подевалась…

— Тихо! — округлила глаза Нора Георгиевна и схватила меня за руку, — пошли, быстрей!

Она потащила вяло упирающуюся меня наверх, открыла квартиру и буквально втолкнула внутрь. Лёля, постриженная и веселая, выскочила, обнюхала меня и унеслась обратно. В квартире вкусно пахло ванильными булочками с корицей, и какао.

Я разувалась, как из комнаты донесся знакомый детский смех.

Светка!

Я влетела в комнату. На полу, на сложенном вдвое ватном одеялке сидела Светка и по очереди «кормила» из пластмассовой игрушечной ложечки своего облезлого зеленого зайца, гипсовую статуэтку «Советская купальщица», портрет молодого Сергея Есенина в бронзовой рамочке и Лёлю, причем у Лёли между передними лапками торчал большой игрушечный градусник (и Лёля не возмущалась, с интересом следя за Светкой и помахивая овечьим хвостиком).

— За маму! — строгим голосом сообщила Светка и дотронулась ложечкой до мордочки зайца. — Йорик! Где твое воспитание?! Принято говорить «Ам» и «спасибо»! Без-перс-пективный ты, Йорик!

— Лида! — из кухни показалась обрадованная Римма Марковна.

— Что вы тут делаете? — спросила я.

— Тут такое случилось! — всхлипнула Римма Марковна.

— Не реви, Светочку растревожишь, — цыкнула не нее Нора Георгиевна, воровато оглянувшись на увлеченную игрой Светку, и они торопливо потащили меня на кухню.

В общем, пока я в поте лица полола картошку в Красном Маяке, к нам явилась демоническая женщина. И категорически потребовала Светку обратно. Вместе с деньгами.

— Ты представляешь! — горячилась Римма Марковна, — Она посмела...!

Не знаю, чем бы закончилось противостояние между Ольгой и Риммой Марковной, скорее всего, победила бы молодость, но тут на шум появилась кипящая праведным гневом Нора Георгиевна. Мгновенно въехав в ситуацию, она быстренько турнула Ольгу, пригрозив участковым.

А Римму Марковну и Светку забрала к себе, от греха подальше.

И вот сейчас мне весь этот расклад вывалили.

— И вот что теперь делать? — с вопрошающими интонациями задала риторический вопрос Нора Георгиевна. Римма Марковна сидела молча, с трясущимися губами и жалким видом.

— Она в своем праве, — ответила я, и Римма Марковна сдавленно всхлипнула.

— Но как же! — попыталась возмутиться соседка.

— Нора Георгиевна, — твердо прекратила балаган я, — спасибо, конечно, за помощь, но здесь вы не правы и зря влезли со своей «помощью». Ольга — мать Светы, и она как мать имеет полное право забрать своего ребенка.

— Свете с ней плохо, — выдвинула аргумент Римма Марковна. — Она как пришла даже не посмотрела на Светочку. И Светочка к ней не пошла!

— И что? — спросила я. — Родительских прав ее не лишили. И Василия тоже. Ребенок должен жить с родителями. Одно дело, когда непутевые родители временно спихнули ее дальней родственнице, приплатив за присмотр, совсем другое — когда от матери посторонние люди прячут родную дочь. А если она заявление в милицию напишет о похищении? Сейчас такие проблемы начнутся — боюсь даже подумать.

— Не начнутся, — вскинула подбородок Нора Георгиевна, — у меня есть кое-какие связи.

— На все связи существует закон, — вздохнула я, — простой советский закон. И точка.

Плечи Риммы Марковны затряслись в беззвучных рыданиях.

— А теперь, если мы все обсудили, — подвела итог я, — спасибо вам, Нора Георгиевна, за гостеприимство, и мы идем домой. Римма Марковна, собирайте Свету. Я позвоню Ольге, и мы все решим.

Через час примерно, я уже звонила демонической женщине.

Встречу назначила на нейтральной территории, в парке, недалеко от дома.

Олечка опоздала на полчаса. Я понимала, что так примерно и будет, и хорошо, что прихватила с собой хрестоматию по русской литературе — хватит уже позориться, как с Бальмонтом.

Я сидела на лавочке и читала Чернышевского «Что делать?» (сейчас мне бы очень пригодился такой совет, но увы), когда явилась демоническая женщина. Сегодня она превзошла себя, одетая в нечто струящееся, шифоновое. На моем фоне в обычном спортивном костюме, она была чудо как хороша.

— Где мой ребенок?! — сварливо начала она, чуть скривив густо накрашенный карминовый рот.

— Притормози, — буркнула я, нелюбезно. — Спит она, тихий час же еще.

Олечка стухла, осторожно потрогала лавочку, посмотрела на пальцы, скривилась брезгливо и садиться не стала.

— Ты зачем Римму Марковну напугала? — наехала на нее я.

— Света — моя дочь, и я имею право ее забрать! — раздраженно выпалила Олечка и посмотрела на меня с явным превосходством.

— Имеешь, — согласилась я, — я тебе ее сегодня же приведу, когда проснется. И даже все носочки с помпончиками. Выглаженные!

— И деньги, — сказала Ольга, твердо и торопливо.

— Какие деньги? — не поняла я.

— Те деньги, которые ты обманным путем вытянула из меня и моей семьи!

— Угу.. и из Льва Юрьевича, ты забыла упомянуть, — пробормотала я.

— Да, и из него тоже, — кивнула Ольга, вытащила мятую бумажку из сумочки и посмотрела на нее, — всего ты мне должна две тысячи пятьсот восемьдесят девять рублей. Я хочу получить всю сумму! Сегодня же!

— А стаканчик кеХфирчика не хочешь? — процитировала старую детскую страшилку я. — Светку приведу, мне чужие дети без надобности, а денег ты не получишь.

— Да ты..! Да как..! — разъярилась Ольга, — ты выманила деньги у моей семьи! Мать старую обворовала! Брата больного!

— Стоп! — рявкнула я, — во-первых, не выманила, а получила добровольным путем в обмен на услугу. О чем имею расписки от всех! И от тебя тоже!

— Какую услугу?

— Присмотр за ребенком до шести лет.

— И что, за присмотр две с половиной тысячи? — вытаращилась от возмущения Ольга.

— А у меня вот такие вот расценки, — пожала плечами я, совсем чуточку смущенно. — Да, согласна, дороговато беру. Но не нравится — надо было другую няньку искать. Никто ж не заставляет.

— Да я участковому напишу!

— Пиши! — кивнула я, вполне дружелюбно, — а я тогда в службу опеки позвоню. Вот будет хохма. А если еще в твоем театре об этом узнают, уверена, что тебя даже «тру-ля-ля» у снопа петь не допустят. Будешь уборщицей до пенсии работать. Унитазы мыть и вазы от гладиолусов, которые другим артисткам поклонники дарят.

— Да ты…!!! — зарыдала Ольга. — Ты не понимаешь…!!! Не понимаешь! Меня же все ненавидят! Они все сговорились! Сперва отобрали у меня главную партию! И больше ролей мне не дают! Лида! Пойми! Мне очень! Очень нужны эти деньги!

— Зачем? — спросила я.

— Я хочу пластическую операцию сделать, — шмыгнула носом Ольга. — В Москве.

— То есть сам ребенок тебе не нужен? Нужны деньги?

— Ну, я люблю Светлану, конечно, но…

— Нет, я на это не пойду, — перебила демоническую женщину я, — если ты заберешь Свету, то она должна будет жить с тобой. Более того, она каждый день ходит в Дом пионеров на шахматы, с сентября пойдет в музыкальную школу, сейчас во вторник и четверг Римма Марковна ее водит на индивидуальные подготовительные курсы. А еще же и о художественной школе не надо забывать. Да и спортом она тоже должна заниматься. Растет же!

Олечка нервно сглотнула.

— Ты же понимаешь, Ольга, что у нее в день до трех-четырех часов занятий, — продолжила нагнетать я, — А то и больше. И на все эти занятия ее придется каждый день водить. И там четко по графику. Сможешь? Я же человек вредный и попрошу органы опеки отслеживать, сколько раз Света не посетила тот или иной кружок.

Демоническая женщина вспыхнула и швырнула в меня мятую бумажку.

— Ну и подавись!

Она резко сорвалась и побежала по аллее парка, оставив последнее слово за мной.

Но я-то понимала, что битва еще не окончена, так, временный выигрыш.

Нужно подстраховаться.

И я даже знала, как.

На работе, ловко разминувшись с Мунтяну, так, что он меня и не заметил в толпе работяг, я выцепила Зою Смирнову.

— Билет на Олимпиаду когда получу? — сходу спросила я.

— Какой билет? — удивилась она, — там же именные приглашения. А ты пропустила все собрания, поэтому тебя не включили в делегацию от монорельса.

— Ну ни хрена себе! — возмутилась я, — А кто всякой сувенирной дряни аж по десять штук накупил?!

— Лида, — устало вздохнула Зоя, — список в делегацию утверждаю не я. Я же тебе говорила, что там много критериев. Большой конкурс. Много желающих было. Очень много.

— И что мне теперь делать?!

— Ну, ничего страшного, — пожала плечами Зоя, — в следующий раз поедешь.

Если бы Зоя только знала, что следующий раз будет через тридцать четыре года. Столько ждать я была не намерена.

— Мне сейчас надо, — проскрипела я.

— Ну, зачем тебе сейчас? — не повелась Зоя. — Спортом ты не интересуешься, собрания всякие не любишь. Что тебе там делать? А в нашу делегацию отбирали спортсменов и членов Партии.

— А что члены Партии прям все поголовно спортом увлекаются? — задала риторический вопрос я, с сарказмом.

— Не начинай, Лида, — закатила глаза Зоя. — Так уже вышло. Так что забудь.

Я шагала по коридору, вся в невеселых думах. Какая-то черная полоса прямо. Вроде все хорошо, и в институт поступила, и дома вроде наладилось, а мелкие неудачки-постигушки портят настроение, прямо ужас.

Нет, Зоя была права, спортом я не увлекалась и собрания не любила. На Олимпиаду я рвалась с одной-единственной целью — плотно закупиться дефицитом. И побольше. Сейчас 1980 год, и в воздухе уже ощущается усталость людей от коммунизма, а все эти высшие партийные лидеры так просто играют роли, неубедительно, словно Олечка в веночке вокруг снопа. И единственная возможность набрать дефицитных импортных товаров — это Олимпиада, и я ее упустить не хочу.

Я толкнула дверь в знакомый кабинет в полуподвальчике:

— Можно? — я заглянула, смущенно.

— Заходи, — кивнул Иван Аркадьевич, отрываясь от бумаг, и затушил сигарету. — Что скажешь?

— Я написала алгоритм, как улучшить показатели по явке на мероприятия, — я положила перед Большим начальником папочку с листочками.

— Посмотрю, — кивнул тот, пряча папочку в боковой ящичек. — А что там по расширению в отделениях?

— Информацию я успею подготовить завтра к концу дня, — ответила я. — Уже почти все готово. Жду только отчета из юго-западного отделения. Завтра Фёдор обещал привезти к обеду.

— Ты синие папки нашла? — вдруг задал вопрос Иван Аркадьевич.

— Ищу.

— Хорошо, — кивнул Иван Аркадьевич и подкурил новую сигарету.

Я помедлила.

— Что еще?

— Иван Аркадьевич, — затараторила я. — Меня не включили в делегацию на Олимпиаду.

— Так ты все собрания прогуляла, — выпустил дым Иван Аркадьевич.

— Я в институт же готовилась! — обиделась я.

— Зачем оно тебе?

— Понимаете, я должна туда попасть, там же международный уровень мероприятий, я просто обязана увидеть, как они подготовлены, если в будущем у нас депо «Монорельс» будет принимать международные делегации, этот опыт нам очень пригодится! Обидно, что в делегацию вошли люди, которые хотят просто соревнования посмотреть и на артистов полюбоваться. А я же для дела! С прицелом на будущее!

Мой горячий монолог вряд ли убедил Ивана Аркадьевича до конца, но он задумался и, через долгий миг, сказал:

— Ладно, Лида. У нас есть бронь на одно место. Если ты сделаешь хороший отчет я включу тебя в делегацию.

— Спасибо! Спасибо! — радостно залепетала я. — Все сделаю!

— Иди уже, — вздохнул Большой Начальник. — Сделает она…

На обратном пути я заглянула к Зое и сказала, что помогу отпечатать ей все документы для делегации на Олимпиаду. Завтра же.

Затем я прямо с проходной позвонила Олечке:

— Надо встретиться. Срочно.

Глава 18

Мы встретились опять, в том же парке.

— Деньги принесла? — спросила Олечка, впрочем, без особой надежды.

— За деньги забудь, — припечатала я вежливым, но непреклонным тоном.

— Тогда зачем?

— Я знаю, как решить все твои проблемы разом. Очень конструктивный, кстати, вариант. Ты на Олимпиаду едешь?

— Да какая Олимпиада!!! — вспыхнула демоническая женщина. — Они только своих подстилок берут. Перспективных! А мне сказали, что я старая! … Да! … Твари!

Молча выслушав экспрессивный монолог в полном объеме (именно что-то подобное я и предполагала), я сообщила:

— У меня есть одно приглашение на Олимпиаду. Могу тебе его отдать.

— Как? Просто так? — Ольга недоуменно захлопала ресницами, густо накрашенными модной синей тушью.

— Ну, понятно, что не просто так, — снисходительно ответила я, — ты напишешь отказ от Светки, оформим через органы опеки, чтобы все по закону было.

— Да ты что! Как ты можешь?! Это же моя дочь!

— Ты уж определись, — остановила поток словоизвержения я, — Значит, забирать и воспитывать ты ее не хочешь, и отказ писать тоже не хочешь. Нет, Ольга. Так не выйдет.

— Зачем тебе Светлана?

— Я не хочу, чтобы ты каждый раз приходила к нам и доводила Римму Марковну до предынфарктного состояния, — ответила я, — Это сейчас ее соседка выручила и успокоила, а когда никого рядом не будет — ни меня, ни соседки? А ребенку какой стресс! Так что, Ольга, или забирай Свету и воспитывай ее нормально, или оставь в покое.

— Мне не нужна твоя Олимпиада! — фыркнула демоническая женщина, с подчеркнуто независимым видом.

— Нужна, — сказала я и похлопала по лавочке, рядом. — Присядь и послушай меня внимательно. Очень внимательно.

Ольга сглотнула. Фыркнула. И села на лавочку.

— Я вижу твою ситуацию так: ты сейчас работаешь в театре, провинциальном. Актрисой так и не стала. Ты и в юности звезд с неба не хватала, а сейчас уж и возраст не тот, и молодые да дерзкие тебя давно задвинули.

Олечка покраснела и потупилась.

Я вспомнила ее диалог о гладиолусах с тощей девицей.

— Это сейчас ты хоть на подтанцовке, а дальше годы-то будут бежать еще быстрее, через три-пять лет ты уже будешь старухой. И тебя даже на подтанцовку не возьмут.

— Сама старуха!

— Да дослушай ты! — поморщилась я, — по вашим театральным богемным меркам — да, старуха. Я же не для того трачу свое время, чтобы сидеть тут тебя обижать. Если хочешь, могу рассказать тебе рецепт как устроить свою жизнь. Очень хорошо устроить.

Ольга сделалась предельно серьезной. Зря я ее дурочкой считала.

— Если ты поедешь на Олимпиаду, где будут иностранцы: спортсмены, тренеры, врачи, актеры, помощники и т.д. — ты легко сможешь найти там себе жениха. И если сможешь окрутить его (а ты сможешь) — то будешь жить в какой-нибудь Франции или Люксембурге и кушать каждый день трюфеля и лобстеры. Бренди заграничные пить будешь.

— Ты же сама сказала, что я старая, — ссутулилась Олечка и нервно поковыряла спинку лавочки ногтем.

— Да. Для нашего «колхоза» ты старая. А в Европе — это, между прочим, самый лучший возраст для женщин считается. У них женщины раньше тридцати замуж вообще не выходят (я точно не знала, было ли в 1980-х годах уже так, но старалась говорить, как можно убедительнее). Представь, поедешь в Москву на Олимпиаду и там какого-то шейха себе найдешь!

Олечка улыбнулась.

— Будешь жить в собственном замке на собственном острове на берегу моря. Слуги будут, бриллианты, гамбургеры! — продолжила искушать я.

Глаза Олечки затуманились.

— Но откуда там шейхи? — робко попыталась воззвать к голосу разума она, но прозвучало это крайне неубедительно.

— А ты хоть знаешь, что инициатором Олимпиады от Олимпийского комитета был барон Эдуард фон Фальц-Фейн? А у него, между прочим, личный замок в Лихтенштейне. И он приедет тоже. И не только он. Знаешь, сколько там других разных баронов и прочих богатых мужчин будет? Говорят, даже один арабский принц приедет, правда инкогнито. Для них твоя красота — каноническая, у них же своих красивых девок давно уже нету — инквизиция еще в средние века всех сожгла, поэтому все только от тебя зависит. Да даже простой футболист за границей знаешь сколько зарабатывает! Ого! Я уверена, что ты легко поймаешь себе иностранного жениха и выйдешь замуж удачно.

— Давай! — решительно сказала Ольга, глаза ее пылали инфернальным блеском. Она рвалась в бой.

— Э нет, сначала оформим отказ, и быстро. Времени-то пару дней осталось, — я посмотрела на нее добрыми глазами и продемонстрировала приглашение. — И комнату Риммы Марковны освободи. Ей тоже жить где-то надо будет.

— Но тут стоит Горшкова Л.С. — растерянно сказала Олечка, заглядывая на картонный листочек.

— Конечно, ведь приглашение выписано на меня. — кивнула я. — Но здесь только инициалы. Ты — Горшкова Ольга Сергеевна — О.С. Получается только одна буква «О» отличается. Я буду готовить документы от депо «Монорельс», и аккуратненько поменяю.

— А на приглашении?

— Я аккуратно дырочку сделаю, маленькую-маленькую. Пишущие машинки иногда прорывают бумагу. Там такая суета будет, поверь, никто к этой дырочке и не придерется. А в списки я тебя сразу запишу так, как надо.

— Так в каждой же делегации руководитель есть, — проявила трезвость мысли Олечка, — Оттуда. В смысле «сверху». Он же сразу все поймет. Кроме того, я же не буду на все эти мероприятия и собрания ходить. С этим как?

— Ой, да ладно тебе прибедняться, — снисходительно пожала плечами я, — с твоими-то талантами. Ты же актриса. Я-то тебя на сцене видела.

Ольга аж вспыхнула от удовольствия и согласилась, с радостью.

Фух, если получится все, как я и планирую, одной из головных болей будет меньше. В том, что семейство Горшковых доставит мне потом кучу хлопот я не сомневалась. А так, если Ольга упорхнет — то вопросы с комнатой и со Светкой отпадут, сами собой. И даже, если ей потом дадут пинком под зад, или никто из заморских женихов не клюнет — то мою квартиру с комнатой Риммы Марковны я до того времени уже разменяю.

Эх, еще бы Горшка куда-нибудь пристроить — и жизнь бы сразу заиграла по-новому!

Да. Вот такой вот я Робин Гуд.

Римма Марковна и Нора Георгиевна сидели во дворе на лавочке и мирно сплетничали, пока Светка в песочнице увлеченно лепила домики, а Лёля дремала рядом. Я прислушалась:

— Вы не правы! Она была тонкой и романтичной женщиной! Настолько интеллигентной, что даже своего супруга, Льва Генриховича, била по голове бюваром исключительно с репродукциями Тициана.

— Но, согласитесь, музицировала она всё-таки дурно.

— Зато так прелестно ухаживала за могилой Льва Генриховича, высадила там лиловую герань и душистый горошек…

— Но Лев Генрихович ненавидел герань.

— Полагаю, в этом и есть причина.

Я хихикнула, и соседки сразу меня заметили:

— О! Лидия! — замироточила Нора Георгиевна. — Когда освободишься — загляни ко мне, я приготовила для тебя дневники Гиппиус.

— А я — рагу и пирог с рыбой — лучезарно ухмыльнулась Римма Марковна, и посмотрела на Нору Георгиевну с победоносным видом.

— Говорят, французские ведьмы готовили рататуй из потрохов мышей и лягушек, — не удержалась от милого комментария Нора Георгиевна, и любезно при этом улыбнулась.

— Не знаю за рататуй, а уж синие книги — точно! — подколола в ответ Римма Марковна, елейным голосом.

— А я для вас — кое-какую информацию, — прерывая ответное возмущение Норы Георгиевны, тоже заговорщицки понизила голос до шепота я. — Конфиденциальную.

Римма Марковна и Нора Георгиевна аж встрепенулись. Мгновенно и Зинаида Гиппиус с «Синей книгой» и рагу были забыты, как несущественное.

— Светочка, — торопливо позвала Римма Марковна, — пошли-ка быстренько домой, пора компотик кушать!

А Нора Георгиевна просто подхватила дремавшую Лёлю на руки и первой метнулась в подъезд.

В общем, после небольшой вступительной речи, вручила я дамам «Манифест» и попросила чуток отредактировать. Ну, запятые там расставить, «жи–ши» всякие проверить… и остальное… «усочнить»… по возможности.

Вечером, отведав рататуй и рыбный пирог, я решила нанести визит Ивану Тимофеевичу.

Сосед принял меня крайне любезно, был мил и гостеприимен, лишь поблескивающие от сдерживаемого смеха глаза выдавали то, что он жутко доволен своей выходкой и никакого раскаяния отнюдь не чувствует.

— Лидия, — весело сказал он, пока мы пили чай на кухне, — твоя последняя заметка имела успех у наших читательниц.

— Я рада, — скромно кивнула я, помешивая чай ложечкой, и добавила. — Но если вы заговорили вдруг о моих успехах, значит, это еще не всё, правильно?

— Правильно, — не стал кривить душой сосед. — Ты же взрослая девушка и понимаешь, что у всякого успеха есть и обратная, так сказать темная, сторона.

— Вы меня увольняете? — вздохнула я и отодвинула чашку. — Надеюсь хоть не из-за Бальмонта?

— Да что ты! — сосед сделал ручкой жест в стиле «уйди, прАтивный». — Пришло письмо, от возмущенного читателя.

— Ну, хорошо, — сказала я, чуть удивленно, — давайте сюда, напишу ответ.

— Дело в том, что пришло оно не нам, не в газету, а сразу в райком Партии, — поморщился Иван Тимофеевич.

— И что теперь? — спросила я.

— Да проверка теперь будет, — скривился как от лимона сосед. — Мы-то привычные, а вот у тебя проблемы могут быть, как у кандидата в члены Партии.

— А что у меня проверять? — удивилась я, — я работаю на производстве, замечаний не имею, общественную деятельность веду активно, в институт вон поступила, в педагогический. Что не так?

— На вот, сама ознакомься, — Иван Тимофеевич протянул мне сложенный листок из тетрадки в косую линию.

Я развернула и вчиталась в неровные строчки:

«…Обилие чепухи в нашей газете поражает. Кинематограф убил театр. Телевиденье убило кинематограф. Женские колонки убивают газету. Ведь женщина, которая ведет эту колонку, на полном серьезе считает себя советским журналистом! Она учит советских женщин такой ерунде как выбор мыла и крема для рук. Забавно читать бред…! Это пять! Высший балл за отсутствие мозга и незнание предмета! Как мыло и крем для рук могут заменить советскую идеологию? Чтение нашей газеты теперь заменяет мне походы в цирк...» — ну и в таком духе на четыре странички мелким почерком.

— Ну как? — спросил Иван Тимофеевич, когда я дочитала.

— Ерунда, — отмахнулась я. — Обычный бред типичного неудачника. Какая-нибудь девушка не ответила ему взаимностью в пубертатном возрасте, и с тех пор он ненавидит всех женщин.

— Но тем не менее он спровоцировал проверку, — сказал сосед.

— А кто проверять будет?

— Быков Лев Юрьевич, — скривился Иван Тимофеевич. — Очень, знаете ли, мерзкий человек. Кстати, это именно он ходил к нашей бывшей соседке, Ольге Горшковой.

И тут мои губы мимолетно сами расплылись в очень довольной улыбке.

Да это же просто праздник какой-то!

Мы еще немного поболтали, и я выпросила у Ивана Тимофеевича приглашение на Олимпиаду. Так что я тоже поеду в составе делегации от нашей газеты.

Вполне довольная и умиротворенная, я вернулась домой, устроилась в уютном кресле, включила лампу под абажуром и решила почитать «Синюю книгу» (хватит с меня Бальмонта!), как вдруг раздался звонок в дверь. Римма Марковна в своей комнате как раз рассказывала Светке на ночь сказку, поэтому открывать пошла я.

На пороге стоял… Линьков.

Увидев меня, он вздрогнул и вскричал:

— Куда вы дели мои деньги?

Глава 19

— Зачем так орать? — мрачно спросила я. — Я слышу нормально.

— Но деньги… — растерялся Линьков.

— А что деньги? — удивилась я. — Деньги у меня на хранении. В чем проблема?

— Но Валерий Анатольевич… — залепетал Линьков. — Он требует денег. Я ему сказал, что деньги отдал вам, а он говорит, что никаких денег он не видел, и что я должен ему, а не вам… Что мне теперь делать?

— Идите домой спать, — посоветовала я, от чистого сердца. — Время уже позднее. А с Горшковым я сама разберусь.

— Но он спросит… — беднягу Линькова аж затрясло.

— Скажете ему, что я поговорю с ним лично, — ухмыльнулась я, слегка кровожадно.

Я хотела уже закрыть дверь, но Линьков продолжал маяться у порога.

— Что-то еще не так? — спросила я, недовольно.

— Валерий Анатольевич… он там, возле подъезда стоит… — заблеял Линьков. — Ждет деньги…

— Во как! — поразилась я и расцвела улыбкой. — Ждет, значит. Как это мило. Ну, идемте. Сейчас, минуточку, только обуюсь.

Когда я вышла на площадку — Линькова уже не было. Пожав плечами, начала спускаться вниз.

У подъезда было почти также людно, как на добровольном субботнике, где явку проверять не будут. Я дважды обошла абсолютно пустынный двор, но ни Горшкова, ни Линькова не обнаружила. Даже обидно стало. Вот только решишь проявить благородство и отдать деньги (это я аллегорически, конечно же), как и отдавать уже некому.

Ну, и ладно.

Где-то крикнула ночная птица. Потянуло ночным холодом. Я поёжилась.

И только я собралась идти домой дочитывать «Синюю книгу», как у гаражей раздался какой-то хлопок, звон и сдавленное чертыханье. Я всмотрелась, но в бледном свете анорексичной луны увидеть что-либо на таком расстоянии было сложно. И вместо того, чтобы уйти спать, я не нашла ничего лучше, чем уподобиться герою тупых американских ужастиков, который ночью идет в темный подвал посмотреть, что же там за страшные звуки такие.

В общем, я подошла чуть ближе к гаражам и вполне закономерно обнаружила там Горшкова и Линькова, которые бухали. Судя по осколкам, один стакан они уже разбили, поэтому пили по очереди из оставшегося гранчака.

— Доброй ночи, господа, — поприветствовала я мужчин, вежливо.

Линьков подавился и закашлялся, а Горшков что-то зло пробурчал под нос. На приветствие он не ответил. Мне опять стало обидно.

— Неужели ты не рад мне, а, Горшков? — спросила я, дружелюбно (ну, почти дружелюбно).

Горшков промолчал. Линьков до сих пор сдавленно кашлял на заднем фоне и старался особо не отсвечивать.

— А ты опять без цветов, Горшков, — грустно покачала головой я, — сэкономить решил, да?

— Вот смотрю на тебя, Лидия, и удивляюсь — какая ты совсем другая стала, — вдруг подал голос Горшков, глядя на меня исподлобья, — Раньше была такая домашняя, теплая. Слегка дура, конечно, но такая… уютная, живая. А сейчас передо мной кусок мутного льда. Всё тебе мало, гребешь деньги, барахло, квартиры! Ольгу от ребенка отказаться заставила. Куда ты ее толкаешь? Она и так у нас малость того… с приветом… артистка, в общем…, а тут еще ты под руку тявкаешь.

— Да, всё так, всё так, — кивнула я, вспомнив ту Лиду, в которую я только попала, — И дура, и мутная, и жадная. Но только тебя, Горшков, всё прекрасно устраивало, когда Лида ходила в одной юбке, отдавала тебе всю зарплату до копейки, молча терпела твои заскоки, прибегала с работы и становилась у плиты, чтобы побаловать своего любименького Валерочку, а то он же, бедняжечка, аж целых два урока провел, умаялся болезный. А что ты для Лиды… для меня… сделал хорошего? Вот назови хоть что-нибудь!

— Я замуж тебя взял, дура! — взъярился Горшков и стукнул кулаком о стену гаража.

— Оооо! Достижение какое! — всплеснула руками я, — замуж он меня взял! Ты понятие «замуж» от «бытового рабства» отличаешь?

Горшков не ответил.

— А ребенка я у Ольги не отбираю, — продолжила я, — она Светку в интернат на постоянку сдала, заниматься не хочет. А я считаю, что в интернате ей будет хуже, чем в семье. А вот если ты такой правдолюб и хочешь Светочке добра — так забирай ее себе. А, Горшков? Ты всё-таки дядя родной. Я и пятьсот рублей твоих отказных обратно отдам. Давай, а?

— По поводу денег, — сказал Горшков, проигнорировав мой монолог, — ты зачем деньги у Гектора взяла?

— Он мне их сам дал, — пожала плечами я.

— Он тебе их дал передать мне, дура! — рявкнул Горшков, — А ты куда их дела?!

— Растратила, — сказала я, — я же дура.

— В смысле растратила? — взвизгнул Горшков, — Куда растратила?

— Как это куда? — Начала заводится я, — ты же меня знаешь, я ведь даже фарш для котлет беру по рубль восемьдесят пять, вместо рубль шестьдесят! И так на всем! Вот и разошлись деньги-то…

— Пятьсот пятьдесят рублей на фарш?

— Да, люблю котлеты, знаешь ли…

— Да ты…!!! — заверещал Горшков.

— Что тут у вас происходит? — послышался от подъезда голос кого-то из соседей. — Сейчас милицию вызову!

— Ты у меня еще поплачешь! Кровью умоешься, дрянь такая! Наш разговор не окончен! — прошипел Горшков, подхватил обалдевшего Линькова, и ретировался, не прощаясь.

Ну, а я вздохнула и пошла дочитывать «Синюю книгу».

Прошло три дня.

И вот, у проходной депо «Монорельс» собирался народ, и с каждой минутой пестрая разноголосая толпа росла: счастливые члены официальной делегации на Олимпиаду-80, их провожающие родственники, всевозможные ответственные товарищи, курирующие мероприятие, и прочие неравнодушные граждане. Небольшой и так пятачок перед входом оказался забит чемоданами и людьми. Галдёж стоял невыносимый и разобрать хоть что-то было решительно невозможно.

Я подошла с крохотным чемоданчиком и покрутилась перед всеми, чтобы меня заметили. В толпе мелькнула демоническая женщина, в парике и темных очках. Да уж, я не ошиблась в ее актерских способностях. Мне кажется, когда она пела «тру-ля-ля» в веночке вокруг снопа — это выглядело более убедительно.

В общем, Штирлиц как никогда был близок к провалу.

И тут меня увидел Мунтяну:

— Где «Манифест»? — прошипел он, нервно.

— У меня, — сказала я, смахивая пот со лба.

— Давай сюда, — облегченно потребовал Мунтяну, озираясь по сторонам с беспокойством.

— И как ты себе это представляешь? — возмутилась я, — он на дне чемодана лежит. Мне что, прямо здесь чемодан перекладывать? Бюстгальтеры на людях вытаскивать? Я его и так еле-еле закрыла!

От дальнейшей разборки меня спасла Зоя Смирнова:

— Лида! — замахала она мне зажатой в руке тетрадкой, — Ты где там ходишь! Давай быстрее сюда, распишись, сейчас уже автобус приедет.

Я расписалась и заверила ее, что все отлично, все под контролем.

