Эли Хейзелвуд

Под одной крышей

Перевод для канала: https://t.me/anasstepp

Переводчик: Елена

Пролог

Настоящее

Я смотрю на груду посуды в раковине и прихожу к мучительному осознанию: У меня всё плохо.

На самом деле, забейте. Я уже знала, что у меня всё плохо. Но если бы я этого не сделала, это было бы равносильно признанию: тот факт, что я не могу взглянуть на дуршлаг и двенадцать грязных вилок, не увидев темных глаз Лиама, когда он прислоняется к стойке, скрестив руки на груди; не услышав его строгий, но дразнящий голос, спрашивающий меня: — «Постмодернистское искусство инсталляции? Или у нас просто закончилось мыло?»

Это происходит сразу после того, как я поздно прихожу домой и замечаю, что он оставил для меня включенным свет на крыльце. Это… о, это всегда заставляет моё сердце замирать наполовину милым, наполовину мучительным способом. Также замирание сердца вызывает: я помню, что нужно выключить его, как только я внутри. Очень непохоже на меня, и, возможно, признак того, что та грязь из семян чиа, которую он готовит мне на завтрак по утрам, когда я опаздываю на работу, на самом деле делает мой мозг умнее.

Хорошо, что я решила съехать. К лучшему. Эти сердечные замирания не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе, ни для моего психического, ни для сердечно-сосудистого здоровья. Я всего лишь скромный новичок во всей этой тоске, но могу с уверенностью сказать, что жить с парнем, которого ты раньше ненавидела, но в итоге влюбилась — не самый лучший вариант. Поверьте, у меня докторская степень.

(В совершенно несвязанной области, но всё же).

Знаете, что хорошо в тоске? Постоянная нервная энергия. Я смотрю на груду посуды и думаю, что уборка кухни могла бы стать веселым занятием. Когда Лиам входит в комнату, я испытываю неожиданное желание загрузить посудомоечную машину до упора. Я поднимаю на него глаза, замечаю, как он почти заполняет дверную раму, и приказываю своему сердцу не замирать. Но оно всё равно это делает — даже делает сальто для пущей убедительности.

Моё сердце — придурок.

— Тебе, наверное, интересно, заставляет ли меня снайпер мыть посуду под дулом пистолета. — Я улыбаюсь Лиаму, не ожидая, что он улыбнется в ответ, потому что это Лиам. Его практически невозможно прочитать, но я уже давно перестала пытаться увидеть его веселье, и просто позволяю себе чувствовать его. Оно приятное, теплое, и я хочу купаться в нем. Я хочу, чтобы он покачал головой и сказал: «Мара» его тоном и рассмеялся вопреки здравому смыслу. Я хочу подняться на носочки, потянуться, чтобы поправить темную прядь волос на его лбу, зарыться в его грудь, чтобы почувствовать чистый, вкусный запах его кожи.

Но я сомневаюсь, что он хочет что-то из этого. Поэтому я отворачиваюсь, чтобы сполоснуть миску с хлопьями, спрятанную под дуршлагом.

— Я подумал, что тобой управляют те паразитические споры, которые мы видели в документальном фильме. — Его голос низкий. Насыщенный. Я буду очень сильно скучать по нему.

— Это были моллюски… Видишь, я знала, что ты уснул на половине. — Он не отвечает. И это прекрасно, потому что это Лиам. Человек, у которого мало улыбок и ещё меньше слов. — Так ты знаешь соседского щенка? Того французского бульдога? Он, должно быть, сбежал во время прогулки, потому что я просто увидела, как он бежал ко мне посреди улицы. Поводок висел у него на шее и всё такое. — Я протягиваю руку за полотенцем и натыкаюсь на него. Он стоит прямо за мной. — Упс. Извини. В любом случае, я отнесла его домой, и он был такой милый…

Я останавливаюсь. Потому что внезапно Лиам не просто стоит позади меня. Меня теснят к раковине, край стойки упирается мне в тазобедренные кости, а высокая стена тепла упирается мне в спину.

Боже мой.

Он… Он споткнулся? Должно быть, он споткнулся. Это несчастный случай.

— Лиам?

— Это нормально, Мара? — спрашивает он, но не отходит. Он остается на месте, прижавшись ко мне спиной, упираясь руками в стойку по обе стороны от моих бедер, и… Это какой-то сон наяву? Это сердечный приступ? Мой мозг превращает мои самые постыдные ночные фантазии в галлюцинации?

— Лиам? — Я хнычу, потому что он гладит мои волосы. Прямо над моим виском, своим носом и, возможно, даже ртом, и это кажется преднамеренным. Это не случайность. Он…? Нет. Нет, конечно, нет.

Но его руки лежат на моем животе, и именно это подсказывает мне, что всё не так. Это не похоже на одно из тех случайных соприкосновений рук в коридоре, о которых я говорила себе, чтобы перестать зацикливаться. Это не похоже на тот случай, когда я споткнулась о шнур от компьютера и чуть не упала ему на колени, и не похоже на то, как он осторожно держал меня за запястье, чтобы проверить, насколько сильно я обожгла большой палец, когда готовила на плите. Это похоже на… — Лиам?

— Шшш. — Я чувствую его губы у своего виска, теплые и успокаивающие. — Всё в порядке, Мара.

Что-то горячее и жидкое начинает свертываться внизу моего живота.

Глава 1

Шесть месяцев назад

— Откровенно говоря, они ладят, как дом в огне (в ориг. get on like a house on fire; прим перевод. идиома: подружиться в мгновение ока) — это самая неверная поговорка в английском языке. Неисправная проводка? Неправильное использование отопительного оборудования? Подозрение на поджог? Ни в коем случае не говорит о том, что два человека ладят друг с другом. Знаете, что я представляю себе в горящем доме? Базуки. Огнеметы. Сирены вдалеке. Потому что нет ничего более гарантированного для начала пожара в доме, чем два врага, поджигающие самое ценное имущество друг друга. Хотите спровоцировать взрыв? Вежливость с соседом по комнате не поможет. А вот зажечь спичку над их пропитанным керосином одеялом ручной работы…

— Мисс? — Водитель Uber поворачивается, выглядя виноватым за то, что прервал мой преапокалиптический рассказ. — Просто предупреждаю — мы примерно в пяти минутах от вашего места назначения.

Я улыбаюсь извиняющейся улыбкой, спасибо, и снова смотрю на свой телефон. Лица двух моих лучших подруг занимают весь экран. А в верхнем углу — я: более хмурая, чем обычно (вполне оправданно), более бледная, чем обычно (разве такое возможно?), более рыжая, чем обычно (наверное, из-за фильтра, да?).

— Это совершенно справедливое мнение, Мара, — говорит Сэди с озадаченным выражением лица, — и я призываю тебя подать свои, гм, очень обоснованные жалобы мадам Мерриам-Вебстер или тому, кто отвечает за эти вопросы, но… Я буквально только спросила, как прошли похороны.

— Да… Мара… как… прошли… похороны? — Качество связи на стороне Ханны плачевное, но это обычное дело.

Полагаю, именно так происходит, когда вы встречаете своих лучших друзей в аспирантуре: в одну минуту вы довольны как слон, сжимаете в руках свой блестящий новенький диплом инженера, хихикаете, выпивая пятый стакан «Мидори»[1]. В следующую минуту вы уже в слезах, потому что вы все расходитесь. FaceTime становится таким же необходимым, как кислород. В поле зрения нет неоново-зеленых коктейлей. Ваши слегка ненормальные монологи происходят не в уединении вашей общей квартиры, а на полупустом заднем сиденье Uber, пока вы едете на очень, очень странный разговор.

Видите ли, это то, что я больше всего ненавижу во взрослой жизни: в какой-то момент приходится начинать это делать. Сэди проектирует причудливые экоустойчивые здания в Нью-Йорке. Ханна морозит задницу на какой-то арктической исследовательской станции НАСА в Норвегии. А что касается меня…

Переезжаю в округ Колумбия, чтобы начать работу моей мечты — ученого в Агентстве по охране окружающей среды. На бумаге я должна быть на седьмом небе от счастья. Но бумага сгорает так быстро. Так же быстро, как горят дома.

— Похороны Хелены были… интересными. — Я прислонилась спиной к сиденью. — Думаю, это плюс от осознания того, что ты скоро умрешь. Ты можешь немного поиздеваться над людьми. Сказать им, что если они не сыграют «Karma Chameleon», пока опускают твой гроб, твой призрак будет преследовать их потомков на протяжении многих поколений.

— Я просто рада, что вы, ребята, смогли быть с ней в последние дни, — говорит Сэди.

Я задумчиво улыбаюсь. — Она была худшей до самого конца. Она жульничала в нашей последней шахматной партии. Как будто она всё равно бы меня не обыграла. — Я скучаю по ней. Очень сильно. Хелена Хардинг, мой советник и наставник по докторской диссертации в течение последних восьми лет, была семьей в том смысле, в каком мои холодные, далекие кровные родственники никогда не заботились о том, чтобы быть семьей. Но она также была пожилой, страдала от сильной боли и, как она любила выражаться, стремилась перейти к более крупным проектам.

— Это было так мило с её стороны — оставить тебе свой дом в Вашингтоне, — говорит Ханна. Должно быть, она перешла в лучший фьорд, потому что я действительно могу разобрать её слова. — Теперь у тебя будет место, где быть, несмотря ни на что.

Это правда. Всё это правда, и я безмерно благодарна. Подарок Хелены был столь же щедрым, сколь и неожиданным, и это самое доброе, что кто-либо когда-либо делал для меня. Но оглашение завещания состоялось неделю назад, и есть кое-что, о чем я не успела рассказать своим друзьям. Что-то, тесно связанное с горящими домами. — Об этом…

— О-о. — Два пары бровей нахмурились. — Что случилось?

— Это… сложно.

— Я люблю сложности, — говорит Сэди. — Это также драматично? Дай мне взять салфетки.

— Пока не уверена. — Я вздохнула. — Дом, который Хелена оставила мне, как оказалось, на самом деле ей… не принадлежал.

— Что? — Сэди прерывает миссию с салфетками, чтобы нахмуриться на меня.

— Ну, она владела им. Но только немного. Только… половиной.

— А кому принадлежит вторая половина? — Доверьтесь Ханне, чтобы она поняла суть проблемы.

— Первоначально, брату Хелены, который умер и оставил его своим детям. Потом младший сын выкупил у остальных, и теперь он единственный владелец. Ну, со мной. — Я прочистил горло. — Его зовут Лиам. Лиам Хардинг. Он адвокат в возрасте около тридцати лет. И в настоящее время он живет в этом доме. Один.

Глаза Сэди расширились. — Ни хрена себе. Хелена знала?

— Я понятия не имею. Можно было бы предположить, но Хардинги — такая странная семья. — Я пожимаю плечами. — Старые деньги. Много. Вспомни Вандербильтов. Кеннеди. Что вообще происходит в мозгах богачей?

— Наверное, монокли, — говорит Ханна.

Я киваю. — Или кустовые сады.

— Кокаин.

— Турниры по поло.

— Запонки.

— Подождите, — прерывает нас Сэди. — Что Лиам Вандербильт Кеннеди Хардинг сказал по этому поводу на похоронах?

— Отличный вопрос, но: его там не было.

— Он не пришел на похороны своей тети?

— Он не очень-то поддерживает связь со своей семьей. Много драмы, я подозреваю. — Я постукиваю себя по подбородку. — Может, они меньше Вандербильты, больше Кардашьяны?

— Ты хочешь сказать, что он не знает, что вторая половина его дома принадлежит тебе?

— Кто-то дал мне его номер, и я сказала ему, что зайду. — Я сделала паузу, прежде чем добавить: — По смс. Мы ещё не разговаривали. — Ещё одна пауза. — И он не… ответил.

— Мне это не нравится, — в один голос говорят Сэди и Ханна. В любое другое время я бы посмеялась над их коллективным разумом, но есть кое-что ещё, о чем я им не сказала. То, что им понравится ещё меньше.

— Забавный факт о Лиаме Хардинге… Ты знаешь, что Хелена была как Опра в области экологии? — Я пожевала нижнюю губу. — И она всегда шутила, что вся её семья — это в основном либерально настроенные ученые, которые хотят спасти мир от лап крупных корпораций?

— Да?

— Её племянник — корпоративный адвокат в FGP Corp. — При одном только произнесении этих слов мне хочется прополоскать рот. И пройтись зубной нитью. Мой стоматолог будет в восторге.

— FGP Corp — люди, занимающиеся ископаемым топливом? — Глубокая морщина появляется в середине бровей Сэди. — Большая нефть? Супермагнаты?

— Да.

— Боже мой. Он знает, что ты ученый-эколог?

— Ну, я назвала ему свое имя. И мой профиль LinkedIn[2] находится всего лишь в поиске Google. Как ты думаешь, богатые люди пользуются LinkedIn?

— Никто не пользуется LinkedIn, Мара. — Сэди потирает висок. — Господи Иисусе, это действительно плохо.

— Всё не так плохо.

— Ты не можешь пойти на встречу с ним одна.

— Со мной всё будет в порядке.

— Он убьет тебя. Ты убьешь его. Вы убьете друг друга.

— Я… может быть? — Я закрываю глаза и прислоняюсь спиной к сиденью. Я уговаривала себя не паниковать в течение семидесяти двух часов — с переменным успехом. Теперь я не могу сломаться. — Поверь мне, он последний человек, с которым я хотела бы стать совладелицей дома. Но Хелена оставила половину дома мне, а мне это вроде как нужно? Я задолжал миллиард по студенческим кредитам, а округ Колумбия безумно дорогой. Может, я могу пожить там немного? Сэкономлю на аренде. Это финансово ответственное решение, нет?

Сэди замирает, когда Ханна говорит: — Мара, ещё десять минут назад ты была аспиранткой. Ты едва ли выше черты бедности. Не позволяй ему выгнать тебя из этого дома.

— Может быть, он даже не будет возражать! Я вообще-то очень удивлена, что он там живет. Не поймите меня неправильно, дом хороший, но… — Я прервалась, думая о фотографиях, которые я видела, о часах, проведенных в Google Street View[3], прокручивая и перепрокручивая кадры, пытаясь понять, что Хелена заботилась обо мне настолько, что оставила мне дом. Это, конечно, красивый дом. Но больше похож на семейную резиденцию. Не то, что я ожидала от крутого адвоката, который, вероятно, зарабатывает годовой ВВП европейской страны за час работы. — Разве высокопоставленные адвокаты не живут в роскошных пентхаусах на пятьдесят девятом этаже с золотыми биде, коньячными погребами и статуями самих себя? Насколько я знаю, он почти не проводит времени в доме. Поэтому я просто буду с ним откровенна. Объясню свою ситуацию. Я уверена, что мы сможем найти какое-то решение, которое…

— Вот мы и приехали, — говорит мне водитель с улыбкой. Я отвечаю ему, немного слабо. — Если ты не напишешь нам в течение получаса, — говорит Ханна мертвенно-серьезным тоном, — я буду считать, что Большой Нефтяник Лиам держит тебя в плену в своем подвале, и позвоню в правоохранительные органы.

— О, не беспокойся об этом. Помнишь тот урок кикбоксинга, который я посещала на третьем курсе? И тот случай на клубничном фестивале, когда я надрала задницу парню, который пытался украсть твой пирог?

— Это был восьмилетний мальчик, Мара. И ты не надрала ему задницу — ты дала ему свой собственный пирог и поцеловала в лоб. Напиши через тридцать минут, или я вызываю полицию.

Я смотрю на неё. — При условии, что за это время тебя не ограбит белый медведь.

— Сэди в Нью-Йорке, а полиция округа Колумбия у неё на быстром наборе.

— Ага. — Сэди кивает. — Настрою его прямо сейчас.

Я начинаю нервничать, как только выхожу из машины, и это становится все хуже, чем дальше я тащу свой чемодан по тропинке — тяжелый клубок беспокойства медленно прижимается к груди. Я останавливаюсь на полпути, чтобы сделать глубокий вдох. Я виню Ханну и Сэди, которые слишком много беспокоятся и, очевидно, заразны. Со мной всё будет в порядке. Всё будет хорошо. У нас с Лиамом Хардингом будет хороший, спокойный разговор, и мы найдем наилучшее решение, которое удовлетворит…

Я вглядываюсь в окружающий меня ранний осенний двор, и поток моих мыслей исчезает.

Это простой дом. Большой, но без фигурных стрижек кустов, беседок в стиле рококо или этих жутких гномов. Просто ухоженная лужайка со случайным ландшафтным дизайном, горстка деревьев, которые я не узнаю, и большое деревянное патио, обставленное удобными предметами. В свете позднего послеполуденного солнца красные кирпичи придают дому уютный, домашний вид. И каждый квадратный дюйм здесь кажется усыпанным теплой желтизной листьев гинкго.

Я вдыхаю запах травы, коры и солнца, а когда мои легкие наполняются, я тихонько смеюсь. Я так легко могу влюбиться в это место. Возможно ли, что я уже влюбилась? Моя первая любовь с первого взгляда?

Может быть, именно поэтому Хелена оставила дом мне, потому что знала, что я сразу же установлю с ним связь. Или, может быть, зная, что она хотела видеть меня здесь, я готова открыть свое сердце этому. В любом случае, это не имеет значения — это место ощущается так, как будто оно могло бы стать домом, а Хелена снова вмешивается, на этот раз из загробного мира. В конце концов, она постоянно твердила о том, что хочет, чтобы я действительно была частью общества. — «Знаешь, Мара, я вижу, что тебе одиноко», — говорила она всякий раз, когда я заходила к ней в офис поболтать. — «Откуда ты знаешь?» — «Потому что люди, которые не одиноки, не пишут в свободное время фанфики на франшизу „Холостяк“». — «Это не фанфик. Это скорее метакомментарий на эпистемологические темы, которые возникают в каждом эпизоде, и у моего блога много читателей!» — «Послушай, ты блестящая молодая женщина. И все любят рыжих. Почему бы тебе просто не встречаться с одним из ботаников в твоей группе? В идеале с тем, от которого не пахнет компостом». — «Потому что они все придурки, которые постоянно спрашивают, когда я брошу учебу, чтобы получить степень по домашнему хозяйству?» — «Ммм. Это хорошая причина».

Может быть, Хелена наконец-то поняла, что надежда на то, что я с кем-то остепенюсь, потеряна, и решила направить свои усилия на то, чтобы я где-то обосновалась. Я почти представляю её, гогочущую, как довольная карга, и это заставляет меня скучать по ней в миллион раз сильнее.

Чувствуя себя намного лучше, я оставляю свой чемодан у крыльца (никто его не украдет, ведь он весь обклеен наклейками «СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И ПЕРЕРАБАТЫВАЙТЕ», «ХОРОШИЕ ПЛАНЕТЫ ТРУДНО НАЙТИ» и «ПОВЕРЬТЕ МНЕ, Я ИНЖЕНЕР ПО ОХРАНЕ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ»). Я провожу рукой по своим длинным локонам, надеясь, что они не слишком неряшливые (скорее всего, так и есть). Я напоминаю себе, что Лиам Хардинг вряд ли представляет угрозу — просто богатый, избалованный мужчина, который не может меня запугать, — и поднимаю руку, чтобы позвонить в звонок. Вот только дверь распахивается прежде, чем я успеваю до неё добраться, и я оказываюсь перед…

Грудью.

Широкой, четко очерченной грудью под рубашкой на пуговицах. И галстуком. И темным пиджаком.

Грудь примыкает к другим частям тела, но она настолько широкая, что на мгновение я вижу только её. Затем мне удается перевести взгляд и наконец-то заметить остальное: длинные, мускулистые ноги, заполняющие то, что осталось от костюма. Плечи и руки, простирающиеся на многие мили. Квадратная челюсть и полные губы. Короткие темные волосы и пара глаз, едва ли на тон темнее.

Они, как я понимаю, устремлены на меня. Изучают меня с тем же жадным, растерянным интересом, что и я. Кажется, мужчина не может отвести взгляд, словно завороженный на каком-то базовом, глубоко физическом уровне. Это радует, потому что я тоже не могу отвести взгляд. И не хочу.

Это как удар в солнечное сплетение, насколько привлекательным он мне кажется. Это отвлекает мой мозг и заставляет забыть, что я стою прямо перед незнакомцем. Что я, вероятно, должна что-то сказать. Что жар, который я испытываю, вероятно, неуместен.

Он прочищает горло, выглядя таким же взволнованным, как и я.

Я улыбаюсь. — Привет, — говорю я, немного задыхаясь.

— Привет. — Он говорит точно так же. Он смачивает губы, как будто у него внезапно пересохло во рту, и вау. Ему это идет. — Могу я… Могу я тебе помочь? — Его голос прекрасен. Глубокий. Богатый. Немного хриплый. Я могла бы выйти замуж за этот голос. Я могла бы кувыркаться в этом голосе. Я могла бы слушать этот голос вечно и отказаться от всех других звуков. Но, возможно, сначала я должна ответить на вопрос.

— Ты, гм, живешь здесь?

— Кажется, да, — говорит он, как будто слишком поражен, чтобы вспомнить. Что заставляет меня смеяться.

— Отлично. Я здесь для… — Для чего я здесь? А. Да. — Я искала, эм, Лиама. Лиама Хардинга. Ты не знаешь, где я могу его найти?

— Это я. Я — он. — Он снова прочищает горло. Он покраснел? — То есть, я Лиам.

— О. — О нет. О нет. Нет, нет. Нет. — Я Мара. Мара Флойд… подруга Хелены. Я здесь по поводу дома.

Поведение Лиама мгновенно меняется.

Он ненадолго закрывает глаза, как это делают, когда сообщают трагическую, непреодолимую новость. На мгновение он выглядит преданным, как будто кто-то подарил ему драгоценный подарок, чтобы выхватить его из рук в ту же секунду, как он его развернул. Когда он говорит: — «Это ты», в его красивом голосе слышится горький оттенок.

Он разворачивается и начинает идти по коридору. Я на мгновение замешкалась, размышляя, что делать. Он не закрыл дверь, значит, он хочет, чтобы я последовала за ним. Так? Не знаю. В любом случае, дом наполовину принадлежит мне, так что, возможно, я не нарушаю границы? Я пожимаю плечами и спешу за ним, стараясь не отставать от его гораздо более длинных ног, почти ничего не замечая в окружающей обстановке, пока мы не достигаем жилой зоны.

Она потрясающая. В этом доме большие окна и деревянные полы… о Боже, это камин? Я хочу сделать в нем зефирки. Я хочу зажарить целого поросенка. С яблоком во рту.

— Я так рада, что мы наконец-то можем поговорить лицом к лицу, — говорю я Лиаму, немного запыхавшись. Я наконец-то оправилась от… того, что произошло у двери. Я возилась с браслетом на запястье, наблюдая, как он что-то пишет на листе бумаги. — Я очень сожалею о твоей потере. Твоя тетя была моим самым любимым человеком на свете. Я не знаю точно, почему она решила оставить мне дом, и я понимаю, что это совместное владение немного выбивается из колеи, но…

Я прервалась, когда он сложил бумагу и протянул её мне. Он такой высокий, что мне приходится сознательно поднимать подбородок, чтобы встретиться с ним глазами. — Что это? — Я не дожидаюсь его ответа и разворачиваю бумагу.

На нем написано число. Число с нулями. Их много. Я смотрю вверх, в замешательстве. — Что это значит?

Он удерживает мой взгляд. От того взволнованного, нерешительного мужчины, который приветствовал меня несколькими минутами ранее, не осталось и следа. Этот Лиам холодно красив и уверен в себе. — Деньги.

— Деньги?

Он кивает.

— Я не понимаю.

— За твою половину дома, — говорит он нетерпеливо, и меня вдруг осеняет: он пытается выкупить у меня.

Я опускаю взгляд на бумагу. Это больше денег, чем у меня когда-либо было в жизни — или когда-либо будет. Экологическая инженерия? Очевидно, не самый прибыльный выбор профессии. Я не очень разбираюсь в недвижимости, но думаю, что эта сумма намного превышает реальную стоимость дома. — Мне жаль. Я думаю, это недоразумение. Я не собираюсь… Я не… — Я делаю глубокий вдох. — Я не думаю, что хочу продавать.