Еле-еле отвязавшись от прилипчивой Зои, я тайком подмигнула демонической Олечке, а сама тихонько зашла за угол. Там меня уже ждал Роберт, на машине. Я быстро прыгнула в салон и велела:

— Гони! — и уцепилась за кресло.

Машина чихнула и неторопливо поскакала по дороге, пристроившись в хвост какой-то похоронной процессии. Я ёрзала на сидении, время поджимало, нужно уже давно быть в редакции.

Наконец, похоронная процессия свернула, а мы поехали прямо, увеличивая скорость. Через пару минут показалось здание редакции. Нарядная толпа чинно садилась в автобус, на улице осталась всего пару-тройку человек. Я выскочила из машины и понеслась к входу.

— Гражданочка! — послышался строгий оклик ответственного товарища.

— Я в списке есть! — сварливым голосом крикнула в ответ я и для убедительности помахала временным удостоверением сотрудника редакции.

— Вы почему опаздываете?! — возмутился ответственный человек, но удостоверение внимательно сверил со списком.

— Извините, пробки, — машинально ответила я и, взглянув в удивленные глаза человека, поняла, какую сморозила глупость.

— Я могу вас отстранить от участия в делегации! — строго и неодобрительно молвила нервная женщина в алебастровой блузке и высокой прической «а-ля бабетта». Она стояла рядом и прекрасно слышала весь наш разговор.

— Это Лида Горшкова, — очень кстати вступился за меня Иван Тимофеевич, который как раз подошел. — Наш журналист.

В результате меня пустили.

Наконец, мы уселись, и автобус тронулся к вокзалу. Пассажиры — члены делегации от нашей городской газеты возбужденно, нестройным хором затянули песню о товарищах. Я слов не знала, поэтому не подпевала, а только старательно раскрывала и закрывала рот. В общем, как умела, так и создавала видимость.

Дорога была неблизкая и я облегченно выдохнула. Никогда бы не подумала, что мой авантюрный план повлечет за собой столько проблем. Да уж! А ведь это был практически идеальный план, я лишь слегка просчиталась в том, что ответственные за делегации товарищи пасут свое стадо как наседка цыплят. Но хорошо хоть, что ехали все заявленные делегации от предприятий нашего города в двух соседних вагонах. Насколько я понимаю, сотрудники газеты и депо «Монорельс» будут в одном вагоне. И это хорошо. Бегать туда-сюда всю дорогу по всему поезду было бы утомительно.

И вот мы загрузились в плацкартный вагон. Краем глаза я уловила, как демоническая женщина тоже заняла место. Скоро ответственный товарищ пойдет проверять своих цыпляток. Нужно делать алиби.

— Я не могу на второй полке, — пожаловалась я ответственному товарищу от газеты, — поменяюсь с кем-то.

— Можете со мной, — вежливо сказал ответственный товарищ.

— Нет, у вас ответственная работа, нужно постоянно туда-сюда бегать, каждый раз прыгать на вторую полку будет неудобно, — проявила толерантность я. — С кем-нибудь другим поменяюсь.

— Я могу!

— Со мной.

— Прошу!

— Сюда можете, — послышались со всех сторон голоса мужской части нашей делегации и даже от соседней.

Убила бы! Тот прекрасный момент, когда хочется придушить за излишнюю «джентельменистость».

— Здесь дует, — капризным тоном сообщила я и лучезарно улыбнулась на недоуменные взгляды, — пойду в центре вагона поспрашиваю.

Через пару минут на мое место проскользнула демоническая Олечка, а я — на ее.

Так что, когда ответственный товарищ от депо «Монорельс» пошел проверять свою паству, я уже сидела на своем законном месте, согласно купленным билетам, как и полагается всякому добропорядочному гражданину.

Народ постепенно утрамбовался, пошли смешки, разговоры, где-то забренчала гитара. Все принялись доставать варенные яйца, сырок «Дружба», курицу и колбасу. По вагону поплыла ужасная смесь запахов из еды, носков и пыльных матрасов, присущая только плацкартным вагонам, набитым самой что ни на есть невзыскательной публикой.

Когда я достала приготовленные Риммой Марковной пирожки с капустой, ко мне заглянул ответственный товарищ уже от газеты, увидел меня, облегченно черканул загогулину в блокнотике и, успокоенный, упорхнул обратно.

Пока все идет хорошо.

На вокзал мы прибыли поздним утром, сумбурно загрузились в ожидающие автобусы (благо их было много), и дружной колонной поехали заселяться в гостиницу.

Я смотрела на Москву из окошка. Это была она, Москва, и вместе с тем это была совсем другая Москва. Бросалась в глаза почти стерильная чистота, общая «прилизанность» и немноголюдность.

Мы свернули на широкий проспект и влились в поток других автобусов, которые тоже везли советские делегации от заводов, фабрик, колхозов и институтов. А сбоку, над каким-то зданием, был растянут большой транспарант с надписью:

«Москва — столица игр ХХII Олимпиады!»

Глава 20

День жахнул олимпийскую Москву потоком света так внезапно, словно из банной кадушки: р-р-раз — и все моментально зажглось, засияло. И сразу понятно — большой праздник. И на лицах людей — улыбки. Озабоченные, чуть тревожные, но хорошие такие улыбки.

Не знаю, как там у них на Олимпе, а у меня сейчас впечатление, словно Зевс вот-вот уже должен спуститься, и оробевшие херувимы носятся туда-сюда, готовятся. Только что траву не покрасили. Но смотреть на опрятную столицу приятно и симпатично.

В общем, заселились мы в гостиницу (ура, товарищи!).

Конечно же, опять пришлось провернуть старую проверенную «схему» в стиле «Ой, мне здесь дует, в этом номере такие сквозняки, это ужасно…». Не знаю, стервой или просто дурой посчитал меня ответственный товарищ от депо «Монорельс» с эксцентричной фамилией Иванов, но опять он не сказал ничего, только взглянул укоризненно и что-то отметил в своем блокнотике. Чую попадет мне по приезду конкретно, но демоническую Олечку убрать из моей жизни нужно, и то срочно. Поэтому потерплю уж, побегаю. Зато алиби и мне, и демонической женщине готово.

Вторым пунктом моего грандиозного замысла было прошвырнуться по магазинам с целью прибарахлиться. Кто-то подумает — фу, какая хабалистая баба, поехала на Олимпиаду чтобы хапануть импортных товаров, побольше. А почему бы и нет? Одеваться во что-то надо, в магазинах нашего города ассортимент радует не особо. Нет, одежда есть, и довольно добротная, но мне, привыкшей к изобилию двадцать первого века — неотрадно. Да и кушать тоже что-то хочется, иногда и вкусненькое. А у меня теперь на шее еще и старушка с ребенком, о них в первую очередь думать надо. На самом деле, эта мысль навязчиво возникла после одного случая — возвращаюсь я, значит, домой, смотрю, сидит моя Светка на лавочке, болтает ножками и жует кусок хлеба с сахаром. Римма Марковна потом объяснила, что конфет в магазине периодически достать сложно, быстро разбирают, да и очереди большие, ей стоять тяжеловато уже, а ребенку сладкого постоянно хочется. Мы тоже в детстве ели хлеб с сахаром, родители особо не заморачивались, не те времена были. А потом как вспомню советские бормашины — так сразу вздрагиваю. Нет, нафиг, нафиг.

В общем, нормальных конфет и остального купить надо. И это не обсуждается.

Еще одной причиной стал «манифест». Сдуру тогда пошла в гараж, любопытно, блин, мне было, а теперь если они влипнут, то кто-нибудь и меня стопудово сдаст. А третьей причиной было то (о чем я и сама себе боюсь признаться), что я хотела разведать ситуацию. Нет, СССР я не спасу, потому что банально не смогу, не дадут, да и нельзя изменить историю — это за пять лет вдолбил мне в голову Жорка. А уж он ученый с мировым именем. Его и Нобелевские лауреаты внимательно всегда слушают. Но даже пусть я ничего изменить не смогу, зато, может, хоть что-нибудь для своих близких сделаю.

Сбежать по магазинам вышло не сразу. Ответственный товарищ (не Иванов, а тот, что от газеты, у него фамилия оказалась столь же оригинальной — Николаев), выловил меня прямо в вестибюле и пришлось сидеть на собрании, право оно было небольшим. Но бурным.

— Товарищи! Какой мерзавец распускает сплетни, что мы здесь развлекаемся только? — возмущенно начал собрание ответственный товарищ Николаев. — Признавайтесь лучше сами!

— Какое свинство! — воскликнула полная женщина, кажется, она работала в бухгалтерии.

— Это завистники наши! И враги! — с кривоватой ухмылкой отмел гнусные инсинуации долговязый тип.

— Да нет! Это Гусев, больше некому, — категорично сказал какой-то незнакомый товарищ с длинным носом и тараканьими усиками в стиле Сальвадора Дали.

Все посмотрели сперва на Гусева, потом на длинноносого. Гусев сидел с багровым лицом, зато длинноносый прямо весь цвел и улыбался.

— Зачем вы наговариваете на Михаила Григорьевича! — возмутилась бухгалтерша.

— Это не по-товарищески! — запротестовал еще кто-то.

— Я сам слышал, — отмахнулся носатый, с важным видом.

— Вот ведь Бобров, крыса такая, — шепнула сидевшая рядом женщина соседке, — все никак Мишке успех той статьи простить не может…

Я отвлеклась на женщин и прослушала, как оправдался бедный Гусев.

— Нужно отправить его обратно! — выкрикнула какая-то девица с начесом.

— Вот Танька дура, думает, что Бобров к ней вернется, — опять еле слышно хихикнула та самая женщина. Они принялись дальше шушукаться, а я постаралась переключиться на Боброва и Гусева.

— Товарищи! Да что вы такое говорите! — попытался оправдаться Гусев, но его перебили.

Все заговорили разом, взволнованно. Такой гвалт поднялся. Под шумок я тихонечко, бочком-бочком начала продвигаться на выход.

А склока всё набирала обороты:

— Моя работа нужна Родине! — кричал Бобров, — И мой вклад в дело советской журналистики — бесценен! Не то что ваши незатейливые статейки!

В общем, еле-еле удалось незаметно свалить.

В ближайшем магазине одежды очередь была километровая.

— Товарищи! Не толпитесь! Товарищи! — растерянно и в который раз взывал к коллективному разуму очкарик с повязкой на рукаве. Но коллективное бессознательное явно превалировало, и товарищи продолжали толпиться самым что ни на есть возмутительным образом. От этого и продавцы, и очкарик с повязкой нервничали и раздражались, что отнюдь не повышало качество оказываемых услуг.

Я поняла, что стоять мне здесь придется аж до закрытия Олимпиады, поэтому аккуратненько стала протискиваться вперед.

— Гражданочка! Вы куда претесь?! — возмущенно загудела очередь.

— Я из прессы, — я взмахнула удостоверением. — Интервью для газеты буду брать.

Магическое слово «интервью» моментально подействовало, и неизбалованная вниманием прессы публика пропустила меня вперед.

— Как вы оцениваете подготовку магазина к увеличению потока покупателей в связи с Олимпиадой? — задала я в лоб провокационный вопрос продавцу.

Продавщица, пухлая женщина средних лет, растерялась и умоляюще посмотрела на немолодого мужчину, явно начальника отдела продаж.

Тот бросился на выручку:

— Давайте я вам все расскажу, — он попытался взять меня за локоток и отвести подальше.

— Но я тогда пропущу свою очередь, — возразила я, категорично.

— Ниночка, обслужи, пожалуйста, товарища из прессы, — велел он другой продавщице, которая сидела за другим прилавком и равнодушно смотрела на взволнованную таким обилием импортных товаров толпу.

— Вы дадите мне небольшое интервью для газеты? — улыбнулась я ей.

— Конечно, — глаза толстухи-продавщицы вспыхнули от удовольствия.

— Тогда давайте побыстрее покончим с покупками, и вы всё расскажете о себе, подробно, — поддала жару я.

В общем, в результате, всего за каких-то полчаса (с учетом интервью толстухи и мужичка), я приобрела финский кардиган и красивый берет темно-бирюзового цвета для Риммы Марковны, а также ярко-салатовый прибалтийский комбинезон для Светки. Как раз на осень им хорошо будет.

Аналогичный финт я провернула в соседнем магазине промтоваров, где выбросили трикотаж из Венгрии и Югославии, и прикупила им по два свитера и по спортивному костюму.

Уже возвращаясь обратно в гостиницу, поняла, что себе не купила ничего.

Забыла о себе.

Чтобы понимать, что собой представлял этот советский отель, скажу так: много-много зеркал. Гигантская хрустальная люстра с висюльками в центральном вестибюле. На стене — огромная репродукция Шишкина «Утро в сосновом лесу». Беломраморная скользкая лестница, к которой латунными штырями привинчен бордовый ковер. Бордовые кресла на винтах. Потасканная физиономия гардеробщицы в пергидрольных кудрях. Выщипанные до исчезновения и наведенные синим карандашом брови дежурной администраторши. В общем, пытка роскошью и помпезностью.

Именно здесь, на мраморной лестнице, я была поймана товарищем Ивановым.

Увидев меня с сумками, ответственный товарищ пришел в возмущение:

— Это как называется?! — задохнулся от несправедливости он. — У нас тут собрание, график мероприятий, а она прохлаждается!

— Никак нет! — бодрым голосом опровергла я, — выполняла поручение Ивана Аркадьевича.

— А это что? — не поверил мне Иванов и кивнул на раздутые сумки.

— Обратно шла, а на углу распродажа, — не моргнув глазом, соврала я.

— Вы с мероприятиями на сегодня определились? — не стал раздувать скандал ответственный товарищ.

В общем, пришлось мне определяться. На выбор мне было предложено два спортивных мероприятия — футбол или водное поло. Водное поло для мужчин. Бассейн Центрального стадиона имени В.И. Ленина, начало в 16.00. Или футбол на Большой спортивной арене, здесь же. Матч 1/8 финала, в 18.00.

— Секунду, — взяла паузу я и открыла брошюрку, где было сказано, что матч в водном поло состоит из четырех периодов длительностью по восемь минут каждый. Отсчет времени в периоде начинается с первого касания мяча. А футбол, как я помнила по регулярных просмотрах телевизора моего мужа — это на весь вечер, до ночи. В общем, выбрала я, конечно же, поло. Думала, что по-быстрому там отмечусь и успею еще сбегать в универмаг до закрытия. Хотела Светке колготочки присмотреть.

Но я же тогда не знала, что там будет аж три предварительных матча подряд!

Бассейн Центрального стадиона имени В.И. Ленина был полупустым. На трибунах болельщиков было дай бог чтобы на треть, причем большинство женщины.

— Все выбрали футбол, — пояснил товарищ Иванов на мой удивленный взгляд.

— А вы почему здесь? — решила поддержать разговор я, из вежливости.

— Не люблю футбол, — пожал плечами Иванов.

Мда, впервые вижу живого мужчину, который мало того, что не любит футбол, но даже и не скрывает этого.

Тем временем команды ватерполистов подошли поприветствовать друг друга и вытянули руки вперед.

— Ногти проверяют, — пояснил Иванов.

Прикалывается он что ли?

— Традиция такая, — усмехнулся он, видя мое недоверие, — ногтями можно же друг друга поранить.

Капец. Я даже не знаю, как это комментировать.

— А вот представьте себе, — блеснул глазами Иванов, — спортсмен после соревнования приходит домой, а у него вся спина в царапинах. И вот что его жена должна думать?

Я хихикнула, представив эту картину.

— О! Начинается! — кивнул на бассейн Иванов.

Я посмотрела вниз. Ватерполисты, в белых и синих шапочках с плотными нашлепками-финдибоберами на ушах, были похожи на покемонов. И вот две команды — синих и белых покемонов сперва расплылись в разные стороны, затем стремительно ринулись друг к другу и начали перебрасывать туда-сюда мяч.

— Сейчас хоть глубину воды увеличили, — просветил меня Иванов.

Я глубокомысленно покивала головой.

— На пятнадцать сантиметров, — добавил он.

— Зачем? — мне стало любопытно.

— Да на Олимпиаде в Токио все европейцы стояли ногами на дне, — хихикнул Иванов, — представляете, бедные япошки, у них вообще не было шансов. Но потом организаторы сообразили и воду стали доливать до самого верху.

Я улыбнулась. Иванов из портфеля достал две небольшие бутылочки «Пепси-колы» и одну протянул мне, вежливо открутив крышку.

Ммммм… как давно я ее не пила.

— А что вы делаете сегодня вечером? — вдруг спросил Иванов и я чуть не поперхнулась «Пепси-колой».

Только этого мне не хватало!

— На переговорный пункт пойду, мужу позвонить надо, он у меня строгий, — вежливо ответила я и теперь поперхнулся уже Иванов.

Когда вечером, уставшая и недовольная, я возвращалась обратно в гостиницу, вдалеке увидела демоническую Олечку. Она блистала ярко-алом платье рядом с высоким черноволосым то ли итальянцем, то ли болгарином. Он что-то ей рассказывал, а она заливисто хохотала.

Что ж, довольно ухмыльнулась я — в добрый путь, ребята, в добрый путь!

Глава 21

Утро понедельника 21 июля 1980 года началось бравурным мотивчиком из динамика, свежим, разгоняющим ночную духоту, ветерком и неожиданно приподнятым настроением. Призрак счастья буквально парил над нами. Но недолго. Потом всё пошло слегка наперекосяк, чтобы не сказать больше. В общем, сначала я, как и все нормальные люди, спустилась на завтрак в ресторан гостиницы.

Мне повезло, ресторан еще был полупустой, так что за столиком я оказалась одна. Улыбаясь (вспомнила как вчера несколько ватерполистов одновременно ухватились за мяч и ушли под воду, дрыгая ногами, словно лягушки), я пододвинула к себе тарелку и принялась за еду. Уже после второй ложки я почувствовала — что-то не так. Я взяла еще ложку — да, молочная каша не имела вкуса. Отодвинув от себя тарелку, я переключилась на жаренную яичницу с колбасой. Колбаса здесь хорошая, докторская, настоящая. Я медленно прожевала кусочек. Капец. Опять вкуса почти нет. От слова совсем!

Божечки, опять эта же хрень со мной начинается. У меня уже около двух месяцев периодически то пропадает, то появляется вкус и аппетит. Иногда я неделями не могу ничего есть — еда никакая, как несоленый омлет, даже самая-самая. И это при том, что я точно знаю, что продукты в этом времени вкусные. А мне вообще никак.

Вчера, когда мы вернулись с соревнований по водному поло, я набросилась на ужин, словно вернувшийся на каникулы к бабушке студент из общаги. Съела все, что дали, и докупила еще порцию. Но и того мне показалось мало, так что я прихватила еще два пирожка с повидлом и вечером с удовольствием их затоптала. Может, это я вчера переела и сегодня вот так? Но все остальное время тогда что со мной?

Как бы там ни было, а завтракать перехотелось. Я отпила немного чая и хотела уже вставать из-за стола, как тут ко мне подошел ответственный товарищ Николаев.

— Разрешите? — он кивнул на пустое место рядом со мной.

— Да, пожалуйста, — я незаметно покосилась на полупустой ресторан, но вежливость проявить пришлось.

— А где это вы вчера пропадали, Лидия Степановна? — сходу наехал на меня Николаев, расставляя тарелки на столе. — На футболе вас не было.

— Так я же была на водном поло, — ответила я, демонстративно отставила недопитую чашку и встала из-за стола.

— Подождите-ка, — остановил меня Николаев непреклонным тоном.

Я села обратно и изобразила внимательный вид.

— А на каком это основании вы прогуляли футбол и самовольно поперлись на водное поло? Вы должны были быть на футболе!

— Я не поперлась, а пошла. Люди ходят, — уточнила я, смягчив фразу вежливой улыбкой, — на футболе и так было много болельщиков, и дежурная попросила нас пойти на водное поло, чтобы заполнить трибуны. Все же хотели на футбол. Вот и пришлось проявить сознательную гражданскую позицию.

Николаев скривился.

— Если бы не я, тогда вас или других рьяных болельщиков отправили бы туда, — пояснила я и показала штампик в книжечке. А так — всем хорошо.

— Что-то вы темните, — прищурился Николаев.

— Да нет, — пожала плечами я, — в принципе, я люблю водное поло. С детства.

Николаев ничего не ответил и лишь задумчиво помешивал ложечкой чай. Наконец, он отмер и пододвинул к себе тарелку с большим куском отварной говядины.

— Сегодня вы должны быть обязательно, — сказал Николаев строгим голосом, намазывая хлеб маслом, — вечером опять футбол, в 20.00, и чтоб без этих ваших штучек. Это, надеюсь, понятно?

Я кивнула.

— Так. Утром у нас на выбор — стрелковый спорт в 9.00, гребля академическая в 10.00. Или парусный спорт, в это же время.

— Только не парусный спорт, — поёжилась я, поддерживая ранее выбранное амплуа глуповатой склочницы, — там дует.

Николаев посмотрел на меня с такой досадой, словно энтомолог Василий на особо мерзкий подвид ветвистоусых дафний, а я выскользнула, наконец, из ресторана.

Но радовалась я слишком рано. В дверях столкнулась с не менее ответственным товарищем Ивановым.

— Доброе утро, Лидочка! — расцвел улыбкой он. — В это чудесное утро вы столь прелестно выглядите, что у меня просто нет слов! Вы же не будете против, если я стану называть вас Лидочка?

Связи я не видела, но у некоторых мужчин порой своя логика, редко подвластная логике человеческой.

Ладно.

Но нужно было что-то отвечать.

— Буду, — сказала я, мрачноватым голосом.

Иванов изобразил на лице вселенскую скорбь, обиду, горе и непонимание.

— Думаю, окружающие неправильно поймут, — осторожно заметила я, надеясь, что прокатит.

Не прокатило.

— Ну и что? — с милой улыбкой проявил настойчивость товарищ Иванов, — меня совершенно не интересует мнение окружающих, когда рядом такая красивая девушка, как вы. Кстати, называйте меня Эдуард. А еще лучше — Эдик.

— Но я замужняя женщина, — решила не сдаваться я, — не думаю, что мой супруг будет в восторге, если я начну слишком дружески общаться с посторонними мужчинами.

— Вы в разводе, — с упреком покачал головой Иванов. — И я не посторонний мужчина.

— Нет, — не согласилась я. Фразу о «не постороннем мужчине» я проигнорировала.

— А у меня сведения, что вы в разводе, — чуть нахмурился Иванов и посмотрел на меня укоризненно.

— Мы подали заявление на развод, — грустно вздохнула я и для убедительности растерянно похлопала ресницами.

— Ну вот, — расцвел улыбкой Иванов.

— И ничего не «ну вот», — поморщилась я, — знаете, товарищ Иванов, мы регулярно подаем заявление, а потом забираем, — прояснила нашу непростую семейную ситуацию я, — игра у нас с супругом такая. Высокие отношения. Можете, кстати, проверить по своим источникам.

— Эдик. Называйте меня Эдик, — чуть добавил металла в голос Иванов. — Пожалуйста, Лидочка. Мне это будет приятно.

Меня аж передернуло, но я красноречиво промолчала.

— Кстати, слышал, вы подали заявление в Партию, — нарушил затянувшуюся паузу Иванов.

Его ухмылка мне совсем не понравилась.

— Рекомендации и мнение опытных и авторитетных членов Партии вам не помешают, Лидочка, — многозначительно взглянул на меня он.

— Я хочу принести пользу Родине, — с небольшим пафосом в голосе произнесла я, — думаю, что Партия поддержит мою кандидатуру.

— А это уже все только от вас зависит, Лидочка, — окинул меня оценивающим взглядом Иванов.

Мне это еще больше не понравилось.

Не знаю, куда бы зарулил наш разговор, но тут в дверях показалась одна из журналисток из газеты, вроде ее звали Тамара, но точно не помню.

— Лидия Степановна! — с апломбом провинциальной гранд-дамы сказала она, — вам Иван Тимофеевич говорил, что статья в колонку должна быть сдана вовремя? У нас директива! Срок истекает завтра. Вечером мы будем передавать материалы, как раз появилась такая возможность. Если вы поторопитесь, я могу приложить ваш текст в общий пакет.

— Да, конечно, — обрадовалась я, — мне только вычитать осталось. Давайте перед футболом я отдам?

— Что еще за материал? — нахмурился товарищ Иванов и подозрительно посмотрел на меня.

— Это по газете, — величественно пояснила Тамара (или не Тамара, блин, я ее имя забыла!) — Лидия Степановна у нас внешним корреспондентом работает.

— Не знал, что у вас столько талантов, Лидочка.

Тамара изумленно посмотрела на меня. Иванов посмотрел оценивающе, а я не придумала ничего лучше, чем развернуться и просто уйти.

Я вышла из ресторана, и облегченно вздохнула. До академической гребли еще час времени, я вполне успею прошвырнуться в магазинчик на разведку, тут рядышком. Какой-то продуктовый, вроде.

Прихватив сумочку, я мазнула светлим блеском по губам, накинула легкий пиджачок и вышла в коридор.

Но неприятности и не думали прекращаться:

— Лида! — на меня сердито смотрел Мунтяну. — Где манифест? Давай сюда.

— Роман, я сильно опаздываю, — попыталась обойти его я, — давай в обед я все отдам?

— Что-то мне твое поведение не нравится, — окрысился Мунтяну.

— Мне в этой жизни вообще многое не нравится, — печально вздохнула я и тихо добавила, — как, впрочем, и в прошлой.

Магазин возле гостиницы изобилием не поражал. Зато здесь, помимо обычного набора продуктов, продавали некоторые дефицитные деликатесы. Народу было немного, и я вполне успела закупиться конфетами аж десяти сортов, от «Грильяжа» и кофейных подушечек до каких-то совсем непонятных с начинкой типа «пепси-кола». Сама конфеты я особо не люблю, а вот Светке и Римме Марковне будет в радость.

Сумка оказалась тяжеловатой, и я поспешила в номер, чтобы успеть все выложить — не хотелось тащить с собой на греблю. Рядом, за углом, оказался еще один магазинчик, который плотно оккупировала толпа возбужденных граждан.

— Что дают? — поинтересовалась я у тщедушного дедка профессорского вида.

— Бананы, — с придыханием многозначительно сообщил он.

Хм, бананы — это хорошо. Но стоять такую очередь нет времени, да еще непонятно, хватит ли мне. Смотрю, народ затаривается неплохо так.

Я растерянно потопталась и уже решила-таки уходить, как меня вдруг окликнули:

Лидия Степановна! — откуда-то спереди хвоста мне замахала бухгалтерша из газеты.

«Нина Матвеевна» — вспомнила я и протиснулась сквозь толпу к ней.

— У вас червонец одолжить можно? — взволнованно затараторила она, смахивая со лба ручеек пота. — Можете себе представить, у меня деньги в номере остались. Кто ж думал, что здесь бананы будут давать! Я очередь заняла, как раз тогда мало народу было, все надеялась, что кто-то из наших мимо пройдет. Смотрю, а тут вы!

— Конечно, — я вытащила пару купюр. — Вот, пожалуйста. А не могли бы вы и мне взять пару килограмм.

— Конечно, — заулыбалась женщина. — Спасибочки, Лидочка Степановна, вот вы меня выручили. Бежать в гостиницу не могла — боялась потерять место в очереди.

Я подождала добрую женщину, и уже минут через двадцать мы, груженные продуктами, попыхтели в гостиницу.

— Лидочка Степановна, а давайте вы на минуточку зайдете, и я сразу денежку отдам, а то на греблю эту опоздаем, — она махнула рукой на дверь ближайшего номера.

Я согласилась, и мы вошли в ее номер.

— Дверь только прикройте, — сказала она.

Ладно, я закрыла дверь. Нина Матвеевна вдруг скинула босоножки, пододвинула стул к окну, влезла на него и ловко вытащила из полости карниза свернутую трубочку с деньгами.

— Вот, спасибочки вам большое, выручили, — протянула она червонец мне.

— А зачем вы так делаете? — не справилась с удивлением я.

— Как? — не поняла она.

— Ну, деньги в карниз засовываете.

— Лидия Степановна, ну что вы как маленькая прямо! Я же не буду все деньги с собой носить, а здесь так оставлять тоже нельзя. Вот и я храню. Раньше под матрас прятала, но здесь народ такой ушлый, так что я так больше не делаю. Неудобно, конечно, но все же лучше, чем позориться, как наша Акимовна.

— А что Акимовна?

— А вы что, вчерашнюю историю разве не знаете? — хихикнула Нина Матвеевна.

Я покачала головой.

— Ой, слушайте! Сейчас упадете! В общем, она кармашек изнутри под юбку пришила и, значит, носит с собой все деньги, а в универсаме кофточки индийские вчера выбросили, с люрексом такие и синими камушками, а очередь большая, и ей деньги пришлось из-под юбки прямо при всех доставать. Неудобно людей же.

Я хмыкнула.

— А вы где деньги прячете? — спросила она.

— С собой в кошельке ношу, — ответила я.

— Это очень глупо, уж извините за прямоту, — по-матерински пожурила она меня. — Спрячьте как я делаю, или под линолеум можно, если кусок отходит, еще можно под тумбочку, но не советую, горничная может отодвинуть. Их сейчас за уборку сильно гоняют.

Мда уж.

День прошел в бестолковой суете. Нас гоняли то на греблю, то на футбол.

Вечером, в ресторане, за одним из столиков, в компании высоких белобрысых спортсменов сидела Олечка в ярко-лиловом платье с крупными, словно всполохи северного сияния, блестками. Я узнала этих парней, это была команда по академической гребле из ГДР.

Тост говорил спортсмен в синей рубашке. Фамилию его я запомнила — Ландфойгт, вроде он чемпион 1976 года (хотя они там все ландфойгты, фиг отличишь). Спортсмен одобрительно посмотрел на Олечку и поднял фужер. Я разобрала только «битте фройлян».

Олечка лучезарно улыбнулась и в ответ салютнула бокалом с шампанским.

Да уж, времени она явно не теряет.

Глава 22

Очередной день Олимпийских игр запомнился изрядным курьезом. Команда венгерских пловчих, жилистых и поджарых, выполняя особо сложное па, как-то не так сгруппировалась, и одна из них зацепила купальник другой (случайно ли или специально, не знаю), тонкая бретелька съехала и народ смог обозреть оголенную женскую грудь. Над трибуной раздался коллективный вздох: восхищенно-изумленный — мужчин и негодующий — женщин. Комментатор сориентировался мгновенно и сбивчиво разразился торопливым перечислением спортивных биографий команды, зажёвывая окончания предложений, затем прокомментировал еще что-то и таким вот нехитрым образом инцидент был кое-как замят.

Все остальное время я была далека от радужного восприятия реальности, так как с попеременным успехом пряталась от товарища Иванова.

Зато в перерывах удалось прошвырнуться по магазинам и приобрести французское белье для меня, гэдээровскую куклу с огромными голубыми глазами для Светки и розовое пушистое покрывало на кровать для Риммы Марковны.

А вот июльская среда выдалась особо душной и безоблачной. Жара тонко звенела над громыхающими трамваями, над нарядными вспотевшими людьми и киосками.

Мы планировали посетить спортивную стрельбу, а сразу потом нам предстоял групповой поход в театр на дневную премьеру спектакля Фонвизина «Недоросль». Да-да, именно так, всем коллективом обязательный поход на культурное мероприятие — приобщаться к высокому искусству, так сказать.

Билеты товарищ Иванов прям с утра раздал всем на руки.

– Вы в партере, Лидочка, — с коварным мефистофельским видом подмигнул он мне. — Самое лучшее место. Рядом со мной.

Я мысленно застонала.

В обед я кивнула Нине Матвеевне и показала глазами на выход. Та мгновенно сориентировалась и выскользнула следом.

Мы вышли на улицу.

— Ниночка Матвеевна, дорогая, — сказала я сходу, затащив ее из солнцепека в тенек, под березку, — я хочу вас отблагодарить за бананы.

— Да вы что! — всплеснула руками та, и от нее отчетливо потянуло запахом пота, — вы меня тоже выручили!

— Но все же! Все же! — решительно проявила настойчивость я. — Знаете, меня мама воспитывала так, что всегда нужно отблагодарить хорошего человека. Сама я бы очередь эту отстоять не успела.

— Да ну, пустое, — смутилась Нина Матвеевна и ее большая бородавка на носу аж побледнела от замешательства.

— Поэтому я вам предлагаю поменяться билетами на «Недоросля». У меня партер, самое лучшее место, — я достала свой билет и продемонстрировала ей, — А у вас — в первом ряду. Там плохо видно, смотреть этого «Недоросля» вам придется, задрав голову, и все равно вы будет видеть перед собой или затылок дирижера, или подтанцовку, да и неинтересно их грязные подошвы вблизи рассматривать.

Нина Матвеевна вздохнула, и ее крупные коралловые бусики звякнули в такт, а я с видом змия-искусителя продолжила:

— Я же знаю, что вы очень большой меломан и театрал, и внимательно относитесь к таким вот постановкам, поэтому считаю, что именно так будет правильно и справедливо.

Нина Матвеевна зарделась, похвала ей явно понравилась и крыть было нечем.

— Но вы-то сами как? — вяло попыталась восстановить справедливость она, правда неубедительно.

— Да я эту пьесу уже сто раз видела, — соврала я, злорадно ухмыляясь в душе. Вот так вот, Иванов, получай!

Однако, мое лучезарное настроение длилось относительно недолго: Роман Мунтяну опять меня выловил и уцепился словно человек-паук во врагов человечества.

— Давай сюда манифест, — прошипел он. — Быстро!

— Сейчас принесу, — еле-еле вырвала руку я.

Я сбегала к себе в номер и отдала Мунтяну все экземпляры манифеста, еле сдерживая торжествующую улыбку.

А вечером-таки опять пришлось идти на футбол. Какая-то группа В, на стадионе «Динамо». В моду как раз вошли манежи, они были удобны, даже невзирая на переполненные трибуны.

В этот раз, я уже была поумнее и прихватила с собой книгу: надеялась почитать, но болельщики орали так, что вникнуть в текст я не смогла совершенно. Промучившись пару минут, я захлопнула роман, с грустью констатировала, что моя хитрость не удалась.

Футболисты стремительно бегали туда-сюда по полю, и всё никак не могли поделить этот несчастный мяч. Я смотрела на запыхавшихся потных парней и мне их было жалко: вот почему бы не выдать им каждому по мячу, пусть бы хоть поигрались нормально. Или установить какую-то очередность, что ли… в общем нет, я эту игру явно не понимаю.

Я скучала, а до конца игры еще ого-го.

— Если выиграют колумбийцы, чехам потом придется туго, — авторитетным голосом рассказывал толстый мужик какому-то очкарику, который сидел рядом со мной. –Там у них один Молинарес чего стоит.

Очкарик горячился, доказывал, что выиграть должен именно Кувейт, потому что у них же Джасим Якуб.

На очкарика моментально напали все рядом сидящие мужики и начали яростно кричать, что Якуб против Молинареса никогда не сможет сравниться, а победа стопроцентно должна быть у Колумбии.

Очкарик еще вяло сопротивлялся, но его аргументы коллективно задавили численным превосходством. Дальше я не расслышала, трибуны бесновались, у меня от шума аж разболелась голова. Очкарик, видимо, сильно обиделся, так как встал и перешел на другой ряд.

И тут я увидела товарища Иванова, который решительно протискивался ко мне.

— Лидочка, — присел он на освободившееся соседнее место (вот ведь блин!) и положил руку рядом с моей. — А почему вы со мной так поступаете?

— Как? — спросила я, обреченно, а руку торопливо убрала.

— Вот в театре, на пример, — привел аргумент Иванов и выжидательно уставился на меня.

— А что в театре? — изобразила искреннее незамутненное удивление я. — Да была я в театре! Честное слово!

— Но ваш билет был в партере, — оскорбленным голосом заявил Иванов и добавил, — А вот…

Что именно он хотел сообщить, я не расслышала, так как в этот момент окружающие дружно закричали «гол!». Это избавило меня от необходимости отвечать.

— Так что? — продолжил Иванов и выжидающе посмотрел на меня.

В это время комментатор сообщил: «первый круг Кувейт завершает в роли лидера!».

— Простите, товарищ Иванов, — твердо ответила я и нахмурилась, — я сейчас не могу отвлекаться. Это очень важный матч. Понимаете?

— Да какой там матч! — вспыхнул Иванов. — Кувейт с Колумбией играет.

— Я всегда слежу за их игрой, — предельно серьезно ответила я, не отрывая демонстративно-внимательный взгляд от взопревших бедолаг на футбольном поле. — Если выиграют колумбийцы, чехам же потом придется ой как туго. Там у них один Молинарес чего стоит. Так что давайте все обсудим потом.

Иванов вытаращился на меня, ошарашенно.

Он еще немного посидел рядом, но я не обращала внимания, пару раз прокричав «гол» вместе со всеми в нужном месте.

Когда он ушел, я не видела.

Фух, пронесло. Но вот надолго ли?

Нина Матвеевна выловила меня в перерыве, после второго акта футбола, когда я как раз передавала материалы для моей колонки — Тамаре. Улучив момент, она позвала меня по магазинам.

— Но ведь поздно уже, — удивилась я и покосилась на толпу болельщиков, которая плотно оккупировала ближайшие автоматы с газировкой. — Да и футбол этот дурацкий еще не закончился.

— И ничего не поздно, — заговорщицки подмигнула Нина Матвеевна, хихикнув, — мы в одно интересное место сходим, у меня там знакомство.

Я всё еще сомневалась.

— А мы быстренько. Как раз к концу футбола успеем, никто и не заметит, — привела убойный аргумент Нина Матвеевна и это перевесило чашу моих сомнений.

Мы торопливо прошли по душному проспекту и нырнули в наполненную полумраком арку в каком-то дворе. Здесь было значительно прохладнее, настолько, что можно было даже нормально дышать. Во всяком случае Нина Матвеевна активно дышала, словно выброшенная на берег камбала.

Как выяснилось, Нина Матвеевна хотела приобрести шубу, но у нее не хватало денег. И она надеялась одолжить у меня.

Ну, ладно, я одолжила.

В большом магазине было пусто, людей почти не было, так как скудный ассортимент не располагал к длительному шопингу. Нас встретил пожилой толстяк в изрядно мятом пиджаке, но дорогом и качественном, даже на первый взгляд.

— Ниночка!

— Витюшенька!

Они обнялись и троекратно расцеловались. Как оказалось, они были одноклассниками и все десять лет просидели за одной партой. И все десять лет дружили.

Эх, красиво как, я бы тоже так хотела.

Витюшенька, поминутно утирая несвежим платком испарину на лбу и висках, провел нас в святая святых — в подсобку. Чего там только не было!

В результате, довольная Нина Матвеевна примерила черную каракулевую шубу, а я купила отличные джинсы и джинсовое платье, всё гэдээровское.

Жевательную резинку я покупать не стала, хоть Витюшенька и предлагал, ну ее, в это время стоматология так себе. Зато Нина Матвеевна купила сразу два блока и безумно этому радовалась.

Лидочкиным родителям и сестре я приобрела прекрасные прорезиненные сапоги с овчиной внутри — «дутыши». Для деревни — замечательный вариант. Не удержалась от мелкой пакостливости и Лариске взяла «дутыши» поросячье-розового цвета.

В результате, все было, как и спланировала Нина Матвеевна — мы и закупились, и на концовку футбола успели так, что никто и не заметил. Домой ехали вместе со всеми, автобусами.

В холле гостиницы меня остановила дежурная администраторша:

— Лидия Степановна, — сказала она, — вам по межгороду звонили.

Мое сердце нехорошо ёкнуло.

— Кто? — спросила я непослушными губами.

— Алевтина Никитична, — заглянула в тетрадку женщина и протянула мне вырванный из блокнота листочек с цифрами, — просила срочно позвонить вот по этому номеру.

— Спасибо, — сказала я и развернулась к выходу.

— Куда вы? — спросила дежурная.

— На переговорный пункт, — ответила я.

— Но уже поздно, он закрыт, — ошарашила меня она.

— И что мне делать? — расстроилась я.

— Ну, даже не знаю… — намекнула дежурная администраторша.

— Одну секунду, я сейчас, — поняла намек я, сбегала к себе в номер, взяла два кусочка овсяно-шоколадного мыла-скраба и вернулась вниз. — Вот, это вам.

— Что это? — округлила глаза женщина.

— Экспериментальный образец из Франции. — С важным видом сообщила я. — Попробуйте. Овсяный скраб бережно очищает кожу лица и омолаживает клетки кожи. А шоколадное мыло питает и увлажняет. Месяц попользуетесь — минус два года от возраста.

— Какая прелесть, — восхитилась дежурная и пустила меня позвонить с рабочего телефона, но только недолго.

Я поклялась, что «две секунды». И буквально через каких-то пятнадцать минут уже слушала взволнованный голос Алевтины Никитичны. И она меня не обрадовала:

— Лида! Алло! Алло! Слышишь? Беда у нас! Алло! Ваню закрыли! — кричала в трубку на том конце провода она. — Лида! Приезжай скорее, Ваню выручать надо!

И я поняла, что на этом моя олимпийская эпопея закончилась.

Глава 23

Я рвалась вперед, к бою, душа готова была лететь домой, но мои наилучшие порывы разбились о суровую действительность: как оказалось, добраться отсюда домой можно было только поездом или автобусом (с пересадками), но, чёрт возьми, фишка в том, что и поезд, и автобус отправлялись поздно вечером. То есть на сегодняшний я уже опоздала, а до завтрашнего ждать почти сутки.

От этой новости поначалу я зависла, занервничала. Куда ж без этого. Пометалась из угла в угол, порычала, и даже пнула ни в чем не повинное кресло, заработав ушиб большого пальца. Это отрезвило. Слегка. Но потом, поразмыслив, решила не торопить события — если Ивана Аркадьевича только «взяли», то должно пройти пару дней, пока они там начнут разбираться. За это время я как раз успею приехать.

Билеты на вечер следующего дня купить удалось (ура!). Я решила не противиться обстоятельствам, плыть по течению и получать удовольствие, по возможности, от ситуации. Убедив таким нехитрым образом себя, что все под контролем, я вышла в коридор и направилась в гладильную комнату.

На каждом этаже была такая небольшая открытая комната, точнее полу-холл, где можно было посмотреть телевизор, поиграть в шахматы или просто посидеть на диване и поболтать с соседями. Гладильная комната находилась напротив. Сейчас в холле свет кто-то выключил. Судя по доносившимся оттуда звукам — там активно целовались какие-то граждане.

Ну, ладно, я вошла в гладильную, включила утюг и принялась гладить на завтра платье. Когда я закончила и вернулась в коридор, из полумрака холла вдруг выскользнула демоническая Олечка. Губы ее были припухшими, смоляные волосы — в художественном беспорядке.

— Ну, и как дела идут? — многозначительно кивнула я по направлению холла.

— Пррре-вос-ход-но! — словно объевшаяся сметаны кошка, нараспев промурлыкала она и, сверкнув глазами, торопливо скрылась в своем номере.

Буквально через мгновение из холла с деланно-независимым видом вышел длинный рыжеватый субъект, оглянулся по сторонам и скрылся на лестнице. Я его вспомнила — это был переводчик сборной Кубы по фехтованию на шпагах и рапирах. Точно он.

Ну, Олечка, ну, дает! В переносном и буквальном смысле этого слова!

Четверг, 24 июля принес небольшую прохладу. Так как мой отъезд был аж поздно вечером, то днем мне предстояло посетить запланированные мероприятия обязательно. А если конкретно, то утром классическая борьба или конный спорт на выбор, а во второй половине дня — легкоатлетический кросс или пятиборье для женщин. В общем, утром пришлось идти, а вечером я таки надеялась спрыгнуть и успеть еще пробежаться по магазинам.

Естественно, что выбрала я конный спорт.

Манежная езда и командное первенство проходили в Конноспортивном комплексе профсоюзов в районе Битцевского лесопарка. Спортивное сооружение было новым и современным: вместительный конкурный стадион на двенадцать тысяч мест, огромные поля для выездки обойти не удалось даже за час, и я пожалела, что надела платье, а не джинсы, так как был ветерок и приходилось постоянно придерживать подол.

Я чинно прошлась по посыпанной свежим песком дорожке средь старых лип и берез в сторону разминочного поля и неожиданно вышла к большому павильону прямо за крытым манежем, где скопилась довольно большая толпа людей. Мне стало любопытно, и я подошла ближе. Вытянув шею, прислушалась и пригляделась.

Я увидела старую знакомую по гаражу — Мину (та, которая из тракторного). Все такая же странноватая, с густо подведенными глазами, стриженная чуть ли не «под ноль» и одетая в какую-то полушинель-полупиджак, он была центром этой толпы.

— Товарищи! — громким звенящим голосом выкрикнула она, — Остановитесь же! Стойте! Слушайте! Я расскажу вам всю правду о том, что в действительности происходит у нас, в Советском Союзе!

Народ недоуменно останавливался, через миг вокруг нее собралась большая толпа, где разговаривали на разных языках. Наши переводчики старательно избегали своей работы, а ихние, наоборот — жадно переводили все подряд, к ним тянулись иностранцы. Замелькали вспышки фотоаппаратов — это подтянулись корреспонденты.

— Соотечественники! Гости столицы! — звонко-звонко продолжала говорить Мина, — В этот сложный, критический для судеб Советского Союза и наших народов час обращаемся мы к вам! Мы — молодая смена! Мы — истинный голос страны! Слушайте же! Это тупик! На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, и отчаяние! Слушайте нас!

Она раскрыла листы «манифеста» и принялась читать выразительным голосом: «…достижения Советского Союза представляют собой изумительное явление. Успехи, достигнутые в машиностроительной промышленности, не подлежат никаким сомнениям. Восхваления этих успехов, как вы видите, отнюдь не являются необоснованными…». Чем дальше она читала, тем тише и неувереннее становился ее голос. В конце она уже еле мямлила. Народ, потеряв интерес, потихоньку стал рассасываться. И конец манифеста Мина дочитывала только пожилой паре пенсионеров, да и то, потому что они явно были глуховаты.

Когда Мина закончила, растерянно захлопнув папку, к ней подошли двое неприметных мужчин и потихоньку увели ее куда-то в сторону.

Я облегченно улыбнулась, и со спокойной душой отступила в заросли лещины и бересклета. Молодцы Римма Марковна и Нора Георгиевна, отлично справились и переписали «Манифест» правильно».

Представила, как сейчас аналогичная картина происходит у стадиона «Динамо», у Дворца спорта «Сокольники», у Московского гребного канала, на стрельбище «Динамо» в Мытищах и возле Большой спортивной арены Центрального стадиона имени В.И. Ленина. Настроение скакнуло резко вертикально.

Пусть маленький поступок, но он правильный и я его сделала. Уберегла придурков от беды, а мероприятия от позора.

Сверившись с маршрутами в памятке, которые нам раздали при входе, я, тихо мурлыкая под нос глупую песенку про Лёлика-солнце, направлялась к конюшням: все только и говорили о каком-то необыкновенном жеребце по имени Артемор. На нем должен будет выступить в командном конкуре поляк Ян Ковальчек. Поляк мне был до лампочки, а вот на прославленную лошадку посмотреть было очень уж любопытно (есть у меня грешок — люблю лошадей с детства).

Возле конюшни по закону подлости я нос к носу столкнулась с ответственным товарищем Ивановым. Увидев меня, он расцвел в улыбке:

— Лидочка! Вы так юны и прекрасны в этом платье!

Да уж, учитывая то, что полночи не спала — паковала сумки, пытаясь уместить урожай подарков в два чемодана и рюкзак, то, лицемерие ответственного товарища уже просто зашкаливает.

Я вежливо поздоровалась и попыталась проскользнуть мимо.

Увы.

Товарищ Иванов крепко ухватил меня за руку:

— Лидочка! — воскликнул он, — вы же хотели, наверное, посмотреть на коней? Идемте! Я покажу вам самого прекрасного в мире тракена Эспадрона. Он рыжий, как ирландец. Или удмурт. Вы, кстати, знаете, что самые рыжие люди в мире — это наши удмурты?

Я не знала. Но мне сейчас было явно не до удмуртов. И не до тракена Эспадрона.

— Товарищ Иванов, — я вырвала руку и резко отстранилась. — Что вы себе позволяете! На нас люди смотрят!

— Лидочка! — он умоляюще сложил руки лодочкой, словно индус, а затем опять попытался поймать меня за руку. — Вы разбиваете мое сердце. Давайте сегодня сходим в ресторан? Только вы и я. Вдвоем. Я знаю здесь прекрасный грузинский ресторан. Там такая музыка! Лидочка, соглашайтесь!

— Оставьте меня в покое! — я с силой оттолкнула ответственного товарища и побежала по дорожке прочь.

— Ты еще пожалеешь, дрянь! — ударил в спину гневный окрик.

«Сам дурак!» — улепетывая, подумала я, благоразумно оставив последнее слово за ним. Ну, и провидение (карма, закон подлости) еще раз доказали, что нельзя желать людям зла, как бы они его не выпрашивали. В общем, улепетывая по дорожке, я вступила в лошадиную какашку.

Твою ж мать!

Чертыхаясь, я попыталась оттереть туфлю о траву. Тщетно.

Да, чуток отчистила, но запах остался. Матерясь и поминая товарища Иванова незлым тихим словом, я отправилась искать дамскую комнату. Туалеты не нашла, зато между ветеринарной лечебницей и конюшней я обнаружила колонку с водой. Сняла туфлю и принялась отмывать под струей воды помогая пучком травы.

Я мыла, мыла и вдруг услышала конское ржание. Совсем рядом.

Я подняла голову и ахнула.

Олечка, в бархатном темно-изумрудном брючном костюме, словно амазонка, восседала верхом на угольно-черной лошади, еле-еле удерживаясь в седле. Но широчайшую улыбку она держала так, что сразу становилось понятным, что конным спортом она занимается с пеленок и ситуацию вполне контролирует. Под уздцы лошадку вел такой же чернявый жокей сильно цыганской наружности, то ли румын, то ли не румын. Но явно иностранец. Румын был горд и явно польщен возложенной на него миссией и бросал на Олечку восхищенные взгляды.

Капец. Я уже ничему не удивляюсь.

Родной город встретил меня привычным шумом и суетой. Я ехала в трамвайчике и созерцала знакомые урбопейзажи в окошко, подслеповато щурясь от солнечных лучей. На сердце было неспокойно. Значит, Ивана Аркадьевича закрыли. Это всё, что смогла сообщить мне Алевтина Никитична. Не телефонный разговор. Но и этой информации было достаточно, чтобы бросить всё и мчаться домой. Изрядно выбесил финальный разговор с ответственным товарищем Ивановым. Все эти его визги и претензии отнюдь не добавляли лучезарности в настроение.

Ну, хоть товарищ Николаев вроде отнесся к моему отъезду пофигистически. Только заставил написать заявление, что прерываю командировку в связи с семейными обстоятельствами. Подстраховался, так сказать.

В общем, поразвлеклась я на Олимпиаде-80 всего четыре дня. Жаль, не всё сделала, что хотела. И исторический запуск олимпийского Мишки я так и не увижу.

Ну, да бог с ним.

Ивана Аркадьевича надо выручать.

Я глянула на часы и решила сперва заехать домой, выгрузить покупки (а нагрузилась я барахлом словно верблюд), а затем дуть на работу. Но только заявляться в депо «Монорельс» прям с порога могло быть чревато, поэтому я решила сперва через задние ворота вызвать Алевтину Никитичну. Пусть всё разъяснит.

А дальше будет видно.

Дом встретил тишиной. Я глянула на резные настенные ходики с кукушкой (Римма Марковна где-то по случаю раздобыла и очень их трепетно лелеяла, потому что такие же были в имении Тютчева) — девять тридцать утра, Римма Марковна, скорей всего, повела Светку в Дом пионеров. У нее как раз должен быть кружок по шахматам.

Я выгрузила покупки и принялась собираться на работу. Ночь в плацкарте вымотала меня ужасно. Вместе со мной ехали какие-то ответственные товарищи из Узбекистана, насколько я поняла — работники Кудахшской ГЭС. Они всю ночь монотонно пели торжественные и грустные песни, а я, соответственно, не могла уснуть. Но тем не менее, плацкартная эпопея закончилась, и я дома. Я с хрустом потянулась и с подвыванием зевнула.

Так, не расслабляемся. Сейчас бегом в душ и собираться на работу.

Я еще домывалась в душе, как щелкнул замок — вернулись мои девчонки.

Я вышла из ванной, и меня встретили радостные крики:

— Лида! Ты вернулась!

— Тётя Лида пр-Р-риехала! Ура! А что ты мне пР-Р-Ривезла?

— А это зависит от того, как ты себя вела, — я распахнула объятия и маленький радостный вихрь чуть не снес меня с ног.

— Ну, рассказывайте, — я улыбнулась Римме Марковне и потрепала за волосы Светку. — Что у вас тут нового?

— А я! А я нарисовала Мишку! Олимпийского! — похвасталась Светка, молниеносно развернулась и побежала в комнату искать рисунок.

— Ты представляешь, Лида, в соседнем подъезде живет некая Зинаида Ксенофонтовна, ужасно невыносимая женщина с узким туннельным мышлением, — с горечью в голосе пожаловалась Римма Марковна, качая головой. — Мы вот с Норой Георгиевной уже устали ей доказывать, что поэзию Мариенгофа она трактует слишком буквально.

Я усмехнулась — ну, хоть здесь ничего не меняется…

Глава 24

Задние ворота депо «Монорельс» включали весь спектр самых неожиданных окрасок — от умирающей зебры до взбесившегося долматина: обильно забрызганные известкой после ремонта, сверху они были припудрены маслянисто-черными пятнами копоти от дыма из дизельной. Даже Ван Гог умилился бы от такой импрессии. Обычно здесь было тихо, не считая тех дней, когда привозили новые материалы или запчасти. Сторож — похожий на бобра юркий старичок, прозванный за эту юркость — «Шкворень», не успевал гонять от колонки пацанов, которые прибегали попить воды с соседнего пустыря после футбольных матчей. Поэтому грязища у ворот не подсыхала никогда, так как рычаг они частенько забывали опускать на место, и воды натекало изрядно.

Обычно народ старался здесь ходить поменьше, но сейчас же тут было чересчур людно. Я аж удивилась. Странно.

Движимая любопытством, подошла ближе. Жара дрожала над толпой, от ворот тянуло раскаленным металлом, но никто и не думал расходиться. Мелькнуло знакомое лицо — тетя Люся, одна из женщин, которые делали у меня на квартире ремонт.

— Что случилось? — тихонько спросила я, протолкнувшись к ней поближе и стараясь не вдыхать острые запахи пота.

— Ищут что-то, — озабоченно ответила тетя Люся, не поворачивая головы.

— Кто? — спросила я.

— О! Лида! — наконец повернула голову ко мне тетя Люся. — Здравствуй. А ты разве не в Москве сейчас должна быть?

— Пришлось вернуться, в институт вызвали, — неопределенно ответила я, поздоровавшись. — Так что здесь происходит?

— Ой, тут такое началось! — возбужденно зашептала тетя Люся, утирая испарину замызганным рукавом спецовки, — представляешь, Карягина взяли под арест, кабинет его опечатали, кабинеты его помощников — тоже. Комиссия какая-то приехала. Важные все такие. И злые, как черти. Что-то ищут там, в конторе. И здесь тоже.

— А где Алевтина Никитична? — спросила я.

— Да откуда я знаю? — пожала плечами женщина и тоненькая струйка пота сбежала из-под небрежно завязанной штапельной косынки. — Второй день уже не показывается. Мария, бригадирша наша, из-за нее краску всё никак получить не может, Иваныч орет, а мы что сделаем? Меня вот получать теперь отправила. Бардак и разгильдяйство какое-то.

Не дослушав до конца разбушевавшуюся тетю Люсю, которая уже перешла к теме «а вот при Сталине такого бы не потерпели», я повернулась и пошла на работу через центральный ход.

Собрать предварительную информацию не получилось. Что ж, значит придется работать с тем, что есть.

Кабинет № 21 был, видимо, опечатан изначально, но затем бумажную пломбу сорвали, и она теперь зыбко болталась «на одном волоске», трепеща от сквозняка. Дверь оказалась закрыта неплотно, изнутри доносились голоса. Я замедлила шаг и прислушалась — вроде незнакомые, но в одном было что-то смутно узнаваемое.

— И в дальнем шкафу посмотрите! — приказал крепкий мужской бас.

— Так, может, в ящиках, — голос женский, звонкий, вроде именно его я уже где-то слышала.

— Здесь нету, — другой мужской голос, скрипучий, и потоньше.

— На стеллаже тоже нету, — опять женский, но другой, мямлющий.

— Смотрите теперь в ящиках, — опять тот же бас.

Что-то ищут. Судя по демонстративно сорванной пломбе — имеют законное право. Ну, ладно, все равно нужно во всем этом разбираться — я толкнула дверь и вошла.

В кабинете копошились пятеро. Неожиданно среди них я обнаружила знакомое лицо — Машеньку, мать ее Олеговну, которая сидела за моим столом и рылась в бумагах, высыпанных из ящиков.

— Здравствуйте, товарищи! — громко сказала я. — А что вы ищете? Может, я подскажу?

В кабинете на миг воцарилось молчание. Тучный мужчина в примятом пиджаке отмер первый и зло поинтересовался (басом):

— А вы что здесь забыли? Кто вам разрешил заходить, а?

— Это мое рабочее место, — пожала плечами я, указывая на разгромленный стол. — Кто мне должен разрешать?

— Вы разве не видели, что кабинет опечатан? — возмутилась немолодая женщина в сером брючном костюме (это она мямлила).

— Так пломба сорвана, дверь открыта, — ответила я ей.

— Где папки? — внезапно прошипела до этого молчавшая Машенька, брезгливо отбрасывая ворох листков в сторону.

— Какие папки? — не поняла я.

— Дело № 34 и дело № 36, — нехорошо улыбаясь, скрипучим голосом спросил усатый мужик, глядя на меня в упор немигающим взглядом.

— Понятия не имею, — пожала я плечами.

— Да всё она знает! — вякнула Машенька, самым невоспитанным образом тыкая в меня пальцем, — Карягин только ей доверял.

— Это правда? Вы скрываете от нас информацию? Рекомендую рассказать всё. Поверьте, так вам будет лучше, — опять влез с советами усатый.

— Сначала да, доверял. Но потом появилась Мария Олеговна и доверие перешло исключительно на нее, — не осталась в долгу злопамятная я.

— Врешь! — прошипела Машенька.

— Да сами посмотрите, какие у меня формы и какие у нее. — я приложила руку к груди, — Как вы думаете, кто из нас победил?

Мужики машинально скользнули взглядом по мне, внимательно обозрели немалый бюст Машеньки и понятливо хэкнули. Тётка осуждающе поджала губы.

— Поэтому на меня скинули всю «грязную» и поточную работу, а деликатные поручения были исключительно в ведении Марии Олеговны, — продолжила ябедничать я, — её и спросите.

В общем, стрелки я перевела. Машенька обожгла меня ненавидящим взглядом.

Осознав, что здесь они ничего эдакого не найдут, комиссия еще немного пошуршала и вскоре ретировалась, а я грустно обозрела масштабы разгрома.

Но наводить порядки не спешила — нужно понять, «кто виноват и что делать». С этой мыслью я отправилась к Щуке. Да, да, именно к милейшей моей врагине, Капитолине Сидоровне Щукиной. Машенька ее, конечно, сильно подвинула, но она все еще вела достаточно солидный участок работ.

В щукином кабинете народу было как в той сказке про рукавичку. Я узрела Лактюшкину, Акимовну, Швабру и еще двух теток из отдела планирования. Бабы возбужденно шушукались, спорили, в общем, гвалт стоял еще тот. А если добавить еще жару и густой дух валерьянки — то атмосфера здесь была реально адской. Впрочем, женщины чувствовали себя вполне комфортно. Я осторожно заглянула, но решила не привлекать внимания: к сожалению, хоть что-нибудь выяснить в такой обстановке вряд ли получится.

И я отправилась домой. Вечером лучше схожу к Алевтине Никитичне домой.

— Лида, — заявила мне с порога Римма Марковна, — ты не в курсе, где Светочка раздобыла два градусника?

— Что? — вытаращилась я, — каких еще два градусника? Где они?

— Да разбила она их, — вздохнула Римма Марковна, — представляешь, я захожу в комнату, а она шарики ртутные по подоконнику перышком гоняет. Я ей объяснила, что так делать нельзя, можно же осколками стекла пораниться. Мне кажется, это соседская Анька ей градусники дала, ее мамка на скорой как раз работает…

— А с ртутью вы что сделали? — перебила старушку я.

— Да как обычно, смела на совок и в мусорное ведро выбросила. — отмахнулась Римма Марковна и продолжила развивать тему, — Надо с Галиной поговорить, пусть ее Анька…

— Так! — мгновенно сориентировалась я, — я сейчас вынесу мусор, а вы — откройте все окна и бегите к соседям звоните в санстанцию. Пусть срочно приезжают.

— А зачем? — не поняла Римма Марковна.

— Это же ЧП, — всплеснула руками я, — нужно срочно провести демеркуризацию… в смысле химическую обработку.

— Да что ты ерунду говоришь, — никогда такого не было, — поморщилась Римма Марковна, — буду я еще из-за ерунды гвалт поднимать. Светочка же не порезалась, я смотрела.

Блин, я и забыла, что в это время народ почти ничего не знает о вреде тяжелых металлов и особо не заморачивается со всей этой экологией и ее последствиями.

— Ладно, — я схватила ведро, веник и совок, и потащила всё на мусорку. — В ту комнату только не заходите.

— Лида, что ты делаешь?! — донесся в спину возмущенный крик Риммы Марковны.

Выбросив все в контейнер, я побежала в аптеку, где купила несколько пакетиков аморфной серы и понеслась обратно.

Дома, под возмущенные упреки Риммы Марковны, которая не могла простить мне выброшенное ведро, веник и совок (они же еще совсем новые были!), я тщательно промыла пол мокрой тряпкой, а затем засыпала все толстым слоем серы (паркет же, пористый). Запах был еще тот! Да и вредно.

Хорошо, хоть Светка в это время была в Доме пионеров.

Сразу встал вопрос о том, где нам пожить, пока реакция пройдет полностью. И тут меня осенило (что не делается — всё к лучшему). В общем, я позвонила Валееву, он как раз вчера вернулся из отпуска, и договорилась, что Римма Марковна и Светка поживут пока у него (втайне я надеялась, что отцовское сердце дрогнет и он заберет Светку к себе назад). А сама решила пару дней пожить в комнате Риммы Марковны в переулке Механизаторов.

Представляя вытянутое лицо Горшкова, я быстренько собрала все необходимые вещи и поехала в коммуналку.

Коммуналка встретила меня знакомыми (и почти родными) запахами подгоревшей еды и хлорки. Благополучно преодолев инсталляцию из хлама в коридоре, я отперла дверь в комнату Риммы Марковны. И поморщилась от вони. Мебель была Риммы Марковны, свои личные вещи Олечка забрала, а вот грязную посуду помыть и убрать не удосужилась. Весь стол посреди комнаты был заставлен немытыми чашками с испачканными помадой ободками, засохшие объедки громоздились на тарелках, по которым чинно ползали сытые зеленые мухи. На заросшей сероватым мукором слизеобразной субстанции в одной из тарелок лениво копошились крупные белые личинки.

Меня аж передернуло от отвращения. И тут она все загадила!

Недолго думая, я схватилась за концы скатерти, сгребла все в большой узел и торопливо понесла это безобразие на мусорку (что-то сегодня я все по мусоркам бегаю, и все торопливо). Лучше куплю новую посуду.

Вернувшись, широко распахнула окно. Полотенцем принялась выгонять мух. Окно выходило на проспект (а не во двор, как в комнате Горшковых), и машины с громыханием ездили туда-сюда, в комнату попадали выхлопные газы и пыль. Я поморщилась. Но все же это было получше, чем жуткая вонище после пребывания там демонической Олечки.