Лиам уставился на меня, без выражения. — Ты не думаешь?

— Не думаю. Не хочу продать, то есть.

Он кивает один раз, отрывисто. А потом спрашивает: — Сколько ещё?

— Что?

— Сколько ещё ты хочешь?

— Нет, я… я не хочу продавать дом, — повторяю я. — Я просто не могу. Хелена…

— Достаточно если я удвою?

— Удвоишь — как ты вообще — у тебя что, трупы под клумбами закопаны?

Его глаза — глыбы льда. — Сколько ещё?

Он вообще меня слушает? Почему он так настойчив? Куда делся его милый, мальчишеский румянец? В дверях он казался таким…

Неважно. Я была явно не права. — Я просто не могу продать. Мне очень жаль. Но, может быть, мы сможем придумать что-нибудь другое в ближайшие несколько дней? Мне негде остановиться в Вашингтоне, так что я думаю переехать к тебе на некоторое время…

Он выдыхает тихий смех. Затем он понимает, что я говорю серьезно, и качает головой. — Нет.

— Ну. — Я пытаюсь быть разумной. — Дом кажется большим, и…

— Ты не переедешь.

Я делаю глубокий вдох. — Я понимаю. Но моё финансовое положение очень шаткое. Через два дня я выхожу на новую работу, а это совсем рядом. Пешком. Это идеальное место для меня, чтобы пожить некоторое время, пока я не встану на ноги.

— Я только что вручил тебе решение всех твоих финансовых проблем.

Я поморщилась. — На самом деле всё не так просто. — А может, и так. Не знаю, потому что я просто не могу перестать вспоминать, как листья гинкго оседают на гортензиях, и гадать, как они будут выглядеть весной. Может быть, Хелена хотела, чтобы я видела двор в любое время года. Если бы она хотела, чтобы я продала дом, она бы оставила мне кучу денег. Верно? — Есть причины, по которым я бы предпочла не продавать. Но мы можем найти решение. Например, я могла бы временно сдать тебе свою половину дома, а деньги использовать на проживание в другом месте? — Таким образом, я бы всё ещё держалась за подарок Хелены. Я была бы в стороне от Лиама и выше порога нищеты. Ну, чуть выше. И в будущем, когда Лиам женится на своей девушке (которая, вероятно, является руководителем компании Fortune 500[4], которая может перечислить Dow 30 по рыночной капитализации и имеет любимый пункт в рассылке goop[5]), переедет в особняк в Макмэнсон в Потомаке, и начнет политико-экономическую династию, я смогу вернуться сюда. Переехать, как, кажется, хотела Хелена. Если к тому времени я получу повышение и смогу самостоятельно оплачивать счета за воду, то есть.

Это справедливое предложение, верно? Неверно. Потому что Лиам отвечает:

— Нет. — Боже, он любит это слово.

— Но почему? У тебя же есть деньги…

— Я хочу разобраться с этим раз и навсегда. Кто твой адвокат?

Я уже собираюсь рассмеяться ему в лицо и пошутить о моей «юридической команде», когда звонит его iPhone. Он проверяет определитель номера и тихо ругается под нос. — Мне нужно ответить. Оставайся на месте, — приказывает он, на мой вкус, слишком властно. Прежде чем выйти из гостиной, он смотрит на меня своими холодными, суровыми глазами и повторяет ещё раз: — Это не твой дом и никогда им не будет.

И это, я считаю, всё.

Именно это последнее предложение является решающим. Ну, вместе со снисходительным, властным, высокомерным тоном, с которым он разговаривал со мной в последние две минуты. Я вошла в этот дом полностью готовая к продуктивному разговору. Я предложил ему несколько вариантов, но он закрыл мне рот, и теперь я начинаю злиться. Я имею такое же законное право находиться здесь, как и он, и если он отказывается признать это…

Что ж. Жаль его.

Злость подкатывает к горлу, я рву бумагу, которую Лиам дал мне, на четыре части и бросаю их на журнальный столик, чтобы он нашел их позже. Затем я возвращаюсь на крыльцо, забираю свой чемодан и начинаю искать свободную спальню.

— Угадайте, что? — Я пишу Сэди и Ханне. — Мара Флойд, доктор философии, только что переехала в свой новый дом. И он определенно горит.

Глава 2

Пять месяцев, две недели назад

У меня нет на это времени.

Я опаздываю на работу. У меня встреча через полчаса. Я ещё не почистила зубы и не расчесала волосы.

У меня действительно нет на это времени.

И всё же, как дура, какой я выросла, я поддаюсь искушению. Я хлопнула дверью холодильника, отвернулась, чтобы прислониться к ней, скрестила руки как можно более угрожающе, и смотрю на Лиама через пространство открытой кухни.

— Я знаю, что ты использовал мои кофейные сливки.

Это напрасная трата энергии. Потому что Лиам просто стоит на краю острова, такой же бесстрастный, как гранит столешницы, спокойно намазывая масло на кусок тоста. Он не сопротивляется. Он не смотрит на меня. Он продолжает намазывать масло, не беспокоясь, и спрашивает: — Я?

— Ты не такой скрытный, как тебе кажется, приятель. — Я бросаю на него свой лучший взгляд. — И если это какая-то тактика запугивания, то она не работает.

Он кивает. Всё ещё не обеспокоен. — Ты сообщила в полицию?

— Что?

Он пожимает своими глупыми, широкими плечами. На нем костюм, потому что он всегда в костюме. Угольная тройка, которая сидит на нем идеально — и в то же время совсем не сидит, потому что у него действительно нет телосложения злого корпоративного бизнесмена. Может быть, во время обязательного курса «Убить Землю» он стажировался в качестве бурильщика нефтяных вышек? — Эта предполагаемая кража кофейных сливок, похоже, сильно тебя беспокоит. Ты сообщила в правоохранительные органы?

Глубокие вдохи. Мне нужно глубоко дышать. В округе Колумбия убийство наказывается лишением свободы на срок до 30 лет. Я знаю, потому что я проверила это на следующий день после переезда. И опять же, суд присяжных никогда не признает меня виновной — не в том случае, если я расскажу об ужасах, которым подверглась за последние несколько недель. Они, конечно, сочтут смерть Лиама самообороной. Они даже могли бы дать мне трофей. — Лиам, я пытаюсь. Очень пытаюсь, чтобы всё получилось. Ты когда-нибудь останавливался и думал, может быть, ты ведешь себя как мудак?

На этот раз он действительно смотрит вверх. Его глаза такие холодные, что всё моё тело дрожит. — Я пытался. Однажды. И как раз, когда я был на грани прорыва, кто-то включил саундтрек «Frozen» на полную громкость.

Я покраснела. — Я убиралась в своей комнате. Я понятия не имела, что ты дома.

— Ммм. — Он кивает, а затем делает то, чего я не ожидала: подходит ближе. Он делает несколько неторопливых шагов, пробираясь через красивое сочетание ультрасовременной техники и классической мебели на кухне, пока не возвышается надо мной. Смотрит сверху вниз, как будто я муравей, от которого, как он думал, он давно избавился. От него пахнет шампунем и дорогой тканью, и он всё ещё держит нож для масла. Ты можешь зарезать кого-то этим ножом? Я не знаю, но Лиам Хардинг выглядит так, как будто он может убить кого-то (то есть меня) пляжным мячом. — Не вредят ли твои эмоционально-поддерживающие сливки окружающей среде, Мара? — спрашивает он, голос низкий и глубокий. — Подумай о влиянии продуктов ультра-обработки. Токсичные ингредиенты. Весь этот пластик.

Он так снисходителен, что я могу его укусить. Вместо этого я расправляю плечи и подхожу ещё ближе. — Я занимаюсь тем, о чем ты, вероятно, никогда не слышал — это называется переработкой.

— Вот как? — Он кладет нож на стойку и смотрит рядом со мной на контейнеры, которые я установила после переезда. Они переполнены, но только потому, что я была слишком занята, чтобы отнести их в центр. И он это знает.

— В нашем районе нет пункта приема мусора. Но я планирую доехать до… Что ты… — Руки Лиама смыкаются вокруг моей талии, его пальцы такие длинные, что встречаются на моей спине и над пупком. Мой мозг замирает на месте. Какого черта он…?

Он поднимает меня, пока я не зависаю над полом, затем без усилий перемещает меня на несколько дюймов в сторону от холодильника. Как будто я легкая, как коробка из Amazon, гигантская, в которую почему-то упакован всего один дезодорант. Я возмущенно шиплю, но он не обращает на меня никакого внимания. Вместо этого он ставит меня на ноги, открывает холодильник, берет банку малинового компота и с последним долгим, напряженным взглядом бормочет: — Тогда тебе лучше заняться этим.

Он возвращается к своему тосту, а я возвращаюсь к тому, что не существую в его вселенной.

Прекрасно.

Я с рычанием выхожу из комнаты, наполовину взволнованная и полностью убитая, всё ещё чувствуя, как его ладони вдавливаются в мою кожу. Во сне. Клянусь, я убью его во сне. Когда он меньше всего этого ожидает. А потом я буду праздновать, бросая пустые бутылки из-под сливок в его труп.

Десять минут спустя я в ярости, потея, иду на работу, в то время как в срочном порядке у меня видео звонок с Сэди. За последние несколько недель их было много. Очень много.

— …он даже не пьет кофе. Это значит, что он либо спускает сливки в унитаз, чтобы насолить мне, либо пьет их как воду — и я, честно говоря, не знаю, какой сценарий был бы хуже, потому что, с одной стороны, одна порция — это шестьсот сорок калорий, а Лиам всё ещё умудряется иметь всего 3 % жира в организме, но с другой стороны, выкроить время из своего плотного графика, чтобы лишить меня сливок — это жест беспрецедентной жестокости, который никто не должен… — Я прервалась, заметив её озадаченное выражение лица. — Что?

— Ничего.

Я прищурилась. — Ты странно на меня смотришь?

— Нет! Нет. — Она решительно качает головой. — Это просто…

— Просто?

— Ты говорила о Лиаме без остановки в течение, — она поднимает одну бровь, — восьми минут подряд, Мара.

Мои щеки горят. — Мне так жаль, я…

— Не пойми меня неправильно, мне это нравится. Слушать тебя, сучка, это мой любимый трек, десять из десяти, рекомендую. Я просто чувствую, что никогда не видела тебя такой, понимаешь? Мы прожили вместе пять лет. Обычно ты всегда стремишься к компромиссу, гармонии и понимаешь всех людей.

Я стараюсь не прожить свою жизнь в состоянии постоянного пламенного гнева. Мои родители были из тех людей, которым, наверное, не стоило заводить детей: проверенные, неласковые, нетерпеливо ожидающие, когда я съеду, чтобы превратить мою детскую спальню в шкаф для обуви. Я знаю, как уживаться с другими людьми и сводить конфликты к минимуму, потому что делаю это с семнадцати лет — десять лет назад. Умение жить и давать жить — важнейший навык в любом общем пространстве, и мне пришлось быстро им овладеть. И я до сих пор им владею. Правда. Я просто не уверена, что хочу оставить Лиама Хардинга в живых.

— Я стараюсь, Сэди, но это не я постоянно опускаю этот чертов термостат до холода. Кто не удосуживается выключить свет, прежде чем выйти из дома — наши счета за электричество просто безумны. Два дня назад я вернулась домой после работы, и единственным человеком в доме был какой-то случайный парень, сидевший на моём диване и предлагавший мне мои собственные Cheez-Its[6]. Я подумала, что это киллер, которого Лиам нанял, чтобы убить меня!

— О Боже. Так и было?

— Нет. Это был друг Лиама — Кельвин, который, к несчастью, в миллион раз милее его. Дело в том, что Лиам из тех дерьмовых соседей, которые приглашают людей, когда его нет дома, не предупреждая тебя. И ещё, какого черта он не может поздороваться, когда видит меня? И неужели он психологически не может закрыть шкафы? У него есть какая-то глубоко укоренившаяся травма, которая заставила его украсить дом исключительно черно-белыми гравюрами с изображением деревьев? Знает ли он, что ему не нужно хлопать дверью каждый раз, когда он выходит? И неужели ему так необходимо, чтобы его тупые бро-чуваки приходили к нему каждые выходные, чтобы поиграть в видеоигры в… — Я заканчиваю переходить улицу и смотрю на экран. Сэди задумчиво пожевывает нижнюю губу. — Что происходит?

— Ты вышла из себя, и похоже, не нуждалась во мне, поэтому я сделала одну вещь.

— Вещь?

— Я погуглила Лиама.

— Что? Зачем?

— Потому что мне нравится знать в лицо людей, о которых я говорю по несколько часов в неделю.

— Что бы ты ни делала, не кликайте на его страницу на сайте FGP Corp. Не доставляйте им удовольствия!

— Слишком поздно. Он действительно выглядит…

— Как будто у глобального потепления и капитализма есть ребенок, который проходит через фазу бодибилдинга.

— Эм… Я собиралась сказать «симпатичный».

Я надулась. — Когда я смотрю на него, всё, что я вижу, это все чашки кофе без сливок, которые я пью со дня переезда. — И, может быть, иногда, просто иногда, я вспоминала тот взволнованный, изумительный взгляд, который он мне дал, прежде чем он узнал, кто я. Немного оплакиваю это. Но кого я обманываю? Наверное, у меня галлюцинации.

— Он снова предложил выкупить твою долю? — спрашивает Сэди.

— Он не признает моего существования. Ну, разве что иногда поглядывает, как будто я какой-то таракан, заселивший его нетронутую жилплощадь. Но его адвокат присылает мне электронные письма с нелепыми предложениями о выкупе каждый второй день. — Я вижу здание моей работы в ста футах от меня. — Но я этого не сделаю. Я сохраню единственное, что Хелена оставила мне. И как только я буду в лучшем финансовом положении, я просто перееду. Это не займет много времени, максимум несколько месяцев. А пока…

— Черный кофе?

Я вздыхаю. — А пока я пью горький, отвратительный кофе.

Глава 3

Пять месяцев, одна неделя назад

Дорогая Хелена,

Это странно.

Это странно?

Наверное, странно.

Я имею в виду, ты умерла. А я здесь, пишу тебе письмо. Когда я даже не уверена, что верю в загробную жизнь. По правде говоря, я перестала задумываться над эсхатологическими вопросами в старших классах, потому что они вызывали у меня тревогу и сыпь под левой подмышкой (под правой — никогда; что с ней такое?). И не похоже, что я когда-нибудь разгадаю тайну, которая ускользнула от великих мыслителей, таких как Фуко, Деррида или тот непроизносимый немецкий чувак c густыми бакенбардами и сифилисом.

Но я отвлекаюсь.

Тебя нет больше месяца, а всё по-старому, всё по-старому. Человечество по-прежнему находится в лапах капиталистических интриг; мы ещё не придумали, как замедлить надвигающуюся катастрофу — антропогенное изменение климата; я надеваю свою футболку «Спасите пчел и обложите богатых налогом» всякий раз, когда выхожу на пробежку. Как обычно. Мне очень нравится работа, которую я делаю в EPA[7] (кстати, большое спасибо за то письмо с рекомендациями; я очень благодарна, что ты не упомянула тот случай, когда ты выручила Сэди, Ханну и меня из тюрьмы после того протеста против плотины. Правительству США это бы не понравилось). Есть ещё небольшая проблема: я единственная женщина в команде из шести человек, и парни, с которыми я работаю, похоже, считают, что мой хлюпкий женский мозг не способен понять сложные концепции, такие как… шарообразность Земли, я полагаю? На днях Шон, руководитель моей команды, потратил тридцать минут, объясняя мне содержание моей собственной диссертации. У меня были очень яркие фантазии о том, чтобы ударить его по голове и положить его труп под ванну, но ты, вероятно, уже знаешь всё это. Ты, наверное, просто сидишь весь день на облаке, будучи всезнающей. Кушаешь печенье. Изредка играя на арфе. Ты ленивая бездельница.

Я думаю, что причина, по которой я пишу это письмо, которое ты никогда, никогда не прочтешь, заключается в том, что я хотела бы поговорить с тобой. Если бы моя жизнь была фильмом, я бы пробралась к твоему надгробию и обнажила свое сердце, пока на заднем плане играет ре-минорная симфония в общественном домене. Но ты похоронена в Калифорнии (неудобно, правда?), поэтому письмо — единственный возможный вариант.

Всё это для того, чтобы сказать: Во-первых, я скучаю по тебе. Очень сильно. Чертовски сильно. Как ты могла оставить меня здесь без тебя? Стыдно, Хелена. Стыдно.

Во-вторых: я очень, очень благодарна, что ты оставила мне этот дом. Это самое лучшее, самое уютное место, в котором я когда-либо жила. Я провожу свои выходные за чтением в солярии. Честно говоря, я никогда не думала, что смогу войти в дом с фойе без сопровождения охраны. Я просто… У меня никогда не было места, которое было бы моим. Место, которое будет там, несмотря ни на что. Безопасная гавань, если хочешь. Я чувствую твоё присутствие, когда я дома, даже если последний раз ты ступала сюда, вероятно, в 70-х годах, возвращаясь с марша за освобождение женщин. И не волнуйся, я с нежностью вспоминаю твою ненависть к пошлятине и почти слышу, как ты говоришь: — «Прекрати это дерьмо». Так я и сделаю.

В-третьих, и это не столько утверждение, сколько вопрос: Ты не будешь против, если я убью твоего племянника? Потому что я очень близка к этому. Как… так близко. Я практически режу его картофелечисткой, пока мы разговариваем. Хотя сейчас мне приходит в голову, что, возможно, это именно то, чего ты хотела. Ты никогда не упоминала Лиама за все те годы, что я тебя знаю, в конце концов. И он работает в компании, чьим основным продуктом являются парниковые газы, так что, может быть, ты его ненавидела? Может быть, вся наша дружба была долгой аферой, которая, как ты знала, закончится тем, что я вылью тормозную жидкость в чай твоего наименее любимого родственника. В таком случае, молодец. И я тебя ненавижу.

Я могла бы дать полный список его ужасов (я составляю его в приложении «Заметки»), но мне нравится навязывать это Сэди и Ханне через Zoom. Я просто… Наверное, я хотела бы понять, почему ты поставила меня на пути одного из самых мудаковатых мудаков в стране. В мире. Во всем чертовом Млечном Пути. То, как он смотрит на меня, то, как он не смотрит на меня. Он явно считает себя выше меня, и…

Звонок в дверь. Я останавливаюсь на середине фразы и бегу ко входу. Что занимает у меня целых две минуты, подтверждая мою точку зрения, что этот дом достаточно просторен для двух человек.

Хотела бы я сказать, что у Лиама Хардинга дерьмовый вкус в декоре дома. Что он злоупотребляет наклейками с вдохновляющими цитатами, покупает пластмассовые фрукты в «Икее», повсюду приклеивает неоновые барные лампы. К сожалению, либо он знает, как создать довольно красивый интерьер дома, либо его кровавые деньги FPG Corp заплатили за наем того, кто знает. Это место представляет собой элегантное сочетание традиционных и современных предметов; я почти уверена, что тот, кто его обставлял, может правильно использовать слово «палитра» в предложении, и то, как глубокие красные, лесные зеленые и мягкие серые цвета дополняют паркетные полы, не случайно. И ещё тот факт, что всё выглядит так… просто. В таком большом доме, как этот, у меня был бы соблазн набить каждую комнату столами, сервантами и коврами, но Лиам как-то ограничился самым необходимым. Диван, несколько удобных кресел, полки, полные книг. Вот и всё. Дом просторен, полон света, оформлен в теплых тонах, и от этого ещё более красив. — «Минимализм», — сказала мне Сэди, когда я провела для неё видеоэкскурсию. — «И очень хорошо сделано». — Я думаю, что мой ответ прозвучал как рычание.

А ещё на стенах висят картины, которые невольно притягивают меня. Изображения озер на восходе и водопадов на закате, густых лесов и одиноких деревьев, замерзших земель и цветущих полей. Иногда дикие животные, идущие по своим делам, всегда в черно-белом цвете. Не знаю почему, но я поймала себя на том, что смотрю на них. Кадры просты, объект съемки обыденный, но в них что-то есть. Как будто тот, кто делал эти фотографии, действительно работал с настройками. Как будто они пытались по-настоящему запечатлеть их, унести домой их частичку.

Интересно, кто фотограф, но я не могу найти подпись. Скорее всего, это какой-нибудь голодающий выпускник Джорджтаунского университета. Они вложили душу в эту серию в надежде, что её купит кто-то, кто ценит искусство, а вместо этого вот она. Принадлежит полному засранцу. Держу пари, Лиам даже не выбирал их. Наверняка они были для него просто вычитаемой из налогов покупкой. Может быть, он решил, что в долгосрочной перспективе хорошая коллекция — это так же хорошо, как дивиденды от акций.

— Мне нужна подпись, — говорит мне парень из UPS[8], когда я открываю дверь. Он жует жевательную резинку и выглядит лет на пятнадцать. Я чувствую себя дряхлой внутри. — Вы ведь не Уильям К. Хардинг, не так ли?

Уильям К. Это почти мило. Я ненавижу это. — Нет.

— Он дома?

— Нет. — К счастью.

— Он ваш муж?

Я смеюсь. Потом ещё смеюсь. Потом я понимаю, что парень из UPS смотрит на меня так, будто я злая ведьма Запада. — Эм, нет. Извините. Он мой… сожитель.

— Точно. Вы можете расписаться за своего сожителя?

— Конечно. — Я потянулся за ручкой, но моя рука замерла в воздухе, когда я заметила эмблему FGP Corp на конверте.

Я ненавижу их. Даже больше, чем я ненавижу Лиама. Мало того, что он делает меня несчастной, сидя дома и подстригая газон в семь тридцать утра в единственный день недели, когда я могу выспаться, так он ещё и наносит мне оскорбления, работая на одного из моих профессиональных врагов. FGP Corp — это один из тех огромных конгломератов, которые продолжают создавать экологические проблемы — кучка чересчур образованных чуваков в костюмах за 7 тысяч долларов, которые распространяют биотоксины по всему миру, совершенно не заботясь о коричневых пеликанах (и обо всем будущем человечества, но лично я больше привязана к пеликанам, которые ничем этого не заслужили).

Я смотрю на толстый почтовый пузырчатый пакет. Стал бы Лиам расписываться за конверт EPA от моего имени? Сомневаюсь. А может, и подписал бы. Потом он привяжет его к красным воздушным шарикам, которые предоставил его приятель Пеннивайз, и будет смотреть, как он исчезает в закате. Я уже на 73 % уверена, что он прятал мои носки. У меня осталось четыре одинаковых пары, ради всего святого.

— Вообще-то. — Я делаю шаг назад, улыбаясь, упиваясь собственной мелочностью. Хелена, ты бы так гордилась. — Мне, наверное, не стоит расписываться за него. Наверняка это федеральное преступление или что-то в этом роде.

Парень из UPS качает головой. — На самом деле нет.

Я пожимаю плечами. — Кто сказал?

— Я. Это буквально моя работа.

— Которую вы выполняете великолепно. Я улыбаюсь. — Но я всё равно не распишусь за конверт. Не хотите ли чашечку чая? Бокал вина? Cheez-Its?

Он хмурится. — Вы уверены, что не хотите? Это экспресс-доставка. Кто-то заплатил кучу денег за доставку в тот же день. Возможно, это действительно срочное дерьмо, которое понадобится Уильяму К., как только он вернется домой.

— Точно. Ну, это похоже на проблему Уильяма К.

Он присвистнул. — Это жестоко. — Он звучит восхищенно. Или просто напуган. — Итак, что не так с бедным Уильямом К.? Он оставляет сиденье унитаза поднятым?

— У нас отдельные туалеты. — Я размышляю над этим. — Но я уверена, что оставляет. В очень отдаленном случае я буду пользоваться его туалетом.