Вот зараза!

Покончив с этим гнусным делом, я отправилась на кухню, вытащила ведро горшковых, половую тряпку и веник. Пока вода набиралась, я проверила все холодильники: у Горшкова девственно, как в пустыне Намиб, а вот у Риммы Марковны ожидаемо холодильник оказался забит испорченными продуктами, которые уже неслабо так завонялись.

Фу!

Я захлопнула дверцу холодильника, бросила тряпку в ведро и потащила мыть пол.

— Лидия? — услышала я в спину удивленный возглас.

Обернувшись, я узрела Клавдию Брониславовну, лично (ну, кто бы сомневался!).

— А что это ты делаешь здесь? — с подозрением поджала губы она, просканировав меня взглядом.

— Пол мою, — абсолютно честно ответила я. — И вам здравствуйте, Клавдия Брониславовна.

Соседка еще сильнее сжала губы, но больше на мой сарказм не отреагировала никак.

— Ты теперь по квартирам ходишь полы мыть? — язвительно уточнила она, и добавила, — впрочем, я всегда говорила Элеоноре Рудольфовне, что долго ты без ее протекции в депо не продержишься.

Я предпочла не комментировать наезд и тщательно прополоскала тряпку в воде.

— А у твоего мужа Валерия появилась женщина. Красивая и молодая, — воодушевленно сообщила мне Клавдия Брониславовна, внимательно отслеживая мою реакцию.

— Это вполне нормально, — я оттерла, наконец, большое пятно и опять опустила тряпку в ведро с водой. — Молодой мужчина, полный сил, долго без женщины ему тяжело.

— Но вы еще не развелись, — заявила Клавдия Брониславовна, чуть разочарованно.

— Через два дня разведемся, — успокоила ее я.

— А где Ольга? — перевела разговор соседка.

— Не знаю, — отмахнулась я.

— Но ты же убираешь ее комнату, — нахмурилась Клавдия Брониславовна, — значит, ключ ты у нее взяла.

— Нет. Ключ мне дала Римма Марковна, — ответила я, — от своей личной комнаты.

Клавдия Брониславовна не успела ничего ответить, так как в коридоре появился Валера Горшков.

Глава 25

— Ты чего сюда приперлась?! — ожег меня взглядом Горшков. Был он и выбрит скверновато и, что поразительно, — в несвежей сорочке.

— Так теперь она по квартирам полы моет, — опередила мой ответ Клавдия Брониславовна и гнусно захихикала.

— Зачем ты пришла? — повторил Горшков раздраженным голосом.

— Тебе же Клавдия Брониславовна ясно сказала, — подтвердила я (вполне доброжелательно, между прочим) и для убедительности продемонстрировала половую тряпку. — Полы вот мою. По квартирам.

Горшков издал какой-то невнятный звук, долженствующий, очевидно, символизировать изрядные сомнения и подозрительное недоверие.

— Вот видишь, Валерий, тянули вы ее, тянули всей семьей, а только ты Лидию бросил, так сразу и покатилась по наклонной, — продолжила развивать благодатную тему Клавдия Брониславовна, но Горшков не оценил и перебил невежливо, глядя на меня исподлобья:

— Убирайся отсюда!

— Фу, какой ты невоспитанный, Горшков, — ответила я с легким упреком, — непедагогично так выражаться вообще-то. Тем более в обществе. Узнают на работе — мигом уволят. Ты-то убираться, в смысле мыть полы, не умеешь, так что придется идти дворником. Хотя правильно двор подметать тоже мозги нужны.

— Это она вернуть тебя хочет, — предположила Клавдия Брониславовна, — но ничего у нее не выйдет. Надеюсь.

— Здесь Ольга живет, — не поддался на провокацию Горшков, игнорируя прогиб соседки.

— Так что, из-за этого полы мыть разве не надо? — хмыкнула я, — кстати, Ольга так загадила комнату, что за один день и не уберешься. Помочь не желаешь? Твоя все-таки сестрица.

— Ну, знаешь! — прошипел Горшков, но, взглянув на Клавдию Брониславовну, тему развивать дальше не стал.

— Кстати, здесь живет Римма Марковна, — сообщила я слушателям, — и прописана здесь именно она. Но вы можете опротестовать. Тогда будет повод разобраться, как это вы ее документы подписать убедили и в Дворищенскую богадельню упекли. Многим интересно будет.

— Заткнись! — опять зашипел Горшков, увидев, как Клавдия Брониславовна аж подалась вперед от таких новостей.

— Что за шум, а драки нету? — внезапно из своей комнаты ясным солнышком показался Петров. Был он настолько заспан, что кожа на одной щеке своей гофрированностью напоминала морду мопса, а по разящему от него концентрированному перегару сразу становилось понятно, почему начало нашего мирного светского разговора он пропустил. Но самым примечательным элементом была майка: разорванная почти в клочья, она напоминала рыбацкую сеть после нереста бешеных барракуд.

— Ничего, — буркнул Горшков. — Иди куда шел.

— О! Лидка! — узнал меня Петров и разулыбался, с трудом вращая мутными глазами в красных полопавшихся прожилках. — Ты, что ль, к Горшку вернулась?

— Окстись, Федя! — замахала руками я. — Я еле от них вырвалась, только жить, понимаешь ли, начинаю, а ты такие ужасы фантазируешь!

— Полы она тут моет, — снисходительно проинформировала соседа Клавдия Брониславовна. — Уборщица!

— Давно пора, а то развели срач, понимаешь, — присвистнул Петров, опять обдав нас перегаром. — А ведь у нас закон простой, не убрался — так долой!

— Какой примитивизм, — приложила пальцы к вискам Клавдия Брониславовна, — какое вульгарное существование…

— Цени уборщицы почетный труд! — фальшиво пропел Петров, дурашливо блея на последних нотах.

— Согласна! — воскликнула я и взмахнула тряпкой так неуклюже, что та с плеском упала в ведро с водой, и брызги оттуда щедрым веером окатили Клавдию Брониславовну и Горшкова.

Клавдия Брониславовна взвизгнула, Горшков выматерился сквозь зубы, Петров радостно загоготал, а я пожала плечами, похлопала глазами и сказала «ой!».

Получилась вот такая мокрая точка в разговоре.

В общем, в этот раз расстались мы на позиционной ничьей: Клавдия Брониславовна поджала губы и затаила зло, а Горшков под шумок тихонько ретировался, одарив меня на прощанье многообещающим взглядом.

После уборки, я отправилась к Алевтине Никитичне. Невзирая на насыщенный и крайне бестолковый день, в ситуации разбираться было нужно.

Алевтина Никитична обитала в частном секторе. Ее небольшой деревянный домик прилепился почти на самом краю улицы, у оврага. Я толкнула крашенную синей масляной краской калитку и вошла. Во дворе, густо затянутом спорышом и одуванчиками, одиноко рос куст жасмина, под ним сосредоточенно копошились подросшие цыплята.

Рыжий котенок спрыгнул с забора и с любопытством подошел ко мне. Требовательно мяукнув, потерся об ногу. Меня он не боялся.

— Лида! Вернулась! — из домика радостно выглянула Алевтина Никитична, в белой косынке и ситцевом халате. Она торопливо вытирала запачканные мукой руки о фартук.

— Проходи в дом. Я как чувствовала, что ты придешь — пироги вон затеяла печь.

Сперва Алевтина Никитична практически силком усадила меня за стол и налила полную миску густого наваристого борща.

— Это я по оврагу дикий щавель собираю и борщ варю, — сказала она. — Дикий — самый кислый. Еще моя бабка собирала, на могилках. Здесь, за оврагами могилки были, очень уж хороший щавель там рос. А потом там завод построили, так я по оврагу собираю. Маловато, но на борщ хватает.

Она щедро добавила домашней сметаны:

— Ешь давай, — сказала она, — а то совсем худая стала.

Я зачерпнула, вкусно. Замечательно, давно я уже вкус еды не ощущаю. Может быть потому, что кисловатый? Вполне может быть, что у меня банально нарушен кислотно-щелочной баланс и вот поэтому мне все не хочется. В общем, надо будет потом еще что-нибудь кисленькое попробовать.

— Так что там произошло? — спросила я, доев борщ.

— Внезапно нагрянула комиссия, — вздохнула Алевтина Никитична и пододвинула ко мне миску с пирогами. — С капустой. Пироги, в смысле с капустой.

— Из Москвы?

— Да кто ж их знает, — пожала плечами она, — нас не информировали. — Ваня и так в последнее время сам не свой ходил, а тут еще эти…

Она задумалась и замолчала. Повисла тишина, лишь ходики громко отстукивали время.

— И что? — поторопила я.

— В общем, пришли к нему, закрылись в кабинете. Ругались-ругались, крик стоял такой, что сквозь дверь было слышно, — она достала из буфета банку вишневого варенья и поставила передо мной, — Ешь.

— А вы?

— Мне нельзя много сладкого. Врачи запретили.

— А что те люди говорили? — вернула я разговор в нужное русло.

— Да непонятно. Документы какие-то ищут, — вздохнула Алевтина Никитична, пододвинула к себе банку с вареньем и машинально быстро съела пару ложек подряд. — Перерыли в Ванином кабинете все вверх ногами. А потом Ваню увели.

Она нахмурилась и опять вздохнула.

— Он ничего не говорил? — спросила я.

— Я сама не видела. На складе была. Мне потом Аллочка рассказала.

— А Алла где?

— В деревню уехала, — сказала Алевтина Никитична, более осмысленно посмотрела на стол, обнаружила банку с вареньем в руках и торопливо отодвинула ее подальше. — Взяла три дня отгулов и уехала. На работе сказала, что родители болеют, помочь надо. В общем, спрятать мы ее с Альбертом пока решили, а то девка молодая, еще ляпнет не то, что надо.

Она долила мне еще чаю и уставилась на стену невидящим взглядом.

— А что за документы? — мне не давал покоя этот вопрос.

— Да кто ж скажет… — пожала плечами Алевтина Никитична.

— Кстати, а вы не знаете ничего про те синие папки? — спросила я.

— Как это не знаю? Знаю. Они у меня.

— Откуда?!

— Ваня дал на хранение. Недавно.

— А что в них?

— Не знаю, — твердо сказала Алевтина Никитична. — Я не смотрела.

— Покажите! — потребовала я.

— Но Ваня сказал никому не показывать.

— Так это из-за них его под следствие взяли! — воскликнула я. — И пока их не найдут — его не выпустят.

— Но, если в них что-то такое… — неуверенно протянула Алевтина Никитична и опять потянулась к банке с вареньем.

— Конечно в них именно что-то серьезное, раз такая заваруха началась, — согласилась я и отодвинула от нее банку опять подальше. — Но пока они не найдут эти папки — не отцепятся…

— Так что же делать? — всплеснула руками Алевтина Никитична и обеспокоенно с надеждой посмотрела на меня.

— Покажите их мне, — велела я непререкаемым голосом. — Я хочу понять, что там. А потом мы заменим текст на другой и вернем папки на место. Комиссия их найдет и Ивана Аркадьевича больше не будет смысла держать.

— Но Ваня не велел… — промямлила Алевтина Никитична.

— И где теперь Ваня? — сузила глаза я. — У нас сейчас два варианта: выполнять приказ Ивана Аркадьевича и не трогать эти папки, но тогда ничем хорошим для него это не закончится. Эти люди не успокоятся, пока не найдут. И к вам потом могут прийти.

Алевтина Никитична вздрогнула.

Где-то в соседнем дворе прокукарекал петух и опять стало тихо.

— И второй вариант — мы поменяем текст на безобидный, какой-нибудь нейтральный, они найдут, прочитают, успокоятся и выпустят Ивана Аркадьевича.

— Но…

— Алевтина Никитична, мне кажется, вы давно уже убедились, что я — наиболее преданный соратник Ивана Аркадьевича, — твердо ответила я. — после вас, конечно.

— Ну, хорошо, — неуверенно кивнула Алевтина Никитична. — Посиди здесь. Я сейчас.

Она, кряхтя, поднялась и скрылась в другой комнате. Я тихонько выглянула: Алевтина Никитична стояла на табуретке и рылась в антресоли.

Мда, капец какой тайник прямо. Почему-то вспомнилось, как Нина Матвеевна прятала деньги в карнизе в гостинице. Да уж, хитер наш народ на выдумку.

Я торопливо вернулась за стол и сделала вид, что увлечено поедаю варенье из вишен.

На обратном пути я забежала домой, на Ворошилова: нужно было взять чашку-тарелку (всю посуду Риммы Марковны я выбросила, а та, что нашлась в буфете — фу, честно говоря, после проживания там Олечки пользоваться нею было брезгливо), решила взять другую одежду — завтра пойду на работу, менять папки.

В общем, я торопливо сграбастала все в сумку, немного проветрила вонищу от прореагировавшей серы и спустилась во двор.

Было уже поздно, от реки дуло горьковатым полынным холодком, но тем не менее у подъезда несли стражу старушки-веселушки.

— Добрый вечер, — поздоровалась я.

— А что это вы вдруг все съехали? — поинтересовалась Варвара.

— Да подкрасили на кухне трубу, от ржавчины, — не стала вдаваться в подробности я, — и какая-то краска такая ядреная попалась, аж слёзы из глаз. Невозможно. Пока запах выветрится, поживем у родственников.

— Ну, это правильно, — закивали старушки. — Незачем гадостью дышать.

— Лида, тут какой-то дед приходил, — внезапно сказала соседка Наталья, которая тоже вышла и села рядом щелкать семечки.

— Какой еще дед? — удивилась я, — кто? Что спрашивал?

— Да ничего, — пожала плечами Наталья, — он крутился тут на твои окна смотрел. Странный какой-то.

Глава 26

Утро началось радостно и ярко. Даже слишком ярко — солнечные зайчики весело запрыгали сквозь открытую форточку на стол, на кофейник, на чашку, а я сидела за столом Риммы Марковны на кухне коммуналки, пила свежесваренный ароматный кофе и мысленно себя хвалила. А ведь я молодец. Вот так, если сложить всё в одну кучу, то получается, что буквально за пару месяцев я из минуса добилась столько, что в прошлой жизни даже и представить было невозможно. Таки хорошо быть попаданцем. Да, я не вангую, не изобретаю, не бросаюсь ледяными молниями, не помню исторических событий, и мне, честно говоря, плевать на всё, кроме моих близких и меня. Зато одну жизнь я уже прожила там, в моем времени, а теперь этот опыт легко применяю на местных реалиях. И неплохо так получается…

Как сглазила.

Мои раздумья прервал стук распахнувшейся двери, потянуло сквозняком и на кухню ввалилась полноватая молодая женщина, лет двадцати пяти. Таких еще иногда называют «фифа». От категории «демоническая женщина» «фифу» отделяет большая простота, граничащая с вульгарщинкой.

Женщина вошла и уставилась на меня. Она была довольно миловидна: круглые голубые глаза, вьющиеся на висках пшеничные волосы, на щеках ямочки и нос пуговкой. Всё портило только какое-то хваткое, что ли, выражение глаз и пестрый халат, невозможной расцветки. В руках она держала чайник.

Подойдя к плите Горшковых, женщина бахнула чайник на газ, развернулась и смерила меня уничижительным взглядом:

— Это ты, что ли, Валерина бывшая? — спросила она нелюбезным тоном.

О-па! А это, видать, Валерина теперешняя.

— С чего мне перед тобой отчитываться? — я сделала глоточек кофе и принялась сосредоточенно намазывать сливочное масло на половинку рогалика.

— Потому что я — его жена! — заявила фифа и вздернула подбородок, — и я не потерплю, чтобы всякие тут лазили!

— Жена? — я оторвалась от увлекательного процесса намазывания масла и смерила насмешливым взглядом фифу.

— Да! Жена! — кровь бросилась к ее лицу, и оно стало как варенная свекла.

— Интересно, оказывается, Горшков — двоеженец, — констатировала я и предложила. — А покажи-ка, милочка, свой паспорт со штампиком. И прописку тогда уж заодно.

— Ну, мы еще не расписались, — еще больше покраснела она.

— И почему? — приподняла бровь я. — Ждете, чтобы ретроградный Меркурий вошел на орбиту Юпитера?

— Чо? — ошалело захлопала глазами фифа. — Какой меркурий? Мы скоро поженимся!

— НичО, — вздохнула я и пояснила, — Поженитесь. Может быть. Но не так скоро, как тебе бы хотелось. Потому что Горшков официально женат. На мне. И, кстати, у тебя на работе уже знают, что ты открыто ночуешь у женатого мужчины? У нас, в советском обществе, это называется ёмким словом — разврат.

— Этого не может быть! — воскликнула она растерянно, — Валера не женат!

— Паспорт показать? — устало спросила я, что-то меня эта глуповастенькая курица начала раздражать.

— Ты! Ты! — вдруг прошипела она, — это ты не даешь ему развода!

— Это он тебе так сказал? — усмехнулась я как можно более насмешливо, — а ты сходи в ЗАГс и спроси, кто заявление забирал в прошлый раз. Или к мамочке его, пусть расскажет, как я новое заявление из Горшкова насильно выдирала.

Фифа стала похожа на выброшенную на берег больную камбалу.

— Что за шум? — на кухне нарисовался сам Горшков.

Вот засада, надо было чуть раньше вставать, теперь точно спокойно позавтракать не дадут.

— Да вот тут эта тётка сказала, что она твоя жена, — плаксивым голосом наябедничала фифа и шмыгнула носом.

Горшков развернулся ко мне, лицо его перекосило от гнева.

— Всё, Горшков, теперь уж у тебя повода не давать мне развода нету, — не давая ему ответить, широко улыбнулась я, — не парь мозги бедной девушке, как мне когда-то, она же верит тебе.

Горшков дернулся, а я продолжила, обращаясь к фифе:

— Девушка, у нас развод через три дня. Приглашаю тебя с нами в ЗАГС, проконтролировать, чтобы уж наверняка Валера ничего опять не учудил. Заодно и вы с Горшковым заявление в ЗАГС подадите. Все мы люди занятые, трудящиеся, чего по пять раз туда-сюда в ЗАГС бегать? Правильно я говорю, да, Валера?

Но фифа мой гендерно-солидарный посыл не оценила:

— Запомни, тебе у Валеры квартиру отобрать не получится! — выпалила она. — У моего отца связи есть!

Во как! Оказывается, мысль завладеть моей квартирой семейка Горшковых не оставила.

— Связи? — переспросила я. — Связи — это хорошо. А вот скажи, ты сможешь выбросить пятилетнюю Свету Горшкову на улицу? Или, может, в свою новую семью её заберешь?

Фифа еще больше выпучила глаза.

— Да ладно, не бойся, — усмехнулась я, — Светочку я сама не отдам. Я слишком ее люблю, чтобы позволить Горшковым испортить ее.

Горшков под нос прошипел какое-то ругательство.

— А квартира, кстати, к Валере Горшкову не имеет никакого отношения, — безжалостно продолжила я, — Она мне от тёти досталась по наследству. Так что поумерь аппетиты, деточка, будешь жить в коммуналке и готовить Валере котлеты с гарниром. Без гарнира он их не ест.

В общем, нормально дозавтракать они мне своими воплями так и не дали.

Поэтому на работу я притащилась в не слишком лучезарном настроении. Мягко говоря, я была в средней степени сердитости. И само собой так вышло, что мы столкнулись нос к носу со Щукой.

— Горшкова! — рявкнула она, — а ну, сейчас же зайди ко мне! Твоего покровителя больше нет, так что прохлаждаться и отлынивать от работы я тебе не дам! Будешь теперь все акты на инвентаризацию готовить.

Я пожала плечами:

— Хорошо, зайду, Капитолина Сидоровна, сейчас только сумку в кабинет отнесу.

— Кабинет! Вы посмотрите, какая барыня! — подбоченясь, заорала Щука так, чтобы все слышали, — Кабинет у нее оказывается есть!

Вокруг стали собираться люди.

— Будешь теперь работать на общих основаниях! — взвизгнула она. — И сидеть будешь в копировальном! Вот так!

В копировальном всегда стоял такой шум, что долго находиться там было невозможно. Но, тем не менее, спорить со Щукой сейчас было нельзя. Поэтому я просто кивнула:

— Хорошо, Капитолина Сидоровна. Мне без разницы, где работать.

Щука явно рассчитывала на другую реакцию, так как еще больше завелась:

— И мы пересмотрим твои должностные обязанности и проверим, за что ты такие большие премии получала!

— Правильно! — поддержала ее Акимовна из бухгалтерии. — Лично займусь.

В толпе я заметила довольное лицо Лактюшкиной. И эта на ходу переобулась.

Занятно.

Щука еще немного покричала, повоспитывала меня, но, видя, что от меня реакции не дождешься, ушла на свое рабочее место. Народ потихоньку начал рассасываться.

Я хотела забрать свои вещи и печатную машинку из кабинета № 21, но он был опять опечатан. Засада.

По дороге в копировальный я заглянула к Зое, может, одолжу у нее печатную машинку на время, у нее старая хоть кое-как, но работает.

Как ни странно, даже Зоя от меня недовольно отмахнулась и тщательно изобразила крайне занятый вид.

Ну, ладно.

Я шла в копировальный, размышляя, что делать, народу там всегда было полно, и спокойно сесть напечатать новый текст для синих папок у меня не будет ни времени, ни возможности.

В коридоре я столкнулась с Васькой Егоровым.

— Горшкова, — он пристально посмотрел на меня серьёзным взглядом, — я всегда к тебе хорошо относился, ты знаешь. Поэтому скажу тебе одну вещь. Напоследок.

— Что? — не поняла я.

— Ты очень разозлила Мунтяну. И он скоро вернется из Москвы, — продолжил Егоров, — на твоем месте я бы сейчас бросил всё и срочно уехал на Крайний Север или в Киргизскую ССР.

— Почему?

— Там он тебя не сразу найдет, и ты вполне можешь дожить до пенсии…

С этими словами он развернулся и, насвистывая, зашагал по коридору. А я осталась стоять, в непонятках.

Копировальный так только назывался. На самом деле это был огромный зал, где было всё, что угодно. Постоянно там находились человек тридцать сотрудников. И все эти люди печатали на машинках, стучали, роняли папки с бумагами, доставали с верхних полок стеллажей какие-то ящики, хлопали дверями, смеялись, разговаривали, ругались, — в общем, шум стоял такой, что почти ничего не было слышно.

Мне отвели небольшой столик почти у самого прохода. И куча народу все время слонялась туда-сюда перед глазами. Печатную машинку всё же выдали. Далеко не новую, пару кнопок там западали, в общем, всё стало сложнее.

Щука, как и обещала, переложила на меня огромную кучу дел. В основном, надо было печатать, сверять и переделывать кипы бумаг. Она регулярно заглядывала с демонстративной проверкой — контролировала мое присутствие на рабочем месте.

И началось у меня веселенькое времечко.

А тут еще Репетун с Максимовой приперлись и с кривоватыми улыбочками заявили, что вести переписку с читателями сейчас у них нет времени. И оставили у меня полмешка нераспечатанных писем.

Чёрт! Все в кучу!

Я как раз подклеивала разваливающуюся древнюю папку из архива, как в копировальный заглянула Зоя и кивком поманила меня на выход. Я вышла за ней. Зоя стояла у окна в боковом коридоре и мяла в руках листочек.

— Ты чего хотела? — спросила она меня неприветливо.

— Просто поговорить, — пожала плечами я.

— Говори, — кивнула Зоя, — только быстро, я на минуту еле вышла, Швабра меня пасет.

— Что случилось? — напряглась я.

— Из-за тебя всё, — сердито хмыкнула Зоя. — она же знает, что мы с тобой подружки, вот и отыгрывается теперь на мне по полной.

— Зоя, что за ерунда происходит? — нахмурилась я. — Все от меня шарахаются, вон даже Репетун с Максимовой отморозились.

— А что ты хотела! — вскинулась Зоя. — ты слишком быстро пошла вверх. Иван Аркадьевич тебе во всем оказывал протекцию. И все это видели. Теперь его нет. Вот и результат. Сама всё видишь же.

В общем, когда Зоя ушла, я крепко задумалась.

Что ж, сама виновата. Нужно поскорее возвращать Ивана Аркадьевича или менять работу.

С таким подходом спокойно жить мне не дадут. Да и зарплата у меня теперь будет, как раньше, копеечная.

Еле-еле я досидела до долгожданного гудка и рванула в газету, к Ивану Тимофеевичу. Сосед был хмур и малоразговорчив:

— Лидия Степановна, — сказал он каким-то слишком уж официальным голосом.

Я внутренне напряглась, но не подала виду.

— Вы помните, у нас был разговор о жалобе на вашу колонку от читателя?

Я кивнула.

— Так вот, проверка начинается послезавтра, — вздохнул он, — от Быкова прислали список вопросов. И мне он не нравится.

Иван Тимофеевич сделал паузу и посмотрел на меня, мол, прониклась ли я.

Я прониклась.

— И самое непонятное для меня, — упавшим голосом продолжил сосед, — мне не удалось найти с ним компромисс. Даже через звонок от серьезных людей. Он настроен крайне решительно и, чего уж там темнить — предвзято. Так что готовьтесь.

Мда, значит, опиюс решил отыграться за демоническую Олечку.

После разговора с Иваном Тимофеевичем я заскочила на Ворошилова: нужно было сменить на завтра костюм, проветрить квартиру и решить, что делать с папками (перепечатывать тексты прилюдно, в копировальном, было невозможно).

В квартире оказалась Римма Марковна. Глаза ее были заплаканы.

— Лида, — всхлипнула она, — а я тебя жду.

— Что случилось? — руки мои похолодели. Сегодняшний нехороший день так просто закончиться не мог.

— Там твоя свекровь решила забрать Свету! — выпалила она и расплакалась.

А вот теперь точно всё!

Глава 27

Я пристроилась за круглым столом Риммы Марковны и вставила листы в пишущую машинку. Деревянная спинка скрипучего стула по-инквизиторски злобно врезалась в позвоночник. Было жуть как некомфортно, но что поделать, мое любимое ортопедическое кресло и удобный компьютерный столик еще не изобрели. Придется пока так.

Я раскрыла синюю папку, ту, что сверху. Под номером 34. Тонкая пачка слегка пожелтевших листов, всё аккуратно подшито. Я пристально вчиталась в строки. Мда, теперь ясно, почему за этими папками идет такая борьба: это оказались протоколы заседания актива депо «Монорельс». Все протоколы написаны очень подробно: кто что сказал, какой вопрос задал, и кто что на это ответил. Так вот, товарищ N, да-да, именно тот товарищ N, который сейчас крайне обласкан в ЦК КПСС и считается перспективным кадром, задавал здесь много интересненьких вопросов. И давал уж очень любопытные комментарии. Прямо очень-очень любопытные как для этого времени с данной идеологией.

Я хмыкнула.

Да за эту информацию его даже не в Воркуту сошлют, а как минимум на Меркурий! Причем исключительно на ретроградный! Наговорил дядя лет на пятнадцать — точно (если не больше). А старательная секретарша все тщательно задокументировала. Умничка.

Я разулыбалась.

Ну, это же просто счастье какое, а не информация! Вот правду говорят — любой порядочный попаданец должен найти клад. Вот даже я нашла. И не просто клад, а КЛАД!

Та-а-ак, дальше у нас что?

Я углубилась в чтение. В коммуналке царила тишина. Ну, относительная тишина. Ведь как известно, абсолютной тишины в коммуналках не бывает: за тонкой стенкой трубно, с пересвистами, храпел поддатый Петров, из кухни доносился стеклянный звон падающих капель (три мужика живут, а протекающий кран починить некому!), из комнаты Грубякиных долетали обрывки тихой ссоры (они всегда в это время ссорились шепотом, чтобы детей не разбудить, но потом увлекались и переходили на громкую ругань), за окном слышался грохот от проезжающих по дороге машин.

Я заново пролистала первый протокол. Так, вот здесь фразу: «…считают, чтополитика Партии зашла в тупик. Воспользовавшись служебным положением, гнусно попирая коммунистическую идеологию, товарищи N, N, N, N и N в своей профессиональной стратегии цинично взяли курс на дискредитацию советского государства и проникновение во власть любой ценой…» (Ого! «Манифест» Мунтяну отдыхает!), — так вот, эту фразу я выброшу.

Дальше…

Так. А вот фразу: «… безнравственная спекуляция на патриотических чувствах граждан — лишь первый шаг для удовлетворения амбиций товарищей N, N, N, N и N…» — пожалуй, заменю на фразу: «…продолжающийся подъем промышленности привел к росту материального и культурного положения рабочих, что, по мнению товарищей N, N, N, N и N привело к улучшению материального положения народа…».

Интересно, а как со мной будут рассчитываться эти товарищи N, N, N, N и N?

Ладно, следующая страница. А вот эту фразу: «…потоки лживых обещаний только подчеркивают мизерность практических дел…» — это я оставлю. А то слишком уж отцензуренно и лучезарненько получается. Достоверность надо соблюдать, а то могут не поверить.

Дальше… и еще… и вот это… — мои пальцы ловко стучали по клавишам пишущей машинки, уменьшая сроки товарищам N, N, N, N и N и конкретно — товарищу N (уже не на ретроградный Меркурий или Воркуту, а на Советскую Киргизию я им настучала). Но еще куча всего править.

Внезапно в дверь моей комнаты затарабанили! Громко.

Вот можете представить себе мое состояние в этот момент? Я тут только села менять политику государства, вершить судьбы людей, можно сказать, а ко мне уже пришли!

Руки мои похолодели, с перепугу я дернулась и опрокинула стакан с чаем: хорошо заваренная жидкость цвета фенилантраниловой кислоты вылилась прямо на мое светло-голубое платье, которое я хотела надеть завтра и развесила на спинке соседнего стула, так как вешалка у Риммы Марковны почему-то отсутствовала.

Чёрт!

Куда? Куда прятать все это? А-а-а-а!! Страницы из папки веером лежали на столе, и я боялась их перепутать.

Так. Только без паники! Дрожащими руками я принялась собирать странички по порядку.

В дверь продолжали громко и еще более настойчиво стучать.

Это нервировало еще сильнее.

Ничего. Это ничего. Пусть ждут. Скажу — выпила снотворное, уснула крепко, стук не слышала.

А куда же девать все это?

Мой взгляд заметался по комнате.

Пусто! Ну почему так аскетично живут наши старики в коммуналках?!

О! Вот! Придумала!

Я сунула ворох как попало сложенных страниц с остальными папками под матрас. Накинула сверху одеяло. Следом полетело мокрое платье.

Мда. Глупо. Но больше все равно некуда.

Расстегнув халат и всклокочив волосы, я поплелась открывать.

Перед дверью в последний раз вздохнула и рывком распахнула ее.

Твою ж мать!

На пороге стояла фифа с крайне кислым выражением лица.

— Сколько можно?! — заверещала она с недовольным видом и даже толстенькой ножкой притопнула.

— Чего? — ошалело протянула я (твою ж мать, я ожидала чего угодно, только не вот это!).

— Сколько можно греметь и стучать?! Ты же спать никому не даешь! — заявила она оглушительно.

Я стояла и в обалдении таращилась на нее. Я только что пережила такой ужас, а оказалось, я всего лишь достопочтенному Горшку спать мешаю. Звуки пишущей машинки его раздражают, как выяснилось. Всё остальное (храп, ругань, машины) — ему нормально, а конкретно моя машинка — не дает спать.

Пока я переваривала информацию и, по правде говоря, ловила отходняк, фифа продолжала обличать меня на всю квартиру.

Хлопнула дверь Грубякиных и соседи начали подтягиваться поближе.

— Мало того, что приперлась сюда, так еще ночные концерты нам тут дает! — верещала фифа.

— Валюша, успокойся, — попытался воззвать к голосу фифиного разума Горшков, правда откровенно фальшиво и неубедительно.

Наконец, я пришла в себя.

— Пошла в жопу, — тихо и зло сказала я.