Он кивает. — Знаете, когда моя сестра училась в колледже, у неё был сожитель, которого она ненавидела. Я говорю о войне. Они орали друг на друга всё время. Однажды она написала целый список всего, что она ненавидела в нем, на своем телефоне, и это обрушило её приложение «Напоминания». Настолько длинным он был.

О-о-о. Звучит знакомо. — Что с ней случилось?

Я скрещиваю пальцы, чтобы ответ не был: «Она отбывает пожизненное заключение в ближайшем исправительном учреждении за то, что сбрила его волосы, пока он спал, и сделала татуировку „Я плохой человек“ на его коже головы». И всё же, то, что в итоге говорит парень UPS, в десять раз более тревожно.

— Они собираются пожениться в июне следующего года. — Он качает головой и отворачивается, взмахнув рукой. — Только представьте.

* * *

Мне снится концерт — плохой концерт.

Больше шума, чем музыки, на самом деле. Такое немецкое электронное дерьмо 70-х, которое Лиам держит на виниле и иногда включает, когда кто-то из его друзей приходит поиграть в видеоигры с шутером от первого лица. Это громко, отвратительно и раздражающе, и это продолжается, кажется, часами. Пока я не проснусь и не пойму три вещи:

Во-первых, у меня ужасно болит голова.

Во-вторых, сейчас середина ночи.

В-третьих, шум — это обычный шум, и он идет снизу.

Думаю, грабители. Они вломились. Они даже не пытаются вести себя тихо — у них наверняка есть оружие.

Я должна выйти. Звонить 911. Я должна предупредить Лиама и убедиться, что он…

Я сижу, нахмурившись. — Лиам. — Но конечно.

Я вскакиваю с кровати и топаю из своей комнаты. Я уже на полпути вниз по лестнице, когда до меня доходит: мои локоны разметались, на мне нет лифчика, а мои шорты уже были слишком малы пятнадцать лет назад, когда моя средняя школа выдала их бесплатно как часть формы для игры в лакросс. Что ж. Жаль. Лиаму придется смириться с этим и с моей футболкой «Планеты Б не существует». Возможно, это его чему-то научит.

К тому времени, как я доберусь до кухни, я подумываю о том, чтобы, нажав на кнопку мегафона, подкрадываться к нему, пока он спит, каждую ночь в течение следующих шести месяцев — Лиам, ты знаешь, который час? — вспыхиваю я. — Что ты вообще…

Я не уверена, чего я ожидала. Определенно не обнаружить содержимое холодильника, загромождающее каждый дюйм прилавка; определенно не увидеть Лиама, намеренного расправиться со стеблем сельдерея, как будто он украл его парковочное место; определенно не увидеть его голым, очень голым, от пояса и выше. У клетчатых пижамных штанов, которые он носит, низкая посадка.

Очень низкая.

— Не мог бы ты что-нибудь надеть? Например, шубу из кожи тюленя или что-то в этом роде?

Он не прекращает резать сельдерей. Не смотря на меня. — Нет.

— Нет?

— Мне не холодно. И я здесь живу.

Я тоже здесь живу. И я имею полное право не смотреть на эту кирпичную стену, которую он называет грудью, на моей собственной кухне, которая должна быть успокаивающей средой, где я могу переваривать пищу без необходимости пялиться на случайные мужские соски. Тем не менее, я решаю оставить этот вопрос и задвинуть его на задворки сознания. К тому времени, когда я буду готова переехать, мне в любом случае понадобится терапия. К чему ещё одна травма? Сейчас я просто хочу снова заснуть. — Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Свою налоговую декларацию.

Я моргаю. — Я… что?

— На что это похоже, что я делаю?

Я напряглась. — Я не знаю, на что это похоже, но звучит так, будто ты просто стучишь кастрюлями друг о друга.

— Шум — это досадный побочный продукт того, что я готовлю ужин. — Он, должно быть, закончил с сельдереем, потому что переходит к нарезке помидора — это мой помидор? — и снова игнорирует меня.

— О, и это абсолютно нормально, не так ли? Готовить обед из пяти блюд в 1:27 ночи в будний день?

Лиам наконец-то поднимает глаза на меня, и в его взгляде есть что-то тревожное. Он кажется спокойным. Он выглядит спокойным, но я знаю, что это не так. Он в ярости, говорю я себе. Он действительно, действительно в ярости. Уходим отсюда. — Тебе что-нибудь нужно? — Его тон обманчиво вежлив, а моё самосохранение явно всё ещё спит в постели.

— Да. Мне нужно, чтобы ты был потише. И лучше бы это был не мой помидор.

Он отправляет половину в рот. — Знаешь, — говорит он ровно, жуя, умудряясь говорить с набитым ртом и при этом выглядеть аристократическим продуктом нескольких поколений богатства, — обычно у меня нет привычки просыпаться в 1:28 ночи.

— Какое совпадение. Я тоже не любила бодрствовать до встречи с тобой.

— Но сегодня — то есть вчера — всей юридической команде, которой я руковожу, пришлось работать до полуночи. Из-за того, что пропали некоторые очень важные документы.

Я напряглась. Он не может иметь в виду…

— Не волнуйся, документы были найдены. В конце концов. После того, как мой босс порвал меня и мою команду. Похоже, что-то пошло не так, когда они были доставлены. — Если бы он мог испепелять людей глазными лазерами, меня бы уже давно кремировали. Очевидно, он знает всё о моей маленькой послеобеденной атаке.

— Послушай. — Я делаю глубокий вдох. — Это был не мой момент гордости, но я не твой помощник. И я не понимаю, как это оправдывает то, что ты стучишь по всем кастрюлям в доме посреди ночи. У меня завтра долгий день, так что…

— У меня тоже. И, как ты можешь себе представить, у меня сегодня был долгий день. И я голоден. А это значит, что я не смогу вести себя тихо. По крайней мере, пока не поужинаю.

Примерно десять секунд назад я была зла в спокойной, разумной форме. Внезапно я готова вырвать нож из рук Лиама и перерезать ему яремную вену. Совсем чуть-чуть. Чтобы у него пошла кровь. Я не буду, потому что не думаю, что я буду процветать в тюрьме, но я также не собираюсь отпускать это. Я старалась реагировать взвешенно, когда он отказал мне в установке солнечных батарей, когда он выбросил мои жаренные брокколи, потому что они пахли «болотом», когда он запер меня в доме, когда я была на пробежке. Но это последняя капля. С меня хватит. Чаша переполнена. — Ты что, блядь, издеваешься?

Лиам наливает оливковое масло на сковороду, разбивает туда яйцо и, кажется, возвращается в свое стандартное состояние: забывает о моём существовании.

— Лиам, нравится тебе это или нет, Я. Живу. Здесь. Ты не можешь делать всё, что, черт возьми, захочешь!

— Интересно. А ты, похоже, делаешь именно это.

— О чем ты говоришь? Ты готовишь омлет в два, черт возьми, часа ночи, а я прошу тебя этого не делать.

— Верно. Хотя есть факт, что если бы ты помыла посуду на этой неделе, мне не пришлось бы так шумно её мыть…

— О, заткнись. Не похоже, что ты не оставляешь свои вещи по всему дому постоянно.

— По крайней мере, я не складываю мусор на вершине мусорного бака, как как скульптуру Дадаиста.

Звук, который вырывается из моего рта — он почти пугает меня. — Боже. С тобой невозможно находиться рядом!

— Жаль, потому что я здесь.

— Тогда убирайся на хрен!

Наступает тишина. Абсолютная, тяжелая, очень некомфортная тишина. Как раз то, что нам обоим нужно, чтобы снова и снова прокручивать в голове мои слова. Затем Лиам заговорил. Медленно. Осторожно. Сердито, пугающе, ледяным тоном. — Прости?

Я сразу же пожалела об этом. О том, что я сказала и как я это сказала. Громко. Яростно. Во мне много вещей, но жестокость — не одна из них. Неважно, что Лиам Хардинг демонстрирует эмоциональный диапазон грецкого ореха, я сказала что-то обидное и должна извиниться перед ним. Не то чтобы я особенно хотела, но я должна. Проблема в том, что я просто не могу остановить себя от продолжения. — Почему ты вообще здесь, Лиам? Такие люди, как ты, живут в особняках с неудобной бежевой мебелью, семью ванными комнатами и слишком дорогим искусством, которое они не понимают.

— Такие люди, как я?

— Да. Такие, как ты. Люди с нулевой моралью и слишком большим количеством денег!

— Почему ты здесь? Я предлагал купить твою половину около тысячи раз.

— И я сказала «нет», так что ты мог бы избавить себя от девятисот девяносто девяти из них. Лиам, у тебя нет причин хотеть жить в этом доме.

— Это дом моей семьи!

— Это был дом Хелены, так же, как и твой, и…

— Хелена, блядь, мертва.

Проходит несколько мгновений, прежде чем слова Лиама доходят до сознания. Он резко выключает плиту, а затем стоит полуголый перед раковиной, обхватив руками край стойки и напрягая мышцы, как гитарные струны. Я не могу перестать смотреть на него, на эту гадюку, которая только что упомянула о смерти одного из самых важных людей в моей жизни с такой злобной, пренебрежительной небрежностью.

Я собираюсь уничтожить его. Я собираюсь истребить его. Я собираюсь заставить его страдать, плевать в его дурацкие смузи, разбивать его пластинки одну за другой.

Только вот Лиам делает что-то, что меняет всё. Он поджимает губы, щиплет себя за нос, затем вытирает лицо большой измученной рукой. Внезапно в моей голове что-то щелкает: Лиам Хардинг, стоящий прямо передо мной, устал. И он ненавидит это, всё это, так же сильно, как и я.

О Боже. Может, моё жаркое из брокколи действительно воняло, и мне следовало положить его в контейнер. Может быть, саундтрек «Frozen» может быть немного раздражающим. Может быть, я могла бы расписаться за эту дурацкую посылку. Может быть, я бы тоже не очень хорошо отреагировала на то, что кто-то пришел жить под моей крышей, особенно если бы у меня не было права голоса.

Я прижимаю ладони к глазам. Может, я и есть та самая сволочь. Или, по крайней мере, одна из них. Боже. О Боже.

— Я… — Я ломаю голову в поисках того, что сказать, и ничего не нахожу. Потом какая-то плотина внутри меня прорвалась, и слова вырвались наружу. — Хелена была моей семьей. Я знаю, что ты не ладишь со своей семьей, и… может быть, ты ненавидел её, я не знаю. Конечно, она могла быть очень сварливой и любопытной, но она… она любила меня. И она была единственным настоящим домом, который у меня когда-либо был. — Я осмеливаюсь взглянуть на Лиама, наполовину ожидая насмешки. Язвительного комментария о Хелене, который заставит меня снова захотеть ударить его. Но он смотрит на меня, внимательно, и я заставляю себя отвести взгляд и продолжить, прежде чем я успею передумать. — Я думаю, она знала это. Я думаю, может быть, поэтому она оставила мне этот дом, чтобы у меня было что-то вроде… чего-то. Даже после того, как её не станет. — Мой голос срывается на последнем слове, и теперь я плачу. Не так как я рыдала, как при просмотре «Короля Льва» или первых десяти минут «Вверх», а тихие, редкие, непримиримые слезы, которые я не надеюсь остановить. — Я знаю, что ты, вероятно, видишь во мне какого-то… пролетарского узурпатора, который пришел, чтобы завладеть твоим семейным состоянием, и поверь мне, я понимаю это. — Я вытираю щеку тыльной стороной ладони. Мой голос быстро теряет тепло. — Но ты должен понять, что пока ты живешь здесь, потому что пытаешься доказать какую-то свою точку зрения, или для какого-то соревнования, эта груда кирпичей значит для меня весь мир, и…

— Я не ненавидел Хелену.

Я удивленно поднимаю глаза. — Что?

— Я не ненавидел Хелену. — Он смотрит на свой наполовину приготовленный омлет, всё ещё шипящий на плите.

— О.

— Каждое лето она уезжала из Калифорнии на несколько недель. Как ты думаешь, куда она уезжала?

— Я… она просто говорила, что проводит лето с семьей. Я всегда думала, что…

— Сюда, Мара. Она приезжала сюда. Спала в комнате рядом с твоей. — Голос Лиама звучит резко, но выражение его лица смягчается, чего я никогда раньше не видела. Слабая улыбка. — Она утверждала, что проверяла мои планы по загрязнению мира. В основном, она пилила меня по поводу моего жизненного выбора в перерывах между встречами со старыми друзьями. И частенько надирала мне задницу в шахматы. — Он хмурится. — Я уверен, что она жульничала, но я никогда не мог этого доказать.

— Я… — Должно быть, он всё это выдумал. Конечно. — Она никогда не упоминала тебя.

Его бровь приподнимается. — Она никогда не упоминала тебя. И всё же ты была в её завещании.

— Но… Но, подожди. Подожди минутку. На похоронах… Я думала, ты не ладишь со своей семьей?

— О, нет. Они претенциозные, осуждающие, перформативные засранцы — и я цитирую Хелену. Но она была другой, и я с ней ладил. Я заботился о ней. Очень. — Он прочищает горло. — Я не знаю, с чего ты взяла, что я не заботился.

— Ну, то, что ты не пришел на похороны, одурачило меня.

— Зная Хелену, думаешь, ей было бы не всё равно?

Я думаю о своем втором курсе. Однажды я организовала небольшую вечеринку-сюрприз на день рождения Хелены в отделе, а она просто… ушла. В буквальном смысле. Мы закричали «Сюрприз!» и бросили горсть воздушных шаров. Хелена одарила нас язвительным взглядом, вошла в комнату, отрезала кусок своего праздничного торта, пока мы молча смотрели на неё, а потом ушла в свой кабинет, чтобы съесть его в одиночестве. Она заперлась там… — Окей. Это хороший аргумент.

Лиам кивает.

— Ты знаешь, почему она оставила мне дом?

— Не знаю. Сначала я решил, что это был какой-то розыгрыш. Одна из её хаотичных игр с властью. Например, когда она заставляла тебя смотреть с ней старые сериалы?

— Боже, она всегда выбирала…

— «Сумеречную зону». Даже если она уже знала все поворотные концовки. — Он закатывает глаза. Затем выражение его лица меняется. — Я не знал, что её здоровье так ухудшилось. Я позвонил ей за два дня до смерти, ровно за два дня, и она сказала мне… Я не должен был ей верить.

Моё сердце замирает. Я была там. Я знаю, о каком именно разговоре говорит Лиам, потому что слышала его со стороны Хелены. То, как она отвечала на вопросы и сводила к минимуму опасения человека по ту сторону линии. Она лгала в течение часа болтовни — было очевидно, что она рада звонку, но она не была честна в том, насколько всё стало плохо, и мне было не по себе от этого обмана. Но, опять же, она так поступала со всеми. Она поступила бы так же и со мной, если бы я не возила её на приемы к врачам.

— Я бы хотел, чтобы она позволила мне быть там. — Тон Лиама безличен, но я слышу невысказанное. Как больно, должно быть, было оставаться в неведении. — Но она не разрешила, и это было её решение. Точно так же, как оставить тебе дом было её решением, и… Я не рад этому. Я не понимаю этого. Но я принимаю это. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Впервые я понимаю, каким должно было быть моё прибытие в Вашингтон с точки зрения Лиама: девушка, о которой он даже не слышал, девушка, которая имела честь быть с Хеленой в последние дни её жизни, внезапно появляется и насильно втискивается в его дом. В его жизнь. В то время как он пытался смириться со своей потерей и оплакивал единственного близкого родственника.

Может быть, он вел себя как мудак. Может быть, он никогда не был мне рад или не был особенно мил, но ему было больно, как и мне, и…

Какая полная неразбериха. Какой тупой идиоткой я была.

— Я… Я сожалею о том, что я сказала раньше. Я не имела в виду ничего из этого. Я тебя совсем не знаю, и… — Я запнулась, не зная, как продолжить.

Лиам жестко кивает. — Мне тоже жаль.

Мы остаемся там, в тишине, в течение долгих мгновений. Если я сейчас вернусь в свою комнату, Лиам закажет пиццу, и я смогу заснуть, не разыскивая свои беруши. Я почти ухожу, чтобы так и сделать, но тут мне что-то приходит в голову — всё могло бы быть лучше. Я могу быть лучше. — Может быть, можно заключить… своего рода перемирие?

Он поднимает одну бровь. — Перемирие.

— Да. Я имею в виду… Я могла бы… Думаю, я могла бы перестать поднимать температуру до 25 градусов, как только ты отвернешься. Надень свитер, вместо этого.

— 25 градусов?

— Я ученая. Мы не используем Фаренгейт, так как это нелепая шкала и… — Он смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать, поэтому я быстро меняю тему. — И, наверное, я могла бы отказаться от диснеевских саундтреков?

— Могла?

— Да.

— Даже от «Русалочки»?

— Да.

— А как насчет Моаны?

— Лиам, я очень стараюсь. Если бы ты мог, пожалуйста… — Я уже готова выбежать из кухни, когда понимаю, что он на самом деле улыбается. Ну, вроде того. Своими глазами. Боже мой, это была шутка? Он шутит? — Ты не такой смешной, как ты думаешь.

Он кивает и молчит минуту или две. Затем, — Саундтреки Диснея не так уж плохи. — В его голосе звучит боль. — И я тоже постараюсь быть лучше. Я буду поливать твои растения, когда тебя не будет в городе и они вот-вот погибнут. — Я знала, что он специально дал моему огурцу умереть. Я знала это. — И, возможно, я сделаю сэндвич на ужин, если проголодаюсь после полуночи.

Я поднимаю бровь.

Лиам вздыхает. — После десяти вечера?

— Это было бы идеально.

Он скрещивает свои огромные руки на такой же огромной, всё ещё голой груди, а затем слегка покачивается на пятках.

— Хорошо, тогда.

— Хорошо.

Молчание затягивается. Внезапно, эта ситуация кажется… напряженной. Липкой. Какой-то гранью. Переломным моментом.

Хорошее время для меня, чтобы уйти.

— Я собираюсь… — Я указываю в сторону лестницы, где находится моя спальня. — Спокойной ночи, Лиам.

Я не оборачиваюсь, когда он говорит: — Спокойной ночи, Мара.

Глава 4

Четыре месяца, три недели назад

Есть много вещей, которых я не ожидаю от Лиама Хардинга, когда он входит на кухню.

Например, он вряд ли будет играть на кастаньетах и фламенко вокруг острова. Ворвется под хит Майкла Болтона из 80-х. Продаст мне воздуходувку для листьев и завербует меня в какую-нибудь MLM-компанию по продаже садовых инструментов. Всё это очень невероятные события, и всё же ни одно из них не шокирует меня так сильно, как то, что он делает на самом деле. Он смотрит на меня и говорит:

— На улице сегодня… хорошо.

Дело не в том, что это не так. На самом деле, очень хорошо. Не по сезону тепло. Конечно, это потому, что Земля умирает. Повышение средней глобальной температуры связано с широкими колебаниями погодных условий, и именно поэтому мы всё ещё носим легкие куртки, хотя в Вашингтоне уже конец ноября и рождественские елки стоят уже несколько недель. Несколько лет назад Хелена написала статью о том, как деятельность человека увеличивает периодичность и интенсивность экстремальных погодных явлений. Она была опубликована в журнале «Nature Climate Change» и имеет около миллиона ссылок.

Я могла бы сказать всё это Лиаму. Я могла бы быть самой несносной и читать лекции на эту тему часами. Но я этого не делаю, и причина в том, что даже по его резкому, нерешительному тону и опущенному взгляду я могу распознать оливковую ветвь, когда это аукнется.

Что сейчас и происходит. Аукнулось, то есть.

Прошло около двух недель с тех пор, как я впервые узнала, что Лиам способен на человеческие эмоции. И, как оказалось, перемирие во время совместной жизни означает значительно меньшее количество криков, но всё же не облегчает поиск тем для разговора. И это нормально. Большую часть времени. В конце концов, это большой дом. Но в редких случаях, когда наши графики совпадают, и мы оказываемся в гостиной или на кухне вместе…

Неловко.

Охренеть как.

— Да. — Мой кивок «с энтузиазмом вывихни свою шею»- компенсация.

— Это здорово. Хорошая погода, я имею в виду.

Лиам тоже кивает (скованно, но, возможно, я просто проецирую), и вот так мы возвращаемся к началу: тишина.

Я кусаю ноготь большого пальца. Очевидно, я не перестала делать это, когда мне исполнилось четырнадцать. Мне нужно что-то сказать. Что мне сказать? Быстро, Мара. Думай. — Эм… Итак…

Никаких мыслей. Голова пустая.

Я позволяю своему предложению болтаться, как пережаренной лапше, и временно откладываю его, поворачиваясь, чтобы взять… что? Лопатку? Тостер? Перекусить! Да, я перекушу. Кажется, я купила одну порцию «Cheez-Its». Пытаюсь сократить расходы и всё такое. Вот только я не могу найти их в своем шкафу. Есть семейная коробка. Ещё одна. Третья, со вкусом чеддера — Господи, у меня проблема. Но маленьких пакетиков нет… А, вот они. На самой высокой полке, конечно. Я помню, как бросила их туда, думая, что это будет проблемой для будущей Мары.

Будущая Мара пытается, но не может дотянуться. Она оглядывается, чтобы попросить Лиама взять один для неё, и её сердце замирает.

Он смотрит на то место, где моя рубашка задралась на пояснице — то есть на задницу.

Ну, нет. Не смотрит. Уильям К. Хардинг никогда бы не опустился так низко, и мысль о том, что он добровольно смотрит на мою тощую задницу, просто смехотворна. Но он смотрит на меня, вот так, его губы слегка раздвинуты, а рука забыта в воздухе, что, вероятно, означает, что он… в ужасе? Наверняка от моих восьмилетних треников. Или взрывом веснушек на моей коже. Или… Боже, какие на мне вообще трусики? Пожалуйста, пусть это будут не те, что с лицом Джеффа Голдблюма, которые мне подарила Ханна в прошлом году. И сколько на них дырок? Он собирается сообщить обо мне в полицию нижнего белья. Я буду казнена толпой «Victoria Secret», и…

Он прочищает горло. — Вот. — Он мужественно преодолевает свое отвращение и подходит ко мне сзади. Он просто огромный. Такой большой, что полностью загораживает верхний свет. На микросекунду я чувствую тепло, странное покалывание. Затем он опускает пакет рядом с моей рукой, даже не спрашивая, и говорит: — Может быть, мне переложить их на нижнюю полку для тебя?

Его голос немного хрипловат. Возможно, он простудился. Надеюсь, я не подхвачу это. — Эм, это было бы здорово. Спасибо. — Это занимает у него примерно полсекунды. Затем мы оба возвращаемся в исходное положение, я со своим кофе, Лиам со своим чаем, и я понимаю, что в мягко говоря мучительных приключениях последней минуты я забыла придумать достойную тему для разговора. Фантастика.

И я выпалила: — У «Нэшнлз» всё хорошо в этом сезоне. — Я думаю? Я услышала, как один чувак сказал это в автобусе. Лиам всегда играет в видеоигры со своими друзьями. Наверное, он тоже любит спорт.

— О. Это… хорошо. — Лиам кивает.

Я киваю.

Опять неловкие кивки, а потом тишина. Опять.

Хорошо. Это слишком некомфортно. Я собираюсь установить датчики движения в каждой комнате в доме, чтобы наши пути больше никогда не пересекались.

— Что это за спорт?

Я поднимаю взгляд от кофе, который яростно помешиваю. — Ммм?

— «Нэшнлз». Какой вид спорта?

— А… — Я оглядываю кухню в поисках подсказки. И не нахожу ни одной. — Понятия не имею.

Лиам макает пакетик чая в свою кружку, в его глазах блестит веселье. — Я тоже.

Мы выходим из комнаты через противоположные двери. Интересно, знает ли он, что мы почти улыбнулись друг другу?

Глава 5

Четыре месяца, две недели назад

Я смотрю в окно, пытаясь с помощью своего инженерного образования приблизительно определить, сколько метров снега выпало за ночь. Один? Семнадцать? К сожалению, в учебном плане моей аспирантуры не было «Прикиньте, насколько вы занесены снегом 101», поэтому я сдаюсь и бросаю взгляд на свой телефон.

Я никак не могу добраться до работы, и вся моя команда в EPA находится в такой же ситуации. Машина Шона застряла на его подъездной дорожке. Алек, Джош и Эван не могут добраться даже до своих подъездных дорожек. Тед уже в пятый раз шутит об экстремальных погодных явлениях. На канале Slack[9] появляется ещё несколько сообщений, проклинающих все виды осадков, а затем Шон делает предложение, чтобы мы все просто работали дома. Зайти на защищенный сервер с наших ноутбуков, выданных EPA. Что для меня является некоторой проблемой.

И я написала Шону:

Мара: Шон, у меня дома нет с собой ноутбука, выданного EPA.

Шон: Почему?

Мара: Вы мне его ещё не выдали.

Шон: Понятно.

Шон: Ну, тогда ты можешь просто взять день, чтобы ответить на электронные письма и тому подобное. Сегодня мы просто попытаемся решить проблему с электростатическим распылителем, так что ты нам не очень нужна.

Шон: И в следующий раз не забудь напомнить мне, что у тебя ещё нет ноутбука.

Насколько пассивно-агрессивно было бы переслать Шону письмо с напоминанием, которое я отправила ему два дня назад? Очень, я думаю.

Я вздыхаю, пишу «Будет сделано» и стараюсь не скрежетать зубами из-за того, что я бы с удовольствием внесла свой вклад в проблему электростатических распылителей. Вообще-то это тесно связано с моей дипломной работой, но кого я обманываю? Даже если бы я присутствовала, Шон повел бы себя как обычно: вежливо хмыкнул бы на мой вклад, нашел бы пустяковую причину, чтобы отбросить его, а пятнадцать минут спустя перефразировал бы и переформулировал его как свою собственную идею. Тед, мой ближайший союзник в команде, говорит мне, чтобы я не принимала это слишком близко к сердцу, потому что Шон — придурок практически для всех. Но я знаю, что не воображаю, что его самое вопиющее поведение всегда направлено на меня (Интересно, почему, — размышляю я про себя, поглаживая свой женский подбородок). Но Шон — лидер группы, так что…

Говорила ли я, что мне нравится моя новая работа в EPA? Может, я соврала. А может, я действительно люблю её, но больше ненавижу Шона. Трудно сказать.

Я провожу день, делая ту работу, которую могу делать без доступа к секретной информации — то есть, очень мало. Я коротко общаюсь по FaceTime с Сэди, но у неё дедлайн по какому-то хиппи-дурацкому экоустойчивому проекту («Я не спала тридцать восемь часов. Пожалуйста, привяжите к моей шее наковальню и бросьте меня в Саргассово море.»), Ханна недоступна (наверное, резвится с моржами на льдине), и… Вот и всё. У меня нет других друзей.

Наверное, мне стоит поработать над этим.

К часу дня мне смертельно скучно. Я дремлю; смотрю видео на YouTube о расположении пластин стегозавра; крашу ногти в красивый красный матовый цвет; пишу бестолковый пост для своего блога «Холостяк» о своих ожиданиях от следующего сезона; практикуюсь заплетать волосы в корону; размышляю, не трудоголик ли я, и решаю, что, вероятно, да.

Не помню, когда я в последний раз сидела дома целый день. Я всегда была немного беспокойной, даже слишком беспокойной. Слишком активная, говорили мои родители, пытаясь записать меня во все возможные командные виды спорта, чтобы я была занята. Они неплохие люди, но я сомневаюсь, что они хотели ребенка, и я точно знаю, что они не были поклонниками тех изменений, которые моё появление внесло в их образ жизни. Возможно, именно поэтому они никогда не были большими фанатами. Сейчас мы общаемся раз или два в год — и всегда звоню только я.

Ну что ж.

Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна, испытывая странное чувство изоляции, как будто я отключена от всего мира, укутана в приглушенный белый кокон.

Я должна снова начать встречаться.

Должна ли я снова начать встречаться?

Да. Должна. Только вот… мужчины. Нет, спасибо. Я прекрасно понимаю, что #невсемужчины такие снисходительные говнюки, как Шон, и у меня была своя доля вполне милых парней, которые не чувствовали необходимости на меня наезжать, когда я пыталась завязать разговор. Но даже в лучших своих проявлениях все мои романтические отношения были похожи на работу. Так, как никогда не было с Сэди, Ханной и Хеленой. Так, как никогда не была настоящая работа. И ради чего? Секса? Присяжные ещё не определились, волнует ли меня это вообще.

Может быть, мне стоит пропустить свидание и просто навестить Сэди в Нью-Йорке, как только погода наладится. Да, я так и сделаю. Устроим там выходные. Покатаемся на коньках. Возьмем тот замороженный горячий шоколад, о котором она бредит, тот, который, как она настаивает, не просто переделанный молочный коктейль. Но тем временем снег всё ещё идет, и я всё ещё торчу здесь. Одна.

Ну, не одна. Лиам рядом. Он спустился вниз сегодня утром, проведя большой рукой по гладким деревянным перилам, выглядел… не совсем растрепанным. Но он не стал надевать свой обычный костюм. В выцветших джинсах и поношенной футболке он казался моложе, более человечной версией своего отстраненного, сурового «я». Или, может, это были волосы, темные, как обычно, но торчавшие немного сзади. Если бы мы ненавидели друг друга чуть меньше, я бы подошла и поправила ему волосы. Вместо этого я смотрела, как он заходит в просторный вход, пока он не перестал казаться просторным. Никакой потолок не может быть таким высоким, когда под ним стоит такой высокий человек, как Лиам. Я смотрела на него полузавороженно несколько мгновений, пока не поняла, что он смотрит прямо в ответ. Упс. Затем он посмотрел в окно, глубоко вздохнул и направился обратно наверх. Телефон уже был у него возле уха, пока он давал спокойные, подробные инструкции о проекте, который, вероятно, направлен на освобождение планеты от злых лап фотосинтезирующих растений.

С тех пор я его не видела, но слышала. Смех здесь. Шаги босых ног там. Скрип дерева и писк микроволновки. Наши комнаты находятся в полутора коридорах друг от друга. Я знаю, что у него есть домашний офис, но я никогда туда не заходила — что-то вроде негласного не ходи в западное крыло, ситуация «Красавицы и Чудовища». Я думала о том, чтобы разнюхивать, когда его не было, но что, если он расставил вокруг ловушки? Я представляю, как он вернется домой, найдет меня плачущей, а моя лодыжка запуталась в капкане. Он, наверное, оставит меня там голодать.

К тому же, он не часто выходит в свет. Есть пара его друзей, которые приходят, чтобы заняться удивительно ботаническими вещами (что слишком напоминает мне меня, Сэди и Ханну, делающих пирожные для марафона «Парки и зоны отдыха»[10] — что, в свою очередь, вызывает смутную боль, поэтому я делаю вид, что этого не происходит). Его рабочие дни, кажется, длятся по шестнадцать часов, даже когда я не веду себя как мелкий гремлин, расписываясь за его почту, но это всё. Интересно, ходит ли он на свидания? Интересно, пробирается ли он каждую ночь в дом с другой девушкой и говорит ей: — «Тсс, тихо. Моя незаконная соседка-рыжая, забьет ключом мой проигрыватель, если мы будем слишком шуметь». Интересно, я просто не замечаю, что у него на кухне каждые выходные оргии в масках, пока я, укрывшись бабушкиным одеялом, старательно пишу посты в блоге?

Интересно, почему я удивляюсь.

Когда я спускаюсь вниз к ужину, в доме темно и тихо. И холодно. Честно говоря, как Лиам не замерзает? Это из-за семидесяти фунтов мышц? Он покрывает себя жиром детеныша тюленей? Я качаю головой, поднимая термостат и разогревая больше еды, чем мне нужно (но, что очень важно: не больше, чем я могу съесть).

На первом этаже есть несколько гостиных/сидячих/передних/лаунж/почемунет комнат, но моя любимая — та, что соединена с кухней. Там есть большой удобный диван, который, вероятно, стоил больше, чем моё образование в аспирантуре, мягкий ковер, который я люблю незаметно поглаживать, когда остаюсь дома одна, и гвоздь программы: огромный телевизор. Я переставляю свои (многочисленные) контейнеры с едой на ореховый журнальный столик и позволяю себе опуститься на диван.

По непонятным мне причинам Лиам платит за кабельное телевидение и за пятнадцать различных потоковых сервисов, которыми я никогда не видела, чтобы он пользовался. Я ни в коем случае не собираюсь эксплуатировать кровные деньги FGP Corp, поэтому я нахожу повтор двенадцатого сезона «Холостячки». Не мой любимый, по причинам, которые я подробно объяснила в своем блоге (не судите меня), но вполне приличный. Я устраиваюсь поудобнее.

Десять минут спустя идиот с явным пристрастием к солярию дерется на кулаках с идиотом, который явно нюхает протеиновый порошок, и всё это под восхищенными взглядами девушки — то есть, предпосылку шоу. Но я понимаю, что не все звуки исходят от телевизора. Когда я выключаю звук, я слышу другой спор. Сверху. Голосом Лиама.

Он не настолько громкий, чтобы разобрать суть, но мне удается подслушать отдельные слова. Неправильно. Неэтично. Против, может быть? Довольно много твердых «между нами», но это всё. Через мгновение звуки снова становятся приглушенными. Ещё минута, и хлопает дверь; ноги быстро спускаются по ступенькам.

Черт.

Я думаю о том, чтобы быстро переключить на фильм Ларса фон Триера, но Лиам приходит раньше, чем я успеваю обмануть его в том, что я интеллектуал. Я поднимаю глаза от своего яичного рулета, а он там, в том кусочке кухни, который я могу видеть с дивана, и выглядит как… убийца.

То есть: больше, чем обычно.

Мой первый инстинкт — прижаться к дивану, продолжать смотреть свой дрянной сериал и есть свою отличную еду. Но он поворачивается, наши глаза встречаются, и у меня не остается выбора, кроме как нерешительно помахать ему рукой. Он отвечает отрывистым кивком, и… он выглядит задумчивым и мрачным, как будто у него только что были ужасные десять минут, возможно, ужасный день. Хуже того, он выглядит так, будто готов выместить свою злость на первом попавшемся на его пути человеке, которым, учитывая погодные условия, к сожалению, окажусь я. Он выглядит так, будто ему нужно отвлечься, и мне в голову приходит очень глупая идея.

Не делай этого, Мара. Не делай этого. Ты пожалеешь об этом.

Но Лиам заметно сжимает зубы. То, как он смотрит в открытый холодильник, говорит о том, что он хотел бы задушить каждую банку соуса тартар (по неизвестным причинам у него их три). Может быть, и кетчуп тоже. Линия его широких плеч настолько напряжена, что я могла бы использовать её как плотницкий уровень, и…

А. К черту.

— Итак. — Я прочистила горло. — Я заказала намного больше еды, чем мне нужно. — Я сопротивляюсь желанию прикрыть свой дискомфорт нервным смехом. Он, вероятно, чувствует это, мой крайний ужас. — Не хочешь ли ты, эм, немного?

Он медленно закрывает дверцу холодильника и оборачивается. — Прости? — Он смотрит на меня так, будто я только что предложила вместе ограбить банк. Записаться в приятели на воздушную йогу. Провести остаток ночи, наблюдая за мотыльками.

— На вынос. Китайская. Хочешь?

Он смотрит на окно. Да, снег всё ещё идет. Мы официально на Северном полюсе. — Ты заказала еду на вынос. — В его голосе звучит сомнение.

— Не сегодня. Два дня назад. Я всегда заказываю слишком много, потому что остатки вкуснее. Особенно ло майн, он должен пропитаться соусом, чтобы… — Я остановилась. И покраснела. — В любом случае, не хочешь немного?

— Мы посреди метели, Мара. — Почему я вдруг задрожала? Ах да. Потому что холодно. А не потому, что он назвал моё имя. — Ты должна запасаться едой.

Да, я должна. — Она вот-вот испортится. И я рада поделиться.

Лиаму требуется непозволительно много времени, чтобы ответить. Десять хороших секунд он скептически смотрит на меня, возможно, подозревая, что я сумасшедшая убийца, которая ищет соседей чтобы отравить их. В конце концов он говорит: — Конечно.

Он говорит только уверенно. Очень осторожно. И выглядит осторожным тоже, пока идет ко мне. Он засовывает руки в задние карманы джинсов и угрюмо смотрит по сторонам, и очевидно, что он понятия не имеет, что делать — сидеть на диване, на стуле, на полу. Есть, стоя посреди гостиной. Мне впервые приходит в голову, что за его отстраненной, суровой личностью может скрываться неловкость. Может быть, он один из тех людей, которые гиперуверенны в профессиональной среде и полная противоположность им в социальной жизни? Неа. Маловероятно.

Я похлопала по месту рядом со своим, уже жалея об этом. Мы никогда раньше не сидели вместе. До сих пор каждое взаимодействие между нами было косвенным. Акт сидения рядом друг с другом подразумевает намеренность и большую продолжительность. Новая территория.

Странно.

Лиам такой тяжелый и высокий, что подушка прогибается, когда он садится, и мне приходится напрягать пресс и подстраиваться, чтобы не сползти к нему. Я протягиваю ему тарелку и пару палочек для еды, делая вид, что во всем этом нет ничего необычного. Он делает то же самое, принимая их с коротким кивком, его пальцы никогда случайно не касаются моих.

— Что ты смотришь? — спрашивает он.

— Холостячку. — Никаких признаков узнавания. — Это дурацкое, потрясающее шоу. Реалити. Тебе не обязательно смотреть со мной. Спасайся, пока можешь. — Удивительно, но Лиам остается на месте. Он по-прежнему выглядит так, будто не прочь разгромить весь дом, но выражение его лица стало чуть менее кровожадным. Прогресс? — Итак, Шерил, у девушки в зеленом платье — единственной девушки — есть несколько недель, чтобы выбрать себе мужа среди всех парней.

Лиам на мгновение прищуривается на телевизор. — На основании чего? Они все выглядят одинаково.

— Они такие, не так ли? — Я пожимаю плечами. — Они водят её на свидания. И болтают. В конце концов, они могут даже заняться сексом.

Он покраснел? Нет. Это просто свет. — На экране?

— Эй, это же ABC, а не HBO. — Я кладу спринг-ролл на его тарелку. Затем я смотрю на него — его руки, заполняющие рубашку, его грудь, его общая… огромность — и добавляю ещё два. Сколько миллионов калорий ему нужно в день? Я должна это выяснить. Во имя науки. — Видишь парня в очках, которые ему явно не нужны, в тщетной надежде выглядеть менее имбецильным?

— Голубая рубашка?

— Да. Мы болеем за него.

— Не так ли.

— Да. Потому что он из Мичигана. А я училась в университете М на бакалавра, — объясняю я, слизывая каплю соуса хойсин[11] с большого пальца. Его глаза задерживаются на моих губах на слишком долгое мгновение, а затем резко отводятся.

— Понятно.

— Это отличное место. Был там?

— Не думаю, что да, нет. — Он всё ещё не смотрит на меня. Может быть, он испытывает глубокую и иррациональную ненависть к Энн-Арбору?

— Где ты учился?

Он, кажется, слегка удивлен тем, что я спрашиваю. Справедливо, поскольку в прошлом я не особо преуспела в принятии поворотов и поддержании разговора. — Дартмут. Потом Гарвардская юридическая школа.

— Точно. — Я понимающе киваю. — Звучит… дешево.

У него хватает порядочности выглядеть овечкой, поэтому я его жалею. — Хочешь курицу с кешью?

— Ах… Да, пожалуйста.

— Вот. Можешь доесть, я уже съела около десяти фунтов[12].

Он кивает. — Спасибо.

Лиам Хардинг. Вежливый. Вау. — Не за что.

Пару минут мы молчим — Лиам смотрит телевизор, я украдкой наблюдаю за Лиамом, когда он жадно ест, большими быстрыми кусками, которые по-юношески очаровательны. Затем он поворачивается ко мне.

— Мара.

— Да?

— Ты явно какой-то гений.

А? Я? — Это ты смеешься надо мной?

Он выглядит мертвенно серьезным и слегка обиженным этой идеей. — Ты, по сути, ученый-ракетчик.

— По сути, это ключевое слово.

— И Хелена, у которой нелепые стандарты, выбрала тебя для работы с ней. Ты, очевидно, замечательный человек.

О Боже. Это комплимент? Я покраснею? — Эм… спасибо?

Он кивает. — Чего я не понимаю, так это почему кто-то такая умная, как ты, смотрит это дерьмо?

Я улыбаюсь своему жареному рису. — Увидишь.

Час спустя, когда Шерил говорит: — «Я думаю, наши отношения прошли долгий путь, но я не уверена, что они могут развиваться дальше…». Я хлопаю рукой по подлокотнику и кричу: — Да ладно тебе, Шерил, — в то время как Лиам хлопает по подлокотнику и кричит: — Шерил. Какого черта?

Мы поворачиваемся друг к другу и обмениваемся коротким, озадаченным взглядом. Я же говорила, — думаю я с улыбкой. Его рот подергивается, как будто он услышал меня громко и отчетливо.

«…в данный момент я просто знаю, что между нами ничего не получится. Можно я провожу тебя?»

Лиам в ужасе качает головой. — Это просто плохое решение.

— Я знаю.

— Он лучший из всех.

— Так глупо, да? Она будет очень жалеть об этом. Я знаю это, потому что я уже посмотрела сезон. — Несколько раз. Я тянусь за пивом, которое Лиам достал из холодильника несколько минут назад. — Хочешь ещё крабового рангуна[13]? — спрашиваю я.

Он кивает и откидывается назад, вытянув длинные ноги рядом с моими на кофейном столике. Снег на улице всё ещё падает, и мы ждем начала следующего эпизода.

* * *

Он убирает снег так, словно это его единственное призвание.

Может быть, это безумие, вызванное изоляцией, но в этом есть что-то гипнотическое. Ритмичный подъем и опускание его плеч под черным флисом. Кажущаяся непринужденность, с которой он занимается этим часами, изредка останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба тыльной стороной рукава. Я прижимаюсь лбом к окну и просто… смотрю. Я почти слышу голос Хелены в своей голове (Не хочешь ли ты одолжить мой бинокль для наблюдения за птицами?). Я беспечно игнорирую его.

Может быть, это то, в чем он специализировался в Дартмуте: Уборка снега. Вдобавок к этому он получил специальность «Мышцы». Его дипломная работа называлась «Важность предплечий в эргономичных раскопках». Затем он перешел в аспирантуру, чтобы изучать закон «Как сделать повседневную зимнюю задачу привлекательной». И вот я здесь, не в силах оторвать глаз от десятилетия оплаченного высшего образования.

Это становится странным. Это вызывает у меня воспоминания о том, как я впервые увидела его, когда его темные глаза и эти (откровенно нелепые) плечи ударили меня как кирпич в голову. Это не то воспоминание, к которому я хочу возвращаться, поэтому я отворачиваюсь и спускаюсь вниз, чтобы приготовить обед, обвиняя в своем временном помешательстве пропуск завтрака. Вот что я получила за то, что вчера заснула поздно вечером, на полпути к финалу, в середине объясняя Лиаму между зевками, что участницы «Холостяка» и «Холостячки» проходят обязательное обследование на венерические заболевания. Я проснулась сегодня утром на диване, на мне лежало мягкое, пахнущее небесами одеяло. Интересно, откуда оно вообще взялось? Не из гостиной. Я уверена, что поблизости его не было.

Не то чтобы мы с Лиамом стали друзьями. Я знаю его не лучше, чем вчера — за исключением, пожалуй, того, что у него есть несколько удивительно правильных мнений, когда речь идет о реалити-шоу. Но по какой-то не поддающейся объяснению причине, когда я начинаю работать над своим супом, я обнаруживаю, что готовлю достаточно для двоих.

Видите, вот почему люди не созданы для того, чтобы сидеть дома. Скука и одиночество превращают их мысли в кашу, и они начинают навязывать свою плохо приготовленную еду ничего не подозревающим Снежным Адвокатам. А я, видимо, принимаю свою странность, потому что когда приходит Лиам, темные волосы влажные и вьются от тающих снежинок, щеки пылают от упражнений, я говорю ему: — Я приготовила обед.

Он смотрит, свесив руки по бокам, как будто не зная, что ответить. Поэтому я добавляю: — Для нас двоих. В качестве благодарности. За то, что ты это сделал. Я имею в виду разгребание. — Он смотрит ещё немного. — Если хочешь. Это не обязательно.

— Нет. Нет, я… — Он не закончил. Но когда он замечает, что я тянусь к высокой полке с мисками, он подходит ко мне сзади и ставит две на прилавок.

— Спасибо.

— Нет проблем. — Возможно, я воображаю, но мне кажется, что я слышу, как он медленно вдыхает, прежде чем отойти. Мои волосы плохо пахнут? Я помыла их вчера. Неужели Garnier Fructis наконец-то подвел меня после долгих лет верной службы? Я думаю, не пора ли перейти на Pantene к тому времени, когда мы вежливо едим за кухонным столом, друг напротив друга, словно молодая семья в рекламе Campbell's.

Проблема: без включенного телевизора довольно заметно, что нам не о чем поговорить. Лиам бросает на меня взгляд каждые несколько секунд, как будто моё набитое лицо — это либо то, на что ему нравится смотреть, либо что-то совершенно отвратительное — кто бы говорил? По мере того как тянется молчание, я снова жалею о каждом своем выборе. И когда звонит его телефон, я испытываю такое облегчение, что могу махнуть кулаком.

Вот только он не берет трубку. Он проверяет ID звонящего (FGP Corp — Митч), закатывает глаза, а затем разворачивает телефон пренебрежительным движением, которое заставляет меня хихикать.

Лиам бросает на меня озадаченный взгляд.

— Прости. Я не хотела… Просто… — Я пожимаю плечами. — Приятно знать, что ты тоже ненавидишь своих коллег.

Он поднимает одну бровь. — Ты ненавидишь своих коллег?

— Ну, нет. Я не ненавижу их. То есть, иногда я их ненавижу, но… — Почему это обо мне? — В любом случае, как ты думаешь, снег закончился навсегда?

— Почему ты иногда ненавидишь своих коллег?

— Я не знаю. Я не так выразилась. Просто… — Лиам перестал есть и смотрит на меня так, будто ему действительно интересно. Ух. — Они все мужчины. Все инженеры. А мужчины-инженеры могут быть… да. А я — новенькая, и они все уже вроде как подружились. И я почти уверена, что Шон, мой босс, думает, что я что-то вроде жалкого разнообразия. А это не так. На самом деле я очень хороший инженер. Я должна быть такой, иначе Хелена зарезала бы меня во сне.

Он кивает, как будто понимает. — Она бы зарезала тебя без сна.

— Верно? Она была не очень-то снисходительна. И я не жалуюсь — я многим ей обязана. Она действительно помогла мне стать лучшим ученым, но все в моей команде относятся ко мне так, будто я какой-то малолетний инженер, который не знает, что такое ом, и… — Почему я всё ещё говорю? — Ну, все, кроме Теда, но я не уверена, уважает ли он меня на самом деле или просто пытается переспать, так как он уже три раза приглашал меня на свидание, что делает ситуацию несколько неловкой…

Лицо Лиама мгновенно застывает. Его ложка опускается в миску с громким звоном. — Это сексуальное домогательство.

— О, нет.

— Как минимум, это крайне неуместно.

— Нет, это не так…

— Я могу поговорить с ним.

Я моргнула. — Что?

— Как его фамилия? — спрашивает Лиам, как будто это совершенно нормальный вопрос. — Я могу поговорить с ним. Объяснить, что он заставил тебя чувствовать себя неловко и ему следует прекратить…

— Что? — Я выпустила смешок. — Лиам, я не собираюсь говорить тебе его фамилию. Что ты собираешься делать, вылить бочку нефти на его дом?

Он смотрит в сторону. Как будто это был вариант.