Очевидно, мой вид не предвещал ничего хорошего, так как соседи дружно отпрянули.

— Еще раз будешь так ломиться в дверь — возьму за ногу и выброшу на улицу, — прошипела я, и чтобы усилить драматизм, добавила: — Ты поняла?

Фифа растерялась и не знала, что ответить. Она беспомощно переводила взгляд на Горшкова, но тот меня уже немного изучил и бежать на выручку будущей супруге не торопился.

— Теперь ты, — мрачно буркнула я, глядя на Горшка исподлобья, — Бабе своей объясни правила проживания в коммунальной квартире. А то ей объясню я. Подробно.

Горшков икнул.

— И начну с того, что сообщу участковому. Пусть приписку для начала проверит… — безжалостно продолжила я.

— Но у тебя тоже прописка не здесь, — влезла Клавдия Брониславовна.

— Не здесь, — согласилась я, — но я всё еще законная супруга гражданина Горшкова Валерия Анатольевича, который прописан именно здесь. А вот вы, любезная Клавдия Брониславовна, где прописаны?

Клавдия Брониславовна бросила на меня недобрый взгляд и через полсекунды всех Грубякиных сдуло.

Я вновь перевела взгляд на Горшкова.

— Ты не имеешь права! — вякнула фифа. -Ты..!

— Цыц! — шикнула на нее я, — не лезь, когда взрослые разговаривают. И вообще — брысь отсюда. У нас с Валерочкой семейный разговор. Да, Валера?

Фифа беспомощно взглянула на Горшка, но тот стоял соляным столбом. С полными глазами слёз она круто развернулась и пошла в комнату Горшкова. Плечи ее вздрагивали.

Мы остались вдвоем.

— Так, — сказала я жестко, — ты опять начинаешь, Валера? Через три... то есть уже через два дня мы с тобой разводимся. Это — раз. Во-вторых, поговори с мамочкой. Что это она опять по поводу Светки чудит? Она вон вас воспитывать не хотела, зачем ей внучка теперь сдалась?

Горшков издал нечленораздельное мычание.

— А если достопочтенная Элеонора Рудольфовна встала на тропу войны, то боевые действия я ей обеспечу, — свирепо пообещала я.

Горшков сглотнул.

— Светку вы не отберете, — я поставила точку в разговоре. — О моей квартире тоже забудьте. Как и о комнате Риммы Марковны. А меня — оставьте в покое. Это понятно?

Горшков не ответил и молча ретировался к себе.

Я взглянула на часы. Твою ж дивизию! Осталось часа три поспать. С папками я опять не успела. И платье испортила!

А на работе с самого утра пришлось в поте лица набивать эти грёбанные акты. Щука «по доброте душевной» пихнула мне всё, что накопилось с того момента, как я ушла к Ивану Аркадьевичу. А накопилось ой как много. А сроки мне Щука дала ой какие маленькие. Это всё несправедливо, но я сейчас должна быть тише воды, ниже травы. Мне категорически нельзя привлекать внимание. Во всяком случае до того момента, как документы в папках будут заменены, а сами папки попадут в руки комиссии.

И я молодец, таки управилась.

Аккуратно сложив акты в стопочку, я пошла к Щуке сдавать работу.

— Нет, ну вы посмотрите на это! — заявила всем Щука с неимоверно довольным видом, тыкая толстым сосисочным пальцем в свежеотпечатанные акты. — Так дело не пойдет! Я не буду принимать это!

Я молчала. Смысла спорить и что-то доказывать сейчас нету.

— Так. А это что?! Что это такое?! — продолжила верещать Щука. — Это кто тебя учил так дела оформлять?! Кто, я спрашиваю?!

Я хотела пожать плечами, но вовремя спохватилась и застыла статуей.

Щука, внимательно отслеживая мою реакцию, не нашла за что уцепиться и сосредоточилась на актах:

— Сколько сантиметров положено делать отступ?! А?! Отвечай!

— Согласно инструкции, — пришлось отвечать.

— А в инструкции что написано! Говори!!! — на последней ноте она сорвалась на визг. — А?!!

— Инструкция у вас на столе, — ответила я и показала на книжечку с инструкциями.

— Я сама знаю, что у меня на столе! — завопила она, — я сейчас тебя спрашиваю! Отвечай!

— Два сантиметра, — ответила я.

— Какие?! Какие два сантиметра?! — возмутилась Щука и кинулась перелистывать инструкцию. — Я тебя сейчас накормлю этой инструкцией! Ты у меня все эти сантиметры наизусть запомнишь!

Она так судорожно и резко перелистывала странички, что часть листков оторвались.

— Страница сорок пять, — подсказала я.

— Что?! Я сама знаю! Без сопливых советчиков обойдусь! — вызверилась Щука вращая выпученными глазами.

Она долистала до сорок пятой страницы и ткнула инструкцию мне:

— Читай!

Я пробежалась глазами по строчкам.

— Вслух читай, я сказала! — гаркнула Щука кавалерийским тоном. — Пусть все это слышат.

Ну, ладно, мне не трудно. Тем более начальство велит. И я прочитала:

— «…отступы в актах положено делать в два сантиметра…»

— Что? — психанула Щука. — Дай сюда!

Она выхватили разваливающуюся книжонку у меня с рук, больно царапнув массивным перстнем мою ладонь, и вчиталась в строки.

— А-а-а…ну да, точно, — забормотала она, — два сантиметра.

Сзади кто-то хмыкнул.

— Вот мы сейчас и проверим! — злорадно заявила она мне, — линейку бегом ищи! Где линейка?

Кто-то уже протягивал Щуке деревянную школьную линейку.

— Так, — сказала Щука и приложила линейку к полям актов.

Воцарилось молчание. Лицо Щуки стремительно наливалось свекольно-синюшной краснотой.

— Забирай вот это всё! — она швырнула мне почти в лицо несчастные акты, — и перепечатывай! Я это не приму!

— Хорошо, Капитолина Сидоровна, — сказала я и отправилась обратно на свое рабочее место.

Ясное дело, что ничего перепечатывать я не буду. Разве что первую страничку, которую Щука, в попытке найти у меня ошибку, измяла.

Что ж, такие вот зигзаги в логике судьбы нужно принимать с китайской философией. То есть — пофигистически. Иначе никаких нервов не напасешься.

Я проходила мимо информационного стенда у бухгалтерии. Там уже собралась небольшая толпа.

При моем приближении все с интересом уставились на меня.

С чего бы?

Я притормозила, и толпа моментально расступилась, вежливо пропуская меня вперед, и даже слегка подталкивая.

Странно. Никогда такого не было. Особенно у нас, в депо «Монорельс».

Ладно.

Я подошла ближе к стенду и вчиталась.

Первое, что я увидела — объявление о том, что вечером, после работы состоится коллективное собрание с участием вернувшейся делегации из Москвы. Первый вопрос — итоги Олимпиады. Вторым вопросом стояло — «Обсуждение поведения Л.С. Горшковой во время официальной делегации депо «Монорельс». Докладчик — Э.А. Иванов.

Но даже не это заставило мое сердце вздрогнуть. Делегация вернулась из Москвы. А, значит, с ними — Мунтяну.

Глава 28

«Твою ж налево!» — я выругалась, мысленно представив, как начинается вечернее собрание рабочего коллектива: вот торжественная обстановка, серьезно-официальные лица товарищей разной степени ответственности, выступления докладчиков, бурные аплодисменты, переходящие в овации… и тут такой товарищ Иванов, это который Эдичка, встает, выходит за трибуну и гневно начинает меня обличать. А все сидят с осуждающими и озабоченными лицами. А потом все эти товарищи начинают коллективно клеймить меня позором за всё хорошее, морально оттягиваясь за весь тот период, когда мой вертикальный карьерный взлет стал для них причиной для зависти. А я стою такая перед ними и обтекаю. И пытаюсь оправдываться. А они мне дружно накидывают еще. И еще. Отсюда главный вопрос — а оно мне надо?

У меня что, крайняя степень мазохизма? Вот что хорошего они мне могут сказать? Да ничего. А настроение испортят. Поэтому я решила — нет, не пойду я ни на какие собрания. В конце концов, имидж «плохой девочки» надо поддерживать.

Чем там все закончится, я думаю, мне с удовольствием передадут неравнодушные коллеги. Тогда и узнаю. И так дел у меня полно.

Это было мое решение номер раз.

Дальше.

Вопрос со Светкой. Вчера Римма Марковна вся в соплях и слезах делилась переживаниями, что гнусная Элеонора Рудольфовна забирает Светку. И я так прониклась, что даже стратегический план борьбы набросала. А вот сейчас стою в продуваемом сквозняками коридоре и обдумываю такую мысль: моя почти бывшая свекровь — всё-таки родная бабушка Светки. И это же хорошо, если ребенок вернется в семью. Да, жалко Римму Марковну, да, мы могли бы дать ей гораздо больше в плане развития. Но если решение родственников — воссоединить семью, то мешать этому не нужно. Кроме того, у Светки есть отец — вот пусть они там и разбираются.

И встречаться с ним я сегодня не буду. Потому что не хочу.

А Римма Марковна вполне может сама поискать компромисс с Элеонорой Рудольфовной и договориться, к примеру, что будет помогать няньчиться со Светкой. Или принять ее отказ.

С Горшковым, при хорошем размышлении, — тоже все нормально. Если не считать истерик его новой подружки, то от развода он открутиться уже никак не сможет. У меня теперь есть куча свидетелей о том, что он прилюдно изменяет в браке. А то, что эта фифа истерит, так ее тоже понять можно — девка молодая, нашла себе любовь всей жизни, замуж поди собралась, а тут оказалось, что он женат, и квартира не его, и жена еще в придачу поселилась через стенку, и страшно стало — а вдруг помирятся. Поэтому не нужно обращать на эту фифу внимания.

Да и обратно на Ворошилова переселяться планирую завтра-послезавтра. Уж сутки-двое перетерплю.

Римма Марковна должна сделать выбор — или жить со мной, но тогда я хочу разменять ее комнату и мою квартиру на трехкомнатную. Если же не захочет — она всегда может вернуться обратно в свою комнату. Я там все вымыла, порядок навела, соседей припугнула — трогать ее больше не должны. А мы с ней будем дружить, ходить иногда друг к другу в гости на чай. Тоже вариант.

Теперь по поводу газеты. А с чего я так расстроилась? Чего мне паниковать? Ну, приедет «опиюс» проверку делать. Мне-то что? Если все будет нормально — значит всё будет нормально. Будем работать дальше. Если же решит прицепиться к чему-нибудь (а при желании найти всегда всё можно) и захочет отомстить мне за демоническую Олечку — значит уволюсь из газеты к чертям собачьим. Ну, побуду без подработки, делов-то. Зато появятся свободные вечера для себя.

Что еще? На работе коллеги показали свое истинное лицо. Ну, так я особо и не пребывала в радужных фантазиях. Все естественно: после падения фаворитки челядь старается ее максимально запинать. Поэтому пусть все идут лесом. Никому я ничего доказывать не буду. Искать попытки сближения — тоже не буду.

Да и повоевать интересно, пора бы уже, а то застоялась…

Остается последний вопрос — Мунтяну. Но опять же, я себя накрутила, а чем все закончится — надо еще посмотреть.

Проведя с собой такой вот свирепый аутотренинг, я вернулась в копировальный и принялась работать дальше. В дверь заглядывала раза два Зоя, но я делала крайне озабоченный рабочий вид и на ее кивки не повелась. Сидела и печатала.

Когда проревел гудок, я выскочила из здания на проспект. Шум летней улицы весело окутал меня и настроение слегка поднялось. В газету я решила не ходить.

Надо себя любить больше, а то что-то я чересчур поддалась этому миру.

И я отправилась… в «Ателье Минбыта». И там, благодаря помощи несравненной Веронички Рудольфовны, я приобрела совершенно сногсшибательное воздушно-шифоновое платье цвета ванили.

Настроение немного выровнялось, и я уже спокойнее вернулась домой, в коммуналку. Вот что с нами делает расчудесный шопинг!

Дома я на скорую руку поужинала и села перепечатывать оставшиеся страницы из папок. Я так увлеклась, что и не заметила, как пролетело пару часов. Только по ощущениям в затекшей спине, понимала, что уже довольно поздно.

Когда я принялась за следующую папку, под номером 36, в дверь постучали.

Фифа, стопудово!

Сдерживая раздражение, я аккуратно собрала листы, сунула их под одеяла и со свирепым видом отправилась открывать дверь.

Сейчас я быстренько поставлю ее на место!

Однако на пороге топтался… Валеев. Капец. Прям как в той пословице про гору и Магомеда.

— Вы работаете? — спросил он с милой обезоруживающей улыбкой. — Так поздно?

— Как видите, — пожала плечами я и добавила нелюбезно. — А вы что хотели, так поздно?

— Хотел поговорить с вами… о Свете.

— Вот как, — устало сказала я и потерла виски (черт, голова так некстати разболелась. Как же они все задолбали меня своими проблемами!). — Ладно. Говорите.

— Что? — недоуменно посмотрел на меня Валеев.

— Откуда я знаю, что? — удивилась уже я. — Это же вы ко мне пришли поговорить. Вот и говорите.

Он нахмурился, а я добавила, пропуская его в комнату:

— У вас пятнадцать минут.

— Да уж, гостеприимной хозяйкой вас не назовешь, — неловко попенял Валеев, присаживаясь на неудобный стул Риммы Марковны, — могли бы хоть чаю предложить, что ли.

— Василий Павлович, — прищурилась я, — вы пришли ко мне на ночь глядя попить чаю или поговорить о своих проблемах? У вас, кстати, четырнадцать минут осталось.

— Ладно, ладно! — поднял руки в жесте «сдаюсь» Валеев, — давайте говорить.

— Тринадцать минут, — сообщила я, демонстративно взглянув на ходики и села на стул напротив.

— Что-то у вас минуты слишком быстро идут, — усмехнулся Валеев, пытаясь разрядить обстановку.

— Здесь иное измерение, — буркнула я. — Так что там произошло у вас?

— Лидия Степановна, — подобрался Валеев, — вам Римма Марковна разве не рассказала о ситуации со Светланой?

— Да, — кивнула я.

— И что? — не понял Валеев.

— Да — это означает, что я в курсе, что Свету хочет забрать родная бабушка, — прояснила я, внутренне закипая. — Вы это пришли выяснить?

— Нет, — слегка смутился Валеев. — Я спросить хотел.

— Спрашивайте, — разрешила я.

— Вопрос следующий: и что вы собираетесь делать?

Я вытаращилась (он что, издевается?):

— Я? — видимо мое удивление было настолько явным, что Валеев растерялся.

— Да, вы, — но надо отдать ему должное, он смог быстро взять себя в руки, — Света ведь у вас живет.

— И что? — пожала я плечами, — Света у меня живет с согласия всех родственников. — А когда родственники принимают решение забрать ее обратно, то кто я такая, чтобы вмешиваться? Да и зачем?

— Но вы же любите Свету, — попытался надавать на женские эмоции Валеев.

— И что?

— Ну, вы же хотите, чтобы ей было хорошо жить?

— Василий Павлович, — моим голосом можно было заморозить небольшую планету, — давайте не будем применять сейчас такие примитивные манипуляции, хорошо? Я уже не в том возрасте, чтобы реагировать на всё это.

— У вас еще очень молодой возраст, — попытался смягчить разговор Валеев таким вот глуповатым комплиментом.

— А у вас — еще десять минут, — отреагировала я равнодушно.

— Лидия… Степановна, — Валеев стал очень серьезен, — ситуация на самом деле непростая…

Я скептически приподняла бровь.

— Да! Непростая! — рассердился Валеев. — Мне не с кем оставить Светлану. В интернат я отдавать ее не хочу, а этой дуре — Элеоноре Рудольфовне банально не доверяю. Как и Ольге. Я слишком долго закрывал на всё это глаза. Отдаривался деньгами и подарками. А ребенка же воспитывать надо!

— Ну так воспитывайте, — изумилась я. — Вы — отец Светы. Ее законный представитель. Так кто вам не дает заниматься нею сколько угодно?

— Я не могу, — потупил взгляд Валеев.

— То есть я — могу, а вы — не можете? — хмыкнула я. — Любопытненько.

— Вы не знаете всего, — вздохнул Валеев, — у меня нет времени…

— То есть месяцами кататься по Адлерам и Пицундам вы спокойно время находите, а собственным ребенком заниматься — времени сразу нет? Или каких там еще ресурсов не хватает?

— Мы в Сочи были, — поправил меня Валеев.

— Да хоть в Гондурасе! — вспылила я. Достал он меня уже.

— Лидия Степановна, — умоляюще посмотрел на меня Валеев. — Ситуация действительно очень серьезная. Я постоянно то в командировках, то до ночи на работе. Свете нужен регулярный нормальный присмотр. И только вы в данной ситуации можете мне помочь. Умоляю, помогите!

— Почему это только я? — в некотором обалдении я посмотрела в наполненные тревогой глаза Валеева. — Ваша супруга, Юлия вроде, она что — больная? Не может? Забирайте Светку в свою семью и воспитывайте ее сколько угодно. В любом случае, даже если Юлия окажется плохой мачехой, то это будет лучший вариант, чем Ольга и Элеонора Рудольфовна.

— Вы правы, — вздохнул Валеев. — Но дело в том, что мы с Юлией расстались. Завтра подаем заявление на развод.

— Сочувствую, — сказала я равнодушно.

— Поэтому вопрос со Светой остается открытым.

— Дак новая жена может воспитывать вашего ребенка! — воскликнула я, — Или вы только таких как Ольга и Юлия выбираете? Ну, так поставьте очередной будущей жене условие, что Света будет жить с вами. Если очередная жена начнет крутить носом — заведите няню. Ту же Римму Марковну, к примеру. Она с удовольствием пойдет. Одинокая старушка, очень интеллигентная. В конце концов вы вполне можете купить отдельную квартирку рядом, поселить там Свету с няней и навещать их, раз ваши жены столь суровы к этому ребенку.

— Дак я по этому поводу и хотел с вами поговорить, — сообщил Валеев и добавил будничным тоном, — Лидия Степановна, насколько я знаю, вы послезавтра получите развод с Горшковым. И станете свободной женщиной. А я — через месяц. Я предлагаю — давайте поженимся.

Я охренела.

Видимо, Валеев увидел в моих глазах жажду убийства, потому что торопливо воскликнул:

— Постойте, Лидия Степановна! Брак будет фиктивным. Мы распишемся, вы сможете официально удочерить Светлану. Жить будем, как и раньше — каждый сам по себе. Я всем вас обеспечу, поверьте, у меня огромные возможности. Поживем хотя бы год. А потом, если вы или я полюбим кого-то — то я сразу же дам вам развод.

— А смысл? — буркнула я.

— Свету никто не сможет отобрать у вас, — вздохнул Валеев. — Ни Ольга, ни ее братик, ни мамочка. Что скажете?

Я подошла к двери, рывком распахнула ее и сказала кратко и ёмко:

— Вон!

Глава 29

Валеев ушел восвояси, и я сидела на кухне, тупо уставившись на стакан с остывающим чаем. Какая-то эмоциональная пустота накрыла меня так, что даже дойти до своей комнаты сил не было. За окном бушевала гроза, давление упало. Хорошо, хоть было поздно, и соседи расползлись по комнатам.

Я перевела бездумный взгляд на свои руки. То есть руки-то Лидочкины, но я уже привыкла к ним, поэтому называю — «свои». Короткие пальцы, грубоватая форма кисти. Да уж, не аристократка Лидочка, от сохи сиволапая, как говорится. Надо бы хоть на маникюр сходить, что ли. Но там только красным лаком ногти красят. Нет, не пойду, сама лучше сделаю…

Я сидела, а в голове струился какой-то джойсовско-прустовский поток сознания (да какой там поток, так, вялый ручеек), ни единой внятной мысли, всё какие-то обрывки, полуобразы, что ли. Полное эмоциональное истощение, когда вообще ничего не хочется. Вдруг дверь скрипнула и на кухню, шаркая, вошел Петров.

— А, Лидка! — апатично махнул мне рукой сосед, — у тебя пошамать чего-нибудь найдется? А то я совсем на мели, последний раз только вчера утром ел.

— Сейчас, — я открыла холодильник и вытащила оттуда литровую банку, заполненную до половины борщом (Римма Марковна меня подкармливает, знает, что на кухне в коммуналке готовить неудобно и носит мне еду в баночках).

Петров взглянул на борщ и громко сглотнул.

— Федя, ты борщ будешь? Римма Марковна утром приготовила. Только у меня без сметаны.

— Буду! — поспешно воскликнул Петров, который при виде еды воскресал прямо на глазах.

— Сейчас, подожди секунду, я разогрею и тарелку из комнаты принесу, — сказала я, — а то Ольга всю старую посуду так изгадила, что я ее выбросила, а из дома только одну тарелку принесла.

— Не надо мне тарелку! — воскликнул Петров, радостно потирая руки, — и греть не надо! Давай сюда, я так съем, из банки. Ложка у меня есть.

Я пожала плечами и поставила банку перед соседом на стол.

— Мммм, какое блаженство, — зачавкал Петров, зажмурившись от удовольствия. — Римма Марковна лучшая кухарка в мире!

— Ей только это не скажи, — усмехнулась я и положила перед Фёдором порезанный хлеб. — Ешь, давай.

На минуту воцарилось молчание, периодически нарушаемое громким хлюпаньем Петрова, жадно поедающего борщ.

— Слушай Лидка, — сказал Петров после того, как банка опустела, и тщательно облизал ложку, — я тут спросить хотел…

— Спрашивай, — я забрала банку и принялась ее мыть. — Ложку давай сюда. Тоже помою.

— Не! Не надо, — отмахнулся Петров, — я же облизал ее. Зачем мыть?

Я пожала плечами и закрутила кран.

— Так вот, Лида, я про мужика этого…

— Какого мужика? — я развернулась к Петрову, который утянул мой стакан с недопитым чаем и принялся допивать его.

— Который к тебе приходил только что, — сообщил Петров и, отпив чай, скривился, — фу, ты почему без сахара это пьешь?

— Не люблю с сахаром, — отмахнулась я и переспросила, — так что с мужиком не так?

— Да я всё слышал же, — потянулся Петров и в два глотка допил чай. — Вы дверь не прикрыли. Так вот, что я тебе хочу сказать, Лидка. Ты зря его выгнала. Да еще и так грубо.

— Тебя это уж точно не касается, — отрезала я ледяным тоном и развернулась уходить, — стакан потом на холодильник Риммы Марковны поставишь. Я утром помою.

— Подожди, Лидка, — сказал Петров. — Да стой ты!

Я остановилась, и раздраженно посмотрела на соседа. Еще и этот сюда же.

— Чего? — нелюбезно спросила я.

— Лида, слушай, — очень серьезно посмотрел мне в глаза Петров, — ты же сама знаешь, что я тебе зла никогда не желал. Так что послушай меня внимательно. Я тоже мужик. И вот что я тебе скажу, по-нормальному. Не будет мужик приходить к бабе ночью и такое просто так предлагать. Ты же его хорошо рассмотрела?

Я кивнула с недоумением.

— А на себя в зеркало ты давно глядела?

Я скривилась и не стала отвечать. Да, Лидочкино тельце и мордашку я привела в относительный порядок. Но не Мэрилин Монро она, отнюдь.

— А теперь сама подумай, — продолжил Петров серьезным голосом, — если такой красивый и богатый мужик, а я даю сто, на такого любые бабы гроздьями вешаются, приходит к такой как ты и предлагает ей замуж. Хоть и фиктивно, — добавил Петров, видя, как я дёрнулась, — так это говорит только о том, что у него очень серьезно подгорело и выхода другого нет.

— Так это его проблемы! — фыркнула я, — я вам тут что, Чип и Дэйл, чтобы спешить на помощь?

— А что это — чипидэйл? — спросил Петров.

— Аллегория это, забудь, — отмахнулась я (блин, надо следить за языком).

— Поговори с ним, — сказал Петров. — Там что-то такое есть. Я это нутром чую.

— Да Светку мамочка Горшкова опять забрать хочет… — хмыкнула я. — Задолбали они уже через ребенка манипулировать.

— Он — отец и ничего эта грымза Рудольфовна против него не сделает, — покачал головой Петров, — а раз он даже разводится, чтобы жениться на тебе — значит там что-то не то. Что-то другое. Поговори с ним!

Я молчала, рассматривая свои ногти.

— А тебе, Лидка, защита серьезного мужика не помешала бы. Горшковы же не остановятся, сама понимаешь.

Я понимала.

На работу я чуть не опоздала. Практически проспала. Но надела новое шифоновое платье цвета ванили и прическу сделала «на ура». Так что в эту войну я вступаю при полном параде. Как и положено генералу.

Я устроилась на рабочем месте и принялась печатать очередную бумажку. Внимательно сверяясь с написанным кем-то от руки черновиком (ужасный почерк!), я на какое-то время выпала из реальности, утратила контроль над окружающей обстановкой. И обнаружила это, когда над головой раздался знакомый голос:

— Горшкова!

Я вздрогнула и подняла голову.

Вокруг моего стола собралась целая делегация из лучших представителей (точнее представительниц) депо «Монорельс». А проще говоря — Щука, Швабра, Лактюшкина, Акимовна и еще две бабы с бухгалтерии. И все они со злорадным предвкушением взирали на меня, как гельминтолог на особо отвратительный вид паразитических червей.

— Что Горшкова? — спросила я.

— На каком основании ты прогуляла вчерашнее собрание? — обвиняющим тоном рявкнула Щука.

А все бабы посмотрели на меня с таким осуждением, словно я осквернила священное место, причем самым гнусным способом.

— К сессии готовилась, — ответила я.

— Сессия — зимой! — возмутилась Лактюшкина, пытаясь отдышаться (бежала она что ли?).

— Знаю, — согласно кивнула я, — но я серьёзно отношусь к учебе и готовиться начала уже сейчас.

— Не паясничай, Лидия! — недовольно сказала Акимовна, осуждающе покачав головой. — Перед тобой стоят старшие товарищи, могла бы хоть встать, проявить вежливость. Расселась тут.

Я сдержала рвущийся саркастический комментарий и дисциплинированно встала.

Бабы вытаращили злые завистливые глаза на мое новое отпадное платье цвета ванили (вот потому я и встала).

— Горшкова! — первой пришла в себя Щука. — ты почему себя так ведешь?!

— Как? — не поняла сперва я.

— Вчера в докладе товарища Иванова несколько раз прозвучало о твоем недобросовестном отношении к мероприятиям Олимпиады, — начала перечислять Щука, заглядывая исписанный блокнотик. — Нарушение дисциплины, регулярное хамство ответственному организатору, безнравственное поведение. И разврат с членами иностранных делегаций!

Вот демоническая Олечка, блин, подсиропила.

Но надо выкручиваться.

Я видимо подзадумалась, потому что все смотрели на меня, а Щука рявкнула:

— Отвечай, Горшкова!

Я обнаружила, что в копировальном, где, казалось, никогда не стихает густой как сметана шум, внезапно стало так тихо, что, было слышно, как громко скатывается капля пота по лбу взопревшей Лактюшкиной.

— Бред и злобные наветы, — ответила я скромно.

Народ вокруг ахнул.

— Это официальный доклад товарища Иванова! — ввернула свои пять копеек Швабра преисполненным негодования злым голосом.

— Вы хотите нам сказать, что товарищ Иванов — лгун? — сузила радостно заблестевшие глаза Акимовна.

— Это вы только что так сказали, — отдала ей я.

— Не выкручивайся, Горшкова! — опять рявкнула Щука. — ты же сейчас сама сказала, что это злобные наветы, а теперь утверждаешь, что не обвиняла уважаемого товарища Иванова.

— Не обвиняла, — покачала головой я. — Его только что прилюдно обвинила Валентина Акимовна. Не знаю с какой целью. Но слышали все.

Народ загудел (ох, сейчас, чую, понесется по всему депо «Монорельс»).

— Что ты несешь! — завизжала Акимовна.

— Не надо приписывать мне свои домыслы, Капитолина Сидоровна, — спокойно ответила я. — Я уверена, что товарища Иванова ввели в заблуждение, или же произошла накладка — и прежде, чем делать доклад, он мог бы сверить информацию. Так вот, в соседней делегации тоже была женщина с фамилией Горшкова. Я это точно знаю, потому что несколько раз нас в списках перепутали. Можете сами проверить.

— И проверим, — мрачным тоном пообещала Щука.

— Позвоните в гостиницу и спросите, как выглядела та Горшкова, которая гуляла с иностранцами. Она брюнетка, высокая. Со мной вы ее уж точно не перепутаете.

— Феодосия Васильевна, позвонишь? — дала задание Лактюшкиной Щука. — Только сейчас же. Если информация не подтвердится — будем принимать по Горшковой меры.

— А если подтвердится? — невинно спросила я.

Щука не ответила и недовольно ретировалась. Следом за нею упорхнула остальная подтанцовка, смерив меня напоследок недобрыми взглядами.

Народ в копировальном еще пошушукался, погудел, часть работников упорхнули разносить благую весь остальным, я же продолжила печатать чёртову бумажку.

Судя по тому, что больше ко мне ни Щука, ни остальные не подходили — информация подтвердилась (ура бдительным администраторшам гостиницы!).

Я домучила-таки эту гадскую бумажку и намылилась уже домой.

В копировальный заглянула Зоя и поманила меня к себе.

Игнорить ее второй день было некрасиво, поэтому я встала и пошла к выходу.

— Привет, — сказала Зоя. — Ух-тышка! Где это ты такое платье отхватила?

— Места надо знать, — спрыгнула с темы я, — что хотела?

— Ты вчера почему не пришла на собрание? — спросила строго Зоя. — Ох, тебя там и пропесочили. Этот Иванов так свирепствовал, так свирепствовал…

— Потому и не пришла, — пожала я плечами, — не хотела настроение себе портить.

— Ох, зря ты так, Лидка, — сокрушенно вздохнула Зоя. — Вот чего ты сейчас добиваешь? Только еще больше навредила себе.

Я опять пожала плечами и комментировать не стала.

— Лида, послушай, почему ты себя так ведешь? — с тревогой посмотрела на меня Зоя. — Пойми, у тебя больше нет покровителя, Ивана Аркадьевича посадили. Теперь ты — одна. И ты должна сейчас быть крайне милой и вежливой со Щукой. Или искать нового покровителя. А то тебя же съедят…

— Пусть едят, — раздраженно перебила Зою я, — и Ивана Аркадьевича не посадили, вообще-то. Как раз сейчас идет расследование.

— Ну, посадят, значит, — вздохнула Зоя.

— А если не посадят? — спросила я.

Зоя фыркнула.

В общем, наш разговор ни к чему не привел. Отвязавшись от надоедливой Зои (понимаю, что переживает за меня, но тем не менее), я под рев гудка отправилась домой. Сегодня за вечер предстоит доделать последние страницы из папки номер тридцать шесть.

А у выхода из депо «Монорельс» стоял Мунтяну.

И он явно ждал именно меня…

Глава 30

Расстояние между мной и Мунтяну стремительно сокращалось.

И его взгляд мне не нравился.

— Лида! Горшкова! — ударил в спину крик.

Я обернулась — от входа мне усиленно махала Зоя Смирнова:

— Лида, вернись! — закричала она, — Тебя Капитолина Сидоровна ищет! Это срочно!

Я пожала плечами, адресуя этот жест Мунтяну, мол, извини, сами видишь, что происходит, развернулась и пошла обратно в контору. Капитолину Сидоровну Щукину в этот момент я готова была обнять и расцеловать.

Но мой приподнято-радостный порыв длился недолго. Точнее ровно до того момента, когда я зашла к Щуке в кабинет и та заорала:

— Горшкова! Где ты ходишь?!

И швырнула на стол пачку чуть примятых бумажек.

— Завтра до обеда это все должно быть перепечатано, подшито, пронумеровано и лежать у меня на столе. Ты поняла?

— Да, Капитолина Сидоровна, — ответила я, внутренне закипая. Да тут работы дня на два, если не больше. Но вслух я, разумеется, не сказала ничего. Молча сгребла стопку и вышла.