— Нет, я… Мне вообще-то нравится Тед. Он хороший. Я имею в виду, я даже подумывала сказать «да». Почему бы и нет, верно? — Почему бы и нет? так бы сказала Хелена, но выражение лица Лиама при этом помрачнело. А может, это просто вся моя душа потемнела от мысли о том, чтобы накрасить глаза, чтобы пойти на свидание с парнем, который совершенно нормальный и возбуждает меня не меньше, чем вареный шпинат. — Просто… — Я пожимаю плечами. Как объяснить, что меня вечно не вдохновляют мужчины, которых я встречаю? Я даже не буду утруждать себя. Не похоже, что ему есть до этого дело. — Тем не менее, спасибо, — добавляю я.

Он выглядит так, будто хочет настоять, но просто говорит: — Дайте мне знать, если передумаешь.

— Эм. Хорошо. — Думаю, теперь у меня есть гора мышц в шесть футов три дюйма в моём углу? Это даже приятно. Мне следует чаще готовить суп. — Итак, раз уж ты здесь, — и чтобы снова не впасть в неловкое молчание, — что там с фотографиями?

— Фотографии?

— Черно-белые фотографии деревьев, озер и прочего. Висят буквально на каждой стене.

— Мне просто нравится их делать.

— Подожди. Ты сам делал фотографии?

— Да.

— Значит ли это, что ты действительно был во всех этих местах?

Он проглатывает ложку супа и кивает. — В основном это национальные парки. Несколько государственных. Канада тоже.

Я немного шокирована. Мало того, что фотографии хорошие, профессионального уровня, но… — Хорошо, — я указываю на кадр над столом, дугу Мёбиуса в том, что выглядит как Сьерра-Невада, — это не работа человека, который ненавидит окружающую среду.

Он бросает на меня озадаченный взгляд. — А я ненавижу окружающую среду?

— Да! — Я моргаю. — Нет?

Он пожимает плечами. — Я могу не компостировать свои фекалии и не задерживать дыхание, чтобы избежать выброса CO2, но я люблю природу.

Я немного ошарашена. — Лиам? Могу ли я задать тебе вопрос, который, возможно, заставит тебя захотеть бросить в меня миску?

— Я не буду.

— Ты не слышал вопроса.

— Но суп очень вкусный.

Я сияю. И тут же чувствую себя неловко от прилива тепла, которое возникает от осознания того, что ему нравится моя стряпня. Да какая разница? Он случайный парень. Он Лиам Хардинг. На бумаге я его ненавижу.

— Ты сказал, что очень уважаешь работу Хелены. И что она была твоей любимой тетей. И что вы были близки. Но ты работаешь в FGP Corp, и мне было интересно…

— Как я до сих пор жив?

Я смеюсь. — Вроде того.

— Я не совсем понимаю, почему она пощадила меня.

— Немного не в её характере, не так ли?

— Я прятал острые ножи каждый раз, когда она приходила. Но в основном она сосредоточилась на том, что ежедневно посылала мне сообщения о том, какое зло творит в мире FGP Corp. Может быть, она собиралась не спешить?

— Я просто… Я не понимаю, как ты любишь Елену и природу и работаешь в компании, которая лоббирует отмену налогов на выбросы углекислого газа, словно её цель — погрузить цивилизацию в огненную тьму.

Он выдохнул смех. — Ты думаешь, мне нравится там работать?

— Я предполагала, что да. Потому что ты, кажется, всё время работаешь. — Я краснею — ладно, хорошо, я заметила его часы работы, подайте на меня в суд — но ему, кажется, всё равно. — Тебе…не нравиться?

— Нет. Это дерьмовая компания, и я ненавижу всё, за что она выступает.

— О. Тогда почему… — Я почесала нос. Ох. Я не ожидала этого. — Ты адвокат. Разве ты не можешь, гм, работать адвокатом в другом месте?

— Это сложно.

— Сложно?

Ложка на мгновение поскребла дно миски. — Мой наставник завербовал меня.

— Твой наставник?

— Он был одним из моих профессоров. Я многим ему обязан — он помог мне пройти все мои стажировки, консультировал меня во время учебы в юридической школе. Когда он попросил меня взять эту работу, я не чувствовал, что могу отказать. Теперь он мой босс, и… — Он откинулся в кресле и провел рукой по волосам. Усталость. Он выглядит очень усталым. — У меня много сложных чувств по поводу того, чем занимается FGP Corp. И мне не нравится ни сама компания, ни её миссия. Но в конце концов, это хорошо, что я рядом. Если бы не я, кто-то другой делал бы мою работу так же хорошо. А я, по крайней мере, могу быть рядом с командой, которую возглавляю. И вмешиваться между ними и моим боссом, когда это необходимо.

Я думаю о словах, которые подслушала вчера вечером. Неэтично. Неправильно. — Это с ним ты спорил? По телефону? — Он поднимает одну бровь, и мои щеки теплеют. — Обещаю, я не подслушивала! — Но Лиам пожимает плечами, как будто ему всё равно. Поэтому я улыбаюсь, наклоняясь вперед через стол. — Ладно, может, и подслушивала. Совсем чуть-чуть. Итак, как его фамилия?

— Чья фамилия?

— Твоего босса. Может, я могу поговорить с ним, пока ты говоришь с Тедом? Старая добрая взаимная травля по доверенности? Взаимное предупреждение? Оставь моего друга в одиночестве шестьдесят девять?

Тогда он улыбается мне — полной, настоящей улыбкой. Кажется, впервые в моём присутствии, и от этого дышать становится намного труднее, а температура в комнате — намного выше. Как… почему он так красив? Я смотрю на него, потеряв дар речи, не в силах сделать ничего, кроме как обратить внимание на ясные карие глаза, на то, как растянуты его губы, на то, что он, кажется, изучает меня с теплым, добрым выражением лица, и…

Наши взгляды устремляются на его телефон. Который снова звонит.

— Работа? — спрашиваю я. Мой голос хриплый.

— Нет. Это… — Он встает из-за стола и прочищает горло. — Извини. Я сейчас вернусь.

Когда он уходит, я слышу, как он посмеиваться. На другом конце телефона женский голос произносит его имя.

Глава 6

Четыре месяца назад

Я делаю осторожный шаг из душа, позволяя пальцам ног глубоко погрузиться в толстый, мягкий коврик. Это оказывается смертельно плохим выбором, потому что я делаю это в тот же самый момент, когда Лиам открывает дверь ванной, чтобы сделать шаг внутрь.

Это приводит к тому, что я прыгаю. И машу руками. И кричу:

— Аааааааа!

— Мара? Что…

— Аааа!

— Прости — я не…

Всё моё тело скользкое и неистовое — не самое лучшее сочетание. Я почти теряю равновесие, пытаясь обернуть вокруг себя занавеску для душа. Потом я теряю равновесие, и я уверена, что Лиам всё видит.

Выпирающий пупок, за который Ханна всегда меня дразнит.

Серповидный шрам от лакросса над моей правой грудью.

И правую грудь, и левую.

На долю секунды мы оба замираем. Смотрим друг на друга. Не в состоянии реагировать. Затем я говорю: — Не мог бы ты, эм, подать мне вон то полотенце?

— Ах, конечно. Вот, пожалуйста. Я…

Он протягивает руку и поворачивается в другую сторону, пока я оборачиваю полотенце (его полотенце; полотенце Лиама) вокруг себя. Оно пушистое и чистое, хорошо пахнет и — кто вообще пользуется черными полотенцами? Кто их производит? Где он вообще их покупает, в «Кровавой бане и за её пределами»?

— Мара? — Он стоит под дверным косяком и пристально смотрит в сторону от меня.

— Да?

— Почему ты в моей ванной?

Черт. — Прости. Мне так жаль. Мой душ не работает, и… Я думаю, что-то не так с трубой, и… Я не знаю, но я позвонила Бобу.

— Боб?

— Сантехник. Ну, водопроводчик. Он придет завтра утром.

— О.

— Но я выходила на пробежку раньше, и я была вся потная и вонючая, так что…

— Понятно.

— Извини. Я должна была спросить раньше. Кстати, теперь ты можешь повернуться. Я в порядке.

Лиам поворачивается. Но только после примерно десяти секунд, которые выглядят как довольно интенсивные внутренние дебаты. Его выражение лица нелегко прочитать, но он выглядит немного смущенным.

На самом деле, очень. Даже больше, чем я.

Что странно. Это я получила сиськи, а Лиам, вероятно, очень привык быть с голыми женщинами. То есть, действительно голыми женщинами. Гораздо более голыми, чем я сейчас. Давайте будем реалистами — его бывшая, скорее всего, ангел «Victoria Secret», которая недавно ушла из модельного бизнеса, чтобы получить докторскую степень по истории искусств и стать младшим куратором в Смитсоновском институте. У неё безупречный пупок и она знает, на какую кнопку PlayStation нужно нажать, чтобы бросить гранату. Я сказала «его бывшая»? Они до сих пор встречаются, насколько я знаю. У него очень спортивная сексуальная жизнь. Я говорю о ролевых играх и игрушках. Много орального секса, в котором они оба преуспели. Ладно, этот поток мыслей должен оборваться прямо сейчас.

Может, ему просто стыдно за меня? Не то чтобы он должен был. Я красивая. То есть, я думаю, что я симпатичная. Симпатичной, веснушчатая, желающая, чтобы я была на два дюйма выше, немного застенчивая в отношении этого горба на моём носу. Иногда, обычно после того, как Сэди накрасит мне глаза, я даже думаю, что я красивая. Но я никогда не буду такой привлекательной, как Лиам. Вот почему он делает эту странную вещь — смотрит, стараясь изо всех сил не смотреть?

— Мне так жаль, что я не предупредила тебя. Я думала, что тебя нет в городе или что-то в этом роде. Потому что ты не пришел домой вчера вечером, и… — Мне немного стыдно, что я заметила. Но как я могла не заметить? С тех пор как началась метель, мы вошли в этот странный ритм. Ужинаем вместе в семь. Не то чтобы это было признанное соглашение или что-то в этом роде, но я знаю, что раньше он ужинал чуть позже, и я знаю, что всю свою жизнь я ужинала чуть раньше, и каким-то образом мы сошлись на времени, которое устраивает нас обоих… Возможно, я была близка к тому, чтобы написать ему вчера вечером. Но решила этого не делать, потому что это было похоже на пересечение какой-то негласной границы.

— Нет, я просто… Мне нужно было быть на работе. Из-за дедлайна. Я собирался предупредить тебя, но… — Ты не хотел пересечь какую-то негласную черту? Я хочу спросить. Но о негласных вещах не говорят, поэтому я просто отвечаю:

— Конечно. — Я прочищаю горло. — Я пойду в свою комнату. Одеться.

— Хорошо.

Я собираюсь уходить. Только вот Лиам всё ещё стоит там, загораживая выход. Единственный выход, если не считать окна, которое я недолго рассматривала, прежде чем признать, что это не осуществимый вариант. Не в моём нынешнем расстроенном состоянии. — Ты… — Кажется, он не понимает, где находится. Я бы жестикулировала и указала на это, но мне приходится сжимать полотенце обеими руками, чтобы не мелькать перед ним, и…

— О. О, точно, я… — Он делает большой шаг в сторону. Слишком большой — теперь он практически прижат к раковине.

— Хорошо. Ещё раз спасибо, что позволил мне воспользоваться твоей ванной.

— Без проблем.

Мне действительно пора уходить. — И я позаимствовала немного твоего шампуня. Ну, украла. Не то чтобы я собираюсь его возвращать. Но, ты знаешь.

— Всё в порядке.

— Кстати, мне нравится «Old Spice». Отличный выбор.

— О. — Лиам смотрит куда угодно, только не на меня. — Я просто беру первый попавшийся в магазине.

В этот момент я знаю, просто знаю, что Old Spice — любимая марка средств личной гигиены Уильяма К. Хардинга, и что из-за этого он испытывает глубокий стыд. — Точно. Конечно. — Иногда он может быть очаровательным. — Эй, просто к твоему сведению, я не смущаюсь. Так что и тебе не стоит.

— Что?

— Мне всё равно, что ты видел меня голой. Потому что я знаю, что тебе всё равно. Просто говорю, что нам не нужно быть странными из-за этого. Поверь мне, — я смеюсь, — Я знаю, что ты не собираешься использовать крошечные веснушчатые сиськи своей надоедливой рыжей соседки в качестве материала для дрочки.

Я ожидаю, что он ответит шуткой, как он обычно делает, но он не отвечает. Он вообще ничего не отвечает, на самом деле. Просто поджимает губы, кивает один раз, и внезапно всё становится ещё более неловким. Черт.

— В любом случае. Ещё раз спасибо.

— Не за что.

Я выхожу, помахав и замечаю две вещи: он пристально смотрит на свои ноги, а его левая рука сжата в кулак.

Глава 7

Три месяца назад

С волноводом всё в порядке. Это я знаю точно. Трансформатор и мешалка, похоже, тоже в порядке, что заставляет меня думать, что проблема в магнетроне. Я не эксперт, но я надеюсь, что если я буду возиться с нитью накала, сборка исправится сама собой и…

— Это потому что вчера вечером мы смотрели «Трансформеров»?

Я поднимаю глаза. Лиам с мягкой улыбкой на лице стоит по другую сторону кухонного острова, рассматривая детали микроволновой печи, которые я тщательно разложила на мраморной столешнице.

Возможно, я устроила беспорядок.

— Либо это, либо писать фанфики про Оптимуса Прайма.

Он кивает. — Хороший выбор.

— Но ещё, твоя микроволновка не работает. Я пытаюсь её починить.

— Я могу просто купить новую. — Он наклоняет голову. Он изучает компоненты, слегка нахмурившись. — Это безопасно?

Я напряглась. — Ты спрашиваешь, потому что я женщина и поэтому не могу делать ничего научного, не вызывая радиоактивного загрязнения? Потому что если так, то я…

— Я спрашиваю, потому что не знаю, с чего начать, и потому что я настолько невежественен во всем, что касается науки, что ты можешь создавать атомную бомбу, а я не смогу этого понять, — спокойно говорит он. Как будто ему даже не нужно защищаться, потому что мысль о том, что я — девочка с маленькими мозгами, даже не приходила ему в голову. — Но ты явно можешь. — Пауза. — Пожалуйста, не создавай атомную бомбу.

— Не указывай мне, что делать.

Он вздыхает. — Я освобожу место для плутония в ящике с сыром.

Я смеюсь и понимаю, что делаю это впервые за несколько часов. Что, в свою очередь, заставляет меня вздохнуть. — Просто… Шон ведет себя как полный мудак. Опять.

Его выражение лица темнеет от понимания. — Что он сделал?

— Как обычно. Тот проект деко, о котором я тебе рассказывала? Я объясняла ему действительно классную идею, как это исправить, но он дал мне поговорить всего полминуты, прежде чем сказать, почему это не сработает. — Я возилась с магнетроном, затем начала собирать печь. Как только обе мои руки оказываются заняты, прядь волос решает упасть мне в левый глаз. Я сдуваю её. — Дело в том, что я уже рассмотрела все его возражения и нашла решения. Но позволил ли он мне продолжить? Не-а. Так что теперь мы используем гораздо менее элегантный метод, и… — Я прервалась. На данный момент Лиам получает от меня от двух до четырех разглагольствований о Шоне в неделю. Меньшее, что я могу сделать, это сделать их короткими. — В любом случае. Извини, что защищаюсь.

— Мара. Ты должна сообщить о нем.

— Я знаю. Просто… это постоянно принижающее поведение так трудно доказать, и… — Я пожимаю плечами — плохая идея, так как мои волосы теперь снова лезут мне в глаза. Я чувствую, что немного застряла. Сильно застряла.

— Итак, как фамилия Шона? — спрашивает Лиам.

— Почему?

— Просто любопытно. — Он пытается говорить непринужденно, но у него это так плохо получается. Он явно худший лжец в мире — как ему удалось пройти через юридическую школу? Это заставляет меня улыбаться каждый раз.

— Тебе нужно попрактиковаться, — говорю я, направляя на него свою отвертку.

— Практиковаться?

— Потренироваться говорить…

Мой голос прерывается. Потому что Лиам тянется вверх, чтобы провести пальцами по моей скуле, на его губах играет слабая улыбка. Мой мозг замыкается.

Что…? Он…?

О. О. Мои волосы. Моя потерянная, заблудшая прядь волос. Он заправил её мне за ухо. Он просто мил и помогает своей рыжей неуклюжей соседке, у которой, в свою очередь, большой мозговой пердеж. Шикарно, Мара. Очень шикарно.

— Потренироваться в чем? — спрашивает он, всё ещё глядя на раковину моего уха. Возможно, она неправильной формы, а я даже не подозревала об этом.

— Ничего. Ложь. Я… — Я прочищаю горло. Соберись, Флойд. — Эй, знаешь что? — Я стараюсь сохранить легкий тон. Сменим тему. — Начало этого сожительства было абсолютным кошмаром, но мне это очень нравится.

— Это?

— Эта штука. — Я начинаю завинчивать заднюю тарелку микроволновки. — Где мы болтаем, не швыряя друг в друга стульями, а ты вскользь спрашиваешь фамилии чуваков, которые плохо ко мне относятся, с очевидной мыслью совершить против них несанкционированный акт самосуда.

— Это не то, что я…

Я поднимаю бровь. Он краснеет и отводит взгляд.

— В любом случае, мне это нравится гораздо больше. Быть друзьями, я думаю.

Он смотрит на меня. — Я тебе не друг.

— Ох. — Я почти отшатнулась. Почти. — О. Я — я сожалею. Я не хотела намекать, что…

— В тот вечер Эйлин подарила Берни розу, и ты сказала, что это был хороший ход. Это не то, что я могу принять от друга.

Я разразилась смехом. — Да ладно, он симпатичный. Он дрессировщик собак. Ему нравится K-pop!

— Видишь, это? Причина, по которой ты мой заклятый враг. — Он качает головой, и я смеюсь сильнее, а потом мой смех стихает, и на секунду мы просто улыбаемся друг другу, и внутри меня разливается незнакомое, жидкое тепло.

— Я уверена, что Хелена болела бы за Берни.

Он фыркает. — Ты так говоришь, как будто это одобрение. Как будто она не пыталась постоянно сводить меня со случайными людьми, до которых мне не было никакого дела.

— Она делала то же самое со мной!

— А когда я был подростком, она встречалась с парнем, который был в четырехмесячной душевой забастовке.

— О Боже. Почему?

— Не уверен. Окружающая среда?

— Нет — почему она с ним встречалась?

Лиам поморщился. — Очевидно — и я цитирую — «поразительная плотская химия».

Я нездорово размышляю о сексуальной жизни Хелены, пока Лиам не нарушает тишину и не спрашивает: — Ты когда-нибудь думала о смене работы?

Я качаю головой. — Это EPA. Там, где я всегда хотела быть. Серьезно, пятнадцатилетняя Мара путешествовала бы во времени, чтобы отпихнуть меня, если бы я уволилась. — Мне кажется, я уловила странную нотку в его вопросе. — Почему ты спросил? Ты когда-нибудь думал о смене работы?

Он тоже качает головой. — Я не смог, — говорит он. Но я понемногу начинаю его узнавать. Я больше прислушиваюсь к его настроению, к его мыслям, к тому, как он уходит в себя, когда думает о чем-то серьезном. Есть некая стена, которую он возводит между собой и всеми, кто пытается его узнать. Иногда мне хочется, чтобы её не было. Поэтому я осторожно надавливаю на неё и спрашиваю: — Как дела на работе?

Некоторое время он молчит, широко расставив руки на острове, и спокойно наблюдает за тем, как я заканчиваю прикручивать детали. Мои волосы по-прежнему надежно убраны за ухо. — Он попросил меня уволить кое-кого сегодня.

— О. — Я уже знаю, кто он. Митч. Босс Лиама. Которого я втайне ненавижу с интенсивностью тысячи микроволновых печей. Именно из-за него Лиам чувствует, что не может упаковать свои дипломы о высшем образовании, купленные на черном рынке, и свой многолетний опыт корпоративного подхалима и найти другую работу. — Почему?

— Кто-то из моей команды совершил действительно глупую ошибку. Но её можно исправить. И всё равно… это просто ошибка. Мы все облажались — я знаю, что облажался. — Он рассеянно потирает губы тыльной стороной ладони. — Я действительно думал, что смогу отговорить его от этого. — Он качает головой, и я хмурюсь. И поджимаю губы. И приказываю себе сосчитать до пяти, прежде чем что-то сказать, просто чтобы не показаться навязчивой или агрессивной. Пять, четыре, три…

— Честно говоря, твой босс — кусок дерьма, он тебя не заслуживает, и ты должен уволиться и оставить его помешивать в своем бульоне из дерьма!

Лиам смотрит вверх, удивленный. И забавный, я думаю. — Кусок дерьма?

Я покраснела. — Ценное, но недооцененное оскорбление. Но Лиам, правда, ты заслуживаешь лучшей работы. И прежде чем ты скажешь, что с моей стороны лицемерно советовать тебе сменить работу, в то время как я сама этого не сделаю, позволь мне сказать, что это совершенно другая ситуация. Я люблю свою работу — я просто ненавижу людей, с которыми мне приходится её делать. Включая Шона. Особенно Шона. Правда, в основном Шона. — О, как бы я хотела сварить свои носки после пробежки, сделать из них суп, а потом скормить его Шону.

— Ты можешь попросить о переводе.

— Я планирую. Но это не поможет. — Я пожимаю плечами и снова включаю микроволновку в розетку. — EPA открывает новое подразделение. Я прошу о переводе, и Шон Засранец тоже. — Я закатываю глаза. — Его невозможно стряхнуть. Как паразитический грибок на ногтях.

— Значит, ты будешь конкурировать с ним за место?

— Ну, нет. Он претендует на лидерство. А я буду среди плебеев — ничтожным членом команды.

— Ты не можешь руководить, потому что у тебя нет достаточного стажа?

— О, я не думаю, что есть требования к стажу.

— Тогда почему ты не претендуешь на роль лидера?

— Потому что… — Я захлопнула рот и посмотрела вниз на свою отвертку. Да. Почему? Почему бы мне не подать заявление на должность лидера? Что со мной не так? Не то чтобы Шон был умнее меня. Он просто любит навязывать звук собственного голоса ничего не подозревающим прохожим. И может быть, у меня недостаточно опыта руководства, чтобы знать, что я буду хорошим начальником, но у меня достаточно опыта с Шоном, чтобы знать, что он им не будет. Он продолжает называть меня Ларой, черт возьми. В электронных письмах. Которые он пишет на мой электронный адрес marafloyd@epa.gov. Чувак, ты можешь буквально скопировать и вставить?

Я поднимаю глаза. Лиам смотрит на меня со спокойным выражением лица, как будто терпеливо ожидая, когда я приду именно к этому выводу: Я лучше, чем Шон. Потому что все лучше Шона, и я в том числе.

Я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь чего-то теплого, как будто меня обнимают. Что странно, ведь я не обнимала никого уже… Боже, месяцы. Со времен Хелены.

— Вот что я тебе скажу. — Я положила руки на бедра, внезапно став решительной. — Я собираюсь подать заявление на должность лидера.

— Это именно то, что ты должна…

— Если ты оставишь свою работу.

Он делает паузу, затем выдыхает смех. — Если я уйду с работы, кто будет содержать тебя в привычном для тебя образе жизни с дорогой многослойной туалетной бумагой?

— Ты будешь, поскольку ты, вероятно, сидишь на куче денег старого поколения из Новой Англии. К тому же, ты вполне можешь работать адвокатом в других, чуть менее отвратительных корпорациях. Если таковые существуют, то есть. И если мы заключим этот кровный договор, и я получу работу, для тебя будет кое-что ещё лучше.

— Ты позволишь мне подержать голову Шона в унитазе?

— Нет. Ну, да. Но ещё, если я получу должность руководителя группы, я буду зарабатывать больше денег. И я наконец-то смогу переехать. — Без необходимости продавать свою половину дома.