— Ну что? — с тревогой спросила Зоя.

— Да Щука вот дополнительную работу дала, — пожаловалась я и показала пухлую пачку. — Завтра до обеда все сдать надо.

— Вот гадина, — ахнула Зоя, — ты не успеешь за полдня.

— Не успею, — вздохнула я, — боюсь, что и за ночь не успею.

— Это она ищет, за что бы тебя подловить и лишить премии… а то и уволить, — предположила Зоя, — даже если ты сделаешь эту работу, она найдет новую.

Я кивнула.

Зоя еще что-то почрикала сочувственное и ретировалась. Свою помощь она, кстати, не предложила.

Такие дела.

Но на этом мои «приключения» и не собирались заканчиваться — в коридоре я нос к носу столкнулась с товарищем Ивановым. Это который Эдичка. Увидев меня, он сперва остолбенел, затем покраснел, затем взял себя в руки и с эдакой ехидненькой улыбочкой заявил:

— Ну что, гражданка Горшкова, допрыгалась?

Я промолчала. Но Иванову мой ответ и не требовался.

— Я же обещал, что ты пожалеешь? Обещал. И поверь, это — только начало.

Я опять ничего не ответила.

— Жаль, что ты вчера коллективное собрание не почтила своим великим присутствием. Узнала бы о себе много нового и интересного, — хохотнул он и посмотрел на мою реакцию.

А реакцию я не проявила.

— Но ты еще можешь отыграть всё назад, — Иванов окинул мою фигуру в шифоновом платье цвета ванили липким взглядом, — кстати, тебе идет это платье.

Я пожала плечами, мол, сама знаю.

— Так что, теперь-то сходим в ресторан? — заявил Иванов насмешливо, — репутацию твою всё равно уже не поправить, так хоть удовольствие получишь напоследок…

— Да нет, товарищ Иванов, — усмехнулась я, — удовольствие напоследок теперь получите вы. Потому как гражданка Горшкова, о которой вы столь нелицеприятно отзывались, что она путается с иностранцами, и которую вы так непрофессионально перепутали со мной — это Ольга Сергеевна Горшкова — личный друг и соратник товарища Быкова, кстати. Это тот, который Лев Юрьевич, если вы не в курсе. Так вот, я уверена, что товарищ Быков будет крайне огорчен и раздосадован тем, что вы вчера устроили. И объясняться, а также получать удовольствие, придется теперь уже вам, причем в очень недалеком будущем.

Насмешливая улыбочка стекла с лица Иванова, он побледнел, а я мило улыбнулась:

— И спасибо за комплемент, мне тоже цвет ванили нравится. Хорошего вечера!

Я легко крутнулась на каблучках так, что шифоновый подол взметнулся «в колокол», и вышла из здания депо «Монорельс», оставив несчастного Эдичку обтекать от страха за свое будущее.

Вечерняя улица слабо шумела, поднимался ветер и ветви тополей и грабов качались, как пьяные. Небо затянуло стадо темно-серых сердитых туч и стало совсем мрачно. Фонари еще не зажглись, и я торопливо бежала домой, хотела успеть до грозы.

Не успела.

Первые ледяные капли дождя ударили сверху, за какую-то минуту я вымокла до нитки. Домой прибежала мокрая, замёрзшая. Меня колотила крупная дрожь.

Стуча зубами, я стянула мокрый шифон, вытерлась полотенцем. Сейчас бы горячую ванну, но как раз Зинка устроила там купание своих многочисленных детей, так что это надолго. Пора бы уже возвращаться в квартиру на Ворошилова. Я уже привыкла к относительному комфорту и каждый лишний день, проведенный здесь, кажется мне маленьким локальным пеклом.

Натянув теплый свитер и сверху халат, я побрела на кухню: нужно согреть чаю, иначе заболею, стопроцентно.

На кухне сидел Горшков и кушал макароны (причем без котлет и остального) прямо из кастрюли. Серые слипшиеся рожки он трескал так, как Петров вчера вечером борщ Риммы Марковны. Что ж они тут все так голодают-то, а?

— Приятного аппетита, — произнесла я нейтральным тоном и поставила чайник на газ.

— Заткнись, — буркнул Горшков, накалывая на вилку склизковатый комок макарон.

Я пожала плечами и молча засыпала заварку из пачки со слоном в старый заварник Риммы Марковны, который нашла еще вчера (почему-то в ее холодильнике).

Чайник вскипал медленно, я стояла у окна и смотрела как косые капли дождя стучат по стеклу. За спиной слышалось свирепое сопение и чавканье Горшкова.

Меня он подчеркнуто игнорировал.

Да и хрен с ним. Послезавтра я получу заветную бумажку о разводе и забуду его как страшный сон. Остался сегодняшний вечер плюс еще сутки и — «да здравствует свобода!».

Чайник вскипел, я сделала себе чаю и вернулась в комнату с чашкой.

Расчехлила машинку и села печатать. Пожалуй, нужно сперва справиться с заданием Щуки, а то сожрет же, затем хоть пару листов сделать из последней папки. Прихлебывая горячий чай, я всё никак не могла унять дрожь. Ноги что ли попарить?

В коридоре раздался звонок. Хлопнула дверь рядом и стало слышно, как Петров пошаркал открывать. Послышались невнятные голоса, «бу-бу-бу», вроде мужские. Опять пьяная алкашня пришла к Петрову всенощные хороводы водить.

Я вздохнула, хоть бы он их в гости не позвал — опять выспаться не получится. Вроде стихло, и я опять принялась набивать проклятые акты.

Вдруг постучали в мою дверь.

Чёрт!

Видать Петров пришел трешку до пенсии клянчить, на клопомор мальчикам явно не хватает. Сейчас шугану их всех, ни копейки не дам, принципиально — и так настроение ни к чёрту.

Я рывком распахнула дверь. На пороге мялся… Валеев. За его спиной мелькнула небритая физиономия Петрова, он заговорщицки подмигнул мне и ретировался.

— Можно зайти? — спросил Валеев усталым голосом.

— Нет, — сказала я. — Уже поздно — раз. Во-вторых, вчера мы всё обсудили.

— Подождите, Лидия, — Валеев не дал закрыть мне дверь.

— Что еще? — я уже начала изрядно раздражаться.

— Дайте мне всего пять минут, — попросил Валеев. — Я должен вам кое-что рассказать.

Мля, Петров, сука, наванговал вчера!

— Заходите, — вздохнула я подчеркнуто недовольно, — у вас пять минут.

— Где-то я уже это слышал, — невесело усмехнулся Валеев и вошел в комнату. — А сегодня чаем опять не угостите?

— Нет, — отрезала я и добавила. — Слушаю вас, Василий Павлович.

— Возвращаясь к вчерашнему разговору, — начал Валеев и я скривилась.

В коридоре надрывно заверещал мелкий Пашка, послышалась ругань Зинки, она отлупила непослушного отпрыска, затем заливистый детский плач, строгий бас Грубякина, что-то упало с грохотом, опять заругалась Зинка, и все стихло.

Валеев замялся.

— Ну же, — подбодрила его я, работы куча, самочувствие не ахти, еще и этот пришел тут рассусоливать на ночь глядя.

— Я еще раз прошу вас подумать, Лидия Степановна, — сказал Валеев. — Я предлагаю вам фиктивный брак с тем, чтобы вы могли без проблем удочерить Светлану. Я полностью обеспечу ее и ваше будущее. Ваше — как ее приемную мать-опекуна.

Я психанула и уже приготовилась разразиться руганью, но Валеев поднял руку в предостерегающем жесте:

— Погодите ругаться, Лидия Степановна, вашу позицию я знаю. Вы вчера ее озвучили. Но вчера у меня при себе не было доказательной базы. Вот, смотрите, — он протянул мне какие-то бумажки, испещренные печатями.

— Что это? — спросила я, не глядя на все эти бумажки.

— Заключение врачебной комиссии, — вздохнул Валеев, — у меня кардиомиопатия, это сердечная патология, при которой поражается миокард. Болезнь неизлечима. И она прогрессирует. Врачи дают мне от года до трех месяцев.

Мда…

Я не знала, что и сказать.

— Поэтому, Лидия Степановна, я и хочу устроить жизнь Светы так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Признаю, я совершил ошибку, решив, что Юлия сможет стать опорой Свете. Моя дочь — это единственное, что у меня осталось, и ее судьба — это то, что пока еще держит меня.

— Но… Василий Павлович…

— Подождите, — перебил меня Валеев с невеселой усмешкой, — мои пять минут почти истекли. — Понимаете, я с детства, с юности, всегда был очень успешным, перспективным. Ум, одаренность, красота, — без ложной скромности скажу, что всего этого у меня было в избытке. Женщины любили меня, карьера давалась легко. Я шел по жизни чудесно. Такой себе баловень судьбы. В молодости от Ольги родилась Света, потом мы расстались… ну, вы, наверное, уже поняли, что собой представляет Ольга?

Я кивнула.

— Она интересна как спутница в ресторане или театре, но как человек, как жена и мать… эммм… оставляет желать лучшего. Но я не отказался от дочери, и регулярно помогал им. По сути, Ольга жила на эти деньги, причем не стесняясь в средствах, на широкую ногу. А я делал карьеру и не сильно следил за тем, что она совершенно не уделяет времени Свете. Верил ее словам. Она умеет красиво всё преподнести. Да, я думаю, вы сами убедились в этом…

Я опять кивнула.

— Я не хочу осуждать ее, да уже и поздно. Это — только моя ошибка. И ее, увы, уже не исправить. Слишком поздно. Но времени мне отмеряно очень мало, и я хочу умереть с мыслью, что у Светы все будет хорошо. Понимаете меня?

Я сидела и кусала губы.

— Вы мне показались человеком трезвомыслящим, разумным и крайне прагматичным, — усмехнулся он, — только одно то, как ловко вы выудили у меня деньги за двадцатидневный присмотр за Светой — уже одно это вызывает уважение. А Римма Марковна поведала мне, что вы проделали то же самое с остальным семейством Горшковых. Только не ругайте ее, ради бога. Она хотела как лучше.

Я только развела руками.

— И я прекрасно вижу, что вы порядочный человек, что у вас доброе сердце и к Свете вы привязаны, — продолжил он. — С вами моя дочь не пропадет. И я умру спокойно.

У меня ком стоял в горле.

— Не расстраивайтесь, Лидия Степановна, — вздохнул Валеев. — Я прожил очень хорошую жизнь… конечно, жаль, что она обрывается на самом интересном месте. Но, видимо, так надо.

Дождь барабанил за окном все сильнее.

— Осталось только устроить жизнь Светы. И единственный приемлемый вариант — вы. Вот, вроде теперь уже я сообщил вам все. Что вы теперь скажете?

— Хотите чаю? — спросила я.

Глава 31

— Лида! Выпей вот это, — мне в руки ткнули чашку с обжигающим липовым чаем. — Я туда малинового варенья всего три ложки добавила. Сладковато, конечно, но зато полезно. Так что даже и не вздумай кривиться.

Я моментально скривилась.

— Сейчас будем ноги парить, — Римма Марковна с блеском вошла в роль суровой домомучительницы фрекен Бок и всё утро с маниакальным упорством «чикотилы» истязала меня средствами народной медицины. — Допивай быстрее, а то у меня вода стынет.

— Оно горячее! — возмущенно чихнула я и высморкалась.

— Ну и что, что горячее! — рассердилась Римма Марковна, — тебе сейчас именно такое и надо. Кстати, я правильно понимаю, с Василием Павловичем вы договорились?

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно отметила Римма Марковна с довольной улыбкой, — и Светочка будет пристроена нормально, и ты замуж за хорошего человека выйдешь, а не за этого, прости господи. Даст бог, поживет еще Василий Павлович, может, врачи и ошибаются… надеюсь, еще ваших деточек няньчить буду…

Очевидно, в моих глазах блеснуло обещание убить соседку особо малогуманным способом, так как она резко осеклась и забормотала:

— Да что ты всё так воспринимаешь, Лида. Я же добра тебе желаю. Василий Павлович — мужчина обстоятельный, с ним не пропадешь. Будешь как сыр в масле кататься…

— Так! Опять интриги начинаются? — разозлилась я, и соседка Римма Марковна моментально запричитала с самым невинным видом:

— Лидочка, смотри, я тут в таз с кипятком горчичники бросила, у Василия Павловича сухой горчицы в доме нет, а моя на Ворошилова осталась. Кто ж знал, что ты так заболеешь… ох-хо-хонюшки… кто ж знал… а я тебе говорила — не ходи без зонтика! Но кто ж нас, старух, слушается… все нынче умные такие стали… — вздохнула она и без перехода спросила. — Так вы договорились, когда заявление в ЗАГС подавать будете?

Я отрицательно помотала головой и опять чихнула.

— Ну правильно, спешить не надо, сперва развестись нужно, и тебе, и ему, — недовольно поджала губы Римма Марковна и осуждающе покачала головой, — ты представляешь, Лида, супружница это его расфуфыренная… жена почти бывшая… Юлька — всё с собой унести хотела. Шесть чемоданов набрала! И даже сервиз фарфоровый. Но сервиз я не дала!

Она гордо и торжественно посмотрела на меня.

— Этот сервиз принадлежал еще бабушке Василия Павловича, между прочим. А эта с собой хотела забрать. Вот ведь гадина какая!

— Откуда вы про бабушкин сервиз знаете? — вытаращилась я, и Римма Марковна, воспользовавшись моментом, ловко сунула мне градусник под мышку. — Когда это Валеев вам такие подробности рассказать успел?

— Василий Павлович — человек очень занятой, — со сдержанным достоинством заметила Римма Марковна, — ему со старушкой досужие разговоры вести некогда. Это я в его семейном альбоме с фотографиями рассмотрела. Там был точно такой же сервиз. О чем я Юльке этой и сообщила. А то завела моду врать старшим — мол, «мы его в Кисловодске купили». Меня не проведешь!

Римма Марковна воинственно взмахнула упаковкой горчичников и спохватилась:

— Лида! Остывает вода ведь! Быстро давай ноги в таз!

Я обреченно послушалась и через полсекунды взвыла:

— Ай! Горячо! — ноги почти ошпарились кипятком и покраснели.

— А ну куда?! — возмутилась Римма Марковна деспотическим голосом и придержала мои ноги за коленки, не давая выдернуть. — Давай, я сказала! Сейчас еще воды горячей долью. Где это видано, посреди лета простуду подхватить?! Взрослая вроде тётка, а вся в соплях! И вот как ты с красным сопливым носом пойдешь рядом с таким красивым мужчиной, как Василий Павлович, заявление в ЗАГС подавать?

Я чуть не зашипела от моральных и физических истязаний, но наткнувшись на осуждающий взгляд Риммы Марковны, покорно сунула ноги в почти кипяток.

Когда с инквизиторскими экзекуциями были покончено, и я уже покорно лежала в кровати, размякшая, полностью деморализованная, укутанная в два одеяла, в шерстяных носках и в теплой пижаме, дверь скрипнула, и кто-то вошел в комнату.

— Тётя Лида, — пропищал тоненький детский голосок.

— Что Света? — мне было трудно повернуть голову из-за кокона из одеял и я не могла видеть ее лица.

— А ты теперь взаправду будешь моей мамой или это понарошку только?

Ну, Римма Марковна, я тебя убью! Дай только хоть чуток оклемаюсь…

Чтобы не волновать ребенка, я выполнила педагогический трюк по методу мудрого учителя Шалвы Амонашвили — переключила внимание Светки на более важный вопрос, а именно — спросила, правду ли все соседи говорят, что в синем чемоданчике Риммы Марковны тайно находится новая прекрасная кукла, которую она планирует подарить какой-то неизвестной злой девочке? Светка, с негодованием вскрикнула и убежала восстанавливать справедливость. Бедная Римма Марковна, я ей теперь сочувствую. Характер у Светки примерно, как у Элеоноры Рудольфовны, или у стаффтерьера (что в принципе, одно и то же), только еще хуже (так как добавляется еще и ум Валеева).

Из дальних комнат донеслись возмущенные крики Светки и оправдывающееся бормотание Риммы Марковны, я мстительно усмехнулась и с чувством выполненного долга спокойно уснула. Сон вышел рваный, как вата: я то проваливалась поминутно в невнятные сновидения, то просыпалась, пока перед глазами не всплыли события того вечера.

А вчерашний вечер закончился тем, что я самым позорным образом «поплыла». Мы вроде нормально так сидели, пили чай и разговаривали о будущем Светки, когда Валеев прямо посреди своей фразы вдруг нахмурился и потрогал мой лоб:

— Лидия Степановна, да вы горите вся! У вас же температура какая!

— Ерунда, — отмахнулась я, стараясь не стучать зубами.

— Ничего не ерунда, — возразил Валеев не терпящим возражения тоном. — Вы заболели. То-то я смотрю, вас трясет. Это не шутки. Вам нужен уход и лечение. А здесь, в этой комнате, сквозняки, да и условий никаких. В общем так, сейчас же собирайтесь, у меня во дворе машина, поедем ко мне… будем вас спасать.

Я выпучила глаза и отрицательно замотала головой с максимальной категоричностью.

— Что? — нахмурился Валеев. — Дома только Римма Марковна со Светланой, а Юлия ушла еще позавчера. Так что не беспокойтесь.

Я с независимым видом пробормотала что-то в типа, «и ничего я не беспокоюсь», как Валеев сказал отвратительно строгим голосом:

— У вас пять минут, Лидия Степановна. — И ухмыльнулся.

Бороться и протестовать сил уже не было, я и сама понимала, что здесь мне капец будет, поэтому стала собираться. Но собиралась я долго. Во всяком случае — больше пяти минут. Минут семь-восемь, если быть точной. В общем, собирать мне было нечего: так, побросала кое-какие личные вещи, зубную щетку там, и прочее барахлишко, зато прихватила задание Щуки и синие папки. И, и само собой, пишущую машинку. Просто принципиально тянула время, чтобы не пять минут.

Валеев взглянул неодобрительно, вздохнул, отобрал машинку (сам всё нес), и мы поехали к нему.

Продолжение я помню, как в тумане, температура стремительно росла, и я уже слабо соображала и ни на что не обращала внимание. У Валеева я попала в цепкие руки Риммы Марковны, вызвали врача. Хотели везти в больницу, но Римма Марковна отбила. В результате меня посадили на больничный, приписали постельный режим и кучу всяких порошков (фу, горькая гадость!) и микстур (тоже фу, вдобавок еще и отягощенных народной медициной Риммы Марковны).

В общем, вчера мне было так плохо, что ой. Всю ночь Римма Марковна не отходила от меня, пичкая лекарствами, и замучила окончательно. Сегодня с утра мне стало капельку легче. И я решила, что вполне могу печатать, но Валеев увидел и науськал Римму Марковну, так что поработать мне не дали. На мои слабые попытки объяснить, что работу нужно сдать категорически до обеда, он сначала скептически отмахнулся, но, видя, что я сдаваться не собираюсь, забрал всю пачку актов и сказал, что отдаст своим четырем секретаршам-машинисткам, они напечатают, причем еще лучше, чем я, и до обеда все документы будут переданы Щукиной лично в руки.

Ну, раз так, то и ладненько. Я спорить не стала. Дала им всем почувствовать, что они меня хором победили.

Сама же решила дождаться, пока Валеев уедет на работу и сесть допечатать протоколы с синей папки под номером тридцать шесть. Вот такая я коза.

Но Римма Марковна, которая, очевидно, получила четкие инструкции от Валеева, подсуетилась — то ноги парить, то горчичники ставить, в общем, день пролетел, как и не было. И протоколы я не сделала.

А время идет.

Придется работать ночью, когда все уснут.

С такими мыслями я успокоилась и незаметно меня вырубило. Проснулась уже поздно вечером, часов десять было. И беспокойство завладело мной:

— Римма Марковна! — позвала я хриплым голосом.

Соседка появилась моментально (под дверью она, что ли караулила?) и с тревогой потрогала мой лоб. Не найдя признаков температуры, она не успокоилась, пока не сунула мне градусник под мышку и только тогда спросила:

— Что, Лида?

— Я совсем забыла с этими соплями! Завтра же мы с Горшковым должны развестись!

— Вот и замечательно, — расцвела соседка.

— Римма Марковна, вы не понимаете! — не согласилась я и аж закашлялась. — Мы же не договорились на какое время. Зная Горшка, он придет, пятнадцать минут за углом постоит и уйдет. А потом скажет, что, мол, я сама виновата, сама не пришла, когда он был. И потом опять всё заново придется.

— Ой, — всплеснула руками Римма Марковна. — И что же делать?

— А вот это я бы хотела спросить у вас с вашим замечательным Василием Павловичем, — стервозным тоном заявила я, — раз вы меня этими порошками поили, от которых я проспала весь день. И что теперь делать, Римма Марковна? А?

Старушка заметалась по квартире, с причитаниями. А я решила собираться в коммуналку на Механизаторов. Переночую там, заодно не позволю Горшку улизнуть от развода.

В комнату постучали и вошел Валеев.

— Что за паника такая, Лидия Степановна? — спросил он.

— Вам Римма Марковна разве не передала? — нелюбезно закашлялась в ответ я.

— Передала, конечно же, — не стал лицемерить Валеев, — она мне теперь всё передает.

Я с негодованием чихнула в ответ.

— Ловко я ее у вас увел, правда? — похвастался Валеев, а я решила не обращать внимания и продолжила собираться.

— Кстати, акты Щукиной передали, — отчитался Валеев, — она была раздосадована, но постаралась не подавать виду, так по крайней мере мне потом рассказывала Вера Алексеевна.

— Кто такая Вера Алексеевна? — спросила я, лишь бы заполнить паузу.

— Мой заместитель, — пожал плечами Валеев.

— Ясно, — вздохнула я, упаковывая пилюли в сумочку. — А где вы работаете?

— В советской прокуратуре, — ясным взглядом посмотрел на меня Валеев.

— Да ладно! — не поверила я.

— Шучу я, шу-чу, — согласно кивнул Валеев, — в цирке я работаю.

— А вот это уже больше соответствует истине, — одобрила я. — Но так всё же?

— Лидия Степановна, — пресек мою попытку собраться Валеев, так и не ответив на вопрос, — так куда это вы намылились в таком состоянии и на ночь глядя?

— В переулок Механизаторов, — ответила я и пихнула в сумочку еще и градусник.

— Не понял? — нахмурился он, — вы еще не выздоровели, а уже решили вернуться в свои сквозняки…

— Василий Павлович, — зло отрезала я, — вы еще не сочетались со мной фиктивным браком, а уже заколебали меня своими распоряжениями и запретами! Думаю, мне стоит пересмотреть прежние договоренности.

— Лидия Степановна, — нахмурился Валеев, — оставьте этот детский сад. Этой ночью у вас температура была под сорок, еле-еле мы вас выходили. А теперь вы решили себя окончательно погубить!

— Да мне нужно Горшкова не выпустить! — в сердцах воскликнула я, — развод же завтра! Он в прошлый раз уже сорвал развод, и, чует мое сердце, — сорвет и сейчас.

— Лидия Степановна, — промолвил Валеев, — ложитесь спать. Римма Марковна вам сейчас чаю принесет…

От дверей послышались торопливые убегающие шаги. Валеев прислушался, хмыкнул и продолжил:

— Поверьте, я сам заинтересован в вашем разводе. Едва ли не больше вас. И завтра развод с Горшковым у вас состоится, несмотря ни на что. Просто поверьте.

Глава 32

Утро началось. Сначала мне хотелось завернуть эдак по-пришвиновски, дескать, летнее солнышко позолотило ласковыми лучами чего-то там и стало ого-го как… но не буду. Поэтому утро просто началось. И хорошо, что хоть как-то оно началось. Потому что все домочадцы носились по квартире словно пылинки в броуновском движении: я никак не могла собраться (из вещей захватила только необходимое, а из одежды как была в спортивном костюме, так и осталась. Но не пойду же я в ЗАГс в спортивном, пусть даже это развод, а не роспись), Светка бегала туда-сюда в диком восторге (вчера она дожала Римму Марковну и после того, как из синего чемодана были вытащены для проверки все вещи, ей пришлось пообещать, что куклу они таки купят, и Светка от воодушевления не знала, куда себя девать, вот и гоняла по квартире мелкой бешеной кометой). Валеев тоже суетился, всё пытался отыскать какой-то блокнот, а Римма Марковна бегала за каждым, пыталась помочь, но ничего не успевала и все у нее валилось из рук.

Наконец, все более-менее утряслось, семья позавтракала, и Валеев сказал, что даст мне служебную машину с водителем, чтобы я не ходила пешком по улице, так как я еще не совсем выздоровела. Тем более, что мне нужно было еще заехать переодеться на Ворошилова.

Наконец, столь долгожданный момент наступил, и я, в строгом темно-голубом летнем костюме-двойке, подкрашенная (нос я припудрила, и он был почти не красным) вошла в здание ЗАГСа.

— Ну, где ты ходишь?! — прошипел Горшков откуда-то из-за угла коридора, выскочил, схватил меня за локоть и потащил в нужный кабинет. Он был в мятом пиджаке, несвежей клетчатой рубашке и от него разило старым перегаром.

Я молча выдернула руку, больно пихнув при этом Горшкова локтем в живот.

— Да тише ты! — охнул он, но раздувать скандал не стал.

На нас и так смотрели.

Развод произошел быстро и как-то буднично. Фанфар не было и старушки-рыдальщицы не оплакивали разрушенную ячейку общества. Нам просто выдали бумажку с печатью, поставили заветные штампики в паспорта и всё — да здравствует свобода!

На мое лицо мимолетно набежала широкая радостная улыбка.

Горшков язвительно фыркнул.

— Что радуешься, дура? — сказал он пренебрежительным тоном. — Кому ты теперь нужна! Так и будешь остаток дней кукситься в одиночестве.

Я не стала комментировать, великодушно оставив последнее слово за ним.

— Какая же ты всё-таки дрянь неблагодарная, Лидия! — всё не мог угомониться Горшков, — вот правильно мама говорит, что твое место — в дурке. И я не удивлюсь, если ты туда опять попадешь! Причем очень скоро.

Я не ответила.

— И когда ты опять станешь овощем, твоим опекуном буду я! — хохотнул Горшков, потирая руки, — вот тогда и посмотрим!

Мы вышли на крыльцо. Горшков злобно шипел что-то маловразумительное. А я увидела, как почти к самому крыльцу подъехала служебная «Волга».

И каково же было мое изумление, когда открылась дверца и оттуда, сверкая белоснежной улыбкой, величественно вышел лично Валеев в шикарном импортном костюме, подошел ко мне и демонстративно поцеловал в щечку.

— Поздравляю! Очень рад за нас, Лидочка! — улыбнулся он и вручил мне огромный букет белых роз. На Горшка он даже не взглянул.

Излишне, наверное, говорить о том, сколь отрадно мне было лицезреть вытянувшееся лицо Горшкова.

— Сука! — ударило в спину злобное шипение уже бывшего супруга.

Мы сели в «Волгу», а Горшков всё еще топтался на крыльце ЗАГСа.

— Вы не обиделись за это маленькое представление? — спросил Валеев со смешком.

— Обязательно было окончательно добивать бедного Горшка? — вопросом на вопрос ответила я, не в силах, впрочем, сдержать улыбку.

— Он заслужил, — весело сказал Валеев.

Я зарылась лицом в букет роз, вдыхая пьянящий аромат.

— Петя, — тем временем обратился Валеев к водителю, — сейчас отвезем Лидию Степановну ко мне, а затем едем в обком. Подождешь меня, нам потом еще на совещание к Ивлеву надо успеть.

— Хорошо, Василий Павлович, — ответил водитель, — только Елена Владимировна просила напомнить, что вам к трем в больницу на процедуры.

— Мда… — с досадой крякнул Валеев и машинально потер левую сторону груди. — Но у меня совещание у Ивлева, нельзя же опаздывать.

— Василий Павлович, — сказал Петя непреклонным голосом, — главное — в больницу.

Я слушала этот монолог и офигевала. Совсем выпустила из виду, что Валеев смертельно болен. И как трогательно, что его так опекают подчиненные.

Дома никого не было — Римма Марковна как раз повела Свету на шахматный кружок, и я порадовалась, что осталась одна. Я поставила букет в вазу, а чайник — греться. Весь вчерашний день я провалялась в постели никакая, зато сегодня появилась возможность осмотреть квартиру без свидетелей.

Ну что сказать, жил Валеев в очень комфортных условиях. Шикарная трехкомнатная квартира улучшенной планировки, прекрасный ремонт, узбекские ковры ручной работы на полу, югославская стенка, набитая хрусталем (некоторые полки, правда, сиротливо пустовали, видать, Юлия всё оттуда забрала). Четыре огромных книжных шкафа были заставлены в два ряда книгами в тисненных обложках: от серий Диккенса, Золя, Гюго до полного собрания сочинений Толстого, Чехова, Пушкина. Отдельный шкаф был заполнен зарубежными детективами, фантастикой, Майн Ридом и прочими приключениями. Я уже поняла, как сложно было в это время приобрести подобные книги в серии.

Я провела пальцем по корешкам Большой Советской энциклопедии. Ого, тридцатитомник. Кучеряво живет товарищ Валеев.

Вскипел чайник. Я сделала себе чаю и села печатать протоколы из папки номер тридцать шесть. Ивану Аркадьевичу помочь же надо.

За два дня я преодолела, наконец, почти все протоколы, полностью изменив содержание и заменила большинство листов, осталось всего пару последних страничек добить и всё (печатала я только тогда, как Римма Марковна уводила Свету на занятия, благо всевозможных кружков, секций и музыкалок у нее было в избытке). Оригиналы я решила припрятать, это золотой фонд, клад, и он еще «выстрелит», со временем.

Мне уже стало значительно лучше, о моей простуде напоминала только неугомонная Римма Марковна, которая зорко следила, чтобы я продолжала пить все порошки и пилюли согласно предписанию врача. Пожалуй, это был единственный момент, который омрачал мою жизнь в доме Валеева.

Но все подходит к концу, завтра я получу выписку и послезавтра можно идти на работу. Пора перебираться на Ворошилова. Светку и Римму Марковну я решила пока оставить у Валеева. То, что ему плохо, было заметно даже невооруженным глазом, особенно по вечерам и ночью. Каждый вечер приезжал пожилой доктор с чемоданчиком, и они запирались с Валеевым в его кабинете. По утрам ему уколы делала Римма Марковна. Оказывается, у нее были прекрасные навыки полевой медсестры и легкая рука (мне она тоже два раза делала укол, когда я только-только заболела, потому и знаю).

Со Светкой Валеев очень сдружился и общался постоянно, наверстывая пропущенные годы. Было так умилительно наблюдать, как они по вечерам сидят вдвоем на полу и на огромном ватманском листе рисуют Африку, каждый со своей стороны, отчаянно споря, кто в джунглях главнее — слоны или крокодилы. Или играют в лото, или в шашки. Или смотрят диафильмы, растянув огромную белую простыню поверх стенки.

Не знаю, сколько ему осталось, но и для него и, главное, для Светки — это время должно стать самым лучшим. Света должна запомнить отца именно таким. Живым, активным, родным.

Римма Марковна как заботливая наседка твердой рукой рулила всем хозяйством, пекла шарлотки, пироги и булочки, делала свою чудесную рыбу-фиш и прочие рататуи.

В общем, всем здесь было уютно. Кроме меня. Я же чувствовала себя чужеродным элементом, эдаким вруном-Лжедмитрием. Поэтому и рвалась обратно на Ворошилова. А всё из-за моей неосмотрительности и глупости.

В общем, всё получилось так: я сидела и допечатывала последние страницы протокола, как внезапно, прямо посреди рабочего дня, вернулся Валеев. Забыл рецепт лекарства, а без рецепта не отпускают. И, соответственно, засек меня за работой.

— Работаете? — спросил он, роясь в папке с бумагами, где он в том числе хранил и рецепты лекарств.

— Угу, — промямлила я, покраснела и дернулась.

Видимо, или этот мой жест показался Валееву подозрительным, или так сошлись планеты, но он подошел и начал бесцеремонно заглядывать в бумаги. Я принялась судорожно собирать листы. Несколько оригиналов слетело и упало на пол. Валеев нагнулся и поднял их. Я хотела отобрать, но он не дал, начал читать.

— Я правильно понимаю, это — компромат на N, который сейчас сидит там? — Валеев махнул рукой куда-то в сторону потолка.

— Отдайте, — сказала я жестко и опять попыталась отобрать.

— Как эти материалы попали к вам, Лидия Степановна? Что это вы с ними делаете?

В общем Валеев вцепился в меня, как клещ. Под таким напором, пришлось сознаться, что комиссия ищет эти две папки, что закрыли Ивана Аркадьевича и единственная возможность спасти его — поменять текст на нейтральный. Текст я сочинила, оригиналы спрячу. Листы почти допечатала и завтра передам верному человеку, чтобы их вернули на место.

Валеев слушал меня крайне внимательно и его лицо всё больше и больше вытягивалось. Наконец, он сказал глухим голосом:

— Лидия Степановна, извините, у вас мозг есть?

Я вытаращилась. Так он со мной еще никогда не общался.

— Как можно было додуматься печатать это на своей личной машинке?! — скрипнул зубами Валеев, — Вы разве не знаете, что все пишущие машинки на учёте в КГБ, и их почерк хорошо известен?! А вы печатали и на своей рабочей, и на домашней. То есть все нити — сразу к вам! Вы это хоть понимаете?!

Я не знала, что и сказать. Ну, не знала я! Откуда мне, жившей в эпоху компьютеров, это было знать?

— Вы понимаете, своими глупыми мозгами, что первое, что они бы сделали — это сравнили бы листы с текстом между собой! И, кстати, вы разве не видите, что бумага на титульных листах протоколов, которые вы не стали менять из-за печатей, отличается от тех, что напечатали вы, — и по качеству, и вообще! И это видно даже невооруженным глазом!

— Я планировала их состарить, прогладив утюгом, — пискнула я, внутренне холодея от осознания того, чем бы это могло окончиться.

— И эту женщину я считал эталоном разумности и планировал оставить ей свою дочь! — заиграл желваками Валеев, побледнел и вдруг схватился за сердце. — У меня в правом ящике желтый пузырек! Быстро!

Я бросилась в кабинет Валеева. Торопливо нашла нужное лекарство и прибежала обратно. Валеев, дрожащими руками начал высыпать таблетки.

— А воды? — зыркнул на меня он и я кинулась на кухню за водой.

В общем, Валеев сказал, что что-то придумает. У него был какой-то нужный человек, который мог помочь с «почерком» машинки. Бумагу подобрать было не сложно. Перепечатать — тоже. В общем, документы у меня отобрали, велели сидеть и ждать. Валеев уехал, а я осталась метаться из угла в угол.

С тех пор Валеев стал относиться ко мне по-другому. Нет, всё также внимательно, вежливо, но уже без того восторга, как было раньше. Бедная Римма Марковна никак не могла понять, что происходит, и еще больше суетилась. В доме постепенно нарастало напряжение. Потому я и не хотела больше здесь оставаться ни на минуту.

Сегодня Валеев привез переделанные протоколы. Молча сунул мне их и ушел к себе в кабинет. А я начала собираться на Ворошилова. Машинально пихала в сумку все как попало, а руки почему-то дрожали. Ну, не привыкла я быть такой дурой. А ведь лоханулась как! Реально Валеев прав.

Я корила себя, на все сто. И когда Римма Марковна сунулась спросить меня, что происходит — я так рявкнула на нее, что она испуганно упорхнула обратно на кухню.

В общем, ушла я не очень мирно. Хорошо хоть Валеев не вышел попрощаться. Да и фиг с ним. У меня и так дел полно. Нужно еще с газетой решать что-то. Но это будет завтра.

Я вернулась в квартиру на Ворошилова, включила свет, бросила сумку, расслабленно опустилась на стул на кухне и выдохнула. Вот и всё. Я — свободна!

И чтоб мне кто не говорил, а свобода — это самое лучшее, что может произойти с человеком! Улыбка мимоходом появилась у меня на лице.

— Кра-со-та! — от переизбытка чувств воскликнула я.

Ответом мне был звон стекла. Я вздрогнула и посмотрела — кто-то бросил мне в окно огромный булыжник.

Глава 33

Утром я заскочила на квартиру Валеева, отдала Римме Марковне ее кофту и заодно позавтракала. После я планировала бежать в поликлинику закрывать больничный.

Провожая меня, Римма Марковна предусмотрительно посоветовала:

— Будешь там бегать, Лида, — пообедать хоть не забудь. Там, в переходе из поликлиники к больнице, есть столовая-буфет для врачей и интернов. И там их очень даже хорошо кормят, практически за полкопейки.

Я кивнула, запоминая.

— Туда зайдешь, если спросят, скажи, что ты — практикантка из медучилища. Они обычно не проверяют, но для порядка сказать надо, — заговорщицки улыбнулась Римма Марковна. — Это не то, что я не могу тебе с собой пирожков дать, но горяченький супчик для желудка каждый день кушать надо.

Я клятвенно пообещала, что обязательно зайду и обязательно возьму супчик. От пирожков с собой предусмотрительно отказалась.

Римма Марковна моими заверениями вполне удовлетворилась, и я ускакала в поликлинику.

Я уже и забыла строгость медицинской системы в это время. В общем, набегалась я туда-сюда капитально, осталось совсем немного, последние штрихи, и тут я ощутила, что готова сейчас сожрать слона. И здесь совет Риммы Марковны очень пригодился.

Эх, если б я знала, чем всё обернется…

Но буду по порядку.

Стою, я, значит, в очереди к кассе, нагребла полный поднос еды (и супчик тоже!) и тут какой-то сухонький сморщенный старичок подходит такой и говорит мне с удивлением:

— Лида Скобелева?

— Здравствуйте, — кивнула я и уточнила. — Мы знакомы?

— Ну а как же! — расцвел улыбкой дедок. — Вы же у меня дважды лечение проходили, я профессор Вайсфельд, забыли разве?

Я похлопала глазами.

— Ладно, давайте знакомиться заново, — снисходительно усмехнулся профессор Вайсфельд. — Позвольте представиться — Яков Давидович Вайсфельд, профессор, заведующий общепсихиатрическим отделением № 2.

Я зависла.

— Надеюсь, вы же не будете возражать, если мы сядем за один столик? — сказал Вайсфельд непреклонным тоном. — У меня есть ряд вопросов касаемо вашего психического здоровья после моего лечения.

Как раз подошла моя очередь расплачиваться, поэтому я машинально кивнула. Да и у меня есть ряд вопросов к милейшему профессору (кто бы подумал, что Лидочку в дурке аж целый профессор лечил! Причем дважды!).

Мы уселись за столик в углу и приступили к еде.

— Расскажите, Лида, как у вас сейчас обстоят дела? — начал профессор, когда мы покончили с супчиком и перешли ко второму.

— Нормально, — дипломатично ответила я и отпила компот (он тут оказался вкусным, впрочем, как и вся остальная еда).

— Нет-нет-нет! Меня такой ответ категорически не устраивает! — возмутился Вайсфельд и с удвоенной агрессией начал пилить отбивную. — Кстати, мой аспирант Саша Каценеленбоген как раз пишет кандидатскую на эту тему. Жаль, что он сейчас уехал на конференцию в Новосибирск, да и сам изрядный шалопай, но тема очень актуальная. Так вот, мой первый конкретный вопрос — вы сейчас голоса в голове так и продолжаете слышать?

Я чуть не подавилась картофельной запеканкой.

— Н-нет, — закашлялась я.

— Жаль, очень жаль, — задумчиво поковырял отбивную профессор. — Как бы это пригодилось для статистики…

Я не знала, что и сказать.

— Подумайте, а есть ли у вас тремор рук при воспоминании о тех голосах? Головные боли? — профессор вытащил изрядно мятый блокнот из кармана белого халата и приготовился записывать.

— Какие воспоминания? Что за голоса? — удивилась я. — Яков Давидович, вы меня извините, но вряд ли я хоть чем-то могу вам помочь. Понимаете, я же ничего, абсолютно ничего, об этом не помню!

Вайсфельд удивлённо-заинтересованно хмыкнул и что-то торопливо записал в блокнот.

— Более того, мне кажется, что я вас впервые вижу. — Продолжила я. — И я даже не знаю, почему я лечилась в дурке… извините, в психиатрическом отделении… тем более аж целых два раза!

Вайсфельд взглянул на меня из-под очков и возбужденно воскликнул:

— Занятно! Занятно!

Я скептически посмотрела на него, ничего занятного, мол, не вижу.

— Простите, увлекся, — чуть смутился профессор и водрузил очки обратно на переносицу, — но согласитесь, это же как для науки интересно, что все ваши неприятные и пугающие воспоминания были вытеснены. Вы всё благополучно забыли!

— Какие воспоминания? — я решила чуток повернуть беседу в более конструктивное русло. — Расскажите, будьте добры!

— Но раз ваш разум сам противится этим воспоминанием, то я не уверен… — замялся профессор.

— Ну, а как же я могу вас помочь в статистике, если сама ничего не помню? — подтолкнула докторишку я, нажав на самое больное место — научную алчность.

— Да, вы правы… вы правы… Ну, что ж, тогда слушайте. Первый раз, Лидия, вас привезли к нам в смирительной рубашке, уж извините, за неприятные воспоминания, — извиняясь, пожал плечами профессор, — вы тогда были крайне агрессивны.

Я тоже пожала плечами, мол, что ж поделать, бывает.

— Вы кричали, что попали к нам из 3030 года, что вы — гражданка Якутской Советской Империи и ваша цель — спасти СССР. Представляете? А перед этим, в деревне, где вы жили, вы на свадьбе сестры бычьей кровью все столы залили. Еле-еле мы вас привели тогда в себя.

Профессор вздохнул. А я сидела в шоке (мягко говоря).

— Очень долго мы вас потом лечили. Почти полгода вы восстанавливались.

Я скривилась.

— Потом вы выздоровели, даже в училище поступили, мы регулярно наблюдали, — продолжил доктор. — И вот однажды пошел рецидив — вас опять привезли, и вы утверждали, что попали в тело Лиды уже из 2020 года, что там как раз какой-то смертельный вирус накрыл всю планету, эпидемия, что люди тысячами умирают, сидят дома и на улицу не выходят по полгода. Фантастика! И тоже рвалась спасать СССР, призывали убить какого-то «меченого». Очень интересные у вас были галлюцинации, причем при этом очень даже логичные. Тогда мы вас еще дольше лечили… мда…

Я пораженно сидела и не знала, как всё это и комментировать.

— У нас, тогда как раз Элеонора Рудольфовна в хозяйственном отделе работала, она вас своему сыну присмотрела, и вы потом замуж за Валерку вышли, — улыбнулся Вайсфельд, видимо, чтобы нивелировать шок после своего рассказа, — Валерий — творческий человек, но абсолютно не самостоятельный и не приспособленный к жизни. А вы хозяйка хорошая, а после наших препаратов почти не разговаривали, улыбались только. Ничего не спрашивали. Она вас потом в депо «Монорельс» машинисткой-конторщицей устроила. Вы, кстати, там до сих пор и работаете?

— Да, работаю, — кивнула я, задумчиво, — в институт вот поступила. В Партию заявление подала. В нашей газете рубрику для женщин веду…

— Так это вы?! Вот как! — восхитился профессор, радостно потирая руки. — А я ведь говорил Иванову, что именно моя методика более эффективна, но она долгоиграющая и пациенты раскрываются лишь со временем. А у вас еще и творческий потенциал открылся! Очевидно, надо патентировать… да… надо… Эх, Иванов теперь умрет от зависти!

Вайсфельд задумчиво уставился в потолок, чему-то мечтательно улыбаясь (может представил, как препарирует мой труп перед научным сообществом).

— Лидия, вы же не против, если мы вас на обследование пригласим? — спросил он вдруг. — Это архиважно для советской науки!

— Ой, мне сейчас некогда! — замахала головой я. — Я замуж вот-вот выхожу, на днях почти, суета, вообще времени нету. Да и мой будущий муж вряд ли одобрит.

— Ну так вы спокойно занимайтесь своими делами, мы же никуда не спешим. А потом, будет время — приходите, мы вас обследуем.

Да-да, щаз. И обнаружите, что таки с третьей попытки в Лиду благополучно подселилась попаданка Ирина!

Обед закончился, я еле-еле отвязалась от настырного докторишки. И целый вихрь всевозможных мыслей накрыл меня.

Вот интересно, с какой целью так упорно в Лиду какие-то высшие силы регулярно впихивают попаданцев? То есть, получается, что я — уже третья. Прежние две (два?) спалились и были «изгнаны» передовыми препаратами советской медицины.

Первая, якутка — оказалась излишне агрессивна. Вот теперь мне стало понятно, что так отреагировать на подлость Лидочкиной сестры и бывшего жениха могла только женщина из свободного кочевого народа согласно своим обычаям предков.

Ну, красава, якутка, что я могу сказать! Жаль только, спалилась слишком быстро.

Вторая попытка — уже из моего времени. Очевидно, умерла от ковида. А спалилась из-за того, что сходу в карьер решила бежать мочить Горбачева. Глупо. Тоже была изгнана.

Я — попытка номер три. Видимо, из-за моей прагматичности, из-за того, что я решила жить спокойно и максимально комфортно обустроиться в этой жизни, меня не вычислили и не посадили в дурку.

Значит, стратегия правильная. Будем и дальше придерживаться этой линии.

Но мне не дает покоя еще одна мысль, что же такого с этой Лидочкой, явно недалекой, простой деревенской женщиной, что именно в ее тело уже третьего попаданца «подселяют». Что у нее за миссия такая? Спасти СССР? Не смешите меня, у Лиды — обычной конторщицы из депо «Монорельс» никогда не было, нету и не будет таких ресурсов!

Тогда что?

Это мне и предстоит выяснить.

Весь обратный путь я прошла, словно в тумане. По дороге заскочила в газету.

В коридоре между типографией и редакцией газеты мне встретился мясистоухий коллега (фамилию или псевдоним его не помню, знаю, что зовут Сергей. Да и это не точно). Он шел с каким-то длинным субъектом и разговаривал. Увидев меня, скривился, обращаясь исключительно к своему собеседнику:

— Явилась! Понабирают кого попало, толку нет, зато вечно то проверки, то взыскания из-за таких!

Меня мясистоухий демонстративно проигнорировал, поэтому и я не стала ему ничего отвечать.

Затем я была довольно неласково встречена Иваном Тимофеевичем. Он попенял на мою пассивность и на то, что я должным образом не отреагировала на проверку Быкова.

— Иван Тимофеевич, — улыбнулась я холодно, — если проверка докажет мой непрофессионализм, то вы вполне можете меня по её результатам уволить. Делов-то! И Быков будет удовлетворен. И вы выкрутитесь. Главное, он отстанет от вас и от газеты.

— Да вы что, Лида! — всплеснул руками Иван Тимофеевич, — ваша рубрика у нас самым большим спросом пользуется. Читательницы письмами совсем завалили. Кстати, не забудьте зайти к девочкам и забрать письма.

— Мешок? — спросила я.

— Увы, почти два, — вздохнул Иван Тимофеевич. — Я бы привез вам, но не пойму, куда вы все переехали.

— К родственникам, — не стала вдаваться в подробности я, — временно. Пока небольшой ремонт у нас.

Иван Тимофеевич закивал, понятливо.

— Иван Тимофеевич, — решила расставить точки над «I» я. — Я работаю по совместительству, работа мало денежная, отнимает много времени. Да еще теперь и письма все эти. Раньше мне хоть коллеги с работы помогали, но теперь им надоело. Сама я не потяну. Это мне нужно не спать, не есть, только сидеть и на письма отвечать. А вместо хотя бы морального удовлетворения, то проверки какие-то, то незаслуженная критика коллег.

Разговором с соседом я осталась не довольна.

А у моего дома на Ворошилова, у подъезда на лавочке, меня поджидал старик.

Глава 34

То, что он поджидал именно меня, было сразу ясно: он смотрел на меня так, словно увидел призрак. Во все глаза смотрел. Губы его тряслись, и по морщинистым желтоватым щекам ползли крупные слёзы. Он их не вытирал. Просто сидел на лавочке и смотрел на меня.

А я смотрела на него. Он был чем-то неуловимо похож на Дон Кихота: высохший, лопоухий, чуть сгорбленный, и при этом излучал недюжинную силу и мощь. Не физическую, старый ведь он был уже, а внутреннюю.

У меня было ощущение, будто я его где-то видела. Только вот не могла вспомнить где.

— Зинаида? — наконец, с усилием, напряженно прошептал он, и наваждение вмиг исчезло.

— Нет, я — Лида. Племянница Зинаиды, — сказала я.

— А Зинаида? — прошептал старик упавшим голосом.

— Умерла Зинаида. Месяцев семь с половиной назад, — ответила я глухо.

Старик закрыл ладонями лицо. Плечи его вздрагивали. Так он сидел какое-то время. Я не посмела его беспокоить. Просто тихо стояла рядом.

Наконец, старик поднял голову и взглянул на меня потемневшими глазами.

— Не успел, — сказал он потерянно, каким-то извиняющимся тоном. — Не успел…

Опять повисла тишина.

— А вы ей кто? — спросила я, чтобы как-то поддержать разговор, что ли.

— Муж, — просто ответил старик и тяжко вздохнул.

Я охнула и вытаращилась на странного старика.

— Как муж? — не поверила я, — насколько мне известно, муж Зинаиды Валерьяновны, Никанор Петрович, умер гораздо раньше нее.

Старик только махнул рукой и поднялся из лавки уходить.

Я не могла отпустить его в таком состоянии. Да и узнать хотелось.

— Может, зайдете ко мне? — спросила я. — Чаю попьем.

Старик отрицательно покачал головой.

— Поговорим о Зинаиде, — продолжила я искушать.

Старик остановился. Задумался.

— А и, пожалуй, — кивнул он не столько мне, сколько своим мыслям.

Мы поднялись наверх. Я поставила чайник. Пока вода грелась, разговорились.

— Меня зовут Лида. — представилась я. — Я ее племянница.

— Ты говорила уже, — кивнул старик, — меня можешь звать Василием Афанасьевичем.

— Василий Попов? — уточнила я, вспомнив разговор с отцом.

— Знаешь? — брови старика поползли вверх.

— Отец рассказывал. Но так, в двух словах, — подтвердила я.

— Аааа-а-а.. Степашка, — хрипло рассмеялся старик, — чудной малец был. Хулиганистый.

Он закашлялся, натужно, с хрипом.

— А что он говорил? — спросил Василий Афанасьевич.

— Да особо ничего. — пожала я плечами, — что очень вы тетю мою любили, а на свадьбе, вдруг вышли из-за стола и обратно не вернулись.

— Да… была там история… — вздохнул Василий Афанасьевич. — Была…

Я поняла, что он не расскажет. Вскипел чайник. Я заварила чай. Выставила на стол варенье и испеченные Риммой Марковной пирожки.

— Вкусно, — вздохнул старик, попробовав пирожок. — Сама пекла?

— Соседка, — ответила я. (кстати, для меня Римма Марковна давно уже не просто соседка, а вот кто она мне — не могу определиться. Друг? Соратник? Тётушка? Не знаю).

Пили чай молча.

Было тяжко выдержать эту гнетущую тишину, мне казалось, что нужно что-то сказать, спросить. Но я не знала, что в таких случаях говорят.

— Я сейчас! — вдруг вспомнила я и выскочила в комнату.

— Вот, — сказала я и протянула старику пожелтевшую карточку, ту, где они такие еще молодые и влюбленные — Васька Попов и Зинка Скобелева, в свадебных нарядах.

Старик узнал, охнул и схватил карточку дрожащими руками, до боли вглядываясь в лица на фото. Наконец, насмотревшись, с тихим вздохом сожаления вернул мне обратно.

— Оставьте себе, — сказала я. — У отца еще фото тети Зины есть, а вам нужнее.

— Спасибо, дочка! — обрадовался старик, даже глаза зажглись. Он поцеловал карточку и бережно спрятал ее во внутренний карман пиджака.

После этого разговор пошел веселее, более обстоятельно. Старик оттаял, разговорился. Рассказал, что попал в компанию, мутная там история какая-то была, ушел, чтобы не подставить Зинаиду и родных, потом, как я поняла, его посадили и понеслось.

— Эх, гуляли мы с размахом, молодежь, море по колено! — рассказывал Василий Афанасьевич, прихлёбывая чай, — а потом — Печорлаг, Воркута, Колыма… в поселении потом жил, золотишко мыл, соболя бил… эх, помотало меня по жизни, доча… сильно помотало…

Он вздохнул и поднял на меня глаза. Я поразилась, как же я сразу не заметила, какой у него цепкий, почти рентгеновский взгляд.

— Я же из простонародья, мужичье сиволапое, — невесело усмехнулся старик. — Про нас говорят — «черная кость».

Он опять вздохнул.

— А жизнь-то она быстро пронеслась, как в кине, — сказал он, — об одном теперь только жалею, что жену не сберег, и что не было у меня ни дочери, ни сына. А раз нету никого и заботиться мне не о ком. И жизнь не жизнь теперь, а так, пустое существование. Холодное. Нету душевного равновесия. Не ушел бы я тогда — может, была бы теперь у меня такая дочка как ты.

Я кивнула и подлила ему еще чаю.

— А потом пробрался я в Москву. — сказал Василий Афанасьевич. — Деньги-то есть у меня. С квартирой мне верные люди подсобили. Да, для этого жениться пришлось. Фиктивно. Зато трехкомнатная. Понимаешь? Один живу в трехкомнатной квартире. Хожу как сыч из угла в угол. Начто оно мне?

Я не знала, что нужно отвечать в таких случаях и просто подлила еще чаю.

— А так-то живу я тихо-мирно, носа стараюсь без особой надобности не высовывать. В Москве-то оно полегче затеряться среди людей. Понимаешь?

Я кивнула.

— Ну, ребятам своим я, конечно, подсобляю. Они у меня во где! — старик сперва свирепо сжал кулак, а потом тяжко вздохнул. — Но вину перед Зинкой всю жизнь в сердце ношу. Не жизнь это, с камнем таким на сердце, а сплошное могильное тление.

— Она вас тоже любила, Василий Афанасьевич, всю жизнь, — тоже вздохнула я. — отец говорит, потому у них с Никанором и детей не было. А эту квартиру она мне оставила, потому что я на нее похожа.

— Очень похожа, — подтвердил старик.

Глаза у него опять заслезились. Он вытащил большой мятый платок и вытер слезящиеся глаза.

Мы еще долго сидели молча и пили чай.

— А что это у тебя дует так? — спросил вдруг Василий Афанасьевич.

— Да вот какие-то хулиганы в окно камень бросили, — показала я на окно, отдернув занавеску, — надо стекло новое вставлять, а я тут разболелась, не успела. Мои сейчас у родственников живут, а мне пока и так сойдет. Лето же.

Старик внимательно посмотрел на зияющую прореху в оконном стекле.

— Видится мне, что не ребятня тебе каменюку кинула, — внезапно вынес он вердикт. — Здоровый мужик только может с такой силой на эту высоту бросить. Есть у тебя такие враги?

Я пожала плечами. Да кто угодно: от того же Горшкова до Мунтяну или обиженных от зависти коллег из газеты.

— У всех враги есть… — сказала я неопределенно.

— Ты это, доча, — вдруг сказал Василий Афанасьевич, — поночуй пока дня два у этих своих родичей, а я ребятам своим скажу, пускай развидят, кто посмел.

Я вытаращилась, не зная, как комментировать.

— Чего зенки вытаращила, — хмыкнул он чуть раздраженно, — все мои тоже здесь. В Москве Олимпиада, сама знаешь же, наших всех на время торжеств турнули оттуда. Я подумал, подумал, и решил в родные края податься. Зинку напоследок увидеть хотел… да не довелось…

Голова у старика затряслась. Слёзы выступили на глазах, но он сдержался.

— Ты это… — сказал он, поднимаясь из-за стола, — пойду я, поздно уже. А ты мое повеление исполни. Не надо тебе пока тут быть. Два дня нам вполне хватит. Послушаешься старика?

Я нехотя согласилась. Возможно, он прав.

— Спасибо тебе за душевный разговор, доча, — улыбнулся Василий Афанасьевич. — И особенно за карточку. А я завтра с утреца на могилку к Зинке схожу. Прощения просить буду. Всё, доча. Не провожай меня.

— А как я узнаю, кто камень бросил и когда возвращаться можно? — спросила я.

— Узнаешь, — усмехнулся старик и ушел.

Ну ладно.

Я вернулась на квартиру Валеева.

Вся семья — Василий Павлович, Римма Марковна и Светка дружно сидели за столом и ужинали.

— Тётя Лида пришла! — захлопала в ладоши Светка. — Ура!

— Света, пожалуйста, убери локти со стола, — строго одернула ее Римма Марковна, — а ты, Лида, бегом мой руки, будешь с нами ужинать.

— Да я поужинала, — отмахнулась я. Мне не хотелось нарушать их единение.

— Лидия Степановна, — сказал Валеев, — поужинайте с нами, пожалуйста. Или хоть чаю попейте.

Пришлось согласиться.

— А почему вы так поздно вернулись? — задал неожиданный вопрос Валеев.

Я уже хотела возмутиться, что мол, я взрослая девочка, как он торопливо добавил:

— На улице темень такая. Могли бы позвонить от соседа, я бы заехал за вами.

— Да меня Вадик, сосед, на мотоцикле привез, — пояснила я, — у него все равно Ленка в соседнем микрорайоне живет. Заодно и меня подбросил.

— А вот и шарлотка! — торжественно объявила Римма Марковна и внесла огромный поднос, источающий умопомрачительные ароматы (она очень балдела от всяких эдаких церемониалов и норовила даже примитивное чаепитие превратить как минимум в малый прием в Букингемском дворце).

— Ну вот, а вы не хотели, — слегка поддел меня Валеев, с удовольствием принимая у Риммы Марковны тарелочку с аппетитными ломтиками шарлотки.

Говорить, что я и сейчас не хочу, я не стала, и покорно принялась ковырять свою порцию. Заметив внимательный изучающий взгляд Валеева, я, для отвода глаз, ляпнула первое, что пришло мне в голову:

— А это такой красивый сервиз вашей бабушки, да?

— Да нет, — несколько озадаченно посмотрел на меня Валеев, — мы с Юлией его в прошлом году в Кисловодске купили.

Ну, Римма Марковна!

После ужина Римма Марковна, которая сделала вид, что о купленном в Кисловодске сервизе слышит впервые, чтобы избежать объяснения со мной, торопливо упорхнула на кухню мыть посуду. Светка смотрела «В гостях у сказки». А мы с Валеевым остались одни.

— Вот ваши папки, — сказал Валеев, возвращая мне. — Теперь здесь все нормально. Ваши тексты сохранены, бумага и «почерк» машинки сделаны как надо.

Я радостно схватила папки.

— Не спрашивайте, как, — пресек мою попытку полюбопытствовать Валеев. — И впредь, Лидия Степановна, я вас прошу избегать подобных ситуаций. Особенно когда меня рядом не будет…

Я хотела ответить, но Валеев перебил:

— А что с оригиналами? Я их заберу и уничтожу.

— Нет, — покачала я головой, — оригиналы нужно отдать Ивану Аркадьевичу.

— Я сам отдам, — сказал Валеев.

— Да вы что! — испугалась я, — он мне не простит никогда, что кто-то еще об этом узнал. Я сама отдам!

Нехотя, скрепя сердце, Валеев согласился.

Мы еще немного поболтали о Светке. Я сказала Валееву, что все эти кружки музыки, рисования — это, конечно, хорошо, но Светке нужно начинать изучать английский. Нужно искать репетитора.

Валеев несколько удивился, но я убедила его, что для развития Светки — это необходимо. Так как он не очень понимал в развитии детей, то и возражать особо не стал. Сказал, что подумает.

— Я договорился и наш развод с Юлией оформят через четыре дня, — вдруг без перехода сообщил Валеев.

— Так месяц же!

— Мне пошли навстречу, — многозначительно хмыкнул он. — Так вот что я думаю, Лидия Степановна, а если мы с Вами в тот же день и заявление подадим? А то, боюсь, вдруг не успею…

Я согласилась.

Повисла неловкая пауза.

Чтобы как-то разрулить неприятный момент, я опять ляпнула первое, что пришло в голову:

— Красивая у вас югославская стенка. Удобная очень.

— Но это румынская стенка, Лидия Степановна, — поправил меня Валеев и посмотрел с несколько удивленным видом.

Вот блин!

Глава 35

На работе я сразу заскочила к Алевтине Никитичне:

— Вот, — протянула я ей синие папки. — Это нужно положить на место. Незаметно. Но так, чтобы комиссия их обязательно нашла. И чем раньше — тем лучше.

— Прекрасно! — усмехнулась Алевтина Никитична, натягивая синий халат поверх платья. — Сделаю, девонька, прямо сейчас же и сделаю!

Она мгновенно засуетилась, быстренько выпроводила меня из склада и ушла, спрятав папки под намотанные в два слоя мешки, и какие-то жухлые, заляпанные картонки. Штирлиц, блин.

Я, наконец, спокойно выдохнула (сама даже боялась признаться себе, как меня эта ситуация с папками мучила).

И вот в таком полурасслабленном состоянии я тихо себе брела по коридору, пока нос к носу не столкнулась со Щукой (да что ж за невезуха такая!).

— Горшкова! — на весь коридор рявкнула женщина-гренадёр, злобно потрясая каким-то бумажками — А что это ты тут прохлаждаешься?! Неделю прогуляла, а теперь от работы отлыниваешь!

— Работу вы мне всегда найдете, — мрачно ответила я. — Прогулять у меня при всем желании не выйдет. А так-то я больничный сдавать ходила. И да, спасибо, Капитолина Сидоровна, чувствую себя немного получше.

— А на каком основании ты внутренние документы через посторонних людей мне передаешь?! — проигнорировав мою подколку, взвизгнула Щука (но это я аллегорически говорю, на самом деле Щука всегда говорила густым басом, поэтому у нее вместо взвизга получился скорее «взрявк», но так говорить не литературно, поэтому пишу общепринято — взвизгнула).

У меня аж заложило уши и взболтало вестибулярный аппарат, и я подавила желание попросить пакетик (чай не самолет же).

— Отвечай! — опять взвизгнула Щука, видя, что я чуть подвисла.

— А как мне передавать надо было? — уточнила я, пожав плечами, — я заболела, лежу с высокой температурой, врач настаивает на госпитализации, а у меня одна мысль — нужно же документы Капитолине Сидоровне передать, а то она вечером их дала и до обеда срок назначен. Пришлось просить жениха подключиться.

— Какого еще жениха? — растерянно спросила Щука уже более нормальным тоном. — Ты же замужем за Валерой Горшковым.

— Уже нет, — поделилась я сокровенным, и глаза Щуки алчно блеснули от любопытства, — мы позавчера развелись. Потому, что я замуж выхожу. Вот ждем, когда мой жених тоже разведется и сразу свадьбу сыграем.

Щука побагровела.

— Это неслыханно! — прошипела она. — Какая распущенность! Да уж, не зря товарищ Иванов этот вопрос поднимал…

— Товарищ Иванов — известный блюститель нравственности! — сообщила я Щуке, и две проходящие мимо малярши, услышав, прыснули от смеха.

Отлично. Сейчас моя фразочка пойдет гулять по депо «Монорельс».

В общем, пока Щука переваривала последние новости и крысилась на хохочущих работниц, я потихоньку ретировалась.

Работать же надо, а не прохлаждаться!

Новость моментально взбудоражила все депо «Монорельс» (я имею в виду контору, а если конкретно — то ее женскую половину). Ко мне в копировальный раз пять заглядывала Зоя, один раз — Тоня и дважды — Репетун. Но я не повелась и изображала ужасно занятый вид.