Выражение лица Лиама резко меняется. — Мара…

— Подумай об этом! Ты, разгуливающий голым в приятно холодном доме, чешущий задницу перед холодильником, полным соуса тартар, готовящий тако в три часа ночи и слушающий постмодернистскую индустриальную попсу на граммофоне. Вокруг — гигантские экраны, на которых двадцать четыре часа в сутки транслируются видеоигры. Звучит неплохо, да?

— Нет, — говорит он категорично.

— Это потому, что я забыла упомянуть о самом приятном: твоя надоедливая бывшая соседка исчезла, её нигде не видно. — Я улыбаюсь. — А теперь скажи мне, что тебе не понравится каждая секунда…

— Я не хочу, Мара. Я… — Он отворачивается, и я вижу, как его челюсть сжимается, как это бывало раньше, когда моё присутствие в этом доме раздражало его, и он считал меня проклятием всего хорошего. Но вот его рука обхватывает край прилавка, и он, кажется, берет себя в руки. Он изучает меня в течение долгого мгновения.

— Пожалуйста, — говорю я. — Я не буду подавать заявление, если ты не захочешь. Ты действительно хочешь обречь меня на пожизненную жизнь с Шоном?

Он закрывает глаза. Потом открывает их и кивает. Один раз. — Я не оставлю свою работу…

— О, да ладно!

— …пока не найду другую. Но я начну присматриваться.

Я медленно улыбаюсь. — Подожди, ты серьезно? — Я не думала, что это сработает.

— Только если ты подашь заявление на должность лидера.

— Да! — Я хлопаю в ладоши. — Лиам, я помогу тебе. Ты есть на LinkedIn? Готова поспорить, рекрутеры будут на тебя глазеть.

— Что такое LinkedIn?

— У тебя есть хотя бы свежий снимок?

Он тупо смотрит на меня.

— Хорошо, я тебя сфотографирую. В саду. При хорошем естественном освещении. Надень угольный костюм-тройку и синюю рубашку на пуговицах — она тебе очень идет. — Он вскидывает бровь, и я тут же жалею, что сказала это, но я слишком взволнована идеей этого странного профессионально-суицидального договора, чтобы сильно краснеть. — Это потрясающе. Мы должны пожать руки.

Я протягиваю руку, и он тут же берет её, его собственная твердая, теплая и большая вокруг моей, и — возможно, это первый раз, когда мы касаемся друг друга специально, в отличие от соприкосновения рук, когда мы работаем у плиты, или сцепления пальцев, когда он сортирует мою почту. Это… приятно. И правильно. И естественно. Мне это нравится, и я смотрю на лицо Лиама, чтобы увидеть, нравится ли ему это тоже, и… на его лице появляется тысяча разных выражений. Миллион разных эмоций. Я не могу разобрать даже одну.

— Договорились, — говорит он, голос глубокий и немного хриплый.

Свободной рукой он включает микроволновку — которая, что удивительно, снова работает.

Глава 8

Месяц, две недели назад

Дождь — мой любимый вид погоды.

Больше всего я люблю летние грозы, их сильный ветер и горячий воздух, то, как они заставляют меня чувствовать себя так, будто я сижу на влажной внутренней поверхности воздушного шара, который вот-вот лопнет. В детстве я выбегала на улицу, как только начинался дождь, просто чтобы промокнуть, что, казалось, до крайности возмущало мою маму.

Но мне не до этого. Сейчас февраль, ранняя ночь, и жесткие капли, отбивающие татуировку на пластике моего зонта, просто делают меня счастливой. Я улыбаюсь, когда отпираю входную дверь. Напеваю. Я иду по коридору, слушая дождь, а не то, что происходит внутри дома, и, наверное, поэтому я их не слышу.

Лиам и девушка. Нет: женщина. Они на кухне. Вместе. Он прислонился спиной к стойке. Она сидит на ней, рядом с ним, достаточно близко, чтобы прижаться щекой к его плечу, пока она показывает ему что-то на своем телефоне, и оба они улыбаются. Это самое расслабленное, с кем я когда-либо видела Лиама. Очевидно, что это очень интимный момент, который я не должна прерывать, но я не могу заставить себя сдвинуться с места. Я чувствую, как мой желудок опускается и остается прикрепленным к полу, не в силах отступить, пока женщина качает головой и бормочет что-то на ухо Лиаму, чего я не могу услышать, что-то, что заставляет его посмеиваться на низких, глубоких тонах, и…

Должно быть, я вздохнула. Или издала какой-то звук, потому что в один момент они смеются, прижавшись друг к другу, а в следующий момент оба смотрят вверх. На меня.

Черт.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на то, как уютно и комфортно он выглядит, как знакомо и непринужденно. Это совсем не похоже на то, что происходит, когда мы с ним случайно сталкиваемся друг с другом в коридоре, на то заряженное, электрическое напряжение, которое возникает между нами, когда мы забываемся и наши руки случайно касаются друг друга. Но в этом-то и смысл, верно? Любой физический контакт между мной и Лиамом, вероятно, нежелателен с его стороны, в то время как это…

Это унизительно. Я хочу уйти из этой комнаты и никогда не возвращаться. Купить изолированную сумку для ланча и походную печь, засунуть их в спальню и быть полностью самодостаточной.

Женщина, однако, не выглядит такой же встревоженной или стесняющейся того факта, что в данный момент она сидит на мебели в чужом доме, её юбка задралась, чтобы показать длинные, тонизированные ноги. Она улыбается мне, и каким-то образом, как-то, я обретаю голос. — Прости. Мне так жаль, я не хотела прерывать… Я хотела что-нибудь выпить, и я… — И я? И я сейчас пойду в свою комнату, чтобы смыть себя в унитаз. Прощай, жестокий мир.

— Я думал, ты будешь… — Голос Лиама кажется более глубоким, чем обычно. Интересно, собирались ли они перенести, то, чем бы это ни было в его спальню? О Боже. О Боже, я только что прервала своего сожителя и его девушку. Я такая неудачница. — Гулять. Я думал, ты гуляла.

О. Точно. Я должна была пойти на свидание сама. С Тедом. То, что я согласилась сделать на днях под побуждением: — Эй, почему бы и нет. — Сегодня утром я сказала Лиаму, почему буду дома поздно, но в итоге я отменила встречу, потому что… Мне не очень хотелось идти.

По какой-то причине.

Для меня это неясно.

— Нет. То есть, да. Да, я была. Но… — Я неопределенно жестикулирую в воздухе. Это самое хорошее объяснение, которое я могу придумать.

— О.

— Да. Я… — Я действительно должна пойти в свою комнату и сделать это самосмывание. Но это трудно, когда Лиам так смотрит на меня. Наполовину с любопытством, наполовину счастлив видеть меня, наполовину что-то ещё. Это первый раз, когда я вижу его с кем-то, кто не Кельвин или ещё один из его бро-чуваков, которых он, очевидно, знает вечность, кто-то, кто явно… Ладно. У него свидание. С женщиной. Возможно, собирается переспать. И я прервала его. Черт.

— Я… Я собираюсь уйти, так что вы, ребята, можете…

— Не нужно, — сказал голос.

Голос? А. Да. Точно. В комнате есть третий человек. Красивая женщина с длинными темными волосами, которая всё ещё сидит на стойке, с интересом поглядывая на меня и Лиама, и…

— Я как раз собиралась уходить, — говорит она. Но это ложь. Она точно не собиралась уходить. — Правда, Лиам? — Она и Лиам обмениваются молчаливым, напряженным взглядом, за расшифровку которого я бы отдала половину почки.

— О, нет. Ты не должна уходить, — слабо говорю я. — Я…

— Кстати, я собираюсь представиться, поскольку Лиам явно не собирается этого делать. — Она спрыгивает вниз с грацией, которую я раньше видела только у артистов балета и олимпийских гимнастов, и протягивает руку. Я ненавижу себя за то, что пытаюсь вспомнить, та ли это рука, которая обхватывала руку Лиама, когда её голова лежала на его плече. — Я Эмма. А ты, должно быть, знаменитая Мара?

Откуда ей знакомо моё имя — абсолютная загадка. Разве что у Эммы и Лиама очень серьезные отношения, и то Лиам раз или два упомянул бы свою надоедливую соседку, и вы посмотрите на это? Похоже, мне просто невыносима эта мысль. — Да. Эм… Приятно познакомиться.

Рукопожатие Эммы жесткое и крепкое. Она коротко улыбается, мило и уверенно, затем поворачивается, чтобы взять свой пиджак со стула

— Ну. Это было весело. И познавательно. Мара, надеюсь, мы ещё не раз встретимся. А ты… — Она поворачивается к Лиаму. Её голос падает ниже, но я всё равно могу разобрать слова. — Не унывай, дружище. Я не думаю, что ты обречен на пожизненную тоску, как ты думаешь. Я позвоню тебе завтра. — Она не очень высокая, и ей приходится вставать на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку, одной рукой упираясь в его пресс для равновесия, и если Лиам и возражает против её присутствия в своем пространстве, он этого не показывает. Затем дружеское махание, на этот раз адресованное мне, веселое «Спокойной ночи», стук её каблуков по паркетному полу на пути к выходу, а затем…

Ушла.

Этот шум был звуком открывающейся и закрывающейся входной двери, что означает, что мы с Лиамом одни.

— Лиам, мне так жаль. Я не хотела…

— Не хотела? — Он почесывает затылок, выглядя озадаченным моей реакцией. Он всё ещё прислоняется к стойке, а я не могу заставить себя отойти от входа. Я не могу заставить себя продолжить и извиниться за то, что прервала его свидание. Я собиралась уйти. Я обещаю. Вы могли бы продолжить в своей комнате, Лиам. Я бы не возражала.

Действительно.

— Как прошла презентация?

Я поднимаю глаза от осмотра своих туфель. — Что?

— Твоя презентация, сегодня? На главную должность?

— А. — Точно. Презентация. Та, на которую я жаловалась несколько дней. Ту, которую я практиковала с ним вчера. И позавчера. Ту, которую он, вероятно, знает наизусть. — Очень хорошо. Хорошо. Ну, нормально. Сносно.

— С каждым словом становится всё хуже.

Я поморщился. — Это было… Я немного запиналась.

— Понятно.

— Но, может быть, я всё же выступила лучше, чем Шон?

— Может быть?

— Возможно.

Лиам улыбается. — Возможно?

Я улыбаюсь в ответ. — Почти наверняка.

— Какое быстрое улучшение.

Я усмехаюсь, а он отталкивается от стойки и встает прямо передо мной. Как будто он хочет быть ближе для этого разговора. Ближе ко мне.

— Это плохие новости для тебя, — говорю я.

— Правда?

— Если я получу эту должность, тебе придется сделать шаг вперед и найти новую работу.

— А. Да.

— Мы заключили сделку.

— Сделка есть сделка.

— Кроме того, после собеседования они дали нам информацию о зарплате. Это большая прибавка. Я точно смогу переехать.

Его глаза застывают, затем снова превращаются в нейтральную маску. — Верно.

— Что? — Я дразню его. — Боишься, что не сможешь позволить себе купить собственный сливочник? — Для чего он вообще его использует? Я всё ещё не знаю.

— Просто беспокоюсь, что мне придется наблюдать, как Эйлин делает ужасный жизненный выбор.

— Эйлин знает, что делает. Как я объяснила в своей последней записи в блоге.

— Которую я, конечно же, прочитал.

Он не смешной. Он не такой уж и смешной. Я и наполовину не в восторге от его странного чувства юмора. — Я не могу поверить, что ты прокомментировал «удали свой аккаунт». Это кибербуллинг, Лиам.

Он всё ещё улыбается, и в моей груди появляется что-то теплое. Которое на самом деле не должно там быть, потому что… Потому что. — Ты и твоя подруга…? — спрашиваю я.

— Моя подруга?

— Эмма.

— Ах.

Тишина. Я разминаю руки, понимая, что так и не сформулировала вопрос. Она твоя… Нет. Слишком прямолинейно. Вы встречаетесь? И что это за заминка в моём сердце, когда я обдумываю эту мысль? Может быть, Лиам никогда не упоминал о девушке. Или вообще о девушке. Но что я должна думать? Что он жил в безбрачии? В любом случае, это не моё дело. Мы просто друзья. Хорошие друзья. Но друзья.

— Что? — Он смотрит на меня долгим взглядом, как будто я только что задала абсурдный вопрос, не имеющий под собой никакой реальности. Реальности, в которой я только что увидела, как он общается с ней.

— Я думала, вы двое…?

— Нет. — Он покачал головой один раз. Потом снова. — Нет, Эмма… Мы вместе ходили в детский сад. И она… Нет. Мы друзья, хорошие друзья, но ничего такого.

— О. — О? Правда? Не может быть. Как?

— Мы просто друзья, — повторяет он снова. Как будто хочет убедиться, что я это знаю. Как будто он боится, что я ему не верю. Что, честно говоря, не так. Посмотрите на неё. Посмотри на него. — Она на самом деле… Она знает, что я… — Он вытирает рукой лицо, как он всегда делает, когда перегружен или устал. В последнее время я всё чаще вижу этот жест. Потому что Лиам позволяет мне видеть больше его самого. Они не все плохие, острые углы и глубокие борозды личности этого человека. Неожиданные, но совсем не плохие.

— Знает, что ты?

— Что я обычно не… Я никогда… Ну, почти никогда, видимо…

Лиам качает головой, как бы говоря: «Неважно», и я остаюсь в неведении относительно того, что он почти никогда не делает, потому что он не продолжает, а я не уверена, что хочу допытываться. К тому же, он смотрит на меня как-то непонятно, и я вдруг чувствую, что пора бежать. — Я пойду спать, хорошо? — Я улыбаюсь. — Завтра у меня раннее утро.

Он кивает. — Хорошо. Конечно. — Но когда я уже почти вышла из комнаты, он зовет меня. — Мара?

Я делаю паузу. Не оборачиваюсь. — Да?

— Я… Спокойной ночи.

Это не похоже на то, что он изначально хотел сказать. Но я отвечаю: — Тебе тоже, — и всё равно убегаю в свою комнату.

Глава 9

Месяц назад

— Мне было очень весело сегодня вечером.

— Хорошо. Спасибо. Я имею в виду… — Я прочистил горло. — Мне тоже.

Тед не предсказуем. Он отвел меня в эфиопский ресторан, который я сказала ему, что хотела посетить (превосходно); он поднял темы для разговора, о которых я знаю достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно, но не настолько, чтобы мне стало скучно через несколько минут; и теперь, когда он проводил меня до двери, он собирается наклониться и поцеловать меня, как я и предполагала, когда он заехал за мной ровно три часа назад.

Это, предсказуемо, хороший поцелуй. Крепкий поцелуй. Он мог бы привести к хорошему сексу, если бы я решила пригласить его в дом, чтобы выпить. Крепкий секс. Долгое время не занималась сексом. Речь идет о годах. Хелена открыла бы шампанское и напомнила бы мне, что нужно смахнуть паутину.

И все же.

У меня нет намерения просить его войти. Прошла целая вечность, но эта история с Тедом просто… нет.

Он хороший парень, но у нас ничего не получится по целому ряду причин. Это, говорю я себе, не имеет ничего общего с тем, как долго Лиам смотрел на меня сегодня, прежде чем Тед подъехал к нашей подъездной дорожке. Или с тем, как он мгновенно отвел взгляд, когда я поймала его. Или с хрипотцой в его голосе, когда он осмотрел моё платье и сказал: — Я… Ты выглядишь прекрасно.

Он говорил так, будто хотел сказать что-то ещё. Немного тоскливо. Почти извиняющийся. Это заставило меня пожалеть о том, что я потратила тридцать минут на макияж, чтобы пойти на свидание с кем-то другим, с каким-то бедным парнем, которого я даже не хочу впечатлить по той простой причине, что он не…

Да.

— Я… — Я делаю глубокий вдох и делаю шаг назад от Теда, единственная вина которого в том, что он… не является другим парнем. Я не могу представить его смотрящим «Холостяка» вместе со мной, что, очевидно, является препятствием для сделки. Чем больше ты знаешь, да? — Я собираюсь пойти внутрь. Но спасибо за все. У меня был прекрасный вечер.

Если Тед разочарован, я не могу сказать. К его чести, он колеблется совсем недолго. Затем он улыбается и удаляется к своей машине без всяких «Я позвоню тебе» или «Увидимся в следующий раз», которые, как мы оба знаем, были бы не более чем ложью вежливости. Я молча благодарю богов EPA за то, что на прошлой неделе его перевели в другую команду, и иду в дом.

Я с удивлением обнаруживаю Лиама в гостиной, сидящего на диване с пивом в одной руке, стопкой бумаг в другой, с нелепыми милыми очками для чтения на носу. А может, и нет. В конце концов, сегодня субботний вечер. Обычно мы проводим субботние вечера на этом самом диване, смотрим телевизор, разговариваем обо всем и ни о чем. Логично, что он здесь, хотя меня не было.

Я не могу припомнить лучшего занятия, чем сидеть дома в пижаме и болтать со своим соседом.

— Что ты читаешь?

Лиам поднимает на меня взгляд, рассматривает моё короткое, но не слишком, платье, мои распущенные волосы, мои красные губы, затем сразу же возвращается к своим бумагам. — Просто руководящий документ для работы.

— Как добиться своего собственного разлива нефти за десять простых шагов?

Его губы изгибаются вверх. — Я думаю, тебе нужен только один.

— Слушай, мы это уже проходили. Ничего страшного, если ты пока не хочешь увольняться, но самое меньшее, что ты можешь сделать, это не работать по выходным. Давай, Лиам. Сделай это ради окружающей среды.

Он вздыхает, но снимает очки и откладывает бумаги. Я улыбаюсь и протягиваю руку вперед, чтобы взять его пиво и сделать глоток, не потрудившись спросить. Лиам молча изучает меня, но не начинает читать снова. Когда я поднимаю одну бровь — что? — он уступает и спрашивает: — Разве он не зайдет?

— Кто?

Лиам смотрит в сторону входа.

— А. — Верно. Другие мужчины тоже существуют. Иногда трудно вспомнить. — Нет. Тед не… Он отправился домой.

— О.

— Я не… Мы не… — Как это сказать? — Мы не…

Лиам кивает, хотя он не может понять, что я только что пробормотала. А потом он ничего не говорит. И тогда всё становится немного странным. В комнате возникает странное напряжение. Как будто мы оба что-то сдерживаем. Я бы не хотела копаться в себе, чтобы понять, что именно.

— Мне пора идти спать.

— Хорошо. — Он сглатывает. — Спокойной ночи.

Может быть, два пушистых пупка[14] — это слишком много, а может быть, я просто никогда не умела ходить на высоких каблуках. Факт остается фактом: я теряю равновесие и спотыкаюсь, когда пытаюсь пройти мимо него. Его руки, большие, твердые и теплые даже сквозь платье, обхватывают мои бедра, пока я снова не обретаю устойчивость. Я стою, а он сидит, и так я выше его на несколько дюймов, и… Это что-то новое, видеть его с этой точки зрения. Он выглядит моложе, почти мягче, и мой первый пьяный инстинкт — прижать к себе его лицо, проследить линию его носа, провести большим пальцем по нижней губе.

Я останавливаю себя, но мой медленный, плохо работающий мозг не реагирует. Он кормит меня странными образами: Лиам улыбается и тянет меня к себе на колени. Толкается между моих коленей. Его руки скользят по моим бедрам, под платье, щекочут кожу, заставляя меня смеяться. Он добирается до моей поясницы, и его хватка крепнет, длинные пальцы скользят под резинку моих трусиков, обхватывают мою попку, чтобы прижать меня к… О. Он твердый. Большой. Настойчивый. Он располагает меня именно так, как хочет, и я выдыхаю, когда он стонет мне в ухо: — Осторожно, Мара.

Подождите. Что?

Я моргаю от того, что это было, как раз когда Лиам отпускает меня. Он говорит: — Осторожно, Мара, — и я делаю шаг назад, прежде чем могу унизить себя чем-то идиотским и совершенно постыдным.

— Спасибо. — Наши глаза задерживаются надолго. Я прочищаю горло. — Ты тоже собираешься спать?

— Ещё нет.

— Тебе нельзя больше читать о разливе нефти, Лиам.

— Тогда, может, я просто немного поиграю.

— Без Кельвина? — Я качаю головой. — Разве ты не говорил, что Кельвин придет?

— Он должен был.

— Знаешь что? — Я провела рукой по волосам. Это решение принимается в долю секунды. — Вообще-то я тоже не очень хочу спать. Может, мне поиграть с тобой?

Он смеется. — Правда?

— Да. Что? — Я снимаю туфли, беру одеяло — то самое, которое он накинул на меня в ту первую ночь, то самое, которое с тех пор лежит в этой комнате, и позволяю себе упасть на диван, прямо рядом с ним. Возможно, немного слишком близко, но Лиам не жалуется. — У меня есть докторская степень. Я могу притворяться, что убиваю плохих парней с помощью… джойстика?

— Контроллера. — Он качает головой, но выглядит… счастливым, я думаю. — Ты когда-нибудь играла в видеоигры?

— Нет. Полное разоблачение, они выглядят ужасно, и я не знаю, почему очевидно умный человек с кучей дипломов Лиги плюща, которые стоят больше, чем мои внутренние органы, может так сильно увлекаться этим дерьмом, но я веду блог «Холостяк», так что у меня нет оправдания. — Я пожимаю плечами. — Итак, что случилось с Кельвином?

— Не смог приехать.

— Играет с кем-то ещё?

— Свидание.

Я хмыкаю. — Может, тебе стоило присоединиться к нему. Эмма была занята?

Он бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать. Как будто в моих словах есть что-то катастрофически неправильное. — Я же сказал тебе, Эмма не хочет встречаться со мной больше, чем я хочу встречаться с ней.

Сомневаюсь. А кто бы не сомневался? И ещё, как бы ты испугался, если бы я сказала, что прошлой ночью мне приснились ты и Эмма, сидящие бок о бок на кухне, и мне было грустно? Но только немного. Потому что через некоторое время это были не ты и Эмма. Это были ты и я, и ты стоял между моих ног, и ты положил руки на мои внутренние бедра, и ты раздвинул их, шире, чтобы освободить место для себя, и…

— Тогда ты мог бы встречаться с кем-то другим, — промурлыкала я. Чтобы остановить то, что происходит в моей голове.

— Я не думаю, что хочу этого, Мара.

— Верно. — Моё сердце замирает. — Ты бы не наслаждался хорошей едой, приятной беседой и сексом.

— Так прошло твоё свидание? — мягко спрашивает он, больше не глядя на меня.

— Я просто имела в виду… — Я смутилась. — Тебе может понравиться встречаться с правильным человеком.

— Перестань изображать Хелену.

Я смеюсь. — Нужно поддерживать домашнюю традицию любопытства о личной жизни людей. Мне что-то приходит в голову, и я задыхаюсь. — Знаешь, что действительно шокирует?

— Что?

— То, что Хелена никогда не пыталась нас подставить. Например, тебя и меня. Вместе.

— Да, это… — Лиам резко замолкает, как будто ему тоже что-то пришло в голову. На мгновение он уставился вдаль, а затем издал низкий, глубокий смех. — Хелена.

— Что? — Он не отвечает мне. Тогда я повторяю: — Лиам? Что?

— Я только что понял, что… — Он качает головой, забавляясь. — Ничего, Мара. — Я хочу настаивать, пока он не объяснит, к какому откровению он пришел, но он кладет мне в руку контроллер и говорит: — Давай поиграем.

— Хорошо. Кого я должна убить и как это сделать?

Он улыбается мне, и миллион маленьких искорок пробегает по моему позвоночнику. — Я думал, ты никогда не спросишь.

Глава 10

Три недели назад

Когда Лиам приходит домой, я едва чувствую пальцы ног, мои зубы стучат, и я больше похожа на одеяло, чем на человека. Он изучает меня со входа в гостиную, одновременно снимая галстук, губы сжаты вместе в том, что очень похоже на веселье.

Засранец.

Он наблюдает за мной долгие мгновения, прежде чем подойти ближе. Затем он приседает передо мной, расширяет щель между слоями одеял, чтобы лучше видеть мои глаза, и говорит: — Я боюсь спрашивать.

— О-о-отопление не работает. Я уже проверила — думаю, перегорел п-п-предохранитель. Я позвонила парню, который чинил его в прошлый раз, он должен б-быть здесь через полчаса.

Лиам качает головой. — Ты под тремя пледами. Почему у тебя синие губы?

— Холодно! Я не могу согреться.

— Не так уж и холодно.

— Может быть, не так уж и холодно, когда у тебя шестьсот фунтов мышц, чтобы утеплить тебя, но я собираюсь у-у-умереть.

— Ты.

— От переохлаждения.

Он определенно сжимает губы, чтобы не улыбаться. — Не хотела ли ты одолжить мою шубу из детенышей тюленя?

Я колеблюсь. — У тебя действительно есть такая?

— А ты бы хотела, если бы она у меня была?

— Я боюсь это узнать.

Он качает головой и садится рядом со мной на диван. — Иди сюда.

— Что?

— Иди сюда.

— Нет. Почему? Ты планируешь украсть моё место? Отойди. Мне понадобилась целая вечность, чтобы его разогреть…

Я не успеваю закончить предложение. Потому что он подхватывает меня на руки, и поднимает на колени, пока моя задница не упирается в его бедра. Что…

О.

Это что-то новенькое.

На мгновение мой позвоночник напрягается, и мои мышцы напрягаются от удивления. Но это очень кратковременно, потому что он такой восхитительно теплый. Намного уютнее, чем моё дурацкое место на диване, а его кожа… она пахнет знакомо и хорошо. Так, так хорошо. — Ты такой теплый. — Я прижалась лбом к его щеке. — Как будто ты генерируешь тепло.

— Я думаю, все люди так делают. — Его нос касается ледяного кончика моего уха. — Это физика, или что-то вроде того.

— Первый закон термодинамики. Энергия не может быть ни создана, ни уничтожена.

Его рука проходит вверх по моему позвоночнику и касается моего затылка, и температура вдруг становится на пять, десять градусов выше. Тепло лижет мой позвоночник и распространяется по всему торсу. По моей груди. Моему животу. Я почти хнычу. — Кроме тебя, очевидно, — говорит он.

— Это так несправедливо. — Большой палец Лиама выводит узоры на коже моего горла, и у меня нет выбора, кроме как вздохнуть. Я уже чувствую себя лучше. Я пылаю.

— Что ты там, где тепло умирает?

— Да. — Я теснее прижимаюсь к его груди. — Может быть, мои родители тайно являются оборотнями-акулами. Холоднокровные, пойкилотермная разновидность. Они забыли предупредить меня, что я унаследовала нулевые навыки терморегуляции и никогда не должна жить на суше.

— Это единственное возможное объяснение. — Его дыхание бьется о мои виски, тонкий, приятный зуд.

— Для моей патологической неспособности поддерживать тепловой гомеостаз?

— За то, как мало они тебя ценят. — Он вдруг прижимает меня к себе чуть крепче. Чуть ближе. — А ещё за то, что ты любишь сырой стейк.

— Я… средней прожарки. — Мой голос дрожит. Я говорю себе, что это из-за холода, а не из-за того, что он помнит то, что я рассказывала ему о своей семье.

— Пожалуйста. В основном сырой.

— Хамф. — Нет смысла спорить с ним, не тогда, когда он прав. Не тогда, когда его рука бегает вверх и вниз по моей руке; согревающий, успокаивающий жест, даже сквозь одеяла. — Как ты думаешь, он сможет починить предохранитель сегодня вечером?

— Надеюсь. Если нет, я сбегаю в магазин и куплю тебе обогреватель.

— Ты сделаешь это?

Он пожимает плечами. Между нами около десяти слоев (Лиам сильно недооценил количество одеял, которые я могу надеть за один раз), но он такой теплый и твердый. Несколько месяцев назад я считала его холодным, во всех возможных смыслах. Раньше я считала, что ненавижу его. — Мне кажется, что это меньше работы, чем везти тебя в скорую для лечения обморожения. — Его щека прижимается к моему лбу.

— Ты не так бессердечен, как тебе кажется, Лиам.

— Я не такой бессердечный, как ты думаешь.

Я смеюсь и откидываюсь назад, чтобы взглянуть на него, потому что мне кажется, что он может улыбаться, улыбаться во всю ширь, а это редкое и чудесное явление, которым я хочу насладиться. Но он не улыбается. Он тоже смотрит на меня, изучая меня тем весомым, серьезным взглядом, который он иногда делает. Сначала мои глаза, потом губы, и что это такое, этот момент тяжелой, полной тишины, от которой у меня колотится сердце и покалывает кожу?

— Мара. — Его горло дергается, когда он сглатывает. — Я…

Громкий стук заставляет нас вздрогнуть.

— Электрик.

— О. Да. — Мой голос пронзительный и бездыханный.

— Я открою дверь, хорошо?

Пожалуйста, не надо. Останься. — Хорошо.

— Как ты думаешь, ты сможешь избежать переохлаждения, если я отпущу тебя?

— Да. Возможно. — Нет. — Может быть?

Он закатывает глаза в той измученной манере, которая так напоминает мне Хелену. Но его улыбка, та, которую я искала раньше — вот она. Наконец-то. — Тогда очень хорошо. — Не отпуская меня, он встает и несет меня на руках до самого входа.

Я прячу лицо в его шею, гудящую от тепла и чего-то ещё, незнакомого и неопознаваемого.

Глава 11

Две недели назад

Мне звонят в среду вечером, перед ужином, но уже после возвращения с работы.

В течение всего разговора я сохраняю удивительное самообладание: Я охаю и ахаю во всех нужных местах; задаю уместные, важные вопросы; даже не забываю поблагодарить звонившего за то, что он поделился со мной новостями. Но после того, как мы оба положили трубку, я полностью теряю самообладание.

Я не звоню Сэди. Я не пишу Ханне в надежде, что у неё есть прием в брюхе какого-нибудь северного кашалота, где она сейчас живет. Я бегу наверх, едва не спотыкаясь о ковры и мебель, которая принадлежала семье Хардингов на протяжении пяти поколений, и, оказавшись перед кабинетом Лиама, распахиваю дверь без стука.

Оглядываясь назад, могу сказать, что это был не самый вежливый момент. Как и следующий, когда я подбегаю к Лиаму (который разговаривает по телефону у окна), обхватываю его за талию, совершенно не обращая внимания на то, что он делает, и кричу:

— Я получила её! Лиам, я получила эту работу!

Он не пропускает ни одного мгновения. — На должность руководителя группы?

— Да.

Его ухмылка ослепительна. Затем он говорит: — Я вам перезвоню, — тому, кто на линии, полностью игнорирует тот факт, что они отвечают: — Сэр, это дело первостепенной важности, — и бросает телефон на ближайший стул.

Затем он обнимает меня в ответ. Он поднимает меня, как будто он слишком счастлив за меня, чтобы даже подумать о том, чтобы остановиться, как будто этот телефонный звонок, который только что был у меня и который изменил мою жизнь, изменил и его, как будто он хотел этого так же сильно и так же сильно, как и я. И когда он кружит меня по комнате, один-единственный, идеальный вихрь чистого счастья, именно тогда я понимаю это.

Насколько я невероятно, полностью пропала для этого мужчины.

Это длилось неделями. Месяцы. Шептало мне на ухо, подкрадывалось ко мне, било меня по лицу, как поезд по железным рельсам. Оно стало слишком грозным и ярким, чтобы я могла его игнорировать, но это нормально.

Я не хочу его игнорировать.

Лиам ставит меня на ноги. Его руки задерживаются на мне, прежде чем он делает шаг назад: одна рука проводит по моей руке, другая откидывает прядь волос с виска за ухо. Когда он отпускает меня, я хочу последовать за ним. Я хочу умолять его не делать этого.

— Мара, ты фантастическая. Великолепна.

Я чувствую себя фантастической. Я чувствую себя великолепной, когда я с тобой. И я хочу, чтобы ты чувствовал то же самое. — Я явно заслуживаю того, чтобы выбирать, что смотреть по телевизору сегодня вечером.

— Ты выбираешь, что смотреть по телевизору каждый вечер.

— Но сегодня я действительно заслуживаю этого.

Он смеется, качая головой, не сводя с меня глаз. Время тянется. Тяжелое, сладкое напряжение сгущается между нами. Я хочу поцеловать его. Я хочу поцеловать его так, так сильно. Должна ли я попросить его? Оттолкнет ли он меня? Или он подтолкнет, прижмет меня к своему столу, развернет и прижмет к себе, положив руку мне между лопаток, и прошепчет «Наконец-то», «Не шевелись», «Давай отпразднуем» и…

Нет. Стоп.

Я охаю. — Боже мой, как ты думаешь, что сейчас делает Шон?

— Плачет в ванной, я надеюсь.

— Надеюсь, он пишет в твиттере о своем отчаянии и слушает плейлист My Chemical Romance на Spotify. Я должна пойти преследовать его в социальных сетях. Сейчас вернусь. — Я пытаюсь выскочить из кабинета Лиама так же быстро, как и вошла. Но он останавливает меня, положив руку мне на запястье.

— Мара?

— Да?

Я оборачиваюсь. Его счастливое, нехарактерно открытое лицо растворилось в чем-то другом. Что-то более приглушенное. Непрозрачным.

— Ты сказала… Несколько недель назад ты сказала, что если получишь работу, то переедешь.

Ох.

Ох.

Это напоминание вонзается как нож мне в ребра. Я действительно это сказала. Я сделала это. Но прошли недели. Недели воровства еды с тарелок друг друга и смс посреди дня, чтобы поспорить о личной жизни Эйлин и о том случае, когда он заставил меня смеяться так сильно, что я не могла дышать в течение десяти минут.

Вещи… Разве у нас ничего не изменилось? Между нами?

На мгновение я не могу говорить. Я не знаю, что сказать о том, что его первой мыслью было то, чтобы я съехала… Нет, это не милосердно. Он был рад за меня. Искренне рад. Второй его мыслью было то, что он наконец-то вернется к жизни в одиночестве.

Я пытаюсь пошутить. — Почему? Ты выгоняешь меня?

— Нет. Нет, Мара, это не то, что я… — Его телефон звонит, прерывая его. Лиам бросает на него разочарованный взгляд, но к тому времени, как его глаза снова оказываются на мне, я уже взяла себя в руки.

Если Лиам хочет жить один, это прекрасно. Я ему нравлюсь. Он заботится обо мне. Он отличный парень — я всё это знаю. Но дружба с кем-то не равнозначна желанию проводить с ним каждый миг своей жизни, и… да.

Думаю, это моя собственная проблема, которую нужно решить. Над этим нужно работать, когда я перееду и эта часть моей жизни закончится.

— Конечно, я собираюсь искать новое место. — Я стараюсь звучать бодро. С плохими результатами. — Я не могу дождаться, когда смогу ходить голой и наедаться сливками, чтобы отпраздновать отличный жизненный выбор Эйлин и… — Я не могу заставить себя продолжать, и мой голос прерывается.

Глаза Лиама остаются отстраненными. Почти отсутствующими. Но через некоторое время он говорит: — Всё, что ты захочешь, Мара, — добрым, мягким тоном.

Мне удается улыбнуться в последний раз и выскользнуть из его кабинета, когда первая слеза ударяет мне в ключицу.

Глава 12

Неделю назад

Не существует ни одного измерения, в котором поиск квартиры (точнее, поиск квартиры при разбитом сердце) мог бы быть приятным. Однако я должна признать, что просмотр Craigslist по телефону с друзьями, потягивая красное вино по завышенной цене, которое Лиам получил на выездном совещании FGP Corp, действительно притупляет боль от этого испытания.

Сэди только что целый час рассказывала в гневных подробностях, как она недавно ходила на свидание с каким-то инженером, который впоследствии оказался полным козлом — проблема, учитывая, что парень ей на самом деле нравился (то есть очень, очень нравился). Несмотря на то, что она ведет себя нехарактерно изворотливо, я на 97 % уверена, что секс был, на 98 % уверена, что секс был превосходным, на 99 % уверена, что секс был лучшим в её жизни. Похоже, это подстегивает её планы подкрасить кофе парня ядом жабы, что, если вы знаете Сэди, вполне в духе бренда.

Ханна вернулась в Хьюстон, что хорошо для её интернет-соединения, но плохо для её душевного спокойствия. Она столкнулась с какой-то шишкой из НАСА, который без всякой причины наложил вето на её любимый исследовательский проект. Ханна, конечно же, готова к убийству. Я не могу видеть её руки через FaceTime, но я почти уверена, что она точит заточку.

Есть что-то успокаивающее в том, чтобы слушать об их жизни. Это напоминает мне об учебе в аспирантуре, когда мы не могли позволить себе психотерапию и каждую вторую ночь устраивали здоровое совместное выяснение отношений, просто чтобы выжить в этом безумии. Были и плохие моменты — это была аспирантура: было много плохих моментов — но в конце концов мы были вместе. В конце концов, всё оказалось в порядке.

Так что, возможно, так случится и в этот раз. Я на грани бездомности, моё сердце словно камень, и я хочу быть с кем-то гораздо больше, чем этот кто-то хочет быть со мной. Но Сэди и Ханна (более или менее) здесь, а значит, всё будет (более или менее) хорошо.

— Мужчины были ошибкой, — говорит Сэди.

— Большой ошибкой, — добавляет Ханна.

— Огромной. — Я ещё глубже погружаюсь в диван в гостиной, гадая, вернется ли Лиам, моя личная ошибка, домой сегодня вечером. Уже девять. Может быть, он пойдет на ужин. Может быть, если ему есть что праздновать, он будет спать в другом месте. Возможно, у Эммы.

— Иногда они полезны, — отмечает Сэди. — Как тот парень в футболке Korn, который помог мне открыть банку маринованных редисок в 2018 году.

— О да. — киваю я. — Я это помню.

— Это был мой самый глубокий опыт общения с мужчиной.

— Оглядываясь назад, ты должна была попросить его жениться на тебе.

— Упущенная возможность.

— Может быть, нам просто исключительно не повезло? — На стороне Ханны слышен какой-то шум. Возможно, она точит заточку. — Может быть, всё изменится, и мы наконец-то встретим парней, которые не заслуживают того, чтобы их кормили мисками с наперстками?

— Возможно, — говорю я. Будь позитивной, говорила мне Хелена. Негатив — это для таких старых пердунов, как я. — Действительно, всё может быть. Может случиться так, что нас случайным образом выберут для пожизненного запаса «Нутеллы».

Сэди фыркнула. — Может случиться так, что сюрреалистическое стихотворение, которое я написала в третьем классе, принесет мне Нобелевскую премию по литературе.

— Что мой кактус действительно зацветет в этом году.

— Что начнут производить мороженое «Twizzlers».

— Что «Светлячок» получит последний сезон, которого он заслуживает.

Несколько секунд никто не говорит. Пока Ханна не говорит: — Мара, ты прервала поток. Придумай что-нибудь восхитительное и в то же время недостижимое.

— О, точно. Может случиться так, что Лиам придет домой, попросит меня не съезжать, а потом нагнет меня над ближайшим предметом мебели и трахнет жестко и быстро. — К тому времени, как я закончила фразу, Сэди уже смеется, а Ханна свистит.

— Жестко и быстро, да?

— Ага. — Я качаю головой. — Абсолютно абсурдно, однако.

— Неа. Ну, не более, чем моя поэма-импровизация, — соглашается Сэди. — Ну, как тебе безответная влюбленность?

— Это не совсем влюбленность. — Хотя и безответная.

— Я думала, мы договорились, что фантазии о том, как тебя нагибают над кухонной раковиной, на самом деле являются влюбленностью?

Я хриплю. — Отлично. Это… хорошо. Едва-едва, правда. Я не так уж часто мечтаю о сексе с ним. — Лгунья. Какая лгунья. — Всё ещё в личиночной стадии. — Она вступает в подростковую стадию и силна как бык. — Я думаю, что некоторое расстояние будет полезно. У меня есть наводка на недорогую квартиру в центре города. — Я буду скучать по этому месту. Я буду скучать по ощущению близости с Хеленой. Я буду скучать по тому, как Лиам смеется надо мной за то, что я не могу освоить кнопки дурацких контроллеров PlayStation. Очень, очень сильно.

— И ты уверена, что Лиам не против твоего ухода?

— Это то, чего он хочет. — В последнюю неделю всё было немного странно. Неловко. Немного шаг назад для нас, но… Я буду в порядке. Всё будет хорошо. — Я думаю, это пройдет. Влюбленность.

— Точно, — соглашается Сэди, не подавая виду, что согласна.

— Очень скоро, — добавляю я.

— Я уверена.

— Мне просто нужно, чтобы он… никогда не узнал о мебельных фантазиях, — объясняю я.

— Хм.

— Потому что это сделает всё странным для нас, — объясняю я. — Для него.

— Да.

— И он этого не заслуживает.

— Нет.

— Он хороший друг. Кроме того, у него сейчас много перемен в жизни. Я хочу поддержать его. И мне нравится проводить с ним время.

— Ага.

— В принципе, я не хочу, чтобы он чувствовал себя неловко рядом со мной.

— Неа.

— В любом случае. — Мои щеки горят. Наверное, всё дело в вине. — Мы должны поговорить о чем-нибудь другом.

— Хорошо.

— Например. Буквально о чем угодно другом.

— Хорошо.

— Одна из вас должна предложить тему.

Если бы они были здесь лично, Сэди и Ханна обменялись бы долгим, напряженным взглядом. А так они молчат несколько мгновений. Потом Ханна говорит: — Можно я расскажу вам историю?

— Конечно.

— Она о моей подруге.

Я хмурюсь. — О какой подруге?

— А… Саре.

— Саре?

— Саре.

— Я не думаю, что знаю её. С каких пор у тебя есть друзья, о которых я не знаю?

— Не важно. Итак, пару лет назад моя подруга Сара переехала к парню, эм… Уилл. И сначала они действительно ненавидели друг друга, но потом выяснилось, что они более похожи, чем они думали, и она начала говорить о нем всё больше и больше, и всё в более позитивном ключе. И мы с Сэди — Сэди тоже её знает — подумали: — Боже, неужели она влюбилась в этого чувака? И однажды ночью моя подруга призналась мне, что у неё были очень грязные, очень тщательно продуманные фантазии о том, как Уилл нагибает её над кухонным столом и…

— Пока, Ханна.

— Подождите, — говорит Сэди, — мы ещё не слышали концовку!

— Вы, ребята, дерьмовые друзья, и я не уверена, почему я вас так сильно люблю. — Я кладу трубку, смеясь, неожиданно для себя. Я отбрасываю телефон и встаю, чтобы наполнить свой бокал вином, думая, что когда Ханна и Сэди влюбятся в кого-то, я буду безжалостно дразнить их и придумывать фальшивые истории о фальшивых людях, и тогда они узнают, каково это, быть…

— Мара.

Лиам стоит у входа в гостиную, галстук в одной руке, выглядит усталым, красивым, высоким и…

О, черт. — Лиам?

— Привет.

— К-когда ты приехал?

— Только что.

— О. — Спасибо, блин. — Как прошло твоё… собеседование, как всё прошло?

— Хорошо, я думаю.

— О. Хорошо.

Он только что пришел, сказал он. Он не мог меня подслушать. Я не сказала ничего компрометирующего за последние несколько секунд. А в поддельной сказке Ханны использовались другие имена.

Тогда почему он так смотрит на меня?

— Когда ты узнаешь, получил ли ты работу?

Он пожимает плечами. — Несколько дней, я полагаю. — Он подстриг волосы на прошлой неделе. Не слишком коротко, но короче, чем когда-либо. Иногда — часто — я вижу его в определенном свете, или застаю его с одним из тех лиц, которые, я уверена, он не позволяет видеть никому другому, и у меня перехватывает дыхание от удивления.

— Ты голоден? Я приготовила жаркое. Там есть остатки.

Он изучает меня и ничего не говорит.

— Никакой моркови. Обещаю. — Что я буду делать со всеми этими знаниями о его симпатиях и антипатиях? Этими знаниями о нем? Куда они денутся, когда его больше не будет в моей жизни?

— Я не голоден, но спасибо.

— Хорошо. — Я обхожу диван, ища, чем бы себя занять, и прислоняюсь к дверному косяку. Всего в нескольких футах от него. — Я думаю, я нашла место. Для переезда, я имею в виду.

— У тебя? — Нечитаемое выражение его лица.

— Да. Но я узнаю об этом только через несколько дней.

Молчание. И долгий, задумчивый взгляд.

— Я всё равно не продам свою половину. Прости, я знаю, что ты хочешь выкупить у меня, но…

— Я не хочу.

Я нахмурилась. — Что значит, не хочешь?

— Не хочу.

Я смеюсь. — Лиам, ты в течение миллионов лет предлагал выкупить у меня.

Его рот искривляется. — Миллион лет назад дома не существовало, а это место было болотом, но это же не ты ученый-эколог и можешь знать…

— О, заткнись. Всё, что я хочу сказать, это то, что в течение долгого времени… — Хотя, теперь, когда я думаю об этом, его адвокат не писал мне по электронной почте в течение… недель. Месяцы, может быть? — Боже мой. Лиам, ты сломался? — Я наклоняюсь вперед. — Это из-за фондового рынка? Ты проиграл все свои деньги? Ты поставил все свои сбережения на победу мужской сборной США по футболу на чемпионате мира и только с запозданием понял, что они даже не прошли квалификацию? Ты стал участником финансовой пирамиды LuLaRoe и не можешь перестать покупать новые леггинсы…

— Ты пьяна?

— Нет. Ну, я выпила немного твоего вина. Много. А что?

— Ты становишься раздражительной, когда пьяна. — В его глазах появился намек на улыбку. — Но милой.

Я высунул язык. — Ты всё время раздражительный. — И милый, тоже.

Улыбка Лиама немного расширяется, и он смотрит вниз на свои ноги. Затем: — Спокойной ночи, Мара. — Он разворачивается и направляется в свою комнату. Желтый свет лампы отбрасывает теплое, золотистое сияние на широту его плеч.

— Кстати, — говорю я ему вслед, — я купила новые сливки. Они с корицей. Ты их возненавидишь!

Лиам не отвечает и не останавливается, направляясь к выходу. Я не вижу его до следующего вечера, и тогда…

И тогда это происходит.

Глава 13

Настоящее

Самое странное — это то, как быстро всё меняется.

В одну минуту я убираюсь на кухне, размышляю, можно ли мыть блендер для смузи в посудомоечной машине, думаю о своей тоске и предстоящем переезде, о том, как сильно я буду скучать по этому… приходить домой после работы, находить двенадцать вилок и дуршлаг и думать, сколько из них принадлежат Лиаму.

В следующий момент он стоит у меня за спиной. Лиам Хардинг стоит прямо за мной, специально, и прижимает меня к стойке. Как будто он хочет быть здесь, рядом, прикасаться ко мне, так же сильно, как и я хочу, чтобы он был здесь. Я слишком одурманена, чтобы что-то сделать с водой, текущей на кухне, но он наклоняется вперед, чтобы выключить её, и внезапно в комнате становится тихо.

Его рука сомкнулась вокруг моего бедра, и я не могу думать. Я не могу понять, что происходит. Я дышу. Он дышит. Мы дышим вместе — один и тот же ритм, один и тот же воздух — и на мгновение я просто чувствую это. Это. Это приятно. Это хорошо. Это то, чего я так долго хотела.

Затем он перекладывает мои волосы за плечо, открывает основание горла. Я чувствую, как что-то — зубы, может быть? — задевает мою кожу.

— Лиам? — Я полустону.

— Это я. — Он целует меня. Туда. — Это нормально?

Я киваю — Да — на что, я не знаю. Да, ты Лиам. Да, это нормально. Да, я сейчас расплавлюсь на полу.

— Ты так хорошо пахнешь, Мара.