А в обед я сразу выскочила на улицу. Решила — забегу в булочную, куплю какой-нибудь рогалик и хватит с меня. Римма Марковна, конечно, ругаться будет, если узнает, что я супчик не ела. Но она не узнает. А сидеть в столовке под сотнями любопытствующих взглядов ой как не хотелось.

Под старой корявой липой, прямо напротив проходной, стоял субъект в кепке, явно из блатных, курил и пристально пялился на меня.

«Пасет», — подумала я, но сворачивать было некуда, пришлось идти. День в разгаре, с проходной меня видно хорошо, авось не тронет.

Когда я поравнялась с ним, он щелчком отбросил окурок и вдруг сказал:

— Лида Горшкова?

Я неуверенно кивнула, внутренне холодея.

— Да не ссы ты. Своих не тронем, — хохотнул парень и представился. — Я — Крот. Боря Крот.

Я неуверенно кивнула. Вот только с криминальными мне связываться не хватало. Между тем Крот продолжил:

— Ты это, если опять будет какой-то напряг — маякни дяде Мише, который в ларьке на углу ботинки чинит — и пацаны за тебя завсегда впрягутся.

— С чего вдруг? — удивилась я, хотя смутные сомнения не покидали меня.

— Ну, ты же дочка Деда, — уважительно произнес Крот. — А мы и не знали. Больше тебе камни бросать не будут.

— А Василий Афанасьевич где? — спросила я, подавив желание закидать Крота вопросами, кто бросал, зачем и что с этим человеком случилось. Лучше у старика всё расспрошу.

— Уехал он. По делам, — неопределенно махнул рукой Крот и подмигнул. Я не успела ничего сказать, как он развернулся и ушел, насвистывая какой-то блатной мотивчик.

Вот как.

Ну и ладно.

К сожалению, всё хорошее в этой жизни слишком быстро заканчивается. Обеденный перерыв — не исключение. В общем, пришлось мне возвращаться обратно в мою любимую контору депо «Монорельс», век бы ее не видать!

Ну, и согласно влиянию траектории ретроградного Меркурия (или моей личной полосе невезения), в коридоре я столкнулась с Максимовой и Репетун. Которые окружили меня и сразу взяли в оборот.

— Лидочка! — воскликнула Максимова и всплеснула руками.

— Лида! — вторила ей Репетун и попыталась меня приобнять.

— Девочки! — я выдала в ответ тоже лучезарненько и ловко увернулась от объятий Репетун.

— Говорят ты болела? — с беспокойством нахмурилась Репетун. — Как ты себя чувствуешь? Зато ты так хорошо похудела!

— И это платье на тебе отлично сидит, — подтвердила мою неотразимость Максимова.

В общем минут пять девочки поизображали сюси-муси, а потом первые не выдержали:

— Лида, ты что — развелась?

Я с показательно грустным видом кивнула.

— Бедняжка, — радостно ахнула Репетун.

— Лучше вообще замуж не ходить, — злорадно поддакнула Максимова (ну да, Максимова-то у нас эксперт, как до почти пятидесяти лет ни разу не сходить замуж).

— Говорят, у тебя жених? — наконец, задала главный вопрос Максимова, и обе девочки затаили дыхание (ну, а что — они же будут первыми, кто разнесет благую весть по конторским сотрудникам, и минута славы на ближайшие пару часов им обеспечена).

— Ага, — сказала я нейтрально и добавила, — всё, девочки, всё потом. Спешу я. Иначе Щука съест.

Не без труда вырвавшись из цепких пут разочарованных моей черствостью коллег, я продолжила своей нелегкий путь в копировальный.

Ну, и конечно же, я опять столкнулась. Теперь уже с товарищем Ивановым.

— Лидочка, — пожрал он меня маслянистым взглядом, — вы, как всегда, великолепно выглядите!

— Благодарю за комплемент, — я попыталась обойти его, но не вышло (коридор в этом месте был слишком узок из-за загромождавших его шкафов с бумагами).

— Постойте, Лидочка! — непреклонным тоном сказал товарищ Иванов и попытался ухватить за руку (да что они все меня сегодня, то схватить, то обнять, то оглушить норовят?! Так до вечера от меня одни уши останутся!).

— Что вам надо? — нелюбезно осведомилась я и ловко вывернулась от его рук.

— Поговорить, — проникновенным голосом (это он так считал), сообщил мне Иванов.

— Мне жених не разрешает, — рявкнула я (не как Щука, конечно, но не хуже). — Дайте пройти!

Оставив ошеломленного товарища Иванова за спиной, я устремилась работать.

А когда я увидела вдали Гиржеву, то поняла, что мой квест «как добраться до копировального» напоминает приключения Колобка в тридесятом царстве. Поэтому я юркнула в каптерку, где уборщица хранит свои швабры, и затаилась. Когда Гиржева процокала мимо, только тогда я перевела дух и вышла в коридор, отплевываясь от пыли.

Само собой в копировальный я попала с опозданием. За что была уличена бдительной Щукой и лишена материального поощрения к Дню Великой Октябрьской социалистической революции.

Ну, не больно-то и хотелось!

А когда рабочий день подошел к концу, я вышла из проходной депо «Монорельс», где меня уже нетерпеливо поджидали алчущие новостей коллеги (Зоя, Тоня, Репетун, Максимова, Людка из общего отдела и Галка). Я поняла, что без боя вырваться не получится, но тут прямо к проходной подъехала черная «Волга». Вышел шофер Петя, открыл дверцу и сказал мне с улыбкой:

— Добрый день, Лидия Степановна! Василий Павлович задерживается и сказал отвезти вас домой.

Я гордо прошествовала к машине, спиной ощущая, как задыхаются от собственного яда любимые соратницы «по цеху».

А дома было тревожно. Как поведала мне Римма Марковна, скорбно поджимая губы, днем, в обед, припёрлась «эта профурсетка». По «профурсеткой», однозначно, имелась в виду супруга Валеева — Юлия.

— Так, может, она мириться хотела? — предположила я. А что — вполне логично.

— Да какое там! — неодобрительно фыркнула Римма Марковна. — Квартиру она хотела. Точнее претендовала на ее часть.

— А Валеев что?

— Как раз приехал на обед. Только сел за стол, а тут — эта. В общем, сначала они ругались, — осуждающе покачала головой Римма Марковна и возмущенно добавила, — ты представляешь, Лида, они же в кабинет ушли и дверь закрыли. И я ни слова не разобрала! Совсем ничего не слышно было!

Я подавила смешок.

— И чем всё закончилось? — поинтересовалась я.

— Она минут через пять выбежала из кабинета. Ругалась очень, — с торжествующим видом поджала губы Римма Марковна. — Потом она ушла. Вышел Василий Павлович, очень злой, и сразу позвонил куда-то.

— Куда?

— Точно не знаю, но просил развод ускорить, — заговорщицки прошептала Римма Марковна, наклонившись ко мне. — Так что скоро ты станешь Лидией Валеевой.

— Я не буду фамилию менять, — сказала я.

— Да ты что! — всплеснула руками Римма Марковна. — Как так-то? Где это видано, чтобы муж и жена на разных фамилиях в семье жили? Что люди скажут? Ты об этом подумала?!

Я молча пожала плечами.

— А как же Светочка? — продолжила возмущаться Римма Марковна, — она же скоро в школу пойдет! Да ее же все дети дразнить будут, что у нее мать и отец на разных фамилиях!

— Римма Марковна, — сказала я, — мы этот вопрос с Валеевым обсудим.

— Правильно! И обсуди! — кивнула Римма Марковна. — Обсуди! Я уверена, что он тебе задаст!

— Так Юлия теперь не будет претендовать на квартиру? — задала я животрепещущий вопрос, чтобы переключить бойкую старушку (опять метод Шалва Амонашвили рулит!).

— Да что ты! — гневно раздула ноздри Римма Марковна, — поверь, эта профурсетка всем еще покажет! Я таких знаю!

Кстати, надо-таки отдать должное Римме Марковне, что купленный в Кисловодске фарфоровый сервиз она опять благополучно не отдала.

А поздно вечером Валееву стало плохо. Приехал его лечащий врач, старенький профессор, долго колдовал над ним, ставил капельницу…

Римма Марковна суетилась, то грела и носила воду, то украдкой плакала, когда думала, что никто не видит.

В тревоге прошло часа два. А потом Валеева отпустило.

Мы вздохнули с облегчением. А доктор оставил кучу лекарств и инструкций, и уехал.

Примерно через полчаса я осторожно заглянула в кабинет к Валееву убедиться, что все нормально (мы договорились с Риммой Марковной дежурить по очереди, сперва я, так как я сова, а потом — она, так как она легко встает хоть в пять утра, хоть в четыре).

Валеев спал в кабинете. После того, как в его квартиру въехали Римма Марковна со Светкой и их поселили в гостевой комнате, где был большой диван и раскладные кресла, затем сюда попала я и мне была отдана спальня, а сам Валеев перешел спать в кабинет, где тоже был диван.

Так вот, я заглянула в кабинет. Валеев лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Видимо, как я не старалась, либо дверь, либо половица чуть скрипнула, и он перевел взгляд на меня.

— Заходи, — посиневшими губами шепнул он.

Ослушаться я не посмела (ему сейчас вообще нельзя волноваться) и вошла.

— Как дела на работе? — спросил он еле слышно.

И я поняла, что ему просто не хочется оставаться одному. Я немного поболтала о том, как девочки из копировального перепутали документы и как Акимовна бегала орала на них, в общем, всякую чепуху несла, лишь бы только говорить.

Наконец, моя фантазия иссякла, и я замолчала.

— Знаешь, Лида, — тихо сказал Валеев. — ты же не против, если мы перейдем на «ты»?

Я была не против.

— Нам прямо завтра же нужно покончить с разводом и расписаться. Я сегодня так испугался, что всё уже началось, и я умру и не успею позаботиться о Свете. А тут еще Юлька днем приходила, хочет квартиру. Она же вам жить не даст. Да и Ольга тоже.

— Не волнуйся, Василий, — твердо сказала я, — со мной Света не пропадет.

— Обещаешь? — с надеждой посмотрел на меня Валеев.

— Обещаю, — ответила я.

— Знаешь, Лида, — вдруг сказал Валеев, — я же всегда, всю жизнь думал, что я не трусливый человек. Гордился этим. Я и с парашюта прыгал, и на отвесные скалы поднимался. А сейчас какая-то болячка, а пугает меня до ужаса, до крика.

— Больно тебе? — спросила я.

— Да нет, — вздохнул Валеев, — в меня же столько этих лекарств влили, что я теперь еще долго ничего чувствовать не буду. Я другое боюсь.

— Что?

— Смерти я боюсь, понимаешь! — на щеках Валеева появился лихорадочный румянец. — Как подумаю, что сейчас вот живу, дышу, смотрю на дочку, на тебя, на Римму Марковну, а потом — хлоп — и ничего! Понимаешь? Вообще ничего! Только темнота и всё.

— Не бойся, — я взяла его за руку, — Смерть — это не страшно. И темноты там нету. Ты внезапно просто окажешься в другом месте. Вот и все. И начнешь жить заново.

— Откуда ты знаешь, фантазерка, — усмехнулся Валеев.

— Знаю. Я ведь уже умирала.

Глава 36

Сегодня было странно. Я шла на работу по залитой утренним солнцем улице. Роса еще не высохла и солнечные блики весело отражались в капельках на траве. А вот там, где были деревья — в парке, во дворах, у обочин дороги, чуть дымился туман. А, может, это было такое испарение после дождя. Как бы там ни было, но в тени деревьев оттенок он имел слегка пепельный, даже сероватый, и это создавало такой диссонанс на фоне хрустально искрящихся от росы газонов, что мне стало тревожно.

Не знаю почему. Какое-то предчувствие.

С Валеевым мы проговорили почти полночи, пока не пришла очередь Риммы Марковны дежурить и она не турнула меня спать. И Валеева заодно.

Я шла и вспоминала наш ночной разговор.

Сначала он мне не поверил. Точнее даже не так. Он хотел показать, что не верит во всю эту «иррациональную ерунду». Дескать, он же материалист, атеист и всё такое.

А я не стала ничего доказывать. Молча пожала плечами и всё.

Я тогда перевела тему на Светкины успехи, начала рассказывать о подготовке к школе. Валеев выдержал пару минут, а потом-таки перебил:

— Ты шутишь, — настойчиво сказал он, заглядывая мне в глаза.

— Да нет же, Василий! — покачала головой я, — пойми, если Света не будет бегло читать уже сейчас, то в школе ей будет труднее. Я знаю, что там всему научат, но лучше…

— Я не о том, — перебил меня Валеев. — Ты это сказала, чтобы успокоить меня. Да?

— Нет.

— Я ничего не понимаю, — вздохнул он растерянно. — Расскажи мне.

— Ну ты же не веришь, — не согласилась я. — Давай будем считать, что этого разговора не было.

— Но он же был, — упрямо нахмурился Валеев, а потом неуверенно добавил. — Пожалуйста.

И я рассказала ему. Не всё, конечно. Он много расспрашивал. Обо всём: о жизни, о людях, о профессиях, о стране, о фильмах, о науке, о космосе… много чего мы тогда обсудили. Его поразил Интернет, компьютеры, роботы.

— Вот поэтому ты и дала маху с пишущей машинкой, — догадался он с легкой улыбкой.

Я кивнула.

— И румынскую стенку от югославской потому и не отличаешь… — продолжил он с усмешкой.

Я развела руками, мол, сорян.

Он еще много чего спрашивал, словно хотел напоследок узнать всё. Может, если бы он не стоял на пороге смерти, он бы мне не поверил. А когда человек уже одной ногой там, он хватается за любую соломинку. Мне сложно что-то сказать. Поэтому я делала все, что могла — рассказывала.

Я как раз пересказывала ему (кратко) о работе сетевых магазинов, как он опять меня перебил:

— А заешь, Лида, все эти твои знания из будущего могут очень пригодиться. Тебе. И Свете.

Он начал задавать вопросы. Много-много разных вопросов. Я отвечала максимально обстоятельно.

А потом нас разогнала спать Римма Марковна.

И вот я шла, погруженная во все эти мысли, как меня догнала Максимова.

— Привет, Лида! — поздоровалась она. — Ты не знаешь, куда пропал Роман?

— Привет. Какой именно роман? — не поняла я. — Я же «Анжелику» тебе еще месяц назад вернула. А больше ты мне не давала ничего.

— Да нет, ты не поняла, — хмыкнула Максимова, — Роман Мунтяну. Он пропал и уже второй день его нигде нету. Васька Егоров даже домой к нему ходил — так он и не ночевал дома.

— Может, загулял? — пожала плечами я, — парень он видный. Дело молодое.

— Кто? Мунтяну? — хохотнула Максимова, нервно, — чтоб загулять — это девушке цветы дарить надо, конфеты, мороженное. А он же за копейку удавится.

Я не стала разубеждать Максимову. Промолчала.

— Тебе помочь с письмами? — вдруг спросила Максимова. — У меня сейчас времени свободного по вечерам много, могу ответы писать.

— Нет, Евдокия, уже не надо, — покачала головой я с кривоватой ухмылкой. — Иван Тимофеевич девушек-практиканток подключил. Они с удовольствием переписываются. Так что там всё хорошо.

— Ясно, — разочарованно сказала Максимова. — Ну, если вдруг моя помощь понадобится…

— Больше не понадобится, — слишком, наверное, резковато ответила я и первая вошла на проходную депо «Монорельс».

Сегодня Щука была занята, меня не трогала и день прошел отчасти спокойно.

Когда я вернулась домой, Римма Марковна торжественным шепотом сообщила:

— Развод Василию Павловичу с этой Юлькой оформили!

Это была хорошая новость.

Валеев был дома, ему стало чуть лучше, но на работу он не ходил. Доктор запретил.

Дежа-вю. Я снова сижу у него в кабинете, и мы опять разговариваем.

— Знаешь, Лида, — сказал он. — Пока ты была на работе, я тут много думал… И набросал план. Для тебя. И для Светы.

Я удивилась.

— Закрой дверь, только плотно, — усмехнулся Валеев и глазами показал на дверь. Я подошла к двери.

— Я же только спросить хотела — вам на ужин шарлотку готовить или запеканку? — звенящим от возмущения голосом выпалила Римма Марковна из коридора.

— Шарлотку!! — хором воскликнули мы с Валеевым и рассмеялись.

Я закрыла дверь. Плотно.

— Вот смотри… — Валеев открыл тетрадь и начал рассказывать.

Весь вечер мы с ним обсуждали стратегию нашей дальнейшей жизни. Нашей со Светой. Без Валеева.

А потом в дверь постучала Римма Марковна и сердито позвала нас ужинать.

Так прошло три дня. Я ходила на работу, постоянно в какой-то суете. Щука периодически то срывалась на меня, то игнорировала. Но мне было не до этого: Валееву становилось всё хуже.

В четверг нас расписали. Знакомый Валеева, некто Юрий Анатольевич, важный толстячок в хорошем строгом костюме, прибыл к нам домой (я говорю «к нам», потому что как-то незаметно я стала считать этот дом нашим. Сама даже не заметила, как), и всё быстро оформил, вежливо, но слегка скомкано, поздравил нас и отбыл восвояси.

Так я стала женой Валеева.

Фамилию я оставила себе старую — Горшкова. А Светке взяли двойную — Валеева-Горшкова. Так мы с мужем решили.

Римма Марковна была на седьмом небе от счастья, сперва она всё пыталась заставить меня надеть свадебное белое платье (чтоб как у людей было). Платье она выпросила у какой-то знакомой, от ее старшей дочери. Но я отказалась. Римма Марковна сначала даже слышать мои отказы не хотела, но я ее таки убедила, что Валееву нельзя волноваться, поэтому у него не должно быть поводов для сильных эмоций — ни плохих, ни хороших.

Вроде поняла и даже не ворчала. Почти не ворчала. Но праздничный стол у нас был. И даже огромный «Киевский» торт. Так что отметили по-человечески.

Валеев прописал Светку в квартиру. Переоформил всё на нее (у него гараж был и участок за городом). Машину переоформил на меня (сбылась мечта идиотки о машине. Еще недавно я мечтала купить, хоть подержанную, но денег не хватало, а теперь у меня есть своя машина, но это уже не радует).

Так как Валеев рулил по профсоюзной линии города, то связи у него были везде, так что опеку над Светкой мне оформили тоже быстро. Тем более, что Ольга официально написала отказ. Более того, ее нигде не могли найти. Я надеялась, что она таки подцепила себе иностранца и свалила за границу навсегда.

Как-то мы сидели вечером в его кабинете (незаметно мы так стали проводить все вечера, ведь столько еще всего нужно было успеть, а время истекало неумолимо), и разговаривали:

— Ты знаешь, я тут подумал, — сказал внезапно Валеев, перебив сам себя (он объяснял мне к кому из его знакомых и в каких случаях нужно обращаться), — Кажется, я понял, почему ты периодически не можешь нормально кушать.

— Почему? — удивилась я (недавно только он заметил, что у меня периодически исчезает аппетит, я ему немного пожаловалась, а потом уже и забыла об этом, а он вдруг вспомнил).

— Ты же из будущего. Сама говорила, что пища у вас вся на усилителях вкуса, всё другое, — усмехнулся Валеев, — поэтому вкусовая память из прошлого тебя тормозит. Наша простая пища тебе уже не такая вкусная.

Я задумалась. А что, вполне может быть. Когда-то в детстве я обожала подушечки с кофейной начинкой, но они были не то, чтобы в дефиците, но и не всегда в продаже в нашем магазине. А потом, уже будучи взрослой, как-то я купила целый килограмм этих подушечек. Съела одну и поняла, что мне не нравится. Разбаловалась я от продуктового разнообразия, которое было у нас в последние годы. Возможно, и тут также. Ведь когда товарищ Иванов на водном поло (на Олимпиаде) угостил меня «Пепси-колой», аппетит у меня в тот вечер был ого-го. В общем, нужно проверить эту теорию.

— А знаешь, что я тебе еще скажу, Лида, — вдруг положил руку на мою Валеев. — Я очень жалею, что мы с тобой встретились при таких обстоятельствах. Эх, если бы хоть немного раньше. Уж я бы тебя не упустил!

— Да ты бы на меня даже не посмотрел! — рассмеялась я невесело.

— Вот ты злючка! — хмыкнул Валеев и поддел. — Хотя тут ты права.

— Или я бы на тебя не посмотрела, — выдала комплементарную ответочку я, — мужчину без научной степени я даже рассматривать никогда не буду.

— Ха! А у меня научная степень — есть! — показал мне язык Валеев.

Это был последний наш разговор. Потому что ночью Валеев умер.

Вот так.

Мне дали три положенных дня на работе, остальное я помню плохо: всё как в тумане. Не хочу говорить об этом. Больно.

Пропустим этот кусок жизни…

А через три дня я вышла на работу. Меня особо не трогали, косились только. Но мне было все равно на них. Уйду к чёртовой матери! Союз большой, работу найду, мы со Светкой не пропадем. И Римма Марковна, куда же без нее. Она за эти дни сильно сдала. Плакала украдкой, но меня и Светку подбадривала, как могла. Хорошая она. Вредная, но хорошая. Настоящая.

— Лида, — в копировальном вдруг стало тихо.

Я подняла голову. Рядом стоял Иван Аркадьевич. Он немного постарел, осунулся, но держался бодрячком.

— Пойдем ко мне, — сказал он, — поговорим.

Я кивнула, и мы пошли.

Мы шли по коридору молча. Коллеги только косились.

В кабинете, в знакомом полуподвальчике, как обычно было накурено, куча бумаг в хаотическом состоянии, чашки вперемешку с пепельницами — всё, как всегда.

— Как ты? — просто спросил он и я, наконец, разрыдалась. Все эти дни держалась, ради Светки, ради Риммы Марковны, а тут как плотину прорвало.

— Ах, ты ж беда какая, — засуетился Иван Аркадьевич и протянул мне носовой платок.

— Я рада, что вас выпустили, — всхлипнула я.

— Да, выпустили, — усмехнулся Иван Аркадьевич. — Папки нашли. И там оказалось, что ничего такого и не было. Вот и выпустили.

Я пожала плечами и заметила с деланным равнодушием:

— Странные люди, и стоило из-за такой ерунды такую бучу поднимать?

— Согласен, — подмигнул мне Иван Аркадьевич.

Больше мы к этой теме не возвращались.

На работе все опять стало рутинно. Где-то пропала Машенька. Ходили слухи, что перевели ее куда-то «наверх». Щука ходила вся как пыльным мешком прибитая, Лактюшкина заискивающе улыбалась. Иван Аркадьевич взял с меня обещание, что я экстерном сдам экзамены сразу за год в институте, а через пару месяцев — еще за год.

Я пообещала попробовать. Иван Аркадьевич погрозил мне пальцем и велел не выпендриваться и сдавать всё экстерном. Обещал похлопотать.

А потом меня повысили. Я заняла место Щуки. Пока и.о. — но хоть так.

И опять началась ежедневная рутина.

И вот я опять шла по улице. Дежавю. Воздух подернулся сизоватой дымкой. И опять этот пепельный туман вызывал тревогу. Какое-то нехорошее предчувствие ледяной рукой сжимало сердце. Сегодня сорок дней, как не стало Валеева. Так тяжело. Не хочу об этом говорить. Даже не думала, что этот, по сути, чужой мне, посторонний человек, оставит такой след в моей душе.

Всё как-то так… сложно, в общем….

Но жизнь-то продолжается!

У меня есть Светка, есть Римма Марковна, есть стратегический план, который мы составили с Валеевым и который должен ого-го как еще «бабахнуть». И главное — мне всего тридцать лет, я только в самом начале пути. А с моими знаниями из будущего, с моими полученными навыками уже здесь, с инструкциями Валеева, с его связями и деньгами — идти теперь по жизни будет легко и приятно. И можно успеть достичь многого.

Так что жизнь продолжается.

Жизнь продолжается…

Какой-то звук за спиной заставил меня развернуться. Последнее, что я увидела — перекошенное от ярости белое лицо Горшкова, его нечеловеческий вопль «сука!», боль под лопаткой и всё…

Меня не стало…

ЭПИЛОГ

Я открыла глаза и не поняла ничего. Где я?

Все тело было такое легкое, точнее я его вообще не чувствовала.

— Ирочка! — прозвучал голос, такой знакомый, такой родной.

Как же это? Я обмерла. Слезы покатились из глаз. Если это сон, я не хочу просыпаться!

— Иринка! Родная моя! Ты пришла в себя! Ты вернулась! Наконец-то! — надо мной склонилось лицо Жорки! Как так? Это же Жорка! Такой весь седой, постаревший. Но такой родной.

— А мы уже и не надеялись, — Жорка заплакал, навзрыд, как ребенок, плечи его содрогались. — Но я знал! Я знал, что ты вернешься!

— Жорка… — хрипло, с трудом смогла выдавить я и сразу закашлялась.

— Тихо, тихо, девочка… роднуля моя… потерпи… потерпи… Я сейчас! Я быстро! — Жорка куда-то метнулся, потом прибежал, и мне к губам прислонился стакан.

Вода. Как же я хочу пить!

Я пила и пила, как никогда в жизни.

— Хватит, Ира. Нельзя много тебе, — горячо зашептал Жорка, пожирая меня тихими, наполненными счастьем глазами.

Когда первые страсти улеглись, я заметила, что лежу на странной кровати, напоминающей больничный топчан. Под капельницей.

Наверное, мне стало плохо и сейчас я в больнице. А Жорка хлопочет рядом. Интересно, как давно я здесь? И такой странный сон приснился… такой реальный.

— Жорка, — тихо позвала я. Говорить было трудно.

— Что зайка? — засуетился Жорка.

— Я давно здесь? Что со мной?

— Давай потом? — неуверенно протянул Жорка.

— Нет! — уперлась я. — Расскажи.

— Тебе не надо волноваться… — заюлил Жорка. Но я-то его хорошо знаю. Что-то нечисто.

— Расскажи! — потребовала я.

Жорка еще немного помялся, но я умею его убеждать.

В общем, я тогда упала. Меня не смогли привести в сознание. Я была в коме.

— Как долго я была в коме? — заволновалась я. Это же мои там, наверное, с ума сходят, волнуются. — Сколько дней?

— Может потом поговорим? — сделал еще одну попытку увильнуть Жорка.

— Нет! Хочу знать сейчас, — настойчиво сказала я. — Пожалуйста, Жорочка.

— Два с половиной года… — прошептал Жорка понуро. — Мы уже и не чаяли тебя вытащить.

Он еще что-то лепетал, целовал мне руки, плакал.

— Жора… а мои где? Почему — ты? — тихо спросила я.

— Понимаешь… тут такое дело… — замямлил Жорка, — ты только не волнуйся, зайчонок, ладно?

— Не буду, — сказала я твердо. — Расскажи, где Пашка, дети?

— Ты так долго была в коме. Врачи больше не давали тебе гарантий, — вздохнул Жорка. Твой муж недавно согласился отключить тебя от системы. Но у меня же есть один знакомый. Я его сыну с докторской помог и на член-корра поддержал в Академии наук, так вот он мне и помог тебя забрать и опекуном оформить. Пашка-то отказ написал, так что ты теперь только моя. Навсегда!

Я задохнулась от эмоций. Сердце так сжало. Ох!

— Тише ты, тише… — заволновался Жорка, — вот не надо было тебе сразу всё рассказывать. Но ты же упрямая какая! Умеешь из меня веревки вить. Так что не вздумай опять уходить, слышишь, Ирка? Сама виновата!

— Не буду, — слабо улыбнулась я, одними губами. — А мы где?

— У меня, в загородном доме, — похвастался Жорка, — я тебя сразу сюда перевез. Здесь удобно, что рядом живет Бруневич, профессор медицины. Он сильно помог. И наблюдает тебя. Я еще медсестру нанял, она днем приходит, помогает.

— И ты все эти годы был со мной?

— Только последние три месяца, — ответил Жорка. — Когда из больницы тебя забрал.

— А как же твои лекции в Юньнаньском университете?

— Ты помнишь, — усмехнулся Жорка. — Да ерунда, я сейчас взял годовой отпуск. Мне всё равно нужно монографию закончить. Есть у меня одна презанятнейшая идейка…

— Ты из-за меня бросил работу? — не повелась на жоркину идейку я.

— Да нет, что ты! — возмутился Жорка, — наоборот, у меня появился стимул творить. Я сейчас систематизирую всё мои наработки. А то вечно — то лекции, то экспедиции, то по грантам отчитываться нужно. А сейчас я могу поработать на себя. Я числюсь у них внешним совместителем, прикреплен к кафедре. Уже два патента им забабахал. Так что все хорошо. Главное, что ты вернулась! И больше я тебя никуда не отпущу, солнышко! Так и знай!

Я выдавила слабую улыбку.

— Жора… — позвала я, — ты из-за меня все потерял…

— И ничего я не потерял! — опять возмутился Жорка, тряхнув седой головой, — наоборот, знаешь, как я тебя эксплуатировал? Я читал тебе все главы моей новой монографии. И ты оказалась самым благодарным слушателем! Ни одного критического замечания от тебя я не услышал! — по щекам Жорки скатились слёзы.

— Не плачь, Жорочка, всё теперь будет хорошо… — прошептала я. — Всё будет хорошо.

— Конечно! Ты поправишься, и мы с тобой переедем в Грецию. Меня в Афинский университет приглашают. Тебе же нравится море?

— Да, Жорка, — улыбнулась я грустно.

— Слушай, роднуля, — захлопотал опять Жорка, — надо же Бруневича позвать. Не могу дозвониться что-то. Он в соседнем доме живет. Ты побудешь три минутки одна, пока я сбегаю?

— Конечно, не переживай.

— Тогда я быстро!

— Стой, Жорка, — остановила его я, — включи мне новости, хоть гляну, что там, пока ты бегаешь.

— Да понимаешь, у нас за это время столько всего случилось, — виновато пожал плечами Жорка, — всё с ног на голову.

— Ну, Жорка, включи, — попросила я. — Мне же интересно.

— Ладно, — вздохнул Жорка и включил мне телевизор, — я тогда побежал. Я быстро!

Хлопнула дверь, и я осталась одна.

На экране телевизора диктор закончил что-то рассказывать и сообщил:

— А сейчас у нас прямое включение — большая пресс-конференция Президента Союза Советских Социалистических республик.

А вытаращила глаза — вот это да!

На экране появилась молодая женщина с волевым лицом. Она кого-то мне смутно напоминала.

— Вы смогли за эти два года вернуть Советский Союз, сплотить все республики в единую державу, поднять экономику страны, по сути, вы создали экономическое чудо, — говорил между тем пожилой журналист в строгом костюме, обращаясь к женщине-Президенту. — И сейчас все республики у нас на линии. Давайте же посмотрим:

Белорусская Советская Социалистическая республика!

Украинская Советская Социалистическая республика!

Польская Советская Социалистическая республика!

Финская Советская Социалистическая республика!

Ирландская Советская Социалистическая республика!

Восточно-Немецкая Советская Социалистическая республика!

Румынская Советская Социалистическая республика!

Литовская Советская Социалистическая республика!

Бельгийская Советская Социалистическая республика!

Таджикская Советская Социалистическая республика!

Техасская Советская Социалистическая республика!

Он перечислял и перечислял все эти республики, а у меня от удивления аж дыхание сперло. Вот это дела! Вот так новости!

Журналисты еще что-то говорили, я часть просто не могла осмыслить — так была потрясена.

— Расскажите, а как вам удалось столь эффективно достичь таких результатов? — задал вопрос другой журналист.

Женщина-Президент начала говорить, камера выхватила и приблизила такое знакомое до боли лицо, и я аж застыла, не могла поверить.

— … и всё, чего мы добились, все эти результаты благодаря тому, что мне когда-то дала, чему научила моя приемная мама, простая конторщица из депо «Монорельс» — Лидия Степановна Горшкова…

Примечание от автора

А почему бы и нет?

И не забывайте, что это — фантастика…

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

Конторщица-2

Content

Конторщица-2

Из-за чего все и началось…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

ЭПИЛОГ

Примечание от автора

Nota bene