Слава Богу, что есть кухонная раковина, за которую можно держаться, потому что мои колени вот-вот подкосятся. Слава Богу за руки Лиама тоже. За исключением того, что одна из них скользит под мою футболку. Я никогда не считала себя изящной, но она каким-то образом умудряется покрывать весь мой торс, а его большой палец…

Он касается нижней части моей груди, и…

Ох.

Он лижет пульс в глубине моего горла, и я с ужасом слышу, как хнычу.

— Ты такая мягкая. — Его дыхание обжигает моё ухо, и я вздрагиваю. Ровно один раз. — Думаю, я представлял, что ты не будешь такой. Ты всегда бегаешь, тренируешься. Ты всегда выглядишь такой сильной, но…

Он отпускает меня на долю секунды, и каждая клеточка моего тела сразу восстает.

Нет.

Подожди.

Останься.

Но он только регулирует меня. Его рука надавливает на мою поясницу, наклоняя меня так: слегка наклоняя вперед, как будто… Боже, как будто он собирается…

Он тут же возвращается ко мне. Начинает расстегивать молнию на моих джинсах, её треск как барабан в тишине. Воздух вырывается из моих легких в резком выдохе.

— Хорошо? — спрашивает он снова, мягко, глухо, и это хорошо. Даже если мои джинсы сползают по бедрам, и я никогда, никогда не чувствовала себя менее контролируемой. Я думаю, что мы собираемся заняться сексом, но секс не такой. Секс — это неловкое стягивание одежды, и переговоры о позициях, и многочасовая прелюдия, сопровождаемая: «Ты уверена, что не должна быть сверху?» и «Подожди, это мой локоть». Секс не переходит от нуля к миллиону таким образом. Не для меня. Это не хватание за край раковины, чтобы не застонать, не потребность прижаться к чему-то — к чему угодно — и не ощущение, что колени слабеют до состояния желе.

— Это то, чего ты хотела, Мара? — Он просовывает палец под мои трусики и раздвигает мои складочки. Один-единственный палец. — То, что ты… Ох.

На мгновение я впадаю в панику. Я не могу быть мокрой, ещё нет. Но потом я понимаю, что это так, и я чувствую и слышу это, скольжение кожи по коже, моё собственное тело уже начинает трепетать.

И Лиам дает понять, что ему это нравится. — Ты, — ворчит он мне в ухо. — Ты не поверишь, о чем я только не думал.

— О…?

— Ты этого хотела?

— Хотела… чего?

— Ты сказала, что хочешь, чтобы тебя трахнули. Сильно и быстро. — Я так сказала? Я не могу вспомнить. Я не могу вспомнить свое собственное имя, а потом всё становится ещё хуже: позади меня он опускается на колени. Что он…? — Снимай. — Лиам стягивает мои джинсы и трусики, пока они не собираются вокруг моих лодыжек, затем бросает их в другой конец комнаты, как только я выхожу из них. — Хорошая девочка.

Я задыхаюсь. Он только что сказал это? Мне? Но я не могу попросить его повторить, поскольку он явно немного отвлекся по пути наверх. Его рука проходит по внутренней стороне моего бедра, длинные пальцы обхватывают мягкую кожу моей спины. В этот момент до меня доходит, что я сейчас голая. Совершенно голая, если не считать хлипкую футболку и ещё более хлипкий бюстгальтер. И что этот человек, нежно вгрызающийся в плоть моей задницы, словно я спелый фрукт, — это Лиам Хардинг.

Лиам. Хардинг. Который прикасается ко мне так, будто уже знает моё тело. Который раздвигает меня, словно я учебник для юридического факультета, и зарывается в меня лицом. Кто стонет в мою плоть и бормочет: — Прости. — Ему удается произнести искренние извинения, когда он отстраняется, чтобы лизнуть и пососать кожу моей правой ягодицы. — Я знаю, что ты хочешь сильно и быстро. Просто я много думал об этом. О тебе. — Биение сердца, и он снова на ногах, грудью прижимается к моей спине. Одна рука сладко обхватывает моё бедро, и он просовывает колено между моих ног, пока большая часть моего веса не упирается в его бедро. Я слышу смутные непристойные звуки: что-то лязгает, что-то возится, что-то отодвигается. Затем горячая плоть прижимается к моей, и раздается пробормотанное: — Хорошо? на что я, должно быть, кивнула, потому что…

Трение.

Моё зрение расплывается по краям. Лиам внутри меня. Едва-едва. Только кончик. Он также огромен — нет места, места нет — неустанный, прекрасный, великолепный. Глубокий.

— Блядь, Мара. Это нереально.

Много резких вдохов, — Ещё немного, — напряженные мышцы сжимаются и разжимаются, но он достигает дна, и это уже на грани перебора. Это было бы слишком, но мне помогает то, что Лиам держится за меня так, будто отпустить меня — значит убить его, или то, что его пальцы неустойчивы, когда он откидывает мои волосы с плеча. Но моё тело, кажется, увлечено этим, неиспользованные, скрытые пространства заполнены, трепещут вокруг… Бог.

Вокруг члена Лиама.

— Я не могу думать, когда ты рядом. — Его голос грубый. Он замирает внутри меня, как будто не торопится начинать, но я чувствую, как он вибрирует от напряжения. Его ладонь скользит вниз и упирается в мой клитор. — Я не могу думать, когда тебя нет рядом. Это было проблемой. Мне кажется, что я месяцами не мог сформулировать ни одной связной мысли. Я чувствую, что ты не перестаешь быть в моей голове, и…

И вот так всё закончилось. Лиам ещё даже не сдвинулся с места, но в моей голове уже пусто. Мир исчезает, и я начинаю кончать без предупреждения, выгибаясь дугой, прикусив губу, чтобы заглушить крик. Наслаждение проникает в меня, и я бессильна остановить его.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я вернулась к себе, его резкое дыхание у моего уха. — Ты только что…? — Лиам говорит с болью. — Ты действительно кончила, только от меня…

Я ошеломлена. Мои нервные окончания всё ещё покалывает. Я плотно закрываю глаза и киваю от смущения, как раз, когда его зубы смыкаются вокруг мясистой части моего плеча. Он хрипит, как животное, как будто отчаянно пытается сохранить хоть какой-то контроль.

— Черт, Мара, ты… могу я взять тебя в постель?

Его тон не похож ни на что, что я когда-либо слышала от него, умоляющий и немного грубый. Он всё ещё дергается во мне; каждые несколько секунд или около того он, кажется, теряет всякую хватку, которую держит в себе, и двигает бедрами. Это не помогает мне сосредоточиться. Или его сосредоточенности. Нашей сосредоточенности.

Которую мы, возможно, должны сохранить. Это должно прекратиться прямо сейчас, возможно. Как бы хорошо это ни было — и это только что переосмыслило секс для меня — я не совсем уверена, почему Лиам хочет этого, и если это просто импровизированный трах, который ничего не значит для него, но имеет много сердечных страданий для меня… Может, нам стоит остановиться на этом?

— Я постараюсь сделать это быстро. — Он слизывает жало от своего предыдущего укуса. — Но позволь мне отнести тебя в постель.

Дело в том, что я не хочу останавливаться. Я уже кончила один раз, просто от того, что он скользнул в меня и растянул меня слишком сильно, от ощущения его руки, сжимающей мою бедренную кость… маленькое чудо само по себе, потому что обычно это занимает у меня целую вечность. Но если я позволю ему отнести меня в постель, он разрушит меня. Он разрушит меня для любого другого. Он собирается уничтожить меня всеми возможными способами.

— Пожалуйста, — бормочет он.

У меня нет выбора: я хочу сказать «да», поэтому я киваю. Всё, что ты хочешь, ты можешь получить, Лиам.

Когда он вырывается, это некрасиво. Он задыхается от разочарования, и становится ясно, что он ненавидит это. Я тоже ненавижу это, и это я только что испытала оргазм, изменивший всю мою жизнь. Лиам — тот, кто подарил его мне и взял очень мало для себя — что даже не удивительно.

Я бы не влюбилась в недоброжелательного мужчину.

Он снимает с меня лифчик и топик, а я слишком одуревшая от приступов наслаждения, чтобы делать что-либо, кроме как стоять и позволять ему, смотреть, как он смотрит на меня темными, нечитаемыми глазами, несмотря на то, что я полностью обнажена, и мой пупок всё ещё выпирает, и шрам от лакросса на месте, сверкающий белым в тусклом свете комнаты.

— Иди сюда. Мара, ты… блядь. Иди сюда. — Его челюсть напряжена, когда он берет меня на руки и несет в свою комнату. Я здесь впервые, но я знаю это место — потому что я знаю Лиама. Темные цвета. Фотографии полувраждебной природы в рамочках из поездок, о которых он мне рассказывал. Невзрачная мебель. Стопка книг на его прикроватной тумбочке. Очки для чтения, те самые, за которые я его дразнила, разложены посреди его стола. Я хочу исследовать каждый уголок, но времени нет. Матрас подпрыгивает под моей спиной, а затем он занимает всё моё поле зрения.

— Можно тебя поцеловать? — Его рот висит в нескольких дюймах от моего, поэтому я прижимаю руки к его затылку и впиваюсь в него, целуя его.

Медленно, тепло и до боли осторожно. Меньше минуты назад он трахал меня. Он был так глубоко во мне, что я чувствовала, как меня разрывает на две части. Но теперь это нежное скольжение губ и языков, Лиам покусывает меня, держит сначала мой подбородок, потом затылок, и моё сердце поет для него.

Я катастрофически, разрушительно влюблена в тебя.

— Мне нравится целовать тебя, — вздыхаю я ему в рот.

— Мара. — Его губы. Его голос. — Я хочу целовать тебя везде. — Он отодвигается, как будто ему что-то пришло в голову. — Могу я отлизать тебе?

Я чувствую, как пылают мои щеки. Он действительно этого хочет?

— Только на минутку, — добавляет он, а потом… Невероятно, как он ждет моего ответа. Он только что нагнул меня над кухонной раковиной, вошел в меня и заставил меня кончить на его член, но он просит разрешения съесть меня, как будто я делаю ему одолжение.

— Ты уверен?

— Тридцать секунд. Пожалуйста.

— Да. Я имею в виду, если… если ты уверен, что ты… О.

Он очень хорош в этом. Не… Может быть, не очень умело, но он полностью отдается этому, так тщательно, так шумно в своем полном, изумленном наслаждении актом, мной. Мои бедра выгибаются, и ему приходится удерживать меня, нести меня через наслаждение. Это длится больше тридцати секунд. Это длится больше трех минут, может быть, больше десяти — но мои бедра дрожат, моя киска спазмирует, и я начинаю кончать, как океанская волна, и когда я думаю, что удовольствие наконец-то утихает, он вводит в меня два пальца, и мои бедра вздрагивают, потому что это ещё не конец. Весь мой мир кружится. За последние двадцать минут я официально испытала больше оргазмов, чем за последний год.

Пальцы всё ещё во мне, он смотрит вверх, глаза мягкие и искренние, и его зрачки поглощают меня. — Спасибо.

Ох. — Я думаю… — Я прочищаю горло. Мой голос остается колючим. — Может быть, это я должна благодарить тебя.

Он качает головой и приподнимается надо мной, балансируя на одной руке, и мои глаза расширяются. Он гладит себя другой рукой, глядя на мою грудь с изумленным выражением лица. — Это так хорошо, Мара. Ты так хороша. Почему ты хочешь, чтобы это было быстро? — Он наклоняется вперед, чтобы поцеловать меня снова, облизывая внутреннюю часть моего рта, покусывая горло. — Я просто хочу, чтобы это длилось долго, — шелестит он о мою кожу.

Я понятия не имею, что он имеет в виду. Я не хочу, чтобы это было быстро. Я никогда этого не говорила, но он продолжает говорить мне, что…

Кроме того, что я сказала. Черт, я так и сказала. Только не ему. — Ты слышал меня.

Лиам занят. Облизывает один из моих сосков. Нежно покусывает. Снова лижет. Делает фантастическую работу.

— Ты слышал меня, — повторяю я. Я запускаю палец в его волосы, чтобы замедлить его. — По телефону.

Он останавливается, но не поднимает головы. Его дыхание, теплое на моей груди, заставляет меня дрожать. — Помнишь, как я нашел тебя в своей ванной? С тех пор я не перестаю думать о твоих сиськах…

— Лиам, ты слышал, как я рассказывала своим друзьям о… — Он сейчас занят сосанием нижней части моей груди, но по какой-то причине я не могу заставить себя повторить слова. — О том, что я хотела, чтобы ты сделал. Ты слышал меня.

Он смотрит вверх. Он раскраснелся, возбужден и прекрасен как никогда. — Я могу это сделать, Мара. Я могу сделать это для тебя. То, что ты хочешь.

— Я не… — Это ужасно. Я отталкиваю его, но он едва сдвигается с места. — Если это какая-то благотворительность, то мне не нужен трах из жалости. Я вполне способн…

Он берет мою ладонь и проводит ею по своей груди, по животу, пока его член не становится горячим в моей руке. Он массивный, и почти автоматически мои пальцы смыкаются вокруг него. Лиам гримасничает, прикусив нижнюю губу, и я вдруг понимаю, что он прикасался ко мне самыми разными способами, но я ещё не прикасалась к нему, вообще не прикасалась. Это кажется печальным, несправедливым и невыносимо глупым. Нужно что-то исправлять.

— Это выглядит так, будто бы я тебя жалею?

Нет. Нет, определенно нет. Но. — Я не знаю.

По собственной воле моя рука начинает двигаться вверх и вниз по его длине, простыми движениями, от которых он задыхается и закрывает глаза. Его губы раздвигаются, когда я обвожу большим пальцем влажную головку. Рука, на которую он опирается, дрожит. Заметно.

— Давай, Мара. — Его бедра двигаются. Входит и выходит из моего кулака. Он приближается. Приближается к чему-то. — Ты должна знать.

— Знать, что?

— Как трудно было, блядь, держать мои руки подальше от тебя. Как сильно я хотел этого, почти с самого начала.

Ох.

О Боже.

Его глаза остекленели, мышцы напряглись. Он на грани чтобы кончить, это очевидно. Настолько очевидно, что я шокирована, когда его пальцы обхватывают моё запястье, чтобы остановить меня.

— Пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя. Позволь мне дать тебе то, что тебе нужно. Позволь мне хотя бы попытаться. — Он целует место под моей челюстью. — Сильно и быстро.

Я не собираюсь говорить ему «нет». Я не собираюсь говорить себе «нет». Вместо этого я улыбаюсь и притягиваю его к себе, обхватываю руками его шею, беззвучно приникая ртом к плоти его плеча, как сильно он мне нравится, как сильно я люблю это, а Лиам регулирует нас и наклоняется, пока снова не оказывается почти внутри, горячий и влажный, и… мне приходит в голову самая раздражающая мысль. Черт.

— Презерватив! Нам нужен… ты…?

Лиам застонал. — Черт. — Его бицепсы дрожат, пальцы побелели, когда он сжимает в кулак простыни. Затем он делает глубокий вдох и сдвигается, передвигаясь так, чтобы просунуть один — два — пальца в меня, выгибая их вверх так, чтобы он стимулировал именно там, где мне нужно.

— Что ты…? — Боже, это безумно приятно.

— У меня нет презервативов. — Его слова немного невнятны. — Я просто заставлю тебя кончить вот так, а потом себя. — Он говорит так, будто делает самую трудную вещь в своей жизни, и всё же ясно, что его это абсолютно устраивает. Что… Нет. Нет, нет, нет, нет, нет.

— Лиам, ты… ты чист? — Его большой палец поглаживает мой клитор. Я стону. — Потому что я принимаю таблетки, и…

— Понятия не имею.

Как он не знает? Я тянусь вниз, чтобы удержать его предплечье. Проблема в том, что он всё ещё может изгибать пальцы. Его длинные, красивые пальцы.

— Проходил ли ты тестирование с тех пор, как в последний раз…?

Я готовлюсь к всевозможным ужасающим ответам, начиная от «Почему, конечно, нет, мой последний секс на одну ночь был вчера» и заканчивая «У всех есть ВПЧ, так или иначе». Но что приходит, так это: — Я проходил кучу ежегодных медосмотров для работы. Я… Мара, это не имеет значения. — Он целует меня в щеку, и ловкий поворот его запястья заставляет мой мозг отключиться. — Думаю, я могу заставить тебя кончить от моих пальцев. Это безопасно. И тебе не придется быть рядом потом, когда я…

Ежегодные медосмотры? Во множественном числе? — Когда у тебя в последний раз был секс? Ты можешь — ах, пожалуйста, пожалуйста, прекрати это.

— Понятия не имею. — Лиам вытягивает пальцы. На секунду трение отвлекает. Затем моя киска сжимается в знак протеста. — Я не занимаюсь сексом, Мара.

— Ты… Ты что?

Он отворачивается. Мы оба дышим слишком тяжело. — Мне не нравится секс.

Я смотрю вниз. Он такой твердый. Его член такой тяжелый на моем бедре. На мою кожу попала сперма. — Похоже, тебе… эм, похоже, тебе это нравится.

— Да. Но на самом деле нет. Просто… — Он держит мои глаза. У него темные, красивые карие глаза. — Ты мне очень нравишься, Мара. Мне нравится разговаривать с тобой. Мне нравится смотреть, как ты занимаешься йогой. Мне нравится, что от тебя всегда пахнет кремом для загара. Мне нравится, как тебе удается говорить практически всё, что ты хочешь, и при этом оставаться невероятно доброй. Мне нравится быть в этом доме с тобой, и всё, что мы здесь делаем. — Его горло подрагивает. — Я не думаю, что это сюрприз, что мне очень, очень нравится идея трахнуть тебя.

Боже мой. О Боже мой, о Боже мой, о Боже мой…

— Но мне не нужно… Я наслаждаюсь этим, — он гримасничает, как будто потрясенный недосказанностью, — может быть, даже слишком, так как я почти потерял это… несколько раз, просто находясь рядом с тобой, так что я буду более чем в порядке, если ты просто позволишь мне заботиться о тебе и…

Нет.

Я толкаю его в плечо, в грудь, и продолжаю толкать, пока он сначала не смирился, потом не растерялся, потом не был шокирован. Как только его спина оказывается на матрасе, он позволяет мне облокотиться на его бедра и стонет. — Что ты делаешь?

Я наклоняюсь и шепчу ему на ухо: — Сильно и быстро, Лиам.

В течение долгого времени он просто смотрит на меня, дезориентированный. Затем он должно быть понял: мы идеально выстроились. Я пытаюсь взять его внутрь, немного сопротивляясь, потому что он такой большой. Но я двигаюсь, балансируя ладонями на его груди, вверх-вниз и снова вверх, и через несколько минут, при движении вниз, он полностью зажат во мне.

Угол так глубок, что у меня заслезились глаза. Хватка Лиама почти до боли впивается вокруг моей талии.

— Мара. — Он задыхается. — Я не смогу вырваться.

— Всё в порядке. — Это прекрасно. — Просто делай то, что тебе приятно.

В любом случае, всё приятно. Скольжение плоти, влажное трение — даже в неуклюжем беспорядке наших движений, когда он выскальзывает и вынужден протискиваться обратно, это кажется совершенством. То, как он смотрит на моё лицо, на мою грудь, на подъем и опускание моих бедер, глядя ошеломленно; влажные, грязные звуки наших совместных движений; то, что он говорит о том, какая я красивая, какая драгоценная, о всех тех случаях, когда он представлял себе, что делает это — и это слишком

Я чувствую, как учащается мой пульс, и улыбаюсь ему, наклоняясь вперед. Я люблю тебя, думаю я. И я подозреваю, что ты тоже меня любишь. И я не могу дождаться, когда мы признаемся в этом друг другу. Я не могу дождаться, чтобы увидеть, что произойдет дальше.

— Я думаю, — ворчит он мне в горло. — Мара, мне кажется, я сейчас кончу.

Я киваю, слишком близко, чтобы говорить, и позволяю ему перевернуть нас.

* * *

— Ну. Это было очень быстро. — Лиам ещё не отдышался. Его тон слегка самоуничижительный.

— Ага. — Восхитительно. Это было восхитительно.

— Я могу лучше, — говорит он. Я уверена, что он понятия не имеет, что это было лучше. Лучше. Лучше. — Я думаю. Может быть, с практикой.

Я ещё не уверена, что всё закончилось. Мои нервные окончания всё ещё дергаются. Всё моё тело наводнено электрическим наслаждением, которое то вырывается из меня, то снова вливается обратно. — Это было не так быстро, — говорю я.

Лиам зарывается лицом в мою шею и обвивается вокруг меня, предупреждая. Да. Это было быстро.

— Я имею в виду, — бормочу я, прижимаясь к его груди, — что это было не слишком быстро. Это было… — Необыкновенно. Впечатляюще. Трансцендентно. — Хорошо. Очень хорошо. — Он прижимает поцелуй к моему горлу, и я добавляю: — Но это было не так уж и сильно.

Он напрягается. — Мне жаль. Ты…

— То есть, мы должны сделать это снова. — Он отступает назад, чтобы встретиться с моими глазами. Он выглядит очень, очень серьезным. Я чувствую себя значительно менее серьезной. — И ещё раз. И ещё раз. Пока мы не сделаем всё правильно. Идеально сильно и идеально быстро. Понимаешь?

Его улыбка медленно расплывается.

— Да? — Надеющийся и счастливый, он выглядит моложе, чем когда-либо. Я ухмыляюсь и притягиваю его к себе для поцелуя.

— Да, Лиам.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

— Кто добавляет кофейные сливки в смузи?

— Люди.

— Не может быть.

— Множество людей.

— Назови хоть одного.

— Я.

Я закатываю глаза.

— Назови второго.

Молчание.

— Видишь?

Лиам вздыхает.

— Это ничего не значит, Мара. Нормальные люди не ведут разговоры о сливках для кофе.

— Мы с тобой, конечно, ведем. Фундук или ваниль?

— Ваниль.

Я кладу две бутылки в тележку. Затем я поднимаюсь на носочки и целую Лиама в губы, коротко и сильно. Лиам следует за мной некоторое время, когда я отхожу назад, как будто не желая отпускать меня.

— Хорошо. — Я улыбаюсь. В последнее время я всегда улыбаюсь. — Что ещё?

Лиам просматривает список, который я написала сегодня, сидя между его бедер, пока он был занят убийством плохих парней на PlayStation. Он слегка щурится от моего ужасного почерка, и я стараюсь не рассмеяться. — Думаю, мы закончили. Если только тебе не нужно ещё несколько коробок Cheez-It семейного размера?

Я высовываю язык. Моя рука опускается на бок, пока не касается его. Он начинает толкать тележку и переплетает наши пальцы. — Готова идти? — спрашивает он.

— Да. — отвечаю я. — Пойдем домой.

Примечания

1

Дынный ликер крепостью 20 % об.

2

Социальная сеть для поиска и установления деловых контактов.

3

Функция Google Maps и Google Earth, позволяющая смотреть панорамные виды улиц многих городов мира с высоты около 2,5 метров.

4

Рейтинг 500 крупнейших мировых компаний, критерием составления которого служит выручка компании.

5

Бренд и компания, основанная актрисой Гвинет Пэлтроу.

6

Бренд сырных крекеров, производимых компанией Kellogg через подразделение Sunshine Biscuits.

7

Агентство по охране окружающей среды США.

8

United Parcel Service — американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике.

9

Корпоративный мессенджер с простым интерфейсом, заточенный под рабочее общение сотрудников внутри команд любого размера.

10

Американский сериал, снятый в стиле псевдодокументалистики, рассказывает о жизни сотрудников департамента парков и зон отдыха вымышленного города Пауни, штат Индиана.

11

Китайский соус, имеющий сладковатый пряный вкус; приправа для блюд китайской кухни, также используется во вьетнамской и американской кухне.

12

4,5 кг.

13

Вид закуски, которую подают в основном в американских китайских ресторанах.

14

Это смешанный напиток из персикового шнапса и апельсинового сока.

Content

Эли Хейзелвуд
Под одной крышей

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Примечания